Вероника Льяка

Красная гиена

Verónica E. Llaca

LA HERENCIA

La Herencia © by Verónica Escalante Llaca, 2021. By agreement with Pontas Literary & Film Agency.

Дизайн и фото на переплете © Tatiana Parcero

Орнамент Алексея Дурасова

© Петухова Е. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Ане, Луисге[1], Монтсе и ХП,

которые вылетели из гнезда и плодятся, пока я пишу.

Луису, как всегда.

Всем, кто знаком с депрессией и тревогой.

Ты с нетерпением ожидаешь следующего импульса, чтобы узнать не то, где окажешься, но что именно тебя влечет. Потом успокаиваешься на какое-то время. Пока снова не почувствуешь нетерпение.

Рамон Кордова

Бедный повар, зная, что с людоедкой шутки плохи, взял большой нож и поднялся в комнату маленькой Авроры.

Шарль Перро.

Спящая красавица

Ветер налетает на тело, играет каштановыми локонами, будто вдыхая в них жизнь. Наблюдающий за сценой мужчина делает медленный выдох – сигаретный дым тут же тает в воздухе. Он бросает окурок на землю, медленно затаптывает, поднимает и кладет в карман брюк. Подойдя к девушке, пытается поправить ей волосы, но ветер снова разметывает пряди. Мужчина приближает объектив, наводит фокус на труп и нажимает кнопку. Через несколько секунд камера выплевывает снимок. В мерцающем свете фонаря ветер вздымает с земли сухие листья и опускает на колени девушки.

Мужчина отходит, садится в машину и исчезает в ночи.

Первый фрагмент

Жила-была женщина, которую пресса окрестила Гиеной. Четвертовательницей малюток. Дьяволицей. Шинковательницей детей. Людоедкой из Ромы[2]. Расчленительницей ангелочков. Чудовищем.

Ее имя – Фели́ситас Санчес Агильон.

Мы с Хулианом называли ее матерью.

Она твоя бабушка.

Не знаю, зачем рассказываю тебе историю моей матери. Нашу историю. Никто не помнит ее от начала до конца, лишь урывками. Предательский мозг спорадически посылает нам порции ложных сигналов и неспособен воспроизвести всю сцену. Только фрагменты, которые мы вынуждены интерпретировать.

Однако я должен начать издалека, в качестве зрителя из толпы, затерянного в нескольких рядах от подмостков, где мне выпало играть роль сына убийцы.

Мать появилась на свет в 1890 году на тогдашней асьенде Серро-Асуль[3] – идеальное название для колыбели сказочной принцессы, а не места рождения людоедки.

Обитателей поселения, расположенного в регионе Уастекапан, одинаково допекали мухи и жара, а дремотный образ жизни культивировался наравне с кукурузой и бобами. Работники асьенды, в большинстве своем потомки индейцев-уастеков, под гнетом завоевателей до такой степени погрузились в отупляющую атмосферу бедности и бездействия, что регион на севере штата Веракрус получил прозвище «Спящая красавица». Подобное совпадение не перестает меня удивлять: в одноименной сказке Перро впервые литературным персонажем становится людоедка.

У матери Фелиситас, моей бабки, был какой-то врожденный порок, который по незнанию путали с типичной в ее роду заторможенностью. В пятнадцать лет она обладала умственным развитием семилетнего ребенка и мощно развитым телом, менструируя каждые двадцать восемь дней. В том же возрасте ее изнасиловал двоюродный брат, в результате чего родилась моя мать. Она росла в загоне для скота, куда их обеих заперли по приказу хозяина: противоестественное хрюканье и стоны моей бабки резко выделялись на фоне пения певчих птиц, кряканья уток и воя койотов.

Нет. Все было не так. Я строю догадки. Фантазирую.

Бабка умерла через день после родов. Она рожала на корточках и вытолкнула ребенка на одеяло, покрывавшее земляной пол, а затем легла с новорожденной на грязный матрас да так и уснула, истекая кровью. Девочка росла никому не нужной, голышом, на том же запятнанном нечистотами матрасе; только моя прабабка, просившая милостыню на пропитание, время от времени давала малышке бутылочку, не поднимая ее на руки…

Очередная выдумка.

Я пытаюсь сочинить неизвестное мне прошлое: обстоятельства рождения моей матери. У меня нет сведений о ее детстве, юности, большей части взрослой жизни. Лишь общие детали: крайняя бедность поселения, где она родилась; асьенда, расположенная на огромном нефтяном пласте. Хозяев лишили собственности при помощи старой как мир фразы: «Или продадите сами, или мы купим у вашей вдовы». Крестьянам пришлось стать рабочими нефтяных компаний. Они бурили скважины, строили железнодорожные пути, дома, дороги. Поселение перестало быть деревней, число жителей выросло. Родня Фелиситас никогда не предполагала, что раскаленный солнцем, изолированный от мира ненасытной и буйной растительностью клочок земли, окруженный горами и плавящийся в жарком климате, где часы текли бесконечно, станет муниципалитетом.

Желание раскопать корни матери подстегнуло меня связаться с кем-нибудь из родственников. Я нашел в реестре запись о ее рождении, имена моих бабки с дедом. Но прошло так много времени, что я не смог никого разыскать. Мне не хватает сведений и воображения, чтобы проследить истоки аномалии.

Наука выделяет следующие предпосылки для формирования убийцы (словно речь идет об ингредиентах для рецепта): неблагополучное семейное окружение, жестокие родители-алкоголики, возможно, близкий родственник с психическим заболеванием. Серьезное физическое и психологическое насилие над ребенком. Бесчувственная, холодная, отстраненная мать. Отсутствие физического контакта или эмоциональной связи. Различные травмы: жестокое обращение, травля в школе. Наркотики, сексуальные расстройства. Добавим еще наследственность, хитросплетения генетики. Жаль, нет тревожного сигнала, который срабатывал бы всякий раз при появлении аномалии, чтобы можно было следить за ее развитием или мгновенно от нее избавиться. Возможно, моя бабка предчувствовала судьбу дочери и хотела спасти ее, окрестив счастливым именем[4].

Рост матери не превышал метра пятидесяти – почти карлица с широким туловищем, непропорциональными конечностями, выпученными глазами и мощной, как у аллигатора, нижней челюстью. Полагаю, в утренние часы, когда туман стелется над землей, несуразная фигура и маленький рост превращали мою мать в химеру, в людоедку, которой она еще не стала; хотя, возможно, была ею всегда.

В 1907 году, в разгар нефтяного бума, семнадцатилетняя Фелиситас уехала из Серро-Асуль в Халапе[5] и по рекомендации двоюродной сестры нашла место домашней прислуги в доме врача. Однако жену доктора пугали габариты, раздражительный нрав и необщительность служанки. Тогда хозяин устроил ее администратором в свою недавно открывшуюся клинику, где, помимо лечения недугов, занимались родовспоможением. Спустя некоторое время, освоившись со служебными обязанностями, Фелиситас заинтересовалась профессией медсестры. В один прекрасный день с позволения доктора она сменила свой необъятный балахон на медицинскую униформу, а сандалии на туфли, обнаружив в себе страсть к обуви. Фелиситас усердно осваивала новую профессию, не подозревая, что через двадцать лет та превратится для нее в прибыльное дело.

Прерву здесь эту… биографию и открою тайную причину, побудившую меня написать историю моей матери: желание оправдать перед тобой свои поступки. Я пишу ради искупления, очищения.

Спустя год после начала работы в клинике Фелиситас помогала принимать детей, а через два вернулась в свою деревню. Двадцать четыре месяца обучения сестринскому делу позволили ей завоевать авторитет среди односельчан, большинство из которых с трудом оканчивали начальную школу. Сама Фелиситас доучилась только до третьего класса.

Пока над страной бушевали ветры революции, в удаленном регионе с подачи Порфирио Диаса[6] активно развивалась нефтедобыча. Непрерывный поток добываемых ежедневно баррелей черного золота способствовал росту поселения. Приезжие, в основном американцы, некоторые с семьями, а также выходцы из других штатов, устраивались на работу в компанию «Уастека петролеум». С увеличением числа жителей росло и количество родов, которые требовалось принимать: не только детей из новых семей, но и внебрачных отпрысков нефтяников по всей территории Фаха-де-Оро[7].

Я убежден, что история нашей жизни записана в наших телах языком, до сих пор нами не расшифрованным: в линиях ладоней, в рисунке отпечатков пальцев, в морщинах, родинках или пятнах на коже. На ум приходят годичные кольца, по которым можно проследить возраст дерева, чередование дождливых и засушливых сезонов. В жизни моей матери отдельные вехи тоже выделялись ярче других – в кино подобные моменты сопровождаются фоновой музыкой, звуковым эффектом, предупреждающим, что все вот-вот изменится. В ее жизни появился мужчина – Карлос Конде, мой отец.

* * *

Эдвард Доусон, акционер одной из нефтяных компаний, познакомился в Сан-Луис-Потоси с Карлосом Конде, рабочим, занятым на бурении. Мой отец из кожи вон лез, чтобы отличаться от остальных: носил не огромное сомбреро, как большинство мексиканцев, а шляпу поменьше; выучил начальный английский и подражал американцам в манере одеваться. Сын матери-одиночки, он с четырнадцати лет работал на шахте Ла-Консепсьон – до пожара, который привел к ее закрытию. В то время в регионе уже эксплуатировались нефтяные месторождения, и Конде устроился на буровую установку Доусона. Американец взял его с собой в Веракрус, где обосновался со своей женой Дороти.

В ноябре 1910 года, когда разразилась революция, Доусон поручил Конде найти акушерку для его жены. Роды начались раньше срока, и американский врач не смог прибыть вовремя из-за военных действий. Дороти Доусон отвергла предложенную кандидатуру, заявив, что ни одна индианка к ней не притронется, но больше ничего сказать не успела: схватки участились, и у нее не было другого выбора, кроме как согласиться на услуги Фелиситас. Появившаяся в результате сложных родов девочка умерла через несколько дней.

По возвращении домой моя мать посмотрелась в зеркало в ванной и остро почувствовала себя индианкой. Ее это не обрадовало. Она нашла ножницы и отрезала длинную черную косу.

Однако вследствие неудачных родов на свет явилось нечто сильное и крепкое: болезненное любопытство Карлоса Конде к акушерке. Ему понравились ее сноровка и уверенность в обращении с женщиной, говорившей на чужом языке и презиравшей ее из-за происхождения.

Он стал навещать Фелиситас, поддавшись притяжению черной дыры, которую представляла собой моя мать, не подозревая, что ни материя, ни энергия, ни даже свет не могут из нее вырваться. Фелиситас, не избалованная мужским вниманием, не хотела приглашать его в комнату, где жила. Она надела выходные туфли, купленные в Халапе, и приняла ухаживания Конде, удивляясь, что кто-то проявляет к ней интерес. Не знаю, связывала ли моих родителей любовь или подобное чувство; несомненным фактом было их негласное партнерство в теневом бизнесе.

Череда событий, определивших судьбу родителей, началась с женщины, совсем молоденькой, отказавшейся оставить у себя новорожденную дочь – продукт изнасилования, совершенного одним из приезжих нефтяников. «Мне она не нужна. Продайте ее, найдите другую мать, другую семью, делайте с ней что хотите. Я заплачу́». Дочка у смуглой индианки родилась светлокожей, с голубыми глазами, как у большинства работавших в регионе американских инженеров. Карлос Конде предложил малышку Дороти Доусон, и та неожиданно ее купила. К первому звену в цепи присоединились десятки других. Поползли слухи, и к Фелиситас по разным причинам стали обращаться женщины, платившие, чтобы избавиться от детей. Младенцев она продавала в новые семьи.

Фелиситас и Карлос Конде поженились 6 июня в тот год, когда революция положила конец правительству Диаса и обрушила мексиканский нефтяной рынок. Железные дороги были разгромлены, поезда уничтожены, многие иностранцы покинули страну. Доусоны, однако, остались и растили дочь наполовину американкой, наполовину мексиканкой в регионе, который казался неисчерпаемым.

Однажды майским утром 1914 года, через несколько дней после высадки американских войск в порту Веракруса, Фелиситас родила девочку, мою сестру. В Уастеке антиамериканские настроения превосходили революционные: казалось, военные поставили целью изгнать янки. Помимо армии существовали изолированные группировки, банды воров, которые рыскали по округе, грабили и запугивали сельских жителей и работников буровых. Однажды ночью моих родителей разбудил звон разбитого стекла: в дом ворвались пятеро пьяных мужчин, вооруженных пистолетами и мачете. Отца вытащили из постели и забили до полусмерти. Бандиты знали, что он работает с Доусоном. «Нравится ублажать гринго, ублюдок? Посмотрим, смогу ли я ублажить твою женушку».

Отец попытался встать. Кровь заливала ему лоб и глаза – он не заметил стремительное и точное движение, которым ему сломали правую руку. Карлос Конде вновь упал и свернулся калачиком на полу, прижимая руку к груди; после следующего удара, ногой в лицо, все погрузилось во тьму. Он не видел, как бандиты набросились на мою мать, не слышал ее криков, смешанных с улюлюканьем мужчин. Очнувшись, он нашел жену с разбитым, опухшим, посиневшим лицом на развороченной кровати, где Фелиситас качала на руках нечто похожее на сверток одеял.

Отец вскарабкался к ней, истекая кровью: локтевая и лучевая кости его руки торчали наружу. Фелиситас подняла глаза, затем снова уставилась на сверток. Из складок ткани высовывалась маленькая ножка. Отец так и не узнал, что произошло дальше и как он попал в клинику, где лечили сотрудников нефтяной компании. Когда его отпустили, он вернулся к жене домой, и они похоронили свою пятимесячную дочь под толщей неловкого молчания.

Двадцать семь лет спустя, в тюрьме, лежа на полу рядом с решеткой своей камеры, моя мать кричала, чтобы ее выпустили, потому что ей нужно заботиться о дочери.

1

Пятница, 30 августа 1985 г.

5:00

Ветер не давал ей спать, вкрадывался в сон и монотонно гудел над ухом, как назойливый мотылек. Лейтмотив, до жути напоминавший предсмертный хрип, казалось, исходил от подготовленных к погребению тел. Вот уже пять лет Вирхиния замужем за владельцем «Похоронного бюро Альдамы», но до сих пор не привыкла к смерти.

Она ощупывает тумбочку в поисках часов, не включая света, чтобы не разбудить мужа, нажимает кнопку в центре, и ее лицо озаряется голубоватым свечением. Пять утра. Страх, что кошмар вернется, вынуждает Вирхинию встать. Она накидывает небесно-голубой халат поверх ночной рубашки и идет в ванную. Сидя на унитазе, замечает на трусах влажное пятно. Такое иногда случается после дурных снов. «Однажды я намочу постель», – думает она, меняя нижнее белье.

Почистив зубы, женщина смотрит на себя в зеркало, расчесывает волосы пятерней, потом на цыпочках выходит из спальни и спускается в похоронное бюро. В зале, где стоят гробы, Вирхиния проводит пальцем по крышке одного из них и думает, что на уборку уйдет целое утро. Она отпирает задвижку на двери и выходит на улицу, вооружившись метлой, чтобы убрать с тротуара мусор, оставленный ночными порывами ветра.

Табличка над дверью гласит: «Похоронное бюро Альдамы». Фонари гаснут по мере того, как солнечные лучи рассеивают тьму. Вирхиния кладет метлу на землю и в разгорающемся утреннем свете замечает бесформенный объект, прислоненный к стене прямо под окном.

Она неуверенно подходит, прищуривается и видит сидящую на тротуаре девушку. Вирхиния протягивает руку и трясет ее за плечо. Девушка не шевелится – похоже, спит. Или пьяна, думает Вирхиния. Солнце восходит еще немного, и ее худшие опасения подтверждаются. Женщина медленно приседает на корточки. Она сталкивается с мертвецами каждый день, но только в стенах похоронного бюро.

Сзади подходит соседка; сосредоточившись на багровом лице покойницы, Вирхиния не слышит шагов.

– Вирхиния!

От оклика она вздрагивает и падает навзничь. Женщина бежит на помощь. Вирхиния пытается одернуть ночную рубашку, чтобы прикрыть недавно переодетые трусы, и указывает на тело. Соседка зажимает рот руками, заглушая крик, и смотрит на молодую девушку, сидящую на земле. Ноги покойницы раздвинуты, руки сложены на большом, как у беременной, животе, взгляд помертвевший, рот открыт, длинные каштановые волосы разметались, а макияж превратился в засохшую маску, которая только подчеркивает гримасу смерти.

Их крики будят жителей окрестных домов. Первым возле женщин появляется муж Вирхинии, сеньор Альдама. Он берет жену за руку, помогает ей встать, и она припадает к его груди.

– Вызови полицию! – приказывает сеньор Альдама соседскому парнишке, который с любопытством разглядывает покойницу.

2

Пятница, 30 августа 1985 г.

6:35

Спустя час, в шесть тридцать утра, в пяти улицах оттуда Леопольдо Лопес, владелец «Современного похоронного бюро», выходит из своего кабинета с чашкой кофе в руке. Он спал в конторе: вдова покойника, дежурившая у гроба в ритуальном зале номер два, ни в какую не хотела уходить. Выпроводить ее удалось лишь в четыре утра.

Леопольдо Лопес обходит бюро. Поднимает крышку гроба – убедиться, что мужчина внутри все еще на месте, в том же положении, в каком его оставили накануне, разве только чуть сильнее окоченел. Он поправляет цветы, готовит кофейник, заменяет грязные чашки чистыми, расставляет на столах новые коробки с одноразовыми салфетками, распыляет в помещении освежитель воздуха с запахом лаванды, отворяет окна, чтобы выпустить отравленный скорбью воздух, и крестится перед висящим посреди зала распятием. Зажигая свечи, Леопольдо слышит крики на улице и стук в дверь. Он гасит спичку, спешит к выходу и на пороге видит свою помощницу. «Она мертва, мертва!» – кричит женщина так пронзительно, что Леопольдо подносит руку к правому уху, где у него установлен слуховой аппарат, и убавляет громкость. Работница хватает его за руку и тащит к телу девушки, сидящей на земле с раздвинутыми ногами и откинутой на стену головой, прямо под надписью «Современное похоронное бюро». Он привык к мертвым, поэтому сразу распознает это выражение лица. Леопольдо Лопес возвращается в контору с помощницей, виснущей у него на руке, и вызывает полицию.

Потом опять выходит, приближается к телу молодой женщины, медленно приседает на корточки и морщится от боли, чувствуя хруст в коленях. Опираясь на ладонь, чтобы не упасть, смотрит на покойницу, чьи руки сложены на раздутом животе. Протягивает палец к маленькому отверстию во лбу, почти точно по центру между бровей.

– Не надо! – раздается у него за спиной голос прибежавшего на крики хозяина мелочной лавки на углу. Лопес пытается встать, и мужчина ему помогает. – Не трогайте ее, дон Леопольдо, не то оставите отпечатки пальцев на одежде, и вас обвинят в убийстве.

Леопольдо кивает:

– Неужто отпечатки могут остаться на одежде? – Он оглядывает красную юбку девушки и единственную туфлю.

– Да, я видел в одной передаче… Такая хорошенькая, вот жалость.

– Совсем еще юная, почти ребенок.

Леопольдо увеличивает громкость слухового устройства и слышит вдалеке сирену.

* * *

Ближе к полудню тела убитых девушек покоятся на металлических столах в морге, где их готовит к осмотру судмедэксперт Эстебан дель Валье.

В управлении следственной прокуратуры Вирхиния и сеньор Альдама повторяют то же самое, что твердили все утро. Женщина никогда прежде здесь не бывала, место кажется ей безликим, пугающим, замкнутым, серым и шумным; оно гудит, как улей, и с каждой секундой все громче.

– Почему вы вышли из дома так рано? – в сотый раз спрашивает ее мужчина, представившийся инспектором Диасом. – Вы слышали что-нибудь странное ночью? Видели кого-нибудь рядом с телом?

– Нет, я никого не видела, было темно, – раздраженно повторяет Вирхиния. Она устала и вспотела; ей не дали принять душ, она еле успела переодеть ночную рубашку и халат. Ей не нравится выходить на улицу вот так, распустехой, а тут еще духота, от которой нет спасения, сколько ни обмахивайся. – Когда я вышла из дома, едва начало светать.

* * *

В паре столов справа Леопольдо Лопес и его служащая, которая прижимает к груди сумку, разговаривают с другим мужчиной, назвавшимся офицером Родригесом. Леопольдо косится на Вирхинию, чей пронзительный голос вынуждает его вновь уменьшить громкость слухового аппарата.

– Во сколько вы обычно приходите на работу? – спрашивает мужчина у Леопольдо.

– В шесть утра. Когда остаюсь допоздна, сплю в кабинете, у меня там раскладной диван и сменная одежда.

– А вы? – обращается он к женщине.

– В семь. Сегодня пришла пораньше, потому что хозяин оставался на ночь и я решила помочь ему привести зал в порядок до того, как соберутся родственники покойного. Они, наверное, с ума сходят: месса должна была начаться в десять, а сейчас почти полдень.

Офицер отрывается от рапорта, кивает и спрашивает Леопольдо, направив на него синюю ручку «Бик», которую держит в руке:

– Во сколько ушел последний посетитель?

– Около четырех утра.

– И тела девушки еще не было?

– Не знаю. Я поскорее закрыл дверь, чтобы не налетела земля.

– А люди, которые вышли, ничего не видели?

– Вряд ли. Они побежали к машине, спасаясь от поднятого ветром мусора и пыли.

– Значит, вы не слышали ничего необычного?

– У меня слуховой аппарат. – Леопольдо указывает на правое ухо. – Я плохо слышу.

Глянув на устройство, офицер вновь кивает, трет подбородок и записывает: «Глухой свидетель».

В два часа дня их отпускают, предварительно уведомив, что вызовут снова, если потребуются дополнительные показания. Вирхиния с мужем и Леопольдо Лопес знают друг друга много лет; какое-то время они даже вели баталии, пока не поняли, что смертей хватит на всех.

– Похоже, кто-то хочет очернить похоронные бюро, – тихо говорит Вирхиния, закуривая.

– Кто стал бы убивать двух девушек, чтобы навлечь на гробовщиков дурную славу? Ради бога, женщина, не говори глупостей! – Сеньор Альдама берет у жены сигарету и делает затяжку.

– Не знаю, кто-нибудь, – отвечает она, забирая сигарету. – Покойница так и стоит у меня перед глазами.

– Ты повидала много мертвых.

– Это другое.

– То же самое, просто очередной мертвец.

– Мне пора, у меня в конторе еще один покойник. – Леопольдо Лопес взмахивает рукой перед проезжающим такси.

– Вот зануда, – говорит Вирхиния и бросает окурок на землю. – Идем.

Второй фрагмент

В середине 1923 года произошли два события. В дом моих родителей заявился мужчина с женой на восьмом месяце беременности, у которой открылось обильное кровотечение. Акушерка приняла ее, и через несколько минут пациентка исторгла последний выдох вместе с мертвым ребенком. Некоторое время спустя муж вернулся с двумя братьями, вооруженными мачете и готовыми уничтожить все, что попадется под руку. На помощь родителям пришли соседи и пригрозили вызвать полицию. Нападавшие поклялись вернуться.

Вторым событием стало падение мировых цен на нефть. Производительность компаний снизилась до минимума, и Карлос Конде попал под сокращение. Рука у отца так и не зажила, он с трудом ею пользовался, и его списали со счетов как инвалида. Он перестал быть незаменимым для Эдварда Доусона, который легко мог найти на место Конде другого работника, здорового и полного рвения. Поэтому родители решили переехать в столицу.

После нескольких недель поисков они нашли дом номер девять по Серрада-де-Саламанка с магазинчиком на первом этаже. Фелиситас и представить себе не могла, что у нее будут выкрашенные в белый цвет стены, керамические полы, патио, кухня с плитой и кладовая с полками, превышающая размерами ее клетушку в Серро-Асуль. Место хранило следы пребывания прежних обитателей: кроме мусора, здесь обнаружились стол и матрас – единственные предметы обстановки. Шум машин, трамваев, грузовиков, пешеходов и велосипедистов слагались в симфонию нового звукового окружения, к которому предстояло привыкнуть.

Фелиситас хотела переехать в Халапу: она никогда не покидала родного штата и вдали от Серро-Асуль чувствовала себя чужестранкой среди тысяч людей, населяющих Мехико. Муж твердил о возможностях, которые им представятся, ведь столько беременных не в состоянии позволить себе частную больницу или получить доступ к государственным услугам. «Мы откроем клинику», – пообещал он.

В качестве мысленного эксперимента я хотел бы влезть в шкуру моей матери. Раскопать корни ее истории. Я исследовал свое сердце на предмет чувств к ней и почти уверен, что вначале это была любовь, которую все дети испытывают к родителям, нечто вроде рефлекса, ныне утраченного.

Карлос Конде на словах договорился об аренде помещения в беднейшем квартале Ромы, вдали от главных проспектов, где преобладали особняки французского, колониального, арабского, неоготического и римского стилей – собственность социального класса, отсутствующего в Серро-Асуль. Хозяйка не пожелала вникать в подробности того, чем они будут заниматься, лишь предупредила, чтобы не беспокоили соседей.

Прогуливаясь по улицам, Фелиситас ощущала себя не в своей тарелке среди женщин на высоких каблуках, в юбках и платьях, так непохожих на вышитые балахоны, привезенные ею из деревни. Первым делом в столице мать купила черные туфли на каблуках, хотя пришлось согласиться на модель, подходящую по ноге. Она испытывала потребность смешаться с толпой, сойти за женщину из большого города.

Кем была ее первая клиентка? Как о Фелиситас пошла молва? Представим, что у некой женщины по соседству начались преждевременные роды, с обильным кровотечением и болями, вынуждающими ее оглашать криками утреннюю тишину. Муж в отчаянии выбежал на улицу просить о помощи. Карлос Конде, как и каждый день, направлялся на поиски работы: денег у них было в обрез, а человеку с искалеченной рукой трудно устроиться. Услышав крики, он мигом вернулся домой и привел Фелиситас к роженице. На свет появился здоровый младенец, девочка. Слухи распространились быстро; других акушерок в округе не было, и вскоре ее позвала вторая женщина, потом еще одна и еще. На заработанные деньги приобрели мебель. Фелиситас стала ходить в новой одежде и обуви.

Клиентки поговаривали, что она также знает, где достать детей. И вот, через три года после переезда в столицу, в 1926 году супруги возобновили торговлю детьми.

Потом появился ребенок, которого они не смогли продать. Шли дни, младенец, голодный и грязный, отчаянно плакал. Покупателей не находилось. Спрос не всегда соответствовал предложению.

А он все плакал и плакал.

Однажды утром Фелиситас вынула мальчика из коробки, где тот лежал, и отнесла в ванную. Ребенок жадно искал грудь. Она прижала большими пальцами шейку новорожденного, который не переставал плакать. Затем усилила нажим, и младенец начал извиваться, хватая ртом воздух, как вынутая из воды рыба.

Глядя на него своими выпученными глазами, мать сдавила сильнее. Маленькие ручки обмякли, губы приобрели бледно-лиловый оттенок, головка медленно опустилась под действием силы тяжести.

Тишина.

Фелиситас наконец расслабилась. Оставив крошечное безжизненное тельце в холодной керамической раковине, она посмотрела на свои руки – ручищи, – сжала кулаки и вздохнула.

Затем прошла на кухню, взяла нож и вернулась в ванную. Несколько минут она разглядывала труп. Потом указательным и большим пальцами ухватила ножку и спокойно отсекла, как делала с мертвыми эмбрионами, смывая маленькие кусочки плоти в унитаз.

Через два года после переезда родителей в Рому на их пороге появилась женщина с короткой стрижкой, в шляпе с узкими полями, в юбке до колен, с подведенными бровями и красными губами сердечком – как у многих, кто позже обращался к моей матери. Она вышла из черного «Шевроле» 1925 года выпуска. Первая из «приличных сеньорит», как их называл мой отец. Женщина посмотрела в один конец улицы, затем в другой, дрожащими руками открыла портсигар и закурила, с трудом поднеся пламя к сигарете. Слегка закашлявшись, она велела водителю подождать и глубоко вдохнула, чтобы избавиться от волнения. Ветер разогнал завитки дыма. Она поправила шляпу и зашагала к дому, опустив глаза в землю, сосредоточившись на стуке каблуков. Время от времени женщина поднимала взгляд, измеряя расстояние до цели. Наконец остановилась перед дверью с номером девять, сделав последнюю затяжку, бросила окурок и впечатала его в землю, словно подавляя желание развернуться и поехать домой.

Неожиданно большая горячая слеза скатилась по ее лицу и упала на тротуар. Женщина распрямила спину, вытерла нос платком из сумки, поправила шляпу, откашлялась и постучала в дверь. Послышались шаги. Она едва не бросилась бежать, но взяла себя в руки.

– Здесь принимает акушерка? – быстро, пока не передумала, спросила посетительница.

В ответ Карлос Конде приоткрыл дверь еще немного, впуская гостью в дом, и указал на пару стульев в закутке, служившем приемной. Женщина медленно села, положила сумку на колени, разгладила юбку, отгоняя сомнения, и уперлась взглядом в мозаичный пол. Вскоре появилась Фелиситас. Ощущая бегущий по венам холод, посетительница вскочила на ноги, открыла рот, чтобы представиться, но из-за волнения смешалась и пробормотала первое пришедшее на ум имя – своей невестки. Фелиситас кивнула. Съеживаясь перед этой карлицей, чей рост не превышал полутора метров, женщина непослушными пальцами извлекла из сумки конверт.

– Я жду ребенка и хочу, чтобы вы избавили меня от него.

– Для беременной ты чересчур худая.

Карлос Конде схватил конверт и вынул деньги.

– Я хочу, чтобы вы его удалили… – едва слышно повторила женщина. – Прервали беременность.

– Я не делаю абортов.

Достав еще одну пачку банкнот, просительница застыла в нерешительности. Карлос Конде протянул руку и молча пересчитал деньги, а женщина вновь села, опасаясь, что в любой момент у нее подогнутся ноги.

– Какой у тебя срок?

– Думаю, четыре месяца.

– Ты слишком долго тянула, я не могу поручиться ни за результат, ни за твою жизнь.

– Мне нельзя рожать этого ребенка.

– Вы пришли по адресу, – вклинился Карлос Конде. – Работа есть работа, – внушительно обратился он к акушерке.

Посетительница встала. Фелиситас молча смерила ее взглядом сверху донизу, уделив особое внимание туфлям.

– Где купила?

– В Париже.

– Красивые.

Кивнув, женщина пошла за акушеркой с таким чувством, будто ступила в один из кругов Дантова ада с Фелиситас в роли Вергилия. Она отбросила эти мысли и сосредоточилась на своей семье и муже, члене правительства при президенте Кальесе[8]. «Я не хочу больше детей», – сказал ей супруг. «И что мне делать?» – спросила она. «Это твоя проблема, четверых мне достаточно – и точка», – заявил он.

Женщина инстинктивно приложила руки к животу и на несколько секунд зажмурила глаза, прощаясь с ребенком, которого ждала.

Сама того не ведая, она открыла для Фелиситас новый источник дохода.

3

Пятница, 30 августа 1985 г.

9:00

Еще не до конца отогнав образы из сновидения, Элена Гальван протягивает руку, чтобы коснуться тела Игнасио Суареса, но пальцы находят только холодную простыню. Ей снился брат Альберто: они дети, в незнакомом доме, который разваливается на части… Прежде чем открыть глаза, она различила отзвук мальчишеского смеха. Элена медленно приоткрывает веки и тут же зажмуривается от света: резкая боль напоминает о двух бутылках красного вина, выпитых накануне вечером. Прикрывая лицо ладонью на манер жалюзи, она заставляет себя снова разлепить веки.

– Игнасио, что случилось?

Он сидит на краю кровати, спиной к ней, уперев локти в колени и уткнувшись лицом в ладонь левой руки. Обнаженное тело вздрагивает от взволнованного, прерывистого дыхания. Элена подползает ближе; кровать скрипит – мебель в спальне не менялась с тех пор, как она была подростком. Старый деревянный каркас пережил два новых матраса, нескольких любовников, тихие ночи, кошмары и почти три года нежного покачивания на волнах любви Игнасио.

Он подпрыгивает от прикосновения пальцев Элены, очерчивающих шрам в форме полумесяца на его правой лопатке, проводит рукой по серебристым волосам и закрывает рот ладонью, как будто силясь удержать слова, рвущиеся наружу…

Белая простыня соскальзывает с тела Элены, когда она обнимает Игнасио сзади и прижимается обнаженной грудью к его спине:

– Возвращайся в постель, полежим еще немного. У меня голова трещит, двух бутылок явно было многовато. Или мне убедить тебя по-другому?

