Аз грешный…

Борис Николаевич Григорьев

Предисловие

Современному русскому читателю имя Григория Котошихина вряд ли о чём говорит. Это и понятно: он был всего-навсего подьячим Посольского приказа, что, вероятно, соответствовало бы дипломатическому рангу нынешнего атташе. К тому же его следы триста пятьдесят лет тому назад затерялись за границей, в Швеции, и о нём в России долго никто не знал.

История открытия для нас Котошихина весьма занимательна. Говорят, что о его существовании якобы знала ещё Екатерина II, переписывавшаяся не только с французскими просветителями, но и с другими коронованными особами, например, с королём Швеции Густавом III. Впрочем, никаких документальных подтверждений этому знанию не найдено.

Честь обнаружения следов подьячего Посольского приказа в Швеции принадлежит А.И.Тургеневу – тому самому Тургеневу, который был близок к декабристам, привёз мёртвое тело А.С.Пушкина в Михайловское, а потом и сам поспешил уехать за границу. Путешествуя в конце 1830-х годов по Швеции, он наткнулся на следы Котошихина и сообщил о находке профессору истории Александровского (Хельсинкского) университета Сергею Васильевичу Соловьёву, однофамильцу известного нашего историка. В 1837 году С.В.Соловьёв на свой счёт совершил поездку в Стокгольм и там в городском архиве обнаружил одну из копий шведского перевода труда Котошихина, выполненного его другом, королевским переводчиком и знатоком русского языка, Улофом Дидриксеном Баркхусеном. Через год, получив от Академии наук материальную поддержку, С.В.Соловьёв совершил новую поездку в Швецию и в Уппсальском университете обнаружил оригинал рукописи Котошихина на русском языке. Рукопись, не имевшая заглавия[1], состояла из 13 глав, разбитых на 254 статьи, и из собственноручно написанной автором «Росписи главам и статьям книги сея», т.е. содержания.

После этого рукопись и личность Котошихина становится предметом всестороннего изучения. Переоценить значение записок Г. Котошихина для русской исторической науки было трудно – это почти единственное дошедшее до наших дней подробное свидетельство современника о состоянии России середины ХVII века. Оно сразу привлекло к себе внимание многих исследователей не только в России, но и за её пределами. Возникла целая отрасль, посвящённая исследованию наследства Котошихина – своего рода «котошихиноведение».

Меня, как автора, давно интересовала личность Котошихина – не в последнюю очередь в аспекте совершенного им предательства. Что же это был за человек? История сохранила о нём не так уж и мало сведений, и они нашли своё отражение на страницах этой книги. Если отвлечься от морально-этической характеристики «вора Гришки», то оценки почти всех его исследователей – наших и иностранных – сводятся к одному: это был неординарный и неглупый человек, наблюдатель острого и пытливого ума, талантливый литератор. Профессор Ф. Л.Морошкин в предисловии к книге А. Барсукова «О России в царствование Алексея Михайловича (сочинение Г. Котошихина)», 1906 год, СПб., негативно отзываясь о русском чиновничестве начала двадцатого века, писал, что они «оскудели мыслью, расточили силы своей души» на бесплодные знания. На их фоне простой подьячий Посольского приказа Котошихин выглядит намного выше и умнее, потому что «обнимает все отрасли государственного управления…, повествует о самых существенных обычаях Русской Земли и бросает смелый взгляд на внутреннее неустройство народного духа». Основатель Комиссии российской АН по изучению труда Котошихина П. М. Строев говорил, что «книга Котошихина верна и очень даже верна», а сам автор «был человек умный, добросовестный писатель».

Несколько слов о моральном облике Г. Котошихина, потому что в данной повести именно этому вопросу уделено больше внимания, чем написанному им труду. Как уже было сказано выше, Г. Котошихн был личностью незаурядной. Выбиться из бедной дворянской семьи сначала в писцы, а потом в подьячие Посольского приказа было в то время ой как не просто! Думные дьяки, возглавляющие Приказ, замечают его способности и поручают ему важные дипломатические задания: посылают на переговоры со шведами и даже с самостоятельной миссией в Стокгольм.

Несомненно, Котошихин – изменник, нанявшийся за деньги помогать шведам. Простить его за это ни по тогдашним, ни по нынешним меркам нельзя, ибо верность отечеству является цементообразующим элементом всякого государства. Но попытаться понять его можно. Теперь, на расстоянии более трёхсот лет, отделяющего нас от предательства Котошихина, к его личности можно относиться уже более спокойно и взвешенно, потому что он – уже достояние истории.

На измену Котошихина подтолкнули обстоятельства. В то время, когда он находился с царским поручением в отъезде, отца его – явно по навету – беспочвенно осудили за растрату монастырской казны, отняли у него дом и всё имущество и вместе с женой и невесткой выбросили на улицу. На ходатайства сына, царского подьячего, о восстановлении справедливости никто не реагирует. Обиженный, вынужденный в тяжёлые годы инфляции, вызванной неудачной денежной реформой царя, жить на небольшое жалованье и содержать семью, Григорий Котошихин ухватывается за возможность подработать. В истории предательств это ординарный случай. Мздоимство уже тогда сильно поразило русское государство, и продажность приказных была у всех на устах.

Что касается побега Котошихина за границу, то здесь у него была веская причина. Он попадает в сложный переплёт: один князь хочет использовать его в интригах против другого, обещая вознаградить за услугу. Для мелкого чиновника, каковым был Котошихин, ситуация была чревата самыми серьёзными осложнениями. Любая из конфликтующих сторон могла бы привлечь его к ответственности: одна – за напрасный навет, а другая – за отказ его исполнить. С сильными мира сего шутить опасно и в наши времена, а тогда уж и подавно. И Котошихину остаётся только один путь избежать осложнений: бежать из страны.

Побеги, кстати, были тогда тоже заурядным явлением: бежали в Россию, бежали из России, и почти во всех случаях мотивы были корыстными и носили характер измены. Достаточно только вспомнить, сколько наших потомственных дворян вели свою родословную от перебежчиков из Литвы, Польши и татарских княжеств! Конечно, и в наше время, и тогда, во времена Тишайшего, перебежчики «оттуда» награждались поместьями и деревеньками, а перебежчики «туда» считались «ворами», т.е. изменниками. Баланс «туда-оттуда» всегда сохранялся, и деревенек на всех перебежчиков к нам у царей хватало.

В настоящей повести я постарался по возможности как можно точнее придерживаться исторических фактов и биографической канвы героя. Для оживления повествования и восполнения некоторых пробелов в биографии героя пришлось прибегнуть к вымыслу. К примеру, до нас не дошло документальных подтверждений о том, что Котошихин выдал шведам агента Ордын-Нащокина ливонского дворянина Горна. Но достоверно известно, что находившийся в бегах шведский агент Котошихин встречался с ним за границей. На этой встрече швед ложно предположил, что Котошихин всё ещё находился на царской службе, и сообщил перебежчику какие-то конфиденциальные сведения. Исходя из понимания мною характера героя и из логики поведения предателей, я решил, что Котошихин вполне мог донести шведам о сотрудничестве Горна с русскими.

В заключение хочу поблагодарить всех сотрудников Государственной национальной библиотеки России в Петербурге, помогавших мне в подборе материала при написании книги и выразить особую признательность старшему научному сотруднику отдела рукописей Н.Н.Невзоровой.

Автор.

Подлинный автограф  Котошихина

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Приказная жизнь

Проводы войска

И беси сказали: «С победою великою и з богатством

большим будете назад».

Протопоп Аввакум, «Житие Аввакума»

Москва гудела, наполняя и без того упругий апрельский воздух тугим звоном колоколов. Над Кремлём и Китай-городом плыли лёгкие редкие облачка и летали стаи испуганных белых голубей. Было тёплое воскресенье, и народ московский, истосковавшись по солнышку, дружно высыпал на улицы. В каком-то праздничном возбуждении, сбиваясь в кучки, перегоняя друг друга и пытаясь громкими криками перекрыть церковный благовест, служилые и торговые люди, девки и парни и «протчие жители мужеска и женска пола» бурным потоком устремились к Кремлю – туда, где всегда что-то происходит, и всегда есть пища для глаз и ушей. Толпа, не вмещаясь в узкую арочную протоку, расплескивалась у входа, пенилась, дыбилась, ударялась о стену, вопила, работала локтями и кулаками и упорно втискивалась вовнутрь.

– Православные, что приключилось? Отчего звонят?

– Видать, пожар где-то случился!

– Да навроде дым ниоткуда не валит.

– Что-то важное царь-батюшка наш хочет объявить!

– Люди добрые, вы не встречали тут робёнка? Годов десяти. Мишка! Куды же ты запропастился, пострел? Мишка!

– Робята, глянь какая краля плывёт! Давай прижмёмся!

– Но-но! Прочь отседова, стригольники! Я вам покажу «прижмёмся»!

– Война! Чую, война будет!

– С кем? Неужли с крымцами?

– Ну, нет уж, крымцы к нам нос навряд ли сунут. Ляхи, видать, опять полезли!

На Кирилловском и Крутицком подворье царила не меньшая давка: дорогу перегородила огромная колымага, стоявшая у ворот дома князя Якова Куденетовича Черкасского, и оттого ажиотаж толпы многократно усиливался. В оставшуюся узкую промежность проталкивались самые нахальные и отчаянные. Выскочив пробкой на свободу, они переводили дух, отряхивались, радовались, что остались живы, и сломя голову бежали дальше – мимо храма Николы Гостунского, через Зарубу к Ивановской площади, к колокольне Ивана Великого и Приказному двору, где уже колыхалось море голов. Сдерживало это море, прижавшись с трёх сторон к домам и образовывая своеобразный мешок, стрелецкое войско – «разных Приказов стрельцы и стольники со знамёнами и барабанами, и со всем ратным строем, в цветном платье».

На площади, получившей своё название от колокольни Ивана Великого, проходили самые различные церемонии, как-то: крестные ходы, приём иноземных послов, оглашение царских указов, возвещение народу важных государственных событий. Так тремя месяцами раньше, когда боярин Бутурлин привёз в Москву Переяславский договор о присоединении Малороссии, на Ивановской площади царь торжественно и принародно изъявлял боярину свою царскую благодарность. Тишайший не страдал честолюбием и охотно показывал подданным отличившихся слуг. Народ должен был знать своих героев.

Крестные шествия обставлялись со всей пышностью и торжественностью, на которую был способен только Третий Рим[2]. После совершения на Лобном месте действа цветоносия патриарх садился верхом на осла, а какой-нибудь знатный боярин изволил в то время у осляти узду принимать за конец повода и вёл его в город к соборной церкви. Перед ослом с патриархом по три человека в ряд, начиная с низших чинов, шествовали окольничие, думные и ближние люди, стольники, стряпчие, дворяне и дьяки в золотых одеждах. За патриархом следовали дети царя, бояре и думные дворяне, за ними шли купцы «в золотах», а за теми «золотчиками» – стольники, стряпчие, дворяне и жильцы, «которые были не в золотах». По обе стороны процессии в бархатных ферезеях и в турских цветных кафтанах шагали воинские начальники – полковники и стрелецкие головы, а по бокам от них, в один ряд, в цветных кафтанах, с золочёными пищалями шли простые стрельцы. По краям площади, перед резными решетками, окрашенными в самые разные цвета, выставлялся пушкарский наряд: около пушек и полковых пищалей в цветном платье при знамёнах стояли пушкарские головы.

О войне с поляками говорили давно, а 1 октября 1653 года Земский собор приговорил вступить с ними в войну.

Когда бывает с окрестными государствы нелюбье и война, и в то время царь советует с патриархом, и с митрополиты и со архиепископы и с епископы, и с иными болших монастырей властми и говорит с бояры[3].

Всё зло на Россию, по мнению бояр, исходило из Польши, поэтому Москва вознамерилась сокрушить Речь Посполитую и вернуть отнятые во время Великой Смуты земли. Обстановка для этого складывалась вполне благоприятная. Дворянская республика Яна Казимира II раздиралась внутренними противоречиями. Науськиваемая крупными магнатами шляхта противилась любой попытке бывшего кардинала[4] ввести в стране образцы французского абсолютизма, поэтому между королём и дворянами происходили непрерывные стычки.

Воодушевлённые благоприятной ситуацией и руководствуясь справедливой идеей возврата из-под польской короны исконных русских земель, царь и бояре действовали, однако, не с кондачка, а вполне расчётливо. Если учесть, что к этому времени разразилась Первая Северная война, и что в качестве её участников, кроме Польши и Швеции, выступили ещё Дания, Голландия, Бранденбург и прочие немецкие земли, то можно себе представить, какой крепкий узелок завязывался на берегах Балтики. Прежде чем начинать боевые действия, Москва решила перестраховаться и разузнать, какова же была расстановка сил в Европе. В этих целях Тишайший направил своих послов: К.Г.Мачехина – в Париж, С.С.Евского – в Стокгольм, М.И.Поливанова – в Амстердам, а А.А.Кокошкина – в Копенгаген.

Париж и Копенгаген к московской затее отнеслись отрицательно, поскольку и французский и датский короли рассматривали Польшу в качестве союзника в борьбе с великодержавными устремлениями Швеции. Голландцы заняли выжидательную позицию и дали дьяку Поливанову туманный ответ. И только шведы – правда, осторожно – поддержали планы русского царя и даже пообещали Евскому поставить Москве партию мушкетов.

Шведский трон качался: в 1654 году королева Кристина объявила о своих планах отречься от престола и уехать навсегда из Швеции. Ей с большим трудом удалось навязать парламенту и правительству своего кандидата на роль наследника – двоюродного брата пфальцграфа Карла Густава и передать ему власть. Своим главным противником Швеция считала всегда Данию, но и Польша с её постоянными претензиями на корону Швеции доставляла свейским королям много хлопот, и шведы никогда не забывали о своём старом противнике на востоке. Их осторожность в отношении планов Москвы объяснялась вполне оправданными опасениями за судьбу собственных планов превращения Балтийского моря в море Шведское. Швеция только что вышла из Тридцатилетней войны в Германии, её казна была пустой, и новому королю Карлу Х Густаву позарез были нужны новые источники доходов, к примеру, с балтийской торговли. Русские же могли помешать шведам, потому что, начав войну с поляками, они неизбежно должны были вторгнуться в Литву и Лифляндию и тем самым войти в неизбежный конфликт со шведскими интересами. Поэтому пожелания шведов в этой связи были таковы: пусть Москва делает, что хочет с поляками, но держится подальше от шведских завоеваний в Прибалтике.

Москва, проигнорировав мнение Парижа и Копенгагена и не до конца разобравшись в далеко идущих планах Стокгольма, сочла результаты поездок четырёх послов в Европу вполне благоприятными и приступила к реализации своей затеи.

23 октября 1653 года царь Алексей Михайлович Тишайший собрал всех начальных людей и объявил им, что в предстоящую войну «все они будут без мест». Это вовсе не означало массовые увольнения с занимаемых ими должностей – нет. Просто на время войны упразднялось местничество, и каждый должен был оцениваться не по дородству и происхождению, а по делам своим. Знатным боярам эта весть по нраву не пришлась, но приняли они её с великим смирением, а некоторые даже с видимым одобрением.

Царь знал, что делал. Кичливость бояр часто доходила до абсурда и отрицательно сказывалась на исполнении его наказов. В период военных действий местничество могло привести к непредвиденным последствиям: какой-нибудь воевода-рюрикович мог вполне не прийти на выручку войску, возглавляемому менее знатным боярином или дворянином, поскольку это было ему «невместно»[5].

Вскоре был назначен главный воевода – боярин Алексей Никитич Трубецкой, который и стал собирать и готовить войско – и конно и пеше – в поход. К весне военные приготовления были закончены, и 23 апреля 1654 года вся Москва, устремившись в Кремль, устраивала главному воеводе пышные и торжественные проводы на войну. Из распахнутых дверей и окон Успенского собора на площадь доносились слова молитвы, читаемой патриархом Никоном, и народ жадно ловил их, сохраняя благоговейную тишину:

– …на рать идущих… воеводе болярину Алексею… многая лета… болярину Ивану… за Русь святую…

После молитвы возникла небольшая пауза, в конце которой вперёд вышел Тишайший и выступил с высокопарной речью. В ней царь обращался к большим и малым воеводам с наказом «не срамить земли русской и воевать неприятеля» до полной победы. Наказ был торжественно вручён не князю Трубецкому, а патриарху Никону. Патриарх бережно принял от царя свиток с наказом и положил его в киот Владимирской Богородицы, вероятно полагая, что воеводе эта бумага не понадобится, что красноречиво говорило о степени её полезности. Однако в эту замысловатую церемонию Тишайший вкладывал простой, но великий смысл – наказ как бы делался от лица Пресвятой Богородицы.

Вручив наказ воеводе, Алексей Михайлович позвал всех присутствующих к себе на обед, и, поддерживаемый под руки ближними боярами, в золотой с кружевами шубе, в горлатной шапке, вышел на крыльцо. В толпе раздались приветственные крики:

– Слава царю-батюшке, нашему заступнику перед басурманами!

Царь кротко улыбнулся и, дождавшись, когда стихнут голоса, негромким грудным голосом сказал:

– Детушки мои, ребятки драгоценные! Земский собор приговорил начать войну с государством польским. Негоже нам оставлять наших православных христиан под рукою еретиков. Со времён Великой Смуты подпали наши братья под ярмо нечестивых ляхов-еретиков и испытывают тяжкие страдания. Ныне мы провожаем наших ратников на войну для возвращения отверзнутых земель в лоно царства Московского и в лице воеводы Алексея Никитовича Трубецкого даём им наказ биться честно и до конца стоять за землю нашу русскую.

Толпа встретила слова Тишайшего громкими одобрительными выкриками:

– Мы с тобой, великий государь!

– Веди нас, государь, на любого супостата!

– Слава православному воинству! Ура!

– Смерть ненавистным ляхам!

Царь чинно и скромно кланялся, кротко улыбался, а стоявший рядом суровый Никон скупыми мановениями руки благословлял собравшихся, успевая шепнуть царю на ухо приятное известие:

– Любит тебя, народ, великий государь!

Удовлетворив любопытство и любовь народа, царь пошёл к себе во дворец, где в Грановитой палате были накрыты столы, и церемония отпуска главного воеводы продолжилась уже в застольной обстановке. Палата по этому случаю была празднично убрана: в одном окне на золотом бархате были выставлены серебряные часы, в другом – шандан серебряный тож, обставленный рассольниками, в третьем – серебряник с лоханью да серебряная с позолотой бочка с вином; на рундуке против государева места были разостланы ковры; около столпа стоял поставец с золотыми, серебряными, сердоликовыми, хрустальными и яшмовыми сосудами.

Царь встал и произнёс новую речь, не менее богатую разными нравоучениями, чем предыдущая, и передал воеводе списки ратных людей, как бы вверяя теперь их под полное его командование. Но и после этого царские нравоучения не кончились – царь почтил ими также и воевод подначальных:

– Заклинаю вас, воеводы-начальники строго соблюдать Божьи заповеди и наши повеления, повелеваю вам во всём слушаться своих начальников, не щадить и не покрывать врагов и сохранять чистоту нашей православной веры и христианское целомудрие!

Потом при пении священных песнопений принесли на панагии Богородицын хлеб, и царь вкусил от него, трижды отпил из Богородицыной чаши и подал её по чину боярам и воеводам. Духовенство с панагией было отпущено, царь сел, потом снова встал и приказал угощать собравшихся мёдом: начальников – красным, а простых воинов – белым. За столом началось некоторое оживление, но оно вновь было прервано поучительной речью царя, в которой он напоминал Трубецкому, чтобы тот непременно проследил за тем, чтобы все ратные люди исповедались и причастились на первой неделе Петрова поста – без этого русскому православному воинству удачи на поле боя не будет.

Настала очередь воеводы ответствовать царю. Князь тоже был не лыком шит и продемонстрировал искусное владение не только копьём и мечом, но и глаголом. Растроганный царским вниманием, он «растёкся по древу» в самых замысловатых выражениях:

– Твои слова, государь, крепко запали в нашу душу – так крепко, что их теперь не вышибить оттуда никакому ляху. Если пророком Моисеем дана была израильтянам манна, то мы, русские люди, не токмо напитались снедью за сим щедрым столом, но и гораздо обвеселились душевною пищею премудрых и пресладких глаголов, исходящих из твоих царских уст.

Выйдя из-за стола, царь приступил к церемонии «отпуска» своего главнокомандующего. Трубецкой подошёл к царю, Алексей Михайлович взял его обеими руками за голову и крепко прижал к груди. Трубецкой со слезами умиления на глазах тридцать раз поклонился царю в землю. Потом подходили остальные воеводы и по несколько раз кланялись в землю.

Отпустив начальных людей, царь вышел в сени и обратился к дворянами и детям боярским. Он давал им из своих рук ковши с белым мёдом и говорил такие слова:

– На соборах были выборные люди по два человека от всех городов, мы говорили им о неправдах польского короля, и вы всё это слышали от своих выборных. Так стойте же за злое гонение на православную веру и за всякую обиду на Московское государство, а мы сами идём вскоре за вами и будем с радостью принимать раны за православных христиан!

– Если ты, государь, – отвечали ратных дел люди, – хочешь кровью обагриться, так нам и говорить после этого нечего: готовы положить головы наши за веру православную, за государей наших и за всё православное христианство.

Толпа на Ивановской площади к этому времени значительно поредела, но наиболее любопытные и дотошные всё ещё оставались, не отрывая взоров от царского дворца, где проходил пир.

– Что ж теперь дальше-то воспоследует – ты как думаешь, Гришка? – спрашивал мужик лет сорока пяти-шести, в котором по одежде и манерам угадывался бедный московский дворянин.

– Дальше, батюшка, будут проводы самого войска. Им ведь приказано к началу мая быть под Смоленском.

– Ишь ты! Скоро, ох как скоро заплачет Русь!

– Почто плакать-то? Дело справедливое и честное!

– Дело-то, сынок, справедливое, да воеводы лютые. Сами они на рожон не лезут – всё норовят в шатрах да палатках отсидеться, а в сражение посылают таких, как мы с тобой. Тебя-то не возьмут на войну?

– Ещё как могут, батюшка, только не в ратном строю я буду воевать, а в полковых писарях или подьячих.

– А что я тебе сказывал, когда ты был отроком? Учись писать-читать, это, считай, твоя единственная выгода на этом свете.

– Благодарствуй, батюшка. Я ведь и польскому теперь усердно учусь, и немецкому. И повёрстан скоро буду, а это куда уж как хорошо!

– Молодец, сынок, дай только Бог тебе счастья.

Тому, кого звали Гришкой, на вид можно было дать не больше двадцати, хотя на самом деле ему недавно исполнилось уже двадцать четыре. Во всём были виноваты его несерьёзные с озорным блеском глаза, юркая походка и юношеский, не огрубевший голос. Он резко отличался от своего отца, задавленного, видать, жизнью и смотревшего на мир тусклыми глазами, что придавало всему его обличью укоризненный и обиженный вид. Манеры же сына были свободны, взгляд серо-голубых глаз смел и независим, русые волосы, постриженные в кружок, были чисто вымыты и причёсаны, усы и начинавшая пробиваться редкая борода ухожены, а от всей его ладной, невысокой фигуры, облачённой в однобортный кафтан, веяло уверенностью и достоинством.

Это были отец и сын Котошихины. Отец Карп Харитонович служил в Воскресенском монастыре казначеем, а сын его – в Посольском приказе писарем. Впрочем, думный дьяк Алмаз Иванов, стоявший во главе Посольского приказа, в самом ближайшем времени обещал поверстать Гришку, т.е. произвести его в подьячие.

Котошихины, натолкавшись и наоравшись с утра на воздухе, устали и возвращались теперь домой в Замоскворечье в свой небольшой домишко. Пройдя по хлипкому деревянному мосту над Москвой-рекой, они обернулись назад и полюбовались видом Кремля, купавшегося в бронзовых лучах заходящего солнца. Карп Харитонович вздохнул, перекрестился на колокольню Ивана Великого и решительно свернул на узкую улочку. Сын его побрёл рядом. Оживление, охватившее его в связи с церемонией в Кремле, мгновенно прошло.

– Поспевай быстрей! – прикрикнул на него отец. – Не опоздать бы к столу.

Дома их ждала мать и праздничный пирог с рыбой. Котошихины пригласили к себе в гости купцов Силантьевых, за дочь которых сватали Гришку. Искать ему невесту среди обедневших жильцов, писцов да подьячих было делом гиблым, а вот купцы Силантьевы в Замоскворечье считались довольно зажиточными и обещали дать за своей дочерью порядочное приданое. Котошихины сидели в нужде по самое горло. Служба главы семейства в монастыре была больше убыточной, чем прибыльной. Хорошо ещё, что удалось пристроить Гришку к делу, а то бы хоть побирайся с сумой. Родовое захудалое поместье давно отобрал за долги боярин Сицкий, и пришлось подаваться в белокаменную.

Лукерья Котошихина всё ещё возилась у печи, когда муж с сыном возвратились домой. Они молча плюхнулись на лавку. Гришка уставился в потолок, отец жадно потянул ноздрями идущий от стола пар: там под полотенцами, источая тепло и одурманивающий запах рыбы и лука, лежал пирог.

– Да вы что – али на пирог заритесь? – возмутилась Лукерья. – Не дам! Это всё для гостей. Вы всё враз слопаете, что же я на стол поставлю? Нет уж, срамить дом свой я не дам.

– Что ж нам теперь – с голода подыхать? – недовольно буркнул муж.

– Не помрёте! Ишь какие! Вон пожуйте вчерашней репки да запейте кваском – глядишь до вечера и дотянете.

Отец с сыном неохотно вылезли из-за стола.

Вечером пришли Силантьевы и привели с собой дочку. Пока гости чинно здоровались да рассаживались, Гришка стоял в углу и мрачно наблюдал за всем происходившим. Силантьева-младшая была далеко не красавица: нос вздёрнутый утиный, веснушки по всему лицу, сама толстая, как колода – Гришке такие не нравились. Но делать было нечего – сговор уже состоялся, сегодня предстояло договориться о дне свадьбы и приданом. Перечить родителям не было принято.

Купец с купчихой нахваливали дочку: и стряпуха-то она была отменная, и хозяйка из неё получится преотличная, а уж какая она скромница и послушница – не сыскать во всём свете. Лукерья то и дело подкладывала сватьям пирога, Карп тупо смотрел перед собой в столешницу, а молодые сидели рядышком и ничего не ели. Невеста была сыта и вся светилась от счастья, а Гришке кусок не лез в горло.

Стерпится-слюбится!

Ночью Гришка лежал на полатях и слушал, как по улице шёл бирюч и кричал во всё горло:

– Заказано крепко, чтоб изб и мылен никто не топил, вечером поздно с огнём никто не сидел! А для хлебного печенья и домашнего варенья поделайте печи в огородах али на полых местах в земле, подальше от хором, от ветра печи те огородите и лубьями ущитите гораздо!

Москва боялась пожара, и с наступлением весны принимались строгие меры безопасности.

…В день свадьбы Гришки русское войско покидало Москву и в походном строю проходило мимо царского дворца. Войско провожали царь с царицей и патриарх. Впереди ехала дворянская кавалерия, за ней следовали стрельцы в кафтанах – каждый полк в кафтанах своего цвета, артиллерия, солдатские полки и рейтары, организованные на иноземный лад, драгуны, казаки. Никон кропил проходящих святой водой, военачальники спешивались, подходили к царю, он спрашивал их о здоровье, а они кланялись ему в землю. Патриарх напутствовал воинов речью и призывал на них Божие благословение.

Трубецкой и тут не «подкачал» и, поклонясь патриарху в землю, ответил проникновенной речью и обещал от лица всего войска «слушаться учительных словес государя патриарха».

18 мая в сопровождении дворовых воевод к войску отъехал сам Тишайший.

«Тишайший» царь России

Царю же отложивши всякие государственныя

и земския дела правити и росправу чинити…

Г. Котошихин

Царствование царя Алексея Михайловича Тишайшего на самом деле вряд ли оправдывало данное ему в народе прозвище.

И правда: назвать вторую половину и особенно третью четверть семнадцатого столетия тихой да благодатной можно лишь с большой натяжкой. За время ношения царём Мономаховой шапки на внешних границах Московии постоянно, не прекращаясь, велись изнурительные для казны и для населения войны то со шведами, то с поляками, то с крымскими татарами, а то и со всеми одновременно.

Внутренние устои государства с завидной регулярностью сотрясались народными бунтами: Медным, Соляным, Псковским, Новгородским, а потом и казацкой вольницей Степки Разина. Крупные волнения, в конце концов, жестоко усмирялись, но разбой, грабежи и убийства, творимые многочисленными мелкими шайками, не прекращались ни на один день, так что царские сыщики с приданными им стрелецкими отрядами без сна и отдыха гонялись за ними по бескрайним российским весям, попутно не забывая воспользоваться своей властью для «обдирательства народа».

Церковь тоже не оставалась в стороне. С благословения царя и его любимца патриарха Никона она со всей своей православной истовостью встала на борьбу за чистоту веры и церковных догматов, вызвав тем самым недовольство значительной части клира во главе с протопопом Аввакумом. Между никонианами и сторонниками старого обряда возник раскол, разгорелась неистовая религиозная распря, породившая феномен раскольничества и старообрядчества, который потом счастливо перекочевал в наследство всем родственникам Тишайшего, управлявшим после него Россией ещё 250 лет.

Видно, у подданных царя ещё настолько были свежи воспоминания о грозном царе Иване Васильевиче и о «деятелях» Великой Смуты, что второй отпрыск семейства Романовых, по сравнению со своими предшественниками на российском троне, показался им просто ангелом во плоти и заслужил прозвище «тишайшего». Известно, что русский подданный может быть доволен и тем, что царь не сдирает с него последнюю рубаху и не лишает живота.

Впрочем, царь Алексей действительно был человеком тихим, мягким, добродушным, благочестивым, богобоязненным и очень добросовестно относившимся к исполнению своих царских полномочий.

– Бог благословил и передал нам, Государю, править и рассуждать люди своя на востоке и на западе, и на юге и на севере по правде, – любил приговаривать он в часы умиления. – Лучше слезами, усердием и смирением перед Богом промысел чинить, чем силой и надменностью.

Царь не переносил жестокости и не позволял жестокого обращения с людьми ни себе, ни другим. Однажды ему донесли, что проживавший в Москве грузинский князь Ираклий за какую-то провинность приказал обрезать нос и уши своему слуге. Возмущённый Алексей Михайлович послал сказать князю, что «если он и впредь намерен поступать так же, то может отправляться в свою Грузию или куда ему угодно, но в Москве таких жестокостей не терпят».

Это вовсе не означает, что царь терпел или поощрял ослушников – иначе какой же он был бы царь? Нет, он их непременно наказывал, но меру наказания им определял весьма своеобразную. Царь был большим шутником и даже из всякого наказания хотел сделать для себя развлечение. Так в любимом селе Коломенском, куда весь двор летом выезжал на «дачу», он приказал вырыть специальную «купель Иордань», в которую отправлял купаться провинившуюся челядь: кого за опоздание, кого за сквернословие, а кого и за порчу блюда или за иную провинность.

– Тем и утешаюся, что еже утр купаю в купели человека по четыре по пяти, а то и по двенадцати, – рассказывал царь любимому стольнику Матюшкину. – Да после купания жалую, зову их ежеден к столу и угощаю.

– Царь-батюшка! – восклицал в порыве обожания суверена конопатый стольник. – Уж ты впрямь гораздо милостив к верховым людишкам! Нашего брата никак нельзя баловать – одна поруха будет.

– Ништо, Прокопий, ништо, – отвечал царь, покрываясь румянцем и поглаживая пухлой ручкой по пухлому животику, – суть наказания – не жестокосердие, а прозрение вины свершённой. Вот так-то, друже! Заговорился я тут с тобой, а мне на обедню пора. Мария Ильинишна поди ужо впереди меня поспела. О-хо-хо-хо-хо! Грехи наши тяжкие…

«Купальщики» бывали очень довольны царским угощением, наедались вдосталь и уходили восвояси, сговариваясь на следующий день непременно учинить ещё какое-нибудь «упущение». Царь был простодушен и хлебосолен и подвоха не подозревал, к тому же вода в купели была тёплая.

Впрочем, Тишайший не был формалистом и, рассердившись, мог и оттаскать какого-нибудь «холопа» за бороду или запросто отдубасить его по спине палкой. Нравы при дворе и вообще в государстве были простые и незатейливые, царь был волен в своих действиях и мог, кого угодно, казнить или миловать. Но он никогда беспричинно не посягал на жизнь, имущество или достоинство людей и если приказывал казнить, то всегда за дело. Например, он не терпел, когда холопы бунтовали против своих господ. Тут разговор бывал короткий, потому что нарушался чин, то есть порядок. А порядок самодержец ставил выше всего на свете. Он просто был убеждён, что «чин» нужно беспременно вносить во все промыслы человека.

– Без чина же всякая вещь не утвердится и не укрепится: бесстройство же теряет дело и восставляет безделье, – рассуждал он в своих произведениях (царь был не без литературных задатков и склонностей к философствованию). Со временем этот дар у Романовых постепенно иссякнет, но для этого понадобится почти целых три века, две смены общественного строя и торжество прогресса.

Одним словом, Алексей Михайлович был царь глубоко положительный, и дальнейшее перечисление всех его достоинств может быть утомительным для читателя. Мы же ограничимся только тем, что закончим этот список указанием на его поистине религиозное подвижничество, аскетизм и умеренность, любознательность и подвижный яркий ум, высокую нравственность и порядочность.

Недостатки? Так кто же их не имеет на Руси.

Да, он бывал временами слишком деликатен и мягок. Он не мог высказать человеку справедливых претензий в глаза, и такое его малодушие на деле оборачивалось византийским коварством, потому что заглаза трудные решения Тишайшему давались легче. Да, Алексей Михайлович не особенно утруждал себя государственными делами и даже относился к ним с некоторой ленцой, но ведь царь был такой же русский, как и все его подданные. Чего же от него требовать? И никто и не требовал. Но зато он знал меру в развлечениях и даже ввёл в русский обиход поговорку: делу – время, потехе – час. Поговорке вообще не было бы цены, если бы царь уточнил, которая величина больше: та, что употребляется на дело, или та, что отведена для потехи. Но все равно: если беспристрастно оценить достоинства и недостатки царя, то всякому станет ясно, что царь Алексей Михайлович был и монархом и человеком с «плюсом».

Так, значит, не напрасно он получил прозвище Тишайший? Выходит, да. Войны, восстания, искания веры, грабежи и разбои всегда сопутствовали русскому бытию – их придумал отнюдь не Тишайший. А суть в том, что при Тишайшем на всём был отпечаток благообразия. В том, что из-за высоких кремлёвских теремов до народа нет-нет, да доходил голос сочувствия к его страданиям и что сам царь подавал искренний пример человеколюбия, смирения перед Богом и добронравия. И при его отце Михаиле Фёдоровиче на Руси восстановились мир и спокойствие, но Тишайшим народ назвал именно сына, хотя при отце ни войн, ни восстаний, ни других крупных катаклизмов вообще зарегистрировано не было. Такое уж время выпало на правление Алексея Михайловича неспокойное, а сам-то царь был «вельми тишайший».

Московскому войску не составило большого труда нанести полякам несколько поражений, а главное – вернуть «оттяпанный» поляками во время Смуты Смоленск и даже присоединить к России Литовское княжество. Кроме того, украинские казаки во главе с гетманом Богданом Хмельницким в это время тоже добились успехов в борьбе с польскими панами и от имени Украинской Рады попросились под руку московского государя. Тишайший, любивший обставлять своё царствование с «превеликой пышностью», стал называться теперь «всея Великия, Малыя и Белыя Руси Самодержец», а также «Великий князь Литовский». Польский «промысел» царя облегчился к тому же вторжением в 1655 году шведов, имевших, со своей стороны, свои претензии к Яну Казимиру, в том числе и династийные.

Армия Карла X Густава прошла через всю Польшу, практически не встречая никакого сопротивления. Король Ян Казимир спасся бегством в Вену под крыло императора Священной Римской империи, а многие литовские и польские магнаты присягнули на верность шведской короне. Карл X Густав уже примерял на голову польскую корону. Оставленные в Ливонии малочисленные воинские части под командованием графа Магнуса Делагарди, шурина короля и сына того самого Якоба Делагарди, который во времена Смуты вместе с князем Скопиным-Шуйским воевал поляков, а потом захватил Новгородскую землю, в соприкосновение с русским войсками пока не приходили. Впрочем, Карл X Густав в войне с Россией заинтересован вовсе не был.

Но потом, по мере ведения военных действий, для Москвы началась полоса неудач. В дело спасения католической Польши от «богомерзких схизматиков» и «вероотступников-лютеран» вмешался Ватикан и австрийский император. В Москву в конце 1655 года приехал императорский посланник Алегретти и стал интриговать и натравливать царя на шведского короля Карла Х Густава. Тишайшего Алексея Михайловича ловкий итальянец сумел умаслить дарами, в числе которых находились мощи святого Николая Чудотворца, а для бояр и ближайших советников царя Алегретти нашёл нужные слова: самовольные и несогласованные-де с Москвой действия шведов в северной Польше задевают-де честь русского царя, ибо они, шведы, взяли под свою руку княжество Литовское, которое самим Богом было предназначено для царя самодержавного. Какой же он теперь Великий князь Литовский? Нет, Москве негоже оставлять такую дерзость безнаказанно! Алегретти знал, на чём можно было сыграть – «чин» для московского царя был превыше всего!

Действительно, повод для таких инсинуаций дали сами шведы: их король Карл Х объявил над Литвой протекторат и дал переметнувшемуся на шведскую сторону литовскому гетману Янушу Радзивиллу обещание возвратить все литовские владения, занятые московским войском, а его Магнус Делагарди, склоняя литовцев к шведскому подданству и вступив в сомнительные переговоры с Хмельницким, неуважительно отзывался о царе.

Всё это пришлось Тишайшему не по нраву. Напрасно шведский резидент, посланный в Москву ещё королевой Кристиной, напрягал все свои дипломатические способности, чтобы устранить возникшие недоразумения.

– А таков смышлён и купить ево то дорого дать, что полтина, хоть и думный человек, – язвительно говорил царь о резиденте Артамону Матвееву. – Да што ж делать, така нам честь!

Но царь доводы шведа не воспринимал и отвергал с порога.

В своём послании к Тишайшему Карл Х Густав, склоняя царя крепко держать позорное для России Столбовское докончание, т.е. мир, лицемерно твердил о любви между государями. Это ещё больше возмутило царя: шведский король прислал в Москву заведомого дурака, чтобы обвести его, московского государя, вокруг пальца.

– А мы мним, – комментировал Тишайший обращение Карла, – делает он это не столько от любви, а сколько вдвое того от страху.

Подзуживаемые австрийским послом и одушевлённые недовольством царя, думные бояре упорно вели дело к войне со свеями, упрекая их к тому же в возмутительных сношениях с казацкой Радой, имеющих своей целью отвратить Украину от Москвы, и уличая ещё кое в чём. Хорватский славянофил, священник и учёный Юрий Крижанич, нашедший убежище в России, призывал к единению славян под скипетром русского царя и уличал шведов в экспансии. Бояре, вспомнили об обиде московскому государству, нанесённой шведами при обращении с делом Тимошки Анкудинова. Это гнилое и «дохлое» дело снова вытащили из старых сундуков и стали им потрясать перед «рожей свейского посла». Мы, мол, тебе покажем Кемскую волость![6]

Тимофей Анкудинов, сам родом из Вологды, служил себе в одном из Приказов подьячим, и – кто знает – может быть и дослужился бы до дьяка, да нашептал ему бес на ухо «прельстительные мысли», и решил Тимошка повысить свой социальный статус, который он считал слишком заниженным. Ведь смог же монах Гришка Отрепьев взобраться на московский трон, а чем он, Тимошка Анкудинов, хуже его? Да ничем! И замыслил Анкудинов объявить себя сыном царских кровей, чтобы потом претендовать на престол. В родители себе Тимоха выбрал сгинувшего в Польше царя Василия Ивановича Шуйского, который сорок шесть лет тому назад женился на молодой княжне Марии Петровне Буйносовой-Ростовой и, следовательно, мог иметь сынка.

Сказано – сделано. К осуществлению далеко идущих планов Анкудинов привлёк своего товарища по Приказу Алёху Конюховского. Ещё задолго до начала войны с Польшей они благополучно бежали сначала в Литву, но, не встретив там сочувствия своему замыслу, подались оттуда в Константинополь, где Тимошка объявил себя Иваном Васильевичем Пятым. Туркам самозванец не понравился, и Тимошка ушёл в Италию, где прикинулся ревнителем католической веры, связался с представителями Святого Престола и начал давать ему авансы относительно обращения православных московитов в правильных католиков. Но и в Италии беглецы успеха тоже не имели и пустились по Европе в поисках дальнейшего своего счастья.

Эти поиски привели их, в конце концов, к Богдану Хмельницкому, но в планы гетмана вряд ли входило вредить Алексею Михайловичу. Он просто отмахнулся от Анкудинова, как от назойливой мухи, и прогнал его прочь. Тимошка с Алёшкой пожили какое-то время в Чигирине, потом в Мгарском монастыре, а когда Украинская Рада взяла курс на присоединение к Москве, они спешно покинули пределы Малороссии и через Польшу пробрались в Стокгольм.

Тайному приказу быстро стало известно о появлении самозванца в «свейской Стекольне»[7], и Москва через Посольский приказ тут же потребовала его выдачи.

Приказ Тайных Дел; а в нём сидит дьяк да подьячих с 10 человек, и ведают они и делают дела всякия царския, тайные и явные. А устроен тот приказ при нынешнем царе, для того чтоб его царская мысль и дела исполнилися все по его хотению, а бояре б и думные люди о том ни о чём не ведали.

Московские цари слишком хорошо знали цену самозванству и решили с огнём не шутить, а пресечь зло немедленно. Русский посланник князь Головин организовал несколько шустрых новгородских торговых людишек, постоянно пребывающих в Швеции, и с их помощью выследил и схватил Алёху Конюховского. В дело, однако, вмешалась «сердобольная» королева Кристина и велела отпустить пленника, а Головину приказала немедленно покинуть Швецию.

Некоторое время спустя в Стокгольм прибыл царский гонец Челищев. Ему тоже сопутствовала удача, и он тоже сумел схватить Конюховского, однако вывезти его в Москву тоже не смог – опять помешали всё те же шведы. Они укрыли самозванца и тайно переправили его в Голштинию. Тамошний герцог Фридрих недолго кормил «Ивана V» дармовым голштинским хлебом и при первой представившейся возможности выдал его представителю Посольского приказа в обмен на какую-то взаимность со стороны Московии. Тимошку привезли в Москву и в конце 1653 года, как водится, четвертовали.

Известную роль в развязывании войны со Швецией сыграл и пользовавшийся доверием царя полонофил А.Л.Ордин-Нащокин, ярый сторонник т.н. польской партии. Он, наоборот, усиленно рекомендовал Тишайшему заключить с поляками перемирие – пусть даже ценой потери исконных русских земель – и всеми силами обрушиться на шведские провинции Ливонию, Эстонию и Ингрию.

Как бы то ни было, интриги Алегретти увенчались полным успехом: Москва начала с позиции силы мирные переговоры с поляками и готовилась объявить войну своей потенциальной союзнице Швеции. Карл Х всполошился и решил вступить с царём в дипломатические переговоры, для чего послал в Москву своего надворного советника Густава Бьельке. Бьельке в сентябре 1655 года выехал из Риги, в конце октября добрался до Москвы, но получить аудиенцию у Тишайшего смог только в декабре – царь находился при войске под Смоленском.

Карл Х, между прочим, фактически предложил Алексею Михайловичу разделить Польшу между Россией и Швецией[8], на что царь ответил категорическим отказом. Переговоры затягивались, не договориться со шведами царю усердно помогали послы австрийского кесаря и бранденбургского курфюрста Фридриха Вильгельма. Последний, отказавшись от союза с Карлом Х Густавом, вступил в антишведский союз с Яном Казимиром, взяв за это у поляков часть Пруссии, и был кровно заинтересован в срыве шведско-русских переговоров. Посла Бъельке московские бояре и дьяки стали всячески притеснять и держать на положении пленного, а семнадцатого мая 1656 года дьяк в «государевом имени»[9] Дементий Башмаков, возглавлявший Тайный приказ, объявил, наконец, шведу, что «мирное докончание нарушено» шведской стороной, после чего всё шведское посольство посадили в тюрьму.

Россия окончательно вставала на тропу Первой Северной войны.

– Богоугодное дело начинаешь, царь-государь, – одобрительно гудел патриарх Никон царю. – Сокрушить богомерзких отступников от учения нашего Иисуса Христа – святое дело!

Лютеране не пользовались популярностью не только в Риме, но и в Москве, хотя никакими вредностями по отношению к православию никогда не отличались, а наоборот: почти все контакты с Москвой поддерживали в основном лютеранские страны. Козни шли из Ватикана и католических стран, но на Руси особых различий между лютеранами и католиками не делали. Например, патриарх Никон с лютеранством связывал всё непотребное, что проникало из Европы в Россию: табак, вино, музыку, книги, театр и «прочий разврат».

Царь же почитал учение Иисуса Христа, дружил с Никоном и свято верил ему. Ему было невдомёк, что Лютер был таким же «богоотступником», как сам Никон, взявшийся за исправление церковных книг и православных обрядов. Кстати, царь-батюшка выказывал явное предрасположение к некоторым из этих «лютеранских мерзостей»: он завёл у себя при дворе театр, музыку и проявлял живой интерес к занимательной западной литературе. Алексей Михайлович пропускал мимо ушей наскоки патриарха на «иноземщину», справедливо полагая, что они к нему отношения не имеют, потому что наместнику Бога на земле всё можно.

Не завершив войны с Речью Посполитой и находясь в состоянии перманентной войны с крымскими татарами, Россия начала военные действия против Швеции. Засадив шведского посла в кутузку, царь, стало быть, приготовился выехать на войну. На сей раз никаких торжественных проводов войску в шведский поход устраивать не пришлось, ибо оно уже находилось на месте, и никакого другого войска у царя не было. Надо было только дать воеводам указание оставить поляков временно в покое и, передвинув полки в Ливонию, всеми силами ополчиться на свеев. Войско выступало из-под Смоленска двумя основными колоннами: одна – под командованием князя Я.К.Черкасского – взяла направление на Ригу, а другая – под начальством князя А.Н.Трубецкого – устремилась к Дерпту. Небольшой отряд, возглавляемый воеводой П. Потёмкиным, должен был действовать в Ижорской земле и Карелии[10].

А когда лучится царю итти самому в войну, и бывает в его полку всякого чину людей с 30.000 человек; да в полках о розных бояр и воевод бывает тысячь по 20 и по 15 и по 10 и по 7 в полку.

3 июня Потёмкин с полуторатысячным отрядом перешёл границу у Невы, блокировал Орешек и сходу взял Нюеншанц. Шведы к войне не были готовы и располагали в Ингрии лишь небольшими гарнизонами. Выборг располагал сильным гарнизоном, но и он тоже не мог оказать другим гарнизонам существенную помощь. Местное православное население встретило русских воинов как освободителей и всеми силами помогало изгнать из края шведов. В Копорском уезде даже действовал партизанский отряд Ивана Полтева. 22 июня Потёмкин посадил часть своего отряда на построенные в Кокенесе струги, у острова Котлин вступил в сражение со шведским флотом и нанёс ему поражение.

А 30 июля русская армия после символического сопротивления литовцев вошла в Вильну. Порвав с Яном Казимиром, литовские магнаты во главе с князем Янушем Радзивиллом отдались под руку шведского короля и 8 августа 1655 года в Киеданах подписали с Магнусом Габриэлем Делагарди соответствующее соглашение. Теперь половина Литвы принадлежала России, а половина якобы находилась под протекцией Швеции. Но уже при подписании Киеданского соглашения у многих литовцев от удивления поднялись брови: из некоторых формулировок однозначно явствовало, что Литве была уготована судьба шведской провинции Ливонии!

Как бы то ни было, война для русских вроде началась весьма удачно. Как правило, зачинщику на первых порах всегда сопутствует успех – только удержать его удаётся не всем. Шведы не успели сосредоточить нужных сил ни в Ливонии, ни в Ингрии, и русские сходу взяли Динабург, быстренько переименовав его в Борисоглебов, захватили Кокенхаузен, получивший название Царевичев-Дмитриева, осадили Дерпт, овладели им после упорных боёв, а потом приступили к осаде основной шведской крепости в Прибалтике – Риги.

Рига, однако, оказалась крепким орешком. Там генерал-губернатор и главнокомандующий шведской армией в Ливонии М. Делагарди практически держал всё войско. Для облегчения осады отряд А.Л.Ордын-Нащокина, друйского воеводы, должен был взять морские ворота крепости – укрепление Дюнамюнде, но шведский флот помешал этому предприятию, и Ригу пришлось штурмовать в лоб. После кровопролитных двухмесячных боёв под стенами крепости осаду пришлось снять. Cвою роль сыграло роль неблаговидное поведение немецких наёмников, которые в ответственный момент переметнулись на сторону шведов. Личное присутствие царя во время осады не помогло московскому войску, и в начале октября 1656 года оно было вынуждено снять осаду крепости и вообще удалиться из Ливонии.

К зиме наступательный дух русской армии стал выдыхаться, шведы подтянули подкрепление и нанесли ей несколько поражений. Так в июне 1657 года Псковский полк окольничего М.В.Шереметева проиграл бой под Валком, в ходе которого в шведский плен попал сам воевода. В июле 1657 года Алексей Михайлович писал в письме ловчему А.И.Матюшкину: «Брат! Буди тебе ведомо: у Матвея Шереметева был бой с немецкими[11] людьми. И дворяне издрогали и побежали все, а Матвей остался в отводе и сорвал немецких людей. Да навстречю иные пришли роты, и Матвей напустил и на тех с неболшими людми, да лошадь повалилась, так его и взяли! А людей наших всяких чинов 51 человек убит да ранено 35 человек. И то благодарю Бога, что от трёх тысяч столько побито, а то все целы, потому что побежали; и сами плачют, что так грех учинился! …А с кем бой был, и тех немец всего было две тысячи; наших и болши было, да так грех пришёл. А о Матвее не тужи: будет здоров, вперёд ему к чести! Радуйся, что люди целы, а Матвей будет по-прежнему».

Матвей Шереметев, ровесник царя и лучший друг его родственника Матюшкина, к сожалению, «по-прежнему не будет»: в плену он скончался от ран.

В сентябре восьмитысячная армия шведов под командованием Делагарди вторглась в Гдовский уезд и осадила город Гдов. Малочисленный гарнизон города отчаянно защищался, отбив два штурма шведов, но силы были не равны, и крепость должна была вот-вот пасть. На выручку Гдову поспешил отряд горячего князя И.А.Хованского, известного по кличке «Тараруй». Это ему Тишайший по горячности сказал:

– Я тебя взыскал и выбрал на службу, а то тебя всяк называл бы дураком.

Делагарди решил не рисковать и, сняв осаду, дал приказ к отступлению. Отряд Хованского бросился преследовать шведов и 16 сентября 1657 года настиг их у речки Черми между Гдовом и Сыренском. В разыгравшемся сражении шведы потерпели сокрушительное поражение, потеряв много солдат и офицеров. Среди убитых оказались два шведских генерала – фон Ливен и Фитингхоф, получившие повышение как раз за бой под Валком; у шведов было захвачено 6 знамён, включая личный стяг графа Магнуса. От гнева Карла Х графа Делагарди спасло только родство с ним (граф был женат на сестре короля).

Преследуя шведов, Хованский сжёг Нарву, переправился на другой берег, взял Ивангород, совершил рейд вглубь Ингерманландии и глубокой осенью вернулся в Псков. Пока шведы тоже не были в состоянии одержать в Ливонии решительную победу, они отвлеклись на Польшу и Данию, поэтому последующие два года война с обеих сторон характеризовалась вяло текущими действиями, мелкими стычками и топтанием на месте.

Не добившись своих целей в Ливонии, Москва оказалась у разбитого корыта и в Польше. Планы Москвы присоединить Литовское княжество и избрать на польский трон Алексея Михайловича или его сына встретили там ожесточённое сопротивление, и начавшиеся в Вильно переговоры зашли в тупик. В Вильно появился небезызвестный Алегретти и стал энергично агитировать панов против Москвы. Поляки увидели, что их бывшие враги перессорились между собой, воспрянули духом и в 1660 году нанесли в Литве поражение двадцатитысячному войску князя Хованского.

Царь созвал бояр на «сидение», чтобы обсудить с ними неожиданное обострение событий в Польше. Бояре сгрудились в передней – ближние как можно ближе к дверям, ведущим в палату царя, остальные выстроились в нестройный ряд соответственно роду, чину и званию. Самый ближний, Илья Милославский, то и дело отворял дверь и заглядывал внутрь, чтобы не пропустить момент появления Тишайшего. Бояре не скрывали своего недоброжелательства к Милославскому, но не роптали. Поди попробуй потягаться с царским тестем! Князь Львов попробовал, да ему тут же указали, что местничать с царскими родственниками негоже.

– Все тут собрались? – строго – на правах царского родственника – вопрошает Милославский, обводя бояр бегающими рысьими глазками.

– Все! Все здеся! – нестройно отвечают бояре.

– Кажись, Пронского нетути! – раздаётся из задних рядов.

– Семеро одного не ждут. Пусть на себя пеняет!

Опоздавшим грозит царёв выговор, а то и битьё батогами.

Между тем, с трудом переводя дух, появляется князь Пронский. Улучив момент, бояре заходят в палату, норовя занять место поближе к царскому креслу в углу. Возникает сутолока, прерываемая появлением царя. Все встают и кланяются в землю. Тишайший усаживается в своё кресло и сразу обращается к собравшимся:

– Я призвал вас, бояре, по важному государственному делу. Вам должно быть известно, что дела наши переговорные с поляками идут не так гладко, как хотелося бы. Что присоветуете?

Упершись густыми длинными бородами в крутые животы, бояре угрюмо смотрели в пол и молчали. И тут вскочил князь Милославский, тесть Тишайшего, и заносчиво произнёс:

– Превеликий государь! Дай мне войско и через месяц я приведу к тебе на аркане короля Польши!

Бороды резко взметнулись вверх и вопросительно упёрлись в родственника царя.

Царь вскочил с трона и закричал:

– Как ты смеешь – ты, страдник, худой человечишка – хвастаться своим искусстовом в деле ратном! Когда ты ходил с полками? Какие-такие победы показал над неприятелем?

Тесть стоял и глупо улыбался.

Тишайшего эта улыбка окончательно вывела из себя. Он рассвирепел, путаясь в полах своего царского одеяния, петухом подскочил к Милославскому, размахнулся пухлой ручкой и со всего маху влепил ему звонкую пощёчину. Милославский перестал улыбаться, но продолжал стоять нерушимо в ожидании дальнейших «милостей» от дорогого зятя. А зять вцепился ему в бороду и начал её мотать из стороны в сторону:

– Кто на похвальбе ходит, всегда посрамлен бывает!

Царь подтащил тестя за бороду к двери палаты, распахнул её ногой, дал князю пинком под зад и с треском захлопнул дверь.

– Ишь каков!

Тишайший отряхнул пухленькие ручки от грязного хвастуна и вернулся на трон. Когда он вновь обвёл взором палату, то увидел перед собой всю ту же картину: согнутые шеи с вениками бород и частокол торчащих над головами посохов. Никто из присутствовавших не смел ничего советовать царю. Но даже если бы они и осмелились, то сказать им было ровным счётом нечего.

Тишайший, собственными глазами увидевший, как выглядит хорошо обученная европейская – шведская – армия, в это время уделял пристальное внимание перевооружению и переоснащению русской армии. И хотя в войну русские вступили вполне подготовленными, но ощущалась острая нехватка в регулярных дисциплинированных полках и опытных воеводах и офицерах. Стараясь компенсировать этот недостаток, царь по возвращении из Риги приказал сформировать в Москве 3 рейтарских, 6 драгунских и 4 солдатских полка. По его указу в Пскове князь И.А.Хованский приступил к формированию 3 новых солдатских полков. Одновременно по поручению Тишайшего в Амстердам выехал голландец И. Гебдон, который был должен завербовать в Европе несколько полков, полностью укомплектованных иностранцами. Эту задачу И. Гебдон выполнить не смог, потому что иностранцы отказывались получать русское жалованье медными деньгами, в то время как царь не желал делать в отношении них исключение и выплачивать им жалованье серебром, потому что справедливо опасался недовольства в остальных полках русской армии. Это правило спустя сорок лет нарушит сын Тишайшего, Великий Пётр.

…Московскому послу Никите Ивановичу Одоевскому со товарищи пришлось здорово потрудиться и извести изрядную сумму денег на подкуп влиятельных ясновельможных панов, прежде чем к октябрю месяцу им удалось уломать строптивых переговорщиков и добиться от них обещания выбрать на польский трон московского представителя. Взамен Москва обязалась вернуть Речи Посполитой все завоёванные земли, кроме исконно русских. Богдан Хмельницкий при известии об этом так был огорчён и обижен на Москву, что заболел и вскоре умер.

А поляки и не думали выполнять своё обещание и, заключив со шведами мир в Оливе, открыли против русских военные действия. В итоге Москва лишилась всех своих внешнеполитических преимуществ и территориальных приобретений и нажила себе – кроме турок и крымских татар – новых врагов в лице не только поляков, но и шведов и малороссийских казаков. Бездарнее внешней политики, чем та, которую проводил в это время Тишайший, придумать было трудно. Исправлять её пришлось знаменитому дипломату и разведчику Ордын-Нащокину.

Нащокин во время военных действий со шведами был воеводой в литовском городе Друе, воевал под Динабургом, ездил в Митаву, чтобы склонить к поддержке русских войск в Прибалтике курляндского герцога Якова (Якоб), успел побывать под Ригой, а после этого надолго уселся воеводой в Царевичеве-Дмитриеве с неограниченными полномочиями «лифляндского воеводы», то есть главноначальствующего лица царя в завоёванных прибалтийских городах. Оттуда он продолжал оказывать влияние на формирование политики царя и успешно соперничать с такими любимцами Тишайшего, как мудрейший дьяк Алмаз Иванов и его родственник Артамон Матвеев. Впрочем, царь, прислушиваясь к мнению «лифляндского воеводы», окончательные решения оставлял за собой и боярской думой. Здесь же Нащокин организовал эффективную разведывательную работу против шведов и по всем статьям переиграл в этом деле противника. Для добычи военно-политической информации он активно использовал лазутчиков, шпионов и местное русское население. Успешные действия русских войск в Лифляндии во многом обязаны сведениям, полученным людьми Ордин-Нащокина.

Так и пришлось России напрягать свои силы в борьбе с Польшей и Швецией, отвлекаясь при этом на уговаривание и усмирение запорожских казаков, на отражение набегов крымских татар ещё много-много лет.

Конца этой борьбе на несколько фронтов не было видно.

Русский Лютер

В лета 7160 году[12] по попущению Божию вскрался на престол патриаршеский бывшей поп Никита Минич, в чернецах Никон…

Протопоп Аввакум, «Книга бесед».

Патриарх Никон был в рассвете своего величия и власти.

Он всё ещё числился в любимцах у Тишайшего и купался в лучах царского внимания и любви. Алексей Михайлович благоволил к своему патриарху, верил ему безгранично и прислушивался ко всем его советам не только по церковным вопросам, но и по мирским делам. В Москве поговаривали, что когда Тишайший в 1652 году стал упрашивать Никона принять патриаршество, тот поставил непременным условием невмешательство царя в церковные дела, но себе выпросил место первого царского советника. Крестьянский сын Никита, постригшийся в 30-летнем возрасте в монахи в Анзерском ските, что на Белом море, под именем Никон, был не в меру честолюбив.

Церковную реформу он практически начал сразу, как только принял патриаршество. Разночтения и несоответствия в церковных книгах было обнаружено ещё при Максиме Греке, но Никон решил положить этому конец и очистить православную церковь от всякой «скверны». На этом пути патриарх встретил сильное сопротивление, расколовшее не только церковь на сторонников (никониан) и противников реформы (староверов), но и всю страну. Староверы фанатично защищали «веру своих отцов и дедов», и Никон был вынужден применять по отношению к ним силу и власть. Но староверы не сдавались и продолжали отстаивать старые церковные тексты и символы; они уходили на новые, неосвоенные места, в Заволжье, и образовывали на них свои общины, скиты, монастыри и поселения.

Церковная реформа, хотя и продолжалась, но не такими быстрыми темпами, как того желал сам реформатор. Главные противники Никона были уничтожены идейно и физически, удалены из Москвы и повержены в прах. Все они влачили жалкое существование или в тюрьмах, или в ссылках на окраинах царства: Павел Коломенский был лишён сана и сослан, Неронов постригся в монахи, Аввакум – самый умный и непримиримый противник никонианства – выслан с семьёй в далёкую Даурию, Никита Пустосвят и Лазарь под страхом наказания покаялись и умолкли. Прошедший в 1656 году церковный собор утвердил и произнёс проклятие над «двуперстниками»[13]. Казалось бы, ну что могло угрожать Никону, вознесшемуся на такие выси, что и недруги и друзья называли его вторым царём? Да он собственно и был им. Надменный честолюбец, он считал себя даже выше царя земного, потому что был его посредником с самим Богом.

– Цари только слуги Божии, – говаривал он.

Между тем сопротивление нововведениям в низших слоях церковной системы не ослабевало. Оно тлело подспудным и незаметным жаром, но Никон его чувствовал и потому ополчался на своих противников с ещё большим ожесточением. Иногда ему казалось, что он борется с многоглавой гидрой, у которой вместо отрубленной одной головы сразу отрастали две или три, и бороться с ней уже не хватало сил. Но это были лишь минуты слабости, которую он тут же преодолевал и ни за что не давал себе расслабиться или пасть духом. Тишайший во всём его поддерживал.

Никон требовал от священников трезвой жизни и точного исполнения треб. Многие пастыри погрязли в стяжательстве, привыкли к пьянству, церковную службу справляли небрежно, молитвы произносили скороговоркой, второпях, искажая их смысл или бормоча вместо них самую несусветную чушь. Патриарх же заставлял их читать поучения народу – неслыханная новость, которая никак не нравилась невежественному духовенству. Богослужения в церквях длились часами, и верующие стояли с онемевшими членами, боясь шелохнуться и чем-то выдать своё недовольство. Никон сам прошёл все ипостаси церковной карьеры, служил приходским священником, сидел в монашеских скитах, стоял во главе монастыря и хорошо знал свою братию. Поэтому он не знал к ним снисхождения, был груб в обращении и жесток в наказании. Для него ничего не стоило посадить провинившегося попа на цепь, побить батогами, посадить в тюрьму или выслать в холодные необитаемые края.

Он завёл обыкновение часто переводить священников из церкви в церковь, и это тоже не прибавило ему любви у клира. Кроме расходов на перемещения, священники должны были ездить за перехожими грамотами в Москву, обивать там пороги Патриаршего приказа, ждать приёма, подмасливать дьяков, а «проживаться» в столице вместе с жёнами и детьми было для них очень и очень обременительно. Бедность была определяющей чертой образа жизни рядовых служителей церкви. Попытки их к стяжательству неумолимо пресекались новыми властями.

– У него всё устроено подобно адову подписанию – страшно к воротам приблизиться, – говорили духовные о своём высоком начальнике.

За время церковной реформы многие старые церковные авторитеты были ниспровергнуты и объявлены еретиками. Старые иконы из частных домов изымались и в массовом порядке сжигались. В русской церкви почти не осталось ни одного святого, на которого бы не пало подозрение в ереси. И народ роптал. Он не мог примириться не только с троеперстием, но видел ересь и в новом написании имени Господа Бога «Иисус» вместо «Исус»; он на все лады обсуждал свойства осьмиконечного и четвероконечного креста, распространял слухи о скором появлении Антихриста и о конце света. Никто не любил реформатора – ни простой народ, ни служивые, ни бояре. Верховые люди ненавидели его лютой ненавистью за вмешательство в мирские дела и монополию на советы царю. Он оттеснил их от трона и кормила власти, а такое никогда не прощается. Не любивших Никона было много, и велика была их насердка, но все они терпели, выжидали и молчали до поры.

Повод для того, чтобы рассорить патриарха с царём, скоро представился. Во всём оказались виноваты деньги. Оскудевшая от постоянных войн царская казна требовала пополнения. Народ устал от поборов, и взять с него было уже нечего. Алексей Михайлович высказал пожелание воспользоваться огромными монастырскими богатствами, находившимися в распоряжении церкви.

За Патриархом, под Москвою и в городах, в сёлах и волостях, будет крестьян болши 7.000 дворов… За четырмя митрополиты…12.000 дворов… За десятью архиепископы с 16.000 дворов. За монастыри… в вотчинах их монастырских крестьян с 80.000 дворов, да за монастыри которые в лествице и в Уложенной Книге не написаны, крестьян с 3.000 дворов.

Царь полагал этот шаг вполне справедливым, потому что церковные богатства создавались в основном за счёт государства, богатых даров царя и приношений паствы. Но Никон решительно и категорически отказал Тишайшему в этой просьбе и всеми мерами стал противиться попытке изъятия церковных ценностей. Царь затаил обиду и охладел к своему любимцу. Гордый Никон тоже обиделся, но сделал вид, что царская милость ему безразлична. Противники Никона возликовали и приложили все усилия для того, чтобы раздуть эту ссору.

Началом конца Никона стала его ссора с Тишайшим по поводу порядка водосвятия, произошедшая в 1656 году. По русской традиции вода в канун праздника Богоявления освящалась один раз, в то время как по канонам греческой церкви она должна освящаться дважды. На это расхождение Никону указал присутствовавший в Москве Антиохийский патриарх, но Никон проигнорировал замечание и сделал всё по-своему. Узнав об этом, Тишайший буквально взорвался:

– Мужик, невежда, бл… й сын! – обрушился он на Никона.

– Почто ты оскорбляешь меня? – возразил Никон. – Я – твой духовный отец.

– Не ты мой отец, а святой патриарх Антиохийский воистину мой отец! – вскричал царь в запальчивости.

Следующая и окончательная размолвка с царём случилась летом 1658 года. Из Грузии прибыл грузинский царевич Теймураз, и по этому поводу в Кремле был большой обед. Никона почему-то не пригласили, хотя в подобных случаях ему всегда оказывали честь. Никон вызвал к себе своего боярина Мещерского и послал его в Кремль высмотреть, что на встрече царевича будет делаться, и кто что будет говорить. Чтобы сохранить вид, Мещерскому было дано формальное поручение, объясняющее его появление в Кремле.

