Колин Фалконер

Гарем. Реальная жизнь Хюррем

© Colin Falconer, 1993

© Г.И. Агафонов, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть 1

Паутина

«Вход в цесарский дворец опутан паутиной»

из Саади

Глава 1

Стамбул, 1522 г.

Когда в гареме Старого дворца появлялась новая юная рабыня, ее незамедлительно начинали обучать азам османского языка, принятого при дворе, и основам учения Корана. А также препоручали одной из распорядительниц гарема для подготовки к исполнению конкретных обязанностей.

Хюррем в наставницы досталась кяхья, хозяйка Шелковой комнаты, желчная черкешенка с лицом цвета дубленой кожи. Старуха все цеплялась за воспоминание о своей единственной бесплодной ночи с султаном Баязидом, дедом нынешнего султана Сулеймана. С тех пор она коротала свои дни в гареме в роли главной портнихи, затерявшись среди гор парчи, дамаска и атласа, – но, по кротости нрава, не роптала.

Пальцы у Хюррем были ловкие, глаз – меткий, и носовые платки с ее вышивками снискали дошедшие и до нее похвалы самой валиде-султан, то есть матери султана. Работала она, тихо напевая, над вышивкой золотой и серебряной нитью по отрезу зеленого атласа из Дибы затейливого орнамента из листьев и цветов. Напев же этот девушка в детстве переняла у отца; это была татарская песня о степных просторах и северном ветре.

Вот и не услышала она, как сзади подкралась тихо вошедшая в комнату кяхья, а очнулась сразу от жгучей и звонкой оплеухи. В шоке отпрянув и выронив иголку, Хюррем замахнулась, чтобы дать сдачи…

Глаза кяхьи недобро блеснули:

– Ну давай, бей меня! Капы-ага тебе живо устроит бастинандо!

Хюррем опустила руку.

– И не петь мне тут, сколько раз тебе говорила! Это же гарем, и здесь всегда стоит полная тишина.

– Мне нравится петь…

– Тут имеет значение только то, что нравится повелителю нашему.

– Но его же здесь и близко нет сейчас. Можно хоть из пушки во дворе палить, и он об этом даже не прознает.

– Дерзкая проказница! – с этими словами кяхья влепила подопечной еще одну пощечину, но на этот раз Хюррем была к ней внутренне готова. Правда, удар оставил пунцовый след на ее щеке.

Затем старуха подобрала платок и принялась высматривать изъяны в вышивке. Не обнаружив ни единого, она брезгливо бросила его обратно на лавку и приказала:

– Возвращайся к работе.

Светелку для вышивания Хюррем делила на двоих с вороно́й масти еврейской девушкой. Куплена она была на невольничьем рынке в Александрии, и кяхья по этому случаю к ней иначе нежели по кличке «базарное мясо» не обращалась. На самом деле звали ее Мейлисса, и теперь Хюррем внимательно, хотя и краем глаза, наблюдала за тем, как та склонилась над собственной вышивкой, тщетно пытаясь затаиться и прикинуться невидимой за сорочками и чадрами, сложенными на столе перед нею. Но слишком уж заманчивую цель она собою являла для кяхьи в ее нынешнем настроении.

– Дай-ка посмотрю, – сказала кяхья и выхватила работу из рук Мелиссы. – Гляди сюда: лучшая парча из Бурсы, а ты ее испортила! – Размашистая оплеуха. – Ты чем думала-то?!

Мейлисса молчала, понурив голову. Старуха швырнула ее отрез материи на пол и приказала:

– Спарывай все до последнего стежка и начинай заново.

– Жирное смрадное дыхание из зада верблюдицы, – прошипела Хюррем вдогонку кяхье и вернулась к вышивке, напевая громче прежнего.

Услышав позади придушенные всхлипывания, обернулась. Мейлисса плакала, уронив голову на руки.

– Нечего из-за нее так расстраиваться.

Мейлисса покачала головой и разрыдалась пуще прежнего.

– Мейлисса? – Хюррем встала и обняла ее за плечи.

– Это не из-за нее…

– Из-за чего же тогда?

И тут же прочла очевидный ответ прямо в глазах девушки. Ужас голый и дикий. Внушенный невесть чем или кем, но никак не кяхьей.

Мейлисса вглядывалась ей в лицо в поисках поддержки.

– Нужно же мне хоть кому-то сказать, – жалобно произнесла она.

– Уж мне-то ты можешь довериться, – сказала Хюррем. – Что бы то ни было, я никому не проболтаюсь.

– Они меня убьют, – прошептала Мейлисса, комкая подол кафтана.

– Скажи на милость, за что, иначе как я тебе помогу?

– Я беременна.

Хюррем подумала было, что ослышалась.

– Быть того не может, полная чушь, – проговорила она.

– Правда. Срок давно прошел, а крови все нет.

Хюррем рассмеялась. Забеременеть? В этой тюрьме?

– Мейлисса, все в порядке, всякое случается. Бывают задержки, бывает, месячные и вовсе не приходят. Это же не значит, что ты беременна.

Мейлисса покачала головой.

– Нужен же мужчина, чтобы забеременеть.

Мейлисса бросила взгляд за плечо Хюррем: не подслушивает ли кто? До этого мгновения Хюррем считала себя более опытной в мирских делах, но тут, когда всякая защита была отброшена, она вдруг усмотрела в Мейлиссе знание и хитрость, которых ранее за ней не замечала.

– Капы-ага, – шепнула Мейлисса.

Капы-ага! Капитан стражи и главный белый евнух. У Хюррем даже рот открылся от изумления. Хотя капы-ага и возглавлял стражу гарема, наедине с любой из поднадзорных дев ему оставаться было строго воспрещено, поскольку полным скопцом он не был – в отличие от евнухов-негров. Она слышала, что большинство белых евнухов кастрировали не полностью, а просто перевязывали или придавливали им яички, как ягнятам.

Она была ошеломлена. Покуда она сражалась с пониманием нового языка, считая себя всяко выше этой селянки, та изыскала себе путь на ложе.

– Говорят, мужчины бывают способны вроде как восстановить их, – сказала Мейлисса. – Даже черные. Потому их раз в год и проверяют, чтобы убедиться, что они у них заново не отросли.

– Чушь! Ведь когда жеребца оскопят, он так и остается мерином!

– Так белые-то евнухи – они же и не скопцы вовсе; им же их штуки не отбривают напрочь в отличие от нубийцев.

– Ну и где у тебя с ним это вышло?

– Да есть тут один дворик в северном крыле дворца – в окружении высоких стен под сенью платанов. Дверь в стене туда всегда заперта, но никогда не охраняется.

– И чем ты там занималась?

– Изучала Коран, как нам велено. Он меня, должно быть, заприметил с северной башни. Я вдруг услышала ключ в замке́. Хотела убежать, но тут…

Хюррем склонила голову в ожидании продолжения «но тут…», но Мейлисса лишь пожала плечами:

– Он сказал, что я самая красивая женщина в гареме. И что он поможет мне сделать так, чтобы султан положил на меня глаз.

– Сколько раз это происходило?

– Всего единожды. Может, дважды. – Глубокий вздох. – Шесть раз.

– Шесть раз! Да ты хоть понимаешь, что бы они с тобою сделали, если бы ты попалась?

– Так я ведь и так им попалась. Разве нет?

Тут Хюррем чуть задумалась о том, как бы она сама себя повела, если бы сидела в тенистом дворике над Кораном, «но тут…». Даже смертельная опасность может показаться прельстительнее удушающей скуки дворца.

– Они меня собираются прикончить, – прошептала Мейлисса. – Завяжут в мешок и кинут в Босфор.

– Я тебе помогу, – сказала Хюррем. – Поверь мне.

Глава 2

Спальня была все той же, какой он ее помнил. Только через три дня после триумфального вступления в Стамбул Сулейман вновь почувствовал себя снова дома. Откинувшись на диван, снял и отложил в сторону шелковый тюрбан, нащупал и расстегнул защелку султанской короны.

Вот уже три года тому назад он унаследовал отцовский трон, но не переставал ощущать себя актером театра теней. И если поначалу думал, что это чувство пройдет, как только он привыкнет к новой роли, то сейчас понимал, что с течением времени оно лишь усиливалось. Даже в собственных дневниках он теперь величал себя в третьем лице.

Почему-то «носителем бремени» принято было называть его великого визиря. Но ведь великий визирь – не более чем ловкий жонглер в поисках баланса между лестью, расчетом и двуличием. А в действительности именно он, султан, несет на своих плечах воистину тяжкий груз ожиданий не только шести миллионов турок-подданных, но и всего исламского мира.

Лишь в тиши гарема находил он себе отдохновение. Сандаловое дерево горело в медных очагах, наполняя воздух умиротворяющим ароматом, отблески пламени расходились рябью по кафельным стенам. Ни тебе визирей, ни генералов, ни обязанностей.

Зато здесь есть Гюльбахар.

Тут он как раз и услышал шелест ткани, а в дальнем конце комнаты из-за камчатного занавеса появилась она – в прозрачной сорочке с двумя алмазными пуговицами, танцующими поверх ее плоти. Жилет из парчи; белый шелковый водопад шаровар; волосы, заплетенные в одну длинную косу, которая струится по спине.

Она подобна солнечным бликам на воде, подумалось ему. Гюльбахар – «Весенняя роза». Идеальное же имя тебе дали.

Она упала на колени и коснулась лбом ковра.

– Салам, Властелин моей жизни, султан султанов, повелитель мира, царь царей.

Султан нетерпеливо отмахнулся. Сколько раз можно повторять, что нет в этом нужды? Он – муж, вернувшийся домой, и никем иным тут быть не хочет этой ночью. Но она всякий раз приветствовала его все той же издревле устоявшейся фразой.

– Иди сюда, – позвал он.

Пробежав оставшиеся несколько шагов, она прильнула лицом к его шее. У себя под щекой Сулейман почувствовал влагу ее слез и вдохнул аромат сухого жасмина, исходивший от волос.

– Когда снега на минаретах не осталось, а ты не вернулся, я подумала, что уже никогда не вернешься, – проговорила Гюльбахар. – Мне без тебя было так страшно. Много ведь чего шепчут. – Она отстранилась от него и пристально взглянула ему в глаза. – Тебя ведь не ранили?

– Ни единого шрама не останется. Как Мустафа?

– Скучал по тебе. Он часто о тебе говорит.

– Дай с ним повидаться.

Гюльбахар взяла султана за руку и проводила через покои в спальню сына. На одном углу кроватки в золотом подсвечнике горела свеча, за нею присматривал паж в тюрбане. Другой паж стоял в полутьме напротив него в ожидании. Всякий раз, когда мальчик во сне переворачивался с боку на бок, свечу на той стороне, куда он оказывался лицом, тушили, а свечу за спиной у него зажигали.

Мужчина склонился над постелью. Светлыми волосами и умиротворенными чертами лица Мустафа пошел в мать. Этот высокий для своих девяти лет мальчик был преуспевающим учеником, одинаково искусным и в метании копья, и в усвоении Корана, и в математике.

«Следующий османский султан», – подумал Сулейман. Радуйся детству, пока можешь. И славно, что плечи у тебя растут широкие.

Какая же все-таки ирония в том, что сын его внешне так мало похож на него, а еще меньше – на турка, представителя народа, которым ему со временем предстоит править! Но в жены себе султаны брали девушек исключительно из неверных, поскольку Коран запрещал продавать в рабство мусульманок. Так что каждый султан был сыном рабыни, но тем не менее избранным свыше хранителем великой веры. Воистину велика была раскинутая Аллахом сеть.

– Он здоров? – спросил Сулейман.

– Крепок и силен. И больше всего желает походить на своего отца.

Он нежно погладил локон волос на лбу сына.

– Благословляю тебя, Мустафа, – сказал он. Затем обернулся к Гюльбахар. Ее силуэт был будто подчеркнуто обрисован пламенем свечи. Прилив желания был подобен физическому удару. Ему захотелось овладеть ею немедленно. Но так не пойдет.

– Нам надо подкрепиться, – сказал он вместо этого.

Гюльбахар сама подала ужин – нарезанную кубиками тушеную баранину со специями, кусочки курицы, запеченные на медленном огне, и фаршированные рисом баклажаны. Затем был инжир в сметанном соусе. Пажи молча пополняли их чашки и миски.

– Что говорят в гареме? – спросил ее Сулейман. Сплетни его всегда развлекали.

– Говорят, ты герой, – ответила Гюльбахар. – Когда пришла весть о том, что ты взял Родос, все стали говорить, что ты войдешь в историю как великий завоеватель, подобно твоему прадеду. А некоторые говорят, что тебе судьбой уготовано и вовсе стать величайшим из всех султанов.

– Слава эта обошлась дороговато. Слишком уж много людей мы потеряли.

– Не нужно тебе об этом думать, – сказала Гюльбахар. – Наша армия скоро снова станет сильной.

Замечание это вызвало у него раздражение. Что она вообще знает об армиях? Он омыл пальцы в серебряной чаше с розовой водой. Паж тут же подоспел с полотенцем.

– При свете дня об этом легко забывается. Но в ночной тиши куда труднее не слышать их криков.

«Как мне это до нее донести? – думал он. – То, что я не такой, как мой отец или дед. Они же жили лишь войной и ради войны, а я – нет. И мне это бремя теперь придется нести в одиночку».

Глава 3

У ее собственного народа купание было не в чести, его чуть ли не страшились. Все знали, что оно чревато простудой, болезнью и смертью.

Но тут девушек заставляли купаться дважды в день и сбривать с тела все волосы до единого. Хюррем все это ненавидела от и до. Ей казалось, что турки будто специально нагромождают одно унижение на другое.

В банях было три помещения: раздевалка, зал для разогрева и большая парная в самом центре. Она разделась, одна из гедычлы, рабынь-негритянок, подала ей надушенное полотенце, Хюррем надела сандалии из розового дерева и отправилась в теплый зал. Посреди него высился массивный мраморный фонтан, из которого била горячая вода, подаваемая из котельной снизу. Вокруг бассейна сидели и стояли девушки, черпали из фонтана воду медными чашами и лили ее себе на головы. Хюррем присоединилась.

В степи все женщины внешне похожи до неразличимости. До попадания в гарем Хюррем и не догадывалась, насколько обширен мир и как он богат на самые разнообразные человеческие типажи. Вот и теперь, оглядываясь вокруг, она видела и будто выточенную из черного дерева гедычлы, и кареглазых гречанок с вьющимися тысячами колечек волосами, и златокудрых черкешенок с голубыми глазами и ярко-розовыми соска́ми, и персиянок с волосами цвета ночи и глазами глубокими и темными, как колодцы.

Оглядев себя, по-мальчишески тонкую и маленькую, она еще раз удивилась, как и почему выбрали сюда и ее.

Пар обжигал легкие и лип к коже шпарящей вуалью. Пот тут же проступил тысячами капель из всех пор. Гибкими ивами проступали из влажной горячей мглы и растворялись в ней девичьи фигуры. Тишину изредка нарушали лишь клацанье медных чаш да всплески воды из купелей.

Свет из высоко расположенных под купольным сводом окон рассеивался так, что пар и серый мрамор стен перетекали друг в друга до полной неразличимости границ, так что казалось даже, будто и нет тут вовсе никаких стен.

Хюррем погрузилась в купель потеплее и сомкнула веки, чтобы полнее испытать ощущение от воды, смыкающей объятия на ее плечах. Откинув голову на мраморную губу, она зачерпнула ладонью воду, омыла лицо и откинула мокрые волосы с глаз.

Тут вода вокруг нее всколыхнулась. По соседству на бортике купели нарисовалась высокая фигура светловолосой женщины, а при ней пара рабынь, черпающих воду, омывающих тело и массирующих плечи. Сама же она сидела, откинувшись назад и уставившись в потолок, почти касаясь концами своих дивных волос мрамора позади нее. Гюльбахар.

Хюррем накрыла волна зависти. Ну почему, подумала она, имея всех этих женщин в своем распоряжении, султан выбрал именно ее? Она ли такая соблазнительная или это он настолько падок именно на ее чары?

Мраморные колонны с арками вели от парной к примыкающим покоям, где гедычлы всячески обхаживали и прихорашивали девушек – делали им массаж, досконально осматривали уши и носы, ноги и руки, лобки и промежности, дабы убедиться, что ни следа волосяного покрова на их теле не осталось. Хюррем давно перестала противиться этой непристойности.

Ее гедычлы звали Муоми. Это была угрюмая молодая негритянка с густыми и плотными донельзя кудряшками. Другие наложницы говорили о ней между собой только шепотом, подозревая в ней ведьму и всячески стараясь ее избегать. Ладони у Муоми были большие и сильные, а своими костяшками она добиралась до всех суставов и сухожилий и мяла их так, что девушки криком кричали.

Для начала Муоми размяла ей мышцы шеи и плеч. Хюррем, поглубже вдохнув и замерев, вытерпела. Затем негритянка принялась терзать ей мышцы спины.

– Говорят, ты ведьма, – сказала Хюррем.

– Кто говорит?

– Другие девушки.

– Их сюда берут за красоту, а не за ум. Они все тупы как верблюдицы.

– Так ты ведьма или нет?

Ладони Муоми продолжали бегать по ее спине. Ощущение было такое, будто она вгоняет свои костяшки между всеми ребрами и позвонками. Хюррем почувствовала, что у нее сейчас слезы хлынут из глаз ручьем, и закрыла ладонями лицо, чтобы их скрыть.

– Ну так ты ведьма или нет? – переспросила она.

– Была бы ведьмой, давным-давно бы сказала какое-нибудь заклинание и смылась отсюда.

С этими словами она обоими кулаками воткнулась глубоко в ягодицы Хюррем. Та стиснула зубы, чтобы не заплакать.

– А мышцы-то у тебя крепкие, прямо как у парня, – снисходительно признала Муоми.

– Да покрепче будут, – ответила Хюррем. – Я ведь почти и не почувствовала ничего.

Мейлисса застала Хюррем лежащей на спине, пока негритянка проделывала над нею депиляцию. Процедура заключалась в нанесении на кожу негашеной извести с последующим сбриванием размякших волосков острым краем створки раковины мидии. Груди девушки вздымались и опадали в такт с бритьем и дыханием. Щеки были мокры от слез.

– Ты в порядке? – спросила Мейлисса.

– Отныне Муоми – новый главный палач при нашем султане.

Муоми, не обращая внимания на эту реплику, властно раздвинула ноги Хюррем и принялась тщательно обследовать ее промежность на предмет ненароком сохранившихся волосков.

– В чем смысл-то всего этого? – спросила Мейлисса. – Разве кто-то, кроме Муоми, хоть когда-то увидит, выбриты мы или нет? Султан уж точно в жизни не увидит.

– Мы должны быть всегда готовы, – ответила Хюррем. – Мы не можем себе позволить упустить золотую возможность из-за случайно пропущенного золотистого волоска!

Мейлисса, присев на мраморный бортик, будто на насест, понизила голос до шепота и сказала, положа руку на втянутый смуглый живот:

– Скоро проявится. – Глаза ее при этом наполнились слезами.

– Что с ней не так? – встрепенулась Муоми.

– Да просто припомнила, как ты ей в последний раз спину терла, – нашлась Хюррем и, схватив Мейлиссу за руку, шепнула ей: – Ни слова об этом тут!

– А что мне делать?

– Не волнуйся. Есть у меня один план.

Глава 4

За два месяца капы-ага успел испытать поочередно лютый ужас, трепетное ожидание и лихорадочное наслаждение. Он знал, что с ним сделают, если его секрет откроется. Но остановиться он теперь не мог. Ведь собственно секс, – а женщина эта была воистину красива, что делало ее вдвойне запретной, – был лишь частью того, чем он наслаждался.

К нему вернулась мужская сила!

По четвергам за час до заката она приходила в сад читать Коран. Все его существование теперь вращалось вокруг ужасающе-изысканного мгновения, когда он поворачивал ключ в ржавом замке двери и вступал в этот сад. Всякий раз, толчком распахивая дверь туда, он не мог знать наверняка, ждет ли его там Мейлисса с улыбкой котенка на устах или его собственные подчиненные с острыми как бритва кылычами наголо. Даже будучи начальником дворцовой стражи и главным надсмотрщиком гарема, капы-ага не смог бы остановить свору своих собственных псов, если бы те его раскрыли.

Железная решетчатая дверь с лязгом распахнулась, будто пушечным выстрелом прорезав тишину гарема. Начальник стражи прокрался внутрь, запер за собою дверь и бросил взгляд наверх, на северную башню. Единственным местом, откуда его могли заметить, была самая верхняя смотровая этой башни, – оттуда, собственно, впервые и заметил Мейлиссу, – но он ведь собственноручно запер вход в эту смотровую на замок перед тем, как спуститься сюда.

Но все равно мужчине чудилось, будто каждый член Дивана зорко следит за ним и теперь отдает приказ главному палачу заточить поострее стальные крюки, которыми его разорвут на куски.

Сад был погружен в тень от высоких стен, дорожки обставлены колоннами паросского мрамора и обсажены кипарисами и плакучими ивами так, что не просматривались сверху. Под сенью деревьев царил вечный сумрак. Предзакатное солнце окрасило облицовку минарета мечети при гареме в розовый цвет.

Капы-ага огляделся в поисках Мейлиссы, рассчитывая обнаружить ее, как обычно, на мраморной скамье под колоннадой, но ее нигде не было. Он затрепетал от страха, затаил дыхание, прислушался, но единственным звуком была нежная трель распевающегося соловья в кроне ивы у него над головой.

– Она сегодня прийти не сможет.

Голос раздался из-за спины. Он рывком обернулся, инстинктивно выхватывая из кожаных ножен свой кылыч.

Девушка скрестила руки перед собой и рассмеялась ему в лицо.

Он ее не признал, но ведь тут теперь столько новеньких. Эта была маленькой и стройной, рыжеволосой и зеленоглазой. Одета в желтый хлопковый кафтан и золотую парчовую блузу, на голове – маленькая зеленая тюбетейка с единственной жемчужиной, вплетенной в кисточку.

Она была настолько миниатюрной, что, казалось, ее сметет первым же дуновением ветра.

– Где Мейлисса? – спросил он.

– В гареме, конечно же, вдали от мужских глаз.

– Над чем смеешься-то?

– Ты бел лицом, как твой тюрбан. Всё в порядке, видишь же, что я не из султанских янычар. Я простая швея. Вот, смотри, я же без оружия. У меня даже иглы при себе нет.

– Ты с кем, по-твоему, разговариваешь, девчонка? Я же тебя на бастинадо отправлю. – Он схватил девицу за руку и поднес острие сабли ей прямо к глазам, дабы припугнуть. Хюррем лишь улыбнулась в ответ и сомкнула пальцы на том, что у него в паху.

– У Мейлиссы будет от тебя ребенок.

Он отпрянул и выронил саблю, звонко клацнувшую о мрамор.

– Ты думаешь, это невозможно? Вот и она так думала. Но я тебе клянусь, капы-ага, ты посрамил их усилия лишить тебя мужественности.

– Ты кто? Чего ты хочешь?

– Я подруга Мейлиссы. Всё в порядке, я хочу тебе помочь.

– Кто еще об этом знает? – спросил он.

– Проще простого сплавить нас обеих в Босфор под покровом ночи – и дело с концом. Ты же об этом сейчас подумал, так? Вот поэтому-то мы и рассказали еще одной. Но имени ее ты в жизни не узнаешь.

Он вложил кылыч в ножны.

– И чем ты мне можешь помочь?

– Помочь я хочу Мейлиссе, но это и тебе пойдет на пользу. Или, может, тебе от меня помощи и не нужно вовсе? Женишься на ней, будете вместе растить детей…

– Хорош глумиться! – с новой решимостью подступился он к ней.

– …а однажды ночью заявится в ваши хоромы султан с двумя мешками. Один – для моей подруги Мейлиссы, чтобы утопить ее в Босфоре. А в другой мешок соберут ошметки того, что останется от бывшего капы-аги после того, как палач раскромсает его в крошево.

– Что ты предлагаешь?

– Могу устранить твою проблему.

– Как?

– Не твоя забота. Но взамен ты кое-что для меня сделаешь.

Ему хотелось убить ее на месте, но он понимал, что тогда ему точно несдобровать.

– Лады́, – сказал он наконец. – Чего хочешь? Повышения? Нарядов? Денег?

– Не слишком ли дешево ты оцениваешь свою жизнь?

Солнце садилось, и минареты из розовых сделались кроваво-багровыми.

– Ну так чего же тебе нужно-то?

– Чтобы ты подложил меня в постель к султану.

– Этого я не могу. Немыслимо!

– А ты замысли и устрой. Иначе султан однажды точно прознает о твоем вероломстве, вздернет на крюк и оставит вялиться на солнце. Слыхал о такой казни?

– Султан не спит ни с кем, кроме Гюльбахар. Исполнить твою просьбу не в моей власти.

Улыбка на ее лице вмиг погасла.

– Ну тогда приятной смерти! Они тебе это удовольствие растянут.

И она ушла.

Тени расползались по саду, и капы-ага в леденящем душу ужасе взирал на подступающий мрак.

Глава 5

Гарем появился в стародавние времена, когда турки-османы были бродячими торговцами и кочевали по плоскогорьям Анатолии и Азербайджана. Саму идею гарема они позаимствовали у персов. После того как османы осели и создали султанат со столицей сначала в Бурсе, а затем в Стамбуле, гарем их султана постепенно превратился в самодостаточное учреждение со своим уставом, протоколами и системой управления.

Во главе этого замкнутого сообщества евнухов и дев стояла валиде-султан – мать верховного правителя. Правой рукой ее являлся капы-ага, главный белый евнух, совмещавший обязанности начальника стражи и посредника между валиде и самим султаном.

Любая из сотен наложниц могла дослужиться до высокого положения в администрации гарема и собственными трудами. Но путь к истинной власти был один-единственный – привлечь к себе внимание султана.

Если тот приглашал наложницу в свою постель, ей полагались собственные покои и жалованье. Она могла провести с господином жизни хоть одну ночь, хоть тысячу и одну. Всё это ей в зачет не шло до тех пор, пока она не родит султану сына. Родившая же сына наложница становилась кадын, одной из жен султана. Всего же их у султана могло быть четыре и не более. После появления четвертой кадын всякая беременность в гареме прерывалась абортом. Каждая из четырех жен затем оказывалась в шаге от истинной власти, но лишь одной из четырех суждено было в один прекрасный день стать следующей валиде-султан, если именно ее сын унаследует титул султана Османской империи.

Но Сулейман решительно порвал с традицией. Хотя ему было уже тридцать лет от роду, у него до сих пор была одна-единственная кадын и единственный сын. Слишком уж тонкая нить для столь буйного рода, как Османы, и мать Сулеймана тревожилась из-за воздержанности сына по части приумножения числа наследников.

Валиде приняла капы-агу в своей палате для аудиенций, необъятном вместилище мерцающего оникса и паутинистого мрамора.

Желтой молнией струился из-под высокого остекленного купола косой сноп солнечного света.

Она взирала на начальника стражи, сидя на кресле черного дерева с высокой спинкой и пурпурной парчовой обивкой.

– Хотел меня видеть, капы-ага?

Главный белый евнух облизал пересохшие губы. Он до глубокой ночи отрабатывал речь, но теперь слова вдруг покинули его, будто смытые нахлынувшим потоком черной паники.

– О, царица покрытых никабом головок… – выдавил он из себя официальное обращение.

– В чем дело? Нездоровится тебе?

– Познабливает.

– Так может, тебе лучше к аптекарю?

– Как скажете, Ваше Высочество.

– Тебя что-то тревожит?

– Прослышал о смуте среди девушек.

– Какой такой смуте? – нахмурилась валиде.

– Ну, кое-кто из них вроде как…

– Короче, капы-ага!

– Ревность их обуяла.

– Девы в гареме всегда ревнивы.

– Это не мимолетная зависть, а растущее недовольство. Думаю, надо бы нам обратить на это внимание.

Валиде пристально вперилась взглядом ему в лицо. Это еще больше нервировало.

– Давай дальше, – приказала она.

– Дело в Гюльбахар. Ее все любят, конечно…

– Кроме меня.

«Ну а то, – подумал капы-ага. – На это у меня и расчет».

– Часть девушек чувствуют себя несправедливо обиженными тем, что полностью обойдены вниманием Властелина своей жизни. Они делаются почти совсем неуправляемыми.

– Так это же твоя работа – твоя и кызляр-агасы – управлять ими.

– Конечно, госпожа моя. Только вот если бы мне было чем их приободрить на словах…

Валиде-султан приставила к щеке указательный палец с драгоценным перстнем.

– И чего бы им, по-твоему, хватило для ободрения?

– Того, верно, что Властелин жизни воспользуется ими в один прекрасный день, и день этот не за горами?

– Да кто ж его знает, что и когда он соизволит сделать или не сделать?!

Задел-таки он ее за живое. Если кто и был недоволен тем, что Сулейман такой однолюб и кроме Гюльбахар никого знать не хочет, так это его мать.

– Все они только и ждут дражайшей возможности сослужить своему господину службу, как только могут, – заверил он.

– Но есть ли среди них хоть кто-то сравнимый с Гюльбахар?

– Сами себя они все считают и вовсе несравненными, – ответил он с натянутой улыбкой.

Валиде перевела взгляд за окно, на сверкающие купола гарема. Перебрав большим пальцем левой руки остальные, она будто пересчитала в уме заветное число жен своего сына.

– Я переговорю с Властелином жизни, – сказала она. – Спасибо за то, что привлекли мое внимание к этому предмету.

Капы-аге хотелось крикнуть ей: «Постойте, я еще главного не сказал!». Но было поздно. Его отпустили. Он отвесил поклон и попятился к выходу.

– И последнее.

– Да, Ваше Высочество?

– Есть у тебя конкретная девушка на примете?

Он едва скрыл облегчение. А то ведь подумал было, что и не спросит.

– Есть одна достойная, по моему разумению, того, чтобы наш господин обратил на нее свой высочайший взор. Она смышлена и жива по своей природе, и он вполне может найти ее более чем приятной.

– Звать ее как?

– Хюррем, Ваше Высочество. Имя ей Хюррем.

Глава 6

Всякий раз по приходу в гарем в старом дворце Сулейман прежде всего посещал свою мать. Таково было требование.

Валиде-султан приняла сына на террасе. На ней был цветистый парчовый кафтан, а весеннее солнце искрилось на вычурных узорах из перламутра и гранатов в ее волосах. Ей же эти безделицы были милее настоящих драгоценных камней.

– Мать. – Сулейман поцеловал ей руку. Он присел на диван подле нее, а одна из служанок поспешила за шербетами и розовой водой. – Ты в порядке?

– Мерзну сильнее, чем раньше. В моем возрасте ждешь не дождешься весны.

– Да не так уж ты и стара.

– Я бабушка, – сказала она. – Правда, внук у меня один-единственный. Не впечатляет.

Сулейман, закинув голову, залился смехом:

– Только не это, сколько можно-то?

– Я опечалена твоим легкомысленным отношением к страхам старухи-матери. – Отняв руку, она взяла ею отборную фигу из стоящей перед нею чаши с фруктами. – А что покоритель Родоса? Куда тебя призывает Диван нанести следующий удар?

– В этом году военных барабанов ты больше не услышишь. Мои генералы пока зализывают раны. Пройдет какое-то время, прежде чем они изготовятся снова выпустить когти.

– Ну а ты?

– Мысль о еще одной кампании претит моей душе, – сказал он, тяжело вздохнув.

– Султан, отказывающийся идти на битву под знаменем Мухаммеда, надолго в султанах не задержится. Янычары за этим проследят.

Сулейману вспомнились слова отца, которыми тот напутствовал его, отправляя в Манису на первый в его жизни официальный пост губернатора: «Если турок слезает с седла ради того, чтобы рассесться на ковре, он обращается в ничтожество».

Ну так отец-то его в ту пору был воистину дик нравом.

– Не нужно напоминать мне о моем долге ни перед ними, ни перед Аллахом. Но на этот сезон я сыт войной по горло.

– Долг султана лежит не только на поле брани.

Так вот в чем дело: первые слова матери должны были его насторожить. Им снова предстоит разговор о Гюльбахар.

– У Османов есть наследник, – сказал он.

– А что, если он занеможет? У султана должно быть много сыновей.

– Чтобы они друг друга поубивали после моей кончины?

Сулейман снова вспомнил об отце. Ведь Селим-султан недаром получил в народе прозвище Грозный, а начал свое правление со свержения с помощью янычар собственного отца, которого затем еще и отравили по дороге к месту ссылки. Затем он порешил еще и двух своих братьев, и восемь племянников, дабы никто не оспаривал его власть. И даже трех других собственных сыновей он повелел казнить, дабы не обременять самого Сулеймана столь грязным делом, как учинение расправы над родными братьями. Или сомневался, не тонка ли у его наследника кишка на это?

– У тебя есть долг.

– Он включает множество обязанностей.

– И ни единой из них тебе не должно пренебрегать.

– Но я счастлив с Гюльбахар.

– Не о счастье речь, а о наследниках по линии Османов.

Сулейман отвернулся и уставился на панораму минаретов и куполов поверх нагромождения деревянных домов над Золотым Рогом.

– На этот миг в доме Османов бьются лишь два сердца, – сказала валиде. – Этого мало.

– Чего ты от меня хочешь?

– Я не прошу тебя отказываться от Гюльбахар. Естественно, у тебя должна быть любимая жена. Но в гареме много девушек. Кто-то из них вполне может послужить усладой для твоего взора.

– А я, значит, должен заступить на роль быка-производителя ради дома Османов?

– Грубо сказано, тем более перед пожилой-то женщиной, но да, именно в этом твой долг. Другое дело, если бы Гюльбахар родила тебе больше сыновей. Но она ведь уже девять лет твоя кадын…

– Мне с нею хорошо.

– А с другой разве не может быть хорошо?

Сулейман вскочил с дивана. Одна из материных служанок робко состроила ему подведенные сурьмой глазки. Его вдруг обуяло нетерпение поскорее покончить с этим разговором. Что с ним действительно не так? Ведь большинству мужчин исполнение такого долга было бы не в тягость, а в радость. Или, может, это он так доказывает всем и самому себе, что не такой, как все те грубые животные, что восседали на троне до него?

– Сделаю, как ты просишь, – сказал он и поцеловал матери руку. «Всех их покрою по очереди, если тебе так хочется, – подумал он. – Пусть дворец ломится от колыбелей с моими детьми».

А потом вернусь к своей Гюльбахар.

Кяхья вырвала из рук Мейлиссы подушку, швырнула ее на пол и принялась топтать.

– Это что такое?! Ты меня нарочно доводишь?

Мейлисса жалобно покачала головой.

– Ты только погляди на эти стежки! Я бы такое крестьянке в поле под задницу не дала подложить – не то что валиде-султан под голову!

– Простите.

– Что вообще с тобою? В последние недели ты сделалась просто несносной! – С этим словами кяхья больно ущипнула Мейлиссу за щеку. Девушка взвыла, старухе это понравилось, и она ущипнула ее и за другую.

Хюррем вскочила со своей рабочей лавки и выхватила шелковую подушку из-под ног у кяхьи.

– Вовсе не плохо. Оставьте ее в покое.

– Не сидится смирно, когда перья летят, дорогуша? – переключила свое внимание на нее женщина.

– Ей нездоровится.

– Ну так в лазарет ее тогда! А у тебя, смотрю, все стежки-то ровные да гладкие, вот и выполнишь всю работу и за себя, и за нее.

Хюррем швырнула старшей в лицо свою вышивку.

Кяхья замахнулась на нее, но на этот раз Хюррем оказалась проворнее и едва не сбила старуху с ног мощной оплеухой. За звоном пощечины последовала гробовая тишина.

Лицо кяхьи медленно расплылось в победной улыбке.

– А вот за это тебе точно причитается бастинадо, – шепнула она. – Капы-ага тебе своими батогами подошвы-то до костей обдерет. Теперь у нас весна на дворе. Почитай за счастье, если к зиме снова ходить начнешь.

На пороге появилась пара стражей. Один вошел и взял Хюррем за руку со словами:

– Тебе со мною. И шитье свое прихвати.

Хюррем была ошеломлена. Разве могла стража прийти за нею так скоро? Разве что караулила за дверью… Она сделала, что было велено: собрала свои иглы, пакетик с наждачным порошком и отрез зеленого шелка, который вышивала.

– Куда это вы ее уводите? – спросила кяхья.

– Куда капы-ага приказал, туда и уводим, – ответил стражник и увлек Хюррем за собою на выход.

– Ее же нужно в темницу, на бастинадо! – кричала им вслед кяхья.

Хюррем же позволила стражам побыстрее увести ее прочь по коридорам. Ведь если за нею послал сам капы-ага, это могло означать лишь одно – и отнюдь не бастинадо.

Глава 7

Над вымощенным миндалевидными булыжниками двором владений валиде господствовал мраморный фонтан с вычурной резьбой. Со всех сторон внутрь двора выходили окна.

Стражники спешно вывели Хюррем на середину двора и оставили там.

– Капы-ага велел тебе ждать. И петь не забывай.

– Петь? Зачем? Что происходит-то?

Но мужчины поспешили удалиться, не обронив более ни слова, и Хюррем лишь проводила их взглядом.

Наверно, капы-ага устроил ей смотрины у матери султана, подумала она.

Найдя у фонтана место, где камни попрохладнее, девушка уселась там по-турецки, разложила на коленях прихваченный с собою из мастерской платок, достала иголку и принялась за вышивание. А напевать при этом начала любовную песню, которой ее научила мать, – от лица парня, придавленного павшей лошадью в заснеженной степи. Замерзая и чуя близкий конец, юноша рассказывает ветру, как сильно любит одну девушку и как не смог набраться храбрости ей в этом признаться. Вот он и просит ветер донести его слова через равнину до любимой, чтобы она всегда помнила о нём. Глупая сентиментальная песенка, думала Хюррем, но ей всегда была по душе сама мелодия.

Она даже не заметила высокую стройную мужскую фигуру в белом тюрбане, до тех пор пока тень от нее не легла на шитье у нее на коленях.

– Первый закон гарема – тишина.

Вздрогнув, она подняла глаза. Мужчина стоял со стороны солнца, и девушке пришлось защищать глаза ладонью от слепящих лучей, чтобы хоть как-то его рассмотреть. Судя по голосу, не евнух, а по светлому цвету кожи – никак не нубиец. Оставался единственный мужчина, который волен был здесь разгуливать.

– Так может, нам и всем здешним соловьям глотки перерезать? А потом, опять же, пчелы. С ними же тоже нужно что-то делать. А то всё гудят и гудят без умолку. Или для них правила не писаны? – Слова эти сорвались у нее с языка прежде, чем она успела себя одернуть.

Мужчина смерил ее долгим взглядом. Тут только Хюррем вспомнила, что, прежде чем открывать рот, она должна была склонить голову в земном поклоне в знак повиновения. Она отложила вышивку и встала на колени. Она подумала, что следовало бы сразу попросить у султана милостивого прощения за нарушение тишины, но теперь как-то поздновато.

Позади Сулеймана стоял, обливаясь потом и обмахиваясь белым шелковым платком, старый кызляр-ага, главный черный евнух. Выглядел он так, будто его вот-вот хватит солнечный удар.

– Ты хоть знаешь, кто я? – спросил Сулейман.

– Властелин жизни.

– Что ты пела?

– Песню, которую узнала от матери, мой повелитель. Она о любви. И о неловком юноше, придавленном лошадью.

– Он что, лошади ее пел?

– Едва ли. Осмелюсь заметить, лошадь к тому времени лишилась всякого очарования.

– Как твое имя?

– Тут меня прозвали Хюррем, мой господин.

– Хюррем? Смешливая? Кто тебя так нарек?

– Те, кто меня сюда привез. Говорят, что якобы за мою вечную улыбчивость.

– А почему ты тогда все улыбалась-то?

– Да чтобы им слез моих видно не было.

Сулейман нахмурился. Своим ответом она его застала врасплох.

– Сама-то ты откуда родом, Хюррем?

Девушка снова глянула на него снизу вверх. Вот он, тот момент, на который всё поставлено, а она и думать не может ни о чем, кроме боли в коленях. Долго он еще, интересно, продержит ее перед собою коленопреклоненной на этой брусчатке?

– Я татарка, – ответила Хюррем. – Крымская.

– У вас, татар, у всех ли волосы столь дивного цвета?

– Нет, мой господин. В нашем клане я одна была такими обременена.

– Обременена? По-моему, так нет. Они у тебя весьма красивые. – Мужчина чуть погладил ее по волосам и пощупал одну прядку пальцами, будто оценивая качество и прочность ткани на базаре. – Прямо как шлифованное золото. Правда, Али?

– Красотища, мой господин, – согласно пробормотал кызляр-агасы.

– Ну, вставай, Хюррем.

Наконец-то. Она поднялась на ноги. Хюррем знала, что тут ей полагается потупить взор, и даже была этому обучена, но ее природное любопытство взяло своё. Так вот он каков – Властелин жизни, Хозяин мужских вый, Владыка семи миров… Привлекательный, как ей показалось, но не особо красивый и тем более не «великолепный», как его величают. Впрочем, намек на щетинистую бороду вкупе с орлиным носом все же придавал оттенок величия его лицу. Глаза серые…

Ими он и осматривал ее теперь с головы до пят, прямо как воины султана в тот день, когда отец Хюррем ее им запродал. Недовольства увиденным мужчина внешне вроде бы и не выказал, вот только вздохнул по завершении смотрин как-то долго и тяжеловато.

– Что вышиваешь-то? – спросил он ее.

– Платок, мой господин.

– Дай взглянуть. – Девушка протянула платок. – Тонкая работа. Ты великая искусница. Можно мне его взять?

– Он не закончен.

– Подготовь его мне сегодня же к ночи, – сказал он и бережно опустил платок ей на левое плечо. Хюррем успела заметить, что кызляр-ага от неожиданности даже выпучил глаза. Платок на левом плече означал, что отныне она гёзде – приглянувшаяся, – и Султан желает с ней спать. Ей говорили, что ни одна девушка из гарема такой чести не удостаивалась со времени его восшествия на престол.

Сулейман удалился, не произнеся более ни слова. Кызляр-агасы поспешил за ним.

Хюррем проводила их взглядом. «Не в бровь, а в глаз», подумалось ей. Теперь нужно просто так и оставаться зеницей его ока.

Сулейман быстро шествовал вдоль аркады. Он испытывал разом и злость, и некое облегчение. После прочитанной ему матерью тем утром нотации он понял, что выбора у него нет. Попросил капы-агу подогнать ему подходящую девушку. Выбранная им для него Хюррем ему глянулась своим эльфийским обликом и даже немного заинтриговала. В ней чувствовалось присутствие духа, в отличие от большинства гаремных наложниц – невыносимо пустых и тщеславных.

А теперь, если она от него забеременеет, мать его этим удовлетворится, а сам он сможет со спокойным сердцем вернуться к Гюльхабар и продолжить жить с нею в мире и счастии.

Глава 8

Полумесяц дрожал в остывающем ночном небе. Сулейман и Ибрагим отужинали осетриной, омаром и меч-рыбой утреннего улова из щедрых вод Босфора под шербет на меду с фиалками. Завершили же трапезу они распитием бутылки доброго кипрского вина.

Хотя вино и было запрещено Кораном, прегрешение это было ничтожно малым на фоне неимоверного удовольствия, которое оно приносило Сулейману, тем более что во всех прочих отношениях он неукоснительно следовал букве закона и предписаниям дворцового протокола.

Едва он пробуждался, как тут же прибывали главные мастера по уходу за его ногтями и волосами. Затем главный смотритель его гардероба выкладывал перед ним одеяния на предстоящий день – всенепременно ароматизированные алоэ. Затем главный тюрбанщик обматывал феску на его голове причудливыми извивами белого льняного полотна.

На рассвете султан уже спешил в Диван – кроме как по пятницам, когда выезжал на намаз в Айя-Софию вместе со всем своим двором, включая великого визиря, главного охотничьего, главного блюстителя соловьев, главного ключника и сорок сотен янычар.

После полудня он, согласно обычаю, некоторое время дремал вне зависимости от того, утомился он или нет. Всё это время султана бдительно охраняли пятеро стражников. Ну а затем он возвращался в Диван – к нескончаемым государственным делам.

Бокал вина на этом фоне выглядел чуть ли не бунтом.

С Ибрагимом же был связан главный в его жизни скандал. Во время осады они спали в одном павильоне и частенько менялись одеждами. Сулейман прекрасно знал о том, что вывел весь двор из себя столь показным вниманием к презренному рабу. Но ведь для Сулеймана тогда Ибрагим был не только и не столько рабом, сколько исповедником и советником. Если кто и подставил ему плечо, чтобы помочь вынести на себе эту ношу, то уж никак не Гюльбахар, не валиде и даже не великий визирь. Исключительно Ибрагим.

После вина Ибрагим уселся, скрестив ноги, под окном и ударил по струнам своей виолы. Хотя они и были ровесниками, Сулейман ощущал себя многим старше товарища. Точнее, более усталым от множества забот.

Ибрагим родился в деревне на западном побережье Греции, откуда работорговцы похитили его и вывезли на продажу на один из невольничьих рынков Стамбула. Купившая его там вдова из Манисы воспитала из него мусульманина, а обнаружив в нем способности к музыке и языкам, устроила ему хорошее образование. Так он научился игре на виоле и овладел персидским, турецким, греческим и итальянским.

Позже она продала его с большой прибылью в слуги Сулейману, когда тот прибыл в Манису новым губернатором провинции Каффа.

Став в 1520 году султаном, Сулейман взял Ибрагима с собою в Порту и поставил главным над челядью. И совета у него он искал много чаще, чем у Пири-паши, престарелого великого визиря своего. А после Родоса султан и вовсе произвел Ибрагима в советники, сделав вторым по рангу после великого визиря.

«Вот поэтому-то мы, османы, и пришли к верховенству в мире, – думал Сулейман. – Даже рабу из христиан у нас открыта возможность возвыситься по заслугам и сделаться выдающимся лицом в величайшей из исламских империй мира всех времен».

– Что за печаль, мой господин? – сказал Ибрагим, откладывая виолу.

– А тебя, Ибрагим, сожаления никогда не гложут?

– Сожаления? Оглядись вокруг. Хорошая еда. Доброе вино. Не дом, а дворец. О чем тут жалеть-то?

– А тебе никогда не хотелось быть кем-то иным? Ты никогда не задумывался, кем бы ты мог стать, не случись пиратам в тот день напасть на вашу деревню и увести тебя в рабство?

– Знаю, что случилось бы: ел бы одну рыбу на завтрак и ужин да латал бы рыбацкие сети целыми днями. А я вместо этого обитаю во дворце, пью лучшее кипрское вино и пребываю в милости у величайшего на земле императора.

– Зато жизнь там была бы куда как проще.

– Моя жизнь там гроша ломаного не стоила бы.

– Нравится тебе всё это, как я посмотрю? И на войну тебе ходить в радость, и бесконечное политиканство в Диване услада.

– Мы в самом центре мира, мой господин. Мы пишем историю.

– Мы служим исламу.

– Ну да, и это тоже. – Он снова взялся за виолу. – Мы – величайшие слуги ислама.

«Да нет, ты всё это делаешь просто ради дела, – подумал Сулейман. – Поэтому-то я тебя и люблю и так тебе завидую. Мне бы хотелось побольше походить на тебя».

– Мне порою думается, что лучше бы ты был султаном, а я сыном греческого рыбака, – сказал он. – Так нам жилось бы счастливее. – Он поднялся на ноги.

– Идем спать, мой господин?

– Ты можешь ложиться, Ибрагим. А мне нужно выполнить еще один долг.

Хюррем препроводили к хранительнице бань на омовение и массаж. Там же ей покрасили ногти, надушили волосы жасмином, умастили кожу хной, чтобы не потела, и подвели глаза черной сурьмой.

Затем рабыню отвели к хозяйке одеяний, и та обрядила девушку в розовую сорочку и лиловый бархатный кафтан с халатом из серебристо-абрикосовой парчи. Хозяйка драгоценностей принесла ей колье с брильянтами, тяжелое, как железный ошейник, нить маслянистых арабских жемчужин для вплетения в волосы и пару увесистых серег с рубинами, достававших ей чуть ли не до плеч.

Но утром всё это нужно будет сдать обратно, объяснила она.

Гедычлы поднесла ей зеркало, чтобы Хюррем как следует себя в нем осмотрела. Она и ее отражение взирали друг на друга с выражением, близким к полному недоумению.

– Жуть какая-то.

Хозяйка одеяний положила ей руки на бедра.

– Так положено.

– Так и положу мужа на пол кататься со смеху.

– Ты хоть понимаешь, сколь великая честь тебе выпала? Мне ли не знать, каково это, я ведь и сама была некогда зеницей ока прежнего султана Баязида. Давай расскажу, чем и как его лучше всего ублажить…

– Сама знаю, – ответила Хюррем. – Мне надо забеременеть.

Глава 9

Два стража – та же самая пара, что привела ее раньше днем во двор, – препровождала ее теперь по лабиринту мрачных и холодных крытых галерей и далее вниз по узкой лестнице. Подол халата и свободные рукава кафтана ее цеплялись за деревянные ступени и перила. Щеки овеяло холодом, когда девушку вытолкнули в ночь через тяжелую железную дверь. Там ее ждала карета. Хюррем уловила запах лошади и старой кожаной сбруи, а затем чья-то мягкая, пухлая рука втащила ее внутрь.

Карета дернулась и покатилась под цокот копыт по брусчатке. Как только глаза Хюррем привыкли к тьме, ей удалось разглядеть напротив себя грузную мужскую фигуру главного черного евнуха.

– Куда едем?

– К султану. Он ждет тебя во дворце Топкапы.

Занавески были задернуты. Хюррем хотела было их раздвинуть, чтобы выглянуть на улицу, но получила за это по рукам.

– Далеко еще?

– Недалеко. – Хюррем ощутила на себе испытующий взгляд. – Это ведь всё капы-ага для тебя устроил, – сказал кызляр-агасы.

– Зачем ему это?

– Я и сам весь день этим вопросом задавался.

– Нашли ответ?

– Нет. Он в последние дни весь бледный ходит, будто в ожидании казни. Или нездоровится ему, кто знает.

– Всякое может быть.

– Ты только пойми меня правильно. Случись капы-аге впасть в немилость, я по нему горевать не буду. Но мне хотелось бы знать, что его гложет. – Он пристально посмотрел на нее. «Заподозрил что-то», – подумала Хюррем.

Цокот утих, карета остановилась, и дверца распахнулась. Девушка быстро огляделась и спустилась на мостовую. Так вот он каков, знаменитый Топкапы! Над ней нависала величественная башня Дивана, прилегающие сады были усеяны мерцающими среди кустов факелами. Воздух полнился шелестом листьев тысяч деревьев на ночном ветру.

Два стража с алебардами, в тяжелых шлемах со скрывающими пол-лица забралами провели ее через массивную дверь с железными шипами в самое сердце сераля. Кызляр-агасы сопел и пыхтел, едва поспевая за ними. Девушка была потрясена здешними простором и порядком после унылой тесноты Старого дворца. Стены все каменные, а не деревянные, а коридоры намного шире и освещены куда лучше.

Скоро они подошли к инкрустированной перламутром и черепаховой костью двустворчатой двери в личные покои султана. По обе стороны её стояло по часовому из его личной стражи.

Хюррем сделала глубокий вдох. Она столь многое поставила на эту единственную ночь. Ты уж не обмани его, внушала она себе. Просто прими его семя и дай ему вволю расцвести.

Кызляр-агасы распахнул створки двери и завел ее внутрь.

Хюррем в ужасе осмотрелась.

Стены покоев султана были украшены изникской керамикой – сине-бирюзовой с оранжевым, с диковинными узорами из цветов и фруктов. Потолок вздымался посередине высоким куполом, из-под которого свисали на длинных золотых цепях кадильницы, инкрустированные рубинами. Еще там были камин в виде медной пирамиды и мерцающие масляные лампы в стенных нишах.

На помосте в углу высилось ложе, оно было занавешено зелено-золотой парчой, притороченной к рифленым серебряным колоннам. Красные бархатные покрывала и подушки были вышиты жемчугами. По углам ложа горели конические свечи в платиновых подсвечниках.

Сам Сулейман полулежал на диване золотистого бархата. На мужчине был халат цвета зеленого яблока и ослепительно-белый шелковый тюрбан с пучком перьев цапли в пряжке, а в складках халата переливался изумруд размером с детский кулачок. Вид у султана был слегка скучающий.

Кызляр-агасы тихо затворил дверь за спиной у Хюррем, и она осталась наедине с султаном.

Мужчина долго-долго рассматривал ее в тишине. Она почти слышала его немой вопрос: «Да что же они с тобой сделали-то?»

Девушка развязала и скинула халат, расстегнула брильянтовые пуговицы кафтана и стянула его с себя через голову, сорвала с себя брильянтовое ожерелье и бросила его на халат вместе с серьгами. Наконец, она расплела жемчуга и распустила волосы.

Когда на ней остались лишь сорочка и гаремные шаровары, указав на гору нарядов у своих ног, она вымолвила:

– Хозяйка одеяний мне это лично подобрала. Понятно, что она в ее-то годы подслеповата.

Султан пожал плечами, и Хюррем поняла, что нужно его вывести из этого оцепенения. Ей был известен единственный способ расшевелить мужчину. И, рухнув на колени, она спрятала лицо в ладони и разрыдалась.

– Что не так?

– Владыка жизни моей, ну почему ты выбрал именно меня? В гареме же столько красивых девушек. Я для тебя недостаточно хороша!

Он поднялся с дивана и положил руку ей на плечо. Она позволила ему поднять себя с колен.

– Я не хотела, – прошептала она. – Мне страшно.

– Тише, тише. Иди присядь. – Сулейман усадил ее на диван подле себя. – Ты неправа. На мой вкус, ты – исключительная, – сказал он и погладил ее по щеке.

Затем мужчина привлек лицо Хюррем к своему и нежно поцеловал в губы. Она ощутила пьянящий вкус вина – и стала расстегивать жемчужные пуговицы сорочки.

Глава 10

Хюррем положили жалованье в двести акче, выделили собственные покои и столько органзы, шелка, тафты, парчи и сатина, что хозяйке одеяний этого за глаза хватило бы на полное обновление гардероба. Была у нее отныне даже собственная купальня из розового мрамора с каскадным фонтаном ароматной розовой воды, а на ее личной террасе в клетках кедрового дерева заливались трелями соловьи. А еще ей позволили обзавестись и собственной гедычлы, и Хюррем попросила привести Муоми.

Банщица восприняла приглашение без видимого удивления, но и безо всякой радости. Когда ее привели в новые покои, она встала при входе, переминаясь с ноги на ногу, с застывшей на лице маской угрюмого безразличия.

Сидевшая на диване поджав ноги Хюррем изучающе осмотрела её и спросила:

– Нравится тебе твоя работа в бане?

Муоми молча пожала плечами.

– Мне, как одной из его гёзде, положена служанка и дозволено самой ее себе выбрать. Работа тут будет много легче той, что тебе привычна. – Хюррем встала с дивана и продолжила шепотом на ухо Муоми. – Мне нужна твоя помощь. Скажи, чего ты хочешь взамен…

– Чего я хочу? – Она подняла глаза. – Когда мне было семь лет от роду, в хижину моей семьи пришел колдун со жгучей крапивой. Он раздвинул мне ноги и втер крапиву мне прямо во влагалище. Это для того, чтобы оно набухло. На следующий день колдун вернулся, промыл мне промежность, смазал ее маслом с медом, а затем отрезал всё то, через что женщина получает удовольствие, и прижег рану раскаленным углем. Мать моя притворялась плачущей от радости, да погромче, чтобы заглушить мои вопли. После того как меня выдали замуж, супруг всякий раз вскрывал меня ножом, чтобы мною овладеть, а затем меня заштопывали до следующего раза. И после рождения ребенка меня снова зашили. Когда торговцы меня выкрали, ребенка у меня отняли, потому что это был мальчик. Я понятия не имею, где теперь мой сын и жив ли он. Да если и жив, они его кастрируют, как меня. А сама я обречена до конца своих дней маяться в этом дворце. Вот и скажи мне на милость, что ты можешь здесь предложить?

Хюррем улыбнулась, погладила Муоми по щеке и коротко ответила:

– Месть.

С Окмейданы – «площади Стрел» – открывался вид через розовые сады на темные воды Золотого Рога. Близилось лето – пришло время бить в барабан войны при дворе янычар и выступать в поход за новыми земельными завоеваниями для Великой Турции.

Но в этом году война отменяется. Вместо похода Сулейман отправляет свой двор на охоту в Эдирне.

Они с Ибрагимом ежедневно выходили упражняться в стрельбе из лука и метании копий. Для этого Ибрагим расставил вдоль набережной трофейные статуи из Белграда в качестве мишеней. Милое же дело – расстреливать истуканов греческих богов, считал он.

После стрельбища приходила пора отдыха в сени раскидистого фигового дерева, а пажи подавали им маслины, сыр и шербет.

– Безупречно меток нынче твой прицел, Ибрагим. Будь я кабаном, почел бы за благо тотчас же задать от тебя деру хоть на Русь.

– Меток и твой глаз, господин.

– Не льсти впустую. Думы мои сегодня о другом.

Ибрагим опорожнил серебряный кубок и, взяв маслину и принявшись медленно смаковать ее, отставил кубок в траву на расстояние вытянутой руки от себя, а затем с превеликой театральностью выплюнул косточку точно в пустой кубок. И повторил этот трюк несколько раз подряд без единого промаха.

– Что тебя тревожит, мой повелитель?

– Позволь я первым тебя спрошу кое о чем. Когда мы с тобою впервые прибыли сюда из Манисы, тебе же сразу было дозволено завести себе гарем?

– Конечно, хотя и не столь обширный, как у тебя, мой господин.

– А у тебя есть фаворитка?

– Кто из женщин со мною, та и фаворитка.

Ответ Сулейману не понравился. Вот как объяснить свою проблему такому мужчине, как Ибрагим? На следующую ночь после Хюррем он во исполнение долга перед родом Османов и по настоянию валиде-султан призвал на ложе другую девушку из своего гарема – грузинку с черными очами невиданной красы. Только огромные очи рабыни, похоже, не оставили в голове места ни для чего другого, поскольку, открыв рот, она так и не нашла там, что ему сказать. И в постели затем просто лежала бревном.

Зато черноокая наложница не будила его потом три раза за ночь просьбами повторить, подобно Хюррем.

Гюльбахар проходила у него в фаворитках долгих десять лет. И до Хюррем ему казалось, что она удовлетворяет все его нужды. Теперь ему открылась дверь к новым возможностям.

Когда-то он зарекся делить ложе с кем-либо, кроме Гюльбахар, более одного раза. Но теперь Сулеймана одолевало искушение нарушить зарок и призвать к себе Хюррем вторично.

Однако же султан медлил. Ведь ясно же, что не пристало женщине находить удовольствие в плотских утехах наравне с мужчиной. Душа Хюррем запятнана грехом Рахили. И если он потакает ей в этом пороке, разве не пятнает тем самым и себя самого? И как быть с Гюльбахар? Он же преступит клятву, данную не только себе, но и ей. Никогда прежде не испытывал он столь горьких угрызений совести перед какой-либо женщиной, кроме матери.

Тяжкая вина.

– Есть ли у женщины душа, Ибрагим, а?

– Разве это имеет значение? – Ибрагим чутко уловил смену настроения господина и склонился поближе к нему. – Ты что, за Гюльбахар тревожишься?

– Нет, за другую.

– Могу я спросить ее имя?

– Ее зовут Хюррем, – ответил Сулейман.

Ибрагим поднял бровь и, прицелившись в чашу кубка очередной оливковой косточкой, впервые промахнулся, отправив её в траву далеко в стороне от мишени.

Глава 11

Мейлисса возлежала в купели. Лицо ее будто плыло сквозь молочную пелену стелющегося из парилки тумана. Глаза же отслеживали каждый шаг Хюррем к воде. Та остановилась подле бассейна, дала Муоми снять с нее накидку и спустилась в воду.

– Что-то ты плохо выглядишь, – сказала ей Хюррем.

– Тошнит теперь каждое утро. Кяхья хочет отправить меня в лазарет.

– Не поддавайся.

– Что я, тупая, по-твоему? – Мейлисса придвинулась. – Талия-то у меня с каждым днем всё толще. Не могу же я вечно притворятся, что это от сладких булок. Ты же мне обещала помочь!

– Обещала – сделаю.

– Как? Попросишь для меня пощады у Властелина жизни, пока будешь с ним возлежать на перине?

Хюррем кивнула головой в сторону своей служанки:

– Муоми позаботится.

– А что она может сделать-то?

– Она ведьма. Изготовит тебе зелье для выкидыша.

У Мейлиссы дрогнули губы.

– Да ты не бойся, – шепнула Хюррем.

– Слишком поздно.

Хюррем крепко схватила её за руку:

– Ничуть не поздно. Думаешь, мне легче, чем тебе? Если кызляр-агасы проведает, меня же тоже казнят.

Мейлисса прикусила губу.

– И когда?

– Пришлю к тебе Муоми завтра. Всё будет хорошо, вот увидишь.

Мейлисса кивнула и выбралась из купели. Хюррем внимательно посмотрела на очертания её фигуры. Талии практически не осталось. Значит, и времени у них в обрез.

Сулейман возлежал среди подушек и шелков с нагой Гюльбахар подле себя. Поднеся ладонь к ее груди, он провел пальцем по синей жилке от соска до ключицы. В нем всколыхнулось сомнение. Тело ее уже не то, что прежде. Что-то необратимо изменилось.

Она раздвинула ноги в полной готовности принять его, и он легко пристроился поверх нее, стал пристально выискивать на ее лице свидетельство подтверждения ее чувств. «Она жаждет ублажить меня, – подумал он. – И от меня ей никогда ничего не хотелось сверх того, чтобы дать ей утолить мой голод. Ну и зачем мне самому желать чего-то сверх этого?»

Войдя в нее, Сулейман сомкнул веки, и перед мысленным взором его предстала Хюррем – с запрокинутой головой и открытым в немом крике ртом, с гривой волос цвета червонного золота, разметанной по подушке, телом, выгнувшимся под ним, будто ее пытают. И высший пик не заставил себя ждать.

Мужчина со стоном откинулся, лишившись сил. Гюльбахар притянула его руками к себе. Объятие рук ее было по-прежнему теплым. На лице ее сияла все та же улыбка.

– Хорошо тебе было, мой господин? – прошептала она.

– Да. Да, хорошо было.

Но хорошо ему не было, он хотел бо́льшего, он хотел ее – Хюррем.

Хюррем сидела на террасе, любуясь на рассвет над городом. Серебряный полумесяц на глазах тускнел и растворялся в густеющей синеве утреннего небосвода под звенящие в хрустальной тишине призывы муэдзина. Вот и еще одна ночь прошла без него, еще одна ночь, проведенная султаном с Гюльбахар вместо нее.

Прошла неделя с тех пор, как он попросил себе ее. Не может же она довольствоваться тем, что всего лишь попала в число избранниц? Если она не забеременела, а Сулейман продолжит ею пренебрегать и дальше, придется ей вернуться в швейную комнату и жить без проблеска надежды на большее впереди.

Ну нет уж, она этому случиться не позволит.

Глава 12

Капы-ага пережил тысячу мучительных смертей за неделю после той встречи с Хюррем. Он весь трепетал от адского ужаса и всякий раз, заслышав шаги в коридоре, готовился предстать перед посланными за ним султаном истязателями. Спал он теперь урывками и в полудреме грезил о побеге. Но где ему было искать убежища от султана? Ведь империя его простиралась по трем континентам чуть ли не до краев земли.

И вот одним душисто-теплым вечером он отважился-таки на повторную вылазку вниз, в сад. Соловьи заливались в кронах платанов. Какая милая преисподняя! Каждый камень этого проклятого места таит опасность, подумал он, сколько бы пташек ни порхало среди деревьев.

Отомкнув мало-помалу старинным ключом замо́к, Капы-ага так же тихо, дюйм за дюймом, приотворил дверь во внутренний двор.

На лужайке у фонтана коленопреклоненная Хюррем корпела над лежащим перед нею на деревянном стульчике открытым Кораном, отблескивающим зелено-золотистым светом. Сама она была в сорочке из изумрудного цвета дамасской парчи и белых шелковых шароварах.

– Я сделал, как ты просила, – сказал он.

Хюррем мельком подняла на него взгляд и тут же вернулась к Корану.

– Говорю, сделал, как ты просила.

– Хорошо.

– Ну и?

– Что «ну и»?

– Теперь ты изволь выполнить свою часть уговора.

Она перелистнула страницу Корана. Капы-ага едва сдерживал ярость. Какое наслаждение, думал он, было бы отсечь ей сейчас башку! Покончить с этой выскочкой на месте! Увидеть, как фонтан крови ее жизни брызнет поверх слова пророка Мухаммеда на серую каменную стену. Если бы только одним этим решалась проблема…

– Когда возвращается султан? – спросила она.

– Завтра он выезжает на север, в Эдирне, на охоту. Вернется не раньше листопада.

– Есть еще одно условие.

– Я сделал, как ты просила. Так что не смей мне больше выдвигать никаких требований.

– Пока я ради тебя храню твою тайну, я могу делать, что мне угодно.

А ведь она права, подумал он. Снова меня держат за яйца. Жестоко поплатится она за это у меня рано или поздно.

– Ты сказала, что поможешь мне.

Хюррем закрыла книгу, поднялась и подошла к нему. К полному его изумлению, она провела пальцем по руке капы-аги сверху донизу и схватила его за ладонь.

– Я тебе помогу. Нынешней ночью твоя проблема исчезнет. И жить в страхе тебе больше не придется.

Мейлисса была занята вышиванием кафтана цвета золота для юного шехзаде Мустафы. Она поднесла рукоделие к окну, чтобы рассмотреть, хорошо ли всё у нее выходит, в тускнеющем предвечернем свете, – и тут услышала, как кто-то за ее спиной вошел в мастерскую.

– Что, испугалась? – спросила Муоми.

– Ничуть, – мотая головой, солгала Мейлисса.

– То, что тебе нужно, при мне. – Муоми поставила на рабочую скамью перед нею сине-белый пузырек.

Мейлисса вынула пробковую затычку с округлой головкой и принюхалась к содержимому.

– Дрянь какая-то.

– Конечно, дрянь. Это же яд в своем роде. Ты его заглоти весь залпом – и тебе от него сделается только дурно, а ребенка он убьет.

Мейлисса дрожащими пальцами закрыла пробку.

– Спасибо тебе.

– Ко мне это не имеет никакого отношения, – ответила Муоми, прежде чем уйти.

Глава 13

Кызляр-агасы проснулся от пронзительных женских криков. Решил поначалу, что кому-то из новеньких снится кошмар, – такое случалось. Но, проснувшись окончательно, понял, что дело там посерьезнее кошмара соплячки. Доводилось ему слышать подобные крики – из пыточной камеры. Он скинул ноги с топчана и нашарил деревянные сабо.

Судя по длине свечи, поспать ему дали не дольше часа. Прихватив свечу, он, как был, в ночной сорочке, поспешил в коридор.

Крики доносились из девичьей ночлежки этажом выше. Прихватив двух стражей, кызляр-агасы ринулся наверх.

Там он обнаружил катающуюся по полу в корчах и впивающуюся ногтями в некрашеные доски нагую Мейлиссу. От очередного спазма её скрутило в клубок и вырвало. Всё вокруг, включая постель и лицо ее, было замызгано кровью и рвотой. На губах несчастной пузырилась розовая пена.

Вокруг нее столпились бледные от ужаса девушки. При очередном рвотном позыве они с визгом отпрянули, будто боясь, что Мейлисса их этим заразит, но на этот раз она лишь разинула рот и выпучила мутные глаза, как рыба на воздухе, однако исторгла при этом из себя воистину нечеловеческие звуки. Затем, судорожно втянув в себя воздух, снова схватилась за живот, скорчилась и возопила.

Стражи попытались было поднять ее с пола, но она яростно отбрыкнулась. Подняв глаза, страдалица уставилась на кызляр-агу и обнажила зубы в улыбке сродни оскалу бешеной собаки. Кто-то тихо подошел сзади и встал у него прямо за плечом. Обернувшись, он увидел Хюррем.

Мейлисса указала на нее и попыталась что-то произнести, но захлебнулась кровью раньше, чем сумела вымолвить хоть слово.

Охотничьи собаки подняли куропатку из ее гнездовья в полыни. Та взмыла из укрытия, отчаянно хлопая короткими крылышками. Ибрагим со смехом поднял левую руку в тяжелой кожаной перчатке. Сокол-сапсан его трепетал от возбуждения.

Ибрагим снял колпак, и во мгновение ее золотого ока птица ринулась в небо за добычей, а Ибрагим и Сулейман пришпорили коней и устремились следом.

Сокол сложил крылья. Только что реял в воздушных потоках невесомый как воздух – и тут же упал с неба камнем. Куропатка в панике забила крыльями еще отчаяннее, но без единого шанса ускользнуть; сапсан обрушился на добычу свыше, взметнул тучу перьев, и удар когтей его по спине жертвы был столь мощен, что та лишилась жизни прямо в полете.

В последний миг сокол разжал свою мертвую хватку и ушел в сторону, а мертвая куропатка рухнула в болото.

Ибрагим гикнул и галопом полетел к кромке черной воды. Псы его с плеском устремились за добычей прямо из-под копыт его коня, состязаясь за право принести ее хозяину.

Ибрагим глянул в небо и протянул руку в перчатке кружившему теперь над ним соколу.

На это вторжение из своего сокровенного логова в зарослях шиповника взирал вепрь, и желтые глаза его полнились ужасом. Он попытался забиться и спрятаться еще глубже – в ежевичник. С одной стороны – лай гончих, с другой – грохот копыт и возгласы лучников.

Ловушка. Выбора нет.

С яростным хрюканьем вепрь ринулся прочь из колючего кустарника.

Сулейман, заметив его, крикнул: «Берегись!» Но зверь успел ударить в бок арабской кобыле Ибрагима и вспороть ей брюхо клыком. Та заржала и осела назад в агонии. Вепрь ударил снова и вышиб Ибрагима из седла на землю.

Сулейман был в пятидесяти шагах оттуда. Выхватив из притороченного к седлу кожаного чехла свой лук, он прицелился. Первая стрела вошла вепрю в бок и завалила. С трудом встав на ноги и истошно визжа, зверь, пошатываясь, развернулся лицом к новому мучителю.

Сулейман подъехал поближе, извлекая на ходу следующую стрелу из украшенного драгоценными камнями колчана. На этот раз он целился точно за левую лопатку, чтобы стрела вошла в тушу по самое оперение, а стальное острие стрелы поразило вепря в самое сердце.

Задние ноги жертвы подломились.

Тут и другие лучники принялись вместе с ним посылать в серую тушу стрелу за стрелой, пока та не перестала дергаться, испустив последний дух. Стрелки с победными криками устремились к месту одержанной победы. К Сулейману же только теперь подоспела его личная конная стража. Игнорируя выкрикиваемые ее капитаном извинения, султан одним прыжком спешился.

– Ибрагим?

Арабская кобыла друга еще не отмучилась, а, вскочив на ноги, с ржанием металась туда-сюда, охотничьи собаки прыгали у ее ног и рвали на куски волочащуюся шлейфом за нею по грязи выпавшую из вспоротого бока лиловую требуху. Вокруг суетились янычары. Один пытался ухватить кобылу под уздцы, другой – отогнать собак бранными окриками и взмахами кылыча.

Вдруг раненая лошадь с выпученными глазами понеслась галопом прямо на него. Сулейман отпрянул, но тут на нее снова наскочили собаки, и кобыла свернула в айвовый сад.

Ошеломленный, Сулейман растерянно огляделся по сторонам.

Тут только ему на глаза и попался Ибрагим – по колено в болотной жиже, в покрытом грязью белом кафтане. Сбитый на сторону тюрбан придавал его лицу выражение безумия. Правой же рукою он потрясал поднятой над головою за окровавленную шею куропаткой.

– Вот он, наш приз! – крикнул он Сулейману.

– Я думал, ты погиб!

– Пока я под защитой моего султана, разве я могу погибнуть?

Он рассмеялся так, будто вся случившаяся дичь была игрой. И выглядел он теперь настолько самодовольным, что Сулейман невольно откинул голову и тоже расхохотался.

И вот они уже сидели в павильоне султана. Виола Ибрагима тщилась перепеть скрипучий хор болотных лягушек, а отсветы свечей рябили на складках навеса.

Восторженное возбуждение от прошедшей охоты гнало от Сулеймана всякий сон. Он сидел на диване скрестив ноги и слушая игру Ибрагима, но мыслями был далеко от музыки. Наконец-то он разрешил для себя вопрос, тревоживший его не первую неделю. Положив на одну чашу весов свой выбор, а на другую требования придворного протокола, он наконец нашел свое решение оправданным перед собственной совестью.

– Смещаю Пири-пашу с должности великого визиря, – сказал он внезапно.

Ибрагим перестал играть.

– Он в чем-то пренебрег своими обязанностями?

– Нет, дело не в небрежении. Просто я не верю в его способность по-прежнему с ними справляться.

– Но он же исправно нес службу в Диване долгие годы.

– Да-да. Некогда он, возможно, вполне соответствовал должности. Но теперь подрастерял те силы, которыми тогда обладал. Намереваюсь назначить его своим губернатором в Египте, дабы не унижать.

– Кто будет вместо него?

Сулейман ощутил себя сродни отцу, передающему семейное сокровище наследнику.

– Ты, Ибрагим.

– Я?

– Да, ты будешь моим новым великим визирем!

Сулейман ждал изъявления благодарности, но не дождался. Ибрагим обнял виолу и стал рассматривать свои ладони.

– В чем дело?

– Диван будет дивиться, с какой стати ты возвысил меня за счет столь многоопытного мужа.

– Не им ставить под вопрос мое суждение о чем бы то ни было.

– Но что они будут говорить между собой? Вот что меня тревожит.

– Что бы они там ни говорили между собой, тебе это никак не повредит.

– Выглядеть будет так, что это назначение я получил исключительно по нашей дружбе.

Сулейман взглянул на него в изумлении. Вот уж чего он никак не ожидал.

– Мне страшно, – пробормотал Ибрагим.

– Значит, быть задранным вепрем или затоптанным собственной лошадью – это тебе не страшно, а Дивана ты боишься?

– Нет, мой повелитель. Я тебя боюсь.

– Меня?

– Шея великого визиря всегда у тебя под мечом.

Сулейман был потрясен тем, что Ибрагим способен подумать о нем такое. Отец Сулеймана и вправду казнил восемь своих визирей за долгие годы правления. Но он-то ни в чем не похож на своего отца.

– От меня тебе нечего бояться, Ибрагим.

– Ты оказываешь мне великую честь. Всегда раньше думал, что и сам этого хочу, но только не теперь. Не возносил бы ты лучше меня до такой высоты, падение с которой станет для меня смертельным.

Сулейман положил ладонь на плечо Ибрагиму.

– Клянусь тебе: пока я жив, ни единый волос не упадет с твоей головы. И да покарает меня Аллах, если нарушу эту клятву!

Ибрагим взял руку Сулеймана в свою и поцеловал в рубиновый перстень.

– Очень хорошо, – прошептал он. – Ты принес мне славу свыше моих дичайших мечтаний. Клянусь собою верно служить тебе до самой смерти.

Глава 14

Валиде сидела на дворцовой террасе над тенистым восточным двором и наметанным глазом изучала новую любимицу сына. Она сразу поняла, что та преподносит себя совершенно иначе, чем Гюльбахар, – это было видно и по походке, и по тому, как она держится.

Поговаривали, что она скорее умна, чем красива. Ну так это отнюдь не плохо. Она и сама не выжила бы столько лет в гареме Селима Грозного без определенной смекалки.

– Хюррем, – тепло приветствовала она ее, протягивая руку, – я в восторге от той новости, что ты принесла. Иди ко мне, сядь рядышком.

День выдался теплый, в резных кедровых клетках, свисавших с карнизов, щебетали вьюрки. На низком столике перед ними были выложены сладкие шербеты, дыня и рахат-лукум – «нега для нёба» со вкусом фисташки. За их спиной в полуденной дымке колыхался город, тускло поблескивая сквозь пыль алмазами минаретов.

– Сулейман нынче на охоте в Адрианополе, да ты, верно, и сама об этом слыхала. Я к нему уже отправила гонца с этой вестью. Он будет вне себя от радости.

Хюррем положила ладонь на живот.

– Нам еще много месяцев ждать, прежде чем откроется истинная мера его радости.

Добрый ответ, отметила для себя валиде. Ведь если родится девочка, все вернется на круги своя.

– На все воля Аллаха. – Она протянула руку и, взяв прядь волос девушки, приподняла и рассмотрела на просвет. – Красивые же у тебя волосы. Не рыжие, не золотистые… Ты откуда сама?

– Мой отец был крымско-татарским ханом, царица хиджабов.

– И как ты к нам попала?

– Отец усмотрел возможность.

– Для тебя или для себя? – усмехнулась валиде.

– Сипахи его распластали по земле связанным – и принялись насильно совать ему деньги в карманы. Он изворачивался, кричал. Мне пришлось отвести глаза.

– Ты это будто с улыбкой говоришь. Тебя его предательство забавляет?

– Так он ведь до сих пор ютится в палатке, а я живу во дворце. Так что в конечном итоге я осталась в выигрыше от той сделки.

– Так ты здесь счастлива?

– И буду много счастливее, как только вернется мой господин.

– Я вот пробыла замужем за султаном Селимом долгие годы, а недели, проведенные нами вместе, могу перечесть на пальцах. Одинокая это жизнь, Хюррем.

– Раз так, то я отправляюсь обратно к отцу. Лошадь для меня не устроите?

Валиде невольно рассмеялась. Метко. Зачем горевать из-за того, что ты не в силах изменить?

– Ну нет, раз уж ты носишь дитя султана, этот гарем – твой дом до конца твоих дней.

– Тогда мне нужно в нем обустроить покои попросторнее.

– Навроде моих?

– Если Аллах соблаговолит.

– Не удивлюсь даже и тому, что все это высший промысел Его. – Валиде взяла кусочек лукума и принялась его смаковать. – Если что нужно будет, ты мне сразу передавай. Все сделаю для твоего спокойствия.

– Уже нужно, Ваше Высочество.

– Да?