Рука Элены скользит по его телу, касается кончика члена и начинает играть с вялым органом, чтобы привести тот в состояние готовности, но Игнасио отталкивает ее руку и встает.

– Убили двух девушек. – Не глядя на Элену, он делает шаг к окну, где едва заметно колышется занавеска.

– Что? У тебя был кошмар из-за этой твоей писанины.

– Нет, Элена, послушай, – настаивает он и показывает ей две фотографии. – Вот, подбросили под дверь. Не знаю, в котором часу. Я встал в туалет минут двадцать назад и увидел их.

Игнасио оставляет на постели две поляроидные фотографии. Элена подается вперед, чтобы взять снимки; ее соски касаются одеяла, длинные черные волосы на мгновение скрывают лицо, как занавес. Потом женщина откидывается на темное деревянное изголовье кровати и одной рукой заправляет волосы за ухо. Игнасио широкими шагами подходит к окну; она наблюдает за его обнаженным телом, за стариковскими ягодицами, как он неоднократно шутил. Ей нравятся и они, и пятна на этом смуглом теле, рельеф которого она исследовала ладонями, глазами, языком. Элена медленно опускает взгляд на снимки. Камеры моментальной печати ей были не по душе: не дают такого четкого изображения, как зеркалки.

– Они мертвы, – говорит Игнасио.

Элена прищуривается в попытке разглядеть лица.

– «Найди меня», – читает она вслух черную надпись на одном из фото. – Кто?..

Элена не может подобрать слова, чтобы сформулировать вопрос; поляроидные снимки выскальзывают из ее пальцев, и она прижимает ладони ко рту.

Игнасио садится рядом, берет фотографии, но видит не запечатленные на них образы, а те, что приходят к нему из прошлого, пускают метастазы в его настоящее и заражают жизнь, которую он так старался описывать без умолчаний.

– Нужно спросить, не видел ли кто-нибудь того, кто оставил фотографии. Должно быть, это шутка. Кому придет в голову подобное?

Игнасио пожимает плечами и отрицательно качает головой.

– Ты знаешь их?

– Нет. Но я знаю, кто их убил… Это послание для меня, Элена.

– Послание?

Игнасио молчит. Элена выхватывает у него фотографии молодых женщин, которые сидят с раздвинутыми ногами и сложенными на животе руками. Остальное различить трудно: снимки сделаны ночью, со вспышкой; тротуар и стену на заднем плане едва видно.

– Тебе не кажется, что это напоминает убийства в одной из твоих книг? – Она держит фотографии как игральные карты: две битые дамы.

– Да, пожалуй. Я идиот. Я должен был это предвидеть.

Игнасио снова принимается мерить шагами комнату, подходит к окну; занавеска словно вздрагивает от его присутствия. Он идет к двери и опять возвращается. Комната слишком мала, чтобы вместить его тревогу.

С полки двенадцать книг наблюдают за передвижениями своего автора; Элена каждый раз заставляла Игнасио писать разное посвящение. Главный герой восьми из них – Хосе Акоста, культовый персонаж в библиографии Суареса, детектив, способный найти преступника, сунувшего снимки под дверь.

– Мне нужно ехать.

– Куда? Я с тобой.

– Нет, я должен поехать один.

Игнасио берет со стула сложенные брюки и поспешно накидывает рубашку, которую тщательно повесил накануне вечером, чтобы не помялась. Элена вскакивает с кровати и тянется за платьем на полу рядом с трусами и за лифчиком, чуть дальше, у ножек комода. Игнасио выходит, так и не застегнувшись, с туфлями и ремнем в руке.

– Игнасио, подожди!

Элена бежит за ним в одном темно-синем шифоновом платье с цветочным рисунком, без нижнего белья.

* * *

– Я беру тебя в заложники. Давай спрячемся от всех, – игриво сказала она Игнасио накануне днем, едва тот вернулся, и поцеловала в губы, засовывая руку ему в штаны.

Он не смог отказаться. Парочка заперлась в комнате Элены, отключив телефон и повесив табличку «Не беспокоить», чтобы никто из служащих не помешал.

Элена бежит босиком по внутреннему дворику под удивленным взглядом постояльца, который отскакивает в сторону, пропуская ее. У выхода на улицу она слышит, как Игнасио сигналит клаксоном серого «Форда Фэйрмонт» 1984 года выпуска.

– Слушай внимательно, – начинает он, когда Элена подходит к дверце. – Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы ты вынесла из моей комнаты все красные тетради, бумаги, коробки, которые я запретил тебе открывать. Возьми то, что посчитаешь важным, и спрячь. Ничего не отдавай моим детям или бывшей жене. Вот ключ от ящика стола, забери все содержимое.

– Игнасио, Игнасио! Ты говоришь так, будто не вернешься!

– Элена, сейчас я не могу тебе объяснить. Я должен ехать. Возможно, я не вернусь в отель в течение нескольких дней. Я должен его найти.

– Игнасио, подожди. Кого найти? Куда ты едешь? Позволь мне поехать с тобой!

Элена едва успевает отскочить, чтобы не попасть под заднее колесо. Автомобиль разгоняется по булыжникам и исчезает в облаке пыли.

4

Пятница, 30 августа 1985 г.

21:47

Мать Летисии Альмейды медленно встает со стула, на котором просидела несколько часов, ожидая, когда ей отдадут тело дочери. Она давно перестала требовать, чтобы ей разрешили побыть рядом с ее девочкой. Всхлипы нестройной нотой вырываются из почти сомкнутых губ женщины. Муж не отпускает ее холодную ладонь, которую нервно гладит большим пальцем. Неизвестно, кто кого поддерживает.

Звонок раздался в пять тридцать две.

– Я ищу родственников Летисии Альмейды, – сказал мужской голос в трубке.

Рикардо Альмейда, отец Летисии, непроизвольно посмотрел на часы, как будто заранее знал причину звонка и хотел зафиксировать точное время, когда ему сообщат о смерти дочери. Летисия не вернулась из школы, и никто не знал, где она. Отцу передалось беспокойство жены, нарастающее прямо пропорционально уходящим минутам. Дочь сказала, что останется у своей подруги Клаудии Косио, но, когда они позвонили в дом Косио, обнаружилось, что девушки там не ночевали.

Она всегда предупреждает, повторяла мать. Всегда сообщает, где находится.

Трижды он останавливал жену, когда та собиралась искать девочку на улицах. «Куда ты пойдешь? Лучше подождем здесь». Они сидели на кухне, на кровати дочери, в ее спальне, в столовой, бродили по всему дому. Тревога змеей свилась у них в груди, мешая свободно вздохнуть, заставляя искать выход в движении, что еще больше усиливало переживания.

– Хватит мельтешить, успокойся, сядь, – повторял муж. – Ты меня нервируешь.

– Нужно позвонить в полицию, – твердила сеньора Альмейда.

– Они, наверное, гуляют, – заверял муж, – подождем еще немного.

Он дважды наливал себе коньяк, приберегаемый для особых случаев – единственное, что попалось под руку, – и выпивал залпом, не обращая внимания на замечания жены, что ему следует быть трезвым, если вдруг придется искать дочь.

* * *

– Да, я ее отец, – ответил сеньор Альмейда по телефону мужчине, который без всяких предисловий заявил, что они должны приехать и опознать тело молодой девушки, возможно его дочери. Он выслушал адрес и записал в блокнот на телефонном столике, словно рядовое сообщение. Руки не дрожали, во время разговора он держался спокойно.

– Кто это был? Что там? Рикардо, ответь!

Душа покинула его через открытый рот; он забыл слова, сердце сбивалось с ритма, пропуская удары, и не хватало воздуха, чтобы произнести вслух имя дочери.

– Это была Летисия, да? Летисия? – повторяла жена, тряся его за плечи, а он задыхался и мотал головой из стороны в сторону.

* * *

В морге напротив них, уронив голову на руки, сидит Марио Косио, отец Клаудии. Сцена, аналогичная той, что произошла в доме Альмейда, разыгралась и у Косио. Там на звонок ответила мать, которая не смогла записать адрес, потому что трубка выскользнула у нее из руки, пока она кричала:

– Нет, Клаудия, нет!

Сеньор Косио подошел к телефону; записывать адрес не пришлось: год назад он уже приезжал в то место, чтобы опознать своего младшего брата, попавшего в аварию.

– Что случилось? – спросил старший сын у матери, которая все повторяла одно и то же. – Папа? С кем ты разговариваешь? – Сын безуспешно попытался вырвать трубку. – Папа, кто это?

– Побудь с мамой, – приказал сеньор Косио, медленно опуская руку, словно принадлежавшую кому-то другому. Он не положил трубку на рычаг, а бросил на стол.

– Мама, мама, успокойся. Мама, что случилось?

Она перестала кричать, когда Марио Косио сказал:

– Я должен поехать в морг и взглянуть на тело одной девушки. Возможно, это твоя сестра.

– Я с тобой.

– Нет, оставайся здесь, – распорядился сеньор Косио, сжимая плечи супруги.

* * *

– Долго еще они собираются держать там мою дочь? – вновь спрашивает мать Летисии у женщины, которая наполняет комнату ароматом дешевых духов и стуком пишущей машинки.

– Не знаю, сеньора. Вас уже попросили уйти. Мы сообщим, когда вы сможете забрать тело.

– Летисию! Мою дочь зовут Летисия Альмейда!

– Вам незачем здесь оставаться, вы только утомляете и себя, и нас.

– Утомляю? Я вас утомляю? Вам мешаю? – Мать Летисии останавливается у стола и громко восклицает, уперев руки в стопку бумаг: – Моя жизнь только что оборвалась навсегда!

Сеньор Альмейда удерживает жену за плечи, пока та не сбросила все предметы со стола. Секретарша вскакивает, опрокинув стул. Рикардо Альмейда заключает супругу в объятия, словно в смирительную рубашку; она еле стоит на ногах, и такое впечатление, будто за последние часы похудела. Жена трясется, не в силах сдержать слезы. Рикардо тоже хотелось бы предаться скорби, утонуть в слезах, которые он не решается пролить. «Ты должен быть сильным ради жены», – повторяет он про себя, как мантру. Ему хочется верить в эти слова, убедить себя, что он сильный, но Рикардо знает: эта расхожая фраза – ложь, сотрясание воздуха, иллюзия того, что можно выстоять перед лицом немыслимого. Он проводит рукой по растрепанным волосам жены. При нормальных обстоятельствах – если вообще существует такая вещь, которую зовут нормальностью, – она никогда не выходит из дома непричесанной или без помады. У нее даже есть зеркало на маленьком столике у двери, с выдвижным ящичком, где она держит румяна, помаду и расческу, чтобы подправлять внешний вид перед выходом на улицу.

– Успокойся, любимая, успокойся. Пойдем. Сеньорита права, тебе нужно отдохнуть. Примешь душ и съешь что-нибудь.

– Отпусти. Не проси меня успокоиться. Я не собираюсь успокаиваться. Мне нужна моя дочь – сейчас. Ты слышишь? Она нужна мне прямо сейчас!

Моника Альмейда вырывается из рук мужа и широкими шагами идет к дверям, ведущим в анатомическую.

– Сеньора, вам туда нельзя.

Один из полицейских на входе, встревоженный криками, останавливает ее за предплечье.

– Отпустите меня!

– Сеньора, вам уже сказали, туда нельзя.

Она изо всех сил пытается сбросить его цепкую хватку; физическая боль расходится по руке, груди, животу; боль, которая разрывает ее надвое, надламывает. Полицейский поддерживает женщину, чтобы она не упала, и муж успевает подхватить ее со спины.

Другой мужчина в сером костюме, от которого разит по́том, делает охраннику знак подойти. Пока они разговаривают, супружеская чета возвращается к стульям, откуда отец Клаудии Косио молча наблюдает за сценой; он знает, что тоже должен потребовать, чтобы ему передали тело младшей дочери, но у него нет сил встать. Сеньор Альмейда помогает жене сесть на черный пластиковый стул, который скрипит, словно жалуясь на груз печали и безысходности.

– Через минуту вы сможете забрать своих дочерей, – говорит полицейский, ухватившись руками за ремень. – Нужно подписать некоторые бумаги, чтобы распорядиться телами, и позвонить в похоронное бюро.

Третий фрагмент

Возьмем наугад следующую дату: ноябрь 1931 года. Сантехник Сальвадор Мартинес появился в доме номер девять по Серрада-де-Саламанка со стандартным набором инструментов: его вызвали из-за проблем с канализацией: забился слив, обычное дело. При входе в дом обонятельные рецепторы мужчины захлестнуло отвратительное зловоние. Даже ему, привычному к скверным запахам, оно показалось куда сильнее, чем в предыдущих случаях. Карлос Конде пригласил сантехника в дом и провел в туалет.

– Слив засорился, – объяснил он.

Сальвадор Мартинес поднял крышку унитаза и непроизвольно поднес руку к губам, подавляя рвотный рефлекс. Рот наполнился горечью. Он стиснул зубы, чтобы его не вырвало на кафельный пол. Сплюнул в раковину. Открыл кран, прополоскал рот водой, опять сплюнул и сделал глубокий вдох, прогоняя тошноту. Подобного с ним давно не случалось.

– Вы новичок? – Прислонившись к дверному косяку, Фелиситас наблюдала, как Сальвадор пытается усмирить свой желудок.

– Нет, – ответил он, вновь подходя к унитазу, и прищурился, вглядываясь в плавающую там массу. – Сколько времени уже?

– Со вчерашнего дня.

Сальвадор наклонился над чашей, опустил в воду вантуз и с усилием стал прочищать засор, забрызгав рукава. Когда он вынул инструмент, то вначале принял прилипшую к нему штуковину за остатки туалетной бумаги. Однако, присмотревшись внимательнее, отпрыгнул назад и швырнул вантуз в стену. Заляпав ее темно-коричневыми пятнами, инструмент упал на голубой кафельный пол вместе с крошечной ножкой, зацепившейся за край резиновой присоски.

– Что за?..

Не докончив вопрос, сантехник заглянул в чашу: там плавали останки тельца, которому принадлежала нога. Он схватил ящик с инструментами, оставив вантуз на полу, и направился к выходу.

Фелиситас преградила ему путь:

– Вы не можете уйти, не доделав работу.

– Я не занимаюсь подобными вещами.

– Сколько вы хотите?

– Выпустите меня.

Сальвадор слышал, как позвякивают инструменты в ящике. Он поднял руку, чтобы отодвинуть Фелиситас, но тут за спиной женщины появился Карлос Конде.

– Отойдите, – потребовал сантехник.

– Приятель… – Конде наставил на него указательный палец. – Твои услуги нам порекомендовал человек, с которым ты сидел в тюрьме и который знает, что ты…

– Детей – никогда!

– Этот человек рассказал нам об одном мертвеце.

– Вы мне угрожаете?

– Какие угрозы? Я предлагаю сделку. – Карлос Конде протянул сантехнику зажатую в руке пачку купюр. – Мы хорошо заплатим.

Сальвадор посмотрел на деньги и прикинул сумму, не вскрывая пачку. Подняв глаза, он встретил взгляд Фелиситас и почувствовал, как тот скользит по нему ледяной змеей.

– Ну так что?

Мартинес отвел глаза и вновь уставился на банкноты, затем на голубую плитку, где лежала крохотная ножка, затем на унитаз. Наконец сунул деньги в один из карманов комбинезона, взял вантуз, оставив маленькую конечность лежать на полу, наклонился над унитазом и сказал:

– Мне понадобятся другие инструменты.

* * *

В марте 1932 года Сальвадор Мартинес устроил к моей матери свою невестку, Исабель Рамирес Кампос, вдову родного брата. Он сообщил женщине, что моим родителям нужна уборщица, платят хорошо, и она сможет покрыть расходы, понесенные в связи со смертью мужа. Фелиситас показала женщине место, где хранились чистящие средства, и без обиняков попросила разобраться со всем самостоятельно, ибо в тот день у нее был наплыв пациенток. Хозяйка дома – акушерка, объяснил Сальвадор, ей нужна помощница, которая возьмет на себя уборку и готовку. Исабель озвучили размер зарплаты и условия работы. Фелиситас оглядела женщину с головы до ног, размышляя, не объявить ли заодно, что она будет убирать и комнату, где ведется прием клиенток, однако решила, что всему свое время.

Оставив сумку, Исабель повязала фартук и приготовилась взяться за уборку. С ведром и шваброй в одной руке и тряпкой в другой она шла по дому, когда услышала какой-то звук из-под обеденного стола. Медленно присев, женщина обнаружила ребенка, спрятавшегося между ножками стула. На четвереньках она подползла к существу, которое, обхватив колени, широко раскрытыми глазами беззвучно наблюдало за ее приближением. «Пойдем со мной», – протянула руку Исабель. Мальчик не двинулся с места, словно молчаливая статуя, приклеенная к полу. Исабель попробовала его коснуться, и внезапно в ее предплечье вонзились зубы. Женщина потеряла равновесие и ударилась о стул. «Отпусти меня», – потребовала она, не повышая голоса. Место укуса горело. «Отпусти», – повторила Исабель и подползла чуть ближе, насколько позволяло пространство. Потом засунула пальцы свободной руки ребенку в рот, пытаясь разжать челюсти.

– Отпусти ее, – приказал я брату, выглядывая из-за стула. Затем повторил: – Пусти. – И забрался под стол. Я схватил Хулиана за волосы и тянул, пока он не выпустил Исабель. Она вскочила на ноги, прижимая израненную руку к телу, на месте укуса выступила кровь. Под столом мы с Хулианом колотили друг друга. Нам было шесть и четыре.

Первая встреча с Исабель стала одним из самых ярких воспоминаний моего детства. У нее были черные глаза, длинная коса, уложенная вокруг головы, и ямочка на правой щеке.

– Тихо! Стоп, хватит драться!

При виде вошедшей в комнату Фелиситас нас парализовало. Она схватила Хулиана за руку и встряхнула, словно куклу.

– Да что с тобой такое?

Одной из своих ручищ мать ударила его по голове, повалив на пол.

Я попытался уползти на четвереньках в сторону кухни, но Фелиситас поймала меня за ногу.

– Отведи брата в комнату, и не смейте выходить, пока я не скажу, – велела она.

– Да, – пролепетал я.

Затем медленно встал и помог подняться брату. Я плакал, а Хулиан не издал ни звука, но так посмотрел на мать, что Исабель вздрогнула. Хулиан вытер свитером губы, испачканные его кровью и кровью Исабель, и мы скрылись в коридоре, ведущем в спальни.

– Пожалуй, я не смогу у вас остаться, – пробормотала женщина.

– Решим это в конце недели, – заявила Фелиситас. Затем поправила одной рукой волосы, другой – одежду. – У меня пациентка, поговорим позже.

Взяв вещи, с которыми пришла, Исабель направилась к входной двери. Та была заперта на ключ.

– Прости моего брата, – сказал я ей в спину.

Исабель медленно обернулась и на мгновение застыла в нерешительности. Я взял ее за руку и повел за собой. Я хотел, чтобы она осталась.

– Как тебя зовут?

– Мануэль.

Когда мы подошли к двери нашей комнаты, Исабель застыла на пороге. Я потянул ее внутрь. Она старалась ни на что не наступить: пол был завален грязной одеждой, мусором, бумагами, обувью, газетами.

Вдруг откуда-то появился Хулиан и обнял ее за ногу, мешая идти дальше.

– Хулиан, отпусти ее.

Он поднял голову, посмотрел женщине в глаза и медленно изобразил некое подобие улыбки. Шевельнув губами в ответ, Исабель присела перед ним на корточки. Хулиан взял укушенную руку и провел пальцем по отметине.

– Он не разговаривает, – пояснил я.

Хулиан редко говорил с чужими, а между собой мы общались на придуманном языке при помощи тех немногих слов, какие он произносил. У него было коммуникативное расстройство, дисфазия, которую никогда не лечили.

Исабель снова встретилась с ним глазами; взгляд Хулиана проник ей в самое нутро и ледяным шипом вонзился прямо в сердце. Она прижала руку к груди, как от боли, и отвела глаза. Брат подбежал к единственной кровати в комнате и уселся играть с куклой.

Погладив меня по голове, Исабель оглядела комнату. Потом снова потерла грудь, нагнулась и стала подбирать с пола одежду и складывать мусор в кучку.

«Вестник альенде»

МРАЧНЫЙ РАССВЕТ

Леонардо Альварес

31 августа 1985 г.

Вчера утром общественность Сан-Мигеля всколыхнула ужасная находка – труп семнадцатилетней девушки, обнаруженный в нескольких шагах от «Похоронного бюро Альдамы». Владелица бюро, Вирхиния Альдама, вышла на улицу около шести утра и заметила тело, о чем сообщила правоохранительным органам.

Прибыв на место происшествия, оперативники подтвердили смерть и запросили вмешательства прокуратуры для начала расследования. Через час в нескольких кварталах оттуда, у стены «Современного похоронного бюро» было найдено тело второй девушки.

Обеих жертв нашли в одном и том же положении: сидящими на земле, с раздвинутыми, как во время родов, ногами; у обеих под одеждой была спрятана подушка, что создавало впечатление беременности на позднем сроке.

Тела оставались в морге до окончания экспертизы. Позже, почти в полночь, их перевезли в «Современное похоронное бюро», куда люди подходили с тех пор, как стало известно, что прощание пройдет здесь. Венки заполнили два ритуальных зала.

На место, где нашли тело юной Клаудии Косио Росас, в течение дня горожане приносили свечи, цветы и послания; то же самое происходило на месте обнаружения тела Летисии Альмейды Гонсалес. Обе учились в выпускном классе старшей школы.

Большинство опрошенных признались, что шокированы и возмущены ужасными событиями, но прежде всего выразили опасения, что они повторятся.

Рикардо Альмейда, отец одной из жертв, сообщил о намерении сначала заняться похоронами дочери, а затем требовать поимки преступника. Супруги Косио Росас от комментариев воздержались.

Сегодня в семь часов вечера тела будут захоронены на городском кладбище.

5

Суббота, 31 августа 1985 г.

18:00

Со своего стула перед гробом Моника Альмейда наблюдает, как четверо мужчин поднимают ящик – с такой легкостью, что у нее мелькает мысль: вдруг он пуст, а она находится в кошмаре, в нескончаемом дурном сне?

– Моя дочь все еще там? – собственный голос кажется ей чужим.

– Да, – отвечает один из мужчин, не скрывая усмешки; другой носильщик пинает приятеля.

Не замечая ни насмешек, ни пинков, Моника по-прежнему думает о легкости гроба и об отсутствии дочери. Спрашивает себя, является ли до сих пор матерью этого невесомого тела. Следит глазами за движением мужчин, встает и становится рядом с тем, кто над ней подшучивал.

– Я тоже понесу. – Она берется за дубовый ящик.

Подоспевший супруг пытается оторвать руки жены от крышки гроба.

– Не мешай мужчинам делать работу.

– Оставь меня, Рикардо, пусти. Я хочу пойти с Летисией!

– Мама!

– Я хочу сопровождать ее, – говорит она сыну и накрывает ладонью правую щеку мальчика.

Ее сыну удалось сдержать слезы накануне вечером, дабы еще больше не расстраивать мать, которой пришлось дать успокоительное. Моника Альмейда хочет сказать ему, что она должна сопровождать свою дочь, чтобы найти себе оправдание, попросить прощения за то, что не позаботилась о ней и позволила какому-то негодяю убить ее. Она так виновата. Когда Моника забеременела Летисией, то из-за угрозы выкидыша почти шесть месяцев пролежала пластом, чтобы удержать ребенка в своем чреве. «Ты так рано нас оставила», – подумала она, увидев дочь в гробу: та будто спала, такая красивая, что не верилось в ее смерть.

– Тогда я тоже помогу. – Сын пристраивается рядом и накрывает материнские ладони своими.

* * *

Накануне вечером, незадолго до одиннадцати, в похоронном бюро Марта Косио, мать Клаудии, подошла к тому месту, где Моника Альмейда пыталась молиться с четками, но забывала слова и не могла целиком произнести «Радуйся, Мария».

– Это все твоя дочь виновата! – закричала Марта и толкнула ее со стула.

Сеньор Косио удержал жену за плечи, прежде чем та бросилась на Монику.

– Извините, простите ее, – говорил он, оттаскивая супругу.

– Это была идея твоей чокнутой Летисии! Из-за нее моя девочка мертва! – повторяла женщина.

Несколько рук поспешили поднять Монику Альмейду с пола.

Похоронное бюро было переполнено скорбящими и зеваками, которые хранили молчание и, не в силах смотреть на чужую боль, отводили глаза в пол, на потолок, на цветы, наполняющие пространство ароматом смерти. Тихие голоса взывали ко Вселенной и к Богу – кукловоду, перерезавшему нити по своему желанию, – с мольбой, чтобы его жажда крови насытилась двумя мертвыми девушками и он не забрал еще чью-нибудь дочь.

Марта Косио вырвалась из рук мужа и побежала к сосновому гробу, где покоилось тело ее дочери, безучастной к родительским спорам. Оставь меня здесь, умоляла она мужа, который снова взял ее за локоть и сжал сильнее. Тебе пора домой, процедил он сквозь зубы, дергая ее так же, как всякий раз, когда она отказывалась ему угождать, прислуживать и с готовностью отвечать, когда он срывал с нее одежду, обдавая своим дыханием, хранящим следы алкоголя, табака, а порой – поцелуев и слюны других женщин. Марта закрывала глаза, и он взбирался сверху. Ее жизнь проходила между тем, что она избегала видеть, и тем, на что была вынуждена смотреть.

– Оставь ее, отпусти! – закричала Моника Альмейда, вставая перед сеньором Косио.

– Не лезь в наши дела, – пригрозил он, не отпуская жену.

– Побудь с моей дочерью, не оставляй ее одну, – умоляла Марта Косио, пока муж тащил ее в машину.

* * *

Сейчас Моника Альмейда стоит рядом с катафалком, куда помещают гроб, чтобы отвезти его на кладбище, и не дает закрыть дверцу.

– Можно мне поехать с вами? – спрашивает она у одного из мужчин в черном, высокого и очень худого, с костлявыми бледными руками; тот уже дважды повторил, что должен закрыть машину.

Леопольдо Лопес, владелец похоронного бюро, протискивается к ним между соляными изваяниями, молча наблюдающими за происходящим.

– Я хочу ее сопровождать.

– Под мою ответственность, – говорит Леопольдо Лопес, усаживаясь за руль.

– Но… – пытается возразить другой человек в черном.

– Сеньора поедет с дочерью на кладбище.

6

Воскресенье, 1 сентября 1985 г.

22:00

Судебно-медицинский эксперт Эстебан дель Валье в окровавленном халате и сдвинутых на макушку защитных очках отхлебывает колу, не сводя взгляда с тела на столе перед собой. Он работает в главной городской больнице, в морге, который одновременно является службой судебно-медицинской экспертизы.

Эстебан не спал больше двух суток. Откуда-то из радиоприемника доносится повтор выступления президента Мигеля де ла Мадрид Уртадо[9] с третьим ежегодным докладом:

Для удовлетворения настойчивых требований населения мы значительно усовершенствовали систему отправления правосудия и развернули широкую национальную программу общественной безопасности, дабы очистить и модернизировать правоохранительные органы, повысить их профессионализм.

Мы провели беспрецедентную работу по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

Мы также работали над профилактикой наркотической зависимости и реабилитацией тех, кто от нее страдает.

Нравственное обновление стало непреложным обязательством и неизменной нормой поведения.

Мне хорошо известно, сколь многое еще предстоит сделать, но тенденция к ухудшению повернулась вспять.

Будем настойчивы в нравственном обновлении общества: от нации зависит, чтобы это требование стало постоянным и необратимым.

Той ночью, когда были убиты девушки, его разбудил ветер; незакрытая форточка в кухне билась о стену. Звук навеял воспоминание об отце: как тот при смерти стучал кулаком по письменному столу, чтобы разбудить сына, спящего в кресле рядом. Ветер перенес эту сцену в его сновидение: Эстебан опять увидел себя пятнадцатилетним в том же доме, с больным отцом. Мать с братьями бросили их год назад или, может, чуть больше – он сбился со счета, заботясь о старике. Эстебан, старший из трех детей четы дель Валье Медина, остался, потому что понимал и разделял отцовские навязчивые идеи. Его отец был врачом, мать – домохозяйкой. Вскоре после того, как старший сын произнес первое слово, отец взял на себя задачу обучить мальчика медицине и анатомии человеческого тела, поэтому Эстебан, в отличие от сверстников, оцарапавшись, говорил, что получил повреждение кожного покрова, синяки называл гематомами, ноги – нижними конечностями, а руки – верхними.

У отца была навязчивая идея: он уверял, что жизненную энергию можно измерить, проверить, взвесить; хотел найти силу природы, мощь мироздания. Он проводил опыты над животными, умерщвляя их в присутствии сына, в лаборатории, построенной в саду, чтобы работать подальше от посторонних глаз. Он рассуждал вслух перед Эстебаном, который повторял те же фразы в школе. Учителя, как ни старались, не могли уберечь застенчивого ребенка от насмешек одноклассников.

– Тебе придется наблюдать и изучать мою смерть, – сказал отец, когда у него диагностировали лейкемию.

Жена обвинила его в том, что он специально не хочет лечиться, чтобы испытать приближение смерти на собственной шкуре. Поэтому она с двумя детьми бросила мужа после бесплодных увещеваний пройти курс лечения и не дать себе умереть.

– Жизненную энергию обретает только живой, – заявила она перед уходом. – Я не собираюсь наблюдать за твоим самоубийством.

Эстебан остался, за что друзья и родственники считали его примерным сыном, не подозревая об истинной роли: лаборанта.

В ту ночь его разбудил стук по столу; он потерял счет времени, агония отца затянулась на несколько недель. Эстебан почти не спал, помогая, записывая, отслеживая. Отец, превратившийся в подопытного кролика, до последних мгновений давал ему отчет об изменениях в своем теле. Эстебан взвешивал, измерял, фотографировал. Но, даже сделав десятки снимков, он не смог запечатлеть момент потери жизненной энергии или осознать, когда начал фотографировать труп.

* * *

Через пятнадцать лет после смерти отца Эстебан смотрит на тело писателя Игнасио Суареса Сервантеса и не может начать вскрытие. Взгляд останавливается на опухшем, грязном, в синяках и запекшейся крови лице, изменившемся до неузнаваемости. Дважды, когда на его столе оказывался друг, Эстебан впадал в ступор, не знал, что делать: поговорить с ним, попрощаться или спросить разрешения на вскрытие.

«Скорая» подобрала Суареса на месте аварии; в рапорте, предоставленном дорожным патрулем, сообщалось о двух автомобилях: сером «Форде Фэйрмонт» модели 1984 года с госномером LKM-265, принадлежащем Игнасио Суаресу, и «Рено-18» 1982 года выпуска с госномером GTR-892, находящемся в собственности у Виктора Родригеса Акосты.

Игнасио Суарес был еще жив, когда у него начались конвульсии, и два фельдшера, пытавшихся остановить кровотечение из ран на теле, не смогли ничего сделать. Он умер, не доехав до больницы, поэтому его отправили в морг.

Эстебан дель Валье и Игнасио Суарес познакомились за три года до того: их представила друг другу Элена Гальван. Игнасио понадобилась помощь судмедэксперта, чтобы проверить данные для книги, над которой он работал, и сделать историю правдоподобной с медицинской точки зрения. Будучи поклонником криминальных романов, Эстебан сразу же согласился помочь писателю, и его имя появилось на страничке с благодарностями.

Он помнит их первый разговор, когда назначил Суаресу встречу здесь же: хотел продемонстрировать, что криминальные романисты только строят из себя крутых, а столкнувшись с настоящим мертвецом, раскисают и съеживаются. Эстебана удивила выдержка Суареса, которого, казалось, не беспокоил запах смерти – первое, что пугает зрителей, чьи желудки не очень сильны в сохранении содержимого на месте. Эстебан раздавал начинающим студентам-медикам – в том числе тем, кто строил из себя смельчаков перед группой, – ментоловую мазь, чтобы мазать в носу. Одного из таких смельчаков вырвало на труп, который ему позже пришлось отмывать. Но Игнасио Суарес, накинув белый халат, вошел решительным шагом и попросил пару перчаток, чтобы можно было прикасаться к покойнику.

Удовлетворив любопытство, он пригласил Эстебана на обед и съел большой кусок почти сырой говядины. Дель Валье понравилось, как этот человек с луженым желудком слушал его и задавал вопросы на тему, которую ему трудно было обсуждать с живыми.