При въезде Теймураза в Кремль, как водится в таких случаях, собралась большая толпа зевак, и ехавший на коне впереди процессии царский окольничий Богдан Матвеевич Хитрово, расчищая путь для высокого грузинского гостя, ненароком ударил патриаршего боярина палкой.

– Пошто бъёшь меня, Богдан Матвеевич? – вскрикнул посланец Никона не столько от боли, сколько от обиды. – Мы пришли сюда не просто так, а за делом.

– А ты кто таков? – спросил окольничий.

– Я – патриарший человек и послан сюда самим патриархом Никоном.

– Не дорожись патриаршим именем! – сказал Хитрово, замахнулся своей палкой и теперь уже адресно оставил ею на лбу Мещерского солидную шишку.

Мещерский взвыл и с плачем поспешил к своему патрону. Никон, выслушав боярина, написал Алексею Михайловичу холодное письмо, в котором потребовал наказать виновного. Царь ответил собственноручным посланием, в котором сообщил: «Сыщу и по времени сам с тобою видеться буду».

Однако прошёл день, другой, неделя – царь так и не пригласил к себе патриарха, а окольничий Хитрово ходил по Москве ненаказанным и похвалялся в кругу своих близких, как он поставил на место спесивого слугу Никона.

Наступило 8 июля, праздник Казанской Божьей Матери. По установившейся традиции патриарх в этот праздник служил всем собором в храме Казанской Богородицы. На богослужении присутствовал царь с боярами, Никону показалось, что Тишайший избегает смотреть на него, но служба была сложной и утомительной, и проверить свои наблюдения он не успел. Собираясь на вечерню, Никон послал к царю священника с известием, что патриарх оделся и выходит в церковь. На вечерне царя не оказалось, и Никон понял, что тот на него озлобился. То же самое повторилось и 10 июля в праздник ризы Господней: царь не пришёл ни на вечернюю, ни на утреннюю службу, а послал вместо себя князя Юрия Ромодановского.

Патриарх встретил его в только что выстроенной Малой Крестовой палате, в которую Никон прошёл из своих брусяных хором через специальные сени. В новом жилище и пол, и стены, и голландская печь были украшены изразцами, зеркалами немецкой работы, а все слюдяные оконца были заменены на стеклянные. Под палатой патриарх приказал устроить кухню с огромной печью, так что всё тепло поднималось наверх. Строительство новых хором обошлось в кругленькую сумму – 50 тысяч рублей!

Никон вышел к царскому посланцу в так называемом греческом клобуке с изображением деисусов, четырёх икон, вышитых золотом и украшенном яхонтами, изумрудами, лалами, алмазами и жемчугом. Этот клобук на патриарха возложил в своё время сам царь, и Никон решил непременно подчеркнуть это обстоятельство. Голову патриарха украшала купленная в Голландии серая пуховая шляпа, подложенная зелёной камкой.

Ромодановский не приложился к руке патриарха, а патриарх не сделал даже и движения, чтобы благословить Ромодановского, и говорил с ним стоя.

– Царское величество на тебя гневен, оттого он не пришёл к заутрени и повелел не ждать его и к святой литургии, – сказал князь.

Холод пробежал по спине патриарха, но он и виду не подал, что испугался, и спросил с достоинством:

– За что царское величество на меня изволит гневаться?

По лицу Ромодановского пробежала злорадная усмешка:

– Ты пренебрег его царским величеством и пишешься великим государем, а у нас один великий государь – царь.

Как Никон и предполагал, воду замутили ближние к царю бояре. Они-таки нашли уловку, на которую «клюнул» доверчивый Алексей Михайлович. Но по какой-то необъяснимой причине Никон не захотел взять в расчёт характер царя и извинить его за то, что дал себя уговорить льстецам и интриганам, а наоборот рассердился на него необычайно. И вместо того, чтобы попытаться сгладить возникшую между ним и царём шероховатость, он, закусив удила, бросился в спор отстаивать свою правду. Таков уж был решительный и заносчивый у него нрав: раз задели за живое – держитесь, спуску не будет!

– Я называюсь великим государем не собою. Так восхотел и повелел его величество. На это у меня и грамоты есть несудимые[14], писанныя рукой царского величества.

– Царское величество почтил тебя, яко отца и пастыря, а ты этого не уразумел. – Ромодановский укоризненно покачал головой. – А ныне царское величество велел тебе сказать: отныне не пишись и не называйся великим государем – почитать тебя впредь не будет.

Князь едва поклонился и решительным шагом покинул патриаршие покои. Никон заскрежетал зубами и хотел даже приказать слугам задержать нечестивца и наказать отменно, но во время образумился. Ноги отказались повиноваться, бессильно опустившись в кресло, он схватился за сердце. Ему стало трудно дышать, во рту пересохло, но никого на помощь он звать не стал. Скоро гнев прошёл, и он мог рассуждать уже вполне трезво и здраво.

Самолюбие его было уязвлено до крайности. И в голове возник план, как ответить царю на его вероломство и изменчивость. Он принародно объявит о своём отречении от патриаршеской кафедры, и кроткий набожный царь испугается и поспешит к нему с примирением. Нет, он ни в коем случае не хотел лишать себя власти – он только хотел припугнуть царя этим необычным поступком. Своим планом Никон поделился с дьяком Каликиным, дьяк рассказал об этом боярину Зюкину, и Зюкин, пожалуй, самый искренний друг и почитатель Никона, пришёл в ужас. Он тут же прибежал на патриарший двор и стал отговаривать Никона от задуманного.

– Владыка, не делай этого, прошу тебя. – Боярин упал на колени, поймал руку патриарха и поцеловал её. – Не гневи государя. Захочешь вернуться назад – ан поздно будет.

Никон призадумался.

– Ну, будет, будет, встань, – сказал он и пошёл, было, к стойке, где у него лежали письменные принадлежности. Зюкин напомнил ему о самом больном месте. Может написать царю примирительное письмо, сказать ему, что царь не так его понял? Но тут он опять вспомнил про нанесенную ему обиду, остановился на полпути и резко бросил:

– Чему быть суждено, то и сбудется. Иду!

В Успенском соборе, битком набитом молящимися москвичами, шла обедня. Бледный, прямой и сухой, как палка, Никон, одетый в любимую зелёную мантию с красным узором, с белым покрывалом на голове, увенчанным золотым обручем и крестом, в сопровождении служек величаво ходил по амвону, энергично взмахивал кадилом и громким и ясным голосом произносил слова молитвы. На суровом челе его отпечатались смирение, покорность Божьей воле и подчёркнутое чувство собственного достоинства. Во время причастия он дал приказание никого не выпускать из церкви, потому что намерен был говорить поучение. Обедня, наконец, кончилась, и паства замерла в ожидании того, что скажет ей сегодня владыка. Если бы не запрет патриарха, половина, а то и более, прихожан разошлась бы по домам: все они и без поучения изрядно устали, не всем было приятно слушать укоры в свой адрес, а для многих слова Никона вообще были не понятны.

Никон прочитал сперва слово из Златоуста, а потом повернул речь о себе.

– Ленив я стал и не гожусь более в патриархи, окоростел от лени, да и вы окоростели от моего неучения, – сказал он. – Вы называете меня еретиком, иконоборцем, упрекаете меня в том, что переписал книги, камнями меня хотели побить не единожды… Ну что ж, с этих пор я вам не патриарх больше.

Никон на глазах у остолбеневшего народа разоблачился и ушёл в ризницу. Там он написал письмо царю, велел надеть на себя мантию и чёрный клобук, вышел опять к народу и сел на последнюю ступеньку амвона. Встревоженный народ плакал и кричал, что без царёва указа не выпустит его наружу.

Между тем царю уже доложили о том, что происходит в Успенском соборе.

– Я будто сплю с открытыми глазами! – воскликнул царь с тревогой в голосе и отправил в собор князя Трубецкого и Родиона Стрешнева.

– Почто ты патриаршество оставляешь? – спросил Трубецкой, пробившись сквозь толпу к Никону. – Кто тебя гонит?

– Я оставляю патриаршество сам собою, – сказал Никон и вручил князю письмо для царя. На Родиона Стрешнева он даже не взглянул – достаточно того, что он два года тому назад предал анафеме его брата Семёна, осмелившегося назвать свою дворовую собаку «Никоном».

Некоторое время спустя Трубецкой с товарищем появился вновь. Люди в соборе притихли и шёпотом переговаривались между собой, бросая взгляды в сторону Никона. А патриарх неподвижно сидел на ступенях амвона и терпеливо ждал реакции царя.

– Его царское величество просит тебя не оставлять патриаршество, – громко, так чтобы всем было слышно, сказал Трубецкой.

Фигура в чёрном встрепенулась, клобук упал с головы Никона, и он во всём гневе предстал перед Трубецким и народом.

– Даю место гневу царского величества! – вскричал он. – Бояре и всякие люди церковному чину обиду творят, а царское величество управы на них не даёт и на нас гневает, когда мы жалуемся. А нет ничего хуже, как царский гнев на себе носить.

Он хотел добавить о вероломстве царя, об отходе его от данных обещаний и от дружбы, но вспомнил, где находится и с кем разговаривает, и замолчал.

– Ты сам во всём виноват, – возразил Трубецкой. – Называешь себя великим государем и вступаешь в дела государевы.

– Мы великим государем не сами назвались и в царские дела не вступаемся, а разве о правде какой говорили или от беды от какой избавляли, – уже спокойно ответил Никон. – Так мы, архиереи, на то заповедь приняли от Господа, который сказал: «Слушая заповедь, Меня слушает». Прошу у царского величества какую-либо келью для себя, где бы я мог приклонить голову. – На последние слова он не пожалел в голосе ни скорби, ни сочувствия к себе.

– Келий на твоём патриаршем дворе, сколько хошь: можешь жить в любой, – сказал Стрешнев, нагло улыбаясь Никону в лицо.

Все кругом замерли в ожидании патриаршего ответа.

Никон раздумывал не долго: он снял с себя мантию, взял в руки грубую деревянную палку, заготовленную, по-видимому, заранее, перекрестился и вошёл в толпу. Народ расступился и выпустил его из церкви. Патриарх, опираясь на палку, отправился пешком на подворье Воскресенского монастыря. Там он пробыл два дня в ожидании хоть какой-то реакции от царя, но Тишайший молчал, словно рыба, Никона к себе не позвал и объясняться с ним не хотел. Тогда Никон велел отвезти себя в Воскресенский монастырь и там дал волю своему нраву.

Первым делом он учинил проверку монастырской казне, правильному распределению съестных и других припасов, соблюдению общего порядка в монастыре и новых религиозных канонов. Срывать зло было больше не над кем, так он отводил душу над игумном, монахами, послушниками. Он лично правил суд над провинившимися, совал нос в каждую книгу, в каждый реестр, заглядывал во все кладовые, переворачивал всё кверху дном и всё никак не мог успокоить расходившееся сердце. Впереди него вприпрыжку бежал дьяк Каликин и приговаривал: «Вот изволь, владыко, убедиться, как они тут блюдут порядок!»

Особенно тщательно Никон проверял монастырскую казну. Когда они вошли в келью хранителя казны Карпа Котошихина, Никон был на большом взводе: везде, где он прошёл, были вскрыты большие нарушения и упущения, и всех виноватых он велел тащить пока в подвал для последующей разборки.

Котошихин, худенький мужичонка лет пятидесяти, сорвал шапку с головы, обнаружив на ней сбитые реденькие русые волосёнки, бросился на колени перед патриархом и стал ловить губами его холёную руку:

– Благослови, владыко…

– Встань, сударь, и не егози! Показывай, как ты распоряжаешься божьими деньгами! – Никон громко стукнул тяжёлым посохом о каменный пол. Янтарые чётки на левой руке заходили ходуном на золотой цепочке.

– Не изволь беспокоиться, владыко, строго блюду порядок и ни единой полушки не пропадает втуне. Всё идёт на пользу братии и Богу.

– Это мы сейчас проверим. Каликин, начинай ревизию.

Никон сел на скамейку, опёр уставшее тело на суковатую палку и затих. Каликин потребовал от Котошихина мешок с деньгами, драгоценности, расходные документы, расписки и начал всё внимательно изучать, подносить ближе к глазам, нюхать и просматривать бумаги, считать в уме, складывать и вычитать, а Карп Котошихин стоял рядом и шёпотом повторял за ним все вычисления:

– Капуста по 26 алтын 4 деньги, коровье масло по одному рублю двадцать копеек пуд, итого шесть рублёв; и мёд по той же цене, значится, за шесть пудов будет семь рублёв двадцать копеек. Сто грецких орехов по десять копеек за орех, итого десять рублёв… Пять рублёв и восемь гривен с алтыном на дрова, семь рублёв на оказание помощи сирым и вдовам, восемнадцать рублёв на покупку убоинки…

– Вот так-так! – торжествующе вскричал Каликин. – Жирновато выходит, то-то я гляжу, рожи-то у всех у вас лоснятся!

– Я что… я – подневольный. Как игумен прикажет… – пояснил Котошихин, шмыгая носом.

– А мы и игумна спросим, правда, владыко?

Владыко дремал или делал вид, что дремал, и на риторический вопрос дьяка Каликина не отвечал. Проснулся он от резкого вскрика – документация казны была не такой уж обширной:

– Вот оно, преступление-то! А говорил, Карп Харитонович, что всё у тебя в порядке! – Каликин торжествующе тыкал грязным пальцем в бумагу: – Не сходится тут у тебя, недостача обнаружена, владыко!

– И большая? – поинтересовался Никон.

– Цельных пять алтын, великий государь.

– Да как ты смел! – вскричал патриарх. – Пять алтын! Да я тебя… Да ты…

– Это никак невозможно, – залепетал Котошихин дрожащими губами, – я намедни сверял – всё сходилось. Ей-богу не вру!

В подтверждение сказанного казначей перекрестился.

– Ты что же, cтригольник, Бога всуе вспоминаешь, да ещё крест двуперстый на себя накладываешь! – вскричал Никон. – Слуги! Взять его и отдать за вахту!

– Великий государь! – Котошихин бросился на колени. – Не вели казнить, вели миловать! Дьявол попутал, по привычке это я сложил два перста…

Вошли какие-то молодцы – то ли монахи, переодетые стражниками, то ли стражники, переодетые монахами, взяли трясущегося Котошихина под руки и уволокли прочь. Ревизионная комиссия во главе с Никоном тронулась проверять дальше.

Из подвала Воскресенского монастыря Котошихина свезли в Земский приказ, потому что Карп Харитонович не принадлежал к клиру, следовательно, Патриаршему приказу он был не подсуден. Думский дворянин Прокопий Елизаров, правивший дело Котошихина, пропустил мимо ушей обвинение в двуперстии и предложил ему возместить обнаруженную недостачу монастырской казне. Но когда он узнал, что у того таких денег нет, то вынес решение конфисковать у «московского служивого человека Котошихина Карпа сына Харитонова избу со всем скарбом частью в пользу Патриаршего, частью в пользу Земского приказов», а большей частью – в собственный карман.

После такого правёжа бывший казначей Воскресенского монастыря и дворянин Карп Котошихин вместе с женой оказался на улице. Прежде чем пропасть без вести, он через одного дьяка в Посольском приказе успел известить о происшествии сына Гришку, посланного в далёкую Ливонию ответным человеком, и просил его замолвить перед своим начальством словечко о прощении и возвращении дома.

Дьяк Каликин, проходя на другой день после ревизии мимо казначейской, увидел на полу какой-то блестящий предмет. Он нагнулся, поднял его, поднёс ближе к свету и увидел, что это была монета достоинством в пять алтын. Дьяк ухмыльнулся, сунул монету в карман и пошёл дальше по своим делам.

Никон же, войдя в Воскресенский монастырь, вступил на долгий путь страданий и мытарств, на котором было отстранение от патриаршества, ссылка в монастырь, месть за прежние прегрешения, полное забвение и длинная скучная жизнь.

Верные люди гетмана Гонсевского и князя Одоевского

Вси сии мудри быша и во ад угодиша.

Протопоп Аввакум, «Книга бесед»

А в нынешнюю службу от лета 1651 года, за продолжением Польския войны, многие люди рейтары и солдаты, на боех и приступах, и сидячи в осадах, и стояв долгое время многими розными городами, с голоду померли…

…Где-то в лесах скрывался гетман Гонсевский, он делал оттуда вылазки на русское войско и даже осмеливался показываться в непосредственной близости от Вильно. Воевода Данило Мышецкий напрасно гонялся за гетманом, устраивал ему засады и подсылал к нему своих соглядатаев. Литовцы ловко маневрировали и то и дело меняли свои позиции, приспосабливаясь к быстро меняющимся событиям, а князь просто не успевал во всём этом во время сориентироваться. Пока гонец доскачет до белокаменной, пока он дождётся приёма у царя, пока дьяки да стряпчие в Посольском приказе разберутся, в чём дело и придут к какому-нибудь мнению, пока гонец с царскими указаниями доберётся обратно в Литву, глядишь, эти указания уже и устарели.

– Что ж мне теперь – клопов ею давить, этой царской грамотой? – хотелось закричать Мышецкому во весь голос, но он сдерживался. Не только вслух произнести такие слова, но и думать так опасался. Упаси Бог проговориться во сне! Вмиг донесут царю. Слово и дело государево!

Князь Никита Одоевский сидел в душной и тесной каморке с тусклыми оконцами, выходящими на узкую грязную улочку, и проклинал тот час и день, когда согласился возглавить русскую делегацию на переговорах с поляками. Он торчал в Вильно уже больше года, но мирного докончания, которого так жаждали в Москве, он так пока и не добился.

Обещание литовцев и поляков избрать на польский трон московского царя оказалось лишь хитрой уловкой, предназначенной для того, чтобы остановить успешные боевые действия в Литве войска царя и получить передышку. Князь со товарищи и вкупе с сыновьями Фёдором и Яковом не сумел разгадать коварного замысла и чуть было не попал в опалу к Тишайшему. Но Бог миловал, и теперь речь уже не шла о том, чтобы посадить на польский престол московского царя – надо было бы хоть как-то замириться с панами, чтобы высвободить силы для войны с королём свеев.

За окном моросил мелкий и противный дождик, в доме тоже сырость, на душе одна сумрачность, а у этих литовцев даже дров, чтобы растопить печь, не выпросишь.

То ли дело сейчас в Москве: приказал бы растопить мыльню, принести из погреба холодного клюквенного кваса, снять со стрешни парочку мягких берёзовых веничков да велел бы Афоньке-ключнику с чувством и толком пройтись ими по грешным телесам своим. А после баньки, выбивши всю лишнюю дурь из-под толстой кожи, обливаясь потом, вприпрыжку – скок-скок в смежный теремок к Евдокеюшке под бочок!

Истосковалось, ох как истосковалась плоть по сладостно-мучительному истязанию! Как она там его любушка без него пропадает? Хозяйство, небось, всё захирело, если вовсе не разворовано и не разграблено. А может, прибрала всех сродственников и челядь зараза, прилипшая к Москве несколько лет подряд? Сказывают, на боярских дворах живых осталось меньше, чем погребенных. Города и волости опустели – всех снесли на погосты. Куда же смотрит Всевышний? За что такая напасть на православное христианство? Откуда пошло нелюбье на Руси?

А от царя-то благодарности не дождёшься, да и на подарки он не так уж горазд. Сызмальства находится рядом с царём – начинал ещё стольником первой статьи при отце его Михаиле Фёдоровиче, и рындой с бердышем у трона стоял, потом командовал войском, воеводствовал в Астрахани, руководил подготовкой Соборного Уложения, опять воевал, до комнатного боярина дослужился – а всё не угодишь. Такова уж царская служба: сегодня шуба с царского плеча, а завтра за самое малое неисправление – своя голова прочь. Так и ходишь по лезвию ножа, того и гляди, свалишься в пропасть. Господи, если бы знать, как и где угодить, не ошибиться и не прослужиться! Но разве может кто проникнуть в промыслы государевы? Хотелось от обиды топать ногами, от тоски и безделья – реветь белугой, а от безысходности – сорвать на ком-нибудь злость.

Главное, не с кем слова молвить в этом медвежьем углу. Сын кровный Федюшка заболел в одночасье и тут же в Вильно помре на его руках. Яков в войске находится, а он остался один-одинёшенек. Вон Ванька Прозоровский, слышь, назначен вести переговоры со свеями. Ему хорошо там в Валлисаари – ему в помощники Бог сподобил дать самого окольничего Афанасия Лаврентьевича Ордын-Нащокина. Сам Ванька-то дурак-дураком, кроме курицы да коровы, никаких иноземцев отродясь не видал, но зато Нащокин молодец, башковит да умён, все науки прошёл, всё знает, всё умеет: и как к чужеземцу подобраться, и чем и как его прельстить, как тайну заветную у него выведать, какую грамоту царю отписать и что его царскому величеству посоветовать. Вот князь-то Прозоровский с ним как у Христа за пазухой. А у него, Никиты Ивановича, никаких таких помощников нету и не предвидится. Правда, числится в его свите подьячий Гришка Котошихин, он и на перо боек, и по-польски кумекает и вообще холоп сообразительный, но не будешь же впускать в свои мысли какого-то безродного дворянишку Котошихина! Прозвание-то какое имеет: Ко-то-ши-хин!

– Стёпка! – зычно закричал Одоевский. – Стёпка! Поди сюды немедля!

За дверью послышался шум и топот, дверь скрипнула и в проёме показалась кудлатая голова слуги – лицо смиренно, а в глазах – бес.

– Я туточки, ваша княжеская милость!

– Подойди поближе: что же мне кричать тебе через всю горницу что ли?

Стёпка, парень лет двадцати, медленно и с опаской вошёл в покои и остановился посредине.

– Что стал-то? Не бойсь, иди, не съем авось!

– Ага, как же! – ответил Стёпка. – Намедни так отодрали, что и по сей день ухо горит.

– А ну-ко ся нишкни! Ишь какой шустрый стал. Вот отправлю обратно домой да сошлю в деревню – там скоро узнаешь, почём фунт лиха. Драл тебя за дело. Следующий раз не забывай, дурак, почистить сапоги как следует. Господин твой – посол самого царя московского Алексея Михайловича, разве может он перед всей голозадой чужестранщиной в грязных сапогах появляться?

– Никак не можно, ваша княжеская милость – это позор!

– Вот то-то и оно – позор! Ну да ладно, ухо заживёт до свадьбы. Пришли-ка ты ко мне Гришку Котошихина.

– Слушаюсь, князь Никита Иванович!

Стёпка ушёл, а царский посол стал глядеть в потолок и задумчиво чесать бороду. То, о чём до обеда рассказал ему подьячий, крепко засело в голове. Надо было как-то решаться, тем более что успех предприятия обещал, возможно, крутой поворот в переговорах, конец его долгого и бесплодного сидения в Вильно, царские милости и почести от бояр. Но ежли это всё ловушка литовцев и поляков, ежли это хитрая подлость, задуманная для срыва переговоров, то тогда ему не сносить головы. Надо было решать, а решать князь привык только за себя и за своё добро. За государство в России решал царь, а его холопам дозволялось только думать и советовать. Вся заковыка и заключалась в том, что думать и советовать было некогда, а решать надо было немедля, сейчас.

В дверь постучали, и в комнату заглянуло озорное лицо Стёпки:

– Вот он, ваша княжеская милость, Григорий Карпович Котошихин собственной персоной!

– Сгинь, насмешник! – взвизгнул Никита Иванович. – Ишь взял за правило литовские куртуазии выделывать! Нам этого не надобно. «Собственной персоной!» Заходи, Григорий, я давно тебя жду.

Стёпка ухмыльнулся и исчез, а в комнате появился Котошихин. Он подошёл к столу, за которым сидел посол, и молча поклонился.

– Садись, чего стоишь? В ногах правды нет. – Одоевский не был грубым крепостником и неотёсаным мужланом – во всяком случае, к Котошихину Одоевский относился с опасливым уважением, потому что тот был один из самых дельных и способных членов делегации. Жаль только, что возрастом и чином не вышел. А может, он вовсе подослан Дементием Башмаковым соглядатайствовать за ним, потому и ходит гоголем? А с Тайным приказом шутки плохи.

– Покорно благодарю, ваша княжеская милость, но мне сидеть в твоём присутствии негоже. Я уж постою.

По лицу Одоевского пробежала едва заметная гримаса неудовольствия, но он был всё-таки дипломатом, а не каким-нибудь калужским бирюком и потому словесами своего неудовольствия не выдал.

– Ну что ж, постой, раз тебе так сподручней, – мягко согласился он. – Я что тебя позвал: доложи-ка мне ещё раз, что с тобой утром приключилось.

– Изволь, князь Никита Иванович. Однако, я вряд ли что скажу тебе нового. Вышел я, как всегда, прогуляться и зашёл в торговые ряды, посмотреть, чем там торговые люди торгуют. Залюбовался я конским нарядом арабским, остановился и попросил купца показать. Купить-то я все равно не смог бы, потому как больно дорог, а вот подержать в руках, пощупать – не удержался. У нас дома таких не делают. Смотрю, любуюсь, а купец стал на меня наскакивать и бормотать что-то по-своему, по-бусурмански. Я понял, расхваливает свой товар, предлагает купить, значит. Я только улыбаюсь и молчу, а он всё лезет и лезет, возьми, мол, не пожалеешь. И тут слышу из-за спины голос чужой: «Что, москаль – понравилось?» Сказано это было по-русски. Оборачиваюсь – и вижу вроде знакомое лицо, а кому оно принадлежит, убей Бог, не вспомню. Понравилось, говорю, вещь хорошая, только дороговата для меня. Ну, отвечает тот, этому можно помочь, а сам так глазами и зыркает, так и играет! Я молчу, возвращаю упряжь купцу и иду дальше своей дорогой, а незнакомец не отстаёт, догоняет меня и идёт рядом. Я, говорит, точно знаю, кто ты, зачем здесь и чем занимаешься. Ты, говорит, сподручный у князя Никиты Одоевского, а зовут тебя Григорием Котошихиным, а что денег у тебя нет, это понятно, казна-то московская оскудела от всяких войн, вот царь тебе и не платит.

– Потише ты с этими словами, неровен час услышит кто, – зашикал на рассказчика князь.

– Да, – продолжил Котошихин, значительно понижая тон, – вот царь-де вам шиш платит. Это, отвечаю, не твоё собачье дело, как государь вознаграждает слуг своих. Сам-то, спрашиваю, кто будешь. Сам-то я, отвечает, буду на службе пана Гонсевского, великого гетмана Литовского, а зовут меня Янушем Квасневским. И тут, ваша княжеская милость, я вспомнил, где эту харю усатую зрел. Изволь вспомнить, князь, нашу первую сходку с литвянами. Сей господин подносил нам на подносе чаши с вином фряжским. Одет он был в польский малиновый кунтуш и…

– Как же не помнить – помню! – уверенно сказал Никита Иванович, перебивая Котошихина. – Он ещё не по чину чаши сии раздавал. Первому, собака, подал не мне, послу московскому, а этой лисе императорской Але… Агре…

– Точно так, ваша княжеская милость, Алегретти, послу кесареву. Ну, так я продолжаю… Я ему – от ворот поворот, а он не уходит и своё гнёт. Мол, зря ты на меня собачишься, лучше вникни в моё предложение. Ладно, соглашаюсь, излагай своё подлое предложение и уходи с глаз долой. И тут он мне зашептал на ухо, что, ежли, мол, кто-то из русского посольства сообщил бы ему тайным обычаем, о чём царь Алексей Михайлович пишет в своих затейных грамотах князю Одоевскому, али упреждал бы его о замыслах воеводы Мышецкого, то пан Гонсевский, мол, не постоял бы в цене и щедро вознаградил этого человека.

– Ах, он мерзавец, ах дьявол! – вскричал Одоевский. – Надо же такое умыслить в рассужденьи русского человека! В харю ему за это!

– Я так и поступил, ваша княжеская милость. Развернулся своей правой и со всей силы звезданул ему в ухо.

– Молодец, Григорий, истинно говорю, молодец! Это по-нашему!

– Квасневский отлетел в сторону, но не упал, а бросился ко мне с окровавленной рожей опять. Видать, я промахнулся и съездил ему не в ухо, а по носу. Но ничего, я замахиваюсь сызнова и думаю наградить его промеж глаз, а он кричит: «Стой, Котошихин, погоди не бей!» Уходи, кричу, а то зашибу ненароком до смерти – так я распалился, Никита Иванович, что готов был разорвать его на части. Стой, дурак, кричит, не того бьёшь, я-де зла на тебя не держу, знай, что я тебя испытывал. Гонсевский приказал-де подойти к тебе с прельстительным предложением, но ты мне по душе оказался. Гетману я скажу, что ничего, мол, у нас с тобой не вышло, а ты знай, что я, со своей стороны, готов помогать русскому посольству. Сказал так, вытер кровь на челе, повернулся и ушёл. Стой, говорю, подожди, где тебя найти-то? Захотите – найдёте, сказал он и исчез. Вот такая, значит, история.

– Да-а-а! – закряхтел князь. – Исто-о-рия! Что делать-то будем, Григорий?

– Мыслю я так, ваша княжеская милость: мне надобно снова с ним встретиться и поговорить начистоту, чего он хочет и какую пользу может принести нам.

– Это я уже слышал. А что если литвяне заманивают нас в петлю? Ишь ведь всё как повернулось: то деньги предлагал от Гонсевского, а то вдруг переметнулся на нашу сторону. Чудно всё это, истинный Бог, чудно.

– Так бывает, Никита Иванович. Чую я, что Квасневский нас не обманет. В случае чего мы сперва сыщем, за кого он себя пролыгает, а как удостоверимся, что не обманывает, так и в пользу пустим. Сдаётся мне, князь, мы тут не проиграем.

– Тебе легко говорить «не проиграем». Ответ-то кто держать будет? Чьи денежки Квасневский получать будет? Были бы у меня свои, я бы не пожалел их, а то ведь деньги-то казённые, тратить их без спроса не положено.

– Почему не положено? Положено, – уверенно ответил Котошихин. – Но не более двадцати рублёв зараз. И сумма на эти дела тебе отпущена – две тысячи рублёв.

– А откудова тебе это известно, холоп? А? Говори!

– Не вели казнить, князь, ненароком вычитал в царской грамоте.

– Ненароком? Я вот прикажу сейчас тебя выпороть батогами, будешь потом знать, как ненароком подглядывать за царём и царским послом!

Котошихин упал на колени и сказал:

– Прости, ваша княжеская милость, Христом Богом клянусь, я никому не говорил об этом и не скажу. Останется тут навеки. – Для пущей убедительности подьячий стукнул себя в грудь.

Князь долго и внимательно смотрел на Котошихина – навроде не похож на соглядатая Башмакова, потом подошёл к нему поближе, взял за лицо, повернул его к себе, опять долго сверлил его своим колючим взглядом, бросил, отошёл и кратко бросил:

– Ладно, встань. Прощаю тебя на сей раз. Но строптивость свою, Гришка, умерь. Иначе не сносить тебе головы. Теперь слушай: сыщи этого Квасневского, поговори с ним и прощупай, как следует. Потом вернёшься, доложишь, будем вместе думать, как поступать. Иди!

– Премного благодарен, вашей княжеской милости. – Котошихин подбежал к князю, поймал его руку и поцеловал. – Я, князь, добро помню. Можешь смело надеяться на меня, как на себя. Мы, Котошихины, люди не родовитые, зато прямые и честные.

– Поживём – увидим, – пробурчал посол и махнул рукой. – Иди, время не терпит.

Котошихин ушёл и сгинул с концами. Никита Иванович все гляделки проглядел, сидя у окна, но Гришки и след простыл. Стало смеркаться, и Одоевский велел Стёпке зажечь свечи и принести ужин с холодными закусками. Закуски были съедены и запиты вином, а посланный всё не шёл и не шёл. У князя стали появляться нехорошие мыслишки: уж не предался ли его подьячий полякам? Он велел постелить себе на лавке и попытался подремать при свечах, но кусали клопы, так и провертелся на лавке до самого утра. Сон одолел, когда стало светать, и тут сразу раздался стук в дверь. В комнату просунулась кудлатая заспанная физиономия Стёпки:

– Ваша княжеская милость, проснитесь! Григорий Карпович явился, да не один, а с каким-то литвином!

– Свят-свят-свят! – засуетился князь, вскакивая с лавки и приводя себя в порядок. – Чтой-то он сразу так, без предупреждения?

– Не могу знать, ваша милость.

Посол зевнул, перекрестил рот и строго сказал:

– Пущай войдут.

За окном прокричали вторые петухи, в каморку заглянули первые косые лучи солнца, во дворе начинался новый день. Дверь распахнулась, и на пороге появился Котошихин, а за ним – статный литовец, одетый в богатое польское платье.

– Вот, князь Никита Иванович, привёл к вашей милости важного человека.

Литовец сделал несколько шагов вперёд, сделал глубокий поклон и представился:

– Януш Квасневский, владелец Паневежской усадьбы.

Одоевский набычился и ответил еле заметным надменным поклоном:

– С чем прибыл до нас, пан Квасневский?

– Имею честь предложить свои услуги вашей милости и русскому войску.

– Похвально, похвально. – Выражение лица Одоевского несколько смягчилось, и он пригласил Квасневского и Котошихина к столу. – Садись, ясновельможный пан, и ты, Григорий, тоже. Усядемся рядком да потолкуем ладком. Слыхали мы о вас, пан Квасневский, как же, как же…

– Весьма польщён, князь, что моя скромная персона заинтересовала вас.

– Ну, уж не прибедняйся, пан Квасневский, ведь ты никак в доверенных лицах у самого гетмана литовского ходишь!

– Это так, княже, отрицать не стану.

– И где же сейчас твой гетман обретается? В каких местах?

– Это совсем недалеко от Вильно. Если вы мне доверяете, я могу показать.

– Доверять-то доверяем, – Одоевский переглянулся с Котошихиным, и тот еле заметно кивнул головой, – но мы и проверить можем. Ежли, к примеру, мы отведём тебя к воеводе Даниле, так поможешь ему поймать Гонсевского?

– Помогу.

– Никита Иванович, он готов хоть сейчас выехать к месту, – первый раз вмешался в разговор Котошихин. – Мы обо всём столковались. Пан Квасневский желает поступить на службу к нашему государю.

– Это так, – подтвердил Квасневский. – За мной пойдут и другие фамилии. У нас многие желают служить царю московскому, а не королю шведскому Карлу.

– Дело говоришь, дело, – похвалил Одоевский. – Ну что ж, ежли ты готов, то Григорий Карпович отведёт тебя немедля к Мышецкому, а вы там обо всём тихим обычаем и сговоритесь. Годится?

– Так, – подтвердил Квасневский вставая. – Надобно поспешить, пока гетман не переместился на другие позиции.

– Вот и ладненько. А как закончите дельце, приходи ко мне с Григорием. Там и потолкуем, как дальше быть да куда плыть.

– Благодарим покорно, княже.

Квасневский встал, поклонился и вместе с Котошихиным вышел в сени.

Гетман Гонсевский вместе со своим отрядом через два дня был окружён русским войском в лесу и после короткой схватки схвачен и взят в плен. Позиции поляко-литовцев на переговорах с князем Одоевским после этого заметно смягчились. В Москву из Вильно был отправлен гонец с письмом, в котором князь Никита излагал мысли о способе достижения мирного докончания с поляками. Большая часть донесения была посвящена изложению первостатейной заслуги посла в деле пленения с помощью «верного человека» гетмана Гонсевского. Похвальные слова высказывались также и в адрес главного воеводы князя Юрия Долгорукого и воеводы Мышецкого, с которым посол водил дружбу ещё во времена Плещеева и Траханиотова. Плещеев и Траханиотов сгинули за взятки, казнокрадство и нанесение обиды народу русскому (царствие им небесное!), а дружба с Мышецким сохранилась.

Котошихин за дело Квасневского получил от князя Одоевского невнятную благодарность и вскоре по вызову Ордын-Нащокина был отослан в посольство князя Прозоровского в Валлисаари, что под Нарвой. Князь Никита только тогда по-настоящему оценил способности подьячего, когда тот садился на своего Буланку, чтобы тронуться в путь к новому месту службы.

В Валлисаари намечался перелом в русско-шведской войне. Обе стороны устали от бесплодного противостояния, и начались осторожные зондажи в направлении перемирия. Шведы направили в Москву комиссара Конрада фон Банера, которого принял дьяк Посольского приказа Алмаз Иванов. Оба дипломата договорились начать мирные переговоры, в связи с чем посла Густава Бъельке и членов его посольства выпустили из тюрьмы и отправили восвояси домой в Швецию.

21 мая 1658 года был заключен выгодный для России Валлисаарский договор, действовавший три года вплоть до заключения Кардисского мира и позволявший русским закрепиться в Прибалтике на завоёванных землях. Но, как всегда на Руси водится, закрепить свои военные успехи дипломатическими средствами Москве не удалось. Шведы не успокоились на этом и стремились подвергнуть Валлисаарское перемирие ревизии.

Русский Ришелье

Прежние большие роды, князей и бояр, многие без остатку миновалися…

Роды же, которые бывают в …околничих, из честных родов и из середних, и из дворян…

Г. Котошихин

Афанасий сын Лаврентьев Ордын-Нащокин, был человеком образованным и начитанным. Родился он в 1607 году в семье мелкопоместного дворянина Лаврентия сына Денисова в городе Опочке, что близ славного города Пскова. Заезжий поляк обучил его польскому и латинскому языку и навсегда поселил в его душе уважение и почитание к Польше. Где-то в 30-х годах он познакомился с псковским дворянином Василием Колобовым и вскоре женился на его дочери. От этого брака родились два сына: Воин и Василий.

Афанасий, кроме языков, разбирался в механике и математике, обладал цепким аналитическим умом и умел «слагательно» подавать свои мысли на бумаге. В 40-х годах он поехал в Москву, вошёл в круг московской приказной братии и вскоре был замечен царём Михаилом Фёдоровичем и приближен ко двору. Тогда Ордын-Нащокин представил царю несколько аналитических документов, в которых была сформулирована программная мысль о том, что России, не отвергая иностранные заимствования, следует идти к международному утверждению своим путём, используя в первую очередь свою самобытность, свой исторический опыт и накопленные знания и мудрость.

Когда Москва, едва успев оправиться от последствий Смуты, вновь почувствовала приближение внешней угрозы со стороны Оттоманской империи и Речи Посполитой, Михаил Фёдорович отправил Ордын-Нащокина с разведывательно-дипломатической миссией к молдавскому господарю в город Яссы, который тогда оказался в точке пересечении интересов Востока и Запада. Нужно было реально оценить размеры этой угрозы и сделать прогноз относительно возможных сроков и путей реализации захватнических планов Стамбула и Варшавы. Ордын-Нащокин выехал из Москвы не с пустыми руками, а вельми нагруженный поминками – серебром, рухлядью, камкой и чеканкой, предназначенными преодолевать препятствия на пути к выведыванию тайных замыслов врагов России.

Афанасий Лаврентьевич блестяще справился с поставленной перед ним задачей. Добравшись до Ясс окольными путями, чтобы не привлекать к себе и дорогостоящему багажу излишнего внимания, Нащокин перво-наперво посетил господаря Василия Лупу. По тайному уговору между царём и господарем было условлено, что посланец Москвы поступает на службу к Лупе и обязуется выполнять все его указания и распоряжения. Москвич получил от господаря удобную резиденцию, слуг, гардероб местной одежды и немедленно приступил к выполнению своей секретной миссии.

Ордын-Нащокин разумно пользовался предоставленной ему «крышей», то есть, не отказываясь от выполнения своих новых обязанностей в ясском дворе, уделял основное внимание наказу царя Московии, а господарь, со своей стороны, не перегружая его своими поручениями, всячески содействовал успеху тайной миссии Нащокина. Говоря современным языком, между эмиссаром Москвы и руководителем учреждения прикрытия было достигнуто разумное и достаточное равновесие.

Вся нужная информация сосредотачивалась в Стамбуле. Кто мог проникнуть в столицу Оттоманской империи? Купцы и монахи. Оставалось только найти к ним подход и уговорить их выполнять тайные поручения. Золото и православие – материальная и идеологическая основа вербовки – сыграли тут решающую роль. Сам Василий Лупа, приодевшись в московские собольи, песцовые и куньи меха, и глава молдавской православной церкви помогали организовывать регулярную добычу информации о положении в турецком и польско-литовском лагере. В Москву полетели доклады об обстановке на российской границе, о содержании антирусских выступлений в сейме Польши в 1642 году, о планах крымских татар сделать набег на Россию, о коварстве литовских князей и их сговоре против московского царя.

Нащокин возвращался из Молдавии не только с приятными воспоминаниями о добрых и преданных союзниках, но и вёз личное послание В. Лупы к московскому царю, в котором молдаванин писал: «Где ни услышу де какое дурно к Его царскому Величеству, или што де мне укажет Его царское Величество, и аз де готов ему, государю, головой своей служить.» Основа присоединения Молдавии к России была уже заложена, оставалось лишь ждать момента, когда Россия станет настолько сильной, чтобы быть в состоянии защитить своих союзников.

Не успел Нащокин отдохнуть после своей поездки в Молдавию, как ему снова пришлось собираться в дорогу. Над Москвой сгущались тучи большой войны: на западных границах государства появились признаки совместного выступления Польши и Дании. С Польшей было более-менее ясно, но с какой стати в лагере противников России очутилась Дания, Москве было не совсем понятно. Афанасий Лаврентьев поспешил прибыть на место и приступить к выполнению царского поручения, исходившего теперь уже от Алексея Михайловича.

Времени на раздумье не было – первые польско-датские отряды уже накапливались на восточной окраине Речи Посполитой, и их выступления против России можно было ожидать со дня на день. Если в Молдавии Нащокина выручили православные иерархи, то почему бы не обратиться к ним за помощью и на сей раз? Как известно, в Литовском княжестве, наряду с католической, существовала сильная православная церковь, настроенная весьма дружелюбно к Москве, и Нащокин поехал в Вильно и встретился там с архимандритом Духова монастыря Никодимом. Архимандрит согласился выведать планы Польши и Дании и отправился в Варшаву. Некоторое время спустя в Москву было отправлено «затейливое», то есть шифрованное, письмо, в котором говорилось: «Дания не намерена ссориться с Россией из-за неудавшегося сватовства принца Вольдемара к русской царевне Ирине Михайловне, а поляки в одиночку на нас не нападут – кишка тонка». В Москве перевели дух – одной угорзой стало меньше.

Следующая серьёзная миссия, которая выпала на долю «русского Ришелье»[15], была связана с усмирением Псковско-Новгородского бунта, возникшего в 1650 году из-за обычного русского своекорыстия, дикого невежества населения и запоздалых действий властей.

История бунта восходит к Столбовскому договору. По этому грабительскому для России трактату к Швеции вместе с населением отошли некоторые новгородские земли, и когда шведы взялись проводить там политику ассимиляции и принуждать русских принимать лютеранскую веру, то многие из бывших новгородцев стали убегать и укрываться в русских пределах. Согласно этому же договору, Швеция и Россия обязывались всех перебежчиков задерживать и возвращать обратно. У русских не хватило совести депортировать своих соплеменников к шведам, и Москва договорилась со Стокгольмом не выдавать своих братьев шведам, а платить за них денежный и натуральный (зерном и хлебом) выкуп.

Осенью 1650 года случился недород, и цены на хлеб вздорожали. Купец Емельянов, которому московское правительство поручило скупку хлеба на выкуп русских беженцев, под предлогом «соблюдения царской выгоды» и очевидно не без ведома местных властей решил на этом заработать и установил на вывоз хлеба из Пскова монополию. Он просто-напросто запретил продавать хлеб всем другим купцам. Естественно, в городе возникло недовольство, зароптали чёрные люди, возникли слухи, что бояре «сдружились с иноземцами, вывозят зерно за границу и хотят оголодить русскую землю». Кто-то сообщил, что в Псков из Москвы едет швед и везёт деньги для бояр.

И правда: агент шведского правительства Нумменс как раз возвращался через Псков из Москвы домой с двадцатью тысячами рублей, полученными в счёт компенсации за русских перебежчиков. На улицах Пскова раздались крики: «Немец едет! Везёт казну из Москвы!» Когда Нумменс подъехал к Завеличью, где стоял гостиный двор для иноземцев, народ схватил его во «всенародной избе», отнял деньги и посадил под стражу. Потом толпа бросилась к дому Емельянова, но монополист успел скрыться. Тем не менее, в его доме нашли царский указ на откуп зерна, в котором было написано, что «сей указ тайный, и штобы этого указа никто не ведал».

Всё это только подтверждало подозрения народа в том, что дело с откупом не чисто, и псковитяне приняли свои меры. Перво-наперво, они прогнали воеводу Собакина и установили в городе свою власть, после чего отправили в Москву челобитчиков с жалобой. Царь-де выслушает посланцев и рассудит по справедливости. В числе челобитчиков находился Ордын-Нащокин, «случайно» оказавшийся в это время в Пскове.

Аналогичная история произошла в соседнем Новгороде. Туда в это время случайно заехал датский посланник Граб, но его приняли за «шведа с царской казной», и началась обычная «гиль»: посланника, как водится, схватили, обобрали, избили и посадили в кутузку. Во главе народного правительства Новгорода встал приказный человек митрополита Никона Иван Жеглов, а воеводе Хилкову выразили недоверие. Жеглов тоже отправил в Москву челобитчиков, которые утверждали, что датчанин Граб со своими людьми первый напал на новгородцев, а они только защищались. И в Пскове и в Новгороде жители целовали крест на том, «чтобы всем стоять заодно, если государь пошлёт на них рать и велит казнить смертью, а денежной казны и хлеба за рубеж не пропускать».

Митрополит Новгородский Никон, уже тогда славившийся своей суровостью и справедливостью – качествами, мало популярными в русском народе, наложил на всех бунтующих проклятие. Такое огульное осуждение со стороны церковного иерарха всех «честных людей новгородских» только ещё крепче ожесточило и сплотило бунтовщиков. Когда Никон вышел в народ и стал уговаривать мятежников «остепениться», те ответили кулаками, камнями и улюлюканьем. «Великое наше солнце сияющее», – писал митрополит в письме царю, – “ и ныне лежу в конце живота, харкаю кровью, и живот весь распух; чаю скорой смерти, маслом соборовался».

Никон выжил, чтобы «прославиться» в истории своими церковными реформами на посту патриарха России, а усмирять бунт псковичей и новгородцев пришлось долго. Царь менял воевод, посылал войско во главе с князем Иваном Хованским, давал обещания, грозил, объяснял причины вывоза хлеба и денег в шведские земли, обращался за помощью к церкви, но бунтовщики не сдавались: они не пускали в города царских представителей и требовали возвращения из Москвы своих челобитчиков.

В конце концов, бунт был подавлен с минимальными для населения жертвами. Народ, включив Афанасия Ордын-Нащокина в свою делегацию жалобщиков, однако не догадывался о том, что, пользуясь доверием своих земляков и царя, Нащокин играл двойную игру: сдерживая экстремистские настроения бунтовавших, он одновременно настоятельно рекомендовал Тишайшему не применять крайних мер по отношению к ним, а использовать политику кнута и пряника. Царь внял уговорам третея Нащокина, стал маневрировать и в конечном итоге с его помощью переиграл своих оппонентов. Опочкинский дворянин, мотаясь между царём и народными представителями Пскова и Новгорода, сумел-таки добиться нужного компромисса. Правда, откусить от царского пряника бунтовщикам не удалось, а вкусить кнута смогли достаточно. Но по сравнению с карательной экспедицией, которую к новгородцам в своё время снарядили Иван III с Иваном IV (Грозным), это наказание было просто детским.

Понятное дело, за время работы в Посольском приказе Нащокин изрядно насмотрелся на нравы и обычаи бояр и думных дворян, окружавших царя, и был об их способностях не очень высокого мнения. Самолюбивый до чрезвычайности, жёлчный и неуживчивый, Нащокин везде и всюду выставлял себя перед царём единственно умным и способным человеком в государстве, бранил и унижал бояр и дьяков, вооружал против них Тишайшего и потому был всеми ненавидим. Служилые всех званий и чинов, по его словам, не видели «стези правды, и сердце их одебелело завистью». Все они погрязли в местничестве, воровстве, взятках и казнокрадстве, и он открыто презирал их за это и тоже люто ненавидел. Противники вовсю старались подставить ему ножку и уличить перед царём в «неверной» службе.

«Государево дело ненавидят ради меня, холопа твоего», – писал он не без напускного смирения царю вслед поступившему на него очередному доносу врагов своих. – «Прошу тебя, государь, откинуть от дела своего омерзелого холопа».

Но Нащокин продолжал оставаться в фаворе у Алексея Михайловича ещё некоторое время. Своей любовью к Польше и всему польскому «русский Ришелье» оказал, однако, медвежью услугу царю и России, переориентировав военные усилия русской армии с Польши на Швецию.

Нащокин был осторожен, предусмотрителен и весьма недоверчив к людям. В пик своего фавора у царя он даже удостоился титула «царственныя большия печати и государственных великих, посольских дел оберегатель». Но это было потом, а пока, с началом военных действий в Лифляндии, Афанасия Лаврентьевич вернулся к себе в Псков. Вскоре он был назначен воеводой отвоёванного у Литвы города Друи и начал играть ведущую роль в военно-дипломатических действиях России в Прибалтике. В период русско-шведских мирных переговоров в Валлисаари карьера «русского Ришелье» продолжала ещё подниматься круто вверх, а основные его деяния на дипломатическом и разведывательном поприще предстояло ещё совершить.

Посольский Приказ; а в нём сидит думный дьяк, да два дьяка, подьячих 14 человек. А ведомы в том Приказе дела всех окрестных государств, и послов чюжеземных принимают, и отпуск им бывает, а также Русских послов и посланников и гонцов посылают в которое государство прилучится… Да для переводу и толмачества переводчиков Латинского, Свейского, Немецкого, Греческого, Польского, Татарского и иных языков с 50 человек, толмачёв 70 человек…

…Нарва, по сравнению с Вильно, была городом небольшим, но европейским с правильно спланированными улицами, черепичными крышами, ратушей, торговой площадью и толстенной, выстроенной по всем правилам фортификации, крепостной стеной. В городе преобладало шведско-датско-немецкое население, а местные эстонцы и чухонцы в основном находились в услужении у первых.

Валлисаари располагалась в нескольких верстах от Нарвы и являлась во всех отношениях резким контрастом к тем удобствам, которые Котошихин видел в Вильно. Однако свеи русское посольство в Нарву не допускали, а более крупных населённых пунктов, где можно было бы расположиться русскому посольству, не оказалось. Вот и кочевали князь Прозоровский да окольничий Ордын-Нащокин со товарищи из одной деревни в другую, меняя одну грязную постель на другую и подставляя свои белесые дородные телеса то валлисарским, то пюхестекульским, то тормсдорфским клопам. По злости и повадкам все эти клопы принадлежали к одной породе – в этом Гришка Котошихин скоро убедился самолично.

Князь Прозоровский числился послом царя лишь номинально. На практике все дела вершил доверенное лицо Тишайшего окольничий Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин. Котошихин нашёл его в деревне Пюхестекуле. Стоял декабрь, когда в Ливонии устанавливается самая неустойчивая погода, когда с вечера может ударить крепкий морозец, а к утру с моря подует сильный ветер, нагонит низкие свинцовые тучи, из которых, словно из дырявого решета хлынет дождь со снегом. И тогда ноги из лифляндской грязи не вытащить.

Въехав в деревню, Котошихин обнаружил её совершенно пустой, и показать ему местонахождение Нащокина никто не мог. Он долго стоял в раздумье, пока за спиной не услышал крики и брань. Два рейтара тащили на веревке упирающуюся тёлку, за ними шла чухонка и ругала их, на чём свет стоит на своём языке. Затянувшаяся военная кампания съела все ливонские припасы, подвоз харча из Новгорода и Пскова был не регулярным, поэтому снабжение армии, согласно обычаям того времени, ложилось на местное население.

Котошихин спросил, где можно найти своего будущего начальника, и один из рейтаров, не выпуская из рук коровьего хвоста, кивком головы показал ему на нужный дом. Промокший и иззябший, Котошихин слез с замытаренного долгой дорогой коня у самой большой избы, на которую ему указали, и заспанный челядник провёл его внутрь. Когда Григория вошёл в жарко натопленную комнату, царский любимец ходил из угла в угол и надиктовывал писцу свои мысли, чтобы использовать записи при составления грамот или памятец на имя царя:

– «Обычаи некоторых королей заключать союзы с республиками и вместе ополчаться против христианских же самодержцев можно называть не иначе, как безрассудными.» Написал? – Ордын-Нащокин, не обращая внимания на вошедшего Котошихина, подошёл к сидевшему за отдельным столом писцу и склонился вместе с ним над бумагой. – Не поспеваешь? Экой ты растяпа! «Не иначе» написал слитно, «безрассудными» – разбил на два слова! И кто только тебя учил грамоте? Ладно, потом перепишешь, записывай дальше: «А ещё надобно было бы соединиться всем европейским государям, чтобы уничтожить все республики, которые есть не что иное, как матери ересей и бунтов». Написал? Далее: «Также мыслю, Великий Государь, что для пущего закрепления здешних земель за Москвою и умиротворения порядков было бы полезно набирать солдат из таможильцев и исполнивать ими наше поредевшее войско. Охотники имеются, да и где нужно, можно и силу применить». Всё, на сегодня хватит. Иди отселева, надоел.

Писец молча собрал свои принадлежности и, пятясь задом, исчез за дверью.

Ордын-Нащокин проводил писца недовольным взглядом, обернулся, наконец, на Котошихина, прищурив хитрые глазки:

– Видал, каков грамотей? – произнёс он тихим дребезжащим голоском. – Ты и будешь подьячий Григорий Карпов сын Котошихин? Наслышаны мы о тебе и о твоей службе при князе Одоевском, наслышаны. Государю нашему вельми нужны прямые и исправные слуги. Смотри, служи мне честно, а будешь кривить – себе же хуже сделаешь. – Котошихин приложил правую руку к сердцу и в знак своего будущего усердия поклонился. – Похвально, что владеешь польским и немецким языком, но надобно приобщаться и к свейскому наречию. Мне нужны крепкие поручители и искусные толмачи, – продолжал дребезжать Нащокин. – Грамоты писать умеешь ли?

– Приходилось, ваша милость. Начинал в Посольском приказе писцом, а потом подьячим, сподобился и в посольстве князя Никиты Одоевского составлять царские грамоты.

– Ну, вот и добро. Сам-то из каких будешь?

– Из обедневших мы, из дворян…

– Ништо! Сам таков! Главное, как ты склонен к делу. А то у нас любят али ненавидят дело, смотря по человеку, который его делает. Меня вот не любят, и делом моим пренебрегают. А работы тут – непочатый край, аж самому приходится корпеть над письмами. Вот и ослобонишь меня от этой маяты. Ты вот что: сейчас тебя определят на постой, приди в себя маленько да принимайся за работу. К тебе приведут человечка одного, он по-нашему ни бельмеса, зато по-немецки разумеет. Ты запиши слово в слово, что он расскажет. Справишься?

– Да что тут особенного? Делов-то…

– Нет, любезный, дело это наиважнецкое и тайное. Запишешь его слова – и забудь про него, а сказанное сохрани вот здесь. – Нащокин стукнул себя рукой по груди. – Никто, кроме тебя знать не должен, о чём он поведал, и что ты записал. Смекаешь? Дело-то государственное!

Нащокин приблизился к Котошихину и последние слова не говорил, а прошептал в ухо. Гришка почувствовал, как по спине пробежал холодок. Приобретённый за эти годы опыт свидетельствовал, что приобщение к государственным тайнам сулило одни только неприятности. Но он твёрдо, как учил когда-то отец, ответил:

– Не изволь беспокоиться, ваша милость. Я умею хранить тайны.

– Истинно говоришь, отрок? Не лукавишь?

– Не приучен, ваша милость.

– Ну, тогда забирай перо и чернила и ступай.

– Слушаюсь, ваша милость.

Котошихину выдали месячное верстанье из рассчёта 13 рублей в год, челядник отвёл его в соседнюю избёнку, где грязный нестриженый и небритый чухонец определил его в заднюю комнату. На деревянной кровати была постелена незамысловатая постель, рядом на грубо сколоченном столе стоял жбан с водой и кружка, под столом была спрятана табуретка. Подьячему было не привыкать к такой обстановке, и в Москве и в Вильно он не был избалован роскошью и комфортом. Единственное, по чему истосковалось его молодое тело, была баня. Вот чего ему сейчас не хватало, но разве чухонцы смыслят что в парилке?

Умывшись с дороги и отведав чашку какого-то варева, принесённого хозяйкой, он, было, прилёг на кровать отдохнуть, но в дверь постучали, и в комнату вошёл хозяин-чухонец:

– К вам гости.

Гришка вскочил с кровати, пригладил на голове волосы, оправил кафтан и приготовился к встрече. Тот же челядник Нащокина, который определил его на постой, ввёл в комнату средних лет мужчину, одетого в немецкое чистое платье и гладко выбритого.

– Согласно уговору, – бросил челядник и оставил Гришку с незнакомцем наедине.

Гришка пододвинул гостю табуретку и предложил ему сесть. Тот ответил благодарностью на немецком языке, осмотрел гришкины «хоромы», сел с большим достоинством и приготовился рассказывать.

– Не торопись, любезный, сей секунд. Я только заправлю чернильницу и достану перо. – Котошихин взял с мокрого подоконника высохший пузырёк с чернилами, плеснул в него из стоявшей рядом бутылки чернил, достал ножичек, ловко и быстро зачинил гусиное перо, уселся на кровать, пододвинул поближе к себе стол, чтобы удобнее было писать, и сказал:

– Валяй, немец, рассказывай. – Каким-то шестым чувством Гришка почувствовал зависимое положение своего гостя, а потому принял в разговоре с ним развязный тон.

– Я не немец, а швед, – поправил без всякой обиды незнакомец, терпеливо ожидавший момента, когда, наконец, этот русский закончит свои приготовления.

– Для меня всё едино: швед ты или немец. Главное дело, речь твоя немецкая.

– Я могу говорить и на своём языке, если господин того пожелает, – предложил тот с достоинством.

– Нет уж, давай сказывай на немецком, мы тут свейскому языку не обучены.

– И напрасно, господин, очень напрасно. Русским людям знание нашего языка в скором времени ой как понадобится.

– Вот когда понадобится, тогда и выучим.

Швед неодобрительно посмотрел на Котошихина и решил дискуссию на этом прекратить:

– Я готов. Записывай. Войско шведское состоит из пехоты, кавалерии и артиллерии. Всего в Эстляндии и Лифляндии риксмаршал Хорн имеет около 8 тысяч, включая три полка пехоты, полк кавалерии и около 300 пушек, половина которых бронзовые, а половина – железные. Пехота состоит из пикинеров и мушкетёров, набранных в основном в Финляндии и других странах, однако офицерами при них состоят шведы. Каждый полк имеет в своём составе по 2 эскадрона, в эскадроне – 4 роты, из 8 рот в полку – 3 роты мушкетерские. Написал?

– Не гони, не успеваю за тобой!

– Торопись! Времени у меня мало. Пошли дальше. Кавалерия, как и пехота, делится на полки, эскадроны и роты. Она состоит в основном из драгун. Драгуны – суть те же мушкетёры, посаженные на коней. У каждого драгуна – своя лошадь, а у офицеров, смотря по чину, от 2 до 12. Записал? Теперь добавь об артиллерии: пушки стреляют ядрами и гранатами, каждое орудие обслуживается 1—2 канонирами. В основном пушки крепостные и установлены во всех десяти крепостях, кроме Вастселийны и Алуксне. Всё войско рассредоточено по крепостным гарнизонам, их, как я уже сказал, десять. Примерно половина всей пехоты, кавалерии и артиллерии находится в Риге.

– Вона как! Потому мы зубы-то и поломали об неё!

– Не только, – спокойно возразил швед. – Если бы не было постоянного подвоза питания и снаряжения с моря, крепость бы сдалась. Вам нужно завести флот на море, чтобы воспрепятствовать связи Стокгольма со здешними крепостями.

– Флот? – удивился Гришка. – Флот – это не для нас. Мы к нему не приучены.

– А надо учиться! Ну, да ладно, пошли дальше. Пиши: корона расплачивается с войском деньгами и зерном. Больше всех получают канониры, потом кавалеристы, а потом уже пехотинцы. Шведы и немецкие наёмники, по сравнению с финнами и местными, получают почти в два раза больше. Обмундирование казённое получается один раз в год.

– И что, в свейском войске есть и русские? – поинтересовался Котошихин.

– Есть и русские. Это пленные, но больше всего из тех, кто оказался на землях, захваченных шведами сорок лет тому назад. Некоторые из них в офицерских чинах ходят.

– Ишь ты! – удивился Гришка. – Воюют, значит, против своих.

– Жить захочешь, и тебя заставят воевать против своих, – сказал лазутчик.

Гришка с неприязнью покосился на шведа, но ничего не сказал.

Швед говорил с час подряд, и Гришка изрядно устал, записывая его донесение. Сообщённые им сведения оказались интересными и важными. Гришка еле успевал записывать данные о том, где и какие шведские отряды располагались, где находился главнокомандующий Бенгт Горн, какие настроения в отношении войны с русскими господствовали в королевском дворе в Стокгольме, что происходило со шведскими войсками в Польше и Литве.

В конце своего рассказа швед попросил Котошихина устно передать «Апанасу Нашчокину», что следующий раз он появится в местечке Тормсдорф ровно через месяц. Гришка обещал всё в точности передать Афанасию Лаврентьевичу, после чего швед ушёл.

«Какой важный гусь!» – подумал Котошихин, глядя ему вслед. – «И какие только расчёты принудили энтого шведа войти в искушение изменить своему королю? Одно дело – литвин Квасневский: как никак он ближе к русским, а этот… Ведь случись что, шведы его не помилуют и повесят на первой осине, как пить дать!»

Котошихину при этой мысли стало жалко шведа, рискующего своим животом ради незнамо какой выгоды. Деньги? Но ведь важнее живота своего ничего на свете не бывает. Али нет? А вот поди-ты, не боится, значит. Дюже отчаянный попался свей. Не токмо русские, выходит, нарушают положенный каждому христианину обычай и закон.

Когда Котошихин постучал в дверь к Нащокину, то услышал, как тот громко распекал какого-то воеводу за то, что его ратники притесняли местное население грабежами и поборами.

– Пошто невинный народ должен страдать? – срывался на визг Ордын-Нащокин. Воевода что-то говорил в своё оправдание глухим невнятным голосом, но понятны были только слова Ордын-Нащокина: – Что же он подумает о нашем государе православном, которому они только что присягнули на верность? А? Разве мы бусурманы какие?

Дверь отворилась, и мимо Гришки опрометью пробежал красный атаман войска Донского. Это его казаки, привыкшие к грабежам, «поляковали» в завоёванных землях и стали предметом недовольства Нащокина, вникавшего во все мелочи царёва поручения. Афанасий Лаврентьевич бегал по комнате и сокрушённо махал руками:

– Лучше бы я на себе раны видел, токмо бы невинные люди такой крови не терпели! Кто там? А, это ты, подьячий. Входи!

Ордын-Нащокин внимательно прочёл запись, сделанную Котошихиным и остался доволен. Устную передачу, касающуюся условий следующей встречи с тайным соглядатаем, царский окольничий прокомментировал словами:

– Ровно через месяц поедешь в Тормсдорф, встретишь там шведа, опросишь его, как положено, а добытое привезёшь мне.

– Как же так? Ваша милость намедни строго-настрого приказала мне забыть про него.

Афанасий Лаврентьевич долго и внимательно всматривался в Котошихина, так что тот струхнул и уже ругал себя за дерзкий нрав и длинный язык.

– Испужался что ли, что не справишься? – усмехнулся Нащокин.

– Да нет, я просто так… беспричинно.

– Беспричинно чирей на заднице не садится, не токмо язык поворачивается. Но мне по нраву твоё сумление, подьячий. Мнится мне, ты спрашивал для ясности. Так?

– Так, ваша милость.

– Ну вот, ясности для и говорю тебе: следующий раз примешь шведа сам. Привыкай к тайным делам.

– Премного благодарен, ваша милость.

– Прибудешь в Тормсдорф под каким-нибудь предлогом, чтобы никто не догадался, что у тебя к этому шведу интерес есть. Край кишмя кишит ворами и соглядатаями польского и свейского короля, так что надобно держать ушки на макушке.

– Смекаю, ваша милость.

– Постой, не уходи. Женат ли ты, подьячий?

– Два года как женат.

– А детки имеются?

Котошихин улыбнулся:

– Нет, ваша милость, Бог ещё не сподобил на деток-то. Как женился, так всё время в отъезде.

– А меня вот Бог сподобил на двоих, да…

Нащокин не договорил, вспомнив, что негоже ему откровенничать со своим подчинённым. Старший сын Афанасия Лаврентьевича Воин был примерно того же возраста, что и этот вот молодой подьячий, только Котошихин уже давно состоит при посольстве, исправно несёт службу государеву, а его сын дома под юбкой у матери прячется да с дворовыми девками в укромных местах обжимается. При мысли о сыне Нащокин нахмурил брови, а потом всё-таки спросил:

– Скучаешь, поди, по жёнке-то?

– Как же не скучать, ваша милость? Одна она теперь там без меня мается– страдает.

– Потерпи, Григорий, вот мир со свеями справим и поедем к себе домой в первопрестольную. Любишь Москву-то?

– Люблю.

– А я – нет. Я, вишь, псковской, в Опочках, недалеко отселя родился. Да вот жизнь закрутила… Да…

Он опять задумался о чём-то своём. Казалось, он вообще забыл, что рядом с ним стоит Котошихин. Но нет, не забыл.

– Ладно, подьячий, иди спать. На сегодня делов тебе никаких не предвидится.

Такая служба, а особливо такой начальник Гришке очень понравились, и он шёл к себе в избу в приподнятом настроении, шлёпая без разбору по лужам в кромешной темноте. От его внимания не ускользнуло, что и сам он чем-то приглянулся Нащокину. И не ошибся: вскорости боярин оценил Гришкины усердие и смекалку, независимые суждения и честность, приблизил его к себе и сделал одним из своих близких помощников.

Нащокин собирал политическую и военную информацию о шведах, а потому был в курсе главных событий на балтийском театре военных действий. Переговоры, которые русское посольство вело со шведами, были для Нащокина хорошим прикрытием. Одновременно тайная деятельность окольничего оказывала неоценимую услугу и переговорному процессу.