– Телохранителя бы мне.

– Телохранителя? Зачем?

– Страшно мне.

– И чего страшишься?

– Да дошли тут до меня всякие слухи, что не доживу я до рождения ребеночка-то…

– И кто это тут смеет угрожать жизни ребенка самого султана?

Хюррем отвела взор.

– Не знаю. Так, может, просто сплетни по гарему…

Лжет, подумала валиде. Знает, кто смеет, а сказать не отваживается. Смерти ей тут желать могла одна лишь Гюльбахар. Но ведь сама Гюльбахар на убийство не способна – или все-таки да?

– Если думаешь, что под этими слухами имеются хоть какие-то основания, пусть служанка твоя отведывает прежде тебя все твои блюда – и даже одеяния твои примеривает на себя до того, как ты в них облачишься, на случай, если ткань пропитана ядом. Да, и на всякий случай распоряжусь, чтобы кызляр-агасы приставил к тебе отдельного евнуха.

– Спасибо тебе, царица хиджабов.

– Ничто – ничто! – не должно угрожать сыну султана.

Капы-ага со своего поста на северной башне внимательно наблюдал за тем, как вышедшая из тени Хюррем усаживается на мраморную скамью у фонтана. Вот она раскрыла свой Коран. Три дня кряду выходит она в сад. Зачем ей такой риск, думал он. Ей же и так вскоре светит стать одной из кадын Сулеймана. Разве этого мало?

Ему нужно было немедленно выведать, чего она хочет.

И он, поспешно заперев за собою дверь смотровой, устремился вниз по деревянной лестнице во двор.

У железной двери в сад он на мгновение замешкался, но затем решительно шмыгнул внутрь.

Хюррем подняла на него тут же расширившиеся от испуга глаза, уронила Коран, вскочила и пронзительно закричала. Капы-ага застыл в немом недоумении – и слишком поздно понял, что натворил. Обратившись было в бегство, он обронил ключи на мраморные плиты.

Пока он шарил по земле в поисках злосчастных ключей, девушка успела издать еще два пронзительных крика с призывами на помощь. Распахнув же, наконец, дверь на выход из сада, начальник охраны лицом к лицу и глаза в глаза столкнулся с одним из собственных стражников.

Он ринулся обратно в сад. «Ах ты, шлюха!» – воскликнул он, выхватил из ножен кинжал и полоснул им, метя в нее. Хюррем, пронзительно взывая о помощи, откатилась за скамью, чудом увернувшись от его клинка.

Тут подоспел и бросился на него собственный страж. Сабля его рубила воздух, а затем вдруг из поля зрения капы-аги исчез его кинжал, да еще и вместе с его же правой рукой. Боли не было – один лишь ужас при виде забившего на их месте фонтана крови.

Капы-ага упал на колени, попытался левой рукой выхватить клинок из мертвой хватки отсеченной правой. Ему бы только прикончить эту тварь – и все в порядке. Пусть делают с ним что хотят, главное, чтобы она сдохла. Но стража уже волочила его по булыжникам, оставляя длинный кровавый след, а он лишь изрыгал одно за другим последние истошные проклятья в адрес рыжей ведьмы, пока очередной страж не ударил его эфесом по голове, заткнув словесный фонтан.

Ястреб сначала парил в восходящих от пропекшейся булыжной мостовой города воздушных потоках, затем забрал ближе к Босфору и снова завис над стенами Топкапы. Золотому глазу его отчетливо видна была пара башен над створами Врат блаженства, где провяливалась до цвета маслины отсеченная голова капы-аги. А обезглавленное тело его так и висело до сих пор на железном крюке там, где его истязали трое суток, прежде чем отсечь голову. С поперечины эшафота свешена была веревка, на которой оно удерживалось в положении стоя. Так ему и надлежало там стоять, пока вороны-стервятники не склюют всю плоть и последние сухожилия не истлеют до голых костей.

Ястреб снова сменил курс – и повернул к Золотому Рогу и деревянному дворцу на высоком холме подле большой мечети Баязида II. На балконе среди медных куполов стояла женщина с огненного цвета волосами.

Оставшиеся месяцы пролетят быстро, думала она, поглаживая себя по животу.

И да будет сын.

Снег покрывал крыши гарема.

В покои Хюррем принесли родильное кресло и пеленки. Пахло ладаном и разбросанными по мраморному полу лепестками роз. По всей комнате были развешены амулеты и бирюзовые бусины от сглаза.

Подобной боли Хюррем в жизни не испытывала. Когда ребенок в очередной раз не выходил, повивалка с новой силой усаживалась ей на живот, чтобы выдавить его из утробы.

Хюррем кричала. Повитуха вставляла ей между зубов палочку из слоновой кости, чтобы приглушить ее крики.

Так, раскоряченная на кресле и поддерживаемая с обеих сторон повитухами, она и разрешилась ребенком. Третья повитуха приняла новорожденное дитя на отрез льняной ткани, вознося хвалу Аллаху.

Кызляр-агасы, согласно требованиям династии Османов, за родами пристально наблюдал во избежание подмены. Он же и отнес новорожденного к беломраморному фонтану и совершил троекратное омовение тельца согласно обычаю. В ротик влили подслащенного масла для привития вкуса к сладкой жизни и сладкоречию; глазки сразу же подвели сурьмой для глубины взгляда на всю жизнь вперед; к лобику приложили инкрустированный брильянтами Коран.

Хюррем же нетерпеливо вцепилась в руку одной из повитух.

– Так кто там?

Ответил ей, однако, кызляр-агасы:

– Вы родили сына, госпожа моя.

Часть 2

Ангел тьмы

Глава 15

Венеция, 1528 г.

Она явилась ему призрачным видением в бархатном облачении, ангелом тьмы с черными и блестящими как уголь волосами и кожей цвета слоновой кости. Модный лиф с низким вырезом и золотой крестик под самым горлом – воображение дорисовало ему мягкую пульсацию под ним – лишь добавляли ее образу провоцирующей притягательности.

Белая и крещеная – дважды запретная.

На улице было многолюдно, воздух звенел от призывных криков лоточников и грязной брани моряков, проигрывавшихся под аркадами. Мимо протиснулся албанец в мешковатых портках, смакуя дольку чеснока будто сладость. Некоторые принялись приветствовать едущего мимо сенатора в пурпурном одеянии, тот время от времени снисходительно помахивал рукою в ответ.

Аббас локтями прокладывал себе путь сквозь толпу вслед за нею – к порталу церкви. Глаза она подняла лишь единожды, и взгляды их встретились.

Сопровождавшая ее старуха лишь смерила его презрительным взглядом при входе в церковь Санта-Мария-деи-Мираколи.

– Видел ее? – шепнул он своему другу Людовичи.

– Конечно. Это же Джулия Гонзага.

– Ты с нею знаком?

– Моя сводная сестра Лючия знакома. Она ей доводится кузиной.

Аббас вцепился в Людовичи и поволок его к ступеням входа.

– Хочу поближе разглядеть.

– Ты спятил! – осадил его Людовичи. – Знаешь хоть, чья это дочь? Ее отец – Антонио Гонзага, тот самый, консильяторе!

– Мне все равно.

Людовичи был встревожен, но в целом не особо удивлен. Аббас был величайшим упрямцем из всех его знакомых. Отец называл его безрассудным. И все это было у него в крови: мавр – он и есть мавр. Но на этот раз Людовичи не даст ему себя одурачить. К тому же затея Аббаса действительно была крайне опасной.

Он припер друга к стене:

– Аббас, нет!

– Я же хочу на нее просто взглянуть.

– Тебе не положено ее видеть. Она же Гонзага.

Аббас ловко вывернулся и устремился вверх по ступеням.

«Ну и черт с ним!» – подумал Людовичи и пошел было прочь, но затем передумал и вошел в церковь следом за другом.

С золоченого потолка осуждающе смотрели вниз святые. Бюст Девы Марии из Санта-Клары хмурил свой лик с балюстрады на стене розового кораллового мрамора.

В церкви царила приятная после зноя площади прохлада. Две фигуры в черном преклонили колени перед алтарем. По обе стороны от них на страже стояли святой Франциск и архангел Гавриил.

Аббас услышал сзади гулкие шаги Людовичи по мрамору.

– Милейшее создание из всех мною виденных, – шепнул он ему.

– Не про твою она честь, дружище.

Дуэнья юной дамы, заслышав их голоса, подняла голову от молитвы. Аббас и Людовичи мигом спрятались за ближайшей колонной. Людовичи приложил палец к губам.

Когда же они осмелились снова выглянуть оттуда, женщин перед алтарем уже не было. Пожилая поторапливала молодую на выход через боковую дверь. На пороге Джулия Гонзага еще раз оглянулась, прежде чем дать дуэнье утянуть себя прочь.

– Ну вот и поглядел, – сказал Людовичи. – А теперь забудь.

Капитан-генерал Венецианской республики провожал взглядом солнце, садящееся за снежные пики Кадора в разжигаемом им пожаре на заднике кучевых облаков. Гондолы и галеры на глазах растворялись во тьме, окутывавшей жемчужную раковину лагуны. Какая гавань, какой город! Так и тянуло почувствовать себя частью всего этого. Но ведь сами-то они не местные. Жаль, что сын его порою об этом забывает.

– Это исключено, – сказал он. – Ты, видно, так до сих пор не понял главного касательно этих людей.

– Значит, защищать их жизни нам можно, а жениться на их дочерях нельзя – это, что ли, главное?

– Жениться? У тебя еще и такое на уме? – Он резко обернулся к тут же отпрянувшему на шаг сыну. Статью Махмуд и так был похож на медведя, а густая и окладистая седеющая борода придавала ему еще больше веса и свирепости. – Венецианцу черный сын мусульманина нужен ничуть не больше, чем мне белая дочь неверных!

Да и ноги бы их в Венеции давно не было, если бы здешний дож мог доверить командование своим воинством хоть кому-то из местной знати. Но иного выбора у дожей во все времена не оставалось, и на посту капитан-генерала Венецианской республики так и сменяли друг друга иноземцы и даже, как ныне, иноверцы.

– Они к нам относятся как к грязи, и обращаются соответственно, – возмутился Аббас.

– Они ко всем чужеземцам относятся как к грязи, это для них в порядке вещей.

– Но мы-то все-таки царских кровей…

– А что для них, по-твоему, значит царская кровь в жилах какого-то мусульманина? Мы для них наемники – и все. Живи ты хоть в палаццо и одевайся как сенаторский сын, ты так и останешься всего лишь чужеземцем. Даже если ты сам вдруг об этом забудешь, уверяю тебя, они не только не забудут, но и быстро изыщут способ и тебе об этом напомнить.

– Ну и что мне в таком случае делать?

– Делай как все молодые наших кровей: ищи, что тебе нужно, на Ponte delle Tette.

Аббасу это место было знакомо: полуобнаженные женщины стояли там с голыми грудями в дверных проемах, зазывая к себе молодых прохожих.

– Незачем что-то делать ради того, что ты можешь с легкостью получить за пару монет. Ты слишком молод, чтобы думать о женитьбе.

– Я хочу не жениться, а просто познакомиться с Джулией Гонзага.

Махмуд тяжело вздохнул. Отец семейства Гонзага в жизни не допустит и мысли не только о знакомстве, но и о том, чтобы его дочь дышала одним воздухом с каким-то мавром. Magnifico из Совета десяти, такой как синьор Гонзага, просто не снизойдет до приватной беседы с иностранцем – пусть и столь высокопоставленным, как капитан-генерал Венецианской армии.

– Это все от молодости, Аббас. Поверь мне, пройдет. Завтра же и думать о ней забудешь.

– Плохо же ты меня знаешь, если так обо мне думаешь, – ответил Аббас.

Джулия Гонзага смотрела на театр венецианского вечера с забранной плетеной решеткой лоджии. Свисающие с гондол фонари оставляли причудливые следы на ряби канала за кормой, из аллей доносились отзвуки голосов и смеха исчезающих в их сгущающейся тьме влюбленных парочек.

Зависть резанула ее кинжалом.

Она еще раз подумала о том, что с нею приключилось днем в Санта-Мария-деи-Мираколи. Почему тот мальчик так на нее заглядывался? Черный мавр, с лица как гондольер, вот только одет он был совсем иначе, чем прочие черномазые: шапка с драгоценными камнями, льняная рубаха с распахнутым воротом, как у самых высокородных модников.

Синьора Кавальканти, ее дуэнья, конечно, не уставала поучать ее, что молодые красавцы – дьявольское искушение на погибель ее души. Но Джулия порою задумывалась: не лучше ли этому соблазну поддаться и навлечь на свою душу вечное проклятие, чем то, что она имеет?

Ее ведь и так погребли заживо.

Глава 16

От девки разило вином и потом. Она со смехом рухнула Людовичи на колени. Он запустил руку ей за вырез платья и выкатил наружу грудь, взвешивая ее на ладони, будто плод на рынке. А сосок-то подрумянен, отметил для себя Аббас.

– Вот, гляди! – обратился к нему Людовичи. – Зачем сам себе голову морочишь? Все они одинаковые под покровом!

Девка игриво обвила юношу руками за голову, а затем, с наигранной стыдливостью подтянув лиф, ретировалась. Людовичи поднял кубок и залпом влил в себя густое rosso. Часть вина выплеснулась ему на белую рубаху – и расползлась кровавым пятном по его груди.

Таверна была битком набита сыновьями богачей и их подстилками. При этом девки на фоне их кавалеров поражали буйством цветов. Согласно строгим законам La Serenissima, как любили величать свой город венецианцы, лишь трудовому люду да проституткам дозволено было одеваться во что им вздумается; жены же и дочери патрициев обязаны были носить только черное.

– Слишком уж серьезно ты относишься к жизни, – сказал Людовичи.

– Устал я от всего этого, – ответил Аббас и рывком поднял молодого венецианца на ноги. – Пойдем уже. – Выпавший из рук друга кубок с клацаньем ударился о деревянный пол.

Людовичи было запротестовал, но был слишком пьян, чтобы сопротивляться. Аббас выволок его наружу и прислонил к стене таверны, удерживая его за рубаху. Та была насквозь мокрой и липкой от вина.

– Слушай, – сказал Аббас, – ты мне обязан помочь.

– С чем помочь?

– С Джулией. Можешь как-нибудь доставить ей письмо?

Людовичи разразился смехом.

– Я серьезно. Сделаешь?

– Синьор Гонзага же тебя просто убьет!

– Ты говорил, она кузина Лючии.

– Так это же ничего не меняет.

– Она же может передать от меня письмо.

Людовичи обвис у него на руках.

– Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Ну пожалуйста, сделай это ради меня. Я тебя умоляю.

Людовичи застонал.

– Ладно, попрошу ее. Только теперь отпусти уже. – Он замотал головой. – Опасно это!

– Опасность как раз и придает жизни смысл.

– Куда чаще она полагает ей конец. Ну да если даже и встретишься ты с нею, – хотя это и невозможно, поскольку без эскорта она нигде не появляется, – так ведь после твою голову даже твой собственный отец не спасет. Нельзя же безнаказанно играть в игрушки с честью такого человека, как синьор Гонзага!

– А как насчет моей чести, Людовичи? – проговорил Аббас. – Отец мой, может, и готов быть верным псом при доже, но я-то – сам себе хозяин. Напишу письмо сегодня же ночью.

С этими словами он обнял друга за плечо и увел его в направлении площади Святого Марка.

Джулия, нежась на солнце, разложила кружевное плетение у себя на коленях. Подле нее сидела Лючия, нашептывая ей милые сплетни, услышанные от брата. Летом кузина частенько ее навещала, чтобы поболтать за шитьем, – под присмотром собственной дуэньи, разумеется.

– Слышала, ты замуж собираешься, – сказала Лючия.

– Да, по осени.

– Он красивый?

– Я о нем только со слов отца знаю. – Джулия сделала вид, что поглощена изучением своих стежков. – Он его вернейший союзник в ближнем кругу дожа – Consiglio di Dieci. Третьего лета овдовел.

– Так он, верно, немолод?

– Скоро шестьдесят стукнет. Но, возможно, он все еще хорош собой. – Девушка едва сдерживала дрожь в голосе.

Синьора Кавальканти резко посмотрела на нее и нахмурилась. Джулия опустила глаза.

– Я его видела, – сказала Лючия. – Весь такой важный из себя.

Они погрузились в молчание. Синьора Кавальканти отложила свою вышивку.

– Думаю, мне пора отдохнуть, – сказала она и удалилась с лоджии внутрь. Джулия услышала, как она зашторивает окно у себя в спальне на верхней террасе.

Блики отраженного каналом солнечного света играли причудливой светотенью на стенах. Увешанная сушащейся одеждой веревка танцевала на свежем бризе. По другую сторону канала женщина, высунувшись по пояс из окна, вытягивала веревкой из причалившей гондолы корзину с провиантом.

Дуэнья Лючии, извинившись, также ненадолго отлучилась, и девушки остались без присмотра. Лючия тут же извлекла из складок широкого платья запечатанное сургучом письмо и почти небрежно кинула его на колени подруге с таким видом, будто это в порядке вещей.

Джулия ошеломленно уставилась на доставленное ей послание:

– Это еще что такое?

Лючия оглянулась через плечо – никого.

– Быстро вскрывай!

Девушка сломала печать, вынула из конверта листок и прочла лаконичную записку:

Видел тебя в церкви. Мы должны встретиться. Ты – само совершенство. А.

– От кого это?

– От друга моего брата, сама я его не знаю.

– Как его звать?

– Брат не говорит. Просто попросил тебе передать. Покажи-ка.

Лючия попыталась выхватить письмо из рук у Джулии, но та сложила его и сунула за лиф платья. Конверт же изорвала в клочки и вышвырнула с балкона в канал.

– И зачем, интересно, этот друг твоего брата шлет мне письма? Опозорить меня хочет?

– Людовичи сказал, что это единственный способ.

– Единственный способ чего?

– Единственный способ вас познакомить, полагаю.

Джулия попыталась хоть как-то собраться. Щеки пылали. Она обмахивалась вышивкой вместо веера. Письмо она тут же сожжет, как только останется одна. Если бы его автор был достоин ее общества, он бы договорился о встрече через отца. А само то, что он подбил друга переправить ей записку контрабандой, лишь подтверждает, что этому типу не место не только в знатной семье, но и просто среди порядочных людей.

– Что делать будешь? – шепотом спросила Лючия.

– Выясню-ка, кто он такой, – прошептала в ответ Джулия. – Синьора Кавальканти спит каждый день с полудня до вечерни, пока я изучаю Библию. Передай своему брату, чтобы друг его гондолу не отпускал, чтобы стояла у канала наготове. И если заявится раньше или позже, я к нему не спущусь – и пусть после этого меня больше не беспокоит.

Глава 17

Джулия обернула вокруг плеч длинную накидку и натянула капюшон пониже на лицо. «Еще не поздно отказаться от всей этой затеи и вернуться к себе», – подумала она. Заслышав доносившийся из спальни синьоры Кавальканти храп, она рассмеялась. Все-таки приятно было перехитрить старую дуэнью.

Девушка открыла тяжелую деревянную дверь и окинула взглядом каменные ступени, ведущие к воде.

Гондольер, высокий мавр в атласной рубашке с лоскутными рукавами и в широкополой шляпе, окантованной алой лентой, небрежно накинул веревку на полосатый швартовочный столб и стоял, опершись на багор, с заносчивой непринужденностью.

Она тихонько притворила за собою дверь и сделала глубокий вдох. Сбежала вниз по ступеням. Гондольер раздвинул перед нею занавес, Джулия запрыгнула внутрь – и чуть не ахнула.

Она тут же узнала того, кто встречал ее внутри гондолы.

– Все говорят, что у меня есть все задатки для того, чтобы стать отменным гондольером, – сказал юноша. – Но отец бы мне этого так или иначе не позволил. Он думает, что сыну главного защитника республики подобает стремиться к бо́льшему.

– Твой отец – капитан-генерал нашей армии?

– Да. А самого меня зовут Аббас. Если же внешность моя тебя слишком шокирует, миледи, можешь уйти прямо сейчас, и я клянусь, что в жизни тебя больше не потревожу.

Он был молод, разве что самую малость старше нее самой. Кожа у него была цвета красного дерева, волосы плотно-курчавые. В левом ухе переливался рубин.

Девушка села на скамью.

– У меня есть всего несколько минут, иначе хватятся.

Синие бархатные занавеси со всех сторон надежно скрывали их от любопытных глаз. Единственное, что Джулии было видно из крошечной каюты, – пестрая штанина гондольера на его посту на корме. Лодка пахла плесенью и грецким орехом.

Аббас высунул голову за полог занавеса и что-то сказал гондольеру. Лодочник отцепил веревку, и она услышала мягкие всплески шеста: тот выводил их на середину канала.

Она запустила руку за накидку.

– Вот твое письмо.

– Мне оно без надобности.

– А мне слишком опасно его хранить. Если хочешь, я его сожгу.

– Нет, не надо. – Юноша забрал у нее листок. – В нем ровно то, что я имел тебе сказать. С тех пор как я увидел тебя, ни о чем другом думать не могу.

Джулия почувствовала прилив жара к щекам.

– Ты знаешь Людовичи Гамбетто?

– Отец у него генерал и советник моего отца. Мы тут оба изгои, полагаю. Чужаки.

– Но ведь Гамбетто – знатная венецианская фамилия.

Аббас выглядел явно смущенным.

– Людовичи же внебрачный сын. У синьора Гамбетто была любовница. Она умерла, когда Людовичи был еще младенцем. Синьор Гамбетто – человек добрый, вот и воспитывал его наравне с законными детьми, но Людовичи здесь никогда не примут как своего среди людей, обладающих весом. Я полагал, тебе это известно.

Но откуда ей было это знать? Никто ей никогда ничего не рассказывал.

– Мне жаль, что все так обстоит. – Аббас развел руки и ухватился ладонями за бархатный полог. – Я хотел, чтобы мой отец замолвил перед твоим слово за меня. А он сказал, что это невозможно. Но я верю в то, что нет на свете ничего невозможного. – Он протянул руку и откинул капюшон с ее лица.

У нее перехватило дыхание. Внезапно все риски этого дня оказались стоящими того.

Джулия понятия не имела, что ей теперь делать или говорить. Она ошеломленно надвинула капюшон обратно на лицо.

– Мне пора домой.

– Нет еще.

– Если дуэнья обнаружит мое исчезновение, у меня будут страшные неприятности.

Тень прошла над навесом, это гондола проскользнула под мостом. Сверху до нее донеслись крики играющих на мостовой детей.

– Мне нужно с тобою снова увидеться, – сказал он.

– Не могу. Осенью мне предстоит выйти замуж. Жених мой вернется с Кипра в конце лета прямо к свадьбе.

Он взял ее за руку.

– А могла бы ты полюбить мавра так же, как я полюбил неверную?

Девушка не ответила. Аббас вздохнул, высунулся за полог и отдал распоряжения гондольеру. Мгновения спустя Джулия почувствовала, как лодка заскрежетала бортом о нижнюю ступень лестницы под ее палаццо.

– Ты меня больше не увидишь, – сказала она, выкарабкалась из гондолы и убежала внутрь. Добежав бегом до самой своей спальни, венецианка рухнула на колени перед деревянным распятием на стене и принялась вымаливать прощение.

Через некоторое время на смену раскаянию пришло другое чувство. На нее нахлынуло сожаление. Нужно бы было ей оставаться с ним подольше.

Теперь же как знать, выдастся ей второй такой шанс или нет.

Глава 18

Антонио Гонзага уловил неявную перемену в настроениях дочери и встревожился. Горько ему было глядеть на ее нездоровый румянец и нервозность поведения. Подобные признаки при всей их малости не подобало являть миру юной даме, которой полагалось все свое время делить между религиозным воспитанием и плетением кружев.

Служанка поставила перед отцом и дочерью по тарелке. Гонзага наблюдал за дочерью. Та взяла ложку.

– Расправь плечи.

Джулия исполнила.

Гонзага раздраженно нахмурился. Чем раньше он сбагрит ее замуж с глаз долой, тем лучше.

– Скоро ты будешь женой члена Consiglio di Dieci. Он будет ждать от тебя хороших манер.

Видел он и раньше такие коровьи глаза на женском лице: у жены в их первую брачную ночь и у любовницы всякий раз, как она беременела от него очередным ублюдком, а делала она это с незавидной регулярностью.

Мужчина пил вино, не закусывая. Да ведь точно, это из-за мыслей о предстоящем замужестве у нее щеки так пылают.

От осознания этого он издал долгий и тяжелый вздох.

– Что-то мне нехорошо, – сказал он дочери. – Мне нужно пойти прилечь. Извини. – И отец оставил ее заканчивать ужин в одиночестве.

Друзья вывались из таверны, опираясь друг о друга, от них разило вином. Людовичи скрючился, упершись ладонями в колени, и блеванул на мостовую. Аббас прислонился к балюстраде каменного моста и залюбовался лунными бликами в канале.

– Никогда еще не чувствовал себя столь живым, – сказал он. – Я люблю ее.

Людовичи вытер рот.

– Ты же о ней ничего не знаешь. Если ты чем и очарован, так это собственной наглостью.

– В горьком же мире ты обитаешь.

– Это не горечь. Просто я вижу мир таким, как он есть, и ничего более. Мне тут ясно одно: если бы ты мог завтра на ней жениться с благословения ее отца и твоего, она бы тебя привлекала не больше первой встречной шлюхи в дверном проеме.

– Погоди, однажды и ты влюбишься.

– Только если лишусь ума. Аббас, ты мой лучший в мире друг. Но ты все-таки послушай, что я тебе скажу: любая женщина – это всего лишь женщина, и в мире их полным-полно. Она не более чем мягкая подстилка для твоего тела и теплое вместилище для твоего семени. Допускаю, что кто-то из них может оказаться и доброй спутницей, и однажды я и сам обзаведусь женой – хозяйкой моего дома и матерью моих детей. Но женюсь я на той, кого выберу по трезвому уму, а не по зову сердца. Муж, поступающий иначе, – конченый дурак.

– Значит, я и есть дурак, потому что, клянусь тебе, я полюбил ее навеки.

– Если твоя любовь к ней продлится до следующей недели, с меня два золотых дуката.

– Жаль мне тебя, Людовичи. Бесчувственный ты внутри. Но однажды жизнь вынудит тебя снова испытывать чувства.

– Просто ты влюблен не в нее, а в собственную влюбленность.

– Вот увидишь. Так что лучше гони два дуката сразу.

Людовичи покачал головой. Бутылка выскользнула у него из руки и разбилась о брусчатку. Над головой у них из окна высунулся мужчина в ночной рубашке и принялся громко звать ночного сторожа, и друзья со смехом убежали прочь.

Гонзага сидел в кабинете, пристально глядя на пламя свечи. В убранстве комнаты над всем доминировало «Успение Богородицы» кисти Карпаччо; по обе стороны от него висела пара подношений поскромнее – «Мадонна с младенцем» Беллини и его собственный портрет, заказанный им пятью годами ранее у Якопо Пальмы. Каминную полку украшали две бронзовые статуэтки работы Андреа Риччо.

В дверь постучали.

– Да?

– Синьора Кавальканти, Ваше Сиятельство.

– Войдите.

Дуэнья прокралась в кабинет и склонилась в поцелуе к рукаву его бархатного платья.

– Посылали за мною, Ваше Сиятельство?

– Да. Я глубоко встревожен, синьора Кавальканти.

– Не каким-нибудь моим недосмотром, надеюсь?

Гонзага нащупал на рукаве выбившуюся нить и предельно аккуратно удалил ее.

– Даже и не знаю, синьора.

– Заверяю Ваше Сиятельство в своем безмерном усердии, – развела руками она. – Все свои обязанности я выполняю неукоснительно.

– Точно? – Старая дама отпрянула в испуге. – А я вот имею основания полагать, что госпожа Джулия от вас кое-что утаивает.

– Не думаю, Ваше Сиятельство.

– Правда? Много ли она с вами говорит о предстоящей радости выхода замуж?

– Очень мало.

– Стало быть, предвкушение свадьбы не доставляет ей удовольствия? – Гонзага решил дать ей время подумать над ответом или хотя бы изобрести нечто вразумительное и занялся приведением в порядок меха у себя на плечах. – Без присмотра она ведь никогда не остается?

Ага, вот оно! Взор дуэньи чуть потупился, щеки едва заметно покраснели. Готовится солгать.

– Никак нет, Ваше Сиятельство.

– Вот и продолжайте следить, – с притворным облегчением выдохнул он. – Пристально следить. Глаз с нее не спускайте! Понятно?!

– Да, Ваше Сиятельство. Еще как понятно. – И дуэнья с небывалой поспешностью откланялась.

«Хорошо, должно сработать», – подумал Гонзага. Как и собирался, он и запугал, и насторожил ее. Если там есть нечто, о чем ему нужно знать, она теперь это точно выведает.

Глава 19

О второй встрече Джулия и не помышляла, однако ровно через неделю после их первого свидания знакомая гондола вдруг снова появилась у выхода к воде, и устоять перед столь великим искушением было выше ее сил. Ну а второе свидание упростило и третье. Так они и привыкли видеться, и число их встреч теперь, вероятно, перевалило за дюжину. Девушка и сама дивилась собственной смелости.

– Могу остаться еще лишь на несколько мгновений, – сказала она.

Джулия протянула руку, и Аббас нежно уложил ее в свою.

– Я люблю тебя, – пробормотал он.

– Нельзя тебе меня любить. Я же говорила: это невозможно. Этот раз должен стать последним.

– Но я теперь не могу остановиться. Разве что могила меня остановит.

– Аббас, мне скоро замуж. – Она и сама представить не могла, как ей жить без этого. Как вернуться к созерцанию мира через окно?

– Давай сбежим.

– Что?

– Могу устроить нам проход на корабль.

– Покинуть Венецию? – Джулия поверить не могла, что он способен замышлять подобное.

– Можем отправиться в Испанию. Там у нас будет надежное убежище от твоего отца. А мой нам поможет деньгами.

– Ну пожалуйста, прекрати.

– Нельзя тебе выходить за богатого старика, чтобы провести остаток жизни взаперти в его дворце.

Джулия оцепенела от ужаса. Легко же ей было до этой минуты обманывать себя, делая вид, что все это просто игра без всяких последствий.

– Что я буду делать в Испании? – услышала она невольно сорвавшийся у нее с уст вопрос.

– Будешь моей женой. А я там найду себе работу – хоть солдатом-наемником.

– Лючия мне рассказывала истории о том, как мужчины увозят женщин, обесчещивают и бросают. Это же безумство!

– И ты лучше проведешь остаток жизни за семью запорами в клетке со стариком?

– По крайней мере, я буду в безопасности. Да и грех-то какой, Аббас, разве нет? Если мы так поступим, Господь нас покарает, если и не в этой жизни, так в следующей.

Юноша взял ее за плечи и привлек к себе. Она ощутила легчайшее прикосновение его губ к своим, столь же нежное, сколь грубой была хватка его рук. Джулия закрыла глаза и замерла, едва дыша и вкушая тонкий аромат его одежды и сладко-гвоздичного дыхания. Наконец он отстранился от нее.

– Давай сбежим, – повторил он.

– Ты же про меня ничего не знаешь, – сказала она. – Мне пора домой.

Джулия выскочила из гондолы и взбежала по ступеням лестницы к палаццо будто в тумане. С порога напоследок оглянулась: он стоял меж раздвинутых занавесей и смотрел на нее.

Она потихоньку приоткрыла скрипучую дверь в палаццо. За дверью, скрестив руки на груди, стояла синьора Кавальканти.

– Так ты меня, значит, обманываешь, – сказала она.

Джулия развернулась, захлопывая за собою тяжелую дверь, – и ринулась вниз по лестнице обратно к каналу, но гондола уже отчалила. Девушка хотела было окликнуть его и позвать обратно, но, заслышав позади звук шагов дуэньи, спускающейся вслед за нею по каменным ступеням, поняла, что звать его теперь, тем более окликая по имени, было бы предательством.

Старуха грубо схватила ее за руку и поволокла обратно наверх. Она оказалась поразительно сильной. Но Джулия все-таки еще раз успела оглянуться и вроде бы заметила колыхание полога навеса, и тут гондола скрылась за изгибом канала, никакой уверенности, что ее тайный друг что-то видел, у девушки не было.

Антонио Гонзага стоял у окна, стиснув приподнятые кулаки и вперившись в высящиеся поодаль над крышами кампанилу собора Святого Марка и Дворец дожей.

Посреди комнаты стояла, скрестив руки на груди и отводя глаза, Джулия.

– Кто этот парень? – прорычал он.

Дочь не ответила.

– Я спрашиваю, что это за парень?!

Синьора Кавальканти стояла поодаль в тени, дожидаясь своей очереди; глаза ее блестели от удовлетворения. Ничего, с нею он позже разберется. Сама эта ситуация в жизни бы не возникла, если бы она исправно выполняла свою работу. Кроме того, если позволить ей трепать языком, об этой истории завтра будет говорить вся Венеция.

Он пересек комнату и отвесил дочери оплеуху такой силы, что та рухнула на пол. Встав над нею, изготовился повторить, если дочь поднимется и осмелится и дальше не повиноваться.

– Буду бить тебя как собаку, пока не выдашь мне его имени.

– Ни в жизни, – сказала она.

Неожиданная сталь в голосе дочери еще более взбесила его. Он схватил ее за волосы, как следует тряхнул, отволок к окну и дал ей хорошего пинка. Джулия закрыла голову руками и, всхлипывая, свернулась в клубок, пытаясь защититься от дальнейших побоев.

– Ваше Сиятельство, – вмешалась синьора Кавальканти. «Да она, похоже, в шоке, – подумал он. – Неужто полагала, что деловому человеку чужды уличные повадки?» От его грозного взгляда дуэнья тут же забилась обратно в угол.

– А теперь ты скажешь мне его имя.

Он ухватил дочь пальцами за дутые рукава и рывком поставил на ноги. Отвесил ей еще две мощные пощечины, другой рукой прочно удерживая, чтобы не увернулась. Наконец отец ослабил хватку, и Джулия рухнула на пол во второй раз за экзекуцию.

Похоже, сегодня он от нее толку не добьется. Ну да ладно, у нее теперь будет время одуматься.

Рукав и лиф ее платья он порвал при наказании.

– Прикройся, шлюха! – рыкнул он. Руки у нее тряслись, и она все никак не могла прикрыть срам.

– Отведи ее в спальню, – приказал Гонзага дуэнье, – и запри снаружи. Затем возвращайся сюда. Хочу с тобою поговорить.

Синьора Кавальканти в жизни не бывала так напугана. Она всегда почитала Его Сиятельство за человека строгого, сурового и даже грозного, – и в этом он был для нее в чем-то сродни самому Господу Богу. Но сцена, свидетельницей которой она только что стала, потрясла ее до глубины души.

Когда она вернулась в кабинет, Гонзага уже вполне овладел собой. Он сидел за рабочим столом, сложив руки на коленях. Лишь всклокоченные пряди волос из-под берета напоминали о недавнем всплеске буйного насилия.

– Моя дочь постыдно упряма.

Синьора Кавальканти не нашлась, что ответить. Она лишь вглядывалась в скорбный лик «Богородицы» Карпаччо и испытывала неимоверный стыд.

– Похоже, она не понимает всю меру причиненного ею урона, – добавил он.

– Я верой и правдой наставляла вашу дочь, объясняя, в чем ее дочерние обязанности, в чем ее долг перед Республикой и в чем перед Господом, Ваше Сиятельство.

– Возможно. – Гонзага сжал губы и постучал указательным пальцем себе по виску, будто обдумывая, не поднять ли ставку налога на шерсть. – Но, если ты говоришь правду, почему она оказывает мне подобное неповиновение?

Тут только дуэнья осознала, что теперь она и сама на допросе с пристрастием. Нужно было оставить свое открытие при себе и самой разобраться с подопечной. Впрочем, сделанного не воротишь.

– Отсюда вытекает много вопросов, – сказал Гонзага. – К примеру, как устраивались эти свидания?

Синьора Кавальканти сглотнула так и рвущееся из нее искреннее «не знаю», ведь таким ответом дуэнья расписалась бы в собственной некомпетентности.

– Непременно дознаюсь, – ответила она вместо этого.

– Надеюсь, что так, синьора Кавальканти, – ответил он и улыбнулся. – На самом деле я не просто надеюсь, а полагаюсь на это!

Глава 20

Аббас следовал за каретой пешком от самого палаццо. Он было потерял ее из виду на узких улочках, но снова нагнал в рыночной толчее на Кампо-Санта-Мария-Нова. Продираясь сквозь ряды торговцев фруктами и коробейников, юноша без тени смущения прокладывал себе дорогу к цели и даже опрокинул тележку с отрезами шелка.

Церковь Санта-Мария-деи-Мираколи была одной из красивейших в городе, с фасадом из античного мрамора. Карета остановилась у ступеней, и Аббас увидел, как с нее сошли две женские фигуры – грузная коротышка и высокая, стройная и грациозная красавица. Лицо второй скрывала вуаль, но он узнал ее по одной лишь походке.

– Ну пожалуйста, Аббас, не надо, – выпалил настигший его Людовичи, запыхавшийся от уличной погони за товарищем.

– Тебе действительно не доводилось влюбляться, Людовичи?

– Это не любовь, а эскапада какая-то!

– Жить без нее отныне не могу.

– Ты дышишь, ешь, пьешь. Этого достаточно для жизни. Все просто. И каждому доступно.

– Так это не жизнь, это лишь борьба за место под солнцем. – И Аббас устремился к церкви.

Внутри было пусто. Святой Франциск уставил на него мраморный палец, будто указывая солдатам дожа, кого хватать.

Где же они? Только что были здесь – и вдруг растворились тенями среди теней. И вот уже семенят прочь за двери у него за спиной.

– Джулия!

Когда он выскочил обратно наружу, их и след простыл. Аббас осел на ступени. Людовичи взирал на него, сокрушенно мотая головой. Карета уже катила прочь по Via delle Botteghe под стук колес и звон копыт по булыжной мостовой.

Это была ловушка, и Аббас в нее с ходу попал.

– Аббас Махсуф? Сын мавра?

Синьора Кавальканти истово закивала, упиваясь собственным коварством. До чего же ловко и просто она его заманила и вывела на чистую воду! Она была уверена, что Его Сиятельство придет от нее в восторг.

Гонзага вскочил на ноги, с грохотом откатив дубовое кресло до самой кафельной стены у себя за спиной.

– Мавр, значит?!

– Он за нами проследовал внутрь, так же как и в первый раз. Видела его собственными глазами. Он ее еще окликнул по имени, когда мы выходили из церкви.

– В первый раз? Какой еще «первый раз»? Когда? И ты мне ничего об этом не говорила?!

Дуэнья осознала свою ошибку, и у нее сперло дыхание.

– Так на вид-то был сущий пустяк…

– И как тот пустяк случился?

– Я о нем и не задумывалась. Мужчины же на нее вечно пялятся.

– Потому она и носит вуаль!

– Летом, говорит, ей слишком жарко. Вот изредка и откидывает.

– И ты ей это позволяешь?

– Она упряма и своевольна.

– Я тебе деньги плачу́ разве за то, чтобы ты ей потакала?

Синьора Кавальканти понимала, что линию допроса нужно как-то отвести от себя, обратив внимание Его Сиятельства на что угодно иное.

– Я там еще кое-кого заприметила оба раза.

– И кого же?

– Людовичи Гамбетто.

Он ошеломленно вытаращился на нее.

– Думаешь, она успела столковаться с ними обоими?

– Да нет же, конечно, Ваше Сиятельство. Этот просто приглядывал. Я видела, как он нас провожал глазами, когда мы отъезжали от церкви. Полагаю, что они с мавром друзья.

Гонзага подошел к окну. Вверх и вниз по Гранд-каналу шли гондолы и барки. Ему нужно было осмыслить это интригующее открытие.

– Вот, значит, каков выблядок моего свояка! Думаешь, через него записки передавались?

– Его сестра Лючия здесь частая гостья.

– Понятно, – кивнул Гонзага. – Ну конечно же! Поздравляю с раскрытиями. Награда за мною, синьора Квальканти. А теперь можешь идти.

Дверь за дуэньей тихо затворилась, и Гонзага погрузился в обдумывание имеющихся у него вариантов. Если он вынесет дело в суд, то выставит себя на посмешище перед всей Венецией и однозначно лишится места в Consiglio di Dieci.

Можно было, конечно, довести суть дела до сведения отца Людовичи, но и это было не менее рискованно. Жена Гамбетто-старшего – его собственная сестра – давно мертва, а сам он метит в дожи, состязаясь за право занять это место лично с ним, Гонзагой, и вполне может воспользоваться любой возможностью для разжигания скандала вокруг его имени.

Дело щепетильное и долгое, решил он. Наказание Людовичи можно и отложить до лучших времен. А вот с мавром нужно разделаться прямо сейчас.

В тот же день, едва Лючия прибыла, ее дуэнью отпустили, а саму девушку синьора Кавальканти препроводила вместо лоджии Джулии в личный кабинет Гонзаги.

– А, Лючия, – сказал он. – Как приятно с вами снова увидеться.

– Ваше Сиятельство, – сказала Лючия, встревожившись, и, преклонив колено, облобызала его манжету.

– Иди сюда, сядь рядом, – сказал он ей, взглядом указав синьоре Кавальканти на выход.

Она опустилась на диван у окна подле него, и он принялся разглядывать ее с застывшей улыбкой на лице. Лючию затрясло в этой гнетущей тишине. Неужто проведал про письмо?

– Полагаю, тебе есть о чем мне сказать, – произнес он наконец.

– Я ничего плохого не сделала.

– Знаю, что не сделала. Все хорошо. Джулия мне все рассказала.

– И вы не сердитесь?

– На нее сержусь, и еще как! А на тебя? Сержусь и на тебя тоже, дорогуша. – Он вперился в нее своим палаческим взором, по-прежнему улыбаясь. – Но ты все еще можешь заслужить помилование в моих глазах. Ведь ты же, в конце-то концов, была лишь гонцом.

– Я же понятия не имела, что там внутри. Брат попросил ей это передать – только и всего. А больше я ничего не знаю.

– По-твоему, это оправдывает твое соучастие в обмане меня и синьоры Кавальканти?

– Не знаю, – ответила он, уставившись в ладони.

– Может, ты и права. Думаю, это для тебя достаточное извинение.

– Вы и вправду так считаете, Ваше Сиятельство?

– Тебя попросили передать послание от друга. Разве это грешно?

– Ничуть.

– Конечно же. Так не соизволишь ли ты и мне протянуть руку помощи и оказать ровно такую же услугу?

Лючия смотрела на него в ошеломленном недоумении.

– Скажи, – продолжил он, – а не доводилось ли тебе доставлять брату письма от самой Джулии?

– О нет, Ваше Сиятельство. Только то единственное через моего брата ей. Ничего в ответ она мне в жизни не вручала.

– Это хорошо. Потому что теперь мы это изменим. – Он достал из ящика стола и передал ей конверт с тяжелой сургучной печатью. – Это Аббасу.

– Аббасу? От кого, Ваше Сиятельство?

– От Джулии, вестимо.

Она замялась.

Гонзага перегнулся через стол, и улыбка исчезла с его лица.

– Слушай меня внимательно и запоминай. Передашь это своему брату и скажешь, чтобы вручил Аббасу, и что передала тебе это письмо для него собственноручно Джулия. О нашем же с тобою разговоре не должна знать ни единая душа. Если подведешь, доведу до сведения твоего отца, какую роль вы с братом сыграли, и тем самым покрою ваши головы таким несмываемым позором, что путь в приличное общество La Serenissima вам обоим будет заказан по гроб жизни. Да и отцу вашему скандал вполне может стоить места в Совете десяти, и он вас за это по головке не погладит. Я доходчиво объяснил?

Лючия кивнула. Конверт в ее пальцах дрожал.

– Можно мне теперь увидеться с Джулией?

– Боюсь, что нет. Ей нездоровится и не до приема гостей. – Он встал и распахнул дверь на выход. – Синьора Кавальканти проводит вас до порога.

Когда она проходила мимо него, Гонзага опустил ей ладонь на плечо.

– Сделай так, чтобы Аббас это послание получил всенепременно. Иначе я об этом все равно узнаю.

Лючия лишь кивнула, будучи не в силах вернуть себе дар речи. Едва лишь дверь за нею затворилась, девушка схватилась за стол в поисках точки опоры. Голова ее шла кругом от страха. Зачем только она позволила брату подбить себя на это?! Все, чего ей хотелось теперь, – это поскорее передать Людовичи послание синьора Гонзаги и навсегда покончить с этим делом.

Глава 21

Дражайший мой Аббас,

Меня отсылают в монастырь в Брешии до самой свадьбы. Времени в обрез. Верю в тебя. Я все-таки сумею выбраться к тебе, но это будет последняя возможность. Дверь на канал теперь от меня навеки заперта, но я найду какой-нибудь другой путь. Жди меня завтра в полночь на Античном мосту. Готова отправиться с тобою, куда захочешь. Жизнь моя отныне в твоих руках.

И да пролетят поскорее часы, остающиеся до завтрашней полуночи!

Джулия.

Он перечитал письмо еще дважды. Людовичи нетерпеливо наблюдал за другом.

– Что пишет?

Аббас порвал пергамент на куски и поднес обрывки к свече. Вскоре на столе остались лишь перистые черные хлопья.

– Ничего, – сказал он.

– Так-таки ничего?

– Ты хороший друг. Не хочу и дальше подвергать тебя опасности.

Аббаса проводили в отцовский кабинет для совещаний в здании Военного министерства. Махмуд оторвался от разложенных перед ним карт Апеннинского полуострова и прилегающих к нему османских владений.

– Что за срочность такая у тебя, чтобы беспокоить меня здесь?

– Прости, отец. Но мне нужны деньги.

– Тебе жалованья офицера моей армии не хватает?

Аббас сделал глубокий вдох.

– Мне придется уехать.

Махмуд выпрямился и заткнул большие пальцы за широкий серебряный пояс. Он живо напомнил Аббасу огромного бурого медведя, некогда виденного им в лесу под Беллуно. В тот раз зверь вот так же предстал перед ним в полный рост, правда с десятью стрелами в спине. Сюда бы лучников, промелькнуло в голове…

– Куда это?

– В Испанию.

– Зачем тебе в Испанию?

– Я тайно встречаюсь с одной женщиной. Мы с нею планируем покинуть Венецию как можно скорее.

Махмуд покачал головой.

– Ты дурак, – сказал он.

– Я люблю ее.

– Я в твоих чувствах смысла не вижу. Ты же нам обоим, считай, головы на плаху положил.

– Когда все свершится, Гонзаге придется с этим смириться. Год, от силы два, – и я вернусь в Венецию.

Махмуд покачал головой.

– К твоей изобретательности еще бы толику ума. Как ты исхитрялся обманывать Гонзагу так долго, я не знаю, но ты даже не помышляй о том, что он когда-либо простит тебя после того, как узнает, что ты наделал. И мне не простит. Он же вспоен змеиным ядом вместо молока.

– После того, как мы обвенчаемся, что он сможет поделать-то?

– Много чего. Кто-нибудь еще знает об этом?

Аббас покачал головой.

– Хорошо.

Удар был столь неожиданно внезапен, что Аббас на ногах не устоял, а просто вдруг оказался на полу со сводчатым потолком перед глазами. В ушах гудело, во рту был вкус крови.

Махмуд поднял его как перышко одной рукой и припер к стене.

– А теперь слушай меня. Я тебя люблю и не позволю разрушить твою собственную жизнь – и мою заодно – по порыву юношеской похоти. Купи себе любовницу, а Джулию Гонзагу оставь в покое. Понял?

Аббас опустил голову отцу на плечо и дождался прояснения чувств. Тут он почувствовал, что хватка отцовских пальцев ослабла. Как только это случилась, он вырвался и, пошатываясь, ринулся прочь.

– Прощай, отец, – сказал он, вываливаясь за дверь.

Никому из Magnifico по закону не полагалось беседовать с капитаном-генералом армии один на один. Члены Consiglio di Dieci пуще всего опасались, как бы кто-либо из знати не попытался использовать их армию против них же. Поэтому Махмуда повсюду сопровождали два сенатора. Были они при нем и тем ранним утром, когда Махмуд ворвался в частные покои Антонио Гонзаги.

Гонзага восседал в дальнем конце помещения спиной к окну со свинцовыми стеклами. За окном на фоне сиреневого неба чернели купола Сан-Марко.

– Мое глубочайшее почтение, преподобный синьор, – пробормотал Махмуд и склонился в поцелуе к рукаву мантии Гонзаги.

– Мне сказали, ты хочешь видеть меня по делу неотложной срочности, – сказал Гонзага, переглянувшись с двумя сенаторами. – И дело это частное, а не государственной важности, если я правильно понял?

Махмуд замялся от смущения. Лучше бы это было обсудить наедине с Гонзагой, но закон не позволял.

– Дело в наивысшей мере деликатное, синьор…

– И оно имеет отношение к делам сердечным, не так ли?

Махмуд с облегчением понял, что Гонзага уже знает. Это упрощало обсуждение при двух сенаторах, которые уже облизывались в предвкушении скандала. Нужно попридержать языки в присутствии этих господ.

– Так вы уже отчасти в курсе событий?

– Знаю только, что некой юной даме достало наглости тайком передавать своей подруге письма от одного зарвавшегося юнца. Отношу это на буйство молодости.

– Мне нужно было убедиться, что вы в курсе ситуации.

– Подобные неосторожности, конечно же, недопустимы. Но я ценю, что вы пришли меня предупредить. Заверяю вас, что мною уже приняты все необходимые меры для пресечения этих глупостей, дабы эти юные особы не отбились от рук.

– С облегчением вижу, что вы хорошо осведомлены.

– Примите мою благодарность, генерал. Но могу я все-таки спросить, как вы сами об этом проведали?

Махмуд чуть помедлил с ответом. Теперь, когда есть все шансы замять скандал в зародыше, какой смысл раскрывать Гонзаге, что сам он своего сына со вчерашнего вечера не видел?

– От самого молодого человека. Его долг – служить Венеции. Как и мой.

– Не расстраивайтесь. У нас все предусмотрено.

Махмуд откланялся. Покидая палаццо, он убеждал себя, что все, в конце концов, обойдется.

Глава 22

Аббас держался в тени. Денег ему хватило на оплату места для них на купеческой галере, отплывающей с утренним отливом, только до Пескары. Как и на что им оттуда добираться до Неаполя и дальше в Испанию, он понятия не имел, но был уверен, что что-нибудь придумает. Главное для него было вызволить Джулию из палаццо Гонзаги и сбежать из Венеции.

Весь тот день Аббас прятался на Джудекке в квартире, которую Людовичи снимал для своей любовницы. Вечером, заглянув его проведать, Людовичи сообщил Аббасу, что солдаты Махмуда рыщут за ним по всему городу и переворачивают вверх дном гостиницы и таверны.

– Что будешь делать?

– За меня не беспокойся, – сказал Аббас. – Я и так тебя сверх всякой меры в это вовлек.

– Игра теперь пошла смертельно серьезная. Я ведь тебя предупреждал.

– Это не игра, и для меня все это изначально было смертельно серьезно. – Аббас кивнул в сторону темноволосой девушки, хмуро наблюдавшей за ними из угла комнаты. – Она все думает, что ты решил ею со мною поделиться. Заверь уже ее, что я сегодня же ночью отсюда уберусь, оставив твой дом и твою любовницу в целости и сохранности.

– И куда отправишься?

– Даже тебе не могу сказать. – Аббас обнял его. – Спасибо тебе. Ты самый лучший друг, какой только может быть у человека.

Людовичи сунул ему в ладонь увесистый кошель. Аббас не протестовал. Без этого ему бы в Пескаре по прибытии было и на хлеб не наскрести.

Куранты на Piazza San Marco пробили полночь, и он поплотнее укутался в плащ. Гондола была пришвартована и ждала его у ступеней под мостом.

Людовичи был прав: он же ничего о ней не знает, подумалось Аббасу. Но ведь любовь – не в знании; познается все лишь в браке. А любовь – это волнение, тайна.

Тень метнулась из проулка по ту сторону моста.

– Джулия!

Аббас ринулся к ней через мост. Завидев его, она повернулась к нему спиной. Но, прежде чем молодой человек успел настичь ее, он услышал топот шагов по мостовой у себя за спиной. Обернулся через плечо: ночной дозор.

– Джулия!

Капюшон соскользнул с ее головы. В неверном свете половинки луны на него из темноты с кривой ухмылкой взирал бородатый незнакомец.

– Что, не похож я на твою красотку? – сказал он. Аббас увидел блеск клинка и ощутил сильный укол острием между ребер. – Может, я и не Джулия, но путь к сердцу мужчины знаю.

Аббас ответил ему ударом колена. Мужчина согнулся пополам и рухнул у его ног. У Аббаса перехватило дыхание. Падая, нападавший полоснул-таки его по боку кинжалом.

Юноша обернулся, выхватывая меч и зная, что прятавшиеся в тени подельники ряженого теперь у него прямо за спиной.

Он попытался было спастись бегством, но поверженный в капюшоне вцепился ему в ногу. Аббас нанес мечом колющий удар сверху вниз и почувствовал хруст кости под лезвием. Мужчина вскрикнул от боли и разжал хватку.

Но его уже окружили. Аббас отступал, пятясь, пока не оказался приперт спиной к холодному камню моста. Он услышал, как его гондольер поспешно отчаливает, отталкиваясь багром от ступеней. И тут же тени ожили; двое подскочили с боков, и оба были отнюдь не столь дерзки и неопытны, как все еще корчившийся у его ног в предсмертных муках первый убийца. Аббас рассек воздух вокруг себя мечом, и эти двое отступили обратно в сумрак.

Но еще одного их сообщника он и заметить не успел. Просто на луну вдруг упала тень, а ему на голову и плечи – сеть. Аббас попытался ее сбросить, но споткнулся об умирающего и упал, и оба они оказались в одном улове. От попыток выпутаться сеть только сильнее затягивалась. Тут еще и умирающий напомнил Аббасу, что с кинжалом до сих пор не распрощался.

Он пронзительно закричал от жгучей боли в лице. Но тут они на него и обрушились, и от удара чем-то тяжелым по затылку юноша провалился в темноту.

Когда он открыл глаза, вокруг не было ни малейшего просвета. Чувствовался лишь затхлый запах застоявшейся в трюме воды и медленный плеск волн о корпус судна. И было там кое-что еще, знакомое ему по полю боя: трупный запах.

Кем бы ни были напавшие на него, это точно были не уличные головорезы ради денег. Они же его вырубили, когда он запутался в сети, и легко могли добить, но делать этого не стали. Он попытался пошевелиться, но обнаружил себя прочно связанным по рукам и ногам. Лицо горело огнем.

Аббас попытался здраво рассудить о своем незавидном положении.

Должно быть, это люди Гонзаги. Если письмо написала Джулия, значит, она его нарочно заманила в эту ловушку; но не исключено, что письмо вышло из-под руки ее отца. Ему хотелось на это надеяться. Но почему они его просто не убили и не швырнули в канал?

Тут донеслись шаги по сходням и мужские голоса. Люк распахнулся, и в трюм хлынул свет факела. Юноша повернул голову и оказался лицом к лицу с тем самым незнакомцем в капюшоне с моста. Тот был мертв. Рядом лежал еще один труп – какая-то старуха в черном с перерезанным горлом.

Он услышал мужской смех. Мучители его были, как на подбор, бородатыми босяками из матросни того пошиба, что вербуется прямо на причале в Маргеро за поденную плату в несколько денариев. Один из них, обдав Аббаса смрадом дешевого вина и немытого тела, склонился над ним и поднес пылающий факел к самому лицу.

– Ну-ка, мальчик мой, поглядим. Неважнецки ты теперь выглядишь, бывший красавчик. Бартоломео-то тебе щеку напополам раскроил, прежде чем помер. Но тебе до этого скоро дела не будет. Даже очень скоро.

Двое других позади него снова разразились смехом.

Он склонился еще ближе к лицу Аббаса.

– А видишь, кто тут рядом с Бартоломео? Это бывшая дуэнья Гонзаги. Настоящий бой нам дала, а как же. Только не особо ей это помогло. Тебе свинью резать доводилось? Было чуток похоже. – Он ухмыльнулся. – Но ей еще повезло по сравнению с тобой, это факт. Тебе еще захочется поменяться с нею местами этой ночкой.

Один из троицы рассек путы на щиколотках, а другой стянул с юноши штаны. Они схватили его за колени и насильно раздвинули ноги. Аббас кричал от ужаса и пытался отбрыкиваться, но они были намного сильнее его.

Первый выхватил нож. Аббас извивался, сопротивляясь. Теперь он знал, почему его не прикончили прямо на Античном мосту.

– Ты хотел, чтобы дочь синьора Гонзаги поигралась с этими игрушками, так ведь? Ну так ты не против, если мы их ей передадим через консиляторе, чтобы он их своей дочери мог лично преподнести?

От ужаса у него разжался мочевой пузырь, и троица заржала.

– Прощайся с ними, мавр, – фыркнул главарь. Лезвие блеснуло в свете факела, и мир обратился в пылающий ад.

Молочный рассвет. Гондолы в черных бархатных драпировках одна за другой выныривали из-под моста Молино и в полной тишине скользили дальше из затона Милосердия через лагуну к кладбищенскому острову Сан-Микеле. Джулия провожала их взглядом, пока они не растворились в тумане.

Отец отсылал ее в монастырь в Брешии дожидаться там того, что сам он называл «радостным случаем ее свадьбы». Она же все думала о своем последнем дневном свидании на борту той гондолы. «Нужно было мне тогда ответить “да”, – думала она. – Это был мой единственный шанс, а я его отринула. Теперь меня точно похоронят заживо».

Часть 3

Весенняя роза

Глава 23

Стамбул, 1528 г.

Поля подсолнухов слепили глаза. По другую сторону Рога в пыльном янтаре за серыми земляными валами проступала рябь города, и некоторые девушки впервые видели такую панораму. Сегодня весь гарем вывезли в каиках – каноэ с навесами – на прогулку по Босфору, сулившую желанное отдохновение от гнетущей монотонности Старого дворца.

Девушки сплетничали на сине-багровых персидских коврах в тени кипарисов, а гедычлы подавали им на серебряных подносах персики и виноград; музыканты услаждали их слух игрой на флейтах и виолах; груды шелковых подушек оберегали их изнеженные тела от грубого соприкосновения с жесткой землей; ручные медведи послушно танцевали перед ними на задних лапах среди изумрудной травы.

Гюльбахар держалась особняком. Одна из ее гедычлы поднесла ей зеркало и держала перед ней, пока она прихорашивалась. Ручка его была инкрустирована сапфирами, а преподнес ей это зеркало в дар лично Сулейман после рождения у них Мустафы. Изучив свое отражение, она поправила выбившийся локон волос.

Остальные девушки внимательно за нею наблюдали.

– А где Хюррем? – вдруг спросила одна из них.

– Кызляр-агасы говорит, что она с Сулейманом, – ответила другая. – Он теперь при ней проводит все дни напролет, не говоря уже о ночах.

Сирхан, черноволосая персиянка, отправила в рот виноградину и сообщила:

– На базарах шепчут, что она ведьма и приворожила Властелина земли каким-то заговором.

– Вы только взгляните на нее, – шепотом сказала другая, глядя на Гюльбахар, которой ее гедычлы как раз принялась расчесывать волосы. – Воистину красавица! Если Владыка жизни даже на нее больше смотреть не желает, у нас-то, остальных, выходит, и вовсе ни малейшего шанса нет, или я не права?

– Так говорят, даже сам великий визирь боится Хюррем, – сказала Сирхан. – Кызляр-агасы мне сказал, что султан теперь с нею и политику свою обсуждает, и за советами о ведении военных кампаний отправляется прямиком к ней.

– У кызляр-агасы плодовитое воображение.

– Он клянется, что это истинная правда.

– Будь так, великий визирь ее давно бы повелел утопить в Босфоре.

– А вдруг он не властен? – сказала Сирхан, и все они погрузились в молчание. Что тут правда, а что домыслы? Разве может кто-то располагать большей властью, чем великий визирь? – В любом случае, Гюльбахар мне жаль, – добавила Сирхан. – Владыка жизни ее обесчестил.

– Так ведь Гюльбахар – по-прежнему первая кадын, – возразила другая девушка. – И однажды она станет валиде-султан. Придет еще ее день.

– Говорят, Аллах наказывает Владыку жизни за то, что сделал ведьму своей кадын. Недаром же его последний сын умер в колыбели.

– Ну так у Хюррем от него по-прежнему еще и три живых сына имеется.

– Только ни один из них в жизни не сравнится с Мустафой, – сказала еще одна девушка. На этом их разговор закончился, а внимание переключилось обратно на пляшущих медведей.

Одну сплетню из числа нашептанных ею кызляром-агасы Сирхан предпочла сохранить при себе: Хюррем замышляет избавиться от Мустафы.

Среди резных киосков и декоративных прудов царила тишина, лишь подчеркиваемая вздохами ветра в кронах каштанов да нежным журчанием воды в опоясанных орнаментами фонтанах на фоне пасущихся на лужайках непуганых газелей.

Сулейману всегда нравилось здесь гулять, собираясь с мыслями и отдыхая от бесконечных требований Дивана и увещеваний гарема. Когда-то он выходил сюда в одиночестве. Позднее стал это делать в сопровождении верной спутницы. Последние пять лет его жизни были воистину многократно благословенны, думал он. По возвращении с охоты в Эдирне вскоре после их первого соития он обнаружил Хюррем уже полнящейся новой жизнью. А в начале следующего года она принесла ему сына.

Восторгов матери султан не разделял. В то время как она праздновала укрепление рода Османов, он погрузился в раздумья о неизбежных будущих конфликтах. Ему ли было не знать, как именно его собственный отец обеспечил ему место на престоле? Сулейман опасался, что и его сыновья пойдут на подобное.

Хюррем была его второй кадын, но всю свою привязанность он переключил именно на нее. Гюльбахар так долго пробыла его единственным светочем, но так и не стала той, с кем он мог бы разделить бремя своего султанства. Эта доля выпала Ибрагиму.

Но когда Ахмед-паша поднял в Египте восстание, Ибрагима пришлось отправить на его подавление. А пока друга не было, он стал обсуждать государственные проблемы с Хюррем, и, к его удивлению, она оказалась не по годам искушенной и обладающей врожденным пониманием тонкостей придворной политики. И Сулейман продолжил доверяться ей и по возвращении друга. Тем более что своей осмотрительностью она выгодно отличалась от не в меру агрессивного Ибрагима.

Она открыла ему целый новый мир. Не в пример безропотной и предсказуемой Гюльбахар Хюррем его раз за разом удивляла. При одном посещении она могла предстать угрюмой, но страстной; при другом – веселой и игривой. Она могла то умиротворять его своим пением и игрой на виоле, то возбуждать своими танцами. Могла предстать перед ним в наряде мальчика в солдатской тунике или в образе танцовщицы в тончайшем газе. Он никогда не знал, чего именно ждать от нее, но она всякий раз являла ему чудеса бесподобного дара предугадывать его настроения.

Правда, ее жажда занятий любовью была богопротивна, и он знал, что рано или поздно он должен будет отослать ее к муфтию на перевоспитание. Но пока что неверная душа ее доставляла ему лишь бесконечные наслаждения. Один возглас экстаза приносил ему больше удовольствия, чем все унижения иностранных послов перед Диваном, вместе взятые.

Хюррем была теперь его единственной радостью; все прочее – долгом.

Сама Хюррем тем временем заботливо выпестовала их дружбу с валиде, а природа помогла скрепить их союз, послав ей еще двух сыновей. Подкачала она лишь на четвертый раз, когда родила двойню. Мальчик Абдулла умер, а его сестре Михримах было теперь три года.

Столь же преданной матерью, как Гюльбахар, она не была, но это Сулеймана не тревожило; он хотел Хюррем всецело для себя.

– Хочу с тобою поговорить, – сказал он ей на прогулке по саду.

– Да, мой господин?

– Это снова венгерский вопрос. Фердинанд отправляет посла на переговоры с нами. Он же не знает, что их князь Запольский еще раньше послал своего человека к Ибрагиму и они обо всем тайно договорились.

Проблему ей объяснять было не нужно; Хюррем и так все узнала о перипетиях внешней политики тех лет, просто внимательно прислушиваясь к нему.

Армия Сулеймана под командованием Ибрагима сокрушила венгров на Дунае в битве при Мохаче двумя годами ранее. Их король при бегстве утонул в болоте, придавленный лошадью. Но, поскольку Венгрия расположена далековато для постоянной оккупации, Сулейман после той победы вывел войска, – и страна обратилась в пустошь, за владычество над которой теперь воюют между собой местные воеводы-разбойники во главе с Запольским и великое семейство Габсбургов в лице Фердинанда. Но ни тем, ни другим к власти над этой землей теперь не прийти без предварительного согласования условий с ним, султаном.

– И каковы твои мысли на этот счет, мой господин?

– А зачем мне теперь вообще иметь дело хоть с тем, хоть с другим? Отныне я сам и есть король Венгрии!

– Да, но тогда тебе каждое лето придется отправлять туда армию на повторное покорение годом ранее завоеванных земель. Однажды ты от этого просто устанешь.

– Приблудные собаки всегда скребутся в дверь, почуяв запах объедков.

– Так заведи себе цепного пса, чтобы их отгонять!

– Запольский – самозванец. Какой из него король?!

– А что есть король? Не корона делает короля, а меч. Сделай Запольского своим цепным псом, и пусть себе носит железяку на голове. А взамен потребуй с него дань и свободный проход для твоей армии. Нет границы – нет вопросов, что ты его хозяин.

– У Запольского не хватит сил сдерживать войска Фердинанда.

– Он сможет удерживать границы до той поры, пока против него там не соберется армия, которая по-настоящему заслуживает твоего внимания. Да и тогда ты еще можешь использовать Запольского для того, чтобы выманить Фердинанда в чистое поле на битву, а там пусть хоть оба канут в болото, как их предшественник.

– Очень даже хорошо. Значит, Запольский?

– Если только мой господин сочтет должным внять моему совету. Я всецело уповаю на твою мудрость.

Сулейман кивнул, вполне удовлетворенный дипломатичностью Хюррем. Воистину редкое сокровище!

Сулейман и Гюльбахар откушали кебабы из баранины на серебряных шампурах под розовую воду из изникских чаш. После того как гедычлы убрала посуду, долго сидели молча.

– Я тебя чем-то обидела, мой господин? – вымолвила наконец Гюльбахар.

– Нет. А что?

– Ты столько месяцев меня не просишь. Если и приходишь, то лишь проведать Мустафу.

– Не тебе с меня спрашивать.

Гюльбахар понурила голову. Сулейману стало ее жалко: она же была доброй женой. Если чего и просила у него, то разве что немного венецианского атласа, багдадского шелка или черепаховый гребень какой. А главное – это же она принесла ему Мустафу.

Он ее обидеть вовсе не хотел, но каждое мгновение с нею порождало невольные сравнения с Хюррем и лишь усиливало его нетерпеливое раздражение.

Наконец он поднялся на ноги. Гюльбахар удивленно взглянула на него снизу вверх.

– Вы уже уходите, мой господин?

– Меня ждут дела государственной важности.

– Хюррем.

Нарушение протокола было непростительным, но Сулейман решил его проигнорировать.

– Мое почтение, сударыня, – сказал он и удалился.

В Старом дворце царил вечный сумрак. Даже летом солнцу было не изгнать все тени из этого лабиринта бесконечных коридоров среди комнат с темными стенами. Это был мир покрытых пылью тусклых светильников и веками не мытых вычурных зеркал. Черноокие женщины с рубинами в волосах проступали и исчезали во мраке лестничных клеток подобно призракам, не дождавшимся своего часа и канувшим в забвение.

Недоброе настроение передалось и Хюррем. «Однажды и меня может ждать подобная участь», – подумала она.

Она ведь так далеко зашла. Подарила ему сыновей и даже исхитрилась отвадить его от этого запущенного склада утех. Все это далось ей нелегко. Вынашивание детей истощало силы, а после родов ей всякий раз приходилось сдаваться на милость Муоми с ее колдовскими массажами и флакончиками со зловонными зельями, чтобы восстановить фигуру. Детей же приходилось доверять кормилицам, чтобы они не иссушили груди ей самой.

Однако все это по-прежнему могло быть с легкостью отнято у нее во мгновение ока.

Прадед Сулеймана, прозванный Завоевателем, создал прецедент на все времена, оставив в наследство потомкам следующий кровавый канун:

Улемы объявили допустимым, что, кто бы из моих достославных детей и внуков ни взошел на престол, он может ради обеспечения мира во всем мире приказать казнить своих братьев. И да будут они отныне и вовеки действовать соответственно.

Она знала, что, умри вдруг Сулейман, новым султаном станет Мустафа. Сама она окажется тогда в лучшем случае в изгнании, а сыновей ее точно истребят.

– Муоми!

Ее гедычлы явилась на зов мгновенно. Она всегда кружила наготове в пределах слышимости за дверью.

– Да, моя госпожа?

– Хочу, чтобы ты сделала для меня одну вещь.

Глава 24

В подвальных каменных кухнях Старого дворца было тесно и душно, пахло специями, потом и паром. От открытых очагов волнами шел жар, воздух полнился дребезгом горшков и чайников. Повара кричали на подручных и друг на друга, а между ними сновали среди всего этого чада и гвалта гедычлы в никабах с блюдами и чаями на подносах.

В такой суете запаренные пажи, слуги и повара попросту не обратили внимания на высокую черную женщину с подносом апельсинов. Да если бы и обратили, то и самые наблюдательные едва ли заметили бы, что пришла она с одним подносом, а ушла с другим.

К четырнадцати годам Мустафа обладал всем, о чем только мог мечтать Сулейман, рисуя себе образ достойного сына и наследника. Как всякий принц, учился он в школе при дворце вместе с отборными призывниками по девширме, уникальной османской системе. Он блестяще владел конем и саблей, был общителен и пользовался авторитетом и популярностью. Он сделался любимцем янычар, собиравшихся поболеть за него на ипподроме во время игр в джерид – конный бой с метанием деревянных копий. И школяром он был одаренным: легко усваивал и Коран, и персидский, и математику.

Однако сегодня сын предстал со сливой над совсем заплывшим правым глазом. Сулейман с притворным ужасом покачал головой, когда тот преклонил колени, чтобы поцеловать перстень с рубином на его правой руке.

– Что это с тобою приключилось?

– Получил копьем, играя в джерид, – ответила за сына Гюльбахар. – Скажи ему, чтобы впредь был поосторожнее. Мои слова до него, похоже, не доходят.

– Мне что, и вправду быть поосторожнее, отец? – спросил Мустафа с усмешкой.

– Тебе нужно поостеречься пропускать удары слишком часто.

– Да он бы целыми днями в седле проводил, будь на то его воля, – сказала Гюльбахар.

– В этом нет ничего плохого. Были же времена, когда у рода Османов не было ни дворцов, чтобы рассиживаться, ни законов, чтобы над ними корпеть. Так что хорошо, что будущий султан прочувствовал, каково это – быть в седле.

Надо же, какой высокий мальчик вырос, подумал Сулейман. Сын уже был ростом с него самого, хотя борода только начала пробиваться на его лице. Глаза горели юношеской жаждой жизни. «А я в его возрасте пребывал в полном ужасе и лишь гадал, когда уже тень Селима упадет на мое лицо. Слава Аллаху, что избавил Мустафу от подобного отца».

Гюльбахар села на диван и сложила руки на коленях.

– А теперь оставь нас, Мустафа, я хочу поговорить с владыкой жизни наедине.

Мустафа сказал салам отцу, поцеловал в щеку мать и покинул комнату.

– Ты с ним слишком сурова, – сказал Сулейман сразу после ухода сына.

– Приходится. Он – все, что у меня есть.

– Юноше нужно вкушать радостей юности, пока это возможно. А обязанностей у него так или иначе скоро будет предостаточно.

– Каждый день он приносит с ипподрома какую-нибудь новую травму. На прошлой неделе трижды вылетел из седла. А что, если его убьют в этой дурацкой игре?

– На все воля Аллаха.

– Тебя что, даже не тревожит, что с ним может случиться?

– Султан должен быть еще и воином, а не только правителем. А от шрамов с ипподрома он только окрепнет. Сама-то ты как?

– Тебя это разве интересует? Ты ведь приходишь сюда только ради того, чтобы увидеться с Мустафой.

– Это мое право.

– А у меня, значит, никаких прав больше нет?

Ей не нужно было ему об этом напоминать. Он и так знал, что пренебрег своим долгом, не явившись к Гюльбахар в ту ночь, когда настал ее черед. Каждой кадын, согласно обычаю, причиталось не менее одной ночи в неделю наедине с султаном.

Но она тут не хозяйка, чтобы его попрекать! Он вскочил на ноги.

– Ты, может, и первая кадын, но ты по-прежнему моя рабыня. Вот и соизволь делать как я тебе велю, и не смей ничего и никогда спрашивать с меня.

– А ведь было время, когда тебе и в голову бы не пришло разговаривать со мною на таких тонах, – пробормотала она, понурив голову. – Вот ведь до чего Хюррем тебя околдовала. Она хочет владычества над всем гаремом – включая даже тебя.

– А ты разве не этого же хочешь?

Она подняла глаза.

– Я хочу просто служить тебе.

– Вот и служи мне тем, что будешь отныне хранить молчание, – сказал он.

Поздним вечером после последней молитвы безмолвные пажи принесли Мустафе ужин на золотом подносе. Там были мелкие кубики пряного жареного мяса, фаршированные рисом кабачки, инжир в сметане и свежие апельсины.

Еду подали в сине-белых фарфоровых чашах с филигранной ручной росписью. Слуга, как заведено, отведал понемногу каждого блюда, чтобы удостовериться в отсутствии яда, и, поклонившись, удалился. Мустафа сидел, скрестив ноги, на ковре и вкушал трапезу в полной тишине. Время от времени он поднимал указательный палец правой руки, и по этому знаку паж, сделав шаг вперед, подливал ему в золотой кубок шербета.

Покончив с едой, Мустафа выбрал себе апельсин, содрал кожу с одного бока и попробовал плод на вкус: суховат и кисловат. Он бросил цитрус на поднос и отодвинул тот от себя, давая понять, что трапеза окончена.

Тут же вперед выступил другой паж с чашей воды с благовонной отдушкой. Мустафа омыл в ней пальцы и дал пажу их обсушить. Затем он поднялся и отправился к себе в опочивальню. Согласно обычаю, прислуге дозволялось подъедать за господами, и, покидая комнату, Мустафа успел заметить краем глаза, как пажи набросились на оставленные им объедки подобно своре голодных бездомных псов.

Тем временем другие слуги успели расстелить ему спальный матрац, но ко сну его отнюдь не клонило. Мустафа присел за стойку с Кораном и успел прочесть при свете свечи две сутры, прежде чем желудок его скрутил первый острый спазм.

К приходу Гюльбахар пажи, подававшие принцу ужин, были уже мертвы. Сам же Мустафа был бледен, его трясло, но все-таки он был еще жив. Дворцовый лекарь дал ему рвотное, и сын ее начал со стоном отрыгивать остатки содержимого и так уже практически пустого, но снова взбунтовавшегося желудка.

После этого Гюльбахар положила голову сына себе на руки, как младенца. Должно быть, совсем болен, подумала она, если позволяет мне такое.

– Как вы могли это допустить?! – кричала она на и без того перепуганную стражу. – Кто это сделал с моим сыном?!

– Клянусь, мы их найдем, – заверял ее капы-ага, а сам думал: священной бородой пророка клянусь, что найду; ведь если бы Мустафа умер, вялилась бы уже завтра моя голова на Вратах блаженства.

Гюльбахар баюкала голову Мустафы на руках, рыдая от ярости и страха.

Дегустатора Мустафы тем временем доставили в пыточную к главному палачу. Там он в паузах между криками боли настаивал на своей невиновности. Однако полезные показания он там так или иначе дал, пусть и бессловесные: ему просто скормили поочередно остатки всех блюд, поданных Мустафе на ужин, дабы выяснить, что именно было приправлено ядом.

– Апельсины, – доложил лекарь. – Они каким-то образом сумели отравить апельсины.

Сулейман приказал допросить с пристрастием всех до единого, кто имел хоть малейшее отношение к приготовлению вечерней трапезы для принца. Двое поваров умерли под пытками, моля о пощаде.

Но правда так никогда и не всплыла.

Глава 25

Теплая вода из золотых кранов струилась в мраморную купель. Обнаженные тела скользили сквозь пар под пещерным сводом с куполом наверху. Черные гедычлы в газовых сорочках для бани черпали чашами воду и изливали ее на головы наложниц.

Хюррем сидела на краю каменного пупа, огромной шестиугольной плиты, прогреваемой жаром подвальной печи. Муоми пока что разрабатывала ей мышцы спины. Затем она займется ее животом и бедрами. Хюррем не намерена была позволять себе жиреть и стариться телом.

О недавнем провале она старалась не думать. Отравить апельсины была ее личная идея – и отнюдь не плохая. Она верно рассчитала, что никто на заподозрит яда в цельном фрукте. Она проделала иглой крошечные дырки в кожуре до мякоти, а Муоми сцедила туда цикуты. Лишь судьба да собственная привередливость спасли Мустафу.

Мимо прошла Гюльбахар. Банная сорочка подчеркивала тяжесть ее грудей, да и талия, как отметила для себя Хюррем, еще больше раздалась.

– Я знаю, что это ты, – вдруг обернувшись, сказала она. – Ты покушалась на жизнь моего сына!

– Стареешь, вот тебя ум и подводит.

– Да ты же, ты!

– Ну так беги к Сулейману, расскажи ему о своих подозрениях.

Гюльбахар была на грани слез.

– Если тронешь моего сына, я тебя убью!

– Не думаю, – сказала Хюррем. – Мустафа – это, конечно, твое все, больше-то не будет. А у меня их целых трое, да могу и еще заиметь, благо что к тебе-то на ложе султан более и не наведывается.

– Оставь моего сына в покое!

Тут Хюррем понизила голос так, чтобы никто, кроме Гюльбахар, ее не услышал, и внятно проговорила:

– Пожух твой бутончик, Весенняя роза.

Гюльбахар как с цепи сорвалась. На ее жгучую пощечину Хюррем ответила не менее мощной, но та отпрянула, и удар пришелся вскользь. И тут же Гюльбахар вцепилась ей ногтями в лицо, а Хюррем борцовским захватом опрокинула противницу на пол. Гедычлы отпрянули от дерущихся и принялись звать стражу на помощь.