Отпив еще один глоток колы, Эстебан натягивает латексные перчатки, придвигает столик с инструментами, поправляет очки и медленно делает разрез на теле друга.

Четвертый фрагмент

Мой брат Хулиан в детстве почти не плакал. Не подавал голоса, даже когда мать забывала дать ему бутылочку. Никогда не ныл. В ежедневной борьбе за выживание многие эпизоды нашего детства стерлись из памяти. У меня нет сведений или историй ни о моем рождении, ни о рождении Хулиана, только обрывочные воспоминания.

Каждая попытка воскресить прошлое равносильна погружению в зыбучие пески: я начинаю задыхаться. Меня до сих пор пугает мрачное место, где нас запирала мать, то самое, где она прятала и убивала доставленных ей младенцев.

Не припомню, чтобы Фелиситас участвовала в нашем воспитании. Понятие «воспитательный процесс» применимо к другим матерям, которые живут жизнью своих детей, вместе с детьми, ради детей, смотрят на мир их глазами. Когда дети создают новые семьи и уходят, мать становится слепой, теряет смысл существования, остается наедине с чужой жизнью: собственной.

Моя мать была полной противоположностью. Если бы между нами имелась связь, всего произошедшего могло бы не случиться. Возможно, она не умерла бы. Проблема наших отношений заключалась в том, что их никогда не существовало.

Я погружаюсь в зыбучие пески памяти, чтобы извлечь другое воспоминание. Однажды, когда мне было семь лет, ранним утром меня разбудило мяуканье. За два дня до того я увидел в патио кошку и оставил для нее в кустах тарелку с молоком, которую наполнял по мере опустошения. Фелиситас не любила животных. Я быстро встал с кровати и поспешил вниз – утихомирить кошку, пока мать ее не нашла. Взяв из холодильника бутылку молока, побежал туда, где прятал тарелку. Ее не оказалось на месте. Мне было холодно в одних трусах и футболке. Я лег на землю и стал шарить в кустах, шепотом подзывая животное.

Вдруг мяуканье донеслось с заднего двора. Я направился туда. Фелиситас стояла у чана с водой, окунув обе руки. «Мама?» Она не услышала. Я подумал, не лучше ли сбежать, забыть о кошке и вернуться в спальню. Меня много раз предупреждали: не суйся в заднюю часть дома или в прачечную. Решив улизнуть, я краем глаза увидел, как мать извлекла из воды какой-то объект, нечто вроде маленького мячика. Тот выпал у нее из рук, несколько капель брызнуло на меня. Мать выругалась. Затаив дыхание, я наблюдал, как она снова подняла предмет.

– Мама?

Присмотревшись, я разглядел, что это. Бутылка выскользнула и разбилась, окатив нас молоком и осколками стекла.

Фелиситас обернулась.

– Что?..

– Это ведь не?..

– Да, твоя чертова кошка, смотри, что стало с моими руками.

Покосившись на чан с водой, я заметил плавающего там новорожденного котенка.

– Вытащи его, – приказала мать. Я помотал головой. – Вытаскивай, – повторила она.

– Нет, – едва сдерживая слезы, прошептал я.

Фелиситас наклонилась и всучила мне утопленную кошку-мать (я невольно прижал ее к груди), а следом и мертвых котят. Они не умещались в руках. Один упал, я нагнулся поднять – и выронил другого. Мать дернула меня за волосы, подобрала котят и кучей вновь сунула мне. Я обхватил их покрепче.

– Шагай. – Фелиситас толкнула меня в спину. – Это ведь ты давал ей молоко? Вот почему она осталась и родила здесь, по твоей вине пришлось их утопить.

Я словно прилип к серой бетонной дорожке, не в силах сдвинуться с места, трясясь и плача. Мать снова толкнула. Я пошел. Осколки разбитой бутылки хрустели под босыми ступнями, но я не чувствовал боли. Холодная вода, пропитавшая футболку и трусы, смешалась с горячей мочой, которая текла по ногам.

Мне удалось насчитать пятерых котят, быстро, с одного взгляда, не то что в школе, где я иногда считал на пальцах. Мы подошли к картонной коробке, Фелиситас выхватила трупики и бросила внутрь, закрыла и приказала нести на пустырь, где мы оставили их посреди кучи мусора. Из-за слез я едва видел дорогу и пару раз споткнулся, не упав лишь потому, что мать мертвой хваткой держала мою футболку.

– Не люблю животных, – заявила она на обратном пути, волоча меня за шиворот. – Ступай на занятия.

Я поднялся по лестнице, ощущая в руках фантомную тяжесть кошек. Заперевшись в ванной комнате, включил воду над лоханью, разделся и начал намыливаться, чтобы смыть прилипший запах. Даже сегодня, когда вспоминаю об этом, мне чудится, что от меня воняет мертвой кошкой.

Два года спустя я все еще слышал кошачье мяуканье по ночам, как будто оно застряло в лабиринте моих слуховых проходов, не имея возможности вырваться на волю. Я прятал голову под подушкой, чтобы не видеть призрака кошки с мокрой шерстью и пустым взглядом.

– Меня преследует мяуканье, – сообщил я Хулиану в надежде, что смогу выкинуть эту мысль из головы, отпустить ее. Я никогда не рассказывал брату ни о кошке, ни о котятах, считая, что он не поймет.

– Я тоже их слышу, – медленно ответил он недавно обретенным голосом – событие, глубоко взволновавшее Исабель и едва ли заинтересовавшее родителей. Хулиан заговорил благодаря настойчивости Исабель, которая в течение дня выполняла роль суррогатной матери, а вечером возвращалась домой, к своему сыну Хесусу.

– Слышишь? Значит, ты видел, как мама утопила кошку с котятами?

Хулиан помотал головой и сделал знак руками. До того как он начал говорить, мы общались на языке жестов. Заткнись, без слов сказал он, слушай.

Действительно, откуда-то доносилось мяуканье.

Я стоял неподвижно, затаив дыхание, с таким усилием вслушиваясь каждой клеточкой тела, что мог различить в тишине биение наших с Хулианом сердец.

– Чем вы тут занимаетесь? – В комнату вошла Исабель, как всегда по утрам. – Почему до сих пор в пижамах? Опоздаете в школу. Что-то случилось?

Мы оба подпрыгнули от неожиданности.

– Ничего, – с поразительным спокойствием ответил Хулиан, а я встал с пола и покачал головой, не представляя, как объяснить Исабель, что мы делаем.

Хулиан обладал иным складом ума, он никому не доверял, в школе проводил весь день в одиночестве, никогда не играл с другими детьми. Во дворе на перемене он убивал муравьев, пауков и всех насекомых, какие ему попадались. Я пробовал затеряться среди других – безуспешно: я был сыном людоедки из сказок, и в моих жилах текла та же проклятая кровь.

После занятий мы вернулись с Исабель и побежали к себе в комнату. Хулиан, судя по всему, забыл про мяуканье, и я, чтобы вновь его расслышать, попросил брата не шуметь. Однако в этот час на проспекте было слишком оживленное движение машин и людей, и добиться необходимой тишины не удалось.

Остаток дня мы провели за домашними заданиями и на улице. Нас собралась компания из пяти мальчиков разного возраста; Хулиан был самым младшим. Я всегда брал его с собой, чтобы брат поменьше находился с родителями. Исабель тоже старалась гулять с нами как можно дальше от дома и водила по магазинам, на рынок и к своему сыну Хесусу, за которым в течение дня присматривала бабушка. Вечером, перед уходом, она просила, буквально наказывала нам не выходить из спальни до следующего утра.

Я весь день был как на иголках. Наконец стемнело. Исабель, мой ангел-хранитель, укрыла нас (мы все еще спали в одной постели) и благословила молитвой.

Выждав некоторое время, я открыл выходящее в патио окно и поманил брата.

– Я хочу спать, – пробормотал Хулиан надтреснутым голосом.

Я приложил палец к губам, призывая к молчанию. Затем высунулся из окна, напрягая слух, и заметил во дворе Фелиситас в компании другой женщины, пациентки. Внезапно мать подняла глаза на окно. У меня едва не остановилось сердце; я подбежал к кровати и юркнул под одеяло, задыхаясь от страха: вдруг она меня увидела? Я лежал так, укрывшись с головой, перепуганный, с бешено колотящимся сердцем, и незаметно для себя погрузился в сон. Проснулся я в полночь.

Ледяной ветер дул в открытое окно и шевелил занавески, отчего те походили на призраков, отчаянно пытающихся выбраться из комнаты. Подхваченные порывом бумаги слетели со стола и опустились мне на лицо. Вздрогнув, я открыл глаза. Затем привстал, чтобы затворить окно, и тут услышал мяуканье. Я замер, сдерживая дыхание, сердце тоже почти не билось. Спрыгнув на пол, осторожно выглянул на улицу; трепетавшая на ветру занавеска щекотала волосы. С недобрым предчувствием я вернулся в постель.

– Хулиан, – тихонько позвал я и слегка пошевелил брата. – Хулиан, – прошептал я ему на ухо.

Брату было семь лет, и лишь во сне, когда с его лица исчезало мрачное выражение, он выглядел на свой возраст. Той ночью я в последний раз видел брата крепко спящим. Отныне сон его будет поверхностным, беспокойным, а черты лица навсегда исказит гримаса напряжения.

Заспанный Хулиан сполз с кровати, и вместе мы подошли к окну – сдерживая дыхание, прислушиваясь к звукам немногочисленных в этот час машин, к отдаленному смеху, к доносившимся с ветром словам. Порывы стихли, и теперь занавеска только слегка покачивалась. Мы задерживали дыхание четыре раза и наконец снова услышали жалобное мяуканье.

– Может быть, это другая кошка. Если ее здесь увидят, то утопят. Нужно ее спасти.

– Пусть умирает.

– Нет! – громко прошептал я. – Давай поищем.

Хулиан покачал головой.

– Пожалуйста.

Он снова покачал головой и потащился обратно в постель.

– Закрой окно, ты их разбудишь, – приказал он.

– Пожалуйста.

Мяуканье громко раздавалось у меня в голове. Я подошел к Хулиану и потянул за руку.

– Хорошо.

Брат выдернул руку: он не любил, когда к нему прикасались.

Медленно, с бесконечной осторожностью мы спустились по лестнице и аккуратно отворили дверь в патио. С улицы потянуло холодом. Мы пошли к задней части дома, где работала Фелиситас и где, как мы думали, хранились инструменты. Наш путь освещала луна. Мяуканье стало жалостливее. Мы попытались открыть чулан с инструментами, откуда доносились звуки, но металлическая дверь оказалась заперта на ключ. Я попробовал заглянуть в окно, однако оно располагалось чересчур высоко, да и стекло было матовым. Руки и колени у меня дрожали, тело не слушалось, движения стали неуклюжими.

– Схожу на кухню за ножом, может, получится открыть. – Я кивнул на замочную скважину.

Хулиан не успел ответить. Торопясь спасти то, что находилось внутри, я добрался до задней двери и отворил ее, позабыв об осторожности. Внезапный порыв ветра вырвал у меня дверь и ударил о стену с такой силой, что разбилось стекло.

Хулиан кинулся в дом и побежал по лестнице, а я замешкался.

Дверь в комнату людоедов распахнулась.

Я бросился наверх.

Надеялся лечь в постель и притвориться спящим.

Но не успел закрыть дверь спальни.

Мать держала ее мертвой хваткой.

«Фи-фай-фо-фам, человека чую там», – говорит людоед из английской сказки о Джеке и бобовом стебле.

Фи-фай-фо-фам. Она толкнула дверь, и я упал.

– Что вы там делали?

Фелиситас схватила меня за ногу.

– Ничего, ничего… – пробормотал я.

Она потащила меня к лестнице, но тут на нее сзади бросился Хулиан и стал колотить по спине; мать отвесила ему затрещину, он упал.

Отпустив меня, Фелиситас поймала брата за ноги. В попытке вырваться он пнул мать по лицу, и она зажала нос руками. Хулиан шмыгнул под кровать. С животной ловкостью, почти невероятной для женщины ее габаритов, мать подняла кровать вместе с матрасом и всем остальным. В этот момент вошел отец.

– Они были в задней комнате, я видел в окно.

Хулиан побежал к двери. Отец схватил его за руку и поднял в воздух, словно извивающийся куль зерна.

Фелиситас опустила кровать. Из носа у нее шла кровь.

– Чертов сопляк! – заорала она и, подойдя к Хулиану, дала ему такую сильную оплеуху, что брат перестал двигаться.

– Хулиан! Хулиан!.. – отчаянно закричал я, уверенный, что мать его убила.

Сегодня я склонен считать, что для моего брата, для меня и для всех было бы лучше, если бы так и случилось.

Я бросился на Фелиситас.

– Ты убила его!

Мать схватила меня за руку, встряхнула, и я перестал ее колотить. Замер, как будто она нажала кнопку выключения.

– Хочешь посмотреть чулан? – взревела мать и потащила меня вниз по лестнице. Отец шел впереди с обмякшим Хулианом в руках. Во дворе он открыл дверь в комнату с инструментами и бросил Хулиана с высоты своих метра восьмидесяти.

Я слышал, как ударилось тело. Представил, как он падает на спину, голова отскакивает от пола, приподнимается на несколько сантиметров и снова падает.

Отец поднял ногу и всем весом наступил на левую голень моего брата. Находящийся без сознания Хулиан едва слышно застонал.

Карлос Конде захлопнул дверь и запер на ключ. Я задыхался, пытаясь сдержать всхлипы, звал Хулиана, рвался из рук матери. Та остановилась перед комнатой, где принимала пациенток, открыла ее и сказала:

– Раз тебе так интересно, чем я здесь занимаюсь, поможешь убраться.

Я хотел убежать, спастись. Она поймала меня за горловину свитера, в котором я иногда спал. Вспыхнул свет, настолько яркий, что я почти ослеп и лишь спустя какое-то время разглядел стол и полки с банками и неизвестными предметами.

Теперь, когда я пытаюсь вспомнить, что там было, разум воспроизводит разрушенное место, где Хулиан все уничтожил после смерти Фелиситас.

– Вытирай, – приказала она, всучив мне тряпку из грубой ткани. Затем окунула мою руку в ведро с водой и шмякнула на красное пятно, покрывавшее часть стола. – Дочиста!

Я в отчаянии принялся возить тряпкой по темной, вязкой красной субстанции.

– Прополощи!

Я напустил в пижамные штаны. Из-за слез перед глазами все расплывалось.

Фелиситас снова погрузила мою руку в воду. Она манипулировала мной, как марионеткой.

Я послушно вытирал стол и возвращался к ведру. Вода с каждым разом становилась краснее.

– Прекрати реветь, – приказала она, сжав мне пальцы.

Я резко дернулся и опрокинул ведро.

– Убирайся вон!

В комнату вошел отец:

– Что случилось?

– Паршивец все разлил.

На непослушных ногах я с трудом выбрался оттуда и подбежал к запертой на замок двери. Мать не вышла следом и не окликнула меня. Луна висела слишком высоко, света уличного фонаря не хватало на весь двор, окрестные дома почти целиком тонули в темноте. Шум встревожил одну из собак, и вслед за ней загавкали остальные – ночь наполнилась лаем.

Мои попытки беззвучно открыть дверь, за которой был Хулиан, окончились впустую.

Я сидел на земле, прислонившись к двери. Отец уже вернулся в дом. Мать вышла из комнаты и на секунду остановилась, глядя на меня. Вспоминая тот момент, я думаю, что она, возможно, намеревалась меня утешить, обнять. Но людоеды не обнимаются. Я опустил голову, съежился и уткнул лицо в колени. И сидел там до рассвета.

Хулиан открыл глаза, когда было еще темно. У него болели голова и тело, но больше всего – голень, которую сломал отец. Я много раз спрашивал брата о том, что произошло в чулане, однако он оставлял мои вопросы без ответа. Наконец, через неделю, он разбудил меня в полночь и начал говорить, словно испытывая органическую потребность выплеснуть эти слова из своего привычного к молчанию тела.

С огромным усилием и болью в сломанной ноге Хулиан сел, чтобы понять, где находится. Различив тусклый свет, проникающий в окно, пополз туда. Попытался встать, опираясь на стену, нащупывал замок. Кричал, возвышая голос, которым почти не пользовался, кричал, потому что телесная и душевная боль делали тишину невозможной.

Он кричал и кричал, пока за своими криками не услышал звук, очень похожий на мяуканье. Одной рукой Хулиан потянулся к выключателю на стене.

В картонной коробке лежало существо, ставшее причиной всему. Ярость заставила брата позабыть о боли. Из-за сломанной кости он не мог ступить на ногу и упал. Хулиан подполз к коробке, засунул руку внутрь и вместо кота обнаружил младенца. Самого маленького, которого когда-либо видел.

От него воняло.

Хулиан понял, что слышал не мяуканье, а тихий человеческий плач.

– Перестань, – приказал он, обхватив голову руками.

Однако ребенок, повинуясь инстинкту самосохранения, в присутствии Хулиана заплакал пуще прежнего. Возможно, просил спасти его. Но Хулиан не понял и зажал уши.

– Замолчи!

Боль в ноге сводила с ума.

– Заткнись, – опять приказал он дрожащим от слез и гнева голосом.

Потом поднял младенца и стал трясти, сжимая ребра.

– Заткнись!

Хулиан снова встряхнул и сдавил сильнее.

– Замолчи!

Одной рукой прикрыл ему рот и нос.

– Заткнись!

Через некоторое время, убедившись, что ребенок затих, Хулиан положил его обратно в коробку и свернулся калачиком на полу.

Потом закрыл глаза и невольно уснул.

– Это была не кошка, – сказал мне брат на следующий день. Когда отец отпер чулан, я кинулся внутрь. Хулиан лежал на полу в мокрых от мочи штанах, с опухшими от слез глазами, полным соплей носом и взъерошенными волосами. – Это был младенец. Теперь он заткнулся.

Я подошел к стоявшей рядом с Хулианом коробке и уже почти разглядел внутри ребенка, как вошел отец и поднял ее.

– Проклятие, – резко сказал он и размашистым шагом вышел с коробкой в руках.

Я хотел помочь брату подняться, но боль в сломанной ноге была нестерпимой. Я сидел с ним до тех пор, пока не вернулся отец. Он подхватил его с пола так же легко, как младенца в коробке, и отнес к врачу.

Хулиан возвратился с гипсом на левой ноге. Он ходил на костылях. Звук новой походки говорил вместо слов: я научился узнавать настроение брата по силе, с которой тот стучал костылями по полу. В школе я носил за него рюкзак, учебники, стремился угадывать его мысли, предвосхищать желания. У меня тоже были костыли – вина и раскаяние, куда более тяжелые и громоздкие. Я сидел с ним на переменах, молча слушая, как он жует бутерброды, которые Исабель готовила нам по утрам, всегда одинаковые: с клубничным джемом и маслом. Я брал книги из школьной библиотеки и читал – иногда вслух, иногда молча, – пока брат смотрел в пустоту. Хулиан не выражал ни одобрения, ни осуждения моих действий. Я читал вслух, очень громко, когда тревога становилась невыносимой и меня захлестывало его молчание. Чтение помогало, звук собственного голоса поддерживал невидимыми нитями.

Когда сняли гипс, я ожидал, что брат будет ходить как прежде. Однако этого не случилось: левая нога так и осталась непослушной. Он хромал, и я тоже – не физически, но ментально.

В 1936 году мир охватила агония, в Испании началась гражданская война, Гитлер открыл Олимпийские игры в Берлине, «Гинденбург»[10] совершил свой первый полет, а я месяц за месяцем выхаживал брата.

В следующем году разбомбили Гернику[11], а крушение «Гинденбурга» предвосхитило катастрофу, которой вот-вот предстояло разразиться и оставить горы трупов взрослых и детей по всей Европе.

В нашем доме тоже были мертвые дети, и мы с Хулианом начали избавляться от останков.

Однажды днем нас позвала мать. Они с отцом показали нам клочок земли в палисаднике, дали мне лопату и велели копать. Много усилий не потребовалось: на этом месте прежде уже зарывали останки. Я сделал несколько взмахов, и мать вручила Хулиану ведро.

– Вылей в яму.

Я мельком увидел крошечную голову.

– Засыпь землей, – приказала Фелиситас мне.

Так мы начали участвовать в семейном бизнесе.

Через неделю мы с отцом отправились выносить пакеты на отдаленные пустыри. Хотя работать приходилось не каждый день, я научился отличать женщин, приходивших рожать, от тех, кто приходил за абортом. Я ненавидел тех, которые делали аборты и бросали своих детей.

Мне было десять лет, а Хулиану восемь. Дети, которые избавлялись от останков других детей.

Исабель стала к нам еще ласковее и поила укрепляющим тоником, возможно в надежде поддержать не только наше тело, но и дух.

«Вестник альенде»

ПОГИБ ПИСАТЕЛЬ ИГНАСИО СУАРЕС СЕРВАНТЕС

Леонардо Альварес

2 сентября 1985 г.

Мексиканский писатель Игнасио Суарес Сервантес, пятидесяти девяти лет, погиб в ДТП в результате лобового столкновения с другим автомобилем. Авария произошла на объездной дороге Хосе Мануэля Савалы после 18:00.

«Скорая помощь» доставила пострадавших в больницу, где писатель скончался.

Завтра останки Суареса будут перевезены в похоронное бюро Гайоссо, принадлежащее Феликсу Куэвасу, в Мехико, где состоится прощание.

Министр культуры, а также многие деятели культуры и искусства и политики выразили соболезнования.

Игнасио Суарес оставил после себя огромное литературное наследие, которое принесло ему несколько наград. Он писал сценарии для фильмов, и его последней работой стала «Кровавая игра».

Писатель сотрудничал с литературными журналами и вел еженедельную колонку в газете «Ла Пренса», ставшей для него родным домом.

Произведения в жанре нуар благодаря его самому известному персонажу, детективу Хосе Акосте, закрепили за Суаресом славу одного из величайших представителей этого литературного направления.

Мир праху его.

7

Среда, 4 сентября 1985 г.

7:23

Элена смотрит на себя в зеркало; взгляд натыкается на седой волос, который она выдергивает вместе с двумя каштановыми. От нее пахнет переживаниями, постелью, грустью – такой запах исходит от людей, охваченных тоской, неверием, растерянностью, скорбью. Два дня назад Игнасио Суареса похоронили, и с тех пор она не выходила из своей комнаты, несмотря на попытки тети Консуэло ее вытащить.

После того как писатель покинул гостиницу, Элена первым делом расспросила сотрудников насчет брошенных под дверь фотографий. Она искала Игнасио в местах, где он часто бывал, а не найдя, пыталась отвлечься, решая текущие вопросы в «Посада Альберто» – гостинице, которой управляет. Элена работала без остановки, чтобы не думать и тем самым рассеять поселившуюся внутри тоску. Она чувствовала боль в груди и дрожь, на первый взгляд незаметную, но усиливающуюся с каждой секундой из-за отсутствия вестей от Игнасио.

Заперевшись в комнате писателя, Элена села на кровать и стала перелистывать страницы лежавшей на постели красной тетради. Игнасио всегда писал в одинаковых красных тетрадях, священных для него. Никому не дозволялось вторгаться на расчерченную мелкой клеткой территорию, в дебри убористого почерка, похожего на зашифрованное послание. Он ничего не зачеркивал и не вымарывал. Элена встала с кровати, потянулась за ручкой на столе и совершила грех вторжения в святая святых:

Засранец.

Идиот.

Где ты?

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Она оскорбляла его на бумаге, пока не уснула за столом. Поздно ночью Элена вышла в мятой одежде и с растрепанными волосами, чтобы узнать про Игнасио. «Не звонил? Не вернулся?» – спросила она у ночного охранника, но тот лишь пожал плечами. Остаток ночи Элена провела без сна и на следующий день снова занялась работой в гостинице, однако не переставала думать об Игнасио. На звонки домой в столицу (вдруг он там?) никто не ответил. Элена объехала улицы города в надежде найти машину писателя, позвонила в Красный Крест, в больницу, в полицию.

Было восемь двадцать шесть вечера (она точно знает время, потому что сверялась с часами в среднем трижды за минуту), когда прибежала Консуэло, сестра-близняшка ее матери, крича, что им нужно ехать в больницу: Хосе Мария, ее отчим, попал в аварию. Элена едва успела захватить сумку.

– А если позвонит Игнасио? Я не могу уехать. – Она в нерешительности замерла на пороге.

– Ты в своем уме? – поторопила Консуэло, выхватывая у нее ключи от машины.

В городской больнице их принял дежурный врач и объяснил, что Хосе Мария в операционной с внутренним кровотечением.

– Он умрет? – спросила Консуэло.

Врач, молодой парень, недавно окончивший университет, замялся с ответом.

– Он в очень тяжелом состоянии, но жив. Сопровождавший его мужчина погиб.

– Кто с ним был?

– Я не знаю. Сюда же привезли водителя другой машины, совсем еще юнца.

– Элена, – раздалось у нее за спиной.

Обернувшись, женщина увидела Эстебана дель Валье, друга детства; это она познакомила его с Игнасио, когда тот изъявил желание поговорить с судмедэкспертом.

– Что ты здесь делаешь?

– Нам сообщили, что Хосе Мария попал в аварию, мы только приехали. Кажется, он в очень тяжелом состоянии. – Приблизив лицо к щеке Эстебана для приветствия, она уловила запах формальдегида, въевшийся в его одежду и кожу, ставший неотъемлемой частью его личности.

– Игнасио у меня, – прервал он.

– У тебя? Что он здесь делает? Я весь день его ищу.

Элена быстрым шагом направилась к моргу. Она знала дорогу, потому что однажды сопровождала Игнасио: тот приходил к Эстебану уточнить описание мертвого персонажа в книге, над которой тогда работал. В нарушение всех правил, больничных и своих собственных, Эстебан позволил им присутствовать во время процедуры. Игнасио поспорил с Эленой, что она не протянет здесь и пяти минут. Элена подошла к покойнику и поставила хладнокровный и окончательный диагноз: «Он словно из воска». Это была не первая ее встреча со смертью: она не рассказывала Игнасио, что в возрасте десяти лет нашла в поле своего деда, умершего от сердечного приступа. Годы спустя Элена несколько бесконечных минут глядела на труп брата Альберто, проигравшего битву с врожденными увечьями. Мертвец, к которому она не испытывала эмоциональной привязанности, вызвал у нее сильное любопытство. Однако само место, холод, следы крови, бело-зеленая мозаика, ощущение пребывания в склепе были невыносимы. В тот момент она осознала свою бренность, словно смерть близких преисполняла ее лишь грустью, тогда как незнакомый, чужой покойник заговорил с ней о конце жизни. «Мы приходим в этот мир, чтобы состариться и умереть, вот и все», – подумала Элена. От этой мысли свело живот, тошнота переросла в паническую атаку. Ей было так плохо, что Игнасио оставил насмешки при себе и весь день ее успокаивал.

– Что Игнасио понадобилось у тебя? – спросила Элена, когда Эстебан ее догнал.

Мужчина перегородил ей путь, взял за плечи и очень медленно сказал:

– Игнасио умер. Он был с Хосе Марией в машине.

– Игнасио? Нет, не может быть! Наверное, ты его с кем-то спутал.

– Это Игнасио. Я не ожидал встретить тебя здесь, как раз поднялся, чтобы позвонить из приемной, – не хотел говорить с аппарата в морге. Я собирался начать… процедуру, когда подумал, что, возможно, ты не знаешь о его смерти. И тут услышал твой голос.

– Я хочу его увидеть.

– Нельзя, это запрещено.

– Я хочу его видеть, Эстебан. Мне нужно увидеть его.

Теперь, наконец оторвавшись от зеркала, Элена возвращается в постель, берет красную тетрадь Игнасио, с которой не расстается уже сутки, находя в ней успокоение, и пишет:

Никогда не думала увидеть на железном столе твое тело, твой труп, тебя и в то же время совсем не тебя. Голого, распухшего, израненного, изуродованного, безучастного и такого мертвого.

Я отвечала на вопросы и заполняла бумаги в больнице, пока не явилась твоя бывшая жена с детьми. Эстебан позвонил им, сказал, что должен известить детей: хотя они и не были близки с отцом, следовало сообщить им о твоей смерти. Я так ушла в себя, что не сразу поняла, о ком речь, пока один из них не назвал твое имя. Я сидела на пластиковом стуле, превратившись в простого зрителя, в свидетеля хождений туда-сюда твоих детей, преувеличенных и нелепых рыданий твоей бывшей, соболезнований, которые доставались ей. Во мне нарастал гнев, оттесняя печаль. Ты был моим покойником все то время, пока она ехала двести сорок пять километров из Мехико. Когда тело отдали, они повезли тебя на катафалке в Мехико, а я осталась здесь и на следующий день решила отправиться в столицу. Они забрали тебя, твое тело, и никто не объяснил мне куда; я тоже не спросила, не смогла этого сделать, чувствовала себя чужой. Ты принадлежал им, а не мне. После того как твоя семья уехала, Эстебан сообщил мне о похоронном бюро, куда тебя отвезут, но не захотел меня сопровождать.

Кем я была в твоей жизни? Любовницей на полгода – на каждый приезд? Что мне осталось от тебя? Возможно, только эта тетрадь. Проклятие. Меня без церемоний оттерли в сторону. Я сама отошла, не чувствуя себя вправе что-то требовать.

Во время отпевания в похоронном бюро твоя бывшая сидела перед гробом между двумя вашими детьми. Я избегала думать о ней все те годы, что мы были вместе, и почти убедила себя в ее отсутствии. Она так рыдала и икала, что священнику пришлось возвысить голос, чтобы перекричать ее всхлипы. Она любит привлекать внимание. Не понимаю женщин, которые, как она, не закрашивают седину. Не знаю, то ли они делают это из лени, то ли избегают химии, то ли восстают против системы, обязывающей женщин всегда быть молодыми, то ли они хиппи и не следят за собой или предпочитают тратить деньги на другие вещи. Я стояла у колонны, скрытая стеной людей в черном. Пришло много журналистов и творческой богемы всех мастей, актрис и актеров из твоих фильмов, художников, монтажеров, скульпторов и, конечно же, писателей. Я была незнакомкой и, возможно, единственной, кто расскажет тебе, как прошли твои похороны. Имеет ли это значение сейчас?

Священник утверждал, что знает тебя много-много лет. Я никогда не узнаю и не знала; мое место здесь, в параллельной вселенной, где ты жил шесть месяцев в году, более чем в двухстах километрах от мира, в котором я чужая. Если честно, я стараюсь сдерживаться, хотя, возможно, теперь у тебя есть доступ к моим мыслям и ты знаешь, что я в ярости.

Ублюдок. Ты ублюдок. Ты и Хосе Мария. Что ты с ним делал?

Во время отпевания твоя бывшая сморкалась так, что было слышно отовсюду, а потом совала грязные платки в лифчик. Один из ваших сыновей гладил ее по растрепанным волосам почти всю церемонию, прервавшись только на «Отче наш», когда взял ее за руку.

Нет.

Вру.

Она не уродина. Она не сморкалась и не держала носовые платки в лифчике. Правда в том, что она не плакала и сохраняла невозмутимость на протяжении всей церемонии. Священник мог говорить, не повышая голоса. Да, она не закрашивает седину и мне не нравится ее стрижка, все верно. Теперь ты знаешь. Это я плакала. Я была вдовой, а не та, которая не пролила по тебе ни слезинки.

Когда священник закончил и люди разошлись, я подошла к гробу. Меня так и подмывало стукнуть пару раз и спросить, там ли ты; единственным подтверждением была фотография на почетном месте у ящика.

Когда мы направились к кладбищу, пошел дождь, и, конечно же, кто-то сказал, что небо тоже грустит и прочие глупости, которые говорят перед лицом смерти. На кладбище яркие зонты выбивались из окружающей серости. Пройдя через ворота, мы словно попали в черно-белое кино – цветная картинка померкла. Вскоре дорожки превратились в грязевые потоки, в которых мы утопали едва не по щиколотку. Никто не знал, где тебя похоронят. После несчастного происшествия тело нельзя кремировать, его оставляют на случай дальнейших расследований на семь лет (если вдруг ты задавался вопросом, почему тебя не кремировали). Наконец нам показали дорогу.

Твои дети и бывшая жена встали возле разверстого чрева могилы.

Один из рабочих сообщил по рации, что яма готова. Я огляделась, чтобы увидеть, откуда тебя понесут. Забыла сказать: похоронное бюро напоминало цветочный магазин из-за количества композиций, которые затем привезли на кладбище и клали на другие могилы, так как здесь для них тоже не нашлось места. Кому-то пришла в голову идея раздать белые цветы, чтобы возложить их на твой гроб, – очень по-голливудски, хотя не слишком уместно для Французского кладбища в Мехико, где мы стояли впритык.