После поездки в Тормсдорф Котошихин ненароком узнал, как зовут шведского лазутчика. Им оказался отставной то ли шведский, то ли померанский капитан Йоханн фон Горн. Раз «фон», то видать, важная птица, подумал Котошихин. Ай да Нащокин! Везде поспевает! И когда же он успел подцепить «фона»?

Мирные переговоры со шведами шли ни шатко, ни валко. Объяснялось это тем, что на театре военных действий к концу 50-х годов сложилось равновесие, не выявившее ни победителя, ни побеждённого. Несмотря на то, что русское войско, благодаря активному вмешательству в военные действия поляков, терпело в Ливонии одно поражение за другим, решающего перевеса в войне не получили и шведы. Шведам всегда не хватало силёнок добиться решающей победы над Московией – слишком большим оказывался кусок, который они хотели бы откусить от русского пирога, а потому каждый раз он выпадал у них изо рта. Они в это время отвлеклись на войну со своими старыми врагами – датчанами, и русский театр военных действий король Карл Х Густав считал второстепенным.

Проще сказать, обе стороны выдохлись и активных военных действий друг против друга не вели: шведы сидели по крепостям, а русские отряды смотрели на них, как кот на маслице, но взять их не могли. Отсутствие убедительной военной победы и шведы и русские пытались компенсировать дипломатией, шпионажем, искусными интригами, громкими демаршами и закулисной вознёй.

Определённую сумятицу во внешнеполитические планы Москвы внесли украинские казаки: вступивший в сговор с крымским ханом Гиреем и польским королём гетман Выговский изменил царю и Переяславской Раде и нанёс русским войскам под Конотопом сокрушительное поражение. Поляки, после того как Ян Казимир II отказался от претензий на шведский трон[16] и заключил в 1660 году в Оливах со шведами мир, оправившись от поражений, нанесённых им Москвой, Богданом Хмельницким и Карлом Х, осмелели и возобновили военные действия против русских с новой силой.

Котошихин лежал на кровати, когда до его слуха донёсся знакомый звук трубы. В деревню опять приехало шведское посольство.

«Ни свет, ни заря, а они уж тут как тут! Здравствуйте! Вы нас не ждали? А мы припёрлися!», – с неприязнью подумал Гришка.

Последнее время шведы зачастили к русским чуть ли не каждую неделю, и работы всем прибавилось, особенно Котошихину. В посольстве Ордын-Нащокина уже сведали, что причиной такой необычной активности шведов явилось открытие королём Карлом Х ещё одного фронта военных действий – на сей раз против датского короля Фредрика III. Так что шведы волей-неволей склонялись к миру.

Вставать не хотелось – комната была не топлена, сырость пронизывала все её уголки, а спина у Гришки горела огнём, и лежать на ней не было мочи. Он вертелся, как уж, чтобы найти удобное положение, но ни на боку, ни на животе он себе места не находил. Как назло, хотелось перевернуться на спину, закрыть глаза, заткнуть уши и уснуть, чтобы уйти хоть на короткое время из этого постылого мира.

Болело и ниже спины. Дядя из драгунского полка здорово постарался, чтобы отделать Гришку так, что и спустя неделю он не мог ни лечь, ни сесть. Но он на драгуна не обижался – такая же подневольная скотина, как и все вокруг. Чудно, ох как чудно устроил Всевышний мир на земле! Везде и всегда во всём виноват бедняк, а начальный человек прав. Вот взять хотя бы родителя его, Карпа Харитоновича. Уж чем был не слуга царю? И на руку чист, и трудолюбив, старался людям добро делать и Гришке наказывал делать то же самое, а что вышло? Достаточно было обнаружить недостачу каких-то пяти алтын, чтобы пренебречь всеми былыми заслугами, искоренить человека, отнять у него всё и пустить голодным по миру. Где они теперь обретаются, его мамка да батюшка?

При мысли о них у Гришки невольно набухли и покраснели глаза. Как только прибывший из Москвы гонец шепнул ему на ухо это печальное известие, Гришка себе места не находил. Перед глазами всё время мельтешили страшные картины: вот отец бредёт по дикому полю с матерью, вот их в пути настигает вьюга, а вот они лежат, прижавшись друг к другу, в омёте и замерзают, как бездомные собаки.

В такой-то вот задумчивости и допустил Гришка промашку: когда писал грамоту царю, то в титуле вместо словосочетания «Великий Государь» написал только «Великий». В Посольском приказе подняли шум, Афанасий Лаврентьевич приказал высечь Котошихина батогами, чтобы вдругорядь не повадно было. Впрочем, не обижался Гришка и на Нащокина: ведь не накажи он его, так и на себя навлёк бы гнев царский. Все ходят под топором – и богат и беден, и вознёсшийся к трону боярин и последний смерд.

К королевскому величеству Свейскому пишут: «Божиею милостью мы великий государь царь». Потом имянованье и титлы болшие ж, а после титл царских королевского величества имянованье и титлы болшие; а по титлам дело. Грамоты пишутся на меншой или середней Александрийской же бумаге, смотря грамоты по величине; травы золотом пишутся середние ж.

О-хо-хо-хо-хо! А вставать-то все равно надо, а то нетерпеливый Нащокин пришлёт за ним нарочного, а до этого доводить Гришке не хотелось.

Кряхтя и охая, Котошихин поднялся с кровати, кое-как оделся, плеснул холодной водой в лицо и побежал на другой конец деревни, где была изба Ордын-Нащокина. Нельзя никому подавать вида, что он в обиде или в расстройстве. Не таковы, Котошихины! Котошихины – они живучие твари!

Шведы, спешившись у избы князя Прозоровского, терпеливо ждали, когда их примет русский посол. У князя Прозоровского было в обычае «манежить» другую сторону и тянуть с приёмом делегации, пока та не посинеет на ветру от холода. Предметом переговоров были пока не условия мира, а решение «наиважнейших» протокольных вопросов: как титуловать московского царя и шведского короля, в каком месте назначить сами мирные переговоры.

Шведы, устав от бесплодных двухлетних перепалок, наконец, сдались и согласились называть царя Великим князем Литовским, Волынским и Подольским. В обмен они хотели, чтобы мирный договор подписать на своей территории. Князь Иван Семёнович Прозоровский ни за что не хотел уступить шведам и в этом вопросе, и приглашал шведскую делегацию в Москву.

Войдя в избу, Котошихин застал там и Нащокина, и Прозоровского. Они редко сходились вместе, но когда это происходило, то дело заканчивалось всегда бранью. Вот и сейчас, только Котошихин приоткрыл дверь и просунул свою голову, чтобы сказать, что он на месте, как услышал визгливый голос Нащокина:

– Ты, князь, али из ума выжил, али хлебнул чего нечаянно! Как можно начинать мирное докончание, не убедившись, чего хотят свеи!

– Что нам гадать? Свеи запросили мира, потому что не сдюжили против нас. Вона в Польше – они тоже замирились с королём Казимиром. Что ж нам теперь – помирать на этой гиблой земле? – гудел низким трубным басом князь Иван. – Сидим который год по уши в грязи, жрать войску нечего, а ты всё кормишь нас обещаниями. Вот погоди, мол, я всё разузнаю, тогда, дескать, и сядем за стол с Горном и подпишем докончание на наших условиях.

– А как же иначе? У свеев теперь после мира с поляками развязались руки. Им бы нажать на нас всеми силами, а они вон просят мира. С чего бы это? С одной стороны, понятно: Ливонию-то он от Яна Казимира получил, да не всю – часть её под нами ещё значится. С чего же Бенгт Горн не желает отвоёвывать её у нас? Вот то-то! Надобно бы узнать, какие такие причины подвигли шведского короля на мирное докончание с нами. Никак, он опять с датчанами заспорил али с Ганзой. Значит, надо учинить нам по этому делу сыск. А ты что думаешь: сыск учинить на чужой земле – это просто? – кричал Нащокин. – Взялся бы сам да и сыскал, что задумали свеи! Ан нет, куда уж нам, мы, князья Прозоровские, этому не обучены! Нам бы вот пузо чесать на печи и есть калачи!

– Ты князей Прозоровских не тронь! – возмутился главный посол и воевода. – Мы происходим от самых рюриковых истоков, а твой род – татарский, пришлый. Вы люди новые, и мы вас били и бить будем.

Прозоровский хотел было упрекнуть окольничего, что у того и борода слишком жидкая, чтобы тягаться с Прозоровскими, но смолчал.[17]

– Нашёл, чем похваляться! Ежли вникнуть, так вы хуже самих татар! Нам известно, чем прославился твой благоверный родитель. Метался между тушинским вором и королём Сигизмундом, не зная, к кому примкнуть. А мой приснопамятный родитель – да упокоит Господь его душу – служил сперва князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому, а потом воевал в ополчении князя Пожарского! Вот так-то! Теперь рассуди, кто из нас более русский! А бить нас, Нащокиных, негоже. Бей лучше свеев. Что ж ты не бьёшь их? Кишка тонка?

Царские посланники наскакивали друг на друга, как петухи, и, вероятно, дело дошло бы до рукоприкладства, если бы не раздавшийся за окном звук трубы. Шведы устали ждать и напоминали о своём присутствии. Это отрезвило Нащокина и Прозоровского, красные и взмокшие от гнева и тёплых шуб, они отпрянули в стороны.

– Гришка, ты здеся? – спросил Афанасий Лаврентьевич.

– Здесь я, ваша милость. – Котошихин полностью вошёл в избу.

– Зови свеев. Будешь записывать. Садись, князь, на красное место, да причеши волоса-то свои растрепавшиеся.

Прозоровский бросил гневный взгляд в сторону окольничего, но смолчал. Поправив руками волосы на голове, он водрузил на неё высокую шапку и с важным видом уселся за стол. Ордын-Нащокин сел поодаль от него. Гришка, пригласив шведов взойти в помещение, встал за их спины и приготовился переводить. В углу, за отдельным столом, устроился писарь.

Глава шведской делегации, богато одетый мужчина лет сорока приятной наружности, не замедлил воспользоваться приглашением и с церемонным поклоном, размахивая перед собой чёрной шляпой с перьями, приблизился к послам. Те обозначили приветствие шведу еле заметными кивками головы.

– Специальный посланник его величества короля Карла Десятого комиссар Адольф Эберс, – громко представился он русским.

– Рады видеть шведских гостей. Думается, нам нет необходимости называть наши имена, – сказал Ордын-Нащокин, поднимаясь с места. – Ты согласен, князь? – Прозоровский важно закивал головой. – Наши имена вам вельми известны.

– Это так, боярин Ордин-Нашчёкин. – Швед заулыбался. – За эти два года мы друг друга узнали.

– Как здоровье короля Карла Десятого? – поинтересовался Нащокин. – Как поживает воевода Бенгт Горн?

– Благодарю вас, боярин, его королевское величество находится в здравии. Господин главнокомандующий генерал Горн тоже на здоровье не жалуется.

– Вот и хорошо, наш государь кланяется вашему королю. Передайте привет и генералу Горну. Сказывай, с чем изволили прибыть, господин комиссар?

– Я привёз вам мирные предложения короля Швеции, – торжественно провозгласил швед.

– Это для нас большая радость, господин комиссар, миру мы завсегда рады. Только интересуемся, в чём суть ваши предложения.

– Да, скажи нам, комиссар, что предлагает Великому государю король Свеев, – вставил молчавший до сих пор Прозоровский.

– Я изложу их пока устно, господа послы. Если царь московский их одобрит, мы могли бы приступить немедленно к делу. Итак, король наш благословенный Карл Десятый желает заключить со своим московским братом мир на следующих условиях: все завоёванные в Ливонии города возвращаются шведской короне, а в остальном мы будем придерживаться условий и положений Столбовского мира.

Услышав перевод Котошихина, Нащокин и Прозоровский переглянулись между собой, но своих эмоций не выдали. Однако Котошихин хорошо знал, что эти шведские предложения не очень-то пришлись по нраву Нащокину. Прозоровскому – тому всё едино, лишь бы поскорее попасть домой в Москву. А для Нащокина, да и для царя тоже, возврат к Столбовскому договору унизителен и обиден. Собственно, весь сыр-бор разгорался из-за того, чтобы порушить договор со шведами, в котором нашло своё отражение поражение русских и при Иване Грозном, и в последующие времена.

– Мы доложим государю предложение короля, – пообещал сухо Нащокин. – У комиссара есть ещё что сказать нам?

– Да, достопочтенные господа бояре. Одновременно шведская сторона, в том случае, если русская соблаговолит принять вышеуказанное условие для вечного мира, имеет честь пригласить русское посольство в Стокгольм для подписания соответствующего трактата.

– Благодарим, тебя, комиссар. Нам ваши предложения куда как преотлично понятны. Мы их рассудим на досуге, и скоро доставим вам нашу отповедь. Желаем вашему короля здоровья.

Нащокин кивнул комиссару, давая понять, что аудиенция закончена. Эберс, пятясь назад и подметая за собой в изящном поклоне пол шляпой, покинул помещение. Афанасий Лаврентьевич дал Котошихину знак головой, и тот вышел на улицу проводить шведов. Трое рейтар и трубач при появлении комиссара и Котошихина стали на вытяжку. Один из свиты подвёл Эберсу коня.

– А ты, подьячий, бойко толмачил сегодня. Как звать-то тебя?

– Григорием Котошихиным, господин.

– Где же ты обучался немецкому, Грегори Котохикин?

– Вестимо, у себя, в Посольском приказе. Где же ещё?

– Молодец, – похвалил швед. – Приятно ли служить царю Алексею Михайловичу?

– А как же, очень даже приятно. Государь наш добр и всемилостив и за хорошую службу жалует.

– А за плохую наказывает, не так ли? – засмеялся Эберс, хитро прищуриваясь.

– Всякое бывает, господин. И наказание царское нужно принимать, как знак Божий.

– Ну, до свидания, Грегори Кото… хишин, может ещё свидимся. Вот тебе на память о нашей встрече.

Комиссар достал из чересседельной сумки какую-то фигурку и протянул её Котошихину. Это было похоже на русскую глиняную свистульку: та же стилизованная лошадка-коровка, раскрашенная в яркий красный цвет с чёрными пятнами, на ней верхом человечек в светлом колпаке и жёлтой рубахе, только никакой дырки для свиста в ней не было.

– Это работа наших ремесленников из провинции Даларна. Они вырезают это из дерева, красят, и получается вроде детской игрушки. Нравится?

– Да. Премного благодарен вами, господин. В добрый путь.

Адольф Эберс сел на коня, поправил банделер на жёлто-голубом плаще, помахал приветливо ручкой Гришке, трубач снова протрубил в трубу, и по мёрзлой земле тяжело застучали конские копыта.

«Вот надо же как у них всё ладно устроено», – подумал Котошихин, провожая взглядом шведский отряд. – «И начальство советливое такое. Наше-то всё на горло наступить да за горло взять норовит».

Когда шведы намедни приезжали, Гришке не удалось стакнуться с ними близко, как на сей раз. Оказывается, и лютеране – обыкновенные люди, христиане, значит, как и мы, православные. И чего про них наши церковные иерархи наговаривают? Он стоял и смотрел шведам вслед, пока последний конский круп не скрылся за избой на кривой улочке, и пошёл обратно в приказную избу.

– Григорий, – приказал Нащокин, – садись-ка пиши грамоту царю. Изложи, как есть, в подробностях предложение свейского короля, да не опростоволосься, как в прошлый раз!

– Как можно, ваша милость! Учён теперь!

– Ну-ну! Нравится мне, что ты не обозлился. – Нащокин заметно подобрел, это свидетельствовало о том, что его планы и задумки оправдывались. – Ну что, князь, Иван, иди, отдыхай, а я пойду, распоряжусь подготовить гонца в первопрестольную. Сдаётся мне, до мирного докончания ждать не долго осталось. О-хо-хо-хо-хо! Мир-то надобно бы было с поляками заключать, да вместе с ними свеев воевать. Да… Видно пока не суждено.

Нащокин оказался прав: на мир шведы так и не пошли, а 20 декабря 1658 года в Валисаари заключили пока перемирие на три года – правда, на выгодных для России условиях. Согласились пока оставаться на позициях, на которых перемирие застало обе стороны. За год до истечения срока перемирия русская сторона отправила Котошихина гонцом в Ревель с письмом, в котором русская сторона предлагала шведской делегации приехать в Москву для продолжения переговоров о мире. Гришка выехал из Дерпта 9 октября 1660 года и вернулся через неделю со шведским ответом о невозможности выполнить это пожелание ввиду отсутствия в Ревеле государственного советника Бенгта Хорна. Через два месяца Котошихин опять ездил в Ревель и опять вернулся оттуда ни с чем: шведы по каким-то причинам переговоры о мире откладывали. Позже стало известно о смерти короля Швеции. Вероятно, в связи со смертью Карла Х Стокгольм ещё не успел выработать соответствующие предложения и потому с мирным докончанием тянул.

Впрочем, скоро перговоры возобновились, начались пограничные съезды комиссаров, и через полгода Стокгольм навязал Москве мир на своих условиях. 21 июня (по старому стилю) 1661 года в деревне Кардис, что между Дерптом и Ревелем, было подписано докончание со шведами, по которому Россия вынуждена была уступить Восточную Карелию, Ингрию (Ижору) и Ливонию (Лифляндию) и оставить на прокорм шведского экспедиционного войска в Дерпте, Кокенхаузене, Мариенбурге и других городах 10 тысяч бочек ржи и 5 тысяч бочек муки. Русские купцы получали право торговли в Стокгольме, Ливонии и Эстляндии, а шведские гости – в Москве, Новгороде, Пскове и Переяславле. Пленные и перебежчики подлежали возвращению на родину. Шведы обязались не помогать полякам в войне с русскими.

Война со Швецией не принесла России никакой выгоды, а, напротив, сбила её с того верного пути, на который она было встала в вековом споре за русские земли, захваченные Польшей. Действуя в одиночку на двух фронтах, Москва пока не преуспела ни на одном из них.

Но «русский Ришелье» не стал дожидаться мирного докончания и вскоре после приёма Эберса уехал в Москву. Царь требовал Ордын-Нащокина для урегулирования отношений с Польшей и Украиной.

Котошихина после заключения Кардисского мира поверстали новым жалованьем и денежной премией. Служебное положение подъячего значительно укрепилось. В некотором роде он стал экспертом по свейским делам и вскоре был отозван в Москву и определён на службу в Посольский приказ. Скоро ему доверили ответственную и почётную миссию представлять царя Алексея Михайловича в самостоятельной заграничной поездке.

Стекольня

К королевскому величеству Свейскому посылаются великие послы, околничие…

а с ними товарищи думные дворяне, или столники средних родов, да дьяки…

А в гонцех посылаются стряпчие, дьяки, жильцы, подьячие и начальные люди.

Г. Котошихин

Рано утром, когда рассвет едва забрезжил за кормой, корабль перестало так сильно качать, а когда обессилевший от морской болезни Котошихин дотянулся подбородком к круглому оконцу, то увидел, что бескрайнее море кончилось, и судно вошло в большую протоку – то ли залив, то ли реку. Прямо на Гришку глядели своими зловещими жерлами пушки грозной крепости.

– Это – Мэларен, а там – Ваксхольмская крепость, предназначенная сторожить подходы к Стокгольму, – объяснил Гришке шкипер Страндберг. – Теперь до столицы рукой подать. Вот сейчас за поворотом и сам город покажется.

Солнце уже поднялось над кромкой горизонта и послало свои первые лучи на шведскую землю. Природа словно ждала этого сигнала и сразу ожила: в кустах защебетали пташки, на правых пологих берегах Мэларена показались стада коров и овец, на левом крутом берегу тоже чувствовалось пробуждение какой-то жизни. Котошихин стоял на мостике рядом с капитаном Страндбергом и жадно всматривался вперёд. Вот показался изгиб, Мэларен под углом уходил вправо, и из-за кустов ольхи выплыл пролёт моста, соединявшего Город с Южной слободой – Сёдермальмом, а за ним – набережная с лесом корабельных мачт, а за набережной стеной поднимался сам город – ровные ряды больших каменных островерхих крытых черепицей домов, увенчанных двумя-тремя церковными шпилями. Стокгольм рос и расширялся, с правой стороны взору Котошихина открывались постройки города ремесленников Норрмальма, ставшего теперь частью столицы. Здесь отливались пушки для королевского войска, строились корабли, размещались солдатские и матросские казармы, а во дворцах жили и работали правительственные чиновники.

Чуден наш мир, ох как чуден и многолик! По территории Москва была огромной – намного больше шведской столицы, но Стокгольм был другим городом, совсем не похожим на Москву. И травка, и деревья, и воздух вроде тот же самый, ан нет – всё в нём иное. Жизнь в городе бурлила и била ключом, он весь был пронизан делом и подчинялся только делу, в то время как белокаменная оставляла впечатление ленивого и спящего бездельника, просыпавшегося каждое утро с немытой рожей. Понятное дело, Швеция стала великой европейской державой, шведские короли перекраивали карту Европы, страна втягивалась в крупные исторические события, и Стокгольм должен был соответствовать тому статусу, который Швеция приобрела за последние пятьдесят лет. Он тоже будто проснулся от провинциальной спячки и теперь спешил наверстать упущенное. Иностранные путешественники сравнивали его кто с Венецией, кто и с Константинополем.

Котошихин плыл в Швецию с царским поручением – он был послан к королю Карлу ХI с ратификационной грамотой, утверждавшей вымученный в долгих родах Кардисский мир. Пока велись завершающие мирные переговоры, король Карл Х неожиданно помре, не дожив и до сорока лет, и его место заступил малолетний сын. Нынешнему королю Карлу ХI исполнилось недавно всего пять лет, и за его несовершеннолетием страной управляло опекунское правительство во главе с всесильным канцлером Магнусом Габриэлем Делагарди.

В начале августа Котошихин с переводчиком и тремя челядниками выехали верхом из Москвы, через десять дней добрались до Ревеля, потом сели на попутный корабль, два дня и две ночи плыли по безбрежному морю, и вот теперь прямёхонько прибыли в Стекольню! Голова у всех ещё кружилась от морской качки и сумбурных путевых впечатлений. Особое удивление у Котошихина вызвала способность судна ориентироваться в безбрежном море.

– Ничего удивительного, – пояснил, улыбаясь, бородатый шкипер. – Есть такой навигационный прибор – компас называется. Он показывает стрелкой на север, а уж от неё, от стрелки-то, берётся нужный курс.

Шкипер Страндберг оказался человеком разговорчивым и любопытным. Он работал на шведскую торговую фирму и перевозил товары между Стокгольмом и Ревелем. Всю дорогу они с Гришкой беседовали о жизни, он интересовался тем, как живут русские, а Котошихин, естественно, расспрашивал его про шведов. Шкипер втихомолку ругал Карла Х за то, что тот постоянно лез в войну с соседями, вместо того чтобы развивать с ними торговлю.

– Война потребовала больших средств, а Швеция – страна маленькая, вот и придумали наши короли содержать армию за счёт завоёванных земель. Но и этого было недостаточно для покрытия военных расходов, и тогда прибегли к изъятию у дворян и помещиков земель и имущества. Редукция называется.

Котошихину было в диковинку слушать, как подданный поносит своего суверена – было жутко и интересно. Видать, не только подданным царя было туго – свеи вон тоже жалуются.

– И ты не страшишься вот так-то поносить своего короля? – удивился Гришка.

– Почему же – боюсь. Но ты же не донесёшь на меня? – Страндберг пытливо посмотрел на Котошихина.

– Как можно! – возмутился тот. – Ты же ко мне с доверием…

На набережной Норрмальма, куда шкипер направлял корабль, уже можно было различить фигурки отдельных людей. Котошихин собрал всех своих спутников на палубу и готовился сойти на берег. Он придирчиво осмотрел громоздкий багаж, в котором лежали подарки для шведов – королю, министрам и прочим чиновникам, попрощался с капитаном и в который раз повторил в памяти данные ему в Посольском приказе инструкции: чести и достоинства государя великого не терять, никаких обещаний никому не давать, а только внимательно выслушивать шведов и крепко всё запоминать, без ведомости приглядывать за своими помощниками, чтобы не баловали, интересоваться всем новым и необычным, а по возвращении домой – во всех подробностях отчитаться о поездке.

– В Стекольне не приходилось бывать, но мыслю, что и там, как везде поминки любят. Не подмажешь – не поедешь! – говорил ему Ордын-Нащокин, напутствуя перед дальней дорогой.

На корабле давно уже убрали паруса, и судно медленно скользило по водной глади, приближаясь к норрмальмскому берегу. С мостика раздалась команда шкипера, и в воды Мэларена с носа и на корме пошли два тяжёлых якоря. Свободной стоянки у стенки набережной не оказалось, поэтому корабль оставался пока на рейде в ожидании своей очереди. Матросы уже спускали на шкотах шлюпку, предназначенную для высадки на берег русских дипломатов. Переводчик и трое слуг с опаской спустились по очереди в шлюпку, перенесли туда багаж, весивший чуть ли не целый берковец, и только потом по зыбкому верёвочному трапу корабль покинул Котошихин. Грести было недолго, шлюпка ткнулась носом о деревянную стенку спуска, один из матросов выпрыгнул на берег и закрепил конец верёвки о железную тумбу. Русское посольство по ступенькам полезло наверх. Набережная оглушила их криком и гамом разношёрстной толпы, состоящей из моряков, солдат, купцов, грузчиков и прочего разного люда. Даже по сравнению с Москвой поразило обилие нищих и пьяных.

Неподалёку стоял выделявшийся богатой одеждой господин, в котором Котошихин признал своего знакомца по Дерпту и Ревелю комиссара Адольфа Эберса. Он стоял и дожидался, когда русская делегация выгрузится на берег. Приветливо улыбаясь и всем своим видом излучая радость по поводу прибытия русских гостей, швед шёл к ним навстречу, словно старый знакомый. Впрочем, он выполнил все условности протокола, ответил церемонным поклоном на поклон Котошихина, осведомился о превратностях пути и о здоровье членов делегации и только после всех протокольных церемоний перешёл на дружеский тон.

Русских ждали две кареты: в одну Эберс пригласил Котошихина с толмачом, а в другой, более просторной, разместились слуги с багажом. Беседу переводил переводчик, назвавшийся Баркхусеном. В представлениях Москвы, главный человек посольства не мог опускаться до владения иностранным языком и переговоры со шведами должен был вести через переводчика. Чтобы подчеркнуть дружественный настрой по отношению к Стокгольму, сыскали для этих целей человека, знавшего шведский язык. Впрочем, Котошихин ещё раньше выяснил для себя, что шведы в большинстве своём говорили по-немецки, да и шведский язык был близок к немецкому, поэтому, слушая шведскую речь, он узнавал достаточно много знакомых слов и часто догадывался, о чём шла речь.

Кареты совсем недалеко отъехали от набережной и остановились у небольшого двухэтажного дома, специально выстроенного для размещения членов иностранных миссий. Там им на втором этаже выделили несколько комнат.

– Отдыхайте, приводите себя в порядок, а завтра я за вами заеду и покажу город, – сказал Эберс.

– А когда же мы будем представлены канцлеру Делагарди? – поинтересовался Котошихин.

– О, граф очень и очень занят, он сейчас в отъезде и принять вас не сможет, – объяснил Эберс. – Нужно ждать.

Ждать было не привыкать – это было уделом всех посольств в то время, так что Котошихин не очень удивился такому раскладу и даже порадовался, что получше узнает шведскую столицу и шведов. К моменту прибытия русского гонца в Стокгольм шведское правительство было занято серьёзной проблемой, ставящей под угрозу не только завоевания предыдущего короля, но и само существование королевства. Старый противник Швеции – Дания – оправилась от поражения, нанесённого ей Карлом Х. Король Фредрик III собрал сильное войско и опять стал угрожать шведам. Датский король освободился от обременительного влияния своей аристократии и сделал опору на низшие сословия. Шведским властям такое развитие событий казалось опасным, призрак революции по типу той, что совершил в Англии Кромвель, мерещился дворянско-монархическому правлению Делагарди, приобретая всё более реальные угрожающие формы и очертания. Южная провинция Сконе, только что отнятая у Дании, того гляди должна была, не успев «ошведиться», снова отпасть и вернуться в лоно датской короны. Делагарди маневрировал, интриговал, собирал силы и изо всех сил оттягивал решающее военное столкновение с датчанами.

Канцлер всегда близко стоял к трону: несколько лет он находился в фаворитах у королевы Кристины, был зятем и правой рукой в бозе почившего короля Карла Х и основным вдохновителем похода шведов на Польшу. Шведско-польская война могла быть объектом особого исследования с точки зрения того, как можно начинать и вести войну, не имея в казне ни одного талера. Делагарди вместе с другим советником короля – генералом Хансом Кристоффером фон Кёнигсмарком – взялись сделать первый взнос на эти цели из собственных средств. Канцлер происходил из богатой и знатной семьи, а Кёнигсмарк, как многие шведские офицеры и генералы, составил себе огромное состояние в последние годы Тридцатилетней войны. Самый крупный куш он взял в Праге в 1648 году, в которую ворвался с помощью австрийского перебежчика обманом и сокровища которой он со своим отрядом обчистил до последнего талера.

Денег, правда, хватило только на то, чтобы нанять в германских княжествах и герцогствах наёмных солдат, а остальные средства на финансирование военных действий добывались уже за счёт оккупированных земель и побеждённого противника. Этому шведы научились ещё при короле Густаве II Адольфе, говаривавшего, что «война сама прокармливает войну». После неожиданной смерти Карла Х шведская армия осталась без вождя, и Стокгольм поспешил военные действия в Польше и Дании закончить подписанием мира. Теперь солдат нужно было распускать по домам, потому что платить им было нечем.

Все короли династии Васа были воинственны, честолюбивы, грубы, упрямы, своенравны и отличались друг от друга лишь степенью авантюризма и сумасбродства. Исключение в этом ряду не составляла и королева Кристина, единственная дочь Густава II Адольфа, прославившаяся тем, что посвятила своё правление развитию искусства, поощрению добра и любви, а затем приняла католичество, отреклась от трона в пользу своего кузена – грубого мужлана и солдафона графа Пфальц-Цвайбрюккенского, ставшего королём Карлом Х Густавом, и уехала жить в Италию. Кульминационной точкой в истории этой династии и великодержавия Швеции вообще стало правление Карла ХII, почву для будущих блестящих походов и бесславного конца которого подготовили дедушка Карл Х и отец Карл XI.

Да, Швеция несомненно превращалась в великую державу. Она завоевала всю Прибалтику, активно участвовала в Тридцатилетней войне, выступив там в роли спасительницы протестантского населения, Вестфальский мир 1648 года принёс ей большие территории в германских княжествах, а шведская армия доказала своё право на то, чтобы считаться самой современной и сильной на континенте.

Но удержать завоёванные территории шведам всегда было трудно. Каждый раз давали о себе знать ограниченные ресурсы страны, истощаемые непрерывными войнами. Шведское население голодало, по всем дорогам брели нищие, среди крестьян назревало недовольство дворянством и помещиками, владевшими более чем двумя третями национального богатства Швеции. Страна стояла на пороге большого и болезненного передела собственности между государством, то есть королём, аристократией, нарождавшейся буржуазией, крестьянством и церковью, – передела, который найдёт своё завершение лишь в конце правления Карла ХI. Он найдёт средства для того, чтобы сохранить за Швецией статус мировой державы. Он осуществит редукцию – изъятие у аристократии значительной части земель в пользу государства, проведёт реформы, оздоровит экономику страны, обеспечит ей несколько лет мирного развития и создаст сильную, хорошо обученную армию.

А пока этот король ходил под стол пешком.

Гришка с удовлетворением отметил, что, в отличие от Москвы, шведы не запирали иностранных гостей в специальных посольских подворьях и не прикрепляли к ним своих явных соглядатаев. Эберс представил в распоряжение русских одного переводчика Баркхусена, который должен был помочь им устроиться в доме и освоиться в городе, но он, в отличие от дьяков Посольского приказа, не следовал за ними по пятам и не надоедал своим гостеприимством, а появлялся тогда, когда в этом была необходимость.

Отоспавшись, Котошихин со своим толмачём и Баркхусеном отправился посмотреть город. Им понравились огромная Сенная площадь и отходившие от неё длинные и широкие Королевская и Правительственная улицы. Дома здесь стояли каменные, многоэтажные и красивые. Во время Тридцатилетней войны шведские аристократы многое переняли у немцев, много чего там награбили, так что роскошь чувствовалась повсюду. Повсюду поддерживалась чистота и порядок. Магистрат проявлял заботу в первую очередь о своих зажиточных жителях.

Но чем дальше они уходили от центральных улиц, тем беднее и грязнее становился город. Норрмальмская слобода была в первую очередь городом литейщиков и кузнецов. Их мастерские располагались в южной части и примыкали прямо к набережной Мэларена. Нагулявшись по новой и благоустроенной части Норрмальма, Гришка со спутником повернули на юг и вошли в ремесленную слободу. Сюда из северных провинций привозили железную и медную руду, которая переплавлялась в многочисленных литейных мастерских, разбросанных там и сям по всей слободе. В Норрмальме отливали пушки, делали мушкеты, чеканили монету, ковали якоря, жгли уголь. Отовсюду пахло гарью и смолой, из многочисленных труб в воздух поднимались клубы дыма и копоти, а из-под навесов и с огороженных каменными заборами дворов доносились крики ремесленников, грохот металла, скрип механизмов, шипение пара, стучали молотки кузнецов и плотников.

Крестьяне разорялись и бежали от произвола помещиков в город, где можно было получить хоть какую-нибудь работу и кусок хлеба. Желающих было слишком много, и пристроиться удавалось далеко не всем, поэтому толпы нищих бродили по улицам и просили милостыню. По обочинам улиц рядами сидели инвалиды войны, лежали пьяные – матросы, солдаты, ремесленники, женщины. Те, что ещё держались на ногах, ссорились между собой, сквернословили, дрались и приставали к прохожим. Улицы, особенно в рабочих дистриктах, были грязные, вокруг каждого дома были устроены кучи или ямы естественных отходов, от которых в сточные канавы текли ядовито-зелёные ручейки зловония. Вечером или ночью выходить на улицы Норрмальма было опасно – грабежи и убийства были обычным делом, и малочисленная городская стража не справлялась с преступниками. Москва в этом отношении была куда спокойней и безопасней.

В сопровождении Баркхусена они спустились к набережной, взошли на мост и перешли по нему в центр столицы – так называемый Город.

– Здесь ярл Биргер заложил новую столицу свеев, – пояснил Баркхусен. – Старая столица Сигтуна была сожжена, и удобнее места для города трудно было выбрать.

– Уж не тот ли это ярл, которого на берегах Невы побил наш славный князь Александр, прозванный Невским? – спросил его Котошихин.

– Не могу знать, – уклонился от ответа швед. – Биргер был очень воинственным и хитрым правителем.

Старый Город оказался самой красивой частью Стокгольма, потому что в этой части столицы находился только что отстроенный заново – после очередного пожара – королевский дворец. Он представлял собой огромный четырёхэтажный прямоугольник, облицованный медью и оштукатуренный крошкой под натуральный песчаник, с огромными окнами, с встроенной церковью, отделанной мрамором. Подъезжать ко дворцу разрешалось только высшей знати: членам госсовета, их жёнам и иностранным послам.

Здесь отстроили свои дворцы представители высшей аристократии – такие, например, как Рыцарский дом Оксеншерны. Дворец «Безупречный» принадлежал Якобу Делагарди, брату канцлера, неподалёку стояли дворцы риксдротта[18] Пера Брахе и графа Леннарта Турстенссона[19]. В Городе были и банк, и монетный двор, и ратуша, и театр, и многочисленные церкви, и мощёная набережная, у которой, словно селёдки в бочке, стояли пришвартованные купеческие и военные корабли. Дивоваться было на что!

Старый город отличался строгой и надменной красотой, это была витрина метрополии, созданная специально для того, чтобы поразить воображение. Здесь тоже встречались пьяные и нищие, но не в таких количествах и не такие распущенные, как в Норрмальме. В Городе было больше важных и богато одетых господ, купцов, офицеров и священников.

Одежда в тот век являлась визитной карточкой каждого человека, поэтому на неё не жалели денег. Шведы тоже приобрели вкус к хорошему платью – их к этому обязывал статус Швеции как великой европейской державы. Во время Тридцатилетней войны в страну были завезены несметные богатства, которые осели в основном в карманах и сундуках дворян и офицеров. При королеве Кристине полным ходом шла раздача дворянам государственных земель, и на обширной, редко заселённой территории Швеции своеобразными островками благополучия возникали усадьбы помещиков, в центре которых стояли двухэтажные особняки, окружённые хозяйственными постройками.

Гришка с любопытством рассматривал проходивших по улицам Города знатных особ, чья замысловатая одежда могла сравниться лишь с каким-нибудь произведением искусства. Многие отпустили длинные – до плеч – волосы. На голове такой особы была фетровая шляпа, украшенная дорогим бантом-розеткой, шею украшал воротник из дорогих кружев или тонкий, завязанный узлом французский галстук. Собственно платье состояло из трёх частей: нательной белой рубашки из голландского полотна, накидки с короткими рукавами и кафтана с длинными рукавами и обшлагами. У некоторых, вероятно, более важных и богатых, сверх кафтана был накинут ещё длинный плащ. Ноги украшали короткие до колен брюки с широкими штанинами, застёгнутые на пуговицы или скреплённые бантом или вообще не застёгнутые, а заканчивающиеся кружевами. Ниже штанов были шёлковые чулки, также украшенные бантами, а обувью служили сапоги. Сапоги вошли в моду после войны и носились всеми без исключения модниками.

Со стороны было забавно смотреть, как какой-нибудь разодетый в пух и прах господин неожиданно останавливался и приветствовал своего знакомого: он становился чуть левее персоны, которую хотел почтить приветствием, волнистым и широким жестом снимал с себя шляпу, одновременно смешно скрёб ногой о землю, сгибался в изящном поклоне, а шляпой касался земли и делал «подметающие» движения. (Гришка, когда пойдёт на приём в королевский дворец, обратит внимание на то, что точно таким же образом шведы приветствовали портрет короля).

– Глянь, глянь, – засмеялся Гришка, дёргая за рукав своего русского переводчика, – прямо как петух на навозной куче!

– Точно, – заржал переводчик, – истинный Бог, петух!

Сопровождавший их Баркхусен назидательно сдвинул брови, но ничего не сказал. Когда зашла речь о том, в какие деньги обходились аристократам богатые наряды, Баркхусен рассказал им, что во время войны мародёрство в шведской, да и в других европейских армиях, было распространено не только среди солдат, но и среди офицеров. Последние снимали с убитых и пленных врагов дорогие принадлежности туалета, предметы одежды и обувь, отмывали их при необходимости от крови и носили потом без всякого зазрения совести. Котошихин хотел было сказать, что это не по-христиански, но промолчал.

Простой люд был одет бедно, но чисто. Баркхусен и тут сподобился объяснить, что обычные небогатые горожане покупали на блошиных рынках ношеную одежду и обувь, ибо новое платье или башмаки были для них недоступны. Хозяйка дома перешивала и перелатывала свою одежду и одежду членов семьи до тех пор, пока она от ветхости не расползалась на части. Поэтому разница между простолюдином и дворянином сразу бросалась в глаза.

Баркхусен завёл разговор о том, как было устроено шведское государство. Он рассказал о том, что король правит в совете с правительством – Государственным советом и что по важным вопросам он собирает риксдаг и запрашивает мнение представителей четырёх сословий: дворян, духовенства, купцов и ремесленников и крестьян.

– Это что же – король советуется с подлыми людишками? – удивился Котошихин.

– Да, – подтвердил Баркхусен, – только они у нас называются иначе.

– Чудные дела твои, Господи! – воскликнул царский гонец. – А у нас цари советуются только с боярами, и только раз или два созвали в Москву лучших людей государства на Земский собор.

Баркхусен заинтересовался этим и стал подробно расспрашивать, как часто созывались Земские соборы, какие вопросы обсуждал с ним царь и в какой степени он прислушивается к мнению выборных представителей народа. Гришка в силу мер и своих скудных знаний давал пояснения.

Город располагался на острове, и, пройдя из конца в конец по Большой Новой улице, спутники вновь вышли к Слюссену, к перемычке, соединяющей Город с южным предместьем – Сёдермальмом. В этом месте южная протока Мэларена перекрывалась системой шлюзов, подпруживающих Мэларен и открывавшихся по четыре раза в день: в 6 и 9 часов утра, в полдень и в три часа пополудни. Гришка со своим спутником как раз застали один из этих моментов, и стоя на мосту, смотрели, как из-под ног вырывается поток воды и вливается в бездонное Солёное море.

Дорога пошла в гору. Поднявшись повыше, Котошихин оглянулся назад и увидел перед собою всю Стекольню.

– Прямо как у нас на Воробьёвых горах, – заметил он, стоя на краю высокого берега. – Истинно говорю – Воробьёвы горы!

Сёдермальм был погружён в естественную идиллическую атмосферу. Дворы и огороды, утопавшие в зелени, хибарки, кружечные дворы и питейные заведения, ветряные мельницы, кирхи посреди тихих кладбищ, убогие торговые и ремесленные лавки составляли его облик. Многое, очень многое напоминало здесь московские слободы.

Население Сёдермальма всегда славилось своим строптивым, несговорчивым характером и скандальным поведением. Почти в каждом доме гнали самогон, на каждом углу стояло питейное заведение или притон с наглыми финскими девками. Здесь жили, работали и умирали рыбаки, зеленщики, табачники, текстильщики, моряки, мелкие торговцы и чиновники и в больших количествах – воры, бандиты, грабители, контрабандисты и прочий деклассированный люд. Здесь жили бедно, весело и беспечно. Богатые семьи осваивали эту слободу с большой неохотой. В этом районе русские купцы облюбовали себе место для подворья.

Из Сёдермальма вели дороги на юг страны, но самый короткий путь вёл в Блокюллу, до места шабаша ведьм. Тот, кто побывал в Швеции в эти годы, мог стать свидетелем странного массового поверья, охватившего все слои населения страны. Блокюлла была везде: достаточно было отойти полсотни шагов со своего огорода, взобраться на ближайший холм, выйти за городскую стену или углубиться в рощу, помазать себя мазью с рога Дьявола, сесть на метлу – и ты мигом оказывался на празднике ведьм!

Блокюлла – это место, где каждый чувствовал себя как дома. Блокюлла – это предел мечтаний каждого крестьянина и простого шведа. Там, в сверкании праздничных огней, в обстановке всеобщего веселья и в красивой одежде, в окружении многочисленных слуг можно было есть и пить до отвала, танцевать до упадка, играть в карты до последнего эре, петь, врать и спать с женщинами, покуда хватит сил. На этом шабаше идут драки за ближайшее к Сатане место за столом – чем ближе к нему ты сидишь, тем тебе больше почёта. Сатана – чёрный, как мавр, господин с седой головой и в белом одеянии – стоит поодаль и с мрачной усмешкой наблюдает за всем происходящим.

Самое весёлое заключается в том, что на шабаше всё происходит шиворот-навыворот, кверху ногами или задом наперёд. Гости сидят задом к столу, рот у них находится на затылке, танцоры танцуют, прижавшись друг к другу спинами. Подарки, которые раздаёт Сатана на празднике – золотые дукаты, цепи, серебряные кубки, парчовые одежды, – всё по возвращении утром домой рассыпается в прах, исчезает и проваливается сквозь землю. Женщины, зачавшие детей на шабаше, рождают потом лягушек, черепах или змей.

Блокюлла не была адом, Преисподняя находилась как раз под ней, и пламя, на котором поджаривались грешники, пробивалось на шабаш сквозь железные решётки пола. Блокюлла – это мечта о прекрасном и порочном мире, мучившая горничных в богатых домах, бездомных бродяг, замерзающих в чистом поле, изуродованных на войне спившихся солдат и ремесленников, мечтающих стать богатыми купцами.

Блокюлла стала ужасной реальностью для приходских пасторов, правительственных чиновников и находкой для истерической приходской паствы. Старые народные предания переосмысливались и превращались в деяния Дьявола. Крестьяне, которые сами излечивали своих коров и овец подсобными средствами, подозревались в преступной связи с Дьяволом. Дети добровольно приходили к властям и рассказывали, как их родители водили их по ночам на праздник ведьм. Совращение детей было самым страшным преступлением и каралось смертью. В Швеции наступали самые мрачные времена охоты за ведьмами.

Лютеранские слуги Христа проповедовали с трибун строгость нравов и жёсткую церковную дисциплину. Слабым и сомневающимся в вере церковь грозила страшными наказаниями. Но чем больше церковь закручивали гайки, тем развязней и неутомимей становился Сатана. Его последователи не уменьшались, а, наоборот, с каждым днём прибывали и множились. Ну, а там, где церковь становится бессильной, в дело вступает меч. Население на местах давно и настоятельно просило власти ужесточить меры против злодеев.

Правительство, идя навстречу пожеланиям трудящегося населения, решило повсеместно учредить комиссии по расследованию деяний колдунов и чародеев. И комиссии заработали на полную катушку, дело сдвинулось, процесс пошёл. В год шведская инквизиция осуждала на смерть до ста двадцати «слуг и пособников Сатаны». Дети доносили на родителей, а родители – на детей. На этих же комиссиях находили завершение старые споры о земле – тот, кто донёс первым, выигрывал спор, а проигравший оказывался слугой Дьявола и шёл на костёр. Хитрые мужья избавлялись от надоевших им жён, а наследники торопились побыстрее вступить в наследство и делали доносы на своих бабушек, дедушек и тётушек.

Инквизиционная истерия на многие годы захватила королевство свеев.

Безмятежное настроение Котошихина и его спутника быстро улетучилось, как только они вступили на главную улицу Сёдермальма. Сначала на них напала стайка грязных маленьких оборвышей, которые с диким криком выскочили из подворотни, окружили и стали избивать палками. Их спас какой-то солдат, возвращавшийся из города домой. Он выстрелил в воздух из своего мушкета, и несовершеннолетняя банда тут же исчезла. Когда солдат узнал от Баркхусена, что спасённые – русские, он плюнул им в лицо и заругался.

– Что он говорил? – поинтересовался Котошихин, когда солдат оставил их, наконец, в покое и удалился на приличное расстояние.

– Он сказал, что русские убили у него на войне брата, а потому он очень жалел, что разогнал маленьких бандитов.

– Надобно держать язык за зубами и не пролыгаться за русских, – предложил Гришка.

На пути им несколько раз встретились нищие и попросили денег. Из одного дома на улицу выбежала простоволосая женщина и пыталась затащить их к себе в заведение. Наконец они добрались до большой площади, на которой с одной стороны стояла церковь, с другой – ратуша, а в центре толпился возбуждённый народ. На расстоянии были слышны истошные крики, удары и человеческие стоны. Котошихин с переводчиком не были лишены чувства любопытства и подошли поближе, чтобы узнать подробности происходящего, но сквозь плотную стену мужских и женских спин ничего не было видно.

Гришке удалось протиснуться вглубь людского клубка, и из-за плеча какого-то верзилы он увидел лежащую в пыли женщину. Над ней с крестом в руке стоял священник и произносил какие-то слова-заклинания, похожие то ли на угрозы, то ли на допрос. Из-за спины священника выступал толстый чиновник в треуголке, а сзади представителей двух ветвей власти возвышались солдаты с мушкетами в руках. Их начальник, сержант с огромным шрамом на лице, неожиданно обнажил шпагу и с диким криком вонзил её кончик в тело женщины. Лежавшее, как казалось, без чувств тело вздрогнуло и встало на ноги, и Гришка увидел, что женщина беременна. На лице этой мученицы были написаны великие горе и мука, и он без труда прочёл эти знаки на лице чужой женщины.

Котошихин замер от ужаса и любопытства и больше уже не контролировал свои действия. Он, как зачарованный, следил за происходящим, не в силах вырвать себя из озверевшей толпы.

Отчаявшись услышать хоть одно слово раскаяния от обвиняемой, священник приказал взять бедняжку за руки и вести её то ли на место казни, то ли суда. Шпыняя арестованную, забрасывая камнями, насмехаясь и оплёвывая её со всех сторон, толпа медленно, не выпуская её из своего круга, двинулась в направлении Мэларена. Котошихин как-то выпал из толпы, оставшись стоять на крутом склоне и уже сверху наблюдая за развязкой. Он видел, как солдаты взяли женщину за руки и за ноги, раскачали и бросили в воду. Толпа одобрительно загудела и замерла в ожидании.

– Ежели женщина потонет, значится, будет доказано, что она в связи с Дьяволом не состояла, – тихо прокомментировал переводчик.

– А ежели будет плавать?

– Тогда вина её будет доказана, и её вынут из воды и предадут смерти.

– Куда ни кинь – смерть? – переспросил Гришка.

– Выходит так, херр Котошихин.

Женщина плавала и держалась на поверхности воды за счёт своего раздувшегося живота. Впрочем, голова её сразу ушла под воду, какое-то время она пускала пузыри, но потом всё кончилось, и она плавала по воде, как обычное полено. Это обстоятельство поставило членов правительственной комиссии в тупик, и между ними возник ожесточённый спор: считать ли женщину утонувшей или плавающей. Но потрясённого Гришку и обоих переводчиков исход спора уже не интересовал, они молча спускались с горы, торопясь вернуться на своё подворье.

Прогулка по шведской столице слишком хорошо напомнила Котошихину бесчинства, творимые никонианцами у себя дома, и просвещённая Европа не показалась Котошихину намного лучше российской азиатчины.

Наступило время, когда Адольф Эберс повёз их на приём к генералу Таубе – он был членом Госсовета Швеции и уполномочен принять докончальную грамоту от московского царя. Грамота была датирована 7 августа, в ней Алексей Михайлович просил шведов прислать в Кардис делегацию для ратификации мирного договора не позднее 30 сентября. До этого срока у шведов оставалось менее недели, и послать делегацию в Лифляндию Госсовет уже не успевал. Котошихин был отпущен домой с обещанием генерала в самое ближайшее время ратифицировать мирный договор с Москвой.

Эберс последние дни зачастил на подворье и заводил с Гришкой длинные беседы на разные темы, но больше всего он интересовался Россией, её порядками и фактами из личной жизни русского гонца. Гришка старался в меру возможности удовлетворить любопытство шведа, но всё время вспоминал о крестоцеловательной грамоте, которую он подписал перед отъездом из Москвы. На прощальной встрече Адольф Эберс вручил Григорию два серебряных кубка на общую сумму в 304 талера и весом в 253 с половиной лота. Подписывая бумагу на содержание русской делегации и отдавая её Эберсу, Котошихин увидел, что шведы на их содержание затратили целое состояние – 500 талеров! Это было совершенно невозможно! На такие деньги можно было в течение недели кормить чуть ли не всех нищих города. Он хотел, было, спросить Эберса о ценах на пропитание, но, подумав, решил этого не делать. В конце концов, если комиссар ради поживления залезал в карман, то не к Гришке. Поруха выйдет шведской казне, вот и пускай с плутишкой разбирается Госсовет, генерал Таубе, канцлер Делагарди или хучь сам малолетка Карла Одиннадцатая!

Котошихин соскучился по дому.

Швеция ему решительно не понравилась.

На обратном пути Котошихина с помощниками посадили на другой корабль, капитан которого оказался не таким общительным, каким был шкипер Страндберг. Зато он познакомился с одним пассажиром, рассказавшим ему свою печальную историю.

Как только Стокгольм скрылся из вида, Котошихин вышел на палубу полюбоваться морем. Оно уже не казалось ему таким страшным, а наоборот, внушало одновременно интерес, трепет и уважение. На палубе он увидел человека в немецком платье, бросающего куски хлеба за борт. Громкоголосые чайки подхватывали их на лету и устраивали драку. Кончив кормёжку, человек обернулся и, обнаружив Котошихина, пошёл к нему. Гришка подумал куда-нибудь скрыться, но было уже поздно – человек заговорил с ним на немецком языке.

– Русский? – спросил он с любопытством.

– Да, – неуверенно ответил Гришка. Вступать в разговоры с посторонними ему не рекомендовалось.

– Первый раз вижу русского. С поляками приходилось сталкиваться, с немцами, датчанами, голландцами, турками, а вот русского вижу первый раз. Позвольте представиться: лифляндский дворянин лантрат Паткуль. Фридрих Вильгельм Паткуль.

Гришка тоже назвал себя полным именем: Григорий сын Карпов Котошихин. По чину полное имя ему было не положено, но ронять себя перед иностранцем было негоже. Немец закашлялся и вытащил из-за пазухи платок.

– Купец? – продолжал допрашивать Паткуль.

– Приказный человек царя подъячий Посольского приказа, – отрекомендовался Гришка.

– Дипломат, значит. С чем приезжали в Стокгольм?

– С миром, – дипломатично ответил Котошихин.

– Мир – это хорошо, – сказал лифляндец и помолчал. – Вероятно, аудиенцию получили у самого канцлера?

– А как же, всё по чину.

– А мне вот добиться приёма у графа Магнуса не довелось, – вздохнул собеседник. – Хотя встречаться с ним приходилось. Да. Когда ваше войско вторглось на нашу землю, граф поручил мне как лантрату надзирать за Волльмарской округой и оказывать содействие шведским военным. Тогда он мне верил. А сейчас… сейчас я для него никто.

– Что так? – поинтересовался Котошихин.

– Потому что мы, лифляндцы, для шведов люди второго сорта. Нас даже в состав королевства не включили. Мы – просто заморская провинция, с которой можно только шкуру драть и требовать одного – повиновения.

Паткуль опять закашлялся.

– Вот возвращаюсь из Стокгольма с пустыми руками. Меня затаскали по судам – я вот уже четыре года никак не могу оправдаться. Здоровье всё потерял, имущество, а ведь мне уже шестьдесят, и на моих руках семеро детей – три дочери от первого брака и трое сыновей – от второго.

Послышались крики – кричал смотровой на носу судна. Началась суматоха, послышались команды и топот ног матросов. На палубу с испуганным лицом выскочил гришкин челядник и, увидев хозяина, стал махать ему руками. Но скоро всё выяснилось: шведы заметили справа по курсу парус и сыграли тревогу. Капитан опасался встречи с датчанами и голландцами, которые время от времени нападали на шведские корабли и отбирали грузы. Убедившись в том, что никакой опасности судну не угрожает, дали команду «отбой», слуга исчез, и Паткуль продолжил свой рассказ. Котошихин уже не смог уйти и решил дослушать его до конца.

– В августе 1657 года я получил письмо от Делагарди, в котором он благодарил меня за усердие при выполнении его поручения и посвятил меня в новые планы шведского командования о том, как нужно было противостоять наступлению войск царя. Когда литовский гетман Гонсевский напал со своим войском на нас, я находился в своём имении в Папендорфе. Я решил не рисковать и хотел отправить семью в Ригу под защиту крепостных стен. Но тут генерал Адеркас, стоящий со своей частью под Венденом, сообщил мне, что дороги на Ригу перерезаны поляками, и я решил податься в ближайшую крепость Волльмар.

Котошихин внимательно слушал и вспоминал – названия всех этих населённых пунктов были у него наслуху, когда он находился в Вильно у князя Никиты Одоевского, а потом под Нарвой с Афанасием Ордын-Нащокиным.

– Комендантом Волльмара был немец майор Вольмар Якоб Роландт, потом, когда получил от короля дворянство, он стал называть себя Спренгтпортом. Тоже мне дворянин! Выскочка! – Паткуль прошептал про себя какое-то ругательство. – Гарнизон был слаб, и для защиты крепостных укреплений пришлось привлечь гражданское население, собравшееся со всей округи. Скоро началась чума, и число защитников крепости таяло с каждым днём. Отряды Адеркаса и полковника Толля, которые находились рядом, могли бы с удовольствием прийти на помощь городу и присоединить своих солдат к гарнизону, но эта сволочь Спренгтпорт отказался открыть им ворота под предлогом того, что у него на всех не хватит продовольствия. Скотина! – снова выругался Паткуль – теперь уже во весь голос.

– Адеркас с Толлем ушли под Пернау, хотя среди осаждённых ходили слухи, что провианту хватило бы на всех чуть ли не на год. Как только Адеркас с Толлем покинули нас, поляки сразу окружили город и начали осаду. Я день и ночь находился на крепостных стенах, мои сыновья помогали мне тоже, я проверял посты, призывал народ к верности королю и не сдаваться ни при каких обстоятельствах. К концу октября у нас осталось в строю сто одиннадцать человек, способных носить оружие. Комендант собрал нас всех в замок и сказал, что третьего штурма гарнизон не выдержит. «Поляки предлагают почётную капитуляцию, в противном случае они угрожают нам истреблением», – сказал Спренгтпорт и предложил сдать крепость. Все граждане и солдаты поддержали его. Ситуация на самом деле была безвыходной.

С запада подул сильный ветер, море стало не просто беспокойным, но и грозным, корабль переваливался с волны на волну, нырял и снова выскакивал, и на палубе сразу стало довольно не уютно. Мало того, что тело насквозь пронизывал ветер, но и держаться на ногах становилось всё труднее. Паткуль, не обращая внимания, продолжал свой рассказ. Почуяв в Гришке сочувственного слушателя, он дал волю накопившемуся горю. Ему только, чтобы быть услышанным, пришлось повысить голос:

– Согласно условиям капитуляции, гарнизон получал право свободного выхода из крепости и перехода в Ревель с распущенными знамёнами, при полной амуниции, с порохом на двадцать выстрелов на каждого солдата, с горящими фитилями и с пулями во рту[20]. Все дворяне и их семьи, оказавшиеся в крепости, получали право на свободное возвращение по своим домам со всем своим имуществом и скарбом. Условия капитуляции были совсем неплохие. Но эта сволочь Спренгтпорт нарушил условия капитуляции и тем самым подверг опасности всех оставшихся в крепости гражданских лиц. Вместо того, чтобы выступить на Ревель, как того требовали поляки, он со всем оставшимся гарнизоном направился в Пернау, под крыло к графу Магнусу.

Гонсевский посчитал себя обманутым и страшно обозлился: он посадил в карцер трёх офицеров, оставленных Спренгтпортом в качестве заложников, а всем остальным запретил покидать крепость. Чума между тем продолжала свирепствовать в городе, заболели мои дети, слуги, жена. Умерших нельзя было положить в гробы, потому что их не из чего было сделать – в городе не было ни одной доски, всё сожгли в печах, чтобы согреться от холода. Я с трудом уговорил польского коменданта разрешить мне поехать в Папендорф и похоронить там детей и слуг. Для этого поляки выделили мне конвой. И тут я воочию увидел, как поляки беспрепятственно хозяйничали в Лифляндии. Шведы с королём все ушли воевать в Данию и оставили нас на произвол судьбы. После того как я сделал свои дела, поляки собрали нас всех в соседнем имении Хензельсхоф и поставили перед выбором: или убираться на все четыре стороны из страны, или присягнуть Яну Казимиру. Что бы вы сделали на моём месте, господин Котохи… Кото…

– Котошихин, херр Паткуль. Я бы… Я бы… не знаю, что сделал, – ответил Гришка и покраснел.

– Вот то-то и оно! – Паткуль поднял указательный палец в небо. – Жить-то каждому хочется. И мы все выбрали жизнь и присягнули польскому королю. А потом поляки стали налаживать свою администрацию – ведь совсем без власти страна не могла находиться! И меня выбрали председательствующим окружного суда. И я честно служил своим гражданам, помогая им добиваться справедливого суда. А потом весь этот карточный домик рухнул. Через десять месяцев шведы вернулись, а поляки ушли. Спренгпорт опять стал комендантом Волльмара, а меня, как изменника, посадили в тюрьму. Потом суд выпустил меня на поруки, но следствие не отменили. Назначили комиссию по расследованию обстоятельств, при которых я изменил шведскому королю, меня постоянно допрашивают, я отвечаю, собираю доказательства, но никто не хочет меня слушать. Я потратил все свои сбережения, все свои доходы на судебные издержки. Вот сейчас ездил в Стокгольм, но ничего конкретного не добился. Сказали, чтобы я вновь обращался в местный суд в Риге.

Паткуль, наконец, умолк. Молчал и Котошихин. Война повернулась к нему совсем другой стороной, да и жизнь в целом – тоже. Чем он отличается от Паткуля? Да в сущности ничем. Где справедливость по отношению к его родителям? Да там же, где она прячется от этого бедного лифляндского помещика.

Когда прибыли в Ригу, Паткуль сошёл на берег первым. Перед тем как исчезнуть навсегда, он обернулся и кивнул Гришке головой. Первое время Гришка вспоминал о нём довольно часто. А потом забыл.

Мог ли он себе представить, что через сорок лет сын этого лифляндца, барон Йохан Рейнхольд Паткуль, окажется в самом центре событий следующей, более масштабной, Северной войны, и, спасаясь от шведского короля, поступит на службу сначала к польскому королю, потом к русскому царю в надежде добиться для своей Лифляндии справедливости и правды, а под конец погибнет на плахе, став жертвой вероломства и предательства?

Вряд ли.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Скитания

Не ваше то дело, а бесовское научение.

Протопоп Аввакум, «Книга бесед»

Война явилась сущим разорением для государства российского. Она требовала постоянного пополнения казны и ратных сил. Служилых и середних людей без конца собирали по городам и весям и отправляли на войну. Многие из них разбегались по окраинам, их ловили, наказывали, но ощутимых результатов в укреплении войска всё равно не наступало. Устало село, поставляющее т.н. даточных людей, мобилизуемых на всякого рода царские работы. Семьи лишались рабочих рук, сельское хозяйство приходило в упадок. Из последних сил напрягались поселяне, поставляющие государству и ратным людям продовольствие. Торговые и промышленные люди, обложенные десятой деньгой, вынуждены были теперь платить пятую – такой указ был издан царём в 1662 году.

А для нынешния Полские и Свейские войны сбирано со всего ж Московского государства, со всяких торговых людей, и с вотчинниковых и с помещиковых крестьян и бобылей, сперва двадцатую денгу, потом десятую денгу не по один год; а в 1662-м и 3-м годах собирали со всякого чину людей… пятую денгу серебряными денгами…

Пятая деньга основательно подорвала торговлю и промышленность России, но положение ещё более усугубилось, когда Тишайший, при подсказке своего тестя Милославского, провёл радикальную финансовую реформу. Чтобы собрать как можно больше серебра в оскудевшую казну, царь распорядился выпустить медные деньги, которые должны были заменить ходившие до сих пор серебряные. При этом все налоги царь приказал взимать серебром, а расплачиваться с «бюджетниками» – медными копейками, грошовиками и полтинниками.

– Так деется во всех полунощных странах, – увещевал царя дорогой тестюшка князь Илья. – Христианские государи издавна чеканят медную монету. И ничто: народ не жалуется.

Что хорошо в «полунощных» странах, не всегда оказывается подходящим на Руси. Народ сразу насторожился и стал прятать серебро в сундуки или закапывать его в землю. Кто побогаче бросились в массовом порядке скупать серебро на медные деньги. Если первоначальный курс серебра против меди в 1658 году был один к одному, то к 1660 году за рубль серебра давали уже рубль и 10 алтын, а два года спустя серебряный рубль поднялся в цене до 26 алтын и 4 деньги. Благородный металл, в противность хитрой задумке, большей частью шёл мимо царской казны и оседал на руках у населения.

Но этого было мало. Поскольку процесс чеканки медной монеты был намного проще производства серебряных денег, то назначенные для наблюдения за производством новой валюты головы и целовальники «искусились» этой простотой и начали чеканить свою монету и пускать её на рынок. Результат не заставил себя ожидать. В государстве российском началась обвальная инфляция – кажется, первая в его истории. Царь велел наказывать фальшивомонетчиков, отсекать им руки, гвоздями прибивать к стенке денежного двора, заливать им растопленным оловом горло, но репрессивные меры не помогали, и добрая половина денег продолжала чеканиться мимо царской казны.

И тут в Москве распространился слух, что князь Милославский и царский любимец Матюшкин потворствуют фальшивомонетчикам и вместо того, чтобы их наказывать, как царь приказал, выпускают преступников на волю. Милославских в народе не любили. У всех ещё на памяти был безобразный поступок князя, помешавшего молодому царю жениться на княжне Евфимии Всеволожской. Смотрины устраивал Милославский и ещё несколько ближних бояр. Одевать невесту в царские одежды было поручено всяким мамкам да нянькам, и Милославский подговорил одну из них стянуть невесте волосы на затылке так крепко, что когда княжна предстала перед женихом, то не выдержала боли и упала в обморок. По наущению же Милославских все сразу закричали, что невеста больна падучей. Царь рассердился за обман и распорядился сослать всю семью Всеволожских в Тюмень. Женился царь потом на дочери Милославского.

Бороться со слухами на Руси – это всё равно, что плевать против ветра. Все слухи рано или поздно кончаются большой гилью и распрей. 5 июля 1662 года от рождества Христова, когда царь удалился на отдых в своё любимое село Коломенское, на Лобном месте собралось тысяч пять народа. На возвышенное место поднимались какие-то люди и зачитывали подмётные письма, настраивающие москвичей против Милославского и Матюшкина. Инфляция, сопровождаемая несправедливостью, имеет обыкновение сильно возбуждать страсти. И возмущённая толпа закричала:

– Идти к царю и требовать от него, чтобы он выдал виновных бояр на убиение!

Простодушные, коих на всех митингах оказывается больше, немедленно двинулись с Красной площади на село Коломенское, а которые похитрей – те кинулись грабить дома ненавистных бояр и служилых людей.

Бывшие в Москве бояре заранее предупредили Тишайшего о сборище на Лобном месте, и когда толпа прибыла в Коломенское, царь приказал тестю вместе с Матюшкиным спрятаться в самом надёжном месте – в покоях у царицы Марии Ильинишны, а сам пошёл в церковь, чтобы подтвердить бытующий в народе образ царя-боголюбца. Алексей Михайлович настолько был увлечён службой, что когда толпа окружила церковь, он даже не стал прерывать своих молитв и выстоял всё богослужение до конца, несмотря на доносившийся с улицы грозный рёв.

Отстояв службу, Алексей Михайлович вышел к народу. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как тут же был окружён бурлящей толпой.

– Что, детушки, взбаламутилися? – кротко обратился к народу Тишайший. Несмотря на испуг, он сделал над собой усилие и изобразил улыбку.

Детушки, как водится, стали кричать и перебивать друг друга, и естественно, ничего разобрать в этом гаме было невозможно. Стоявшие рядом с царём бояре сделали попытку утихомирить разошедшихся людишек, но добились только противоположного: людишки завопили ещё громче и неистовей, а из задних рядов в бояр – как ближних, так и дальних – полетели камни. Слава Богу, на Тишайшего ни один камень не упал. Он стоял, бледный, жалкий, беспомощный и улыбался.