Муоми помогла Хюррем вернуться в ее покои. С головы ее свисали пряди спутанных мокрых волос, по щекам стекали струйки крови вперемешку с водой.

Она рухнула на диван.

– Лекаря позвать? – спросила Муоми.

Хюррем покачала было головой, но тут же скорчилась от острого болевого спазма в животе. Похоже, неудачно она приземлилась, завалив Гюльбахар на пол.

– Да ты никак ранена всерьез…

– Зеркало подай, пожалуйста.

Муоми принесла зеркальце в драгоценной оправе. Хюррем отставила его и изучила свое отражение. Пара мелких царапин на щеках, пара поглубже на лбу – и все.

– Расцарапай-ка меня, – сказала Хюррем.

– Что, госпожа?

– Расцарапай меня как следует! – Хюррем схватила Муоми за запястье и притянула ее ногти к своей шее.

С присущей ей старательностью Муоми вонзила ногти в шею Хюррем и продрала в коже глубокие борозды до самых ключиц. Затем нанесла еще ряд штрихов помельче – не оставлять же шрамов! – на щеки госпожи. Затем снова вознесла над нею зеркало.

– Ну как, довольна?

Глава 26

Эски-Сарай трепетал.

Сулейман решительной походкой шествовал по аркадам. Следом семенил кызляр-агасы с лицом, усыпанным бисером пота.

Султан остановился перед дверьми в покои Хюррем. Два евнуха-стражника, завидев его, побелели, но глаз не отвели, а продолжили с решимостью всматриваться в пространство прямо перед собой.

Тут подоспел и кызляр-агасы, хрипя дыханием, как пилой по дереву.

– Иди, скажи ей, что я здесь.

Старый евнух кивнул и зашел внутрь, но вместо Хюррем его там ждала коленопреклоненная Муоми.

– Салам, – приветствовала она его, не поднимаясь с колен.

– Властелин жизни желает видеть твою хозяйку.

– Она сейчас не сможет с ним увидеться.

Евнух уставился на нее с таким видом, будто она ответила ему на неведомом ему чужом языке.

– Что ты сказала?

– Хозяйка моя в настолько несказанном расстройстве, что не может принять чести, которой удостоил ее повелитель своим посещением. Не способна она предстать перед ним в таком виде, дабы не оскорблять взора Властелина жизни своим нынешним состоянием.

Кызляр-ага почувствовал, что боль в груди усиливается. Такого прецедента протоколы вовсе не предусматривали.

– Но она должна с ним увидеться, – сказал он.

Муоми молча вытаращилась на него и промолчала.

Он устремился мимо нее в личную трапезную Хюррем. Та сидела на диване зеленой парчи с полностью скрытым за тяжелым никабом лицом.

– Госпожа, – обратился он к ней.

Она не ответила. Это невыносимо, думал он, собирая пот с лица шелковым платком.

Хюррем приподняла завесу с лица, и старый евнух ахнул: нос и щеки – в уродливых красных струпьях, а шея и вовсе выглядит будто подранная когтями горного льва. Дело-то куда хуже, чем ему докладывали. Ему донесли, что драка между двумя кадын случилась воистину непотребная, но обошлось без тяжелых повреждений.

Он смотрел на нее, не веря своим глазам.

– Слишком обезображена, чтобы позволить мне себя увидеть? – переспросил Сулейман, уставившись на главного черного евнуха. Старик выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок.

– Все так, как она говорит, мой господин.

– Не верю. Я здесь, чтобы увидеться со своей кадын, и я с ней увижусь! – отрезал султан и ворвался в покои жены меж расступившихся стражей.

Хюррем, сидя на диване, подняла глаза на шум. Увидев Сулеймана, она медленно подняла никаб во второй раз. Султану хватило одного взгляда на израненное лицо, – и он молча развернулся и вышел.

Гюльбахар с трудом сдерживала ликование. Вестник от кызляр-агасы только что сообщил ей, что Властелин жизни прибыл в Старый дворец. Ему, конечно, рассказали о дикой выходке этой юной гадины в ее адрес. Показала-таки свои ядовитые клыки, змея подколодная, думала она. Теперь-то уж у султана точно откроются глаза на истинную сущность этой стервы. Она ему еще расскажет, как эта дрянь пыталась отравить его любимого Мустафу. Отправит он ее вместе с черномазой подельницей-ведьмой на бастинадо, там всю правду из них и выбьют!

А потом Сулейман вернется к ней, и все станет как прежде.

Она выставила на свой стол сладкие угощения – рахат-лукум и шербет – и устроилась за ним на диване. Волосы ее были расчесаны и заплетены, тело – свежевымыто и надушено.

Дверь с грохотом распахнулась.

Никакого потеющего старика-евнуха, приглашающего Властелина жизни к ней войти, там не было. Вместо него в ее покои ворвался сам Сулейман с искаженным от ярости лицом. Захлопнув дверь с такой силой, что слышно было на весь гарем, он чеканным шагом вышел на середину комнаты.

Гюльбахар упала на колени:

– Салам, Властелин моей жизни, Султан султа…

Он схватил ее за руку и рывком поднял на ноги.

– Сними нихаб.

Гюльбахар почувствовала слабость. Она приподняла вуаль, и лицо его исказила гримаса презрения.

– Ни единой царапины.

– Я не понимаю.

Голос его вдруг сделался тих и вкрадчив настолько, что она едва расслышала его слова:

– Если ты еще хоть раз вздумаешь лишить меня удовольствия любоваться ее лицом, клянусь, я убью тебя собственными руками.

– Ну пожалуйста, мой господин, я же…

– Твоя ревность отравляет весь гарем!

– Но что я такого сделала?

– Однажды ты станешь валиде. Тебе этого мало?

– Что она тебе наговорила?

– Молчать! Ты больше никогда не попытаешься отлучить меня от нее, понятно тебе?!

Она кивнула.

Теперь, когда он выпустил пар, ему стало ее даже жалко.

– Ты отсюда съедешь, – сказал он, – ради своего же блага. Я все устрою.

Глава 27

Закатное солнце окрасило камни дворца Ибрагима розовым. Его высокие стены и забранные деревянными ставнями окна будто вторили великолепию высившегося в полумиле Топкапы, служа напоминанием всем – от всадников, играющих в джерид на ипподроме внизу, до верующих, стекающихся в мечеть Айя-София, о том, что Ибрагим-паша – величайший, богатейший и наивернейший из османских великих визирей всех времен. Поговаривали, что дворец этот возвели за казенный счет по личному распоряжению самого султана, который еще и сестру свою пожаловал своему визирю в жены.

Гюзюль дивилась на трон из слоновой кости и черепахи, серебряные подсвечники и медно-бирюзовые паникадила. Подобные атрибуты пристало иметь лишь султану. Да и сам Ибрагим с золотой лентой вокруг похожего на сахарную голову тюрбана и в белоснежных атласных одеждах выглядел не просто царственно, а именно таким, каким Гюзюль представляла себе Властелина жизни. И даже рубин в его перстне был размером с голубиное яйцо.

Его писарь и казначей Рустем сидел, скрестив ноги, у подножия мраморных ступеней к трону спиною к ней. Она была наслышана об этом болгарине, вознесшемся по служебной лестнице вслед за Ибрагимом и с такой же стремительностью.

Гюзюль явилась сюда прямиком из гарема, где вела разрешенную торговлю самоцветами и безделушками. Но это было лишь прикрытием, а истинной ее ролью была поддержка сношений между замкнутым в себе мирком гарема и внешним миром, – и в этом качестве она была куда более драгоценна, чем все продаваемые ею камни, вместе взятые. А с годами Гюзюль сделалась голосом Гюльбахар за стенами гарема.

Свою увядающую молодость Гюзюль силилась скрасить яркими лентами, вплетенными в крашенные хной волосы. А серебряные браслеты на щиколотках и запястьях делали ее похожей на разбойничью атаманшу.

– Ну давай, Гюзюль, рассказывай, с чем явилась в мой скромный сераль, – сказал Ибрагим.

– Моя госпожа, Весенняя роза, шлет наилучшие пожелания. Пусть и дальше полнится ваш дом всевозрастающим богатством и роскошью.

– Спасибо ей за добрые пожелания. И да хранит ее Аллах, и не увядает ее красота во веки вечные.

– Ин ша́’ Аллах.

– Дошли до меня перешептывания, Гюзюль.

– О чем, мой господин?

– О ссоре твоей хозяйки с кадын Хюррем у вас в Эски-Сарае. Остается лишь молиться, чтобы конфликт этот разрешился ко всеобщему удовлетворению.

– Ее высылают, мой господин. – Ибрагим, похоже, ничуть не удивился известию. – Поэтому я и здесь. Моя хозяйка взывает к Вам о заступничестве…

– Это не в моей власти, Гюзюль.

«На базарах судачат иначе, – подумала она. – Говорят, что именно ты воистину султан во всем, кроме звания».

– Хозяйка просит тебя всего лишь замолвить за нее слово перед Властелином жизни.

– Это внутреннее дело гарема, а не мое. Я бы и рад помочь твоей хозяйке, но это не в моей скромной власти. Ей нужно обратиться со своим делом к кызляру-агасы.

– Моя хозяйка предлагает тебе всего лишь задуматься о последствиях ее высылки.

Ибрагим склонился к ней пониже, держась одной рукой за подлокотник трона.

– Говори дальше.

– Ты всегда был другом Мустафе. Однажды он станет следующим султаном. Вот его мать и надеется сохранить к тому времени добрую память о тебе.

– Это что, угроза?

– Моя госпожа никогда и в мыслях не имела оспаривать власть Великого визиря.

– Само собой, не имела.

– А вот Хюррем – та вполне способна.

Ибрагим пристально посмотрел на нее, стиснув пальцами подлокотник трона.

– Ты думаешь?

– На базарах говорят, что она его околдовала.

– Но империей-то правят не торговцы коврами.

– Он дни и ночи напролет проводит с нею, мой господин. И отнюдь не все это время они посвящают наслаждениям в спальне. Он с нею много говорит о политике.

– Спасибо. Ты свое мнение изложила вполне ясно.

– Мой господин… – Гюзюль подползла вплотную, поцеловала ковер у подножия трона и отползла обратно.

Провожая ее взглядом, Ибрагим все более хмурился от неопределенности.

Затем он перевел взгляд на Рустема, который, также стоя на коленях у подножия трона, терпеливо дожидался своей очереди.

– Ну а ты-то что думаешь?

– Всегда мудро не наживать лишних врагов без крайней необходимости, – изрек Рустем.

– Согласен. Но султан воистину слишком потакает во всем этой своей наложнице. Неужто она и вправду посмеет бросить мне вызов?

Только теперь до понимания Ибрагима дошло: реальная проблема в том, что гарем – единственная часть империи, над которой он не властен, и на происходящее там практически бессилен повлиять.

– Вероятно, лучше все-таки мягко замолвить султану слово за нее, а заодно и прощупать его мысли насчет всего этого, – вслух размышлял Рустем. – Его реакция на твой совет как раз и поможет тебе оценить меру влияния на него этой Хюррем…

Ибрагиму подобное и в голову не приходило. Ведь Сулейман прежде никогда не ставил себя выше него в иерархии власти. И теперь, если он подскажет ему, что лучше оставить Гюльбахар в Стамбуле, скорее всего, Сулейман так и поступит.

Рустем прав. Он должен его испытать на этот счет.

Глава 28

Сулейман разглядывал свои ладони, пока слуги убирали со стола последние блюда. Ибрагим доиграл балладу и положил виолу рядом с собою на ковер.

– Тебя что-то тревожит, мой господин?

Сулейман кивнул.

– Не Хаберданский ли?

Сулейман нахмурился. Фердинанд имел дерзость направить к его двору этого посла без дани и с единственным условием: чтобы он, султан, признал Венгрию частью его империи по праву рождения и безоговорочным требование ее возвращения Габсбургам.

В ответ Сулейман с удовольствием показал послу оборотную сторону славящегося на весь мир турецкого гостеприимства, бросив его в зиндан крепости Едикуле.

– Нет, дружище, меня теперь томит отнюдь не политика.

– Однако же и габсбургский вопрос все-таки требует окончательного разрешения.

Сулейман тяжело вздохнул.

– Ну а как тебе этот Запольский после того, как ты с ним лично познакомился?

– Король из него выйдет плохой, а вот вассал – хороший.

«То же самое сказала и Хюррем», – подумал Сулейман.

– Очень даже хорошо, – сказал он. – Нам ведь как раз цепной пес при северных вратах и нужен. Пусть себе носит корону, но ведь, по сути, пока он будет платить нам подати золотом и рабами, его королевство будет оставаться нашим.

– Стало быть, решено?

– Да. Передай его посланнику наше решение.

Ибрагим снова взял виолу и принялся нежно перебирать струны.

Сулейман ощутил укол раздражения. Он никак не мог расслабиться, даже здесь. Ему не давали покоя мысли о войне нервов в его собственном гареме. На самом деле ни о чем другом он и думать не сможет до тех пор, пока Гюльбахар не упрячут подальше и понадежнее.

– Мне нужно с тобою еще кое-что обсудить. Я о Мустафе.

– Хороший мальчик, – сказал Ибрагим.

– Это правда, у него отличные задатки лидера и воина. Ему уже четырнадцать лет, и пора бы ему дать провинцию в управление, чтобы испытал себя в кресле губернатора да подготовился получше к великому бремени, которое ему однажды предстоит на себя взвалить.

– Он еще слишком молод.

– Всего лишь годом моложе, чем был я, когда отец отправил меня губернатором в Манису.

– Год – недолгий срок, когда тебе сорок, а для четырнадцатилетнего – это целая жизнь.

– Все равно думаю, что пора. Но я согласен с тем, что ты сказал насчет его молодости. Вот мы и отправим его туда под присмотром его матери, чтобы наставляла его по мере надобности. Они же очень близки. Согласен?

– Вот этого я бы настоятельно не советовал, мой господин.

– Нет, насчет этого я решил окончательно.

Ибрагим даже моргнул от удивления.

– Опасно давать ему вкусить живой крови слишком рано. Лучше бы нам вводить его в бой взвешенно и постепенно.

– Не вижу здесь никаких будущих проблем, о которых нам стоило бы тревожиться.

– Я бы все-таки посоветовал воздержаться. Почему бы нам не повременить с этим хотя бы еще год?

– Это мой сын. И я его знаю лучше всех.

– Но дать ему губернаторство так скоропалительно…

– Оставь уже меня в покое, Ибрагим! Я же сказал тебе, что уже принял решение. Ты хороший визирь, но иногда мне кажется, будто ты возомнил себя султаном!

– Как скажешь, мой господин. Всецело полагаюсь на твою величайшую мудрость.

Повисла напряженная тишина.

Наконец Сулейман встал.

– А теперь мне пора спать, – сказал он. – Я устал.

Ибрагим остался где был и принялся наигрывать на виоле меланхоличную мелодию.

Закрыв глаза, он позволил музыке унести себя далеко за стены сераля, через семь холмов Стамбула, за Черное и Средиземное моря. Напев колыхался маревом над жаркими песками Африки. Одна долгая грустная нота эхом разносилась по долинам Персии и Греции, другая – над широкими медленными потоками Дуная и Евфрата. Припев носило ветром над просторами венгерских равнин и украинских степей, а самые пронзительно-плачущие ноты проникали даже вглубь лабиринтов извилистых улочек Иерусалима.

Принцы и паши, шахи и шейхи слаженно танцевали под общую для всех музыку, ибо такова была построенная Османами империя. И именно отсюда, из-за стен Топкапы, всем им эту музыку наигрывали, трогая струны.

Но сегодня он явственно услышал диссонансную ноту вопреки выстроенной им и Диваном гармонии. Исходила она из Старого дворца, отведенного султаном под свой гарем; руки, извлекшие эту ноту, были белыми и нежными, но с окрашенными в алый цвет ногтями.

Впервые в его жизни Ибрагиму стало страшно.

Сулейман восседал на белом коне посреди мощеного двора с непроницаемым выражением на лице. Никто из окружающих слуг и стражников не расшифровал бы, что на нем написано, даже если бы осмелился поднять на него взгляд. Но никто и под страхом смерти на такую дерзость не отважился бы.

Мустафа вспрыгнул в седло, легким сжатием коленей пустил своего жеребца вперед и поравнялся с отцом. Сулейман положил ладонь на руку сына.

– И да благословит тебя Аллах в добрый путь и убережет тебя от напастей.

– Благодарю тебя, отец.

– Делай все как подобает.

– Сделаю все, что смогу, чтобы верно служить тебе.

– Запомни, ты служишь не мне, а Исламу. Даже султаны и их наследники – всего лишь слуги Аллаха. Езжай с миром!

Сулейман обернулся и увидел три фигуры в хиджабах, спешащие через двор к ожидающей их карете, – Гюльбахар и двух ее служанок.

Он дождался отъезда крошечной процессии со двора. Наконец врата Старого дворца за ними затворились, и он вздохнул со смешанным чувством горечи и облегчения. Что есть ее отъезд для него лично – потеря или избавление?

Великую тяжесть чувствовал он на своей груди. Все женщины мира – его, а ему все чего-то недостает…

Часть 4

Блюститель блаженства

Глава 29

Ионическое море

Галера напоминала гигантского жука-плавунца, перебирающего двадцатью семью парами ножек-весел по глади вод. Золотой венецианский лев обвис, будто разомлев и уснув на жарком солнце. На украшенной искусной резьбой корме под благодатной сенью навеса из пурпурного шелка расположились полулежа на подстилках и низких диванах отдыхающие офицеры и самые нежные из сопровождаемого ими груза. Последние прикрывали носики надушенными платками в надежде перебить омерзительные запахи испарений снизу.

Паруса были за бесполезностью скатаны в двух метрах над передней и главной мачтами, а толкали галеру вперед по глади моря как раз закованные в кандалы зловонные обнаженные рабы, сидящие в трюме в собственных фекалиях по щиколотки. Гребли они уже восемнадцать часов без перерыва. Между рядами гребцов ходил нижний чин с хлебом, пропитанным вином, и совал куски в раскрытые рты тех, кто оказывался на грани потери сознания. Если же кто-то все-таки терял сознание, таких приводили в чувство плетью, замоченной в рассоле. Двоих, которые и после этого не пришли в себя, расковали и вышвырнули за борт.

Джулия Гонзага ничего этого из своего кресла под пурпурным навесом не видела. Парчовые занавеси избавляли пассажиров от лицезрения подобных неприятностей, хотя по нескольку раз за путешествие всем им все-таки попались на глаза эти несчастные на веслах. Джулия в жизни не видела ни подобной обреченности, ни подобной грязи. Увиденное краем глаза зрелище трюма преследовало ее все десять дней, что они находились в море.

Капитан объяснил ей и ее дуэнье, что им нечего беспокоиться об этих язычниках и пленных турецких моряках и арабских пиратах, поскольку они ничем не лучше животных. Но Джулии все равно было стыдно. Всякий раз, когда до нее доносилась очередная волна смрада из трюма, она отводила взор от блистательного великолепия океана и опускала глаза к четкам.

Глядя на эти бусины, она вспоминала, как они дрожали в ее пальцах в первую брачную ночь. Джулия сидела на супружеском ложе, всматриваясь в обшитую орехом дверь, и едва дышала в ожидании мужа.

Наконец раздался стук, а когда она открыла, он предстал перед нею в проеме все в том же свадебном наряде. Они некоторое время разглядывали друг на друга в неловкой тишине.

– Я привык спать в собственной спальне, – сказал он, наконец. – Желаю вам спокойной ночи.

Вскоре после этого он отбыл по делам в свои поместья на Кипре. Не прошло и нескольких дней после отъезда мужа, как отец ее слег с затяжной и тяжелой простудой. Лихорадило его так, что врач прописал ему кровопускание. Прежде чем пойти на это, отец призвал ее и потребовал, чтобы дочь сидела при нем и читала ему вслух Платона.

Затем она получила в письме известие от мужа, что дела вынуждают его задержаться на Кипре еще некоторое время, а потому он выправил ей пропуск на отправляющееся туда судно, чтобы она с ним там воссоединилась. Сама она предположила, что муж попросту не доверяет ей и потому боится оставлять в Венеции без присмотра, поскольку отец ее по-прежнему плох и не в состоянии за нею присматривать.

Джулия этой поездкой за море просто грезила – и теперь упивалась соленым воздухом и морскими просторами. Однажды утром ее взору открылись усыпанные яркими весенними цветами острова Греции. После палаццо с его затхлым воздухом долженствования и монотонностью ежедневного плетения кружев и чтения молитв она ощущала себя выпущенной из тюрьмы на волю. И все бы хорошо, но две вещи отравляли теперь ее существование: во-первых, смрад из трюма; а во-вторых, доподлинное знание того, что ждет ее в конце этого путешествия.

Она подошла к бортовому ограждению. Ее дуэнья в очередной раз прилегла в каюте внизу после приступа морской болезни.

А Джулии все еще слышался голос Аббаса.

Она заулыбалась при этом воспоминании…

– Приятные мысли, моя госпожа?

Она испуганно оглянулась. Оказалось, это капитан Беллини, дородный молодой человек с румяными щеками и бегающими глазами.

– Прошу прошения? – Неужто усмотрел улыбку на ее лице сквозь черную вуаль?

– Столько времени на раздумья в этих долгих поездках.

– Вот я и думала о своем муже.

– А-а. – Беллини указал на паруса. – Ветра-то все нет. Но еще несколько дней, и, смею заверить, вы с ним воссоединитесь. Путешествие, увы, затянулось дольше обычного из-за штиля. Весла – плохая замена парусу. – Он поднес к носу платок и глубоко вдохнул. – Давно с ним не виделись?

– Почти полгода.

– Долго. Соскучились, должно быть.

– Не слишком, – сказала она и тут же заметила прилив крови к его щекам. Подобного ответа капитан явно не ожидал, вот и смутился.

– Для такой дамы, как вы… – Что он хотел сказать дальше, она так и не узнала. Слова вдруг застряли у него в горле. – Corpo di Dio! – воскликнул он и метнулся прочь за подзорной трубой. Крик другого моряка подтвердил его худшие опасения.

Впереди по левому борту из-за скал ближайшего острова внезапно выплыли треугольники латинских парусов галиота. Весла в воздухе так и мелькали – гребцы там были явно свежи.

– Турки! – в ужасе воскликнул Беллини и устремился с кормы вниз по трапу к рабам. – Грести! – вопил он. – Заставьте эту мразь грести!

Трюмные командиры дунули в свистки. Тут же Джулия услышала топот их ног по проходу, свист и хлесткие удары хлыстов по спинам изможденных рабов вперемежку с отборной бранью. Судно накренилось – это рулевой приналег на длинный румпель и принял резко вправо в надежде уйти от турецких пиратов.

На палубе вдруг зароились моряки, выползающие из-под навесов и карабкающиеся к своим постам на носу и корме. Стрелки́ хватались за аркебузы и арбалеты, в ужасе кляня Бога за ниспосланную им злую участь.

Длинный хищный клюв фок-мачты галиота неотвратимо приближался.

– Где наш эскорт?! – Беллини тщетно рыскал взглядом по горизонту в поисках военного корабля, которому сам же и позволил уйти за пределы видимости.

Джулия схватила его за руку.

– Мы что, не можем от них оторваться?

– Они легче и быстрее нас, и к тому же на веслах у них люди свободные и отдохнувшие. Капитан стряхнул ее руку. – Они нас, верно, подкараулили, – сказал он и, отодвинув ее с пути, взбежал на кормовую палубу. Крики снизу все усиливались по мере того, как трюмных дел мастера все яростнее стегали рабов.

Джулия оглянулась и ахнула. Галиот их настиг и чуть ли не навис над ними.

Первобытный вой вдруг понесся с невольничьей палубы, заглушая дробь бьющего тревогу барабана. Это галерные рабы вышли из повиновения офицерам и возвысили голос в гортанном пении:

– Ла илла илалла Мухаммаду расул алла… ла илла илалла Мухаммаду расул алла… – Аллах велик, и Мухаммед пророк его.

Зеленое знамя ислама реяло на мачте галиота. Так вот они какие, язычники, с которыми они сражались всю жизнь, сколько она себя помнила; вот и явилось по ее душу это порождение дьявола – ислам.

Их капитан – раис – стоял на корме и призывал своих гребцов еще приналечь, а колосс-араб, лысый и голый по пояс, задавал ритм ударами в барабан. Весла подымались и опускались в идеальном унисоне. Струйки белого дыма потянулись с носа – это турки открыли огонь из аркебуз. Один из солдат на мостике вскрикнул, схватился за лицо и рухнул за борт, и галерные рабы возликовали.

Галиот подошел к ним с правого борта сзади, в недосягаемости для их носовых погонных орудий. Грянула турецкая пушка. Вода вспенилась, и часть оснастки их грот-мачты рухнула дровами на палубу.

Джулии сделалось страшно до безумия. Ноги затряслись и подломились. Она попыталась прикрыть уши ладонями, но никак не могла заглушить устрашающее песнопение турецких гребцов, призванное запугать врага:

– Аллаху акбар! Аллаааа!

Кто-то из офицеров Беллини поднял ее на ноги и стал подталкивать к трюму.

– Бога ради! – кричал он. – Ступайте вниз!

Она слепо подчинилась и побежала.

Но у самого трапа снова застыла в ужасе, увидев носовой таран турок с железным острием, рассекающий волны и неумолимо приближающийся к их правому борту.

Через мгновения он сокрушил весла, будто хрупкие ветки, и вогнал их вальки в груди и лица гребцов. Трюм обагрился кровью, уши заложило от криков. Она увидела, как один из гребцов пытается вправить себе обратно в живот выпавшие кишки.

Затем носовой таран сокрушил их правый фальшборт, галеон дал резкий крен, и Джулию швырнуло лицом вперед в трюм.

В себя она пришла, лежа навзничь у подножия трапа. Жидкий белый дым стлался над палубой вверху. Оттуда доносился гвалт мужских голосов – отрывистые команды, крики боли, мольбы о пощаде.

Затем звон клинков и треск аркебуз резко прекратился, уступив место жуткому дребезгу и завыванию. Тут до нее дошло, что это галерные рабы взывают об освобождении.

Ей было страшно пошевелиться. Но она все-таки отползла с прохода и забилась в угол, поджав колени к груди, и замерла в ожидании. Сомкнув пальцы на четках, она принялась шепотом молиться пресвятой Мадонне.

Раздались шаги по трапу. В проеме люка нарисовались силуэты трех мужчин. На головах у них были тюрбаны, в руках – кривые сабли.

На середине спуска они остановились и уставились на нее. Затем один из них сказал что-то на неизвестном ей языке, а двое других рассмеялись. Наконец они рывком подняли ее на ноги и поволокли вверх на палубу.

Глава 30

Из-за южного горизонта взошел африканский берег с ослепительно белыми селениями на фоне выжженной красной земли. На траверсе мыса косые паруса наполнились свежим и ровным ветром, которого не хватило для спасения жалкому гурту отбросов рода человеческого, которые сидели теперь на цепи в трюме. Невольников по одному выволокли на палубу под прицелом острия ослепительно блистающей на солнце сабли.

Над морем высилась крепость порта Алжир. Под нею белели дома, рассыпанные по склонам холма под защитой османских пушек и зеленого с полумесяцем флага Мухаммеда.

При входе в гавань кое-кто из пленников тяжко вздохнул, прощаясь с вольной жизнью.

Джулию, как единственную женщину, пираты держали отдельно. Теперь она украдкой из-под вуали окинула взглядом своих товарищей по несчастью. Всех их раздели донага, оставив на них лишь по набедренной повязке для прикрытия срама, руки и ноги сковали кандалами. Никто не смел взгляда поднять от палубы.

Беллини она едва узнала. Без капитанской формы он оказался жирным коротышкой.

Галиот причалил к пристани перед портовой мечетью. Первыми пираты увели пленников, расталкивая толпу, стекшуюся с базара поглазеть на чужеземцев. Сами местные были одеты в бурнусы и джеллабы и осыпали венецианцев плевками и крикливой бранью.

Один из турок схватил ее за руку и поволок за собой.

Джулия, однако, надежды не оставляла. Все-таки ее муж – достопочтенный член Consiglio di Dieci. Венеция не так давно заключила с Османами мир, а переговоры об условиях вел как раз ее супруг. Он даже придворных Сулеймана у себя принимал, угощал и развлекал. Самое худшее, что ее ждет, убеждала она себя, – это потомиться взаперти в какой-нибудь башне, пока стороны договорятся о сумме выкупа и организуют обмен.

Толпа неистовствовала, а какой-то мужчина смачно в нее харкнул. Раис, не обращая на все это непотребство ни малейшего внимания, волок ее дальше.

Преследуемые толпой, они шли по узким и полным грязи закоулкам. Мужчин гнали гуртом впереди нее. Джулия не поднимала глаз от земли, чтобы не видеть позора их унижения.

Впереди нарисовался дворец. Их провели через ворота, мимо загонов для черных рабов, куда караванами доставляли из Сахары нубийцев и суданцев для продажи на рынке. Были среди них даже кормящие матери с младенцами; мужчины же, как один, были полностью обнаженными.

Они вошли на белую песчаную эспланаду, обнесенную со всех четырех сторон сводчатыми колоннадами. Там стоял неимоверный гул голосов: все будто пытались перекричать друг друга на неведомых ей языках; кто-то отдавал лающие команды; кто-то лебезил от страха. Она застыла в ошеломлении. Раис обругал ее и стукнул рукоятью кнута сзади по плечам.

Затем он уволок ее на другой двор. Этот был поменьше площадью, но при этом почти пустой, хотя человеческих следов на выбеленном песке там было не счесть.

В тени на стопке подушек восседал мужчина с темной, почти что цвета красного дерева, кожей, который принялся теперь ее рассматривать. На нем был белый кафтан с золотой вышивкой и муслиновый тюрбан с крупной бирюзой, а за его спиной стоял нубийский мальчик и обмахивал его опахалом из страусиных перьев.

Раис и этот толстяк принялись перекрикиваться. Джулия обратила внимание, что оба раз за разом повторяют одно и то же слово: гяур.

Толстяк показал жестом, что ему нужно встать. Нубийский мальчик бросил опахало и помог ему подняться на ноги.

– Como se chiame? – вопросил он.

– Ты говоришь по-итальянски?

Он улыбнулся.

– Конечно. И на многих других языках в придачу. Ты за кого меня держишь, варварка? – Он подошел поближе. – А ты говоришь по-турецки?

– Чуть-чуть.

– Хорошо. – Он приподнял вуаль с ее лица. Невзирая на ситуацию, Джулия вознегодовала. Ни единый благородный венецианец подобной дерзости бы не допустил! Она потупила взор. Он бросил взгляд на раиса:

– А он прав. Ты очень красива. Повторяю вопрос: как зовешься по имени?

– Джулия Гонзага. Мой муж – консильяторе в Венеции. Он тебя щедро вознаградит за мое возвращение в целости и сохранности.

– Султан может и больше заплатить. – Нубийский мальчик отогнал страусиным опахалом муху от лица толстяка. – Позволь представиться. Мое имя – Али-Осман. Я – бей Алжира на службе у султана Сулеймана, царя царей, владыки владык, императора семи миров. – Он отвесил шутовской поклон. – Я его пожизненный слуга. И ты вскоре можешь удостоиться чести пойти к нему в услужение.

– Я сама себе госпожа и никому не служанка.

– Ах, как гордо звучит! Гордость и красота часто друг другу сопутствуют. Но это не имеет значения. – Он обошел вокруг нее, изучая на предмет возможных изъянов. Она стерпела это новое унижение молча. Снова представ перед ней лицом к лицу, он вдруг легонько стиснул ее грудь. Джулия вскрикнула и отпрыгнула.

Раис на нее зарычал, а сам Али-Осман разразился хохотом.

– Скромность твою не оценят по достоинству там, куда ты отправляешься, bellissima!

Он обернулся к раису, и мужчины о чем-то жарко заспорили. Джулия не понимала ни слова, но выражение лица и злобные ноты в голосе пирата пробуждали в ней надежду, что он вот-вот выхватит клинок и пришпилит этого Али-Османа к стенке.

Но тут они оба вдруг рассмеялись и принялись хлопать друг друга по плечам. Затем бей извлек из складок халата кожаный кошель, ослабил шнурок и отсчитал причитающееся с него число золотых монет, по одной кладя их на протянутую ладонь пирата, после чего тот развернулся и, не говоря более ни слова, удалился, оставив ее наедине с Али-Османом.

– Джулия Гонзага, bellissima моя, отныне ты – собственность султана Сулеймана!

– Но мой муж…

– Мужа для тебя больше не существует. У кызляра-агасы кошелек глубже, чем у любого венецианца, смею тебя заверить. И я получу от него вдесятеро больше, чем отдал за тебя здесь сегодня. – Он хлопнул в ладони, и из тени выступили два солдата в тюрбанах. – Отведите ее внутрь да приставьте стражу. Убедитесь, чтобы у нее было вдоволь пищи и воды. Обращайтесь с нею получше, ведь, кто знает, вдруг она со временем станет матерью будущего султана.

Али-Осман опустился обратно на подушки и прикрикнул на своего нубийца, приказав тому махать опахалом почаще, поскольку он перегрелся.

Сперва был бескрайний, сверкающий до боли в глазах океан. Затем их потрепал бурный летний шторм, умотавший ее до рвоты и оставивший валяться без сил и возможности куда-то деться от желчно-рвотного зловония. Две недели пересекали они под парусами средиземноморские владения Османской империи с изредка возникающими на горизонте опрокинутыми миражами далеких островов и берегов. Изредка они заходили в какой-нибудь порт или бросали якорь у грязного селения, чтобы загрузить на борт то жирафа, то раба, то тюк шелка.

Джулия молилась о смерти и даже подумывала, не броситься ли ей за борт. Но затем убедила себя не брать грех на душу, тем более что ей удалось внушить себе виде́ние, как по прибытии в Стамбул ее прямо на причале встретит венецианский посол со свитой.

Турки смотрели на нее горящими, голодными и жадными глазами, но никто не осмеливался на нее не только покуситься, но и просто хоть пальцем тронуть или чем-то обидеть. И пищу ей приносили исправно. Правда, есть подобное побрезговала бы и собака, хотя сами они только и питались этой дрянью из риса и сушеного мяса. Каюту ей дали в трюме, под круглосуточной охраной пары матросов. Она могла там кричать или плакать сколько угодно. Они ее просто игнорировали.

Однажды утром, когда она поднялась на палубу, кто-то из моряков указал ей рукой вперед по курсу, и она увидела вдали встающий из тумана великий город Стамбул. Чуть позже они миновали пролив Босфор. Море было гладким и отливало серебром подобно лезвию клинка. Утреннее солнце выхватывало из рассветной дымки золотые купола мечетей и будто воспламеняло клочья тумана, все еще окутывавшего стенки набережных и протянутую руку мыса Серальо. По воде во множестве сновали рыбацкие лодки и быстроходные каики. Заметив на мачте одной из галер гордо поднятого золотого льва Венеции, Джулия ощутила физическую боль.

Тут они обогнули мыс и вошли в распростертые объятия Золотого Рога. Никакая делегация от La Serenissima ее на причале не встречала. Она закрыла глаза и окончательно осознала, что все, что она когда-либо знала, ушло от нее навеки.

Глава 31

Маниса

Гюльбахар наблюдала за всадниками из-за решетчатых окон дворца. Звон железных подков по гладким камням римской дороги гулким эхом отражался от скальных стен долины. Это живо напомнило ей ежечасный бой курантов в Старом дворце. Теперь это был иной и недосягаемый мир. Но истосковалась она не по его пыльным лестницам или продуваемым сквозняками комнатам, а по Сулейману. Теперь, при всей свободе ее новой жизни вдали от гарема, постель ее оставалась неизменно холодной.

Вечернее солнце утонуло за пшеничными полями, и бриз донес запах дровяного дыма.

Всадники приближались. Их было двенадцать. Возглавлявший кавалькаду что-то говорил своей свите, и раскаты его голоса доносились из долины даже сюда, наверх. Смуглый, с редкой бородкой, в свободном халате. Через его седло перекинут добытый олень со стрелой в шее, а бок коня забрызган кровью.

Мустафа.

– Стало быть, на ужин у нас сегодня оленина, – пробормотала она. Ее сын выглядел весьма довольным собой. Гарцует как истинный шехзаде, думала она. Мустафа что-то крикнул своему эскорту. Слова на ветру потерялись, но в ответ разнесся зычный мужской хохот.

«Мой сын будет лучшим из лучших османских султанов всех времен, – с гордостью думала она. – Однажды он даже собственного отца превзойдет! Столько талантов и так мало изъянов! Он и охотник знатный, и дюжиной языков владеет, и в математике нет ему равных. Все его любят».

Охотники спешились во дворе под окнами. Мустафа поднял голову и помахал матери. Видеть ее он не мог, но знал, что она там и любуется им.

Ужинали в тишине. Трижды описав во всех подробностях, как подстрелил оленя, Мустафа почувствовал, что беседа не клеится. Он воодушевлен успехом, а мать мрачнее тучи и так и норовит портить ему настроение.

– В чем дело, мать?

– Мы должны подумать о твоем будущем, – сказала она.

– Только не это, сколько можно! – рассмеялся он. – У меня наипростейшее будущее из всех ныне живущих. Пока что я наместник султана в Манисе, а со временем сам стану султаном Османов. О чем тут думать-то?

– А точно ли станешь? Султаном-то?

Улыбка сошла с его лица.

– Мать, ну пожалуйста…

– Часто ли твой отец к тебе сюда наведывается? А ведьма тем временем своими кознями распространяет свое влияние при дворе все дальше и глубже.

– Как он правит своим гаремом – не мое дело.

– Ты слепец.

– А тебе повсюду мерещится заговор.

– Она пыталась тебя отравить!

– Никто так не считает, кроме тебя.

– Кто, кроме нее, мог желать тебе смерти?

– У Османов много врагов.

Гюльбахар хлопнула ладонью по столу, даже испугав его.

– Конечно, это было она. Ты – единственное препятствие на ее пути.

– Отец бы меня никогда не предал.

– Я тоже когда-то так думала.

Мустафа отодвинул тарелку.

– Чего ты от меня хочешь?

– У тебя множество друзей в Высокой Порте. Может, пора ими воспользоваться?

– С какой целью?

– Твой дед знал ответ на этот вопрос.

Мустафа побледнел.

– Я не подниму руку на своего отца. Это страшный грех перед Всевышним.

– Есть грехи пострашнее, и они прямо сейчас творятся в стамбульском дворце.

Мустафа поднял палец, и глухонемой слуга поспешил к нему с чашей ароматной воды. Омыв пальцы, он протянул их для вытирания.

– Престол передается по воле Аллаха. И я против нее не пойду. – Он перегнулся через низкий дастархан и взял ладони Гюльбахар в свои.

– Я тебя люблю, мать, но тебе повсюду грезятся призраки. Если Хюррем против меня что-то злоумышляет, она за это рано или поздно ответит. Но отцу я вреда не причиню.

После его ухода Гюльбахар посидела некоторое время в молчаливом раздумье. Затем хлопком в ладоши приказала слугам убрать со стола посуду и послала служанку за Гюзюль.

Кызляр-агасы оказался не сильно старше самой Джулии. На нем был цветистый шелковый кафтан, а поверх него – подбитый горностаем изумрудно-зеленый ментик с рукавами до полу. На пухлых пальцах красовались толстые перстни с рубинами. На коленях дремал белый кот.

Через все лицо пролегал безобразящий его сабельный шрам.

– Снимите с нее никаб, – приказал он.

Джулия в достаточной мере усвоила турецкий по пути из Алжира, чтобы понять смысл сказанного. А еще она усвоила, что во избежание унижения ей лучше безропотно подчиняться. Поэтому, услышав приказ, она откинула с лица черную кружевную вуаль собственноручно.

Кызляр-агасы дернулся в кресле так, будто получил удар ножом в спину. У него отвисла челюсть – и он тут же вскочил, уронив на пол спящего кота.

– Уберите ее прочь отсюда! – Слуги заколебались. – Живо! Вон ее!

Но прежде, чем они успели ее уволочь, он сам метнулся к двери и, вылетев вон, с треском захлопнул ее за собой.

Глава 32

Все бразды управления Османской империей вели в Куббеалты, зал заседаний Дивана. Вот уже восемьдесят лет в этой маленькой палате под сторожевой башней Второго двора султаны по четыре дня в неделю вершили суд, принимая прошения, разрешая споры, встречая послов и определяя внешнюю и внутреннюю политику. Всякое решение – от улаживания мелких юридических недоразумений между купцами до объявления войны – принималось именно здесь.

Утром в день Дивана снаружи через весь сад тянулась длинная очередь просителей, чающих вынести свое дело на суд султана. Сулейман восседал на подушках на помосте напротив входа с великим визирем по правую руку и губернаторами Румелии и Анатолии за спиной. По обе стороны от помоста сидели аги, паши и муфтии в порядке старшинства их чинов. Указы и судебные решения султана протоколировали имперские нотариусы.

Право голоса принадлежало одному лишь султану. Остальные имели возможность высказывать свое мнение лишь по его просьбе, либо в тех случаях, когда от них требовалось разъяснение того или иного положения светского или религиозного закона, знатоками которого они являлись. Вердикт султана по всякому вопросу был окончательным и обжалованию не подлежал.

Сулейман всем этим пресытился сверх меры. С некоторых пор он передал полномочия главы Дивана Ибрагиму, и тот с его высочайшего соизволения теперь председательствовал там вместо него. О своих решениях Ибрагим докладывал Властелину жизни дважды в неделю, а султан их лишь утверждал. В стене над диваном Ибрагима имелось маленькое решетчатое оконце, через которое Сулейман мог при желании в любое время наблюдать за ходом дел, сам оставаясь незамеченным. Это была мера, призванная держать Ибрагима в узде; впрочем, Сулейман к ней редко прибегал.

Самого же Ибрагима все сильнее тревожили наблюдаемые им в Сулеймане изменения. Вероятно, думал он, слишком многое покорилось ему слишком быстро. Он завоевал Родос и Белград, затем сокрушил при Мохаче венгров во главе с их королем. Султан уже достиг того, чего не удалось ни его отцу, ни даже легендарному Мехмеду Завоевателю, и тем обеспечил себе величие в веках.

«Слишком уж многое он теперь перекладывает на меня», – думал Ибрагим. Не сулит это ничего хорошего ни ему, ни мне.

Этим утром просителям пришлось для начала дожидаться завершения обсуждения великим визирем и его генералами планов предстоящих летних завоеваний. Первым Ибрагим дал слово главному муфтию.

– Рано или поздно Владыка жизни должен будет разобраться с шахом Тахмаспом, который мало того, что пригрел у себя в Персии еретиков-шиитов, так еще и осмеливается совершать с ними набеги на наши приграничные земли. Он тем самым оскорбляет не только Османов, но и сам ислам. Долг султана – поставить его на колени!

Ибрагим почтительно кивнул, выражая полное согласие с исламским судьей. Будь его воля, он бы голову этого персидского шарлатана давно насадил на пику над главными воротами.

Затем, обращаясь к другим военачальникам, сказал:

– Я согласен с муфтием, само существование шаха противно Аллаху. Но стоит ли нам палить из пушки даже не по воробьям, а по презренному комару? Да, шах Тахмасп еретик, но его-то всегда успеем прихлопнуть, а куда более великим даром Всевышнему от нас мог бы стать захват Зеленого яблока.

«Зеленым яблоком» называли Рим. Каждому султану перед восшествием на престол по традиции задавали церемониальный вопрос: «Сможешь вкусить от Зеленого яблока?» Своими свершениями Сулейман, может, и успел уже заслужить себе место в одном ряду с отцом и дедом, но, по мнению Ибрагима, ему было под силу стать в раю и следующим после самого пророка Мухаммеда, если удастся отобрать у неверных этот величайший трофей.

Возможно ли завоевание Рима?

Ибрагим выдержал эффектную паузу, дабы его слова возымели должное действие.

– Конечно же, за величайшую угрозу для себя мы должны почитать человека, именующего себя императором Священной Римской империи. Но сейчас на южном фланге его беспокоит Франциск. Христианский еретик Лютер подстрекает народ к восстанию против папы, а его собственные нунции грызутся между собой. Самое время ударить, когда враг так ослаблен и разделен. Стены Вены готовы пасть, а когда это произойдет, то и весь их христианский мир затрепещет при нашем приближении.

Он обернулся к аге янычар:

– Что скажешь, Ахмед?

– Пока котел полон, мой господин, будем из него есть. Мои люди с нетерпением ждут еще одного шанса обагрить свои клинки кровью.

Ибрагим обернулся к другим своим воеводам. Все высказались за поход на Вену.

– С еретиком Тахмаспом мы как-нибудь и на досуге разберемся, – сказал один. – А вот раз Фердинанд созрел, то пора его срывать. Положим же Вену к ногам нашего султана!

Ибрагим улыбнулся. Как-никак шесть лет минуло со дня их последней великой победы. Ни одна империя не может стоять на месте. Гази древности знали, что, стоит мужчине спешиться, мышцы его тут же начинают обмякать. Возможно, за долгую дорогу до Вены Сулейман снова обретет себя и забудет об этой девке из гарема.

– Итак, решено, – сказал Ибрагим. – Этим летом султан выступает в поход на Вену.

Глава 33

Джулия сняла банную сорочку и скользнула в воду. Две другие девушки – одна египтянка с кожей цвета фундука, другая белая как алебастр с дивными иссиня-черными волосами – сидели на краю купели и осматривали друг друга на предмет остатков волос на теле.

Заметив, что Джулия за ними наблюдает, египтянка насмешливо на нее осклабилась.

Джулия убралась от них подальше. Услышав, что кто-то к ней с плеском приближается, она обернулась и оказалась лицом к лицу с самой черноокой из всех когда-либо ею виденных женщин.

– Ты из гяуров, – сказала та.

Джулия кивнула. Она уже усвоила, что гяурами тут кличут христиан.

– Не бойся. Тебе тут все, должно быть, кажется странным, но ничего, скоро обвыкнешься.

Это было первое участливое обращение к ней по прибытии сюда.

– Как тебя зовут? – спросила девушка.

– Джулия.

– А меня Сирхан. Я из Сирии. Отец отдал меня в уплату девширме.

– Девширме? – До этого она понимала почти все, что ей говорила Сирхан, но смысл этого слова был ей совершенно неведом.

– Это дань такая, только не деньгами, а собственными детьми. Люди султана ездят по империи и забирают у подданных лучших мальчиков и девочек на государеву службу.

– Так ты тоже пленница?

– Женщина всегда пленница, разве нет? Я так даже рада, что отец меня отдал, мне здесь больше нравится. Знаешь, чем бы я сейчас занималась у себя, вместо того чтобы нежиться в купели? Хлопок бы в поле собирала.

– И что, все эти женщины принадлежат султану? Они его жены?

– У него только две кадын, но первую из них он выслал от себя подальше в Манису. Так что здесь у него одна Хюррем, но и она уже немолода, и все это оставляет надежду остальным из нас.

– Не понимаю. Говори помедленнее, пожалуйста.

Сирхан улыбнулась, придвинулась поближе и – к вящему ужасу Джулии – обняла ее за плечи.

– Тебе тут нужна опекунша на первое время. Ты же вообще ничего не знаешь, верно, гяур?

Кызляр-агасы прислонился к решетчатому окну с видом сверху на парную, сомкнул глаза и испустил громкий стон. Какой дьявол или шайтан из всех выдуманных людьми преисподних мог бы изобрести пытку более изощренную, думал он, чем лишить мужчину всех средств явить женщине свою любовь, но сохранить способность вожделеть ее столь же остро и страстно, как и в бытность полноценным? Если бы он не был таким слабаком, давно бы покончил с такой жизнью!

Свет струился из круглых окошек купола вниз, и одна из этих блистающих струек выхватила из сумрака молочные очертания тела Джулии. И пальцы его стиснули прутья оконной решетки с такой силой, будто он и впрямь вознамерился выкорчевать ее из каменной кладки.

Сулейман стоял над колыбелью с мерцающей свечой в поднятой руке. Младенец выглядел слишком уж худосочным. Он поднес к тельцу чуткий палец, нежно провел им по позвоночнику сосунка и тут же отдернул руку, наткнувшись на явно нездоровый горбик.

Хюррем не сводила с него глаз. Увиденное ее поразило: он же раньше никогда не питал ни малейшего интереса к их детям, пока те были в грудном возрасте. А теперь вот ежедневно является подивиться на это кривое чудо-юдо, которое она ему принесла вместо здорового сына.

– Он хоть ест? – спросил ее Сулейман.

– Кормилица говорит, что без всякого аппетита. По ее мнению, он не жилец.

– Значит, ты должна его сама каждый день брать на руки и баюкать своим пением. Говорят, помогает.

– Да, мой господин.

Сулейман вручил кормилице золотой.

– Присматривай за ним хорошенько, – сказал он ей и увел Хюррем прочь из детской.

После того как они остались наедине, она помогла ему снять тюрбан и привлекла его голову к своей груди. Он был необычайно тих.

– Мой господин чем-то обеспокоен?

– Делами Дивана, Руслана.

– Хочешь, поговорим?

Сулейман вздохнул.

– Каждую весну мои аги так и давят на меня, требуя выступить в новый поход. На этот раз вот хотят пойти войной на Вену.

– А Ибрагим что говорит?

– Ибрагим бряцает оружием громче всех.

– Славы жаждет. Во имя Ислама, понятно. А вот умно́ ли это с его стороны, даже не знаю…

– Прямо говори, что думаешь-то на этот счет?

– Дорога до Вены не близкая. Слишком долгая даже для такой армии, как Османская.

– Настоящий трофей там не Вена, а лично Фердинанд.

– Так он ведь на открытую битву с вами не выйдет. Зачем ему рисковать всем и выступать против сильнейшей в мире армии? Он просто тихо уберется из Вены при вашем приближении, переждет где-нибудь, а когда вы уйдете по осени восвояси, вернется в город, займет его и будет и дальше там править как ни в чем не бывало. Вам после этого даже и похвастаться-то будет нечем, кроме грязи на изнуренных долгим походом конях.

– Мне янычар на привязи еще целый год не удержать…

– Ну так персы же на восточных границах бесчинствуют, муфтиев наших убивают. Вот и пошли своих янычар в Азию их усмирять, если им так хочется повоевать. Да и мы тем самым сослужим верную службу Аллаху, защитив его судей от еретиков.

– Персы – жалкие мухи, досаждающие льву своими укусами. Мы их одним ударом хвоста сметем в любое мгновение.

– Так, может, Всевышнему угодно, чтобы мы именно теперь выступили с мухобойками и избавили его от этого роя назойливых иранских слепней, пусть это и не столь почетно?

Сулейман рассмеялся.

– Ты неподражаема! Все бы отдал за то, чтобы свести тебя с Ибрагимом в прямом споре!

Хюррем погладила его по лбу, прочувствовала биение жилки у него на виске. «Это ведь все, что у меня есть» подумалось ей. Как только биение его пульса прекратится, так и для меня жизнь остановится навсегда, если только я не изыщу способа избавиться от своего проклятия в лице этого Мустафы.

– Не ходи туда, господин мой. Пусть Ибрагим сам гоняется за Фердинандом по австрийской грязи и несет на себе это бремя, раз уж он его на себя взвалил по своему хотению.

– Невозможно. Если моя армия выходит на битву, я обязан стоять во главе нее. Таков путь, и янычары этого ждут.

– Ты что, настолько любишь войну?

– Ты знаешь, что нет.

– Тогда зачем?

– Это мой долг, Хюррем.

– Долг превратил царя царей в раба?

Сулейман выпрямился, и лицо его налилось кровью.

– Довольно!

Хюррем закусила губу, раскаиваясь и кляня себя за несдержанность. Думала, что медом мажет, а оказалось, что уксусом.

– Господин мой, никак не хотела тебя обидеть.

– Место султана Османов – во главе его воинов. Без него они не могут идти на войну. Таков наш путь.

Она обхватила его лицо ладонями.

– Прости меня. Просто я тебя так люблю, так сильно люблю, господин мой. Всякое лето без тебя тянется бесконечно. И всякий раз я так боюсь, что к зиме ты не вернешься…

Сулейман погладил ее по щеке; затем пальцы его нащупали путь вниз по ее горлу к груди…

– Хватит о политике, – шепнул он. – Поговорим в другой раз.

Она обвила его руками за шею и умиротворенно улыбнулась.

Глава 34

Венецианская община в Стамбуле располагалась в квартале Пе́ра на северной стороне Золотого Рога, откуда через пролив открывался прекрасный вид на раскинувшийся город и дворец Топкапы.

Людовичи построил там себе собственное палаццо с мраморной террасой и выходом на залив. Оттуда он мог любоваться на свои корабли, огибающие мыс Серальо и выходящие в Мраморное море с полными трюмами турецкого зерна, нубийских рабов, арабских скакунов и восточных специй.

Большое благо сделал он себе, сподобившись сюда перебраться. Путь к Венецианскому двору ему, как bastardo, был так или иначе заказан, так что, пока его сверстники примеряли на себя черные сенаторские мантии, Людовичи прибыл в Пе́ру, занялся купечеством и вполне в этом деле преуспел. Не питая особых родственных чувств ни к местным обитателям, ни к бывшим соотечественникам, он быстро научился манипулировать и теми и другими к собственной коммерческой выгоде.

Помог ему и отец. Сенатор Гамбетто по достоинству оценил решение сына отбыть из Венеции, где само его присутствие в купеческом сословии вызвало бы нежелательные кривотолки. Собственно, на отцовские деньги он и открыл свое дело. Но расширение и процветание торговли стали результатом исключительно смекалистости самого Людовичи.

Поначалу он испытывал немалые трудности. Рынок специй давно был поделен между великими купеческими семьями Венеции и Генуи. Там бы он был неконкурентоспособен. Но тут Людовичи и сообразил, что есть одна ниша, сулящая ему колоссальные прибыли, – контрабанда пшеницы.

Сулейман наложил жесткие ограничения на экспорт турецкого зерна с помощью строгих правил ценового регулирования. Но изобретательный человек изыщет пути в обход любых правил, если наберется смелости и включит воображение.

Людовичи подрядил целую флотилию греческих торговых судов вывозить пшеницу из черноморских портов в венецианские колонии на Крите и Корфу. Что до турецких таможенных досмотров при их проходе через Босфор, то для избавления от них оказалось достаточно просто узнать, кому именно в Топкапы подмаслить лапу.

Венецианское сообщество Перы взирало на его успехи со снисходительным презрением. Но Людовичи было по большому счету глубоко плевать и на их мнение тоже. Их патронажа для его торговли вовсе не требовалось. Так он постепенно все больше отуречивался и даже завел себе небольшой гарем.

Этим вечером Людовичи смаковал кипрское вино и не уставал радоваться жизни, принявшей для него столь удачный оборот. У него уйма денег, прекрасный дом у самого моря и вдоволь женщин. Как тут не радоваться?

На террасе появился один из его слуг, которого звали Гиацинт. Многие евнухи брали себе имена в честь цветов.

– Там Ваше Превосходительство спрашивают.

– Кто такой? Он хоть представился?

Гиацинт покачал головой.

Какой-нибудь вновь прибывший из Венеции, предположил Людовичи.

– Ну веди его сюда, – вздохнул он.

Он ожидал увидеть какого-нибудь знатного сынка или старого знакомого по университету, только что сошедшего с борта прибывшего из La Serenissima корабля, но никак не призрачное страшилище, вдруг представшее перед ним на террасе. Одет мужчина был в белый шелковый феридж – плащ с длинными рукавами и капюшоном, обращавший носившего его чуть ли не в невидимку, а обут в мягкие кожаные туфли, делавшие поступь беззвучной.

Людовичи поднялся навстречу не без тревоги.

– Вы кто такой?

Мужчина стянул капюшон. Трудно было даже сказать, мавр это или нубиец, ибо лицо незваного гостя было обезображено чудовищным шрамом, идущим наискось через нос и правый глаз. На голове высился огромный, похожий на сахарную голову тюрбан, какие носят при здешнем дворе.

– Привет, Людовичи, – сказал он.

– Мы знакомы? – Людовичи поразило, что этот человек смеет обращаться к нему на ты и по имени, сам будучи явно из рабов.

– Я – кызляр-агасы султана Сулеймана.

Кызляр-агасы! Блюститель блаженства, главный над девушками султана и одно из самых могущественных лиц в его гареме. Людовичи от удивления даже дар речи потерял.

– Ты меня что, не узнаешь?

– Мы в жизни не встречались.

– Сам знаю, что сильно изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз, но ты припомни-ка, о чем предупреждал в молодости своего юного друга у входа в Chiesa Santa Maria dei Miracoli. Оглядываясь назад, я теперь вижу, что ты тогда дал мне очень дельный совет.

Людовичи так и рухнул на диван, снова лишившись дара речи.

– Corpo di Dio, – пробормотал он. – Аббас!

Сулейман попридержал своего араба, наблюдая за ястребом-тетеревятником, парящим в воздушных потоках в ожидании добычи. Ибрагим направил своего жеребца шагом в высокую траву, чтобы вспугнуть из нее дичь. Ястреб все парил, подрагивая крыльями.

Затем желтый глаз его усмотрел цель. При виде метнувшейся далеко внизу при приближении Ибрагима тени ястреб сложил крылья и, стремительно спикировав, вонзил острые, как бритвы, когти в спину зайца. Тот, единожды дернувшись, застыл, а птица осталась восседать на жертве. Шерсть под ястребиными когтями расцветала багрянцем. Пажи кинулись забирать добычу.

С охоты Ибрагим возвращался с ястребом на перчатке приподнятой левой руки. Птица была теперь под кожаным колпаком. Следом ехали пажи с трофеями – дюжиной зайцев и кроликов на пиках и целой гирляндой фазанов.

«Убийца, бьющая без промаха, эта птица», – думал он. Сулеймана всегда поражало, что самки ястребов неизменно играют в эту смертельную игру лучше самцов. Недаром все сокольники предпочитают выходить на охоту с особями женского пола.

– Знатный сегодня день для охоты, мой господин.

– Солнце садится, Ибрагим. Нам пора возвращаться к каику.

– Давненько мы с тобою так славно не охотились вместе.

– Это лето сулит много подобных дней.

Улыбка сошла с лица Ибрагима.

– И мне бы того же хотелось, но Диван настоял на еще одном походе против Карла, брата Фердинанда.

– А ты, стало быть, не согласен? Два года назад мы по твоему совету осадили Вену. Так ведь ни Фердинанд, ни брат его на битву с нами не вышли. Так какой смысл снова отправляться туда за ними? Они ведь опять сражения с нами не примут.

– В тот раз нас остановили не ко времени и не по сезону разразившиеся дожди. Если бы не распутица, мы бы подтянули пушки поближе к стенам и взяли город.

– Ну так даже если мы теперь и возьмем Вену, как нам ее потом удерживать? Входя в дверь, нужно же быть уверенным, что сумеешь еще и выбраться обратно.

– Но мы должны вернуться на земли войны. В этом наш долг перед Исламом!

– Ах да. Я и забыл, насколько ты правоверный мусульманин, Ибрагим.

Ибрагим на подначку не повелся.

– Нельзя нам оставлять янычар в городе без дела еще на целое лето. Им не терпится в бой.

Сулейман пожал плечами.

– Так, может, нам лучше обратить взор в другом направлении?

– На шаха Тахмаспа?

– Он пытается заразить наши восточные земли чумой своей шиитской ереси и по-прежнему убивает там наших муфтиев. Нужно преподать ему урок.

– Он ничтожество. Мы его с легкостью сокрушим как-нибудь на досуге.

– Так давай этим и займемся.

– Карл – император Священной Римской империи и заклятый враг нашей веры. Выступить против него – наш долг перед Исламом!

– Что такое Вена? – сказал Сулейман. – Вена – очень далекий от нас оплот, и Фердинанд вернет его себе сразу же после нашего ухода. А потому уничтожение Тахмаспа должно быть нашей первейшей целью.

Птица на запястье Ибрагима занервничала и забила крыльями, и он на некоторое время отвлекся на то, чтобы ее угомонить нежным воркованием.

– Если мы возьмем Вену, – ответил он наконец, – Риму останется лишь просить у нас пощады. Если же мы будем напрямую угрожать этому Зеленому яблоку, то мы тем самым и выманим из него этого червя-императора.

Сулейман примолк. Запах сосен густо разливался по предвечернему воздуху.

– Тогда я оставлю решение за тобой, Ибрагим, ибо тебе предстоит возглавить этот поход.

– Конечно, ведь я твой сераскир. Но ты же отправишься со мною?

– Нет, не в этот раз. Слишком много дел в Стамбуле. Я решил остаться здесь.

Ибрагим от ошеломления не знал, что сказать.

– Но ты же не можешь так поступить, – вымолвил он наконец.

– Не могу? – Сулейман остановился и дождался, чтобы Ибрагим приблизился вплотную. – Кто мне тут говорит «не можешь»? Или я не всемогущий султан? Не Царь царей? Царь царей волен делать все, что ему заблагорассудится!

– Но твое место – во главе твоих армий!

– Мое место там, где я сам выберу.

– Воины черпают в тебе вдохновение.

– Это мои воины, и они будут делать то, что я прикажу.

– Но ведь ни один султан никогда…

– Султан – созидатель традиций, а не их раб.

– Они утратят веру в тебя!

Сулейман перегнулся через седло, так что лицо его оказалось в считаных вершках от лица его визиря.

– Ибрагим, ты мой верный друг и советник. Пожалуйста, услышь меня. Я пресыщен войной, прими это бремя на себя. Они всего лишь жаждут крови, так дай им ею упиться. Им же даже не важно, чья эта кровь, так что и выбор врага – за тобой. Но сам я не желаю больше ни единой кампании.

– Ты должен еще раз хорошенько подумать!

– Нет, я уже принял решение. – Он положил руку другу на плечо. – Я верю в тебя как в никого другого. Ты мне брат. Сделай это ради меня.

Даже голос у него изменился, подумал Людовичи. И цвет кожи тоже. Она сделалась бледнее и синюшнее. Телом разжирел, а глаза потухли. Это был вроде бы Аббас и в то же время не он…

– Нужно мне было к тебе прислушаться, Людовичи. Ведь ты же меня предупреждал.

– Я ведь до сих пор не знаю, что с тобою тогда случилось. Никто ничего об этом не слышал. Я полагал, что ты погиб.

– Что сталось с моим отцом?

– Гонзага после твоего исчезновения оговорил его, обвинив в пьянстве. За это Consiglio его уволил с должности капитан-генерала. Теперь он вроде бы служит наемником в Неаполе.

Людовичи вдруг сделалось тошно. Лучше бы ты тогда помер, дружище.

– Я-то все наделся, что ты тогда просто сбежал.

– Был бы умнее, так бы и сделал.

– Нужно мне было тебя понастоятельнее отговаривать.

– Ничего бы у тебя не вышло тогда.

– Это же все Гонзага над тобою учинил, верно?

Аббасу потребовалось много времени для ответа.

– Помнишь, как ты мне там принес последнее письмо? Лючия его с тобою передала якобы от Джулии. Так вот оно было не от нее, а от Гонзаги. Приманка, на которую я клюнул и попал в западню. В письме говорилось, что она меня будет ждать на Понте-Антико. А вместо Джулии меня там ожидало свидание с четырьмя наемными портовыми головорезами. Я, конечно, дал им бой, но слишком уж их там было много.

Они меня прямо там, в трюме галиота, и оскопили. Думали, верно, что я сдохну. Но я как-то выжил, о чем с тех пор каждодневно сожалею. Меня продали на невольничьем рынке здесь, в Стамбуле, и взяли в султанский гарем учиться на слугу. Старый кызляр-агасы почему-то ко мне проникся симпатией. Видно, заметил, что я самый образованный из всех бедолаг, которых они в ту пору прикупили. Я ведь и по-турецки, и по-арабски говорил в придачу к итальянскому. Вот он мне и уготовил лучшее из возможного, если только язык повернется назвать это так. Ну а так как с задачами своими я научился справляться отлично, то после смерти старого кызляра-аги мать султана назначила на его место меня. – Он взял паузу и понурил голову. – Из меня там сделали призрака, Людовичи. Призрак ходит, говорит, дышит, но все равно это не я – а всего лишь мой призрак.

Людовичи не знал, что сказать.

– Что ж ты раньше сюда не приходил? – спросил он наконец.

– Мы оба знаем ответ.

– Ну а зачем тогда сегодня пришел?

– Затем, что мне нужна твоя помощь.

– Называй. Для тебя – все, что угодно.

– Не будь столь скор на обещание услуг чужаку.

– Ты мне не чужой, Аббас, и я от тебя никогда не отрекусь.

– Ты просто не понимаешь, – сказал Аббас. – Да и как тебе понять? – Он коснулся пальцами шрама, рассекавшего его лицо

– Скажи, чего ты от меня хочешь, я все сделаю.

– Она здесь, в Стамбуле.

– Кто? – Людовичи в недоумении покачал головой. – Ну не она же? Не Джулия Гонзага? – Это же невозможно, подумал он. Если бы она прибыла в Пе́ру, он бы об этом точно прослышал.

– Она теперь рабыня в гареме, – сказал Аббас. – Ее захватили корсары и продали сюда. Я ее видел, Людовичи, видел собственными глазами. Она все так же мила.

– А она про тебя знает?

– Нет, она меня даже не узнает. Да я и не хочу, чтобы узнала. Я просто хочу ее отсюда вызволить.

– Но как, Аббас?! Ни единой женщине не дано спастись бегством из Топкапы.

– Должен быть способ. Что я точно знаю, так это то, что в одиночку мне с этим не справиться.

– Риск колоссальный. Зачем тебе это? Ты ведь и так слишком многим пожертвовал ради нее.

– Да ты только взгляни на меня, Людовичи. Чего мне терять-то? Ты мне когда-то говорил, что все женщины – всего лишь женщины, а я полный дурак, раз зациклился лишь на одной из них. Вероятно, ты был прав. Но если тогда я был юный дурак, то теперь-то вырос в большого дурака, разве не так?

– Даже не знаю, что дальше и думать.

– Ты мне ничего не должен. Это может быть опасно для тебя. Если мы это сделаем, а нас раскроют, тебе от гнева султана здесь, в Пере, не укрыться.

– Ты был мне другом, Аббас. И я тебя таковым по-прежнему считаю. Так что просто скажи, что мне сделать для тебя.

Аббас, похоже, сдался.

– Спасибо тебе. Я пока что не знаю, как именно это сделать. Но я что-нибудь придумаю. Когда у меня будет план, я тебе пришлю весточку.

– По мне так лучше бы ты сам пришел. Как же мне тебя не хватало, дружище.

– Мне больше нельзя здесь появляться. Если меня здесь заприметят и что-нибудь пойдет не так, это же навлечет опасность на тебя. А для меня это было бы больно, даже слишком. Уверен, что ты меня понимаешь.

И он ушел. А Людовичи остался стоять, где был, уставившись на черную воду.

Глава 35

Ибрагим стоял на балконе в сгущающейся тьме и всматривался в багрово-розовые стены Айя-Софии и купола дворца за нею. На фоне закатного неба четко прорисовывался контур минарета над Диваном. «Устало выглядит», – подумала Гюзюль. Плечи совсем ссутулены.

– Я так понимаю, Весенняя Роза в добром здравии, – сказал он.

– Телесно – да, мой господин. Вот только на сердце у нее боль.

– Я ее слуга, как всегда.

Гюзюль помедлила.

– До нее дошли слухи, мой господин. Слухи о госпоже Хюррем.

– Давай дальше.

– Она полагает, что Хюррем снова замышляет покушение на ее сына.

Сумерки принесли с собою прохладный бриз, и пламя свечей пустилось в пляс.

– У нее есть тому доказательства?

– Пока что нет, мой господин.

– Ну так на нет и суда нет.

– Господин мой, она боится, что на этот раз даже Ваша жизнь окажется под угрозой…

– Сулейман меня любит всей душой. А кроме него мне тут никто не в состоянии угрожать.

– Но к Хюррем-то он прислушивается.

Ибрагим покачал головой.

– Передай Весенней Розе, что я сделаю все, что в моей власти, чтобы ей помочь, потому что и сам не меньше нее встревожен тем, что творится в Старом дворце. Но я никогда не сделаю ничего во вред Властелину жизни. Даже если это будет стоить жизни мне самому.

– Передам ей это дословно.

– И вот еще что, – сказал Ибрагим. – Меня снедает любопытство. Ты своими глазами эту Хюррем когда-нибудь видела?

– Множество раз.

– Опиши мне ее.

– Она миловидна, но не более того. Никак не красавица. Однако она берет другим. Она ярче и живее духом, чем большинство остальных девушек там.

– Какого цвета у нее волосы?

– Золотистые с рыжиной. Как пшеница со ржавым железом.

– А лицо?

– Глаза – самое лучшее в ней. Зеленые и горящие. Пронзительный взгляд, можно сказать, мой господин.

Ей видно было, что Ибрагим пытается нарисовать себе мысленный образ противницы. Вот только усилия эти были столь же тщетны, как попытка представить себе всю мечеть целиком по описанию отдельных изразцов. Хюррем в целом являла собою много большее, нежели сумма отдельных ее частей. Не побывав с нею в одной комнате, составить представление о ней было немыслимо.

Он отвернулся и облокотился на балюстраду, насупив брови так, что на лбу образовались глубокие борозды.

– Спасибо, Гюзюль, можешь идти.

Гюзюль быстро стукнула лбом в ковер и поспешила прочь.

После ее ухода Ибрагим задумчиво наблюдал, как приходит ночь. Высоко же он вознесся: собственная баржа, восемь смен почетного караула, оклад вдвое выше, чем у прежнего визиря. У него столько власти, что ни одному рабу и во сне бы не пригрезилось; он правит Диваном, а теперь еще и командует армией. И все-таки ему куда милее было бы довольствоваться местом, как прежде, в тени Сулеймана.

А вдруг, гадал он, угроза реальна? Сулейман ему и друг, и султан, конечно. И он никогда не предаст его ради какой-то женщины. Диван и армию он сдал, но лучшего друга-то точно не сдаст!

Глава 36

Сулейман с Ибрагимом вкушали ужин, поданный на сине-зеленом фарфоре, полученном некогда в дар от давно забытого китайского посла. Там был и мед из Валахии, и свежее масло, доставленное морем в бычьих шкурах из Молдавии, и шербеты со снегом с горы Олимп, и египетские сливы и финики.

– Мы тут, не вставая из-за стола, будто всю империю объехали и отведали на вкус, – сказал Ибрагим.

Слуги убрали блюда с дастархана, и Сулейман попросил Ибрагима, как обычно, сыграть ему что-нибудь на виоле.

– Господин мой, надеюсь, ты простишь меня, но сегодня я слишком встревожен, и мне не до музыки.

– Что тебя гложет, старина? Уж не чаешь ли ты по-прежнему втравить меня в свою затею с походом на Вену и помочь тебе брать приступом стены этой крепости и заваливать рвы вокруг нее телами наших воинов?

– Нет, речь идет о деле куда более важном, мой господин.

Сулейман вздохнул. Ибрагим очень изменился; только и говорит теперь о государственных делах. И смеяться почти перестал.

– Ну говори уж, что там у тебя. С Диваном нелады?

Ибрагим покачал головой.

– Я бы о таком деле раньше и заикнуться в твоем присутствии не осмелился…

– Собственную кобылу покрыл, не иначе? – День, проведенный в обществе Хюррем, явно привел Сулеймана в приподнятое расположение духа.

Ибрагим же шутке друга даже не улыбнулся.

– Разговоры тут всякие ходят среди янычар и на базарах.

– Ты мне хочешь голову базарными сплетнями забить?

– Слухи – они же как заразная болезнь. Если они передаются считаными сотнями языков в год – это явление вполне заурядное. Но вот если они начинают расползаться как чума, впору бить тревогу – это эпидемия.

– Эпидемия?

– Эти разговоры не только заполнили все базары, но перекинулись уже и в покои самого Дворца!

– И что это за слухи?

– Все они крутятся вокруг госпожи Хюррем.

Сулейман застыл.

– Происходящее в гареме не касается никого, кроме меня лично.

– Я только передаю услышанное от других.

– И что именно ты слышишь от других?

– Говорят, что она ведьма. Говорят, что она околдовала тебя и помрачила твой рассудок, и ты именно из-за этого отказываешься идти на Вену и присутствовать в Диване.

Сулейман вскочил на ноги и принялся вышагивать по комнате, будто в поисках, кого бы тут пришибить.

– Ведьма, значит? Разыщи мне всех, кто подобное говорит. Тащи этих мерзавцев сюда, а я уж распоряжусь, чтобы их головы болтались на воротах!

Ибрагим оставался невозмутимо сидеть, скрестив ноги, пока Сулейман мерил шагами пол у него за спиной.

– О слухах мне доложили верные внедренные люди. Не их же наказывать? А поименно они тех, кто эти сплетни распускает, не знают и знать не могут.

Сулейман схватил первое, что попалось под руку, – виолу Ибрагима – и вдребезги разбил ее об стену. Ибрагим молча уставился на груду щепок со струнами, упавшую на ковер перед ним.

– Оставь меня, – сказал Сулейман.

– Мой господин?

– Иди отсюда. И не смей больше при мне упоминать ее имя.

Ибрагим побледнел и ретировался.

Глава 37

Ее отдали в распоряжение хозяйки одеяний. Она проявила себя искусной вышивальщицей, и кяхья нарадоваться на нее не могла.

Аббас застал ее согбенно работающей над узором золотой нитью по новому атласному халату для юного Баязида. Заметив его, она хотела тут же пасть ниц, дабы отвесить ему салам подобающим образом, но он ее остановил.

– Присядь спокойно, – сказал он. Джулия послушалась. – Взгляни на меня.

Она подняла взгляд, и он увидел, как лицо ее передернулось. Его лицо со шрамом выглядело особенно пугающе при близком рассмотрении. Лучше бы ему тогда кинжалом глаз полностью вышибли, а не оставили это жуткое бельмо всему миру напоказ. Он подождал хоть проблеска узнавания, но его не последовало. Аббас понимал, что сильно раздался телом, да и голос у него изменился, а от прежнего его лица шрам и вовсе не оставил и следа.

– Ты знаешь, кто я?

– Кызляр-агасы.

– Да, кызляр-агасы. Твое благополучие отныне – моя обязанность. Ты это понимаешь?

Джулия кивнула.

– За тобою здесь присматривают?

– Кяхья ко мне очень добра.

Аббас кивнул; по всем рассказам, эта кяхья лучше предыдущей, да и удачливее тоже. Хюррем велела отрубить той стопу, которую та некогда посмела на нее занести, и выслать старую кяхью в Диярбакыр, что и было исполнено.

– Язык ты уже почти освоила, и это очень хорошо, – сказал он.

– У меня слух под это заточен.

«Значит, ты еще и умная в придачу к красоте. Хотя я об этом всегда знал, – подумал он. – Что бы ты теперь сделала, интересно, если бы я тебе сейчас на чистом итальянском сообщил, что ты по-прежнему первая в мире красавица, хотя я и нахожусь целыми днями среди избраннейшей красоты?»

– Ты ведь гяур, верно? – спросил он ее вместо этого.

– Да.

– Тебе это здесь не поможет. Никто тебя насильно к отказу от твоей веры принуждать не будет, но ты быстрее пойдешь в гору, если будешь изучать Коран. Тебе уже дали священную книгу?

– Так я ее читать не смогу. Она же написана по-арабски.

– Значит, ты должна научиться читать по-арабски. – Он понизил голос и смягчил тон. – Тебе нужно поскорее забыть о Венеции. Тот мир исчез. Тебе туда никогда не вернуться.

– Я знаю.

Евнух подыскивал, чего бы еще ей сказать. Ему ли не знать, каково это – ощущать себя призраком, видеть окружающий физический мир и быть неспособным в него войти.

– Если тебе что-то понадобится, дай мне знать, – сказал он.

Она склонила голову, и Аббаса охватили тяжкие колебания. «Некогда я по неделе дожидался того дивного мгновения, когда ты приоткроешь мне свое лицо из-под вуали, – думал он. – Теперь я изо дня в день вижу тебя обнаженной. Смотрю на тебя из-за решетчатого окна высоко над банями – и все равно пылаю страстью к тебе».

– Господин мой? – Он вдруг понял, что издал стон в голос. – Что-то случилось?

– Так, ничего. – Аббас развернулся и вышел из комнаты. Медленным шагом он проследовал по темным монастырским коридорам гарема в собственную крошечную келью, служившую ему теперь домом. Там он сел на койку, понурил голову и заплакал.

Мраморное море был похоже на тонированное розовым стекло, а серые бугорки островов – на фонтанирующих китов. Под окном валиде-султан ветви вишневого дерева гнулись под грузом нового урожая ягод. Она не уставала любоваться открывающимся отсюда видом, хотя он и представал перед нею ежедневно на протяжении большей части ее жизни.

Позади нее трое мальчонок в тюбетейках и шароварах нетерпеливо переминались, полируя мраморный пол мягкими подошвами туфель, в ожидании окончания аудиенции.

– Ну, и прилежно ли вы все учились?

Баязид посмотрел на старших братьев в ожидании, что ответ даст кто-то из них, но Мехмед выглядел угрюмо, а Селим сопел, уставившись в пол. Так что Баязид взял ответственность на себя.

– Да, бабушка, – сказал он. – Я теперь знаю назубок суру Аль-Фатиха и суру Аль-Кахф.

– Это хорошо. – Она поочередно изучила и оценила внуков на вид: Баязид и Мехмед – мальчики что надо, подумалось ей. Оба в отца – высокие, ладно скроенные и благовидные лицом. А вот насчет Селима она была не столь уверена.

– А ты свой Коран учишь, Селим?

– Наставник нас бьет, – промямлил тот в ответ.

– И за что это он тебя бьет? Уж не за леность ли?

– Не знаю.

Валиде взяла со стола серебряное блюдо с разложенным в идеальном порядке рахат-лукумом. Кондитеры ежедневно готовили ей свежую порцию из мякоти белого винограда, смешанной с манкой, мукой, розовой водой, ядрами абрикоса и диким медом. Она взяла кусочек и отправила в рот.

– Хотите по кусочку, детки?