Когда прибыл гроб, небо осветилось молниями, а раскаты грома сопроводили твое сошествие в землю, очень театрально. Дождь усилился, и некоторые снова открыли зонты, пока могильщики опускали гроб на веревках. Никто не произносил прощальных речей, и мы не могли бросить горсть земли или пожелать упокоения. Когда тебя опустили, то сразу начали закапывать. Кто-то кинул цветок в поглотившую тебя яму – твою последнюю остановку на пути в никуда. Остальные последовали его примеру. Напряжение спало – у подруги твоей бывшей, все это время находившейся рядом, даже случился приступ нервного, истерического смеха, отчего присутствующие тоже заулыбались. Под нарастающий стук капель мы в спешке пожелали тебе доброго пути; надеюсь, мы еще увидимся.

Чувствуя опустошение, Элена медленно закрывает красную тетрадь, идет в ванную, включает кран и, вопреки обыкновению, залезает в душ до того, как нагреется вода. Холодные струи стекают по ее плечам, шее, спине, груди, даруя уставшей коже мимолетное облегчение; капли на теле напоминают слезы, словно она плачет каждой по́рой. Элена берет шампунь и, намыливая голову, с закрытыми глазами думает о Хосе Марии. Со дня аварии она не ходила к отчиму, он в искусственной коме. Ополаскивая волосы, она чувствует, что вместе с грязью смывает и туман, который не давал ясно мыслить со дня смерти Игнасио.

8

Среда, 4 сентября 1985 г.

12:38

Элена Гальван провела больше часа в кресле рядом с Хосе Марией. Сама того не осознавая, она переняла ритм дыхания отчима. Ее гипнотизирует едва заметно поднимающаяся и опадающая грудь. Элена разглядывает покрытое пятнами, опухшее, в синяках и ссадинах лицо, усеянное бородавками и родинками, которые появились за двадцать лет брака с ее матерью. Она гладит его руку и чувствует запах тела, смешанный с больничным дезинфицирующим средством.

– Что произошло? – спрашивает она вполголоса, чтобы не разбудить тетю Консуэло, дремлющую в другом кресле.

Хосе Мария не отвечает.

Консуэло мотается туда-сюда между больницей и гостиницей с того дня, как ее зятя госпитализировали. Она должна заботиться о Соледад, своей сестре-близняшке, а теперь еще и о Хосе Марии. Кроме того, тетя взяла на себя дела гостиницы, которыми Элена полностью пренебрегала после похорон Игнасио.

– Он очнулся? – внезапно спрашивает Консуэло, потирая глаза, проводя рукой по лицу и пытаясь встать.

Элена качает головой.

– Подожди, не вставай резко, голова закружится.

– Во сколько ты приехала?

– Некоторое время назад.

– Надолго?

– Нет, мне нужно вернуться в гостиницу, чтобы разгрести текущие дела.

Консуэло медленно подходит к Хосе Марии, поправляет простыню, проводит рукой по редким седым волосам, целует зятя в лоб и похлопывает по груди.

– Просыпайся, – шепчет она ему на ухо, а затем говорит Элене: – Я приеду следом, посижу еще часик. Займись работой, это единственное, что поможет тебе излечить скорбь. Я рада, что ты выбралась из комнаты. – Консуэло подходит к племяннице, гладит ее по щеке и обнимает. – Давай, иди. Загляни к своей маме, мы про нее забыли со всем этим.

– Со всем этим, – повторяет Элена и думает, что больше никогда не увидит Игнасио.

Она сдерживала слезы, пока шла по коридорам. Выйдя из больницы, она садится в машину и с силой хлопает дверцей. Ком в горле не дает дышать. Элена наклоняется к рулю и плачет, машина трясется в такт ее рыданиям. Наконец она берет себя в руки, трогается с места и вытирает лицо рукавом свитера.

В гостинице ее останавливает дежурный администратор:

– У вас посетитель, он ждет уже больше часа, – говорит девушка, указывая на мужчину.

– Эстебан, что ты здесь делаешь?

Элена провожает друга в свой кабинет. Там одна из горничных вытирает пыль со стола.

– Я же просила не выбрасывать бумаги, которые лежат сверху, они могут быть важными, – упрекает она.

– А если я этого не делаю, вы ругаетесь, что я ничего не убираю.

– Оставь нас, – просит Элена, кивая на дверь.

– Я еще не закончила.

– Закончишь позже.

– Тогда только завтра, потому что сегодня уже не успею, – грозит горничная, встряхивая тряпку. Воздух наполняют сверкающие на свету пылинки.

– Выйди и закрой дверь.

Элена указывает Эстебану дель Валье на стул:

– В чем дело?

– Как ты, Элена?

– Плохо, очень плохо. С трудом встаю с постели, до сих пор не могу осознать произошедшее, все надеюсь, что Игнасио вот-вот появится в дверях. Я ездила в больницу к Хосе Марии, он до сих пор в коме. – Она прикрывает глаза руками и пытается подавить в зародыше бурю, которая собирается у нее внутри. – Черт, я без конца плачу.

Судмедэксперт молчит; робко протягивает руку, чтобы прикоснуться к ней, но тут же одергивает себя и переплетает пальцы. Элена встает и исчезает в ванной, а Эстебан принимается нервно ходить по комнате; он также испытывает глубокую печаль из-за потери друга.

– Прости, Эстебан. Мне сегодня стоило гигантских усилий встать, и, если честно, единственное, чего я хочу, так это вернуться в постель, принять снотворное и проснуться через неделю, две или месяц, когда мне будет не так плохо.

– Я понимаю, не извиняйся. Прости, что беспокою. Я тебе кое-что принес. Решил его не сдавать, подумал, ты захочешь оставить себе.

Эстебан достает из кармана брюк цепочку с медальоном.

– Цепочка Игнасио…

Элена подносит руки ко рту, и пара слезинок скатывается по ее щекам.

– Извини. – Она вытирает глаза.

– Здесь изображен какой-то святой. Ты его знаешь?

– Нет. Игнасио говорил, что это покровитель, перед которым ему предстоит объясняться.

– Писательские штучки, наверное…

– Эстебан, я должна сказать тебе кое-что важное, – произносит Элена после затянувшегося молчания. – Утром того дня, когда Игнасио разбился, под дверь подсунули две фотографии убитых девушек.

– Что?

– Игнасио показал их мне, когда я проснулась. Я не разглядела лиц: снимки были сделаны издалека, «Поляроидом». На одном из них было написано: «Найди меня».

– «Найди меня»?

– Игнасио вел себя странно, сказал, что убийства – это послание для него.

– Где фотографии?

– Не знаю, он их забрал.

– Возможно, они среди его вещей, которые извлекли из машины, я выясню. Что еще Игнасио тебе сказал?

– Уходя, он попросил меня, если не вернется, сохранить все вещи из его номера и не отдавать ни детям, ни бывшей жене.

Эстебан расхаживает по комнате, нервно потирает руки и достает из кармана рубашки пачку сигарет.

– Можно? – спрашивает он, и Элена отрицательно качает головой.

– В гостинице нельзя курить.

Эстебан возвращает пачку в карман и делает еще несколько шагов по кабинету.

– Элена, послушай, не говори никому то, что я тебе открою. Когда я осматривал тела убитых девушек, меня прервали двое агентов и не дали закончить процедуру. Должно быть, здесь замешан кто-то из правительства или крупного бизнеса, влиятельные люди из города или штата. То же самое было пару лет назад, когда привезли тело парня, которого перед смертью изнасиловали и пытали, помнишь?

Элена качает головой, нетерпеливо барабаня пальцами по столу.

– Виновником тогда оказался сын какого-то министра. Его отправили за границу. Родственники погибшего просили честного правосудия, но распоряжением губернатора дело закрыли. Думаю, убийцу девушек не будут искать, потому что они уже знают, кто это. Я разведаю насчет фотографий и скажу, если что-нибудь найду.

Они выходят из комнаты и молча идут к главным дверям, погруженные в свои мысли.

– Спасибо. – Элена прижимается щекой к щеке Эстебана и запечатлевает воздушный поцелуй. Наблюдая, как он садится в машину, она застегивает цепочку на шее, и медальон ложится ей на грудь.

Пятый фрагмент

Рассказывая о себе, я не хотел бы надевать венец мученика. В детстве мне нравилось представлять себя отважным героем романов. Я пристрастился к приключенческим книгам, читал Эмилио Сальгари, Стивенсона, Марка Твена. Мечтал быть принцем Сандоканом[12], графом Монте-Кристо, Эрролом Флинном из экранизации «Капитана Блада». Погружаясь в истории, я забывал, что ходил по городу с пакетами человеческих зародышей, воображал, что занимаюсь чем-то другим, лгал самому себе. Со временем ложь станет для меня образом жизни, я превращусь в профессионального лжеца, в писателя.

Сегодня утром я навестил Хулиана, чтобы уточнить некоторые воспоминания. У него иной взгляд на события прошлого. Абсолютной правды о том, каким было наше детство, не существует. Память обманчива. Мы сочиняем свою жизнь, поэтому я и люблю художественную литературу.

Жизнь – это огромная пустота, которую мы пытаемся заполнить и осознать, пока однажды, без предупреждения, нас не настигает смерть, и уже ничто не имеет значения: ни то, как ты жил, ни то, чем занимался, ни то, что помнишь.

В начале сентября 1940 года мне было четырнадцать лет и я разработал план, как сдать родителей полиции. В моем воображении он казался идеальным; на практике у него имелись недостатки. Я стал избавляться от пакетов все ближе к дому, квартал за кварталом, в надежде возбудить подозрения.

Я только что выплеснул ведро в канализацию, когда раздался стук в дверь. Фелиситас занималась пациенткой, Эухенией Флорес. Я побежал оставить ведро рядом с чаном для стирки, чтобы потом ополоснуть.

В дверь снова постучали. Мать сняла окровавленный халат и вышла, не заперев комнату на ключ: женщина потеряла слишком много крови и Фелиситас не смогла ее разбудить.

Не знаю, сколько женщин погибло в нашем доме. Вероятно, не одна, так как методы и навыки моей матери вряд ли годились для чрезвычайных ситуаций и непредвиденных обстоятельств.

Фелиситас вымыла руки, пригладила волосы и направилась к входной двери.

Опередив ее, я открыл и вздрогнул при виде двух полицейских.

– Да?

– Родители дома? Мы хотели бы задать несколько вопросов.

Я кивнул. «Пакеты, – пронеслось у меня в голове. – Они здесь из-за пакетов».

Мужчины последовали за мной в прихожую, где мать, не выказывая беспокойства, поприветствовала их.

– Сеньора, мы пришли задать вам несколько вопросов по поводу сообщения о найденном в квартале отсюда пакете со странным содержимым.

– Странным?..

– Не хотим вас пугать, – продолжил второй офицер. – Речь о человеческих останках, точнее – эмбрионах.

– Боже!

Зажав рот руками, Фелиситас опустилась на один из двух стульев, где женщины каждый день ждали своей очереди. Мать заметно разволновалась: она была уверена, что пакеты выбрасываются далеко от дома.

– Моя мама… – начал я, но слова застряли во рту. – Она…

– У моей жены больное сердце, ваш визит ее встревожил, – перебил отец.

– Мама, с тобой все в порядке? Тебе плохо? – спросил Хулиан. Я не заметил, когда он появился. Брат заговорил, пытаясь выгородить Фелиситас, и его поведение окончательно превратило нас в сообщников детоубийц.

Извинившись, офицеры попросили связаться с ними, если увидим поблизости что-нибудь необычное. Мы с отцом и Хулианом проводили их до двери, а затем отец конвоировал меня с братом назад. Фелиситас с криками набросилась на нас, размахивая лопатой, которой закапывали останки. Карлос Конде возвышался за спиной жены.

– Недоумки! Где я велела оставлять пакеты?

Хулиан толкнул меня, спасая от материнского удара, и мы оба упали. Затем, вскочив на ноги, кинулись к себе в комнату, хотя правильнее было бы выбежать на улицу вслед за полицейскими.

Отец предотвратил побег, схватив меня за шиворот. Хулиан из-за хромоты и боли в ноге не мог быстро передвигаться. Мать снова замахнулась лопатой и на этот раз глубоко порезала мне правую руку. В ответ я пнул Фелиситас. В четырнадцать лет я был выше ее как минимум на десять сантиметров – выше и сильнее, – но чувствовал себя беспомощным карликом.

От удара она упала. Я стряхнул отцовскую хватку. Хулиан кинулся за спасением в тот самый чулан, где его заперли несколько лет назад. Сцена повторялась. Я не успел добежать до входной двери: отец огрел меня лопатой по спине, оставив порез в форме полумесяца на правой лопатке, и я растянулся на полу лицом вниз.

– Нет, Хулиан! – услышал я крик Исабель и потерял сознание.

Очнувшись, я с трудом сообразил, что лежу щекой в липкой луже крови, натекшей с головы.

Помню только размытые образы.

Из комнаты, где Фелиситас принимала пациенток, вышла женщина. Родителей поблизости не было. Отец рассек Хулиану лоб той же лопатой.

– Отвезите нас в больницу, – потребовала Исабель у женщины. Позже мы узнаем ее имя – Эухения Флорес.

Эухения Флорес едва держалась на ногах. Мы сели в ее машину, и водитель отвез нас в больницу Хуареса, где нам обработали раны, а ей спасли жизнь.

Женщина взяла на себя расходы на наше лечение. Покинув больницу, мы с Хулианом отправились в комнату Исабель в одном из коммунальных домов на Калье-де-Месонес.

9

Среда, 4 сентября 1985 г.

18:33

Элена Гальван отхлебывает кофе из чашки, наблюдая за полетом ласточки, которая садится на высоковольтный кабель. Картинка напоминает нотные линейки. Сделав еще один глоток, она возвращается мыслями в материнскую спальню и ставит чашку на стол, где соседствуют лекарства, шкатулка, пепельница и фарфоровая статуэтка от «Льядро» с отбитыми руками. Элена подходит к матери и гладит ее по волосам, пока Консуэло кормит свою сестру-близняшку.

– Тетя, только представь: Эстебан сказал, что убийства девушек, возможно, не будут расследовать. Он не исключает, что замешана какая-то важная шишка, – говорит Элена шепотом, чтобы не разволновать Соледад.

Консуэло овдовела через год после свадьбы и не вышла замуж снова. Она вернулась в родительский дом, где тогда жила Соледад с детьми и первым мужем, и стала няней и второй матерью для племянников. Перед тем как войти в спальню матери, которую не видела со дня смерти Игнасио, Элена вытерла слезы и теперь старается не раскиснуть; она чувствует себя хрупкой, будто сахарной.

– Эстебану не следовало говорить тебе такие вещи, наверняка это полицейская тайна и он подвергает тебя опасности. – Консуэло кормит супом Соледад, устремившую взор в точку между стеной и пустым местом. Она открывает сестре рот, заводит в него ложку зеленой кашицы, затем массирует щеки, помогая сглотнуть. – Как думаешь, может, вставить трубку ей в желудок? Врач сказал, такое возможно.

Соледад широко распахивает глаза; последние несколько недель она контролирует движения век, и все живущие с ней выучили этот примитивный язык, давший Хосе Марии и Консуэло надежду на ее выздоровление. Для Элены надежда – место, полное ловушек и ведущих в никуда путей, мысленный трюк, чтобы сердце продолжало биться.

– Тетя! Нельзя говорить об этом при ней. Мы тебе ничего не будем вставлять, я не позволю, – обещает Элена матери, гладя ее по волосам. – Не волнуйся, мама. Ешь, пожалуйста.

Соледад отвечает неразборчивым гортанным звуком, и кашица вытекает у нее изо рта.

* * *

Один год, два месяца и двадцать один день назад у Соледад что-то лопнуло в мозгу, когда она наклонилась к баку с водой, где замачивала простыни с отбеливателем. Бак такой глубокий, что в детстве, в самые жаркие дни, Элена залезала туда целиком. Соледад повезло: садовник услышал всплеск и успел ее вытащить, прежде чем она захлебнулась. Врачи объяснили, используя сложные термины и латинские слова, что у Соледад лопнул сосуд в мозгу и поэтому она упала.

Через несколько недель ее выписали, вернув Элене женщину с потерянным взглядом, отрешенную от мира.

Ей потребовались месяцы, чтобы избавиться от гнева на состояние матери; она винила врачей в том, что они навставляли в нее трубки вместо того, чтобы позволить ей умереть, и довели до состояния, присущего скорее растению, нежели человеку. Элена хотела подать в суд на больницу, но помешала срочная необходимость заботиться о Соледад и полностью взять на себя управление гостиницей. Она научилась разговаривать с матерью и отвечать самой себе, если не отвечал кто-то другой, почти всегда Консуэло или Хосе Мария.

«Посада Альберто» была домом родителей Соледад и Консуэло, Чоле и Чело, как их называли в детстве. Соледад со своим первым мужем превратили его сначала в пансионат, а затем в мотель, пока Элена не подросла и не стала понимать, что происходит за дверями комнат. Они вернулись к пансионату, чтобы дети не росли в обстановке торопливой любви, хотя постоянные клиенты ушли не сразу. А потом родители развелись. Элена выросла среди постояльцев, работая официанткой, горничной и администратором.

* * *

– Ты уже освободила комнату Игнасио? – спрашивает у нее Консуэло на ухо, а затем подносит стакан с соломинкой к губам Соледад.

Игнасио Суарес внес плату за комнату номер восемь на весь год: хотя он жил в ней всего шесть месяцев, здесь был его второй дом.

– Еще нет.

– Придется, если хочешь использовать ее снова.

– Да, знаю. Займусь, как только мы закончим с мамой.

– Я позабочусь о ней, иди сейчас, нечего долго думать.

Консуэло делила с сестрой материнство, затем развод, управление гостиницей, а теперь стала ее штатной медсестрой. Придатком, идентичным переводчиком, отвечавшим на то, на что не могла Соледад, дополнением, позволяющим ей поддерживать связь с миром.

* * *

Элена выходит из материнской комнаты и пересекает патио. Ключ скользит в потной ладони. Она знает наизусть комнату, которую он отпирает. Элена лично следила, чтобы во время уборки не передвигали ни книг, ни тетрадей. Единственный раз, когда она осмелилась просмотреть бумаги и одежду в шкафу, Игнасио заметил и пригрозил выехать из гостиницы. «У меня фотографическая память, и я запоминаю детали, которые не помнит никто», – сказал он ей, перекладывая на место сдвинутые книги.

Элена распахивает дверь, не решаясь войти, чувствуя невидимый комок в горле, и прокашливается, чтобы унять волнение. Включает свет. Комната уже не та и, хотя она по полгода оставалась незанятой, теперь опустела по-настоящему: мебель, книги, бумаги, одежда, обувь, сигареты, пепельница, магнитофон – все внутри будто осиротело; даже на картинах, масках и фигурках демонов, вызывающих у Элены неприязнь, лежит отпечаток заброшенности. Она делает долгий, глубокий вдох, закрывает глаза и собирает волосы резинкой, которую всегда носит на руке как браслет; когда что-то заставляет ее нервничать, она перетягивает ниспадающий до середины спины каскад волос, которые упрямо красит в каштановый цвет.

* * *

Игнасио приехал три года назад. Припарковав машину в центре города, он спросил у полицейского, где можно остановиться; в этот момент по иронии судьбы Элена переходила улицу, и офицер ткнул пальцем в ее сторону:

– Есть одна гостиница, которую содержит семья этой женщины.

Игнасио увидел хвостик, танцующий в такт шагам. Ему понравилось движение волос, и он поспешил догнать женщину.

– Офицер сказал, что у вас есть гостиница, – обратился он к ней посреди улицы.

Пытаясь скрыть испуг и учащенное сердцебиение, Элена ответила:

– Да, небольшая, семейное заведение.

– То, что мне нужно, хотя я не собираюсь приезжать с семьей. – Он подмигнул и добавил, протянув руку к пакету с фруктами: – Позвольте, я помогу. Не могли бы вы показать дорогу до гостиницы?

Игнасио кивнул на свою машину.

– Вы часто садитесь в чужие машины? – спросил он, когда она уселась на пассажирское сиденье.

– Нет, но мне нужно донести продукты, а с вами не придется топать пешком.

* * *

Элена подходит к неубранной постели; простыни смяты, как он их оставил. На кровати – книга, открытая на сто пятьдесят второй странице, где писатель сделал несколько пометок своим крошечным почерком, заглавными буквами. Сверху лежит черная шариковая ручка. Элена садится на кровать, берет книгу и читает написанное: «Жить – значит погрязнуть в трясине. Уйти – почти так же бессмысленно, как и остаться». Удивленная, она поднимает глаза от страницы, слова кажутся ей дурным предвестием.

Элена возвращает книгу на прежнее место, словно в любой момент может вернуться Игнасио со своей фотографической памятью. Она поглаживает подушку, хранящую отпечаток головы писателя, ложится и кладет голову в углубление.

Скидывает туфли, снимает брюки и заползает под простыни.

Зарывается носом в подушку, улавливает запах Игнасио и наполняет легкие и свое существо тем, что от него осталось.

Она скользит рукой вниз по блузке, между грудей, к правому бедру. Снова вдыхает, и вот уже правая рука, словно отделившись от тела, ласкает пах, живот, лобок под шелковыми трусами, вызывая легкий трепет; тело пробуждается от прикосновения.

Элена вновь гладит бедро, пах, живот, пробирается под трусы и застенчиво поглаживает половые губы, пока не находит набухший клитор. Правая рука несколько секунд ласкает его, затем начинает тереть, заигрывать, массировать, нажимать, теребить. Напряжение в теле нарастает, дыхание учащается, ритмичное движение под простыней, источающей аромат Игнасио, усиливается и возбуждает ее, пока она наконец не выгибается со стоном, почти всхлипом. Элена застывает на несколько мгновений, теплая слеза катится из закрытых глаз. Медленно, не поднимая век, позвонок за позвонком, она расслабляется, восстанавливает контроль над своей правой рукой и вытаскивает ее. Потом откидывается на подушку и вскоре засыпает, окутанная запахом Игнасио; книга под боком охраняет ее сон.

10

Четверг, 5 сентября 1985 г.

Полночь

Эстебан дель Валье изучает разложенные на столе фотографии тел Летисии Альмейды, Клаудии Косио и Игнасио Суареса. Сделав глоток остывшего кофе, он берет снимок лица Клаудии Косио. Останавливает взгляд на маленьком отверстии посередине лба. Смотрит на него через увеличительное стекло. Два миллиметра, говорит он вслух. Выходного отверстия нет. Пулю он не нашел.

Среди убитых, с которыми ему приходилось иметь дело, в основном были пострадавшие в результате земельных споров крестьяне, жертвы ударов мачете, повздорившие пьяницы, женщины, лишенные жизни мужьями или другими родственниками, дети, погибшие по вине родителей.

Он впервые столкнулся с такой тщательно спланированной смертью. Почти произведение искусства, думает судмедэксперт и тут же корит себя за эту мысль.

Встав из-за стола, Эстебан подходит к шкафу, где хранится его коллекция пистолетов, поворачивает ключ, открывает дверцу. Он мог бы проделать все это с закрытыми глазами, точно зная, где лежит каждое из сорока восьми орудий. Эстебан берет «Колибри», миниатюрный пистолет, подарок Игнасио Суареса в благодарность за помощь. Тот умещается на ладони; идеален, чист, смазан маслом, как и все остальные. Раз в две недели Эстебан посвящает целый день уходу за своей коллекцией.

Игнасио разделял с ним любовь к оружию и был единственным, кто видел полную коллекцию Эстебана. Однажды он пригласил писателя на обед и вместо тарелок и столовых приборов разложил на столе пистолеты, словно на банкете. Игнасио брал их в руки один за другим, а Эстебан улыбался со своей половины стола, гордый, довольный, счастливый. После этого приятели отправились в любимую закусочную ужинать супом с креветками.

– Я привез тебе подарок, – сказал однажды Суарес, вернувшись в Сан-Мигель с экземпляром своего романа «Колибри несет смерть». Один из героев добивал своих жертв выстрелом в лоб из пистолета, идентичного тому, который Эстебан сейчас держит в руке. Его сконструировал австрийский часовщик Франц Пфаннль. – С точностью часового механизма, – пояснил Игнасио, когда Эстебан открыл подарочную коробку и увидел «Колибри». – Самый маленький калибр из существующих, две целых семь десятых миллиметра, полуавтомат. Всего в тысяча девятьсот четырнадцатом году было изготовлено около тысячи, это один из них.

При осмотре трупа Клаудии Косио Эстебан обнаружил круглое отверстие во лбу, с рваным краем, очень похожее на пулевое, только без выхода, без пули и без ожога. Он сразу вспомнил про «Колибри» и решил, что пуля застряла в мозге. Вряд ли из такого калибра удалось бы пробить череп насквозь, как произошло в романе Суареса: писатель не захотел исправлять ошибку, хотя Эстебан указал на нее.

Судмедэксперт не нашел ни пули в мозге Клаудии, ни ожогов вокруг входного отверстия.

Убийца устроил сцену, очень похожую на преступления из романа «Святые», который лежит на столе рядом с фотографиями.

– По крайней мере, у него хватило такта закрыть вам глаза, – говорит Эстебан снимку Клаудии.

Он направляет «Колибри» на лоб девушки. Пистолет настолько мал, что умещается между большим и указательным пальцами.

Что произошло на самом деле?

Единственным обладателем такого оружия был сам Игнасио. Он не мог в нее стрелять. И где пуля?

Эстебан берет блокнот и открывает книгу Игнасио, ищет сцену, в которой детектив Хосе Акоста обнаруживает труп женщины в похожей позе.

Когда детектив Хосе Акоста прибыл на место преступления, уже собралась толпа. Патрульные из двух полицейских машин пытались сдержать людей. Жертвой стала женщина лет тридцати пяти, из местных.

Продираясь через скопище зевак, Акоста отдал сопровождавшим его офицерам приказ оцепить место и разогнать толпу.

– Опять убийца Святых, – упрекнул какой-то мужчина. – Вместе с этой уже три жертвы. Сколько еще им нужно, чтобы его поймать?

Ничего не ответив, детектив продолжил путь и наконец добрался до тела, прислоненного к стене похоронного бюро, как и два предыдущих. Он больше, чем кто-либо, помнил о жертвах, а его мысли и действия были направлены только на поимку виновного. Внезапно перед мысленным взором Акосты пронеслось лицо – бросивший упрек мужчина был среди зрителей на месте предыдущих убийств.

– Задержать его! – крикнул Акоста, обернувшись.

Но человек исчез.

– Найдите его, – приказал детектив подчиненным.

Он подошел к трупу, оставленному в той же позе, что и два других: сидящим с раздвинутыми ногами. Шариковой ручкой коснулся выпирающего ложного живота – опять подушка. У женщины не было одной туфли, а узкую юбку разрезали, чтобы раздвинуть ноги. Руки сложены на животе. Присев, Акоста обнаружил те же следы физического удушения. Красная помада и румяна на щеках скрывали багровый цвет лица жертвы: макияж преступник нанес после убийства. Отверстие во лбу идеально круглое, чистое, без крови. На женщине золотые серьги, браслет, ожерелье и часы: ее убили не с целью ограбления.

– Зачем изображать беременность? – спросил он вслух, когда прибывшие офицеры доложили, что человек пропал.

– Испарился, – сказал один из них.

Закрыв книгу, Эстебан берет со стола фотографию Игнасио.

– Мы с тобой занимались одним и тем же, – говорит он. – Ты рассказывал истории о мертвых, а мое дело – истории, которые мертвые рассказывают мне. Я перестал искать невидимую «жизненную силу», как ее называл мой отец, чтобы взамен искать видимые причины смерти.

* * *

Он оказался рядом в тот день, когда реанимировали человека, который скончался в машине «Скорой помощи» и, по словам фельдшеров, две минуты пребывал в состоянии клинической смерти. Эстебан подошел в тот момент, когда мужчину выкатывали из машины, и спросил:

– Что вы видели? Есть ли что-то по другую сторону?

Фельдшеры попросили Эстебана не беспокоить пациента, но, прежде чем они исчезли с носилками в недрах больницы, мужчина ответил:

– Белый свет, восхитительный белый свет.

* * *

– Неужели только белый свет? – спрашивает Эстебан у Игнасио на фотографии.

Он вновь берет «Колибри», прицеливается в пустоту и спускает курок незаряженного пистолета.

Шестой фрагмент

Десятки мужчин и женщин в черном толкали меня, и я упал на землю, усыпанную маленькими острыми камешками, которые впивались в тело, как шипы. Отчаянное желание сбежать заставило меня вскочить на ноги.

На полпути я вспомнил про Хулиана и вернулся за братом, не представляя, где его искать. Хулиан не мог бегать и с трудом передвигался: увечная нога превратилась в балласт, словно мешок с песком, который с каждым шагом становился все тяжелее.

Я нашел его в кольце людей, кричащих: «Вот он! Вот твой сын!»

И голос моей матери: «Я вас убью!»

Я протолкался сквозь толпу, окружавшую брата, поднял его и подхватил под плечо.

Крики матери приближались: «Хулиан! Мануэль!»

Искалеченная нога мешала двигаться быстро.

– Пожалуйста, Хулиан. Сделай усилие. Помоги мне!

И тут я посмотрел ему в глаза. В них зияла пустота. Из похожих на пещеры впадин лезли белые черви, сыпались на меня и расползались по всему телу. Я швырнул брата на землю – при падении он разлетелся на куски, будто глиняная кукла или пиньята[13], наполненная белыми личинками.

– Хулиан! Хулиан!

Черви превратились в крошечных младенцев. Целая армия человеческих эмбрионов выползала из тела брата и взбиралась по моим ногам.

– Хулиан! Хулиан!

Я встряхнул одежду, и крошечные части эмбрионов, цепляющихся за меня изуродованными конечностями, упали на землю.

– Хулиан!

Я закричал наяву и разбудил Исабель. Она подбежала к нашей с братом кровати, где я отчаянно пытался избавиться от миниатюрных расчлененных младенцев, которые были не на одежде, а глубоко застряли в каждой клеточке моего тела, в моей памяти, в моей душе.

– Сними! Сними их с меня! – кричал я Исабель, вырываясь из ее объятий. – Сними их с меня!

Я махал руками и ногами.

Разделся до трусов. Плакал. Дрожал.

Хулиан и Хесус проснулись перепуганные.

– Тише, Мануэль, тише, все в порядке, тебе приснился кошмар.

Постепенно образы рассеивались, пока я, свернувшись клубком, лежал на полу, словно кукла с перерезанными нитями. Меня сотрясали яростные рыдания. Исабель села рядом, обняла меня и баюкала на коленях, как маленького ребенка.

– Успокойся, все в порядке. Все хорошо. Это всего лишь сон.

Хулиан и Хесус не проронили ни звука. Исабель, раскачиваясь, как лодка посреди бурного океана моего горя, гладила меня по волосам, по лицу и крепко прижимала к себе.

Плач постепенно стих. Она сидела со мной все в той же неловкой позе, пока я не успокоился. Призраки мертвых детей отступили, но ощущение их маленьких пальчиков на коже осталось.

Исабель подвела меня к кровати и не уходила, дожидаясь, пока я усну. Она провела рукой по моему лбу, по влажным волосам, прилипшим к лицу. Я не мог спать. Никогда больше. Призраки – это тени наших умерших, и те младенцы останутся со мной навсегда.

Мы уже неделю жили с Исабель и ее сыном Хесусом, которому тогда было десять лет. Врачи в больнице спросили нас о полученных травмах. Мы ничего не рассказали.

«Несчастный случай, – все повторяла Исабель, – произошел несчастный случай».

Она не хотела навлечь на себя неприятности, давать лишние объяснения, которые вынудят ее признаться в сговоре с моими родителями. Она не могла попасть в тюрьму: кто тогда позаботится о ее сыне? После выписки мы отправились в комнату, которую Исабель снимала на Калье-де-Месонес, где они с сыном спали на одной кровати, а мы с Хулианом – на другой.

Мой брат вновь погрузился в молчание. В тишину.

Мы начали новую жизнь, стали частью семьи Исабель Рамирес Кампос.

Родители нас не искали – к моему облегчению… и разочарованию. В глубине души я хотел услышать, как они просят прощения, говорят, что скучали по нам… Словом, получить хоть какое-то свидетельство раскаяния, привязанности. Глупо, знаю.

Мы с Хулианом пережили наших родителей.