Наконец вперёд выскочил какой-то человек, поднял вверх руки и закричал:

– Тихо, так вашу …! Охолонитесь! Так царь-батюшка разве вас услышит? Я буду сказывать, зачем мы к нему пришли!

Тишайший не терпел сквернословия и в своё время даже издал указ о борьбе с ним, но в данный момент на мат никак не среагировал – видно, посчитал его к месту и времени. Народ постепенно успокоился, человек повернулся к царю и с достоинством заговорил:

– Царь-батюшка, дозволь слово сказать. Мы тут не захребетники какие, а все люди православные и пришли к тебе за ради правды, которая тебе не ведома. Знай, что тесть твой совместно с боярином Матюшкиным и прочими свойственными людьми обманывают тебя, покрывают за посулы воров-делателей медных денег и ввергают нас всех в расходы великия! Издорожались мы до последней нитки, и жить стало не на что. Хотим, чтоб ты избыл этих бояр и выдал их нам на суд праведный! Так я сказываю, народ православный?

– Та-а-ак! – всколыхнулась толпа.

– Вот, значитца, и всё наше дело к тебе, царь-государь.

– Благодарю вас за правду, люди московские. Обещаю учинить сыск по всей строгости и правде настоящей. Воры будут наказаны, а вы идите обратно домой с Богом, – как-то скороговоркой, довольно неубедительно произнёс царь.

– Не верим! Выдай нам Милославского здеся!

– Вы что ж: царю не верите? – вскричал один из ближних бояр князь Иван Андреевич Хованский.

– Не верим! – бесновалась толпа. – Вынь нам да положь Милославского с Матюшкиным туточки!

– Детушки! Обещаю исполнить своё слово нерушимое! Вот вам моя рука! – Царь протянул к толпе руку.

Толпа замерла. Человек, говоривший от имени толпы, выскочил вперёд и ударил с царём по рукам. В толпе раздались одобрительные крики: «Вот этта верна-а-а! Эт-та по-нашенски!». Русские люди настолько же возбудимы, насколько отходчивы. Противники медно-денежной реформы при виде идущего на компромисс царя дрогнули и стали поворачиваться в обратную сторону. Через несколько минут вся процессия уже топала по дороге в Москву. Царь облегчённо вздохнул, с надеждой осенил уходящих крестом – для любого русского сановника нет вида приятней, чем спины ходоков – и пошёл к себе во дворец собираться для розыска в столицу. В Москву же покамест был послан князь Иван Хованский, которому царь поручил до своего прибытия уговаривать бунтовщиков.

Когда Иван Хованский, победитель шведов под Гдовом, известный под прозвищем «Тараруй», то бишь, Пустобрёх, появился в Москве, он застал бунтующих в Белом городе у дома купца Шорина. Шорин отвечал за сбор в Москве пятой деньги на жалованье ратным людям, и через то зело опротивел народу. Самого Шорина дома не оказалось, и мятежники схватили его пятнадцатилетнего сына, который, переодевшись в крестьянское платье, хотел было скрыться. Хованский попытался увещеваниями вызволить младшего Шорина из беды, но толпа окружила князя вместе с его малочисленной стражей и вынудила отступить:

– Ты, Хованский, человек добрый, и нам до тебя дела нет! Нам нужны бояре-изменники и их воры-пособники. Вот гость Шорин – нужный нам человек.

Князь был крут и горяч, но на сей раз решил судьбу не испытывать и поскакал в Коломенское, чтобы доложить обо всём царю. Толпа, схватившая сына Шорина, угрозами заставила малого наговорить на своего отца, что будто он уехал в Польшу с изменными боярскими письмами, и вслед за Хованским тоже отправилась в Коломенское. Правда была добыта, и её надо было предъявить царю.

Боярин Фёдор Куракин, на которого была оставлена Москва, беспрепятственно выпустил толпу из Москвы, а потом приказал запереть все ворота и стал вылавливать оставшихся в столице грабителей. Поймав человек с двести и наведя некоторый порядок в городе, он отправил в Коломенское отряд стрельцов в количестве 3000 человек.

А толпа, вышедшая из Москвы с младшим Шориным, встретилась с толпою, возвращавшейся из Коломенского, и уговорила последнюю «повернуть оглобли» обратно к царю. Повторного прибытия мятежников в Коломенском никто не ожидал. С царицей вдругорядь случился обморок, а Милославский с Матюшкиным опять полезли прятаться в сундуки. Царская охрана вела себя робко, потому как оказалась слишком малочисленной, чтобы сладить с мятежниками. Сам царь уже садился на коня, чтобы ехать в Москву, однако снова оказался окружённым мятежниками и некоторое время оставался почти один на один с разъяренной толпой.

Подталкиваемый самыми рьяными смутьянами, младший Шорин подошёл к царю и сбивчиво рассказал об измене своего отца.

– Стража, взять его! – приказал Алексей Михайлович, подыгрывая толпе. Шорина взяли под руки и увели. – Видите, ребятушки, я еду в Москву, как и обещал. Что же вы не держите своего слова?

– Ты нам голову не морочь! – зло закричали из толпы. – Выдай сначала Милославского со товарищи, тогда и успокоимся. Если добром не дашь, то мы их сами возьмём по нашему обычаю!

Царь сидел на коне и был обращён лицом к московской дороге, а толпа стояла к ней спиной и не видела, как посланные Куракиным стрельцы входили в село. Увидев царя, окружённого бунтовщиками, они побежали ему на помощь. Царь тоже проявил находчивость: он ударил коня нагайкой, бросил его прямо на толпу и закричал:

– Ловите и бейте бунтовщиков!

Придворные и стража опомнились, взялись за оружие и окружили царя. Ходоки были безоружные, среди них началась паника, и толпа мгновенно рассеялась. Часть людей бросилась к Москве-реке, часть – обратно на московскую дорогу, кто спрятался в лесах и соседних деревнях, а многие были перебиты и схвачены на месте. Человек сто пятьдесят царь приказал для острастки повесить в Москве, некоторых били кнутом, клеймили буквой «Б» – «бунтовщик» и ссылали на вечное поселение в Сибирь, Астрахань и на Кавказ.

Медный бунт был подавлен, но медные деньги имели хождение ещё один год.

А потом их снова заменили на серебряные.

Первый «западный» финансовый эксперимент с треском провалился.

И видя царь, что в денгах почало быть воровство великое и много кровопролития учинилося, а те медные денги год от году подешевели…, велел те медные денги отставить и не торговать.

Бунт Григорий Котошихин вместе с другими подьячими и писцами переживал в стенах Посольского приказа, выглядывая из окошка на паперть Архангельского собора, чтобы убедиться, не прорвалась ли толпа в Кремль. Они не услышали, как сзади к ним подошёл повытчик Савелий Собакин и начал «охаживать» их указкой по спинам:

– Вам бы всё бездельничать, сучьи сыны! – засипел он, брызгая на них слюной. – Вам велено что делать? Ты, Гришка, закончил столбцы про свейские дела? А? Завтра спросит думный дьяк – что я ему отвечу? А ты, Никишка, опасную грамоту для голландцев переписал? А ну по своим местам!

Ох уж эти столбцы! Ох уж эти опасные грамоты! Надоели они всем хуже горькой редьки. То ли дело находиться при каком-нибудь посольстве – по крайней мере, что-то новое увидишь. Или попасть бы в Казённую палату, где вместо документов и книг хранились царские сокровища: посуда, драгоценности, меха, мебель и прочая и прочая. Из запасов Казённой палаты отбирались поминки для иностранных послов и королей, работали там, как правило, люди торговые, понимающие толк в вещах. Сам дьяк Алмаз Иванов, купец гостиной сотни, начинал свою карьеру в Казённой палате.

После возвращения из Стокгольма Котошихин был определён в повытье, занимающееся шведскими, датскими, голландскими и английскими делами, во главе которого стоял приписной дьяк Собакин, во всех отношениях оправдывающий своё прозвище. Он строго следил за тем, чтобы подчинённые ему младшие подьячие и писцы во время и аккуратно составляли записки, отписки, справки и прочие документы, подшивали бы их в столбцы, приобщали в тетрадки, а из тетрадок сшивали и посольские книги – основные источники сведений по той или иной проблеме или стране. Сам Собакин сочинял документы и подписывал некоторые из них – отсюда и звание такое – приписной подъячий. С него тоже спрашивали по всей строгости.

Все разбежались по местам и начали скрипеть перьями. Двери и ворота были заперты на запор, и все со страхом ждали своей участи, понимая, что если бунтовщики проникнут на территорию Кремля, то несдобровать никому. Разница между Посольским (внешним) и другими (внутренними) приказами простым людям была не ведома. Все служилые для них были людьми ненавистных бояр, а значит, считались ворами и изменниками.

После Кардисского мирного докончания Котошихина в Москве ждал сюрприз: его избёнка была взята на царя! Мало того, что

«…Когда я находился при заключении кардисского мира, у меня отняли в Москве дом со всеми моими пожитками, выгнали из него мою жену; всё сделано было за вину моего отца, который был казначей в одном московском монастыре и терпел гонения от думного дворянина Прокофья Елизарова, ложно обнесшего отца моего в том, что будто он расточил вверенную ему казну монастырскую, что впротчем не подтвердилось, ибо по учинении розыска оказалось в недочёте на отце моём только пять алтын, равняющихся 15 шведским рундштюкам; но несмотря на то мне, когда я вернулся из Кардиса, не возвратили моего имущества, сколько я ни просил и на заботился о том».

Во время Медного бунта Гришка никакого страха не испытывал и в глубине души в чём-то и сочувствовал бунтовщикам: а как же можно было выжить прочим незнатным людям при такой-то дороговизне? А то, что некоторые бояре наживались на скупке серебра, было всем известно. Он сам слышал, как Ордын-Нащокин пенял их и говорил, что «на этих бл… й креста нет». Он всё чаще задумывался над смыслом происходившего и всё чаще приходил к неутешительным выводам.

Беспричинное изъятие из жизни родителей и полное разорение семьи послужили для Гришки дополнительным толчком к осмыслению своего положения. Вернувшись из Кардиса и не обнаружив родителей, он кинулся их искать, но Карп Харитонович и Лукерья Егоровна словно под землю провалились. Сказывали, что после того как отца обвинили в казнокрадстве и лишили дома и имущества, родители временно снимали угол у своего старого знакомца. Он рассказал Гришке, что в одно прекрасное утро родители встали и ушли в неизвестном направлении. Куда Гришка ни обращался, везде натыкался на один и тот же ответ: не знаем, не известно, не ведомо.

– Как же так это всё получается? – жаловался Гришка товарищам. – Отец мой ни в чём не виноват оказался, а меня со света сживают. За что?

Приказные сочувственно качали головами, чесали в затылке, а Собакин посоветовал «поджать хвост» и не пикать:

– Откель тебе известно, что за родителем твоим або ещё какие провинности не числятся?

Гришка какое-то время ещё надеялся восстановить справедливость и попытался заручиться поддержкой у своего начальства. Но патриарх Никон уже давно лишился власти и влияния, а устранить вызванные им неправду и обиду всё ещё было невозможно. Кроме того, никому до Котошихиных не было дела – все так же бедствовали, голодали, перебивались с кваса на хлеб и дрожали, как осиновые листы перед всемогуществом царя и произволом его приспешников.

Алмаз Иванов помогать отказался:

– У Прокопия Елизарова, знать, рука сильная оказалась. Надо бы тебе судейским мзду какую положить – глядишь, дело бы и поправилось.

Но откуда у Гришки такие деньги? Он и так еле сводил концы с концами. Жёнка уже давно жила у своих родителей, мыкать горе по чужим углам не захотела, а он принципиально отказался идти в примаки, к тестю и тёще глаз не показывал, пристрастился к вину и жил бобылём: то там переночует, то там переспит, то в Приказе на ночь останется.

Он с каждым днём всё острее чувствовал, что вырваться из порочного круга бедности и унижения ему, вероятно, уже никогда не удастся. Последнее время ему подняли жалованье аж на целых семь рублёв, но дороговизна всё съедала. Царь наградил его за удачную поездку в Швецию, Алмаз Иванов ценил его способности, однако всё это было зыбко и неустойчиво. В любой момент царь мог сменить милость на гнев, а дьяк Иванов мог попасть под опалу. Утешало только то, что многие подданные царя находились в ещё худшем состоянии.

Да и в целом картина жизни складывалась для Котошихина в довольно мрачных и удручающих тонах. Он не мог не видеть, что Европа, несмотря ни на что, всё-таки продвигалась к свету и образованию, и сравнение родины с Европой постепенно склонялось не в пользу первой. Больше всего его возмущала склонность соплеменников к невежеству, обману и преследованию ближних. Царь жаловал бояр не по разуму, а по породе, и сидели они в Думе, брады свои уставя друг на друга и ничего не разумея. Основным их занятием были интриги, местничество да мзда. В быту господствовал мордобой, произвол и доносы. Самые знатные бояре не гнушались сводить счёты друг с другом на кулачках, смертным боем на палках или «конным сражением», при котором они хлестали друг друга кнутами и нагайками. Самым распространённым способом мести считался донос, втягивание противника в разорительную тяжбу, подкладывание недругу какой-нибудь вещи, якобы украденной у истца[21].

Из всех видов обманства самый отвратительный – брачный. Подсунуть жениху негодную лядащую девку, замордовать, низвести супругу до рабской покорности считалось в порядке вещей. Женская неверность осуждалась, но не принималась в расчёт, если она совершалась с иностранцем. Считалось, что соблудить с иноземцем простительно, потому что дитё от него родится крещёное по православному обычаю. А вот если русский мужчина соблудит с иноземкой, то грех будет непростительный, ибо дитё от этого блуда родится некрещёное, а от этого православию будет нанесён урон.

Благоразумный читателю! не удивляйся сему: истинная есть тому правда, что во всём свете нигде такого на девки обманства нет, яко в Московском государстве.

За измену со своим соплеменником замужнюю женщину полагалось закапывать живьём в землю, оставляя на поверхности одну голову. Для наблюдения за ними оставляли специальных сторожей, которые следили за тем, чтобы им не подавали ни есть, ни пить и чтобы умирали они голодной смертью.

Но как это ни удивительно, несмотря на все эти строгости, измена жён была довольно частым явлением. Неисчислимы были хитрости, на которые они пускались, чтобы облегчить свою участь. Например, жена одного ближнего боярина донесла царю, что её муж будто бы умел лечить подагру, но скрывал это от царя, страдавшего этой болезнью. Узнав об этом, Тишайший приказал дать боярину батогов. Когда же бедолага и после этого продолжал уверять, что ни о каких «средствиях против подагры» не слышал, царь пригрозил ему смертной казнью. Боярину ничего не оставалось, как пойти в лес, нарвать там каких-то трав и сделать для царя ванну (которая, кстати, очень облегчила его страдания).

Бедствием на Руси было сплошное сквернословие. Грубейшая брань с поминовением родителей была принята как на улице, так и в присутственных местах и в семьях. Её позволяли себе даже духовные лица и монахи в божьих храмах. Тишайший стремился уничтожить матерную брань на Руси и увещеваниями и батогами. По его указу в места скопления народа посылались переодетые стрельцы, призванные следить за «чистотой воздуха» и на месте наказывать виновных. Средство оказалось бездейственным: сами же стрельцы при исполнении служебных обязанностей выражались с такой витиеватостью и сложностью, которая вызывала у объектов их пристального внимания одну лишь зависть и большое желание научиться тому же.

Среди служивых людей, включая сотрудников Посольского приказа, бытовало мнение, что «кормление» за счёт государства или использования служебного положения является вполне естественным и даже законным делом.

– Ведь кормятся же воеводы в городах, так почему же нам это может быть запрещено? – говорили приказные и не упускали возможности поживиться. Взятка, подкуп и мздоимство были обычны на Руси, к ним относились как неизбежному явлению, например, как к дождю или снегу[22].

Сперва всё это шокировало молодого приказного, но со временем сердце его привыкло и огрубело, и если он ещё не брал посулы, то скорее всего оттого, что служба в Посольском приказе, в отличие от других, не предоставляла ему такой прямой возможности. В других приказах, связанных с обслуживанием внутренних потребностей страны, без посулов и мзды прожить было просто невозможно: жалованье царь и бояре постоянно задерживали и не выплачивали годами.

Кто бывает счастлив службою своею и после сродичей своих, и за тем бывает много, а иному после сродичей своих не достанется ничего, и живёт с малого.

В Москве объявился посол Бенгт Хорн. Он прибыл по поручению Госсовета Швеции добиться от русских уступок в торговых делах. В 1660 году шведы запретили русским купцам свободный вывоз меди из Швеции, объявив на неё государственную монополию. В отместку за это царь Алексей Михайлович ввёл монополию на лён и коноплю. Бенгт Хорн хотел договориться о привилегиях для шведских купцов в России, не предлагая Москве ничего взамен. Естественно, он уехал с пустыми руками, оставив в Шведском тупике[23] вместо себя резидента Адольфа Эберса.

Адольф Эберс был тёртый калач: пока Гришка обретался на войне со шведами и поляками, Эберс исполнял должность комиссара шведского подворья и был правой рукой у посла Адриана Мюллера. Теперь, приехав в Москву во второй раз, он являлся шведским резидентом и землю рыл под собой, чтобы снабжать Стокгольм секретными сведениями о военном и политическом состоянии России. При этом он не гнушался никакими средствами, действовал главным образом с помошью подкупа и интриг и, не стесняясь, грубо вмешивался во внутренние дела русских. На него работали не только русские, но и проживавшие в Москве иностранцы. Ещё Афанасий Лаврентьевич говаривал в Дерпте, что комиссар Эберс на словах мягко стелет, да потом на деле больно жёстко спать.

Котошихина приставили к Эберсу в качестве соглядатая и ответного человека. Кардисский мир был заключён, но нужно было контролировать соблюдение его условий, уточнять отдельные моменты, связанные с проведением границы, обоюдным возвращением пленных и перебежчиков, а также налаживать торговлю между обеими странами. Поэтому переговоры со свеями продолжались, и в Стекольню тоже была послана русская миссия во главе с окольничим Барятинским, которого потом сменил окольничий Василий Семёнович Волынский.

В специальном наказе Посольского приказа приставу Григорию Котошихину говорилось: «…к резиденту свейскому Адольфусу Эберсу приезжати по все дни и быти ему к нему ласковым и приветливым и береженье к нему держать справное, чтоб ему, резиденту, и его посольским людем от русских людей и ни от кого иного бесчестья не было… и того беречи накрепко, чтоб к резиденту и к его людишкам иноземцы и русские люди не хаживали и ни о чём с ними не разговаривали, и вестей никаких им не рассказывали, и письма никакого к ним не подносили… И при случае у этого резидента исподволь спрашивати, какие наказы от короля своего Каролуса он получил в Стекольне и каким мнером он разумеет вести дела свои на Москве…»

Шведский комиссар и русский подьячий встретились как два старых друга. Алмаз Иванов, прикрепляя Котошихина к шведской делегации, имел в виду как раз это обстоятельство: ведь его подчинённый хорошо знал шведа, установил с ним довольно короткие отношения и, следовательно, при определённых обстоятельствах мог рассчитывать на конфиденциальность шведа.

Но Алмаз Иванов плохо знал Эберса и вряд ли предполагал, что тот имел на Котошихина точно такие же виды. Комиссар присматривался к подьячему более двух лет и имел возможность изучить некоторые нюансы его поведения. Например, от его проницательных серо-голубых глаз не укрылось недовольство Котошихина своим положением. Котошихин ещё в Стокгольме рассказал ему о судьбе своих родителей, о размерах своего верстанья и о дороговизне в стране, и швед тут же взял это на заметку. Уже на второй или третий день он пригласил Гришку на угощение.

Угощаться с прикреплёнными иностранцами не возбранялось, и подьячие охотно принимали от них приглашения, тем более что обильные возлияния, которыми сопровождались такие угощения, давали возможность выведывать полезную информацию. Но в то же время т.н. крестоцеловальные грамоты предписывали царским слугам «ни на какие прелести не прельщатися и ни в чём… государю своему не изменити», т.е. фактически служилым людям принимать от иностранцев подарки запрещалось.

Котошихин прибыл на шведское подворье в новом казённом платье, выданном из царских запасов. Нужно было показать свеям, что подданные русского царя живут в роскоши и довольстве, а Россия – страна сильная и богатая. Идти по городу в расшитом золотом кафтане Гришке запрещалось, поэтому он пришёл к шведам в обычном затрапезном виде, а платье за ним до самой Немецкой слободы нёс специальный челядник.

А где бывают послы, посланники и гонцы поставлена на посолских дворах… вахта: у послов сотник, а с ним стрельцов по 100 человек или 50, смотря по послом, сколько у него людей… чтобы им кто не учинил какого бесчестия и задору.

Когда Гришка, переодевшись в представительскую одежду, появился перед Эберсом, тот пришёл в изумление:

– Я бы вас, господин Котошихин, встретив на улице, не узнал!

Он повёл Гришку в трапезную, в которой стоял богато накрытый стол. Обращало на себя внимание обилие графинов и бутылок с разными водками и винами. Для каждого стояла особая тарелка, на которую можно было накладывать угощение.

Для Котошихина заморский этикет был уже не в диковинку, и он умел при случае пользоваться ножом и вилкой. Среди своих же, русских, нравы за столом были самые примитивные: тарелки подавались только в самых богатых домах и в самых торжественных случаях, но не менялись до конца пиршества, несмотря на многочисленные смены блюд. Вилки и ножи были большой роскошью. На пирах щи, супы или похлёбки наливали в одну большую миску на несколько человек. За столом сквернословили, икали, рыгали, фыркали, громко чавкали, сморкались и вытирали пальцы об скатерть, не стеснялись громко выпускать из брюха лишний воздух, а, наевшись до отвала, тут же засыпали.

– Какая самая лучшая водка в вашем государстве? – поинтересовался Эберс, подводя Котошихина к столу.

– Есть вино доброе, вино боярское, но самое лучшее и крепкое – двойное.

– Это что же: надо пить в два раза больше? – заржал швед, усаживаясь за стол и заправляя салфетку за ворот.

– Нет, господин Эберс, двойное вино – это водка с перегоном. Бывает и тройная, и четверная…

– А что же пьют ваши женщины? – поинтересовался Эберс.

– Женщины употребляют сладкое вино, разбавленное патокой. Но больше всего на Руси пьют мёд и квас.

– Ну, господин Котошихин, давайте выпьем за наше совместничество! Я очень рад, что именно вас приставили к шведской делегации, – сказал Эберс, как только Котошихин уселся за богато накрытый стол.

– Мы люди подневольные, – скромно ответил Котошихин.

Они чокнулись хрустальными кубками и выпили. Гришка уже не раз пробовал заморские вина, и они ему нравились, особенно фряжские. Они не сразу, как, к примеру, польская водка, ударяли в голову, а только подогревали и создавали приятную лёгкость в голове.

Эберс затронул тему винных откупов. Он находил решение царя отдать ввоз, производство и торговлю спиртными напитками в руки таможенных и кружечных голов и целовальникам правильным, однако полагал, что царю следовало бы построже следить за выполнением назначенными лицами своих обязанностей.

– Ваш царь слишком мягок! – говорил Эберс, внимательно наблюдая за выражением лица Котошихина. – Русским нужен такой царь, которого бы они боялись. Иван Грозный был самым лучшим для вас царём. Очень надеюсь, что Бог откроет царю Алексею Михайловичу глаза на все бесчинства бояр. Если этого не произойдёт, Россия погибнет, потому что бояре всё разворуют.

Котошихин согласно поддакивал комиссару, но высказываться по такой скользкой теме не решался. Да и рассказывать про «такое» Алмазу Иванову было опасно.

– Мы оченно довольны своим государем, – ответил он скромно.

Эберс сделал вид, что другого ответа он и неожидал.

Потом ответный тост пришлось сказать Котошихину. Он провозгласил здравицу за здоровье комиссара и за успехи шведского посольства.

– Но, дорогой Котошихин, – нагло заявил Эберс после того, как выпил, – ведь успехи шведского посольства – это неуспехи русских. Как же вы провозглашаете такой крамольный тост?

Гришка смутился и замешкался, не зная, что ответить. Он хотел, было, сказать, что успех шведов не обязательно означает неуспех русских, как Эберс снова заговорил:

– А может вы и вправду желаете мне успеха? Не только из-за дипломатической куртуазности?

– Да нет, я думал… – Котошихина странно смутил наглый пронзительный взгляд комиссара. Обычно такой скорый на слова, сегодня он почему-то оказался не в состоянии достойно ответить шведу. Голова странно набухла, гудела как колокол и плохо соображала. От фряжских вин ему никогда так не было плохо. Уж не подсыпал Эберс какого-либо зелья в бокал? Вроде ничего такого он не заметил. Но подсыпать можно было заранее в графин. Но тогда почему не пьянеет сам хозяин? Может, он принял противоядье?

Гришка по-дурацки улыбался, тряс головой и мычал, силясь сказать шведу что-то очень важное, но у него всё никак ничего не получалось. Потом перед глазами поплыли круги, Эберс как будто куда-то удалился, и теперь его голос звучал издалёка, глухо и тяжеловесно, словно в бочку:

– Послушай, любезный Котошихин! – перешёл Эберс на «ты». – А почему бы нам между собой не сотрудничать? Ты будешь передавать мне сведения о планах Посольского приказа, а я тебе буду сообщать о наших планах? И русская сторона, и шведская только продвинется в своих усилиях к взаимному согласию. Несогласие часто возникает из-за незнания друг друга, по причине недоверия. Кому от этого будет плохо?

– Ник… кому от этого плохо не… не будет, – выговорил, наконец, Котошихин.

– Вот и отлично. Пью твоё здоровье, Григорий Котошихин. А это тебе в знак благодарности от меня. – Эберс достал из кармана мешочек и сунул его в карман Гришкиного кафтана.

– Что это? – спросил Гришка и полез в карман, но Эберс остановил его:

– Не надо здесь. Дома достанешь и посмотришь. – Он прошептал: – Там сорок червонцев. Купишь подарки себе и жене.

– Какие червонцы? – глупо спросил Гришка, пытаясь безуспешно встать на ноги.

– Тссс! Нас услышат, – зашипел швед и приставил палец к губам. – Иди проспись, так-то лучше будет. Потом поговорим.

Он легко поднял Котошихина из-за стола, и тот без сопротивления дал отвести себя в соседнюю каморку. Там Эберс положил Гришку на кровать, потоптался около и ушёл.

Когда подьячий проснулся, было уже утро, и он вспомнил, что ему надо срочно возвращаться в приказ – Собакин требовал ежедневного отчёта от своих подчинённых. Что же он скажет ему? Что пропьянствовал со шведом и ничего не узнал?

Сейчас было бы не плохо принять внутрь похмелье – мелко нарезанную баранину в рассоле, заправленном уксусом, перцем и солёными огурцами, но где её раздобудешь? Шведы об этом кушанье и понятия не имеют!

Гришка полез пятернёй в голову, и в этот момент в дверь постучали. Вошёл свеженький, как огурчик, улыбающийся Эберс.

– Выспался? – спросил он, как ни в чём не бывало. – Вот и хорошо.

– Мне нужно идти, – прохрипел Котошихин, глядя в деревянную половицу.

– Понимаю, – ответил швед. – Тебе надо что-то сообщить своему начальству. Скажи им, друг мой, что я, мол, проговорился за обедом, и сказал, что шведская сторона не будет настаивать на том, чтобы русские выдали нам перебежчиков из Ингрии или Нарвы или заплатили за них выкуп. Для Стокгольма намного важнее закрепить своё владычество в Лифляндии и иметь с Москвой добрые отношения. Понял?

– Да.

– Ну, вот и хорошо.

– Но, господин хороший, мне-то вас пока отблагодарить нечем!

– Какие пустяки! Сочтёмся позднее. Не думай об этом, друг мой, ступай.

Собакин с пристрастием изучал Котошихина, когда тот взошёл к нему в палату, но после того как тот в деталях изложил выуженные у шведа важные сведения, остался довольным. Он похвалил Гришку за справную службу и попросил продолжать «гнуть эту линию со шведом и дальше».

Вообще приписной дьяк показался ему чем-то радостно возбуждённым. О причинах радости Собакина поведал подьячий Мишка Прокофьев. Он рассказал Гришке, что с бывшим «лифляндским воеводой» Ордин-Нащокиным приключилась беда: когда он с Артамоном Матвеевым находился в Украине, царь послал к нему с важными бумагами и деньгами его сына Воина. Но Воин к отцу не поехал, а направился прямиком к полякам и попросил там прибежища. Где он сейчас обретается, никто не ведает. Это был удар по положению Афанасия Лаврентьевича, и его враги уже с вожделением ждали того дня, когда его длиннобородую голову можно будет лицезреть на позорном шесте. Все знали, что окольничий имел большое пристрастие к полякам, любил всё польское и даже бравировал этим. Ведь это он предлагал царю заключить вечную дружбу с ляхами ценой уступки Украины под скипетр Речи Посполитой!

– Союз с Речью Посполитою может сделаться страшным для всех турских и нетурских басурман, – говорил Нащокин царю.

Его слепое преклонение перед Польшей привело к тому, что воспитание Воина он поручил двум польским пленным панам. Вот и результат этого воспитания! Собакин, зная, что Алмаз Иванов сильно ревновал Нащокина к царю, узнал первым эту новость и теперь хотел обрадовать своё начальство приятной новостью.

Вопреки всем ожиданиям, Тишайший не изменил своего отношения к Нащокину. Когда тот возвратился из Украины и припал к стопам царя, умоляя казнить его лютой смертью за измену сына, царь поднял его на ноги и с назиданием изрёк:

– Сын твой – человек молодой и хочет увидеть руку нашего Творца на сем свете. И как птица после чужеземных стран возвращается в своё гнездо, так и Воин вспомянет гнездо своё телесное, наипаче же душевное привязание ко святой купели, и к вам скоро воротится. Выпори его, как следует, вот и вся недолга!

…Дома Гришка полез в карман и достал кошелёк с деньгами: там на самом деле лежали, весело поблескивая, новенькие золотые червонцы. Гришка пересчитал их – червонцев было сорок, в два раза больше годового царского жалованья – и хотел, было, побежать к жене рассказать, какое счастье им привалило, но потом подумал, что неплохо было бы отложить червонцы на чёрный день, а то, может быть, купить на них избёнку. Он взял себе одну монету на опохмелье, а остальные спрятал за икону.

На следующий день Котошихин, собираясь на шведское подворье, мучился и всё гадал, как ему следует себя вести с Эберсом, потому что было стыдно. Он уже подумывал вернуть шведу деньги, но вспомнил, что часть их уже истрачена, а добыть недостачу было негде. К тому же его обуяла злость и жгучая обида: злость на горькую судьбу, в одночасье разбросавшую по миру всю семью, словно головешки по пожарищу; обида на продажных и алчных судейских приказчиков, позарившихся на жалкое имущество отца; обида на начальство, не пошевельнувшее и пальцем, чтобы помочь найти правду. Может быть, тайный сговор с Эберсом произошёл к лучшему? Так он хоть сможет им всем отомстить за нарушенную жизнь. И нечего жалеть: что случилось, того, значит, не миновать!

Эберс же вёл себя ровно и спокойно, словно никакой договорённости намедни между ними и не было. Котошихин начал уже думать, что швед всё забыл, и что всё это ему примстилось во сне. Но через неделю Эберс отвёл Гришку в укромный уголок и спросил:

– Ну что, друг мой Котошихин, знамо ли тебе, что отписал окольничий Барятинский о своей встрече с канцлером Магнусом Габриэлем Делагарди?

Котошихин удивился проницательности шведа, но потом вспомнил, что днём раньше к шведам из Стекольни прибыл гонец. Выходит, Эберса специально уведомили об этом. Такое объяснение как-то успокоило Гришку, и он с отрешённостью бычка, ведомого на бойню (чему быть, того не миновать!), рассказал комиссару всё, что ему удалось прочитать в стокгольмской отписке Барятинского царю.

Когда послы, окольничий Василий Семёнович Волынский и его товарищи вели переговоры, я принёс Эберсу на шведское подворье данный этим послам царский наказ и другие бумаги для снятия копий…

С тех пор он уже самолично, без понукания, сказывал шведскому комиссару тайны русского посольства в Стекольне, забыв о крестоцеловании и отбросив в сторону все угрызения совести. Между тем ему хорошо было известно содержание статьи 2 главы II «Уложения» от 1649 года: «…кто при державе царского величества хотя московским государством завладеть и государем быть, а для того своего злого умышления начнёт рать собирать, или кто царского величества с недруги начнёт дружитися и советными грамотами ссылатися, и помочь им всячески чинить, чтоб тем государственным недругам… Московским государством завладеть или какое дурно учинить… такова изменника… казнити смертью…»

Швед, видя такое дело, перестал сообщать Котошихину свои секреты, не видя в этом больше никакой необходимости. К тому же Ордын-Нащокин опять уехал на русско-польские переговоры, а замещавший его дьяк никакой отчётности о работе Котошихина с Эберсом не требовал.

Особенно интересовал Эберса добытый им откуда-то слух о том, что царь Алксей Михайлович, убедившись в том, что иностранцы злоупотребляют русским гостеприимством и откровенно занимаются «шпионством», собирался ликвидировать институт иностранных резидентов. Гришка подтвердил, что такие меры обсуждаются и для примера рассказал, как в Москву не допустили посла Польши, поскольку было заведомо известно, что он ехал туда заниматься тайным соглядатайством. Комиссар Эберс немедленно уведомил об этом Стокгольм.

– Кто же у вас на Москве ведает такими делами? – поинтересовался как-то Эберс.

– Наиглавнейшим в этом деле явялется ближний боярин Борис Иванович Морозов, – объяснил Котошихин. – Он держит в руках всех, кто выслеживает иностранных соглядатаев. Послами и их слугами занимается, понятное дело, Посольский приказ.

– А вот, к примеру, в чьё ведение попадёт шведский или английский путешественник в Новгороде и в Архангельске? – допытывался швед.

– А на местах этим ведают служилые люди Разрядного приказа.

Гришка был хорошо осведомлённым человеком и для шведской тайной службы был просто находкой.

Для успокоения совести Гришка разов по сто в день повторял молитву: «Господи Иисусе, владычица моя Богородица, помилуйте мя грешного!». Один грамотей сказал ему, что если эдак три года твердить молитву, то наступит прощение всех грехов. Он теперь не пропускал ни одной праздничной службы и регулярно ходил в церковь.

Комиссар Эберс доложил в Стокгольм, что ему удалось завербовать в Посольском приказе важного тайного агента. «Оный субъект», – писал комиссар, – «хотя и русский, но по симпатиям – добрый швед. Он обещался впредь извещать меня обо всём, что будет писать посол Волынский и какое решение примет Его Царское величество относительно Вашего Королевского величества».

В конце письма Эберс сделал приписку, что на подкуп агента он затратил сто червонцев, не считая угощения, подтвердив тем самым, что шпионаж – неиссякаемая золотая жила и для вербовщиков, и для их жертв.

Побег

Увы, мне! Кого мя роди мати!

Протопоп Аввакум, «Челобитная царю Фёдору»

Война с Польшей продолжалась в виде мелких стычек, в которых успех оказывался то на одной, то на другой стороне. И русские, и поляки устали от многолетнего противостояния, исчерпав все свои силы и средства и продолжая воевать больше из упрямства и сохранения престижа, чем из надежды добиться успеха.

Основным камнем преткновения в споре между обоими государствами стала отколовшаяся от Москвы Украина. Изменник Выговский, избранный в гетманы мимо сына Хмельницкого, умело играя на недовольстве полковничьей верхушки неуклюжими мерами царских ставленников, на определённое время сбил народ с панталыка и открыл для царя Алексея Михайловича на юге ещё один опасный театр военных действий. Впрочем, народ украинский ещё хорошо помнил прежние польские порядки и бесчинства польских панов, и запорожские казаки стали задумчиво дёргать себя за усы и всё чаще молить Бога за здоровье царя Алексея Михайловича.

– Ваше величество, – докладывал королю Яну Казимиру гетман Потоцкий после того, что он увидел на местах, – не изволь ожидать для себя ничего доброго от здешнего края. Все жители его скоро будут московскими. Они того хотят и только ждут случая, чтобы достигнуть желаемого.

Так оно потом и вышло. Подрос сын Хмельницкого Юрий, и верные царю казаки прогнали Выговского, избрав Юрия гетманом. Чаша весов на Украине снова стала склоняться в сторону Москвы, но не надолго. Юрий Хмельницкий, в отличие от отца, был слабым правителем и не удержал в руках булаву. Скоро власть на Украине захватил гетман Дорошенко, начавший опять интриговать против Москвы, татар и Польши одновременно – он мечтал о самостийной Украине.

Ян Казимир давно уже понял, что войну с Московией нужно было как-то завершать. В промежутках между военными действиями он посылал в стан русских своих послов, прощупывал, насколько податливыми и уступчивыми сделались они за эти годы, но до мирного разрешения спора было ещё далеко. Москва, заключив мир со шведами, не поддавалась на предложения поляков, требовавших целиком отдать им и Украину и Белоруссию. Ордын-Нащокин, частенько бывавший на этих съездах уполномоченных, считал, однако, условия поляков вполне подходящими и готов был пожертвовать Малороссией, но царь, несмотря на всё уважение и дружбу, которую он питал к своему любимцу, и слушать не хотел о том, чтобы возвращать православных братьев своих и сестёр под ярмо католиков.

В середине декабря, когда первый запоздалый снежок прикрыл всю наготу и срамоту земли русской, Григорий Котошихин выехал из Москвы. Путь его опять лежал на запад. Он ехал в стан русских войск полковым дьяком, то есть должен был справлять там должность навроде дипломатического помощника при воеводах князьях Черкасском и Прозоровском. Ввиду участившихся съездов между русскими и польскими уполномоченными князья-воеводы попросили царя прислать к ним “ дюже знающего языки и переговорное дело» человека.

А которому боярину и воеводе… лучится писать к царю против всяких дел отписки, и они пишут таким обычаем: «Государю царю и великому князю» имя его царское и титла, а по титле «холоп твой Яшка Черкасской, Ивашко Воротынской (или кто-нибудь) со товарищи (или один) челом бьют (челом бьёт)», потом дело; а княжеством ся не пишут и чину своего не поминают.

Царь дал указание Алмазу Иванову подобрать такого человека, и теперь Котошихин в глазах Черкасского и Прозоровского представал как доверенное лицо самого великого государя.

Думный дьяк Посольского приказа Ларион Лопухин в реестре выдачи жалований за 1664 год сделал отметку: «…и в нынешнем 172 году[24] жалованье двадцать рублев Григорию Котошихину для полковой службы дано сполна по особой выписке; да ему ж в приказ и подмоги двадцать четыре рубли». Деньги были не ахти какие, но на прокормление хватало.

И Гришка поехал под Смоленск с большой охотой. Москва ему сильно надоела. Особенно обременительным делом оказалось потрафление сразу двум сторонам: и своим и шведам. Приходилось всё время держать ушки на макушке, чтобы не опростоволоситься перед приказным начальством и не ударить в грязь лицом перед комиссаром Эберсом. Эберс впился в него, словно пиявка и не пропускал ни одной возможности для того, чтобы «выдоить» из подьячего нужные сведения.

Это Гришке было не по нраву: он считал, что добросовестно служил шведу, но нельзя же, в конце концов, быть таким наглым, чтобы требовать приношений чуть ли не каждый божий день! Совесть-то должна быть у лютеранина! А потом: что ж швед за свои сорок карбованцев всю жизнь на Гришке верхом кататься станет? Нет, так Гришка не договаривался! Он как-то намекнул Эберсу, что, мол, пора бы и честь знать и прибавить ещё деньжат, но в ответ тот только похлопал Гришку по плечу и сказал, что «за шведской короной жалованье не пропадёт, ты работай, мил-человек!»

Так что командировка оказалась как нельзя кстати. Спасибо Афанасию Лаврентьевичу – это его стараниями Котошихин получил назначение. Пусть теперь этот жирный свейский кот попляшет без него! Жёнка, правда, плакала и жаловалась, что опять остаётся одна-одинёшенька, ну а что он-то мог поделать? Видно, бабам так на роду написано: плакать, ждать да тосковать. О-хо-хо-хо-хо! Само собой, жалко её, горемычную. Чего хорошего она видела в жизни?

А отца он так и не нашёл с мамкою. Так и сгинули где-то, и вряд ли когда он узнает, где они нашли свой последний покой. И на могилку ихнюю никто не придёт. Сначала Гришка был очень зол на Прокопия Елизарова и даже думал его где-нибудь выследить и пришибить ненароком. Но потом подумал, что Прокопий тут ни при чём, он такой же подневольный, как и сам Гришка. Мало что душу загубит христианскую, так дознаются, и его ещё самого сведут на Лобное место. Довольно ему уж тех прегрешений, что пошёл на измену – теперь век этих грехов не отмолить! Загубил он, видать, головушку свою забубённую! И некому об этом было поведать и излить свои слёзы покаянные.

Почему-то вспомнился Воин Ордин-Нащокин. Уж какие-такие причины вынудили его предаться ляхам? Чего ему в жизни не хватало? Котошихин знал, что народишко гуртом бежал из царства Московского, спасая животы свои от неправды царской или боярской. Их-то можно было понять. Можно было понять и князя Курбского, изменившего царю Ивану Васильевичу Грозному. А, впрочем, Курбский тоже с жиру взбесился, возомнив себя выше самодержца российского. Все они, бояре, одним миром мазаны – эти спесивые, грубые и алчные псы, ждущие только удобного случая оттяпать кусочек государственного пирога! Так было и прежде при царе Иване Васильевиче, так было и при Борисе Годунове. Особенно разнузданно повели себя бояре в пору Смутную, продавая самое святое ради наживы – веру православную, государство российское и народ свой.

Цари вспоминали о низких людишках только тогда, когда их припирала беда, когда им надобно было устоять против заговоров боярских. Это Гришка уразумел из рассказов старых дьяков и из летописей, которые время от времени приходилось поднимать из архивов. Но ведь Воин – это не князь Курбский, не ужившийся с царём в одном царстве-государстве. Воин – всего-навсего такой же подьячий Посольского приказа, как и Гришка. С чего бы это такой мелкой сошке не ужиться с Тишайшим? Не от отца же и родной матери бежал он в Польшу! Кто же ему угрожал в царстве Московском, и чем ему было плохо в нём жить при таком важном отце-боярине? А может быть, как и Гришка, попал какому-нибудь заморскому гостю на крючок и захотел скрыться? Недаром, знать, воспитателями у него были ляхи.

С такими думами покидал Котошихин Москву. Предчувствие ему почему-то подсказывало, что видит он белокаменную в последний раз, а потому, переправившись у Дорогомиловской слободы на другой берег Москвы-реки, он остановился, слез с коня и оглянулся назад. На востоке вставало позднее и редкое в эту пору солнышко, оно осветило своими лучами колокольню Ивана Великого, скользнуло по башням Новодевичьего монастыря и пробежало по всей столице первопрестольной. Ах, как хороша была Москва в снежном уборе! Словно невеста в белом подвенечном наряде. Раньше он этой красоты как-то не замечал. Он многого прежде не замечал или старался не замечать.

– Прости-прощай, Москва-матушка! Не поминай лихом, если что… – прошептал он. Если что… Он и сам не знал, что. Так сказал на всякий случай. Принято так у всех православных христиан. Он смахнул набежавшую неведомо с чего слезу и полез на коня. Прямо над головой закаркала мокрая нахохлившаяся ворона. Гришка вздрогнул, хлестнул своего Буланого нагайкой по крупу и поскакал прочь. От копыт полетели ошметья полузамерзшей земли.

Скоро повалил густой мокрый снег, и Москва пропала за серо-белой завесой.

Ровно через месяц шведский резидент в Москве отправил в Стокгольм тайный отчёт о своей деятельности, в котором жаловался на потерю важного источника информации: «Мой тайный корреспондент, от которого я всегда получаю положительные сведения, послан отсюда к князю Черкасскому и, вероятно, будет несколько времени в отсутствии, что для меня очень прискорбно, потому что найти в скором времени такое лицо мне будет очень трудно».

Князь Яков Куденетович Черкасский, он же Урускан-мурза, был неплохим воеводой, а ещё лучшим – рассказчиком. Происходил он из знатного черкесского[25] рода, был крещён и воспитан в Московии, усвоил все порядки и обычаи московитов, но вот от кавказского акцента до конца дней своих так и не избавился. Особенно трудно ему было попасть в русское произношение в начале речи или когда сильно волновался. Человек он был весёлый и не унывающий и старался ко всему относиться философски, надеясь в беде на подсказку Всевышнего:

– Не горуй, княз Иван, – утешал он Прозоровского после неудачной вылазки в лагерь к полякам, – нынч нэ повезло – завтр сы Божией помощь намынём бока ляхам. Памяни мой слово, намынём!

И действительно, в следующем бою перевес оказывался на стороне русских войск. Победа в значительной степени примиряла брюзгливого и чванливого Прозоровского и с выскочкой Черкасом, как он называл про себя товарища-воеводу, и с самóй походной жизнью.

Воевать становилось всё труднее, потому что прибывавшее к поредевшим войскам пополнение для ратного дела приспособлено не было. В пехоте мушкетов было мало – в основном надеялись на копья и бердыши, а у кого они были, то обращаться с ними не умели и использовали их в рукопашном бою как дубины. Если и удавалось зарядить пищаль, выстрелить и убить из неё двух-трёх поляков, то радости было, как у малых детей, а что своих сотню на поле боя клали – это ничего! На конницу смотреть было стыдно: лошади негодные, нескаковые, сабли тупые, одежда на конниках разношерстная. Во время боя прячутся все по кустам и молятся, чтобы Бог дал им нажить лёгкую рану: тогда и война кончится, и награду от царя получить можно. А как пойдут ратники с боя в свой стан, они присоединятся к ним и делают вид, что тоже воевали.

После заключения мира со шведами Иван Семёнович Прозоровский стал вдруг считаться большим специалистом по переговорным делам и в таковом качестве был назначен в помощь воеводе Черкасскому. Но и Куденетович не подчёркивал своё ратное превосходство над Семёновичем. В жилах князя Якова, видать, не зря текла кровь то ли кабардинских, то ли чеченских беков, он инстинктивно чувствовал, что Прозоровский возник рядом с ним не просто так. Второй воевода должен был контролировать действия первого – и не только потому, что князь Яков происходил из иноземцев. Подсылая к воеводам помощников, царь пытался предотвратить самоуправство, воровство и измену в высших эшелонах власти: вдвоём-то поди сделай что-нибудь незаметно! Второй тут же и донесёт! Тем более что Черкасский был калач тёртый – много лет он вместе с двоюродным дядей царя Никитой Ивановичем Романовым возглавлял оппозицию царскому воспитателю и временщику Борису Ивановичу Морозову.

Нет, в коллективном руководстве войском был-таки смысл. Даже несмотря на то, что воеводы состояли в родстве. Тот же князь Яков был женат на сестре князя Ивана! Но, видать, царь знал, что делал, посылая к Черкасскому свояка. Другое дело, что на ратные успехи двоевоеводство сказывалось самым отрицательным способом, потому что более смекалистому в ратном деле князю Черкасскому самостоятельно невозможно было принять ни одного толкового решения. Воевода Прозоровский «из принципа» накладывал на эти решения вето.

В конце концов, князья договорились руководить войском по очереди: неделю – один князь, а другую – другой. Поскольку ответственность перед царём была общей, то в проигрыше, естественно, оказывался князь Черкасский. Он свои сражения в основном выигрывал, и эту честь с ним делил неумёха Прозоровский. Прозоровский с поля боя чаще всего уходил побитый, но ему уже оттого было легче переносить эти поражения, что ненавистный Черкас брал на себя долю вины. Зато возиться с польскими переговорщиками Черкасов полностью предоставил в ведение Прозоровского.

Вот так и воевали наши горе-богатыри, топчась на месте и утешая себя тем, что сумели закрепиться на подходах к Смоленску.

Нынче оба князя сидели в Брянске и пребывали в благодушном настроении: отряд рейтар под командованием немца Краузе в пух и прах разбил заблудившийся в лесу эскадрон польских гусаров. Князья сидели за столом и бражничали, вкушая захваченные у поляков заморские вина.

– С божий помощь, кыняз Иван, мы-таки одолеем супостатов. Ищо одына-дыве такой викторий и войско наше дывинется выперёд, – утверждал Черкасский, разгуливая по избе, тускло освещённой лучиной.

Прозоровский сидел за столом и отпивал рейнское мелкими глоточками.

– Куды как было бы отлично, – вздыхал он, колыхая животом. – Токмо провиант уже давно на исходе, солдаты и стрельцы всё уже подъели и жрут кору древесную. Порох и прочее снаряжение из Москвы ещё не подоспели.

– Придёт снаряжений, куды ж ей деться? – убеждённо говорил Черкасский, наливая из жбана в огромный серебряный кубок вино.

– Ну и придёт, а что с ним делать-то? Зима на носу, небось, по колено в снегу не навоюешь много. Да и кавалерию кормить нечем.

– Ну и чито же? – парировал Черкасский. – Ляхи тож не в лето попадут за свои грехи! Они тоже должны чем-то кормить своих коней.

– Воинство наше духом пало, – продолжал жаловаться Прозоровский.

– Не правда, воин наш от голод-холод толка злей становится. Нэ вэришь? Тогда слушай, что я тибэ расскажу. Тибэ вэдомо, как дыва года тому назад погиб воевода Мышецкий?

– Как же… Он оборонял Вильну.

– Вот-вот. Ляхи четыре года не воевали и копили супротив нас силы. Дюже злые они были, потому как в первые же месяцы войны потеряли все земли литовские, украинские и белорусские. Да… Сам король Казимир выступил во главе войска и неожиданно напал на город. Осада продолжалась долго, поляки кажинный день совершали пыриступ за пыриступом, силы у воеводы Мышецкого таяли, но он пыродолжал геройски оборонять город. Когда кто-то из полковников намекнул на то, чито мол незачем зря погибать и чито надобно сдать крепость, воевода Мышецкий выхватил из ножен саблю и на глазах у всего православного воинства отрубил говорившему голову. После этого город оборонялся ещё несколько недель, и поляки уже отчаялись взять его до начала зимы. Король, одначе, скоро узнал, что русские в крепости голодают, они уже сыели всех лошадей, собак и кошек, и стал посылать к Мышецкому послов с предложением сдаться и обещанием отпустить всех живых и раненых с почётом и оружием домой. Но воевода и слушать об этом не хотел. Да и не только воевода – все его воины были с ним заодно. Они хотели лучше умереть за Русь святую, нежели сдаться. Да…

И вот осталось у Мышецкого всего измученных голодом семьдесят восемь человек, и поляки ворвались, наконец, в город. Мышецкий бросился в пороховой погреб, чтоб взорвать всю крепость, но не успел добежать, потому как зело ослаб от голода, и ляхи его схватили. Его привели к королю и приказали поклониться, но Мышецкий отказался. – «Какой милости ты ждёшь от меня?» – спросил Ян Казимир насупясь. – «Никакого милосердия от тебя не требую, а желаю себе смерти», – ответил воевода.

– Вот дурак! – вырвалось у Прозоровского. – Надобно было попросить отпустить домой.

– Надобно, да не попросил. Мышецкий был настоящий джигит. Тогда поляки казнили хыраброго воеводу. Не хватило у них великодушия и воинской чести, чтоб отпустить храбреца с миром… А ты говоришь, дух слабый у нашего воинства.

– Да уж, поляки – они такие… дюже дерзкие, – неопределённо промурлыкал Прозоровский.

– Подылый, я полагаю, народ. Задиристый и пустой. Тьфуй!

– Тьфу-то тьфу, а вот одолеть их никак не могём!

– А потому не могём, чито и сами такие стали! Выгадываем всё… Эх, да что тут гаварить!

Черкасский в сердцах брякнул пустой кубок на стол и отвернулся.

В избе стало тихо – только слышно было, как трещит лучина, за печкой шуршит сверчок и тяжело дышит князь Прозоровский.

Котошихин нашёл царских воевод в Дуровичах, в нескольких верстах от Смоленска. Городишко был вконец оскудевший, запаршивевший и обезлюдевший – как и все населённые пункты этого края, вдоль и поперёк исхоженные русскими, польскими и литовскими войсками. Посадские люди все давно разбежались, острог был разрушен – в чесноке зияли огромные проходы, починить которые было никому недосуг. В городе осталось сот триста немощных стариков, старух и случайных людишек да примерно столько же голодных собак и кошек. Ночью по улицам пробегали стаи волков, задирали несколько собак и тем самым облегчали город от бремени их содержания.

Расположились воеводы в брошенном купеческом доме.

Князь Иван Семёнович встретил Котошихина настороженно – он знал дьяка по Ливонии и ничего хорошего от его присутствия здесь не ждал – Гришка был человеком Посольского приказа, и этим всё было сказано. Князь Яков Куденетович тоже был проинформирован об этом, но вели себя воеводы любезно и миролюбиво.

– Давыненько мы тебя уж тут подыжидаем, слава Богу, прибыл, наконец, – приветствовал его Черкасский.

Прозоровский ограничился еле заметным кивком, сопровождаемым таким же невнятным бормотанием.

– С дороги приустал, небось, Григорий Карпыч? – неискренно засуетился Черкасский. – У нас тут ни мыльни, ни тёплой печки нетути. Сами все закоростели донекуда. Вот перекусить для тебя что-нибудь отыщется. Но не обессудь: разносолами и закусками не богаты. Савелий, принеси подьячему поесть.

Откуда-то возник рыжий веснушчатый челядник, рукой смахнул для блезира пыль со стола, бухнул на стол кружку кваса и холодный кусок засохшего отварного мяса и ушёл.

Котошихин, не дожидаясь второго приглашения, сел за стол и начал руками крошить мясо и запивать его кислым квасом. Свои припасы в дороге давно кончились, и последний раз его кормили накануне вечером в Смоленске. Значит, с тех пор прошло чуть ли не сутки.

– Ну, говори, с чем приехал, – требовательно сказал Прозоровский, возмущённый тем, что приходится ждать, когда кончит есть этот безродный дьячишка.

Гришка прервал еду и достал из сумки два запечатанных бумажных свитка, один из которых был послан из Разрядного приказа, а второй содержал указания Алмаза Иванова воеводам принять Котошихина в качестве помощника по переговорным делам:

– Отписка из Посольского приказа и грамота из Разрядного. Там всё сказано.

Прозоровский сорвал печать со свитка посльского приказа, развернул бумажный рулон и стал внимательно читать. По прочтении он протянул бумагу Черкасскому, тот быстро пробежал её глазами и бережно скатал в рулон и положил на стол.

– А на словах передать есть какое поручение? – спросил он Гришку, который уже уплёл всю еду и приготовился к беседе.

– На словах великий государь передал, чтобы воеводы не оставляли в мыслях пользу государства московского, строго правили промысел воинский, наблюдали честь русскую и веру православную. – Тут он прибавил немного железа в голос, и воеводы при этих словах многозначительно переглянулись. – Касаемо провианта и ратных припасов передано, что из Москвы вслед за мной выходит большой обоз, так что всё необходимое вскорости должно прибыть в Смоленск.

– Вот и отлично, – обрадовался Черкасский. – Вот тогда мы и всыплем полякам по первое число.

– А восполнение нашему войску будет ли? – поинтересовался Прозоровский.

– Мне об этом сказано не было, – ответил Котошихин, – но, по моему разумению, ждать его вряд ли стоит. Народишко совсем оскудел, от службы уклоняется, да и казна царская вельми иссякла. О бунте недавнем слыхали?

– Это уж как водится, – уклончиво ответил Прозоровский. – Слишком мягок наш батюшка-царь, надобно было содрать со всех смутьянов живьём шкуру!

– Шкуру-то и так всю содрали, – сказал Гришка, – хлебушко вздорожал сильно, но и того скоро не будет. И некому воззреть на бедность и голод людские.

– Ты эти речи изменнические брось, дьяк, это не твоего ума дело! – строго прикрикнул Прозоровский. – Ишь рассупонился тут и мает непотребное супротив государя и порядков царских! Мы не позволим!

– Оставь, кынязь Иван, – вступился Черкасский. – Мы не в Москве, чай, а промеж себя. Промеж своих чего не бывает?

– Потворствуй, потворствуй, князь, – взвизгнул Прозоровский, – вот он первым и донесёт на нас, что мы терпим его богопротивные речи! – Он ткнул своим коротким указательным пальцем-колбаской в Гришку.

– Это ты напрасно, князь, – обиделся Гришка и встал из-за стола, кланяясь в красный угол. – Мы свою честь и совесть хорошо понимаем. Да и правда твоя, воевода – не моё это дело. Не для этого я сюды прибыл. Куды на ночлег-то прикажете пройти?

Гришку отвели в какой-то домишко, спрятавшийся за поломанной изгородью тут же во дворе поодаль от основного дома и предназначенный, вероятно, для обслуги. На следующий же день походная жизнь закрутила его своей непрерывной чередой событий, непредсказуемостью и опасностями.

Разрядный приказ прислал циркулярный наказ всем порубежным воеводам:

«…А которые люди учнут воровать и к литовским людем с вестьми ходить, и кто учнёт с литовскими людьми и изменникам съезжаться, и ему тех людей велети имати и про измену и всякое воровство роспрашивати, и всякиесыски сыскиват накрепко. Да будет кто доведётся до пытки, и тех пытать накрепко, а что оне в роспросе и с пытки начнут сказывать, и те роспросные и пыточные речи присылати к государю, к Москве, а тех воров метати в тюрьму, до государёва царёва и великого князя Алексея Михайловича всеа Руси указу, да о том ко государю писать…»

Наказ читал князь Яков Куденетович, а князь Иван Семёнович кряхтел, чесал бороду и часто моргал глазами. Воровства и сношений местных людишек с ляхами да литовцами у них тут тоже хватало вдосталь. Прочитав наказ, Черкасский свернул его снова и, подмигивая Прозоровскому, спрятал за пазуху:

– Чуешь, кыназ Иван, чем дело пахнэт?

Утром Гришка проснулся рано, но не оттого, что выспался, а от клопов. Эти твари, питавшиеся живым телом, по всей видимости, истосковались по людской кровушке и набросились на Котошихина со всей своей клопиной неистовостью. Но вставать всё равно не хотелось, он лежал в полумраке, пялил глаза на свет, машинально шлёпал себя то по одному месту, то по другому и не сдавался, размышляя о том, как у него будет складываться день.

Наконец он не выдержал и резко встал с дощатого настила. Плеснул из ковша холодной водой в лицо, вытерся короткой ширинкой, натянул холщовую срачицу на искусанное тело и вышел во двор.

За воротами послышался топот копыт, показалась одна лошадиная морда, другая, потом за ними выплыли сами всадники. Со своего ночного промысла возвращался конный дозор – князь Черкасский неуклонно посылал конных людей на разведку, они были глазами и ушами войска. В соседних лесах то и дело обнаруживались польские дозоры и лазутчики, и пока все военные действия ограничивались мелкими стычками этих ночных дозоров. Спустя некоторое время противники, в зависимости от полученных лазутчиками данных, начинали активные боевые действия. Впрочем, до генеральных сражений дело не доходило – мелкие отряды нападали на отдельные города и сёла, брали в плен зазевавшихся или отсталых вояк, грабили тылы и обозы и снова возвращались в свой лагерь.

К седлу одного из конников была привязана верёвка, а на другом конце верёвки, связанный за обе руки, болтался какой-то человек в польской одежде. Въехав во двор, старший разъезда – дюжий сотник – ткнул пленника бердышем пониже спины и прикрикнул:

– Иди, иди, голубчик, не упирайся! Не прогневайся – прогоны на тебя не успели выписать!

Гришка заметил, что удар бердыша был щадящий, а голос сотника звучал добродушно. Было видно, что конник делал это больше для порядка, чтобы пленный не подумал, что попал к русским в гости на пир, а московский дьяк видел, что ратники царя свою службу знают.

– Что за птицу, добрые молодцы, поймали? – спросил Гришка, когда процессия поравнялась с ним.

– Видать, лазутчик ихний, шёл к нам, – ответил старшой. – Что зенки-то вылупил? – закричал он снова на пленного. – Не доволен, поди?

Пленный поднял голову и взглянул на Котошихина. Разбитая губа, тёмные взлохмаченные волосы, живые умные глаза. Где же видел он эти глаза? Когда?

Стражники подъехали к крыльцу, а Гришка всё глядел пленному вслед и гадал, где и когда он мог встретиться с этим человеком. Пленный, по всей видимости, тоже узнал Котошихина и оглянулся на него, пока его волокли мимо.

Старшой отвязал верёвку от седла и повёл пленного в дом. Скоро прибежал челядник Черкасского и позвал Гришку к воеводам.

«Ага, видно, сейчас будет учинён допрос», – догадался Котошихин и начал быстро собираться. Вероятно, поляк не говорил по-русски, и понадобилась его помощь.

Когда Котошихин вошёл в избу, пленник всё ещё был на привязи, и стражник стоял рядом с ним и держал верёвку в руках, ожидая дальнейших распоряжений. Гришка ещё раз внимательно взглянул на поляка, тот прямо смотрел ему в глаза и улыбался.

– Что – не узнаёшь? – спросил он по-польски. И тут Гришку словно осенило: пан Квасневский! Бывший человек гетмана Гонсевского! Гонсевский-то с помощью этого человека четыре года на Москве пленником сидел, а потом был обменен на нескольких пленных русских бояр. Как же это он его сразу-то не признал! Но почему он здесь и в таком виде?

– Кажись, узнал. Будь здрав, пан Квасневский. – Гришка сделал, было, шаг по направлению к старому знакомцу.

– Вы это… того… не положено, – вмешался сотник. – Ты, ваша милость, – обратился он к Котошихину, – не лезь поперёк батьки. Сейчас явится воевода – он и рассудит по всей форме.

Из задней комнаты вышли Черкасский с Прозоровским и уставились на Квасневского.

– Этта что за птица такая? – спросил, подавляя зевок, князь Иван Семёнович.

– Так что словили в лесу, ваша милость! – поспешил доложить сотник. – По всей видимости, ихний лазутчик, потому как пробирался в нашу сторону и с великой осторожностью.

– Один был али с кем? – поинтересовался князь Яков Куденетович.

– Навроде как один, ваша княжеская милость. Мы с напарником, стало быть, сидели под кустом, так он прямо на нас и вышел. Ну, мы его в раз и скрутили. Брыкался поначалу, ну мы его так легонько пристукнули, он обмяк и…

Гришка посмотрел на огромные ручищи сотника, а потом на рассеченную губу Квасневского и понял, что у бедного поляка никаких шансов спастись от плена не было.

– Ты почто шапку не снимаешь перед князьями московскими, лях сраный? – подскочил к Квасневскому Прозоровский и со всей силы ударил его кулаком в ухо.

Голова Квасневского мотнулась на бок, шапка упала на пол, но сам пленник устоял на ногах.

– Может, князь, прикажешь сначала развязать руки, а потом уж бей, – спокойно сказал пленник и презрительно плюнул князю под ноги.

– А-а-а, так ты по-нашему разумеешь? – вскричал Прозоровский и снова замахнулся на поляка кулаком.

– Постойте, ваша милость, – вмешался Котошихин, – мне знаком этот человек! Надобно бы разобраться сперва.

Прозоровский опустил руку и подозрительно спросил:

– Это когда же ты сподобился снюхаться с супостатом?

– Было дело, ваша милость. В мою бытность в Вильне под началом князя Одоевского этот человек по прозванию Квасневский помог нам одолеть пана Гонсевского.

– Это мы сейчас дознаемся, – сказал князь Черкасский. – Эй, сотник, развяжи ему руки. Говори, кто таков и зачем к нам прибыл.

Стражник развязал верёвку и на всякий случай стал сзади Квасневского.

– Пусть он уйдёт, – мотнул Квасневский головой в сторону сотника.

– Выйди, – приказал тому Черкасский и уселся за стол. Прозоровский тут же сел сбоку и напустил на себя грозный вид. – Сказывай.

– Дьяк правду сказал, князья, – начал говорить Квасневский. – Я поляк, но с малолетства живу и служу в княжестве Литовском и прозываюсь Квасневским. Два года тому, когда покойный воевода Данило Мышецкий напрасно гонялся за гетманом Гонсевским, я пришёл к князю Одоевскому и предложил свою помощь. Сей человек, – Квасневский кивнул в сторону Котошихина, – свёл меня с князем. Я указал Мышецкому, где укрывался гетман, и…

– Так? – повернулся Черкасский к Котошихину.

– Так, – ответил Гришка.

– А почему же ты, шайтан, выдал своего господина?

– Были причины, – нехотя ответил Квасневский, глядя в сторону.

– Говори.

– Положил он, значит, глаз на мою жинку, вот я и не стерпел.

– А в честном поединке ты не захотел ему отомстить? – интересовался Черкасский.

– От честного поединка гетман уклонился. Слишком мелкой птицей я для него оказался. Вот я и решился.

– Но тогда, помнится, ты сказывал, что сделал это из расположения к царю московскому, – вмешался Котошихин.

– Дурак был, вот и сказывал. Надеялся на милости царя, а он и не вспомнил обо мне.

– Это не царя надобно винить, а князя Одоевского, – сказал Котошихин, с опаской поглядывая на Прозоровского. – Это он запамятовал доложить о твоей службе.

– Как же ты тут очутился? – перешёл Черкасский на менее скользкую тему.

– О, княже, это длинная история.

– А ты расскажи нам её, да покороче, а мы послушаем.

– Хорошо, княже. – Квасневский тяжело вздохнул и продолжил. – После того случая остался я на службе у Мышецкого. Время от времени он посылал меня в польский стан, и я выведывал их планы и намерения и докладывал о них воеводе. Перед тем как случиться беде с русским войском в Вильно, я находился в Варшаве. Я знал, что король собрал войско, чтобы напасть на город, и поспешил обратно, но упредить об этом воеводу Мышецкого уже не успел.

– И как же это так получилось, что ты не упредил воеводу известием о нападении поляков на Вильно? – подозрительно спросил Прозоровский.

– Не смог пробраться в крепость.

– Вона как! Не смог! – вскричал Прозоровский. – А может быть, не захотел?

– На меня пало подозрение – полагаю, кто-то из ваших шепнул полякам о моей близости с вашими людьми, а может покойный Гонсевский на Москве что-то пронюхал про меня, а когда вышел из плена, решил извести меня.

– Постой, постой, – закричал Прозоровский. – Разве гетмана Гонсевского нет в живых?