Мальчики будто только и ждали приглашения угоститься. Баязид и Мехмед, заметила она, взяли, как и было предложено, по кусочку каждый. Селим же цапнул сразу три.

Она задумалась о том, что им уготовано на будущее. Ни один из трех не обладает задатками истинного принца в той мере, в какой они присущи Мустафе, но, если с тем однажды вдруг что-нибудь случится, один из них также может стать следующим султаном.

– Говорите теперь, чему научились в эндеруне.

– Я теперь умею метать копье на полном скаку! – выпалил Мехмед.

– Но тебе же всего семь лет.

– И стрелой из лука попадаю в самое яблочко!

– А как насчет Корана?

Мехмед потупил глаза и ткнул локтем в бок Баязида, который тут же исправно продекламировал семь стихов первой суры священного писания. Валиде похлопала в ладоши в знак того, что по достоинству оценила усердие внука.

– Ну а ты, Селим? Чему ты научился?

Тот пожал плечами и промолчал.

– Ну же, давай, Селим. Прочти мне по памяти первую суру. Тебе-то точно пора уметь это делать.

Селим промямлил несколько слов и умолк.

– Ну, давай дальше.

– Дальше не помню, бабушка.

Она нахмурилась.

– Неудивительно, что наставник тебя бьет, – сказала она. – Мустафа в твоем возрасте первую главу на одном дыхании выпаливал. – Она вздохнула. – Я устала. Мне нужно теперь отдохнуть. Подойдите и поцелуйте свою бабушку, мальчики, а затем ступайте себе.

Баязид и Мехмед покорно поцеловали ее. Селим подошел последним. Губы его едва коснулись ее щеки, зато уходя он украдкой прихватил еще три куска рахат-лукума, спрятав их в складках халата. Она хотела было осадить его и наказать. Но какой в этом смысл? Он жаден и туп, подумала она, но ведь это значит лишь одно: именно таким его замыслил Всевышний.

Она вернулась к окну и стала смотреть, как они играют внизу во дворе. Селим не преминул похвастаться младшим братьям сладкой добычей, а когда те протянули ладошки за своей долей краденого, рассмеялся и разом отправил все три куска рахат-лукума в рот себе любимому.

Хвала Аллаху, что есть еще и Мустафа!

«Есть ценность при дворе султанов, – думал Рустем, – не имеющая отношения к алмазам, рубинам и золоту. Деньги сами по себе ничего не стоят; единственное, за что можно купить власть и жизнь, – это информация».

Именно поэтому кызляр-агасы был для Рустема ценнее всего золота в его закромах.

Аббас наведывался в казначейство раз в неделю, и его всегда приглашали в кабинет Рустема без долгого ожидания в очереди, в отличие от большинства других посетителей. Там он за чаем с халвой и выкладывал главному казначею все новости из гарема.

– Как валиде? – спросил Рустем.

– Совсем расхворалась. Лекарь передает ей всякие зелья, но толку мало.

– Да хранит ее Аллах, – сказал Рустем.

– Все наши молитвы о ней, – сказал кызляр-агасы без особого воодушевления.

Рустем постучал пальцем по подлокотнику кресла.

– Есть тут у меня одна крошечка тебе по клюву…

– Что именно ты хотел бы узнать?

– На этот раз я хотел бы не узнать, а сам тебе кое-что сказать. Слышал бой барабана войны?

– Кузнецы в Галате не тушат свои горны ни днем, ни ночью. Опять идем войной на Фердинанда?

– Идти-то идем. Но на этот раз кампания будет вестись немного иначе.

– Как так?

– На этот раз армию возглавит великий визирь.

– Ясное дело. Он же сераскир.

– Ну да, и никто не заменит его в роли главнокомандующего, слава Аллаху. Вот только на этот раз султан останется в тылу, здесь, во дворце.

Аббас недоверчиво покачал головой.

– Правда?

– И еще одна крошечка для тебя: это госпожа Хюррем уговорила его отказаться от несения своего долга на землях войны. Ей угодно петь и танцевать для него, пока его янычары проливают кровь и умирают за Ислам у врат Вены.

– Он, верно, с ума сошел!

– Очень похоже на то. – Рустем зевнул. – Скоро об этом проведает весь дворец, кызляр-агасы. Но валиде-султан будет тебе впоследствии премного благодарна, если впервые узнает об этом от тебя.

Глава 38

На оконечности длинного мыса Серальо высился киоск. Серебряный купол его был украшен сине-белыми арабесками с цветочными мотивами, резные деревянные стены – инкрустациями из слоновой кости, а окна – узорчатыми витражами цвета кларета с павлиньими перьями. Внутри стояли золотые диваны, а у одной из стен имелся даже сведенный на конус бронзовый камин.

Киоск этот служил Сулейману убежищем от душного пекла, стоявшего этими жаркими летними ночами в дворцовых спальнях. Вечерний бриз с Мраморного моря нежно нашептывал что-то в кронах чинар.

Хюррем возлежала с ним на длинном диване и слушала незримых музыкантов, игравших где-то в глубине сада.

Поиграв пальцами, она отбросила причудливую тень на стену киоска.

– Смотри кто, – шепнула она.

– Верблюд! – засмеялся Сулейман.

– А теперь?

– Баран?

– Конь!

– На барана больше похож.

– Где ты видел барана с таким длинным носом?

– Я вообще ни у кого такого длинного носа не видел. Разве что у Ибрагима, – рассмеялся он.

Хюррем сосредоточенно хмурила брови, строя из пальцев очередную тень. Сулейман смотрел на нее, снисходительно улыбаясь.

– А как насчет вот этого?

– Кот?

– Какой из кызляра-аги кот? Видишь же, у него промежду ног ничего нет!

На этот раз он не рассмеялся.

– Ты больше так не шути.

– Почему, разве нельзя?

– Это оскорбление Ислама!

– О, какой же ты, оказывается, ханжа.

Сулейман даже не нашелся что ответить. Как она смеет ему такое говорить?! Она что, вовсе забыла свое место?! Но ведь именно это он в ней больше всего и любил. Никому другому он бы таких вольностей в разговоре с собой не спустил.

В саду среди роз и гвоздик ползали черепахи с зажженными свечами на панцирях. Полная луна отбрасывала длинные тени, сама оставаясь едва различимой за деревьями. Он сомкнул глаза и погрузился в музыку. До чего же здесь мирно, думал он, так бы и остался тут на веки вечные.

Но тут бриз утих, и в повисшей тишине он отчетливо услышал звон молотов по наковальням: это кузнецы арсенала в Галате продолжали ковать все новое оружие для предстоящего похода на Австрию. На него разом нахлынуло чувство вины.

«Господи, прости, – подумал он. – Мне нужно было бы отправиться с ними».

Валиде-султан состарилась. Некогда черные волосы теперь приходилось чернить хной, чтобы скрыть седину, но никакой тушью и пудрой было не прикрыть мешков под глазами и второго подбородка. И члены ее теперь зримо дрожали, даже когда она просто сидела в неподвижности.

Аббас приложился лбом к шелковому ковру, дабы выразить валиде свое почтение, прежде чем обратиться к ней.

– О Царица покрытых никабом головок!

– Кызляр-агасы. – Валиде говорила, будто запыхавшись, хотя пребывала в полном покое. – Ты желал со мною поговорить?

– Именно так, но надеюсь, что по вопросу, который на поверку окажется не столь уж и важным.

– Ну же, выкладывай. Мне ли тебя не знать.

– Это всего лишь слух, вот только дошел он до меня из самых разных моих источников.

Валиде сразу выправилась и, разом будто помолодев, прянула на него змеею.

– О ком слухи?

– О госпоже Хюррем.

– Попалась!

– Говорю же, это всего лишь слухи.

– Твоим слухам я верю больше, чем официальным заявлениям Дивана. Рассказывай, что слышал.

– Армия скоро выступает в поход на Вену против Фердинанда.

– Так об этом всему миру известно.

– А вот о чем мало кому известно, так это о том, что Властелин жизни в этом году в поход на войну во главе своей армии отправляться не собирается.

– Что?!

– Мне сказали, что госпожа Хюррем убедила султана остаться при ней.

На миг Аббасу показалось, что валиде сейчас задохнется.

– Неправда! Быть такого не может!

– Я лишь повторяю то, что слышу. И я счел своим долгом доложить об этих слухах.

Валиде хлопнула правой ладонью по дивану.

– Не много ли она о себе возомнила?! А ведь я его предупреждала о ней. Сперва Гюльбахар, теперь эта русская крошка. Мой сын совершенно не разбирается в женщинах!

– Надеюсь, я вас ничем не обидел, – сказал Аббас.

– Напротив, ты сослужил мне великую службу. – Она схватила ближайшую подушку и швырнула ее через всю комнату с невесть откуда взявшейся силой. Этот подвиг ее, однако же, последних сил и лишил. Две служанки ринулись было ей на подмогу, но она их жестами отогнала. Некоторое время она переводила дух, а затем сказала с прежним напускным спокойствием:

– А что у тебя с лицом?

– Не понял, госпожа?

– Да вот лицо твое… Я же тебя теперь не первый год знаю, а все никак не удосуживалась спросить. Меня скоро не станет, и мне бы хотелось об этом узнать, прежде чем умру.

Аббас еле сдержался. До сих пор валиде обходилась с ним уважительно. Зачем же теперь позорит его? Неужто из чистого любопытства?

– Увечье это я получил в уличной драке.

– За что дрался?

– За свое мужское достоинство.

Она умолкла, и он вдруг осознал, что она впервые увидела в нем мужчину, а не раба.

– Моему бы сыну у тебя поучиться так сражаться за свое мужское достоинство, – наконец произнесла она. – Спасибо за услугу. Я ее не забуду. Ступай. Мне нужно делом заняться.

Глава 39

Сулейман при виде матери всякий раз приходил в смятение. Она с каждым его приходом выглядела все старее и хрупче. А ведь он привык считать ее несокрушимой.

Однако возраст не притупил ее ума, да и на язык она оставалась остра.

– Сыновей давно видел? – спросила мать, едва он устроился рядом с нею на диване.

– Проведывал тут. Джихангир все болеет, остальные процветают. Наставник ими, похоже, доволен.

– О Селиме что думаешь?

Сулейман пожал плечами.

– Не нравится он мне, – сказала она. – Угрюмый он какой-то. Да и доверия он мне не внушает. Слишком уж он падок до сладостей для мальчика, и ухватки у него какие-то женские.

– А хорошего тебе вовсе нечего о нем сказать?

– Во всех остальных отношениях – идеальный шехзаде.

– Ну так мне его наставники ничего такого не говорили.

– И не скажут. Не осмелятся. Но все это вина его матери; она совсем ему времени не уделяет. Диво еще, что Баязид и Мехмед такие приятные.

– Ах, что я слышу! Неужто добрые слова?

– Смейся-смейся, Сулейман, но помяни мое слово: тебе повезло, что у тебя есть такой сын, как Мустафа. – Она постучала пальцем по спинке дивана. – Скоро отсюда выступаешь?

– Конница выезжает на той неделе, – ответил он, отводя глаза.

– Высматривать Фердинанда?

– Фердинанд – всего лишь мелкий властитель Вены. Его брат Карл – главный приз, но едва ли мы его выманим. Опять затаится в своем замке в Германии.

– Приготовления идут хорошо?

– Ибрагим планирует снарядить тридцать пушек на сокрушение крепостных стен, но это лишь при условии, что грязь их снова не приберет к себе по дороге на север.

Она вложила свою ладонь в его.

– Ты воистину пребудешь величайшим из султанов, сын мой. Цыганки так напророчили при твоем рождении.

– Делаю все возможное, – сказал Сулейман, отвечая матери крепким пожатием руки, и снова поразился ее хрупкости. Каждая косточка, каждый сустав прощупываются прямо под кожей. Плоти совсем не осталось.

– Донеслись до меня перешептывания, – сказала она.

– Откуда?

– Соловушка один тут ко мне по утрам в окно залетает да и перепевает все мне. Сегодня вот утром напел, что войско собирается выйти в поход без генерала.

Сулейман попытался высвободить руку, но иссушенный листочек материнской ладони вдруг вцепился в нее железной мужской хваткой.

– Конечно же, у них будет генерал, и самый лучший!

– Лучший в Стамбуле генерал сидит тут со мною. Значит, слухи ложные? И ты отправишься во главе своей армии в поход на земли войны, как это делал до тебя каждый султан из рода Османов?

– Они во мне не нуждаются. Ибрагим – мой сераскир, и он проведет кампанию не хуже меня самого.

Валиде погрузилась в молчание.

Первым не выдержал и прервал его Сулейман:

– Кто тебе об этом донес?

Она ответила ему вопросом на вопрос:

– Долго ли, по-твоему, ты мог от меня это скрывать?

– Решения по всем военным делам тут принимаю я и только я!

– Есть вещи, решать которые не властен ни один султан, сколь бы велик он ни был. Ты – первый среди мусульман, и должен покорно исполнять волю Аллаха.

– Хватит с меня этих войн. Они бессмысленны.

– Это твой долг перед Османами и Всевышним!

– И я его до сего дня всегда ставил превыше всего.

– Вот именно что «до сего дня»! – Глаза валиде вдруг сузились, а взгляд ожесточился. – Это все она, да?! Что же она с тобою сделала!

Сулейман отвернулся. «Кто-то же ведь ее к этому подвел», – подумал он. И этот «кто-то» знал, что мать – единственная женщина и вообще единственный на свете человек, кому он позволил бы разговаривать с ним в таком тоне.

– На базаре говорят, что она тебя околдовала.

– Мне об этом донесли. Если кто-то еще посмеет повторить эту гнусную клевету, я лично вырву ему язык и заставлю его съесть.

– Тогда у тебя будет полгорода немых подданных.

– Я обеспечиваю их всех поголовно хлебом в достатке. Они живут под моей защитой и надежно ограждены от опустошительных набегов армий, поработивших пол-Европы. Я подарил им Родос, Белград и Венгрию. Чего еще они хотят от меня?

– Они хотят иметь султана.

– У них есть султан.

– У них его нет. У них есть греческий раб, выслушивающий их жалобы в Диване, а теперь еще и греческий раб, ведущий их войска на бой с неверными. Слухом же султана и любовью султана нынче всецело завладела одна гаремная девка.

– Есть в жизни вещи поважнее жалких препирательств в Диване и бесконечных бессмысленных кровопролитий. И я тебе скажу, как стану величайшим из всех Османских султанов; я им стану, подарив людям законы, мечети и школы. Я хочу строить, а не разрушать до бесконечности и безо всякой доброй к тому причины.

– Ты отрекся от власти в пользу Ибрагима и от воинского мужества в пользу женщины. – Она снова взяла его за руку и крепко сжала ее. – Слушай меня. Я не желаю тебе несчастья. Лишь тебе одному известно, что именно произошло между тобою и этой женщиной. Но ты должен помнить, что ты еще и гази. Не срастайся уж совсем-то с обычаями гарема. Его предназначение – придавать нам сил и приносить сыновей; гарем был создан для этого, а не для праздности и распущенности.

– Силы нам придает закон – кануны и шариат.

– Сулейман, вся моя жизнь была ради тебя и твоего султанства. Я тобою так гордилась. Ты не жесток жестокостью своего отца, и в этом была твоя сила. Но в этом же оказалась и твоя слабость. Видела я это и с Гюльбахар, и с Ибрагимом, и теперь вот с Хюррем. Ты должен научиться стоять за себя в одиночку.

– Если я останусь в одиночестве, то что от меня останется?

– Мир – вот что тебе достанется, вся империя Османов. Твой прадед въехал сюда на коне из пустыни, чтобы у тебя была возможность жить во дворце. Стамбул по праву – не твоя собственность. Он вверен тебе на священное попечение, а право называть его своим ты должен заслуживать преданностью Аллаху и своему народу.

– Но я это право давно заслужил – и не только себе до конца моих дней, но и для всех будущих поколений. Я заслужил его, дав этому городу и всей империи писанные законы. И я исправно посылаю свои войска против христиан, поскольку от меня это требуется, – так какое значение имеет, выезжаю я лично на коне во главе этих войск или нет, если они так или иначе выступают в поход? После всего этого должно же что-то оставаться и для самого Сулеймана.

– Все тебе и остается – и дворцы, и прекраснейший в мире гарем. Предки твои ночевали в палатках и ели, не спешиваясь. А ты сделался изнеженным и мягкотелым.

Сулейман заскрежетал зубами.

– Я им в Вене не нужен.

– Еще как нужен! Сейчас же бери бразды власти обратно в свои руки, пока их у тебя не отняли!

– Ты намекаешь на Ибрагима? Он никогда против меня не пойдет.

– А как насчет Хюррем?

– Она же женщина!

Слишком поздно он осознал, что сказанул не то. Мать горько усмехнулась:

– Да, женщина. Так неужто ты думаешь, что я не способна читать ее мысли лучше тебя? Ты ей позволил собою помыкать, вот она и вьет из тебя веревки ради достижения собственных целей. Знаю я эту игру.

– Сама-то ты чего хочешь от меня?

– Хочу, чтобы ты был султаном. У тебя сотни женщин на выбор только в этом дворце, так почему ты выбрал всего одну – и именно эту?

– Потому что я могу быть собой только при ней. Не султаном, вольным казнить и миловать, а просто собой.

– А она чего хочет? Чтобы ты был собой или сделаться следующей валиде ради себя самой?

– Ин ша́’ Аллах! Пожалуйста, отпусти меня с миром. Я ее люблю, и да будет так.

– Я этого так не оставлю, Сулейман. Если бы ты хотел мира, то и родился бы рыбаком или пастухом. Но ты султан. Гарем, кипрское вино, пажи – все, что у тебя есть, имеет свою цену. Они служат султану, а султан за это расплачивается тем, что служит Османам.

– Пришло время мне самому решать за себя!

– Так вот и пусть тогда эти решения будут твоими собственными, а не решениями Хюррем. Исполняй свой долг, Сулейман. Ты же для этого рожден на свет.

Глава 40

Большой базар был построен при Мехмеде Завоевателе, прадеде Сулеймана. Крошечные лавочки по обе стороны сводчатых каменных проходов ломились от богатств, свозимых туда со всей империи; там были золото и серебро, парча и шелк, тяжелые багровые ковры – из Дамаска и легчайшие шелковые цвета павлиньего пера – из Багдада.

Прямо за воротами уличные торговцы жарили на мангалах кукурузные початки, раздувая угли и тщетно отгоняя назойливых черных мушек индюшачьими крыльями вместо опахал. Другие лоточники продавали рубец с чесноком, третьи торговали теплым миндальным кремом с корицей.

Сулейман восхищенно дивился на все это, затерявшись в собственном городе.

Но даже в базарном гвалте он отчетливо распознавал порядок, установленный его предками. Каждый знал свое место. Турки были, как один, в белых тюрбанах; греки – в синих и в черной обуви; евреи – в желтых тюрбанах, как и армяне, но армян можно было отличить по кричаще-малиновым туфлям.

Какого-то торговца специями прибили гвоздями за уши к двери его собственной лавки. На шее у него висела табличка, гласившая, что к этому наказанию он приговорен за отпуск товара недомеренными шкаликами. Кто-то из толпы плюнул обманщику в лицо, а следом плюнул ему в лицо и Сулейман. Ни малейшей жалости к подвергаемому столь позорной казни он не испытывал. Закон есть закон, и принят он в защиту людей в том числе и от таких вот жуликов.

«Мать права», – подумал он. Слишком уж долго он нежился во дворцах – вот и размяк. Вот его и коробит от вида грязи, смрадного запаха требухи и немелодичного гомона голосов. А ведь все это – тот самый народ, который выстраивается в очередь в Диван с ходатайствами. Он этих людей ежедневно видел с обращенными к нему мольбами о милости, суде или справедливости. Вот только ни разу доселе не видел, как и чем они живут в их собственном народном мире.

Ночь быстро сгущалась. Молодой полумесяц взошел над крышами базаров.

Он впервые выбрался в город без охраны. Однако чувствовал он себя там в безопасности. Какой враг узнает его в этом отребье? Кроме того, дозоры янычар еженощно обходят улицы и пресекают малейшее поползновение на насилие, расценивая его как оскорбление ислама и наказывая соответственно.

Он знал, что валиде-султан хватил бы удар, узнай она об этой его вылазке. Ну а как ему иначе доподлинно выяснить, правда ли то, что ему доносят о гуляющих по городу сплетнях?

Он бродил наугад под сводами базара, залитого светом тысячи ламп. Задержался у стойки торговца пряностями и принялся разглядывать мешочки с кунжутом, шафраном и лакрицей – как бы на предмет возможной покупки. Продавец тем временем о чем-то горячо спорил с кем-то из постоянных покупателей. Тут до слуха Сулеймана донеслось имя Хюррем, и он застыл и прислушался к их разговору.

– Ни на одну другую женщину он даже и не смотрит, – сказал купец и обильно харкнул на булыжный пол рядом с прилавком, едва не попав на рукав самому Сулейману.

– Быть того не может, – сказал покупатель. По белому тюрбану Сулейман признал в нем единоплеменника-турка. – У него же гарем с тремя сотнями лучших красавиц империи.

– Все так, если бы его не околдовали! – воскликнул грек и снова харкнул.

– Да ты вечно пердишь тут такое, будто язык у тебя из задницы растет.

– Так ведь говорят, что она и не женщина вовсе, а гиблый дух из лесов Валахии.

– Ну вот те на! Все же знают, что родом она не из Валахии, а с Руси. А если она и гиблый дух, как ты говоришь, то почему тогда наш Сулейман – величайший из всех султанов, которые у нас только были? Ты только взгляни, что он завоевал, – и Белград, и Родос, и Буду с Пештом в придачу! Да он ведь не далее чем два лета назад дошел до врат самой Вены!

– Вот именно! – Торговец воздел руки. – Ну и почему мы не взяли Вену, когда она лежала у наших ног и взывала об этом?! А все потому, что ведьма своими заклинаниями наслала на нас дождь среди лета и сделала так, чтобы наши пушки увязли. – Он отхаркнулся и сплюнул на пол своей лавки с такой яростью, что даже турок отпрянул. – Говорят, он без ее соизволения даже отлить не осмеливается.

– Если кто и имеет власть над ним, так это Ибрагим!

– Ибрагим – великий воин. Нам нужен сильный визирь, особенно теперь, когда нашего султана охмурила одна из его рабынь. Если султан обходит вниманием всех своих наложниц, значит, есть некая другая женщина, которая взяла его за толстый член, да так и будет помыкать им как взнузданным ослом. – Тут он вдруг обернулся к Сулейману. – Вам чего?

«Мне бы саблю, да и отсечь ею одним махом твою уродливую башку, – подумал Сулейман. – Потом повесил бы ее на вратах Высокой Порты и предложил попробовать хоть раз еще плюнуть в мою сторону».

– Здесь – ничего, – ответил он вместо этого.

Но услышанные оскорбления так и продолжали эхом звучать в голове, пока он выбирался с базара. Все сказанное Ибрагимом и матерью оказалось правдой. Народ оборачивается против него из-за нее.

Придется показать им, кто в доме хозяин, подумал он. Выполню-таки свой долг, а там, верно, и оставят на время в покое.

Глава 41

Для выбора девушки имелся свой протокол.

При въезде султана встречал и приветствовал кызляр-агасы в парадном ментике с длинными рукавами и белоснежном тюрбане. Сотни девушек ожидали в затененной части двора, выдавая свое присутствие лишь отблесками жемчугов и драгоценных камней.

«Любой другой мужчина дрожал бы от предвкушения», – думал Сулейман.

Массивная железная створка позади него со скрипом затворилась, и он спешился. Глаза девушек были опущены, ни одна не осмеливалась поднять на него взор из-под хиджаба, однако он всем телом чувствовал, что каждая из них мысленно взирает на него с мольбой. Ведь вся жизнь избранницы могла мигом перевернуться, – по крайней мере сами они в это веровали.

Евнух коснулся лбом булыжников.

– Великий владыка!

– Ты достоин похвалы, – ответствовал Сулейман строго по протоколу. – Они все до единой изысканны.

– Спасибо, мой господин.

Кызляр-агасы отступил ему за спину. Сулейман вдохнул аромат жасмина и апельсина. Замерцали шелк и сатин, окрасились розовым румянцем щеки. Он поочередно отдал всем девушкам приветственный поклон, а евнух нашептывал ему их имена.

Все они настолько красивы, что само понятие красоты утрачивает смысл, подумалось ему.

– Как твое имя? – спросил он у одной из девушек.

Та его прошептала в ответ так тихо, что он не расслышал. Он обернулся к кызляр-агасы.

Его главный евнух помедлил.

– Джулия, – вымолвил он наконец.

Сулейман вгляделся в девушку попристальнее. Само совершенство. Он извлек из рукава халата зеленый платок и накинул его на плечо избранницы. Платок был тот самый, лично вышитый для него в свое время Хюррем. Он знал, что она непременно подглядывает за ним, где-нибудь незримо притаившись, и надеялся, что попал этим жестом в самую точку.

Хюррем отвернулась от окна. Пальцы ее сами сомкнулись на первом попавшемся под руку предмете, – им оказался серебряный подсвечник на дастархане перед диваном, – и она швырнула его через всю комнату, вдребезги разбив синие изникские стенные изразцы. Муоми успела убраться за пределы досягаемости.

Хюррем застыла, и только желваки на ее лице выдавали теперь всю меру ярости.

– Мне нужно это пресечь, – сказала она.

– Он же султан, – сказала Муоми. – Как ты его остановишь?

– Кто она?

– Имени не знаю, она из новеньких. Доставили ее из Алжира. А туда она попала с венецианского галиота, захваченного пиратами.

– Хочу, чтобы ты мне еще разок приготовила зелье – для нее.

– Если ты ее убьешь, он просто выберет себе другую, – сказала Муоми. – К тому же, если она умрет такой же смертью, как слуги Мустафы, это вызовет лишние подозрения.

– А что тогда? Должен же быть выход.

Муоми поглядела на нее, и глаза ее сверкнули.

– А пригласи-ка ты его сегодня к себе на ужин, сможешь?

– Сулейман теперь ко мне ни за что не придет. Ему же стыдно будет мне в лицо посмотреть.

– Значит, придется тебе изыскать способ его уговорить.

– Каков твой план?

– Есть одна хитрая смесь. Отбивает у мужчины всякую страсть к женщинам. Если он ее не сможет поиметь, то и любви между ними не будет.

Хюррем позволила себе улыбнуться.

– Сможешь достать все, что нужно?

– Все необходимое есть в аптеке на базаре.

– Тогда я прямо сейчас пошлю туда пажа, и он тебе все принесет.

После того как они обо всем договорились, Хюррем устроилась на диване. В последний момент она вдруг окликнула уходящую Муоми:

– Да, и по дороге кликни-ка ко мне кызляра-агу, – сказала она. – Скажи, что у меня к нему срочный разговор.

В кулаке у Хюррем был скомканный носовой платок, и она его все крутила и наматывала на пальцы. Глаза красные и опухшие. Аббасу ее было чуть ли не жалко.

Он приветствовал ее вежливым теменна, приложив правую ладонь поочередно к сердцу, губам и лбу.

– Госпожа моя, желали видеть меня?

– Что мне делать, Аббас?

– Да, госпожа?

– Властелин жизни предпочел провести ночь с другой наложницей.

– Это его право, госпожа моя. Вам незачем расстраиваться. Вы по-прежнему его вторая кадын. Ничто не способно этого изменить.

Хюррем закрыла глаза руками.

– Как ее имя?

Аббас заколебался, внезапно встревожившись.

– Как я уже сказал, моя госпожа, вам незачем расстраиваться по пустякам.

– Я у тебя спрашиваю не совета, Аббас, а как ее зовут.

Он чуть замялся. Но ведь даже если он ей не скажет, она запросто выяснит имя у кого-нибудь еще.

– Ее зовут Джулия. Очень скучная девушка. Итальянка. Едва говорит по-нашему, и к тому же при всей миловидности ее лица она еще и сказочно глупа. Так что можете быть спокойны.

Хюррем швырнула скомканный платок на пол и произнесла неожиданно ледяным голосом:

– Не смей мне указывать, могу я быть спокойна или нет. В самом деле, кызляр-агасы, помни свое место и больше никогда мне ничего не советуй ни по какому поводу. Все, что мне от тебя нужно, – это прямые ответы на мои вопросы.

– Да, моя госпожа.

– Я желаю видеть Властелина жизни. Сможет ли он сегодня отужинать со мною?

– Не думаю, что это возможно.

– Опять же, я не спрашиваю твоего мнения! – Голос ее прозвучал ударом хлыста. – Ты слишком много на себя берешь, кызляр-агасы.

– Тысяча извинений.

– Я желаю видеть Властелина жизни, и все тут. Сегодня же вечером. И я тебя не спрашиваю, возможно ли это. Я всего лишь требую, чтобы ты это для меня устроил. Он же все еще во дворце с визитом к валиде, верно?

– Как скажете, моя госпожа.

– Вот и устрой все так, чтобы он отужинал со мною. Передай ему от меня, что я горько раскаиваюсь во всем сказанном ему в последний раз и хочу помириться.

– А что, если это невозможно?

Она вздохнула.

– Помнишь, что случилось с последней хозяйкой одеяний? Хотя, вероятно, тебя тогда еще не было в нашей гаремной семье.

У Аббаса внезапно пересохло во рту.

– Не уверен, что улавливаю ход ваших мыслей.

Она встала и подошла вплотную к нему.

– Та женщина имела дерзость мне перечить. Посмела меня пнуть, когда я еще была швеей в ее мастерской. Знаешь, что я с нею сделала?

Аббас кивнул.

– Говорят, ее крики были слышны даже в Ускюдаре. Так она меня и близко не оскорбила столь сильно, как ты меня сейчас оскорбляешь.

– Я вовсе не хотел вас обидеть…

– Мне от тебя не нужно ни извинений, ни оправданий. Просто памятуй о том, чем кончила та кяхья, и сделай так, чтобы Властелин жизни сегодня ужинал со мною.

– Хочет поужинать со мною сегодня?

– Она полагает, что вы ее наказываете, и хочет перед вами покаяться.

– Нет, кызляр-агасы, это решительно невозможно.

– Вот если бы вы ей сами это объяснили… Она же привыкла к тому, что вы пользуетесь исключительно ею. И теперь, боюсь, ваше пренебрежение ее приглашением лишь усугубит ее страдания.

– Вот ты ей все и объяснишь. Ты, как я посмотрю, понимаешь ее настроения лучше меня.

Аббас учуял запах собственного пота. Нельзя на него больше давить, подумал он, иначе он велит страже вышвырнуть меня вон и подвергнуть бастинадо. Но и уйти без его согласия на эту мучительную встречу нельзя, не рискуя навлечь на себе гнев мстительной Хюррем.

– Владыка, несколько добрых слов за ужином, вероятно, избавят вас от долгих и муторных объяснений за завтраком.

Сулейман вздохнул:

– Ты и вправду так считаешь, кызляр-агасы?

– Убежден в этом.

Сулейман побарабанил пальцами по спинке дивана.

– Очень хорошо. Но ты ее предупреди, что надолго я у нее не задержусь.

Глава 42

Аббас ее не узнал.

Ее вырядили в ярко-розовую шелковую сорочку и синие гаремные панталоны, а прическу украсили целыми россыпями изумрудов, брильянтов и опалов. Лицо ее скрывал отороченный бисером яшмак. Видны из-под него были только ее глаза, но и они были густо обмазаны сурьмой. С запястий и лодыжек струилось золото.

Как только она встала, гедычлы поднесла ей тяжелый балахон, широкий капюшон которого окончательно скрыл ее лицо, а длинные полы и рукава – все тело вплоть до кончиков пальцев.

Аббас провел ее по извилистым коридорам к узкой двери. Карета ожидала в мощеном булыжником внутреннем дворе. Они в нее сели и тронулись в путь, не перемолвившись ни словом. «В последний раз, когда мы с тобою были вот так вот наедине, – думал он, – я сдернул с твоего лица вуаль и попросил бежать со мною в Испанию».

– Боишься? – спросил он.

– Да.

– Напрасно. Султан тебе вреда не желает.

– Что я должна делать? – с трудом выдавила она из себя, и он отчетливо уловил панику в ее голосе.

– Ты когда-нибудь делила ложе с мужчиной?

– Нет.

– Но ведь ты плыла к мужу, когда попала в плен.

– Он ко мне ни разу даже не прикоснулся за все время нашего брака.

Аббас закрыл глаза. Corpo di Dio! Девственница и влюбленный в нее евнух. Богат же дьявол на злые шутки.

– Ты должна просто делать все, что он захочет, – сказал он.

– Но почему он выбрал именно меня?

– Потому что ты – самая красивая женщина на свете, – услышал он собственное признание. И карета въехала под свод ворот Высокой Порты.

Сулейман возлежал на постели в простом белом халате. Комната благоухала фимиамом, струящимся от свисающих с потолка медных кадильниц.

Аббас трижды приложился лбом к полу.

– Великий владыка.

– Кызляр-агасы, – произнес Сулейман согласно протоколу, – я где-то обронил платок. Ты знаешь, у кого он?

– Да, владыка. Я скажу ей принести его тебе.

Сулейман почуял, что с его главным черным евнухом явно что-то не так. Тот был весь в поту, хотя ночь выдалась отнюдь не душная, а взгляд его блуждал. Подобный вид иногда имели некоторые его воины после битв, где на их долю выпало слишком много тяжких испытаний. Не хватало еще, чтобы кызляр-агасы занемог. Трудно будет подыскивать ему замену.

Аббас вернулся к двери и ввел в султанские покои скрытую балахоном женскую фигурку. Он снял с нее фераце, шепнул ей что-то на ухо и подтолкнул вперед.

Дверь за евнухом мягко затворилась, и они остались наедине.

Девушка достала платок, который он утром накинул ей на плечо, пала ниц и на четвереньках приблизилась к его ложу. Она приподняла край покрывала, поднесла его поочередно ко лбу и к губам и всползла на постель, строго следуя указаниям, которые ей дала Хозяйка бань.

Сулейман закрыл глаза и всею душою возжелал Хюррем.

Глава 43

Обнаженный Сулейман поднялся с постели и окинул взглядом лежавшую на боку, свернувшись в клубок, девушку. Свет свечей отбрасывал длинные тени через холмы и впадины ее тела. Она была само совершенство. Кожа ее была подобна атласу на ощупь, формы – раем для глаз, однако он оказался неспособен возбудить в себе ни малейшей страсти к ней.

Он накинул шелковый халат и подошел к распахнутому окну.

Страх, злость и смущение обуревали его. Никогда раньше подобного с ним не случалось, и впредь нельзя более ни разу такого допустить.

Девушка взирала на него из постели глазами лани. За все это время она не вымолвила ни слова. Однако он не сомневался, что голос у нее еще прорежется – позже, в гареме, когда она начнет отвечать на расспросы других девушек о том, каково это – возлежать с султаном.

Он не мог позволить ей распустить сплетню о том, как Властелин жизни и Хозяин мужских голов оказался не способен ее покрыть.

Он подошел к двери и решительно ее распахнул.

– Кызляр-агасы! – Стражи испуганно взглянули на него. – Где главный черный евнух?! – рявкнул он на них. Один тут же побежал на поиски.

Сулейман хлопнул дверью и вернулся к ложу. Там он сгреб в охапку девичью одежду и швырну ей.

– Одевайся!

Спустя мгновения на пороге появился Аббас с глазами, круглыми от ужаса. Сулейман указал ему на Джулию.

– Веди ее вон отсюда.

– Она вам не пришлась по нраву, мой господин?

– Вон ее отсюда, я сказал! – Он схватил Джулию за руку, волоком протащил по коврам и выпихнул за дверь. – И чтобы она ни с кем отныне ни словом не перемолвилась. Если завтра утром она будет еще жива, твоя голова отправится на корм воронам над Вратами блаженства.

Аббас, спотыкаясь, спешно пробирался по лабиринту коридоров Топкапы с зажатым в руке запечатанным пергаментом. Отыскав агу посыльных, он шепотом отдал ему распоряжения и подкрепил их щедрым вложением в ладонь, дабы поспособствовать по-настоящему быстрому выполнению задачи.

Пробила полночь, а значит, времени на подготовку побега у Людовичи после получения послания останется не более пяти часов.

Аббас был отнюдь не уверен, что этого его другу хватит.

Глава 44

Перед самым рассветом Аббас вывел Джулию через ворота Босфорской стены и оттуда вниз по ступеням к самой воде. Вдруг что-то побудило его обратить взор к небу, – и он увидел над собою кружащуюся стаю белых птиц, которых местные называли «проклятыми душами». Самое диковинное в этих птицах было то, что они никогда не издавали ни звука; даже хлопанья крыльев от них никто ни разу не слышал. И никто никогда не видел их где-либо гнездящимися или кормящимися. Они, казалось, только и делали, что парили над водами Босфора денно и нощно. Предание гласило, что это неупокоенные души наложниц, утопленных по приказам султанов.

Это был традиционный способ, которым султан избавлялся от жен собственных братьев после восшествия на престол, так же наказывал и девушек из собственного гарема, случись тем забеременеть от кого-то из его белых евнухов.

Джулия всю ночь проплакала, и сурьма растеклась струйками по ее щекам. Косы ее свисали спутанными космами. Одета она была лишь в сорочку с гаремными шароварами. Она прижимала руки к груди, дрожа от предутреннего холода. Ему даже видно было, что кожа у нее покрыта мурашками.

– Куда мы теперь? – спросила она его.

Их сопровождали двое подручных палача, которым полагалось затем отчитаться о том, что работа исполнена подобающим образом. И Аббас не намерен был оставлять у них ни тени сомнения в том, что так оно и есть.

– В Старый дворец ты не вернешься, – сказал он и, схватив ее за руку, повлек вдоль берега к ожидающему каику.

– Что происходит?

– Просто делай все, как я велю.

Он швырнул ее в лодку. На дне ее она увидела мешок. Он извлек из складок своего ментика серебристый шнур и связал ей руки за спиной.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала она.

Он засунул ей ноги в мешок и натянул его ей по бедра. На корме была сложена груда обкатанных морем камней, и он их покидал на дно мешка. Затем натянул на нее мешок выше головы и завязал веревкой на узел.

Затем он опрокинул ее навзничь.

– Не шевелись до тех пор, пока не окажешься в воде, – шепнул он ей по-итальянски. – Все будет хорошо. Поверь мне.

Затем он сошел с каика и пересел в другую лодку – к двум ответственным исполнителям казни.

Они обогнули на веслах мыс Серальо с мрачными береговыми стенами дворца и направили каик к середине пролива между Европой и Азией. Было по-прежнему темно, но Аббас знал, что вот-вот начнет светать. Нужно делать это прямо сейчас. Над водой клубился туман.

Двое гребцов положили весла на дно каика, и они отдались на волю течения. В темноте за кормой Аббас различил лодчонку, дрейфующую следом за ними и чуть подсвеченную светом фонаря на ее корме. Бесформенный комок в мешке все извивался, слегка раскачивая их каик.

– Хватайте концы, – сказал Аббас. Двое взялись за веревки якорных камней, сброшенных ими по обе стороны кормы, и принялись раскачивать каик с борта на борт, пока он не зачерпнул воду и не завалился на правый борт. Раздался громкий плеск – и мешок ушел под воду, оставляя за собою шлейф из пузырей, но и они вскоре исчезли.

Один из напарников обрезал веревки. Аббас уселся на носу, предоставив грести обратно к мысу Серальо своим спутникам. Те услышали всплеск у себя за спиной и оглянулись.

– Рыбацкая лодка, – сказал Аббас.

– Что-то рановато для рыбаков по такому-то туману.

– Хотите вернуться посмотреть? – хмыкнул он и затаил дыхание.

Тут они отчетливо услышали звук стравливаемых в воду сетей. Еще и туман такой, что того и гляди столкнемся, было написано у них на лицах, да и какой смысл? Провожатые пожали плечами и погребли дальше.

Да хранит эти тайны туманное утро!

При ударе об воду у Джулии сперло дыхание, камни в мешке потянули ее ногами вперед ко дну. Она знала, что бороться бесполезно. Она еще раньше решила сразу же втянуть в себя воды полные легкие, чтобы долго не мучиться. Но вместо этого, как только каик лег на борт, она инстинктивно набрала в легкие воздуха и затаила дыхание.

Руки она выпутала еще на борту. Она рванула ими мешок, и веревки, которыми кызляр-агасы его якобы прочно завязал, соскочили. Он дал ей шанс.

Она отчаянно заработала руками и ногами, помогая тому самому последнему вдоху в неистово бьющейся груди вынести ее обратно на поверхность. Едва вынырнув, она тут же попыталась вздохнуть полной грудью еще раз, но в носу и во рту у нее оказалось полно воды, и вот тут-то она и начала захлебываться. Она яростно замолотила руками по воде, чувствуя, что та ее затягивает обратно. Тут она выбилась из сил, поняла, что на плаву не удержится и провалилась в темноту.

Глава 45

Шаланда с Людовичи и его людьми тихо скользила по водной глади. В полученном им письме Аббас сообщал, что ему нужно высмотреть на выходе из Золотого Рога движущиеся огоньки его каика и следовать за ними. Других лодок в это время суток из-за мыса Серальо появиться просто не может.

Сгустившийся над водой туман одновременно упрощал и усложнял их задачу: отыскать в нем Аббаса было много труднее, зато самим остаться незамеченными – несказанно легче. Людовичи с двумя его помощниками-рыбаками едва осмеливались дышать. Малейший звук над штилевой водой разносился так, будто они были в стенах пустого храма.

Поскрипывание дерева да шуршание каната – вот и все звуки, которые от них исходили.

Затем он вдруг увидел его – этот мерцающий поблизости огонек, – и подал знак рулевому переложить румпель. Слишком близко подходить им было нельзя, пока не убедятся, что турки скинули ее за борт и погребли восвояси.

Он услышал всплеск и на какое-то мгновение даже различил в туманной мгле очертания каика и расслышал голос Аббаса.

Тут она и вынырнула прямо рядом с ними, ловя ртом воздух. Рулевой отреагировал молниеносно: зажег фонарь и посигналил ей, а товарищу скомандовал травить сети с другого борта, что тот и принялся делать как можно шумнее, дабы заглушить стоны Джулии. Людовичи протянул руку и подтянул ее к борту. Второй рыбак бросил сети и помог ему вытащить ее из воды.

Она лежала синяя и бездыханная. Он решил было, что они опоздали, но более опытный в морских делах товарищ подхватил ее под руки, перегнул лицом вниз, грубо встряхнул, – и она принялась с кашлем исторгать из себя морскую воду на палубу их шаланды.

Свежий утренний бриз разредил туман и покрыл воды Босфора рябью. Крики муэдзина звали верующих к молитве. Из тумана вырос минарет дивана с отблесками восходящего солнца на шпиле.

«Достаточно ли я сделал? – беспокоился Аббас. – А что, если узел я все-таки затянул слишком туго и он не развязался? А что, если она не успела выпутаться и выплыть? А что, если Людовичи не нашел ее в тумане?»

Подоспевший гонец прервал его раздумья и вручил запечатанный свиток. Аббас сорвал печать и торопливо пробежал глазами по всему тексту послания: «Товар получен в годном виде. Пусть пока полежит у меня на складе, а я в скором времени придумаю, куда и как его везти морем дальше», – писал Людовичи.

Аббас пошатнулся и схватился рукой за подоконник.

– Кызляру-аге нехорошо? – участливо спросил тут же подоспевший паж.

Аббас покачал головой.

– Со мною все в порядке, – сказал он и, перейдя от окна к очагу, сжег полученное письмо дотла.

Глава 46

Валиде-султан полулежала на подушках, а над нею так и реяли служанки. Ее теперь и видно-то почти не было среди постельных принадлежностей. И никакими ухищрениями видимость силы и внушительности было более не поддержать. Ее личная гедычлы чего только не делала – и глаза ей сурьмила, и всякие чепчики на голову прилаживала, – а все одно: даже украшения, казалось, лишь все быстрее старили ее день ото дня. Кызляр-агасы вышел от нее с выражением непередаваемого ужаса на лице.

– Что, умирает? – спросила его Хюррем.

– Ни шевельнуться, ни слова вымолвить не может. Спит большую часть времени. Кто знает, когда Всемогущий Аллах призовет ее домой…

– Значит, даже говорить не может?

Он покачал головой.

– А как-то по-другому она с нами общаться может?

– Пробовали давать ей перо и пергамент, но она и писа́ть не в состоянии. Разве что пальцы чуть сильнее затряслись, а больше ничего.

– А сказанное ей она понимает?

– Похоже, да. Вот только все это ускользает вместе с нею в мир иной, ведь она уже почти не здесь.

Хюррем улыбнулась:

– Вот видишь, как быстро все вертится в этом мире, кызляр-агасы. Всего-то позавчера вечером ты был готов меня ослушаться.

– Отныне мне негоже вам перечить, госпожа.

– Вот и не перечь больше никогда. Это будет неумно с твоей стороны. Твоя жизнь отныне в моих руках. Кстати, где султан?

– Только что ушел. Он в превеликом расстройстве.

Хюррем подошла к одру.

– Ты уверен, что она больше никогда не заговорит?

– Ее хватил удар. И отнял у нее все силы.

Хюррем посмотрела на валиде оценивающим взглядом.

– Уведи отсюда всех и сам уходи, – сказала она.

– Но как же, моя госпожа?!..

Не иначе решил, что я собираюсь придушить ее подушкой, подумала она. Да одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять, что я в этом не нуждаюсь.

– Закон гласит, что кызляр-ага и гедычлы должны всегда оставаться при валиде-султан, – пояснил он.

– Делай, как я велю.

Он отдал короткий приказ служанкам, и все они во главе с гедычлы послушно удалились из спальни.

– И ты тоже ступай, кызляр-ага.

Мгновение помедлив, он повиновался.

Хюррем склонилась над постелью. Стекающая из угла рта валиде слюна образовала целую лужу на подушке под ее щекой, но глаза старухи были ясны.

– Я тебе завидую, – сказала Хюррем. – Ты вот-вот проделаешь то, чего я сама так давно хочу и никак не могу проделать. Ты выберешься из этого места и откочуешь прочь отсюда.

Дыхание у старухи было смрадное. От нее уже разило могилой.

– Однажды и я стану валиде и буду здесь править. Ты думаешь, я этого хочу? Чего я воистину хочу, так это вернуться домой и снова мчаться верхом по степи бок о бок с братьями и сестрами, ощущая сухой ветер в своих волосах. А вместо этого мне суждено по гроб жизни оставаться узницей твоего сына.

Она придвинулась ближе и продолжила нашептывать старухе губами прямо в ухо:

– Хюррем. Смешливая. Так вы тут все меня зовете. Но мой смех – всего лишь маска. Я же не хочу, чтобы хоть кто-то из вас увидел, до чего же я вас ненавижу – всех до единого. А более всех – твоего сына!

На губах у старухи выступила пена, а тело ее скрутили такие корчи, что могло показаться, будто она пытается выкарабкаться со смертного одра.

– Кызляр-агасы! – нарочито громко позвала главного черного евнуха Хюррем.

Тот мигом влетел в покои, будто ждал, подслушивая, за дверью. Ну и ладно, подумалось ей, услышать-то ее нашептывания он никак не мог, а если бы и услышал, то никому донести не осмелится.

– Боюсь, у нее снова приступ, – сказала она.

Он призвал на помощь гедычлы, и они вдвоем принялись укладывать валиде обратно на подушки.

– Лучше бы вам послать весточку Властелину жизни, – сказала Хюррем. – По-моему, ей не долго осталось маяться в этом мире в тоске по миру иному.

На прощание она одарила валиде обнадеживающим рукопожатием и удалилась.

Глава 47

Джулия стояла у окна над кромкой воды и в ступоре смотрела на мерцающие по ту сторону пролива огоньки дворца. Она была укутана в меховую пелерину, но озноб не отпускал.

– Как же я могла его не узнать? – сказала она.

– Его облик сильно изменило случившееся с ним.

– Расскажи.

Людовичи кивнул.

– Аббас получил письмо. Лючия его мне передала и сказала, что оно от тебя, а у меня не было причин считать иначе. Так что в этом отношении и я послужил орудием, повлекшим его падение. Его заманили на Понте-Антико, а там застали врасплох, изувечили и швырнули в трюм отбывающего из бухты корабля… – Голос его пресекся.

– Но как же он вообще выжил после всего того, что над ним учинили?

– То ли повезло ему, то ли не повезло, это еще как посмотреть. Мне знающие люди говорили, что большинство оскопленных вот так, полосованием, во взрослом возрасте просто умирает. Я даже и представить не могу, если честно, как он вообще выжил и что претерпел.

– А подстроил все это, стало быть, мой отец?

– Похоже на то.

– И он, невзирая на это, по-прежнему любит меня?

– Едва ли это была твоя вина.

– И как давно ты об этом узнал?

– Впервые Аббас наведался сюда ко мне вскоре после твоего появления в гареме. Он попросил помочь ему вызволить тебя оттуда, но тогда у меня не было способа это сделать. Когда же я этой ночью получил его послание, у меня оставались считаные часы на то, чтобы что-то предпринять. Лишь благодаря торговым связям мне удалось сразу заполучить этот маленький карамусал. Так что, считай, тебе очень и очень повезло.

– Мне нужно с ним увидеться.

– Это невозможно.

– Неужели мы вовсе ничего не можем сделать? После всего того, что сделал Аббас, после всего, что он из-за меня перенес и претерпел? Мне невыносима сама мысль о том, чтó я на него навлекла. Обязана же я ему хоть единственным словом благодарности!

– С него хватит и знания о том, что ты теперь в безопасности.

Она отвернулась от окна.

– Ну и что теперь?

– Теперь?

– Я долгие годы сидела взаперти в отцовском доме, потом в султанском гареме. Теперь, как я поняла, мне предстоит сидеть взаперти в твоем доме?

– Я тебя не неволю. Только тебе отсюда просто так живой не выбраться. Слишком опасно. Для всех ты этой ночью утонула.

– И в Венецию мне вернуться нельзя. Это было бы все равно, что променять одну тюрьму на другую. Но я не хочу, чтобы слова мои звучали черной неблагодарностью. Это же было так храбро еще и с твоей стороны – сделать то, что ты сделал…

– Я сделал это ради Аббаса. Но мне нужно тебе об этом сказать: дома, в Венеции, я только и делал, что отговаривал его с тобою связываться!

– И правильно делал! Отговорил бы – избавил бы от всей этой боли. А тут что будет?! Страшно подумать даже, что они с ним сделают, когда узнают, что он обвел вокруг пальца самого султана!

– Будем надеяться, что не узнают, – ответил Людовичи.

Сулейман в смятении преклонил колена у одра своей матери, а когда та наконец испустила дух, запрокинул голову и взвыл волчьим воем.

Ибрагиму почудилось, что он его услышал, пока он мерным шагом обходил террасу своего собственного дворца подле ипподрома. И Гюльбахар этот вой будто бы тоже причудился.

Аббас же насторожился, остановился, прислушался, но нет – вокруг все та же глухая тишина. Верно, просто ночная сова, подумал он. Встав у окна в своей тесной келье, он окинул взглядом Золотой Рог и перевел его на дальнюю сторону, туда, где Галата. И тут же тень пробежала через Луну.

Он достал наконец бархатный кисет, доставленный ему днем с курьером с венецианской стороны. Ослабив тесемку, он вытряс содержимое кисета себе на ладонь.

Два золотых дуката. Впервые со времени прибытия в гарем его лицо озарилось улыбкой.

Часть 5

Пыльная буря

Глава 48

Стамбул, 1535 г.

«А у матери-то морщины вокруг глаз, – подумал Селим. – Раньше я их не замечал». Он поцеловал ей руку, вслед за ним то же самое сделал Баязид. Затем братья отступили назад, скрестив руки на груди, как их учили в эрдеруне.

– Из тебя вырос хороший мальчик, – обратилась Хюррем к Баязиду. – Наставники твои говорят, что ты дивный наездник и атлет. Почти как Мехмед.

– Спасибо, мать.

– А вот на учебу ты должен приналечь усерднее. Даже по окончании эндеруна тебе не следует переставать учиться. Если когда-нибудь станешь султаном, тебе понадобится много большее, чем искусство копьеметателя и конника.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Ну а ты, Селим? – вздохнула Хюррем. – Учителя говорят, что им приходится каждый урок вдалбливать тебе в голову костяшками пальцев.

– Делаю все, что в моих силах, мать, – ответил он, проверяя, не сработает ли и у него только что примененный братом защитный прием.

– Может, и делаешь, но недостаточно хорошо.

«Недостаточно хорошо, – подумал Селим, – а все потому, что я никогда не буду для тебя достаточно хорош, что бы я ни делал. Все свои надежды ты возлагаешь на кого угодно, кроме меня. Да и не секрет, что у отца в любимчиках Мехмед. Он его обожает даже больше первенца Мустафы, если такое вовсе возможно. Вот мне и остается надеяться лишь на то, что, когда один из них двоих взойдет на престол, меня они всерьез воспринимать не будут как угрозу себе, а просто пренебрежительно махнут на меня рукой подобно матери. Что до Баязида, молюсь лишь о том, чтобы этот дурак поскорее убился, упав с коня при игре в джерид».

Селим частенько задумывался о том, кого он ненавидит сильнее – себя за неспособность уподобиться Мехмеду и Баязиду или мать за постоянные напоминания об этом.

– Теперь идите оба, – сказала Хюррем. – Мне нужно заняться неотложным делом. – А ты, Селим… – добавила она, когда братья уже направились было на выход, и вдруг запнулась, видимо в поиске подходящих слов. – Ты постарайся все-таки брать пример с братьев и побольше походить на них.

Гюзюль явилась в сопровождении одной из гедычлы. Частные владения Хюррем ее впечатлили даже вопреки собственной воле.

У Хюррем был собственный сад с мраморным фонтаном. В саду – вольер с соловьями и канарейками. На базаре перешептывались даже, что кровать ей Сулейман выписал чуть ли не из Китая. Сделанная из слоновой кости, инкрустированная сандаловым деревом и розовыми кораллами кровать эта обошлась ему якобы в девяносто тысяч скудо, целое состояние.

Хюррем возлежала на мраморной плите, подогреваемой снизу дворцовыми котлами, а Муоми массировала ей шею и плечи. Ее личная парная, отметила Гюзюль, не уступает по площади приемной великого визиря.

Она исполнила церемониальный салам и так и осталась на коленях, терпеливо дожидаясь, когда Хюррем соизволит обратить внимание на ее присутствие.

Хюррем приоткрыла один глаз.

– Не окажет ли мне госпожа честь изучить мои скудные товары? – вопросила Гюзюль.

Хюррем снизошла до легкого кивка. Гюзюль нагнулась, развязала зеленый шелковый платочек, высыпала на пол всевозможные ленточки и кружевные безделушки и разложила их так, чтобы они повыигрышнее смотрелись в лучах утреннего солнца.

Она похожа на кошку, подумала Гюзюль, такая же гладкая и самодовольная. Даже не верится, что она нарожала пятерых. Ну так, по всем рассказам, у всех пятерых были кормилицы, а сама она теряла к новорожденным всякую привязанность после перерезания пуповины.

– Как твоя хозяйка? – спросила Хюррем.

У Гюзюль кровь схлынула с лица.

– Хозяйка, моя госпожа? – переспросила она испуганно.

– Весенняя роза.

Гюзюль принялась по новой перекладывать свои бирюльки на полу перед собой.

– Моя госпожа ошибается.

– Госпожа никогда не ошибается, – сказала Хюррем и зевнула. – Ты – порождение Гюльбахар. И в Стамбул ты прибываешь с известиями для нее и еще для того, чтобы шпионить за гаремом. А безделушками этими торгуешь для прикрытия, разве нет?

Гюзюль промолчала.

– Да ты не бойся. Мне от тебя и нужно-то всего ничего – самую малость информации. Это единственный твой товар, который меня интересует.

Хюррем почесала голень одной ноги большим пальцем другой, потянулась, и Гюзюль заметила, как напряглись мышцы ее ягодиц. «Пока Гюльбахар жиреет и становится все ленивее от своих сладостей у себя в Манисе, – подумалось ей. – Хюррем морит себя голодом и пьет воду из какого-то тайного источника вечной молодости».

– К примеру, ты можешь сказать, кто является другом госпожи Гюльбахар при дворе? – прямо спросила Хюррем.

Гюзюль закусила губу и задумалась, как бы получше ответить, но подходящего ответа в голову не приходило.

– Сегодня ночью я буду всякое нашептывать султану в тишине, – сказала Хюррем, – и могу при желании сказать ему, что одна небезызвестная цыганка-торговка заявилась в гарем и в лицо называла его любимую кадын ведьмой и поносила ее самыми немыслимыми словами. Ты это будешь отрицать, конечно. Но только кому из нас он поверит? – Гюзюль выставила руку, чтобы удержать равновесие. – Выбор за тобой. Обдумай его немного.

Хюррем закрыла глаза и снова препоручила себя заботам Муоми. Гюзюль была на грани обморока.

– Ибрагим, – сказала она.

– А-а, главный визирь, – сказала Хюррем. – Ну так он ведь меня всегда недолюбливал, правда же? – Гюзюль почувствовала, что комната пошла кругом. – Ты должна сделать выбор. Нельзя служить двум хозяйкам, имея одну-единственную жизнь.

– Моя госпожа, я сделаю все, что вы попросите.

– Не заключай сделку до того, как узнаешь, в чем она состоит. Ты же всю жизнь была торговкой, тебе ли об этом не знать?

– И чего вы от меня хотите?

– Вон там, на столе, стоит пузырек. Я хочу, чтобы ты его спрятала в своем халате и отвезла в Манису. А там ты должна изыскать способ подлить его содержимое в питье Мустафе. Сумеешь это сделать, Гюзюль? – Та вытаращила на нее глаза. – Понимаю, выбор трудный. Но тебе его придется сделать прежде, чем я разрешу тебе подняться с колен. Ты или Мустафа, решай. Если выберешь себя, я тебе обещаю, что смерть твоя быстрой не будет. Трое суток на стальном крюке пыточной – это самое меньшее. Ну так что ты выбираешь?

– Но это же невозможно, моя госпожа, дегустаторы там пробуют все, что ему подается.

– Все ясно. Время теперь тянешь в надежде на то, что главный визирь тебя спасет. Султан к нему и вправду прислушивается. Вот только помимо ушей у султана есть и другие части тела, обладать которыми куда желательнее, и тот, кто ими владеет, тот и воздействует на султана убедительнее. Так на кого из нас ты бы поставила в своей ситуации?

– Госпожа моя, пожалуйста, что угодно другое!

– Другого тебе не дано. Что ты решаешь?

«А ведь она как сказала, так и сделает», – подумала Гюзюль. Нитка слюны стекла у нее изо рта на ковер. Она дрожащими пальцами собрала свои безделушки, затем подошла к мраморному столу и взяла с него красивый пузырек с сине-белыми изникскими узорами.

Хюррем закрыла глаза и мягко застонала под сильными руками Муоми, принявшейся разминать ей шейные мышцы. «Придется мне в самом скором времени уладить вопрос с великим визирем, – подумала она. – Он хочет Сулеймана для себя. Но я ни с кем им отныне делиться не буду».

Глава 49

Дворец Топкапы

Общение с султаном более не сулило Ибрагиму былой радости. В последние годы Сулейман сделался занудным собеседником и без конца толковал о планах строительства новых мечетей и медресе да хвастался их проектами работы своего придворного архитектора. Он будто забыл, что жизнетворная кровь империи Османов – завоевания. Переставший изо дня в день седлать коня и точить саблю воин превращается из охотника в добычу.

После того как слуги убрали с дастархана тарелки, Ибрагим наполнил два хрустальных бокала кипрским вином и начал читать вслух историю Александра. Он прочел о его походе на Персию, разгроме Дария при Гавгамелах и взятии Вавилона.

Тут он бросил читать и вопросительно взглянул на Сулеймана.

– Вот и мы должны идти на Персию, мой господин!

Сулейман кивнул. Трудно было с этим не согласиться после того, как до их Дивана дошли известия о том, что персидский вероотступник шах Тахмасп снова захватил Багдад, вероломно напав на город и перебив весь гарнизон. Будучи по статусу еще и «защитником веры», Сулейман не имел права игнорировать подобный вызов, брошенный его власти.

– Что так помрачнели, господин?

Сулейман вздохнул и ответил:

– Подавляем одно нападение – тут же трубят тревогу с другой стены…

– Таков путь властителей империй.

– Но ведь наша-то Империя не одними войнами живет. Я же хочу оставить после себя нечто такое, что пребудет и после того, как развеется пыльная буря, поднятая нашими армиями, исчезающими за горизонтом.

– Армии – вот они-то и пребудут вечно, мой господин.

– Устал я от это этого, Ибрагим.

– Никому не дано быть султаном и жить своей жизнью без конфликтов. Султан на то и султан, чтобы покорять или покоряться. Третьего не дано.

– Если так, то мы не лучше бездомных псов!

– Сам Мухаммед призвал нас к джихаду, мой господин. И отвоевывать земли мы идем под зеленым знаменем ислама!

– Тебе-то какое дело до ислама?

– Это моя вера, господин.

– Удобная вера, однако. Ты ее используешь для самооправдания, когда предаешься тому, что более всего любишь, а именно – отправляешься на войну.

– Я верный воин ислама!

– Ты – мой верный визирь. А все остальное – твои личные разборки с Аллахом.

– Не шути так со мною, мой господин.

– Да ты сам нас всех уже выставил на посмешище.

– На днях мы с тобою вместе выступаем верхом под зеленым знаменем, как в старые добрые времена. Как выедем за ворота, так ты сразу и забудешь о всех своих сокрушениях…

– Нет, Ибрагим. На Вену я идти не хотел, но уговорам тогда поддался. И пять месяцев глядел на то, как наши пушки тонут в грязи на подступах к крепости, имени которой мне теперь и не вспомнить. Римский император на бой с нами так и не вышел. А ведь я тебя предупреждал, что именно так и случится. Так что на этот раз ты меня с пути истинного не собьешь. И армию мою на Персию ты поведешь в одиночку.

Ибрагим уставился в пол в каменной тишине.

– Неужто тебя страшит эта ноша? Другие бы мужи расплакались, будучи удостоенными подобной чести.

– Место султана – во главе его войска…

– Ты мне тут назиданий о моем долге не читай. Неужто ты сам не способен прихлопнуть этого назойливого комара – шаха Тахмаспа?

– Конечно, способен.

– Вот и сделай это, Ибрагим. Засим назначаю тебя главным стражем восточных врат своих владений.

– Лучше бы тебе было этого не делать…

– Я так решил.

Ибрагим замялся. Точно пора уже было ему сказать, он и так слишком долго медлил с этим известием.

– Господин мой, тут вот еще какое дело. Из Манисы днем передали весть, что было там покушение на жизнь твоего сына Мустафы.

– И кто эту весть принес?

– Кто-то из посыльных от Гюльбахар, мой господин. Тут ошибок быть не может.

– И что именно случилось?

– Они себе сидели, обедали с начальником стражи. Тот отпил вина, и ему разом поплохело, а через час он умер в корчах.

– А Мустафа?

– Не успел отпить, хвала Аллаху!

– Кто это сделал?

– Доказательств нет, – сказал Ибрагим, отводя глаза.

– Ты не прав, – сказал Сулейман.

– Господин мой, ну а кто еще-то?

– Очередной плод фантазии Гюльбахар! Ты мне хоть крупицу доказательства принеси!

– Господин мой, ты ей дал слишком много власти. Мы с тобою часто ли теперь видимся? На охоту больше вместе не ходим, за трапезой, как нынче, также встречаемся редко. Все твои помыслы в минуты бдения – о ней.

– Ревнуешь, значит?

– Боюсь за тебя, видя, что с тобою делается. Сулейман, которого я знал, в жизни бы армию на битву не отпустил без себя во главе.

– Сулейман, которого ты знал, был просто папенькиным сынком и слепо делал то же, что делал его отец. А теперь я сам себе хозяин!

– Она хочет смерти Мустафе, чтобы следующим султаном стал один из твоих сыновей от нее.

– Ты мне давний друг, Ибрагим. Сделай уже так, чтобы у меня не было повода тебя ненавидеть.

– Да, мой господин…

– Ступай уже. Мне нужно подумать.

Ибрагим поднялся и удалился. Да и шайтан с нею, думал он. Опоздал так опоздал…

Мухаммед Дюргюн знал, что за Рустемом закрепилось прозвище «Никогда не улыбающийся». Однако же ничего примечательного, а тем паче страшного, он пока что в нем не примечал. Чиновник и чиновник, коих во дворце – тысячи.

Казначей даже взгляда от стола не поднял, когда Мухаммед к нему вошел, а продолжил изучать документ на столе перед ним.

– Ты, что ли, Мухаммед Дюргюн?

– Я.

– Родом из Кыркларели?

– Да.

– Твой отец сражался при Мохаче и осаждал Буду с Пештом?

– Так точно. – Мухаммед помедлил, не зная, как лучше повести разговор. Он надеялся, что то, что ему рассказывали об этом человеке, – правда. Иначе вся его затея с этой поездкой ко двору окажется пустой тратой времени. – Только вот умер он от прошлогодней чумы.

– Если так, то по закону его земли возвращаются султану. – Рустем взял со стола перо и сделал какую-то пометку на разложенном перед ним пергаменте.

– И что, ничего нельзя поделать?

Рустем выдержал паузу.

– Имя твоего отца – Хаким Дюргюн, верно?

– Да.

– Судя по моим записям, ты заблуждаешься. Тут написано, что он жив. И с него причитается в казну по асперу в год с каждой головы его овечьего стада. Еще вопросы есть?

– Никак нет.

– Тогда все, ступай.

И он ушел, потрясенный простотой решения. Закон запрещает передавать по наследству пожалованные султаном за службу земельные наделы. Однако казначей мигом ему отцовские земли передал – за мзду. С отца стригли в казну по асперу в год за каждую пару голов. Рустем же ставку налога удвоил, а на смерть отца просто закрыл глаза. Мухаммед прекрасно понимал, куда отныне будет идти половина уплаченных им податей.

Но оно того стоило!

Глава 50

Дорожка, выложенная цветными камнями, вилась в густой тени черных кипарисов и вела от Врат блаженства к шестиугольному киоску. Он довлел над кущами садов радушия. Мрамор слепил глаза. Даже на окнах была позолота. Пол был настолько искусно выложен умельцами султана, что казался сделанным из цельного куска горного хрусталя.

Со шпалер гирляндами свисала жимолость. Это был рай посреди рая.

Сулейман возлежал на шитом золотом матраце и дивился переливам солнечного света на дамаске люстры, свисающей из-под купола. Лежавшая подле него Хюррем нежно погладила его по щеке.

– Ты снова хмуришься, – сказала она. – Что-то случилось?

– Кто-то пытался отравить Мустафу.

– Он в порядке? – Она пристально посмотрела ему в глаза.

– Хвала Всевышнему, да.

– И кто на него покушался?

– Мы не знаем. – Он поглядел на нее, будто в поисках некоего ключа. – Ибрагим вот обвиняет тебя.

– Ясное дело. Он же вообще считает, что все зло в мире – от меня.

– Он говорит, что ты хочешь сделать султаном одного из собственных сыновей.

– Само собой. Или ты думаешь, что Гюльбахар меня пощадит, если Мустафа взойдет на престол? Да она тут же распорядится, чтобы меня утопили в мешке, а сыновей моих перерезали. Я ежедневно молюсь Всевышнему о милостивом избавлении нас от этой участи, хотя и не вижу, как такое возможно. Но Ибрагим мне льстит, раз считает, что в моей власти отсюда, из гарема, дотянуться до великого принца за пять дней езды от Стамбула и покуситься на него.

Сулейман ничего не ответил.

Хюррем выхватила из ножен на поясе церемониальный кинжал и приставила его к нежной коже своего запястья. Рубины в ручке заискрились отблесками послеполуденного солнца.

– Если ты веришь в подобное обо мне, вели мне вскрыть вены. Мне легче умереть, чем жить под твоим подозрением в подобном преступлении.

Сулейману хотелось ей поверить всеми фибрами души.

Хюррем полоснула кинжалом по запястью сверху вниз, и кровь заструилась по рукаву ее белоснежной сорочки. Он выхватил у нее кинжал, прежде чем она успела нанести себе следующий порез.

– Хюррем!

Он оторвал от своей накидки лоскут богатой парчи, туго перевязал ей рану и крепко прижал Хюррем к себе, будучи потрясен ее поступком до глубины души. Ведь она бы себя так и убила, изойдя кровью, если бы не его вмешательство. Видел бы это Ибрагим!

При мерцающем свете свечи Муоми осторожно сняла парчовую повязку и тщательно осмотрела рану на запястье Хюррем. Та наблюдала за ее действиями, и пот струился по ее лицу.

– Плохо дело?

– Главная вена не задета, моя госпожа. Так что могло быть хуже. – Она наложила на рану примочку из целебных трав и перевязала ее чистым льняным бинтом. – Вы, верно, тщательно целились.

Глава 51

Хюррем встретила кызляра-агасы улыбкой, когда тот явился к ней по ее приглашению. Но Аббас знал, что улыбка на ее лице может быть как к добру, так и к худу. За ее хорошим настроением вообще могло таиться все что угодно. Он вполне представлял себе Хюррем, к примеру, в превосходном расположении духа по случаю только что отданного приказа его казнить.

После смерти матери Сулеймана статус валиде-султан перешел к Хюррем. Соответственно, Аббас стал ее главным слугой и вынужден был теперь выполнять все ее капризы. Положение его сделалось немыслимым. Хюррем была главной наушницей султана, а сам Аббас – командиром трех сотен наложниц, становившихся день ото дня все непокорнее из-за того, что от гарема осталось, по сути, одно название.

Аббас исполнил три церемониальных салама и позволил паре пажей помочь ему подняться на ноги.

Хюррем отпустила пажей едва уловимым кивком. Фонтанирующие из золотых рожков на стенах струи воды призваны были сокрыть своим плеском их разговор от любопытных ушей.

– Ты дрожишь. В чем дело? – спросила она. – Боишься, не притаился ли у тебя за спиной палач с веревкой наизготовку?

Аббас почувствовал, как пот заструился по его лицу. Оглянуться он не осмеливался, а так и продолжал взирать на свою госпожу.

– Сведения о Гюзюль, которые ты мне передал, оказались чистой правдой. Приношу тебе за это благодарность. – Она склонилась вперед и подперла рукой подбородок. – Поскольку Властелин жизни, похоже, более особо не нуждается в своем гареме, не находишь ли ты свою должность несколько излишней?

– Как угодно госпоже.

– После смерти старой валиде, да благословит ее Аллах в своем раю, твоей главной задачей стало следить за моим хозяйством. Так что наши судьбы теперь, похоже, тесно переплетены.

– Для меня это большое благословение.

– Да, воистину. Ну а я как, имею ли благословение располагать в твоем лице покорным слугой?

– О Царица покрытых никабом головок, вся моя жизнь призвана служить лишь тебе.

– Возможно.

Аббас почувствовал, как ужас наливает ему грудь холодным свинцом.

– Джулия Гонзага, помнишь такую?

Аббас слегка пошатнулся.

– Одну из наложниц?

Хюррем улыбнулась.

– Да, вспомнил теперь. Она не угодила Властелину жизни и спит теперь вечным сном на дне Босфора.

– Спит она теперь в Пере, с гяурами.

У него сперло дыхание. «Она знает, – подумал он. – Боже милостивый, я теперь всецело в ее власти».

– Зачем ты это сделал, Аббас?

– Она мне заплатила, – сказал он.

– Ты что, ослушался султана за деньги?

– А вы бы так не сделали?

Хюррем даже захлопала в ладоши от восторга.

– Мне так нравится, когда ты со мною честен, а не прикидываешься угодливым рабом. Да ты же воистину змий в овечьей шкуре. И мне даже нравится, когда ты показываешь ядовитые клыки.

– Меня ждет смерть?

– Тебе хочется умереть?

– Отчасти да.

– Ну так не буду тебе мешать. Ты же знаешь, какое наказание полагается за подобного рода неповиновение султану? Тебя насадят на кол и оставят вялиться дочерна на солнце. Куда его вгоняют острием, я не особо разбиралась, но мне говорили, что ощущение не из приятных.

– Ну пожалуйста, госпожа моя…

– Вот только не надо тут меня ни о чем умолять, Аббас. Ты же знаешь, что на меня это не действует.

– Чего вы хотите?

– Твоего повиновения. Только и всего. Твоего беспрекословного повиновения мне до самой смерти.

Аббас стоял, уставившись в циновку под ногами.

– Я так или иначе раб. И мне все равно, кому повиноваться.

– Значит, ты исполнишь мою волю и найдешь кого-нибудь, кто способен принести мне голову Ибрагима?

От самой мысли об этом у него перехватило дух.

– Ибрагима?

– Или ты думаешь, будто соскочить с крюка султана можно за просто так? За избавление от трехдневных смертных мучений я с тебя дешевле точно не возьму, даже не надейся.

– Знаю кое-кого, – согласился он.

Глава 52

Они лежали на диване при свете свечей и месяца в раме распахнутого окна.

– Останься здесь навсегда, – шепнула Хюррем.

– И что будет с османским народом, если я тебя послушаюсь? – усмехнулся Сулейман.

– Империя рассыпется в пыль. Мне все равно.

– Когда-нибудь… – Он оборвал себя на полуслове. – Вечно времени не хватает.

– Опять будет барабан войны и поход невесть куда этим летом?

– Шах Персии вконец обнаглел. Пора прихлопнуть этого москита.

Хюррем нахмурилась:

– Сам войско поведешь?

– До самой Персии ради какого-то назойливого насекомого? Ибрагиму поручу.

– А как там римский император Карл?

– Их папа призвал всех гяуров к союзу против нас. Хочет, чтобы Неаполь и Венеция присоединились к нему и пошли отвоевывать у нас Средиземноморье. Ибрагим в полном восторге, понятное дело. Можно будет хоть круглый год воевать.

– Так мы что, сразу две войны этим летом затеваем?

– Да нет, христиане теперь будут годами спорить между собой, кто их крестовый поход возглавит, да и не факт, что вовсе договорятся. Ибрагим говорит, что неверные готовы спорить до бесконечности даже о том, с какой стороны света восходит солнце. Придется им подождать другого раза.

– Он в этом уверен?

– Я доверяю его суждениям.

– Господин мой, прости за дерзость, но прошлой ночью был у меня дурной сон. Пригрезилось, как ты склоняешь неаполитанского короля и венецианского дожа к миру. Ты им предложил договор, по которому ты не трогаешь их земли, а они взамен не подпускают Карла к морю. Ты сказал, что, если они не согласятся, это послужит твоим адмиралам поводом разорять их берега все лето напролет. Как думаешь, может, этот сон был вовсе и не дурной, а, напротив, вещий?

Сулейман рассмеялся. До чего же сметливый ум, даром что женский.

– Кончится тем, что я тебя назначу великим визирем, – сказал он.

– Ну так, может, и пора уже? А Ибрагима я бы оставила при себе писарем.

– Нет уж, он этого не переживет. – Он посерьезнел. – И не смей над ним потешаться. Без Ибрагима мы бы сейчас с тобою время вместе не проводили. Он – единственный, кто способен помочь мне нести это бремя.

Хюррем погладила его по бороде, наблюдая за игрой мыслей на его лице, покачала головой и прикусила нижнюю губу.

– Что такое, Руслана?!

– Да так, ничего.

– Нет уж, скажи.

Она посмотрела ему прямо в лицо:

– Тебе самому-то не тревожно иногда из-за мыслей, что он может злоупотреблять своей властью?

– Кто, Ибрагим? Да нет, конечно.

– А то разные слухи ходят в гареме на этот счет. Всей правды я не знаю, вот и волнуюсь за тебя всякий раз.

– И что за слухи?

– Не хочу понапрасну оговаривать Ибрагима. Я и сама знаю, что он меня недолюбливает, но дело-то не в этом.

– Но что за слухи-то? – повторил он прямой вопрос.

– Что он насмехается над исламом и якшается с гяурами. Что встречается втайне от тебя с их послами и при этом величает себя султаном.

– Женские фантазии.

– Прости. Не следовало бы мне подобные россказни повторять вслух. Ты прав, все это почти всегда зловредный бабский вздор.

– Ибрагим, конечно, опрометчив и хвастлив, но предать меня он в жизни не способен.

Хюррем встала. Волосы, руки и ноги ее были окрашены хной, а глаза густо насурьмлены.

Без всякого предупреждения она исполнила традиционный троекратный салам наложницы перед первой ночью. Затем расстегнула перламутровые пуговицы своего шелкового гемлека. Ее соски были намазаны гашишем, который усиливал остроту переживания последующих возвышенных мгновений.

Обнаженная до пояса Хюррем пала ниц и приползла к дивану на четвереньках, как простая рабыня. У него сперло дыхание. Стоило ему только подумать, что все ее штучки ему известны, как она его снова удивила.

Она облобызала его стопы в традиционном изъявлении смирения. Он беззвучно стонал, пока ее пальцы расстегивали его одеяния перед актом служения ему.

Вот мой гарем, подумал он. Она одна подобна тысяче женщин!

Город раскинулся обширной цветной мозаикой под длинными пальцами минаретов и сверкающими куполами мечетей. Давным-давно Мехмед Завоеватель приказал, чтобы все дома в Стамбуле были окрашены в зависимости от вероисповедания их обитателей. И теперь серые пятна указывали на армянские кварталы, желтые – на еврейские, и все это посреди моря красных домов самих турок.

Это заметно упрощало задачу Аббаса, поскольку искомый дом был покрашен в черное, как и полагается дому высокопоставленного придворного.

Аббас редко отваживался на вылазки в тесные закоулки Стамбула и дополнительно придал себе безликости, укутавшись с головы до пят в черный феридж. В доме Рустема имелся сокрытый от взора посторонних задний двор. Паж провел Аббаса именно туда. Рустем восседал в киоске в самой глубине двора подле журчащего мраморного фонтана.

Рустем приветствовал его кратким теменна и тут же жестом указал Аббасу его место на ковре напротив себя. Паж принес им по шербету и поставил между ними серебряный поднос со сладостями.

– Меня направила сюда госпожа Хюррем, – сказал Аббас. – У вас с нею есть один общий интерес.

– Какой бы такой мог быть? – спросил Рустем.

– Вы сами.

– Объяснись-ка, кызляр-агасы.