По мере того как текли дни, мы познакомились с соседями. Сеньор и сеньора Альманса, глубокие старики, выглядели минимум на сто лет. Все их дети уже умерли. А про нас Бог забыл, шутили они.

Лупита, проститутка с именем девы[14], время от времени приводила к себе клиентов, но никто не сообщал об этом домовладельцам, потому что женщина принимала самое активное участие в посадас[15] и в празднике Девы Марии Гваделупской.

Семья Рамирес из десяти человек. Кто-нибудь из их детей всегда торчал под лестницей, или на заднем дворе, или в прачечной, или даже на крыше.

Дом стоит и по сей день – все те же двадцать две комнаты на сотне квадратных метров и фасад из вулканической породы, окрашенный в серый цвет. В вестибюле – высокий потолок с длинными деревянными балками, в центре которого до сих пор сохранилась черная люстра, а также пара крестов, установленных монахами-августинцами в XVIII веке.

Именно тогда мы впервые почувствовали себя свободными. Искали работу в мелочных лавках, разбросанных по всему проспекту, и снова носили пакеты, только теперь с товарами. Мы трудились по мере наших сил: Хулиан – подручным у сапожника в небольшой мастерской на рынке, я – за прилавком у фруктовщика.

Исабель не разрешила нам уйти из школы; мы ходили туда по утрам, а днем открывали для себя жизнь.

Иногда я убегал пошпионить за родительским домом и прятался у ворот. У нас была тихая улочка, если не считать занятий моей матери, которую соседи обвиняли в пристрастии к темной магии.

Вместо Исабель родители наняли новую домработницу, Марию Санчес.

Почти каждый день отец выезжал на своем «Крайслере» избавляться от пакетов.

Теперь, когда речь зашла о машине отца, я отчетливо вспомнил запах его сигар. Светлый табак, сказал он мне однажды сквозь облако выпущенного дыма. Ты похож на поезд, заявил я. Мне в ту пору было лет пять-шесть. Он курил, а я глубоко вдыхал дым, пытаясь задержать его внутри, наслаждаясь сочетанием обращенных ко мне слов – самое близкое подобие дружеского общения со стороны отца, словно пара похлопываний по спине: светлый табак. Всегда кури с шиком, словно кинозвезда, сказал он в другой раз.

Впервые я закурил в четырнадцать. Рамон Гарсиа Алькарас стоял на общей лестнице. Я уже видел его здесь, он работал репортером криминальной хроники в «Ла Пренсе» и большую часть дня отсутствовал. Рамон прислонился к одной из серых перегородок лестницы, делившей здание пополам, и курил, уперев одну ногу в стену, засунув правую руку в карман брюк. У него были вьющиеся черные волосы и шрам на правой брови: как выяснилось – след от удара о дверной косяк.

– Ты один из мальчишек, переехавших к Исабель, – объявил он, наставив на меня сигарету и выпуская облако, которое тут же развеял ветер.

– Да, меня зовут Мануэль, – ответил я и протянул правую руку.

– Рамон Гарсиа Алькарас.

Я молча обменялся с ним рукопожатием, не зная, что еще сказать.

– Хочешь? – Он протянул мне пачку. Я неловко взял сигарету и, вспомнив отцовские слова, решил выкурить ее с шиком.

Рамон жил в комнате на верхнем этаже. В доме все знали, кто чем зарабатывает, – секреты здесь долго не хранились.

– Расскажешь свою историю? – спросил он, поднося зажигалку. Я резко вдохнул, закашлялся и несколько минут не мог остановиться, легкие и глотка горели огнем. Рамон рассмеялся. – Дурачок, мог бы предупредить, что никогда не курил.

В свои двадцать Рамон жил с матерью и бабушкой; его отец сидел в тюрьме за грабеж. Он работал в «Ла Пренсе» с пятнадцати лет – начал посыльным и со временем дорос до репортера.

– Мою историю?

– Да, расскажи, кто ты, где живешь, чем занимаешься.

Я несколько раз кашлянул, прикидывая, смогу ли сделать еще одну затяжку, чтобы успеть сочинить историю и при этом не выглядеть по-идиотски.

– Вначале все кашляют, – сказал Рамон. – Табак – это метафора жизни: он дорого обходится, вызывает головокружение, неприятен на вкус. Однако, как только втянешься, не сможешь бросить, он станет твоим товарищем, сообщником. Ты думаешь, что получаешь удовольствие, а правда в том, что он тебя убивает, как и жизнь. Лучшая затяжка – первая, возможно, и вторая. После третьей куришь только для того, чтобы докурить, потому что накрепко пристрастился. Первую затяжку делаешь ты, дальше сигарета вытягивает соки из тебя.

Пока он разглагольствовал, я с трудом докурил первую и, будто наплевав на его предостережения, взял из пачки еще одну.

– Настойчивый. Хорошо. Никогда не сдавайся, – проговорил Рамон, поднося зажигалку к моему лицу.

У меня очень сильно кружилась голова, но я больше не кашлял.

– Почему вы с братом живете с Исабель?

– Родители уехали в Веракрус и оставили нас с ней до своего возвращения, – выпустив дым, поспешно ответил я, чтобы избежать дальнейших расспросов.

– Помедленней, не вдыхай так глубоко, а то вырвет. Потихоньку. Тут все как в жизни: не глотай ее большими кусками. Заработаешь несварение.

Я кивнул и вдохнул осторожнее.

– Не верю, что твои родители уехали.

– Почему?

– Потому что профессия научила меня распознавать ложь.

– Я не лгу.

Я швырнул окурок на пол и сделал вид, что давлю его ботинком, чтобы не смотреть Рамону в глаза. Тот взглянул на часы и засобирался уходить.

– Нужно вернуться в редакцию, дежурю в ночную смену. – Он ободряюще похлопал меня по плечу и снова пожал руку. Затем взъерошил мне волосы и попрощался: – Увидимся позже, малыш.

Насквозь пропахший табаком, я застыл, где стоял, и с легким чувством головокружения смотрел, как Рамон прощается по пути с соседями. При каждом шаге он слегка подпрыгивал, словно в подошвах его туфель имелась невидимая пружина. Я хотел, чтобы этот парень стал моим другом.

11

Пятница, 6 сентября 1985 г.

7:03

Элена открывает глаза. Она проспала всю ночь. Шторы в комнате Игнасио задернуты, так что вокруг царит полумрак. Книга, лежавшая рядом, падает на пол и окончательно будит ее. Элена проводит рукой по простыням, словно хочет приласкать бывшего постояльца; минули буквально столетия с тех пор, как она вошла сюда прошлым вечером.

«Игнасио мертв», – говорит она себе, чтобы вернуться в реальность, которая обрушивается на нее, стоит включить настольную лампу. Элена торопливо встает и натягивает вчерашнюю одежду. Потом берет кое-какие вещи и выходит из комнаты со всеми красными тетрадями. В коридоре она смотрит в один и другой конец, опасаясь, как бы ее не заметили: привычка выработалась, пока Игнасио был жив и она не хотела, чтобы мать узнала об их отношениях. Вскоре Элена возвращается за коробкой, в которой он хранил папки, рукописи, письма и бумаги, намереваясь просмотреть их позже, подальше от взгляда Молоха, покоящегося на книжной полке. Они редко занимались любовью здесь: Элене казалось, что за ней наблюдают статуэтки, всюду сопровождавшие Суареса и составляющие предмет его гордости. У Игнасио была большая коллекция рисунков, картин, книг, фотографий идолов и демонов из преисподней; в гостинице он держал лишь малую их часть.

Элена вспоминает, как помогала Игнасио раскладывать вещи в тот день, когда он приехал в отель на полгода.

– С чего такой интерес к дьяволу? – спросила она, удивленная количеством его олицетворений.

– Мне нравится.

– Как это может нравиться? Он тебя не пугает?

– Нет, это просто образ, воплощение зла, практически автопортрет человеческой расы.

– Автопортрет?

Элена провела пальцем по фигурке Молоха.

– Людьми управляет страх; он всегда был нашим двигателем, нашим защитником.

– Страх?

– Да, Элена. Представь себе первобытного человека перед лицом всевозможных угроз, дикими зверями, хищниками с клыками и когтями… Без этого внутреннего звоночка мы бы исчезли. Страх – эмоция, отвечающая за сохранение вида. Известно ли тебе, кого мы, люди, боимся больше всего?

Элена неуверенно указала на фигурку сатаны.

– Нет. Мы боимся другого человека, поскольку знаем, на что мы способны. Демоны всего лишь образы, созданные одним человеком для господства над другим посредством запугивания. Люди обращаются к церкви скорее из страха перед адом, нежели из любви к Богу.

Она слушала Игнасио, не сводя глаз с фигурки размером не больше тридцати сантиметров, наполовину быка, наполовину человека.

– Но зло существует.

– Да, только у него лицо человека, а не демона.

* * *

Воспоминание об этой сцене меркнет, когда Элена открывает ящик стола и находит связку ключей на черном шнурке. Она кладет их в коробку и снова натыкается на демона.

– Нет, я не возьму тебя с собой. Никого из вас не возьму. Потом решу, что с вами делать.

Спрятав вещи Игнасио, как он велел, Элена торопливо принимает душ и погружается в работу.

* * *

Хосе Мария и Консуэло отошли от дел в гостинице, чтобы посвятить себя заботе о Соледад после ее возвращения из больницы, так что фактически семейный бизнес лег на плечи Элены. Взяв управление на себя, она начала вносить изменения: переделывала номера, переставляла мебель, расширяла ванные комнаты и бассейн. В ресторане увеличили количество столиков, заменили старые шторы и скатерти на более современные. Гостиницу закрыли на четыре месяца; армия рабочих, сантехников, каменщиков, плотников, электриков и садовников приходила и уходила, доставляя беспокойство Игнасио, который не позволял провести преобразования в своей комнате. «Сделаешь это, когда я съеду или умру», – заявил он Элене, не зная, что предрекает ближайшее будущее. Разрешил только поменять дверь и покрасить наружные стены.

* * *

30 апреля 1964 года Соледад стирала белые простыни, до которых больше никого не допускала. Все принимали это за одержимость; на самом деле таким способом она абстрагировалась от мира. Замачивание, отбеливание, чистка, развешивание давали ей необходимую передышку, безмолвное пространство, возможность отрешиться от окружающих и найти себя. Она словно медитировала, оттирая пятна и тревоги, полоская вещи и мысли, почти неизменно связанные с Альберто, ее сыном. К тому времени, как она вывешивала белье сушиться на солнце, мучившие ее заботы отступали. Затем Соледад убирала высохшие простыни и страдания и складывала в идеальном порядке.

Небо было безоблачным. Соледад любила такие дни, потому что солнце выбеливало простыни; она полоскала белье, когда услышала крики Консуэло, зовущей ее в комнату сына, который родился с культей вместо левой руки и пороком сердца.

«Талидомид[16], – виновато объясняла Соледад тем, кто спрашивал о состоянии мальчика. – Я принимала талидомид во время беременности».

После рождения ребенок был на грани жизни и смерти и долго находился в больнице. Его сердце билось то сильнее, то тише, но не останавливалось, вопреки прогнозам врачей, которые в ту пору не знали всех побочных эффектов препарата.

Через несколько лет врач спросил:

– Вы принимали талидомид? – Она уже забыла название. Доктор напомнил: – Лекарство от тошноты и головокружения во время беременности.

Соледад задумалась.

– Да, принимала, – наконец подтвердила она, не зная, что после этого откровения уже не будет смотреть на сына прежними глазами. Чувство вины сожрет ее изнутри, и Соледад посвятит жизнь ребенку, забыв о других, включая мужа и Элену.

Она попытается загладить вину, стать его отсутствующей левой рукой и возместить биение сердца, которое могло остановиться в любую секунду.

* * *

Соледад прибежала в комнату, где Консуэло пыталась реанимировать ее сына. Увидев бесчувственное тело на руках сестры, она будто увидела саму себя с безжизненным телом своего маленького мальчика.

После того как врач констатировал смерть, Соледад вышла из дома и направилась на Калье-дель-Льяно, где остановилась у дома номер семьдесят три. Она звонила и стучала дверным молотком, пока ей не открыли.

– Мне нужно поговорить с мужем, – сказала она застывшей на пороге женщине.

– Альберто умер, – объявила Соледад мужу, не дав ему времени произнести хоть слово. – Он дома.

Поставив прах сына на полку, она велела сестре собрать вещи мужа и отправить в дом его любовницы. А затем распорядилась повесить на двери табличку «Продается», ни с кем не советуясь, да и кто посмел бы ей перечить?

Двадцать шестого июля появился Хосе Мария. Он выбрал этот город из-за названия, созвучного с именем его сына Мигеля, только что умершего в возрасте пятнадцати лет от рака. Болезнь появилась без предупреждения в виде припухлости на бедре, бугорка, который можно было принять за фурункул. Первые злокачественные признаки заявили о себе за два месяца до праздника Рождества Иоанна Предтечи[17]. У Хосе Марии с женой было чуть меньше полутора месяцев, чтобы попрощаться с сыном и отпустить его. Они остались одни, с потухшей любовью, связанные лишь узами скорби. Один знакомый Хосе Марии отправился искать счастья в Мексику и рассказал ему о городке под названием Сан-Мигель-де-Альенде. Это побудило Хосе Марию принять решение об отъезде и произнести слова, висевшие в воздухе между ним и его женой в ожидании, пока кто-нибудь не возьмется их озвучить.

– Я уеду, после того как в последний раз пройду по углям. Ради себя и нашего сына.

Хосе Мария родился в испанской провинции Сория, в городке Сан-Педро-Манрике. Согласно семейной традиции, в пятнадцатилетнем возрасте он впервые совершил «пасо-дель-фуэго», проход по «ковру» из дубовых углей – ежегодный ритуал, проводимый в ночь перед праздником Рождества Иоанна Предтечи у церкви Девы Марии.

Двадцать третьего июня, через двадцать дней после смерти сына, Хосе Мария пытался растянуть пять секунд, необходимые, чтобы пройти три метра по раскаленным углям. Он представил, что несет на спине Мигеля точно так же, как носил каждый год с тех пор, как мальчику исполнилось четыре. Люди приветствовали Хосе Марию со слезами на глазах, а некоторые даже уверяли, что видели ребенка на спине отца. Он прошел, не проронив ни слезинки, а неделю спустя, на рассвете, с чемоданом вышел из дома. Хосе Мария сдерживал слезы после похорон; единственным свидетельством скорби был насморк, из-за которого он постоянно хлюпал носом.

Не успел самолет взлететь, как Хосе Мария уснул, вымотанный бессонными ночами: ему едва удавалось поспать один-два часа в сутки.

По прибытии в Сан-Мигель, чувствуя себя немного отдохнувшим, он отправился искать жилье и наткнулся на вывеску «Продается» на доме Консуэло и Соледад. Соледад открыла дверь и показала ему жилище.

– У этого дерева любил играть мой сын Альберто. Вот качели, на которых он качался, и сарайчик, где он прятался. Вот конюшня, здесь мы держим Лулу, корову, к которой он привязался еще малышом, и поэтому мы ее не продали. Она уже очень старая, скоро сама помрет, мы не хотим ее забивать. Альберто не мог доить одной рукой, зато любил гладить Лулу по спине, когда доил кто-нибудь другой, и подставлять голову под вымя, чтобы пить теплое молоко, которое текло ему в рот и брызгало на лицо…

– Давно он умер? – прервал Хосе Мария.

– Почти три месяца, – ответила женщина, и в это мгновение Лулу замычала, будто поняла каждое слово.

Соледад не плакала по сыну, потому что не чувствовала за собой такого права. Когда Лулу качнула головой из стороны в сторону, колокольчик, надетый на нее Альберто, зазвенел, и Соледад больше не могла сдержать рыдания.

– Простите, простите, – пыталась выговорить она, склонив голову на грудь Хосе Марии – должно быть, под тяжестью горя. Женщина не заметила, в какой момент это произошло.

Соледад не сразу поняла, что он трясется не от ее рыданий, а от своих собственных. Они стояли, всхлипывая и обнимая друг друга, до тех пор, пока буря эмоций не начала стихать, а потоки слез не превратились в мелкую морось, сопровождавшую их весь остаток дня. Вечером они рассказали друг другу свою историю и выпили несколько бутылок вина, запершись в комнате Соледад, где и уснули в одной постели, изнуренные скорбью.

– Я хочу, чтобы ты стала моим партнером, – предложил Хосе Мария через неделю, – не продавай гостиницу.

Соледад приняла предложение, просто кивнув, не проронив ни слова.

12

Пятница, 6 сентября 1985 г.

9:00

Сидя за рабочим столом, Элена чувствует себя незваной гостьей, словно кабинет принадлежит кому-то другому. Все бумаги и карточки выглядят чужими, незнакомыми. «Перестань вести себя как зомби, – приказала она себе утром, крася ресницы перед зеркалом. – Не вздумай сегодня плакать, у тебя не водостойкая тушь. – Элена наставила на отражение щеточку с черной краской. – Хватит уже драмы».

– Тут какие-то люди требуют открыть комнату сеньора Игнасио. Я им сказала, что это запрещено, но они говорят, что как его родственники имеют право забрать вещи, – трещит одна из работниц, вбегая в кабинет.

Элена поспешно выходит и натыкается на бывшую жену и детей Игнасио.

– Доброе утро. – Она протягивает дрожащую правую руку. – Меня зовут Элена Гальван, я управляющая гостиницей.

– Мы знаем, кто вы, – заявляет бывшая жена писателя, скрестив руки на груди, даже не пытаясь ответить на приветствие. На ней черная юбка ниже колен, туфли на шпильке, белая блузка с длинными рукавами. – Мы пришли за вещами отца моих детей.

Элена открывает рот, чтобы вставить слово, но тут вмешивается один из сыновей, Андрес:

– Извините мою маму, она до сих пор очень переживает из-за папиной смерти.

Элена делает отрицательное движение головой и так же молча указывает дорогу в комнату номер восемь. Андрес шагает рядом. Она идет, опустив глаза в пол, время от времени бросая косые взгляды на сопровождающих; стук каблуков бывшей жены заполняет тишину.

«Я в процессе развода, – сообщил Игнасио в их первую ночь вместе. – Мы с женой расстались некоторое время назад и уже начали оформлять документы». – «Я ни о чем тебя не прошу, – ответила Элена, – я сама только недавно развелась». – «Возможно, ты послужишь тем толчком, который мне был нужен, чтобы начать процедуру», – настаивал Игнасио.

Ей не нравилось чувствовать себя ответственной за развод, и она ощущает вину и стыд перед его бывшей женой. Элена встряхивает головой, прогоняя эту мысль.

– Пришли.

Она открывает дверь и отступает в сторону, пропуская их. Потом непроизвольно делает шаг внутрь, но Антонио, старший сын, останавливает ее поднятой рукой:

– Мы сами разберемся, – говорит он и закрывает дверь у нее перед носом.

* * *

Час спустя два удара в дверь отвлекают Элену от счетов, которые она просматривает без особого интереса.

– Да?

Стук повторяется.

– Элена? Это Андрес, я пришел попрощаться и поблагодарить вас, мы уходим.

Она открывает дверь и мельком видит, как женщина садится в черную машину у входа в гостиницу.

– Все хорошо?

– Да. Я хотел спросить вас о красных тетрадях моего отца. Мы нашли очень мало вещей. В комнате больше ничего не было?

– Нет. Мы не заходили туда после аварии. Думали, что вы приедете, и не хотели ничего трогать, да и не знали бы, что делать.

– Можете не притворяться, нам прекрасно известно, в каких отношениях вы состояли с моим отцом.

Элена отводит взгляд от темных глаз Андреса, делает шаг назад и слегка теряет равновесие. Он подходит ближе и указывает на ее шею.

– Отцовский медальон.

Она накрывает вещицу левой ладонью.

– Игнасио мне его подарил.

– Как странно, он никогда с ним не расставался.

Не опуская руку, Элена пожимает плечами в качестве единственного ответа. Антонио сигналит из машины, чтобы поторопить брата.

– Простите мою мать, она так и не смирилась со слабостью отца к другим женщинам. Удивительно, почему они так долго не разводились.

– Женщинам? – От Элены не ускользнуло множественное число.

– Женщинам.

– Могу я чем-то еще вам помочь?

– Нет, большое спасибо, извините за беспорядок, который мы оставили. Вот моя визитка.

Элена кивает.

Андрес берет ее за плечи и целует в левую щеку. Собственные губы ее не слушаются, и она не отвечает на поцелуй.

– Андрес Суарес, психиатр, – читает Элена вслух.

Седьмой фрагмент

1941 год мы встретили в непривычном спокойствии. Хулиан стал говорить больше, ему исполнилось четырнадцать, за три месяца он вырос на пару сантиметров.

Рамон устроил меня разносчиком газет и курьером в «Ла Пренсу». Я вот-вот должен был окончить среднюю школу и хотел стать журналистом, как мой друг. Он подарил мне костюм, рубашку и галстук, в которых я каждый день приходил на работу.

Незаметно для себя я стал реже наведываться к родительскому дому, хотя по-прежнему не пропускал ни одной недели.

На первом этаже здания находилась бакалейная лавка «Ла Империаль», которой заправлял дон Франсиско Паэс. Он был не в ладах с моими родителями, потому что они тоже хотели арендовать это помещение, но Паэс предложил больше денег: решающий аргумент для домовладелицы. Вскоре после того родители арендовали другое местечко на Калье-де-Гвадалахара и открыли магазин всякой всячины «Ла Кебрада», чтобы использовать его в качестве прикрытия для своей основной деятельности. Там они торговали продуктами и заключали сделки купли-продажи детей.

* * *

Мы с Рамоном сидели на лестнице и курили его сигареты без фильтра, слушая несмолкающую болтовню занятых стиркой женщин, так непохожих на мою мать. Почти все были с детьми, цеплявшимися за материнские юбки. Женщины обменивались советами, смеялись, иногда плакали, и слезы мешались с водой, в которой полоскали одежду.

Рамон разрушил завораживающий плеск воды.

– Мне нужна хорошая история, – сказал он.

– Здесь их полно.

– Здесь?

– Да, здесь, – повторил я и в качестве демонстрации обвел рукой место, где мы сидели.

Рамон посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую, сделал глубокую затяжку и медленно выпустил облачко дыма, чтобы придать значимости своим словам.

– Прачечные – это метафора жизни. Если бы ход времени можно было услышать, звук напоминал бы журчание воды. Мы полощемся в воде, как грязная одежда. Мы выросли в материнской утробе, как рыбы, и принудили себя к существованию на земле, но наша жизнь вращается вокруг воды. Я уверен: небеса представляют собой жидкую субстанцию, где наши души вновь могут плавать.

Я буквально видел, как от его слов поверхность воды в емкостях для полоскания пошла рябью.

– Люди не хотят читать о метафорах, их интересуют другие истории.

– Какие?

– Преступления, убийства. Человеку нравится узнавать о чужих несчастьях – так он убеждает себя, что у остальных дела обстоят не лучше.

– Тут много несчастий: сына сеньоры Иоланды зарезали, а виновного не посадили. У доньи Авроры муж-каменщик упал с пятого этажа.

– Да, да, знаю.

– И?..

– Мне нужно нечто громкое или даже сенсационное, что привлекает нездоровый интерес читателей и превращает чужую трагедию в спектакль.

– Спектакль?

– Такова суть моего ремесла, Мануэль: писать о громких преступлениях. Взволновать читателей, дать им тему для обсуждения за обедом, на работе. Первый раз я услышал о преступлении в шесть лет.

Он снова вынул пачку сигарет. Я уселся на ступеньку рядом с ним, и Рамон поведал свою историю, делая необходимые паузы, чтобы добавить драматизма.

– Помню, как отец сообщил нам новость, которую прочел в газете: «Мисс Мексика» убила своего мужа, генерала армии. Ее тут же окрестили мужеубийцей. «И к тому же она бесстыжая», – заявила моя мать с кухонным полотенцем в руке. Я поднял новость из архива, когда начал работать репортером. Мария Тереза де Ланда-и-де-лос-Риос стала «Мисс Мексика» в 1928 году, в восемнадцать лет. Первым ее скандальным поступком было позирование в купальнике, из-за чего мама и назвала ее бесстыжей.

С улыбкой Рамон сунул сигарету в рот и, не закуривая, продолжил. Сигарета поднималась и опускалась в такт его словам.

– Мария Тереза работала учительницей начальных классов, говорила по-английски и по-французски. Хотела быть независимой, что вызывало еще большее осуждение. Она изучала стоматологию и уверяла, что у женщин способностей не меньше, чем у мужчин. Но, не доучившись, девушка тайно вышла замуж за генерала Мойсеса Видаля Корро, на шестнадцать лет старше ее. Первый год супруги жили в Веракрусе, как и твои родители. Возможно, они даже были знакомы с семьей генерала, который там родился.

Я едва не опустил глаза.

– Вряд ли.

– По возвращении в Мехико они поселились в доме, принадлежащем семье Марии Терезы. Генерал не разрешал ей выходить на улицу или читать газеты, потому что приличной даме негоже узнавать о преступлениях и непотребствах. В воскресенье, 25 августа 1929 года, Мария Тереза проснулась поздно утром и спустилась в кухню, чтобы приготовить завтрак. Она искала мужа, а взамен нашла на кухонном столе его «смит-вессон»: тот лежал на газете, открытой на странице с заголовком: «Сеньора Мария Тереза Эррехон Лопес де Видаль Корро обвиняет своего мужа генерала Мойсеса Видаля Корро в двоеженстве». Негодяй женился на двух женщинах с одинаковым именем, а кроме того, имел двух дочерей от первого брака. В интервью мне Мария Тереза сказала, что не сомневалась: муж оставил ей пистолет, чтобы она покончила с собой. Он воображал, что убитая горем женушка, прочитав новость, с отчаяния застрелится и таким образом решит проблему. Этого не случилось. Она прождала его допоздна, сидя за тем же столом в синем кимоно, в котором обычно спала.

«Я вышла за тебя по любви, а ты поступил со мной подло», – сказала она, перед тем как выстрелить.

Рамон сложил правую кисть пистолетом, подул на указательный и средний пальцы, выпустив изо рта сигаретный дым, сделал затяжку, направил воображаемое оружие себе на висок и продолжил.

– Щелк. Она разрядила в него пистолет и не смогла покончить с собой, хотя пыталась. Затем бросилась на генерала, испачкав одежду в крови. На несколько месяцев ее заключили в тюрьму в Белене. Мария Тереза явилась на слушание облаченная в черный шелк, в шляпе из тафты, в чулках и держалась так, словно ждала от присяжных сочувствия и сострадания. Она похудела на несколько килограммов, и несчастный вид вкупе с выступлением адвоката помогли ей избежать наказания. Это был последний суд присяжных в стране. Других интервью она не давала, а со мной поговорила, чтобы показать женщинам, что, вопреки всему, жизнь продолжается.

Уже стемнело. Рамон встал. Я проследил взглядом за длинной и худой фигурой; его смуглое лицо в темноте казалось мрачным. Он отряхнул штаны и провел рукой по вьющимся волосам.

– Я иду спать. Воспользуюсь тем, что сегодня нет дежурства в редакции, и лягу пораньше.

Насвистывая, Рамон поднялся по лестнице. Я слышал, как он поприветствовал мать и бабушку, потом дверь закрылась.

Не знаю, сколько времени просидел на той же ступеньке, пока кто-то из соседей не согнал меня, чтобы я не мешал.

В полночь, не в силах уснуть, я встал с постели, тихо вышел из комнаты, постучал в окно Рамона и негромко позвал:

– Рамон, мне нужно с тобой поговорить.

За стеклом появилось заспанное лицо приятеля, затем он открыл дверь.

– Я знаю женщину, которая убивает детей.

– Что?

– Я знаю женщину, которая убила много детей, – повторил я шепотом, чтобы слова не отразились от стен и не проскользнули в какую-нибудь из комнат.

Рамон вышел в шортах и белой футболке.

– Женщина, убивающая детей?

– Она акушерка и иногда убивает новорожденных и… других, при абортах.

Я не мог смотреть ему в глаза: боялся, вдруг по зрачкам он прочтет, что речь о моей матери.

– Кто она? Где живет?

– Я покажу дом. Если хочешь узнать больше, спроси владельца магазина на первом этаже.

– Откуда тебе все известно? Или ты разбудил меня посреди ночи только за тем, чтобы отправить на поиски владельца магазина?

– Поговори с этим человеком, его зовут Франсиско Паэс.

Я побежал вниз по лестнице, однако Рамон догнал меня почти у входа в комнату Исабель.

– Что еще ты знаешь? Как связан с этой женщиной?

– Завтра я покажу место, но больше ничего не проси, пожалуйста.

Я кинулся в комнату и залез в постель. Сердце было готово сломать грудную клетку, лицо покрывала испарина. Мне приснилось, что мать гонится за мной с ножом.

Ранним утром 6 апреля 1941 года без объявления войны Гитлер со всей яростью обрушился на Югославию за то, что она не поддержала союз со странами нацистского блока. Военная агрессия, известная под кодовым названием «Операция “Наказание”», продлится четыре дня. Гражданское население Белграда к такому не готовилось: было Вербное воскресенье. В результате бомбардировок погибли тысячи горожан, а дым над столицей виднелся за многие километры. В тот день я начал собственную операцию «Наказание» – совершил неожиданную атаку на своих родителей.

В семь утра Рамон ждал наготове. От страха у меня сдавило горло, хотелось плакать, кричать, казнить себя.

Я показал ему «Ла Империаль» – магазин был открыт, как и в любой день недели.

– Подожду тебя здесь, не хочу светиться.

Он пересек улицу, представился Паэсу репортером отдела полицейских новостей в «Ла Пренсе» и объяснил, что пришел насчет поданной им жалобы. Сначала Паэс хотел выставить визитера за дверь, но Рамон разговорил мужчину, пообещав оказать посильную помощь для скорейшего рассмотрения его заявления в полиции.

Запах из канализации невыносимый, пояснил тот и рассказал, как сантехник вытащил вату и тряпки, испачканные кровью, и что женщина в квартире наверху – незаконная акушерка.

Паэс и Рамон договорились встретиться на следующий день.

7 апреля 1941 года тысячи сербов искали под завалами своих родственников в надежде, что авианалет не повторится, когда люфтваффе вновь учинили расправу над Королевскими ВВС Югославии. Я пошел на работу в редакцию. Все утро поступала информация об агрессии нацистов, но в тот день это не имело для меня значения. Я изо всех сил старался не думать о бомбе, которая вот-вот взорвет моих родителей. Во рту пересохло, голова отяжелела, руки дрожали. Я не мог сосредоточиться на работе, два или три раза чуть не упал и едва не сшиб кого-то с ног в коридоре.

Вечером, когда я вернулся домой, Исабель еще не пришла с работы. Я лег и притворился, что сплю: не хотелось смотреть в глаза ни Исабель, ни Хулиану.

Исабель работала у Эухении Флорес, женщины, которая отвезла нас из родительского дома в больницу. Из-за аборта она сутки провела на грани жизни и смерти, потеряла много крови, а в результате осложненной инфекции в матке пришлось ее удалять. Исабель присматривала за женщиной, пока та лежала в больнице, и после выписки Эухения Флорес предложила Исабель место домработницы. Муж, конгрессмен Рамиро Флорес, так и не узнал настоящую причину, по которой его супруга перенесла указанную операцию, поскольку в то время находился в отъезде с тогдашним президентом Мануэлем Авилой Камачо.

* * *

9 апреля 1941 года в киосках появился номер «Ла Пренсы» с заголовком во всю полосу, потрясшим добропорядочных горожан:

СЕНСАЦИОННОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ АКУШЕТКИ,

РАСЧЛЕНЯЮЩЕЙ НОВОРОЖДЕННЫХ

Несмотря на ошибку в слове «акушерка», это был журналистский успех. Тираж разошелся полностью.

Владелец бакалейной лавки в Роме обнаружил в канализации две детские ножки и многочисленные куски ваты.

Предположительно, человеческих эмбрионов выбрасывала исчезнувшая хозяйка магазина на Калье-де-Гвадалахара.

По прибытии двух патрульных машин Паэс вновь вскрыл сточную трубу. У входа в дом столпились соседи.

Мои родители исчезли.

По наводке Франсиско Паэса полиция и репортеры отправились в «Ла Кебраду» на Калье-де-Гвадалахара, но и там их не нашли.

СЛУЧАИ РАСЧЛЕНЕНИЯ НОВОРОЖДЕННЫХ

Дон Франсиско Паэс, довольно молодой мужчина, владеет магазином «Ла Империаль», расположенным в доме номер девять по Серрада-де-Саламанка, в районе Рома, прямо под квартирой незаконной акушерки Фелиситас Санчес.