– Так, ваша княжеская милость, – ответил Квасневский. – Вернувшись из плена, он снова был приставлен к войску. В то время польский король задержал литовцам жалованье, и войско взбунтовалось. Гетман погиб при усмирении бунта.

– Вона как! – удивился князь Иван Семёнович. Было видно, что смерть гетмана произвела на него сильное впечатление.

– Одним словом, – продолжил Квасневский, – не знаю, как и кто меня выдал, только под самым Вильно я был арестован. Меня допрашивали, но ничего не добились, потому что никаких улик у поляков в руках не было. Но и отпускать от себя не отпускали, а взяли в свиту гетмана Потоцкого, надеясь взять Мышецкого в плен и допросить его самолично обо мне.

– Воевода Данило Мышецкий геройски погиб в польском плену, – вставил Черкасский.

– Мне это ведомо, – подтвердил Квасневский. – Его допрашивали при мне. Потоцкий интересовался, не известен ли был воеводе пан Квасневский, владелец Паневежской мызы, но Данило Ефимович и бровью не повёл при этом вопросе и ответил, что видит меня в первый раз. После этого его приговорили к смерти.

– О том, как погиб воевода, мы спросим тебя потом, а пока продолжай свою линию.

– А я уже и кончил. После этого я какое-то время находился в польском войске, а потом отпросился домой, но потом меня снова призвали на службу к королю. Улучив удобный момент, я решил сбежать и перейти на сторону русских.

– А чем ты подтвердишь, что не обманываешь?

– Могу рассказать, как можно сорвать наступление короля на Смоленск, напав на его правое крыло.

Черкасский заинтересованно переглянулся с Прозоровским:

– Давай рассказывай, а потом мы отправим тебя в Смоленск и там учиним допрос по всей форме.

После того как Квасневский доложил и нарисовал диспозицию польских войск под Глуховым, его накормили, отвели в особую избу и приставили к ней стражника – на всякий случай.

– Не омманет полонёнок-то? – спросил Черкасский Григория, когда остались один на один.

– По моим понятиям, не должон, – ответил Котошихин. – Хотя ежли вникнуть как следует… Чужая душа, князь, потёмки.

– Вот-вот, потёмки! Ну, да мы сыперва всё харашеничка проверим. Сойдётся сказка – значит, жить будет. Не сойдётся – повесим на первом суку.

Наутро, когда пошли в крепь за Квасневским, чтобы везти его в Смоленск, обнаружилось, что перебежчик мёртв. Он лежал на земле с рассеченным лбом, прислонившись к бревенчатой стене, на которой чуть повыше были видны следы брызнувшей во все стороны крови. Паневежский помещик покончил с собой, разбив голову о сосновое бревно.

– Ну вот, стало быть, всё прояснилось теперь, – изрёк князь Прозоровский, когда Котошихин сообщил ему о смерти Квасневского. – Испужался дознания и лишил, значит, себя живота.

Между тем, сведения, полученные навечерне от бывшего соглядатая Мышецкого, посчитали обманством, и воеводы воспользоваться ими побоялись. Поляки могли специально заслать Квасневского в русский стан и заманить их войско в ловушку. На Котошихина смерть Квасневского произвела сильное впечатление. Независимо от того, был ли тот честным перебежчиком или человеком Потоцкого, в любом случае в Смоленске он подвергся бы пыткам.

А устроены для всяких воров пытки: сымут с вора рубашку и руки его назад завяжут, подле кисти, верёвкою, обшита та верёвка войлоком, и подымут его кверху… а ноги его свяжут ремнём; и один человек палачь вступит ему в ноги на ремень своею ногою, и тем его отягивает, и у того вора руки станут прямо против головы его, а из суставов выдут вон; и потом сзади палачь начнёт бить по спине кнутом изредка, в час боевой ударов 30 или 40… А кнут тот ремённый…

Возможно, литвин боялся не выдержать пытки, а может из гордости освободил себя от такого унижения и решил сам уйти из жизни. Жалко, что Гришке не удалось с ним поговорить перед смертью. Человеком он был, видать, своеобычным.

Однако последующие события отодвинули в сторону эпизод с Квасневским и заставили всех о нём позабыть.

В конце лета в русскую ставку в Смоленске неожиданно прибыл князь Юрий Алексеевич Долгорукий с царской грамотой на руках, которой он назначался главным и единственным воеводой русского войска, а воеводы Прозоровский и Черкасский отзывались в Москву. Об этом совоеводы были заранее извещены специальным гонцом, тайно посланным смоленским воеводой, давним приятелем князя Прозоровского.

– Вот тебе, князь, и Юрьев день! – воскликнул Прозоровский, выслушав устное донесение гонца.

– Да-а-а! – протянул Черкасский. – Это как же прикажешь, князь Иван Семёнович, всё это понимать? Чем же мы не угодили царю-батюшке?

– Скажу тебе, всё зло от этого дьяка! – прошипел Прозоровский. – Это он, змея подколодная, умыслил погубить нас перед государем. Больше некому!

Черкасский задумчиво почесал длинную редкую бороду:

– Ну, губить нас с тобой царю, допустим, не за что… Я давно приглядывался к Котошихину. По нраву он мне пришёлся. Неужли…

– Знамо дело, по нраву! – завопил Прозоровский. – Царёв человек! Никаков он не царёв, а служит Ордин-Нащокину. Все соглядатаи таковы у лифляндского воеводы! Мягко стелют, да потом оказывается жёстко спать на ихней постели.

– Что ты предлагаешь, князь?

– Вызвать его и допросить с пристрастием!

– И чего мы добьёмся? – спросил Черкасский. – Ежли он всамделишный тайный человек государя нашего, то разве он в том признается? А навредим себе безмерно. Тогда уж точно нам головы с тобой не сносить. Подойдём с другой стороны, ежли, к примеру, он никакого касательства к нашему отзыву не имеет. Так за что же нам его зря губить и грех на душу брать? Нет, негоже нам на него нападать, негоже. Собирайся-ка в Москву, князь, там и предстанем пред светлые очи Тишайшего. Что будет, то и будет. Авось Бог помилует, а свинья не съест.

Оставив Котошихина в покое, князья стали собираться в путь.

Князь Юрий Долгорукий недостаток своих полководческих и дипломатических способностей с лихвой восполнял крутым нравом и властным твёрдым характером. Князь умел добиваться своего, не очень-то разбираясь в средствах и совсем не задумываясь о последствиях. От своего деда, носившего кличку Чёрт, Юрий Алексеевич получил кличку Чертёнок, но к описываемому нами времени он вполне и во всём превзошёл своего предка и мог с полным основанием носить его прозвище. Тишайший пользовался услугами Долгорукого в самые критические моменты, к примеру, во время восстания Степана Разина. Протопоп Аввакум, обещая царю в одночасье «перепластать» всех никониан, просил только дать ему в помощь Чёрта – «воеводу крепкоумного».

«Крепкоумный» воевода в войске показываться не спешил, однако без дела не сидел. Он первым делом по одному вызвал к себе в Смоленск всех подчинённых военачальников и учинил им подробные расспросы о том, как проявили себя в ратном деле князья Прозоровский и Черкасский. Новый воевода принадлежал к тому типу русского начальства, который делает себе карьеру исключительно на разоблачении мнимых или явных недостатков и упущений своих предшественников.

Полковые воеводы приезжали в Смоленск, неохотно говорили разное, но поклёпа на своих бывших начальников возводить не пожелали, а всё больше нажимали на недостачу пороха, на задержку пополнения из Москвы и отсутствие провианта. Долгорукий морщился, вращал глазами, ругался, делал намёки, но нужных сведений на Прозоровского и Черкасского так ни от кого не получил. Понятное дело: возведёшь поклёп на начальника, так и до тебя самого доберутся. Круговая порука!

Это приводило Долгорукого в бешенство. Как же так? Даже у самых хороших воевод должны быть неисправления, а уж у этих кулей рогожных и подавно!

Тогда князь Юрий вспомнил о Котошихине. Вернее, напомнил ему о Гришке подьячий Мишка Прокофьев, которого Долгорукий получил к себе в помощь от Посольского приказа, а уж потом послал Мишку в Дуровичи.

Котошихин Прокофьева знал очень хорошо и не любил. Прокофьева вообще никто не любил. Мишка был откровенным ябедой и славился своими нашептываниями и интригами. Его часто заставали в укромном уголке прилипшим к уху какого-нибудь дьяка или думного дворянина и «сливавшего» свою насердку на товарищей.

От Мишки всё можно было ожидать, от него шарахались, его боялись. Умные люди пытались его «поучить маленько», заманив в кабак, но всё было напрасно. Мишка продолжал ябедничать и подличать перед начальством, как прежде. Не исключено, что Прокофьева специально избыли подальше от Москвы, что было вполне разумным шагом, но сочетание подлеца Прокофьева с интриганом Долгоруким делало эту парочку чрезвычайно опасной в русском войске.

В конце августа полковой подьячий Мишка Прокофьев неожиданно объявился в Дуровичах. Он застал Котошихина в главной избе. После отъезда Черкасского и Прозоровского Гришка не знал, куда себя деть от безделья, по привычке шёл с утра в опустевший купеческий дом, часами сидел, скрючившись на скамейке, смотрел в окно, считал там галок и ждал, когда его позовут в Смоленск.

– Ба, кого я вижу! – закричал Мишка, вваливаясь в помещение. – Будь здрав, Григорий Карпович! Наше вам!

Прокофьев изогнулся в дурашливом поклоне.

– Будь! – буркнул Котошихин, поднимаясь с лавки.

– Али не рад гостям? – продолжал изображать весёлую и неожиданную встречу со старым товарищем Прокофьев. – Не журись, я к тебе с хорошей вестью. Князь Юрий Алексеевич жалует тебя своим высоким вниманием.

– Да пора бы уж вспомнить, – ответил Котошихин. – Чай уже месяц прошёл, как я сижу без дела.

– Была бы шея, а хомут найдётся! – Мишка блеснул своими воровскими глазами. – Ну, да ладно, сперва перекусим с дороги да потолкуем за чаркой. Я тут не с пустыми руками явился.

Он полез в сумку и начал выкладывать на стол разную еду: мясо варёное, пироги с капустой, яйца, а в конце выставил бутылку польской водки.

– Ну, как – ндравится? То-то, знай наших.

Гришка позвал челядника, и тот принёс пару забытых совоеводами оловянных кубков, миску квашеной капусты и жбан с квасом. Прокофьев разлил водку и произнёс:

– Будь здрав, Григорий Карпович.

Водка вступила в ноги, огненным ручейком разлилась по желудкам и согрела скукожившиеся от холода подьячие души. Котошихин сидел, молча ел-пил и слушал, как приезжий заливался соловьём и рассказывал о своей службе при князе Долгоруком.

– …и вдругорядь рублевик подарил и сапоги со своей княжеской ноги обещал. Князь без меня шагу ступить не может, советуется во всём и вниманьем своим ни на час не оставляет, – хвастался Мишка. – Чай тебя тут князья-воеводы совсем затюкали? Но ништо, мы на них управу мигом сыщем! Князь Юрий человек прямой и решительный, он никакой неправды ни от кого не потерпит! Ты что молчишь-то, словно рыба воды в рот набрамши?

– Я слушаю, – нехотя ответил Котошихин.

– Слушай тогда, что я скажу. – Мишка оглянулся по сторонам, и хотя в избе, кроме них, никого не было, зашептал: – Я ведь неспроста к тебе пожаловал – меня князь Юрий к тебе послал.

– Вот и слава Богу, что востребовал, наконец, – вставил Гришка. – Когда ехать-то?

– Да ты постой, не мельтеши, – перебил его Прокофьев, дыша застарелым перегаром прямо в лицо собеседнику, – поедем, хоть сей секунд. Тут дело совсем другое, тонкое. Князю нужна твоя своеобычная помога.

– Я – что? Я завсегда готов.

– Ну, вот и ладно!

– А что нужно-то? – поинтересовался Гришка.

– Дело-то, ежли вникнуть, для тебя пустяшное, но выгодное. Надо памятцу для нового воеводы составить о князьях Якове да Иване и изложить в ней, всё как было: как они своим долгом ратным пренебрегали и войску польскому вкупе с королём во всём уступали и позволили им под Глуховым без боя уйти в Польшу, как казну войсковую под себя гребли, как купцам литовским и новгородским попустительствовали…

– Постой, постой, – протрезвел Котошихин, – так это всё пахнет доводом! Того, о чём ты сказываешь, не было! Нет, не скажу, что князья-воеводы за дело горой стояли. Князь Ромодановский просил их о подмоге, но Черкасский ссылался на то, что его войско и так изнемогло… Ежли разобраться, оно так и было. Но прямой измены государю с их стороны я не видел.

– Ну и что, что не видел? А ты раскрой зенки-то да посмотри хорошенько – вот и враз узреешь!

Котошихин взглянул в глаза Прокофьеву – тот не мигая смотрел на него и глупо улыбался. Первым не выдержал Гришка и опустил голову.

– Ты не сумлевайся, – заторопился Прокофьев, – князь Юрий тебя не забудет. Он обещает правду сыскать по делу твоего батюшки. Князь сейчас в большом почёте у царя Алексея Михайловича, он всё может: и виноватых сыскать и наказать, и домишко изъятый тебе вернуть и кое-что другое сделать. Ну, что молчишь-то?

– Что-что! Тут поразмыслить надобно.

– Ты что – ума лишился? Что же я скажу князю, когда приеду? Что ты в раздумье? Да он меня… Да он тебя…

– Ну ладно, скажи… скажи, что согласен.

– Вот это другое дело, – обрадовался Мишка. – Вот это по-нашему! Теперь слушай дальше: я должен воротиться сей же день к вечеру в Смоленск. Ты же бери чернила да бумагу и строчи памятцу. Утром выезжай в Смоленск. Я тебя там встрену. Добре?

– Добре.

Мишка тут же начал собираться в обратный путь, но прежде чем исчезнуть, прошептал Гришке на ухо страшную весть:

– Псковский воевода Бутурлин отписку на Москву прислал – у них в городе взрыв зелейной палаты случился. Уйма пороха взлетела на воздух, а весь стрелецкий наряд из семи человек цел остался. Смекаешь?

– А что?

– Как что? Все стены пороховой казны на куски разнесло, а они – живы! Выходит, заранее в сторону отошли. Измена!

– И кто же всё это учинил?

– Пока розыск не закончится, ничего неведомо. Пушкарский начальник Мишка Еремеев, вишь, за день до несчастия самолично наряд тот проверял, и ничего подозрительного не заметил. Казна была заперта. Видать, лазутчики польские расстарались и подкупили стрельцов. Разрядный приказ всех на ноги поднял. У вас тут тихо?

– Навроде, спокойно.

– Да уж у вас тут тишь и гладь и Божья благодать!

Когда он уехал, от неожиданно воцарившейся в избе тишины зазвенело в ушах, и Котошихина охватили тяжёлые мысли.

Это что же получается? Долгорукий на его горбу собирается в рай въехать?

Положим, возведёт он на Черкасского и Прозоровского хулу, царь их накажет, а он будет вечно носить в себе грех забойца и грабельщика? Ну а ежли, к примеру, опальные князья оправдаются, то кто тогда пострадает в первую очередь? Долгорукий? Ой, ли! Князь уж найдёт способы отбояриться, а вот Гришку за напраслину и клевету возьмут и спросят, как следует! Да его просто могут притянуть к делу как свидетеля, а доносчику – первый кнут! Хорошо, если бы кнут – дыба!

Дальше: ну откажется он помочь князю Долгорукому извести своих предшественников – что тогда? Очень даже просто: Долгорукий сживёт его со свету, живьём скушает, и даже никто этого не заметит. Недаром отец князя имел прозвище Чёрт, а он сам – Чертёнок!

Куда ни кинь – везде клин.

Ну и влип ты, Григорий Карпович, в дерьмо по самые уши!

Поразмыслив, Котошихин решил, что не бывать этому. Не станет он делать из себя подстилку княжескую! Он не Мишка какой-нибудь Прокофьев, а Котошихин! Котошихины – род бедный, но честный. (Ага, честный, а кто же со свейским комиссаром в сговор вошёл? Мишка что ли Прокофьев? Вот то-то и оно-то! Не совался бы ты, Григорий, со свиным рылом да в калашный ряд!)

Так что же делать? Ехать в Смоленск – труба, оставаться здесь – Долгорукий все равно рано или поздно его достанет. Ехать искать правду в Москве – так кто ему там поверит? Поверят князю Долгорукому, который скажет, что Котошихин всё выдумал или действует по наущению бывших воевод, чтобы возвести на него, верного царского слугу, напраслину.

Остаётся… остаётся один ход: предаться к полякам! А что: не он первый, не он и последний. Не совать же своей волей голову в петлю!

К вечеру, когда все в приказной избе разбрелись кто куда, Гришка собрал в котомку всё своё нехитрое добро, вывел из-под навеса Буланого, вскочил в седло и без оглядки поскакал в ту сторону, куда только что за вершинами деревьев спряталось солнце. Чтобы не попасться на глаза сидящим в засадах и дозорах стрельцам, нужно было бы углубиться в лес, но тогда он потерял бы много времени, а хотелось как можно быстрее уйти от длинных княжеских рук. Котошихин предпочёл рискнуть наткнуться на свои передовые дозоры и отговориться делами государственными, нежели плутать в чащобе в своих же пределах. На днях с поляками вновь начинались переговоры, и посольские люди перемещались туда-сюда каждодневно, – вот он, может быть, и проскочит через рогатки дозорных.

Он несколько раз крепко ударил Буланого плетью по крупу и поскакал на закат по наезженной дороге.

Остановил его знакомый сотник, который намедни поймал в лесу и привёл на допрос Квасневского. Он, словно леший, вынырнул из лесных сумерек прямо перед носом у Котошихина и заорал так, что с ближних берёз слетели несколько заполошных ворон:

– Стой, конник, слезай! Куды едешь?

За сотником появился ещё один пеший стрелец, за ними, держа коней в узде, на дорогу вывалились ещё двое. На какое-то мгновение появился, было, соблазн уйти от них, пока они были спешены, но внутреннее чутьё подсказало, что этого делать было нельзя. Начнётся погоня, а она могла кончиться не в его пользу. Лучше решить дело миром.

Стрельцы окружили Котошихина со всех сторон и напряжённо всматривались в него, еле сдерживая в уздах разгоряченных коней.

«Господи, не отдай меня на произвол врагам моим, но ради имени Твоего святого Сам води и управляй мною!», – вспомнил он вдруг впервые за долгое время про Бога. – «Господи, дай мне силу перенести утомления уходящего дня и все события, которые воспоследуют до конца его!»

– Ты что же, сотник – али своих не признаёшь? – нашёлся, наконец, Гришка.

– Как не признать? Признаём, – ответил старший. – Только нам не велено никого пропускать дальше. Дальше – польские разъезды.

– Вот их-то мне как раз и нужно. Видишь бумагу? – Гришка достал из котомки свёрнутый в трубку рулон и помахал ею перед носом у старшого. – Князь Юрий Долгорукий послал меня на встречу с польскими послами.

Старшой переглянулся со своими подручными и покачал головой.

– А почто же князь не упредил нас об этом?

– Как не упредил? – удивился Котошихин. – А бывший челядник Прозоровского рази не появлялся тут?

– Никак нет, ваша милость, мы тут без всякой ведомости пребываем.

– Ну, как тут дело справлять? – воскликнул Котошихин, досадливо ударяя себя кнутовищем по сапогу. – Никому ничего поручить нельзя! Ну, погоди, морда свиная, покажись мне на глаза, я из него татарский кишмиш сделаю!

Стрельцы внимательно слушали важного человека.

– Вот что ребятушки! Мне тут недосуг с вами… Держите на пропитьё алтын, выпейте при случае за моё здоровье, пока да что… А появится гонец с оповещением, попридержите его чуток. Я с ним очень хочу разобраться на обратном пути.

Гришка достал монету из котомки, сунул её в руки оторопевшему сотнику и с места пришпорил коня.

– Постой, постой! – закричал, было, тот, но голос его звучал неуверенно – во всяком случае, Гришка больше никаких слов за спиной не услышал.

«Благодарю тебя, Господи, не дал пропасть в самом начале моего дела!»

Он оглянулся – на дороге никого не было. Проскакав версту-другую и никого не встретив, он свернул с дороги и въехал в лес, наугад выбирая нехоженные места. Объезжая болота и ручьи, избегая покинутые деревеньки и пробираясь через истоптанные поля и не скошенные луга, он утром выехал на какую-то дорогу. Не проехав по ней и версты, он был остановлен польско-литовским конным разъездом. Литовцы тоже не отличались мягким нравом: они быстро ссадили Котошихина с коня, заломили руки за спину, бросили его животом на спину Буланого и поскакали к своим. Мучась от боли, Гришка вспомнил об участи бедного Квасневского – его тоже привезли связанным на конском горбу.

Вильно

…Издалека вопию, яко мытарь: милостив буди, господи!

Протопоп Аввакум. «Челобитная царю Фёдору»

«Наияснейшего Великого Государя, Его Королевского величества Пана всемилостивейшего, милосердного монарха, приказавшего меня пожаловать своим Королевского Величества верстаньем на год по сту рублёв и быть при его милости Канцлере Литовском всеподданейше благодарю…»

Не коротко ли вышло титло? Тишайший в своё время приказал его бить батогами за упущенье одного единственного слова при написании его титла. Может, круль Ян Казимир так же обидчив, как и его русский брат? Да нет, кажись, он ничего не упустил, ему и раньше приходилось сочинять грамоты польскому королю. А сто рублёв, ежели разобраться, не такие уж и большие деньги, особенно применительно к здешним ценам. Могли бы быть и пощедрее к нему. Он ведь не какой-нибудь там поручик Борятин – тому и десятой части за глаза хватит! Ну да ладно, на первых порах хватит, а там ещё попросит и намекнёт о своих услугах.

«И аз просил наихрабрейшего Пана Канцлера о том, чтобы ехать мне к Вашему Королевскому величеству в скорых днях для разговоров тех, которые ниже сего опишу, и через Ваше Королевское величество, наияснейшего Великого государя милости добиваться на устройство в службу Вашу, чтобы всегда состоять мне при Вашей особе…»

Канцлер Христофор Пац, конечно, храбрый правитель, но в тонких дипломатических делах разбирается плохо. Излагать ему соображения, касаемые судеб всего государства польского, бесполезно – это всё равно, что метать бисер перед свиньями. Литвяне всегда стремились к самостоятельности и в первую очередь блюдут свою пользу. Нет, Гришке надо беспременно пробраться в Варшаву к самому Яну Казимиру. Там, только там сможет он во всей полноте развернуть свои способности и заслужить у короля почёт и уважение.

Гришка вспомнил, сколько он мытарств претерпел, прежде чем вошёл в доверие у литовцев. Сначала его по этапам и без всяких церемоний, как обычного пленника, привезли в литовскую столицу и бросили в каталажку. В ней он просидел на хлебе и воде не меньше недели, пока кто-то про него не вспомнил и вызвал на первую беседу, скорее походившую на допрос с пристрастием. Ещё через неделю его представили секретарю Христофора Паца, и только после этого – самому наиясновельможному пану канцлеру. Приходилось столько раз пересказывать одно и то же, что под конец Гришка стал путаться, что только усугубляло подозрение к нему.

В дверь кто-то постучал. Котошихин вздрогнул и выронил из рук перо прямо на бумагу. Ну вот! Чернильная клякса угодила как раз на титло! Не везёт ему с этими титлами! Придётся опять заниматься переписываньем и клянчить у канцлеровых слуг бумагу.

Последнее время он что-то стал особенно пуглив, опаслив и недоверчив. Каждую минуту ему мстились длинные руки Ордин-Нащокина, пославшего своих людишек выкрасть вора и изменника Котошихина из польских пределов. Гришка знал, как упорно и настойчиво пытались русские послы в Стекольне достать самозванца и вора Тимошку Анкудинова и его товарища Алёху Конюховского! Не ровен час и поляки могут выдать его обратно в Москву – переговоры-то с русскими послами всё ещё продолжаются. Надобно бы принять другое обличье и прозвание. Не век же ему сидеть под охраной канцлера, когда-то и в мир выйти придётся.

– Кто там? – хриплым голосом спросил он. Опять кто-то проник к нему мимо Прошки! Уж сколько раз он его предупреждал – всё бесполезно. Заснул, видно, опять али отлучился куда. Вломятся вот так людишки Башмакина али Нащокина – к смерти изготовиться не успеешь, не то чтобы сгинуть куда. До чего же глупого челядника подсунули ему литвины! Как же, говорили, земляк твой, будешь доволен.

– Это я, Григорий Карпович, поручик Борятин!

Дверь открылась, и в комнату просунулась кудлатая русая голова с испитым опухшим лицом и застрявшими в густых русых волосах стеблями сена. Опять этот шаленый поручик!

– Входи, почто пришёл?

– Григорий Карпович, я к твоей милости… Помоги, не дай умереть. Голова – словно чугун звенит с утра. Одолжи хоть малую толику на похмелье!

– Проси у гетмана Яны Сапеги! Он твой начальник теперь. Ведь ты к нему предался, стало быть, проходишь по его ведомству. Я же хожу под канцлером Пацом… Но это временно, собираюсь припасть к стопам самого короля польского.

– Григорий Карпыч, хватит измываться надо мной!

– Я же тебе уже сколько давал? Забыл?

– Никак нет, ваша милость, только я пока… Вот получу за службу у литвян… Беспременно верну долг.

– Не дам! Опять пропьёшь. Ступай, у меня дело срочное.

– Не по-христиански ты поступаешь, Григорий Карпыч! Душу свою не губи, помоги ближнему своему, попавшему в лихую беду!

– Я тебя, Авдюха, сюда на аркане не тащил – сам пришёл. Ну и что? Не ндравится? То-то! Думать надобно было, прежде чем в омут сигать!

– Так ты и сам, Григорий Карпович, такой же! – обиделся Борятин.

– Я такой же? – взвился Котошихин. – Ошибаешься, милок! Я не чета тебе! Я у самого Афанасия Лаврентьевича в подручных ходил! Я со свейскими послами разговоры вёл! В ихнюю Стекольню ездил с поручением царским! А ты что такое? Хвосты кобылам заносил? Какая я тебе ровня?

– Вона! Нашёл чем хвастать! Так если ты так высоко вознёсся, что ж ты к полякам тогда переметнулся?

– Дурак, ты Авдей! Мне смерть грозила! Никакого иного решенья для меня не было! А ты на что польстился? На злотые польские? На службу королевскую? Чем тебе-то плохо было, и чего ты тут добился?

– А ничего. – Борятин понурил голову. – Спьяну и решился. На воеводу полкового разозлился вот и… Теперь, конечно, горько жалею, да поздно. А может не поздно? Как ты думаешь, Григорий Карпович? Может быть, мне обратно податься?

– А как же! Поезжай, непременно поезжай к князю Долгорукому! Поклонись ему до земли, он тебя давно дожидается и встретит со всеми почестями: и плети ремённые маслом смажет, и колышек берёзовый вытешет и почётным местом посадит тебя на него, и угощенья свинцового в горло выльет! Ворочайся!

– Не трави ты мне душу, дьяк! – вскричал Борятин, хватаясь за голову. – А то я не отвечаю за себя! – Поручик взглянул исподлобья на Котошихина, и тот отпрянул от него, словно от прокажённого. – Дашь на водку али нет?

– На, чёрт кудлатый, – только отвяжись от меня! Вот навязался по мою душу, окаянный.

Котошихин порылся в кармане кафтана, нащупывая монету наименьшего достоинства, и протянул её Борятину:

– Теперь твой долг возрос до пятидесяти копеек или…

– Сочтёмся на том свете! – перебил его Борятин, оскалившись, словно волк, выхватил монету и выбежал из комнаты.

Гришка перекрестился, вздохнул с облегчением, походил по комнате, успокоился и выглянул в окно. По двору всё так же бегали глупые куры и важно переваливались с боку на бок утки, а в грязной луже лежал тощий с чёрными пятнами боров; под навесом стоял чей-то конь и ел из торбы овёс. Знакомый челядник канцлера стоял с какой-то девкой и пытался обнять её за талию, девка лениво отбивалась и громко смеялась.

– Тьфу! – не выдержал Гришка и пошёл к столу, чтобы продолжить своё обращение к королю. Ладно, переписку набело он оставит на потом, когда составит весь текст обращения.

«Хочу службу показать добрую и веру крепкую в Вашу королевскую милость до конца живота моего хранить. Упрошаю Ваше Королевское Величество позволить мне припасть к стопам Вашим и поведать, что нынче на границах делается меж Москвою и Свеями, також на Украйне и меж Татарами, и для того могу аз Королевскому Величеству способы к войне давать на то пристойные и годные, потому как к тем вестовым делам, будучи на Москве в Посольском приказе, крепко дознался…»

Вот пусть теперь Долгорукий локти покусает от злости. Всыпят ему поляки по первое число по подсказке Котошихина, глядишь, царь-батюшка прозреет, кому он поручил своим войском руководить. Вот и посмотрим, кто тогда верх возьмёт: князь Юрий Алексеевич али Григорий Котошихин. Гришка хоть и небольшой человек, а владеет способами влиять на дела междугосударственные! Вместо того чтобы обижать Котошихиных, надо было привечать их да жаловать по уму-разуму. Король польский вроде не такой глупый, чтобы отталкивать от себя такого человека, и Гришка покажет себя ему с самой выгодной стороны.

«…Также мне наведано было, где нынче Чернецкий с войском и Татарове, чтоб к походу их на Москву о дорогах написать податные. Ведаю також о Офанасии Нащокине, где он был и как посольство своё на Украйне правил. К тому же ещё упрошаю, что я поведал о способе войны, чтоб дан был мне землемерный чертёж о рубежах Польских и Литовских с Московским: Ливония с Москвою, Украина и Татария с Москвою».

Тут никакой измены нетути – поляки и без меня всё давно проведали. Зато вес Котошихина в глазах поляков сразу вырастет. Вот! Теперь как бы не забыть написать о рогатках шпанских!

«Если Королевскому Величеству угоден будет умысел мой о том, как крепко учинить рогатки, что по-немецки есть шпанштейтеры, что они будут к пехоте годны лучше и легче Московских, и умысел о том, чем разрывать Московские рогатки, прошу, чтоб был мне отведен двор особый и даны б были шестеро человек плотников, два человека кузнецов, железа, сколько надобно, да пять долот, три сверла разные, два топора лёгкие…»

Не запутаться бы мне в этих рогатках окаянных! Не такой я уж и дока по этой части. Однако ж и тут надо мне о себе заявить. Валяй, Гришка, не бойся, набивай себе цену, проси больше!

«…Також были бы даны кузницы, сколько человек пригоже для делания заступов, топоров, бердышей, кирок, чтоб всё то по Королевского Величества воле справлено было годно и пристойно, и чтоб был лес годный на те рогатки, и чем разрывать рогатки Московские».

Нет, видно, не справиться мне с этими рогатками одному. Авдей-то Борятин мне дюже пригодится в этом деле. Это он подвёл к мысли о том, чтобы продать себя подороже полякам. Без него мне не справиться. Э-хе-хе-хе-хе! Надо бы и о нём позаботиться – глядишь, другом моим станет на чужбине-то. Всё-таки мы одного поля ягоды с ним, и нам надо держаться вместе.

«Прошу Ваше Королевское Величество умилосердиться над тем Москалём, который предался на имя Короля к Гетману Литовскому. Приходит ко мне и плачет слёзно, не может ни чрез кого достать, чтоб Король пожаловал его своим жалованьем, как ему Бог на сердце положит. А на Москве он был добрым поручиком, и от его милости Гетмана Великого Литовского есть у него универсал, и Королевскому Величеству будет добрый слуга, у пехоты в ученье и в рогатках помощник. Григорий Котошихин.»

Ну вот, кажется, и всё. Авось Бог за участие моё в несчастном поручике своими милостями не оставит. Все мы люди, все мы человеки, однако.

Он вздохнул, достал новый лист бумаги, сел за стол и принялся переписывать своё сочинение набело. Это заняло не так много времени. Поставив, наконец, под ним свою подпись, он отодвинул лист бумаги подальше от глаз, полюбовался, подул на невысохшие места и хотел, было, уже идти с ним к Христофору Пацу, как вспомнил, что о самом главном он написать забыл.

«Сделаем приписку», – подумал Котошихин и снова уселся за стол. – «Так многие у них тут делают».

«Прошу Его Королевское Величество милости о том, чтобы мне госпóда была отведена на двух Москалей и на хлопца и челядника моих, которые уже при мне, чтоб мне в той господе учинить себе покойность, а на дворе – промысл работный.

Так же упрошаю, чтоб мне через кого дойти и Королевскому Величеству поклониться и приходить бы в Палаты, в которые мочно».

Котошихин сложил бумагу в виде пакета и сверху надписал:

«Сиё моё написание честно да вручится и вельми упрошаю, чтоб добрый ответ на него учинён был».

– Прошка! – крикнул он, как только кончил писать.

В комнату вошёл малый лет сорока, опрятно одетый и постриженный в кружок.

– Чего изволите, пан Котошихин?

Обращение «пан» подкупило Гришку, и весь его пыл мгновенно улетучился. В первый раз в жизни у него появился слуга, и ощущение было не лишено приятности.

– Это… Знаешь, сбегай на двор к канцлеру и попроси у тамошнего канцеляриста пару листов бумаги для меня.

– Бесплатно не дадут, пан Котошихин.

– А ты попроси, как следует – вот и дадут!

– Пробовал. Без денег не получается.

– Эх, ты-ы-ы! Ты без денег спробуй, – вот тогда тебе цена будет иная. А с деньгами и дурак сможет.

Тем не менее, Котошихин порылся в кармане, достал мелкую монетку и кинул её Прошке. Тот ловко поймал её на лету, поклонился и вышел. Русский, а каким ловким приёмам да фасонам успел обучиться за границей. Сколько же здесь нашего люда обретается!

Добиться наивысочайшего внимания в просвещённом Польско-Литовском королевстве было так же не просто, как и на Руси Кондовой – даже если этого внимания просил перебежчик из стана противника, обладавший важной информацией. Наивысочайшие особы во всех странах и государствах быстро привыкают к тому, что их внимания жаждут и добиваются всеми способами, поэтому у них со временем вырабатывается стойкий иммунитет против любых вторжений в сферу их царственного спокойствия – основного принципа, на котором зиждется правление тщеславного и недалёкого правителя.

Послание Котошихина, судя по всему, вручилось Яну Казимиру «честно», но «доброго» ответа от него не воспоследовало. Напрасно Котошихин считал канцлера Великого княжества Литовского плохим дипломатом. Христофор Пац передал обращение москаля по назначению, но снабдил его своими комментариями. Комментарии были убийственными: Котошихин – мелкая сошка в приказном хозяйстве московского царя, пытающийся выдать себя за важную персону. Всё, о чём бывший дьяк пытается поведать его величеству, не представляет собой никакого секрета, во всяком случае, для Христофора Паца. Его собственные лазутчики снабжают его канцелярию куда более интересными сведениями о московитах.

Почему канцлер поступил таким образом?

Во-первых, перебежчики и раньше не вызывали у него симпатий уже только по одной причине, что изменивши своему царю, они всегда могут изменить и чужому королю.

Во-вторых, канцлер вёл негласные переговоры с Ордин-Нащокиным, которые были настолько важными для заключения мира, что Котошихин и его тайны не шли с ними ни в какое сравнение.

В-третьих, судьба Гришки на этих переговорах предрешалась самым неудачным для него способам: после заключения мира все пленные и беглецы должны будут возвращены московскому правительству.

Поэтому для Яна Казимира не имело никакого смысла втягиваться с какой-то тёмной личностью в недостойные игры, которые могут потом сильно навредить в сношениях с Москвой. Пац рекомендовал королю оставить пока обращение Котошихина без ответа, а все его просьбы – без последствий. Достаточно будет и того, что канцлер уже выделил ему на проживание сто рублей. Если обстановка изменится, к услугам Котошихина можно будет всегда вернуться.

Ян Казимир, подозревая всех литовцев в сепаратизме и измене, редко когда верил им, но в данном случае был вынужден признать все доводы канцлера разумными. Впрочем, королю на самом деле было не до Котошихина и его секретов, потому что снова испортились отношения со шведами. Причиной этого были всё те же его претензии на шведскую корону, к которым он постоянно возвращался и которые казались ему куда более обоснованными, чем у своего малолетнего двоюродного племянника Карла XI. Его агенты в Стокгольме снова потерпели поражение от канцлера Делагарди, ревностно защищавшего права малолетнего Карла Одиннадцатого и внимательно следившего за каждым шагом польского короля Юхана Казимира[26].

Понятное дело: Делагарди не дурак, чтобы спустя рукава наблюдать за тем, как претендент делает подкоп под трон. Действия всех регентов диктуются лишь одним правилом: продержаться на вершине власти как можно дольше. Для них совершеннолетие королевского наследника хоть бы не наступало вовсе, но именно благодаря ему он вознёсся на высшую ступень власти в Швеции.

Котошихин, уставший ждать ответа из Варшавы, попросился, наконец, за стены вильнюсского замка, чтобы начинать как-то устраивать свою эмигрантскую жизнь. Секретарь Паца, к которому он пришёл на приём, неожиданно ответил, что не видит к этому препятствий и что «пан Котошихин может хоть сейчас выйти в город и делать всё, что ему заблагорассудится».

Котошихину заблагорассудилось сменить сперва фамилию и имя, и секретарь поинтересовался, какую фамилию пан Котошихин хотел бы принять. Пан Котошихин сказал, что он желал бы взять себе прозвище «Селицкий».

– Селицкий? Почему Селицкий? – поинтересовался литовец.

– К нам на переговоры в Дуровичи приезжал польский шляхтич Григорий Селицкий. Годами и обличьем сей шляхтич зело близок мне.

– Селицкий так Селицкий, – согласился секретарь, – только возьмите себе другое имя. А то, не ровен час, встретится тебе али ещё кому настоящий Селицкий…

Гришка, не раздумывая, положил себя называть Яном Александром: Александром он будет прозываться ежедён и ежечас, а Ян – так, для довеска. Какой же он будет шляхтич без этой прибавки? В подтверждение этой договорённости секретарь на следующий день выдал Гришке универсал, в котором говорилось, что «предъявитель сего, пан Ян Александр Селицкий, находится под покровительством польской короны и волен свободно селиться и передвигаться как в Великом Литовском княжестве, так и в Польском королевстве».

Гришка пошёл попрощаться с Борятиным, которого нашёл в солдатских казармах гетманского войска Яна Сапеги. Авдей Борятин примерял польский мундир.

– А меня поручиком ставят! – радостно сообщил он Котошихину. – Жалованье-то у них тут будет побольше, чем у нас, однако.

– Дай-то Бог! Дай-то Бог! – ответил Котошихин. – Гляди только, чтоб тебе наши башку не сшибли.

– Какие такие «наши»?

– Такие! Наши они и есть наши, как не рядись и не скрывайся по норам и берлогам.

– Что-то я тебя, Григорий Карпович, не понимаю. – Борятин застегнул мундир, встряхнулся и слегка вытянулся перед земляком.

– А тут и понимать нечего. Ухожу я. Прости меня, если обидел тебя али…

– Да я разве… Никакой обиды на тебя не держу. Прости и ты меня, коли что. Долг-то я так и не успел…

– Потом отдашь.

– Благодарствуй. Куда же ты направляешься? – поинтересовался Борятин.

– Пока в Варшаву, а там видно будет.

– Ну что ж, давай прощаться.

Борятин вдруг всхлипнул и крепко прижался к Котошихину.

– Как я тут без тебя теперь? – спросил он и всхлипнул.

Котошихин ничего не ответил, а только хлопнул поручика по плечу, повернулся и пошёл со двора.

Варшава

И каков образом вепрь польский лют бывает к растерзанию плотскому…

Дьякон Фёдор, «О познании антихристовой прелести»

Холодным сентябрьским утром Котошихин на собственном коне, купленном ещё в Вильно, въехал в Варшаву. В кармане от ста рублей оставалось чуть более половины, но Гришка надеялся отложить оставшиеся деньги на чёрный день, если, конечно, удастся поступить на службу. Вильно всего лишь была вассалом Варшавы, так что посредничество Паца до сих пор лишь мешало установлению прямого контакта с Яном Казимиром и его приближёнными. Теперь он свободен и может сам выходить на нужных людей в польском королевстве.

Польская столица, вопреки ожиданиям, не поразила воображения шляхтича Селицкого. Дважды в неё с боями входило войско Карла Х, и город всё ещё лежал в руинах. Целых, не тронутых домов в нём осталось меньше половины, а количество жителей в нём сократилось тысяч до семи-восьми. По сравнению с Москвой, человеческим муравейником, в которой проживало более сорока тысяч жителей, польская столица выглядела отстойником для сонных мух. Даже Вильно, тоже пострадавший от войны, выглядел намного лучше Варшавы – во всяком случае, ни по количеству жителей, ни по архитектуре, ни по пышности нарядов верхушки панского общества литовская столица нисколько не уступала польской, а в некотором отношении – к примеру, по чистоте и аккуратности – и превосходила её. Да и порядка у литвян и на улицах, и в головах было больше.

На окраинах Варшавы ютились такие же убогие избушки и домишки, как в Москве. Обитатели этих «хором» – жиды, ремесленники, бродяги, мелкие торговцы, обедневшие шляхтичи, отставные солдаты – копошились в пыли и грязи, кричали, бранились, дрались, мирились, утверждая своё право на жизнь. Правда, чем ближе Гришка подъезжал к центру города, тем чаще ему стали попадаться богатые дома, окружённые высокими палисадами, празднично одетые паны и их домочадцы, едущие в каретах или верхом, уличные торговцы, зазывалы, офицеры, солдаты, рейтары, запорожские казаки, татары, зеваки, нищие и прочие обыватели и гости города. В этом смысле уличная картинка была праздничной, богатой и живописной по-московски.

Вон едет навстречу шляхтич в богатой, но изношенной одежде: бархат на кунтуше весь поистёрся, застёжки местами поотрывались, из правого сапога торчит большой палец, в шапку воткнуто простое петушиное перо, но сидит, подлец, на коне с таким важным видом, словно владеет всеми богатствами мира. За душой ни гроша, а чванства и гордости хватит на десяток московских бояр-толстосумов.

Вон встретились две открытые кареты, кучера натянули вожжи и с трудом сдерживают горячих коней, в то время как седобородые седоки, сняв шляпы и не обращая внимания на то, что их экипажи перегородили дорогу, церемонно раскланиваются друг с другом.

А вот сквозь толпу пробирается какая-то восточная процессия – вероятно, прибыл турецкий или крымский посол, четверо слуг несут на плечах закрытый портшез, а пятый идёт впереди и – где криком, где нагайкой – прокладывает своему господину дорогу.

А вот проскакал небольшой отряд уланов, нещадно давя пешеходов, так что они еле успели увернуться из-под ног разгоряченных коней.

Вся эта публика оживлённо разговаривала между собой, отчаянно жестикулировала, торговалась до хрипоты, и от её гама и шума с непривычки закладывало в ушах.

Котошихин остановил коня у одной корчмы, и маленький жидёнок, выскочивший из дверей, тут же подхватил коня за уздечку и отвёл его к привязи. Гришка пошёл внутрь, навстречу вышел пожилой жид:

– Что будет угодно пану?

– Мне угодно перекусить с дороги и отдохнуть.

– Пожалуйте, ясновельможный пан, к столу. Сейчас всё будет готово. Пиво, вино, водка?

– Квас у тебя есть?

– Квас? Квас, ясновельможный пан, у нас не водится. Вы из Московии?

– Нет… Да, только вернулся. Знатный квас делают в Москве, вот и привык.

Ни к чему знать корчмарю, что он русский. Сошлись на пиве. Проклятый корчмарь никак не хотел брать шеленги и злотувки, а согласившись, заломил за постой и еду такие деньги, на которые в Вильно Котошихин прожил бы несколько дней. Насытившись, Котошихин поднялся наверх, где ему была уже отведена комната и постелена постель, и завалился спать. Сегодня никаких дел – добрые дела начинаются с утра.

Наутро, расспросив хозяина корчмы о том, как пройти к королевскому дворцу, Котошихин отправился добиваться у Яна Казимира аудиенции. Стража, состоящая из французских кирасир, остановила его на дальних подступах ко дворцу и отвела в караульное помещение для выяснения личности. Караульный офицер, с трудом понимавший по-немецки, послал нарочного во дворец, который вернулся не раньше, чем через час и передал, что король просто так никого сейчас не принимает и прежде чем его величество захочет кого выслушать, необходимо подать в канцелярию двора письменное прошение по существу дела. О том, что письмо на имя короля Гришка подал ещё из Литвы, офицер не хотел и слушать.

Весь следующий день Григорий занимался составлением нового письма, и только на третий день письмо было готово. Тот же француз принял у него бумагу и сказал, чтобы заходил справиться о результате ходатайства через неделю. Но через неделю офицер повторил то же самое – прошение ещё не рассмотрено, и нужно прийти ещё раз.

Ничего приятного для себя Котошихин не узнал и в следующий раз и ещё в следующий. Между тем деньги на проживание таяли, и Гришка решил жестоко экономить на питании. Скоро ему пришлось продать коня и переехать в более отдалённый от центра Варшавы и скромный постоялый двор.

Только спустя месяц его, наконец, принял важный и напыщенный чиновник из канцелярии короля. Окидывая презрительным взглядом просителя, поляк сообщил, что прошение пана Селицкого в настоящее время рассматривается, но когда по нему будет принято решение, он сказать затрудняется.

– Сие, пан Селицкий, от меня не зависит, а токмо от его королевского величества. В настоящее время наш круль находится в Кракове, и как только он соблаговолит возвратиться в Варшаву, то мы непременно доложим ему о вашем деле.

Когда Котошихин выходил из дворца, то в приёмной зале он обратил внимание на стайку жмущихся к стенке людей в знакомых длинных кафтанах с меховой оторочкой и длинными рукавами и в высоких меховых шапках. Сердце у него при их виде ёкнуло: это были люди из Посольского приказа! С чем они приехали в королевский дворец, Котошихин мог только догадываться. Кроме переговоров о мире, московские послы наверняка имели поручение потребовать от поляков выдачи изменника и вора Котошихина.

Один дьяк из свиты долго и внимательно рассматривал Григория, пока тот проходил мимо и открывал дверь. Слава Богу, никого знакомых среди посольских вроде не было, да и они вряд ли могли узнать Гришку, который был одет теперь в немецкое платье, сбрил бородку и отрастил, как заправский шляхтич, усы. Но встреча была не из приятных. Первым его желанием было вернуться обратно к служащему дворцовой канцелярии и попросить его спрятать в надёжном месте. Однако он во время сдержался, понимая, что такой неучтивостью только разозлит поляка и навредит себе на будущее. То и дело оглядываясь назад, он поспешил обратно в корчму, взбежал наверх в свою каморку, дрожащими руками собрал свои нехитрые пожитки и пошёл искать другое место.

Промаявшись всю ночь на грязной постели, Котошихин встал спозаранку и поспешил во дворец.

– Я же просил вас, пан Селицкий, прийти на следующую неделю! – удивился канцелярист, увидев перед собой Котошихина.

– Ясновельможный пан! Не обессудьте на меня за бестолковость, но я не мог больше ждать, потому как вчера… Скажите, не таитесь, зачем прибыли московские послы?

– Ах, вон в чём дело! – Поляк нахмурил брови. – Пан Селицкий, пусть это вас не касается. Это – дело польского короля и только его! Больше я ничего по этому поводу сказать не могу.

– Добросердечный пан! – Гришка бросился перед поляком на колени. – Не губите мою жизнь, которую я честно хочу положить к стопам его превеликого королевского величества Яна Казимира. Не выдавайте меня обратно в Москву! Там ждёт меня смерть неминучая!

– Встаньте, пан Селицкий! – строго произнёс чиновник. – Как вы могли подумать такое? Вы получили в Вильно универсал, в котором ясно указано, что находитесь под защитой и покровительством польской короны. Идите домой и приходите за ответом в следующую пятницу.

Гришка вернулся в корчму и заказал себе бутылку польской водки. Он уже слегка приобщился к этому забористому напитку. Водка слегка туманила мозги и позволяла хоть на некоторое время погасить холодное пламя страха и подозрений, теснившихся в его груди. Засыпал он в полублаженном состоянии, но утром все проблемы и связанный с ними страх возникали вновь, и тогда он прибегал к тому же, самому испытанному, лекарству. Он теперь совсем не верил заверениям королевского чиновника и вообще полякам и продолжал пребывать в полной неопределённости – будто подняли его на дыбу, а палач где-то запропастился, но вот-вот должен вернуться и приступить к своей страшной работе.

Когда в груди пана Селицкого поселился червь сомнения, сказать было трудно. Может, он заворочался ещё при встрече с первым литовским дозором, когда его грубо связали, в рот заткнули кляп и, бросив на коня, приволокли в лагерь. Какой-то важный полковник долго допытывался о причинах, которые побудили московского дьяка перебежать к врагам, не верил рассказам, топал ногами и даже съездил ему один раз по шее. Тогда он старался не принимать это в расчёт, считая эти «неудобства» временными и вполне объяснимыми. Ему бы только добраться до высокого начальства, оно-то должно было по заслугам оценить его и наградить за важные сведения.

Первые сомнения возникли на другой месяц его «сидения» в Вильно. Ему, правда, дали место для жилья, слугу, денег и, в конце концов, с интересом выслушали все секреты, которыми он располагал, но с принятием на королевскую службу не торопились. Котошихин гнал прочь от себя эти сомнения и твёрдо верил в свою звезду. И вот теперь, когда мысль о безысходном положении окончательно настигла его, он пытался потопить её в дурмане забытия. Гришка проходил тяжёлую школу всякого эмигранта и перебежчика, для которого пышный праздник горячего приёма быстро сменился унылыми и безысходными буднями забвения и черствого равнодушия.

Деньги, полученные в Вильно, уже давно закончились, и Котошихин начал тратить последние, вырученные от продажи коня, а решения о поступлении на королевскую службу всё не поступало. Лето 1665 года уже клонилось к осени, год его скитаний в Литве и Польше заканчивался, но положение его до сих пор оставалось неопределённым. К зиме нужно было обзаводиться тёплой одеждой, а купить её было не на что. Котошихин обносился, опустился, перестал бриться, мыться и стал похож на бездомного бродягу. Он как-то отупел, внутренне окоченел в своей безысходности и плыл по воле житейских волн, не пытаясь сопротивляться. Он уже больше не ходил во дворец, потому что стыдился своего вида. Ему было сказано сидеть дома и ждать вызова к королю, и он сидел, ждал, пил водку, спал, сидел и ждал…

Когда зарядили проливные окладные дожди, он вылез из своей конуры во двор и с тоской поглядел на тяжёлые свинцовые тучи, заполонившее небо. В Москве теперь готовятся к зиме, народ запасается квашеной капустой, солёными грибами, складывает в подвалы свёклу, репу, мочит клюкву, бруснику, варит квас, медовую брагу. Эх, хватануть бы сейчас жбанчик кваска с хреном и опохмелиться!

Вызов к королю! Как же! Ждут его там! Ну да пусть будет всё, как будет!

Но однажды что-то нашло на Гришку – то ли злость забрала, то ли котошихинская гордость взыграла, – и он бросил кубок с вином на пол, умылся, сходил к цирюльнику, почистил одежду и решительным шагом отправился во дворец.

До дворца он не дошёл, потому что уже на его подступах он остановился и понял, что появился там не во время. Огромная площадь перед дворцом и все соседние улицы были забиты войсками. То и дело мимо него скакали конники, куда-то спешили пешие офицеры и солдаты, вот за упряжкой тяжеловозов прогремела по брусчатке небольшая пушчонка. В воздухе царило возбуждение, а собравшиеся на улицах зеваки взахлёб обсуждали происходившее.

Гришка подошёл к одному такому кружку и прислушался к разговорам. Из них он понял, что в государстве польском происходят важные события, и что Яну Казимиру всё это время действительно было не до Котошихина. Оказывается, шляхта, недовольная профранцузской линией короля, в частности его намерением ввести новый порядок наследования польского трона и назначить своим преемником сына, взбунтовалась и выступила против. Во главе т.н. конфедератов встал сам гетман Любомирский. Два года тому назад конфедераты потерпели поражение от Яна Казимира, но теперь собрали новое войско. Король тоже не терял времени и собирал силы. Собравшееся в спешном порядке у дворца войско должно было выступить под местечко Монтвы, чтобы сразиться с конфедератами.

– Помяните мои слова, но наш круль будет побит под Монтвами, и как провинившаяся собака вернётся суда обратно, – утверждал один из поляков, похожий на бедного шляхтича.

– И на чём же основывает пан свои заключения? – поинтересовался другой, похожий на ремесленника.

– Круль уже полгода не платит жалованье войску. Его солдаты сразу разбегутся, как только конфедераты ударят на них.

– Говорят, гетман Любомирский тайно прибыл к войску и будет лично руководить сражением, – сообщил третий.

– Ну, тогда все вина и любовницы короля достанутся гетману, – высказал своё предположение первый. – Круль слишком много внимания уделяет женщинам и возлияниям, чтобы выигрывать сражения.

Не дожидаясь, чем кончится этот разговор, Гришка поспешил домой. Он и раньше слышал о бесчинствах шляхты, но не придавал этому большого значения. Оказывается, дело зашло вон как далеко. В стране бунт! Гришка вспомнил жалобы корчмарей и содержателей постоялых дворов на разгулявшуюся шляхту и понял, что они не врали. Действительно, в Речи Посполитой происходили неимоверные вещи. Страной правил не король, а несколько магнатов, сгруппировавших вокруг себя панов и шляхтичей и без зазрения совести торговавших интересами страны ради собственной корысти.

– Ремесла позорны и смрадны. Они не подобают ни одному честному человеку. Купцы забывают о правде и вере. Польское право запрещает эти мещанские занятия шляхтичу, – говорили паны, промотавшие свои состояния и имения, а сами толпами шли в услужение к магнатам.

Не желая заниматься ремеслом или торговлей, шляхтичи, однако, не утратили жадности до денег, которых у них никогда в достатке не было. Поскольку крестьян своих шляхта уже обобрал до нитки, и с них взять было нечего, то она устремила свои взоры на города. В городах процветала торговля, ремёсла, бойко шла торговля, а в торговле были жиды – значит, деньги были там.

Постепенно магнаты начали захватывать городские земли и устанавливать там свои порядки. Они поделили города на участки – так называемые юридики – и ввели на них систему, похожую на оброк и барщину. В юридиках отменялись все городские вольности и вводились свои порядки, в том числе и судебная власть, угодные тому или иному магнату. Происходил грабёж городского населения среди бела дня, асессорские суды были полны жалоб горожан, но ни магистраты, ни сам король были не в силах что-либо поделать с этим. У магнатов были свои отряды, они огнём и мечом наводили в юридиках нужный им порядок и никого на свою территорию не пускали.

Грабить собственный народ было делом и не позорным, и не смрадным.

Некоторое время спустя до Гришки дошла неутешительная весть о том, что конфедераты-таки разбили короля под Монтвами, и что король заключил с ними мировую – понятное дело, на их условиях. Король отказался от идеи сделать своего сына наследником трона, и конфедераты добились полного всевластия в стране. Высшие органы власти – сеймы – превращались в говорильни и по сути дела ничего не решали. Достаточно было одному шляхтичу сказать: «Не позволяю!», и сейм – местный или всепольский – не мог уже принять нужное решение. Всё это называлось красивыми латинскими словами «либерум вето».

Полное всевластие всех – это уже анархия.

За Яном Казимиром остались теперь только представительские функции, так что отныне он мог со спокойным сердцем отдаваться прекрасному полу и винам. Шведского престола его лишили, русского трона не завоевал, польский трон он фактически потерял, – так что ж оставалось? Оставались эмиграция в любимую Францию, возвращение к кардинальской мантии или монастырскому клобуку. Забвение, бедность, одиночество до конца оставшейся жизни…

Шляхетская республика Речь Посполитая дышала на ладан.

Интуиция Гришке подсказывала, что в Польше ему делать больше было нечего. Больше того – оставаться там было опасно. Дело шло к заключению мира с Москвой, Яну Казимиру было плевать теперь на интересы страны, шляхта воевать устала, и король мог быстро договориться с послами Тишайшего о мире, а этот мир ничего хорошего ему не сулил. И в одно прекрасное октябрьское утро Гришка, не рассчитавшись с хозяином, сбежал из города. Он решил пробираться в тёплые края, о которых ему когда-то рассказывал один дьяк, побывавший с посольством в славном городе Риме.

– Зимы там, братцы мои, не бывает! – рассказывал дьяк, закрывая глаза от умиления. – Дома топить не надобно, одёжа тёплая не требуется, кругом растут диковинные плоды, всё полыхает и благоухает цветами благовонными! Не страна, а чистый рай пресветлый!

Тогда дьяку никто не поверил. Главное, что никто из слушателей не мог даже на минуту представить себе житьё без холодной зимы. Потом-то Гришка слышал подобные же рассказы от других иностранцев, и конечно поверил. Всеобщая несправедливость и тут распорядилась, по мнению Котошихина так, что с лихвой наделила европейские народы теплом и солнцем, оставив на долю русских лютые морозы, сугробы и дикие мрачные леса.

Теперь у Котошихина появилась цель, и он решил её добиться. Что он там будет делать? А то же самое, что и в Литве или Польше. Небось, не пропадёт! Авось, обустроим свою жизнь как-нибудь!

Первым делом Котошихин поставил своей целью добраться до города Ченстохова. Оттуда его путь через герцогство Силезское и маркграфство Моравское проляжет до Вены, а там… там видно будет.

Ченстохов

Хотя он и цел, неразорён, и не убит, да без веры мёртв.

Протопоп Аввакум, «Послание братии на все лице земном»

В Ченстохове жить было дешевле, чем в столице, да и силезская осень оказалась помягче, но все равно Гришка ужасно зяб в своём зипуне, а главное – страшно голодал. Может быть, он и не добрался бы до своей цели, если бы не везение. Отмерив за неделю пешего путешествия вёрст двести, он доплёлся, наконец, до местечка Жарнув и присел на сломанное колесо, оставленное кем-то на обочине дороги. Поля кругом были совершенно голые – только в рощицы да овражки ветер согнал кучки пожухшей листвы. По московским понятиям, зимы в здешних краях вовсе не было, но дули такие пронзительные ветры, от которого некуда было спрятаться. Леса тут давно были вырублены и выжжены. Дрожа от холода и голода и чуть не отдавая Богу душу, Гришка сидел на колесе и тоскливо смотрел на небо. Позвать что ли на помощь Всевышнего? Только он, Вседержитель милостивый, мог бы даровать замерзающему путнику тёплый ночлег и сытную еду.

И он начал вспоминать слова молитвы, которую иногда приходилось читать в бытность свою в Москве, но слова в голову не приходили – видно все их выдуло этим треклятым ветром. Вместо этого почему-то вспомнились слова заговора, которые он услышал под Смоленском от одной бабы, у которой он ночевал в пути из Москвы к князьям Черкасскому и Прозоровскому:

– Батюшки ветры, батюшки вихари! В тёмном лесе, в топком болоте стоит изба, в той избе живёт стар-матер человек. У того стар-матера человека есть три девицы, три огненные огневицы; у них есть три печки: печка медна, печка железна и печка оловянна. Они жгли дрова – жгли жарко, ярко, пылко, ёмко. А вы с теми девицами совокупитеся, соложитеся и пустите мою тоску и пустите мою сухоту вон с дымом, с паром, с жаром…

О совокуплении сразу с тремя девицами в положении Гришки думать не приходилось, а вот картинка с избой и тремя жаркими печками в ней так и стояла перед глазами!

– Эй, добрый человек!

Сначала Гришка не понял, что обращались к нему. Потом сообразил, оглянулся и увидел крытую повозку, из окна которой торчала голова в чёрной сутане. Ксендз! Ну и ну: молитву правил к Покровителю всех православных, а ответ пришёл от Бога католиков. Выходит, Бог обладает способностью к перевоплощению в зависимости от местонахождения верующего? В России он православный, а в католических странах – католик? Чур-чур-чур! Что за мысли еретические овладевают им! Это всё от голода.

– Ты меня, батюшка? – переспросил Котошихин, тыкая себя пальцем в грудь.

– Вас, вас, сын мой – кого же ещё! – подтвердила сутана и поманила его к себе пальцем – Подойдите поближе. Мне нужна ваша помощь.

Дрожа всем телом, Котошихин на полусогнутых ногах подошёл к повозке и остановился от неё в двух шагах в ожидании.

– Мне нужно снять с повозки сундук. Он довольно тяжёлый, и мой кучер в одиночку с ним не справится. Помогите ему, пожалуйста.

– С моим удовольствием, батюшка.

Кучер слез с облучка и полез наверх отвязывать сундук. Развязав крепление, он стал подавать сундук на Гришку вниз. Котошихин упёрся в него слабыми руками, ухватился за перевязь и постепенно стал опускать его на землю. Тяжесть оказалась не по силам, и Гришка чуть не выронил поклажу из рук. Ух! Сундук шлёпнулся на ногу, Гришка вскрикнул от боли, но зато удар был смягчён, и сундук в целости и сохранности оказался на земле.

– Благодарю вас, добрый путник. – Ксендз вылез из повозки, повозился, открыл крышку сундука, достал из неё какой-то предмет, закрыл крышку и попросил поднять сундук обратно наверх. Когда всё было закончено, и кучер занял своё место, ксендз начал рыться в кармане, но ничего не нашёл, но, увидев на лице Котошихина разочарование, произнёс:

– Я не взял с собой мелочи, сын мой. Но я с удовольствием подвезу вас до того места, которое окажется и на моём пути. Вам куда нужно?

– До Ченстохова, батюшка.

– До Ченстохова? Вы следуете в Ченстохов? Надо же какое совпадение! Мне тоже туда. Поднимайтесь ко мне в повозку, я вас довезу. Мне скучно одному, и мы прекрасно проведём время вместе.

Ксендз приказал кучеру трогаться и начал расспрашивать, кто он и откуда, а Гришка отвечал согласно принятому на себя новому обличью. Ксендз слушал, кивал головой, но в глазах его стояло явное недоверие. Больше всего смущали его неприглядный внешний вид пана Селицкого и сильный акцент.

– Вы, я вижу, из восточных областей, пан Селицкий? – поинтересовался ксендз.

– Да, батюшка, я прибыл из княжества Литовского.

– И вы – православный?

– Истинно так, батюшка.

– В Польше священников принято называть святым отцом, – поправил ксендз. – Зовите и вы меня так.

Сомнения церковника окончательно исчезли, когда Гришка в подтверждение своего статуса извлёк из котомки литовский универсал и показал его ксендзу. Это окончательно расположило его в пользу попутчика, и Гришка благополучно добрался с ним до места назначения. В пути ксендз его, слава Богу, покормил, а когда въехали в город, он даже пригласил Котошихина к себе в гости.

– Вон видите шпиль на церкви, сын мой? Это мой приход. Буду рад встретиться вновь. Желаю удачи.

– Спасибо, святой отец.

Повозка затряслась по мощёной мостовой в сторону церкви, а Гришка зашагал в другую сторону.

– Как же, жди меня к себе в гости, дьявол чернокрылый! Ишь раскатал нос! Нужна мне ваша вера поганая!

Основания для таких слов у Гришки были. В конце пути ксендз злоупотребил гостеприимством и стал беззастенчиво уговаривать Котошихина перейти в католическую веру. Ловец человеческих душ аргументировал вербовку тем, что католику в Польше и вообще в Европе намного проще устроить свою жизнь. Оно, может быть, и так, только переходить в католичество русскому православному было немыслимо.

– Мы от своей веры не отступимся, – упрямо твердил Котошихин. – Вера наша нам отцами и дедами завещана. Как же я пойду на такое?

– Но позвольте, пан Селицкий, почему же бы вам тогда не поселиться в Московии? Там вам откроются больше возможностей сделать карьеру, – возражал ксендз.

– А потому, что я уже там был и делать мне там нечего.

– Вон как! – изумился поляк и замолк. Неизвестно, что он мог подумать, но остаток дороги он молчал и ни о чём Гришку больше не расспрашивал.

В герцогство Силезское Котошихин не попал. Уже на второй день проживания в Ченстохове хозяин постоялого двора сообщил ему, что накануне солдаты силезского герцога сделали набег на пригороды Ченстохова и увели с собой десятка два молодых парней, в том числе его племянника.

– Это по какому же такому случаю людей воруют? – удивился Гришка. – Нечто герцог – хан крымский, чтобы такое беззаконие на чужой земле совершать?

– И не говорите, пан Селицкий, – вздохнул хозяин. – Наш король нас не защищает… С тех пор, как паны начали бунтовать против него, ему стало совсем не до нас. Вот и обнаглели наши соседушки… Им надобно армию пополнять, а своих рекрутов не хватает, вот они и уводят наших ребят. Так что не торопитесь с отъездом. Вам ведь в Вену надо?

Гришка задумался. Из рекрутского возраста он, понятное дело, уже вышел, но был не настолько стар, чтобы вербовщики герцогства его сходу забраковали. Нет, рисковать не стоило. Попадать в солдаты армии какого-то герцога ему совсем не светило. Что же делать? Оставаться в Ченстохове? Как же ему пробраться в Италию?

Хозяин, моравский чех, оказался человеком добрым. Он сжалился над Гришкой и предложил ему жить у него, сколько захочется.

– Места у меня много, а вот работников нет. Помогайте мне по хозяйству, а кровом и пищей я вас обеспечу.

Конечно, Гришка был хоть и бедным, но московским дворянином, а теперь – и польским паном, и идти в услужение к корчмарю было делом вроде бы несовместным. Однако, нужно ли быть таким разборчивым и щепетильным, когда в брюхе и кармане одна пустота? И Гришка согласился. Он, как заправский мещанин или крестьянин, колол дрова, топил печи, таскал воду, подметал комнаты, неотлучно находился в доме, а вечерами сидел с хозяином за столом, тянул пиво и молчал. Они уже так привыкли: хозяин жаловался на свою жизнь, рассказывал о несправедливостях и обидах, нанесенных ему чванливыми панами и магнатами, а Гришка молчал или бросал короткие ничего не значащие фразы и думал о своём.

С первого же дня хозяйская дочка Мария положила на него глаз. Он постоянно чувствовал на себе её озорной взгляд и только смущённо улыбался и чесал затылок, когда их взгляды встречались. Московские девки были не такие – они никогда не смели прямо и непринуждённо взглянуть на парня, а только хихикали и бежали прочь, потупив очи долу. А Мария явно давал ему понять, что он ей нравится, и только дураку был не понятен её язык. Она старалась подложить ему самый вкусный кусок за столом, отбирала у него грязную рубаху и порты и стирала чуть не до дырок, всегда оказывалась рядом с ним, где бы он ни находился.