– Царица покрытых никабом головок попросила меня рассказать тебе об одном человеке по имени Хаким Дюргюн. Говорят, он в прошлом году умер от чумы. Однако он по-прежнему возделывает свой земельный надел в Эдирне. Необычайно трудолюбивый призрак, не так ли?

– Необычайно. Я разберусь.

– Также тебе следовало бы разобраться еще и с делом одного землевладельца в Румелии, тот умер четыре года назад, как раз вскоре после того, как ты стал казначеем. С тех пор он так и продолжает стричь с овцеводов, выпасающих стада в его владениях, по восемь асперов за голову в год. А ты, однако же, так до сих пор ничего и не сделал для того, чтобы обуздать алчность этого падкого до чужих денег духа. Это все потому, что ты боишься мертвецов? Или все дело в том, что этот призрак отстегивает по два аспера с каждой овцы лично тебе?

– Откуда у тебя столько познаний о призраках?

– Повсюду, где есть хоть один черный человек, у меня есть пара ушей. Да и к тому же нет во всей империи ни единого дворца или сокровищницы, где не нашлось бы хоть одного предположительно глухонемого, который на поверку оказывается всеслышащим и к тому же болтливым.

Рустем выбрал себе сладость и принялся ее медленно смаковать.

– Ну и чего ты хочешь? Долю в этом деле?

Аббаса восхитило его самообладание.

– Не надо пошлостей, прошу. Я же сюда пришел не карманы набивать, а по поручению госпожи Хюррем.

– Ей что, деньги не нужны?

– Конечно же нет.

– Значит, услуга какая-то?

– Больше, чем просто услуга. Речь идет о союзе.

Рустем посмотрел Аббасу прямо в лицо. «Ноябрьский взгляд, – подумал Аббас. Не холод, а просто серая пустота».

– Занятная схема вырисовывается, – сказал Рустем. – Она хоть понимает, что Ибрагим мой начальник?

– Конечно. И ты, насколько я знаю, скоро отправишься вместе с визирем в поход на восток.

– Какой такой интерес может быть у второй кадын в нашем военном походе на Персию?

– Ни малейшего. Ее интересует лично Ибрагим. Его неуемное бахвальство и так уже стало притчей во языцех при дворе и на базарах.

– А ее это каким боком касается? Я знаю, что он ей не мил, но ведь его заносчивость на гарем никоим образом не распространяется.

– Ее побуждения тебя не касаются. Но визирь вступил на путь, ведущий к падению, и ей бы хотелось, чтобы ты его движение по этому пути ускорил. Ей нужны доказательства его измены.

– Визирь кто угодно, только не изменник…

– Для моей госпожи не имеет значения, изменник он или нет. Она просто хочет, чтобы ты собрал доказательства его предательства.

Рустем взял еще одну сладость и крепко задумался.

– Трудненько будет, – вымолвил он наконец.

– Не слишком трудно, я надеюсь. Иначе однажды ночью султан, убаюканный в объятиях второй кадын, услышит от нее нашептывания о том, как его казначей присваивает уплаченные тимарлы подати и берет мзду с помещиков.

Рустем внешне ничуть не испугался, а просто нахмурил брови с таким видом, как если бы пропустил неожиданно сильный ход на шахматной доске.

– И что мне будет наградой, если проявлю себя изобретательным союзником?

Аббаса искренне удивила такая постановка вопроса.

– Твоя жизнь?

– Если уж мы тут торгуемся, кызляр-агасы, – а ты же говоришь, что пришел заключить сделку, – то теперь моя очередь сделать твоей хозяйке встречное предложение. Передай ей, что в уплату за Ибрагима мне бы хотелось заключить с нею более прочное и долговременное соглашение. Мы могли бы принести друг другу еще очень много добра.

– Я ей передам, – услышал он в ответ.

«Никогда не улыбающийся» едва не поступил вопреки своему прозвищу. Но все-таки сдержался.

Глава 53

Галата́ была построена на одном из семи холмов Стамбула, прямо через Золотой Рог от мыса Серальо. Над поселением главенствовала Галата-Кулесы, возведенная генуэзцами круглая сторожевая башня. Между ее подножием и гаванью теснились домишки с лавочками, где и обитали еврейские и генуэзские торговцы привозными товарами за комиссию. Держали там свои склады и берберы с аравийцами, заполняя их по мере подвоза специями, слоновой костью, шелками, стеклом и жемчугами. Были там даже торговцы, которые подавали вино и арак.

Людовичи держал в этом квартале дом, хотя никто там никогда не жил. Предназначен он был для безопасных встреч с его осведомителями и получателями взяток из числа придворных чиновников. Принимать нескончаемые потоки пашей у себя в палаццо в Пере ему было не с руки во избежание пересудов.

Стены дома были выкрашены в желтый цвет, указывая на принадлежность его хозяев к еврейской диаспоре. Большинство помещений в доме были совершенно пусты. Единственная обставленная комната – приемная на верхнем этаже, в которой на роскошном персидском ковре стоял низкий дастархан кедрового дерева в окружении шелковых подушек – будто в пику прочему скромному убранству этого дома.

Аббас наведывался сюда раз в месяц без риска быть узнанным в своем черном феридже. Людовичи поначалу попытался разговаривать с ним в привычном дружеском тоне, но вскоре понял, что от прежнего Аббаса, каким он его помнил по Венеции, не осталось и следа. Их встречи, похоже, были ему нужны исключительно ради возможности поговорить о политике, хотя кое-какие бесценные сведения о том, что и как происходит в кулуарах Топкапы, торговец от него почерпнул. И платы за подобную информацию Аббас с него ни разу не спросил. Истинная цель его визитов была одна-единственная.

– Как там Джулия? – спросил он.

Людовичи вспомнил, как он ее вытащил под утро из воды ровно три года тому назад. Он ее тогда укутал в одеяла и внес на руках к себе в палаццо по ступеням, ведущим от кромки воды, где он пришвартовал свой карамусал. Она была бледна и холодна как мрамор, да так и осталась такою поныне – прекрасной и нездешней, будто статуя Santa Maria dei Miracoli или призрак, витавший среди садов и позолоты комнат.

– Она в порядке, – сказал он.

– Знаешь, ей нельзя и дальше оставаться в Стамбуле. Здесь небезопасно.

– Что случилось?

– Этого я тебе не могу сказать.

– Но Аббас…

– Пожалуйста, не надо. Просто вывези ее из Стамбула. И чем скорее, тем лучше.

– Куда же ее можно отправить-то?

– Не важно, куда, главное – прочь из Стамбула. Я делал все, что мог, для ее защиты, пока это было в моих силах, но теперь ситуация мне более этого не позволяет.

– Сделаю, что могу.

– Нет, этого мало. Ты должен ее лично вывезти.

– О ней что, кто-то проведал?

– Просто пообещай мне это сделать.

– Обещаю, – сказал Людовичи.

Сулейман верхом на чистокровном белом каппадокийце взирал на свои войска, идущие строем через главную площадь Атмейданы к паромным переправам до Ускюдара на их пути в Азию.

Ипподром сотрясался от грохота колес фургонов с припасами и стенобитных орудий. Тучи удушливой пыли вздымались из-под копыт конницы и башмаков со стальными шипами пехоты султана.

Из мглы на коне выехал блистательный Ибрагим в белом плаще.

– Благослови же нас на подвиг, владыка. Дабы и ты пребыл с нами там.

– Вы должны защитить Багдад от шайтана!

– Я сокрушу шаха, как ты повелел! – визирь натянул повод и, поравнявшись с Сулейманом, окинул взором свое воинство.

Первыми шли азапы – пехотное ополчение, набранное из разбойников, каторжников и прочих головорезов, которым терять нечего, – либо поживятся в походе, чем Аллах пошлет, либо им так или иначе прямая дорога в рай. Именно по той причине, что терять азапам было нечего, их первыми и посылали в самое пекло при каждой атаке. Ибрагим их называл «засыпкой для рвов».

Следом прогромыхала регулярная кавалерия на лошадях в шитом золотом и серебром убранстве, в отдраенных до блеска стальных шлемах и кольчугах.

За ними проследовали янычары с развевающимися по ветру плюмажами из перьев райских птиц и в роскошных небесно-синих халатах с длинными полами, колышущимися из стороны в сторону при каждом шаге лошади. Каждый полк их шествовал в сопровождении неимоверных размеров медного котла, который служил им еще и взамен штандарта.

После них шли полуголые дервиши в одних лишь зеленых передниках да бурых верблюжьих папахах. Эти шествовали под сунны Корана. Вдоль их рядов скакали туда-сюда какие-то вовсе невменяемые с длинными патлами волос из-под шапок леопардовой кожи…

Замыкали шествие муллы в зеленых тюрбанах, ведя за собою верблюда со священным фрагментом святой Каабы.

Наконец, вслед за воинством потянулся и обоз – фуры с припасами, караваны верблюдов, бронзовые осадные пушки. Белое знамя с пылающим мечом Мухаммеда и вышитым золотом текстом из Корана развевалось на ветру.

Должно было мне идти с ними, подумалось Сулейману.

– Я тебе привезу в подарок голову шаха! – воскликнул на прощание Ибрагим.

В душе у Сулеймана всколыхнулось беспокойство. «Я всю веру свою в тебя вложил, Ибрагим, – подумал он. – Упаси Аллах, чтобы моя вера в тебя оказалась избыточной».

Глава 54

Рустем рассчитал так, что, если в ближайшее время сам себя не выдаст, то в дальнейшем ему от союза с главным черным евнухом будет одна выгода вне зависимости от того, какие кости выпадут. Ясно было, что вот-вот грядет большой раздор между Гаремом и Диваном. Так разве не дальновидно при таком раскладе иметь по опоре под ногами в обоих лагерях?

Ибрагима он будет и дальше подогревать в его амбициях. Если вернется триумфатором, он будет тут как тут на его стороне. Если же его затея провалится, он взыщет причитающееся с этой ведьмы Хюррем.

Марш-бросок по диким анатолийским степям выдался предсказуемо долгим и трудным. Армия вздымала клубы пыли, влачившиеся за нею долгим шлейфом под скулеж трусливых шакалов, преследовавших воинов.

Разведчики кружили впереди, а верблюжьи караваны и тяжелые пушки скрипели где-то далеко позади, и колонна войск растянулась по разбитым иссушенными колеями дорогам от края и до края плоского горизонта. Так лето и минуло, прежде чем они добрались, наконец, до места – к подножию великих азиатских гор и тихих, прохладных вод озера Ван.

Оттуда им привиделись сияющие на солнце голубые купола Тебриза. Ибрагим устремился прямо туда, однако коварный шах Тахмасп не рискнул кинуть свою кавалерию в открытый бой против его артиллерии; а вместо этого ускользнул куда-то за Султанский хребет.

Ибрагимов штандарт с шестью конскими хвостами (только у султана было больше) был прочно вогнан в каменистую землю. Походный шатер трепало крепким ветром. Острые как бритва горы вздымались на фоне покрытого рваными тучами неба.

Когда Рустем вошел в шатер, там уже успели растопить медные жаровни, и холод был не столь пронизывающий, как снаружи. Ибрагим восседал на троне из слоновой кости и черного дерева. Рустем приложился лбом к ковру в приветствии.

– Рустем? Тебе разве не положено сейчас охранять караван с припасами и шелками? – строго спросил Ибрагим. Он явно был не в духе, и это было опасно. Последние недели принесли ему одни разочарования вместо ожидаемой быстрой и решительной победы.

– Я подумал, что мог бы и здесь тебе чем-то услужить, мой господин, – сказал Рустем.

– Остатки денег помочь пересчитать, что ли?

– Да нет, мой господин, по шахскому вопросу.

– Шах этот – хуже шакала. Убегает от нас, поджав хвост, а затем изворачивается, вынюхивает, где мы, подкрадывается с тыла и кусает за пятки.

– А что наши разведчики? До сих пор не раскрыли местонахождение его армии?

– Это его горы. Он здесь знает каждую долину, каждый гребень.

– Так, может, выманить его?

– На какую такую приманку?

– Если бы ты, скажем, предложил ему договор…

– Ни в жизни! Я поклялся его сокрушить!

– Ты же тут не с европейским благородием дело имеешь, мой господин. Шах – чистый шакал, твои слова. Так что никакого бесчестия не будет в том, чтобы использовать предложение договориться об условиях заключения мира просто в качестве приманки, а когда он подтянется поближе – ударить.

Ибрагим призадумался.

– И что именно ты предлагаешь? – спросил он наконец.

– Надо бы нам как-то доставить ему весточку с приглашением к переговорам, как думаешь?

– Ну а как мы это сделаем-то?

– Я уверен, что Сефевиды за нами следят, возможно, даже прямо сейчас, пока мы тут о них толкуем. Так что любой одинокий гонец, высланный нами на восток, будет ими перехвачен. Так они нас и найдут, и самим нам их даже искать не придется.

– Отрежут они нашему гонцу нос и уши – и вышлют нам в подарок в кожаном мешочке.

– Это они могут. Но, опять же, а вдруг их шаха не особо прельщает перспектива лето за летом прятаться от нас в горах? Не вечно же ему с нами воевать.

Ибрагим встал и принялся расхаживать по шатру. Небо снаружи налилось свинцовой серостью. Грозовые тучи мчались прямо на них со скоростью идущей в атаку кавалерии.

Рустем наблюдал за раздумьями Ибрагима, затаив дыхание. Вот он, его шанс: если Ибрагим клюнет на наживку, удача ему обеспечена. Не вечно же ему служить счетоводом!

– А дозволь-ка ты мне доставить им это послание.

– Тебе, Рустем?

– Хочу лично выманить этого шакала из логова!

– С какой стати чиновнику напрашиваться в посланники?

– Честолюбие взыграло – отличиться хочу!

– И каков твой план?

– Запечатанное послание от тебя, мой господин, с предложением отдать шаху Тебриз и Азербайджан в обмен на священный город Багдад. Что до восточных границ его государства, то их мы готовы признать.

– Да не поверит он ни за что в наше согласие на такие уступки.

– Лицом к лицу я его сумею убедить. К тому же у тебя ведь есть дубликат личной печати Сулеймана. Если предложение будет скреплено ею, он точно поверит в его неподдельность.

– Ну, предположим, выслушает он тебя. Дальше что?

– Вызовем его со свитой на равнину под флагом перемирия – и перебьем там как собак, коими они, по сути, и являются! – Гроза шла теперь у них прямо над головой, и раскаты грома были оглушительны, как выстрел из пушки в упор, и сотрясали почву под ногами, а ливень с ветром только что не срывали пологи шатра.

– Он никогда в это не поверит.

– А ты дай мне попробовать. От меня он узнает о союзе, который затевает против всех нас римский папа. И я его сумею убедить, что нас больше тревожат наши западные рубежи, вот мы и желаем отделаться от него.

Рустем увидел, как на лице Ибрагима взыграли противоречивые чувства. После Вены он не мог позволить себе еще одного провала, тем более что Хюррем настраивает султана против него. Ему нужна была эта победа.

– Хорошо, Рустем, – сказал он наконец. – Если сумеешь вытащить его ко мне, тебя ждет такая награда, какой тебе в жизни не снилось!

Рустем поклонился. Так-так, подумал он, первый ход дался легко.

Глава 55

Шах Тахмасп взирал сверху вниз на доставленную к нему жалкую тварь. Пленника в цепях и с завязанными глазами доставили в лагерь два его разведчика и швырнули лицом в грязь перед входом в его павильон, где тот теперь и валялся с приставленными к шее ятаганами, пока шах читал изъятое у него послание.

Дочитав, шах передал письмо своему мулле, тот после ознакомления – одному из воевод. Оба только покачали головами. Шах выхватил у них это послание обратно и перечитал его в третий раз. Он был молод и тонок как хлыст, и глаза его лучились беспощадной жестокостью. Когда шах наконец заговорил, голос у него оказался высокий и будто с присвистом.

– Как твое имя, гонец?

Несчастный поднял лицо от земли.

– Рустем, господин. – Из рассеченных губ пленника струилась кровь.

– Каков твой чин в армии Сулеймана?

– Я его казначей, господин.

– Чиновник, значит. С каких это пор османы завели привычку посылать гонцами счетоводов?

– Великий визирь мне доверяет.

Шах нахмурился.

– Стало быть, Ибрагим убедился, что лучше искать мира. А как насчет его султана? Точно ли он того же хочет?

– Ибрагим пользуется полным доверием Властелина двух миров. Султан даже передал ему свою личную печать.

– Сам вижу.

– Он ему дал добро и на заключение договоров от своего имени.

– А ты мне можешь сказать, почему твой так называемый «Властелин двух миров» сам не выступил в поход против нас во главе своего войска, как это делал его отец?

– Он устал от войны, мой господин. Поэтому-то он и ищет мира.

Слухи об этом доходили до ушей шаха Тахмаспа и раньше. Предложение выглядит вполне разумным, подумал он. Если оно настоящее, ему не составит труда представить его муллам в качестве великой политической победы. Багдад им так или иначе надолго не удержать перед лицом османских армий.

– Подобный договор, вероятно, возможен, гонец Рустем. Но встретиться мы должны там, где выберу я, и в присутствии одних лишь телохранителей.

– Вы сомневаетесь в честности Ибрагима?

– Нет. Он же турок.

– Он грек, – поправил его Рустем.

Шах кивнул двум стражам, и те подняли Рустема на ноги.

– Если он согласится с моими условиями, скажешь ему, что я принимаю его предложение. Ступай с миром.

Стражи уволокли его прочь. Шах смотрел, как они водружают по-прежнему закованного в цепи и ничего не видящего из-под повязки гонца на лошадь и выводят его через ряды палаток в южном направлении прочь из их лагеря. Он снова задумался о Сулеймане. Осман – и вдруг возжелал мира? Что это – первый признак слабости? Ну да на все воля Аллаха.

– Вот следы копыт твоей клячи, – сказал перс, срывая повязку с лица Рустема. – Езжай по ним обратно вдоль этого отрога – так и доберешься до долины, где стоят лагерем твои друзья. – Другой всадник отомкнул замки на цепях.

Рустем зажмурился от яркого солнца, затем часто заморгал. Один из стражей – бородатый головорез в видавшем виды коническом шлеме – вдруг дернул его за бороду:

– При следующей встрече шах, надеюсь, позволит мне выпустить тебе кишки.

Рустем, не обращая внимания на оскорбления, взялся за поводья. Не до дерзких персов ему; на кону у него – много большее!

Слишком уж Ибрагим великодушен для того, чтобы именоваться воистину Великим визирем, подумал он. Величие требует расчета и планирования. Воистину велик лишь тот, кто способен усмотреть в опасности возможность.

Как он сам.

Два перса ускакали, оставив его в полном одиночестве на степном нагорье. И тут он все-таки позволил себе едва заметную улыбку, прежде чем пуститься в обратный путь к лагерю. В седле он, конечно, по-прежнему держался как чиновник, но в сердце своем окончательно сделался отчаянным разбойником.

Глава 56

Лицо Ибрагима выражало веселое удивление. Шелковый полог шатра трепыхался в такт с порывами стонущего ветра.

– Ты таки отыскал шаха?

– Да, мой господин.

– Ты меня изумляешь, Рустем. Воистину не чаял тебя увидеть в живых. Глаза тебе там, само собой, завязали и не развязывали, так?

– Воистину так.

– Обращались-то хоть хорошо?

– Сносно.

Халат на нем был рваный и грязный. В бороде – спекшаяся кровь вперемешку с глиной. В тускло-серых глазах – пустота.

– У тебя губа рассечена.

– Пустяки.

Ибрагим разразился смехом.

– Какую потерю в твоем лице понес бы мир изящной словесности!

– Не думаю, мой господин, – сказал Рустем.

Ибрагим покачал головой. По временам он развлекал себя фантазией о том, как сносит Рустему мечом макушку черепа, будто перед ним не голова, а яйцо, – а там под скорлупой находит счеты вместо мозга.

– Ну и что шах говорит по поводу нашего мирного предложения?

– Он отказывается его принять, мой господин.

Ибрагим помрачнел, но улыбка на побледневшем лице осталась собачьим оскалом.

– Он что, нам не верит?

– Он не поверил в правомочность нашего письма.

– В правомочность?

– Он сказал, что не может вести с тобою дел.

Улыбка исчезла.

– Почему это не может?

– Он сказал, что ты – всего лишь воин, а он мог бы принять подобное предложение за подлинное только в том случае, если бы оно исходило лично от султана и за его подписью, а не от прислужника султана.

Ибрагим вскочил на ноги и стиснул кулаки, дабы унять дрожь ярости в ладонях. Затем он схватил Рустема за грудки и швырнул через весь шатер. Рустем остался лежать под пологом на боку с видом не только не испуганным, но даже и ни капли не удивленным.

Ибрагим выхватил кылыч из усыпанных самоцветами поясных ножен, обеими руками вознес клинок над головой и со страшной силой обрушил его на спинку трона. Осколки слоновой кости и щепки черного дерева разлетелись и рассыпались кружевом по всему шатру.

– «Прислужник султана», значит?! Это прислужник султана, что ли, день за днем восседает во главе Дивана и вершит судьбы Империи?! Прислужник ведет армии султана в бой, пока сам он предается сладострастию у себя в гареме?!

– Он же это сказал по неведению, мой господин.

– Он что, и впрямь считает, что султаны отправляют прислугу на битву во главе войска? Это правда, Рустем?

– Я только повторяю его слова. Он сказал, что не может вести переговоров ни с кем, кроме султана османов лично.

– Как долго мне еще это терпеть?! Султан вверил мне свои земли, свои войска, свою власть. И вести войну или даровать мир – также в моих руках. Известно ли шаху, кто призвал нашу армию сюда? Это ведь сделал я, а не султан! Все бремя лежит на мне, а он-таки смеет называть меня «прислужником султана»?

Ибрагим поднес свой кылыч к самым глазам Рустема и медленно повертел лезвием клинка так, чтобы тот имел возможность в полной мере оценить переливы струящегося с его граней отблесков света.

– Когда мы его возьмем, мы возьмем его живым.

– Сперва мы должны выманить его. Если мы передадим Властелину жизни послание…

– Нет! Я дал клятву вернуться с головой шаха. Мне что, теперь служить у него на посылках?

– Так, может, имеется другой способ?

– Какой такой другой способ?

– Вся Империя знает, насколько высоко тебя чтит султан и как сильно тебе доверяет. Вот и впечатли этим шаха. Ты должен ему показать, что уполномочен заключить подобный договор.

– Как?

– Ты должен снова передать ему предложение, подтвердив, что оно остается в силе. Только на этот раз ты должен подписать его как султан.

Ибрагим уставился на него. Этот сумасшедший хоть понимает, что говорит?

– Это невозможно.

– А что нам еще остается, мой господин? Не гоняться же за ним по этим горам до самой зимы?

– Я многое могу, Рустем, но только не титуловать сам себя султаном.

– Да кто об этом узнает-то после того, как дело будет сделано? Закопаешь этот документ в той же яме, что и труп шаха, – и дело с концом.

Ибрагим снова уставился на него. Немыслимо!

Хотя… А почему бы и нет? «Я же и впрямь султан по всем статьям, кроме звания. Он мне препоручил и Диван, и армии; если бы он не хотел, чтобы я действовал от его имени и лица, зачем было передавать мне чуть ли не все свои полномочия?».

– Нет, не могу на этой пойти, – сказал он.

– В таком случае нам нужно поспешить отвоевать Багдад. Вот только шах тут же отобьет его обратно, как только мы отправимся домой.

Ибрагим закрыл глаза. Рустем прав. Как ему вернуться к Сулейману без известия о том, что их восточная граница в Азии отныне на замке́? Ведь их истинное предназначение – вкусить от Зеленого яблока, а не мотаться по этой дикой пустыне. Лишь сокрушением Рима он высечет свое имя на памятном камне истории в одном ряду с именем Александра. И если ради этого ему теперь нужно взять в руки молот, чтобы поскорее прихлопнуть этого назойливого комара, значит, так тому и быть.

И он приказал Рустему немедля принести чернила, перо и пергамент.

Шаху Тахмаспу Персидскому приветствия и здоровья, и да будут благословенны Ваши дни. Из всяческих изустных сообщений нам стало известно о Ваших миролюбивых чаяниях, да и мы милостью Всевышнего – и да пребудет все вовеки в согласии с волей Его! – не желаем и сами воевать с братьями по исламу. Засим мы и даем знать, что, ежели Вы соизволите оставить священный град Багдад и все прилегающие земли, завоеванные Вами силою оружия, мы сдадим Вам Тебриз и земли, именуемые ныне Азербайджаном, в обмен на тысячу золотых дукатов дани в год. Кони наши день и ночь ждут под седлами в готовности к нашему выезду к месту заключения мира с Вами.

Писано в 941 году от Хиджры.

Ибрагим, сераскир-султан.

Глава 57

Рустем выехал верхом на гребень над османским лагерем. Дым от утренних костров тянулся высоко вверх и затуманивал панораму дальних гор. Сверху ему был хорошо виден алый шатер великого визиря с обвисшим из-за безветрия штандартом с шестью конскими хвостами.

Он развернулся и пустился в путь в северном направлении. Пришпорив коня, он отъехал за пределы видимости из лагеря и тут же резко повернул налево и помчался галопом на запад. Теперь, когда он не вернется в срок, Ибрагим решит, что люди шаха его убили. Только к тому времени, когда он его хватится, сам Рустем будет уже в Стамбуле.

Сулейман стиснул письмо в кулаке, и лицо его исказилось от горя.

Окружавшие его паши, муфтии и генералы разом примолкли. Султан с легкостью читал их мысли: тщеславный и хвастливый грек наконец-то подписал себе смертный приговор.

Посреди Дивана стоял Рустем-паша, готовясь дать показания. Пахло от него на этот раз не духа́ми, как бывало, а конским потом и навозом. Он, по его словам, три недели без передыха мчался сюда из приграничных с Азербайджаном земель, чтобы поскорее доставить свою весть.

«Лучше бы твой конь споткнулся на всем скаку и свернул тебе шею», – подумал Сулейман.

– Ты это написал по его приказу? – спросил он наконец.

– Да, великий владыка. Он скрепил это письмо твоею печатью и велел мне доставить его шаху Тахмаспу.

Сулейман знал, что ловушка захлопнулась. Он что угодно мог бы простить Ибрагиму, но только не это. Если бы Рустем донес ему на визиря частным образом, он бы еще мог изыскать какое-нибудь извинение. Но теперь, когда случившееся предано огласке, такая возможность для него закрыта.

– Почему ты не исполнил его приказ и не доставил это шаху? – спросил он.

– Господин мой, я знаю свой долг и выполняю его. Я не мог себе позволить предательства. Ведь я твой верный слуга.

– Султан перед тобою в превеликом долгу, – выдавил он из себя, уставившись на смятый пергамент у себя в кулаке. – Как движется кампания?

– Шаха с его войском никто так в глаза и не видел, – разве что навозный след их коней. Аги призывают Ибрагима идти на Багдад, но он их не слушает. Говорит, что лишь ему одному известно, как добиться победы. Говорит, что так было, есть и будет всегда.

По палате разнесся всеобщий вздох. «Как смеет Рустем говорить подобное?» – поразился Сулейман. Повторяет эти гнусные наветы перед всеми таким тоном, будто это цифры из какой-нибудь учетной ведомости.

– Ну а как насчет боевого духа моей армии?

– Воины ропщут, что не ты во главе них. Дескать, без тебя им победы не добиться. Янычары так и вовсе полагают, что Ибрагим нарочно ведет их подальше в горы на верную гибель.

Сулейман смотрел на медленно оседающую в желтых солнечных снопах пыль. Позади него высоко в стене было то грозное окно, сидя у которого он частенько подсматривал тайком за тем, что происходит в Диване. Как бы ему хотелось и теперь быть там – и молча взирать сверху вниз на то, как кто-то другой выносит ужасное решение, которое прямо сейчас должен, наконец, вынести он сам.

Глава 58

Хюррем неслышно вошла, раздвинув вельветовый занавес, и опустилась перед ним на колени. В кои-то веки она приветствовала его без тени улыбки на лице. Поцеловав Сулейману руку, она приложила ее к своей щеке.

– Ты знала?

– Да, мой господин.

– Откуда?

– Нашептали в гареме.

– Откуда только в гареме узнают обо всем, что творится, раньше меня?

– Я, едва раздвинув занавес, увидела твое лицо и поняла, что то, о чем шепчутся, – правда.

Сулейман погладил ее по волосам, и его лицо смягчилось.

– И что мне теперь делать?

– Можно мне взглянуть на письмо, мой господин?

Скомканный пергамент был по-прежнему у него в кулаке. Хюррем осторожно разжала его пальцы, взяла и расправила письмо. Размазанный и залитый потом из его ладони текст теперь читался с трудом. Но подпись была вполне разборчива:

Ибрагим, сераскир-султан.

«Ай да Рустем», – подумала она. Аббас с выбором не ошибся. Редкостный гений интриги!

– Просит шаха о мире от твоего имени, – сказала она.

– Это же безумие! И что только его сподвигло на такое?!

– А этому Рустему можно верить?

– Да это же просто чиновник. Он по недоумию считает, что сослужил мне этим добрую службу. А тут – акт измены, скрепленный моею личной печатью! Никакие обстоятельства или провокации не оправдывают того, кто посмел назваться, а тем более подписаться султаном. Это измена!

– Но он же твой друг.

– Он мне много больше, чем друг. А потому случившееся еще более непростительно.

– Не торопи события, остынь немного, мой господин.

Сулейман покачал головой.

– Ты нынче, верно, единственная его заступница. У него тут вдруг отыскалось столько врагов, что я и представить себе не мог. Из всех крысиных нор дворца повылезли – и поносят его кто во что горазд.

«А вот я за него замолвлю слово, – подумала она, – чтобы потом, когда его голова будет гнить над дворцовыми вратами, ты памятовал о том, какая я добрая».

– Тебе нужно самому к нему отправиться.

Он кивнул.

– Я не могу пойти против себя и жестоко наказать его, Руслана. Это для меня все равно что вырезать самому себе сердце из груди.

– Значит, должен быть какой-то способ его простить.

Султан вырвал письмо у нее из рук.

– Разве этому есть прощение?! – Он вскочил на ноги и подошел к ближайшей свече, поднес письмо к пламени и, не отрываясь, смотрел, как сгорает дотла злополучный лист. – Ибрагим мне сам все расскажет об этом письме, собственными устами, когда я туда доберусь. Если он мне истинный друг, он от меня ничего не утаит. – Сулейман растоптал пепел подошвой.

Хюррем встала, обвила его руками и притянула его голову к своей груди.

– Хюррем, – сказал он, – что бы я без тебя делал?

– Ш-ш-ш, – шептала она ему, гладя по голове и сильнее прежнего презирая за слабость.

Глава 59

Сулейман с тремя сотнями конницы пересек Босфор и выехал из Ускюдара на восток по раскаленным равнинам Анатолии в сторону Азии. Его отряду предстоял целый лунный цикл выматывающей до сведенных мышц скачки по удушливой пыли.

Он вел свою кавалерию по следам Александра через сады инжира и оливковые рощи, поля хлопка и пшеницы. После Коньи началась пустыня, где солнце жарило и вовсе нещадно. Из признаков жизни на пути попадались разве что черные юрты кочевников да саманные стены караван-сараев.

Они миновали Эдессу, родину Авраама, где старики, сидя у пруда под сенью крепостной стены, кормили горохом священных карпов. Оттуда дорога пошла в горы, и резко похолодало. Бурую степь сменили голые скалы, изрезанные глубокими лощинами. Ветер трепал всадников и коней будто хлыстом. Бешеные шквалы налетали, казалось, из ниоткуда. Местность была пригодна для жизни разве что коз и овец да пасущих их курдов.

И шаха.

Они ехали по двенадцать часов в сутки, останавливаясь лишь для того, чтобы дать роздых изможденным коням. Наконец они добрались до Азербайджана.

Разведчики выехали вперед на поиск лагеря. Минул не один день, прежде чем, въехав на гребень, они увидели расположившуюся на плато внизу османскую армию. Сулейман, хотя и был утомлен сверх всякой меры, весь подтянулся, чтобы смотреться выше в седле, и пустился вниз по склону, чтобы снова взять командование воинством Всевышнего на себя.

Шатры были разбиты строго по линиям разграничения между родами войск и полками. Через равные промежутки были вырыты отхожие ямы. Лошади были должным образом собраны в загонах, а осадные орудия, фургоны с припасами и пушки выстроены в правильные ряды.

В лагере стояла тишина, поскольку драки, азартные игры и выпивка были под строгим запретом. Но, как только люди признали знамя султана с семью конскими хвостами и увидели его бородатую фигуру в зеленом облачении и белоснежном тюрбане, затишье тут же сменилось неистовым ликованием.

Весть разлетелась мгновенно: Сулейман вернулся – и лично поведет их через горы, в бой, за победой!

Султан остановил коня перед алым шатром под флагом с шестью конскими хвостами. Ибрагим выбежал ему навстречу и быстро исполнил ритуальный салам на земле перед ним.

– Мой господин, – сказал он.

«И где только теперь его мальчишеская улыбка? – дивился Сулейман. – Где тот молодец, что спешил скорее обнять меня после всякой долгой разлуки?»

– Ну и как, добыл мне голову шаха? – спросил Сулейман.

– Пока что нет, мой господин, – ответил Ибрагим.

– Тогда мы выдвигаемся отсюда на Багдад. Отдай приказ.

Глава 60

– Хорошо, что ты здесь, мой господин. Вот только причина твоего прибытия меня печалит. Неужто ты перестал мне доверять как своему визирю?

Они сидели на толстых коврах в павильоне Сулеймана. Угли в медной топке ярко полыхали, раздуваемые неожиданно усилившейся тягой. Сулейман слишком устал, чтобы думать. И слишком замерз, чтобы перестать кутаться в подбитый горностаем стеганый халат.

– Место султана во главе его войска, о чем ты мне и сам неустанно напоминал.

– Неужто это единственная причина, господин мой?

– Будучи блюстителем веры, я обязан защищать Багдад, а не позволять своей армии впустую гоняться за призраками по бескрайним степям.

– Так ведь как побьем шаха, так и Багдад будет нашим по-всякому.

Сулейман пытался отыскать правду на лице Ибрагима. «Я ведь в любой момент его выведу на чистую воду, – думал он, – и он все мне выложит как на духу о том, что и почему именно сделал. Между нами не может быть секретов».

– Может, нам попробовать с шахом договориться? – решил прощупать друга Сулейман.

– А разве у нас есть, что ему предложить?

– Сам как думаешь?

– Нечего нам ему предложить. Разве что моток веревки, чтобы повеситься.

Сулейман покачал головой:

– Он такой же неуловимый, как наш священно-римский император. Мы ни того, ни другого в жизни на битву в чистом поле не выманим. Поэтому-то нам и важнее всего исполнять свой долг и проявлять в этом терпение. Ведь мы защищаем веру.

– Веру?! – Видно было, что Ибрагим тут же пожалел о вырвавшемся у него нечестивом восклицании.

– Именно за нее сражается моя армия, Ибрагим. За веру – и ничто другое! Джихад ведется только во имя и во славу Аллаха. – Кони снаружи ржали и рвались с поводьев, встревоженные усиливающимся ветром. Сулейману был слышен их отчаянный цокот. – Завтра выступаем на Багдад. Отвоюем город и, если понадобится, там и перезимуем. Горы – не место для армии.

– Как прикажешь. – Ибрагим уставился на угли в полыхающем очаге, и губы его сжались в нитку. – За что ты со мною так?

Сулеймана удивила его дерзость. «После предательства, – подумал Сулейман, – ты еще смеешь у меня о чем-то допытываться?»

– Я устал. Мне нужно поспать. Оставь меня.

– Но, господин мой…

– Уходи.

Раньше у них была традиция делить в походах ночлег в их общем на двоих павильоне. Но теперь Ибрагим даже не попытался протестовать, а просто встал, исполнил салам и вышел вон.

Ночью спустился с гор и пронесся над плато снежный буран. Сулейман проснулся от ржания коней и криков верблюдов, застигнутых обрушившейся бурей. Порывы ветра сотрясали его павильон так, что он испугался, что его порвет надвое. Он вышвырнул наружу меховую шубу и следом вышел сам разведать обстановку.

Завесы стелющегося над землей снега с дождем и градом сметали все на своем пути, и ему приходилось защищать лицо ладонями от их жалящих пощечин. Факелы, на миг вспыхнув, тут же потухли под новым шквалом.

Его пажи дрожали от ужаса. Даже один из личных телохранителей рухнул на колени и неистово взмолился:

– И да защитит нас Всевышний! – вопил он. – Это все персидские маги наслали!

– Это всего лишь буря! – взревел Сулейман. – Встань, если ты мужчина!

«Будь ты проклят, Ибрагим, – думал он. – Будь ты дважды проклят – за предательство и за тупость!»

Утренняя заря застала всю долину покрытой белым саваном. Ошеломленные воины бродили в полной растерянности, будучи не в силах узнать окружающий пейзаж. Кто-то впивался скрюченными пальцами в снег в надежде вызволить товарища, кто-то из последних сил тянул за веревку верблюда, наполовину погребенного под сошедшим со склона оползнем…

Целые полки просто исчезли без следа вместе со сметенными ураганом палатками. Кое-где на поломанных кольях все еще трепыхались на утихающем ветру обрывки холстины.

А затем на долину опустилась зловещая тишина.

Ибрагим обратил свой взор к скальным челюстям перевала, более всего страшась, что вслед за бурей оттуда появится еще и персидская конница.

– Ибрагим! – Сулейман стоял выше него по склону, и лицо его было искажено яростью. – Что ты наделал?!

Ибрагим беспомощно развел руками. Кто мог знать, что летом вдруг разразится снежная буря?

– Если персы сейчас нагрянут, – прокричал Сулейман, – мы тут все поляжем!

Ибрагим отвернулся и стал продираться через снег выше колена обратно вниз, к останкам лагеря. Нужно как можно скорее перестроить боевые порядки и отступить отсюда на другие позиции.

Само понятие «поражение» было ему чуждо. Он даже теперь не мог поверить, что оно его уже постигло.

Глава 61

После того как они закончили с делом, Аббас сказал:

– Опасные все-таки деньки. Ты убедился, что она в безопасности? Точно ли ее вывезли из Стамбула? – На лице его играли отблески свечи.

– Да, – ответил Людовичи. – Она нынче далеко отсюда.

Аббас удовлетворенно прокряхтел что-то невнятное.

– А о старых деньках в Венеции ты часто вспоминаешь, Аббас?

– Нет, вовсе не вспоминаю. Слишком больно. С прошлым покончено раз и навсегда.

– И тебе никогда не хотелось, чтобы ты тогда повел себя по-иному?

– Судьба человека начертана Создателем прямо у него на лбу при появлении на свет, и моя оказалась такова. Ну не мог я тогда поступить иначе, как облаку не вольно решать, куда ему плыть по небу.

– Знаешь, а я ведь верю, что в Судный день Богу следовало бы попросить прощения у тебя за то, что Он над тобою учинил…

– Не богохульствуй, Людовичи! Слышать от тебя более подобного не желаю! – Аббас хлопнул в ладоши, подавая своим глухонемых рабам сигнал, что они уходят. Рабы тут же откликнулись на жест, а не на звук, которого слышать не могли, – и поспешили помочь хозяину подняться на ноги. – Один последний вопрос. Ты хоть раз приводил Джулию в свой собственный гарем?

Вопрос явно застал Людовичи врасплох.

– Но она же не наложница. Она христианка и к тому же высокородная.

– Да, но ты ответь: приводил или нет?

– Нет, не приводил.

– Добро, – сказал Аббас. – Я рад. – И развернулся к выходу.

– А если бы даже и приводил? – спросил Людовичи.

– Но ты же не приводил. Так чего тогда спрашиваешь?

По возвращении в Перу Людовичи прошел к себе в кабинет и встал у окна, выходящего на Рог. Оттуда он крикнул Гиацинту, чтобы тот нашел и привел Джулию. Евнух поспешил по коридорам исполнять приказание, а Людовичи расположился за рабочим столом в ожидании.

Она вошла, почти неслышно шелестя длинными полами юбок по мрамору.

– Хотел меня видеть?

Людовичи встал и предложил ей стул:

– Присядь, пожалуйста.

Она послушалась, а он приставил свой стул поближе и сел рядом.

– Что-то не так? – спросила она.

– Только что виделся с Аббасом. Он хочет, чтобы ты отсюда уехала. Говорит, что тебе здесь опасно оставаться.

– Думаешь, кто-то в гареме проведал, что я жива?

– Не исключено. Хотя и не вижу, как такое возможно. Сказал только, что оставаться тебе опасно.

– Но куда же мне деваться?

– Не знаю. Могу переправить тебя обратно в Италию, в монастырь какой-нибудь…

Она покачала головой:

– С чего ты взял, что участь монашенки для меня предпочтительнее судьбы наложницы? Там разве что вечерние развлечения будут другими…

Он отвернулся и уставился в собирающиеся над Рогом вечерние сумерки.

– У меня есть выбор?

– Я тебе не тюремщик.

– У тебя есть другой план?

– Нет. Но навечно тебе тут оставаться никак нельзя.

– Хочешь от меня избавиться?

Он тяжело вздохнул. Можно сказать и так…

– Что ты обо мне думаешь, Джулия?

– В каком смысле?

– Ты со мною прожила в этом доме три года. Должно же у тебя сложиться какое-то мнение обо мне.

– Ты добропорядочный человек. Я тебе очень благодарна. Ты спас мне жизнь и дал здесь приют.

На сердце у Людовичи сделалось тяжело. Не на такой ответ он надеялся.

– Я отправлял запросы. Твой муж умер.

Она глубоко вздохнула.

– И когда?

– Три недели тому назад, на Кипре. Сам об этом только сегодня узнал.

– Так я вдова?

Он кивнул.

– Ну так… Это же ничего не меняет, не так ли?

– Может, и меняет. – Он оторвался от окна и обернулся к ней. – Выходи за меня!

Она уставилась на него в полном ошеломлении.

– Но у тебя же женщин полный гарем, – сказала она. – Зачем тебе на мне жениться? Чем и как я тебе могу услужить? – Она вскочила на ноги, затем снова села. Столь возбужденной он ее еще никогда не видел.

– Я мог бы приказать Гиацинту избавиться от моих наложниц. Я их всех могу сплавить на выдачу богатым турецким мужьям. Есть здесь такой обычай. Если это то, чего ты хочешь.

– Людовичи, прекрати! Зачем я тебе?

– Боюсь, я просто очарован. Прямо как Аббас тогда…

– Ну и посмотри, что с ним сталось… – Она коснулась его руки. – Ты должен понять. Я больше не способна на чувства. Может быть, лучше тебе просто подержать меня недолгое время в любовницах. Я не против, этим я бы отплатила тебе за все то доброе, что ты для меня сделал. А после ты бы с бо́льшей легкостью от меня избавился, ибо я уверена, что принесу тебе одно разочарование.

– Избавляться от тебя мне в жизни и в голову не придет!

– Людовичи, ты же здесь султан – в этом доме. Так просто кинь мне платочек на плечо – и я приду. Просто позволь мне задержаться тут, в твоем доме, чуть подольше. Пожалуйста.

– Так Аббас же недаром сказал, что тебе тут оставаться опасно. Вот я и присмотрюсь пока что, куда еще тебе можно отправиться.

Она поднялась уходить, затем приостановилась и произнесла после некоторых колебаний:

– Почему ты меня об этом раньше не попросил? Я же знаю, что ты хотел.

– Из-за Аббаса.

– Вижу. – Она поцеловала его в щеку и ушла, а запах ее духов еще долго витал в воздухе. Джулия оставалась столь же недосягаемой, что и всегда, – ни для него, ни для Аббаса, ни даже для самого султана.

Багдад был построен из того же камня, что и древний Вавилон, – и так же возвышался над Тигром и Евфратом. Пальмовые деревья обрамляли купола и минареты города. Сулеймана же больше интересовали стены, пока на исходные позиции с грохотом выдвигались осадные машины и пушки. Он на едином выдохе вознес благодарственную молитву Всевышнему. Кризис миновал.

Персы не напали на них наутро после бурана милостью Аллаха, а Его незримое присутствие вдохнуло в армию новые силы, – и тем же вечером воины, перестроив ряды, пустились в долгий обратный путь с нагорья.

А ведь сама империя Мухаммеда вместе с армией воинов Ислама была поставлена на грань уничтожения, думал он, стараниями моего сераскира, возомнившего себя равным султану!

Тут как раз подтянулся и Ибрагим, блистая седельными изумрудами и рубинами на ярком солнце.

– Почему ты столь мрачен, мой господин?

– Почему?! Да потому, что у этих врат мы должны были стоять еще два месяца назад! И потому, что неделю назад ты едва не угробил мою армию!

– Ну так твои воеводы все мечтали о долгой кампании, вот они ее от нас и получили сполна. Вон, взгляни на того матерого медведя во главе янычар: он же до сих пор остатки талого снега из сапог выпаривает – и любуется!

– Смейся-смейся, Ибрагим, но вот наша истинная цель – Багдад! Мы же сюда не для того пришли, чтобы потешаться над старым агой или устраивать охоту за шахом. Мы здесь для того, чтобы изгнать псов из священного места!

Ибрагим помрачнел.

– Ты же говорил, что тебе нужна голова главного пса!

– Нет, я этого не говорил. Это твои слова. – Сулейман сдавил коленями бока коня и пустил его вскачь, оставив Ибрагима в одиноком размышлении посреди равнины.

Глава 62

Календарная весна наступила, но снег все еще лежал на крышах киосков в дворцовых садах Топкапы, сходил малыми лавинами с купола Айя-Софии и скрывал лед замерзших фонтанов Старого дворца. Все ставни и двери были наглухо закрыты от холода, и застоявшийся дым от ладана, угля и гашиша образовывал смесь воистину удушающую. Хюррем велела служанкам обильно орошать ее покои апельсинной и розовой водой, чтобы хоть как-то скрасить зловоние.

Ни взятие Багдада, ни затянувшаяся зима не остудили сплетен о Сулеймане и его сераскир-султане; напротив, в предвкушении скорого возвращения армии из столь небывалого по срокам и обстоятельствам похода слухи только усилились.

Скандал, конечно, вышел на весь город, когда выяснилось, что Ибрагим отбился от рук султана настолько, что посмел даже присвоить себе его титул. Рустем позаботился о том, чтобы весть об этой дерзости за считанные дни дошла до ушей всех и каждого.

Торговцы оплевывали и поносили имя треклятого грека по всем базарам. Статуи перед его дворцом на Атмейданы испохабили. Весь Стамбул годами ненавидел Ибрагима за кичливое выставление им напоказ своего богатства. Вот никого и не потрясло, и даже не удивило, что на этот раз он наконец заврался настолько, что с рук ему это не сойдет.

Хюррем полагала, что Ибрагим уже мертв – задушен у себя в палатке по приказу султана кем-нибудь из его глухонемых убийц-бостанджи или даже публично вздернут на виселице на одной из багдадских площадей. «Он, верно, уже много недель гниет в могиле», – думала она, когда прибыл гонец с вестью о скором возвращении Сулеймана. Тут вдруг и выяснилось, что долгая зима на исходе, а Ибрагим по-прежнему жив и здоров.

Новость эту ей принес Аббас.

– Прибыл во дворец вестовой, моя госпожа, – доложил он, подобающим образом встав перед нею на колени. – Сулейман в ближайшие дни вернется в Стамбул.

– Неужто с Ибрагимом?

– Да, моя госпожа.

«Не верю, – подумала Хюррем. – Похоже, визирь мог Сулейману хоть кинжал в сердце вонзить, а он бы в ответ лишь взглянул на него удивленно и тут же облобызал».

– Но есть и еще одна новость, – сказал Аббас.

– Выкладывай.

– Шах напал на арьергард нашей армии на обратном пути через Азербайджан. Мы потеряли четырех воевод убитыми, и еще восемьсот янычар попали в плен.

– Кто командовал?

– Ибрагим. Султан со своей стражей ехали далеко впереди.

– Похоже, отвернулся, наконец, от грека золотой луч удачи.

– Так точно, моя госпожа.

– Не тот исход, конечно, о котором мы все молились, однако твоей вины в этом нет, кызляр-агасы. Ты все сделал хорошо.

– Спасибо, госпожа.

– И Рустем тоже. Он проявляет большой талант. Уверена, что мы снова найдем ему применение в ближайшем будущем. А пока что передай ему от меня благодарность и заверь, что щедрое вознаграждение он получит сполна.

– Непременно передам.

– А со своей венецианской подругой ты как, повидался? – внезапно окликнула его Хюррем уже в дверях.

– Никак нет, моя госпожа.

– Тебе хоть известно, что она теперь любовница некоего Людовичи Гамбетто, одного из венецианских купцов в Пере?

Аббас вернулся в свою келью. Сердце его полыхало огнем.

Любовница? Людовичи же сказал ему, что отправил ее прочь из Стамбула! А вместо этого он, оказывается, уложил ее к себе в постель.

Стены комнаты вдруг пошли кругом.

Глава 63

Сулейман выглядел внезапно постаревшим, будто из него выжали все соки.

Он сидел за низким дастарханом, стиснув кулаки сложенных на коленях рук. Возвращение домой вышло скомканным и неярким. Хюррем приветствовала его в своих покоях в Старом дворце, где они разделили трапезу, хотя сам Сулейман к кушаньям почти не притронулся. После обеда он, вместо того чтобы жадно наброситься на нее, как она ожидала, тихо уснул на диване. Но и теперь, после пробуждения, он выглядел ничуть не посвежевшим.

– Что не так, мой господин?

– Сама знаешь, что не так. И весь Стамбул знает, что не так.

– Ты спросил с него за письмо со всею строгостью?

– Я все ждал его покаянной исповеди, но так и не дождался. Он себя ведет как ни в чем не бывало. Что мне теперь делать? Вызвать Рустема, чтобы дал показания против него?

– А что толку?

Сулейман покачал головой.

– Я хотел от него только добровольного признания. Мне невыносима сама мысль о том, чтобы устраивать препирательства и выслушивать его лживые оправдания. Но сам он об этом так ни словом и не обмолвился.

– И все-таки?..

– И все-таки я по-прежнему люблю его, Хюррем.

«И все-таки ты должен избавиться от него, – подумала Хюррем. – Иначе нам всем несдобровать. Если ты дашь ему еще некоторый запас времени, он сделает какой-нибудь ловкий ход против тебя, – ведь у него теперь нет иного выбора».

– Ты мог бы отправить его в ссылку, как сделал это с Ахмед-пашой, – сказала она.

– Ахмед-паша использовал место ссылки для подготовки восстания. Смею ли я рисковать подобным, имея дело с Ибрагимом, который на голову выше Ахмеда как полководец?

– Он так долго пробыл твоим другом, мой господин. Я знаю, что ты любишь его как брата.

– Тщеславие и жадность помутили его рассудок. Как командующему, ему нужно было быть настороже, дабы не прозевать удар с тыла. А он был все больше озабочен сохранностью тюков персидского шелка и прочих трофеев, – вот и позволил шахской кавалерии нанести моей армии самое сокрушительное поражение за все мое правление. И вместо ликования по случаю взятия Багдада у нас тут теперь траур из-за потери тысячи лучших воинов.

Хюррем взяла его ладони в свои.

– Стало быть, он виновен еще и в халатности при командовании, допущенной из корыстных побуждений. Но главное – он сделал немыслимое, присвоив себе звание султана. Господин мой, я сопереживаю твоей боли, но что еще ты можешь сделать?

Солнце скрылось за кровлями старого дворца.

– Сегодня вечером я жду его на ужин в Топкапы одного, – сказал Сулейман.

Хюррем положила руку ему на плечо.

– И что ты ему скажешь, мой господин?

– Не знаю. Но я не могу лишить его жизни, Хюррем. Я дал слово.

– Что, мой господин?

– Я поклялся, когда сделал его визирем, – поклялся перед Аллахом, – что, покуда я жив, он может не опасаться за свою сохранность. Поклялся в этом лично ему.

Они посидели в тишине. Длинные тени наползли на ковер. Безмолвные пажи зажгли свечи и масляные лампы и растворились в темноте.

– Должно ли его казнить? – шепотом спросила Хюррем.

– Закон гласит, что должно.

– Тогда есть выход, хотя я не смею вымолвить его даже шепотом.

– Говори.

– Ты поклялся не казнить его, покуда ты жив. Так пусть приговор исполнят, пока ты спишь. Муфтии говорят, что во сне человек переходит в иной мир и перестает быть по-настоящему живым. Сон подобен малой смерти. Так ты сможешь и соблюсти закон, и исполнить свой долг перед престолом и исламом, и вместе с тем не нарушить данной тобою клятвы.

Сулейман долго ничего не отвечал.

– И да будет так, – произнес он наконец.

Глава 64

Ибрагим водил пальцем вокруг кромки чаши, уставившись в вино.

– Мы задали порку персидским псам, – сказал он. – Они еще очень долго теперь будут зализывать раны.

– Кампания не была удачной ни по замыслу, ни по исполнению, – сказал Сулейман. – Нас заманили в ловушку. И, как ни крути, последняя битва осталась за шахом. Он теперь будет праздновать, а не мы, несмотря на наши победы при Багдаде и Тебризе.

– Так будут еще и другие лета.

– И с какой такой целью?

– Наша империя сравнима с империей Александра Великого. Так с чего бы нам унывать? У нас – Багдад, у шаха – снег да скалы.

– Мы ни за что ни про что потеряли множество добрых людей. Того же Рустема, к примеру.

У Ибрагима кровь схлынула с лица. С какой стати Сулейман вдруг помянул Рустема? Разве он погиб? Шпионы докладывали ему шепотом, что тот жив-здоров и что его недавно видели в Манисе.

– Что тебе известно о моем писаре? – спросил Ибрагим, будучи по-прежнему не в силах поднять глаза и встретиться с ним взглядом.

– Говорят, его убили у шаха, пока он там занимался какой-то тайной дипломатией от твоего имени. Он добровольно вызвался – или это ты ему приказал?

– Добровольно. С воодушевлением даже.

– С какой целью?

– Я хотел выманить шаха из гор этой маленькой хитростью.

– Похоже, ты просчитался.

– Я испробовал все, что только можно, чтобы разыскать шаха.

– Вот и разыскал на свою голову. Считай, что дело сделано, – сказал Сулейман.

– Будут же еще и другие победы, мой господин. Такие, как на Родосе и при Мохаче. Ты же помнишь, как мы тогда были близки к тому, чтобы отступиться?

– Да, на Родосе мы взяли верх твоими советами, Ибрагим.

– Я всегда желал одного – служить тебе.

– И ты мне хорошо и верно служил раз за разом. Вот только воистину преданы мы должны быть лишь Аллаху и Его Пророку.

– Я был рожден в иной вере, – осторожно произнес Ибрагим. – Мне еще многому предстоит научиться.

– Слишком поздно для этого. Не думаю, что сыщется теперь хоть кто-то, способный тебя чему-либо научить. – Если бы он сказал это с улыбкой, Ибрагим бы, пожалуй, и сам улыбнулся бы с ним за компанию. Но Сулейман произнес эти слова, отведя глаза.

– На охоту в Эдрин мы же этим летом отправимся как прежде? – спросил Ибрагим.

– Будущее дано видеть одному лишь Всевышнему.

– Мы же всегда охотились вместе. Помнишь, как вепрь завалил мою лошадь в камышах на Маранце? Ты тогда спас мне жизнь.

– Я тебя вечно спасать не смогу. Все мы рано или поздно предстанем пред ликом смерти в одиночестве.

– И все же ты однажды поклялся мне в том, что никогда не оставишь меня.

– Я помню о своей клятве. Но хватит об этом. Мне очень нужно спать.

Сулейман поднялся. Голова его была будто налита свинцом. Вино с дурманом подействовало на него куда сильнее, чем на Ибрагима. Ему хотелось одного – спать, побыстрее покончив с этим мытарством.

– Пажи тебе приготовят постель. Доброго сна тебе, мой друг.

Ибрагим встал и обнял его:

– Доброго сна, мой господин.

Сулейман удалился в свою опочивальню и запер за собою дверь.

Хюррем поднялась с постели и засуетилась вокруг него. Он был совершенно сер лицом. «Нельзя давать ему возможность опомниться и изменить решение», – подумала она.

На ней были лишь шаровары из розовой парчи на единственной жемчужной пуговице. Но он ее будто даже не замечал.

– Он у меня только разве что пощады не просил…

– На вот, выпей, – прошептала она, подавая ему бокал вина.

Он сел на корточки и обхватил голову ладонями. Хюррем налила ему еще полный бокал вина, поднесла к его губам, – и он тут же опорожнил его с отчаянием гибнущего от жажды.

– Только не давай мне очнуться, пока это происходит. Я не должен нарушать своей клятвы!

Она уложила его голову между своих грудей. Вскоре голова его отяжелела, и она возлегла на полу бок о бок с ним и продолжила обнимать и баюкать его, пока он подергивался и что-то бормотал у себя во сне. А сама молилась, чтобы бостанджи поторопились с исполнением своей работы.

Глава 65

Ибрагим мерил шагами комнату, игнорируя приготовленную ему пажами постель и борясь с тяжестью в членах и одолевающей его общей отупляющей усталостью.

«Я должен оставаться бодрствующим, – думал он. – Нельзя позволить им застать себя спящим». Он же Ибрагим, визирь Великолепного. Не может же он пасть от руки собственного султана. У него же есть слово, данное его владыкой, его клятва перед Аллахом.

Но почему тогда пажи заперли за собою дверь снаружи?

В коридоре послышались шаги и какой-то скулеж сродни собачьему. Скрипнул ключ в замке, повернулась ручка.

Дверь распахнулась.

Их было пятеро, все нубийцы. Ибрагим отшатнулся к противоположной двери, ведущей в спальню Сулеймана, – и принялся стучать в нее кулаками: «Господин мой!»

Бостанджи надвинулись и обступили его.

У каждого из пяти бостанджи было в руках по шелковой тетиве, которые служили ритуальным орудием казни высокопоставленных или высокородных приговоренных. Такими же тетивами были спроважены в мир иной дядья, двоюродные братья и племянники Сулеймана.

Ибрагим выхватил кинжал и встал наизготовку лицом к лицу с пришедшими по его душу.

Первый выдвинулся на него. При его броске Ибрагим сделал шаг вбок и блеснул кинжалом в свете свечи.

Бостанджи вытаращился на него в тупом изумлении. Кровь ритмичным фонтаном била из его шеи вверх-вниз по стене. Схватившись руками за горло, он тщетно попытался этот фонтан унять, а затем рухнул на колени и завалился на бок.

Ибрагим отступил спиной к стене, а остальные бостанджи веером рассыпались по комнате, теперь уже настороженные. Их товарищ испустил дух весьма шумно.

Они принялись подавать друг другу едва заметные сигналы руками. Ибрагим напрягся в готовности.

Когда они ринулись на него снова, сделали они это стремительно и в унисон. Ибрагимов кинжал снова блеснул молнией, а сам он тут же отпрыгнул в недосягаемость. Один из убийц взвыл и выронил тетиву. Из рассеченной руки его хлынула кровь.

– Господин мой, отзови своих чудовищ! – воскликнул Ибрагим, но его мольба о пощаде была пресечена тетивой, вдруг стянувшейся на его глотке. Двое других бостанджи попытались его скрутить. Он снова полоснул наотмашь, и еще один из них отпал, схватившись за лицо.

Но тут второй из тех, что спереди, перехватил его руку и попытался заломить ее Ибрагиму за спину, чтобы отнять у него кинжал. И тетива на горле все затягивалась.

Большинство людей вцепляется в удавку, пытаясь ее ослабить; таков уж инстинкт. Ибрагим же вместо этого использовал единственную теперь свободную руку для того, чтобы вонзить «козу» из двух растопыренных пальцев в глаза второму нападавшему. Тот взвыл и ослабил хватку ровно настолько, чтобы Ибрагим высвободил руку с кинжалом и полоснул ему поперек обеих предплечий.

Затем он перехватил кинжал и наугад пырнул им себе за спину. По спине тут же заструилась горячая кровь, а удавка на шее ослабла. Он ударил еще дважды, но на второй раз рукоять клинка вдруг вырвало у него из руки. Лезвие застряло между ребрами поверженного бостанджи, и высвободить его он не мог.

Тут на его шее снова сомкнулась удавка из тетивы. Это был один из раненых, судя по сочившейся с его руки ему за шею крови. Ибрагим попытался высвободиться резким рывком со вращением, однако убийца не поддался, а осадил его навзничь накинутой на шею петлей, подбив сзади ноги и лишив точки опоры.

Он схватился руками за горло, и в тот же миг понял, что инстинкт самосохранения взял-таки в нем верх над выучкой бойца, а значит – он пропал. Он еще пытался подсунуть пальцы под затягивающуюся на шее удавку, но все было тщетно, ибо шелковая тетива уже впилась в его плоть и затянулась на его горле. Грудь его схватили спазмы, тело забилось в панике, разум померк. Вспышки света взорвались прямо перед глазами.

Он попытался криком воззвать к султану по имени, но не издал ни звука. Члены перестали слушаться. Тени обступили со всех сторон.

Гюзюль спешила через Атмейданы к величественным красным стенам дворца Ибрагима. Ей прямо в еврейский квартал минутами назад доставили известие о том, что Ибрагим желает видеть ее у себя, причем незамедлительно.

Стража провела ее за ворота. Она пересекла двор и взошла по ступеням, ведущим в зал приемов паши. Всю дорогу она преклоняла голову и прибирала юбки своего фериджа, дабы не запутаться в них на бегу и не поскользнуться на гололеде, покрывшем мостовую.

Лишь на полпути вверх по лестнице она вдруг осознала, что сверху, из тени за нею кто-то наблюдает. На нем был подбитый мехом зеленый ментик и высокий белый тюрбан. Она уставилась на него в смятенном недоумении.

– Ибрагим мертв, – сухо сказал Аббас.

Гюзюль обернулась и глянула за спину себе. У подножия лестницы стояли два бостанджи с кылычами наголо.

– Это все по приказу госпожи Хюррем. Ступай с Богом, – сказал Аббас и удалился с видом исполненного долга.

Сулейман наблюдал из высокого окна над третьим двором, как его главный палач взваливает труп Ибрагима на круп лошади, покрытой черной бархатной попоной и опрысканной особым составом, чтобы даже глаза у нее слезились. Лошадь увели. Тело Ибрагима ждал путь на ту сторону – в Галату – для захоронения в безымянной могиле.

Затем из комнаты выволокли тела двух погибших бостанджи. Оба не избежали увечий. Один лишился глаза, другой носа. Кровью были обагрены все четыре стены. Выглядело все так, будто тут сошлись войною две маленькие армии.

– Он хорошо сражался, – сказал Сулейман. Лицо у него было пепельно-серым.

– Приказы твои были справедливыми, – сказала Хюррем. – Ты не мог поступить иначе.

– Знаю, – ответил Сулейман. – Но я преступил клятву. И убил друга.

Часть 6

«Эту женщину Хюррем…»

Глава 66

Чамлыджа, 1541 г.

Сулейман любовался Мустафой, мчавшимся, пришпорив коня, к вершине холма. «Из него вырос прекрасный принц, – думал он, – да еще и с четырьмя собственными сыновьями. А ведь я в его возрасте как раз вступил на престол».

За ним следовал нелепо смотрящийся в седле горбун Джихангир с кречетом под колпаком на вытянутой руке.

Сулейман пришпорил коня и пустился вверх по склону вдогонку за сыновьями. Сверху было лучше видно, как лучники с собаками прочесывают болото в низине, вспугивая дичь.

Джихангир по указке Мустафы съехал вниз по склону и выпустил кречета. Тот взмыл в воздух с пронзительным клекотом.

– Взгляни на него, – с гордостью сказал Мустафа отцу. – Как же он старается превзойти то, что ему отпущено по воле Всевышнего.

– Пообещай мне, что никогда не причинишь ему вреда, – сказал Сулейман.

– Зачем мне ему вредить?

– Когда взойдешь на престол. Ты же знаешь закон.

– Я – не мой дед.

– Однако такое право за тобою сохранится, и ты будешь волен им воспользоваться.

– Стало быть, тогда я даю тебе слово, что никогда не причиню вреда ни ему, ни другим моим братьям.

«Хотелось бы мне тебе верить, – подумал Сулейман. Но кто знает, то же ли самое ты будешь чувствовать, когда твоя жизнь и место на троне окажутся под угрозой?»

– Что ты будешь делать после того, как меня не станет, – на то будет воля твоя и Аллаха. Только Джихангира пощади.

– Никому из них не нужно меня бояться, мой господин. Тот кровавый обычай кончился вместе с моим дедом.

– Со временем ты можешь начать чувствовать иначе.

– Если они сами не поднимут на меня руку, я никого из них не трону. Мне не хочется марать свои руки кровью братьев.

«Откуда тебе знать, что ты сделаешь, когда до тебя начнут доходить всякие слухи? – думал Сулейман. – Как может быть хоть в чем-то уверен любой из нас?»

Когда-то ведь я и сам зарекся причинять вред Ибрагиму.

Кречет камнем обрушился на добычу. Собаки с лаем ринулись за нею. Лучники разразились ликующими возгласами.

Еще одной жизнью меньше стало на земле этим прекрасным весенним утром.

Тени отступали из Азии в холодную тьму Европы, и солнечный свет, забрезжив сквозь темные кущи садов, рассеял клубы тумана над крышами. Сова уханьем встретила зарю нового дня.

Муэдзин созывал город на молитву.

Хюррем стояла у решетчатого окна, кутаясь в меховую пелерину. Ее распущенные по плечам волосы еще не были расчесаны и не заплетены. Дрожа от холода, она смотрела на минареты Айя-Софии, блестящими остриями копий пронзающие утренний туман.

Кликнув Муоми, женщина велела приступить к ее утреннему туалету и, сев перед зеркалом, стала смотреть, как рабыня расчесывает ей волосы.

– Постой! – сказала она вдруг и склонилась поближе к поверхности зеркального стекла.

«Не можешь же ты и дальше меня не признавать, – сказала ей зеркальная двойница. – Морщинки в углах глаз будут все углубляться, и скоро ты не скроешь их никакой сурьмой, а вслед за первыми седыми волосами во множестве появятся другие».

«Что же будет, когда Сулейман увидит, что я старею? – задумалась Хюррем. – Будет ли он все так же смотреть мимо райского сада, полного готовых ко всему наложниц, только и ждущих своего часа, чтобы заменить ему своими мимолетными чарами меня на его ложе?»

Она отобрала у Муоми гребень с ручкой из слоновой кости.

– Приведи Аббаса, – сказала она. – Есть у меня для него одно дело.

Глава 67

Сирокко зарождается в Сахаре и опаляет своим огненным дыханием Триполи, Алжир и руины Карфагена, прежде чем перенестись через Средиземное море к европейским берегам. К тому времени грозовые тучи, идущие следом за сирокко, громоздятся до самых звезд. Все вянет и иссушается этим пеклом в обличье ветра.

Той ночью, которую Аббас выбрал для исполнения последней прихоти Хюррем, сирокко шквалом проносился по узким улочкам Стамбула, гнул кипарисы в дворцовых садах, бешено трепал красно-зеленые флаги над и перед дворцом и вздымал пену на дальних берегах Босфора.

«Идеальная погода», – подумал Аббас.

Дворец был погружен во тьму, когда он в сопровождении двух бостанджи покинул его через редко используемые ворота в южной стене. Отсутствовали они меньше часа, а по их возвращении оранжевое зарево уже наползало на небо над головой и заливало кровли теснящихся внизу деревянных домишек.

Сразу же по возвращении во дворец Аббас разыскал главного палача и, сунув ему в ладонь перстень с изумрудом, знаками показал, что оба сопровождавших его садовника до рассвета дожить не должны. Затем он вернулся в свою келью и стал ждать, какие еще злодеяния ему поручат совершить во имя любви.

По улицам гулким эхом разнесся бой тамбуров. Весь дворец пробудили ото сна истошные крики: «Янгхинвар! Пожар!»

Аббас выбежал из кельи. Сверху из спален доносились женские крики. Внизу во дворе двое стражей обнажили клинки и стояли в растерянности. «Дурачье, – подумал он нетерпеливо. – Они что, запаха гари не чуют?»

Сам он не медлил ни мгновения. В его распоряжении имелись долгие дни на отработку до шага своих действий в подобных случаях, а Хюррем ему успела вполне доходчиво втолковать, в чем его первейший долг. Он поднял из постелей двух своих пажей и пробарабанил им назубок выученный перечень инструкций: запрячь кареты; вывести всех женщин вниз во двор; послать еще шесть пажей в парикмахерскую, чтобы снесли оттуда вниз, в безопасное место, все имущество госпожи Хюррем.

Ну а как иначе? Ведь не могла же она бросить хоть что-то, даже если бы и весь город разом заполыхал!

Затем он сам взобрался вверх по лестнице к ее покоям.

Вид Хюррем его поразил. «Не иначе, всю ночь прихорашивалась», – решил Аббас. На ней был дивный кафтан изумрудного цвета поверх белоснежной сорочки с руми, ручной вышивкой золотой нитью. В косы были вплетены изумруды и жемчуга, и даже яшмак был на месте. Рядом с Хюррем стояла Муоми с фиолетовым шелковым фериджем наготове.

«Так вот как, стало быть, наряжаются на пожар», – подумал он. Ну и, конечно же, она была обильно надушена, ведь не могла же она предстать перед султаном пропахшим дымом исчадием ада.

– Что так долго? – прошипела она. – Хотел, чтобы я в постели зажарилась?

– Тревогу пробили только что, моя госпожа, – сказал он.

– А зачем тебе было дожидаться сигнала тревоги? Будто ты сам не видел, что весь город в огне!

Аббас подошел к окну и громко застонал. Ветер раздул из пламени целую огненную бурю, и вся деревянная застройка вниз по склону холма была обречена на скорую и неминуемую гибель. Стена пламени стремительно надвигалась на них подобно мощной штормовой волне. Дом за домом воспламенялся, вспыхивал факелом и обрушивался внутрь, взметая в ночное небо фонтаны искр. Мужчины и женщины в ужасе бежали вверх по улочкам, неся на спине все, что успели с собою прихватить, спотыкаясь друг о друга во всеобщей панике. Людская толпа была подобна вздувшейся реке, хлынувшей в ущелье: водовороты факелов, обезумевшие волы с выкаченными глазами, осаживающие назад зашоренные лошади и женщины с непокрытыми головами и лицами.

«Господи, помилуй», – думал Аббас.

Тут ветер и швырнул ему прямо в лицо горсть раскаленных углей. Он отскочил от окна.

– Нам нужно поспешить! – крикнул он.

– Я тут часами дожидалась, когда же мы уже начнем поспешать, – сказала Хюррем таким тоном, будто опаздывала к официальному началу представления на ипподроме.

Муоми подала ей накидку и полностью опустила вуаль яшмака на лицо для сохранения инкогнито и достоинства своей госпожи. Затем надела собственный плащ с капюшоном, и Аббас вывел их из покоев и вниз по лестницам.

Он-то думал, что у них будет побольше времени на сборы. Кареты ждали на мостовой.

– Садитесь! – крикнул он. – Быстро!

Две укутанные фигуры проскользнули мимо него и взобрались в первую карету. Он закрыл за ними дверь. Тут из-за тафты шторы змеей выскользнула женская рука и впилась в его собственную, а следом показалась и голова Хюррем, Аббас даже на миг подумал, что сейчас услышит от нее шепотом высказанную благодарность.

– Не вынесешь отсюда тут хоть что-то из моего, – сказала она, – не сносить тебе головы!

Аббас преклонил колена, дабы исполнить салам у стоп Властелина жизни. Лоб он на всякий случай задержал на ковре даже дольше положенного. Одежда его источала густой запах древесного дыма, а лицо и тюрбан были перепачканы сажей и копотью.

Сулейман взирал на него с искаженным душевными муками лицом.

– Тысячу извинений, мой господин, – выдохнул наконец Аббас.

– Не нуждается ли мой слуга в услугах врача?

– Никак нет, мой господин. Я просто смертельно устал.

Пара пажей помогли ему подняться на ноги.

– Что там, пожар в Старом дворце? – Сулейману не терпелось услышать от кызляра-аги рассказ о том, что там в действительности стряслось.

– Весь дворец был охвачен пламенем, когда я его покинул. Все женщины, однако, в целости и сохранности.

– А Хюррем?

– Ждет за дверью. Уж ее-то жизнь я хранил как драгоценнейшее из Ваших сокровищ.

– За это мы с нею перед тобою в долгу, – сказал Сулейман. – Пострадавшие есть?

– Боюсь, что ряд моих пажей и гаремных стражей сгорели заживо, пытаясь спасти из огня драгоценности и наряды моей госпожи, хранившиеся в ее покоях.

– Дворец уничтожен?

– Когда я в последний раз на него оглянулся, он был весь целиком объят пламенем.

– Благодарю тебя, Аббас, за старания. Проводи ко мне госпожу Хюррем, а сам ступай и отдохни хорошенько. Поговорим наутро еще, на свежую голову.

Мгновениями позже перед ним возникла окутанная фиолетовым шелком фигура и тут же рухнула к его ногам. Сулейман поспешил помочь ей подняться.

– Хюррем, ты в порядке? – Он откинул никаб с ее лица. Женщина была бледна как мел, а глаза ее красными от слез. – Тебе не больно?

Он почувствовал, как она вся задрожала в его объятиях.

– Когда мне донесли о пожаре и я увидел зарево над дворцом… Даже не знаю, что бы я сделал, если бы с тобою что-нибудь случилось.

– Я проснулась от запаха гари и едкого дыма. Думала, что мне конец.

– Пока кареты не прибыли, я и сам так думал, – признался Сулейман.

– Это судьба, – прошептала она.

– Размести Хюррем и прочих женщин во Дворце, пока не найдется возможность пристроить их где-то еще, – приказал султан Аббасу.

– Это чревато одной проблемой, мой господин.

– Слышать ничего не желаю ни о каких проблемах!

Аббасу подумалось, что Сулейман выглядит сегодня утром не особо расположенным смиренно принимать любые милости, ниспосланные Всевышним. И вообще, кисловатый у него вид.

– Я бы и не обременял вас подобными мелочами, мой господин, – сказал он, – вот только на это требуется ваше личное особое разрешение.

– Что, неужто трудно найти комнаты для нескольких женщин и их служанок?

Аббас уставился на него только что не в ужасе. Может ли подобное быть, чтобы Властелин жизни пребывал в полном неведении относительно истинной численности своего гарема, прислуги, наложниц и объемов вывезенного оттуда скарба, в особенности, с учетом особой договоренности о вывозе оттуда всего личного имущества Хюррем?

– Господин мой, у одной лишь моей хозяйки, госпожи Хюррем, свита более чем изрядная, какую, впрочем, и подобает иметь любимой кадын Властелина жизни.

Сулейман раздраженно поерзал на диване.

– Насколько «изрядная»?

– Лично у нее тридцать пажей и рабынь, плюс сто три фрейлины, плюс еще закупщица и портниха, конечно же. Итого сто тридцать семь человек вместе со мною.

Сулейман недоверчиво уставился на него.

– Теперь прибавьте к этому числу сто девять наложниц, которые по-прежнему остаются на пепелище гарема моего господина, и, вероятно, еще столько же пажей и прислужниц.

Сулейман принялся теребить бороду. Вид у него был встревоженный.

– Мои частные покои все это полчище близко не вместят.

– Если только не устроить все в целом иначе.

– Вот и хорошо, – выдохнул Сулейман.

– Да, мой господин?

– Ничего иного не остается. Гарем нужно разместить пока что где угодно. Забирай под него любые комнаты, которые сочтешь нужным, я на это дам согласие. А сам я призову своего архитектора, – и мы с ним немедленно примемся за проектирование нового дворца под гарем.

Глава 68

Убежища от знойной августовской ночи они искали на тихой глади вод Босфора. Сулейман с Хюррем сидели вместе на корме черно-золотистого каика на траверсе мыса Серальо в полном уединении, поскольку троица глухонемых бостанджи на веслах и у румпеля в счет не шла. Дрейфовали они чуть поодаль от берега – на расстоянии брошенного камня. На носу и корме горело по факелу.

Черные бархатные занавеси служили им дополнительной гарантией уединения. Хюррем выглянула наружу и увидела медленно плывущие мимо них в темноте кладбища Чамлыджи.

Сулейман снова выглядел озабоченным. Он вообще давно забыл, что такое смех и веселье: музыкантов из сераля выгнал, их инструменты сжег. Султан больше никогда не просил Хюррем что-нибудь сыграть для него, сказал только как-то раз, что музыка виолы для него невыносима, поскольку навевает воспоминания об Ибрагиме.

Приучившись казнить себя по мелочам, он отослал на хранение в сокровищницу в Едикуле свой любимый бело-зеленый китайский фарфор, и ел теперь из простой глиняной посуды. И вина со дня гибели Ибрагима он ни разу даже не пригубил.

– Я посоветовался со своим архитектором, – сказал он. – Попросил его спроектировать новый дворец на месте сгоревшего Старого. Мне хотелось бы, чтобы ты взглянула на его эскизы и дала добро.

– Тебя ужасает, что я живу у тебя во дворце?

– Ты же знаешь, что это не так. Дело же не в тебе, а в том, что в Топкапы мало места для гарема. Более того, гарему не место в царском дворце. Он всегда располагался отдельно.

– Слишком уж большой у тебя гарем, мой господин. Ты по-прежнему голоден до других девушек?

– Конечно же нет.

– Так, может, если они тебе больше не потребны, было бы лучше, если бы ты просто велел кызляру-агасы подыскать им мужей? После этого здесь у тебя останусь только я со своими домашними, и нам уж как-нибудь места хватит.

– Ты просишь о немыслимом!

– Прости, если обидела, господин мой.

– Чего тебе еще от меня нужно сверх того, что имеешь? Гюльбахар я выслал. В старый гарем единственный раз наведался только ради того, чтобы проведать тебя. Я люблю тебя больше, чем когда-либо и кого-либо из женщин.

– Так ты сделаешь меня в один прекрасный день своей царицей?

– Султану не положено жениться.

– Это прописано в священных законах шариата?

– Там ничего на этот счет не прописано.

– А в канунах османов – тоже нет?

Он покачал головой.

– Тогда почему «не положено»?

– Ни один султан не брал кадын в жены со времен Баязида Первого, – сказал он.