«Около месяца назад забились дренажные трубы, выходящие на улицу. – Паэс указал на недавно залитый цементом участок. – Оттуда вынули две детских ножки. Одна из них почти разложилась, из чего мы сделали вывод, что она принадлежала другому ребенку. Поставили в известность домовладельца. Пожаловались на невыносимую вонь, исходящую от этих и от других останков, завернутых в грязные окровавленные тряпки».

В заметке Рамон коротко изложил показания Марии Гонсалес, продавщицы из «Ла Кебрады», домработницы, принятой на место Исабель Рамирес Кампос, соседей, охотно ответивших на вопросы, а также Франсиско Паэса, его жены и патрульных.

Не обнаружив Фелиситас Санчес дома, патрульные выяснили, что она может находиться в магазинчике, который содержит на Калье-де-Гвадалахара, и прибыли туда через несколько минут.

Как сообщила сеньорита Мария Гонсалес, продавщица магазина, хозяйка ушла в шесть утра. Однако другие люди рассказали следователям, что видели ее пятнадцатью минутами ранее, из чего следует, что она сбежала, узнав, что на нее заявили в полицию как на виновницу нескольких детоубийств.

С полным основанием можно утверждать, что Фелиситас Санчес занималась сохранением репутации некоторых «приличных сеньорит» из Ромы или согрешивших замужних женщин. Когда ее «наука» не позволяла провести искусственное прерывание беременности, Санчес убивала новорожденных, а затем расчленяла на части и смывала в унитаз, чтобы потоком нечистот их вынесло в Большой канал. Такой способ она сочла менее рискованным, чем тайно хоронить крошечные тела или выбрасывать их в мусорные баки.

Как известно, в течение длительного времени полиция находила останки эмбрионов и новорожденных в разных местах Ромы. Возможно, именно эта женщина, устав закапывать младенцев (в большинстве случаев погибших от удушения), прибегнула к процедуре их расчленения для лучшего сокрытия своих преступлений.

До поздней ночи полиция не могла найти «акушерку» Фелиситас Санчес, история которой до такой степени возмутила жителей Серрада-де-Саламанка и близлежащих улиц, что ее уже окрестили Чудовищем. Как мы узнали из неофициальных источников, за домом Санчес установлено специальное наблюдение и, стоит убийце приблизиться к нему или к «Ла Кебраде», как ее схватят. Власти полны решимости выяснить, где она хоронила останки, найденные под полом магазина «Ла Империаль», и какие матери позволили столь ужасным образом расчленить своих детей только для того, чтобы скрыть грех.

13

Пятница, 6 сентября 1985 г.

10:14

Похожий на картонного человечка в помятом от постоянного ношения костюме, личный секретарь судьи Бернабе́ Кастильо повторяет:

– Судья не может вас принять, он уехал на встречу.

Умберто Франко, владелец «Вестника Альенде», встает с черного кожаного кресла, где прождал больше получаса, пока его примут вместе с Мигелем Передой, сотрудником следственного управления и частым сообщником Франко в его эскападах.

Семья Франко владеет заправочными станциями в штатах Керетаро и Гуанахуато. Много лет назад отец Умберто Франко захотел участвовать в политике – окольными путями влиять на общественную жизнь, не погружаясь в нее. ИРП[18] предлагала ему баллотироваться на какой-нибудь пост, но он отказывался вплоть до своей преждевременной кончины, заявляя, что никогда не станет ничьей марионеткой, так как сам предпочитает дергать за ниточки. Он ясно дал это понять, основав газету и радиостанцию.

Избирательные кампании всех администраций финансировались во многом за счет доходов от семейного бизнеса Франко. Однако после смерти старика роман с новой властью у его сына не сложился. Горя желанием продемонстрировать свою незыблемость на олимпе, Умберто Франко повесил у входа в редакцию газеты табличку, словно перед входом в храм Аполлона: «Правительства меняются, напечатанное остается».

Отец поставил его руководить маленькой провинциальной газетой, потому что не доверял управление остальными делами, которые перешли по наследству другим сыновьям, более ответственным и подкованным в финансах. Ежемесячно они перечисляют Умберто определенную сумму.

– Нет, молодой человек, не говорите мне, что судья отсутствует. Вы забываете, кто я.

Парень немного ослабляет галстук и вытирает со лба выступившие капельки пота.

– Я видел, как он вошел, – встревает Мигель Переда.

– Судья уже уехал, – повторяет помощник, обнимая черную кожаную папку, в которой лежат текущие документы. Он недавно окончил юридический факультет, это его первая работа, и он до сих пор не знает своих обязанностей.

Едва сдерживаясь, Умберто Франко подходит к мальчишке, чей рост едва дотягивает до метра шестидесяти пяти. Учитывая контраст с его ростом (метр восемьдесят семь) и весом (больше ста килограммов), сцена напоминает библейское противостояние Давида и Голиафа. Отступив на шаг, молодой человек прочищает горло и говорит:

– Судья просил передать, он уже сделал все, что было в его силах.

– Цыц! – Мигель Переда, не столь грозных габаритов и в темно-синем костюме с иголочки, заставляет секретаря замолчать. – Скажи судье, что этого недостаточно…

Не закончив фразу, Переда умолкает по мановению руки Франко.

– Передай начальнику, что завтра мы вернемся в это же время, и лучше ему нас принять.

Помощник делает шаг назад, когда Франко толкает его указательным пальцем в грудь. Оказавшись в ловушке между дверью кабинета и туловищем владельца газеты, молодой человек пытается повернуть ручку: заперто. Мигель Переда подходит к Франко и берет его под локоть, вынуждая развернуться и покинуть приемную.

На улице Умберто Франко прикрывает пламя спички ладонью и делает глубокую затяжку, раскуривая сигарету.

– Все под контролем. – Мигель Переда берет «Мальборо» из пачки Франко. – Визит к судье лишь доказывает, что ситуация не получила развития. Следствие пойдет по другому пути, нас никто не заподозрит; прокурор уже связался с ним, чтобы принять необходимые меры.

– Надеюсь, что так.

14

Пятница, 6 сентября 1985 г.

10:43

Умберто Франко поправляет галстук и выпускает дым изо рта, прежде чем сесть в свой «Меркьюри Гранд Маркиз»; водитель придерживает для него дверцу. Мигель Переда тоже садится в машину, и они едут в редакцию газеты.

– Уже готов приказ об отстранении судмедэксперта. Нельзя, чтобы он вмешивался: Эстебан дель Валье известен своим упорством. Мы нашли способ от него отделаться, хотя жаль, он просто жертва обстоятельств, – говорит Переда.

– Мое имя не должно фигурировать.

Франко закуривает новую сигарету и опускает стекло.

– У нас есть фотографии тел, найденные в машине Игнасио Суареса, а также снимки, сделанные во время вскрытия.

Мигель Переда достает карточки из кармана пиджака и показывает Франко.

– И чем это нам поможет?

Умберто Франко быстро просматривает фотографии и тут же с отвращением на лице отдает.

– Умберто, я думал, у тебя более богатое воображение. Мы разошлем снимки в газеты, и ты тоже их опубликуешь.

Мигель Переда внимательно разглядывает фотографии и кладет в карман.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Мы обвиним писателя и отстраним дель Валье на том основании, что это он отправил их в газеты. Мы остановили вскрытие, но он не успокоится. Я его знаю: он подчинился приказу, однако на месте сидеть не станет.

После слов Переды оба замолчали, глубоко задумавшись. Наконец машина затормозила перед редакцией.

– Пойдем, поговорим у меня в кабинете, потом водитель отвезет тебя в контору.

Они минуют рабочее пространство (слишком роскошное для такой газетенки, думает Переда), проходят под знаменитой табличкой, которую Франко повесил над дверью: «Правительства меняются, напечатанное остается» (чересчур напыщенно, по мнению Переды). Внутри его приветствуют два репортера. Ему нравится чувствовать себя хозяином положения, хотя в глубине души он боится, что этому придет конец. Он знает, что продолжение расследования может стоить ему должности.

– Проклятие! Кому понадобилось убивать этих малолеток? – Франко в раздражении бьет кулаком по столу. – У тебя есть идеи, кто мог это сделать? Нужно все хорошенько продумать, чтобы не всплыли наши имена и никто не узнал, что мы были с ними в ту ночь.

– Пока главный подозреваемый – писатель.

– Чертовы соплячки!

* * *

В день убийства они встречались с Летисией Альмейдой и Клаудией Косио. Отношения Летисии и Франко продолжались несколько недель. Обоих мужчин объединяет страсть к молоденьким женщинам, почти девочкам.

– Я веду на ужин свою цыпочку с подружкой, и та не хочет быть третьей лишней, пойдешь с нами? – спросил Франко у Переды по телефону.

Чиновник задумался. Он уже пообещал ужин жене, но тот легко можно отменить.

– Сколько лет твоей цыпочке?

– Семнадцать, – ответил Франко.

– А подружке? – Переда провел рукой по седым волосам, жестким и жирным от воска для укладки, который он наносил по утрам.

– Думаю, столько же.

– Хорошо, – ответил Переда, чувствуя покалывание в паху. Он повесил трубку и поправил член в штанах.

Встретиться договорились в малолюдном ресторане на окраине города, просто чтобы доставить удовольствие Летисии, которая хотела выбраться куда-нибудь из холостяцкой квартиры Франко. Девушки приехали одни на такси; глядя на свое отражение в окне ресторана, поправили мини-юбки и длинные челки, залитые лаком для волос. В тот день они особенно старались выглядеть эффектнее, взрослее и сошлись на том, что макияж, прическа и одежда добавят им как минимум пару лет. Перед выходом девушки щелкнули себя несколько раз на «Поляроид» Летисии, отцовский подарок на день рождения, который она кинула в сумку.

– Может, лучше уйдем? – предложила Клаудия. Она еще по дороге сюда пожалела, что согласилась, но не хотела говорить подруге, чтобы та не назвала ее трусихой. Ей не нравился план Летисии, которая постоянно повторяла, что если она настоящая подруга, то должна составить компанию.

– Не веди себя как монахиня, – упрекнула Летисия, когда девушки переступили порог ресторана.

Клаудии Косио не понравился доставшийся ей кавалер: слишком смуглый, слишком надушенный, слишком седой, слишком обходительный, слишком старый. Он называл ее лапочкой, красавицей, куколкой, малышкой и другими прозвищами, придвигаясь все ближе. Он касался ее бедра, щеки, приобнял за плечи.

– Налей себе еще текилы, лапочка, она не из дешевых, зачем пропадать добру.

Клаудия вырвалась из его объятий, как из щупалец осьминога со зловонным дыханием. Оба мужчины курили сигары. Сквозь облако дыма она наклонилась к подруге и прошептала на ухо:

– Пойдем, пожалуйста, пойдем.

Летисия пропустила ее слова мимо ушей и подняла рюмку с текилой, вынудив Клаудию сделать то же самое.

– Не занудствуй.

Испытывая отвращение к мужчине и страх разочаровать подругу, Клаудия отпила еще один глоток. Мигель Переда поцеловал ее в шею и положил руку девушки себе на брюки.

– Чувствуешь мой член?

Затем они сели в машину Франко, и водитель отвез их в мотель на шоссе, ведущем в Идальго.

* * *

Кто-то стучит в дверь, нарушая напряженную, пропитанную неопределенностью атмосферу в кабинете Франко.

– Можно войти? – спрашивает Леонардо Альварес, репортер, пользующийся особым доверием владельца газеты. Обладающий волчьей хваткой Франко умеет видеть людей насквозь и знает, кто без угрызений совести напишет то, о чем просят, лишь бы подняться по карьерной лестнице.

– Проходи.

– Добрый день.

– Полагаю, сеньора Переду ты уже знаешь.

– Да, я видел его на нескольких мероприятиях.

Альварес протягивает потную ладонь и получает щедрое пожатие от Франко и более сдержанное – от Переды, который затем бесцеремонно вытирает ладонь о штаны.

Франко располагается за своим столом и указывает Альваресу на стул напротив.

– Присядь.

Репортер медленно садится. Переда ходит по кабинету и беспрестанно поглаживает черные усы, пачкаясь воском, которым подкрашивает их каждое утро.

– Сеньор Переда пришел сообщить мне о фотографиях, обнаруженных в машине Игнасио Суареса, и о других – со вскрытия. Похоже, ответственность за их распространение лежит на судмедэксперте. Возможно, нам не стоит их публиковать из уважения к семьям погибших. Что думаешь?

Репортер сцепляет руки, нервно постукивает пальцами, проводит ладонью по вьющимся волосам, обильно смазанным гелем.

– Думаю, если их опубликуют другие газеты, мы не должны оставаться в стороне.

– То есть, по-твоему, они достойны публикации? Это полнейшее неуважение.

Мигель Переда показывает фотографии репортеру; тот неспешно изучает каждый снимок и говорит:

– Когда погиб Суарес, я вспомнил о похожих убийствах в одном из его романов, вот только название стерлось из памяти. Вы не читали? Убийца оставлял своих жертв в тех же позах, в каких нашли девушек, прислоненными к стене похоронной конторы. Писатель основывался на реальных событиях, произошедших много лет назад.

– О чем еще там говорится?

– В книге убийцу поймали. Я думал, будет вторая часть, но Игнасио Суарес ее не написал. Он нашел преступника в романе, а в реальной жизни его так и не взяли.

– Суарес погиб на следующий день после убийства, и фотографии были при нем. Какова вероятность, что он пытался сбежать? – Закурив сигарету, Умберто Франко выпускает дым, который повисает в воздухе вместе с вопросом.

– Это одна из гипотез следствия, – отвечает Мигель Переда, снова поглаживая усы.

– Вместо фотографий можно напечатать заметку, где говорилось бы, что мы их получили, но из уважения к семьям не станем публиковать, и заодно посеем подозрения насчет писателя, – предлагает Франко.

– Разве не то же самое произойдет, когда другие газеты опубликуют снимки, найденные в машине Суареса?

– Мы бы отвлекли внимание и дали обществу ответ, впечатление, что поиски виновного ведутся.

* * *

Мигель Переда помнит разговор, состоявшийся в день убийств в офисе прокурора штата, куда он поехал сразу из морга. С самого утра Переду искали дома, чтобы направить на место событий, но он все еще не пришел в себя после вчерашнего. Позже, мучась похмельем, он появился в морге в сопровождении двух агентов; те ввели его в курс дела и сообщили, как были обнаружены тела. Он слушал подчиненных, сжав пальцами виски, пульсирующие от головной боли. Эстебан дель Валье лично подвел Переду к выдвижному ящику, где лежал труп девушки, с которой несколько часов назад он имел сексуальную связь. При взгляде на нее стрела боли пронзила ему голову – пришлось выбежать в туалет, где его стошнило на пол. Видевшие, как Переду вывернуло наизнанку, не преминули заметить (между собой), что должность он получил   исключительно благодаря дяде-прокурору, но что у него кишка тонка для этой работы.

– Расследование продолжать нельзя. Я сказал прокурору, что мы с Умберто Франко в этом замешаны.

– В смертях?

– Нет-нет, мы были с ними той ночью и оставили их в номере мотеля. Мы не знаем, что произошло дальше. Если расследование продолжится, все выплывет, наши семьи и карьера полетят к чертям.

– Идиот, речь идет о двойном убийстве, я не могу это замять, – заявил прокурор. Он подошел к окну и какое-то время наблюдал за женщиной, садящейся в машину. – За подобного рода услуги платят вперед. Любовь к малолеткам дорого вам обойдется.

* * *

Мигель Переда вытирает пот со лба и говорит:

– Пускай считают виновным Суареса. Покойник не сможет оправдаться. Только есть проблема: с писателем в машине был владелец «Посада Альберто», но он в коме.

– А если очнется?

– Он в искусственной коме, врачи не знают, в каком состоянии его мозг; пока об этом можно не волноваться. Если очнется, мы о нем позаботимся.

– Лео, напиши заметку насчет того, что мы обсудили, и принеси мне. Чем скорее, тем лучше, – распоряжается Франко, наливая себе бренди из хрустального графина.

«Вестник альенде»

СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИЙ ЭКСПЕРТ ОТСТРАНЕН ОТ ДЕЛА

Леонардо Альварес

7 сентября 1985 г.

Вчера в нашу редакцию поступили снимки тел девушек, убитых в прошлую пятницу, 30 августа.

Публикация этих фотографий другими изданиями возмутительна, в то время как речь идет о максимально возможной защите всей информации о ходе расследования и уважении к скорбящим семьям жертв.

Фотографии были найдены в машине Игнасио Суареса Сервантеса, о смерти которого мы сообщали несколько дней назад. Писатель попал в аварию вместе с одним из владельцев «Посада Альберто» Хосе Марией Леоном, переехавшим в наш город из Испании почти двадцать лет назад. В настоящее время он находится в коме.

Источник в полиции раскрыл нам версии, которые прорабатываются следствием для выяснения обстоятельств преступлений. Одна из зацепок ведет к Суаресу Сервантесу, поскольку жертвы были найдены в тех же позах, что и тела в романе «Святые» данного автора.

Судебно-медицинский эксперт Эстебан дель Валье, предположительно ответственный за обнародование снимков убитых, будет отстранен от дела согласно положениям Конституции и Правил внутреннего распорядка госучреждений.

По стечению обстоятельств несколько дней назад китайский писатель Лю Сань, автор очень популярных в своей стране книг, был арестован по подозрению в убийстве четырех человек, совершенном более двадцати лет назад и описанном в одном из его романов пятилетней давности.

Восьмой фрагмент

Исписав без малого шестьдесят страниц, я нахожу, что заинтригован. Весьма заманчиво наблюдать, исследовать и раскапывать глубоко погребенные воспоминания с пытливостью и тщанием палеонтолога.

Упоение собственным жизнеописанием заставило меня отложить работу над романом о новом деле детектива Хосе Акосты.

Просматривая записи, я ловлю себя на искушении отредактировать, исправить робкий, исполненный ужаса тон, с которого начал. Не знаю, насколько мне хватит запала и неизвестной прежде, пьянящей эйфории, какую я испытываю, говоря о себе – Мануэле.

Помню и счастливые моменты: вопреки всему я сохранил искру радости, из которой изредка разгорался костер, пламя надежды на лучшую жизнь. И она стала лучше.

Рамон, вероятно, назвал бы мои слова метафорой жизни. Что скажешь, Рамон? Возможно, эти записи попадут тебе в руки. Я буквально вижу, как твои длинные смуглые пальцы торопливо листают страницы, чтобы узнать все, чего я тебе не рассказал. Просто удивительно, как, несмотря на обстоятельства, ты остался моим другом.

* * *

Утром 9 апреля 1941 года заметку о Фелиситас обсуждали во всех коридорах редакции – даже бомбардировкам Белграда не удалось ее затмить. Рамон ликовал.

Я вышел из дома Исабель пораньше: хотел сбежать и не встречаться ни с ней, ни с Хулианом. Мечтал, чтобы все кончилось. Это превратилось в неудержимый снежный ком. В лавину, которая накроет нас всех.

Сегодня я спрашиваю себя: догадывайся я о последствиях, сделал бы то же самое? Не знаю. Возможно, родители остались бы живы и мать убила бы больше детей. Сколько? В газете говорилось о пятидесяти, но мы так и не узнали точное число.

Рамон, которого я старательно избегал в течение утра, перехватил меня в туалете редакции.

– Расскажи все, что тебе известно.

Я колебался несколько минут, и каждая тянулась дольше шестидесяти секунд.

– Не здесь, давай выйдем.

Рамон ступал твердыми, нетерпеливыми шагами, засунув руки в карманы куртки. Курил одну сигарету за другой.

– Пожалуйста, не упоминай моего имени, – взмолился я.

Мы прошли по Калье-де-Монеда до закусочной «Эль Нивель». Там было тесно, накурено, шибало в нос по́том, креветочным бульоном и фритюром. Разило жизнью. Клиенты, облокотившись о барную стойку, смеялись и вели оживленные разговоры; обстановка отвлекла меня от мрачных мыслей. Мы сели за уединенный столик, Рамон махнул единственному официанту и заказал два пива «Корона». Один из посетителей встал со скамейки, повалился на пол, поднялся и снова упал; у другого из руки выскользнул стакан и разбился на осколки, такие же острые, на какие расколется моя жизнь, – своего рода пророчество, предупреждение.

Мы чокнулись, я залпом осушил бокал, умирая от жажды. Спустя некоторое время мы вернулись к теме Фелиситас. Рамон праздновал успех своей заметки.

– Мы должны продолжить историю Людоедки, – сказал он. – Я назвал ее в честь пожирательницы детей из «Спящей красавицы» Перро.

– Я был подручным у Фелиситас и моего дяди Карлоса Конде… – начал я. Спрятаться за фасадом племянника – глупая затея, тем не менее сработало. Я говорил не умолкая два часа. Повторил то же самое на следующий день, когда детектив Хесус Галиндо разыскал нас с Рамоном для допроса.

Я сделал заявление без ведома Исабель и Хулиана. Они еще не слышали новостей: Исабель, занятая работой в доме Флоресов, не покупала газет. Детективу я также назвался племянником Карлоса Конде.

Отвечая на вопросы, я чувствовал себя свободным человеком и предателем одновременно. На ум приходит Иуда: из всех апостолов именно он – главный герой, а не Петр, который претендовал на эту роль; без предателя не было бы ни распятия, ни воскресения, ни христианства.

Я – Иуда для своих родителей.

Все произошло в предпасхальную неделю, по роковому совпадению – в Страстную пятницу. Я бы не стал вешаться на дереве, но не отрицаю, что мне хотелось покончить со всем. Я боялся, очень боялся.

Мои родители по-прежнему где-то пропадали. В конце концов их нашли в доме супружеской четы, которая помогала им с продажей детей.

Рамон, предатель, все-таки напечатал мое имя в заметках, написанных после задержания Фелиситас Санчес и Карлоса Конде. Он объяснил, что шеф-редактор хотел отдать репортаж другому, более опытному журналисту и близкий к делу источник был его секретным оружием, козырем в рукаве.

Четвертовательница заключена в тюрьму, чтобы ответить за жуткие зверства.

Бесчеловечной особе в ее мрачном ремесле помогали несколько шакалов в человеческом обличье.

Обо всем в красках поведал сообразительный и словоохотливый парнишка.

Самому Данте не снились такие черные страницы, как те, что написаны об этой шарлатанке.

Таковы были пули и крючки, которыми Рамон сражал и цеплял своих читателей.

В Великую субботу в газете освещались следующие события: «Немецкие войска входят в Белград после сдачи города», «Югославия разорена нацистской армией», «Пресвитер Мигель Эспиноса, приходской священник Истапалапы, назвал святотатством массовую реконструкцию Страстей Христовых». Заметку об аресте Шинковательницы детей вместе с моим именем разместили на двадцать третьей странице.

МАЛЬЧИК РАСКРЫВАЕТ ВСЮ ПРАВДУ

Так и было: я рассказал все.

Офицеры окружной полиции – детектив Хесус Галиндо и его подчиненные Хосе Акоста Суарес и Эдуардо Гутьеррес Кортес – задержали расчленительницу детей Фелиситас Санчес, когда та выходила из дома на Калье-де-Бельхика в районе Буэнос-Айрес. Она направлялась в сторону Пуэрто-де-Веракрус, где надеялась на некоторое время залечь на дно, чтобы избежать преследований.

По меньшей мере пятнадцать лет Фелиситас выдавала себя за акушерку, специализируясь на преждевременных родах, в результате чего убила бессчетное количество младенцев, иногда абортивными методами, а иногда и путем удушения новорожденных голыми руками.

Шинковательница складывала эмбрионы в ящик, обливала бензином и поджигала, а прах бросала в паровой котел. В других случаях она расчленяла детей и смывала в канализацию. Засорившаяся водосточная труба в доме номер девять по Серрада-де-Саламанка и послужила поводом для жалобы, а впоследствии – ареста.

Фелиситас Санчес, Расчленительница, работала в грязной комнате, в антисанитарных условиях, и с годами развила поразительную способность обманывать мужей и бойфрендов.

Ход расследованию дал Мануэль Конде Сантос, мальчик четырнадцати лет, который одно время работал подручным у Фелиситас Санчес. Он сообщил, что познакомился с Санчес в 1939 году, когда начал выполнять для нее задания по просьбе дяди, Карлоса Конде.

«Я знаю, потому что сам видел, – заявил свидетель. – Они увозили зародышей или детей в машине и выбрасывали подальше от дома».

Мануэль Конде – смышленый паренек; это ясно по его лицу и подтверждается заявлениями: он отвечает быстро и четко, рассказывает любопытные факты о том, что видел и слышал за время службы у дяди и его жены.

«Я видел, – поделился он с нами, – как входили полные дамы, а выходили худые. Тогда я еще не знал о происходящем, но это привлекло мое внимание; мало-помалу я хорошо разобрался, что творилось в том доме».

«Много было состоятельных?» – спросили мы парнишку.

«Много, но и бедных хватало».

«И как они становились худыми?»

«Сначала она заставляла их работать несколько дней, делать силовые упражнения; потом поила чем-то и укладывала на кровать. Многие дети рождались живехонькими, поэтому она душила их, затем обливала бензином, поджигала и бросала в котел или в канализацию».

Фелиситас – женщина с дурными наклонностями, что видно по жутко выпученным глазам и коренастому телу, придающему ей сходство со старой и отвратительной жабой, – почерпнула свои мрачные методы не иначе как в преисподней.

В заключение интервью мы спросили у Мануэля Конде Сантоса, знает ли он кого-нибудь из толстых женщин, которые ушли из дома Фелиситас Санчес худыми.

Поразмыслив несколько секунд, парень ответил:

«Да, Наталья, жена сапожника из мастерской напротив нашего магазина на Калье-де-Гвадалахара. Она живет на углу Косумель и Дуранго».

«А другие?»

«Еще одна живет на углу Атлиско и Хуан-де-ла-Баррера. Остальных не помню. Их было много, очень много…»

Мануэля Конде задержали, чтобы он «выложил» все, что знает, однако вчера днем отпустили.

Сегодня будут допрошены Фелиситас Санчес и Карлос Конде.

15

Суббота, 7 сентября 1985 г.

9:46

Возмущенный Эстебан дель Валье размашистым шагом выходит из кабинета следователя.

– Я не сливал фотографии, – заявил судмедэксперт в ответ на обвинения в том, что это он направил снимки в газеты.

– Кто тогда? – спросил Мигель Переда, отводя взгляд.

– Не знаю.

– Мы не можем допустить нарушения правил…

– Правил? – прервал Эстебан. – О каких правилах идет речь, если мне мешают закончить осмотр тела?

– То есть?..

– Вы были там и прекрасно знаете, что после вашего визита мне не дали завершить процедуру с телами убитых.

– Вам не дали закончить?

– И кроме того, вмешивались в составление протокола.

– Это очень серьезные обвинения. У вас есть свидетели?

– Какие еще нужны свидетели? Вы остановили вскрытие.

– Чего вы хотите добиться своими обвинениями?

– Восстановления на работе. Я невиновен в том, в чем меня обвиняют.

– Пока это исключено, мы не можем допустить вас к выполнению служебных обязанностей, таков приказ прокурора.

Стиснув челюсти и кулаки, так что скрипнули зубы, а ногти впились в ладони, Эстебан молча кивнул и вышел из кабинета.

* * *

Он идет на свое рабочее место под надзором двух мужчин и останавливается у письменного стола; агенты сообщают ему, что из здания ничего выносить нельзя, поскольку все является собственностью прокуратуры.

– Я забираю личные вещи.

– Только их, остальное…

– Знаю, знаю, принадлежит… твоей гребаной матери, – заканчивает он сквозь зубы.

– Что?

– Ничего, я просто возьму то, что принадлежит мне.

Эстебан кладет в картонную коробку несколько фотографий, блокнотов, термос с кофе и карандаши, потом стремительно выходит из здания, будто кто-то целится ему в спину. Ставит коробку на багажник своей серой «Джетты», лезет в карман брюк за ключами, открывает багажник и опускает туда вещи. Садясь в автомобиль, судмедэксперт осознает, что не снял белый халат, на котором спереди вышито его имя. В ярости он быстро расстегивает пуговицы, но последняя никак не поддается, и Эстебан отрывает ее, вымещая гнев на рабочей униформе; пуговица падает и катится прочь.

– Да пропади ты! – Он в сердцах бросает белый халат на землю, садится в машину и сдает задним ходом по рыхлому гравию. Затем врубает первую предачу, нажимает на педаль газа – и вдруг резко тормозит: дорогу ему преграждает мужчина. Он бьет кулаками по капоту, кричит что-то, подходит ближе и стучит в окно. Эстебан опускает стекло. Мужчина просовывает руку внутрь и хватает судмедэксперта за воротник рубашки.

– Вылезай, ублюдок! Вылезай!

В попытке вырваться Эстебан вновь нажимает педаль газа, машина едет вперед, и мужчина падает на землю.

– Это моя дочь! Моя дочь!

Узнав отца Летисии Альмейды, Эстебан тормозит, ставит на нейтралку и, не выключая двигателя, подходит к рыдающему посреди парковки мужчине. Пробует его поднять, но тот упирается.

– Вам нельзя здесь оставаться, вас задавят.

– Моя дочь – не товар для прессы, ублюдок.

– Это сделал не я.

Мужчина по-прежнему лежит на земле, Эстебан молча садится рядом. Когда плач стихает, отец Летисии вытирает лицо, всхлипывает и пытается встать. Эстебан ведет его под руку к тротуару, где уже собираются свидетели разыгравшейся сцены.

– Шоу окончено, – говорит дель Валье зрителям, большинство из которых – работники подразделения. – Вас куда-нибудь подвезти? – спрашивает он у Рикардо Альмейды, будто постаревшего за считаные минуты.

Тот качает головой и указывает на свой автомобиль.

– Я могу вас отвезти, вы не в состоянии садиться за руль.

– Нет-нет, я в порядке. Кто тогда отправил фотографии в газеты?

– Наверное, кто-то из управления.

– Вы так думаете? – Сеньор Альмейда открывает дверцу машины.

– Не знаю. Меня отстранили, но я сам выясню, что к чему.

– Вы верите, что их убил писатель?

– Нет. Уверен, что не он. Вы спрашивали у друзей дочери, не знают ли они чего-нибудь? Как насчет собственного расследования? – говорит Эстебан дель Валье неожиданно для самого себя.

До отца Летисии Альмейды не сразу доходит смысл сказанного.

– Я не следователь.

– Но вместе мы могли бы навести справки. В противном случае придется уповать на тех, кто не намерен ничего делать.

– Да, да, я хочу найти сукина сына, который убил мою дочь! – выпаливает Рикардо Альмейда, прежде чем горло у него снова перехватывает от горя.

– Завтра я за вами заеду.

16

Суббота, 7 сентября 1985 г.

13:40

Утром, без нескольких минут девять, в «Посада Альберто» явились двое агентов – разыскивали Элену. Она как раз расставляла цветы на круглом кедровом столике у входа.

– Это я.

При виде стражей порядка букет ромашек задрожал у нее в руках.

– Вам нужно пройти с нами.

– Зачем? – встревоженно спросила она и перевела взгляд на вазу, продолжая свое занятие, чтобы скрыть смятение.

– Хотим задать вам несколько вопросов насчет писателя Игнасио Суареса Сервантеса. Насколько нам известно, вы состояли в отношениях, – сказал один из мужчин и сделал шаг к ней.

– Я могу ответить на все ваши вопросы здесь.

– Нет, сеньорита, вы должны пойти с нами.

– Вы не можете меня заставить.

– Нет, можем, у нас есть повестка; или вы пойдете без лишнего шума, или все постояльцы отеля будут в курсе.

Офицер помахал листком бумаги, который Элена не успела прочитать.

– Мы должны идти, – настаивал второй. – Не устраивайте сцен.

Не предупредив никого из персонала, Элена попросила разрешения взять сумку и села с мужчинами в припаркованный в неположенном месте автомобиль.

По прибытии в прокуратуру ее провели в комнату, где она сидит до сих пор; ее допрашивает человек, назвавшийся агентом Диасом. Единственным украшением на стенах, некогда белых, являются черные отпечатки пальцев да несколько темных пятен; Элена предполагает, что это засохшая кровь. Перед ней стол с пластиковым покрытием, на котором синим, черным, красным написаны ругательства: «Долбаные свиньи», «В жопу того, кто это читает», «Раз, два, три, законник отсоси».

Стоящий напротив Диас, уперев кулаки в облупленную столешницу, уже более получаса засыпает Элену вопросами.

– Мы пытаемся прояснить смерть Игнасио Суареса Сервантеса, чтобы убедиться, что это был несчастный случай. Как вы могли узнать из газет, его подозревают в убийствах. Когда ваш компаньон выйдет из комы, мы допросим и его.