Вечерами, когда они с хозяином ужинали, а Мария подавала на стол, хозяин заводил разговор о том, что война выбила всё мужское население в городе, что дочери пошёл уже двадцать второй год, а видов на замужество не было ни каких. Он даже прямо, без всяких околичностей, предложил Гришке войти в его дом зятем и в будущем стать его наследником в деле. Гришка смущался, отнекивался, ссылался на свои дела в Италии, куда ему «непременно нужно было попасть», но в душе был весьма польщён этим предложением. Конечно, жениться он не мог – по православному обычаю, при живой жене искать другую был грех великий. Пусть он никогда не вернётся к своей московской супружнице, пусть он взял обличье другого человека, но перед Богом-то он давал обет и не может его обманывать. Так уж устроен, видно, человек, что даже если он один раз оступится и примет тяжёлый грех на душу, то всё равно он изо всех сил борется, чтобы сохранить хоть часть своего достоинства, чтобы не оскотиниться вовсе.

Несколько дней он играл с Марией в прятки, но плоть, наконец, взяла своё – с самой Москвы Гришка не имел ни с одной женщиной дела. Однажды хозяин поехал по делам в другой город, и тут-то всё и случилось. Гришка лежал в своей каморке и как обычно мечтал о том, что с ним будет. Скрипнула дверь, и в комнату вошла Мария. Он приподнялся с постели, вопросительно взглянув на неё, а Мария, не спуская с него глаз, медленно подошла к кровати, молча скинула юбку и кофту, взяла его за руку и положила её себе на грудь…

Потом она приходила к нему каждую ночь и оставалась до утра. Сожительство с дочкой хозяина в некотором роде разочаровало Гришку: оказалось, что у чешки всё было устроено в точности как у русских баб, только она была понахальней. Он почему-то воображал себе, что чужеземные жёнки по своему устройству отличаются от русских. Ан нет, всё у них то же самое. Но разочарование быстро позабылось, Мария женщиной была жаркой и страстной и ни в какое сравнение со скромной гришкиной женой не шла.

Гришке показалось, что отец Марии прознал о ночных похождениях своей дочери и, вероятно, даже желал их сближения. Возможно, он рассчитывал, что постоялец сдастся перед темпераментным напором Марии и женится на ней. Возможно, ему просто был нужен внук, а дочери – ребёнок. Во всяком случае, как только у них с Марией всё произошло, он больше никаких разговоров на эту тему с Гришкой не вёл. Гришку это тоже устраивало.

Так прошла неделя, другая, и незаметно подступила середина октября, в ворота вот-вот должен был постучаться ноябрь. Гришка разъелся на хозяйских харчах, округлился, приоделся и со стороны выглядел молодцом. Но как только в воздухе закружились первые белые мухи, он стал беспокойным, в глазах у него появилась тоска, и он понял, что его снова тянет в дорогу. В южные края ему уже расхотелось, а куда дальше плыть, он ещё не знал.

Однажды ему так стало муторно на душе, что он не выдержал и пошёл гулять по городу. За три месяца пребывания в Ченстохове это была его первая прогулка по улицам. Городок был чистеньким, тихим и малолюдным. Он осмотрел местный монастырь и полюбовался на его высокие кирпичные стены, оказавшиеся неприступными для шведов; вернулся в центр города и вышел на главную площадь – единственное место, где была хоть какая-то жизнь; миновал здание магистрата, прошёл на рыночную площадь, равнодушно посмотрел на торговые ряды и хотел, было, возвращаться обратно домой, как вдруг его внимание остановилось на одном человеке.

Ничего особенного в незнакомце не было. Широкополая шляпа, плащ, высокие с раструбами сапоги ничем не выделяли его среди других чешских, силезских, немецких или австрийских путешественников, которых Гришке приходилось видеть раньше. Роста он был среднего, телосложения нормального, только вот жидкая русая бородка, взгляд острых прищуренных глаз и походка до боли напоминали кого-то знакомого. Кого?

Незнакомец походил между рядами, остановился рядом с кузнецом, с рассеянным видом повертел в руках какую-то вещь и медленно пошёл к кружечному двору, то бишь, к таверне. Гришка потоптался на месте и тоже двинулся туда же. В кармане у него завалялось несколько грошей, которых с лихвой хватило бы на пару кружек пива.

В полутёмном помещении, посыпанном грязными опилками, стояло несколько грубо сколоченных столов, за которыми сидели и местные жители и проезжающие. Двое ремесленников курили трубки – в Восточную Европу уже проникал табак, и курение быстро распространялось среди мужского населения. Одна компания шумно играла в кости. За стойкой стоял дородный виночерпий и лениво возился с медными бокалами и кружками. Под столами бродил пудовалый поросёнок и прилаживался своими мелкими зубками то к одному сапогу, то к другому.

Незнакомец сидел один за угловым столиком и ждал, когда ему принесут пиво. Гришка подошёл к нему и нахально спросил по-польски:

– Пан не возражает?

– Стол не куплен, – ответил незнакомец, не удостаивая Гришку взглядом.

Подошёл слуга и принёс незнакомцу литровую кружку пива.

– Мне тоже такую же, – попросил Котошихин и стал наблюдать за своим соседом. Через некоторое время он обнаружил, что и тот стал украдкой бросать на него изучающие взгляды.

Так они молча сидели, пили пиво и искоса наблюдали друг за другом.

Мерный гул голосов таверны был нарушен визгливым женским голосом:

– Вот они где миленькие, спрятались!

Головы всех мужчин повернулись на голос. В дверях стояли две женщины и пальцами указывали в центр зала. Там за столом сидели, а вернее лежали, два мужика и мирно храпели, не обращая внимания на стоявший вокруг них гвалт. Они крепко спали, не выпуская из рук опорожненных бокалов. По губам их бродила счастливая улыбка.

– А ну-ка вставайте, негодяи!

В зале возникло оживление. Всегда смешно смотреть на то, как чужие жёны вытаскивают из таверны своих мужей.

Женщины подошли к столу и самым бесцеремонным образом стали будить мужчин. Одна из них трясла мужа за плечи. Её подруга прибегла к более радикальному способу и схватила своего благоверного за волосы. Мужчины мычали спросонья, ничего не понимая, и никак не хотели подниматься и уходить домой. Окружение подзадоривало женщин и давало советы, как лучше справиться с загулявшими мужьями. Наконец жёнам надоело сражаться с мужьями, они уселись за свободные стулья рядом и заказали себе по кружке пива.

– Вот они обычаи ихние пагубные! – презрительно произнёс незнакомец, громко поставив полупустую кружку на стол.

– Вы о ком? – не понял Гришка.

– Не о ком, а о чём, – поправил незнакомец. – Я о том, что нравы тут стали совсем непотребные. Люди потеряли стыд.

– Неужели это вас так задевает, сударь? – удивился Котошихин. – Везде такое же непотребство и пагуба.

– Неправда ваша. Есть ещё страны, в которых блюдут веру, почитают родителей и исполняют обычаи своеобразные.

– И где же такие страны обретаются? – усмехнулся Гришка.

– Уж не в полуночном мире, сударь, их искать надобно.

– А где же?

– Ну, хотя бы… А впрочем, какое мне дело до всего этого? – Незнакомец приник к кружке и залпом опорожнил её. – Эй, слуга, налей ещё!

Разговор прервался так же внезапно, как и возник. Вспыхнула искра, ветер её раздул, огонь схватился за мокрые дрова, но тут же снова погас. Котошихин внимательно посмотрел на незнакомца, и его неожиданно осенило. Как же он сразу-то не домыслил! Всё: и обличье, и ухватки, и речь указывали на то, что перед ним сидел сын Ордин-Нащокина – Воин! Да и в языке тот же характерный русский акцент, что у самого Гришки. Вот так встреча!

– А вы, сударь, я вижу, не здешний будете?

Незнакомец вздрогнул, перестал пить и насторожился.

– Нетрудно было догадаться, – ответил он с вызовом.

– Оченно вы мне одного человека напоминаете, который… с которым мне приходилось встречаться.

– И кто же этот человек будет?

– Прозванье его зело простое, но известное: Афанасий сын Лаврентьев…

Собеседник встал, подошёл поближе к Гришке и приник к нему лицом:

– А я смотрю на тебя и всё думаю: уж не оттуда ли ты ко мне подослан?

Человек, похожий на сына Ордин-Нащокина крепко схватил Котошихина за плечи и острым взором пытался пронизать его насквозь:

– А ну сказывай, кто ты и что тут делаешь?

– Ну, ты Воин Афанасьевич, полегче. Мы ведь не на Ивановской площади и не на Посольском подворье с тобой!

– Ты… ты знаешь, как меня зовут?

– Домыслил я. Вылитый ты мой прежний начальник.

– Так ты тоже, значит, при Посольском приказе…

– Было такое дело.

– Значит, я не ошибся. Ты оттуда. Тебя ко мне прислали?

– Не бойсь, Воин Афанасьевич, у меня тут свои дела, и мне ты особливо не нужен. А вот родитель твой тебя ждёт не дождётся!

Воин тяжело опустился на стул и, обхватив голову обеими руками, простонал. Гришке стало не по себе. Он встал, положил ему руку на плечо и мягко сказал по-русски:

– Верно говорю, что Афанасий Лаврентьев переживает за тебя и готов принять тебя обратно и простить. Токмо вернуться тебе надобно в отчий дом.

– Поздно! Как я теперь посмотрю ему в очи? Куда мне деваться бесстыжему?

– Ништо! Всё обойдётся. Главное, царь-государь зла на тебя тоже не держит. Выпори его, говорит он твоему батюшке, то бишь, тебя, как следует, да и дело с концом. Покайся во всём, и будет тебе всепрощение.

– Неужли это возможно – возвернуться на Москву? – воскликнул Воин.

– Тебе можно.

– Ах, как это хорошо! Ты вернул мне жизнь, добрый человек. А то я уж подумывал, как мне её побыстрей закончить. Тебя-то как звать?

– Зови меня Иваном Александром Селицким.

– Так это по-польски, а как тебя по-нашему-то звать?

– По-нашему? А никак! Нет меня прежнего. Был, да весь вышел! – зло ответил Котошихин. Было очень досадно, что у богатого человека и измена не измена, а так – одно удовольствие. Погулял, поблудил, нагляделся на мир полуночный, а когда он дюже надоел – пожалуйте обратно домой! Он даже жалел теперь, что раскрылся перед Воином, размягчился-расслюнявился.

– Ну, смотри, как тебе удобнее! Они мне тут тоже другое прозвание приклепали. Хочешь вина там али пива? – засуетился Воин. – Угощаю! Эй, слуга, тащи сюда ещё пива! Уж я так рад, так рад, что встретил тебя, Ванюша! Ты не против, что я тебя Иваном звать буду?

– Да зови хоть горшком, только в печку не ставь!

– А я намыкался здесь предостаточно, – продолжал Воин. – Чего я только не видел и в каких землях не странствовал. Послушался я тогда своих учителей-поляков, они мне много чудного и заманчивого порассказывали, вот и соблазнился я. Думал: что мне сиднем сидеть при родителе? Свет белый такой большой и чудесный. Оченно мне захотелось на всё посмотреть, на диковинки ихние. Ну, вот и насмотрелся. – Он горько усмехнулся. – Я ведь, если бы тебя не встретил нынче, лишить себя жизни решился. Истинно говорю, не вру. К чему она мне жизнь-то здесь без отца, без матери, без дома отчего и края любимого заповедного? Здесь одно токмо бесстыдство!

– Это так, – согласился Котошихин. – Тут ты правду-матку режешь.

– А у тебя там кто-нибудь остался? – спросил Воин.

– Не знаю. Была жена, да не любил я её. Любил я батюшку с матушкой, да не знаю, где они теперь. – Неожиданно набежали слёзы, и Гришка неловко стал вытирать их рукавом.

– Тебе, Ванюша, тоже надо вертаться домой! – горячо сказал Воин. – Я же вижу, каково тебе тут.

– Некуда мне вертаться. Тебя в белокаменной-то ждёт батюшка в силе и власти, а меня ждут лихие князья, чтоб вздёрнуть поскорее на дыбу. Нет мне возврата, да и не хочу я обратно в Москву.

– Расскажи мне, что с тобой приключилось. Может, мне удастся тебе что присоветовать?

– Говори-не говори, а моему делу никто помочь не сможет. Впрочем, слушай.

И Гришка поведал ему свою историю, но не всю – про то, как соблазнил его шведский эмиссар, не упомянул ни слова. Воин внимал ему с видимым сочувствием.

– Как только приеду домой, всё батюшке расскажу. Он всенепременно поможет тебе! – горячо пообещал он.

– Знаем мы, как верхние люди помогают людям середним! – иронически отозвался Гришка. – Нет уж, нам от вас ничего не надобно.

– Я понимаю, ты обиделся и не можешь простить. Но надо победить в себе злого человека и…

– Не хочу об этом слушать. Всё! – Гришка стукнул кулаком по столу. Все обернулись и посмотрели на них. Воин смущённо улыбался и сочувственно смотрел на Котошихина. Гришка встал и тихо произнёс: – Пойду я что ли…

– Я тоже выйду, провожу тебя, – сказал Воин.

Они вышли на площадь. Ярко светило весеннее солнышко, прогревая замерзшую землю. Фыркали на привязи кони, в куче конского навоза шуровала стайка воробьёв, вдоль рядов прогуливались голуби – совсем как на Красной площади или в каком-нибудь Замоскворечье. Только дома кругом были каменные, островерхие, с черепичными крышами, только речь слышалась иностранная, и небо над головой чужое.

– Ты, чай, не сгубил души своей окончательно? – спросил Гришка, зябко кутаясь в тонкий на рыбьем меху кафтан.

– Я догадываюсь, о чём ты спрашиваешь, Ванюша. Грешен я, ох как грешен! Пришлось и мне тайны государственные выдавать. Без этого кому ж я был тут нужен? Слаб я был и глуп. Потом-то сообразил, что к чему, ан поздно уже было! Вот это и гложет моё сердце. Ну, да теперь пусть будет, как будет! – Воин решительно тряхнул головой. – Приеду, повинюсь и с радостью соглашусь с любым приговором. Хоть дома смерть приму. Знаешь, Ванюша, как я тебе благодарен? Мне только и не хватало маленького толчка в спину. Ты появился, толкнул меня – я и пошёл, куда надо.

– Ну что ж, давай прощаться?

– Давай. – На глазах у Воина появились слёзы. – Благодарствуй за всё, друг мой сердешный. Может, встренемся когда? А?

– Нет, сударь, – сухо сказал Котошихин. – У меня другая планида. У тебя, может, только коготок увяз в дерьме, а у меня уже вся рука по локоть. Не вытащить теперь, а если и вытащу – так не отмоюсь. Прощай.

Они прильнули другу к другу, похлопали по спине руками и разошлись в разные стороны. В эту ночь Гришка не спал, а к утру решил, что ему надо непременно пробираться к шведам. Они-то уж от него не откажутся.

К шведам

Не по што в Персы итти пещи огненныя искать: но Бог дал дома Вавилон.

Протопоп Аввакум, «Книга бесед»

«Есть море железное, на том море камень Алатырь, на этом камне сидит муж, железный царь, высота его от земли до небеси, заповедает своим железным посохом на все четыре стороны от востока до запада, от юга до севера, стоит подпершись, заказывает своим детям, укладу ли красному и железному, каменному и простому, и проволоке, и железу литому, стали и меди красной и зелёной, чугуну, серебру и ядрам.

Подите вы, ядра, к пушечным ядрам, мимо меня, раба Божия Григория, и моих товарищей в заговорном оружии, всегда и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».

Эту молитву-заговор Котошихин слышал не раз, находясь при войске под Смоленском. Ею перед сражением пользовались русские воины. Боязно человеку идти под ядра калёные и пули свинцовые, но когда вместе – то не так и страшно. Непутёвый же Гришка один, как былинка в поле, мотается по дорогам Польши, Пруссии, Померании, и не с кем ему словом перемолвиться, не к кому голову горемычную приклонить. Словно волк рыскает он по разорённым землям Европы, пробираясь на север к Балтийскому морю, перебивается с хлеба на воду и пытается добыть себе временный кров и пропитание, а когда становится совсем невмоготу – читает молитву заповедную.

Не стреляют по нему ядрами калёными, не летят в него пули свинцовые, но на каждом шагу одинокого путника подстерегают опасности и лишения. Европа устала и обессилела в бесконечных религиозных и разбойных войнах, обезлюдели её города и сёла, обесценилась жизнь человеческая. Не спокойны дороги, истоптанные сапогами солдатскими – шведами, баварцами, французами, испанцами, финнами, поляками, бранденбуржцами, мекленбуржцами, саксонцами, датчанами и пруссаками; того и гляди выскочут из кустов пустившиеся в разбой и озверевшие дезертиры и ни за что ни про что лишат человека жизни. Дрожат как осиновые листья и шарахаются от путника замордованные ландскнехтами обыватели городские и деревенские; перед самым его носом хлопают дверями и гремят засовами хозяева гостиниц и постоялых дворов; с недоверием косятся на него власти ратушные и магистратные; гонят его со своих владений чванливые паны и бароны, гетманы и магнаты, графья и пфальцграфы, эрцгерцоги и герцоги, князья и курфюрсты, епископы и архиепископы – только перья летят во все стороны.

Но Гришка упорен – русский человек сызмальства привычен к лишениям, и он медленно, но верно приближается к городу Кёнигсбергу, от которого рукой подать до шведского генерал-губернаторства в Лифляндии. В Кёнигсберге он с Божьей помощью сядет на корабль и морем доплывёт до Риги. Молитва ли ченстоховской Марии хранит Котошихина – она на прощание обещала молиться за него, – или ему сопутствовало простое везение, но он без приключений пересёк с юга на север всю Польшу, перешёл прусскую границу и благополучно достиг города Ступска. Позади остались сотни вёрст пути, впереди – не меньше, но беглецом двигает надежда – единственное утешение в этом мире.

К моменту, когда «вор и изменник Гришка Котошихин» вступил на территорию Пруссии, служившей мелкой разменной монетой в сложной игре между Швецией, Польшей и Бранденбургом, герцогство вновь обрело свою внешнеполитическую ориентацию. До 1655 года прусский герцог был вассалом короля Польши, но когда Карл Х Густав появился со своими войсками в Померании и Литве, чтобы сокрушить Речь Посполитую, он добился подчинения Пруссии интересам шведской короны. Курфюрст Бранденбургский Фридрих Вильгельм давно зарился на лакомый прусский кусок, но был вынужден уступить его своему союзнику из Стокгольма. Потом, когда шведы отвлеклись на войну с датчанами, а поляки оправились от нанесённого шведами поражениями и перешли против них в наступление, Ян Казимир подтвердил независимость Пруссии, и Фридрих Вильгельм бросил своих шведских союзников и перешёл на сторону Польши. В награду курфюрст получил желанный суверенитет над Пруссией. С этого момента в истории Бранденбурга и Пруссии начинается общий этап, в котором суверен потеряет своё влияние и имя, а сюзерен, наоборот, возвысится и возглавит движение всех немецких земель и княжеств за объединение в одно государство. Но это произойдёт через два с лишним столетия.

А пока мнимый пан Ян Александр Селицкий беспрепятственно добирается до главного города герцогства и начинает искать способы переплыть Балтийское море с юга на север и попасть из «греков в варяги». Пруссия, на его взгляд, менее пострадала от войны, нежели виденные им Литва, Польша, Силезия и Померания. Обращали на себя внимание зажиточность крестьян, небольшая, но хорошо вышколенная армия и эффективно действующая полиция. Впрочем, пруссаки снисходительно относились к полякам и никаких препятствий при передвижении по стране ему не чинили.

Чистое небо, свежий ветер в грудь, узкие полосы песчаных отмелей…

Гришка стоял на полусогнутых ногах и всей грудью вдыхал воздух, круто замешанный на морской соли и окаменевшей смоле. Вот она страна сказочного янтаря!

Но янтарь под ногами не валялся – видно, весь уже подобрали. Да и не стоило ему с ним связываться. Герцог объявил янтарь своей собственностью, и каждый нашедший это драгоценное ископаемое обязан был сдать его в казну. Утаившего находку ждало немилосердное наказание.

На Кёнигсбергском рейде стояли несколько кораблей: одна голландская шхуна, два торговых судна из Любека и одно из Бремена. Все они либо пользовались покровительством Швеции, либо принадлежали к нейтральным государствам и платили теперь шведам пошлину. Корабли пришли в Кёнигсберг за хлебом, причём три судна возвращались с пшеницей домой, а четвёртое – любекское – подрядилось везти зерно в Эстляндию для шведского гарнизона.

Котошихин в первый же день встретил одного из любекских капитанов в портовом кабачке и договорился с ним о том, чтобы его взяли на борт и доставили в Ригу или Нарву. Капитан, тучный детина с типичной шкиперской бородкой и небрежно завязанным на шее красным платком, потребовал в задаток денег, и Гришке пришлось расстаться с последними талерами, зашитыми в подкладку кафтана. Отход судна намечался на следующий день, и капитан назначил ему время и место, в котором его должны были бы подобрать матросы, но Гришка так измотался в пути, что упросил шкипера взять его на борт судна безотлагательно.

Вместе с ним в таверне находился ещё один пассажир, ожидавший попутного корабля в Лифляндию. Он представился Гришке как магистр Йоханн Гербиниус и сообщил, что ему нужно попасть в Стокгольм, где он должен стать ректором школы при немецком приходе. Гербиниус неплохо говорил по-польски и проявлял интерес к странному поляку, говорившему с сильным русским или украинским акцентом. Гришка еле отделался от навязчивого пруссака и с нетерпением дожидался, когда же, наконец, моряки нагуляются до отвала и увезут его на корабль.

Наконец команда устала пить и горланить свои песни. Капитан с трудом поднял из-за стола пьяных в стельку матросов и повёл их к морю. Они залезли на четвереньках в шлюпку, чуть не перевернув её у самого берега, но, в конце концов, благополучно догребли до цели. Капитан распорядился отвести Гришку в какую-то тесную каморку, и тот с большим удовольствием устроился на верёвочный гамак и тут же провалился в глубокий сон.

Так долго он не спал никогда в жизни и проснулся оттого, что во сне крепко стукнулся лбом о переборку. Корабль качало, над головой слышались глухие крики матросов, тяжёлый топот их ног и жалобные стоны чаек. Рядом – плеск воды, внизу скрежет крысиных зубов о трюмную переборку. Значит, они были уже в море!

Он вышел на палубу и чуть не задохнулся от сильной струи воздуха. Светило солнце, ветер изо всех сил надувал паруса, подгоняя корабль вперёд, с левого борта в туманной дымке виднелась полоска земли. На мостике расхаживал капитан и время от времени смотрел в подзорную трубу. Слава Создателю! Скоро мытарства Гришки кончатся. Но что такое? Почему солнце и земля по левому борту? Светило должно было находиться сзади, а земля – по правому борту! Ведь они плыли в северном направлении. Может быть, судно совершает какой-нибудь маневр? Но нельзя же так долго плыть в обратную сторону, да и какие маневры могли быть в открытом море?

– Эй, капитан! А тебе не кажется, что мы не туда плывём?

– Куда нужно, туда и идём!

Капитан смотрел снизу вверх на своего пассажира и улыбался.

– Но, как же так… Солнце должно было…

– Поднимитесь ко мне, сударь. – Капитан пальцем поманил его к себе на мостик.

– Видите ли, господин…

– Селицкий.

– …господин Селицки, мы на самом деле идём на запад. В Ригу пошёл мой земляк. – Капитан глядел своими голубыми глазами на Гришку и улыбался. – Вам ничего не понятно? Мы идём не в Ригу, а в Любек.

– Но почему?

– Так распорядился наш торговый агент. Когда вы уснули, с берега приплыл наш представитель и распорядился, чтобы «Провидение» шло домой, а к шведам – «Морской лев».

– Но мне же надо в Ригу! – закричал Котошихин.

– Извините, господин Селицки, мы так быстро снимались с якоря, что забыли вас пересадить на «Льва».

– Да на что же это похоже? – заголосил Гришка по-бабьи. – Обманство сплошное везде! Что мне делать в Любеке? У меня там никого нет, а деньги кончаются. Мне нужно в Нарву! Меня там ждут.

Гришка упал на колени и заплакал. Отчаяние пассажира тронуло капитана.

– Послушайте, господин Сели… Селицки. Не отчаивайтесь. Я виноват перед вами и постараюсь исправить ошибку. Мы часто ходим в Ригу с товаром, так что предлагаю пожить некоторое время на моём корабле. За мой счёт, разумеется. Мы в Любеке разгрузимся и скоро пойдём обратно. Обещаю вас доставить туда, куда вам нужно. Согласны?

Конечно, Гришка был на всё согласен. К концу путешествия он уже успокаивал себя тем, что в каждом деле есть худые и хорошие стороны. Хорошая сторона его неудачного путешествия к шведам – это возможность увидеть новые страны и новых людей.

В Любеке Гришка отказался сходить на берег – он боялся, что его забудут на берегу, и уйдут в рейс без него.

– Сходим, господин Селицки, на берег, повеселимся, выпьем грога. Я угощаю, – пытался уговорить его шкипер.

– Нет уж, сударь, я лучше подожду своего часа здесь.

И он торчал на «Провидении» один-одинёшенек, если не считать двух матросов с боцманом, оставшихся караулить судно.

Любекский порт был набит судами, как бочка селёдкой. На мачтах развевались голландские, испанские, португальские, английские, датские и шведские флаги, то и дело какое-нибудь судно поднимало якорь и уходило в море, а его место тут же занимало другое. Ганзейская торговля не прекращалась несмотря ни на какие войны и катаклизмы. Для купцов война предоставляла более широкие возможности заработать денег.

Гришка разгуливал по палубе и изредка бросал тоскливые взгляды на город, на его черепичные островерхие крыши, на аккуратные добротные дома, склады, пакгаузы, на развевающиеся там и сям чёрно-красно-серебряные флаги, на бурлящую в порту жизнь, которая затихала лишь к вечеру, чтобы с восходом солнца возобновиться с новой силой. С берега ночной ветер доносил запах довольства, зажиточности, самодовольства. Вот оно преимущество, предоставляемое морем! Не даром цари Иван Васильевич с Алексеем Михайловичем затеяли войну за выход к морю. Да только конца не видно этой войне. Разве можно справиться лапотной Москве с просвещённой Европой? Да ни в жизнь!

В трёх метрах от Гришки появилась какая-то фигура и оперлась на фальшборт. «Провидение» стояло борт о борт с датским судном, так что при желании можно было плюнуть в его сторону, и плевок мог приземлиться на палубе датчанина. Фигура зевнула, не стесняясь, широко раскрыла рот и мерным шагом направилась к корме. Гришка наблюдал за ней боковым зрением, застряв на мысли о том, как встретят его шведы, вспомнят ли его былые заслуги, не выдадут ли обратно своим? Условия Кардисского мира он запомнил хорошо: пленные и перебежчики должны быть возвращены на родину.

– Господин Котошихин! Господин Котошихин!

За год ношения другой фамилии Гришка уже слегка отвык от своего прежнего имени, а потому обернулся на голос не сразу. Мужчина, прогуливавшийся по палубе соседнего судна, перевесился через фальшборт и живо жестикулировал руками:

– Господин Котошихин, вы узнаёте меня? Это я, Хорн! Помните Валлисаари? Тормсдорф?

Да, это на самом деле был Йоханн фон Хорн! Вот так встреча! За прошедшие пять лет иностранец сильно изменился, и Гришка еле узнал в нём тайного соглядатая и информатора Ордин-Нащокина.

– Как не помнить, только… – Котошихин подошёл поближе к борту, оглянулся по сторонам и прошептал: – Только вы меня, сударь, не зовите так. Зовите паном Селицким. Яном Селицким.

Фон Горн соображал не долго – через мгновение лицо его озарилось вспышкой догадки, и он радостно воскликнул:

– Понимаю, понимаю отлично, вас …пан Селицкий! Мы с вами здесь в одной шкуре.

– Тссс! – Гришка прижал палец к губам. – Потише, сударь, нас могу услышать!

Фон Хорн перегнулся через борт и протянул навстречу Котошихину руку. Гришка сделал то же самое усилие, и их пальцы коснулись друг друга.

– Рад вас видеть в полном здравии, – сказал Горн.

– И я тоже, сударь. – Котошихин пока не знал, как себя вести с Хорном, поэтому решил занять выжидательную позицию. Сзади раздались шаги – это заспанный боцман Шлегельманн вылез на палубу подышать свежим воздухом. Он покачался на коротких толстых ногах, скользнул взглядом по шведу, хмыкнул и пошёл на корму. Вскоре Гришка услышал, как он набросился там на матроса за то, что тот позволил уснуть во время дежурства. Но голос боцмана звучал всё тише и тише, а вскоре совсем умолк. Усердие, которое никогда не покидало этого человека в море, во время стоянки в порту дремало вместе с ним.

– Как давно вы видели господина Афанасия? – поинтересовался Горн.

– Да уж давненько, – неопределённо ответил Гришка. – Он теперь в большом почёте у государя.

– Очень умный и тонкий человек, – подтвердил Горн. – Счастлив тот государь, который имеет таких слуг. Вам, пан Селицкий, случайно не требуется какая-нибудь помощь?

– Нет, нет, Бог даст, сам справлюсь.

– Ну что ж, желаю успеха. – Фон Хорн ничуть не обиделся тем, что Котошихин отказался от его услуг. Мало ли какие соображения могли быть у дьяка Посольского приказа, посланного с тайным наказом в Европу в другом обличье и под чужим прозвищем! Уж Хорн-то знал в этом толк и понимал Котошихина, как никто другой.

Они замолчали. Гришка тянул время, а Хорн – деликатный человек – не мог найти тему, которую можно было бы затронуть в беседе со «своим» человеком.

– Да, пан Селицкий, вы скоро ли возвращаетесь обратно в Москву?

«Никогда», – чуть не вырвалось у Гришки, но вместо этого сказал:

– Скоро, вот только исполню здесь, что приказано, и без задержки вертаюсь назад.

– Можете передать Афанасию Лаврентьевичу на словах, что я вам скажу?

– Уж и не знаю, как мне удастся, – начал было Котошихин опять, но вовремя спохватился: – А впрочем, почему бы и нет? Знамо дело, передам. Как же не передать? Мы с вами навроде одному господину служим!

– Рад слышать это от вас, сударь, – сказал Хорн. – Так вот: скажите Ордин-Нащокину, что я сейчас отплываю в Копенгаген, пробуду там некоторое время, а потом возвращаюсь в Стокгольм. Там я буду ждать посла из Москвы. Как только он объявится в Стокгольме, я встречусь с ним и передам важную информацию о военных приготовлениях Делагарди против России в Ингерманландии и в Белом море. Он планирует послать в Архангельск военную эскадру, захватить город и взять всю иностранную торговлю под свой контроль. Действовать шведы будут под датским флагом, чтобы заодно поссорить короля Фредрика с царём Алексеем. Я хочу выведать точные сроки этой операции и подробный план, согласно которому она будет осуществляться. Пока же передайте, чтобы царь готовился к обороне Архангельска. Поскольку может оказаться, что московский посол в Стокгольме не будет знать меня, скажите Ордин-Нащокину, что я объявлюсь перед ним под именем барона Сторка. Мой пароль: «Без права на славу», отзыв посла: «Во славу государства Российского». Запомните? Архангельск и пароль!

– Запомню, сударь, не изволите беспокоиться!

– Вот и спасибо. Мне пора уходить. Кланяйтесь в Москве!

– Всенепременно!

Фон Хорн помахал Котошихину рукой и ушёл. Спустя некоторое время с датского корвета начали спускать шлюпку, а вскоре на палубе опять появился сам агент Нащокина. Он был в парике, в одежде для торжественных приёмов и с тростью. Гришка молча наблюдал за всей процедурой, но швед и глазом не повёл в его сторону. Он с важным видом уселся в шлюпку, сложил руки на коленях и приказал матросам отвезти себя на берег. Шлюпку болтало, как яичную скорлупу, и казалось, что волна вот-вот её перевернёт, но она упорно шла к берегу навстречу ветру. Неведомо было Котошихину, что Хорн совсем недавно отыскал следы самозванца Тимошки Анкудинова в голштинском герцогстве и сообщил об этом в Москву.

Гришка походил некоторое время по палубе, продрог от ледяного ветра и пошёл спать. Уснуть он не мог, проворочавшись на жёсткой постели до первых лучей солнца. Не давала покоя встреча с фон Хорном, верно служившим Москве и доверившимся ему без всякой опаски. Выходит, какому-то иностранцу было больше дела до благополучия русского государства, чем ему, исконному русскому дворянину? Коварный план шведов не понравился Гришке, и он к утру начал даже подумывать о том, чтобы сбежать с корабля и тронуться в обратный путь на восток. Может быть, важные секретные сведения, с которыми он вернётся в Москву, смягчат наказание? А может, его даже ждёт награда царя? Повинную голову меч не сечёт? Оказывается, не порвалась ещё ниточка, связывающая его с далёкой родиной. А он-то думал, что все концы обрублены и возврат домой даже в мыслях не возможен.

А Эберс? Проклятый швед – ловко он подсидел Котошихина! Нет, видать путь ему лежит один – к деловитым, расчётливым и холодным свеям.

После этой ночи мысль о том, чтобы вернуться домой, некоторое время не возникала – ниточка порвалась. Но в голове, однако, непрестанно вертелась мыслишка о том, как бы предупредить Москву о нападении свейских кораблей на Архангельск и тем самым загладить свою вину перед царём-батюшкой. Шведы – шведами, но нужно и свою выгоду блюсти.

Шкипер не обманул Котошихина – «Провидение» вышло из Любека через три дня, а ещё через два дня корабль стал на якорь в порту Кёнигсберга.

Знакомые песчаные отмели, острые шпили на замке герцога, погрузка прусского зерна, последние часы ожидания… Гришка, заросший, немытый и оборванный, как нищий, постоял-постоял на палубе и ушёл к себе в каюту. Неинтересно было возвращаться на то место, которое уже однажды лицезрел.

Наконец шкипер получил команду от своего агента и снялся с якоря, беря курс на северо-восток. Только корабль взял теперь курс не на Ригу, а Нарву. Котошихину надо было бы попасть в Ригу, где находился шведский генерал-губернатор Хорн, но тут уж ничего поделать было нельзя. Нарва так Нарва, все равно шведские владения! Здесь, в Ингерманландии, тоже есть генерал-губернатор.

В последний день октября «Провидение» вошло в устье реки Наровы и причалило к левому её берегу, на котором располагалась шведская крепость Нарва. На правом берегу возвышались величественные стены Ивангорода, заложенного в 1492 году ещё при царе Иване Третьем. Исконно русская крепость, Ивангород несколько раз переходил в руки шведов, возвращался обратно, а вот теперь, в соответствии со Столбовским миром 1617 года, Ивангород стал северным пригородом – форштадтом – Нарвы. Двадцатидвухметровые стены, выдержавшие многочисленные осады, даже издалека представляли собой грозный и неприступный вид. С высоты круглых башен – Пороховой, Колодезной, Девичьей и других – можно было просматривать местность на многие вёрсты вокруг. Из Колодезной башни вёл потайной ход к выстроенному с внешней стороны – у самой реки – в три яруса капониру, позволявшему держать под обстрелом всю реку и противоположный южный берег. Зодчие Владимир Торкан и Маркус Грек славно потрудились здесь сто пятьдесят лет тому назад.

Здесь в Ивангороде отсиживался беглый дьякон Сидорка, выдававший себя уже после Гришки Отрепьева и Мишки Молчанова за царевича Дмитрия Ивановича. Здесь оставалось ещё кое-какое русское население, которое не теряло надежды и ждало возвращения русских воинов.

На переходе между Пруссией и Лифляндией Котошихин занемог и слёг в постель. Ослабленный в путешествиях организм начал давать сбои. К тому же его, по всей видимости, в дороге где-то просквозило, и под приход к месту назначения он с постели уже не поднимался. Ломило кости, вступило в поясницу, болели грудь, голова, а всё тело пылало от жара. Шкипер сжалился над своим несчастным пассажиром, поил его каким-то снадобьем и крепким грогом, но хворь не проходила.

В порту стояли несколько причаленных шведских «купцов». Как только «Провидение» встало у причала, на борт тотчас же поднялся шведский офицер и приказал разгружаться. Котошихин вылез на палубу и обессиленный уселся на кнехт. Его прошиб пот, сердце вот-вот должно было выпрыгнуть из груди. Шкипер пошептался о чём-то со шведом, кивнул в его сторону головой и подал знак, что тот может сходить а берег. Гришка слабо улыбнулся в ответ, встал и на дрожащих полусогнутых ногах, держась за поручень, по деревянным сходням стал спускаться вниз. Немец обошёлся с ним всё-таки по-хорошему. И в еретической Европе, видать, водились добрые люди. У самой земли его нагнал шведский офицер.

– Кто вы, откуда и зачем прибыли в шведские владения? – строго спросил он Котошихина, как только ступил на землю.

– Подданный польского короля Ян Александр Селицкий, ваша милость. – Гришке почему то пришла мысль до поры до времени не раскрываться перед шведами, а пожить в городе, узнать обстановку, а потом уж действовать, смотря по обстоятельствам. – А прибыл я из Любека, чтобы…

Договорить он не успел. Глупо улыбнувшись, он закачался и со всего маху хлопнулся лицом оземь. Что было дальше, он не помнил, потому что потерял сознание.

Очнулся он в полумрачной тёплой комнате и в чистой постели. На тело его была натянута свежая длинная полотняная рубаха, какие носят только на Руси. На столе стоял жбанчик с мёдом и пучок духовитых сухих трав, пахнущих детством. Вспомнилось, как матушка его собирала всякие лечебные травки и лечила ими от простуды отца и Гришку. Где он и кто это позаботился о нём?

Словно специально поджидая этот вопрос, дверь отворилась, и в комнату вошёл дородный, но подвижный мужчина лет сорока пяти с длинной бородой. Он подошёл поближе, нагнулся над Гришкой и, подмигнув правым глазом, спросил:

– Ну, как, человек Божий, обшитый кожей, – оклемался?

– Где я? – с трудом двигая пересохшим языком, спросил Котошихин.

– Ты – у добрых людей, у своих, значит.

– Кто ты, мил человек, будешь?

– Я то? – Мужик снял шапку, положил её на стол и присел на кровать. – Я – человек Божий и тоже, как ты, обшит кожей. А вообче-то я – гость ивангородский Кузьма Афанасьевич Овчинников. Мы, понятное дело, не из гостиной сотни – хвастать не стану, но и не из последних.[27] Торговлю рыбную держим крепкую и надёжную. В земли свейские и на Неметчину возим свой товар. Да… А ты кто будешь?

Гришка закашлялся и отвернулся в сторону.

– Не хочешь говорить, значит? – добродушно сказал Овчинников. – Ну, как хошь! Дело твоё, хозяйское. Мне до тебя антиреса большого нет. Сжалился я над тобой, вот и пригрел. Да как не пожалеть душу православную? Ты же православный христианин, ась?

– Откуда это тебе известно? – прохрипел Котошихин.

– А вот известно! – засмеялся купец. – Чего только ты в беспамятстве тут не буровил!

– А что я говорил? – испугался Гришка.

– Да ничего особенного, – успокоил его Овчинников. – Мамку звал, батюшку… Потом энта… князя какого-то ругал. Да мне-то что? Просто скумекал я, что ты наш, православный.

– Это истинная правда, – подтвердил Котошихин. – Спасибо тебе, купец, за помощь. Не дал погибнуть на чужбине от немощи и болезни лютой.

– Да не за что, сударь, меня благодарить-то! Приташшили тебя на гостиный двор солдаты свейские да и бросили. Говорят: «Вот, купцы, вам, мол, делать нечего, так займитесь больным человеком.» Я и подобрал – жалко стало. Тебя моя баба Пелагея и выходила. Она страсть какая ловкая по этой части! И меня, и мою супружницу, и детей моих пользует.

– Значит, я на Гостином дворе?

– А как же! В Ивангороде. В клети для больных.

– А ты давно тут? – поинтересовался Гришка.

– А сызмальства! Родитель мой тут зачинал рыбное дело, а я, стало быть, продолжаю его ремесло.

– Так ты… ты, значит, и при шведах тут живёшь?

– А куды ж мне деваться? Всё бросить и бежать? Куды? В Великий Новгород, в Псков али там в Тверь? Меня там никто не ждёт, и дармовую ложку в руки не всунут. Жить-то надо, мил человек, кормиться. А туточки у меня всё хозяйство. Вот и остался. – Он нагнулся поближе и зашептал: – Пришлось для вида взять свейское подданство, иначе они ходу бы мне не дали. Ну и что? Придёт время – к примеру, наши опять возвернутся, так скину энто подданство, как взял. Как с гуся вода! Мы люди православные, верные, не то чтобы еретики какие. Слава Богу, пока хоть в лютеранство силой не склоняют.

– А если склонять будут?

– Ну, когда будут склонять, тогда и решение принимать будем, – уклонился Овчинников от ответа. Он вроде бы даже пожалел, что слишком разоткровенничался перед незнакомым человеком, а тот, между прочим, о себе много не рассказывает. – Разболтался я тут, а дел полно. Ты тут лежи да пей, что Пелагея прикажет. А выздоровеешь – поговорим.

Овчинников надел шапку, поклонился и вышел. Котошихину купец понравился – весёлый, добрый и открытый. И вроде не притворяется, как это у многих принято, особенно в Литве, Польше и вообще на Неметчине.

Котошихин повалялся в клети для больных с недельку, попил разных настоев травяных, медку да молока топлёного и молодой организм взял своё – встал-таки на ноги. Поблагодарив бабку Пелагею, он оделся во всё новое и в первый раз вышел на крыльцо. Моросил частый спорый дождичек, по небу неслись плотные дождевые тучи, и ни одной живой души на дворе видно не было. Двор был как двор – такие он видел и в Новгороде, и в Смоленске, и в прочих больших городах: ряд лавок, за ними – ряд амбаров, погреба, с другой стороны церковь, жилой дом с харчевней, мыльня, конюшня. Посредине – большая площадь с привязью для лошадей, вокруг двора – деревянный высокий забор. Вдали – крепостные стены и башни самой крепости.

Интересно, почему это свеи привезли его на русский Гостиный двор, переправили через реку, а не оставили подыхать в шведской Нарове? Небось, и там есть свой двор. Догадались, что он русский? Как? По обличью, по речи, по одежде? Или кто подсказал?

При мысли о том, что его здесь кто-то мог узнать, по спине пробежал холодок.

Вечером он нашёл Кузьму Афанасьевича и проговорил с ним чуть не до утра. Овчинников был человеком сообщительным и многознающим. Он рассказывал о тех странах, в которых случалось бывать с товаром. Беседа сопровождалась подачей заморского пива, поэтому разговор не утихал ни на минуту. Гришке было хорошо сидеть в тёпле и сытости, в пол-уха слушать занимательные россказни словоохотливого купца и запивать всё это пивом. Скоро он разомлел, а хмель развязал язык. Русский человек, находясь вдали от родины, в минуты умилительной благодарности готов наизнанку вывернуться перед своим соплеменником. Котошихин не являл собой какое-то исключение из общего правила, и через час открылся Овчинникову во всём: как и почему сбежал из-под Смоленска, как попал в Литву, а потом в Польшу, как оказался в Любеке и добирался оттуда до Нарвы. Естественно, умолчал только про Эберса, про письма польскому королю и про свои встречи с Воином Нащокиным да с московским соглядатаем Хорном.

Овчинников внимательно слушал, ахал, охал, цокал языком, ругался, возмущался, сочувствовал и подливал пива.

– Ну, и что дальше-то делать будешь, Григорий Карпович? Домой поедешь али как?

– Не знаю, – уклончиво ответил Гришка. Ему захотелось услышать мнение купца. Не то, чтобы он послушался его совета, а просто было интересно, что думает он по этому поводу. – Ты что посоветуешь?

– Я советую тебе, Григорий Карпович, возвертаться домой. Дома оно всегда… энта… теплей и способней.

– Ага, особенно в гостях у заплечного мастера. Прямо жарко станет – аж невмочь! – сострил Котошихин.

– Почему ты поминаешь дыбу? Покайся! Что ты такого сделал, чтоб навредить царю? Ничегошеньки! Ну, дадут десяток-другой розог – не умрёшь ведь! Зад-то у тебя казённый!

Разбойный Приказ; а в нём сидит боярин, или околничий, да столник, или дворянин, да два дьяка. И в том Приказе ведомы всего Московского государства разбойные, и тайные, и придворные дела, и мастера заплечные…

Если бы знал Овчинников про то, какие важные сведения он передавал шведам да полякам, то не говорил бы «Поезжай домой!».

– Надо подумать, Кузьма Афанасьевич. Ох, как крепко надо подумать!

– Думай, думай, добрый молодец. Ну а ежели домой не хочешь, оставайся здесь. Я за тебя и словечко замолвлю у генерал-губернатора. Он очень любит, вишь, копчёного сига, так я ему легулярно преподношу, а потому ко мне с уважением… Человек, который с понятием, он завсегда свою пользу блюсти должон. Своя-то рубаха ближе к телу!

Видно, толстосуму везде было хорошо, где деньги мимо кармана не сыпятся.

– Ты вот что, разлюбезный Кузьма Афанасьевич: сведи-ка меня с генерал-губернатором Хорном. Знаешь такого?

– Как не знать – и ему осетринку со стерлядкой к столу поставляю. Только я тебе, Григорий-свет Карпович, вот что скажу: ты находишься в округе, где начальствует не Хорн, а Яков Таубе. Стало быть, тебе сподручней к нему обратиться. Прознает здешний генерал, что мимо него действуешь, разозлится зело! Уж больно горяч!

– Ладно. Согласен на Таубе. – Если это был тот самый Таубе, который принимал его пять лет тому назад в Стекольне, так это даже лучше.

– Ну, так я прямо завтра ему о тебе и доложу!

– Я напишу к нему письмо, а ты снесёшь его и вручишь прямо в руки. Сделаешь?

– Отчего же не сделать? Конечно, сделаю! – заверил Гришку купец.

Письмо Котошихин составил на немецком языке, дабы Овчинников не смог понять его содержания. Гришка кратко извещал ингерманландского губернатора о себе, о своей поездке в Стокгольм в качестве царского гонца, сообщал полунамёком об услугах, сделанных им шведскому посольству в Москве и просил у шведского короля убежища.

Овчинников заверил его, что письмо было вручено, и что ему было сказано, чтобы писавший его ждал ответа, который вскорости должен прийти из Стекольни.

Гришка подождал дня два-три и решился напомнить о себе шведам более подробным письмом, в котором он просил Таубе о неотложном приёме. Оставаться в русском Ивангороде он опасался.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Подданный короля Карла ХI

Нарова

Разделить же лицемерие от лукавства не мощно.

Дьякон Фёдор, «О познании антихристовой прелести»

– … А ещё хочу напомнить Вашему Превосходительству о тех услугах тайных, которые я, будучи в Москве, оказывал комиссариусу Адольфу Эберсу, благодаря которым правительство свейское узнавало о тайнах Московского двора. Когда окольничий Волынский со товарищи вёл переговоры с вашими послами, я принёс на шведское подворье данную ему от Посольского приказа инструкцию и другие бумаги для снятия с них копий, за что господин комиссар подарил мне сорок рублев… В бытность мою в Стекольне я хотел остаться там и попроситься на службу к Его Величеству Карлу ХI, да сей комиссар Эберс отсоветовал мне это делать по причине крайней нужды, которую он имел во мне в Москве…

Гришка смирно стоял посреди большой залы и внимательно слушал, как молодой переводчик-чухонец переводил с русского на шведский его прошение. Якоб Таубе, длинный, как коломенская верста, с усами и клиновидной бородкой а-ля Густав Адольф, в дорогом, но засаленном камзоле, стоял за столом и смотрел в окно на реку, по которой плыли баржи, лодки и прочие мелкие судёнышки.

– … Прошу Ваше превосходительство, а также Его Королевское Величество дать мне какую-нибудь должность по моим силам и услать меня подалее от отечества моего. Бог даст, я в год выучусь читать и писать по-шведски. С тех пор как я оставил Москву и прибыл сюда, никто ещё не знает о моём местопребывании. Впредь во всю жизнь обязуюсь служить Его Королевскому Величеству, всемимилостивейшему государю моему честно и пристойно. Если же Вашему Превосходительству не угодно принять меня, прошу и умоляю содержать письмо моё в тайне, дабы мне не попасть в беду, а я, несмотря на это письмо, мог бы безопасно ехать в Москву, а вы к моей погибели не открыли бы всего и не послали бы письма моего вслед за мной в Москву. Если бы я сколько-нибудь уверился в помощи короля, я бы сообщил ещё более добрых вестей, которых теперь время не позволяет написать. Верный холоп и слуга Гришка Котошихин.

Толмач кончил переводить, а генерал-губернатор всё стоял и смотрел в окно.

Наконец, он медленно повернулся, подошёл к Котошихину и спросил по-немецки:

– Боишься?

– Боюсь, ваша милость, ох как боюсь! – Гришка истово перекрестился. – Нечто они меня в покое оставят?

Таубе, не скрывая брезгливости, спросил:

– Мне не нравится, что ты хитришь, Котошихин! Хочешь ли ты на самом деле служить нашему королю?

– Всенепременно, ваше превосходительство! Иначе зачем бы я к вам прибыл?

– Я этого пока не знаю. Ведь ты побывал у врагов наших, в королевстве польском и литовском. И зачем ты просишься в Швецию, если оставляешь за собой возможность вернуться к своему прежнему государю?

– Так в княжестве Литовском я очутился не по своей воле, а потому, что мне было сподручней туда сбежать – ведь Литва была рядом, рукой подать. А потом я, правда, мыслил послужить Яну Казимиру, но не против короля вашего свейского. А когда выяснилось, что в королевстве польском началась смута, я решил податься сюды. Ваша милость, я не вру: ваша страна остаётся для меня единственным прибежищем. Если ваша милость мне откажет, мне останется только сунуть голову под топор – истинный Бог так! Так что я оченно обнадёжен, что какая-то лазейка для меня останется.

– Вот-вот, Котошихин. Ты не службы у нашего короля ищешь, а лазейку для себя.

Гришка упал на колени и запричитал:

– Это не так, ваша генеральская милость! Спросите у комиссариуса Эберса! Я со всем моим хотением и чистой совестью иду под вашего короля. Мне пути назад нетути!

– Встань, Котошихин! Я не люблю этого! – Таубе вернулся за свой стол и сел. – Каковы были причины твоего бегства из Польши? Что ж польский король не обласкал тебя? Смута, как ты говоришь, вряд ли тут была помехой. – По тонким губам генерал-губернатора пробежала усмешка. Швед вёл себя так, словно видел Котошихина в первый раз в своей жизни. Что ж он – запамятовал что ли?

– Поляки ведут дело с Москвой к замирению, ваша милость. Они хотели выдать меня обратно в Москву, и посадили меня в тюрьму, да мне удалось оттуда сбежать, – приврал он на всякий случай.

– Но ведь и у нас с Москвой договор о том, чтобы возвращать пленных и беглецов на их родину.

– Ваша милость, да откеля они прознают, что я у вас буду обретаться? Ведь никто и не дознается, что я к вам прибился. А раз так, то и выдавать меня…

– Это я понимаю, – перебил Таубе. – А зачем ты врёшь, что пять лет тому назад хотел остаться в Стокгольме? Ведь это не так.

Ага, помнит-таки Котошихина!

– Истинная правда, ваше превосходительство! Не вру! Спросите комиссариуса Эберса – он вам всё расскажет! – Гришка и тут сознательно лгал, полагаясь на неведение Таубе. Да если и узнают потом, когда он уже будет в безопасности, в Стекольне, они не посмеют его обидеть.

– Ну, хорошо, я устал уже… О каких таких важных вещах ты хотел нам сообщить дополнительно к тому, что упомянул уже в письме?

– Это касательно мирного докончания царя с польским королём, ваше превосходительство. Мне стало доподлинно известно, что Афанасий Лаврентьев Ордин-Нащокин хлопочет о мире с Польшей и возбуждении войны со Швецией из сугубого мщения. Он зело обижен на то, что тайными стараниями вашими был отставлен от посольства и от управления всеми делами в Ливонии, а посему тщится найти в Яне Казимире союзника противу свейского короля.

Таубе усмехнулся: кому-кому, а уж ему хорошо было известно, что идея мира с поляками вытекала из общей концепции Ордин-Нащокина о необходимости союза с ними. Личные обиды были тут не причём. Беглец либо врёт, либо не понимает этого и просто хочет показать свою ценность. А устранение Нащокина от переговоров, естественно, было в интересах шведов. Зачем им был нужен умный, ловкий и хитрый переговорщик? Он, Таубе, комиссар Эберс и другие славно потрудились для того, чтобы царь сослал своего друга из Москвы.

– Это нам известно. Что ещё имеешь сообщить нам? Чем докажешь свою преданность королю?

Гришка заколебался: говорить или не говорить про Йохана фон Хорна? Да что уж тут в бирюльки-то играть! Раз решился – так исполняй дело, не тяни! А то ещё, глядишь, прикажут связать по рукам-ногам, да отвезут сей час в Новгород!

– Ваша милость, я хотел бы передать вам с глазу на глаз!

Таубе сделал знак переводчику выйти.

– Говори.

– Стало быть, дело касается измены. Некто Йохан фон Хорн, отставной шведский капитан, состоит на тайной службе у Ордин-Нащокина. Он осведомлял его во время войны с вами, сказывал о вашем войске, снаряжении воинском и планах. – Гришка видел, как брови Таубе при этих словах подскочили вверх. Ага, наконец-то задело за живое! – Он и по сей день продолжает своё воровское дело. Встретился я с ним в Любоке и притворился, что нахожусь там в посылке по приказу царя – он мне и выдал одну великую тайну и просил передать её в Москве.

– Какую тайну? – Таубе приподнялся с кресла.

– О том, что ваш флот имеет намерение напасть на город Архангельск и взять тамошнюю торговлю под свой контроль.

У Архангельского города торговля – хлебом, пенкою, поташью, смолчюгою, шёлком сырцом, ревенем… и с приезжими иноземцы меняют на всякие товары, и продают за денги.

– Вот как?

– Из Любока сей изменник подался в Копенхаген, потом обещал вернуться в Стекольню, чтобы выведать там подробности морского похода и передать их московскому послу, который должен объявиться там к этому времени. А поскольку посол может и не признать Хорна или вместо себя послать другого человека, то в сговор они должны вступить по паролю. Фон Хорн скажет слова: «Без права на славу», а посол должен ответить: «Во славу государства российского».

– Вот это хорошее доказательство твоей преданности короне! – воскликнул Таубе. – Секретарь!

Вошёл чиновник канцелярии генерал-губернатора, поклонился и замер в ожидании приказа.

– Секретарь, выдайте сему человеку, – генерал-губернатор кивнул головой в Гришкину сторону, – приличное платье и 5 риксдалеров на расходы и распорядитесь поселить его за наш счёт в нашей гостинице.

– Не могу, ваше превосходительство.

– Что такое? Почему не можете?

– Казна пуста, ваше превосходительство. Стокгольм задерживает выплату денег.

– Чёрт возьми этого Густава Бонде[28]! – взвился Таубе. – Совсем из ума выжил старый дурак! Его идея фикс экономить на армии приведёт королевство к катастрофе.

Генерал-губернатор вспомнил, что в присутствии постороннего лица, да ещё иностранца, неосмотрительно позволил себе критику королевского правительства, и укротил свою вспышку гнева. Впрочем, он не очень-то жалел об этом, потому что нисколько не боялся этих стокгольмских крыс на Риддархольме[29], грызущихся за власть вокруг короля, и того меньше – «шеппсбрунских дворян», возникших из грязи[30].

– Хорошо. Распорядитесь выполнить сказанное за счёт моих личных средств.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

Чиновник вышел, а Таубе подошёл к Котошихину и сказал:

– Это пока на первое время. Потом получите больше.

Высшие военные чины Швеции получали государственное жалованье, которого хватало иногда на содержание целого пехотного полка или эскадрона кавалерии. Сюда ещё не входили «доходы», извлекаемые генералитетом из военных трофеев, поборов, контрибуций и обычного грабежа в завоёванных странах. Генерал Таубе был не из последних богачей среди шведских военных. При желании он мог бы лично содержать вверенное ему в Ингерманландии войско. Подачка Гришке Котошихину вообще ничего не стоила Таубе. Но он мыслил по государственному, и умел совмещать личные интересы с интересами Швеции.

– Премного благодарен, ваше превосходительство. – От внимания Гришки не ускользнуло, что Таубе следовало называть теперь по-шведски, что он перестал его «тыкать» и перешёл на вежливую форму обращения.

– Я сейчас же снесусь со Стокгольмом и доложу о вас королю. Вы же пока поживите здесь, в Нарве, в Ивангород не ходите и ни с кем из своих соотечественников в сношения не вступайте. Это в ваших же собственных интересах.

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство.

– Пока всё. Есть какие-нибудь вопросы ко мне?

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Превосходно. Сидите, ждите и не высовывайте носа. При необходимости приходите прямо ко мне. Ясно?

– Ясно.

– Да, живите пока как польский подданный Ян Селицкий.

От генерал-губернатора Котошихин выходил с бьющимся от радости сердцем. Его мытарства заканчивались, впереди появилась долгожданная определённость. Скребло лишь на душе, что за всё пришлось заплатить ещё одной подлостью, выдав шведам верного слугу московского царя.

Определённость была, но она омрачалась долгим ожиданием официального ответа из Стокгольма. Долгим с точки зрения Котошихина, а на самом деле быстрее решить его вопрос было никак не возможно: пока корабль из Нарвы дойдёт до Стокгольма, пока дождётся ответа на запрос Таубе да проделает обратный путь до Нарвы. Сухопутный путь через Финляндию тоже не был короче, и он использовался лишь в экстренных случаях, когда под рукой не было судна.

Гришка скучал, томился, спускал потихоньку выданные Таубе деньги и ждал. Так прошла одна неделя, другая, пока, наконец, из Стокгольма не прибыл гонец с письмом от шведского канцлера и опекуна короля.

«Поелику до сведения нашего дошло, что Григорий Котошихин, хорошо знающий русское государство и служивший Великому князю и изъявляющий готовность сделать нам разные полезные сообщения, то мы, всемилостивейше жалуем этому русскому двести риксдалеров серебром и повелеваем послать их с Адольфом Эберсом, знакомым с ним», – шифром уведомлял канцлер и главный опекун малолетнего короля граф Магнус Габриэль Делагарди ингерманландского генерал-губернатора. Канцлер рекомендовал Таубе письмо его Котошихину не зачитывать, а огласить только некоторые выдержки из него.

По этому случаю Гришку вызвали в генерал-губернаторскую канцелярию и торжественно «зачитали» письмо канцлера графа Магнуса, составленное от имени короля:

– Повелеваем вам удостоверить Григория Котошихина в нашей монаршей милости. Признаём за благо принять его в нашу службу, на каковый конец и послали ему с Адольфом Эберсом 200 риксдалеров, на каковые пусть и приедет он сюда к нам.

Таубе поздравил Гришку с окончанием дела и добавил:

– Теперь вам надо только дождаться херра комиссариуса Эберса. Он вас будет сопровождать до Стокгольма.

Гришка летел в гостиницу на крыльях верноподданности и любви к Швеции. По этому случаю он заказал себе в таверне хороший ужин с пивом и впервые за всё это время быстро и крепко заснул.

На следующее утро, опохмелившись, Гришка без всякой цели разгуливал по городу и лицом к лицу столкнулся с Овчинниковым.

– Ты куда задевался, пропащая душа? – закричал купец, бросаясь ему навстречу.

– Тут я покамест – куда же я денусь, – степенно отвечал Котошихин.

– Ну, как твои дела? – поинтересовался Овчинников. – Я гляжу, ты приоделся…

– Жду, – соврал Котошихин, – Таубе послал запрос в Стекольню.

– А на что же ты живёшь?

– Они взяли меня пока на казённый кошт, – скромно ответил Гришка. Он не хотел говорить Кузьме Афанасьевичу о своих успехах – глядишь, тот потребует благодарности за своё посредничество, а Гришка был пока не при деньгах. Вот приедет Эберс, привезёт монеты, тогда можно и погулять.

– Ну и это не плохо, – прокомментировал Овчинников. – С паршивой овцы хоть шерсти клок. – Он помолчал, а потом сказал, как бы невзначай: – Дошёл до меня слух, что в Стекольню едет царский гонец Михайло Прокофьев. Он непременно у нас должон остановку сделать.

Котошихин аж посерел от этой новости. Овчинников, заметив, как изменился в лице Котошихин, добавил:

– Москва навроде не довольна тем, как проходит возврат беглецов с захваченных свеями земель, вот и везёт гонец царскую грамоту ихнему королю. Чтобы король, значит, своей властью поспособствовал возврату наших людишек в родные пенаты.

Поскольку Гришка всё молчал, купец поинтересовался:

– Ты случайно не знаком с гонцом-то? Он ведь из ваших, посольских, тоже будет.

– Знаком. Был.

– Так ты приходи на гостиный двор, поговори с ним. Может, он по старой дружбе и скажет что полезное. Обещали, он завтра или послезавтра объявится.

– Приду.

Любопытно было разузнать, что там в Москве про него думают. Мишка Прокофьев, конечно, не самый лучший его приятель для такого дела, но всё-таки.

И нарушив указание генерал-губернатора, Котошихин отправился на следующий день в Ивангород. По тому оживлению, которое царило на гостином дворе, Котошихин понял, что царский гонец уже прибыл. По двору бегали слуги, открывали погреба и носили съестные припасы в харчевню.

Гришка сунулся, было, на крыльцо, но дорогу ему преградил челядник гонца:

– Никого не велено пускать.

– Скажи, по важному делу пришёл знакомец купца Овчинникова.

Челядник смерил Котошихина недоверчивым взглядом и ушёл. Вернулся он вместе с Кузьмой Афанасьевичем.

– Не желает принимать тебя царский гонец, – строго сказал купец. Он отвёл Гришку в сторону и зашептал на ухо: – Приказное начальство разгневано твоим побегом и тебя разыскивают в Польше. Прокофьев-то намекнул мне в разговоре, что сын Ордин-Нащокина нашёлся-де в Польше и собирается, мол, вернуться домой. Царь его собирается помиловать и сослать в наказание в отцовскую деревеньку с глаз долой. Вот такие новости.

– Ну, спасибо и на этом. – Гришка собрался уходить, но Овчинников схватил его за рукав и, оглядываясь на крыльцо, торопливо сообщил: – Гонец хочет донести о тебе в Новгород воеводе Ромодановскому, так что тебе лучше нигде не показываться. Понял?

– Как же не понять, – усмехнулся Гришка и пошёл со двора. Лучше бы он не приходил сюда вовсе.

– Не поминай лихом, – крикнул ему вслед Овчинников.

Оба они не заметили, как на крыльцо вышел Михаил Прокофьев и с ухмылкой наблюдал за уходящим со двора беглецом.

На следующий день гонец дал знать о Котошихине в Новгород, воевода В.С.Ромодановский накатал запрос в Москву и вскорости получил наказ требовать у шведов выдачи Котошихина как государственного преступника. Через некоторое время в Ивангороде объявился стрелецкий капитан Иван Репин, который зачастил в канцелярию генерал-губернатора Таубе.

Якоб Таубе принял Ивана Репина стоя – как-никак капитан был посланцем новгородского наместника, поставленного на должность самим царём Алексеем Михайловичем, и нужно было соблюсти церемониал, до которого московиты были очень щепетильны.

Капитан в ярком малиновом кафтане, вышитом золотом и мягких сафьяновых сапогах, коснувшись шапкой до паркетного пола, отвесил поклон и представился:

– Стрелецкий капитан Иван Репин с поручением от князя Ромодановского, воеводы Новгорода.

Генерал-губернатор сделал лёгкий ответный поклон и осведомился о здоровье государя российского, а потом и воеводы. Иван Репин отвечал, что, слава Богу, царь Алексей Михайлович пребывает в здравии и того же желает своему свейскому брату Карлусу. Князь Ромодановский тоже на здоровье вроде не жаловался.

– С чем прибыл к нам, капитан? – осведомился Таубе, заранее подозревая какой-нибудь подвох.

– Прибыл я, ваше первосходительство, по важному делу. Дошли до пресветлого царя Всея Руси Алексея Михайловича сведения о нарушениях со стороны свейской стороны Кардисского замирения.

– Нарушениях? – удивился генерал-губернатор, не моргнув и глазом. – Мне об этом неизвестно, капитан. Шведская сторона исправно выполняет все принятые на себя обязательства. Впрочем, сказывайте, в чём они состоят, и я приму строгие меры по наказанию тех нерадивых чиновников, которые осмелились причинить досаду русскому царю.

Якоб Таубе лукавил. Шведы не были в восторге от пунктов двадцатого и двадцать первого Кардисского мира, согласно которым всех православных жителей с занятых шведами территорий надлежало отпустить в Россию. По одному только Валлисаарскому соглашению к царю вернулось более пяти тысяч семей! Это была большая потеря для шведов как с точки зрения пополнения своей армии, так и с точки зрения пополнения казны налогами.

– Суть дела, господин генерал-губернатор, состоит в том, что ваша сторона утаивает от нас русских людишек, скрывающихся от справедливого гнева и наказания государя.

– Это серьёзное обвинение. – Таубе замялся на мгновение, но тут же оправился и продолжил: – Возможно, речь идёт о тех бывших русских подданных, которые добровольно перешли в подданство Швеции? Таковые, на самом деле имеются, но мы не можем насильно заставить их вернуться в Россию и обмануть в великой монаршей милости нашего короля, принявшего их. Царский посол Волынский извещён о подобных случаях.

– Это нам известно, господин генерал-губернатор. Дело, с которым я приехал, касаемо тех русских людишек, которые учинили воровство и измену и подданства свейского не принимали.

– Назовите таких, и мы их быстро разыщем и вернём русской стороне.

– К примеру, Григорий сын Карпов Котошихин, ваша милость. – Репин пристально посмотрел на шведа. – Более года тому назад он своровал, изменил государю нашему и сбежал к ляхам. Ныне, как мы дознались, он обретается в ваших пределах, и его даже видели здесь, в Нарове и Ивангороде. Сего вора и изменника надлежит согласно пункту 21 Кардисского мира выдать обратно в Москву.

– Котохи…?