– Ты более велик, чем он. Ты вообще величайший из всех султанов!

– Есть и более веские причины.

– Но ты же Кануни́, Законник! Ты диктуешь законы, а не призраки прошлого.

Сулейман вздохнул.

– Поведаю я тебе одну историю про самого первого из наших османских Баязидов. Он был султаном задолго до нашего прихода сюда, в Стамбул. И взял он в жены сербскую княжну по имени Деспина.

Мы тогда боролись с татарами за контроль над Анатолией. Баязид сошелся с Тамерланом в битве при Ангоре и потерпел поражение. Поражение было жутчайшим, а сам Баязид попал в плен, и Деспина тоже. Тамерлан настолько жаждал нашего унижения, что силой принудил Деспину обнаженной прислуживать ему и его воеводам за столом.

Это было самое мрачное мгновение в нашей истории. Наша слабость, как видишь, в наших женщинах. С тех пор ни один султан никогда не женился, дабы мы никогда более не могли явить подобной слабости.

– Так это же было так давно. Твой народ тогда состоял из кочевников. Нынче же ты – владыка величайшей в мире империи. Неужто хоть кто-то сможет захватить меня в плен, мой господин?

– Нет, Хюррем, – отрезал Сулейман. – То, о чем ты просишь, совершенно невозможно.

Глава 69

Айя-София была величайшим церковным собором христианского мира до того, как Мехмед завоевал Константинополь и объявил ее своей мечетью. Она была просторна, а купол парил высоко над головами, казалось, безо всякой опоры, как сложенная в чашу ладонь Всевышнего.

Был закат, час зажжения фонарей, а чтецу приходилось довольствоваться лишь тусклым светом от высоко расположенного и к тому же витражного окна. Он стоял на кафедре с клинком в одной руке и Кораном в другой, а голос его эхом разносился по всему святилищу.

Хюррем возносила молитву из укрытия за решетчатым ограждением, преклонив колена на ветхом от времени шелковом молитвенном коврике. Под нею тысячи голов в тюрбанах бубнили в унисон слова молитв, шелестом кружившие по стенам. Этот обряд для нее лично не значил ничего, но всякий раз ее впечатлял.

«Вот в чем, – думалось ей, – кроется истинная сила османов».

Заунывные причитания муфтия и бесконечное повторение одних и тех же движений – вот что притягивало ее восприятие.

Это было невыносимо. Юные рабыни, попавшие в гарем примерно тогда же, когда и она, с тех пор все были выданы замуж за всяких пашей и беев и теперь обладали собственностью и высоким статусом наравне с мужьями. Она же, фаворитка Властелина жизни, так и оставалась рабыней. Да, она – постоянная спутница Сулеймана, но престол-то после его смерти перейдет по наследству сыну другой женщины.

Она касалась челом ковра, бормотала молитвы, а сумрак в мечети тем временем все сгущался. Одну за другой по стенам зажгли тысячи свечей. Долг, традиция, религия; эти люди пожраны страхом перед собственным Богом.

«Вот где лежит ответ, – решила она, – в самом исламе».

Сады гарема Мустафы полыхали сотнями тюльпанов. Гюльбахар сидела в одиночестве в киоске под крепостной стеной под успокоительное гудение пчел, за звуком которого и не расслышала шагов подошедшего к ней сына.

– Привет, мать.

– Мустафа!

– Ты в добром здравии?

Радостно улыбнувшись, она протянула ему руку. Сын поднес ее к губам и сел рядом с нею.

– Сразу лучше стало, раз знаю теперь, что ты вернулся! – воскликнула она и взяла его ладонь в свои. – Я так по тебе соскучилась! Как там Стамбул?

– Полон слухами, как водится. Каждый – от последнего лоточника до составителя султанских здравиц – мнит себя следующим сераскиром и строит планы следующего похода против Священной Римской империи.

– Уверена, что после них останется от нее и на твою долю еще не завоеванных земель, когда станешь султаном.

– На все воля Аллаха.

Гюльбахар взглянула ему в глаза:

– С отцом виделся?

– Виделся.

– Обо мне спрашивал?

– Передает тебе сердечные пожелания и далее пребывать в добром здравии.

Выдавив из себя улыбку, женщина спросила:

– Какие еще новости из города?

– Все только и говорят о пожаре в Старом дворце. Сгорел дотла вместе с прилегающим кварталом.

– А Хюррем?

– Не пострадала. Ночует теперь в серале.

– Что, действительно спит прямо во дворце?

– Пока что да, – пожал плечами Мустафа.

– Плетет сети паучиха. Будь осторожен.

– Ты ее переоцениваешь. – Шехзаде снова поднес ладонь матери к своим губам. – Отец ее любит больше, чем тебя. Жаль, что так, но ничего большего за всем этим нет. Так что попробуй просто забыть.

Затем Мустафа немного поговорил с нею о собственной семье, расспросил о сыновьях и выразил надежду, что его кадын не слишком ей досаждают. Гюльбахар единолично распоряжалась его гаремом, знала все, что там происходит, баловала внуков и едва терпела его жен. Поэтому она рассказала сыну лишь то, о чем ему нужно знать, и при этом тщательно следила за собой, дабы невзначай еще раз не помянуть Сулеймана. Но радость от встречи с сыном все равно уже была омрачена призраками былого.

После его ухода Гюльбахар невольно стиснула лежащие на коленях руки в кулаки. Он не желает к ней прислушиваться.

Он в упор не видит опасности.

Свода законов имелось два. Были кануны — законы, издаваемые лично султаном, – и был шариат — священный и непререкаемый свод законов ислама. И даже султан, обладая абсолютной властью правителя, обязан был строго следовать писаному слову Аллаха.

Толкованием шариата занимался совет религиозных судей, который только и был вправе выпускать фетвы – толкования шариата по любым вопросам – в соответствии с нормами исламской юриспруденции. Однако и судьи не имели ни права выпуска фетв без приглашения к этому, ни права слова без просьбы высказать свою точку зрения.

У каждого губернатора имелся собственный муфтий-наставник по вопросам религиозного права. Высший судья – шейх-уль-ислам – назначался для духовного наставления самого султана.

При Сулеймане шейх-уль-исламом был Абу Саад, один из могущественнейших людей во всей Османской империи.

Кабинет его представлял собою обычную комнату с видом на сады второго двора и обставлен был скромно, что подчеркивало аскетичность вкусов того, кто его занимает. Главное место в кабинете отведено стойке из слоновой и черепаховой кости, на которой лежал открытый Коран с ярко освещенными страницами золочено-синих писаний.

Первым перед госпожой Хюррем в кабинет зашел кызляр-агасы. Сама Хюррем была полностью покрыта фиолетовой шелковой чадрой. Абу Саад хлопнул в ладоши, и пажи выставили гостям шербеты, хотя хозяин и знал прекрасно, что Хюррем к своей чаше не притронется, ведь отпить из нее, не приоткрыв ладони и лицо и не осрамив тем самым их обоих, она не могла.

– Ваше присутствие честь для меня, моя госпожа, – сказал Абу Саад. – Всевышний зело радуется великому рвению, с которым вы отреклись от языческих богов вашей юности и приняли единственную истинную веру.

– Мне по-прежнему еще многому только предстоит научиться, – ответила Хюррем.

– Всем нам многому нужно научиться.

Он бросил взгляд на Аббаса в поисках разгадки причины их столь неожиданного посещения, но тот с каменным лицом уставился за окно. Пажи принесли шербеты со льдом и удалились. Абу Саад ждал, пока Хюррем заговорит.

– Как вам известно, я удостоилась высочайшей чести от Властелина жизни, – произнесла она наконец.

Хозяин склонил голову в знак признания щедрости султана, проявленной по отношению к ней.

– Мне доставило огромное удовольствие передать кое-что из моего изобилия во славу ислама. Я оплатила постройку больницы и мечети.

– Ваша щедрость пришлась как нельзя кстати.

– Но есть один вопрос, не дающий мне покоя. Это предмет религиозного свойства, который мне, бедной женщине, никак не уяснить для себя. Сделали ли эти пожертвования мою душу более благочестивой в глазах Всевышнего?

Абу Саад моргнул.

– Ну так, да, это же воистину благочестивые деяния.

– Значит, записи о них внесены в великую скрижаль в Раю, и они мне зачтутся во спасение?

Шейх взял паузу. Ответ-то был очевиден, но нужно было его повежливее сформулировать.

– Деяния ваши благочестивы, моя госпожа, это да. Но вам, как невольнице, они в Раю не зачтутся, а будут отнесены на имя султана, прибавив ему святости, и да хранит его Всевышний.

– Значит, все мои добрые дела втуне?

– Напротив. Они во славу Аллаха и султана.

– Но места в Раю мне не будет? – Ему послышались всхлипывания в ее голосе.

– Этого я сказать не могу.

– Спасибо, что приняли меня, – сказала Хюррем.

У Абу Саада не осталось сомнений, что она плачет под чадрой. Он даже испытал к Хюррем некую жалость. Впрочем, предположил он, это у нее скоро пройдет, чем бы она там ни терзалась. Ведь женщина не способна переживать душевную боль столь же остро, сколь мужчина.

Глава 70

Из Изразцового киоска открывался изумительный вид на ничем не заслоняемую панораму Золотого Рога. На стенах золотом в полуночной синеве сияла арабская вязь сур Корана. Можно было представить даже, будто они восседают в чистилище, такое наслаждение пребывание там доставляло обычно второй кадын Сулеймана. Но на этот раз она выглядела бледной и за весь день до этого не промолвила ни слова.

– Что не так, Руслана?

– Ничего, мой господин. Скоро пройдет.

– В прошлую нашу встречу ты сказала, что у тебя месячные. В позапрошлую – что мимолетная хандра. Я уже и не припомню, когда в последний раз видел улыбку на твоем лице.

– Прости меня. Тебе, наверное, лучше выслать меня прочь.

– И то верно! – воскликнул султан, вскочив на ноги и напугав этим резким движением пару черных стражей. Хюррем поджала колени к подбородку и глаз на него по-прежнему не поднимала.

– Скажи прямо, из-за чего так раскисла. Не вынесу долее ни минуты от тебя такого упадка духа! – Она лишь закрыла лицо ладонями. Видя, насколько ей больно, Сулейман смягчился. – Ну скажи же, пожалуйста, – повторил он уже намного более нежным тоном.

– Господин мой, мне страшно за мою душу.

Столь крутое признание поначалу просто сбило его с толку, и он чуть ли не со смехом облегчения бросил ей:

– Так ведь всем нам страшно за наши души.

– Но тебе доступно прощение через добрые дела, а мне нет.

– Не понял.

– Ты же боишься за свою душу, так с чего ты взял, что я не боюсь за свою собственную?

Лишь тут Сулейман осознал, что она говорит на полном серьезе. Он как-то об этом никогда и не задумывался раньше, ведь женские души не дотягивают до мужских. И хотя Хюррем приняла ислам, она это сделала лишь по необходимости, а потому ему и в голову не приходило, что этот догмат их веры женщина может воспринять настолько всерьез.

– Чего же именно ты боишься?

– Я выпросила аудиенцию у шейх-уль-ислама. И он мне сказал, что все мои пожертвования на мечети и больницы – ничто в глазах Всевышнего, не зачтутся мне после смерти и не дадут войти в Рай.

– Что именно он тебе сказал?

– Сказал, что ни одна невольница не может заслужить себе места в Раю, и пока я остаюсь рабыней, в загробной жизни я – просто пыль. – Она вязла его лицо в свои ладони. – До чего же я хочу обрести душу и спасение!

Пристальность ее взгляда и решимость лица глубоко потрясли его.

– Если это то, чего ты хочешь, тогда я тотчас даю тебе вольную. С этого дня ты свободна. И да возликует Всевышний со всеми пророками его от обретения еще одной души, вставшей на путь истины!

– Это правда?

– Истинная правда. Тебе всего-то и нужно было, что об этом меня попросить.

Она обвила его руками за шею. Сулейман испытал прилив самодовольства. Вот если бы еще и все прочие его проблемы решались столь же просто…

На следующий день Абу Саад снова принял госпожу Хюррем, испросившую у него повторную аудиенцию для духовного наставления. Ее просьба повергла его в ошеломленное молчание. Но он выдал ей запрашиваемую фетву и сделал это честь по чести, как обязывали его к тому заповеди ислама и учения Корана.

Глава 71

Личные покои султана теперь были отделены от его гарема одной-единственной дверью. Через нее можно было прямо из спальни попасть на крытую галерею, а оттуда – сразу же в лабиринт двориков и спален, где еще не так давно размещались пажи и евнухи из его личной прислуги.

Во дворце этот путь успели уже прозвать «Золотым», поскольку вел он прямиком в покои Хюррем. Вот по этому-то маршруту и спешил теперь Аббас, цепляя рукавами и полами кафтана булыжник и раздувая щеки от усердия. Лишь перед ступенями, ведущими в покои на первом этаже, он остановился немного перевести дух.

Когда Хюррем наконец приняла его, он, однако, все еще был запыхавшимся от приложенных усилий и обмакивал пот со лба шелковым платком.

– Ну и? – спросила Хюррем.

– Властелин жизни велит вам немедля явиться к нему в спальню, моя госпожа.

– Ясно, – спокойно произнесла Хюррем. – Извини, Аббас, но ты должен ему передать, что «немедля» я к нему явиться никак не могу.

Вот он, тот момент, которого Аббас так страшился. Его судьба теперь неразрывно связана с ее судьбой, а она откровенно рехнулась.

Сулейман лежал на диване вразвалку и внешне выглядел совершенно невозмутимым. Но глаза его кололи булавками.

– Отказывает мне, значит?

Аббас почувствовал, что струйки пота заструились у него по хребту.

– Сказала, мой господин, что жизнь ее в полном твоем распоряжении, но прийти к тебе на ложе она отныне не может, не оскорбив тем самым Всевышнего и святые законы Его.

– Она меня что, законам шариата учить вздумала?

– Просит передать, что ничуть не желает тебя обидеть. Просто, говорит, услышала лично из уст шейх-уль-ислама, что пока она была рабыней, ей можно было ложиться с тобою, не оскорбляя тем самым Всевышнего. А теперь ей, как свободной женщине, грешно это делать.

– Это ей сам Абу Саад сказал?

– Да, так и сказал. – Сам сказал, пусть сам эту чушь и растолковывает во имя и от имени Всевышнего.

– Тогда и мы должны с ним немедленно посоветоваться, ибо кому, как не ему, знать волю Аллаха! Он в этом разбирается много лучше меня.

Сулейман вихрем вылетел из комнаты. Аббас, шепотом помолясь, тихо проследовал за ним.

Любой другой на его месте содрогнулся бы от ужаса, будучи поднятым с постели среди ночи, дабы предстать перед лицом самого Властелина жизни, Царя царей и Хозяина мужских голов и принять на себя грозовой шквал накопившейся у него ярости. Но шейх-уль-ислам боялся лишь Бога, будучи при этом непоколебимо уверен в благости сердца и помыслов Вездесущего. Вот он и предстал перед султаном с видом на удивление спокойным.

В просторной приемной султана присутствовали лишь три человека – сам Сулейман, Аббас и Абу Саад. Стражники, вытащившие муфтия из постели, теперь ждали окончания аудиенции за дверью.

Сулейман грозно взирал на клирика с высоты своего трона.

– Мне нужна фетва, – сказал он.

Абу Саад склонил голову.

– Она касается Хюррем. Я отпустил ее из своей семьи невольниц. Отныне она свободная женщина.

– Она мне уже сказала, – подтвердил Абу Саад.

– Как вольная женщина, может ли она все так же делить со мною ложе согласно святому закону Божию?

Ответ у Абу Саада был готов, поскольку тот же самый вопрос часами ранее поставила перед ним и Хюррем. Ответ же на него оставался непреложным вне зависимости от того, кто этот вопрос задает.

– Даже если вы тысячу ночей разделяли с нею ложе как с невольницей, первая же ночь с нею теперь, когда она свободна, стала бы смертным грехом перед Аллахом на погибель ее души.

– И как ей разрешить эту проблему?

– Отныне она сможет разделять с вами ложе без скверны при единственном условии: если она станет вашей законной женой.

– Пошли вон! – сказал Сулейман. – Оба!

Какая прекрасная комната, размышлял Сулейман. Какая просторная. Сколько труда вложено мастерами в этот фаянс на стенах! До чего пышны эти багряно-синие ковры! Они до сих хранят следы коленей кызляра-агасы. Он сомкнул веки и заслушался журчанием фонтанов, вдыхая разлитый в воздухе аромат ладана из кадильниц. Явленное чудо совершенства! Если бы только идеального окружения хватало мужчине для полного счастья…

«Итак, все сводится к простейшему выбору, – думал он, – вступить с ней в брак или поступиться ею навсегда».

Все члены его застыли и онемели. Много часов просидел он в неподвижности, уставившись под свод купола над собою и пытаясь представить себе жизнь без нее.

В своем отчаянии он был не одинок: традиция, долг и страх восседали бок о бок с ним на протяжении всего его ночного бдения – и спорили с ним и между собой, как бабы на рыбном базаре: у каждой – свое мнение, и каждая навязывает его с категоричностью шейх-уль-ислама. Он бы и рад был не выслушивать весь этот базар, но ни одна сторона не желала просто взять и уйти, оставив его в покое.

Четвертый двор Топкапы представлял собою миниатюрный лес из старых пиний и витых кипарисов, густо всползающих вверх по склонам мыса Серальо. По одну сторону от него открывался вид на тренировочные поля для джерида и полуразрушенные византийские монастыри, приспособленные под конюшни; по другую искрилась синяя гладь Золотого Рога. Сулейману нравилось изредка здесь гулять, восхищаясь видами и наблюдая за тренировками конников.

Но сегодня его понурая голова была всецело поглощена неимоверной путаницей мыслей.

Он поднялся на «Холм, повергший верблюда в крик», высшую точку двора. Оттуда были видны острова Мраморного моря; далее простиралось Средиземное, а за ним – его египетские, берберийские и алжирские колониальные владения.

Если посмотреть на восток, там за вспененным ветром Босфором начиналась Азия, и тянулись за горизонт караванные пути в Сирию, Азербайджан и Армению.

Под ним в гавани высился лес мачт галеонов его адмирала Тургут-реиса, превратившего Средиземное море во внутреннее море Османской империи. На другом берегу стояла Галата со складами и дворцами венецианцев, генуэзцев и греков, поголовно плативших ему дань.

Севернее виднелись дворцы гяуров в Пе́ре. Далее за ними лежали Румелия, Босния, Валахия и Трансильвания – вассальные земли османов.

«Да разве есть ныне царь, которому под силу тебя одолеть и заставить меня прислуживать ему обнаженной за столом? – послышался ему голос Хюррем. – Ты самый могучий муж в мире – и вдруг не осмеливаешься сделать то, чего желаешь более всего. Тобою правит страх».

Сулейману привиделись ее глаза, полные слез. Плод фантазии выглядел настолько осязаемым, что он даже протянул руку, чтобы погладить ее. Но там никого не было, только ветер. Если он от нее откажется, у него никогда больше не будет верного спутника. Он мог спать с красивейшими женщинами империи, но без нее будет тащить на плечах свою непомерную ношу правителя в одиночестве. Хюррем одна была его совестью и утешением, его советником и адвокатом, и лишь с нею ему было просто.

Она была его визирем, не способным на предательство в отличие от Ибрагима; и она же была его гаремом, одна заменяя ему всех женщин мира.

Хюррем была его другом.

– Я не могу от нее отказаться, – сказал он. Решение было принято. Султан сделает немыслимое во избежание невыносимого.

Когда Аббаса снова вызвали ко второй кадын, он мысленно готовился ко всему, кроме того, что ему там было заявлено. Она пребывала, как он успел заметить, в приподнятом настроении и не стала тратить времени на обмен любезностями, а сразу перешла к делу.

– Как тебе мысль избавиться от своих девушек, Аббас? – спросила она его.

– Что, моя госпожа?

– Султан более не нуждается в гареме. Его наложниц надлежит выдать замуж. Тебе нужно начать заниматься приготовлениями к этому незамедлительно.

Аббас не сумел скрыть ошеломления:

– Я буду действовать согласно вашему указанию, госпожа.

– И тебе даже неинтересно, в чем причина?

– Не мне задавать вопросы о причинах решений всемогущих господ.

– Аббас, ты воистину сокровище! Но я тебе все равно скажу, потому что ты так или иначе вскоре об этом услышишь. Властелин жизни расстается с гаремом, потому что вскоре возьмет себе царицу. – Аббас моргнул, в недоумении глядя на нее. – Перед тобою будущая жена Османского султана, – рассмеялась она. – Ты что, не впечатлен?

– Как скажете, – медленно проговорил Аббас. «Быть такого не может», – подумал он про себя.

По случаю женитьбы Сулеймана на Смешливой в Стамбуле было устроено величайшее в истории города празднество. Бедноте раздавали хлеб и оливки; сословиям побогаче – сыр, фрукты и джем из розовых лепестков. Улицы пестрели алыми флагами османов и зелеными стягами воинов ислама.

Поднесение свадебных даров вылилось в нескончаемое шествие ко дворцу караванов верблюдов, груженных коврами и мебелью, золотом и серебряными кубками. На арене ипподрома день и ночь выступали борцы и лучники, жонглеры и акробаты.

Другая процессия сопровождала упряжь из десяти волов, тащивших за собою по улицам буханку хлеба размером с одноэтажный дом, а сопровождавшие ее пекари швыряли в толпу горячие булки с кунжутом и фенхелем.

На Атмейданы устроили парадный смотр львов, пантер и леопардов. Тысячи зрителей толпились вокруг арены, а не пробившиеся в их ряды взобрались на деревья, откуда хищников было видно даже лучше. Рабы султана осыпали собравшихся фруктами, деньгами и шелками. Волна изумленных вздохов прокатилась по толпе при появлении диковинных жирафов.

Тем временем в тиши сераля Хюррем стала царицей после простого обряда, свидетелями которого были лишь она сама, Сулейман и проведший его Абу Саад. Сулейман коснулся руки Хюррем и прошептал: «Эту женщину Хюррем я делаю своей женой. Все, что ей принадлежит, да будет ее собственностью».

Так Хюррем стала наконец хасеки-султан, законной супругой султана и царицей османов. Это был воистину самый лучший и совершенный день в ее жизни.

Часть 7

Рай земной

Глава 72

Пера, 1541 г.

Карета со стуком остановилась во дворе под окном Джулии. Один евнух, соскочив с козел, занялся лошадьми, другой услужливо распахнул дверцу экипажа. Кто там прибыл, было неясно, поскольку окна кареты были зашторены, да и не особо ей интересно. Людовичи целыми днями принимал и развлекал всяких купцов и поставщиков.

Из кареты появилась фигура, целиком сокрытая под джеллабой с капюшоном и яшмаком. Не то что лица – кончиков пальцев рук и ног видно не было.

Секундами позже в дверь постучал Гиацинт и объявил Джулии, что к ней посетительница. Вошедшая вслед за ним женщина скинула капюшон.

Сирхан ничуть не изменилась. Разве что чуть похудела, а в остальном выглядела так, будто и не было шести лет, прошедших со времени их последней встречи. Джулия обняла персиянку.

– Я и не чаяла тебя когда-либо снова увидеть, – сказала она. – Выкладывай все.

Она велела прислуге принести им шербеты и конфеты, затем усадила подругу на диван подле себя.

Сирхан поведала ей, что она теперь дама замужняя. Устроил это для нее кызляр-ага после того, как Сулейман распустил гарем. Ее он сосватал за капитана султанской кавалерии по имени Абдул Шахин-паша.

– Он прямо-таки огромный бородатый зверь, а не мужчина, и член у него толще моей талии! Но обходится он со мною хорошо. Я, наверное, даже смогла бы его и полюбить со временем, если бы он не был мужчиной. – Сирхан положила голову Джулии на плечо. – Как же я по тебе скучала!

Смотрелась она, как и в прежние времена, великолепно: кафтан из лучшей в Бурсе зеленой парчи, открытый спереди, он держался на трех перламутровых поясных пуговицах, а под ним – сплошь белоснежный шелк, струящийся до самых щиколоток; на пальцах и в прическе – переливчатые рубины.

Джулия в своем строгом черном платье по венецианской моде чувствовала себя убожеством на ее фоне.

– Как ты вообще меня здесь отыскала? – удивилась она.

– Утром перед моей отправкой из гарема кызляр-ага отвел меня в сторонку и поведал на прощание, что ты вовсе не утонула. Сказал, что ты теперь в Пе́ре замужем за венецианцем.

– Так это он тебе сказал?

– Шесть лет я тебя оплакивала. А теперь вдруг обнаруживаю замужем за благородным венецианцем.

– Ну, во-первых, в браке мы не состоим, а во-вторых, он скорее пират, чем «благородный венецианец». Но все равно, взгляни-ка на нас: кто бы вообще мог подумать, что мы с тобою протянем так долго?

Солнце погружалось за семь холмов, из пыльного города доносились призывы муэдзинов. Свет разливался жидким золотом по глади Рога, а силуэты кипарисов быстро таяли во мраке под стенами сераля. Джулия и Сирхан теперь сидели на террасе и продолжали беседу шепотом.

– Неужто это правда? – спросила Джулия. – Сулейман действительно выдал весь свой гарем замуж?

– Да. Нет больше меда в сотах. Осталась лишь Хюррем с ее домашними. У нее теперь целая сотня собственных рабов и рабынь в прислуге. Ходит куда и когда вздумается, а за нею хвостом тридцать евнухов для исполнения любых ее прихотей.

– И все же трудно ею не восхищаться.

– Ну ты и сказанула! Это с чего бы?

– Есть в ней внутренний огонь. Она не похожа на других из нас. Остальные женщины либо завидуют ей, либо слово боятся сказать против нее с ее-то репутацией.

– Кызляр-ага сказал мне, что это по ее наущению султан приказал тебя утопить.

– Что бы она тогда или теперь ни делала, меня это в настоящее время никак не касается.

– Значит, ты единственная такая на всю империю, кто ее вовсе не боится. Иностранные послы нынче прикладывают к подношениям султану дары лично для нее. Они даже посылают ей подобострастные письма в надежде добиться ее благорасположения и через нее повлиять на султана. Визири, муфтии и аги передают ей свое почтение через кызляр-агу. Даже мой муж. Он говорит, что она нынче даже могущественнее, нежели Ибрагим в бытность великим визирем.

В старом городе вспыхивали фонари; отзвуки последних возгласов муэдзинов таяли в сгущающихся лиловых сумерках. Ночная тишина накрывала город.

– Мне пора, – сказала Сирхан.

– Так скоро?

– Да меня здесь вовсе быть не должно. Если Абдул прознает, я того и гляди сама кану на дно в мешке.

Глава 73

Судьба явно благоволила Людовичи Гамбетто.

У него были могущественные друзья и влиятельные покровители в Высокой Порте, и торговля его процветала сверх самых смелых мечтаний. Подарила ему фортуна и красавицу любовницу из знатной венецианской семьи.

Однако удача его, зиждившаяся на знакомствах, устроенных ему Аббасом при дворе, носила двусмысленный характер, поскольку доставалась ему ценою глубоких страданий его лучшего друга. Да, Джулия принадлежала ему лишь в силу того, что Аббасу было больше некому ее препоручить.

Людовичи возвел новый палаццо на высотах Перы, одевал Джулию в лучший бархат и одаривал ее перстнями с рубинами и брильянтами. Никто их вместе, конечно, не видел, ибо ей никак нельзя было попадаться на глаза кому бы то ни было. Однако в колонии знали про то, что он содержит любовницу-итальянку, и ему докладывали, что о ее личности много судачат. Его даже забавляло выслушивать самые невероятные небылицы о том, кто она такая. Одно время ходил даже слух, что это бывшая фаворитка самого папы римского.

Теперь он стоял на террасе и любовался Джулией, расположившейся с книгой в саду. Летние цветы все еще цвели пышным цветом, а воздух полнился густым ароматом зонтичных пихт. Людовичи спустился по мраморным ступеням и присоединился к ней.

Венецианка подняла глаза от книги.

– Ты выглядишь довольным собой, – сказала Джулия.

– Нет, случившееся – не моя заслуга. – Он присел рядом с нею. В гавани каики так и сновали туда-сюда по яркой воде.

– А что случилось?

– Дошел слух из Порты, что Рустем-паша вот-вот женится на дочери султана.

– На Михримах?

– Ну да. Все там только об этом и говорят.

– Значит, он почти наверняка станет следующим визирем.

– Вот именно.

– Тебя это радует?

– Будь я на стороне ангелов света, не радовало бы. Но я всего лишь скромный купец, и мне непозволительно становиться на сторону Господа. На самом деле я с тех пор, как отбыл из Венеции, на светлую сторону, можно сказать, и не переходил ни разу. Именно поэтому я и имею вот это все.

– Это богохульство, Людовичи. И я все равно не понимаю, в чем дело.

– Нынешний великий визирь, Лютфи-паша, – тяжелый человек для ведения с ним дел. Он слишком честен.

– Роковой для визиря изъян?

– В самом деле, – рассмеялся он. – То ли дело Рустем: этот мать родную продаст за десять процентов комиссионных. А за пятнадцать – еще и бабушку с канарейкой в придачу.

– Стало быть, он для твоих целей подходит идеально?

– Уверен, что его ждет великий успех на поприще визиря.

– А ты сможешь проводить через Дарданеллы еще больше своих карамусалов без досмотра. Но что же заставило Сулеймана выбрать именно Рустема на роль того, кто составит тебе столь блистательную партию?

– Его обаяние и внешность?

Джулия только покачала головой, поскольку уже успела мысленно все рассчитать:

– Хюррем!

– Да, именно так на базарах и говорят. Время покажет. Хотя чего он такого сделал, чтобы заручиться ее покровительством, я ума не приложу. – Он изучающе посмотрел на Джулию. Было в ней сегодня что-то совершенно новое для него; тот же румянец на щеках, которого он прежде ни разу не видел. – К тебе сегодня приходили, – сказал он.

– А что, нельзя?

– Кто это был?

– Бывшая наложница в серале, как и я.

– Но как она тебя нашла?

– Через Аббаса.

– Это Аббас ей подсказал? – Людовичи резко выпрямился. – То есть он знает, где тебя искать?

– Да. Он просто хотел, чтобы она убедилась, что я цела и в безопасности.

«Значит, Аббас знает, что я ему солгал», – подумал Людовичи. Он почувствовал, как щеки его зарделись от стыда. Как мне ему теперь в глаза смотреть?

– С тобою все в порядке?

– Мне за тебя тревожно. Теперь, когда кто-то еще узнал, что ты здесь, это подвергает тебя еще большей опасности.

– Прости, – огорчилась она. – Я и так обуза, а теперь еще и опасности тебя подвергаю.

Людовичи взял ее за руку.

– Я много об этом думал в последнее время, – сказал он. – У меня есть виноградники на Кипре. Ты бы могла отправиться туда жить под другим именем. И там бы тебе не пришлось, как здесь, томиться будто в застенке.

– Ну дашь ты мне другое имя, так ведь меня рано или поздно непременно признает кто-нибудь – либо из венецианцев, либо из местных. Так что разницы никакой. – Джулия встала. – Так что лучше уж я останусь в Стамбуле.

Он потряс головой:

– Но зачем?!

– Срослась я с этим местом, вот мне здесь и нравится. И ни на какой Кипр я его менять не желаю.

«Нужно бы мне было просто погрузить ее на корабль, да и отправить прочь отсюда, – подумал Лучиано. Если бы я только был настоящим мужчиной…»

– Есть ведь и еще кое-что, о чем тебе нужно знать непременно, – сказал он. – Помнишь, я тебе говорил, что флот Сулеймана разбил флот нашей республики у Превезы?

– Да, помню.

– Венеция построена на море и ради моря. Нам главенство в море нужно для выживания. Сулейман же все морские пути перекрыл – как на вход, так и на выход. Вот и вышло, что единственными венецианцами, которым такое положение дел оказалось на руку, оказались я и подобные мне купцы здесь, в Пере. Мы теперь можем запрашивать втридорога за наше контрабандное зерно.

– Ну а я-то тут при чем?

– Скоро из Венеции сюда прибывает дипломатическая миссия искать мира с султаном. – Он замялся. – В общем, во главе этой делегации прибудет твой отец.

Джулия побледнела.

– Я думала, он давно умер, – сказала она. – Видно, его даже Дьявол у себя в аду видеть не желает. Он что, и сюда заявится?

– Сомневаюсь. Стамбульские венецианцы меня почитают чуть ли не за пирата.

– Но ты, надеюсь, не думаешь, что я горю желанием с ним увидеться?

– Нет, не думаю. Подумал только, что лучше тебе об этом знать.

Она закрыла глаза.

– А как же Аббас?

– Если Аббас узнает об этом, твоему отцу может не поздоровиться.

– Но ты же не думаешь, что я хочу его уберечь после всего, что он натворил? По-моему, нам, напротив, нужно всячески постараться, чтобы Аббасу было известно о его прибытии. На самом деле мне бы хотелось лично ему об этом сказать.

Свести Джулию с Аббасом? Безотрадная перспектива, подумал он, но, с другой стороны, все же тут вопрос времени.

– Посмотрю, удастся ли устроить, – сказал он.

Глава 74

Покрытая цветочно-фруктовой росписью карета, более похожая на продолговатый ящик с колесами (какие сотнями разъезжали по городу), прогромыхала по грязному проулку и остановилась у безликого двухэтажного дома с желтыми, как у всех домов еврейского квартала, стенами. Паж услужливо открыл дверцу, и Джулия вышла из кареты.

Под своим фериджем она выглядела безликой, разве что черный шелк, из которого он был пошит, выдавал в ней особу состоятельную. Платка на голове у нее было два: полупрозрачный яшмак, закрывающий лицо снизу по самые глаза, а сверху черный чаршаф, закрывающий лоб и спадающий с головы ниже пояса.

Женщина поспешила в дом, оставив пажей ожидать ее возвращения подле кареты.

Хотя было еще раннее и прохладное утро, Аббас обильно потел. Промокнув лицо шелковым платком, он так и застыл с ладонью у подбородка в шоке от ее появления.

– А где Людовичи? – только и сумел он выдавить из себя, вытаращившись на нее.

– Он послал меня вместо себя, – ответила Джулия.

Аббас попытался было подняться на ноги, но вынужден был хлопком в ладони призвать на помощь пажей. Но как только они с этой задачей справились, он их всех отослал прочь.

– Джулия, – выдохнул он.

Она приподняла со лба чаршаф и скинула его за спину, как пелерину. Затем стянула с лица яшмак.

– Привет, Аббас.

Он закрыл лицо ладонями и повернулся к ней спиной.

– Что ты здесь делаешь? – выдохнул он. – Тебя же не должно быть в Стамбуле. Я же сказал Людовичи, чтобы он тебя отправил подальше отсюда!

– Он пытался меня заставить уехать, но я наотрез отказалась. В любом случае, куда меня можно вывезти, где я была бы в безопасности? Нет такого места, и это не его вина.

– Если бы ты знала, какую боль мне причиняешь, ты бы сюда не явилась. – Аббас привалился к стене. – Пожалуйста, уходи. Просто исчезни отсюда.

– Мне только нужно сказать одну вещь. Речь о моем отце. Он прибывает сюда, в Стамбул.

– Откуда ты знаешь?

– Людовичи вчера об этом сообщил байло. Венеция послала на мирные переговоры с Портой легацию во главе с моим отцом.

Аббас сполз вниз по стене и осел всем весом на ковер.

– Сам дьявол на подступах к Раю, – только и вымолвил он.

Больше им обоим сказать было нечего. Джулия тщетно пыталась утешить его. Опустившись рядом с Аббасом на колени, она нежно поцеловала его в щеку. Он не протестовал.

– Прости меня, – прошептала она.

Она встала и задрапировалась обратно в яшмак и чаршаф. Единожды оглянувшись через плечо, она хотела было сказать что-то еще, но не нашла слов.

После ее ухода Аббас так и остался сидеть, сгорбившись у стены в сбившемся на коленях кафтане, и слушал, как застучали по булыжной мостовой колеса ее отъезжающей кареты. Пылинки медленно проплывали через полосы света, тянущиеся от окна.

Евнух подтянул колени к подбородку и, завалившись на бок, свернулся в клубок на полу. Лишь ближе к вечеру вернувшиеся за ним пажи подняли его на ноги и чуть ли не волоком спустили вниз по ступеням к поджидавшей карете. На ней они и доставили Аббаса домой – к Хюррем. В ад.

Антонио Гонзага окидывал взглядом мусульманские берега, пока они проплывали мимо укреплений мыса Серальо. Башня Куббеалты в Топкапы живо напомнила ему колокольню на площади перед собором Святого Марка.

– Так это там, что ли, обитает il Signore Turco? – спросил он.

– Нам бы надо с ним вести себя поосторожнее, – сказал байло.

Гонзага презрительно хмыкнул. «Байло теперь сам скорее турок, нежели венецианец, – подумал он. Сроднился с аборигенами».

Мужчина презирал венецианскую общину в Пере за понастроенные ими дворцы в турецком стиле и привычку щеголять в местных нарядах. Но что тревожило его больше всего – так это их пиетет перед султаном и Диваном и то, как они о них говорили в таких тонах, будто османские власти для них наголову выше и важнее собственного дожа.

– Нам нужно тщательно следить за тем, чтобы невзначай его не спровоцировать, – пояснил байло.

– Ты не переживай понапрасну, – ответил Гонзага. – Однажды Венецианский лев пожрет всех своих врагов. Ну а пока что я, так и быть, прислушаюсь к твоей подсказке и буду строить из себя агнца. Но пресмыкаться перед ним я не намерен. Затруднения у нас временные. Не забывай об этом.

Глава 75

Гонзагу доставили ко двору султана напрямую через Золотой Рог на роскошном каике. На причале его делегацию встретили двое пашей со свитой из сорока глашатаев и торжественно препроводили их к главным вратам резиденции Великолепного.

Венецианец делал все, что в его силах, дабы не выдать своего потрясения от увиденного. Величественная беломраморная арка, конечно, впечатляла и сама по себе, но содержимое сводчатых ниш над вратами поражало сверх всякой меры: там вялились на солнце отсеченные головы казненных. По обе стороны от врат горками, как пушечные ядра, были сложены головы, ожидающие своей очереди, а местные голодранцы использовали их вместо мячей для игры.

Он поднес к носу надушенный платок.

Арка имела в глубину целых пятнадцать шагов, проделав которые, они выплыли из-под нее в первый двор Топкапы, именуемый Янычарским. Он оказался битком забит людьми: слуги раздавали с подносов горячие рогалики; паж оттаскивал мешок с мусором к лазарету; тут же маршировал отряд янычар в парадной синей форме с плюмажами из перьев райских птиц почти до колен. Но при этом его поразило внезапное затишье после гомона улицы снаружи. Здесь, внутри, никто не смел возвысить голоса громче шепота.

Ортакапы, врата во второй двор, располагались между двумя восьмиугольными башнями с коническими крышами, похожими на свечи с колпачками-тушилками. Они были забраны огромной чугунной дверью, над которой на бронзовом щите красовалась тугра, то есть личная печать Сулеймана. На стене над вратами на пиках вялились головы казненных рангом повыше.

Гонзаге велели выйти на берег.

– Остаток пути нам положено проделать пешком, – пояснил толмач.

Мужчина нехотя повиновался.

За внутренним шлюзом ворот располагался зал ожидания. Пока Гонзага остужал подошвы о каменный пол этого скудно обставленного помещения, толмач занимал его время пояснениями. Вот цистерна для утопления узников. А вот плаха для обезглавливания. «Верховный палач, – с гордостью сказал он. – Способен пропустить через себя до пятидесяти голов в день».

Гонзага поблагодарил провожатого за ценные сведения и мысленно приготовился к долгому ожиданию.

Через три часа его наконец препроводили во Второй двор.

«Да как они только смеют заставлять меня ждать подобным образом?!» – гневно думал Гонзага, чувствуя, что и ему лично, и представляемой им La Serenissima нанесено оскорбление воистину непростительное. Он был настолько взбешен, что не удостоил взглядом ни фонтаны, ни живые изгороди, ни даже мирно пасущихся на лужайках газелей, – а просто прошествовал чеканным шагом сквозь строй почетного караула янычар к Дивану в таком темпе, что свита едва за ним поспевала.

Единственным слышимым звуком здесь было дыхание ветра в кронах деревьев.

Посла препроводили в Диван. Вопреки своей воле Гонзага был впечатлен. Никогда еще не открывалось его взору такого буйства красок. До чего же ярки и разнообразны костюмы здешней публики: великий визирь – в ярко-зеленых облачениях; муфтии – в подобающих священнослужителям темно-синих; улемы, религиозные судьи Сулеймана, – в фиолетовых; придворные служители – в алых. Колышущийся лес страусиных плюмажей; драгоценные камни в тюрбанах и на эфесах; всюду шелк, бархат и атлас.

Серебряные столы ломились от сотен блюд: цесарка, голубь, гусь, ягненок, цыпленок. Гонзага поискал глазами стулья, но их не было. Гостям предлагалось усаживаться на ковры по-турецки, что ему вместе со свитой и пришлось проделать, прежде чем приняться за поданный обед.

– Когда я смогу, наконец, увидеть султана? – прошипел он своему изрядно вспотевшему переводчику.

– Весьма скоро, – ответил тот шепотом. – Но за трапезой мы должны хранить молчание.

Пажи, перегибаясь через плечи обедающих, с безупречной меткостью подливали им в кубки розовую воду из мехов. Подносчики в красных шелковых халатах бесшумно сновали на кухню и обратно. Достаточно было чуть приподнять палец, чтобы молниеносно подоспевший слуга исполнил любой запрос. На десерт подали инжир, финики, арбуз и рахат-лукум.

Ни единого слова за трапезой так и не прозвучало.

Молчаливо-торжественная атмосфера сохранялась ровно до того момента, как поднялись из-за стола на ноги последние из достопочтенных гостей. Тогда уже рабы сворой сорвавшихся с цепи псов ринулись собирать со стола тарелки, а главное – подчищать объедки. Это укрепило Гонзагу в его изначальных подозрениях, перешедших теперь в уверенность: подо всей этой их помпезностью и церемонностью турки остаются турками – язычниками и дикарями.

Врата блаженства охраняли вход в селямлик, святая святых резиденции султана. Двустворчатая дверь под навесом с вычурным орнаментом, по обе стороны от которой расходились сводчатые галереи с шестнадцатью порфировыми колоннами каждая. Охранялись эти врата, по подсчетам Гонзаги, самое меньшее тридцатью евнухами в жилетах из шитой золотом парчи и с оголенными и взятыми наизготовку кривыми саблями, ослепительно блистающими острыми, как бритва, клинками на ярком солнце.

Послу накинули на плечи золотистый хитон, дабы ему было не стыдно предстать перед султаном. Затем вперед выдвинулся главный распорядитель и принял дары – четыре головки отборнейшего пармезана.

Толмач на невиданной щедрости подношение не откликнулся ни единым словом. Гонзага был теперь вынужден еще и дожидаться, пока это сокровище преподнесут лично Властелину жизни.

Внезапно два служителя грубо схватили его под руки и за шею, скрутили и поставили на колени, принудив поцеловать крыльцо перед вратами, а затем уволокли через двор сквозь еще один строй охраны в Зал аудиенций. На его протесты они никоим образом не реагировали, тем более что по-итальянски явно не понимали ни слова.

Трон из кованого золота высился на четырех ногах в одном из углов подобно кровати под балдахином из зеленого атласа. И был этот трон столь массивен и высок, что ноги султана не доставали до земли. Свисавшие с балдахина шелковые кисточки переливались жемчугами и рубинами.

В памяти у Гонзаги отложились лишь самые мимолетные впечатления от облика Властелина жизни: ослепительно белый тюрбан, украшенный огромным пером цапли, тремя алмазными тиарами и рубином размером с фундук; белое атласное платье, усыпанное рубинами помельче, зато в несметном количестве; ухоженная борода и орлиный нос.

Визирь, стоявший у султана за правым плечом, обратился к переводчику:

– Пес накормлен?

– Накормлен. Теперь жаждет лизнуть пыли из-под ног трона Его Величества.

– Тогда давай его сюда.

Гонзагу выволокли на середину зала и ткнули головой в ковер. Затем, по мере приближения к трону, вынуждали его раз за разом повторять это битье челом.

– Пес принес дань почтения? – спросил визирь.

– Четыре сыра, великий владыка.

– Отправьте их на хранение в Казначейство к другим подношениям.

Камергеры оттащили Гонзагу обратно к двери и выставили во двор перед входом, где наконец отпустили хватку. Все внутри у него клокотало от гнева.

– Вы меня унижаете! Мне же не дали даже обратиться к султану!

– Вы не можете обращаться к Властелину жизни напрямую, – сказал толмач. – Теперь мы идем в Диван. Там и сможете изложить ваши просьбы перед визирем и советом.

– Что?!

– Прямой разговор с султаном никак не возможен.

– Так зачем вы тогда меня сюда вообще привели?

Переводчик в ужасе отшатнулся, но тут же взял себя в руки.

– Пожалуйте сюда, мой господин – сказал он. – Вы сейчас переговорите с визирем, а он передаст все, что вы имеете сказать, лично Властелину жизни. Только и всего.

Глава 76

Прошло уже два дня с тех пор, как Гонзага удостоился аудиенции у Османского султана, а его все еще трясло.

– Мы сюда прибываем с миром, а они нам только что в лицо не плюют, – горячился Гонзага. – Как они только смеют так с нами обращаться?!

Людовичи подлил ему еще вина из хрустального графина для успокоения нервов.

– Таков протокол, – сказал он. – Турки ко всем послам относятся так с тех пор, как Мурада Первого убил какой-то знатный серб.

– Но мне же даже рта не дали раскрыть в его присутствии. Он кем вообще себя возомнил?!

– Его титул – «Владыка жизни, Властелин двух миров, Царь царей и Хозяин мужских голов», если коротко. Вот он себя таковым и считает, Ваше Сиятельство. Кроме того, все внешнеполитические решения принимает визирь, а Сулейман их только ратифицирует. Сам он никаких переговоров не ведет. Это ниже его достоинства.

Они расположились в гостиной палаццо Людовичи. Хозяин заметил, что Гонзага крайне неодобрительно косится на длинный стол полированного ореха, резные стулья, обитые багровым дамаском, доставленные из Виченцы зеркала в золоченых рамах на стенах…

«Да, – подумал Людовичи, – а ведь неплохо для бастарда, не так ли?»

– Вы должны понять, – сказал он, – что вся их система зиждется на жесткой иерархии. В их понимании султану нет равных в мире. Никто не может с ним и близко сравниться – ни папа, ни дож, если уж на то пошло.

Гонзага презрительно фыркнул.

– Султан – единственный человек во всей Империи, занимающий свой пост по праву рождения, – продолжал Людовичи. – Все остальные возвышаются за счет своих способностей. Им для этого даже не обязательно быть мусульманами по рождению. Предыдущий визирь, Ибрагим, был сыном греческого рыбака. Христианином.

У них есть такая система под названием девширме. Они собирают детей обоих полов со всей Империи и готовят из них членов большой семьи преданных рабов Султана. По-настоящему способные имеют возможность дослужиться до самых высших чинов. Крепких больше телом, нежели умом, записывают в янычары, – это их элитные войска. И они элитные не только по названию, но и по сути, поскольку состоят из профессиональных воинов, только и занятых тем, что оттачивают боевые навыки; потому-то они и завоевали пол-Европы. Что до женщин, то мать будущего султана вполне может оказаться из каких-нибудь крестьянок-черкешенок. Эта их система в высшей степени справедлива при всей ее поразительности.

– Я понимаю, куда вы клоните, но, верно, к вашему восхищению ими примешивается еще и личная обида на Венецию, – сказал Гонзага.

Людовичи кивнул в знак того, что принял к сведению точку зрения собеседника.

– Это правда, таким, как я, приходится покидать Республику и отправляться за границу, чтобы найти себя в полной мере. Однако даже и полностью беспристрастный судья увидел бы, что их система не только справедлива, но и способствует воцарению мира внутри общества. К примеру, хотя турки и воюют с нами, неверными, всеми доступными средствами, нигде в мире не сыщется бо́льшей свободы вероисповедания, нежели внутри Османской империи. Даже во время объявленной ими Венеции войны нам в Пере дозволено было мирно отправлять наши католические обряды. В соседней Галате спокойно уживаются и работают бок о бок иудеи, мусульмане и христиане. В то время как в Риме до сих пор отправляют на костер лютеран.

– Ты меня сюда за этим позвал, Людовичи? Чтобы живописать достоинства султана? Ты сам, часом, в ислам не обратился – или только собираешься?!

– Я остаюсь верноподданным La Serenissima, Ваше Сиятельство. Просто я прожил здесь достаточно долго, чтобы понять их нравы и обычаи.

– Спасибо за лекцию. Она была весьма познавательна. Теперь давай о деле. Ты говорил, что у тебя ко мне есть предложение. – Гонзага допил вино и сам себе подлил еще.

– Я так понимаю, что переговоры с визирем у вас не заладились.

– Он хочет, чтобы мы выплатили контрибуцию и уступили Кипр. С такими аппетитами он у нас следом еще и Сан-Марко потребует себе под летний дворец.

– Можем ли мы ему отказать в удовлетворении его требований?

– После Превезы Сулейман держит нас за горло, как тебе известно. Не имея бесперебойных торговых путей, наша республика попросту захлебнется и утонет в Адриатике. И все благодаря твоим хваленым просвещенным туркам.

– Есть, возможно, и другой способ это уладить, Ваше Сиятельство.

– Слушаю.

– Как вы знаете, деятельность моя не всегда укладывается в строгие рамки буквы закона.

– Пиратствуешь, значит.

– Ну что вы, – усмехнулся Людовичи. – Просто имеются у меня здесь кое-какие связи и весьма особенные договоренности, которые нужны мне для ведения своего дела. Вот они вполне могли бы пригодиться и La Serenissima.

– Каким образом?

– Это правда, турки вызывают у меня восхищение, но родину я все-таки люблю больше. Вероятно, вам следовало бы оставить идею переговоров с султаном. Вместо этого я бы мог устроить вам встречу с турецким адмиралом Драгутом.

– Драгут?

– Вот он – настоящий пират: кто больше предложит, тому и продается. Так что если уж кому и требовать с Венеции дань за свободу судоходства, так это Драгуту, от которого можно ждать разумных гарантий, а не визирю.

Гонзага осушил бокал.

– Продолжай.

– Драгут – вольный флибустьер. Сделайте ему достойное предложение, и он переметнется на вашу сторону.

Гонзага расплылся в улыбке.

– Ну что же, дорогой мой торговец-ренегат, видно, ты и впрямь способен сослужить добрую службу Республике.

– Я крайне рад, что вы так считаете, – сказал Людовичи.

Джулия наблюдала за их беседой, затаившись в тени наверху лестницы. Ее отец! Он выглядел полным незнакомцем. Смотрелся серее и мельче, чем помнился. Они не виделись двенадцать лет, но от его голоса ее по-прежнему пробирала холодная дрожь. Вспоминались молчаливые трапезы, пыльные Библии и, конечно же, пронзительные крики Аббаса из трюма капера.

Она покопалась в душе в поисках хоть малейшего призрака дочерней привязанности к этому человеку – и не нашла ровным счетом ничего. Вместо этого Джулия испытала глубокое душевное сродство с Людовичи, когда тот вручал очередной бокал вина тому, кто искалечил его лучшего друга и сломил дух его любимой женщины.

Глава 77

В тот же день посыльный доставил в резиденцию байло запечатанное письмо на имя посла. В нем говорилось, что Драгут будет ждать его на галиоте «Барбаросса», пришвартованном в гавани Галаты. Гонзаге предлагалось явиться туда на встречу в полночь и одному, и он не уведомил никого о назначенной тайной встрече с адмиралом Драгутом, кроме хозяина дома. Ведь Людовичи сумел в полной мере объяснить венецианцу, что чем меньше лиц будет в курсе, тем лучше. А Гонзага о роли Людовичи в приготовлениях и вовсе не упомянул, решив поберечь его на случай, если он для чего-то еще понадобится в будущем.

Той же ночью он отбыл из Перы в карете. Байло пожелал ему удачи, помахал рукой на прощание, и Гонзага погрузился в чернильные недра Галаты.

Небо было ярко-розовым от подсветки, исходящей от расположенных поблизости литейных цехов. Из густой тени Аббас смотрел, как карета с грохотом выкатилась из одного из ведущих к ней крутых переулков и остановилась на набережной. Из нее вылез человек в облачении венецианского сенатора и прошел мимо дверного проема, в котором затаился Аббас: «Тот самый синьор Гонзага – так вот ты, стало быть, какой…»

Десятилетие с лишним мигом прокрутилось обратно. Он вновь почувствовал себя в трюме вонючего капера и заново пережил весь нахлынувший на него тогда леденящий ужас.

Их было трое – главный с ножом и двое подручных.

Наемники плотно перебинтовали ему пах и бедра, чтобы замедлить кровотечение. Хотя Аббас брыкался и пытался вывернуться, но все было без толку. Главарь лишь грязно выругался, и они стали ждать, когда он дойдет до изнеможения, прежде чем взяться за свою работу. Аббас сопротивлялся изо всех сил. Но одному против троих, да еще и со связанными за спиною руками, ему не на что было уповать.

Когда дело было сделано, рану залили кипящей смолой, и юноша потерял сознание.

Очнувшись, он почувствовал, что рану все еще перевязывают бумажной тканью, пропитанной ледяной водой. В отверстие повязки они вставили запорный кран, чтобы он не изошел кровавой мочой.

Затем подручные того, что с ножом, схватили его под мышки, поставили на ноги и принялись водить кругами. На одном конце трюма помутившемуся взору Аббаса открывалась осклабившаяся посиневшая голова дуэньи Джулии; на другом – лужа его собственной крови, скопившейся на дне трюма вокруг бухты просмоленного каната и лебедки с оборванным тросом…

Так они и ходили этими бесконечными кругами долгие часы. Особо ужасала любезность, с которой наемники с ним говорили, подбадривали его, припоминая прошлые операции с их участием и нахваливая его за невиданную ими доселе отвагу, заверяя, что все кончится хорошо.

Они вели себя как старые добрые друзья, пришедшие на выручку, а вовсе не как мучители. Что еще хуже, он навзрыд благодарил их за оказанную ему помощь, когда наемники наконец перестали таскать его кругами по трюму и опустили обратно на днище в полубессознательном состоянии и практически обезумевшего от боли.

Аббас понятия не имел, сколько провалялся там без сознания. Судя по всему, не один час. А затем у него поднялся страшный жар. Но пить ему не давали, и язык во рту набух так, что он едва не задохнулся, а губы растрескались до неспособности вымолвить ни слова.

Однажды наемники вернулись в трюм и склонились над ним, чтобы осмотреть рану. Сняли с него повязки и согласно покивали головами, явно чем-то довольные. Когда же они отворили запорный кран, моча из него так и забила фонтаном через весь трюм.

– Ну вот и славно, – сказал один, похлопывая его по плечу. – Крепкий ты парень, однако. Все у тебя будет хорошо. Разве я тебе не говорил?

Через пару недель они продали его на невольничьем рынке в Алжире.

Все последующие годы ему оставалось только наблюдать за тем, как меняется его тело – обмякают и тают мышцы, нарастает и оплывает жир… Аббас завидовал евнухам, которые не успели познать до оскопления, что значит быть мужчиной. Он ведь был одним из немногих, кто выжил после подобной операции в столь зрелом возрасте. С тех пор его единственной усладой была еда.

Но каждый день теперь уже евнух неустанно призывал проклятия на голову человека по имени Антонио Гонзага.

И вот теперь он смотрел, как человек по имени Антонио Гонзага, пригнув голову, устремляется к «Барбароссе», сигналящей ему покачивающимся кормовым фонарем. Темный силуэт галиота четко проступал на фоне зарева печей арсенала в Топхане. Аббас кинул взгляд за спину вверх по склону. Две смутные тени проскользнули под свод двери. Ну так и он не такой глупец, чтобы поверить, будто Гонзага действительно осмелится явиться на встречу в одиночку. Он же тоже не дурак. Впрочем, это теперь уже и не важно. Верные люди всяко возьмут охранников Гонзаги на себя.

Аббас выступил из дверного проема и последовал за сенатором.

Стоя на коленях в своей личной часовенке, Джулия обратила взор на деревянное распятие над алтарем.

– Господи милостивый, помоги. Боязно мне за душу мою. – Более не испытывая сомнений в том, что зло – в ней, в самой ее душе, она знала, что нечто страшное вот-вот случится с ее собственным отцом, – и, однако же, ничего не делала для того, чтобы это предотвратить. Какого рода женщина вообще способна на подобное?

– Помоги же мне, – повторила она… Пустые слова. Не нужно ей отныне ни наставления, ни прощения. Вместо этого ее чувства вдруг захлестнула волна бьющего через край холодного гнева.

И что это за бог, раз допускает, чтобы такой мальчик, как Аббас, страдал, а такой человек, как ее отец, процветал?!

Это – бог ее отца. Никак не ее!

Она поднялась с колен. Поищет она лучше себе иного утешения.

Глава 78

Гонзага почуял, что за ним кто-то крадется. Резко обернувшись, он вглядывался в темноту.

– Кто здесь?

Молчание.

Мужчина был уверен, что там кто-то есть. Если бы это был человек от Драгута, он бы наверняка показался. Решив, что это кто-то из его собственных людей, притаившихся у пристани, Гонзага повернулся и поспешил к трапу «Барбароссы».

На палубе галиота было безлюдно. Ни ночного часового среди длинных теней в тусклом свете фонарей на передней и главной мачтах, ни звука из трюма.

Вдруг он услышал шум сзади, со стороны дока, и резко развернулся. Из тьмы проступили четыре тени, отрезавшие ему путь назад. Он выхватил шпагу.

Но стоп, погоди… Вдруг это как раз люди Драгута?

– Кто из вас Драгут? – спросил он.

– Драгута здесь нет, – ответил ему чей-то фальцет на чистейшем венетском.

– А где же он в таком случае? Я требую встречи с ним.

– Драгут пьянствует в Ускюдаре вместе с командой. А теперь брось шпагу, не вынуждай нас применять силу.

Гонзага услышал скрежет стали оголяемых клинков.

– Вы кто?

– Шпагу брось, сказано тебе. Ты все равно ею орудовать не умеешь. А мы тут все мастера фехтования, смею тебя заверить. – Гонзага всхлипнул от страха и послушался. Клинок клацнул о камни у его ног. Он кликнул свою охрану и, когда ответа не последовало, бросил масляную лампу и пустился наутек. И тут же путь к бегству ему перекрыли еще две выступившие из тьмы тени, так что он и пяти шагов не пробежал, как его скрутили и повалили на палубу.

– Вяжите его, – приказал фальцет.

Сенатору заломили руки за спину и связали их грубой пенькой. Он все взывал о помощи, и рот ему заткнули вонючей тряпкой. Один из напавших с размаху пнул его по ребрам, а затем перекатил на спину.

Фальцет поднял брошенную масляную лампу, подошел и склонился над ним. Гонзага увидел над собою жирного одноглазого мавра с уродливым старым шрамом через пол-лица. В неверном свете лампы он выглядел истинным дьяволом из преисподней.

– Антонио Гонзага, – заговорил фальцет, – ты меня помнишь?

«Помнить? Его? – Мысли так и завертелись, путаясь. – О чем он вообще говорит?»

Он в паническом смятении покосился на это исчадие тьмы. Ну да, мавр, и отнюдь не из портового отребья в отличие от остальных. Одет в отороченный соболем кафтан, шитый жемчугом и серебром, обут в мягкие сапоги из желтой кожи. Крупная круглая жемчужина в ухе. Мавр склонился над ним и выдернул кляп из мокрой ветоши изо рта Гонзаги.

– Ты меня и вправду не помнишь, или все-таки что-то припоминаешь?

– Конечно, не помню. Мы же раньше никогда не встречались.

– Нет, мы с тобою не встречались. Но я знал твою дочь.

– Моя дочь давно мертва. Погибла от рук пиратов.

– Вероятно.

– Кто ты? Corpo di Dio, у меня есть деньги. Хочешь денег? Проси, чего хочешь.

– Чего я хочу? Хочу, чтобы ты припомнил, только и всего. Хочу, чтобы ты подумал о своей дочери, прекраснейшей женщине из всех, что я видел и когда-либо увижу. Хочу, чтобы ты отправился мыслями на двенадцать лет назад и припомнил сына капитан-генерала армии Венецианской республики.

Гонзага вспомнил и обмочился. Человек с лампой покачал головой.

– Да, и сам я так же обделался. До чего же ужасно сознавать свою полную беспомощность, правда? – Аббас встал. – Тащите его на борт!

Гонзага закричал было, но один из подручных тут же снова заткнул ему рот кляпом. Вчетвером они легко подняли его за руки и за ноги, занесли на палубу и спустили в трюм «Барбароссы».

«Идеальное отправление правосудия», – подумал Аббас.

Глава 79

Аббас подвесил лампу на крюк под балкой и прислонился к фальшборту, а его люди с плеском опустили скулящий груз в лужу морской воды вперемешку со смолой. Глаза пленника теперь чуть ли не вылезали из орбит, а сам он все силился что-то сказать через кляп.

Дождавшись, когда они останутся наедине, Аббас произнес:

– Теперь я выну тряпку у тебя изо рта. Но, если закричишь, воткну обратно. Понял?

Гонзага кивнул.

– Вот то-то.

Слова изверглись из отверстых уст бурным потоком:

– Я же не знал, что с тобою сделали, клянусь честью, я просто велел тебя избить, чтобы отвадить, вот и все, а если я чем тебя обидел, то клянусь, что заплачу тебе за это сторицей, я же богатый человек, могу много чего тебе предложить, ведь я же не кто-то там, а сам консилья…

Аббас воткнул кляп обратно в скулящий рот. «Будто пес, пытающийся выблевать кость из горла, – подумал он. – Вот и мне когда-то было таково же».

– Да что ты мне можешь предложить, консильяторе? Деньги? Да мне их девать некуда. Султан и его госпожа оплачивают все мои расходы. У меня роскошный гардероб и брильянтов больше, чем влезет в твои бездонные карманы. Нет, единственное, чего я страстно желаю, – это то, что дается каждому мужчине от рождения. А ты у меня это отнял. И вернуть мне отнятое не в состоянии.

Аббас вытащил из-за пояса кинжал, поднес его вплотную к лицу Гонзаги и повертел его так, чтобы тому были получше видны отблески лампы на лезвии.

– Вот, погляди-ка, Ваше Сиятельство. Простейший инструмент. Им можно резать хлеб, а можно разрушить жизнь мужчины. Все зависит от намерения. И каково мое намерение, Ваше Сиятельство? Догадываешься?

Аббас стянул вверх полы плаща Гонзаги и, обнажив его ляжки и пах, сомкнул пальцы на яйцах Гонзаги и стал их понемногу сдавливать в кулаке. Лицо сентора налилось кровью, и он снова попытался закричать сквозь кляп.

– Представляешь, каково это? А когда отдавал приказ – представлял?

Гонзага яростно замотал головой. Аббас коснулся лезвием ножа его плоти и прочертил тонкую кровавую линию. Пленник забился как рыба на берегу, а евнух заткнул нож обратно за пояс.

– Нет, консильяторе, я такого ужаса не пожелал бы и врагу, хотя ты мне больше, чем враг. Но не могу я этого проделать даже над тобой. В жизни бы не запятнал себе душу таким грехом.

Гонзага поджал колени к подбородку, откатился на бок. И разрыдался.

– Я окажу тебе милость, коей сам от тебя не дождался, и сохраню тебе жизнь такой, какая она есть, чтобы ты оценил по достоинству, чего она стоит. Вкуси же ее всю до последней секунды. На рассвете этот галиот отчаливает в Алжир. Я поручил капитану продать там тебя на рынке. Вот когда тебя прикуют к гребной лавке, у тебя и будет время, сидя на веслах по щиколотку в собственном дерьме по восемнадцать часов в сутки, поразмыслить над тем, что ты сотворил со мною и со своею дочерью. Времени на осмысление тебе, думаю, хватит. Говорят, некоторые там и по пять лет протягивают, прежде чем силы их вконец оставляют. – Аббас отправился к трапу. – Если бы только и ты оказал мне тогда подобное снисхождение!.. Ну да с Богом, Ваше Сиятельство.

И, сняв лампу с крюка, он ушел, оставив Антонио Гонзагу в наводящей жуть кромешной темноте.

Луна уже закатилась за семь холмов, когда Людовичи наконец вернулся. Джулия еще даже не ложилась, а сидела у окна, уставившись в пламя свечи.

Он положил ей руку на плечо.

– Дело сделано, – шепнул он, и ощутил рукой ответное пожатие ее пальцев, но вслух Джулия ничего не сказала. Людовичи оставил ее все там же и отправился в постель, зная, что все равно не уснет.

Аббас выбрал собственный ключ из гирлянды висевших у него на поясе. Бывший капы-ага был последним из белых евнухов с ключами от гарема. Теперь султан доверял такую ответственность только обрезанным полностью.

Он осел на свой топчан. Кот вспрыгнул ему на колени, замурлыкал, и Аббас стал рассеянно гладить его. Затем снял тюрбан и уронил лицо на руки.

Месть оказалась не особо сладкой на вкус. Что ему теперь делать со своей болью, когда ее более не уймешь мечтами о возмездии? Счеты с Гонзагой он свел, но ничто и никогда не изменит того, что тот натворил.

Часть 8

Опасное окно

Глава 80

Топкапы, 1553 г.

Сулейман прожил на свете сорок девять лет, и возраст грыз его кости. Он все больше и больше времени проводил в затворничестве наедине с шейх-уль-исламом за чтением Корана.

Его мучила подагра; локти и колени иногда разбухали и делались чувствительными до того, что малейшее прикосновение к ним отзывалось нестерпимой болью. И такие обострения иногда затягивались на целую неделю. Он приучился скрывать под румянами нездоровую бледность кожи. И ел теперь очень мало.

Время его было на исходе.

– Я страшно боюсь, – шепнула ему однажды ночью Хюррем, лежа в его объятиях.

– Чего именно, Руслана?

Она положила голову ему на грудь.

– Господин мой, когда ты умрешь, – да не займется заря этого дня никогда, – жизнь моя утратит всякую дальнейшую ценность, так за себя мне бояться нечего. Но вот когда Мустафа вступит на престол, я боюсь, как бы он после этого не казнил всех своих братьев, включая даже бедняжку Джихангира.

– Мы давно ушли от подобного варварства, – сказал Сулейман. – К тому же у Мустафы доброе сердце. И он принес клятву не причинять вреда твоим сыновьям, если только они сами не пойдут против него с оружием.

– Но, когда он впервые взойдет на трон, его, неопытного, сразу же обступят со всех сторон люди не столь благонамеренные. Мы знаем, что султаном будет Мустафа, но кто станет его визирем? Будет ли какой-нибудь старик вроде Лютфи-паши столь же сострадателен к моим сыновьям?

Сулейман крепче прижал ее к себе. С одной стороны, она права, после его смерти и она, и Селим с Баязидом окажутся беззащитными. С другой – он вполне полагался на честь старшего сына. Мустафа же не мясник какой-то, а в равной мере верный и храбрый человек. И нет в нем ни злобы, ни коварства.

– Мустафа – добрый человек и достойный наследник, – сказал он.

– Только вот мать его до сих пор жива, а она меня ненавидит лютой ненавистью.

– И чего тебе от меня надо?

– Не умирай никогда.

Он улыбнулся в темноте.

– Все мы смертны. Такова волею Аллаха наша стезя.

– Тогда мне остается лишь молиться, чтобы за меня хотя бы было кому замолвить слово в Диване. Как насчет Рустема?

«Да, есть в этом что-то, – подумал он. – Будучи его зятем, Рустем будет защищать не только свою жену и его дочь, но и ее братьев. А верность свою он доказал еще в той давней истории с изменой Ибрагима».

– Я на этот счет подумаю, – сказал он.

Вскоре после этого разговора Лютфи-паша умер от чумы, и Сулейман сделал новым великим визирем и вторым после себя человеком во власти Османской империи Рустема.

Аббаса провели в присутствие визиря, где он исполнил теменна и позволил пажам опустить себя на ковер.

– Позвольте мне принести вам свои поздравления с ниспосланной вам великой удачей, – обратился Аббас к визирю. – Она волею Всевышнего воистину вам улыбается. Быть визирем величайшего из всех Османских султанов – благословение превыше понимания.

«Всевышний к этому руку точно не прикладывал», – подумал Рустем.

– Все наши благодарения и хвалы Ему.

– Однако хозяйка моя попросила вам напомнить, что хотя Всевышний и велик, бывают времена, когда щедрость свою – равно как и месть – Он может явить миру лишь через своих земных ангелов, призвав их это сделать.

– Передай своей хозяйке, что я ее слов не забуду и что я ей за них безмерно благодарен.

– Ну так я, собственно, потому и здесь. Чтобы обсудить всяческие способы, которыми вы могли бы доказать ей, что по-прежнему по-доброму памятуете о ней.

«Да уж, – подумал Рустем, – она времени даром не теряет, а сразу взыскивает ей причитающееся». Он хлопнул в ладоши, и пажи поспешили за шербетами и халвой, дабы подсластить ими обещавшее затянуться надолго обсуждение.

– Слышали уже, о чем на базаре шепчутся? – спросил Аббас.

– Если бы только шептались, Аббас. В голос перекрикиваются через ряды о том, как их султан утратил всякий вкус к войне и проводит больше времени со своими архитекторами, чем с воеводами.

– Мою хозяйку тревожит, как бы не нашлось охотников поживиться у него за спиной, пока он отвлекается на подобное.

– Стало быть, и до вас дошли слухи не только с базара, но и из казарм? – спросил Рустем.

– Да весь Стамбул уже наслышан.

Смута, как водится, изначально поползла из Персии. Шах Тахмасп снова повадился учинять набеги на их восточные приграничные земли, казнить муфтиев и насаждать свою сефевидскую ересь – и делал это со всевозрастающей наглостью. Сулейман тем временем продолжал себе мирно писать стихи, диктовать законы и планировать мечети при летних резиденциях в Эдирне и Чамлыдже.

Воины же его истосковались по делу, маясь за дворцовыми стенами в ожидании приказа о выступлении в поход.

«Вот Мустафа – тот бы не сидел, сложа руки и попивая шербет со своими зодчими», – говорили они. Он давным-давно повел бы нас на священную войну с еретиками-персами. Вот как только взойдет он на престол, так мы и выступим снова в поход за новыми победами и трофеями.

«Приход к власти нового султана для Хюррем – конец всего, – думал Рустем. – Уберут ее, а следом и меня».

– И чего бы от меня хотела госпожа Хюррем? – сказал он.

– Просто помнить о том, на чьей вы стороне, и хранить ей верность.

– Превыше всего моя верность султану.

– Значит, вы без тени сомнения искорените любого, кто помышляет о его свержении?

– Конечно!

– Вот мы и положимся на вас в деле устранения этой угрозы.

«Так ведь нет никакой угрозы, – подумал Рустем, – одна брехня изнывающих от безделья вояк и торговцев баклажанами. Но они правы: раскрытие заговора – наилучший способ спасти свои шеи».

– Заверьте свою госпожу, что я был, есть и останусь вернейшим слугой ее мужа, – сказал он.

Глава 81

Голова Сулеймана покоилась на коленях Хюррем, глаза были закрыты. Из сада доносился гул насекомых, но в гареме было прохладно и даже почти свежо. Полдень. Солнце пока что не пробивается сквозь густые раскидистые кроны платанов, а лишь играет слабыми отраженными бликами из-за окон.

– Ты выглядишь усталым, мой господин, – сказала Хюррем.

– Однако мне еще очень многое нужно сделать до отхода ко сну.

– Не следовало бы тебе так перетруждаться.

«Но ведь усердно работать – мой долг, – подумал он. – Я для того и переложил ежедневную рутину управления империей на Рустема и Диван, чтобы ежедневно посвящать всего себя перестройке своего города. Именно Стамбул станет главным свидетельством того, что я был достойным правителем, а вовсе не завоевание Родоса и не победа при Мохаче и покорение Буды и Пешта. Когда мой дед завоевал этот город, большая часть его была покинута прежними жителями и лежала в руинах. Я же намерен оставить после себя город, превосходящий по величию и славе тот, что некогда стоял на его месте».

Средоточием строительных работ было возведение имперских мечетей. При каждой мечети предполагалось создать по кюллие, поясу благотворительных учреждений, таких как больницы, медресе, бани, кладбища, библиотеки, включая кое-где даже и дома призрения, и бесплатные столовые. А вокруг них скоро выстроятся новые жилые кварталы с новыми обитателями.

Начать работу он распорядился с постройки мечети Сулеймание на месте старого гарема. Она станет его истинным шедевром: каменные купола и минареты вознесутся над Рогом и градом Семи Холмов и воцарятся над ними на долгие века!

Также он обременил себя титанической задачей составить исчерпывающий свод законов, на котором будет строиться все будущее управление империей. Тысячи замышленных и теперь составляемых им законопроектов призваны были обуздать произвол суждений, выносимых Диваном, и впервые в истории полностью кодифицировать османское право.

Об одном он теперь молил Аллаха: чтобы тот дал ему достаточно времени для завершения выполнения взваленной им на себя задачи.

Хюррем погладила его по щеке:

– До чего же глубоко ты задумался, господин мой. О чем?

– О том, как стремительно ускользает время.

– Так может, тебе не тратить его в таком количестве на затворничество со своими писцами-крючкотворцами?

– Я не успокоюсь, пока не закончу начатой работы. Мустафе я ее завершение доверить не могу. Он великий воин и способный правитель, но в вопросах права и законотворчества он себе применения не найдет, поскольку даже и разбираться во всем этом не станет, в отличие от меня. Кроме того, есть у меня и другие неотложные дела. Мне нужно выступать на Персию. Нельзя мне и дальше спускать шаху с рук его провокации.

– Зачем корифею права лично отправляться наказывать шкодливое дитя? Или Тахмасп столь великий царь, что заслуживает твоего личного внимания?

– Иного выбора нет.

– Конечно же есть. Отправь Мустафу. Янычары его обожают и пойдут за ним хоть куда.

У Сулеймана нервно передернулась щека.

– Вот к чему ты это сказала?

– Я тебя чем-то обидела, мой господин?

– Какие еще слухи дошли до тебя касательно Мустафы?

– Слышу о нем одно только хорошее. Говорят, что он воистину добрый шахзаде, как ты всегда и говорил. Превосходный наездник, блестящий командир.

– Не слишком ли блестящий?.. – пробормотал Сулейман.

– А что, и вправду бывают «слишком блестящие» мужчины?

– Мне-то думалось, что ты его побаиваешься.

– Так ты же сам и убедил меня, что его нечего бояться. Ты своего сына знаешь куда лучше, чем я. Вот я и верю тебе на слово.

– После смерти мне его точно бояться не придется. Но пока я жив, я его, по правде говоря, все-таки побаиваюсь. Не столько даже его самого, сколько янычар.

– Его они никогда не полюбят как тебя. Ведь это ты дал им Белград, ты дал им Родос, ты дал им Буду и Пешт.

– Так ведь это было давным-давно. Многие новобранцы моей нынешней армии еще и на свет не родились, когда мы взяли Родос.

Да и как же давно он сам не виделся с Мустафой! Сулейман все представляет его себе шустрым мальчишкой с горящими глазами, а тот уже зрелый муж с сединой в бороде, способный и амбициозный. Как ему не рваться к трону с нетерпением?

И, как верно сказала Хюррем, янычары его обожают, – и вот это-то и лишает его самого спокойного ночного сна. Это же они, янычары, сделали османов владыками Европы и Азии. Армии их противников состояли в основном из дворян-предводителей необученной пехоты из собственных крепостных.

И совсем другое дело янычары. Кто ими повелевает, тот повелевает и миром.

Лично султан следит за тем, чтобы они всегда были сыты. Недаром же на всех их боевых штандартах красуется походный котелок как символ верности кормильцу. Даже сотники у них именуется «супниками», а на кокардах у них красуются медные черпаки. Ряды их пополняются рекрутами по девширме. Живут янычары в безбрачии и по-спартански в казармах, жалованье получают скудное. И единственный способ обогатиться для них – за счет трофеев, добытых на поле брани.

Формально все они его личные рабы. Но вот эти их беспрестанные требования походов за добычей вкупе с угрозой, которую они представляют для безопасности, заставляли султана иногда задумываться, не он ли сам у них в рабстве.

Некогда янычары взбунтовались против его деда и вынудили того отречься от престола. Раз такое хоть единожды стало возможным, то они ведь могут и повторить.

– В былые времена я порою шел на поводу у янычар, – сказал он, – и вел их на войну, даже считая ее неразумной. Если они на меня находили управу, вероятно, и на Мустафу найдут.

– Но ты же его много лет как отослал наместником в Амасью на защиту наших восточных рубежей. Это же в двадцати шести днях езды отсюда. Верно, он никак не может тебе угрожать из такого далека?

– Угроза – в намерениях моего сына. Ходит столько всяких слухов! Он мне теперь будто чужой. Как можно быть уверенным в его преданности? Я боюсь того, что случится, если его амбиции возьмут верх над терпением.

– Давай больше не будем об этом. Ты же всегда говорил, что Мустафа – человек хороший и справедливый. Забудь обо всех этих перешептываниях. Двор всегда ими полнится. Пока не будет у тебя твердых улик против него, ты лучше вовсе на них внимания не обращай лишний раз.

Сулейман отчасти утешился сказанным ею. «А ведь Хюррем права, как всегда, – подумал он. – Нет у меня улик против Мустафы».

Доверие к старшему сыну имело для него решающее значение. Его давней мечтой была империя, которая оставит в далеком прошлом наследие кочевых османов с их походными шатрами и бесконечными войнами. Стамбул теперь мог похвастаться самой утонченной на Востоке архитектурой; пышным цветом расцвели литература, живопись и музыка. И мирное восшествие на престол Мустафы после его смерти довершит воплощение его мечты в жизнь.

Собственная смерть сделалась теперь для Сулеймана столь же значимой, как и собственная жизнь. Превыше всех завоеваний, превыше даже великого города, который он оставит после себя, безмятежная кончина станет его истинным наследием в истории рода Османов.