– Ни Игнасио, ни Хосе Мария не имеют никакого отношения к убийствам.

– Мы уточняем. Вот почему вы здесь. Какую информацию вы можете нам предоставить, сеньорита Гальван?

Элена ненавидит, когда ее называют сеньоритой: слово пропитано желчью и напоминает ей, что она не является ни матерью, ни женой.

Дверь комнаты открывается, и помещение наполняет сильный запах одеколона – визитная карточка Мигеля Переды. Диас вытягивается по струнке в почти военном приветствии. Переда отвечает парой кивков, протягивает правую руку, чтобы представиться Элене, и кладет на стол объемистую синюю папку.

– Доброе утро, сеньорита Гальван. Надеюсь, с вами хорошо обращались. Сеньор Диас, с этого момента допрос буду вести я.

– Слушаюсь, – говорит Диас и выходит из комнаты.

Мигель Переда прислоняется к столу, скрестив руки.

– Мои люди хорошо с вами обращались? Предложили вам что-нибудь выпить? Кофе? Воду? Кока-колу?

– Нет, ничего не нужно. Когда меня отпустят?

– Совсем скоро.

– Я арестована?

– Нет, разумеется. Вы здесь, чтобы ответить на несколько вопросов, которые помогут следствию. Как вы знаете, мы обязаны выяснять обстоятельства смерти в результате несчастного случая, дабы исключить возможность убийства. Кроме того, мы расследуем смерть Летисии Альмейды и Клаудии Косио.

– Если я правильно понимаю, вы хотите обвинить Игнасио и Хосе Марию.

– Нет, сеньорита, вы понимаете неправильно. Со стороны СМИ было неосмотрительно публиковать данные со ссылкой на уголовное дело.

– Их неосмотрительность бросает тень на мою семью и на Игнасио Суареса.

– Извините, сеньорита, но в этой стране свобода слова.

– Я могу дать показания, что Игнасио провел всю ночь со мной.

– Где?

– В моей комнате.

– Кто-нибудь подтвердит ваши слова?

– Да, персонал гостиницы. Они в курсе, что мы были вместе с полудня до утра следующего дня. Мы выпивали.

– Сколько вы выпили? Достаточно, чтобы не заметить, как Суарес вышел из комнаты в какой-то момент?

– Нет, сеньор, у меня нет привычки напиваться до потери сознания.

– Сколько бутылок вы выпили? Три? Четыре?..

Переда сделал жест рукой, как бы давая понять, что может продолжить.

– Две.

– Две… то есть по четыре бокала каждый.

– Уверяю вас, что все это время я сохраняла ясное сознание. Да, и кто-то подбросил под дверь фотографии, которые затем нашли в машине.

– Что значит «кто-то подбросил»? Вы знаете кто? Понимаете, как неправдоподобно звучат ваши слова?

– Если бы я знала, то уже сообщила бы вам. Я не знаю. Поэтому Игнасио их и взял. Он поехал искать виновного, сказал, что это послание для него. Вы должны выяснить, кто их сделал.

– Возможно, их сделал муж вашей матери и поэтому они были в машине вместе.

– Нет, Хосе Мария был с мамой, как обычно.

– Вы видели, когда их бросили под дверь?

– Нет, я спала.

– То есть вам неизвестно наверняка, что их подбросили? Возможно, Игнасио Суарес солгал вам и они сделаны им самим или вашим отчимом.

– Нет, нет, этого не может быть.

– Сеньорита Гальван…

Элена встает, прерывая его:

– Я ведь не арестована? И могу уйти в любое время?

– Если вы утаите ценную для следствия информацию, вас обвинят в соучастии и сокрытии улик.

– На что вы намекаете?

– Ни на что.

– У меня много работы в гостинице, постояльцы ждут. Я должна идти.

Переда поднимает пухлую папку:

– У нас есть доказательства, – говорит он и хлопает папкой по столу.

– Какие доказательства?

– Несколько лет назад Суарес написал книгу, в которой преступник действовал похожим образом.

– Это не делает его виновным. Ваше доказательство нелепо.

– Сходство и точность описаний могли выйти из-под пера только того, кто наблюдал убийство вблизи или совершил его.

– Ну, уверяю вас, это был не Игнасио, я его очень хорошо знаю… знала. И я больше не могу зря тратить время. Хорошего дня.

Элена направляется к двери, опасаясь, что ее вот-вот остановят.

– Скоро мы вновь увидимся, сеньорита Гальван.

Закрыв за собой дверь, Элена ускоряет шаг. Выйдя на улицу, она вскидывает руку перед проезжающим мимо такси и называет адрес; машина трогается с места, но Элена то и дело поглядывает назад.

Девятый фрагмент

Сантехник Сальвадор Мартинес Ньевес, зять Исабель, появился в доме на Калье-де-Месонес 12 апреля 1941 года. Дети обливались водой из ведер, празднуя Великую субботу. Хулиан наблюдал за их водными процедурами с лестницы.

В то утро, прочитав свое имя в газетной заметке, я тоже получил порцию холодного душа и заперся в комнате, поджидая Рамона. Когда он наконец вернулся, я вышел ему навстречу, совсем немного разминувшись с Сальвадором Мартинесом.

Рамон шел, сунув одну руку в карман брюк, в другой держа сигарету. Я без предупреждения налетел на него и врезал кулаком в лицо. Он упал на спину, ударился головой о землю и лишь спустя несколько секунд сообразил, что произошло.

– Какой бес тебя попутал?..

– Ты обещал не упоминать мое имя, засранец!

– Извини, мне пришлось, я должен был придать истории достоверность.

– По твоей милости они меня убьют, когда выйдут из тюрьмы.

Рамон медленно поднялся, вытирая кровь носовым платком, который достал из кармана брюк.

Неожиданно для себя я заплакал – от бессилия и страха.

В конце концов я опустился на тротуар; Рамон сел рядом, прижимая к носу платок – теперь красный.

– Прости, братишка.

Он положил руку мне на плечо. Извинения были искренними, но тяжесть его ладони заставила меня осознать тяжесть вины, которую я взвалил на себя: мое место тоже было в тюрьме – как соучастника убийств.

Мы медленно встали, помогая друг другу.

– Может, тебе показаться врачу?

– Не бойся, Ацтекский парень[19], кровью не истеку. Не думал заняться боксом?

Сальвадор Мартинес забарабанил в дверь комнаты с такой яростью, что старые петли едва не вырвало из деревянной рамы. Исабель кинулась открывать, не подозревая о публикации в «Ла Пренсе» насчет ее бывшей работодательницы. Я не видел, как Мартинес вошел в дом, и не слышал стука в дверь.

– Где ты прячешь ублюдка? – Он дважды ударил Исабель, прежде чем та успела что-либо ответить. – Где этот сучонок?

Мартинес толкнул ее на полку с тарелками и стаканами. Исабель закричала. Мы услышали грохот разбитой посуды. Мокрые с головы до ног дети молча застыли как истуканы, а затем, оставляя на полу влажные следы, кинулись в комнату, где Сальвадор Мартинес швырял свою невестку, повторяя, что не собирается возвращаться в тюрьму ни по чьей милости.

Хулиан и Хесус бросились на сантехника с кулаками, но тот остановил их одним взмахом руки: мужчина был вдвое выше и мощнее. Сосед из четвертой комнаты предпринял попытку вмешаться – Мартинес усмирил и его: рану от удара жене впоследствии пришлось залечивать на глазах у многочисленного потомства. Когда подоспели мы с Рамоном, кто-то уже вызвал полицию.

– Чертов стукач, тебе хана! – Сантехник метнулся ко мне.

Другой сосед, из номера семь, попытался его задержать, но Мартинес с криком – с воем – вырвался из рук мужчины и врезал мне кулаком в живот, а когда я упал на колени, ударил ногой по лицу. Несколько человек, включая Рамона, сумели скрутить нападавшего, прежде чем он растер меня в порошок.

Остальное помню смутно. Очнулся я в больнице, где меня осматривал дежурный врач. Исабель лежала без сознания на соседней койке. После того как со мной закончили, я подошел к ней. На левой скуле у нее была кровоточащая рана, заплывший правый глаз не открывался, губы разбиты. Из-за внутреннего кровотечения ее пришлось оперировать.

Мы с Хулианом сидели в коридоре, служившем комнатой ожидания, и несли вахту у палаты Исабель. Я – в синяках, с опухшим лицом, разбитыми губами, пластырем на носу и ватными тампонами в ноздрях. Рядом со мной заснула женщина, кормившая ребенка грудью; капельки молока стекали с ее соска и падали на младенца. Я пялился на грудь, пока кто-то не разбудил женщину и не попросил прикрыться.

Хулиан приблизил ко мне лицо и зашептал, чтобы ни Хесус, ни его бабушка, сидевшая в нескольких шагах, не могли услышать. Я посмотрел на брата, который из ребенка превратился в подростка. Он говорил, глядя мне в глаза, чего почти никогда не случалось.

– Я услышал, как ты разговаривал с Рамоном, и предупредил наших родителей.

Его голос, которым он так редко пользовался в детстве, изменился, потерял переливчатый, неустойчивый тембр.

– Я сообщил, что за ними придут.

– Зачем?

– Потому что не хочу, чтобы они попали в тюрьму. Я хочу, чтобы они умерли.

* * *

Пока мы были в больнице, полиция задержала Сальвадора Мартинеса Ньевеса, и Рамон отправился в застенки Шестого отделения прокуратуры, намереваясь присутствовать при даче показаний. Он слышал, как Мартинес громко заявлял, что отказался работать с моей матерью в первый раз, когда его вызвали. По его словам, он более трех лет доставал из канализации «нелегального роддома» маленькие черепа, ноги, руки и внутренности. Сантехник обвинил Исабель в соучастии и в убийстве детей наравне с Фелиситас.

* * *

Около десяти вечера для допроса Исабель явились агенты Эдуардо Гутьеррес и Хосе Акоста, чье имя я позже использую в своих произведениях. В палате помимо меня присутствовали мать Исабель, Хесус и Хулиан. Я не отходил от изножья кровати, не смея заговорить с Исабель, прикоснуться к ней, и глядел на ее заплывший, красновато-багровый глаз. Рану на скуле зашили, по смуглой коже расходились кровоподтеки, разбитая верхняя губа, потемневшая от запекшейся крови, распухла. Исабель, накачанная болеутоляющими и седативными препаратами, тяжело дышала и стонала в беспокойном сне.

– Похоже, вы кое о чем нам не сообщили, – сказал агент Гутьеррес, входя в палату.

Я покачал головой. На них были те же бежевые костюмы, галстуки и коричневые фетровые шляпы, в которых они допрашивали меня, – их форма. Через год эти двое поймают Гойо Карденаса, Душителя из Такубы[20]; на фотографиях, опубликованных Рамоном в «Ла Пренсе», они будут выглядеть так же.

– Кем вы приходитесь этой женщине?

– Мы с ней живем, – вмешался Хулиан.

– В настоящее время сеньора не может ответить ни на один из ваших вопросов. Неужели вы не видите, в каком она состоянии?

В комнату решительным шагом вошла Эухения Флорес, работодательница Исабель. Протиснувшись между агентами, она подошла к кровати, взяла Исабель за руку и поправила волосы, падавшие ей на лицо. Мать Исабель связалась с ней во второй половине дня, сообщила о произошедшем и сказала, что у нее нет денег на покрытие больничных расходов.

Эухения Флорес резко выделялась на общем фоне своим внешним видом: высокие каблуки, пастельно-розовое платье, безупречная прическа, длинные накрашенные ногти на скрещенных на груди руках. Она повторила агентам, что Исабель работает у нее.

– Сеньора, при всем уважении, мы должны проверить слова Сальвадора Мартинеса Ньевеса.

– В данное время это противоречит здравому смыслу и неуважительно по отношению к пациентке, прошу вас уйти. Мой муж – конгрессмен Рамиро Флорес, друг президента Авилы Камачо. Не вынуждайте меня сообщать ему.

– Сеньора, мы можем задержать и вас, чьей бы женой вы ни были, – пригрозил Гутьеррес.

В этот момент появился лечащий врач Исабель и приказал покинуть палату всем, кроме членов семьи. Мать Исабель и Хесус остались. Мы с Хулианом и Эухенией Флорес вышли в коридор и дежурили там, пока агенты не удалились.

Эухения Флорес взяла меня под руку и повела к выходу. Я шел, не сводя глаз с ее туфель, не смея взглянуть ей в лицо; она приподняла мою голову за подбородок.

– Не рассказывай обо мне, пожалуйста. Никогда не говори, что я приходила к твоей матери.

Я покачал головой.

– Поклянись!

– Клянусь, – прошептал я будто чужим голосом.

– Я верю твоему слову. Как только Исабель выпишут, отвезу ее к себе, там ее не потревожат.

Эухения Флорес села в машину с шофером; когда та отъезжала от тротуара, упала первая капля дождя, который не прекращался всю ночь. До сих пор помню размеренный стук на подоконнике за окном палаты Исабель – кап, кап, кап, кап…

17

Убийство

Четверг, 29 августа 1985 г.

Время неизвестно

Они присели помочиться на тротуаре, у стены за углом мотеля. Задрав до талии мини-юбки, спустив до щиколоток кружевные трусы – то, что от них осталось. Лужа под ними растекалась, пока не намочила каблуки, на которых девушки едва могли стоять. В поисках укромного места – стыдливость все-таки возобладала над опьянением – они попытались спрятаться на темной улице без фонарей. Клаудия морщилась от боли между ног, жжения во влагалище и на половых губах. Из-за темноты она не видела окрашенную в красный цвет мочу. Ручеек, стекающий по наполовину разрушенному или наполовину построенному тротуару, уносил с собой ее девственность. Девушка выросла в тени ревностной католички-матери и жестокого отца-алкоголика, которому не смела перечить.

Обе подруги держались за стену, чтобы сохранить равновесие и не упасть в собственную мочу. Клаудия Косио – с большим усилием из-за боли.

Они не знали, где находятся: алкоголь затуманил способность ориентироваться в пространстве с тех пор, как они вышли из ресторана и сели в «Гранд Маркиз» Умберто Франко, велевшего шоферу ехать в мотель «Лос-Прадос» на окраине города. Хотя, возможно, не только алкоголь помешал им узнать шоссе на Идальго, а еще объятия и слюнявые поцелуи мужчин, державших головы девушек за волосы, чтобы сломить сопротивление.

* * *

Когда они подъехали к мотелю, водитель вышел из машины и опустил черную рольставню гаража, спрятав автомобиль и пассажиров. Мужчины шли нетвердым шагом, неся по бутылке текилы в одной руке, а другой поддерживая девушек – те едва могли стоять на ногах.

В комнате для любовных свиданий была только одна кровать, от которой до сих пор исходил запах предыдущей пары.

Мигель Переда разливал текилу из горлышка бутылки прямо в рот каждому, считая до пяти, пока текла прозрачная жидкость. Когда подошла его очередь, он заявил, что дома ему полагалась бы двойная порция, и Летисия с Умберто Франко считали до десяти.

– Улыбочку, – сказала Летисия, достав из сумки «Поляроид», и, с трудом сохраняя равновесие, сняла Умберто Франко, Мигеля Переду и Клаудию Косио с почти закрытыми глазами. Владелец газеты бросился к ней и выхватил фотографию.

– Совсем рехнулась, дура?

– Нет! – крикнула Летисия, когда Франко уже собрался швырнуть камеру об пол. – Не ломай!

Умберто Франко сунул выплюнутый «Поляроидом» снимок в карман брюк.

– Никаких фотографий.

Летисия Альмейда с облегчением взяла у него камеру и убрала в сумку.

– Никаких фотографий, – повторила она заплетающимся языком.

* * *

Как только атмосфера разрядилась, Переда бросился на Клаудию Косио, растянувшуюся на липком цветастом покрывале, усеянном пятнами неопределенного происхождения.

– Сейчас я тебе вдую, шлюшка, – заявил он, срывая с нее трусы. Девушка не сопротивлялась, превратившись в тряпичную куклу. Мужчина расстегнул брюки и спустил свои трусы, выставив на обозрение возбужденный член, который в юности окрестил Олегарио и с которым ежедневно разговаривал в душе.

– Поменяемся телками, эту я уже хорошо знаю, хочу новую, – сказал Умберто Франко.

Летисия сердито надула губы, однако не смогла в полной мере показать свое отвращение к Умберто Франко: мышцы лица не слушались. Мигель Переда уже набросился на девушку, елозя по ее лицу языком, оставляя на нем густой слой слюны. Он снял с нее трусы с той же легкостью, как и с Клаудии, подтащил к краю кровати, поднял ей ноги, нацелил Олегарио и проник внутрь.

Летисия застонала, и Переда вошел сильнее. Олегарио извергнулся после нескольких толчков в ее влажной тесноте. Пробормотав какие-то похабные слова, мужчина уткнулся лицом в кровать рядом с Летисией.

Клаудия Косио пару раз открывала глаза, но не могла удержать веки. Безвольное, накачанное алкоголем тело не сигнализировало мозгу о боли во влагалище – или в «кухоньке», как называла это место ее мать. Клаудия никогда не понимала, почему мать, рьяная католичка, так его окрестила; возможно, потому, что там готовят детей. Клаудия тоже не осмеливалась называть его вагиной: слово казалось слишком грубым, оскорбительным. Она предпочитала использовать такие эвфемизмы, как «моя штучка» или «там внизу». И там внизу Умберто Франко стремился удержать пенис внутри.

– От нее вообще никакого толку.

Мигель Переда едва приподнял голову от смятого покрывала.

Качка кровати усилила тошноту Летисии. Она хотела бежать в ванную, однако ноги не слушались, и ее вырвало рядом с комодом остатками съеденного час назад бифштекса вперемешку с перебродившей жидкостью неопределенного цвета с сильным запахом алкоголя. Девушка вытерла рот тыльной стороной ладони и вновь села на матрас. Подскочив, Переда наступил на блевотину и испачкал штаны, болтавшиеся у щиколоток.

– Черт, черт.

Он побежал в ванную, чтобы привести себя в порядок. Зрелище рассмешило Франко; он издал нечто вроде фырканья, которое Летисия опознала как признак надвигающейся эякуляции.

Скрючившись на краю матраса, Летисия Альмейда надела трусы, все еще чувствуя тошноту.

Переда вышел из ванной в насквозь промокших брюках. Летисия попыталась встать на ноги.

– Ну ты и шлюха, – сказал он, толкнув ее.

Она поспешно вскочила и на этот раз добралась до ванной, где ее стошнило в унитаз. Рвота продолжалась несколько секунд, пока в желудке ничего не осталось. Девушка села на холодную плитку, залитую водой после Переды.

Владелец газеты вынул член, излился на тело Клаудии Косио, затем сел и посмотрел на свой детородный орган в пятнах крови.

– С почином тебя.

Клаудиа Косио хотела открыть глаза, но веки будто сшили. Когда ее зрение прояснилось, Умберто Франко уже поправлял свою одежду и приказывал Летисии Альмейде выйти из ванной.

Девушка медленно встала и зигзагами подошла к кровати, придерживаясь за стены и мебель. Она легла рядом с подругой, и та непослушным языком спросила:

– Где мы?

Летисия не ответила, предпочитая не открывать рот, чтобы снова не стошнило. Она закрыла глаза и отдалась волнам, которые увлекали девушек в омут, откуда монстры уже их не выпустят.

Допив бутылку, мужчины позвонили водителю, чтобы тот помог загрузить девушек в машину, но подчиненный пожаловался на боль в спине.

– Оставим их здесь.

Франко пора было возвращаться домой к жене и детям.

– Завтра отправлю за ними этого болвана. – Он ткнул пальцем на водителя, тот отвел взгляд.

Они уже собирались отъезжать, когда женщина, проверяющая состояние номера, увидела девушек и выбежала, чтобы остановить «Гранд Маркиз».

– Стойте, стойте! – закричала она, преграждая машине путь.

Водитель опустил стекло; женщина тут же сунула голову внутрь и заявила, что они не могут оставить своих шлюх, которые лежат будто мертвые.

Наклонившись вперед с заднего сиденья, Умберто Франко протянул пару банкнот. Женщина взяла деньги и велела другому сотруднику мотеля не выпускать мужчин, пока она не убедится, что их спутницы живы. Вернувшись в номер, она подошла и прислушалась: девушки дышали, хотя так, будто подавились языками. Увидев блевотину, женщина снова вышла и сунула в окно машины две купюры.

– Этого недостаточно, чтобы убрать за вами комнату.

Мигель Переда достал из кармана и протянул женщине еще две банкноты, и та наконец сделала знак второму служащему пропустить их.

«Гранд Маркиз» скрылся из виду на шоссе.

Как только машина уехала, женщина вернулась в номер вместе с помощником. Разбудив Клаудию и Летисию, они приказали девушкам выметаться. Клаудия, чье сознание затуманивал алкоголь, не могла понять смысла слов, тем не менее с большим трудом подняла с кровати свое тело, едва реагирующее на команды мозга и казавшееся чужим. Ее трусы запутались вокруг правой лодыжки. Летисия, с чуть более ясной головой, но с явными признаками разобщения конечностей, тоже медленно встала; комната закружилась, как неуправляемая карусель.

Они не заметили мужчину, который подглядывал за ними из другой комнаты. Он видел, как приехал «Гранд Маркиз», а затем укатил только с двумя мужчинами. Соглядатай дождался, пока девушки выйдут, и проследил, как они уходили, шатаясь и держась друг за дружку, чтобы не упасть. Взяв ключи от машины, угнанной несколькими часами ранее, он отпер дверцу и отправился на поиски.

Это происходило как раз в тот момент, когда подруги присели на корточки помочиться в нескольких метрах от входа в мотель.

Дезориентированные, они встали на обочине шоссе, не зная, в какую сторону идти, и неуверенно двинулись влево.

– Попросим кого-нибудь нас подвезти, – предложила одна, пока они брели вперед, и другая кивнула.

Смерть остановилась на «Ниссане Цуру[21]» выпуска 1984 года с номерным знаком из Мехико.

Мужчина открыл дверцу с водительского места и, не выходя из машины, жестом пригласил их сесть. В одно мгновение по салону распространился запах перебродившего алкоголя, рвоты и мочи. Он непроизвольно закрыл нос рукой. Летисия заметила его жест.

– Извините. Не подбросите нас до Сан-Мигеля?

Он молча кивнул.

– Мы очень далеко оттуда?

Он посмотрел на Клаудию Косио в зеркало заднего вида и отрицательно качнул головой. Девушка закрыла глаза, не в силах избавиться от сонного марева. Через несколько минут она крикнула:

– Меня сейчас стош…

Но договорить не успела: согнувшись пополам, она извергла вонючую горькую жижу на свою одежду, сиденье, дверцу. Мужчина остановил машину, и Летисия Альмейда выскочила как ошпаренная. Клаудия тоже пыталась вылезти между рвотными позывами и кашлем; наконец она толкнула сиденье и выбралась через заднюю дверцу.

– Мне очень жаль. Простите, – выплюнула она извинения вместе со слюной. Вылезая, девушка потеряла одну туфлю; мужчина молча поднял ее с земли.

Летисия подошла к подруге и придержала одной рукой за талию, а другой за волосы.

– Тебе лучше?

Согнувшись и уперев руки в колени, Клаудия сказала:

– Ты идиотка. Это все из-за тебя. Пусти!

Они стояли на неосвещенном участке шоссе, посреди поля, в предутреннем мраке. Никаких других машин на дороге не наблюдалось. Свет фар «Цуру» прорезал тьму.

Летисия отошла на несколько шагов от подруги.

– Я не заставляла тебя идти.

Клаудия Косио выпрямилась с закрытыми глазами, набрала в легкие побольше воздуха и выдохнула через рот, а затем повторила действие. Когда она подняла веки, мужчина стоял напротив и пристально смотрел на нее.

Девушка открыла рот, чтобы что-то сказать или, возможно, сделать еще один вдох, и тут он ударил ее кулаком в живот. Удивленное выражение мелькнуло на лице Клаудии, прежде чем она упала.

Летисия кинулась бежать, но мужчина догнал ее в два прыжка и повалил на землю; девушка брыкалась и беспорядочно размахивала руками.

Он забрался на нее сверху, схватил за волосы и ударил головой о землю.

Затем сжал руками шею. Тело Летисии затряслось; он давил все сильнее и сильнее, пока она не перестала брыкаться и дергаться.

Оставив ее лежать, мужчина вытер пот со лба рукавом куртки. Запрокинув голову, посмотрел на небо и глубоко вдохнул холодный ночной воздух; адреналин полчищем муравьев бежал по венам.

Рядом застонала Клаудия Косио. Он подошел к девушке, и та вздрогнула. Какое-то время мужчина наблюдал за ней.

Налетевший ветер вздымал листья и землю.

Он придавил коленом грудь девушки, сорвал цепочку с крестиком и отшвырнул подальше, а затем сомкнул руки на шее.

Клаудия махала руками и выворачивалась не так отчаянно, как Летисия, как будто уже смирившись с близкой смертью.

Вскоре и в этом теле угасла жизнь.

Мужчина навис над ней в полнейшем исступлении, опьяненный эйфорией.

Через несколько минут он поднялся, подошел к машине, достал из бардачка черную туфлю на высокой металлической шпильке, такой   тонкой, что напоминала гвоздь, и ударил Клаудию Косио каблуком прямо посередине лба.

18

Суббота, 7 сентября 1985 г.

18:20

Допрос ее вымотал. Вернувшись в гостиницу, Элена поработала пару часов, но, проверив накрытые к обеду столы и проведя инвентаризацию в кладовой, легла вздремнуть. Теперь она просыпается и трет веки – в глаза будто песок насыпали. После смерти Игнасио Элена не любит просыпаться ни утром, ни после дневной сиесты: в первые минуты ей трудно оправиться от амнезии сна и вспомнить, что Игнасио мертв. От размышлений ее отвлекает паук – она наблюдает, как членистоногое ползет по потолку, а затем спускается по тонюсенькой ниточке паутины, невидимой глазу. Элена не видит, куда паук приземляется, потому что память непроизвольно проецирует на потолок лицо Игнасио, которое она никак не может забыть.

Игнасио Суарес вернулся в «Посада Альберто» три года назад, 21 марта 1982-го. Город уже облачился в сиреневый: жакаранды[22] расцвели за несколько дней до наступления весны. Улицы и тротуары покрывал ковер из лиловых колокольчиков, даря прохожим праздничное настроение.

Игнасио обычно приезжал в день весеннего равноденствия и уезжал в начале осени.

– Ты вернулся, – сказала Элена, увидев, как он выбирается из своего серого «Фэйрмонта».

– Как и обещал.

Она подошла поцеловать его в щеку, и Игнасио вручил ей коробку, одну из многих привезенных.

– Я останусь на полгода. Попробую договориться с твоей мамой и снять комнату номер восемь. В ней есть особенный шарм, а мне нравятся стильные вещи.

– На постоянно?

– Да, хочу возвращаться каждую весну и уезжать осенью, в это время я буду творить.

Не в силах сдержать улыбку, Элена выхватила еще одну коробку из его рук и, довольная, направилась в комнату номер восемь. «Мне сорок, а я ощущаю себя подростком», – подумала она. Ее чувства слишком долго пребывали в летаргическом сне.

* * *

После развода она погрузилась в тоску. Все краски исчезли, окружающий мир облекся в черный цвет. Глубокая бездна депрессии приковала ее к постели. Ни мать, ни тетка, никто не мог отогнать отчаяние, того черного ворона, что кружил над ее головой и каркал: «Больше никогда»[23].

В то время Элена снова превратилась в ребенка, и мать опекала ее, кормила с ложки, обнимала и лежала с ней в постели, ничего не говоря, прижавшись к дочери и поддерживая ее, чтобы не дать пойти ко дну.

Мало-помалу она начала поднимать дочь на ноги, словно учила ходить заново, пока Элена не обрела уверенность в себе. Соледад наверстывала материнство, упущенное после смерти Альберто. Мать и дочь вновь узнавали друг друга.

Элена не вспоминала о любви до тех пор, пока весной вместе с лиловыми цветами жакаранды не появился Игнасио.

– Нет, не открывай эту коробку, – остановил он, когда они распаковывали вещи. – Поставь, я сам.

Элена кивнула, отдернув руки от картона, как застигнутый за шалостью ребенок. Игнасио сел на кровать и похлопал по покрывалу, приглашая ее сесть рядом. Он погладил ее по щеке тыльной стороной левой ладони, и Элена закрыла глаза, растворившись в ощущениях.

В его прошлый визит начались заигрывания. В течение почти трех месяцев, что Игнасио пробыл в гостинице, Элена стала его личным ассистентом, предлагая интересные мероприятия, выставки, экскурсии, походы – и себя в качестве гида и сопровождающего.

– Тебе, наверное, скучно со стариком, – сказал однажды Игнасио, когда они шли через парк в центре города, осознавая, что их разделяет почти двадцать лет.

– Нет, – ответила Элена, отрывая кусок сахарной ваты, которую держала в руке. – Я тоже не девочка, мне сорок.

В тот солнечный день Игнасио рассказал ей о своей жизни, не упомянув о двух детях и об истинной причине своего приезда в Сан-Мигель. Она видела в кино один из фильмов, снятых по его сценарию: «Кровавая игра». До этого момента Элена никогда не увлекалась нуаром и вообще криминальным жанром; ей нравились исторические романы, очерки по археологии, книги по живописи и реставрации.

В один из таких дней между мартом и сентябрем Элена работала за столиком на террасе, корпя над заводными часами со сломанной кукушкой и изъеденной жучком древесиной. Ей нравилось реставрировать предметы – хобби, приобретенное в детстве. Они жили с дедом и бабушкой в том доме, который сейчас является гостиницей, и бабушка, имевшая привычку к накопительству, ничего не выкидывала, даже сломанные вещи. В устроенных позади сада двух сараях хранились предметы, которые она не решилась выбросить или не пригодившиеся в хозяйстве. Дедушка называл их мусором. Для Элены они были сокровищами, она спасала и восстанавливала свидетелей старины. От бабушки она унаследовала патологическое накопительство, и подсобные помещения по-прежнему служили тайниками для сокровищ или мусора, смотря кто о них говорил.

Игнасио приблизился бесшумно.

– Эта кукушка больше не запоет, – сказал он, напугав Элену.

– Кукушки не поют, – смущенно ответила она, снимая очки и маску, которой защищалась от пыли и плесени.

– Расскажи мне историю этих часов.

Элена чувствовала его дыхание возле своей шеи, и непроизвольно каждый волосок на ее теле отзывался на исходящее от него притяжение.

– Истории – твоя специальность, я не сильна в сочинительстве. Могу только сказать, что это часы из Шварцвальда в стиле «банхойсле»[24] примерно тысяча девятисотого года; резьба неполная, на крышке корпуса – следы клея, у кукушки сломано крыло, но крылья и клюв еще двигаются, отсутствуют некоторые цифры.

– Может, тебе нравится быть со мной из-за любви к старинным вещам?

Элена нервно рассмеялась и выронила из руки пинцет; наклонившись его поднять, она помедлила, пытаясь овладеть собой.

– Ты зачем-то упорно делаешь из меня девочку.

– Как думаешь, ты могла бы отреставрировать старого писателя?

– Сначала нужно взглянуть на механизм, чтобы оценить, сильно ли он изношен.

Нервозность Элены позабавила Игнасио, и он признался самому себе, что эта женщина ему нравится. А может, все дело в особом послеполуденном освещении, которого не бывает в Мехико, или в благоухающем вокруг жасмине, или в виноградной лозе, увивающей балки террасы у них над головами, сквозь ажурную сетку которой пробивались лучи заходящего солнца.

Позже Игнасио признался Элене, что рядом с ней испытывает умиротворение; рассказал о том, как удивила его их послеобеденная беседа: он-де привык избегать долгих разговоров, вызывавших у него изжогу. «Ты не представляешь, какая во мне живет тьма», – сказал он Элене однажды ночью, не осмеливаясь глядеть ей в глаза. В тот омытый золотым сиянием день, когда кукушка стала свидетелем начала или утверждения чувства, Элена заметила высунувшуюся из окна спальни мать и узнала взгляд, каким та одаривала вещи и людей, которые ей не нравились. Но так и не узнала у нее причину.

* * *

– Я не гожусь для отношений, Элена, у меня любовная зависимость. Я быстро пресыщаюсь и начинаю искать кого-то другого; мне нравится свобода. Я тебе не пара. Живи своей жизнью и не связывай ее с моей, – сказал Игнасио в первое утро, когда они проснулись вместе, через несколько недель после его приезда.