– Котошихин, ваша генеральская милость. Гришка Котошихин. Извольте получить отписку от князя Ромодановского по этому делу.

Репин протянул Таубе бумажный свиток с печатью.

– Благодарю вас, капитан, за сообщение. Будьте уверены, я дам приказание найти сего человека, и – буде он отыскан на вверенной мне территории – немедленно передать его вам. У вас есть другие дела ко мне?

– Никак нет, ваше превосходительство. Благодарствуйте за приём. Позвольте откланяться.

– Как только мне что-нибудь станет известно об этом вашем Кошо… Коно… одним словом, человеке, я вас непременно извещу. Вы ведь остановились в Ивангороде?

– Точно так, ваша генерал-губернаторская милость.

Якоб Таубе благосклонно кивнул, отпуская капитана, и тут же вызвал к себе секретаря и приказал немедленно привести к себе Котошихина. Долго искать беглеца не пришлось.

– Вы нарушили мои инструкции и показались в Ивангороде, – начал Таубе без всяких предисловий. – Ваши соотечественники узнали вас и требуют теперь вашей выдачи.

– Виноват, ваша милость. Дьявол попутал!

– Вы навредили себе и поставили в щекотливое положение нас. До прибытия комиссара Эберса вам надобно где-то надёжно укрыться. Со своей стороны, мы по возможности будем затягивать переговоры с русскими.

Таубе вызвал к себе какого-то офицера и долго о чём-то с ним шептался.

– Идите с моим офицером, он отведёт вас на постой к местному жителю, – обратился генерал-губернатор к перепуганному Котошихину. – Но предупреждаю, если ещё раз высунетесь на улицу, мы за последствия не отвечаем, – сердито произнёс он. – Не столкнитесь, ради всевышнего, с капитаном Репиным!

Теперь Гришка, получив головомойку от Таубе, скрывался на окраине города в доме местного чухонца-солдата и в буквальном смысле носа на улицу не показывал. Солдат получил, вероятно, строгие указания не выпускать постояльца наружу и неусыпно следил за тем, чтобы тот не покидал тесного и душного чуланчика, ставшего для него убежищем. Жена солдата готовила Гришке еду и убирала в чуланчике. Вечером ему разрешали выходить в общую комнату и развлекаться пустопорожними разговорами. О себе Гришка рассказывать теперь зарёкся, а слушать жалобы солдата на тяготы службы у шведов и нехватку в доме денег было тошно и скучно. Кому жилось легко – ему что ли?

Он уже несколько раз видел из окна, как вокруг дома кругами ходили какие-то подозрительные мужики, похожие на слуг Овчинникова. Однажды мимо дома, оглядываясь по сторонам, пробежал сам купец в сопровождении стрелецкого капитана, и Гришка насторожился и приготовился к самому худшему. А вдруг Таубе поддастся нажиму Москвы и сдаст его своим? Почему не едет Эберс?

На следующий день, когда солдат куда-то отлучился, Гришка вышел из чуланчика и сказал хозяйке, что пойдёт прогуляться. Хозяйка стала что-то возбуждённо объяснять ему, но Гришка отодвинул её рукой в сторону и вышел вон. Он пришёл к выводу, что оставаться в руках у шведов было опасно. Кто их знает, что теперь у них на уме. Почему Таубе тянет с отправкой в Стокгольм? Ведь пришло же оттуда указание оказать ему полное покровительство короля – так в чём же дело? Нет, уж лучше он спрячется в таком месте, где ни Таубе, ни воевода Ромодановский его сыскать не смогут.

Беглецам часто везёт. Гришка беспрепятственно перебрался в Ивангород и под именем поляка Селицкого стал там на постой у солдатской вдовы Авдотьи Ушаковой. Вдова была безмерно рада тем грошам, которые Гришка пообещался заплатить за стол и постель. Не отказалась она и долгими декабрьскими ночами греть вместе с ним холодную постель постояльца. Потом постоялец перебрался в горницу и исправно грел перины вдовы. Авдотья овдовела молодой, и в свои сорок лет была ещё бабочкой хоть куда. Дом её находился неподалёку от гостиного двора, и она частенько заходила туда погутарить со своей знакомой по имени Пелагея, которая служила челядницей у купца Овчинникова. Благодаря Авдотье Гришка находился в курсе всех событий, происходивших в Ивангороде. Ему достаточно было задать несколько наводящих вопросов, и нужные сведения получались им из уст вдовы в самом свежем виде.

Капитан Репин рыскал по Нарве и её окрестностям, расспрашивал русских о Котошихине, привлёк в помощь Овчинникова и его челядников, но все розыски были пока безрезультатны. Котошихин словно сквозь землю провалился! Им было невдомёк искать его в Ивангороде, у себя под боком.

Вдова же Ушакова не была заинтересована лишаться выгодного во всех видах постояльца и, несмотря на свою бабью болтливость, крепко держала рот на замке. Уж больно люб был ей этот польский шляхтич Селицкий! А шляхтич объяснил ей, что сам он из Вильно и временно скрывается у шведов от мести одного знатного литовского магната, у которого он был в услужении, и жена которого положила на него глаз.

Авдотья очень надеялась, что временное пребывание любвеобильного пана в Ивангороде перейдёт в постоянное.

Между тем, Иван Репин, не дождавшись уведомления от Таубе, вновь запросился на приём. Губернатор заявил ему, что «принятыми мерами подданный царя Алексея Грегори Котошихин в Нарве и Ивангороде не был найден».

– Это никак не возможно, господин генерал-губернатор! Котошихин тут! Наши люди его видели.

– Кто же эти ваши люди?

– К примеру, купец рыбной сотни Кузьма Овчинников.

– Гммм… Но… возможно он сбежал из города? – высказал предположение Таубе. – Мои люди его не нашли.

– Он тут, ваша милость.

– А я утверждаю, что его в городе нет. Если не верите мне, попытайтесь найти его сами.

– Не к лицу нам спороваться, ваша милость, и не с руки вмешиваться в ваши дела. Я возвращаюсь в Новгород. Будет ли какой письменный ответ воеводе Ромодановскому?

– Да что ж писать-то? Я всё сказал.

– Как будет угодно. Позвольте откланяться.

Репин снял шапку, сделал поклон и вышел. Он не знал, что Таубе ему не лгал. Ну, возможно, он говорил не всю правду, но то, что Котошихин исчез, соответствовало истине! Его люди буквально накануне прихода Репина доложили, что русский Котошихин утром самовольно ушёл из дома в неизвестном направлении и пропал, словно в воду канул. Таубе пришёл в неописуемое бешенство: он изо всех сил старался помочь этому мошеннику, а тот вместо благодарности выкидывает новый фортель! Что теперь он скажет Стокгольму? Что упустил из-под носа русского беглеца, который оказал Швеции неоценимые услуги и которым заинтересовался сам канцлер?

Поразмышляв на досуге, Таубе решил обо всём поставить в известность графа Магнуса. Скрывать от него происшедшее не имело смысла: позже всё может выплыть и предстать в ещё более невыгодном для него свете. Уж лучше сразу доложить так, как оно есть на самом деле – сбежал. Напишем, что приняли меры к розыску.

Надо было дать ответ и в Новгород, чтобы смягчить то неблагоприятное впечатление, которое капитан Репин получил от последней аудиенции. Ромодановский – упрямый и въедливый тип, который, по слухам, никому не прощал обиды. Не в интересах генерал-губернатора пограничного с русскими края портить с ними отношения. К тому же теперь Таубе без всяких угрызений совести может подтвердить свои слова Репину: Котошихин был, но потом исчез. Отлично.

Он вызвал секретаря и продиктовал следующее:

«Достопочтенному воеводе Великого Новгорода князю Ромодановскому.

Князь, я отпустил намедни твоего верного слугу капитана Ивана Репина со словами, что нужный вам человек Григорий Котошихин в пределах вверенного мне края не значится. Спешу уведомить тебя, князь, что сразу после убытия твоего гонца сей человек у нас объявился. Действительно, он уже несколько дней находился в городе и жил у какой-то местной вдовы. Бывший пленник польский, он прибыл на корабле из Любека и находился в самом бедственном положении. Он твёрдо заявил нам, что по-прежнему верен своему государю и ни в какой распре с ним не состоит. Он намерен вернуться в своё отечество, однако, к несчастью, не имеет средств, чтобы исполнить своё сие желание.

Полагая, что сей русский находится в милости у русского царя, я по дружбе и по соседству решил помочь ему и снабдить в дорогу в Москву всем необходимым. Однако когда мои люди пришли к нему, то хозяин дома, в котором он жил, сказал, что указанный ими русский убыл в неизвестном направлении – предположительно в Псков к воеводе Ордин-Нащокину, с сыном которого Котошихин встречался в Польше.

Обещаю тебе, князь, что как только он вновь появится в Ингерманландии, он немедленно будет схвачен моими людьми. Одновременно обращаю внимание русской стороны на то обстоятельство, что упомянутый в вашем письме Котошихин не подходит под пункт 21 Кардисского договора, поскольку он не беглец, не пленник, а прибыл из чужих краёв.

Писано декабря девятнадцатого числа 1665 года.

Генерал-губернатор Ингерманландии, генерал от инфантерии Якоб Юхан фон Таубе».

Он попросил секретаря прочесть вслух написанное, поморщился в некоторых местах, но поправлять ничего не стал и приказал отправить курьера в Новгород.

Главное – надо было выиграть время в тяжбе с русскими. Пока он будет объясняться с Ромодановским, из Швеции прибудет Эберс и сразу заберёт с собой этого проклятого русского, которого, надеюсь, мы к этому времени разыщем.

И очень удачно получается, что прибытие комиссара Эберса задерживается!

…Гришка сидел на скамейке, чесал голову и слушал, как хлопотала по дому Авдотья, затапливая печь. Это опять напомнило ему детство – отнюдь не взрослую, семейную жизнь с супружницей. Жена его не очень-то приучена была к домашнему хозяйству. Да если и признаться, у них хозяйства-то никакого не было. Снимали комнатку у стрелецкого капитана Силантьева, перебивались с кваса на хлеб, а пожитки их составляло всё, что было на себе. Вспомнить было нечего, кроме жалости к себе.

– Ты уху-то тройную любишь? – спросила Авдотья, присаживаясь к Гришке и любовно поглаживая его по плечу.

– Мне всё едино – уха, требуха али медовуха!

– А мой-то венчанный – уж каков привередлив был! И это ему не по ндраву, и то ему не по вкусу!

– Бил, небось? – лениво спросил Гришка.

– А как же! – с гордостью ответила Авдотья. – Как напьётся – так лютый зверь! И то сказать: не бьёт – значит, не любит. Сгинул где-то под Смоленском. Сказывали, сражение там было большое, много православных полегло, вот и мой там живот положил. Царство ему небесное, рай ему пресветлый! Только, видать понапрасну – завоевали нас опять свеи-еретики…

Авдотья перекрестилась и заплакала. Впрочем, слёзы тут же прошли.

– А ты, Иванушка, хоть и не нашей земли-роду, а пищи нашей не гнушаешься. Почто так?

– Кухарка у хозяина была из-под Пскова, она варила нам всё русское, значит. Вот я и привык.

– Вон оно как! А много ли наших людей по чужбине шатается?

– Много. Особенно много в княжестве Литовском. Впротчем, и на Неметчине видел русских людишек. К примеру, в ганзейских городах – в Амбурге, в Любоке – и московские, и новогородские, и псковские торговые люди живут.

– Вишь ты! И возвращаться, стало быть, не желают?

– Ну, почему: поторгуют, продадут товар и – домой!

– А сам-то ты как решил: когда обратно-то поедешь?

– Вот поживу немного и поеду.

Авдотья вздохнула глубоко и пошла возиться у печи.

Похлебав наваристой ухи, Гришка залез на печку и задремал. Авдотья, как обычно, пошла на базар. Вернулась она с мороза румяная, помолодевшая и уже с порога крикнула:

– Иванушка, ты живой? Новость-то какая! Пелагея сказывала, приехал из Стекольни какой-то большой начальник – сам наместник ихний генерал Тауб его встречал! Кто приехал и зачем, неведомо. Знать, опять против нас что-нибудь замыслили. У них одно на уме: соки из нас последние выжимать! Тьфу!

Авдотья ещё долго ворчала и ругала шведов, а Гришка проснулся и слушал. Он и вида не подал, что новость его сильно взбудоражила. Судя по всему, важным человеком был Эберс. Шведы вошли в новый 1666 год, на дворе было 9 января – уж пора, давно пора было ему показаться в Нарве.

Уйти надо было незаметно. Расспросы, слёзы, причитанья Авдотьи только навредят – даже если объяснить ей, что отлучается временно. Он ей был весьма благодарен за всё, но пусть не обессудит – иначе нельзя.

10 января Котошихин, воспользовавшись отсутствием Авдотьи, тайком выскользнул из избы и поспешил к переправе. Делая вид, что ему холодно, Гришка спрятал лицо под воротником и с бьющимся от страха сердцем стоял на плоту, ожидая того благословенного момента, когда плот стукнется о нарвский причал. К его счастью, народу на плот набилось много, и никому в сутолоке до него дела не было. Первым соскочив на берег, Котошихин, озираясь по сторонам, рысью пустился к спасительным стенам ратуши.

У входа в ратушу он увидел знакомого солдата и попросил немедленно доложить о себе генерал-губернатору. Через несколько минут он стоял перед рассерженным Таубе и давал путаные объяснения о причинах своего исчезновения. Скоро к ним присоединился Адольф Эберс. Комиссар изобразил на лице радость встречи и даже обнял своего бывшего помощника, потрепав его своей отеческой дланью по спине. Так хозяин обычно треплет своего пойманного и стреноженного коня.

Шведы, однако, решили не затягивать радость встречи и оглоушили Гришку сногсшибательным известием.

– Дорогой Котошихин, – обратился к нему генерал-губернатор. – К сожалению, обстоятельства в данный момент таковы, что мы не можем просто так забрать вас к себе. Пока вы где-то от нас скрывались, царские соглядатаи доложили о нашем якобы небрежении по части выполнения Кардисского мира, и мы были вынуждены сделать видимость, что готовы словить вас и выдать обратно Москве. В противном случае нас ожидали бы серьёзные дипломатические осложнения.

– Это так, – сухо подтвердил Эберс, отходя в сторону.

– Так вот, прежде чем мы вас отправим в Стокгольм, нам нужно, в соответствии с обещанием, данным князю Ромодановскому, арестовать вас и посадить в тюрьму.

Гришка при этих словах рухнул на колени и умоляюще протянул к шведу руки. Слова у него застряли где-то в горле.

– Нет, нет, вам нечего опасаться, – поспешил заверить Таубе. – Ваш арест – это только одна видимость. Вы посидите в тюрьме денёк-другой, а потом мы вас незаметно вывезем оттуда и посадим на корабль. Господин Эберс готов сопровождать вас до Стокгольма. Так нужно, господин Котошихин. Поймите нас, иначе… иначе у нас возникнут большие проблемы с вашими властями.

К Гришке подошёл Эберс и поднял его на ноги.

– Не бойтесь, господин Котошихин, вы под шведской защитой, и никто не может вас лишить её. Канцлер Швеции граф Магнус Габриэль Делагарди в знак своего расположения к вам и в награду за вашу службу повелел передать вам вот это.

Швед взял со стола Таубе увесистый мешочек и показал его Котошихину.

– Здесь двести риксдалеров. Это на первые расходы в Швеции и на обзаведение дома. Потом вы будете приняты на королевскую службу, и в Стокгольме вам будет положено приличное жалованье. А сейчас… Сейчас вы отдохните, и мы вас проводим до выхода. Вы пройдёте до торговой площади, побродите там с полчасика и наши солдаты обнаружат вас, арестуют и приведут обратно. То есть, сначала в тюрьму, но это не надолго, мы клятвенно обещаем вам… Деньги вы получите потом, когда вместе сядем на корабль. Так будет лучше и для нас и для вас.

Гришка переводил непонимающий взгляд с Эберса на Таубе, глупо улыбался, но не мог произнести ни слова – всё было как в тумане. Между тем Таубе уже вызвал солдата – им оказался тот самый стражник, который десять минут тому назад привёл Гришку к нему. Солдат взял беглеца за руку и поволок его на улицу. На улице Гришка сразу протрезвел и побежал прочь от этого злосчастного дома, в котором ему дают много обещаний, но всё никак не могут их выполнить.

В торговых рядах было тесно от народа, и Гришке совсем не трудно было слиться с толпой и затеряться в ней на какое-то время. Он угрюмо слонялся от одной лавки к другой, рассматривая для видимости выставленный товар, но как только за прилавком появлялась физиономия в шапке с длинной бородой, он бежал вон из лавки, чтобы не узнали свои. Сколько он так ходил по рынку, сказать трудно, но, во всяком случае, больше того отпущенного Эберсом полчасика. Он уже почти потерял терпение и надежду на то, что шведы его найдут, как вдруг за спиной раздался громкий голос:

– Стоять! Именем короля вы арестованы!

Он оглянулся и увидел перед собой знакомое лицо шведского офицера – цейхмейстера, отводившего его с месяц тому назад на постой к местному таможильцу. Гришка развернулся и побежал в обратную сторону.

– Стой, мошенник! Не уйдёшь! – закричал швед. – Стража, окружай!

Все остановились, пытаясь понять, что происходит. Гришка бежал, то и дело натыкаясь то на одного, то на другого обывателя, пока, наконец, не добежал до конца торговых рядов.

«Где же стража? Почему никого не видно? Так и упустить могут!», – мелькнуло у него в голове, и он в замешательстве остановился. Тут-то шведы и возникли вновь. Слава тебе, Господи! Они окружили его, взяли под руки и повели через всю площадь. Народ всполошился, проявил здоровое любопытство и окружил процессию.

– Разойдитесь! – кричал цейхмейстер. – Мы задержали московского человека, изменившего своему царю. Теперь он будет возвращён русским и примерно наказан!

Народ расступался, живо обсуждая известие о поимке русского беглеца. В толпе мелькнуло знакомое лицо – Гришка показалось, что оно принадлежало купцу Овчинникову. Но обыватели вскоре отстали, а стража приближалась к солдатской кордегардии. И тут Гришка закричал:

– Люди добрые, спасите меня! Помогите! Я ни в чём не виноват!

– Кричи, кричи, глядишь и помогут! – насмешливо произнёс цейхмейстер, подталкивая Гришку пинком в зад.

Заскрипели ворота, лязгнули замки, и Гришка, не успев как следует очухаться, оказался в тёмной и сырой комнате. Круг замкнулся.

В жизни драма легко уживается с фарсом.

11 января Якоб Таубе отправил в Новгород курьера с письмом к тамошнему воеводе, в котором швед по-дружески извещал воеводу, что беглец и изменник Котошихин был-таки схвачен его людьми, посажен в тюрьму, но тому снова удалось бежать. Куда – один только бог знает.

В это время в Новгороде появился направлявшийся в Стокгольм посол Волынский. Но в Швецию ехать Волынскому пока не пришлось: русские были недовольны выполнением шведской стороной условий Кардисского мира по обмену пленными, и всё посольство по совету Ордин-Нащокина задержали на неопределённое время в Новгороде. Волынскому вменялось в обязанность вести переговоры со шведами из Новгорода. Нужно было непременно настоять на возвращении всех русских пленных и православных жителей Ингерманландии, Ижоры, Карелии и Ливонии под скипетр царя, а также договориться о выгодных для русских купцов условий торговли. Шведы вынашивали планы задушить всю Архангельскую торговлю и направить её в Балтийское море, где они могли беспрепятственно «снимать» с этой торовли жирные таможенные пошлины.

В тот момент, когда воевода Ромодановский и окольничий Волынский читали послание Таубе, Гришка всё ещё находился за решёткой. Правда, его хорошо кормили и каждодневно утешали, что его мнимое заключение вот-вот должно закончиться. Но готовившиеся в Плюсемюнде переговоры шведов с русскими, на которых комиссар Симон Грундель Хельмфельдт должен был дать послу Волынскому разъяснения по поводу злосчастного Котошихина, затягивались, и прошли две недели, прежде чем Гришка вместе с комиссаром Адольфом Эберсом вступил на палубу шведского военного корабля «Сигтуна». Якоб Таубе решил больше не рисковать и держал московского изменника до последней минуты в стенах кордегардии. Так было надёжней.

…Февральским морозным и ветряным утром Котошихин вышел на палубу барка «Сигтуна» и долгим взглядом проводил уплывающие к горизонту плоские берега Эстляндии.

Стокгольмская перспектива

Разумныи! Мудрёны вы со дьяволом!

Протопоп Аввакум, «Книга бесед»

Зима в Стокгольме выдалась снежная и вьюжная.

Пресные воды Солёного залива стянуло толстым слоем льда, и ни одно судно не могло войти в порт – все вставали на якорь на рейде Юргордена.

Тьма и холод составляли единое целое, а бледный диск небесного светила, еле угадываемый за тяжёлыми серо-свинцовыми облаками, тщетно напоминал о наличии иных миров в этой ледяной пустыне. Пронизывающий кости ветер волок двухмачтовый барк по клокочущей воде, словно обыкновенную неуправляемую льдину. Море плевалось в него потоками воды и брызг, которые тут же превращались в бесформенные наросты льда. Команда «Сигтуны» устала скалывать лёд с бушприта, с фальшборта и с прочей оснастки корабля, но работа не прекращалась, потому что в противном случае судно могло перевернуться кверху килем.

Позади остались многочисленные острова и островки, заливы и проливы с их коварными мелями и подводными скалами. Незнакомому с фарватером мореплавателю вряд ли бы удалось пробраться незамеченным к шведской столице, а если бы он и попытался это сделать, то на пути его встретили бы пушки Ваксхольмской крепости. А море всегда достаточно глубоко, чтобы похоронить любой корабль.

Ошалевший от холода и болтанки, Гришка сидел в капитанской каюте и вместе с Эберсом грелся у небольшой чугунной печки. Капитан ушёл на мостик, чтобы распорядиться спуском якоря. На берег пассажиров должна была доставить шлюпка, и от одной мысли очутиться на неустойчивой скорлупке в пенящейся ледяной воде у Гришки начинал сосать под ложечкой.

Двое суток в море и общая участь сухопутной беспомощности после нарвского отчуждения на какое-то время снова сблизили бывших напарников по работе. Но общих воспоминаний хватило лишь на несколько минут разговора, да с час Гришка рассказывал Эберсу о своих приключениях в Польше. Примерно столько же понадобилось шведу, чтобы ввести Котошихина в курс предстоящих событий. Куда было девать остальное время, никто из них не знал. Последние часы перед высадкой на берег они тупо молчали, уставившись на огонь в печке, и со стороны можно было подумать, что в каюте находились два чужих друг другу человека.

Да так оно и было: кроме досады, никакого иного чувства у Эберса появление Котошихина в Швеции вызвать не могло. Завербованный перестаёт интересовать вербовщика, как только агент выбывает из игры, и Гришка это сразу почувствовал. Ещё в Нарве, когда Котошихин, наконец, встретился с Эберсом, то одним из первых из уст комиссара он услышал вопрос о возможности возвращения Котошихина в Москву и продолжения там сотрудничества со шведским резидентом.

За бортом загремела цепь, барк стал на якорь, и в каюту зашёл капитан.

– Господин комиссар, мои матросы спускают шлюпку. Соблаговолите пройти на выход.

– Благодарю, херр Граббе! Я уж и не чаял добраться до дома живым и невредимым.

– Ну что вы, комиссар! Ничего опасного наше путешествие не представляло. Вот, помню, при высадке наших войск в Данциге…

– Я доложу о тебе, Граббе, адмиралу Врангелю! Он будет рад услышать, что в его подчинении служат такие офицеры.

– Благодарю вас, господин Эберс! – Капитан отдал честь и услужливо распахнул дверь каюты.

– Эй, боцман, приготовиться к приёму пассажиров! – крикнул он, перегнувшись через фальшборт.

Слева от носа барки просматривался целый лес мачт – шведский флот зимовал в своей гавани у Шеппсхольма. Эберс пропустил Котошихина первым к болтающемуся на ветру верёвочному трапу, а сам наблюдал сверху, как его бывший агент, с опаской переступая ногами по зыбким ступенькам, с большим трудом спускался вниз. Когда волна кончиком гребня лизнула Гришку по ногам и, ударившись о борт, окатила брызгами, он закричал и судорожно вцепился в канат.

– Пошёл, пошёл, не задерживайся! – закричал капитан.

Но Котошихин повис и ни за что не хотел выпускать канат из окоченевших рук. От страха он не мог даже крикнуть «караул». Наконец матросы на шлюпке изловчились, схватили его за ноги и силой оторвали с трапа. Гришка ударился обо что-то лицом, но благополучно приземлился на зыбкое дно шлюпки. Сверху с криками то ли расставания с капитаном, то ли предупреждения освободить место в шлюпке спускался Эберс. За ним подавали – один за другим – их дорожные сундуки. Гришкин сундучок шмякнулся с особенно большим звоном – звенели серебряные риксдалеры, радуясь своему возвращению на родные берега. То-то погулять придётся!

Когда шлюпка мячиком запрыгала по волнам, из носового орудия «Сигтуны» раздался выстрел, возвещая Юргорденскому гарнизону о своём прибытии. Шлюпка ещё не подошла к берегу, а у кромки льда уже забегали фигурки в темно-зеленых мундирах, потом подъехал экипаж, запряжённый двумя лошадьми.

Эберса с беглым русским в Стокгольме ждали.

Цепляясь за протянутую с берега чью-то руку, Котошихин впервые подумал, что ему уже никогда не суждено вернуться в родное отечество, и что Стокгольм станет его последним пристанищем.

Лев Европы лежал в тени дерева и зализывал раны, набираясь сил для новых подвигов. Львом называли Швецию Густава II Адольфа – страну, выползшую на поля Тридцатилетней Войны, словно пёс из конуры, с задворков цивилизации и скоро заставившую говорить о себе всю Европу. Густав Адольф вдохнул новую жизнь в войну с контрреформацией, войну с австрийскими Габсбургами, а Швеция встала в авангард объединённого войска протестантов и вышла из этой войны мировой державой – ведь мир тогда ограничивался пределами Европы. За каждой войной – религиозные войны не являются исключением – стоят вульгарные политические и экономические соображения.

Густав Адольф мечтал о dominium maris Baltici – о Балтике, на всех берегах которой господствовали бы шведы. Это господство принесло бы стране неслыханные доходы – ведь тогда Три короны[31] контролировали бы всю торговлю в этом регионе: ганзейскую, датскую, голландскую, английскую, французскую, испанскую и русскую. Кто контролировал Балтику, становился властелином мира!

После смерти Густава Адольфа Швеция под «чутким руководством» канцлера Акселя Оксеншерны скрупулёзно следовала его завещанию и шаг за шагом расширяла своё влияние – главным образом путём завоевания новых территорий. Но страна с миллионным населением, с глубокими феодальными пережитками и слабо развитой экономикой была не в состоянии выдержать бремя военных походов, и тогда в Стокгольме возникла идея самофинансирования войны. Иными словами, шведы задумали переложить это бремя на население оккупируемых и завоёвываемых территорий. Война должна была воспроизводить новые войны – вполне диалектическое соображение в духе Гегеля, возникшее за целых двести лет до его революционного учения.

Но Европа после Тридцатиленей войны тоже лежала в руинах, и взять с неё шведам было нечего. А там, где взять было можно, оказывалось сопротивление. При осуществлении идеи самофинансирования трудности возникли в самом начале. Главным торговым противником на Балтике были голландцы – под их флагом плавали около 65% купеческих кораблей, в то время как под шведским – не более десяти. Здорово мешали датчане – хоть и братья по вере и крови, но уж очень зловредные. Они всегда оказывались на пути шведов.

Стали доставлять хлопоты и поляки – особенно, когда на краковский трон[32] был избран отпрыск из шведского королевского рода Васа, сын Юхана III – Юхан (Ян) Казимир, известный потом как Сигизмунд III. В отличие от своего дяди Карла IX (в конце XVI в.) и, следовательно, от всех его прямых наследников (Густав II Адольф и Кристина), не говоря уж о Карле Х, в котором женская кровь рода Васа смешалась с мужской кровью пфальцских и цвейбрюкенских (немецких) графов, у Яна Казимира в жилах текла шведская кровь, и прав на шведский трон у него было куда больше. Тем более что его права были оформлены документально специальным договором, но Карл IX нарушил этот договор и от объединения под одним скипетром с католической Польшей отказался. Сигизмунд III до самой своей кончины в 1632 году не давал шведам покоя своими претензиями на трон, а его наследники короли Владислав IV и Ян Казимир II продолжали ту же линию вплоть до Оливского мира (1660), что, естественно, не прибавило никому из них популярности на берегах Мэларена. В аналогичную западню попала и Россия: со времён смуты и вплоть до Полянского мира права на русский престол предъявлял избранный во время Смуты русским царём королевич Владислав, а потом и король Владислав IV.

И, наконец, русские. После Большой Смуты, в которой на стороне центральной власти принимал участие Карл IX и его сын Густав II Адольф. Шведы послали на помощь царю Василию Шуйскому отряд под командованием Якоба Делагарди, который вместе с войском молодого Михаила Скопина-Шуйского на первых порах стал успешно вытеснять польских интервентов из России, но потом шведы фактически превратились в таких же оккупантов русской земли, какими были поляки.

Москва в 1617 году заключила со Стокгольмом унизительный Столбовский мир. Справедливости ради нужно отметить, что спустя сорок лет условия мира показались и шведам не достаточно выгодными. Карла Х беспокоили робкие пока попытки русских выйти со своей торговлей в Европу. Надо было поставить эту торговлю под полный контроль Швеции, снимать с неё сливки в виде грабительских пошлин на меха, пеньку и хлеб, а русских раз и навсегда загнать вглубь своих степей и лесов, чтобы они о выходе к морю больше никогда не помышляли. Но он не успел осуществить свои планы, увяз сначала в войне с Польшей и Данией, а потом скоропостижно скончался возрасте 38 лет.

Новая война с Россией стояла у шведов на повестке дня, и вся их дипломатическая деятельность подчинялась пока одному принципу: не пускать Москву к морю, а если склонить московитов к безусловному принятию шведских условий не удастся, то пригрозить им войной. Тем более что из стокгольмской перспективы Россия большой военной опасности для шведов не представляла. На первое место в своей внешней политике шведы ставили Данию и Голландию, на второе – Францию и Англию, и только на третьем месте находились Россия, Польша и другие государства Европы. В Первой Северной войне шведы так же, как и русские, не рассчитали свои силы и увязли в войне сразу на три фронта: с Польшей, Россией и Данией.

После своей смерти Карл Х оставил 10,5 миллионов серебряных риксдалеров государственного долга, и на стокгольмском горизонте наступило временное затишье. Лев Европы отдыхал от Первой Северной войны и копил силы на Вторую. От dominium maris Baltici шведы к этому времени давно уже отказались – идея оказалась пока неосуществимой. Нужно было хотя бы удержаться в рамках доктрины mare clausrtrum – т.н. закрытого для других держав Балтийского моря. Но и эта доктрина последнего короля трещала по швам – Балтику пришлось делить всё с теми же датчанами и голландцами.

Подвис вопрос со статусом прибалтийских провинций. Первоначально предполагалась включить их в состав королевства, а населению дать шведское подданство. Но потом от этого пришлось отказаться, потому что инкорпорация Ливонии, Ингерманландии, Ижоры и других земель требовала больших денег, а вот как раз денег в казне всегда катастрофически не хватало. С 1634 года все эти провинции получили статус самостоятельных генерал-губернаторств, управляемых шведскими чиновниками, и фактически превратились в объект выколачивания средств для метрополии. Население, включая и дворянство, по сравнению со шведскими подданными, было бесправным, но зато в полной мере несло бремя финансовых, политических и военных издержек Швеции. Эксплоатация местного населения остзейскими (лифляндскими) дворянами в этих землях носила настолько откровенный и жестокий по сравнению с соответствующей практикой внутри метрополии характер, что, по мнению историков, на долгие годы испортило нравы коренного шведского дворянства.

Итак, Льву Европы нужно было временно перевоплотиться в лису, которой, ввиду появления на европейской арене нового гегемона – Франции – и с учётом торговых противоречий между Голландией и Англией, приходилось лавировать между вновь формируемыми блоками, стараясь угадать – не всегда, правда, верно – сильнейшего. До тех пор, пока Карл ХI не обретёт самостоятельности и не освободится от пут опеки, что произойдёт лишь в 1672 году, Швеция под руководством опытного царедворца и дипломата графа Магнуса Габриэля Делагарди будет осуществлять «политику балансов»: то прислонится к Франции, то к Голландии, то начнёт заигрывать с Кромвелем, а то вдруг сделает из своей норы разбойную вылазку и быстро подберёт то, что плохо лежит в европейском курятнике.

…Остаток февраля Котошихин отходил от путешествия и пребывал в полной прострации. Его поселили на какой-то непонятный – то ли государственный, то ли частный – постоялый двор и сказали, что за жильё платить не надо. Чтобы не умереть с голода, он время от времени вылезал из своей конуры и приходил в таверну на Норрмальмской площади, где – в зависимости от настроения – заказывал картофельную или фасолевую похлёбку, кусок жареного мяса или жареную балтийскую салаку, запивая всё это крепким пивом. В таверне он ни с кем не заговаривал, заказ делал на немецком языке, а потому относились к нему с уважением. Немцев в стране было много и среди дворянства, и в армии, и в зарождающейся промышленности и торговле, их не любили, но уважали и не трогали.

Пару раз к нему наведывался Эберс, частенько заглядывал знакомец по первому визиту в Стокгольм переводчик коммерц-коллегии Улоф Баркхусен. С последним Гришка сразу почувствовал себя на равных и стал называть его на русский лад Баркушей. Он подолгу беседовал с ним на разные темы. Баркхусен был любознательным и добродушным парнем, в своё время он учил русский язык в Русской переводческой канцелярии, учреждённой в 1649 году на Русском подворье. Он специализировался на русских делах и неплохо говорил по-русски. Он находился при нескольких шведских посольствах в Москве, и из разговоров с ним Гришка понял, что тот был в курсе его тайного сотрудничества с комиссаром Эберсом.

Беседы с Баркхусеном помогали Гришке знакомиться с жизнью в Швеции, хотя чаще всего Гришке приходилось удовлетворять любознательность шведа, интересовавшегося российской жизнью. Баркхусен мог часами слушать рассказы Котошихина о Москве, о царе, о московских нравах, о работе приказов и других государственных учреждений. Гришка не исключал, что шведа к нему подослали с целью, чтобы понаблюдать за его поведением, следить за настроениями и выведывать, что у него на душе. Впрочем, Баркуша если и выполнял наказы Эберса или ещё кого из правительства, то делал это деликатно и незаметно.

Баркхусен находил, что Гришка – интересный и наблюдательный рассказчик и что ему следовало непременно изложить свои знания на бумаге. С помощью Баркхусена Котошихин делал первые шаги в шведском языке.

– То-то я и раньше примечал, что в свейской речи попадается много знакомых слов, – удивился Гришка. – Ну, я скор на языки, не пройдёт и года, как я стану лопотать по-вашему.

Склонность к изучению шведского языка пропала так же внезапно, как и возникла. Наступил март, а в жизни его никаких перемен не происходило. Котошихин заскучал и стал задумчив. Вспомнилась Литва. Он до сих пор сидел бы в полной неизвестности в Вильно, если бы не проявил свой характер. Неясное будущее продолжало его глодать и здесь, а невнимание шведов к его личности просто обескураживало и где-то обижало. Пора было о себе напомнить, и скоро Котошихин вручил Баркхусену свёрнутую в трубочку бумагу.

– Это что? – удивился швед.

– Челобитная на имя короля.

– Наш король – не в летах и…

– Это мне известно, любезный мой Баркуша. Передай это в собственные руки графа Магнуса, – попросил его Гришка.

– О чём челобитная?

– Там всё написано.

«Велеможнейший и высокорожденный князь и государь Карлус, Божиею милостью Свейский, Готцкий и Вендейский король и отчинный князь, великий князь Финския земли, арцух Шконский, Эстландский, Лифляндский, Карелский, Бременский, Ферденский, Стетинский, Померский, Касубский и Венденский, князь Рюгенский, государь над Ижорския земли и в Висмаре, так же пальцграф Ринский, Баернский, Гюллихский, Киевский и Бергенский арцух…»

Молодец Котошихин, не забывает упомянуть титулы своего нового государя!

Цари, короли и императоры ужасно любят титулы – даже если они существуют только в воображении льстивых придворных (как, к примеру, герцогство Киевское), или если даже и существуют на самом деле, то носить их не имеют права (как, например, титул герцога Бременского). Захотели шведы порадовать своего короля Карла Х и преподнести ему этот титул, но ничего у них из этого не получилось: только шведское войско окружило славный город Бремен и приступило было к его осаде, как решительно выступили Голландские штаты и вынудили Делагарди убраться оттуда восвояси. А титул герцога Бременского убрать было намного сложнее – он так и остался при Карле XI. Но откуда об этом знать беглому дьяку Посольского приказа Котошихину? Он в тонкостях большой европейской политики ещё не разобрался. Да и разве можно испортить кашу маслом?

«…Вашему королевскому величеству, моему всемилостивейшему государю супликацуюся сею моею супликацией, что я вашему королевскому величеству за верою служить до смерти своей, без измены, что меня привела к вашему королевскому величеству превысокая милость, также по наговору комиссара Адольфа Эберса, для чего и в Польше служить не захотел, и от вашего королевского величества превысокия милости обнадёжен великим жалованьем, что мне прислано двести талеров, что за такое милостивое жалованье вашего королевского величества здоровье до живота своего рад всемогущего Бога хвалить…»

И всё-таки скитания по Европе не прошли даром для изменника Котошихина. Вон какое мудрёное словцо где-то подобрал и ловко в свою челобитную ввернул – «супликацуюся супликацией»! Это вам не хрен с квасом, а настоящий европейский стиль! Впрочем, в остальном письмо выдержано в типичном приказно-московском стиле – так и прёт оттуда грубая лесть, так и шибает в нос притворной преданностью и неприкрытым враньём!

Но главная цель обращения к королю – это напомнить о себе и проложить дорогу другой челобитной, предназначенной для уха и глаз тех, кто на самом деле распоряжаются судьбами шведских подданных – членов Государственного Совета.

Хитри, хитри, Котошихин! Только смотри себя не перехитри.

«Вашему королевскому величеству бью челом покорно и милосердия прошу, чтоб ваше королевское величество пожаловал против моей челобитной велел указ учинить, которую челобитную подаю верным радетелям вашего королевского величества, государственным высоким господам думным правителям и владетелям.

Вашего королевского величества верной подданной

Григорий Карпов Котошихин

Иоган Александр Селицкий.»

«Григорий Котошихин» – это чтобы шведы знали, кем он является на самом деле. А неуклюжее прозвище «Иоган Александр Селицкий» – это напоминание о личине, принятой им ещё в Польше.

Убедившись, что Баркуша передал его письмо в нужные руки, и что ответа на него высшие шведские чиновники давать не собираются, Котошихин тут же накатал вторую челобитную, адресовав её начальным людям королевства – «добророжденным и высокопочтенным чесным господам и государям, думным правителям и владетелям», то есть членам Госсовета Швеции, а на самом деле – всё тому же графу Делагарди.

В ней Котошихин напомнил членам правительства о королевской милости, которой он удостоился, о том, что «прислан был из-под Ругодива от высокопочтенного генерал-губернатора» и что живёт в Швеции уже четвертую неделю, а «его королевского величества очей не видал, так же у ваших милостей не был и поклонения своего не отдал»[33].

Но «без рассказания», то есть, указания, ихнего идти на приём вновь испеченный «херр Селицки» не смел, поэтому нижайше ходатайствовал «учинить ему указ против достоинства»: живёт-де он в Стекольне без дела, даром испроедается (риксдалеры-то быстро тают!), в то время как мог бы приносить шведам пользу. Котошихин просил определить его на государственную службу, дать местожительство и научить его шведскому языку, а уж он в долгу у государства не останется и, в свою очередь, брался научить русскому языку нескольких шведских студентов: «… а ежели какое у меня писмо по руски или каким иным языком на Русь или к Руским людям сыщетца советная грамотка, достоин смертные казни без всякой пощады.»

Понимает Гришка, чтó могут подумать про него шведские «чесные думские правители»: уж раз изменил своему первородному государю – изменишь и вновь приобретённому. Отсюда и заверение: никаких писем в Россию, Боже упаси, не писать и ни в какие сношения со своими земляками не вступать.

И опять двойная подпись: Котошихин и Селицкий.

Шведы оказались более чувствительными к просьбам перебежчика, чем в своё время поляки. Да и деньги считать они умели лучше их. 28 марта 1666 года состоялся приказ по коммерц-коллегии о назначении Котошихина на королевскую службу с жалованьем в размере 150 риксдалеров в год «на прокормление, содержание и обзаведение». И в самом деле: какой резон оскудевшей шведской казне задаром содержать какого-то перебежчика от русского царя?

Прошло менее недели после подачи второй челобитной, как в один прекрасный день в комнату к Котошихину вбежал Баркуша. Швед был радостно возбуждён и уже с порога прокричал смурному Котошихину:

– Государственный совет рассмотрел твоё прошение, и сам канцлер приглашает тебя завтра явиться на аудиенцию!

– Неужли это правда? Ты надо мной подшучиваешь!

– Какие шутки? Вельможный канцлер граф Магнус Делагарди хочет тебя видеть! Это большая честь для любого подданного короля.

Граф Делагарди рано вознёсся на высшую ступень власти – ему было всего двадцать три года, когда он стал главным советником покойного короля и главным вдохновителем его походов на Польшу и войны с Россией. Потомок французских дворян из Лангедока, сын известного генерала и политического деятеля Якоба Делагарди, бывший фаворит королевы Кристины, он удачно выбрал жену – женился на сестре будущего короля Карла Х Марии Эфросинье и сделал стремительную карьеру. Он ничем не проявил себя на поле битв, но обладал неплохими дипломатическими способностями и слыл ловким царедворцем. После смерти короля он стал у руля страны и вёл её уверенной рукой на протяжении многих лет, пока малолетний Карл XI не встал на ноги. Впрочем, и Карл XI высоко ценил способности графа Магнуса и держал его при себе вплоть до 1686 года, до года смерти графа.

Граф занимался не только большой политикой, но и был самым крупным меценатом в Швеции. Он поддерживал контакты с учёным миром и всей душой желал вывести страну на путь просвещения и прогресса. Благодаря его усилиям и деньгам была организована знаменитая Коллегия Древностей. Будучи про-французски настроенным, он всегда искал союза Швеции с Францией, но это не всегда ему удавалось, потому что в правительстве всегда оказывалось много сторонников Англии или Голландии. Когда Котошихин очутился в Швеции, королевскому опекуну исполнилось сорок четыре года, и он находился в расцвете своих творческих сил и на пике власти.

– А в чём же мне идти? Износился я весь, без дела сидючи!

Гришка распахнул свой уже далеко не новый кафтан, купленный ещё в Нарве.

– А ты что – неужели растратил всю сумму, которую тебе пожаловал госсовет? – удивился Баркуша.

– Да нет, кое-какие талеры завалялись, – скромно признался Гришка. Из двухсот риксдалеров, вручённых Эберсом на «Сигтуне», «завалялось» сто восемьдесят пять. Но признаваться в этом Баркуше не хотелось – выгоднее было прикидываться бедным.

– Ну, так пошли быстро к портному и попробуем заказать у него платье.

На счастье Котошихина у портного оказался комплект почти готовой одежды, не выкупленной каким-то дворянином. Портному нужно было только сделать кое-какие мелкие операции, и она пришлась новому заказчику в пору.

– Во сколько это мне станет? – поинтересовался Гришка, примеряя на себя малиновый камзол и короткие до колен штаны.

– Двадцать пять талеров, ваша милость, – ответил портной.

– Как можно! – вскричал, будто ужаленный, Котошихин. – За тряпки – такие деньги! На них можно цельный год жить!

– Ваша милость, посмотрите на шитьё, на французские нитки и галуны, на английское сукно…

– Ни за что!

Улофу Баркхусену стоило многих усилий уговорить русского выкупить костюм, потому что, во-первых, до приёма оставалось мало времени, и найти что-либо подходящее вряд ли удастся, а, во-вторых, стоил он не так уж и дорого.

– Не хочешь же ты выглядеть перед канцлером паршивым купчиком с новгородского гостиного двора? – спросил швед.

Последний аргумент убедил Гришку окончательно. Он был дворянином – пусть и русским, а даже самый захудалый дворянин – не чета купцу, как бы богат тот ни был!

– У нас, в отличие от Москвы, платье для человека имеет очень и очень большую роль, – подтвердил королевский переводчик.

– А у нас по платью встречают, а по уму провожают.

– Ой-ли? – засомневался швед. – Я ваших бояр московских знаю! Ум у них не в большом почёте.

– Но и к нарядам они вовсе равнодушны, – возразил Котошихин.

Баркуша и тут не поверил Котошихину.

Рано утром переводчик зашёл за Гришкой и повёл его в Старый город. Перепрыгивая через весёлые весенние ручейки, они прошли по Правительственной улице, застроенной купеческими особняками и магазинами, дошли до Сенной площади, а оттуда извилистыми переулками и улочками спустились к заливу. Прямо перед ними лежал большой каменный город, над которым возвышался шпиль церкви св. Якова. Слева торчал не менее высокий шпиль только что отстроенной Немецкой церкви, справа находился какой-то великолепный дворец. У Гришки разбежались глаза: город за какие-то четыре-пять лет сильно изменился, расстроился вширь и ввысь, похорошел.

Они миновали Шеппсбрунский мост и свернули на Рыцарский холм, где располагались правительственные учреждения. Впереди показался какой-то господин в плаще и треугольной шляпе. Завидев его, Котошихин остановился и схватил Баркушу за рукав.

– Ты что? – всполошился швед.

– Вон тот господин… Я его, кажется, где-то видел.

Когда незнакомец в плаще поравнялся с ними, он тоже в недоумении остановился, рука его поехала к шляпе, а лицо расплылось в добрейшей улыбке:

– Пан Селицкий? Какими ветрами вы оказались здесь?

– Херр Гербиниус? Вы ли это? – удивился Котошихин.

Баркуша стоял и с любопытством наблюдал за встречей.

– Что вы тут делаете? Надолго ли вы прибыли в Стокгольм? – сразу поинтересовался пруссак.

– Если Бог поможет, то останусь навсегда, – ответил Гришка. – А вы, херр магистр?

– А я, как и говорил вам тогда, заведую школой. Приходите ко мне вон туда. – Гербиниус махнул тростью в сторону шпиля Немецкой церкви. – Послушаем куранты, выпьем доброго немецкого пива.

– Благодарствую. Обязательно зайду. А сейчас… сейчас мне надо торопиться. Меня ждёт граф Магнус Габриэль Делагарди!

– О-о-о! Не буду задерживать. До свидания. Жду.

По дороге к дворцу Котошихин удовлетворил разыгравшееся любопытство Баркуши в отношении Гербиниуса. Магистра они скоро навестили вдвоём. Пить пиво под звон курантов, издаваемых двадцатью восемью часовыми механизмами, привезенными из Амстердама и водруженными на башню Немецкой церкви, было очень приятно. Немец, швед и русский стали большими друзьям.

…Дежурный офицер-немец в парадной форме при шпаге поинтересовался, кто они и к кому следуют и предложил Гришке следовать за ним. Баркхусен остался в приёмной, а офицер повёл Котошихина по длинным коридорам, переходам и лестницам королевского замка к канцелярии Государственного совета, которая располагалась в восточном крыле дворца на втором этаже. Наконец, немец подвёл его к большой украшенной золотой резьбой двери и передал дворецкому. Дворецкий постучал в дверь, открыл её и прокричал фальцетом:

– Григорий Котошихин!

Дверь закрылась, и Гришка очутился в просторном зале. То ли из экономии, то ли в соответствии с модой, в помещении царил полумрак, и Гришке пришлось прищуривать глаза, чтобы осмотреться. В дальнем углу, на который падал свет из окна, он увидел огромный стол, заваленный бумагами и документами, перед столом – огромный шар с изображением Вселенной, а рядом со столом – какого-то высокого и важного господина. Величественная поза, пышное убранство его притягивало взгляд, и Гришка уже чуть позже обнаружил другого шведа, стоявшего чуть сзади важного господина. В последнем Гришка признал своего знакомца Адольфа Эберса.

– Подойди поближе, Котошихин! – услышал Гришка густой бас, раздавшийся эхом по залу. Канцлер говорил на хорошем немецком языке. – Ну что же ты? Не бойся, иди сюда.

Гришка сделал несколько робких шагов, потом упал на колени и пополз к столу.

– Встань, Котошихин, ты не в Москве, а в просвещённом Стокгольме! У нас это не принято!

Гришка неуверенно поднялся на ноги и сделал глубокий поклон. Перед ним стоял красивый осанистый человек и улыбался.

– Государственный совет Швеции рассмотрел твоё прошение и принял решение удовлетворить его. Доволен ли ты этим?

– Ваше превосходительство… достопочтенный и высокоуважаемый канцлер… уж я так вам благодарен, будучи обласкан вашими милостями… До конца живота моего буду помнить, – лепетал Котошихин.

– Мы помним твои услуги, оказанные шведской короне, – при этих словах канцлер повернулся в сторону Эберса, замершего в почтительной позе, – и верим, что ты окажешься хорошим подданным нашего короля. А потому объявляем тебе, что ты принят на королевскую службу на должность переводчика с годовым окладом в размере 150 риксдалеров на прокормление, содержание и обзаведение.

– Благодарствуйте, высокородный граф… Я буду честно служить вам… его королевскому величеству… Если что – казните меня, раба недостойного вашего…

– Если будет за что, казним. – Делагарди усмехнулся, повернулся к Эберсу. Тот в знак согласия почтительно кивнул головой. – Теперь о том, какую услугу ты мог бы оказать нам здесь, в Стокгольме. Повелеваем тебе приступить к написанию трактата о государстве Российском. Ты долго служил в Посольском приказе, тебе досконально известно, как управляется Русь Московская, каковы там нравы и обычаи, каков царь Алексей Михайлович и его приближённые. Одним словом, это должен быть труд, который поможет нашим дипломатам и государственным людям лучше понять Московию и соответственно строить политику по отношению к царю. Сможешь?

– Смогу, ваша милость. Как же не смочь?

– Вот и отлично. Наши чиновники и учёные мужи будут тебе помогать, а ты не стесняйся, спрашивай их, если что понадобится. Что ещё?

Граф посмотрел на Эберса. Комиссар наклонился к канцлеру и что-то прошептал на ухо.

– Ах, да, – вспомнил канцлер. – На жительство ты поселишься к королевскому переводчику Анастасиусу Данелиусу. Человек ты холостой, и тебе лучше находиться под заботливой рукой семейного человека. Надеюсь, ты останешься доволен.

– Премного благодарен, ваша светлость. Не извольте беспокоиться… Я…

– Тогда всё. Вы свободны.

То и дело кланяясь в пол и пятясь задом, как рак, взопревший под застёгнутым на все пуговицы тесным камзолом, Гришка пошёл к двери, стараясь не попасть мимо неё. Делагарди провожал его надменным насмешливым взглядом. Глаз да глаз нужен за этим лукавым московитом! Он много говорит и пишет о своей преданности, но в глазах его играет бес. Вот и пускай Анастасиус Данелиус хорошенько присмотрит за ним.

Стокгольмское Замоскворечье

Ещё же и незлобие во время гонения подобает иметь голубино.

Протопоп Аввакум, «Послание братии на всем лице земном»

На следующий день Гришка съехал из казённой квартиры и переселился к Данелиусу, или, как он его стал звать, к Данилушке. Королевский переводчик жил в Сёдермальме, знакомом для Гришки районе, по которому он прогулялся ещё в первый свой приезд в Швецию. В Сёдермальме с тех пор почти ничего не изменилось: те же домишки, окружённые садами и огородами, затрапезного вида обыватели, ленивые собаки и драные кошки на улицах, дикие нравы с драками, попойками и проституцией, – бедность, разврат и ежедневная борьба за выживание. Было впечатление, что Котошихин вернулся в своё родное Замоскворечье.

Анастасиус неплохо говорил по-русски, и Гришке не пришлось прибегать к немецкому, чтобы объясняться с ним. Что касается его красивой и молодой жёнки Марии и её бойкой сестры Ханны, свояченицы Данелиуса, то с ними он объяснялся на первых порах через хозяина или языком жестов.

Котошихину на втором этаже отвели отдельную комнату – небольшую, но чистую и светлую. Под окном рос куст сирени, чуть подальше от куста были видны грядки картошки, капусты, лука и ещё какой-то зелени. За кров и услуги хозяин запросил восемь риксдалеров в месяц. Гришка начал было торговаться, но, в конце концов, согласился. Он находился у них на полном обеспечении: и кормили его, и поили, и обстирывали, и убирали комнату. Хозяин с первого же дня начал обучать его шведскому языку.

На работу они стали ходить вместе с Данилой. Поднявшись рано поутру, они пили приготовленный Марией или её сестрой кофе и шли пешком через весь Сёдермальм, поворачивали к заливу, переходили понтонный мост и вступали в Старый город. Королевский переводчик был неразговорчив и за всю дорогу удосуживался перемолвиться с постояльцем двумя-тремя незначащими фразами. Гришке это было не понятно – со шведским менталитетом он начинал только знакомиться. Впрочем, Баркуша тоже был швед, но его было не сравнить с Анастасиусом – живой, общительный, разговорчивый. Выходит, и шведы были разные.

Гришка шёл в государственный архив, находившийся в ведомстве канцлера Делагарди, а Анастасиус направлялся в коллегию переводчиков, располагавшуюся рядом. Переводческая служба у шведов была поставлена хорошо, большое внимание уделялось переводчикам русского языка, в штате коллегии всегда состояло три-четыре квалифицированных специалиста. Они требовались всюду: и на дипломатической службе, и в торговле, и при опросе пленных. Кроме того, переводчики день и ночь трудились над переводом шведских законов и религиозной литературы, распространяемых на территориях с русским населением.

На работе секретарь архива Эрик Рунель отвёл ему комнату со столом, дали стопку бумаги с письменными принадлежностями и приставили помощника – антиквариуса Гадорфа, в обязанности которого входило обеспечение подсобными и справочными материалами. Сначала надлежало ознакомиться с тем, что уже было написано на предложенную тему. После работы Анастасиус, как правило, заходил за Гришкой – иногда в обществе Баркуши, и тогда они шли втроём в кружечный двор и пили там пиво. Гришке такая жизнь была по нраву.

Гришка с большим интересом прочитал записки Герберштейна, потом ему принесли труды Одсборна, Бусова и Пера Перссона. Последнего посылал в Россию ещё Карл IХ, и его «Достоверное и правдивое известие о некоторых событиях, произошедших в великом княжестве Московском» было посвящено Великой Смуте. Автор в духе официальной доктрины Швеции времён Тридцатилетней войны обвинял в нём во всех мыслимых и немыслимых грехах поляков и католиков, но Гришке все равно было небезынтересно узнать кое-какие важные события из истории своего отечества. Второй труд Перссона назывался «История великого княжества Московского» и состоял в основном из заимствований, взятых у того же Герберштейна и других иностранцев, посетивших Московию.

К маю Котошихин прочитал всё о России, чем располагали архивы канцелярии Делагарди, и стал думать над планом своего будущего произведения. После ознакомления с записками иностранных путешественников и дипломатов Котошихину стало ясно, что ему было что рассказать шведам, и что его познания о собственной стране были куда глубже и достоверней, нежели у какого-то Перссона. У него появилась уверенность в том, что его записки получатся намного интереснее и точнее отразят состояние России на сегодняшний день. Созрело в голове и их название: «О России в царствование Алексея Михайловича».

Господи, вразуми меня на путь истинный и помоги свершить задуманное!

С середины мая Котошихин приступил, наконец, к написанию записок. Работа сразу споро пошла вперёд. Он заранее составил примерный план труда, наметил темы-главы, а потом уже обдумывал содержание предстоящей главы, и слова сами ложились на бумагу, ни на минуту не задерживаясь в памяти. Сама память его обострилась до предела, все картины прошлого бытия живо и наглядно вставали перед глазами, и он торопился быстрее положить всё на бумагу, чтобы ничего не упустить и не забыть. Когда к нему заходили Анастасиус с Баркушей, он только махал на них руками и прогонял прочь. У него просто зудели руки от нетерпения. Домой он возвращался поздно, проглатывал приготовленный хозяйкой ломоть хлеба, запивал его молоком и ложился спать, чтобы утром вскочить, бежать в присутствие и побыстрее очутиться наедине с чистым листом бумаги. Неожиданно он обнаружил в себе способности и вкус к литературной работе. Раньше он писал да переписывал в основном официальные документы, а теперь приходилось излагать собственные мысли, и это занятие показалось ему куда более увлекательным и захватывающим.

Время от времени Гадорф спрашивал, как продвигается работа, и Гришка рассказывал ему, какие главы им написаны, а которые ещё остались в голове. Помощник утверждал, что сам канцлер проявляет интерес к Гришкиным трудам, и Гришка старался изо всех сил, чтобы не ударить в грязь лицом. Он и сам чувствовал, что получается нечто вроде большого зеркала, в котором находила отражение вся известная ему с малых лет Русь. Правда, чтобы угодить шведам, он писал в основном о неприглядных сторонах русской жизни, скрывавшихся за фасадом пышных дипломатических приёмов и за видимыми и невидимыми заборами, которыми русские государственные люди искусно отгораживались от иностранцев. Так что зеркало получалось слегка кривоватое, но тут Котошихини не мог перепрыгнуть выше себя самого: всем перебежчикам на роду было написано кривить душой и угождать новым хозяевам.

Российского государства люди породою своею спесивы и необычайные ко всякому делу, понеже в государстве своём научения никакого доброго не имеют и не приемлют… Благоразумный читателю! читучи сего писания не удивляйся. Правда есть тому всему; понеже для науки и обычая в иные государства детей своих не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веру и обычаи, начали б свою веру отменять и приставать к иным.

В августе Гришка закончил свой труд и пригласил Баркхусена к себе домой, чтобы прочитать ему написанное. Присутствовал при сём и хозяин дома. По этому поводу Гришка сходил в мыльню, надел всё чистое и за свой счёт попросил Марию накрыть им праздничный ужин. Мария не пришла, и прислуживала им вертлявая свояченица – по Гришкиному, Ганнушка.

Был тихий мягкий вечер, заходившее солнце золотило верхушки деревьев, в воздухе царили благодать и умиротворение. Друзья сидели за столом, пили пиво, ели жареных кур и слушали. Впрочем, Гришка ел и пил мало – он читал. Все трое были настолько увлечены, что не заметили, как за окном закричали первые петухи. Прочитана была лишь половина книги, поэтому договорились встретиться за столом вечером уже наступившего дня.

Баркхусен был в восторге от услышанного и высказал мнение, что записки намного превосходят всё написанное ранее на эту тему.

– Я с удовольствием возьмусь за перевод твоего труда на шведский язык, – с энтузиазмом произнёс он. – Ты – наш шведский Тацит!

– Благодарствуй, Баркуша, на добром слове. – Гришка был растроган до слёз. – Дай я тебя расцелую. А кто такой Тацит?

– О, Тацит был великим римским историком. А ты, Анастасиус, что же ты молчишь? – обратился к хозяину Баркуша. – Как ты оцениваешь произведение господина Селицкого?

– Недурно, – отозвался хозяин и нахмурился.

– Недурно! – возмутился тот. – Великолепно! Для тебя должна быть большая честь иметь постояльцем такого человека!

Данелиус презрительно хмыкнул, повернулся и пошёл спать.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Баркуша Гришку.

Гришка догадывался, почему хмурился Анастасиус, но рассказывать об этом Баркуше не был расположен. Выносить сор из избы было бы последним делом.

– Завидует, наверное.

– А что ему завидовать? – удивился Баркуша. – Ты же не перебежал ему дорогу и не отнял у него кусок хлеба!

Гришка пожал плечами и ничего не ответил.

Записки Котошихина были срочно переведены Баркхусеном, показаны историографам Хемнитцу и Локсениусу, а после их одобрения – представлены графу Магнусу. Через некоторое время труд Котошихина был напечатан в типографии Уппсальского университета. Канцлер распорядился удвоить жалованье Котошихину – теперь Гришка получал целых триста риксдалеров в год!

Успех был очевидный, но Гришку он почему-то не радовал.

После нескольких месяцев напряжённой работы в груди образовалась какая-то пустота. Книга написана, а что дальше?

Он перестал ходить в присутствие и целыми днями бесцельно бродил по городу. Домой возвращался поздно и часто пьяным. Он старался незаметно проскользнуть в свою комнатку, но это не всегда ему удавалось. Часто его встречала Ганнушка и просила с ней поговорить. Гришка отнекивался, отговаривался, ссылался на усталость и поздний час, но та не принимала никакие объяснения и ещё больше распалялась.

Ох, как Гришка теперь жалел, что позволил себе с ней связаться!

А случилось то, что должно было случиться. Он сразу, как только поселился, почувствовал на себе тяжёлый взгляд свояченицы Данилы. Сопротивляться было бесполезно: и сама Ганнушка рвала-метала, и супруги Анастасиусы толкали его в объятия прямо-таки сошедшей с ума девицы, жаждущей испытать счастье семейной жизни. Появление Гришки было для них подарком судьбы, свалившимся с неба, инструментом устройства личной жизни надоевшей сестры и свояченицы.

Ганнушка, дождавшись, когда сестра с мужем удалялись на ночлег, поднималась к нему в комнату, молча раздевалась и ложилась к нему в постель. Гришка, соскучившись по женской ласке, на первых порах не сопротивлялся её желанию, но когда понял, что Ганнушка питает в отношении него далеко идущие надежды, начал запирать за собой дверь. Результаты оказались прямо противоположными его намерениям: это ещё больше распалило девицу, и дошло до того, что она стала к нему громко стучаться, жаловаться и даже угрожать выгнать из дома. Тогда под дверь приходил сам хозяин и принимался уговаривать Гришку принять свояченицу:

– Что от тебя – убудет что ли, если ты с ней побалуешься маленько? – говорил Данелиус. – Сделай это ради меня, а то мне с двоими стало трудно управляться.

Всё это само по себе было не удивительно – таковы были нравы в Сёдермальме, в Стокгольме, во всём мире. В Москве Гришке приходилось наблюдать сценки почище!

Котошихин вступал в спор с хозяином, укорял его через дверь, что «так он с ним не договаривался». Данелиус настаивал и бубнил своё. Поднимался шум-гам на весь дом, и препирательства через дверь продолжались до самого рассвета. Утром все вставали не выспавшиеся, разбитые и злые. Никто никому не смотрел в глаза, а виноватей всех чувствовал себя постоялец, замучивший всех своей русской неуступчивостью. Тогда на следующий день он сдавался и в целях мира и спокойствия покорно отдавал себя на растерзание Ганнушке. На какое-то время в доме восстанавливался порядок, но стоило Гришке вновь проявить характер, как вся хренотень начиналась сызнова.

Одно время Котошихин стал, было, подумывать о том, чтобы съехать на другую квартиру, но вспомнил, что Анастасиуса ему определил сам канцлер, и было не известно, какова ещё будет его реакция, если Гришка ослушается его приказа. Однако была и другая, главная, причина, заставлявшая его терпеть все неудобства и притеснения – Мария. Она приглянулась ему с первого раза, в ней нравилось всё: карие глаза, красивый прямой нос, алые губы, длинные каштановые волосы, и с тех пор он думал только о ней. Данила говорил, что его жена являлась дочерью то ли испанского, то ли португальского солдата, занесённой ветрами Тридцатилетней войны в Швецию.

Мария и Ганнушка были похожи друг на друга, только для Гришки существовала одна Мария. Чем дольше он жил в доме, тем больше и чаще она занимала его мысли. Он представлял, как она хлопочет по дому, видел её грациозные движения и походку, как мило и невинно она смотрит исподлобья, когда по тому или иному случаю вступала с ним в разговор. Работа в архиве на какое-то время отвлекла его от этих мыслей, но они не проходили ни на день, неотступно преследовали его всё это время и не давали покоя по ночам. Сколько раз, целуясь-милуясь с настырной Ганнушкой, он ловил себя на мысли, что представляет на её месте замужнюю сестру.

Наблюдая за тем, что происходит в доме, Гришка пришёл к выводу, что Данила не очень-то добро относится к своей красавице-жене, он часто был с ней груб, не баловал её ни лаской, ни добрым словом, ни одеждой или побрякушками, до которых бабы так охочи. Было похоже, что и супружеские свои обязанности Данила исполнял тоже небрежно. И это ещё больше распаляло Гришку, возмущало, что такая красивая бабочка досталась такому неблагодарному баклану. Уж он-то бы распорядился ею иначе. Он бы задарил её дорогими подарками, носил бы на руках, жалел…

Мария, вероятно, тоже почувствовала к себе неравнодушное отношение постояльца и стала его избегать. Нужно было подловить момент, когда в доме не оказалось бы ни мужа, ни сестры. Мешала всё время Ханна – она словно читала мысли Котошихина, и если он по какой-то причине задерживался дома, она тоже старалась никуда не выходить. Случай, однако, скоро представился – Мария попросила сестру сходить зачем-то в город, и Гришка, навострив уши, с бьющимся сердцем ждал в своей комнате долгожданного момента, когда он останется с Марией наедине.

Дверь хлопнула, и, выглянув в окно, Гришка увидел, как Ханна вышла во двор, отворила калитку и скрылась за углом. Не мешкая, он спустился вниз и обнаружил Марию на кухне.

– Что-нибудь нужно господину? – спросила она, удивлённо поднимая на него свои глаза.

– Мне это… я хотел сказать… Люба ты мне, Мария, я уж который день места себе не нахожу – всё о тебе думаю!

– Грех это, господин Селицкий. Я ведь замужем.

– Что ж мне делать? Я уж старался позабыть тебя, да не получается… Пожалей меня, милая! – Гришка сделал шаг вперёд.

– Не подходите ко мне, я закричу!

– Да зачем кричать-то, ласковая моя. Я ж тебе ничего плохого не сделаю.

Гришка, не помня себя, бросился к ней, прижал к себе, Мария только ахнула и повисла у него на руках.

– Не надо… Прошу тебя, оставь меня…

Но Гришка уже ничего не слышал. Он приподнял её на руки и понёс в свою комнату. Она слабо сопротивлялась, и это только усиливало его желание. Он бросил её на кровать и трясущимися руками стал лихорадочно срывать с неё одежду. В самый критический момент Гришка услышал хлопанье двери и голос Ханны:

– Мария, ты где?