Глава 82

Амасья

Сквозь снежный наст там и здесь пробивались россыпи кобальтовых незабудок. Из травы, хлопая крыльями, стаями взмывали дикие утки, потревоженные всадниками.

Мустафа отделился от свиты и дождался Джихангира. Здесь, в горах и с одним лишь ветром в спутниках, их никто не подслушает, он был уверен.

– Чудный день для охоты, – сказал он.

Джихангир выглядел запыхавшимся и уставшим.

– Да, прекрасный день. – Они некоторое время проехали бок о бок молча, пока Мустафа обдумывал, как ему лучше подступиться к теме.

– Как там наш отец? – спросил он наконец.

– Сильно страдает от подагры, а из-за этого вечно в скверном настроении. Вот и стараюсь поменьше попадаться ему на глаза.

– А встревоженным он не выглядит?

– Редко его вижу, так что даже не знаю.

– Обо мне с тобою заговаривает?

– Сулейман тебя любит, – сказал Джихангир. Солнце скрылось за хребтом, и в воздухе тут же повис иней.

– Ой ли? – сказал Мустафа. – Что ж тогда отец меня сюда сослал? И почему мы с ним так давно не виделись? – Ветер донес запах снега. – Нам нужно поторопиться. Горы здесь к ночи становятся опасными даже весной.

Старший брат похлопал Джихангира по плечу, и они поехали догонять свиту. «Интересно, – думал Мустафа, – что именно брат-полукровка недоговаривает? Хотя, может, никто, кроме Хюррем, и не знает, о чем нынче думает Сулейман».

Крепость гнездилась высоко на склоне, спускающемся к Зеленой реке. Во дворе была выставлена стража в зимних кожаных епанчах. Сами часовые были совершенно неподвижны, зато их тени в свете стенных факелов так и плясали по брусчатке.

В комнате высоко над ними паж в шелковом тюрбане абрикосового цвета поставил серебряную джезве свежесваренного черного кофе на дастархан у дивана Гюльбахар, которая невольно жалась поближе к угольной печке в ожидании возвращения сына.

Наконец он ворвался к ней с бронзовым от ледяного ветра лицом. «Опять проохотился до ночи, – подумала она, – хотя знает ведь, как опасно возвращаться домой по темноте через льды и вздувшиеся реки в это время года».

Мустафа поцеловал матери руку и сел на диван подле нее. Сорок лет скоро стукнет, а он все полон юношеской энергии, подумалось ей. Ну так, может, это и к лучшему, что он будет в годах, когда наступит наконец его черед становиться султаном. Нет бы Сулейману побольше времени проводить на полях сражений, презрев опасности, но куда там…

– Ты как, мать?

– Я в порядке. Вот, кяхью за свежим кофе сгоняла. – Она хлопнула в ладоши, из темноты выступила одна из гедычлы и разлила кофе по двум серебряным чашкам.

Напиток был обжигающим и приправлен медом. Гюльбахар эта горечь не нравилась, но она слыхала, что в Стамбуле кофе нынче в моде.

– Говорят, Рустем урезал тебе содержание.

– У меня, что ли, вовсе нет секретов?

– От матери – точно нет.

– Да ты не огорчайся. Это же сущий пустяк.

– Пустяк?! Это оскорбление!

– Он просто пытается меня спровоцировать на что-то выгодное ему, а не мне. Он об этом еще горько пожалеет, когда я стану султаном.

– Не когда, а если.

– Мать …

– Ты слишком доверяешь отцу. Посмотри, что он со мною сделал! – Она грохнула чашкой об поднос, расплескав кофе. – Сколько еще подобных оскорблений ты стерпишь? Он женится на ведьме, делает ее царицей, затем изгоняет тебя в горы, а ее шайтаново отродье сажает вместо тебя в Манисе. Теперь вот еще и поворачивается к тебе спиной, пока Рустем тебя обирает до нитки. Если это подстрекательство, так ты поведись на него, а последствия пусть он сам потом и расхлебывает.

– Это было бы глупо с моей стороны.

– Ой ли, сынок? – Глаза ее наполнились слезами. «Прекрасный мальчик; лучший наследник Османского престола из всех когда-либо явленных миру, а они замышляют его изничтожить. Ты заслуживаешь быть султаном», – думала она.

– Он мой отец и мой султан. Любое действие против него было бы грехом против Неба.

– Уверяю тебя, подобные благородные мысли его новой царице даже в голову не приходят.

– В деле наследования Сулейман – единственный судья.

– До чего же ты наивен!

– Я знаю, что ты ей не веришь. Не верю ей и я. Но всю свою веру я возлагаю на отца.

«Не верю ей? – подумала Гюльбахар. – Да я ее ненавижу до ломоты в костях!».

– Со временем мы исправим всякую несправедливость, – сказал он. – Вероятно, если бы Мехмед был жив, у тебя могли бы быть причины для озабоченности. А Баязида я не боюсь ничуть, равно как и его придурковатого брата. Сулейман меня может хоть в Китай сослать, а все равно, пока я жив, янычары не примут ни того, ни другого вместо меня.

– Янычары не столь терпеливы, как ты. Они хотят, чтобы ты что-то предпринял против этого прямо сейчас.

Мустафа покачал головой:

– Это было бы неправильно.

– Отец Сулеймана так поступил.

– А если я восстану против отца, что будет со мной, когда станут взрослыми мои сыновья? Так мы уподобимся варварам.

– Мустафа, прислушайся к моим словам!

– Нет, я этого не сделаю. Однажды престол перейдет ко мне по праву. И я этого дождусь. Я не пойду ни против отца, ни против Аллаха!

– Он должен умереть, – сказал Рустем.

Михримах побледнела и потупила глаза.

– Да, Михримах, если он когда-либо станет султаном, ты хоть представляешь, что будет с нами? А я тебе скажу. Первым делом он насадит на кол над Вратами блаженства мою голову, а следом вышлет тебя куда-нибудь, где кроме гиен и пообщаться не с кем. А что, по-твоему, ждет твоих братьев?

Она в жизни не видела человека, способного говорить о смерти с таким же бесстрастием, как ее муж. Он обсуждал смерть как последние ходы шахматной партии.

– Твой отец сделал меня визирем еще и для того, чтобы я служил защитой для тебя и твоих детей, – продолжал Рустем. – Но Мустафа ненавидит меня почти столь же люто, как и твою мать.

Михримах отвернулась и огляделась по сторонам. Стояла весна, дул теплый южный ветер. Дельфины резвились в Мраморном море почти у самого берега. Нужно же ему было выбрать столь прекрасный день для обсуждения замышляемого убийства!

– А что, если нас в этом уличат? – спросила она.

– Ничего не делать – больший риск.

– Что мне говорить отцу, если он спросит мое мнение?

– Скажешь, что живешь в смертном страхе перед Мустафой. Такой ответ от тебя для него будет вполне ожидаемым.

Она смотрела, как он поглощает пищу – механически и без удовольствия. Да и в самом деле, хлеб с водой, абаки да перо с бумагой для подведения счетов – вот и готов рай земной для него.

– Чья это идея изначально? Твоя или моей матери?

Рустем улыбнулся, и ее пробил озноб. Михримах, конечно, знала о том, как его называют за глаза, но лишь теперь разгадала тайну отсутствия у него всякой склонности к улыбкам и смеху; верхние клыки у него были несоразмерно длиннее остальных зубов. Открытая улыбка сразу же превращалась на его лице в волчий оскал.

– Разве в Стамбуле может происходить хоть что-то, за чем не крылись бы козни твоей матери? – сказал он.

– А если мы проиграем?

– Если и проиграем, то ничего не потеряем, поскольку Мустафа нам и так враг. А если выиграем, получим власть и над нынешним султаном, и над следующим.

Глава 83

Ослепительная роскошь султанских покоев имела двойное назначение – выставить напоказ богатство Османов и сокрыть их тайны.

Богатство бросалось в глаза сразу: суры Корана бело-синим шрифтом сюлю по периметру комнат, шедевральные изумрудно-багряные оконные витражи, золоченые зеркала из Виченцы по стенам. Ну и, конечно же, ложе на возвышении под балдахином, устланное золотой парчой и малиновым бархатом. Даже кувшин для омовения рук при этом ложе был отлит из золота.

Вся эта роскошь повергала бы души в священный трепет, если бы в султанские покои допускали хоть кого-то, кроме его евнухов-рабов и Хюррем.

Непреодолимая тяга Османов окутывать себя завесой тайны вдохновила их и на сооружение врезанных в стены садовых фонтанов: журчание ароматизированной воды, струящейся из золотых патрубков в мраморные раковины, надежно скрывало их приглушенные разговоры от лишних ушей. Зато сами стены здесь имели не только уши, но и глазки, сидя у которых султан мог наблюдать за всем происходящим в саду, сам оставаясь незамеченным.

Став царицей, Хюррем вскоре привнесла в дворцовую конспирацию и кое-что от себя лично: в стене за одним из золотых зеркал появилась потайная дверь, а за нею ход, соединяющий покои султана с ее собственными и позволявший ей перемещаться туда-сюда незамеченной.

Именно оттуда, из зазеркалья, и выплыла Хюррем в тот день, когда застала Сулеймана нервно расхаживающим по комнате подобно загнанному в клетку зверю. И смятение его было столь велико, что он и думать забыл о распухшем после очередного приступа подагры правом колене.

– Мой господин, – приветствовала она его, исполнив салам.

В правой руке у Сулеймана была бумага, ею он и взмахнул:

– Что это вообще такое?!

– Мне отсюда плохо видно, слишком далеко. Но на твой вопрос я бы ответила, что это лист пергамента.

– Извини, забылся. – Поспешив к ней, Сулейман помог подняться на ноги. – Просто глазам своим не верю. – Он передал письмо ей. – Вот, читай.

Хюррем быстро пробежала глазами по тексту. Адресовано письмо было шаху Тахмаспу, а подписано Мустафой и скреплено его печатью. После длинного и витиеватого приветствия Мустафа предлагал одну из двух своих дочерей на выбор в жены старшему сыну шаха. Далее излагались выгоды обеих сторон от заключения такого союза.

– Зачем это Мустафе? – удивилась она. – Шах – заклятый враг Османов.

– Должно быть, подделка, – ответил Сулейман.

«Так и есть, – подумала она, – и очень хорошая подделка. Рустему нужно отдать должное».

– На дело рук Рустема похоже; опять пытается посеять раздор, – продолжил он. – Ведь когда Мустафа станет султаном, ему первому головы не сносить. – Сулейман сделал паузу. – Но есть и другие, кому выгодно было бы нас между собою стравить. Священный римский император, к примеру. Ну и, конечно, сам шах вполне мог подобным не погнушаться.

– Надеюсь, ты прав. Мустафа внешне всегда такой лояльный… – Женщина замолкла, давая ему время усомниться.

– Есть такая пословица, Хюррем: «Враг моего врага – мой друг». Если Мустафа видит во мне врага, то искать союза с Тахмаспом для него – самый что ни на есть логичный ход.

– Мне так жаль, мой господин. Чем я могу быть полезной?

– Я живу в окружении кобр и гадюк, Руслана. И посреди их змеиного шипения лишь твой голос взывает о примирении… – Лицо его вдруг исказилось от острой боли в колене. Подагра разыгрывалась с новой силой.

– Мне позвать за лекарем?

– Нет, останься со мною бок о бок. Это лучшее лекарство и куда более действенное, чем любое зелье, которое мне может дать этот тупица.

Через какое-то время султан закрыл глаза, и Хюррем подумала, что он уснул. Но тут Сулейман вдруг встрепенулся и сказал:

– Я должен снова отправиться на восток во главе моей армии.

– Господин мой, ты же нездоров.

– Мы должны покончить с шахом! Не будет нам мира, пока он продолжает злоумышлять против нас в Азии. И янычары, и мои воеводы, и улемы — все взывают ко мне с мольбами что-нибудь с ним поделать. И у меня, как у Стража веры, нет иного выбора.

– Пошли вместо себя Рустема.

– Янычары взбунтуются. Они ждут, чтобы я их возглавил.

– Ты нездоров, а в горах Персии холодно даже летом. Ты же сам мне говорил, что неделя в Азербайджане для тебя хуже целой кампании в Венгрии. Прости мне, господин мой, что я еще и о себе думаю. Мне ужасно страшно тебя потерять.

– Нет, я должен выступить туда сам.

Хюррем пребывала в растерянности. Письмо задумывалось как подкоп под Мустафу, и она никак не ожидала, что вместо этого оно подстегнет Сулеймана к очередной бессмысленной военной кампании, которая может стоить ему жизни.

– Я знаю, что ты не боишься трудностей, но есть ведь и другой способ, причем гораздо лучший.

– Говори.

– Отправь Рустема в Амасью с письменным приказом Мустафе присоединиться к визирю в походе против шаха вместе со своим войском.

– И что это даст?

– Если Мустафа послушается и выступит против шаха, ты удостоверишься в том, что письмо фальшивка, а Мустафа тебе верен.

– Так я и сам могу по дороге наведаться к Мустафе с подобным приказом и проверить его лояльность.

– Если Мустафа замыслил измену, зачем тебе рисковать, вдруг его истинные намерения вскроются так далеко от Стамбула? Ведь если он затевает мятеж, тебе там придется полагаться на одних лишь янычар, чтобы противостоять ему. Вспомни, как лишился престола твой дед…

– Думаешь, до такого дойдет?

– Я всего лишь советую тебе проявлять разумную осторожность, мой господин. – Она опустила голову ему на колени.

Он задумчиво гладил ее по волосам. Со властью – вечно одна-единственная проблема: как ее удержать?

Так он понемногу и задремал, и письмо выскользнуло из его пальцев на пол.

Глава 84

Бойкая торговля контрабандной пшеницей на черном рынке была самой плохо охраняемой тайной Османской империи. У каждого уважающего себя турецкого бея имелись обширные и активно возделываемые пахотные угодья. Полутора годами ранее даже Рустем рискнул послать в Венецию кружным путем через Александрию собственный караван парусных зерновозов, – и дело было удачным настолько, что визирь и сам поразился, насколько огромную прибыль, оказывается, дает одна-единственная беспошлинная поставка.

После засушливого лета 1548 года все последующие пять лет выдались в Турции отменно урожайными на пшеницу, а Венеция тем временем испытывала зерновой голод. И чем острее он становился, тем стремительнее наживались купцы. Так, карамусалы Людовичи регулярно отправлялись на Родос или в черноморские порты за шкурами или шерстью, которые брались на борт ровно в том количестве, которое было необходимо для того, чтобы прикрыть ими зерно, за которым они попутно тайно заходили в порт Волос. На обратном пути турецкие сторожевые суда, которым полагалось следить за соблюдением зернового эмбарго, пропускали груженные контрабандой корабли без досмотра, но стоила эта привилегия дорого.

– Рустем-паша хочет тысячу дукатов в месяц сверх того, что имеет, – доложил Аббас.

Людовичи вскинул руки:

– Мне это не по карману!

– Извини, конечно. Но таков теперь бакшиш к уплате.

– Неужто нет предела алчности Рустема?

– По-видимому, нет.

– Скажи ему, что я отказываюсь.

– Не горячись, Людовичи. Даже и с тысячей бакшиша сверху ты будешь иметь двойной навар с каждого фунта зерна, выгруженного в Венеции. Почем ты его здесь берешь? По двенадцать асперов за фунт. А почем продаешь в Италии? По тридцать пять, и Рустем об этом знает.

– Мне же нужна прибыль.

– Вот и он то же самое говорит.

Людовичи вздохнул. Ничего не поделаешь. Хочешь заниматься коммерцией в их империи, изволь платить столько, сколько запросит визирь. Это правило известно всем и каждому.

И они перешли к обсуждению текущих вопросов – согласованию маршрутов его кораблей и сумм, причитающихся мелким чиновникам на местах. По ходу дела Людовичи отсчитывал причитающиеся с него дукаты из принесенной с собою кожаной мошны.

Аббас теперь был главным осведомителем Людовичи о настроениях при дворе и о внутренней политике Высокой Порты. После гневной тирады в адрес Хюррем и размаха коррупции, с ее ведома развернутой Рустем-пашой, – хотя сам был теперь ее неотъемлемой частью, – Аббас вдруг сказал как бы невзначай:

– Еще говорят, что Мустафа затевает мятеж.

– Ты-то откуда услышал?

Аббас пожал плечами.

– Говорят, он сосватал свою дочь за сына шаха Тахмаспа, и просит того поддержать восстание против Сулеймана.

– Сулейман об этом знает?

– По-твоему, нам с тобою дозволительно знать хоть что-то неведомое Властелину жизни?

– Тревожная новость, однако.

– Тебе и твоим друзьям надо бы отправить делегацию на переговоры с Мустафой, – сказал Аббас. – А то ведь, когда он взойдет на трон, он вполне может оказаться отнюдь не столь благосклонен к нашему делу, как Рустем, и тогда ты еще истоскуешься по нынешнему визирю с его алчностью. Так что лучше бы начать приготовления уже сейчас. Я бы на твоем месте поставил на обоих коней.

– По-твоему, Мустафе это действительно под силу?

Аббас пожал плечами так, что даже огромные брыли под его подбородком затряслись.

– За ним – поддержка янычар.

– Но он же ее мигом лишится, если вступит в союз с шахом.

– Так ведь союз-то может быть и мнимым – всего лишь приманкой, чтобы выманить Сулеймана в поход против него.

«Если все это правда, – подумал Людовичи, а в прошлом Аббас поставлял ему исключительно точные сведения, – то мне с купцами действительно нужно предпринимать шаги на будущее уже сейчас. Ведь после восшествия на престол Мустафа может оказаться весьма неблагосклонен к тем, кто помогал набивать карманы его врагу Рустему. Аббас прав, нужно действительно поставить на обе карты – и на валета, и на короля».

– А ты сам, Аббас, что собираешься делать? – спросил он.

– Приму волю Господа.

Уходя, Аббас, поколебавшись, обернулся в дверях и произнес на прощание:

– Если со мною вдруг что-то случится, ты уж позаботься о Джулии.

– Сделал? – спросила Хюррем.

– Все как просили, – кивнул Аббас. – Семя посеяно.

– Слухи доползут до ушей Сулеймана?

– Ну а как им не доползти-то?

– Вот и хорошо, – улыбнулась она. – А как там Джулия?

– И у Джулии тоже все хорошо, – ответил он, отказываясь заглатывать наживку.

– До чего же ты все-таки верный друг. Спасибо, можешь идти, Аббас.

Врожденное увечье не позволяло Джихангиру ни стоять, ни сидеть прямо. «Будто под тяжестью взваленного на плечи невидимого мешка вечно согнут», – подумал Сулейман.

Ни коня пришпорить, ни тетиву натянуть, ни саблей взмахнуть не в состоянии. Даром что сын гази. Однако именно этот калека был любимым сыном султана.

– Виделся с Мустафой?

Джихангир глаз не поднял. Как всегда, подумал Сулейман, робеет передо мной будто конюх.

– Он в добром здравии, мой господин. Шлет приветы.

– А мать его как, тоже в добром здравии?

– Воистину так, господин.

Сулейман пал духом: «Парень выглядит так, будто ждет, что я его вот-вот повелю казнить».

– Устало выглядишь, – сказал он.

– Путешествие трудно далось.

– Поохотились-то хоть на славу?

– Да, каждый день с утра до ночи.

– Мустафа явил к тебе великое дружеское расположение, – сказал Сулейман, а сам все думал: с чего бы это? Из любви ли? Или же Мустафа использует сводного брата как шпиона-осведомителя?

– Думаю, он меня просто жалеет, – сказал Джихангир, будто прочтя мысли отца.

Сулеймана потрясло столь откровенное признание. Джихангир оказался проницательнее, чем он предполагал.

– Уверен, что это неправда, – сказал Сулейман, хотя и сам на миг в такую возможность почти поверил. – А обо мне он разговор заводил?

– Спрашивал, как твое здоровье.

– И больше ничего?

Джихангир, чуть поколебавшись, отрицательно мотнул головой.

– Ну что же, я рад твоему благополучному возвращению.

Джихангир попрощался и удалился с видимым облегчением.

«Боится он меня до смерти, – подумал Сулейман, – прямо как я в свое время боялся собственного отца. Вот оно – истинное наследие рода Османов: мы губим собственных детей».

Глава 85

Пар поднимался от сырой брусчатки и боков тяжело дышащих ишаков, тянувшихся гуськом по извилистому проулку у фруктовых рядов. Был самый разгар сезона бахчевых, и уличные торговцы выложили свой громоздкий товар пирамидами не только на прилавках, но и прямо на земле. Каких только арбузов и дынь там не было – и в крапинку, и в полоску, от темно-зеленых до ярко-золотистых. Запахи же просто приводили все чувства в смятение, но доминировали над всем ароматы спелых фруктов, сточных вод и древесного дыма.

Над улочкой, заслоняя утреннее солнце, нависали деревянные дома, и внизу было промозгло и холодно.

Сулейман ковылял на негнущихся от боли ногах вверх по склону, пристроившись вслед за каким-то носильщиком, вполне удачно расчищавшим перед ним путь. Тот упорно шел вперед и вверх, согнувшись в три погибели и придерживая руками, опущенными до щиколоток, концы веревки, которая удерживала у него на спине целую башню из коробок с инжиром.

Когда-то давным-давно Сулейман успешно совершил подобную вылазку из дворца ради выяснения истинного мнения улиц. И теперь решил, что самое время этот опыт повторить.

Остановившись у одного из лотков, он сделал вид, что придирчиво выбирает персики, а сам прислушался к беседе продавца с его соседом по рядам.

– Говорят, султан наконец снова выступит на восток против шаха, – сказал один из них.

– Давно пора было. Персы который год там наших за бороды таскают да лицом в грязь тычут. У нас величайшая армия в мире, а он ее все маринует в казармах, – ответил другой.

– Да, вот Мустафа – тот бы не позволил шаху так над нами измываться, – подначил их на дальнейшую откровенность Сулейман.

Оба торговца поглядели на него настороженно. Но один из них все равно не удержался и клюнул на наживку.

– Мустафа – великий воин. Будь его воля, голова шаха давно бы вялилась над вратами.

– Так, может, пора бы уже Мустафе стать нашим новым султаном? – сказал Сулейман.

Оба случайных собеседника посмотрели на него как на тронувшегося умом.

– Ты язык-то попридержи, а то у султана повсюду уши, – сказал торговец дынями.

– А я вот султана ничуть не боюсь, – сказал Сулейман.

– Что у всякого на уме, то у смелого на языке, – вдруг подпел ему продавец персиков. – Сулейман же старик уже. Я еще молоком матери питался, когда он одержал свою последнюю великую победу.

– Однако же он все равно сделал множество великих дел, – сказал продавец дынь. – Он возвел для нас дивные мечети во славу Аллаха, а флотилии его безраздельно владычествуют в Средиземном море.

– Какой нам прок от его флота, когда персидский шах обитает и бесчинствует в пустыне?! Говорю тебе, это лишь вопрос времени! Рано или поздно Мустафе надоест слышать вокруг себя одно лишь блеяние коз у себя в Амасье, и тогда он спустится с гор и сметет Сулеймана с трона! И, заметь, это не я один говорю. Об этом известно всем и каждому!..

– Цыц! – вдруг оборвал продавца персиков стоявший на дынях явно более опытный купец и обратил гневный взор на Сулеймана, заподозрив в нем шпиона.

– Тебе чего надо? Хочешь персиков купить – плати деньги и ступай отсюда. Не хочешь – просто ступай, а не мни нам их тут, пока все не перепортишь! И дураков, которые наговорят себе на секир-башка, поищи в другом месте!

Сулейман пожал плечами и двинулся дальше. Путь через давку ему теперь прокладывал осел с полными корзинами вишен по бокам. А по-мужски грубые и прямые слова торговцев так и продолжали звенеть у него в ушах.

Глава 86

Месяц спустя Рустем прибыл под стены крепости на утесах Зеленой реки с эскадроном сипахов и полком янычар. Разбив лагерь внизу и водрузив над входом в свой шатер штандарт с шестью конскими хвостами, визирь стал дожидаться, когда Мустафа спустится к нему из своей крепости.

Вскоре послышался цокот копыт султанского сына со свитой. В отличие от полевых лагерей христианских армий, в османском царили идеальный порядок, железная дисциплина и полная тишина. Ни пьянства, ни азартных игр, зато ежедневно, когда нет сражений, неукоснительно пять намазов в день. Ни один всадник не мог приблизиться к лагерю без ведома Рустема.

Разрозненный и отдаленный поначалу стук копыт вскоре разросся до громового рокота, будто гроза налетела на ряды палаток османов. Рустем вышел наружу и дождался появления всадников.

Их оказалось не более двух дюжин, и все они, кроме одного, были в алых шелковых куртках сипахов. Лишь Мустафа был весь в белом, перо цапли крепилось к его тюрбану застежкой с брильянтом, который едва не ослепил Рустема отблеском утреннего солнца, так что ему даже пришлось защитить глаза ладонью.

Со всего лагеря к нему устремились янычары – в развевающихся по ветру синих плащах, с оглушительным улюлюканьем, отзывавшимся в скалистых утесах таким эхом, что деваться от него было просто некуда. И вот уже они мельтешили вокруг своего Избранного со свитой, по-прежнему завывая от радости, готовые, казалось, жрать пыль из-под его ног. Мустафа их восторгов не принял, а продолжал пристально вглядываться в царский шатер.

Навстречу выступил Рустем с телохранителями по обе руки. Его и его воевод заволокла поднятая прибывшими всадниками рыжая пыль. Он сплюнул грязь изо рта.

Мустафа спешился, и приветственные крики наконец затихли. Янычары застыли в ожидании дикой колышущейся массой. Он быстро исполнил теменна и тут же спросил:

– Где же мой отец?

– Ему нездоровится, – ответил Рустем. – Султан назначил меня главнокомандующим на эту кампанию.

– Сильно он болен?

– Не смертельно. Но тягот долгой кампании ему не выдержать. – Тысячи его людей вслушивались в каждое слово фраз, которыми они обменивались. – Никогда не слышал столь бурных приветствий. Даже в адрес самого султана.

– Они приветствуют в моем лице его сына.

– Пройдем-ка внутрь. Мне от пыли горло першит.

Рустем проводил Мустафу в свой шатер. Пажи принесли халву и розовую воду. Затем Рустем достал из-за пазухи письмо и молча вручил его Мустафе.

В письме содержалось предложение выдать его дочь за сына шаха. И скреплено оно было личной печатью Мустафы.

– Это чудовищно, – проговорил Мустафа.

– Так ты это отрицаешь?

– Отрицаю, что предложил бы союз врагу Империи и ислама? За кого ты меня держишь?

– Вот твоя печать.

– Подделка, само собой. Мой отец это видел?

– Видел.

– И что говорит?

– Я не в курсе его соображений на этот счет. Что сам-то скажешь в ответ на это?

– Тобою от этого смердит! – сказал Мустафа и швырнул письмо на колени Рустему.

– Я тебе не враг, Мустафа. Воины снаружи тебе враги. Громковато они тебя приветствуют для твоего статуса.

– Никогда не говорил и не делал и никогда не скажу и не сделаю ничего против отца. И он об этом знает.

– Он ждет твоего ответа.

– Он его получит.

– Прежде всего, у меня есть личные приказы от самого султана. Тебе велено собрать свои войска и сопроводить меня в поход на персидских еретиков. Под моим командованием.

– Сделаю, как он приказывает, – с отвращением сказал Мустафа. И тут же встал и вышел, не произнеся более ни слова.

После его ухода Рустем послал за агой янычар. Это был густоволосый жилистый славянин. Левую скулу ему снесло картечью еще при осаде Родоса. Плюмаж из перьев райской птицы его фески даже зашуршал, настолько энергично он исполнил салам. Затем он встал и вытянулся во фрунт в ожидании приказаний.

– Приготовь эскадрон отборных людей, – сказал Рустем. – Сегодня ночью Мустафу велено схватить и доставить обратно в Стамбул в оковах.

Ага помедлил с ответом. Для воина, с детства обученного беспрекословному подчинению, это была тревожная реакция.

– Как прикажете, – сказал он наконец.

– Люди должны быть готовы выехать с рассветом. Все, иди.

Золотой путь вел от гаремной мечети мимо покоев Сулеймана и далее через весь гарем. Хюррем прошуршала шелковым кафтаном по его камням, распахнула дверцу и проследовала далее вверх по темной лестнице к Опасному окну. Усевшись подле него, она чуть сдвинула занавес из тафты и стала через приоткрывшуюся щелочку следить за происходящим. Мраморные колонны Дивана сквозь кружева были едва различимы, зато слышно ей было все дословно.

– Ты в этом уверен? – донесся до нее мужской голос. Это был Сулейман, вернувшийся к исполнению обязанностей председателя Дивана в отсутствие Рустема.

– Мои сведения совершенно достоверны. – Голос отвечавшего был ей незнаком; видимо, это был кто-то из несметного воинства чиновников Рустема. – Донесения поступили сразу из множества источников, – докладывал этот неведомый. – Венецианцы в Пере убеждены, что Мустафа вот-вот поднимет восстание. И байло их уже лично послал тайного гонца в Амасью с письмом. О содержании этого письма мы можем только догадываться, но можно предположить, что они там в чем-то его заверяют, лишь бы не ссориться.

«Вот ведь славно-то как, – подумала Хюррем, – когда распущенные тобою слухи звучат в Диване непреложной истиной! Хорошо сработал Аббас». Годами она мало-помалу скармливала через него итальянцам малые наживки правды. Зато теперь они заглотили целиком большую ложь!

– Все равно не верю в это, – донесся до нее голос Сулеймана.

– Господин мой, сведения эти получе…

– Хватит! Слышать больше не желаю ничего о твоих шпионах! – Сулейман прошествовал на выход из зада заседаний.

И Хюррем также поспешила обратно в их покои. Султан же непременно призовет ее в советницы перед тем, как нанести последний сокрушительный удар. И ей непременно нужно быть на месте, дабы хоть как-то утешить его перед лицом этой необходимости.

Глава 87

Гневный ропот громовыми раскатами разносился над лагерем в Амасье. Стражи нервно переминались при входе в шатер.

Залп из аркебуз прозвучал подобно пушечному выстрелу и еще долго отдавался эхом среди скал и после того, как оба часовых рухнули, хватаясь за простреленную грудь. Второй, правда, еще приподнялся и тщетно попытался защитить себя и вверенный ему пост, хватаясь за эфес сабли, но тщетно. Еще один раскат грома – и он с криком полег, стиснув ладонями лицо.

Тут и нападавшие подоспели из тени. Приостановившись, чтобы добить корчившихся часовых, они устремились в шатер. Рустем узнал лишь одного из них – агу янычар – по шраму на лице, но по форме было ясно, что он заявился в сопровождении своих же воинов.

– Повезло мне, однако, вовремя убраться из шатра, – пробурчал он себе под нос. – Сейчас изрешетят мне матрац из аркебуз эти мясники.

И точно, будто по его команде, грянули один за другим и раскатились эхом по ущелью два трескучих выстрела.

Рустем развернул коня крупом к обрыву и, отъехав от края, обратился к сопровождавшему его капитану сипахов, указывая рукой вниз, в сторону расположения лагеря:

– Похоже, у нас там вооруженный мятеж.

– Похоже на то.

– Значит, мы должны гнать во весь опор в Стамбул и поставить в известность султана. Нам нужно поторопиться на случай, если Мустафа вздумает ринуться за нами в погоню.

С этими словами он пришпорил коня и вместе со свитой растворился в ночи.

Гюльбахар разбудили среди ночи известием о мятеже в лагере Рустема. Она сидела и дрожала, кутаясь в горностаевую шубу и прильнув к печке с горящими углями. Вошла Сирхан, исполнив салам.

«Похоже, считает себя уже вдовой, – подумала Гюльбахар. – Видно, решила, что из-за этого я ее и позвала. Муж ее десять лет как капитан стражи моего сына. Она, должно быть, все эти десять лет жила в страхе ожидания этого момента».

– В целости и сохранности твой муж, – сказала она.

– Слава Аллаху! – Плечи Сирхан обмякли и опустились в облегчении.

– Вот только все мы теперь в превеликой опасности.

– Придется нам покинуть Амасью?

Гюльбахар покачала головой:

– Некуда нам отсюда бежать. – Она смотрела на угли. – В султанском лагере бунт. Янычары этой ночью устроили покушение на Рустем-пашу, но он улизнул. Мустафа ни при чем, но, когда Сулейману об этом донесут, султан точно возложит всю вину на него. Мне нужна твоя помощь.

– Моя помощь?

– Если Сулейман выступит против моего сына, это же будет война и против твоей семьи. Мужа казнят, имущество отберут, а тебя ждет изгнание. Кончишь свои дни нищенкой.

Сирхан понурила голову.

– Твоя судьба теперь неразрывно связана с нашими судьбами. И действовать тебе нужно быстро. Помнишь кызляра-агу?

– Доброй души человек, как не помнить.

– Вот я и хочу, чтобы ты немедленно отправилась в Стамбул и нашла его. – Она подалась вперед. – Я хочу смерти Хюррем. Предложи ему все, что пожелает. Что угодно! Если ему удастся это сделать для меня, мой сын станет султаном, и Аббас получит все, что ему будет угодно. Убеди его, Сирхан. И ради меня, и ради себя.

Глава 88

Сулейман молча смотрел на Рустема. И единственным шевелением его было раздувание ноздрей при каждом вдохе.

– Сердце мое преисполнено скорби из-за привезенных мною дурных вестей, – завершил свой рассказ визирь.

– Это все по приказу Мустафы?

– Не могу знать, мой господин. Янычары явились среди ночи и перебили мою стражу в надежде застать меня в шатре врасплох. Но меня предупредили о готовящемся покушении, и я успел спастись.

– Много мятежников?

– Понятия не имею.

Сулейман покачал головой.

– А что Мустафа? Ты с ним виделся?

– Когда он въехал в наш лагерь, янычары приветствовали его до хрипоты. Кричали, что он поведет их штандарты в Дом войны. Лично слышал, как многие из них сетовали, что вы теперь слишком стары, чтобы их возглавлять, а я – всего лишь счетовод, и место мне в казначействе. И все призывали его во главу.

– Письмо ему показал?

– Да, и он сказал, что ответ будет держать только перед Всевышним. Еще сказал, что Стамбул я в следующий раз увижу с пики на Вратах блаженства.

– Так прямо и сказал?

– Дословно, мой господин.

Рустем поспешно удалился из зала приемов. Он сам до сих пор поверить в это не мог, но его обман сработал безупречно. Ну так на то оно и есть – вечное проклятие Османов: ни один из них никогда по-настоящему не доверял никому из собственных сыновей.

В саду висел густой запах трав и роз. Летний стрекот цикад завораживал. Как просто было бы тихо лежать здесь, забыв о том, что тщательно сотканный им гобелен будущего расползается теперь прямо у него в руках.

Каждый изданный им закон, каждый заложенный краеугольный камень, каждая одержанная военная победа – все его свершения были ради Мустафы. Мятеж все это уничтожил.

– Да не слушай ты никого из них, – сказала Хюррем. – Гордись тем, что у тебя есть сын, которого так крепко любят янычары. Ты же его отец. Чувство сыновнего долга не позволит ему использовать свою невероятную власть над ними против тебя.

– Откуда такая уверенность?

– Не верю я всем этим доносам. Янычары, должно быть, учинили это без его ведома.

Тень набежала на солнце. Оба обратили взоры к небу через распахнутые ставни киоска. Все городское поголовье аистов, год из года гнездившихся на куполах, крышах и минаретах, вдруг разом взмыло в небо Стамбула и потянулось на первую разведку маршрута в сторону южных зимовий. Тьмы и тьмы их тянулись косяками через все небо.

– Время на исходе, – сказал он. – Лето кончается. Я должен выехать на восток и лично возглавить армию, иначе лишусь престола.

– И что ты сделаешь?

– Не знаю. Кто бы только мог дать мне мудрое наставление?

– Абу Саад?

Сулейман призадумался.

– Вероятно, да.

Абу Саад наблюдал за тем, как кызляр-агасы расправляется с халвой, поднесенной ему на блюде пажами. Поглощал он ее, медленно смакуя, одновременно с великой решимостью и крайней деликатностью. Покончив с угощением, гость залил медовую сладость ледяным шербетом, после чего откинулся на подушки и перешел к делу.

– У меня для вас известие от госпожи Хюррем, – сообщил он.

– Да хранит ее Всевышний, – пробормотал Абу Саад.

– Похоже, она нашла великое утешение в нашей вере. Говорит, что желает восславить Аллаха так, чтобы след от этого надолго пережил срок ее краткого пребывания на земле.

– Всевышнему будет в радость любой дар от нее.

– Она намерена в скором времени перевести бо́льшую часть своего личного состояния в вакуф – то есть в доверительное управление духовенства – на постройку и содержание городских мечетей.

Муфтий уважительно кивнул и выразил признательность:

– Ее щедрость возводит ее в ряд великих женщин.

– Она думает, что подвигли на это ее именно вы своим вдохновенным даром убеждения. Вы привели ее к единственно истинной вере, а кроме того, она безмерно благодарна вам и за духовную поддержку, оказанную вами султану в трудные для него часы. Вас же она просит об одном: чтобы вы и дальше исполняли свой священный долг с присущей вам мудростью.

Только тут до Абу Саада начало доходить, что кызляр-ага явился к нему для торга. Он задумчиво погладил бороду.

– Нынешние беды на востоке ложатся на плечи Властелина жизни тяжелым грузом.

– О, и да разрешатся они волею свыше! – живо откликнулся Аббас. – Госпожа Хюррем день и ночь возносит Аллаху молитвы о том, чтобы Он помог султану пережить эту сердечную боль. Она что угодно отдала бы за избавление своего господина от этих тягот, свалившихся ему на плечи.

– Я дам ему все наставления, какие могу.

– Моя хозяйка услышит об этом с превеликим облегчением.

После его ухода Абу Саад взял четки и пробормотал все полагающиеся благодарственные и просительные молитвы, но, как это всегда бывало после визита кызляра-агасы, ему никак не удавалось прозреть волю и постигнуть замысел Всевышнего.

Аллах всеблаг и велик. Но для донесения Его учения до людей и строительства мечетей требуются деньги, соразмерные Его величию. И во имя приумножения славы Всевышнего ему иногда приходилось чуть кривить душой сообразно веяниям времени.

Глава 89

Абу Саад был не единственным, кого в тот день посетил Аббас.

– Сирхан, – сказал он с порога. – Давненько же мы не виделись.

– Кызляр-ага, – откликнулась она, не открывая лица, хотя прежде он видел ее обнаженной, наверное, больше раз, чем ее собственная мать.

Он скинул капюшон фериджа.

– Получил твою записку, – сказал он. – Чего хочешь от меня?

– Меня прислала Гюльбахар.

– Я такую возможность не исключал. – Он окинул взглядом комнату: золоченый потолок; глазированная керамическая плитка с цветочным орнаментом по стенам; за деревянными наборными ставнями прорисовывается Айя-София. – Таков, значит дворец Абдула Шахин-паши.

– Он же конюший Мустафы.

– Прирастает богатством и благополучием.

– Разве же это благополучие – жить в доме приговоренного, кызляр-ага?

Аббас пожал плечами.

– Я с этим ничего поделать не могу.

– Гюльбахар сказала, что можешь. Говорит, предлагай ему что угодно, абсолютно все!

– Богатства и власти у меня скопилось столько, что мне в молодости и не снилось. Но все это для меня бесполезно. Ты понимаешь? И что, по ее разумению, способна мне предложить Весенняя Роза?

Сирхан потупилась.

– Как, по-твоему, Сулейман знает о Джулии? – спросила она чуть слышным шепотом.

Комната пошла кругом. Неужто вовсе некому и не во что больше верить?

– Ты же была ей подругой. Как смеешь ее-то имя ко всему этому приплетать?

– Сам знаешь, что стоит на кону.

– Ты же только от меня о ней и узнала. Ладно, понимаю, что предать меня тебе труда не составит, но как ты можешь предать еще и лучшую подругу?!

– Очень скоро одной из женщин предстоит умереть. Вероятно, либо Хюррем, либо Джулии. Выбор за тобой.

– Хюррем?..

– Ты – единственный, кто способен нынче избавить всех нас от нее.

– Хюррем – ничто, пыль. Ей, как и всякому тирану, отмерен свой срок: как он наступит, так она и умрет. Тебе-то зачем пятнать свою душу за те недолгие мгновения, что отпущены тебе на земле?

– Соглашайся, Аббас, сделка того стоит: смерть ведьмы в обмен на спасение любимой.

– Она тебе сказала?

– Она мне все рассказала: и о твоих тайных ухаживаниях за нею в Венеции, и о том, как ты хотел бежать с нею в Испанию. И она также по-прежнему любит тебя, Аббас. Сказала, что ты храбрейший в мире мужчина.

– И после этого ты по-прежнему готова выдать ее этой ведьме?

«Жаль, что я не вижу ее лица, – подумал он. – Не дрогнуло ли оно под чадрой? Не навернулись ли слезы на глаза?»

– Сделай это, иначе Джулии конец, Аббас. И избавь меня от выслушивания увещеваний.

Аббас подал знак пажам, и те помогли ему подняться на ноги.

– Хорошо, – сказал он, плюнул ей под ноги и удалился.

«А Хюррем-то вся так и сияет», – подумал Аббас. Зеленая тюбетейка была игриво пришпилена набекрень; наряжена она была в фисташкового цвета бархатный кафтан с горностаевой выпушкой; обута – в мягкие шелковые туфли с жемчугами.

– Сделал, как я просила?

– Поговорил с Абу Саадом именно так, как вы изволили приказать. Он теперь в полной мере сознает, что именно от него требуется.

– Милый мой добрый и верный Аббас.

– Всегда к вашим услугам, моя госпожа.

– Чем же мне тебя вознаградить-то?

– Ну а какой награды вы бы сами соблаговолили меня удостоить?

– Может, пожаловать тебе право собрать себе гарем по собственному вкусу?

Аббас улыбнулся, отдавая дань ее язвительному остроумию:

– Госпожа слишком щедра ко мне.

Вероятно, она заметила перемену в его настроении, поскольку внезапно насторожилась.

– Что-то ты слишком благодушен и самодоволен, Аббас. Может, припас какую-ту шутку, которой тебе не терпится поделиться со своей хозяйкой?

Аббас сделал шаг к ней, хватаясь за эфес кинжала в инкрустированных поясных ножнах. Хюррем опустила глаза и мгновенно поняла, что происходит. Стража была рассредоточена по дальним углам и на выручку бы всяко не подоспела.

– Ах, мой Аббас. Вот мы, наконец, и дошли до разговора по душам.

– До чего же долго ждал я этого мгновения, – прошептал он.

– А за Джулию Гонзагу тебе не страшно? – спросила она.

Пальцы Аббаса сомкнулись на слоновой кости эфеса клинка.

– Есть у меня письмо в надежном месте, – сказала она. – И оно будет тут же доставлено султану в случае моей смерти. Что он сделает, по-твоему, узнав из него, что она по-прежнему жива, обитает в Пере, да еще, верно, и распускает слухи о его мужской несостоятельности, якобы вскрытой ею в ее бытность в гареме?

Аббас застыл. Он попал в безвыходную ловушку. Убить ее нельзя – и отступиться нельзя.

Она склонилась ближе к нему.

– Половина Стамбула жаждет моей смерти. Но ты мне только что показал, что при всей ненависти ко мне ты не способен и никогда не будешь способен причинить мне вред. Вот это-то и делает тебя самым верным, преданным и покорным из всех моих слуг.

Аббас рухнул на колени.

– Я поставлен перед сложным выбором, по которому ищу вашего духовного наставления. В Диване на мой суд вынесли дело, которое меня весьма озадачило. Вот я и решил обратиться к вам за его правильным истолкованием согласно священным законам Корана, – сказал Сулейман – и взял паузу, чтобы собраться с мыслями.

– У благоверного и богатого купца три сына, – продолжил он свое иносказание. – Любимый из них – старший, ибо он всегда почитал его несравненно выше двух других. Тем более что купец ему всегда доверял и не обделял ни жалованьем, ни благорасположением. И после смерти отца и его дело, и все его состояние отойдут старшему.

И вдруг однажды обнаруживается, что этот любимый сын замышляет его убить и завладеть его делом, поскольку ему не терпится. Не может он никак дождаться кончины отца. Что делать тому купцу и каков будет справедливый приговор тому сыну согласно законам шариата?

Абу Саад и глазом не сморгнул:

– Коран дает ясный ответ на подобные вопросы: неверный сын должен умереть.

Сулейман издал протяжный вздох.

– Даже если имя тому сыну Мустафа?

– Смерть ему! – изрек Абу Саад.

Через два дня Сулейман, оседлав коня у фонтана на Третьем дворе, покинул дворец и выступил во главе своих придворных полков на восток. В Амасью заранее были посланы гонцы с приказами выдвигать войска к югу для похода на Эрзерум. Еще один гонец был отправлен в Манису с приказом Баязиду вернуться из Манисы в Стамбул и оставаться за главного в Топакапы и Диване на время отсутствия отца.

Сулейман знал, что ему нужно поторопиться, чтобы восстановить пошатнувшуюся власть над армией. Но прежде ему нужно было непременно встретиться и переговорить с Селимом и Баязидом.

Глава 90

Конья стояла посреди пыльной чаши колосящейся злаками анатолийской степи. Но для Османов это была истинная мекка, ибо там была обитель, где покоились кости Джалаладдина Руми, отца-основателя ордена дервишей. Там же была и столица одноименной провинции, известной за рубежами империи под именем Караманья, где осваивал навыки управления государством Селим, второй в очереди наследник престола.

До Сулеймана доходили слухи как из дворцовых коридоров, так и с базарных рядов, что Селим – горький пьяница. Его не по годам обрюзгшая и неуклюжая фигура, можно сказать, сделалась излюбленным предметом для насмешек.

Теперь, вглядываясь в лицо сына, Сулейман понимал, что в данном случае слухи не были преувеличены. Воистину сложение Селима выдавало в нем пламенную страсть к вину. Щеки и нос его были оплетены зловещей багровой паутиной полопавшихся сосудов.

– Слышал слухи о Мустафе? – спросил Сулейман.

– Слышал, и ни капли не сомневаюсь, что все так и есть.

«Еще бы тебе сомневаться», – подумал Сулейман.

– С этим мы разберемся позже, в Актепе. Сейчас у меня к тебе один вопрос: если бы я вдруг отдал Мустафу на растерзание бостанджи, тебе бы пришлось со временем взвалить на себя бремя Османов. Как ты думаешь, способен ты его вынести на своей шее, Селим?

Селим просиял:

– Я же твой сын. Я рожден для этого!

– Ничего еще не решено, – сказал Сулейман. – Если Мустафа будет признан виновным в измене, встанет вопрос о моем преемнике, и выбор будет между тобою и Баязидом.

«И зачем только Аллаху было угодно отнять у меня Мехмеда? – мысленно возроптал он. – Даже повидаться мне с ним перед его смертью не дал. Всего-то год дал прослужить ему моим наместником в Манисе – да и прибрал к себе за неделю, наслав мор».

– Я сюда прибыл с целью спросить у тебя, – сказал он, – воистину ли ты считаешь себя способным возложить на себя всю полноту бремени моего? Доселе ты едва ли мог считать себя достойным столь великой чести, судя по твоим заслугам.

Селим нахмурился:

– Я готов, отец.

«Не выглядишь ты готовым», – подумал Сулейман. Ему вообще с трудом верилось, что Селим его сын и носитель имени столь великого воина, как его отец.

Может, была в этом и его вина: мало внимания уделял ему в детстве. Он ведь изначально связал свое будущее с Мустафой, а теперь поздно было что-то переигрывать. Селим вырос без его присмотра таким, как есть.

– Ну и что ты собираешься делать? – спросил его Селим.

– Я должен переговорить с Мустафой.

– Он тебе скажет все, что ты пожелаешь услышать. Известно же, что он – порождение Гюльбахар.

– Кого бы я ни избрал в наследники, я не желаю кровопролития после себя! И тебе с твоими братьями дóлжно прийти к согласию и уважать мои решения!

– Конечно, отец.

– Дай мне слово!

– Вот оно! Единственное мое упование – служить Османам.

«Эх, если бы только Мехмед тогда не умер, – думал Сулейман. – Все так любили Мехмеда. Будь он жив, и споров бы не было, а я мог бы спокойно сойти в могилу… Итак, следующий разговор мне предстоит с Мустафой. Молю Аллаха о том, чтобы дал мне принять единственно верное решение».

Глава 91

Сулейман воссоединился со своей армией на равнинах под Актепе. Он велел водрузить штандарт с семью конскими хвостами при входе в царский шатер и отправил гонца с приказом Мустафе незамедлительно явиться и предстать перед ним.

И ждал до глубокой ночи, нервно теребя ковер.

– Милости ради, не езди ты туда!

Мустафа взял мать за руку.

– Султан велит явиться. Если ослушаюсь, он сочтет это за бунт.

– А если явишься к нему, так и подавно обвинит в бунте, только защитить там тебя будет некому.

– Это мой единственный шанс прямо сказать отцу, что меня лживо оговорили.

– Если бы он хотел правдивых ответов, то почему бы ему сразу не явиться сюда и не спросить с тебя самому? Зачем он прежде отправился в Конью?

– Не знаю.

Гюльбахар вскочила на ноги и отвернулась, пытаясь скрыть слезы отчаяния, которые опять показались на глазах, как уже не раз в эти дни.

– Да пусть обвиняют тебя в чем хотят. Доказательств-то нет.

Мустафа подумал, не рассказать ли ей о письме и своем разговоре с Рустемом? Решил, что не стоит.

– Янычары же уже провозгласили меня своим предводителем. Где мне еще чувствовать себя в безопасности, как не среди них?

– Здесь! Тебе безопаснее оставаться здесь, в собственной крепости, подальше от Сулеймана и Рустема.

– Превыше всего мой долг повиновения отцу. Он меня призвал, и я к нему отправлюсь.

– А что, если там тебя ждет не отец, а одни лишь его бостанджи?

– Он дал мне жизнь и вправе меня ее и лишить.

– Нет! Он не вправе! Я тебе тоже жизнь дала: выносила, родила, вскормила грудью, вырастила. У него нет права отнимать тебя у меня. – Гюльбахар согнулась пополам, не в силах более сдерживать рыдания. Мустафа вскочил и подхватил мать под руки, не дав ей упасть, нежно обнял и отвел на диван.

Сын нежно побаюкал ее на руках.

Наконец шепнул:

– Мне пора идти.

Гюльбахар вцепилась ему в руки, будто в надежде выжать из него сок неповиновения.

– Возьми султанскую власть! Довольно ждать! Достаточно одного твоего слова, и янычары встанут и пойдут за тобой. Ведь нет никакой нужды в кровопролитии. Твой дед просто сместил своего отца с трона и выслал его. Это все в рамках закона.

– Я не могу так. Это невозможно. Я скорее умру, чем обесчещу свое имя перед всеми князьями мира и запятнаю свою душу перед Всевышним.

Его с этого ничем не свернешь, и мать это знала. Спор этот шел у них уже долгие годы. Ведьма победила. Жизнь же так проста, если не веришь ни во что, кроме самосохранения.

– Какой из меня будет царь, если я отдам саму свою душу за царство? Я буду править без стыда либо не буду править вовсе.

– Значит, ты дурак.

– Отец не причинит мне вреда, мать. Он – человек чести, как и я.

Гюльбахар позволила ему поцеловать свою руку. Проводила его глазами до двери, понимая, что никогда его больше не увидит.

Когда сын ушел, слез у нее больше не осталось – все выплакала. Она села у окна и молча глядела на звезды, колесом катящиеся через лик земли к новым завтра, – беспомощная в своей тюрьме, сокрушенная собственной судьбой.

Лагерь пребывал в тишине.

Дым сырой пихты лип к воздуху. Телеги водовозов скрежетали ободами по разъезженным колеям. Овец гнали в клубах удушливой пыли на убой к шатрам мясников. Янычары в синих блузах резалась в кости у мангалов.

Завидев Мустафу, они повскакивали на ноги и столпились вокруг его коня, прямо как в Амасье. Весть мигом облетела лагерь: Мустафа пришел и поведет их за собою на персов! Крики переросли в рев, и громовой рев этот, прокатившись по лагерю, донесся до шатра Сулеймана. Они там как раз держали совет с Рустемом и, заслышав его, оба разом умолкли и прислушались.

– Падишах, падишах! Император!

– А вот и призрак моего отца, – сказал Сулейман.

Глава 92

Занялась заря.

Накануне Мустафа до позднего вечера принимал у себя в палатке вереницей тянувшихся к нему с приветствиями воевод, но теперь лагерь снова погрузился в тишину. Муэдзин призвал воинов к молитвам; тысячи тюрбанов, выстроившись в ряды, склонились в земном поклоне на фоне лиловеющего неба.

Помолившись, Мустафа приготовился: облачился в белое в знак невинности, а прощальные письма спрятал за пазуху, поближе к сердцу, как это принято у турков перед лицом опасности.

Оседлав своего арабского скакуна, он, как того требует традиция, проделал верхом считаные сажени пути от своей палатки до отцовского шатра в сопровождении своего аги и своего конюшего Абдулы Шахина.

Мустафа кожей чуял, что все воинство вопросительно взирает на него: замириться приехал или наконец-таки посягнуть на престол?

Он соскользнул с седла, снял кинжал с пояса и вручил его на сохранение Абдуле Шахину. Поприветствовав стражу, Мустафа зашел к отцу, чтобы предстать перед ним в белом и без оружия.

На этом янычары молча разошлись исполнять свои будничные обязанности, соблюдая должную тишину, хотя ни у одного из них душа к этому и не лежала. Все они мысленно готовились приветствовать нового султана еще до захода солнца.

Невероятно просторный султанский шатер был разделен на комнаты золотистыми шелковыми занавесами. Вход был устлан коврами с павлинье-синими и рубиново-красными узорами, а у каждой стены стояло по дивану. Посередине стоял столик с серебряной столешницей.

– Отец?

Мустафа отодвинул занавес и вступил в приемную. Пусто. Лишь полог бьется на ветру со звуком хлыста.

Пусто, но не совсем. Из густой тени выступил черный бостанджи. За ним другой. Еще трое вышли из-за следующего перед ним занавеса. У одного в руках была шелковая тетива.

Он увидел, как тень шевельнулась за занавесом.

– Отец?

Бостанджи были босы и двигались стремительно и бесшумно. Страха у Мустафы не было, только ярость. Увернувшись от евнуха, он вышел на середину комнаты.

– Отец, выслушай же меня сперва! Дай мне взглянуть в лицо моим обвинителям, прежде чем выносить мне приговор! Иначе несправедливо!

Снаружи донеслось шуршание стали и следом крики. На его агу и конюшего напали. Его единственный шанс теперь – ускользнуть из шатра, прорвавшись через заслон бостанджи. От наследника престола можно избавиться лишь через удушение тетивой, ибо ни капли его крови на землю пролиться не должно, – таков закон. Если ему удастся вырваться из шатра наружу, никто ему там ничего не сделает. А оттуда он мигом доскачет до янычар – и спасется.

Вот только не пойдет он на подобное унижение. Ни разу в жизни не спасался он бегством с поля боя.

– Отец, выслушай же меня!

Один из бостанджи попытался накинуть шелковую удавку ему на шею, но Мустафа заметил его маневр и выскользнул. Тут же он всем телом въехал в другого и завалил его наземь. От третьего он ловко увернулся, и тот по инерции распростерся ничком по серебряному столу.

– Отец, я ни разу в жизни тебя не предавал! Выйди поговорить со мною!

– Кончайте же его уже! – взревел Сулейман из-за занавеса.

Глухонемые его, понятно, слышать не могли.

– Отзови убийц, и давай поговорим по-мужски! – крикнул Мустафа. – Я невиновен! Отец, прислушайся же, наконец, к моим словам!

Сулейман обхватил голову руками, затыкая уши, и зажмурил глаза, желая лишь одного: чтобы все это быстрее закончилось. Нет и не может быть оправдания измене. Доказательства очевидны. Мустафа может сколько угодно пытаться заворожить своими вроде бы искренними словами, но он-то видел и слышал более чем достаточно веских свидетельств против него.

«Если я дам ему слово, он меня заболтает. А затем, как я только с ним снова приду к согласию, обопрется на янычар, как его дед. Ну уж нет, я ему не позволю захватить свой престол. Мне же еще столько всего нужно успеть сделать самому! Ну а что, если я все-таки неправ?» – подумал он вдруг.

– Стойте! – рявкнул он, рванув занавес.

Поздно.

Сын лежал у его ног с остекленевшими мертвыми глазами и шелковой удавкой на шее. Сулейман отвернулся. Затем жестами отдал глухим приказ завернуть тело в ковер и выкинуть из шатра.

Он стоял посреди шатра и ждал. Тихий стон шелестом ветра пронесся по лагерю – и вскоре возвысился до воя отчаяния, как только янычары увидели, что сделалось с их кумиром.

«Ну вот, – подумал он, – получите. Смотрите, что вы натворили. Это ваших рук дело, а не моих. Жаждали крови? Получите».

Глава 93

– Отдай нам голову Рустема или мы придем и заберем ее силой!

«Выглядит он, однако, невозмутимым, как и всегда, – подумал Сулейман. – Лед у него в жилах, что ли? Янычары осаждают мой шатер, требуя его крови, а он ведет себя так, будто защищен от разъяренной толпы глухими каменными стенами, а не лоскутами золотого и лилового шелка».

– Тебя во всем винят, Рустем, – сказал Сулейман.

– Господин мой, Мустафа сам себя сгубил.

Гвалт стоял оглушительный. Янычары в полном составе во главе с их агой собрались у входа в шатер с ятаганами наголо. Сдерживали же их лишь пара часовых да святая неприкосновенность рода Османов.

Найдись среди них хоть один смельчак, готовый переступить через вековой трепет перед властью и традицией, хлынувшая следом за ним волна попросту смыла бы всех, кто в шатре.

– Им нужен козел отпущения, – сказал Сулейман. – Поднять руку на своего султана они не смеют, вот и выбрали тебя.

Искра беспокойства промелькнула в серых глазах Рустема… Или это только показалось?

– Вы гонца-то в Амасью отправили, мой господин? – поинтересовался визирь.

Сулейман был впечатлен. Даже перед лицом смерти Рустем продолжает мыслить сугубо практично.

– Да. Его жена и сын вскоре проследуют за ним к вратам Рая.

– В таком случае нам больше ничего не угрожает с его стороны, так что и бояться нечего.

– Мустафы-то?! Конечно, нечего! – Сулейман вынужден был возвысить голос, чтобы перекричать разошедшихся снаружи воинов. – А янычар ты, что же, не боишься, а, Рустем?

– Они подчинятся любому вашему приказу.

– Так они же не далее чем утром готовы были посадить Мустафу на престол вместо меня.

– А сейчас уже за полдень перевалило, да и Мустафа мертв. Янычары – они же как псы. Им нужен хозяин и все.

– Еще и сырое мясо.

– Правда ваша. Кто их кормит, тот им и на врага указывает, а они слушаются и кидаются.

Сулейман отдернул шелковый занавес у входа и предстал перед толпой. Тут же наступила тишина.

Он окинул взглядом эти тысячи лиц, уперев руки в бока. До чего же они его ненавидят! И до чего же он сам их ненавидит! Будь его воля, все бы эти дурные головы отправил красоваться над вратами Топкапы. Они и только они повинны в гибели его сына.

Тишину нарушил их ага:

– Мы хотим Рустема.

– Рустем будет смещен. Золотая печать великого визиря отойдет Ахмеду, второму визирю. Но вреда вы Рустему не причините. Он под моей личной защитой.

– Он отнял у нас Мустафу!

– Это я отнял у вас Мустафу! – Ну, доберется он еще до шеи этого аги, как поуляжется буча. Тварь неблагодарная. – Я забрал Мустафу. Я, ваш султан. И вы это стерпите и будете отныне повиноваться моим личным приказам! Завтра мы выступаем в поход на Сефевидов. Там будет много поживы и женщин. Если жаждете крови, пусть это будет кровь персов!

– Мы хотим Рустема, – упрямо повторил ага.

– Если хотите его, сперва вы должны убить меня, – сказал Сулейман и выхватил из-за пояса кылыч. – Кто первым поднимет клинок на своего султана?

Все попятились, хотя и медленнее, чем он рассчитывал. Затем янычары один за другим развернулись и побрели обратно в лагерь. Наконец Сулейман остался с глазу на глаз с их агой.

– Рустем приказал мне его арестовать, – прошипел он. – Вам он об этом сказал?

– Есть у тебя собственноручный письменный приказ Рустема на этот счет?

Ага покачал головой.

– Тогда я тебе не верю. Ровно это самое я и ожидал от тебя услышать.

Ага развернулся и отправился следом за всеми. Сулейман вернулся в шатер. Он вышвырнул всех вон и целый час крушил там всю мебель без разбора.

Послание было писано белыми чернилами на черном листе. Гюльбахар не нужно было даже его читать, она и так все сразу поняла, как только заметила во дворце спешивающегося гонца от султана. «Нет, – подумала она, – раньше я все поняла». Судьба ее сына была предрешена с того самого мига, как он выехал за ворота крепости.

Письмо она принять отказалась. Вместо этого плюнула гонцу в лицо, осыпала проклятьями его и все его потомство на веки вечные и попыталась впиться ногтями ему в лицо. Но тут служанки ее оттащили, а проклятый пустился наутек с бледным лицом, спеша убраться подальше от разносящихся звонким эхом по ущелью и терзающих слух горестных завываний кадын.

Сирхан поняла, что Мустафа и ее муж мертвы, в тот же миг, как увидела выступившего из тени грузного суданца. Глухонемой кастрат. Чудовище, из которого все человеческое вырезано и выколото.

Просить пощады было бессмысленно. Раз так, то пусть хоть смерть будет быстрой.

Безъязыкий издал ртом странный булькающий звук, приблизившись к ней. Уйдет он теперь только с ее головой в кожаной мошне на поясе, которая, собственно, и предназначена именно для этой цели.

– Тебя ведь Аббас послал, верно? – сказала она. – Считает, что я все еще представляю угрозу для Джулии. Но я бы этого никогда не сделала, то был блеф, я бы ее в жизни не предала. Надеюсь, она это знает. Умереть я готова, но не хочу, чтобы она меня возненавидела. – Сирхан закрыла глаза и опустила руки. Зачем сопротивляться? Это лишь продлит мучения.

Бостанджи накинул ей петлю на шею, легким движением бугрящихся мускулами рук оторвал от пола, быстро выпустив из нее дух жизни.

Глава 94

Аббас покачал головой:

– Ничего не поделаешь, Людовичи, придется ей с этим смириться: Сирхан мертва. И знать, кто отдал приказ, ей ни к чему, ибо ничего ей это не даст.

– Я ей то же самое и говорил, но я обещал ей постараться это так или иначе выяснить.

– Ты уже давал слово, которое нарушил. Так что во второй раз будет проще. Я же помню, как ты некогда обещал отправить ее прочь отсюда. Между прочим, мне обещал, а не кому-то. – Людовичи не находил сил посмотреть ему прямо в глаза. – Ты великое множество раз подвергал опасности и мою, и ее жизни за эти годы, поскольку не сдержал слова и не вывез ее из Стамбула. Или ты думал, что я тебя об этом из прихоти просил?

– Я не хотел ее отпускать.

– Ты в нее влюбился.

– Я этого не скрываю и не стыжусь. Не из-за любви ли к ней ты некогда остался в дураках?

– Евнухом я остался. Но лжецом от этого не сделался.

Повисла долгая тишина.

– Как хоть она нынче выглядит? – спросил наконец Аббас.

– Старится не без большого изящества.

– Все так же красива?

– Ей ведь давно не шестнадцать. Сединка серебряная в волосах. Но да, все еще красавица.

– Плод выбрал я, а попробовал и вкушаешь от него ты. Как, по-твоему, я тебе сильно завидовал?

– Да, конечно, – кивнул Людовичи.

Аббас тяжело вздохнул и понурил голову.

– Значит, спрашиваешь, могу ли я выяснить, кто подослал убийцу к Сирхан?

– Ну да. Султан это или его ведьма?

– Дважды мимо. Я подослал.

– Ты?

– Она мне сказала, что выдаст султану, где Джулия. А Сулейман – не из тех, кто способен что-то забыть или простить. Он себе подобной роскоши просто позволить не может. Вот я и поступил так, как поступил бы и ты сам, чтобы защитить ее.

У Людовичи даже плечи обвисли.

– Можешь ей так и передать или утаить это от нее, это уж на твое усмотрение теперь.

– Сирхан была единственной настоящей подругой в ее жизни. Ей это тяжело дастся. Лучше ее, наверное, не ставить в известность.

– Лучше бы ты тогда еще увез ее подальше отсюда, как обещал.

– Прости, Аббас. Нельзя мне было тогда тебя обманывать.

Аббас взял было кусок халвы, затем швырнул его обратно на поднос, ибо всякий аппетит у него пропал.

– Теперь-то какая разница, дружище? Что сделано, то сделано. Что было, то прошло. И не нам с тобою друг друга судить. Так ведь?

К шелковому шатру султана на взмыленном коне мчался галопом гонец, скакавший туда день и ночь из самого Стамбула. Осадив скакуна под самым штандартом с семью хвостами его сородичей, гонец спешился и бросил поводья в руки конюшего султана. Его немедля провели к Властелину жизни, перед которым гонец, как и подобает, простерся ниц, прежде чем вынуть из-за пазухи срочное донесение.

Депешу передали Рустему-паше, и тот зачитал ее Сулейману: шехзаде Джихангир найден мертвым в Топкапы. Причина смерти – самоповешение.

Исторгнутый Сулейманом вопль муки разнесся над лагерем, многократно отразился эхом от стен окружающих горных хребтов и пронял до леденящей дрожи ужаса даже самых матерых ратников его воинства. Но когда янычары прослышали о том, что вызвало этот вопль отчаяния, никто из них и слезинки сочувствия не проронил. Скор же, однако, Всевышний на возмездие – вот что поразило большинство.

Часть 9

Смерть соловья

Глава 95

Топкапы, 1558 г.

Милостью Всевышнего и да пребудет с нами сила Его во веки вечные!

Святыми чудесами Мухаммеда, явленными с благословения Аллаха!

Тебе, о Султан султанов, Царь царей, земная тень Всевышнего, Владыка Белого и Черного морей, Румелии и Анатолии, Карамании, Конии, Диарбекира, Курдистана, Азербайджана, Персии, Дамаска, Алеппо, Каира, Мекки, Медины, Иерусалима, всей Аравии, Йемена и великого множества других земель, кои были завоеваны силой оружия моих доблестных праотцов и достославных предков (и да прольет Аллах свет на их гробницы!) и которые мое августейшее величество лично подчинило огненному мечу и победоносному клинку своему, о мой Султан Сулейман-хан, сын Султана Селим-хана!

Отец!

Во всяческих устных и письменных сообщениях я не раз взывал к моему Владыке о заступничестве против тех, кто стремится меня опорочить распространением всякой напраслины против меня. Аллах свидетель, я никогда не искал благорасположения к себе в отличие от других, которые снискивают себе популярность среди улемы и солдатни с умыслом возвыситься, набить себе цену и посоперничать с нашим благословенным отцом.

Я бессилен против их заговора, ибо сам никогда не стремился ни к чему иному, кроме верного служения тебе. Все, что у меня есть, это твоя любовь и любовь моей милостивой матери. Моя судьба всецело в твоих руках.

Однако поскольку я не пытаюсь совращать янычар и гарцевать перед ними на коне, я ныне и отдан на милость тем, кто чинит против меня заговор. Я знаю, что мне никогда не затмить великого света, пролитого тобою на мир.

Я тревожусь за твою безопасность, мой Владыка. Доносят мне теперь ежедневно о том, что брат мой в Порте, переодет до неузнаваемости и ведет всяческие разговоры с янычарами в их казармах, соблазняя их, сея смуту и подбивая на восстание.

Молюсь лишь о том, чтобы доносы эти были ложными, ибо нет мне покоя от знания, что мой великий Владыка в опасности…

Сулейман отшвырнул письмо. Выглядел он серым, осунувшимся и будто тонущим в провале между двумя величественными золотыми львами по обе стороны от трона. Рустем терпеливо дождался ответа на зачитанное послание Селима к отцу.

– Он ко мне взывает с мольбами прямо как женщина.

– Он боится Баязида.

– И правильно делает. Баязид – лев, истинный гази!

– Верно сказано, мой господин.

– А о самом Селиме твои шпионы что доносят? Все так же много пьет?

– Все свое время проводит в застольях или на охоте.

– И хочет, чтобы я его защищал.

– Всему свое время, мой господин, придет черед и Баязиду взойти на престол.

– После моей смерти пусть Всевышний их рассудит. – Сулейман сомкнул глаза. – Мой отец убивал родных ради престола, и сыновья мои, похоже, готовы делать то же самое. Ума не приложу, почему они так сильно жаждут власти. Мне вот только жаль, что мой отец не прожил подольше. Призвание гази подобно пылающему ярму. Оно уже стоило жизни двум моим сыновьям. – Он указал на валяющееся на ковре между ними письмо. – Есть зерно истины в жалобах Селима? Баязид наведывался в Стамбул?

– Мои осведомители ничего об этом не слышали.

– Кто это должен быть, Рустем? Селим из них старший. Престол должен был бы перейти к нему…

– Только Баязид, иного выбора нет.

– Баязид тебя сильно недолюбливает, Рустем.

– Я старею. Не думаю, что дотяну здесь до того времени, когда мне придется его опасаться.

«Пусть Аллах выбирает между ними», – подумал Сулейман. Сам он сделал все, что мог: написал законы, которые обезопасят будущее Империи от непредсказуемого поведения ее властителей. Вероятно, они помогут Османам пережить хоть воинствующего сумасброда, хоть пьяницу, на кого бы из них не пал выбор Всевышнего.

Чего он, однако, продолжал бояться, так это того, как бы не оставить после себя истинное наследие в лице двух сыновей, раздирающих империю в схватке между собой подобно паре стервятников, не поделивших право выклевать остекленевшие глаза трупа.

Глава 96

Людовичи сидел в большом зале, любуясь на горящие в камине поленья. Сзади подошла Джулия и положила руку ему на плечо.

– Тревожно выглядишь.

– Да вот задумался тут, что будет после смерти Сулеймана.

– Думаешь, ему недолго осталось?

– Шпионы так докладывают. Он же правит в Высокой Порте вот уже тридцать восемь лет. Никто не вечен. Даже Сулейман.

– Реки слез по нему прольешь?

Людовичи рассмеялся.

– Да пусть они хоть верблюда на султанский трон посадят, мне на это плевать. Перспектива изменений – вот из-за чего я нервничаю. Скромному купцу вроде меня не видать процветания в пору неопределенности. Мне же всегда нужно знать, кому и сколько именно засылать на лапу.

– Кто станет его наследником?

– Полагаю, об этом лучше у Хюррем спросить.

– Так, может, она себя провозгласит султаншей?

– Такое, пожалуй, даже ей не под силу. Нет, должно быть, все-таки Баязид. Какой из Селима султан? Это же конченый гуляка. Бей Алжира из него вышел бы отличный, но султан? Даже я подобного туркам не пожелаю.

С треском рассыпалась на угли прогоревшая чурка в камине.

– А Рустем-паша?

– Баязид скорее утопится в кипящей смоле, чем оставит его визирем. А потом, сам Рустем староват уже. Так что скоро все изменится. Новый султан, новый визирь. На какое-то время турки могут, чего доброго, еще и вспомнить о собственных законах и начать рьяно следить за их соблюдением, и вот тогда моя коммерция очень сильно пострадает.

Ветер взвыл за окнами и застучал ставнями.

– И кто будет следующим пашой, которого тебе придется заново обхаживать? – спросила она.

– Да кто ж его знает? – отвернулся Людовичи, вернувшись к разглядыванию языков пламени в очаге. – Диван же – змеиное гнездо, и никому не дано предугадать, кто из него вылупится и передушит всех прочих.

Иней переливался на куполах под солнцем, встающим в морозном синем небе за окнами дворца. Хюррем, дрожа от холода, натянула горностаевую шубу поплотнее на плечи. Все эти дни, даже прильнув вплотную к пылающему камину, она не могла согреться.

Смерти она не страшилась. Абу Саад заверил ее, что место в Раю она себе гарантированно заслужила своей добродетельностью. Нажитое она щедро расходовала на постройку мечетей и школ в Эдирне, Ангоре и Стамбуле, зная, что Сулейман это только приветствует. Но более всего из своих благотворительных начинаний она гордилась больницей для бедных по соседству с женским невольничьим рынком, хотя истинного смысла и значения именно этого ее жеста Сулейман так и не понял и никогда не поймет.

Но все равно, будь у нее такой выбор, она бы лучше отправилась домой, на родину, чем в небесные райские кущи.

Прямо перед ней стоял стол с горшком горячих углей. Она пристроила ступни поглубже под него, чтобы хоть как-то их согреть.

Она уставилась куда-то вдаль сквозь зарешеченное окно, и ей привиделась бескрайняя степь где-то там, за фиолетовым маревом горизонта. Она сомкнула глаза и отпустила свой дух плыть по воле ветра.

Во сне она птицей перенеслась через Черное море, испещренное крапинками карамусалов. Вскоре показался родной берег, а за его уступами – раскинувшийся под нею на лугу табор крымских татар. Она спикировала прямо туда, вскочила на кряжистую лошадку и помчалась на ней дальше до самого Днепра и через камышовые острова на ту сторону, где показался целый город кибиток и заслышался цыганский посвист. Она помахала рукой, и мать ее подняла на нее глаза из-под козы, которую доила, приветливо помахав рукой ей в ответ…

– Госпожа! Госпожа!

Хюррем в испуге очнулась. Муоми трясла ее за руку.

– Что такое?

– Вы так страшно кричали, моя госпожа. С вами все в порядке?

– Кричала?

– Так вы спали?

– Да, – сказала она, страшно огорченная возвращением в гарем.

– С вами все в порядке?

– Само собой.

После ухода служанки Хюррем вдруг почувствовала, как слезинка сбегает вниз по ее щеке. Давно нет и не будет ей счастья, кроме как во сне. Ну зачем Муоми ее разбудила и водворила обратно в эту тюрьму яви? Не принесла ей счастья эта нескончаемая борьбы за главенство. Был краткий миг триумфа, когда Сулейман ее впервые избрал. Было мимолетное удовлетворение, когда она перехитрила Гюльбахар. Но радости – никогда и никакой.

Ну а потом сам Сулейман. Она презирала его с тою же силой, что и в тот день, когда он ее впервые избрал тридцать пять лет тому назад. Да нет, много раньше: она люто ненавидела его с первого дня попадания в рабство, когда ее только доставили в Эски-Сарай.

Но даже не это привело ее в самое черное расположение духа. Все дело было в соловье.

В том самом, которого она получила от Сулеймана в подарок на их свадьбу. Он преподнес ей этого певца в клетке, искусно вырезанной из кедрового дерева и инкрустированной ониксом и перламутром. И соловей тот изо дня в день заливался дивными трелями с тех пор и по самое утро нынешнего дня, когда она вдруг обнаружила на дне клетке его окоченевший трупик. Она его вынула оттуда, нежно взяв в ладони и поначалу еще даже тайно надеясь его отогреть… А потом заглянула в его остановившиеся и более немигающие глаза.

Так и держала она его в ладонях, а птичка вдруг пропела ей на прощание свою последнюю песнь:

– Моя жизнь – твоя жизнь. Я жил в клетке из кедра, ты – в клетке из золота, где султан восхищался и наслаждался тобою, дивился твоему голосу и красоте. Но придет день, когда твой заледеневший взор не встретит в небе зари, и это будет все. Дверца клетки захлопнется навсегда. И песня твоя умолкнет, и память о тебе развеется.

«Ну нет, это еще не конец, – подумала она. – У меня еще есть время свести с ними счеты за все эти украденные у меня годы».

План был прост: османы хотят Баязида. Более того, они в нем нуждаются, – и если оставить все на произвол судьбы, то Баязид наверняка возьмет верх над своим ущербным братом в неминуемой битве за престол. Меж них двоих он и сильный, и вожак, и гази.

Вот она и преподнесет им вместо него Селима.

Мечеть Сулеймание высилась посреди города горным массивом из серого мрамора, поражая чувства идеальной симметрией куполов и минаретов. Обошлась она в семьсот тысяч дукатов – царский выкуп за отпущение султану греха сыноубийства.

Сулейман восхищался мечетью из окна покоев Хюррем, положив ей руку на плечо.

– Великолепие, мой господин, – сказала она. – Через тысячу лет люди будут любоваться ею и горько сожалеть о том, что им не довелось родиться в нашу эпоху.

– Надеюсь, что так, – ответил Сулейман и крепко прижал ее к себе. Она такая хрупкая: все косточки сквозь платье прощупываются, в последнее время много болела.

На ней была зеленая тюбетейка – как в тот день, когда он впервые увидел ее во дворе, – но это был лишь насмешливый отзвук ее юности. Под сурьмой, хной и пудрой кожа ее была подобна пергаменту; волосы у корней – молочно-белыми; и никакими румянами не выходило у Муоми воссоздать блеск шлифованного золота ее юности. Но любил он ее теперь больше, чем когда бы то ни было; плотская страсть уступила место чувству легкости и близости, которое Сулейману дано было разделять с нею и только с нею.

– Это чудеснейшее достижение, господин мой.

– Придет день, когда мы с тобою будем покоиться там бок о бок.

«Так значит, – подумала она, – он затеял построить мне гробницу на руинах Старого дворца – тюрьмы, где сперва держал меня птицей в клетке. На редкость тонкая ирония».

Он почувствовал ее дрожь.

– Тебе нехорошо?

– Просто замерзла. Вот придет весна, и мне сразу станет лучше.

Северный ветер завывал снаружи злобным джинном, и сам Сулейман дрожал от холода даже в подбитой соболем мантии.

– Ты уж лучше побереги себя, – сказал ей Сулейман.

– Не беспокойся понапрасну, господин мой. Легкая ломота в преклонном возрасте – вещь ожидаемая. – Она отвернулась от окна.

Сулейман жестом отослал прочь ее гедычлы и лично помог супруге пройти вглубь комнаты, поражаясь внезапной легковесности ее маленького тела, опирающегося на его руку. Он поместил ее ноги под тандыр, нежно подложил ей под спину подушки.