Мария выскользнула из-под него и, поправляя на себе одежду, выскочила из комнаты. Когда она, переводя дыхание, спустилась вниз, Ханна стояла и подозрительно, снизу вверх, смотрела на неё.

– Я забыла тебя спросить, нужно ли мне приглашать и фру Маркуссен на именины? – спросила она, как ни в чём не бывало.

– Да, да, конечно, – подтвердила Мария, избегая прямого взгляда сестры. – И фру Петерсен тоже.

– Ну, я тогда пойду. – Поджав губы, Ханна ушла.

Мария вернулась потом к Гришке в комнату, и они уединялись потом не один раз, но у обоих у них осталось подозрение, что Ханна не зря тогда вернулась с дороги. Наверняка она что-то заподозрила и рано или поздно своими подозрениями она поделится с Данелиусом. Гришка, как мог, утешал Марию, но у него и самого на душе остался неприятный осадок.

Вот почему, когда трактат о государстве российском был закончен, Гришка заскучал и помрачнел. Он находился в состоянии полного раздрая. Одолевала тоска, и мысли его гонялись одна за другой, роились, как мухи над вареньем, и сладить с ними ему никак не удавалось. Вставали картины прошлой жизни в Москве. Неожиданно ярко вспомнилось детство, куры во дворе, грязный поросёнок.

Оставалось одно утешенье – вино и гулящие бабы.

И Гришка пустился в разгул.

В эти смутные для Котошихина дни магистр Гербиниус завёл со своим русским другом душеспасительную беседы, посвящая его в суть лютеранского учения. Гришке понравилось, что лютеранский Бог был более доступен для верующего, и что местная церковь не накладывала на него столько запретов и ограничений, которые были так типичны для православия. И он почти согласился с магистром – для этого не потребовалось много времени и усилий, но просил немного подождать. Православным Котошихин, как и многие его соотечественники в ту пору, считал себя больше по традиции, чем по убеждению. Возможно, что, круто сменив образ жизни и став лютеранином, он смог бы найти в Швеции хоть какую-то опору.

В Стокгольм прибыл московский посол Леонтьев и сразу потребовал выдачи Котошихина. Гришка узнал об этом от Баркуши. Тот под обещание молчать, как рыба, поведал ему, что Москва в этом вопросе настроена весьма решительно и намерена настаивать на своём требовании до конца.

– Что ж отвечают государственные шведские люди?

– Этого я пока не знаю. Но думаю, что тебе надо быть осторожным и не появляться одному в городе. Ваши люди весьма дерзки – могут словить тебя и силой отправить домой. Я помню, как они добивались Тимофея Анкудинова. Ему-таки пришлось бежать из Швеции.

– Не сидеть же мне сиднем на печи!

– Но и к русским купцам пореже заглядывай, – посоветовал Баркуша.

– Это правда, – согласился Котошихин. – Но ведь не с кем, кроме тебя, любезный мой Баркуша, душу отвесть! Душа-то у меня, однако, русская! Плохо мне, Баркуша – ой как плохо!

– Сочувствую тебе, Грегорий. Потерпи – глядишь и привыкнешь. Надо бы делом опять каким-нибудь заняться.

– Делом, говоришь? Писать про государство российское?

– Ну, хотя бы…

– Не лежит у меня больше душа к этому, и не знаю почему. Тошно всё. Да я и не знаю, о чём писать. Всё, что знал, описал во всех подробностях, а больше не хочу. Может, ты подскажешь?

– Я подумаю, друг мой, я подумаю.

Баркуша был искренно расстроен и хотел ему помочь.

После разговора с Баркушей Гришка снова отправился к русским купцам. Он повадился туда ходить и заводить длинные беседы с торговыми людьми из разных русских городов – Новгорода, Пскова, Ярославля, Тихвина, узнавать от них новости из отечества, распить с ними пивка, а то и крепкого белого винца. После посещения торговых рядов на душе становилось немного легче – словно посещения бабки-знахарки, заговорившей боль.

Несмотря на высокие пошлины и другие ограничения, в Стокгольме образовалась целая слобода из русских торговых гостей. Оптовик Худяков из Ярославля, пскович Емельянов, новгородцы Стоянов и Кошкин имели здесь свои постоянные представительства. Они бойко и выгодно торговали пенькой, салом, свечами, холстом, полотном, кожами, юфтью, а домой везли изделия из металлов. В Стекольне сидели целых одиннадцать тихвинских торговых семей, которые стали постепенно прибирать к своим рукам всю русскую торговлю на Швецию. От них Котошихин прознал, что большую оптовую торговлю на Швецию, кроме царя, держали князь Я.К.Черкасский и его бывший начальник Афанасий Ордин-Нащокин. Торговля была настолько интенсивной и стабильной, что купцы Кошкины даже составили для русских гостей русско-шведский разговорник.

Гостинная, суконная сотни устроены для того: на Москве и в городах бывают у сборов царския казны, с гостми в товарищах, в целовалниках, и торги своими торгуют и всякими промыслы промышляют, и питие всякое в домах своих велено им держать, без заказу; а крестьян купити и держати им заказано. А будет их с 200 человек.

Особую дружбу Гришка завёл с русским мастером по выделке кожи, которого тоже звали Григорием. Его вывез в Швецию лет двадцать тому назад дипломат П. Крусебъёрн. Шведы тогда не знали секрета изготовления юфти и тайно выманили Григория в Стокгольм, пообещав ему за науку большие деньги. Григорий научил шведов делать юфть, которую до сих пор в Швеции называют русской кожей, но домой не вернулся – так и застрял в Стокгольме. Потом обзавёлся семьёй, детишками, открыл своё дело и ни о чём ином уже не помышлял, как закончить свою жизнь на новой родине. Московские послы знали про Григория, но смотрели на него как на отрезанный ломоть и оставили его в покое, тем более что формального повода придраться к шведам за давностью лет у них не было.

С ним у Котошихина случались особенно откровенные беседы. Характерно, что кожевенник хоть и сочувствовал Гришке, но в душе его поступки отнюдь не одобрял.

– Покаяться тебе надобно – вот и полегчает на душе-то! Русскому без покаяния никак не можно, – степенно советовал кожевенник, насквозь пронизывая Котошихина своими серо-голубыми глазами.

– Кому же тут каяться? – хитрил Котошихин. – Православных священников здеся нетути. Не идти же мне к еретикам?

Натурализованный швед хмурился, но молчал. Не мог же он прямо посоветовать своему тёзке пойти с повинной к послу Леонтьеву. А именно это имел он в виду, говоря о покаянии.

– Человек – он от природы блудлив, и во всём виновата плоть наша, – поучал мастер Григорий. – Но для того Создатель и вдохнул в нашу плоть душу, чтобы мы побеждали плотские искушения. Для того, кто оступился, соблазнился, Он оставил лазейку – покаяние.

– Ага, не покаявшись – не согрешишь! – саркастически заметил Гришка. – Выходит, греши, сколько тебе угодно, всё одно прощение обеспечено?

– Для того, кто так рассуждает, никакого прощения Всемогущий не придумал. Грех так думать.

Такие споры велись до бесконечности, пока Григорий не спохватывался и не уходил по своим делам. Гришка же шёл «считать» кабаки дальше. Однажды он бесцельно гулял по городу и, «считая» один кабак за другим, забрёл к южной таможне Старого Города. Наступала осень, листья на деревьях пожелтели, но ещё не падали, и весь Стокгольм пребывал в золотистом наряде. Гришка всего этого не видел и не замечал. Трещала-разламывалась, несмотря на опохмёлку, голова, и он, слегка пошатываясь, брёл наугад, пока не упёрся в плотную толпу. Людская масса беспокойно колыхалась, над головами летал неясный монотонный ропот, и в воздухе вокруг было что-то жутковатое и мрачное, словно перед грозой.

– Что тут делается? – заплетающимся языком спросил он одноногого солдата, стоявшего поодаль.

– Ждут казни, – равнодушно ответил тот, подскакивая с помощью костылей и поправляя целую ногу.

– Кого казнить-то собираются? – поинтересовался Гришка.

– Говорят, какого-то офицера, который будто бы изменил короне и доставлял русским военные сведения.

Котошихин вздрогнул, словно молнией поражённый.

– А ты, господин, я вижу, иностранец? – спросил солдат.

– Поляк, – ответил Гришка.

– Поляк? Видали мы вас и били! – гордо сказал инвалид и выпрямился, словно на параде.

– И где же ты ногу-то потерял? – спросил Гришка.

– Под Ригой. Делали вылазку против московитов, попал под ядро. Русские хорошо дерутся, но мы их побили. Да… Против шведского солдата в бою никто не устоит.

– Я слыхал, что шведскому войску под Ригой помогли немецкие ландскнехты, изменившие русскому царю, – сказал Котошихин, почему-то обиженный заявлением шведа.

– Так мы все равно бы победили и без немцев, – упорствовал солдат. – А изменников короля надо казнить, чтоб другим неповадно было.

– Без изменников никак не возможно, – возразил Котошихин. – Ни одно государство, в том числе и шведское, не может обойтись без своих людей в стане врага.

– Может быть, – спокойно ответил швед, – но я люблю честный бой и не люблю предателей. – Он презрительно сплюнул Гришке под ноги. – Всех их надо повесить. И своих и чужих.

Первым желанием Котошихина было осадить солдата и показать ему, что он не прав, что изменники – это такие же люди, как и все. Виноваты обстоятельства: одному они благоприятствуют, и человек идёт по жизни, словно на масленичном гулянье, а другому жизнь никак не даётся, только плюёт в морду и роет одну яму за другой. Но в это время толпа вздрогнула, заволновалась, и солдат, ловко орудуя костылями, врезался в неё, пытаясь пробить себе дорогу. Котошихин инстинктивно ринулся за ним. Толпа шикала на них, кричала, плевалась, толкалась и не пускала – каждый пропущенный вперёд зритель лишал остальных удобного ракурса для наблюдения.

Но солдат был непреклонен и, не обращая внимания, упорно продвигался вперёд. Котошихин подпихивал его сзади, и скоро они очутились в первом ряду, которые были заполнены в основном женщинами, детьми и инвалидами войны. Солдат потерял в схватке свою треугольную шляпу, но был доволен: прямо перед ним в каких-то десяти метрах находился деревянный помост, на котором стояла большая деревянная колода с воткнутым в неё огромным топором на длинной рукоятке. Жидкое оцепление из солдат во главе с капитаном-немцем разделяло толпу от места казни.

Котошихину было не в первой присутствовать при казни преступников – Москва предоставляла для этого достаточно много случаев. Чуть ли не каждый день на плаху Красной площади поднимались воры, разбойники, бунтовщики, убийцы, еретики, растлители. Казни собирали много любопытных, они всегда происходили при огромном стечении народа. Каждому, независимо от пола, возраста, социального положения и образования, хотелось посмотреть, как будет вести себя приговоренный за несколько минут до смерти, как справится со своей работой палач и что способно испытать человеческое тело при воздействии на него кнутом, топором, колесом или верёвкой. Не обходились эти жуткие зрелища и без детей – родители в целях назидания сами приводили их посмотреть на то, что может ожидать каждого из них, если сбиться с панталыка и не слушать Бога, государя, хозяина или родителей.

Россияне охотно ходили на казни. Стокгольмская публика в этом отношении, как, впрочем, и во многих других, не очень-то отличалась от московской. Та же нездоровая жажда зрелища, неестественное бодрячество, за которым прятался страх, грубые, циничные реплики в адрес жертвы и палача, обильное выделение адреналина в крови, характерное предчувствие подкатывающейся к горлу тошноты и – вот оно! Мощный, одурманивающий сознание взрыв крови в жилах! Душа жертвы одним ударом топора отделялась от бренного тела!

А бывают мужскому полу смертные и всякие казни: головы отсекаю топором за убийства смертные и иные злые дела; вешают за убийство ж и за иные злые дела; живого четвертают, а потом голову отсекут за измену, кто город сдаёт неприятелю, иль с неприятелем держит дружбу листами.

Котошихину часто приходила в голову мысль, что людская толпа напоминает стадо баранов, приведенных на бойню и завороженных самим процессом отправления их на мясо.

Женщина, довольно прилично одетая – скорее всего, жена какого-нибудь ремесленника или мелкого купца – закричала:

– Почему никого не видно? Сколько же можно ждать!

– Давайте сюда преступника! Безобразие держать столько времени людей в напряжении! – поддержал её какой-то господин в парике и камзоле.

Солдат-инвалид вставил в рот два пальца и свистнул. Вслед за этим поднялся такой гвалт и шум, что был вынужден вмешаться капитан выставленного оцепления. Он пытался утихомирить беснующуюся публику, но никто его не слушал.

– Палач! Где палач!

– Преступника! Пре-ступ-ни-ка!

Шум неожиданно, словно по команде, прекратился, сквозь толпу от крайних дальних рядов к центру прокатился шёпот:

– Везут! Везут преступника!

Все стали вертеть головами, пытаясь понять, откуда появятся главные действующие лица представления. И вот над частоколом голов Гришка увидел одну единственную человеческую голову. Она приближалась, росла над толпой, возвышалась и мелко тряслась от неровностей почвы. Показались сутулые плечи, обвисшие перебитые руки, торчащие из-под грязно-серого балахона. Приговорённый к смерти смотрел куда-то вдаль на Солёный залив, словно ожидая с той стороны какого-то знака или спасения. Он был заключён в деревянную клетку, которая стояла на повозке, влекомая двумя худыми клячами.

– Ух! Ах! Ох!

Толпа замерла.

Кучер, сидевший на возвышении спереди повозки, противно цыкнул на лошадей и натянул вожжи. Повозка остановилась, и то ли от слабости, то ли о неожиданности, человек в клетке потерял равновесие и упал бы, если бы не успел ухватиться за одно из рёбер клетки.

– Ай! Ой! Уй!

Откуда-то из-под земли возник палач в чёрной маске – дюжий упитанный мужчина с бычьей грудью и выпирающими во все стороны бицепсами мышц. Он был одет в обтягивающее железные ноги чёрное трико и серую кожаную куртку с короткими рукавами.

– Это Юхан из Даларна! – сказал кто-то рядом с Гришкой.

– Эй, Юхан! Как у тебя сегодня – не дрогнет рука? – крикнули из толпы и заулюлюкали.

Палач поднялся на помост и, не обращая внимания на выкрики, встал в углу и скрестил руки на груди. Вся его фигура выражала презрение к собравшейся толпе – он презирал их за кровожадность, трусость и жестокость, за то, что они его не любили. Глупцы! Разве он виноват в смерти того или иного осуждённого? Он является только орудием исполнения. Он выполняет свою работу. Ведь кто-то же должен её делать? А чем его работа хуже работы того же судьи, отправляющего на эшафот свои жертвы?

А публика продолжала отпускать в адрес палача Юхана оскорбительные и язвительные замечания. Но они не достигали своей цели и разбивались о его неприступную позу, как брызги волн о причал.

Два стражника залезли в клетку, связали руки жертве и повели её на помост. Ноги преступника дрожали, и стражникам пришлось буквально волочить его по крутым ступенькам. Они поставили его в центре помоста и отошли в сторону. На фоне палача жертва смотрелась жалкой букашкой. Символ правосудия ярко и выразительно торжествовал над преступлением.

Толпа замерла.

На помост влез человечек в парике – судебный исполнитель – и писклявым голосом стал зачитывать приговор. До уха Гришки долетали лишь некоторые обрывки фраз, да он и не старался вникнуть в их содержание:

– Именем его королевского величества… бывший капитан драгунского Сёдерманландского полка Йоханн фон Хорн совершил измену… в назидание другим, чтоб не повадно было… приговаривается к казни с отсечением головы, – чирикал чиновник.

И тут Котошихин оцепенел и разинул от неожиданности рот. Какой фон Хорн? Он знает только одного фон Хорна… Это…

Только теперь он хорошенько всмотрелся в фигуру жертвы: на помосте стоял его давний знакомец Йохан фон Хорн!

Не может быть! Неужли этот измождённый человек с потухшим взором и есть тот энергичный, бодрый и всегда весёлый собеседник, соглядатай Ордин-Нащокина, верой и правдой служивший русскому царю? Да, это был тот самый Хорн, которого он примерно год тому назад видел в Любеке, а полгода тому назад выдал Якобу Таубе! И вот теперь он стоит перед ним и ожидает, когда прервутся последние минуты живота его!

Гришка вытащил из кармана платок и вытер пот со лба.

– Что – испугался поляк? – засмеялся солдат.

Гришка ловил рот воздухом и схватился за его костыль.

– И зачем только место занял, слабак! – сказали за спиной.

– Ага! Сидел бы дома с мамочкой и держал её за руку! – противно захихикали сбоку.

И в это время Хорн повернул голову в сторону Гришки. Страдание и узнавание прочитал в его глазах Котошихин. Смертник попытался ему улыбнуться, но улыбка не получилась. Некоторым даже показалось, что он корчит толпе рожи.

– Ишь, подлец, кривляется! – сказала то ли купчиха, то ли ремесленница.

– Жалости ищет!

– Надо было раньше думать, прежде чем поступать на службу к московитам!

– Проклятый предатель!

– Смерть изменнику!

В это время Хорн сделал над своим лицом ещё одно усилие и попытался подмигнуть Котошихину. Но веки припухшего глаза не слушались, и моргнули сразу оба глаза. Гришка прочитал в них мольбу о сочувствии и сострадании. В этой толпе русскому шпиону никто не сочувствовал, и смертник искал их у Котошихина, такого же шпиона и предателя. Какое издевательство над здравым смыслом, что это сочувствие он искал в том, кто выдал его шведам! Или это наивысший знак христианского примирения?

И вдруг фон Хорн засмеялся жутким смехом, набрал в лёгкие побольше воздуха и плюнул в Гришку. Плевок, конечно, не долетел до цели, но тот инстинктивно заслонился рукой. Толпа возмущённо зашикала, завопила и заколебалась – она приняла этот выпад смертника на свой счёт и ещё более озлобилась. Почувствовать на себе презрение и со стороны палача и от его жертвы – это было слишком много для добропорядочных стокгольмских бюргеров!

На помост уже поднимался священник с крестом, но Гришка ничего не видел и не слышал. Трудно было сказать, что его больше напугало: притворная улыбка и подмигивание бывшего капитана или презрительный плевок. По телу его пробежала холодная дрожь, он вздрогнул, крикнул изо всех сил: «Прости меня, брат!» и бросился прочь, подальше от всего этого. Никто не понял, что прокричал этот слабонервный зритель, потому что никто вокруг не знал русского языка. Да в это время всем было не до Котошихина: преступник в это время получал последнее причастие, целовал крест, подсунутый священником, потом кланялся на все четыре стороны, потом опустился на колени и положил голову на плаху.

Сейчас… Сейчас всё произойдёт!

– А-а-а-а!

Глухой, но чёткий стук топора и дикое завывание толпы…

Вырвавшийся, наконец, из объятий толпы, Гришка, заткнув уши пальцами и зажмурив глаза, бросился на землю и затрясся в беззвучных рыданиях.

Когда толпа, живо обсуждая подробности казни, повалила назад, его уже там не было. Последним проковылял одноногий солдат, то и дело прикладываясь к бутылке. Сидевшая на старой крепостной стене ворона каркнула и полетела прочь искать себе новое развлеченье.

Конец

Господь избиенных утешает ризами белыми, а нам

даёт время ко исправлению.

Протопоп Аввакум, «Книга бесед»

– Ты когда заплатишь мне деньги, шведский Тацит?

На пороге дома, опершись руками о притолоку, стоял Данила. На нём была грязная, порванная в нескольких местах рубаха, босые ноги торчали из стоптанных деревянных башмаков, волосы были всклокочены, губы искривлены злой презрительной усмешкой, а из глаз сверкала ненависть. Таким королевского переводчика Котошихин видел впервые.

– Ты про что, Данилушка? – миролюбиво ответил Гришка. – Какие деньги?

– Плата за постой! Ты задолжал мне за два месяца!

– Ах, это… так у меня сейчас нету денег. Были, но… кончились. Да ты не беспокойся, я заплачу.

– Мне нужны деньги сейчас. Если не заплатишь, не пущу в дом.

За спиной хозяина мелькнуло злорадное лицо свояченицы.

– Ну ладно, на тебе задаток, а остальное я верну завтра. Мне должны вернуть долг.

Гришка полез в карман и вытащил оттуда несколько монет:

– На, держи.

Данелиус выхватил деньги и пропустил Гришку в дом.

– Эх, Данилушка, что – деньги? Всё это суета сует! Знаешь, где я сейчас был? Не знаешь! То-то! Угадай.

– И не подумаю. – Анастасиус оттолкнул от себя Гришку, который полез, было, к нему обниматься.

– А где же наша разлюбезная хозяюшка? Мария! Ты куда спряталась? Нехорошо, Данилушка, ой как нехорошо обижать жёнку.

– Не твоё дело, – оборвал его хозяин, надевая на себя нечто в виде плаща.

– Ясное дело, не моё, – охотно согласился Гришка. – Ты куда? Возьми и меня с собой.

Анастасиус хмуро взглянул на Котошихина:

– Ладно, пошли.

Котошихин догадывался, что хозяин взбеленился на него неспроста. Задержка квартплаты была только предлогом, чтобы придраться к постояльцу. Не иначе как свояченица донесла ему про них с Марией. Ну и пусть. Ему теперь все равно.

А Данелиус тоже пустился в загул. То ли измена жены задела его за живое, то ли была ещё какая на то причина, только последнее время он приходил домой пьяный, смурной, и все домочадцы старались не попадать ему на глаза. Почти каждый день он пропадал у русских купцов, и те его изрядно и исправно накачивали – да так, что Анастасиус вползал в дом на карачках. Мария пыталась на него воздействовать, журила, просила, умоляла прекратить пьянку, но всё было напрасно. Тогда она уходила к соседям, чтобы переждать там, пока муж не протрезвеет. Данелиус не только не внимал её просьбам, но и частенько её поколачивал.

Стоял жаркий августовский день. Они молча шли по улице, не обращая внимания на зазывные клики развратных финских девок, выглядывавших почти из-под каждой подворотни. Данелиус шёл в излюбленное своё место – пивную отставного капитана Свена Гёте. Там он довольно быстро спустил только что полученные от Гришки деньги – правда, не без помощи самого Гришки, и пока Котошихин мирно калякал о том-о сём с капитаном, переводчик куда-то исчез.

Домой Гришка вернулся к семи часам вечера. Каково же было его удивление, когда обнаружил, что Данелиус уже был дома. Он, очевидно, отходил ко сну, но был на взводе и разгуливал по комнате в ночной рубахе и туфлях на босу ногу. Котошихин пребывал в самом безмятежном настроении, которое ему захотелось передать хозяину.

– Данилушка, куда же ты пропал, дорогой?

– Ты мне надоел, вот я и ушёл, – зло огрызнулся тот и беспокойно забегал туда-сюда по комнате. Из кухни выглянула свояченица, – похоже, Марии в доме не было. – И вообще я решил, что тебе не место в моём доме. Собирай свои пожитки и проваливай прочь.

– Как же так, Данилушка? – удивился Гришка. – Мы же вроде бы давеча договорились…

– Ни о чём мы не договорились, русская свинья!

– Ты шутишь? – опешил Котошихин.

– Нисколько. – Данелиус подошёл к Котошихину, схватил за рукав и начал тащить его к двери. Котошихин сообразив, что хозяин не шутит, попытался вырваться и всё толком объяснить, но тот крепко вцепился в одежду и не выпускал. Гришка рванулся – рукав кафтана затрещал по швам.

– Ах, ты так? – обозлился Гришка. – На, получай!

Он размахнулся и что есть силы звезданул Данелиуса кулаком по уху.

Данелиус отпустил Гришку, отшатнулся и снова набросился на него. Он тоже не остался в долгу и больно ударил его под самый дых. Гришка задохнулся и согнулся пополам от боли, а Данелиус наскочил на него, вцепился обеими руками за горло и стал душить. Гришка стал отчаянно отбиваться, началась потасовка. Они повалились на сундук, и Гришка раскровенил об его угол всё лицо. Выбившись из сил, оба скатились с сундука на пол и продолжали бороться там, нанося друг другу беспорядочные удары. Данелиус продолжал держать Котошихина за горло, и Гришка стал слабеть. Он понял, что хозяин сильнее его и вот-вот задушит.

Собрав последние силы, Гришка попытался подняться на ноги, но это у него не получилось. Катаясь по полу, противники задели стол, стол закачался, и Гришке прямо под руку свалился кухонный нож. Не раздумывая, он схватился за рукоятку и инстинктивно наугад полоснул Данелиуса ножом. Данелиус вскрикнул, отпустил Гришку и закричал благим матом:

– На помощь! Убивают!

Он встал на ноги и, подняв левую руку к свету, с испугом наблюдал, как кровь из разрезанной ладони стекала на пол. Гришка тоже поднялся, и тяжело дыша, не выпуская ножа из руки, недоумённо смотрел на него. Откуда ни возьмись, появилась Ханна. Набравшая до сих пор, словно воды в рот, она вдруг завизжала, будто резали её саму:

– А-а-а-а-а! Убили! Люди, на помощь!

– Ты что? – тихо произнёс Данелиус. – Ты… меня… Вор! Убийца! Ты своровал у себя в Москве, а теперь прокрался в мой дом… чтобы украсть у меня жену! Ну, погоди, сейчас я с тобой разделаюсь.

Данелиус с решительным видом пошёл на Гришку.

– Стой! – предупредил Котошихин дрожащим голосом. – Я сейчас сам не свой! Не ходи!

Но Данелиус со сжатыми кулаками и горящими от бешенства глазами продолжал наступать.

– Я тебя уничтожу, паршивый московит! Ты узнаешь, как паскудничать в доме у честного шведа!

Гришка испуганно попятился, выставив руку с ножом впереди себя, но Данелиус, не обращая внимания, бесстрашно шёл прямо на него. Неожиданно Гришка упёрся спиной в стену – дальше отступать было некуда. Он заверещал и прямо перед носом у Данелиуса замахал ножом:

– Не подходи!

– Попался! – С победоносным криком Данелиус ринулся вперёд прямо на нож. Лезвие мягко наполовину вошло в живот и остановилось, потому что Данелиус обеими руками перехватил Гришкину руку с ножом. Какое-то время оба противника стояли неподвижно и в оцепенении смотрели друг другу в глаза. Первым пришёл в себя Котошихин и резким рывком выдернул руку с ножом. Данелиус захрипел, обмяк и стал валиться на Гришку, а тот от испуга, не помня себя, нанёс ему ещё два удара ножом: один в грудь, а потом, когда тот свалился под ноги, – в спину.

Хозяин, поджав колени к подбородку, свернулся на полу клубочком и затрясся всем телом. Вокруг него сразу образовалась лужа крови.

– Ты что наделал, подлец? Ты же убил его! – вне себя закричала свояченица и подскочила к Гришке, чтобы то ли ударить его, то ли отнять нож.

Котошихин лениво махнул рукой, и нож по касательной достал свояченицу по животу.

– А-а-а-а! – заверещала по-поросячьи Ханна и, прижав руку к ране, бросилась вон из дома.

Гришка, всё ещё не понимая, что произошло, стоял посреди комнаты и смотрел на нож. Потом он увидел, что вся его одежда была вымазана в крови. Он открыл было рот, чтобы произнести что-то, но не смог – слова застряли у него в горле, и его тут же вырвало.

Тогда он бросился на пол рядом с Данелиусом и то обнимая его, то толкая, словно пытаясь разбудить, запричитал:

– Данилушка, дорогой… Как же это? Я не хотел, прости меня заради Христа!

Но королевский переводчик только хрипел и плевался кровью.

Когда в дом вбежали люди – два стражника, Мария и её сестра, соседи, Гришка с ножом в руке ходил по комнате и исступлённо повторял странные слова:

– Не надо было плеваться… Не надо!

За неимением в Сёдермальме настоящей тюрьмы Котошихина отвели на гауптвахту и посадили в общую камеру, в которой в ожидании разбирательства уже сидели несколько человек: какие-то бродяги с испитыми лицами, одна финская гулящая девка и молодой парень в деревенской одежде. Все они лежали или сидели на полу, застеленном соломой и тихо переговаривались между собой, глядя на единственное окошко, через которое в камеру пробивался тусклый свет.

Стражник подтолкнул Гришку ногой в зад и загремел засовом.

– Добро пожаловать в нашу святую обитель, херр егермейстер! – с издёвкой произнёс один из бродяг и снял с головы грязную шляпу. – Постель застелена, горячая грелка подана. Не желаете ли послушать колыбельную?

Его спутник захохотал сиплым голосом и тоже поддержал игру:

– А может быть, господин шталльмейстер, пожелает развлечься на ночь? Так прекрасная дама в его распоряжении. – Широким приглашающим жестом бродяга указал в сторону проститутки.

– Но-но, это ты брось, – отозвалась женщина из угла. – Я женщина порядочная и не с каждым…

– Конечно-конечно, – поспешил заверить её первый бродяга, – сию минуту к вам для случки приведут самого графа Магнуса. Ха-ха-ха!

Гришка, не обращая внимания на грубые шутки, взял охапку чистой соломы, бросил её на свободное место и уселся на него, как ни в чём не бывало – словно он с него не слезал всё последнее время, а только временно отлучился и теперь вернулся снова.

– Что-то наш барон не разговорчив, – не унимался первый бродяга, придумывая для Гришки всё новые титулы и прозвища, – может вам стражник чем не угодил и слишком мягко погладил вас сапогом по заднице?

– Отстань! – ответил Гришка по-немецки и лёг на спину.

– Наш камергер говорит по-немецки! Какая честь для нас! – Бродяга снова снял шляпу и деланно поклонился.

Но скоро юмор записного тюремного остряка иссяк, и в камере снова воцарилась тишина. Где-то зазвонил церковный колокол – вероятно, с колокольни церкви Святой Марии. Потом совсем рядом заблеяла коза. В маленькое окошко попытался проникнуть голубь, но всё время ударялся грудью об стекло. Вот, дурашка: сам лезет в тюрьму! Через окошко доносились чьи-то голоса. Снаружи жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало. Остановилась она только здесь, на гауптвахте.

Итак, Котошихин очутился под стражей и в тюрьме. Судьба миловала его от этого в России, зато уж дважды наградила на территории королевства Швеции. Ничего особенного от этого он не почувствовал. Тюрьма так тюрьма. Что с ним будет, его пока не интересовало. Как так получилось, что он ударил Данилу ножом, он тоже не знал – вероятно, на него нашёл какой-то дурман. Убивать переводчика, несмотря ни на что, у него не было никакого намерения. Бог даст, Данилушка оклемается, и его выпустят на свободу. Помнится, хозяин ещё дышал, когда в дом пришли два солдата и увели Гришку с собой на гауптвахту. Хуже всего, конечно, неизвестность. Уж хоть бы поскорее всё определялось и с Анастасиусом, и с наказанием, которое ему предстоит принять. Что ж, он заслужил его и примет безропотно.

На утро его привели к начальнику гауптвахты, и офицер допросил его об обстоятельствах драки и причинах, вызвавших её. Котошихин сообщил всё, как было, писарь составил с его слов протокол, офицер попросил Гришку подписать его и приказал снова поместить в камеру.

На третий или четвёртый день пришёл Баркуша и добился с Котошихиным свидания. Он рассказал, что Анастасиус ещё жив, но чувствует себя плохо. Он много потерял крови, ничего не ест и не пьёт и часто теряет сознание. К нему приходил лекарь, дал каких-то лекарств для заживления ран, но ничего обнадёживающего в отношении раненого не сообщил. Ханна, свояченица Анастасиуса, ранена легко, и ничто её жизни не угрожает.

Гришка с безучастным видом слушал Баркушу и оживился только при упоминании Ханны.

– Разве я и свояченицу… того… задел? – удивился он.

– А как же, дорогой мой Грегорий, и её тоже. Что же всё-таки между вами случилось? Как ты мог?

– Не знаю, Баркуша, не знаю.

– Ты что же – пьян был сильно?

– Навроде нет. Не помню.

– О-хо-хо-хо-хо! Что же теперь с тобой будет? Моли Бога, чтобы Данелиус не умер. В этом будет и твоё спасение.

– Какого Бога, Баркуша?

– Обратись к своему. Впрочем, Бог на небе один.

– Ты так думаешь?

Баркуша не ответил, посидел немного и ушёл. Потом прибежал запыхавшийся магистр Гербиниус. Он только вздыхал, поднимал глаза к небу и молчал.

Снова потянулись дни, часы и минуты.

Спустя какое-то время до арестованного дошло известие, что королевский переводчик Данелиус Анастасиус скончался. Об этом сообщила его жена, которая 8 сентября пришла в местный суд и подала на убийцу мужа Яна Александра Селицкого формальную жалобу. На следующий день Котошихина забрали с гауптвахты и привели в здание суда. Его ввели в большую просторную комнату, в которой за большой кафедрой восседал важный судья в мантии и парике, и усадили на скамейку справа, выставив по бокам двух стражников. Поскольку шведским языком Котошихин владел не в такой степени, чтобы говорить на нём в таком ответственном месте, суд нанял на слушание переводчика русского языка Ханса Эстерика.

В зал пригласили фру Анастасиус. Вошла женщина в чёрном, и Котошихин узнал в ней Марию. При виде её он привстал и хотел было к ней обратиться со словами покаяния, но стражники схватили его за плечи и силой усадили на место. Вдова сделала вид, что не замечает своего бывшего постояльца, и смотрела прямо перед собой на судью, который немедля начал допрос.

– Арестованный, скажите нам своё имя, чин и звание.

Котошихин назвал себя Селицким, архивариусом при канцелярии графа Делагарди. При упоминании имени канцлера брови у судьи полезли вверх. Потом он спросил Гришку, знает ли тот стоящую перед ним женщину, на что Гришка ответил утвердительно. Потом судья обратился к Марии и попросил её изложить суть её ходатайства в королевский суд. Вдова рассказала, что вышеозначенный господин Селицкий ранил ножом её мужа, от каковых ран тот, спустя две недели после драки, скончался. Она осталась без средств к существованию, потому что имеющиеся деньги в доме были потрачены на содержание постояльца, а постоялец последнее время денег за это не платил.

– Так ли это? – обратился к Гришке судья.

– Всё это так и не совсем так, ваша милость. Я ходатайствую о том, чтобы мне отпустили время, для того чтобы я смог написать подробное объяснение по поводу произошедшего.

Так его накануне научил один судейский чиновник, к которому за советом обратился всё тот же Баркуша.

– Арестованный, это всё отговорки! Вы должны заявить нам твёрдо здесь и сейчас: признаётесь ли в убийстве королевского переводчика херра Данелиуса Анастасиуса и готовы ли вы нести за это полную ответственность, в том числе и ответственность за восполнение потерь, которые понесла вдова убитого, будучи лишена теперь средств к существованию?

– Я уже сказал, ваша милость: мне нужно время, чтобы обдумать свой ответ и изложить всё на бумаге. – Он решил твёрдо придерживаться линии, присоветованной Баркушей.

– Суд настаивает…

– В таком разе я отказываюсь отвечать. – Котошихин сел на скамейку и бросил взгляд в зал. Сидевшие там Баркуша и Гербиниус в знак одобрения закивали головами.

– Это как вам заблагорассудится.

Брови судьи опять взметнулись вверх. Наглость этого русского не имеет пределов! Тем не менее, от необдуманных и резких шагов в отношении подсудимого, работавшего в архиве самого канцлера, он воздержался и постановил передать дело на рассмотрение суда города Стокгольма.

Вдова Анастасиус тут же переадресовала свою жалобу на Котошихина в городскую ратушу. После первого судебного слушания в сёдермальмскую гауптвахту Гришка уже не вернулся, а был переведен в городскую тюрьму, где его как важного преступника поместили в камеру-одиночку. Тюрьма располагалась в переулке Святого Лаврентия в башне, известной под названием Драконовой. Здесь содержались преступники, совершившие тяжёлые преступления. Для воров, бродяг и мошенников использовался так называемый Кузнечный двор.

Между тем московский посол Иван Леонтьев не успокаивался и осаждал Госсовет Швеции всё новыми просьбами и жалобами. В частности, он подал на имя канцлера жалобу на шведских комиссаров в Москве Лилиенталя и Эбершельда, якобы превысивших свои полномочия, а заодно и напомнил о деле Котошихина, которого надлежало в соответствии с пунктом шесть Кардисского договора выдать в Россию.

Госсовет ответил послу, что Котошихин не подпадает под упомянутый пункт мирного соглашения, потому что прибыл в королевство не из России, а из другой страны. Кроме того, он совершил в Швеции преступление, а потому должен будет предстать перед шведским судом и в соответствии со шведскими законами понести наказание.

Обо всём этом рассказал Гришке сердобольный Баркуша.

Гришка махнул на всё это рукой:

– Теперь мне всё едино: оставят ли меня в Швеции, отправят ли в отечество – конец один.

11 сентября в здании стокгольмской ратуши состоялось заседание городского суда, большая часть которого была посвящена формальностям, связанным с установлением личности Котошихина и обстоятельств убийства им Анастасиуса.

– Откуда прибыл подсудимый? – задал ему вопрос судья.

– Из российских пределов.

– Какого звания?

– Звание моё известно Его Королевского Величества канцлеру и графу Делагарди.

– По какой причине подсудимый лишил жизни королевского переводчика Даниэля Анастасиуса?

– Я не хотел убивать его. Как и обещал в первый раз, я на бумаге сообщил причины возникшей между нами распри. Добавить к сказанному ничего не могу.

Секретарь подошёл к Котошихину и взял протянутую им с балкона бумагу.

– Подсудимый владеет немецким языком?

– Да, ваша милость. Но я прошу отвод для вашего переводчика.

– У подсудимого есть основания для этого?

– Да, ваша милость. Я подозреваю, что назначенный судом переводчик может являться в моём случае заинтересованной стороной. Он не знает меня, а я – его.

– Подсудимый сомневается в честности шведского суда?

– Никак нет, но на всякий случай прошу разрешить пригласить в качестве переводчика Улофа Баркхусена.

Суд прервал рассмотрение дела до утра следующего дня.

Устные показания Котошихина переводил теперь бедный Баркуша, которому всё это давалось с большим трудом. Он слишком сильно переживал за своего подопечного. Для подстраховки суд, тем не менее, пригласил на заседание и собственного переводчика, некоего майора Петера Хольцхусена.

На этом заседании повторилось всё, что Котошихин услышал и увидел раньше. Суд выслушал обе стороны, в том числе и последнее слово подсудимого, и объявил вину подсудимого доказанной, а слушания по делу – законченными. Решение своё суд должен был вынести через несколько дней, что в практике работы суда было редким случаем. Это свидетельствовало о том, что члены суда были не очень уверены в своих действиях, потому что опасались нежелательных внешних последствий.

В своём выступлении Котошихин сказал, что конечно, он не может полагать себя полностью безвинным, однако и виновным себя тоже не считает, потому что ссору и драку затеял сам убитый, а подсудимый только оборонялся. Тем не менее, он осознаёт меру наказания, которая полагалась ему по шведским законам, он понимает, что последний час его близок, но всё равно подчинится требованию закона и воле короля.

Суд размышлял над своим решением целых две недели, но так и не учёл смягчающего вину подсудимого обстоятельства. Вероятно, жизнь урождённого шведа ценилась тогда выше, чем жизнь иностранца, а потому суд приговорил Котошихина к смертной казни. Впрочем, согласно законам убийство человека в Швеции наказывалось смертной казнью независимо от национальности преступника.

Гришка встретил этот вердикт спокойно, потому что внутри себя не ожидал ничего другого. Гербиниус, выслушав приговор, не стесняясь, заплакал навзрыд. Деятельный Баркуша со своими друзьями принялся хлопотать о подаче апелляции в высшую судебнуюй инстанцию Швеции – хофгерихт. Баркуша очень сожалел, что Котошихин не согласился на примирение со вдовой убитого – тогда суд вынес бы по делу более мягкий приговор. Котошихин мотивировал свой отказ тем, что он не виноват в убийстве Анастасиуса, а потому в принципе о мировом соглашении не может быть и речи. Баркуша же с Гербиниусом считали, что ради сохранения жизни можно было и поступиться этим принципом. Они, правда, не знали, в каких отношениях состоял их русский друг с Марией. Гришка же полагал, что Мария сама должна была простить его и заявить об этом суду во всеуслышание. Но поскольку Мария молчала, то и Гришка об этом говорить тоже не хотел.

Дела в хофгерихте решались не скоро: чем выше инстанция, тем солиднее уровень судей, тем большими полномочиями они обладают и тем большее значение придаётся самому делу.

Посол Леонтьев продолжал требовать выдачи «изменника и вора Котошихина». Он чуть ли не каждый день ходил на приём к члену Госсовета Петеру Брахе и своим упрямством доводил его чуть ли не до бешенства. Брахе нажимал на королевских судей и умолял их побыстрее закончить рассмотрение дела Котошихина.

Перебежчик сидел в одиночке и ждал своего конца. Он уже почти не реагировал на визиты Баркуши, а сидел и смотрел перед собой в одну точку, только изредка отвлекаясь от своих внутренних мыслей. Смерти он не боялся и даже желал её, потому что неопределённость становилась страшней самого страшного конца. Нужно было хорошенько подумать о своей прошлой жизни и распорядиться своими последними часами так, как полагается приличному христианину.

А был ли он приличным христианином?

Осознание конца, каким бы ничтожным, пустым или подлым ни был человек, заставляет его сильно задуматься обо всём. Гришка не считал себя ни ничтожным, ни пустым человеком. Наоборот, он считал себя человеком знающим, вдумчивым и неглупым. Был ли он злодеем? Таковым наверняка считали его в Москве, имел все основания называть его таким именем и повешенный за измену фон Хорн. Но насколько важно, что думают о нём другие? Теперь было куда важней, каким он считает себя сам. Конечно, он не ангел, но разве он виноват, что жизнь так несправедливо обошлась с ним?

Последнее время у него день перепутался с ночью, он спал, когда хотелось спать, и бодрствовал, когда этого требовал его организм. Это не всегда совпадало с тюремным распорядком, но это его мало волновало. Ну, пропустит он или съест завтрак или обед – ну что от этого изменится?

Сон его был больше похож на забытие. Во сне к нему часто приходили Квасневский, фон Хорн и Ордин-Нащокин. Квасневского он видел в тех же обстоятельствах, при которых в первый раз встретился с ним в Вильно на базаре. Ордин-Нащокин щурил хитрые глазки и спрашивал, укалывая его своим острым перстом: «Что ж ты, подьячий, – совсем скурвился? Мой-то сынок возвернулся в отечество, получил прощения царя-батюшки, потому как окромя поезда в Польшу за ним никаких таких провинностей не обнаружено».

Но чаще других его навещал фон Хорн. Он преследовал его своими горящими от ненависти очами, обещал Гришке страшное наказание в аду, и, уходя, непременно плевал ему в лицо, чтобы на следующую ночь прийти снова. Котошихин просыпался в холодном поту, но и наяву он постоянно видел перед собой картину казни, ухмылку жертвы и стоящего рядом с ним верзилу-палача.

Так прошёл почти месяц.

21 октября пришёл какой-то чиновник с переводчиком и сказал, что хофгерихт подтвердил приговор городского суда, и что «херру Селицки надлежит готовить себя в последний путь». Котошихин сидел на деревянных нарах и внимательно слушал. Когда чиновник выполнил свои обязанности и собрался уходить, Гришка вскочил со своего места и бросился к нему в ноги:

– Помоги мне, добрый господин! Не дай погибнуть невинному человеку!

Он цеплялся за одежду шведа, умолял, бился в истерике, и тот с трудом отбился от узника, бормоча про себя какие-то слова то ли недоумения, то ли возмущения. Дверь камеры давно захлопнулась, а Гришка всё лежал на полу и безутешно рыдал.

К вечеру в камеру пришёл Гербиниус.

– Крепись, друг мой Грегори! – Всхлипывая, пруссак обнял Котошихина и отвёл его на нары. – Мы не смогли тебе помочь. Судьи хофгерихта указывают на тяжесть твоего преступления и считают, что ты должен понести за это наказание.

– Йоханн, мне страшно! Как мне замолить грехи мои и достойно предстать перед Спасителем? Скажи мне, Йоханн! Ты такой умный и рассудительный!

– Бог всемилостив, он простит тебя. Послушай меня, друг мой: тебе надобно принять крещение по лютеранскому обычаю, чтобы приблизиться к Вседержителю Нашему. Твоя вера осталась там, в России. Кто смягчит твою душу и подготовит тебя покинуть этот мир, кроме священника? А православных пасторов тут для тебя нет и не будет.

– Я готов. Я готов покинуть свою веру и перейти в вашу, – с какой-то истовостью откликнулся Гришка.

На следующий день в тюрьме появился настоятель церкви Святой Марии пастор Улоф Петер Крока, что в Сёдермальме, и совершил над Котошихиным-Селицким обряд крещения. После крещения Гришка успокоился и совсем ушёл в себя.

Между тем, судьбу заключённого Драконовой башни решало правительство Швеции. Заключённый не был обычным преступником – он был когда-то подданным русского царя, с которым шведы вели непрерывные споры, и шведы не хотели осложнять и без того напряжённые отношения с Москвой. Но для обер-штадтхальтера Акселя Спарре, высшего должностного лица Стокгольма, внешнеполитические соображения Госсовета не имели значения. Хофгерихт вынес свой вердикт, время пошло, и нужно было определяться с процедурой казни осуждённого. В тот же день обер-штадтхальтер направил запрос в Государственный совет Швеции о порядке и сроке казни над Грегори сыном Карпа Котошихиным.

Для Госсовета этот вопрос оказался не простым. Мнения его членов разделились. Одни говорили, что узника Драконовой Башни надобно вернуть в Россию – шведам тогда не придётся обагрять свои руки кровью, а заодно исчезнет почва для недовольства Москвы. Другие, наоборот, утверждали, что этого ни в коем случае делать не следовало: Котошихин совершил в королевстве преступление и должен понести наказание по шведским законам. Кроме того, опасно создавать прецедент выдачи перебежчика на свою родину – королевство может лишиться помощи со стороны других иностранцев, которые захотят помогать Швеции.

Много споров вызвал также вопрос о том, анатомировать ли тело казнённого, или похоронить его так. В конце дискуссии слово взял обер-штадтхальтер и сказал:

– Уважаемые члены Совета! В Стокгольме в настоящее время находится знаменитый профессор медицины из Уппсалы Улоф Рюдбек. Время от времени Уппсальскому университету для научных опытов требуется свежий труп. Добыть таковой не всегда представляется возможным, потому что родственники обычно сразу после казни забирают тело и хоронят его. Случаи, когда у казнённого не оказывается родственников, чрезвычайно редки. Полагаю, что для бездомного беглого русского будет большая честь послужить делу шведской науки.

Аргумент в пользу науки всегда убедителен, особенно для таких разумных существ, каковыми являлись шведские королевские советники. Предложение обер-штадтхальтера было поддержано единодушно. Выход из тупика был найден.

Потом выступил ещё один член Госсовета и предложил казнь Котошихина отсрочить на несколько дней – до тех пор, пока тот не будет приобщён в лоно лютеранской церкви. Что касается претензий русского посла Леонтьева, который спешит отъехать в Москву, то надо предложить ему оставить здесь кого-нибудь из своей свиты, чтобы это лицо могло убедиться в строгости исполнения законов в шведском королевстве.

И это «соломоново предложение» было единодушно принято.

Аксель Спарре покинул Госсовет вполне удовлетворённым – для торжества закона не было никаких препятствий.

День казни был назначен на 1 ноября 1667 года.

Московский посол Иван Леонтьев уехал из Стекольни обиженным и никого из своих людей любоваться на казнь вора Котошихина там не оставил. В Москве и своих казней хватает.

Последние дни Котошихин провёл в обществе своих друзей Баркуши и магистра Гербиниуса. Они навещали его каждый день. Не забывал своего крестника и пастор Крока. Новый лютеранин почти не говорил по-шведски и не знал ни одной молитвы, которая бы нашла прямой путь к новому Богу. За него усердно предстательствовал пастор Крока, и вероятно преуспел в этом. Потому что в день казни Гришка был спокоен, тих и умиротворён. Короткая, но бурная жизнь прерывалась в самом своём рассвете – ему не исполнилось ещё и сорока лет, но гневить Бога и роптать на судьбу было не в правилах настоящего протестанта. Каждому в этом мире предначертан свой путь.

Ранним осенним хмурым утром на Котошихина надели чистое бельё, набросили поверху суконный кафтан, дали в руку крест и посадили в повозку – ту самую, в которой месяца четыре тому назад везли капитана Хорна. Повозку сопровождала стража, составленная из десятка драгунов стокгольмского гарнизона. К процессии присоединились Баркуша с магистром Гербиниусом, фактор, трупоносители, судебный исполнитель и ещё какие-то неизвестные люди. Она неспешно тронулась по улицам Города, миновала Зерновую, Железную и Монетную площади, прогремела по деревянному настилу моста Слюссена и медленно въехала в гору, за которой начиналась Южная Слобода – Сёдермальм, с которой Котошихина связывала не только жизнь, но теперь и смерть. По мере продвижения по Хурнсгатан к процессии присоединялось всё больше и больше зевак. Котошихину показалось даже, что некоторые лица ему были знакомы. Он жадно всматривался в них, надеясь увидеть Марию. Вон, кажется, мелькнула испитая физиономия капитана Гёте, а вон та бабочка, спрятавшаяся за спины, кажется, очень похожа на Ханну, но вдова Анастасиус так и не показалась.

Примерно через час повозка дотащилась до Сёдермальмской таможни, за которой дорога уходила в Эншеде и дальше на юг. Котошихин издалека увидел свежевыстроенный помост – точно такой, как для Хорна, а на нём – монолитную глыбу Юхана из Даларна. На месте предстоящей казни уже собралось много народа, и подошедшая толпа соединилась с ним, образовав вокруг помоста плотное кольцо.

Стража стала разгонять толпу, чтобы повозка с Котошихиным могла приблизиться к эшафоту. Когда она остановилась, откуда-то появился Улоф Крока и ободрительно кивнул своему подопечному. Странное чувство овладело Котошихиным – как будто всё это было не для него, словно всё, что он видел вокруг, происходило с кем-то другим, а он только наблюдает за всем со стороны, как на казне фон Хорна. Он даже чему-то улыбался про себя. В толпе удивлялись и спрашивали: может, он уже подвинулся умом? О чём он думал? Скорее ни о чём. Просто жил.

Стража подхватила его под руки и повела к помосту. Гришка решительным жестом отвёл их руки, сам легко взошёл по лестнице, оглянулся окрест и, увидел неподалёку молодую берёзовую рощицу. Но он не долго любовался этим зрелищем, спохватился и подошёл на край помоста, чтобы низко поклониться толпе.

– Прости, народ православный!

Так он раскланялся на все четыре стороны света, совершенно запамятовав о том, что православным народом на площади и не пахло, что и сам-то он уже две недели числился в лоне учреждения Лютера и что произнёс он эти слова на русском языке, понятном лишь одному Баркуше. Случилось ли это спонтанно, помимо воли или это был намеренный жест Гришки, мы так и не узнаем.

Потом он подошёл к Юхану и опять же по русскому обычаю обнял его. Толпа ахнула и замерла – такого она ещё никогда не видела: жертва смиренно прощается с публикой и обнимается со своим палачом! Палач стоял, не шелохнувшись, и о выражении его лица, скрытого маской, можно было только догадываться.

Машинально совершив обряд, Гришка встал в углу на колени, и к нему тут же присоединился пастор. Он пробормотал слова какой-то молитвы, но Гришка его не слышал – он был уже далеко отсюда. Он шёл с матерью по большой и пыльной дороге, мать держала его за руку и что-то рассказывала про чудо-юдо, леших и водяных; восходящее солнце светило им в глаза, где-то в ржаном поле пели жаворонки, справа от Москвы-реки поднимался пар, а по над рекой разносился певучий медный звон с колокольни Ивана Великого…

…Пастор Крока уже спустился с помоста, и к Гришке подошёл Юхан. Он мягко подтолкнул его к деревянной колоде, верхняя поверхность которой носила на себе следы топора и засохшей крови. Гришка, всё также улыбаясь, стал на колени и положил на неё голову. Юхан поправил голову так, чтобы шея попала в углубление. В поле зрения, но как-то боком, почти кверху ногами, оказались лица Баркуши и Гербиниуса. Прошло два-три мгновения, показавшиеся вечностью, а потом Гришка услышал над собой сильный вздох Юхана и еле заметный шорох воздуха. Толпа напряжённо зашевелилась и всхлипнула:

– Ах!

В следующее мгновение звон колоколов в ушах прекратился, и наступила глухая мёртвая тишина.

Эпилог

Труп Котошихина будет вскрыт и употреблён Уппсальским профессором Улофом Рюдбеком в научных целях. Кости бывшего подьячего царя Алексея Михайловича будут нанизаны на медную и стальную проволоку и более 200 лет будут служить в качестве учебного пособия для студентов-медиков. Вклад Котошихина в развитие шведской медицины, к сожалению, никто не заметит и не оценит.

Улоф Баркхусен переведёт записки Котошихина на шведский язык, они будут переписаны в нескольких экземплярах и под разными названиями храниться в архивах знатных людей Швеции и в библиотеке Уппсальского университета. Насколько его труд послужил на пользу шведам, сказать трудно, но, несомненно, время от времени использовался ими при оценке поведения своего восточного соседа.

Царь Алексей Михайлович будет царствовать долго и счастливо, и даже женится ещё раз и произведёт на свет сына, который изменит всю Русь и сокрушит Швецию.

Ян Казимир скоро отречётся от трона и удалится во Францию в монастырь, предоставив Польше возможность несколько лет обходиться без короля.

Карл ХI продолжит дело своего отца и подготовит почву для великих походов своего сына – Карла ХII. Однако осуществить свои далеко идущие планы Карлу ХII помешает сын Тишайшего царя России. В тихом омуте всегда черти водятся.

А.Л.Ордин-Нащокин в 1671 году будет отправлен царём в отставку, и он удалится от мирской суеты в монастырь, где и отдаст душу Богу. Сын его Воин по возвращении из-за границы некоторое время будет отсиживаться в отцовской деревне, потом его сошлют в Кириллов-Белозерский монастырь, но после Андрусовского мира – триумфа дипломатии отца – его освободят. В 1678 году Воин Афанасьевич уже стольник, потом воевода в Галиче-Костромском, а потом следы его затеряются во тьме веков. Он скончается, не оставив потомства.[34]

М. Г. Делагарди сохранит своё высокое положение до самой смерти.

Патриарх Никон, выйдя из милости у Тишайшего, кончит свою жизнь в монастыре. Простит его уже царь Фёдор, но большой радости царская милость ему уже не доставит. Раскол церкви будет продолжаться и без русского Лютера и за несколько веков соберёт обильную «жатву» – десятки тысяч «старообрядцев» найдут в ней огненный конец.

Князь Яков Черкасский умрёт в том же году, что и наш главный герой. Народ его любил, потому что он верно служил царю, был способным воеводой и не побоялся выступить против родственника царя мздоимца Морозова.

Его со-воевода Прозоровский Иван Семёнович кончит плохо: в 1670 году его в Астрахани казнит Стенька Разин.

Князь Юрий Алексеевич Долгорукий, из-за которого Котошихин сбежал в Литву, разобьёт Стеньку Разина под Симбирском. В 1676 году он будет «работать» начальником Стрелецкого приказа, то есть в должности министра обороны страны. В 1682 году, во время стрелецкого бунта у него убьют сына, после которого останется неутешная вдова. На похоронах князь слишком громко шепнёт своей невестке: «Не горюй, голубка, щурёнка они поймали, а вот щуку-то в пруду оставили! Мы им ужо отомстим!» Стрельцы, услышав такое заявление, тут же отловят «щуку» и убьют её.

Дементий Башмаков будет заведовать при царе Фёдоре печатным делом.

А у лифляндского помещика Фридриха Вильгельма Паткуля родится сын Йоханн Рейнхольд, который возглавит борьбу своих земляков против редукции и войдёт в историю Второй Северной войны как один из главных её идеологов и вдохновителей антишведского альянса.

Но это будет тема уже для другой книги.

Всеволожск, июль 2000 г. – Москва, апрель 2003 г. – февраль 2006 г. – Курапово 2010 г.

400.000 знаков

Словарь

старых русских слов

Аз – я (местоимение 1-го лица ед. числа)

алтын – три копейки

арцух – герцог

Банделер – ремень, на котором через плечо носили плащи

без ведомости – тайно

берковец – 10 пудов

бирюч – глашатай

бобыль – не оседлый крестьянин, переселенец

бояре ближние – близко стоящие к царю (см. также комнатные)

брусяный – деревянный, из бруса

Вахта – стража, караул; отдать за вахту – посадить под стражу.

вдругорядь – во второй раз

вельми – весьма

верховые люди – придворные

воздух – климат

Гиль – чушь, кутерьма

горлатный мех – взятый с горла зверя

господа – двор, имение, дом, усадьба

гость – купец

грабельщик – грабитель

грамота затейная – шифрованное письмо

Деисус – композиция с изображением Христа и обращённых к нему в молитвенных позах богоматери и Иоанна Предтечи

дивовище – чудо

довод – донос

докончание – завершение, заключение договора

домысливаться – догадываться

Еже – каждый

ежегод — ежегодно

ежеден – каждодневно

Живот – жизнь

жильцы – порученцы

Забоец – убийца

заказ — ограничение, запрет

заплечный мастер – палач

захребетники – гулящие люди

злотувки (тынфы) — серебряные деньги, введённые в Речи Посполитой в 1663 году и не пользовавшиеся спросом из-за низкого содержания серебра

Избыть – избавиться

исполнивать – пополнять

Камка – ткань

киот – шкафчик для хранения икон

клобук – высокий монашеский головной убор с покрывалом

комнатный боярин – боярин, допущенный к обеспечению домашнего быта царя

красное место – почётное место

крепь – заключение, крепкое место

крестоцелование – присяга

кружечный двор – винный склад

Лал — рубин

лучиться – случаться

Любок – Любек

Мыльня – баня

малый – парень

мститься -казаться

Навечерне – накануне вечером

наряд конский – сбруя

насердка – злоба

начальные люди – начальство

неисправленье – оплошность, ошибка, упущение

нелюбье – раздор

нишкни! – замолчи!

новые люди – не из старых родов, только что вышедшие в чины

Обманство – обман

опасная грамота – документ, выдаваемый иностранным послам для беспрепятственного проезда по стране

острог – малая крепость

ответные люди – сотрудники Посольского приказа, встречающие и провожающие иноземных послов

отписка – письмо, отповедь

отповедь – ответ

Падучая – эпилепсия

пальцграф – пфальцграф

памятца – записка провожающие иноземных послов

панагия – небольшая иконка, которую носят на цепочке на груди

повёрстать – назначить жалованье

повытье – наподобие отдела в Приказах

поезд – поездка

поживление – барыш

покойность – недвижимость, строение

поташ – карбонат калия, добываемый из древесной золы

полоненик – пленный

полуночные страны – страны Западной Европы

поляковать – заниматься грабежом и разбоями

поминки – подарки

поруха – убыток

посул – взятка

посылка – командировка

правёж – наказание за долги

править – взыскивать

прельстительный – вольнодумный, агитационный

прогоны – дорожные документы

пролыгаться – выдавать себя

промысел – дело, начинание

Рассольник – сосуды для соусов и рассолов

Ругодив — Нарва

риксдротт – в русском языке аналога нет, означает влиятельного магната

рундук — ларь с крышкой

рухлядь – меха

Своеобычный – интересный, неординарный

свойственные люди – родственники царя

серебряник — сосуд для мытья рук

середние люди – средние в чинах

сказка – показания

советливый – дружелюбный, согласный

сообщительный — общительный

спороваться – спорить

срачица – рубашка

Стекольня – Стокгольм

столбцы – вид документации в Посольском приказе, которые составлялись путём последовательного склеивания нескольких листов бумаги

стригольник – еретик

супликация – просьба, мольба

Тайным обычаем – тайно, конспиративно

таможилец – местный жилец, туземец

тихим обычаем – спокойно

титло – титул, обращение

токмо – только

травы – узоры на грамотах

третей – посредник

турский – турецкий

Ферезея – верхняя праздничная одежда

Челядник – слуга

чеснок – палисад

чин – порядок

Шаленый – шальной

шандан (шандал) – подсвечник

шеленги – медные деньги в Речи Посполитой, введённые в 1659 году и не пользовавшиеся спросом, как и их аналоги на Руси.

ширинка – полотенце

Юфть – сорт мягкой тонкой кожи

Примечания

1

В нашей историографии труд Г. Котошихина известен под названием «Россия в царствование Алексея Михайловича». Немногочисленные копии перевода рукописи на шведский язык озаглавлены по-разному: «О Российском государстве или некоторых русских церемониях», «Описание Московского государства, составленное и написанное русским канцеляристом Григорием сыном Карпа Котошихиным» и др.

2

Московские цари считали свой происхождение от кесарей Византии (Второго Рима), что с некоторой натяжкой соответствовало действительности, если вспомнить, что женой Ивана III была византийская царевна Софья Палеолог. Византийская же империя возникла, как известно, из Римской (Первый Рим), так что Московское царство провозглашалось Третьим Римом, «а Четвёртому Риму не бывать никогда!»

3

Здесь и далее курсивом вставки, взятые из записок Г. Котошихина.

4

Ян Казимир II, он же Юхан Казимир, сын Сигизмунда III и внук шведского короля Юхана III Васа, до избрания на польский трон был кардиналом. В 1668 отрёкся от трона.

5

16 знатных родов имели право, обойдя низшие чины, прямо поступать в бояре: Буйносовы, Воротынские, Голицыны, Морозовы, Одоевские, Прозоровские, Пронские, Репнины, Салтыковы, Трубецкие, Урусовы, Хилковы, Хованские, Шеины, Шереметевы и Черкасские. Члены следующих 15 родов поступали сначала в окольничие, а потом в бояре: Барятинские, Бутурлины, Волконские, Долгорукие, Измайловы, Куракины, Лобановы, Львовы, Милославские, Плещеевы, Пожарские, Пушкины, Ромодановские, Стрешневыы и Сукины. Из этих 31 фамилий 20 были княжеские.

6

Сорок пять лет спустя сын Тишайшего царь Пётр для объявления войны шведам также использует пустяковый повод – плохое обращение с Великим посольством при проезде через Ригу.

7

Так тогда русские называли Стокгольм.

8

Вот кто, оказывается, был одним из первых авторов идеи раздела Польши!

9

Т.е. имевший разрешение выступать, писать указы от имени царя

10

Современный шведский историк П. Энглунд отмечает, что война в Ингрии в это время носила для Москвы фактически освободительный характер.

11

На Руси всех иностранцев, включая шведов, называли обобщённым именем «немцы».

12

Разница в летосчислении от сотворения мира – 7160 и от рождества Христова – 5508 даст нам год 1652.

13

Одним из пунктов несогласия между никонианами и староверами был способ наложения креста: никониане ввели трёхперстный, в то время как староверы защищали старый двуперстный крест.

14

Ещё когда Никон правил в Новгороде, царь послал ему т.н. несудимую грамоту, по которой его власть объявлялась неограниченной и ответственности не подлежала. Став патриархом, Никон получил также звание великого государя, которое в своё время получил Филарет, отец государя Михаила Романова.

15

Характеристика А. Л.Ордын-Нащокина, данная историком В.О.Ключевским.

16

Ян Казимир II после добровольного отречения от престола королевы Кристины в 1654 г. как потомок рода Васа претендовал на шведский трон.

17

На Руси борода считалось признаком благонравия и надёжности человека. Того, у кого борода росла плохо, считали способным на всякое дурное дело.

18

Буквально в переводе на русский слово «drots» означает «воевода, военачальник», но в данном случае эта должность была равнозначна министру юстиции. Риксдротс отвечал за всё правосудие в стране и, кроме того, формально являлся главой правительства – Государственного совета, хотя фактически в Госсовете заправлял всеми делами канцлер.

19

Шведский полководец времён Тридцатилетней войны.

20

Это означало, что солдат был в состоянии полной боевой готовности. В бою или перед лицом опасности мушкетёры обычно клали пули в рот, чтобы быстро зарядить мушкет и не лезть за ней в патронташ или сумку.

21

Очевидно поговорка «Доносчику первый кнут» имеет происхождение в эпоху царствования Тишайшего. Согласно закону того времени, донос считался справедливым, если доносчик выдерживал пытку: сечение кнутом, поднятие на дыбу, жжение огнём и т. п.

22

Двести лет спустя М.Е.Салтыков-Щедрин очень точно скажет, что «взятка уничтожает преграды и сокращает расстояния, она делает сердце чиновника доступным для обывательских невзгод».

23

Улица в Москве, на которой располагалось Шведское подворье и миссия.

24

Для краткости в наименовании года дьяком пропущена первая цифра «7».

25

Во времена Ивана Грозного черкесами называли представителей северо-кавказских народностей.

26

Шведский вариант имени «Ян Казимир».

27

Гостиная сотня – объединение привилегированного купечества в 16—18 веках, второе по знатности после гостей (гостями назывались иноземные купцы или русские, обладавшие крупным капиталом, заслугами перед правительством и царём и торговавшие за границей).

28

Швеция в 17 веке была сильно истощена войнами, и государственный казначей Густав Бонде объявил жестокую экономию государственных средств.

29

Место расположения правительственных учреждений в Стокгольме.

30

Новый класс буржуазии, названный так по имени моста Шеппсбрун, соединяющего Старый город, где концентрировались крупные торговые дома, с остальной частью Стокгольма.

31

В государственном гербе страны и в наше время сохранились три королевские короны на голубом поле.

32

Как русские цари короновались в Москве, так польские короли – в Кракове.

33

Каков Котошихин! Он предвосхитил модель поведения для перебежчиков всех времён и народов. Стучись в дверь к первому лицу в государстве, напоминай о своём значении – глядишь, что-то и обломится от новых хозяев.

34

Друг А. С.Пушкина Павел Воинович Нащокин произошёл, вероятно, от другой ветви Ордын-Нащокиных.

Content

Аз грешный…
Борис Николаевич Григорьев

Предисловие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Приказная жизнь Проводы войска

«Тишайший» царь России

Русский Лютер

Верные люди гетмана Гонсевского и князя Одоевского

Русский Ришелье

Стекольня

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Скитания

Побег

Вильно

Варшава

Ченстохов

К шведам

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Подданный короля Карла ХI Нарова

Стокгольмская перспектива

Стокгольмское Замоскворечье

Конец

Эпилог

400.000 знаков Словарь старых русских слов

Примечания