– Спасибо, мой повелитель. И, пожалуйста, хватит пугать меня своим встревоженным видом. Это всего лишь простуда. – Гедычлы укрыла ее колени одеялом. – Господин мой, – сказала она, устроившись, – я бы хотела в ближайшее время поговорить с тобою о преемстве. Я же знаю, что этим теперь премного заняты твои мысли. А они как-никак мои сыновья, и мне ли не знать, что у них на сердце.

Сулейман взял ее за руку.

– Руслана, Селим – любящий сын, но великим султаном ему в жизни не стать. А вот Баязид – тот гази.

– Вот он и полюбится разве что янычарам.

– Без янычар султан править не может.

– Янычары! Да ты же сам к ним ничего, кроме презрения, не питаешь.

– Бывают времена, когда султан должен браться за меч, даже если он презирает войну.

– Но Баязид-то вовсе ни о чем ином знать не хочет. Дай ему волю, он бы всю жизнь провел в седле. Господин мой, я это говорю не в осуждение ему, а просто чтобы ты взял паузу для размышления. Селим, может, и близко не сравнится с братом как воин, зато в Диване он может показать себя истинным рыцарем. Ты же сам говорил, что закон, а не меч обеспечит Османам будущее.

– Селим – гуляка и пьяница. Он и в Манисе-то у себя в Диване редкий гость. С какой стати нам думать, что это изменится, если он станет султаном?

– Если престол займет Баязид, Селиму не жить.

– Вот пусть тогда Аллах все и решит.

Хюррем медленно склонила голову.

– Не мне оспаривать твою мудрость. Просто буду молиться за обоих своих сыновей.

Он обнял ее обеими руками. «Я предал смерти лучшего друга, казнил первородного сына, – думал он, – но моей любви к тебе я никогда не предавал и не предам. Ведь это единственное истинное и доброе из всего, что я познал в своем сердце».

Глава 97

Только Муоми оказалась поблизости, когда Хюррем упала.

Очень ранним утром женщина вышла на балкон своих покоев, и до слуха Муоми оттуда донеслось ее пение: это была татарская песня, перенятая Хюррем от отца, по ее словам. Холод был лютый, и Муоми поспешила за нею, чтобы увести хозяйку обратно внутрь. Но Хюррем вдруг вскрикнула и рухнула на руки едва успевшей ее подхватить гедычлы. Сбежавшиеся служанки помогли отнести ее на диван, но уложили они Хюррем на него уже в бессознательном состоянии, с рваным дыханием и клокочущим хрипом в груди.

Людовичи, получив от Аббаса записку с приглашением на срочную встречу, сразу же выехал в карете к дому их тайных свиданий в еврейском квартале. Вот только торопился он напрасно: впервые за все время их знакомства Аббас к назначенному часу не явился.

Когда же он наконец прибыл, то даже не извинился за опоздание и не объяснил его причин.

– Получил твою записку, – сказал Людовичи. – Там сказано, что это срочно и важно.

– Ты прожил среди мусульман столько лет, а так и не научился у них простому искусству терпения.

– И, вероятно, никогда уже не научусь.

– Да, Людовичи, дело срочное, но счет идет на часы, а не на минуты. Я надеялся сполна вкусить радости от нашей сегодняшней встречи. Ведь она, вероятно, станет для нас последней.

– Почему? Что стряслось?

– Госпожа Хюррем при смерти.

– Ты уверен? Это не очередная ее хитрость?

– Она уже много месяцев тяжело больна. А сегодня утром упала без сознания и так теперь и лежит на своем одре, источая запах смерти. Я его отлично знаю и ни с чем не перепутаю.

– Но каким образом это сказывается на нас, Аббас?

– Ты должен вывезти Джулию из Стамбула. У тебя есть имение на Кипре, я знаю. Вот и забери ее к себе туда.

– Но ее побегу скоро тридцать лет! Сулейман, должно быть, давным-давно и думать о ней забыл.

– Забыть-то, может, и забыл, но как только узнает о том, что она до сих пор жива, гордость его будет смертельно уязвлена, и он сочтет своим долгом примерно наказать и Джулию, и меня. Он, если что, не остановится и перед тем, чтобы послать своих убийц-головорезов прямо сюда, в Пе́ру. И он едва ли убоится байло Венеции.

– Но откуда он узнает-то?

– Хюррем меня на этом и держала в заложниках все эти годы. Она все собственноручно изложила в письме и поклялась, что оно будет доставлено их великому визирю сразу же по ее смерти вне зависимости от ее причины. – Он потянулся через стол и взял Людовичи за руку. – Ты сам-то всем этим не пресытился? Можешь ведь теперь спокойно отойти от дел и просто пожить богатым человеком. – Тут Аббас зашелся надсадным мокрым кашлем, поднес платок к губам, а когда отнял его, Людовичи увидел на ткани мокроту с кровью.

– Сделаю, как скажешь. Но только и ты мне обязан одним последним одолжением.

– Если это в моих силах, сделаю.

– Мои карамусалы могут в любое время беспрепятственно проходить в обе стороны через Дарданеллы. Их никогда не обыскивают. Мой бакшиш Рустему тому гарантией. И всем пассажирам, которых я беру на борт, гарантирован безопасный отъезд. Я хочу, чтобы ты отбыл отсюда с нами. Если Хюррем выдаст Сулейману Джулию, она же тем самым выдаст и тебя. Езжай на Кипр и проживи там последние отпущенные тебе годы в мире.

– В мире? Разве такое явление существует?

– Завтра на рассвете, в Галате. Там тебя будет ждать одна из моих посудин, узнаешь ее по флагу с венецианским львом на корме: он будет вывешен вверх ногами. Капитан получит все нужные распоряжение. Просто взойди на борт и спустись в трюм подальше от лишних глаз.

– Подумаю над этим.

– Нет! Никаких раздумий! Я хочу, чтобы ты мне поклялся, что будешь там. Сколь сильно ты желаешь безопасности Джулии, столь же сильно я желаю твоей безопасности.

– Благодарствую, – пробормотал Аббас. Он хлопнул в ладоши, и тут же подоспевшие глухонемые слуги подхватили его под руки и поставили на ноги. Он повис на них, хрипя от натуги.

– Поклянись мне, – повторил Людовичи.

– Ладно уж, – сказал Аббас.

– Я не прощаюсь. Мы же увидимся утром. Да?

Аббас выдавил из себя улыбку:

– Начало нового дня.

Людовичи смотрел, как он вскарабкивается в карету.

Аббас после некоторых колебаний обернулся и поднял взгляд к окну.

– Людовичи, – окликнул он его. – Если меня там не будет, попрощайся от моего имени с Джулией! – И уехал.

– Муоми, – прошептала Хюррем.

Гедычлы поднесла ухо к самым губам Хюррем, чтобы не пропустить ни слова.

– Да, моя госпожа.

– Я вот умираю, а как умру, так Сулейман… придет к тебе.

– И что мне ему сказать?

– Что-нибудь такое, что ранит его больнее всего.

– Будет сделано, госпожа моя, – улыбнулась Муоми.

Глава 98

Джулия в жизни не видела Людовичи настолько сокрушенным. Он сгорбился в кресле и нервно теребил бороду.

Она терпеливо ждала, чтобы он заговорит сам.

– Я тебя отсылаю прочь, – сказал он внезапно.

– Милорд?..

– Мне это следовало сделать еще много лет назад. Ради твоей же безопасности.

Ее захлестнуло негодование. Она что, по-прежнему пешка, чтобы двигать ею туда-сюда по доске Средиземноморья?

– Какая еще опасность мне может грозить? – спросила она.

– Султан может вот-вот прознать, что ты здесь.

– Ну так все это было невесть сколько лет назад.

– У них тут подобного не забывают. Аббас в этом уверен. Похоже, великий визирь вот-вот о тебе узнает, и Сулейман будет вынужден действовать. Эти люди не забывают и не прощают ни малейшей обиды, Джулия. Никогда!

– И куда ты меня отправляешь?

– У меня есть поместье на Кипре. Там за тобою присмотрят.

Джулии представилась одинокая вилла среди виноградников с горсткой слуг и, в лучшем случае, скудной библиотекой и вышивкой, чтобы занять свой нескончаемый досуг. Тот же монастырь во всех отношениях. Разве что с вином. Невыносимая перспектива.

– Ты желаешь, чтобы я тебя покинула?

– Нет, это то, чего я хочу менее всего на свете.

– Вот и ладно. Значит, я никуда не поеду.

– Ты не понимаешь.

– Все я прекрасно понимаю. Просто я не желаю тебя покидать.

Он ошеломленно уставился на нее:

– Но почему?

– Вероятно, я к тебе успела привязаться всею душою. Неужто в это так трудно поверить?

– Да уж непросто. По крайней мере, я давно отчаялся когда-либо это от тебя услышать.

– Если отправишься туда со мною, я поеду. Если нет, то и я останусь здесь. Все, решено.

Людовичи встал и подошел к окну. Corpo di Dio! Он так долго дожидался от нее проявления ответной страсти, что теперь, в тот самый момент, когда она спокойно приняла как данность неразрывность их судеб, это застало его совершенно врасплох. Он не знал, что сказать и как ему быть. Он же был отвергаем ею с такой решимостью, что и сам в итоге отчаялся получить то, что стало казаться ему недостижимым. А теперь вдруг такое.

– Не знаю, что и сказать.

Сзади послышался шелест подолов ее юбок по мрамору.

– Что будешь делать? – Джулия прижалась вплотную к его спине.

– Оставлю тут вести дела своего приказчика. Пусть надувает меня беспардонно, пока я ращу виноград и вялюсь под солнцем. – Людовичи улыбнулся. – Вероятно, венецианский отщепенец в достаточной мере доказал здесь, в Республике, свою правоту. Теперь вот хочу себе выгадать еще и счастья в придачу к богатству.

Он вспомнил, как впервые увидел ее в церкви Santa Maria dei Miracoli. Ангел в бархате, так ее в ту пору описывал Аббас. Никакой она больше не ангел, а просто женщина.

Людовичи взял ее руку в свою, и пальцы их переплелись.

Глава 99

Абдулла Али-Хадж, личный врач Сулеймана, счастливым явно не выглядел. Сулейман с дивана мерил его взглядом, преисполненным ярости отчаяния.

– Пропишешь ей эликсир. Если умрет, ты мне лично за это ответишь. Следующим восходом будешь беспрепятственно любоваться с крюка на Вратах блаженства.

Али-Хадж приложился лбом к ковру:

– Как скажете, мой господин.

Вслед за этим страж из евнухов с оголенным клинком в руке провел его через дубовые с железом врата в молчаливое святилище гарема. Пройдя через притихшие дворики, они по узкой крутой лестнице взошли к покоям Хюррем.

Лекарь даже взглядом не удостоил ни бело-голубые фарфоровые вазы из империи Мин, ни золоченые зеркала, ни инкрустированные кадильницы под сводами. Он этих красот не замечал и даже с мыслями собраться не мог от страха. Сподобил же его Аллах жить в такое время, когда султан без ума от своей любимой и единственной царицы!

За двойным строем евнухов-часовых по обе стороны прохода ему не было ничего видно, но он знал, что она там. Ее присутствие и безмолвие, ее окружавшее, будто повисли над покоем. Стражи, сопровождавшие Али Хаджа из зала приемов, остановились в дверях и пропустили его вперед.

Ничего сказано не было, и лекарь растерялся: что делать?

Внезапно из-за живого людского барьера показалась бледная и обвисшая женская ладонь, придерживаемая за запястье пухлыми, цвета черного дерева пальцами кызляра-агасы. Это было все, что ему, как врачу, было дозволено обследовать.

Он принял ее ладонь в свои с благоговейным трепетом, ибо знал, что он единственный на свете мужчина в полном понимании этого слова, за исключением самого султана, кому когда-либо дозволялось прикасаться к ней со дня ее вступления в гарем. Теперь это, конечно, была рука уже не та, что прежде, – старческая, с пятнами от желчи на дряблой коже. Ни малейшего вожделения не способная возбудить рука.

Лекарь прощупал пульс и оценил температуру кожного покрова, ибо это могло сказать ему хоть что-то относительно здоровья ее внутренних органов. Он сдавил и отпустил ногти, проверяя скорость кровотока.

«Сердце бьется крайне медленно, – подумал он. Тело остывает в полной готовности принять смерть».

Ему нужно спешно приготовить эликсир для восполнения ее жизненных соков и наполнения ими внутренних органов, дабы воскресить ее к жизни. Иначе любоваться его голове следующим рассветом с главных ворот, а такого желания Али Хадж не испытывал при всем великолепии открывающегося оттуда вида.

– Ушел старый дурак? – прошептала Хюррем.

– Да, ушел, – ответил Аббас. Стражи цепочкой отступили из спальни, и они остались наедине. Странно, но при всей своей ненависти к ней он теперь невольно восхищался ее бесстрашием перед лицом смерти. Ему бы хоть толику ее душевной силы…

– Я бы ему не доверила даже ногти себе на ногах постричь.

– Никак нельзя, госпожа моя.

Даже белки ее глаз теперь утратили белизну: пожелтели и ввалились глубоко под свод ее черепа. Никаким эликсиром ее теперь было бы не спасти, решил Аббас.

Губы ее вдруг разверзлись трещиной улыбки:

– Таки увидишь ты меня мертвой своими глазами, Аббас ты мой. Вот радости-то тебе будет.

– Воистину так.

– Твоя искренность так освежает… А то все мне только и говорят, что я поправлюсь.

– Сказал бы так: они сильно заблуждаются.

Хюррем обратила на него взгляд, что стоило ей теперь долгих и мучительных усилий.

– У меня есть к тебе одно, последнее, поручение.

– Едва ли вы теперь в том положении, чтобы мне приказывать, госпожа.

– Хочешь письмо?

– Нет бы вам со Всевышним мира искать. – Аббас с трудом сдерживал себя. – Мирские дела скоро вас касаться не будут.

– Ты прав, мой Аббас. Письмо у Муоми. А еще у нее есть мой приказ после моей смерти доставить его лично тебе.

– Так, значит, было-таки в действительности такое письмо?

– Конечно. Я на пустые угрозы не размениваюсь.

– И кто на вас шпионил?

– Да был у Людовичи один евнух по имени Гиацинт. Назовут же…

– У вас что, евнух на евнухе?

– Тонкая ирония, или ты так не думаешь? Прими это письмо от меня как прощальный дар. И ступай с миром, мой Аббас.

Он встал, чтобы уйти. Этой же ночью она умрет, он был в этом уверен. А на утренней заре он будет уже на борту карамусала скользить по глади Мраморного моря к заветной свободе.

– Ты сам-то их разве не ненавидишь – этих турок? – прошептала она.

– Что, госпожа моя?

– За все, что они сделали со мною. С тобою. Ты их разве не ненавидишь?

– До ломоты в костях ненавижу.

Хюррем сомкнула глаза. Разговор отнимал у нее последние силы.

– Они сделали из меня рабыню, а из тебя посмешище.

«Вот ведь, – подумал Аббас, – и на смертном одре в выражениях не стесняется».

– Так не хотел бы ты им отплатить за это толикой воздаяния?

– И что провидит под этим моя госпожа?

– Провижу им Селима следующим султаном.

– Не бывать такому.

– Кто знает, чему бывать. Вероятно, и ты мог бы еще в будущем на что-то сгодиться. – Она попыталась облизнуть пересохшим языком растрескавшиеся и уже сочащиеся сукровицей губы. – Я тебя завещала сыну в услужение. Так ты уж, вероятно, не откажешь мне в помощи в этом моем последнем начинании?

Она сомкнула глаза и тут же забылась. Аббас поднялся уходить, но из дверей обернулся и пристально вгляделся в нее: хрупкая и жалкая фигура. Как только она могла некогда наводить на него столько ужаса? И как только могло такое выйти, что он теперь проникся к ней таким сочувствием, когда она при смерти?

– Я вам помогу, – сказал он. – С радостью сделаю все, что в моих силах. Только на этот раз никак не из-за ваших угроз.

С этими словами Аббас вышел, тихо притворив за собою дверь.

Глава 100

– Почему же он так и не пришел? – сказала Джулия.

Людовичи, опершись о палубное ограждение, смотрел на растворяющиеся в фиолетовой утренней дымке купола и шпили великого города, зная, что видит их в последний раз.

– Понятия не имею. Я никогда не понимал по-настоящему причин его поступков.

– Как ты думаешь, он хоть жив? Не могла она его уже прикончить?

– Мои источники в Порте скоро дадут мне об этом знать. Если его убили, мы правильно сделали, что не стали задерживаться. Если же он жив и просто решил с нами не ехать, то мы и в этом случае ничего изменить не могли: его никто и ничто не переубедит.

Вода заиграла лужицами золотых бликов: взошло солнце. Карамусал, поймав свежий попутный бриз, стремительно двигался в направлении Дарданелл. Джулии припомнился первый и последний раз, когда она побывала на этом просторе до этого, – и взору ее открылись на утреннем горизонте призрачные очертания города, который на долгие годы стал для нее тюрьмой, а теперь отпускал на волю. Целая жизнь минула.

– Буду за него молиться, – пообещала она.

Хюррем умирала.

Сулейману это стало ясно сразу же, как он вошел в ее опочивальню. Он ее еле узнал. Плоть отпала от костей. Вместо лица – череп, обтянутый прозрачной кожей. Вместо тела – иссохшая куколка.

Ее приподняли, подложив под спину подушки. Муоми заплела ей волосы в косу с жемчугами и, уложив, пришпилила на место зеленую тюбетейку. Обрядила ее в белоснежный шелковый кафтан. Все это была настолько абсурдная пародия на ее юность, что Сулейман едва не разрыдался в голос, увидев ее.

Муоми и Аббас сидели, сгорбившись, у ее одра с бледными от ужаса лицами.

– Руслана, – прошептал Сулейман. Все прочие отступили от ложа. Он сел с краю и взял ее за руку. Она была бледной и холодной, как мрамор.

– Не покидай меня, – прошептал он.

– Я свободна, Сулейман. – Голос ее утратил всякую нежность, скрежетал рашпилем по металлу.

Он поднес ее пальцы к губам и поцеловал их.

– Я люблю тебя.

Рот ее изогнулся, как натянутый луком. Последовало долгое мгновение напряженной тишины.

– Жизнь была к тебе жестока, Сулейман. Ну так ты это заслужил.

Он уставился на нее в немом потрясении. Затем резко обернулся к лицам окруживших ложе:

– Вон отсюда! Все пошли вон!

Аббас, Муоми и прочие гедычлы поспешно ретировались.

– Я тебя ненавижу, – прошептала она. – И всегда ненавидела.

Не ослышался ли он? Сулейман склонился над самым ложем:

– Что?

– Баязид не твой сын. – Последним в жизни усилием она подняла голову от подушки. – Он от Ибрагима.

Султан вгляделся ей в глаза и увидел, как в них гаснет свет жизни. Всполох свечи на ветру – и следом кромешная тьма. Хюррем завалилась набок.

– Нет! Неправда!

Он сорвал с нее тюбетейку и вуаль, жемчуга из седых косм ее рассыпались бисером по мрамору пола, схватил стул и швырнул им в виченцское зеркало, брызнувшее тысячами осколков, и выбежал из комнаты.

Когда Аббас его отыскал, султан свернулся клубком на полу собственной спальни. Его слуги собрались поодаль, не зная, что делать. Аббас уложил его в постель.

Там он пролежал трое суток, отгоняя истошными криками обступавших его призраков. На четвертое утро он наконец призвал Аббаса и велел ему наглухо запереть и опечатать ее покои, дабы нога его более никогда не ступала ни в единую комнату, где он когда-либо слышал ее смех или ощущал ее объятия.

Часть 10

Приют отшельника

Глава 101

Амасья, 1559 г.

Два всадника сближались галопом на полном скаку, вздымая фонтанами грязь из-под копыт. Первый метнул копье, его противник попытался увернуться влево вниз под коня, но получил-таки скользящий удар в спину. Всадники вдоль арены зашлись криками ликования. Дудки и барабаны принялись нагнетать темп еще неистовее.

– Ш-ш-ш, – стал унимать Баязид своего арабского скакуна, взбрыкнувшего передними копытами в возбуждении от грохота музыки и гвалта криков окружающих его конников.

С ним поравнялся его конюший Мурад:

– Еще три очка. Задался день у «синих».

– Скоро нам, видно, придется метать копья по-настоящему, – отозвался Баязид. С этими словами он снова снялся с места и поскакал к середине арены навстречу двум всадникам «зеленых». При его приближении один из них метнул в него копье. Баязид пригнулся к самой шее коня, и копье просвистело над ним, не задев. Он резко отвернул своего араба вправо, и его напарник едва успел осадить коня, чтобы избежать столкновения. Баязид стегнул своего скакуна, и, прежде чем «зеленый» понял, к чему идет дело, шехзаде напал на него со спины и поразил метким ударом копья точно между лопатками. Соперник с криком боли откинулся на круп своей лошади.

Остальные «синие» встали на стремя и радостно закричали.

Баязид прискакал обратно к своему конюшему.

– Что теперь скажешь, Мурад?

– Скажу, что скоро нас ждет поход за Перловкой, вот там бы так отметить победу!

Баязид рассмеялся. Затем последовали новые торжествующие возгласы «синих»: еще один член их команды сразил «зеленого» прямым попаданием, да таким, что тот сверзся с коня с раскроенной головой.

В этот день они были неуязвимы, несокрушимы – и воистину непобедимы.

Баязид застал Гюльбахар в саду гарема в розовом киоске. Розы, давшие ему имя, были в полном цвету и полыхали всеми оттенками алого и золотого, розового и пурпурного.

Она там сидела одна в тишине, нарушаемой лишь тихим пощелкиванием жемчужных четок в ее пальцах. Губы ее беззвучно шептали какую-то молитву. Лицо скрывала вуаль, но глубокие морщины вокруг глаз выдавали ее почтенный возраст.

Она услышала его шаги.

– Ты так похож на моего сына, – сказала она.

– Как бы мне хотелось во всем на него походить.

– Не надо во всем. Он мертв. Но что привело тебя сюда, в этот старушечий сад?

– Хочу спросить у вас совета.

– Что я могу знать о мире наследных шехзаде?

– Думаю, очень многое. – Он взял паузу, поосторожнее подбирая слова. – Вы знаете, что грядет война.

Гедычлы налила ей пахучего шербета в хрустальный бокал. Гюльбахар его посмаковала, прежде чем ответить:

– Из-за Селима?

– Беды османов на Селиме клином не сошлись, – сказал он. – Внуки турок-победителей, воевавших бок о бок с моим дедом, теперь вдруг оказались под игом внуков побежденных. Из-за девширме на шею нам села целая армия чиновников-инородцев. Болгарин-визирь теснит наших братьев-османов с их земель, одновременно набивая себе карманы полученными с них податями. Повсюду только и слышишь: бакшиш, бакшиш. Истинный осман проводит жизнь в седле, а не на шелковом диване! И силу свою доказывает, и свое берет мечом, а не поборами!

– Ты помнишь, что говорили янычары в день убийства моего сына? Погибла наша надежда вместе с Мустафой.

– Как не помнить.

– Нам нужен новый Мустафа, и ты как никто на него похож. Ты и наездник. Ты и воин. Ты и уважение внушаешь, где бы ты ни появился. И я верю, что в твоем лице вполне могла бы возродиться надежда наша.

– Если бы еще и Сулейман так же думал…

– Сулейман столько лет пробыл моим господином, но я воистину не узнаю того человека, в которого он ныне превратился. Погляди, что он сделал с тобою: унизил и изгнал в Амасью, как прежде моего сына. Ему теперь остается лишь завещать престол твоему придурку-брату. И на этот раз нам не списать это все на козни Хюррем.

– Отец же знает, что за человек мой брат. Бессмыслица какая-то.

– Был бы ты на месте Сулеймана, понял бы, в чем смысл этого, во всех отношениях. Он просто хочет держаться за свою власть до последнего, а всякого, в ком завидит хоть намек на угрозу себе, уничтожает. Он делает вид, что не тиран, в отличие от своего отца, а на самом деле он даже хуже его. При Селиме Грозном ты хоть знал, кто ты и где. Он не притворялся тем, чем не был.

– Что вы мне хотите этим сказать?

– Селим тебе не враг. Собственный отец враг. Будь осторожен. Если надумаешь выступить против кого-то, то пусть это будет твой отец. Селим тебе вреда не причинит, он на это не способен. А отец – тот тебя живо зароет, да еще и плюнет на твою могилу.

Она протянула ему руку. Баязид ее поцеловал и удалился.

«Выступить против Сулеймана? – думал он. – Нет, немыслимо». Отец просто испытывает его выдержку, только и всего. Сулейман же понимает, что нельзя надолго оставлять все так, как есть, и держать Селима в Манисе всего в пяти днях езды от столицы, а его, будто изгнанника, – в месяце езды. Так у Османов не принято, и отец скоро это поймет.

Сулейман восседал на троне совершенно неподвижно, за исключением мерного постукивания указательным пальцем по подлокотнику. Одеяние на нем было под стать его прозвищу – великолепным: кафтан, подбитый черным соболем; пурпурная мантия с золотыми тигровыми полосками; изумруды в тюрбане и на пальцах. Однако выглядел он настолько осунувшимся, что казалось, будто пажи по ошибке обрядили в падишахские наряды ребенка с не по годам мудрым лицом.

– Та еще болезнь была, – пробормотал он.

– Мой господин? – нахмурился Рустем.

Сулейман испуганно вздернул голову, словно забыл о присутствии визиря.

– А, Рустем.

– Я с докладом из Дивана, мой господин, – напомнил он султану.

– Диван, Диван… – пробормотал Сулейман, будто силясь припомнить, что это за штука.

– У меня плохие новости, господин.

– Баязид прислал ответ на мое послание?

– Прислал.

– И что говорит?

– Ответ его краток, мой господин. – Рустем извлек из-за пазухи письмо и прочел вслух. – Пишет: «Во всем повинуюсь воле Султана, отца моего, за исключением того, что лежит между Селимом и мною».

– Почему он вышел из повиновения?

«А что ему остается? – подумал Рустем. – Ты же его после смерти Хюррем отправил, по сути, в изгнание, как некогда Мустафу».

– Он собирает войско в Ангоре, – сказал он. – Говорят, ветераны к нему туда так и хлынули.

– Нужно это пресечь. Пока я жив, они будут мне повиноваться!

– Есть еще, возможно, и мирный путь, мой господин.

– Выкладывай.

– Верните Баязида в Кютахью или Конью. В знак примирения. Ведь назначением в Амасью вы дали ему понять, что избрали своим преемником Селима.

– Он должен мне повиноваться!

– Если вы так настаиваете, то, конечно, но гражданской войны нам тогда не избежать.

– Они оба мои сыновья. И оба будут делать, как я скажу!

– Боюсь, этим доводом мы не убедим Баязида остановить занесенную руку, господин мой. – Рустем помедлил. – Мне раньше всегда представлялось, что вы хотите видеть Баязида своим преемником.

– Представление твое было ошибочным. Стареешь – отсюда и разжижение мозгов.

Рустем коснулся лбом ковра.

– Как скажете.

– Передай Селиму, чтобы выступал в Конью на охрану нашего южного пути в Сирию и Египет. И пошли ему на подмогу Мехмеда-пашу Соколлу с тысячей янычар и тридцатью пушками. – А Мехмеда-пашу Пертева тем временем отряди к Баязиду на переговоры: пусть убедит его без промедления вернуться моим наместником в Амасью и вытянет из него клятву верности. Моим сыновьям не будет дозволено втянуть империю в междоусобную войну, пока я сижу на этом престоле!

– Слушаюсь, мой господин, – ответил Рустем и, медленно поднявшись, проковылял на выход. Он все сделает, как приказано султаном. О последствиях же выбора им преемника пусть беспокоятся потомки. Сам же он Сулеймана по-всякому не переживет.

– Ты была больна, – сказал Сулейман. – Сама не ведала, что говоришь.

– Мозг у меня от жара помутился, – ответила Хюррем. – Шайтан говорил моими устами.

– Баязид – мой сын.

– Конечно, твой. Я же тебя любила всем сердцем. К тому же в гареме я была под стражей. Ибрагим просто не смог бы ко мне пробраться. Это была сатанинская ложь.

– Однако же он так похож на Ибрагима… – сказал Сулейман, протягивая руку, чтобы ее коснуться…

Хюррем там не было. Горькие слезы тоски по ней и жалости к себе наполнили его глаза до краев. Тридцать пять лет он любил ее больше всех на свете. Отказался от гарема ради нее, сделал своею царицей. Хюррем его всегда любила. Конечно же, это болезнь заставила ее сказать напоследок то, что она сказала перед самым концом.

Тем не менее те слова ее до сих пор звучали у него в ушах так, будто она по-прежнему здесь, прямо при нем. Сулейман так и видел ее лежащей в постели с бледным как смерть лицом, слышал ее резкий как металл голос. Он открыл глаза, почти ожидая увидеть ее перед собою. Но там не было никого, кроме глухих к его горю немых с каменно-бесчувственными лицами.

Султан вспомнил, как впервые увидел ее во дворе Старого дворца – в зеленой тюбетейке и с по-детски насупленным над вышиванием лицом. «Сама она была не способна на ненависть», – сказал он себе. То был точно шайтан, вещавший ее устами; сама она была уже в Раю к тому времени, когда через нее исторглись на него все эти проклятия.

Но мог ли он быть до конца уверен?.. А раз нет, то лучше пьяница, чем прерывание рода на веки вечные.

Глава 102

Весной Каппадокия полыхает полевыми цветами, – дождь вызывает неистовое буйство красок степей, пропеченных солнцем. Баязид с Мурадом ехали вдоль быстрой реки между рядами стройных пирамидальных тополей, которыми были обсажены рапсовые поля по обе стороны.

Они поднялись на гребень гряды, к башням крепости Хисар. Под ними раскинулся лагерь войска Баязида. Горячий арабский скакун под ним нетерпеливо дрожал. Лагерь совершал намаз; воины выстроились рядами на коленях и в едином ритме били челом. Их были тьмы и тьмы.

Мужчины в последние недели съезжались сюда отовсюду. Кого тут только не было: курды с алыми кушаками и в шерстяных тюбетейках; туркменские разбойники в папахах; сипахи, дезертировавшие из Порты в поисках нового Мустафы; лишенные наделов тимарлы в самых причудливых самодельных латах и конических шлемах.

Теперь их на этой равнине стояло двадцать тысяч – традиционная численность армий газы, с которыми их прадеды и деды – конные воины-кочевники – завоевывали степи во имя Османов.

Мурад обернулся к Баязиду.

– Ты зажег пламя под Империей! Смотри, как они тянутся и стекаются к тебе! Отныне ты – их будущее!

– И я их не подведу, – уверенно сказал Баязид.

Селим пребывал в мрачном расположении духа. Баязид собирает несметное воинство, а отец все бездействует. Послал вместо этого в Конью своего Соколлу с царским приказом взять его брата на пушку. Ну почему отец все рассиживается во дворце, глядя безучастно за кружением по стенам теней от солнца, в то время ка «новый Мустафа» копит силы в Ангоре и готовится свергнуть и убить султана? А его самого в который раз бросили на произвол судьбы.

Селим осушил стоящий под рукой хрустальный бокал и хлопнул в ладоши пажу, чтобы тот его снова наполнил.

Будь проклят Баязид! И будь проклят Сулейман!

Вернее всего, они сговорились и вместе злоумышляют против него. Откуда ему знать, может, Сулейман уже и сам давно в Амасье и пирует там в серале с Баязидом или любуется его показушными успехами в джериде. Или, хуже того, его брат прямо сейчас замышляет на пару с агой янычар заговор с целью захвата престола по примеру деда.

Селим опрокинул в себя очередную мерку вина. До чего же несправедлива к нему жизнь: ни от матери не видел ни тепла, ни ласки; ни от отца ни малейшего внимания, ведь Сулейман его всегда просто игнорировал, предпочитая сначала Мустафу, потом Джихангира.

Сегодня вечером никаким вином не удавалось ему стряхнуть дурное настроение. Нужно на что-то отвлечься, подумал он.

– Аббас!

Его кызляр-агасы выступил из тени и низко поклонился. Вот зачем Хюррем навязала ему своего главного черного евнуха в наследство? А вдруг он шпион? Надо бы его голову отправить на кол. Он скоро над этим подумает, но только не прямо сейчас.

– Да, мой господин, – промямлил Аббас.

– Мне нужно развлечься, кызляр-агасы.

– Чего именно соизволит желать мой господин?

– Готовь стадо. Бык в нетерпении роет землю.

– Как пожелаете.

При свете масляных ламп в штабном шатре кампании офицеры Баязида бок о бок с главарями туркменских басмачей и курдских разбойников толпились вокруг разложенных по полу карт местности.

– Сулейман изволил отрядить свою наследную Перловку… – Взрыв хохота был ответом на данное ими размазне Селиму презрительное прозвище. – Он ему, стало быть, приказал выдвинуться со своим войском и обозом в Конью на защиту караванного пути в Сирию. От нас подальше, надо понимать. Но возмущение у нас не против Сулеймана. – Баязид обвел взглядом суровые бородатые лица. – Вот мы и выступим на юг, чтобы дать отпор Селиму.

– Так он же сбежит, – сказал кто-то.

– Да братец-то мой, конечно, сбежал бы. Вот только отец кинул ему даже не кость, а целый становой хребет из тысячи янычар и тридцати пушек. Битва может оказаться тяжелее, чем мы ожидали.

– Нас тридцатью пушками не остановишь!

– Не в пушках дело, и даже не в янычарах. Дело в самом Селиме. Как будет мой брат мертв, так и победа в битве за нами. Проще некуда. – Баязид указал на карту у себя в ногах. – Мы выдвинем всю армию вот сюда, на равнину, – и будем ждать. У Соколлу приказ не подпускать нас к Селиму, не вступая с нами в открытый бой. Стало быть, он развернет свою артиллерию оборонительным строем. Мы на его позиции устроим кавалерийскую атаку, коей он от нас только и ждет, и тем самым его и займем.

– А тем временем вот отсюда, из-за гряды холмов к западу, – продолжил Баязид, указывая на карту, – вылетит оставленная нами в засаде конница. Отряд этот будет достаточно мал, чтобы проскользнуть над степью незамеченной одинокой стрелой, но достаточно сильным, чтобы эта стрела пронзила горло шехзаде Перловке. А как только он захлебнется своею кровью и сдохнет, мы свою атаку прекратим. Дело наше будет сделано.

Девушек там было три, если не четыре дюжины, – и все обнаженные. Отборные красавицы со всей империи не старше двадцати лет, а некоторые так и вовсе двенадцатилетние. Уполномоченные Селима закупали ему наложниц на той же базарной площади под Обгоревшей колонной, где в свое время была куплена для отцовского гарема его мать.

Селим ввалился в зал, шатаясь от винных возлияний.

Все они ползали там на четвереньках по толстым коврам, покачивая грудями, – живое стадо цвета кофе, алебастра и оливок. Аббас щелкал в воздухе у них над головами коротким хлыстом, как погонщик скота, заставляя этих телок пошевеливаться.

Взревев быком, Селим принялся срывать с себя одежду.

Аббас отступил назад, открывая хозяину дорогу в самую гущу. Селим настиг одну и попытался ее сзади покрыть. Аббас видел, как лицо его избранницы исказила гримаса боли.

Селим снова взревел. Наконец ему удалось в нее войти, и он принялся неистово двигать бедрами. Затем отшвырнул ее и пополз за следующей, чуть не волочась по полу непомерно отвисшим животом. Пойманная им за бедра пышноволосая армянка принялась отчаянно выкручиваться. «Не надо, дурочка, – подумал Аббас. – Он же тебя велит казнить за оказанное сопротивление». Но Селим был слишком пьян, чтобы обращать внимание на подобное. Он влез на нее и стиснул ей сзади груди ладонями с такой силой, что девушка закричала от боли. Селиму это понравилось, раздался новый бычий рев, и с последним качком бедер он выпустил ее из своей хватки.

Шехзаде хлопнул в ладоши, и к нему, лавируя между девушками, подбежал паж с кубком вина. Селим осушил его залпом и вернулся к плотским утехам.

Следующую девушку он схватил за косы, как лошадь за поводья.

– Вот, проклятый Баязид! Смотри, я покрою целый табун женщин, и сыновей моих будет кишеть у трона как муравьев на падали!

Отпустив эту девушку, Селим сделал было попытку потянуться за следующей, но тут от вина его совсем развезло, и он рухнул лицом вниз. Пока он пытался снова подняться на колени, рабыни расползлись к стенам подальше от него. Однако Аббас щелчками хлыста над головами выгнал их обратно к середине зала.

Селим хрюкнул и ползком погнался за ближайшей. Поймать ее за ногу ему еще удалось, но она с легкостью вывернулась, а он, потеряв равновесие, опрокинулся на спину, выкатив вверх тяжело вздымающееся брюхо. «Да и эрекция у него успела раствориться в винных парах», – отметил Аббас.

Селим предпринял последнюю попытку встать, но голова его тут же бессильно откинулась обратно на ковры. Он засмеялся, прокричал напоследок еще раз: «Будь ты проклят, Баязид!» – и через считаные мгновения захрапел.

Аббас хлопком в ладоши подал девушкам сигнал к отходу, и они тут же выбежали прочь из зала. Четыре пажа подняли спящего Селима с пола и перенесли в его спальню. Наследный принц Османов, старший сын Великолепного и главный претендент на престол величайшей империи мира перевернулся во сне и исторг на шелковые простыни обильный поток рвоты.

Глава 103

Дервиши перед этим постились и молились целый месяц. Теперь они – пьяные от опиума и с призрачно-белыми от талька лицами – стягивались во двор. Музыканты уселись кружком на голом камне. Заиграли флейты, и нежные звуки полились ввысь и к серебряному месяцу, показавшемуся из-за свода купола гробницы пророка. Факелы отбрасывали длинные тени на стены монастыря.

К флейтам присоединились барабаны, нагнетая темп и подгоняя танцоров, пока они не завертелись волчками с длинными подолами веером вокруг ног. Затем дервиши затянули молитвы за своих великих предков. Танцоры склонили головы вправо до самых плеч, и их тяжелые одеяния начали издавать стонущий свист подобно горному ветру.

Баязид чувствовал, как его сердце заходится все быстрее в такт музыке; но они продолжали кружиться все более стремительно, и вскоре даже лица танцоров размылись. Но ни один из них не запнулся и не покачнулся, никто не выпал из строя.

Музыка оборвалась внезапно, на полутакте. Танцоры без сил рухнули на камни, в трансе закатывая головы и пуская пену ртами.

Баязид вступил в круг и подошел к одному из танцоров – высокому монаху с седой до белизны бородой и лицом смуглым и морщинистым, как грецкий орех. Говорили, что ему сто одиннадцать лет от роду.

– Святой человек, ты меня видишь? – обратился к нему Баязид.

Глаза старика были открыты, но зрачки их – холодны и с поволокой, как у снулой рыбы.

– Вижу, – прохрипел он.

– Скажи мне, что ты видишь впереди для сынов Сулеймана?

– Вижу только горе, тлен и смрад.

Баязид склонился ниже в надежде уяснить смысл его слов.

– Что там у Баязида?

– Его не вижу.

– А что видишь?

– Великий ветер занавесом скрывает все. Божий ветер.

– А что еще?

– Нет больше ничего.

Баязид поднялся, брезгливо хмурясь. Вечно эти монахи говорят загадками. Ничего от них толком не добьешься. И он пошел прочь чеканным шагом. Святые люди? Святые прожигатели времени!

Сулейман взирал на гедычлы, преклонившую колена у подножия его трона. Тугие кольца волос совсем уже пепельные от седины, а глаза все пылают злобной ненавистью. Тридцать пять лет пробыла она рабыней-прислужницей у Хюррем, но особого внимания он на нее доселе не обращал. Теперь же султан впервые вызвал эту Муоми к себе, чтобы отдать ей один прямой приказ. «Ведь кроме нее, – вдруг понял он, – едва ли у него найдется лекарство от снедающего его горя».

– Ты ведь была личной служанкой госпожи Хюррем с тех самых пор, как она стала первой гезде. Так?

– Так, мой господин.

– Ты же ближе всех ее знала, верно?

– Воистину так.

– Вот я и желаю поговорить об интимных вещах. Бояться тебе нечего, – добавил он, – если только будешь отвечать мне всю правду начистоту, ибо я – твой султан, и верно служить ты так или иначе обязана мне, а не Хюррем. Тем более что она ныне покоится с миром и никого из смертных за правду не покарает.

– Да, мой повелитель.

– Я хочу, чтобы ты вернулась мысленно к первым годам в услужении у нее. Припоминаешь человека по имени Ибрагим, который долгие годы был моим визирем?

– Да, помню такого, мой господин.

Сулейман склонился еще ниже к ней, так что оказался теперь сидящим на самом краешке трона, как на насесте.

– Могло такое быть, чтобы госпожа Хюррем когда-либо принимала его у себя в Старом дворце?

Муоми подняла голову и взглянула султану прямо в глаза:

– Единожды она приняла его у себя, мой господин.

У него сперло дыхание.

– Как? – спросил он ее наконец.

– Бакшиш кызляру-агасы, тому еще, что был главным над девушками до Аббаса. Госпожа Хюррем взяла с меня клятву хранить это в тайне. Сказала, что я поплачусь жизнью, если хоть единым шепотом об этом обмолвлюсь.

«Лжет», – подумал Сулейман.

Он вскочил с трона и наотмашь отвесил ей пощечину. Муоми упала навзничь, потрясенная тем, откуда в этом хрупком на вид старике такая сила. Она поднесла руку к губам и убедилась, что они разбиты в кровь.

– Бостанджи! – вне себя от ярости крикнул Сулейман ближайшему глухонемому стражу и подал ему условный знак рукой. Нубиец выступил из тени, выхватывая кривую саблю из-за пояса, и одним махом снес Муоми голову с плеч долой.

Кровь ее причудливыми узорами окропила туфли Сулеймана.

Глава 104

Ветер.

Он трепал вымпелы на выровненных копьях и полы накидок изготовившихся в ожидании всадников. Баязид неподвижно восседал на арабском скакуне с лицом, полуприкрытым клювом носовой стрелки конического серебряного шлема. Едва он обнажил свой дамасский клинок, тысячи его конников дружно последовали его примеру, и хриплый свист острой стали по ножнам на миг заглушил даже вой ветра.

Баязид пустил коня вперед шагом. Шеренга всадников тронулась следом.

Даже с этого расстояния ему отчетливо видны были жерла пушек по ту сторону равнины. Не будут они по нему палить, в этом он был уверен.

– Вперед! – шепнул Баязид своему коню, пуская того с шага в намет.

Пыль из-под копыт потянулась над равниной за ним лиловым хвостом подобно реющему знамени. Баязид услышал позади себя улюлюканье вслед за ним переводящих коней в галоп бойцов. Он поднял саблю над головой и указал ею вперед – на пушки. Это был приказ идти в атаку.

Соколлу же в жизни не уломает своих бойцов открыть огонь по их любимому шехзаде!

Селим почувствовал барабанную дробь копыт даже сквозь толщу ковров на полу своего шатра. Он хлопнул в ладоши, и Аббас поспешил к нему с кувшином вина и чаркой.

– Где Соколлу? – спросил Селим.

– С янычарами, мой господин.

Селим взял чарку, но руки у него тряслись настолько, что вино по большей части стекло по бороде на золотой халат. Аббас поспешно наполнил чарку заново. Последнему нерасторопному слуге, чуть замешкавшемуся с подливанием шехзаде вина, отсекли обе кисти рук.

– Соколлу положено быть здесь, при мне, – сказал Селим.

– При всем уважении, сейчас ему лучше быть с пушкарями. Кто-то же должен отдавать им приказы.

Тут Селиму срочно потребовалось опорожниться. И, залпом осушив свою чарку, он стрелой вылетел из шатра.

Кони уже почуяли приближение бури – трясли плетеными гривами, били копытами. Мурад взъехал на гребень и взглянул на небо с южной стороны гор. Горизонт уже застило. Он молча смотрел, как пыльная буря несется через монастырь мевлеви, будто дервиши и впрямь накликали ее туда.

– Божий ветер, – пробормотал Мурад. – Движется прямо в лоб нашей коннице. Через пару минут там никто ни зги не увидит.

Он выхватил из-за пояса свой кылыч. Пора! В балке его сигнала ждали две дюжины всадников. Он рывком развернул коня мордой к ним и рявкнул: «За мной!»

Мехмед Соколлу неприятности предвидел.

Из Стамбула он выступил во главе отряда лично отобранных им янычар. Это были ветераны персидских кампаний Сулеймана; а кое-кто в ранней юности сражался за него еще при Мохаче. И все до единого были преданные слуги султана и только султана.

Из разумной предосторожности Мехмед-паша развернул их шеренгой позади артиллерии.

Теперь на них стремительно надвигались два шлейфа густой пыли: кавалерия мятежников с фронта и пустынная буря с тыла. Ему оставалось лишь гадать, какой из шквалов обрушится на них раньше.

– Стрелять залпом строго по моему приказу! – перекричал он взвывающий ветер.

Пушкари переглянулись, затем вгляделись в надвигающуюся кавалерию. Наконец один из них, набравшись храбрости, сказал:

– Не можем мы стрелять по Баязиду!

Конница стремительно приближалась.

– Выполнять приказ, – прикрикнул Соколлу на возроптавшего. – Заряжай!

Никто из пушкарей даже не притронулся к пирамидам со снаряженными картечью ядрами.

– Да здравствует Баязид! – крикнул кто-то.

Тут Соколлу и сам заприметил Баязида в развевающихся зеленых одеждах. «Мудрый выбор, – подумал Соколлу, – цвет знамени ислама. Выбивает почву из-под ног».

Соколлу выхватил саблю и обернулся к шеренге янычар у себя за спиной.

– Готовься! – скомандовал он. Все водрузили стволы аркебуз на рогатины в левой руке и направили в спины пушкарям перед собой.

Соколлу снова обернулся к артиллеристам.

– Заряжай и к бою – или отдам им приказ всех вас пристрелить как собак!

Они все еще мешкали.

– Целься! – скомандовал Соколлу янычарам. «Неужто у них нервов хватит, – думал он, – и они вынудят-таки меня скомандовать пли? Если так, то всем нам конец».

Конница была теперь совсем близко.

Внезапно один из пушкарей схватил ядро и загрузил его в жерло пушки. Тут же один за другим его примеру последовали и все остальные.

– Фитили поджигай! – скомандовал Соколлу пушкарям. – Целься!

Все взяли прицел пониже, в самую гущу набегающей орды.

Баязид увидел лопающиеся бутоны оранжевых огненных цветов вдоль линии пушек, услышал вой ядер в воздухе. Земля разверзлась повсюду вокруг него. Казалось, сам Всевышний взял в руки невидимую косу и прошелся ею по переднему ряду их лавы. Внезапно он остался один.

Все вдруг исчезли! Сгинули все, кто скакал с ним бок о бок в первой волне. Тут он увидел коня с расширенными от ужаса глазами, тщетно силящегося подняться, истекающего кровью из обрубка передней ноги. А всадник его валялся рядом, разорванный на несколько вывалянных в пыли кусков.

Он обернулся в седле. Равнина была усеяна грудами конских и человеческих тел, одни из которых еще корчились, другие лежали недвижно там, где пали. Надвигалась вторая волна. Земля снова разверзлась, и на миг он потерял их из виду за поднявшейся к небу стеной огня и грязи.

Лишь горстка всадников пробилась сквозь эту тучу.

Третья волна, за нею четвертая.

Им нужно накатываться и накатываться. Баязид обернулся призвать их вперед и тут услышал свист арбалетных стрел в полете и клацанье их наконечников и мушкетной дроби по доспехам. Затем земля снова разверзлась, и еще множество коней было выкошено из-под всадников или вместе с ними.

Баязид поднял саблю над головой и встал на стремена, чтобы все его видели:

– Смерть Селиму!

И накаталась еще одна волна, за нею еще… Его армия рвани из разбойников и кочевников была непоколебима в своей решимости. Пока их новый Мустафа в седле, они готовы за него умирать.

«У них получится, – подумал он. – Вопреки пушкам Соколлу мы возьмем верх».

К тому времени, когда Мурад добрался до лагеря Селима, песчаная буря уже скрыла все вокруг вместе со штандартом с конскими хвостами при главном шатре. Мурад скакал кругами, срубая попутно редких стражей, пытавшихся встать у него на пути.

Божий ветер накрыл и стер все.

Мурад видел не дальше ушей собственного коня.

– Где он?! – взывал он неведомо к кому.

Стук копыт своих спутников он еще слышал, но из виду их потерял за непроглядной пургой из жгущего и слепящего песка. Он поднял руку защитить лицо и не заметил подбежавшего от одной из палаток человека, полоснувшего его араба сзади по сухожилиям. Конь дернулся, заржал, просел и завалился набок.

Мурад оказался придавлен рухнувшим скакуном, без выбитого из рук кылыча, изрядно помятым и в ярости. Он тут же принялся отчаянно высматривать нападавшего – и сумел различить во мгле синюю куртку и серую шапку янычара. На ощупь выхватив притороченное к седлу копье, воин метнул его в обидчика.

Навыки игрока в джерид сослужили ему добрую службу. Копье вошло точно в грудь, и янычар упал навзничь, хрипя и суча ногами.

Искалеченный конь тем временем, ворочаясь в пыли в попытках встать на ноги, на миг приподнял круп, и Мураду удалось из-под него освободиться. Он подполз к умирающему и отобрал у него саблю. Несмотря на адскую боль в лодыжке, Мурад захромал прочь.

Вдруг он услышал женские крики. Пыль на мгновение чуть рассеялась, и ему удалось рассмотреть женские фигурки в чадрах, выбегающие из шелкового павильона и мечущиеся между конями, и силуэты сражающихся верхом на этих конях всадников. Значит, они отыскали гарем Селима; а где гарем, там поблизости и сам Селим. Мурад заковылял к ним, но тут пыльная мгла снова все застила, превратив вражеский лагерь в театр теней.

Внезапно сквозь завесу из песка проступил пурпурный шатер с реющими над ним конскими хвостами. Но где же стража? Верно, отвлеклась на подмогу бойцам за походный гарем. Он одним рывком распахнул полог на входе и вступил внутрь, приволакивая раненую ногу.

Тут он столкнулся лицом к лицу с огромным мавром в ярко-синем шелковом кафтане с цветочным узором. Тот при виде Мурада ахнул и простерся перед ним ниц.

– Пожалуйста, пощадите, – взмолился он. – Я всего лишь безобидный раб из евнухов.

Мурад брезгливо фыркнул и ринулся за следующий шелковый полог в святая святых. Селим лежал на животе с по-орлиному распростертыми руками и ногами. Воин, опершись всем весом на саблю, здоровой ногой перекатил тело на спину, ожидая увидеть переспелый персик его брюха вспоротым.

Сзади послышался шелест шелка кафтана проследовавшего за ним евнуха.

– Он мертв? – спросил его Мурад.

– Нет, не мертв, мой господин. Упал в обморок, едва заслышав канонаду.

– Значит, ему повезло. Не почувствует на ребрах щекотки от моего клинка.

Мурад занес кылыч для смертельного удара. Внезапно он почувствовал, как немеет каждый нерв и каждый мускул его тела. Клинок выскользнул из его пальцев на ковер. Он не понимал, что происходит.

Лежа на спине, Мурад поднял глаза на склонившегося над ним евнуха. В руках раба блестел кинжал с украшенной драгоценными камнями рукоятью, а с лезвия его стекала кровь.

– Прошу прощения, господин, – сказал ему Аббас. – Но я не мог вам позволить убить его. Жаль, что не мог, но так уж вышло.

Все потемнело и исчезло.

Баязид отвернулся от очередного хлещущего заряда песка и медленно поехал обратно по равнине, отпустив поводья и позволяя жеребцу самостоятельно выбирать дорогу меж кровавых гор трупов и стонущих раненых.

Пушки Соколлу смолкли. Лишь вой ветра и крики умирающих. Конь ткнулся мордой в павшего всадника, будто обнюхивая; раненый туркмен попытался всползти ему на загривок, оставляя за собою в пыли окровавленные потроха. Баязид спрыгнул с коня и нанес ему удар милосердия, отправив прямиком в Рай.

Они потерпели сокрушительное поражение. Их атака захлебнулась под шквалом песка и картечи. Это и был Божий ветер.

Монах-то, в итоге, оказался прав.

Глава 105

Сулейман восседал на диване в своем любимом Изразцовом киоске. Иудины деревья стояли в цвету, в гавани Еникапы было не протиснуться от каиков, доверху груженных баклажанами, огурцами и дынями с азиатского берега.

– Что-то ты выглядишь больным, визирь, – молвил он.

– Меня теперь только смерть исцелит, – отозвался Рустем.

– Может, я заблуждаюсь, – покачал головой Сулейман, – но есть у меня подозрение, что у тебя на старости вдруг прорезалось чувство юмора, Рустем-паша.

– Не думаю, мой господин.

Сулейман пожал плечами.

– Ответа на мое письмо так и нет?

– Нет, мой господин. Но это само по себе ничего не значит. Селим ведь вполне мог и перехватить гонца.

– Или же он гонца вовсе не выслал. Возможно, он до сих пор мне противится.

– А почему мы вообще на него ополчились, господин мой? Разве это мудро?

– С чего это ты вдруг на старости лет принялся смотреть на вещи шире? Я тебе столько лет и доверял-то лишь по той простой причине, что ты никогда раньше не позволял своему сердцу брать верх над рассудком. На самом деле я часто даже задавался вопросом, есть ли у тебя вовсе сердце. И тут ты вдруг вступаешься за Баязида, как так? Или ты теперь на него работаешь?

– Господин мой, ничуть не желал вас обидеть…

– Я не из обидчивых. Говори откровенно.

– Я просто не понимаю вашей стратегии.

– Чего именно ты в ней не понимаешь?

– Логики не понимаю. Зачем уничтожать Баязида? С Мустафой понятно: он заврался и стал являть собою реальную угрозу. Но если мы сокрушим Баязида, трон достанется Селиму, а Селим, он же… – Рустем развел руками в жесте полного отчаяния.

– Будешь делать, что велю, и точка.

– И все же, – настаивал Рустем, – в чем тут преступление? Он же пошел против Селима, но никак не против вас. Неужто вы сами хотите, чтобы эта великая империя была доверена такому пентюху и размазне? Или вы думаете, что это Селим одержал победу в Конье? Нет, именем девяноста девяти святых клянусь, что не он! Там победили дервиши со своим ветром и Мехмед Соколлу со своими пушками. Селим не достоин престола. По мне это полная бессмыслица.

«Какой джинн мною овладел и тянет за язык? – думал Рустем. – Или сам не знаешь, что этого человека в жизни не переубедить, если он вдруг что-то себе надумал. Одна была на него управа, и та мертва. Так зачем его злить понапрасну? Всю жизнь держал свои мысли и был нем как рыба, а теперь базаришь с ним как рыбная торговка!..»

Рустему показалось даже, что Сулейман поднял руку, чтобы указать на него бостанджи. Но тот просто подал ему знак, что разговор окончен, и мягко сказал:

– Я принял решение. Довольно.

Рустем склонил голову, подумав, что за этим кроется нечто большее. Всю жизнь имел дело с чужими тайнами, но эту раскусить не по зубам. С трудом поднявшись, он удалился.

Визирь в который раз перелистал в уме опись своего имущества: восемьсот пятнадцать хозяйств; тысяча семьсот рабов; восемьсот тюрбанов; шестьсот списков Корана с цветными миниатюрами; два миллиона дукатов.

Он – богатейший человек в империи, разумеется после султана. Он доказал свое право называться истинным мастером большой игры. Итоговый баланс книги его жизни тому подтверждение. И все-таки перед лицом смерти, все призывнее манящей его к себе костлявым пальцем, Рустем никак не мог отделаться от ползучего подозрения, что упустил нечто наиважнейшее.

Большой барабан войны на янычарском подворье молчал столько лет, что все уже начали забывать, как он звучит. Теперь его набат разносился эхом от стен по всему дворцу, подстегивая последние приготовления к выступлению в поход. Сулейман оседлал своего коня у фонтана на Третьем дворе, морщась от боли в коленях, – и вывел свое войско за стены.

Они пересекли Босфор и тем же утром выступили из Ускюдара длинной вьющейся колонной на восток через кипарисовые рощи Чамлыджи, сгоняя прочь с пыльной дороги встречные подводы с урожаем пшеницы. У самых стремян Сулеймана трусили бегуны; позади колыхались плюмажи его гвардейцев.

Султан попытался отрешиться от мыслей о тяготах лежащего впереди пути. По меньшей мере двадцать пять изнурительных дневных переходов отделяли их от крепостных стен Амасьи, а затем предстояла долгая кампания среди зноя и пыли, более всего похожая на охоту с гончими на вепря в образе его собственного сына.

«Слишком я стар, чтобы целые дни проводить в седле, – думал он. – Каждый шаг коня растрясает мне кости. Я же создал столько великолепных законов, а в итоге выходит, что право силы – янычары, конница, пушки – вот единственный закон, по-настоящему доступный пониманию османов».

Но он не даст пресечься их роду: и, если Баязид сам не преклонится перед его волей, он его принудит к повиновению!

Глава 106

После Эрзерума Анатолийское нагорье вздымается заснеженными пиками над глубокими изрезанными долинами. Там вдоль горной дороги и затерялись теперь жалкие разрозненные остатки великой армии, собравшейся на равнинах Коньи. В строю осталось от силы пара тысяч воинов, да и среди них было много раненых. Курды и туркмены растаяли, будто их и не было, разбредясь по своим селениям и кочевьям.

Баязид со своей бандой оборванцев забирались повыше в горы, где их поглотили серые тучи. Дорога вилась над ущельем, так и норовя осыпаться под копытами их коней. Скальные стены были за века отполированы боками лошадей и ослов, жавшихся к ним, дабы не сорваться в бездну по другую сторону тропы.

Ветер рвал его одежды, угрожая по временам вышвырнуть из седла. Высокие перевалы были пустынны за исключением разве что попавшегося им однажды бурого медведя. Они миновали черное, покрытое тонкой коркой льда талое озеро.

Теперь они находились в глуби Армении. Перед ними серо-стальным зеркалом предстало озеро Ван, а над головами кружил сокол, пронзая криками порывы ветра.

Последние месяцы прошли в сплошной разведке боем на бегу. Перед этим Баязид простился в Конье с женами и взял с собою лишь четырех сыновей. Их теперь днем и ночью охраняла его личная стража. Именно они были его ценнейшим трофеем: вокруг них он соберет новую армию.

Но пока что нужно было просто изыскать способ выжить и перегруппироваться. На милость отца он не сдастся, поскольку не ждет от него никакой милости. Взгляните, что стало с Мустафой.

Пастушья хижина лепилась на уступе с подветренной стороны хребта. Обман зрения заставлял поверить, что она плывет по воздуху среди окрестных гор.

Баязид обернулся к своему подручному.

– Становимся лагерем на ночь здесь. А под штаб-квартиру я себе займу вон ту хижину.

– Так точно, мой господин, – ответил слуга и поспешил передавать приказ.

Из-за приближающейся зимы хижина пустовала. «Четыре каменных стены – и все: ни ставен на окнах, ни двери при входе. Пол земляной, скотиной крепко пахнет. Далек же был мой путь из хором Топкапы досюда», – подумал Баязид.

Через долину из прорехи в тучах переметнулась радуга. Все окрасилось сернистого оттенка зеленым светом, холодный ветер всколыхнул траву, и громовые раскаты разносились эхом по ущельям.

Что ему делать дальше? Бежать некуда, сторонников не в пример прежнему мало, да и у тех ни сил, ни желания сражаться не осталось. Нужно изыскивать способ выжить.

Забрезжило утро, с гор наплывал промозглый туман. За ночь ветер порушил их палатки, и люди, спотыкаясь и кутаясь в одеяла, бродили по лагерю безмолвными призраками.

Завтракал Баязид без всякого аппетита: йогурт напополам с водой, чуть сдобренный луком и солью, да крошечная черствая пита на закуску. Услышав крики из лагеря, он вскочил, расплескав и то, что было, поскольку решил, что их обнаружил разведчик Сулеймана. Но нет, на гребне над ними стоял всадник в легких персидских доспехах. Баязид и его побитое войско поднялись на ноги и молча смотрели на него снизу вверх.

Спустившись в лагерь, перс дал себя разоружить и досмотреть, после чего личная стража Баязида препроводила его через хмурые ряды турок к пастушеской хижине. Баязид принял его, сидя по-турецки на богатом шелковом ковре, который по этому случаю спешно расстелили на земляном полу.

Прибывший отвесил дежурный салам и сообщил:

– Я с посланием от шаха Тахмаспа.

Баязид кивнул, и его помощник принял письмо из рук гонца и передал ему. Он прочел его дважды – сначала быстро, а затем вдумчиво и с расстановкой, давая себе время на осмысление.

– Шах предлагает нам убежище? – спросил он наконец.

– Сулейман сделал из Персии врага, – объяснил гонец. – Когда на престол взойдет султан Баязид, наш шах надеется наконец обрести в его лице друга во главе Высокой Порты.

Ветер зловеще взвыл, ворвавшись в открытые окна. «Взойти на престол, – подумал Баязид. – Мне теперь и на следующий хребет взойти – предел упований. Предложение это – конечно же, чистой воды проклятие души на веки вечные; однако оно дает нам шанс перевести дух вдали от наступающих нам на пятки сипахов отца. Мы же тут сидим продрогшие, изможденные и павшие духом. Раненых и больных среди нас больше, чем дееспособных. Какой у меня выбор?»

– Тебе придется подождать, пока я посовещаюсь со своими военачальниками, – сказал он, но, глядя вслед уводимому стражей гонцу, уже знал, какой ответ тому будет дан.

Сулейман окинул взглядом горы. Пики и высокие перевалы были плотно обложены тяжелыми тучам.

– Да, ушел он, – сказал Соколлу. – Через границу – в Персию.

– К шаху?

– Тот предложил ему убежище. Мне оттуда донесли, что всего лишь с сотней самых верных ему людей. Остальные разбрелись по своим деревням.

«Баязид, ты дурак, – подумал Сулейман. – Пока ты оставался в Империи, у тебя был шанс. Или ты не знал, что моя армия была на грани бунта? Янычары целыми полками отказывались выступать против тебя. Дозоры, которые я отправил тебя отлавливать, все уже вернулись с гор, даже не взмылив коней. Если бы ты продержался против меня еще пару недель, близящаяся зима вынудила бы меня вернуться в Стамбул. А по весне я бы уже никак и ничем не смог бы убедить этих людей снова выступить против тебя. Они же тебя любили. Любили за то, как ты отважно пошел на их пушки в Конье, любили за то, как ты продолжал биться даже после того, как я выставил против тебя всю свою армию. Они и сейчас еще любят тебя всеми фибрами души с той же силой, с какой ненавидят Селима. Единственное, чего они теперь никогда не смогут тебе простить, – это того, что ты, Осман, сдался на милость перса. Когда ты пересек границу, ты оставил по эту ее сторону все то, за что они тебя почитали.

Отныне ты будешь проклинаем даже янычарами».

Глава 107

Она даже не исполнила салам, когда он вошел. «Ну так старуха же уже, – подумал Сулейман, – что с нее взять, да и не волнуют ее ничуть последствия подобного оскорбления моей особы. Странно, что я вообще когда-то был способен ее так любить; сейчас смотрю – и даже не узнаю́ ее».

– Мой господин.

– Давно же мы не виделись.

– Воистину так.

Он сел рядом с нею на диван.

– Как себя чувствуешь?

– Ожидаемо для моих преклонных лет. А ты, мой господин?

– Да вот, знаешь, ноги отекают и все тело ломит постоянно.

Гюльбахар теребила четки на коленях.

– Так что же в таком случае привело тебя сюда, в такую даль от Порты с ее удобствами?

– Желаю примирения, – сказал он.

– Поверить не могу, что после всего тобою содеянного, после того, что ты учинил над моим сыном, после того, что ты сделал со мною, ты надеешься на мою дружбу и благорасположение.

– Я твой господин. И у тебя по-прежнему есть долг передо мною.

– Стало быть, я теперь обязана по закону Османов простить тебя? По той причине, что, если я этот, по твоим словам, «долг» тебе не отдам, ты меня покараешь? Я тебя презираю, Сулейман.

Он вскочил. В углу стояла сине-белая фарфоровая ваза в рост человека. Сулейман выхватил из-за пояса кылыч и вдребезги разнес ее одним ударом. Стоя среди осколков, закричал он на нее:

– Я – твой господин!

– Ты – убийца моего сына.

– Я дал ему жизнь, а он восстал против меня. Чего ты ждала?

– Он был невиновен. А ты – просто мясник, как и твой отец.

Сулейман качнулся взад-вперед.

– Мы больше не увидимся, – сказал он наконец, зашвырнул клинок в угол и в ярости удалился.

Гюльбахар же вернулась к молитвам, и пощелкивание жемчужных четок в ее руках мирно сочеталось с позвякиванием осколков фарфора под метлой гедычлы.

Полная луна была окружена ореолом. Переливающиеся в ее сиянии белоснежно-ледяные горы Загрос выглядели запредельно чужими. «Может, лучше бы меня сразу на Луну изгнали», – думал Баязид, кутаясь в меховую бурку и все равно дрожа.

Тут послышался звон копыт снизу со двора. Всадник спешился, отдал вожжи пажу, назвал стражнику пароль и вбежал внутрь. Может быть, вот они – долгожданные новости?

Сколько же раз он все это прокручивал, играл и переигрывал у себя в голове? Ну что еще он мог сделать? Мустафа вот не сделал вовсе ничего, а Сулейман его казнил. Сам он вел себя как истинный гази, а Сулейман бросил против него всю свою армию. Ну как вообще постичь умом подобного человека?

В топке треснуло и пустило сноп искр прогоревшее дерево. Снаружи послышались шаги по каменным плитам. Вошел лично шах.

– У меня хорошие новости, – сказал он.

– Получили ответ из Стамбула? – Гонцы так и сновали туда-обратно в последние месяцы.

– Да, время и место согласованы. Он хочет с тобою встретиться.

– И где?

– В Тебризе. Он прибудет туда тайно. Все оговорено.

– А Селим?

– Селим об этом ничего не знает. Похоже, твой отец передумал. Соизволил припомнить, что он хоть и титулуется Земной тенью Всевышнего, по сути – такой же смертный, как и все мы.

– Могу я увидеть письмо?

– Нет и не было никакого письма. Сообщение передано изустно и дословно самым что ни на есть доверенным моим человеком в твердой памяти.

– Это не очень похоже на моего отца.

– Он теперь осторожничает. Потому и не хотел рисковать тем, что гонца перехватят люди Селима и обо всем ему донесут.

– А он передал через вашего вестника хоть что-то о своих намерениях?

– Да, передал, что желает примирения, Баязид. Сказал, что хватит кровопролития.

– И когда мы встречаемся? – спросил Баязид.

– Выезжаем сегодня же ночью, – ответил шах.

«Селиму всего тридцать четыре года от роду», – напомнил себе Аббас. А он уже выглядит как старик. Лицо настолько заплыло от пьянства, что глаза похожи на изюмины в размазне. И тело мерзко-обрюзгшее под всеми этими изящными облачениями, которые он на себя напяливает.

Селим растекся по дивану, уплетая на выбор разносортные сладости с большого подноса на серебряном столике под боком. Подхватив разом три кусочка халвы и отправив их в рот, он лениво спросил:

– Ну как, есть новости, кызляр-агасы?

– Да, есть, мой господин.

– От моего отца?

– Он выехал из Амасьи на восток.

Переговоры тянулись уже дольше года. Похоже, Баязид представлял для Сулеймана куда меньшую ценность, чем надеялся шах Тахмасп. Поговаривали, что изначально шах запросил за него чуть ли не возвращение всей Месопотамии.

– Надеюсь, выглядит не лучше? – заржал Селим, заплевывая Аббаса полупережеванными сладостями.

– Властелин жизни, увы, не способен скакать в седле целыми днями, как прежде.

– Но войско-то при нем?

– Нет, мой господин. Мои люди доносят, что при нем всего лишь сотня сипахов и полк янычар.

Селим захлопал в ладоши. Тут же подскочил паж с кувшином вина и до краев наполнил ему кубок, украшенный драгоценными камнями. Селим осушил его залпом. Паж наполнил снова и удалился.

– Все, с меня хватит. А смысл-то в чем, ты как думаешь?

– Говорят, они там, в Тебризе, встретятся с Баязидом. Шепчут, что грядет примирение.

Селим вскочил на ноги, залив вином ковры. Поднеся костяшки пальцев к губам, он едва удержался от пронзительного вопля, а затем весь затрясся.

«Нет, ну сколько же уже можно, – подумал Аббас. – Будто за малым дитем за ним присматривать приходится, воспитывать, вразумлять».

Никто даже не шелохнулся. Наконец Селим отвалился навзничь на диван, стиснув угол полы халата в кулаке.

– Меня предали… – сказал он. – Вино! Где мое вино?!

Аббас молча удалился, не привлекая к себе внимания. Истерики Селима ему были ничуть не интересны. Он и без него слишком долго прожил под властью всяческих тиранов и их наследников.

Глава 108

Лунный свет блестел на изразцовых куполах Голубой мечети и фосфором горел на ленте ледяной воды реки Аджи-Чай. Звуки флейт и барабанов далеко вокруг разносились в холодном воздухе. Из-за забранных ставнями окон крепости проникал желтый мерцающий свет.

В большом зале танцевали невольницы в шелках и газовых вуалях, ублажая угощающихся с выставленных прямо на ковры перед ними серебряных блюд. Устроен этот пир был в честь сидящих в самом центре зала шаха и его почетного гостя шехзаде Баязида.

– Сулейман сожалеет о том, как он с тобою поступил, – сказал шах. – Может, позволишь мне выступить посредником. Еще не поздно. Я тебе помогу теперь, а в будущем, когда ты станешь султаном, Персия и Османы станут союзниками.

– Чего он хочет от меня?

– Всего лишь, чтобы ты держал себя в руках до его смерти. Престол от него унаследует Селим, но главное не в этом. Когда ты вернешься в Стамбул, янычары больше никогда и ни за что не выступят за него против тебя. И ты возьмешь свое.

Баязида не прельщали ни угощения, ни обещанные после пира женщины. Наутро ожидалась встреча, и голову ему хотелось иметь свежую. Шах прав. Ему нужно научиться терпению и хитрости. Слишком уж он был в прошлом порывист и вспыльчив. Всему свое время. Успеет он еще полюбоваться насаженной на кол жирной башкой Селима.

Тут он почувствовал холодный сквозняк и понял, что в зал у него за спиной вошел кто-то еще. «Верно, припозднившиеся», – подумал он и вернулся к трапезе.

– К нам гости?

– Ожидаемые, – ответил шах.

И тут Баязид услышал его – звук, знакомый каждому, кто когда-либо жил во дворце: нечто сродни лающему кашлю собаки, подавившейся хрящом. Из людей такие звуки издавали лишь слышащие немые с вырванными языками.

Шах улыбнулся с искренним выражением сожаления.

– Извини уж, – сказал он. – Твой отец настоял на своем.

– Мой отец?

– Сделка плохонькая. Четыреста тысяч золотых. Мои муллы считали, что мне нужно было бы замахнуться на возвращение Багдада. Но я счел за благо позаботиться лучше о них самих; ведь им пришлось бы бежать в горы и скрываться там, если бы твой отец пришел сюда со своей армией. Вот я и решил взять деньгами.

– Но вы же обещали мне защиту!

Шах пожал плечами.

– Говоришь то, что лучше всего сказать во время разговора. Мне воистину жаль. Вышел очень плохой пример нашего гостеприимства. Я ведь и сам хотел бы иного исхода.

Баязид резко обернулся. Их было пятеро. Один из них – тот самый исполин-суданец, что, по рассказам, прикончил Мустафу. И у каждого в руках по петле из красной шелковой тетивы.

Рука Баязида потянулась к рукояти кылыча, но один из ожидавших такого поворота шахских стражей перехватил его правую руку, другой схватил за левую, – и вдвоем они заломили ему руки за спину. Баязид поглядел на сыновей. «И да поможет мне Аллах в моей скорби, – взмолился он – они же слишком юны, чтобы что-то понять, им рано умирать». Самый старший бросился бежать, но один из персов со смехом тут же поймал его.

– Что же вы хоть сыновей-то моих не пощадили?

– Сыновья взрослеют и становятся мужами. Сулейман в своих требованиях был конкретен.

– Так пусть тогда Селим ему будет эпитафией, – сказал Баязид. Шелковая петля на его шее затянулась, и его рванул назад и швырнул на пол через колено бостанджи. Задыхаясь, он еще цеплялся инстинктивно пальцами за горло, пытаясь поддеть и ослабить петлю, но та обратного хода не имела.

Следующими на очереди были дети. Шах взирал на расправу с угрюмым отвращением. На детоубийство в своем присутствии он согласия не давал. Взяв с тарелки ломтик пряной ягнятины, он принялся задумчиво его пережевывать. Такова уж государева доля – сносить по временам и полные мерзости дела.

Во дворе под окном верещала женщина. Бостанджи хотелось, чтобы кто-нибудь сподобился ее заткнуть.

Младшему сыну Баязида было всего девять месяцев. Зачат он был перед самой битвой в Конье, и отец его в жизни не видел.

Бостанджи склонился над люлькой, ребенок поднял глаза и улыбнулся. Руки его вдруг сами затряслись и выронили тетиву.

Он вышел и всучил два золотых и тетиву стражнику. Подождал. Через пару минут страж вернулся и ринулся прочь вниз по лестнице, и пара золотых со звоном покатилась по ступеням.

Бостанджи тяжело вздохнул и вернулся внутрь сам.

«Будь ты девочкой, – думал он, – не пришлось бы мне этого делать». Он потрогал кожаный кошель на поясе. «Если вернусь с пустым мешком, – думал он, – Сулейман велит начинить его моею собственной головою».

Он взял петлю на изготовку и затворил за собою дверь. При его приближении дитя снова улыбнулось и доверчиво потянулось к нему ручонками.

Глава 109

Не близок путь из Венеции в Конью, от Campanile di San Marco до этого уединенного места в окружении каменных караван-сараев и черных юрт кочевников.

До чего же одиноко умирать в таком месте!

Аббаса нашли мертвым в его келье. Бездыханное тело лежало ничком на циновке. Белый котенок лизал зажатый в его руке окровавленный платок.

– Чахотка, – пробормотал врач. «Или яд», – добавил он про себя. Так или иначе, смерть избавила Аббаса от несоизмеримо худшей участи – до конца жизни так и оставаться на службе у Селима кызляр-агой. Или, может, смерть наступила и по какой-то иной причине. Кто знает? Чем меньше знаешь, тем лучше. Знание бывает смертельно опасным.

Шесть пажей понадобилось, чтобы поднять и вынести его тело за железную дверь гарема и погрузить на повозку. Врач задержался внутри для осмотра его комнаты. Смерть застала Аббаса за письмом. Перо и пергамент лежали на столе рядом с телом. Письмо осталось не просто незаконченным, а практически и не начатым, поскольку содержало лишь приветствие:

«Дорогая Джулия!»

Главный евнух – и пишет женщине? Ну да теперь это уже и не важно.

Врач скомкал пергамент и бросил его в огонь.

После ухода пажа-раздевальщика и завершения последних молитв Сулейман остался наедине с собой. Лежа поверх одеяла, он вслушивался в собственное стиснутое и тяжелое дыхание. Сон не приходил. Он встал, подошел к решетчатому окну и обратил взор к звездам.

«Должно быть, она все-таки солгала», – думал он.

Нельзя же верить предсмертному бреду. Это болезнь говорила ее устами. Конечно же, она тебя любила.

– Но как я могу быть в этом уверен? – сказал он вслух.

Султан вспомнил, как она выглядела в тот день, когда он впервые ее увидел, – такой милой, с переливчатыми жемчугами в блестящих медно-рыжих косах под зеленой тюбетейкой.

Не могла она обманывать его на протяжении тридцати пяти лет. Он отказался ради нее от гарема и сделал своею царицею; первым из Османских султанов оказал женщине такую честь.

Сулейман вернулся в постель и еще раз попытался уснуть, но все без толку. Спальня полнилась призраками: Ибрагим, Мустафа, Баязид…

«Неужто, – думал он, – мне в этой жизни больше никогда не уснуть?»

«От империи только вражда на весь мир да война без конца.

А отрада – лишь там, где отшельник находит приют».

Из стихотворения Сулеймана Великолепного,

обнаруженного после его смерти в 1566 г.

Глоссарий

азапы – народное ополчение

байло – титул посла Венецианской республики

бакшиш – взятка

барета – фасон мужской шляпы венецианской знати, как правило черной

бастанджи – немые нубийские рабы, убийцы неугодных

бастинадо – телесное наказание побитием палками по подошвам ступней

гедычлы – рабыня-служанка

гезде – фаворитка

гемлек – сорочка с полами ниже колена

гяур – неверный

девширме – «сбор урожая» мальчиков из христианских семей на воинскую и чиновничью службу

джерид – тюркская конноспортивная командная игра

дож – глава Венецианской республики

дуэнья – компаньонка юной девы, как правило пожилая

кадын – рабыня-наложница, подарившая султану ребенка

каик – турецкая килевая лодка

капы-ага[сы] – главный белый евнух

карамусал – турецкое торговое судно

консильяторе – член венецианского верховного судебного Совета десяти

кызляр-ага[сы] – главный черный евнух

кылыч – турецкая сабля

кяхья – хозяйка-надсмотрщица

падишах – император

раис – капитан судна

сераскир – верховный главнокомандующий и военный министр

сипахи – регулярная тяжелая кавалерия

тимарлы – кавалеристы с земельным наделом, жалованным за службу

шехзаде – отпрыск султана мужского пола

эндерун – внутренняя служба османского двора и школа при ней

янычары – регулярная пехота из числа набранных по девширме

Content

Колин Фалконер
Гарем. Реальная жизнь Хюррем

Часть 1 Паутина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 2 Ангел тьмы

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть 3 Весенняя роза

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть 4 Блюститель блаженства

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть 5 Пыльная буря

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Часть 6 «Эту женщину Хюррем…»

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Часть 7 Рай земной

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Часть 8 Опасное окно

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Часть 9 Смерть соловья

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Часть 10 Приют отшельника

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Глоссарий