– Мы все от чего-то зависим, – ответила она, думая о своей одержимости мыслью о ребенке.

Игнасио попытался возобновить доводы, которые повторял каждый раз, когда заканчивались одни отношения и начинались другие. Снова и снова копируя самого себя.

– Вот о чем должны говорить психологи: о зависимостях, а не о патологиях. – Элена, обнаженная и с растрепанными волосами, откинулась на изголовье кровати. – Возможно, тебя привлекает ощущение, что ты можешь влюбить в себя, соблазнить. В конце концов, именно этим и занимаются писатели: соблазняют читателей.

Игнасио поразмыслил над ее словами.

– Да, пожалуй, я пристрастился и к соблазнению. По правде, у меня есть более темные пристрастия, о которых я, вероятно, никогда тебе не расскажу.

Элена прильнула к нему всем телом.

– Возможно, мир – один большой реабилитационный центр. А жизнь для того и дана, чтобы вылечить зависимости или научиться сосуществовать с ними.

Десятый фрагмент

Говорят, она кричала и звала какую-то девочку. Настаивала, что должна забрать ее из школы. Никто из сокамерниц не хотел находиться рядом, разговаривать, связываться с Фелиситас Санчес, пока та в беспамятстве лежала на полу и требовала, чтобы ее выпустили.

– Ты правда убила всех этих детей? – приблизилась к ней обвиняемая в краже бездомная, снедаемая любопытством и желанием курить. От нее воняло. Во рту не хватало зубов. – Сигаретки не найдется?

Фелиситас пришла в себя и воззрилась на женщину, окинула взглядом изодранную грязную одежду и ногти на ногах, больше похожие на когти животного. В лохмотьях ее фигура казалась массивной, но заостренные черты лица и пальцы-веточки выдавали костлявое телосложение. Бродяжка заметила, как Фелиситас посмотрела на ее ноги.

– Тебе не нравятся мои ноги, детоубийца?

Фелиситас подняла пустой взгляд и злобно уставилась на нее.

– Нет.

– Говорят, ты любишь есть детишек.

Акушерка снова принялась кричать.

Полицейский ударил дубинкой по решетке.

– Заткнись, не то поколочу!

Фелиситас сидела в углу, прислонившись к стене: ноги расставлены, руки сложены на тучном животе. Отойдя от нее, бродяжка пошла за сигаретой к другой женщине.

Рамон, ставший свидетелем сцены, сфотографировал мою мать в этой позе. Сидя в дальнем конце камеры, он молча строчил в блокноте. Его провел полицейский, которому Рамон ежемесячно приплачивал, чтобы тот держал его в курсе важных событий.

«Она отказывается есть: уверена, что ее хотят отравить. Бьется в конвульсиях, непонятно, симулирует или нет. Ее собираются перевести в лазарет», – рассказал он.

Сделав вид, что мне все равно, я сплюнул.

«Надеюсь, она умрет».

По мере того как проходили дни, я все больше опасался, что нас с Хулианом объявят сообщниками и тоже посадят.

Брат снова облекся в панцирь молчания и держал дистанцию. Признавшись, что предупредил наших родителей, он больше не говорил. Его агрессивное, исполненное ярости молчание стояло между нами стеной, о которую я бился, словно мотылек. Он обжигал меня, причинял мне боль, наказывал своим молчанием. Поговори со мной.

Рамон продолжил писать о моей матери, не советуясь со мной: отныне я был ему не нужен. Он освещал историю Фелиситас из тюрьмы и в погоне за читателями с головой ушел в свою писанину. Он преувеличивал, накалял градус высказываний и описаний.

«Я не лгу, – сказал он, – а даю людям то, что им нравится».

Мой друг часто появлялся в застенках тюрьмы, и его даже пустили в женский лазарет послушать показания моей матери.

Я действительно много раз помогала женщинам, которые приходили ко мне домой. Я останавливала сильные кровотечения, иногда вызванные ударами, но чаще – серьезными осложнениями после приема веществ для прерывания беременности. Я оказывала помощь тем, кому требовались мои услуги, а закончив работу, выбрасывала зародыши в унитаз. Сотни детоубийств, в которых меня обвиняют, – чистый вымысел. – «Ла Пренса». Мехико, четверг, 17 апреля 1941 года.

Мертвые не уходят, мертвые остаются. Люди говорят об усопших так, будто владеют ими. Какие мертвецы принадлежат нам: те, что умерли сами, или те, которых мы убили? Я обзавелся своими покойниками, у моей матери были собственные: зародыши и «младенчики», как она выражалась на допросе, словно те имели для нее значение. На самом деле Фелиситас называла их не иначе как «это»: выкинь это, избавься от этого, закопай это, сожги это…

Они были для нее бизнесом. Разменной монетой.

«Я только помогала женщинам, спасала им жизни», – много раз повторяла мать, когда у нее требовали имена клиенток. «Убийцы собственных детей виновны в той же мере, что и акушерка», – настаивал судья.

Мы столкнулись с женщиной-гиеной, преступные деяния которой потрясли всех, кто ознакомился с не укладывающимися в голове фактами. Фелиситас Санчес Агильон получила прозвище Расчленительница за то, что резала новорожденных на части, а затем бросала в канализацию у себя дома.

Судя по недостоверным (если выражаться мягко) заявлениям Фелиситас, в своем убогом кабинете она обслуживала «по высшему разряду» девушек из всех социальных слоев, преимущественно из чиновничьей среды.

В результате в обществе разгорелся грандиозный скандал вплоть до ареста некоторых развращенных матерей, согласных рискнуть собственной жизнью, чтобы уничтожить плод своего грехопадения.

Полиции уже известны имена многих распутниц…

Моя мать всегда осознавала ценность молчания. И женщины, ее пациентки, тоже.

Единственные фотографии родителей, которые у меня есть, – газетные снимки той поры. Однажды воскресным днем мы сделали семейное фото в студии. Нас одели в школьную форму – возможно, лучшее из имеющегося. На матери было платье, высокие каблуки и шляпка, на отце – коричневый костюм, фетровая шляпа и даже шейный платок. Помню цвет, потому что, перед тем как надеть костюм, отец положил его на кровать, и мне захотелось потрогать ткань. Я провел пальцем по брюкам, и он шлепнул меня по руке.

– А ну кыш, мелюзга, испачкаешь!

Я представил, как с кончика указательного пальца на ткань падает частичка грязи.

– Мы идем в школу? – спросил Хулиан.

– Нет, фотографироваться, – ответила мать и повела брата по улице за руку, словно мы обычная семья.

Я шел сзади вместе с отцом; он держал сигарету, а я не знал, куда девать свои руки.

Меня с головы до ног окутало непонятное чувство, нечто вроде мимолетной туманной дымки, будто след от дыхания на стекле. Я преисполнился счастья и надежды. Бесконечной надежды. На то, что мы станем семьей? На то, что она полюбит нас? В то время мы еще не опорожняли ведра и не закапывали останки; знай я об этом, не улыбался бы в камеру и не принял бы за объятия тепло материнского тела, к которому прижался, когда нас попросили встать плотнее.

– Похоже, малыш доволен, – подмигнул мне фотограф перед тем, как нажать кнопку.

Не знаю, где находится фотография; ее так и не поместили в рамку, и со временем я забыл о ней. До сегодняшнего дня.

Прямо сейчас я смотрю на изображение своей матери, сидящей на полу в камере. На снимке, сделанном Рамоном, ее ноги раздвинуты, одна рука на толстом животе, вторая – под головой.

На другой фотографии она прижимает правую руку ко лбу, как бы отрицая все сказанное о ней, а в левой держит сумку.

Фелиситас любила туфли и сумки. Она утверждала, что женщину из высшего света всегда отличает хорошая обувь и подходящий ридикюль.

Еще на одном снимке мать зачитывает протокол допроса.

Две фотографии вызывают у меня нездоровое любопытство, хотя не уверен, что «любопытство» – правильное слово. Скорее «замешательство». На первой Фелиситас лежит на грязном полу, как бьющийся в истерике ребенок. Рядом – двое полицейских, но виднеются только их туфли. Мать выглядит беспомощной, безобидной.

Второй снимок сделал Рамон, пока она спала на одной из тюремных коек, но его опубликовали под видом посмертной фотографии Фелиситас. Она кажется спокойной, лицо расслабленное, умиротворенное. Самое тревожное в этом изображении как раз то, что, вопреки всему, Людоедка мирно спит.

Фотографии нарушают ход времени. Пока существует снимок, запечатленное на нем действие будет повторяться снова и снова, ad infinitum[25]. Мать будет давать показания, или кататься по полу в конвульсиях, или спать, а я – улыбаться в камеру в надежде на лучшую жизнь.

Не знаю, где она похоронена.

Не знаю даже, похоронили ее так или кремировали.

Съедят ли ее черви? Будет ли она на вкус отличаться от младенцев, которых мы закапывали?

Возможно, наша индивидуальность заключается не в отпечатках пальцев, внешнем облике или ДНК, а в том, как мы умираем. Возможно, мы здесь именно за тем, чтобы найти собственный способ исчезнуть из этого мира.

19

Воскресенье, 8 сентября 1985 г.

10:00

Лусина Рамирес Кампос прислушивается к сердцебиению ребенка в утробе женщины, лежащей на носилках. Схватки начались накануне вечером, а рано утром отошли воды.

Лусине никогда не нравились воскресные роды, поэтому дома она старается лечь пораньше. Однако большая часть персонала больницы приходит на работу заспанными и с похмелья или еще пьяными.

Она всегда была благоразумной и уравновешенной, за исключением тех лет, когда они с матерью и братом жили как кочевники, скрываясь от отца Лусины. К девятнадцати годам девушка успела пожить в восемнадцати разных городах. У нее не было друзей. Десятки лиц накладывались в ее воспоминаниях одно на другое, без какой-либо связи с теми местами, где она их встретила.

* * *

– Сердцебиение ребенка уверенное, никаких признаков нарушений, – говорит Лусина женщине, которая не переставая плачет с тех пор, как ее привезли в больницу.

– Он выживет?

Лусина гладит пациентку по мокрой от пота голове.

– Мы сделаем все, что в наших силах, но обещать ничего не могу. Будем оперировать, – сообщает она медсестре. – Подготовьте операционную.

В палату, оттеснив Элену в сторону, заходит муж роженицы. Он обнимает и гладит плачущую жену, снова и снова повторяя, что все будет хорошо.

– Это правда, доктор? – спрашивает женщина Лусину.

Лусина приняла многих детей в этом городе с деревенскими нравами. Помимо нее, здесь есть еще один гинеколог, к которому обращаются в основном иностранки, женщины в период менопаузы. В отличие от них, для местных стыдливость является образом жизни, и очень немногие осмелятся раздеться перед мужчиной, пускай даже и гинекологом.

* * *

Глядя на ее уверенность в себе, на профессионализм и сноровку, никто из пациенток не мог бы представить, что Лусина провела большую часть детства, переезжая из города в город, постоянно «срываясь с места», объясняет она, рассказывая о том периоде жизни. Когда ей было двенадцать и они жили на границе – в глухой деревушке с населением всего двести человек, сухой, жаркой и пыльной, почти в нищете, – Лусина в яростной стычке с матерью заставила ее признаться, от кого они бегут. Уставшая от оправданий мать взяла девочку за руку и встряхнула.

– Хочешь знать, от кого? От твоего отца и его брата.

Ответ застал Лусину врасплох: она считала отца умершим, мать повторяла это каждый раз, когда девочка спрашивала о нем. Однако теперь тот внезапно воскрес.

– Мой папа жив? И почему мы от него прячемся?

– Потому.

Она задавала вопросы до тех пор, пока мать не влепила ей пощечину, выбив расшатанный малый коренной зуб. И хотя потом та обнимала ее и много раз извинялась, сломалось нечто большее, чем зуб, и Лусина перестала спрашивать. На какое-то время она успокоилась, по крайней мере внешне. Однако ей передался материнский страх перед отцом, лица которого она не помнила и который в то же время чрезвычайно ее интересовал.

* * *

Лусина разрезает кожу, жировую ткань, мышцы живота и осторожно вскрывает брюшину, чтобы получить доступ к матке. С беспредельной аккуратностью она извлекает из чрева матери почти бесформенный комок.

– Это мальчик.

– Можно посмотреть? – спрашивает мать, непослушным от волнения и наркоза голосом.

– Сейчас.

Доктор Рамирес перерезает пуповину и отдает ребенка медсестрам, а сама тем временем извлекает плаценту и готовится наложить швы.

– Доктор, – зовет медсестра.

Лусина отвлекается от швов и подходит к существу, которое, судя по всему, хочет покинуть этот мир, едва ступив в него. Она берет новорожденного на руки и устраивает его так, чтобы попытаться оживить. Массирует ему грудь и шепчет:

– Даже не думай об этом.

– Что происходит? – хриплым голосом спрашивает мать.

Лусина не отвечает; она упорно надавливает на крошечную грудную клетку младенца, все еще в крови и смазке, лежащего на испачканной красным простыне. Затем прикладывает гигантский стетоскоп к маленькому тельцу. Просит всех замолчать.

– Пульс есть, – говорит она, и ее собственный пульс учащается. Каждый раз, когда Лусина спасает жизнь ребенку или матери, ее сердце замирает на несколько секунд, а дыхание останавливается.

Медсестры заворачивают реанимированного новорожденного и уносят из поля зрения матери. Лусина возвращается, чтобы ее зашить.

– Его осмотрит педиатр, – говорит она женщине и велит дать ей немного успокоительного.

Закончив работу, Лусина выходит к мужу пациентки и объясняет ситуацию, избегая давать заверения, что ребенок выживет.

– Первые часы имеют решающее значение, педиатр вам все объяснит, он обо всем позаботится, – обещает Лусина.

Доктор Лусина Рамирес прощается с мужчиной, который спешит в палату новорожденных узнать о своем сыне, а сама идет в уборную. Она больше не в состоянии сдерживать слезы, переполняющие ее всякий раз после спасения чьей-то жизни, – единственный момент, когда она позволяет себе плакать.

Выйдя из уборной, женщина направляется к стоянке и садится в машину; в глазах у нее по-прежнему стоят слезы, готовые пролиться из-за малейшего пустяка. Она поудобнее устраивается на сиденье белого «Датсуна», смотрит в зеркало заднего вида, проверяя, как выглядит, вытирает глаза руками, поправляет брови.

– К черту.

Вытерев щеки, Лусина переводит взгляд на пассажирское сиденье и замечает лежащую там папку с белой обложкой. Она много раз перечитала ее содержимое за три дня, минувшие после смерти отца. «Игнасио Суарес Сервантес» – написано черным маркером на одной стороне обложки. Лусина проводит рукой по имени и повторяет: «К черту».

Три дня назад, в день своей смерти, отец разыскал ее дома, чтобы отдать папку. Ему открыл внук, которого Игнасио видел всего раз десять за три года. Лусина была очень осторожна в этом вопросе: одно дело – дать человеку, назвавшемуся ее отцом, шанс поближе узнать друг друга, и совсем иное – позволить ему установить отношения с ее сыном. «Это зов крови», – убеждала она себя, соглашаясь увидеться с отцом в первый раз, трепеща от страха – нет, от ужаса, признается Лусина самой себе, вспоминая об этом. Полжизни она убегала от него и жутко боялась встречи. Однако не разрешала Игнасио общаться с сыном, не желая подвергать мальчика риску.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она после того, как сын крикнул, что пришел сеньор Игнасио. Он так и не признался мальчику, что является его дедом, и попросил называть сеньором.

– Хотел передать тебе эти бумаги…

– Я ведь просила никогда не приходить ко мне домой, – перебила Лусина.

– Знаю, знаю, извини. Пусть эта папка будет у тебя. Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы ты ее прочитала, – торопливо сказал он. – Обещай, что, если со мной что-то случится, обязательно прочитаешь, – потребовал Игнасио, сильно сжав ей плечи.

Женщина испуганно кивнула.

– Хорошо, хорошо, обещаю.

Он поцеловал ее в лоб, сел в машину и скрылся из виду, прежде чем она стряхнула с себя удивление и закрыла дверь.

Даже по прошествии трех лет Лусина ему не доверяла, не хотела, чтобы он находился рядом с ее сыном или в ее доме. Она никому не сказала, что объявился мужчина, назвавшийся ее отцом. Утаила правду и тогда, когда ее бывшему мужу сообщили, что она встречается с неким пожилым человеком, писателем.

– Тебя видели со стариком, – заявил он.

Это стало началом конца их брака, который распался из-за того, что Лусина так и не сумела объяснить, кто такой Игнасио.

* * *

Лусина берет папку, переворачивает страницы и выхватывает случайное слово. «Акушерка», – произносит она вслух. Слово, которое определило ее судьбу и сделало гинекологом. Она вспоминает себя четырнадцатилетнюю в затерянном посреди Мексики городке, где они какое-то время жили с матерью, названном Кореей в честь далекой страны. Там, в этой Корее без жителей с раскосыми глазами, ее мать помогла одной женщине родить в проходе между сиденьями городского автобуса, в присутствии пятнадцати пассажиров и курицы в клетке. Лусина видела, как мать подошла к женщине, которая кричала и держалась за живот, будто таким образом могла остановить роды. Мать уложила ее на шаль и помогла родить на свет девочку. «Я много лет работала с акушеркой», – объяснила она женщине, отдавая ей дочь. Мать не заметила удивленного и гордого выражения на лице Лусины, которая в тот момент решила, что посвятит себя акушерству.

* * *

Она отрывает взгляд от страницы и заставляет себя закрыть папку. Потом выходит из машины и решительным шагом возвращается в клинику.

– Доктор, я думала, вы уехали. Вы хорошо себя чувствуете? У вас нездоровый вид, – говорит медсестра в регистратуре.

– Все нормально, просто не люблю воскресные роды. Мне нужно позвонить.

– Вот, пожалуйста. – Медсестра пододвигает телефон.

Лусина достает из сумки записную книжку, чтобы найти номер Эстебана дель Валье, единственного друга отца, – однажды тот представил его ей как своего закадычного приятеля. Она уже была знакома с Эстебаном, в маленьком городке это не редкость, особенно среди медицинского сообщества. Лусину удивила дружба отца с судмедэкспертом, который был намного моложе Игнасио, но Эстебан ей нравился, несмотря на ходившие среди врачей слухи о его большем пристрастии к общению с мертвыми, чем с живыми.

Сейчас ей нужно поговорить с дель Валье, рассказать об оставленной отцом папке. Ей не терпится, чтобы кто-то еще прочитал то, что она узнала. Лусина прочла содержимое папки на одном дыхании, а когда перевернула последнюю страницу, ее трясло так сильно, что пришлось принять успокоительное, прежде чем идти к пациентке. Мысли о прочитанном, которые она не могла выкинуть из головы, угрожали отвлечь ее от кесарева сечения. «Может, поэтому ребенок чуть не умер, – думает Лусина, – из-за проклятия, висящего над моей семьей».

– Эстебан? Это Лусина Рамирес.

Она буквально чувствует его замешательство.

– Мне очень жаль, что твой отец умер, – наконец раздается в трубке через несколько секунд. – Я хотел тебе позвонить, но столько всего навалилось… Приношу свои соболезнования.

– Мне нужно увидеться с тобой и Эленой. Не мог бы ты устроить нам троим встречу?

20

Понедельник, 9 сентября 1985 г.

13:30

Патрисия встает со скамьи перед церковью. После смерти подруг, Летисии и Клаудии, она каждый день ходит к мессе. Девушка не вернулась в школу: ей невыносимо думать о том, каково будет в классе без них. Они были неразлучной троицей. Ее и Клаудию объединяло то, что у них слишком религиозные родители, и обеих привлекала рискованная натура Летисии. Другие одноклассники тоже не вернулись в школу и сидели по домам, опасаясь новых убийств.

Высокая блондинка, дочь родителей-американцев, Патрисия родилась в Сан-Мигеле. Теперь семья рассматривает вариант возвращения в Колорадо: убийства нарушили спокойную атмосферу городка.

– Пати, – окликает девушку отец Летисии Альмейды.

– Сеньор Альмейда.

Они соприкасаются щеками, приветствуя друг друга быстрым воздушным поцелуем. Взяв Патрисию за плечи, мужчина смотрит на нее несколько секунд, затем крепко обнимает, как будто таким образом хочет приблизиться к тому, что видит в ней от своей дочери. Солнце греет им спины, словно прикосновение теплой руки.

– Мне жаль. Мне так жаль, – повторяет девушка, ее голос дрожит от слез.

– Хорошо, успокойся, успокойся.

Во дворике у церкви, под одним из индийских лавров с подстриженной в форме куба кроной, Эстебан дель Валье наблюдает за происходящей в нескольких шагах сценой. Уже почти полдень, и здесь полно детей, которые бегают и играют перед мессой, женщины с пакетами фруктов и овощей разговаривают друг с другом. Один мужчина продает воздушные шары, другой – тамале и атоле[26]; женщина предлагает свои поделки. Вокруг гудит жизнь, чуждая горю сеньора Альмейды и близкой подруги его дочери.

Эстебан подходит, и Рикардо представляет их друг другу.

– Пати, я искал тебя; нам нужно знать, что случилось с Летисией и Клаудией. Полиция ничего не делает, а я хочу выяснить, кто их убил. Не только ради них – убийца все еще на свободе.

Страх ледяной волной пробегает по спине Патрисии. Она падает на скамейку и, перед тем как ответить, проводит рукой по лицу.

– О чем вы хотите спросить? Я не знаю, чем помочь.

– Тебе известно, с кем она встречалась? С кем могла быть в тот день?

Девушка поправляет гладкие золотистые волосы.

– Она делилась секретами с Клаудией, не со мной.

– Но ты наверняка что-то слышала, вы всегда были вместе.

– Она порвала со своим парнем.

– Да, знаю и постоянно думаю об этом. Возможно, если бы они не расстались, Летисия была бы жива.

– Она встречалась с женатым мужчиной, очень богатым. Однажды я услышала их разговор, но, когда спросила, они не сказали мне, о ком говорили. Больше я ничего не знаю.

– Женатый мужчина? Кто?

– Я не знаю, правда.

– Нет, знаешь. – Сеньор Альмейда хватает ее за плечо. – Кто он? Кто? Отвечай. Я тебе приказываю! Скажи мне!

– Спокойно. Успокойтесь, – вмешивается Эстебан.

Альмейда отпускает девушку и прячет лицо в ладонях.

– Извини, извини. Я сделал тебе больно?

Патрисия качает головой.

– Мне пора идти, но я спрошу у остальных. Простите, сеньор Альмейда. Увидимся позже.

Патрисия прощается взмахом руки, перебегает улицу и исчезает за углом.

Рикардо Альмейда потирает лицо левой рукой.

– Я ничего не знаю о своей дочери. Не знаю, с кем она дружила… С кем встречалась… Как я могу требовать что-либо от других, если я, отец, не знал о ней ничего?

Одиннадцатый фрагмент

Мы с Хулианом вернулись в дом на Калье-де-Месонес вдвоем: Исабель оставили в больнице еще на одну ночь. Соседи бросились к нам с расспросами о ее состоянии. Мой брат ничего не ответил и прошел прямо в комнату, а я попытался дать краткий отчет. Я заверил, что понятия не имею, по какой причине Сальвадор Мартинес ее избил. Кто-то предложил накормить нас горячим ужином.

Прежде чем войти к себе, я сел выкурить сигарету на лестнице, поджидая Рамона, чтобы расспросить о моих родителях. Стук каблуков Лупиты, проститутки, я услышал задолго до того, как увидел ее саму. Она семенила короткими шажками из-за слишком тесной юбки. Лупита маскировала возраст макияжем и сложными прическами и напоминала мне Кармен Миранду[27]. В юности она, наверное, обладала пышной фигурой, которая за годы торговли собой потеряла форму от прикосновений хватавших и тискавших ее рук.

– Парень, есть сигаретка?

Она прислонилась бедром к стене, слегка наклонив голову; выцветшие волосы разных оттенков выбивались из-под шпилек, бессильных сдержать их, пряди торчали во все стороны, выражая открытый бунт против подчинения, как и остальное тело.

Я протянул ей пачку, потом чиркнул спичкой; Лупита приблизила лицо – на него упал отсвет огня.

– Можно присесть? Как Исабель?

Я пожал плечами:

– Спала в последний раз, когда я ее видел.

– Хорошая женщина. Единственная, кто разговаривает со мной, не оглядывая с головы до ног.

Я молча кивнул и сделал глубокую затяжку.

– Зять ударил ее из-за твоих слов, я слышала, как он кричал, когда пришел к Исабель.

Я медленно выпустил дым.

– Бедный малыш, тебе сильно досталось.

Лупита пару раз похлопала меня по колену и не стала убирать руку. Мы молча докурили.

– Я не хотел подставлять ее под удар.

– В жизни почти никогда не происходит так, как мы хотим. Я знаю ту акушерку. Она помогла мне…

– Ты одна из ее клиенток! – воскликнул я, отдергивая ногу, на которой покоилась ее ладонь.

– А ты ее сын. Вы с Хулианом – дети Фелиситас. Ты открыл мне дверь, когда я пришла к вам домой. Я едва могла идти: я сделала… Пыталась прервать беременность. Я еле держалась на ногах, а ты помог мне добраться до комнаты, где работала твоя мать. Она занималась другой женщиной. Ты позвал ее, сначала тихонько, потом громче. Эта сеньора к тебе, сказал ты. Она обернулась и закричала, чтобы ты не мешал. Я испугалась – грязной комнаты, твоей матери, ее крика – и потеряла сознание. Когда очнулась, все было кончено.

Я забыл ее лицо, как заставил себя вычеркнуть из памяти лица всех женщин, приходивших к моей матери.

– Я узнала тебя, когда читала новости о Фелиситас, и разглядела в юноше черты мальчика, который мне помог.

Лупита погладила меня по щекам, взяла за руки и заглянула в глаза. Я увидел отражение собственных глаз – намного моложе, чем у нее, но таких же усталых. Она приблизила лицо и прижалась губами к моим, не раскрывая их. Я сомкнул веки, втянул ее кислое дыхание и подумал, что от меня, наверное, пахнет так же: изнурением. Мной завладела бесконечная усталость. Лупита обняла меня, и мы вместе заплакали. Потом встали с лестницы, держась друг за друга, она отвела меня в свою комнату, не говоря ни слова разула и уложила в постель, как маленького ребенка. Затем скинула туфли, сняла юбку, которая скрипела при каждом движении, и, оставшись в трусах, залезла ко мне под бок и прижалась всем телом.

Я не заметил, как уснул.

21

Вторник, 10 сентября 1985 г.

9:15

Эстебан дель Валье назначил ей встречу в кафе напротив Центрального сквера. Сколько времени она не пила кофе? Сложно сказать. Элена подносит чашку к губам, и горячий пар щекочет волоски в носу, пробуждая в памяти призрак другой жизни, до смерти Игнасио, до знакомства с ним.

Рядом с ней приземляется синий мяч, за которым бежит раскрасневшийся мальчуган с мокрым от пота лицом. Элена ловит мяч, бросает ребенку, и тот убегает, крича, что его очередь быть вратарем. Наблюдая за юными футболистами, она отхлебывает из чашки.

«Я не могу иметь детей», – сказала она Игнасио однажды, почти через год после начала отношений. Элена развелась с бывшим за четыре года до того. Во время брака они всеми способами пытались зачать ребенка, занимаясь любовью строго в фертильные дни, когда температура ее тела была подходящей, или в дни полнолуния и новолуния, или после приема рекомендуемых отваров и чаев.

Элена никогда не думала, что ребенок станет навязчивой идеей, из-за которой она будет чувствовать себя неполноценной.

Психолог объяснил ей, что она стремится не столько стать матерью, сколько вернуть своей матери потерянного сына, мертвого брата. Потому что Соледад не переставала накрывать на стол для Альберто. И кроме того, Элена много раз слышала, как мать разговаривала с призраком Альберто в его комнате, которую оставила нетронутой, будто сын мог в любой момент вернуться. Элена вышла из кабинета психолога в слезах, хлопнув дверью так сильно, что со стены упал диплом НАУМ[28] с фотографией «тупой докторши», как Элена ее назвала, объясняя мужу, почему больше не пойдет на прием.

– Все психологи идут в эту профессию, чтобы решать личные проблемы. Я не собираюсь никому ничего возвращать, – закрыла она тему.

* * *

Мяч снова падает рядом, вырывая ее из размышлений о своей жизни до встречи с Игнасио.

– Элена.

Она слышит собственное имя словно из-под толщи воды, вздрагивает от прикосновения к плечу и проливает кофе.

Эстебан торопливо помогает ей вытереть стол и одежду, следом подходит официант. Извинившись, Элена бежит в уборную спасать белые брюки. Она пообещала себе ни за что не носить траур по Игнасио, несмотря на привычку одеваться в темные цвета: черный, серый, темно-синий. Элена не хотела выглядеть вдовой, но, по правде говоря, не знала, какой «титул» взять. Избегая темных вещей, заполняющих ее гардероб, она вынуждена носить одни и те же белые брюки несколько дней.

Элена мочит бумажное полотенце, чтобы вытереть желто-коричневое пятно в форме Австралии, расползающееся по правому бедру.

– Идиотка, – говорит она, вытирая ткань. Напрасный труд. – Тупица.

Бегущая из крана струя обдает ее брызгами. Элена берет еще одно полотенце и замечает в зеркале свое отражение: на щеках густые черные потеки, в какой-то момент она снова начала плакать. Элена подходит к открытому крану и умывается, прохлада ее немного успокаивает. Она стирает краску и приводит лицо в порядок.

Смирившись с испачканными и мокрыми брюками, Элена испытывает желание вернуться домой и не разговаривать с Эстебаном. Решив извиниться перед ним и перенести встречу на другой день, она выходит из уборной. За столом, рядом с Эстебаном, сидит женщина, которая кажется ей смутно знакомой, хотя издалека судить сложно.

– Элена… – Эстебан встает. – Ты в порядке? Не обожглась?

– Давай лучше встретимся в другой раз.

– Это Лусина, дочь Игнасио.

– Доктор, это вы? – удивленно спрашивает Элена.

– Здравствуйте, Элена.

– Дочь?.. Как?.. – Она безуспешно пытается сформулировать вопрос.

Лусина молча кивает. Элена вспоминает их последнюю встречу и как в дверях кабинета крикнула: «Вы некомпетентный и никчемный врач!» – перед изумленными взглядами ожидавших в очереди пациентов. «Элена, мы сделали все, что было в наших силах, но иногда природа сопротивляется. Вы не можете иметь детей», – объяснила ей Лусина на той последней консультации, когда Элена встала и размашистым шагом покинула кабинет.

Эстебан замечает перемену; привыкший работать с человеческим телом, искать отклонения и оценивать метаморфозы, он видит, что Элена побледнела, руки у нее немного трясутся, а дыхание участилось. Однако он не слышит слов Игнасио, эхом звенящих в ее памяти: «Я тоже не могу иметь детей». Она знает, что оба его сына приемные, но он никогда не говорил о дочери. Та дочь, о которой она прочла в тетради, на самом деле была не персонажем будущего романа, а реальным человеком – и ее гинекологом.

* * *

Элена медленно опускается на стул.

– Игнасио никогда… Игнасио не мог иметь детей. – Она подносит руку ко рту, ей не хватает воздуха.

– Я знаю, что он не рассказывал про меня, это я его попросила. Черт. Я не хотела, чтобы ты или кто-то другой узнал. Только Эстебан был в курсе. Тебе еще многое неизвестно о моем отце.

– Что? Эстебан? Ты знал и ничего мне не сказал?

Элена заправляет за ухо выбившуюся из-под завязки прядь волос.

– В день похорон Игнасио я стояла неподалеку от тебя. Ты меня не видела?

Элена качает головой, прикрывает глаза и пытается воскресить сцену на кладбище, но единственное, что удается извлечь из памяти, – звук падающей на крышку гроба земли.

– Я не хотела привлекать внимание семьи отца. Неизвестно, знают ли они что-нибудь обо мне.

– Почему ты запретила ему говорить о тебе?

– Потому что мы с мамой годами от него скрывались. Я боялась его, он был монстром, от которого мы постоянно убегали.

– Почему?

– Мама боялась, что он заберет меня или сделает что-нибудь похуже… Ее страх, казавшийся иррациональным, невольно передался и мне. Она так и не дала внятного объяснения, почему нам приходилось бежать от отца. Когда мы с ним встретились, я потребовала рассказать, что между ними произошло, но он солгал, заявив, что Исабель все выдумала и будто бы меня похитила, а он всю жизнь меня искал. И вот наконец я узнала все, в том числе и то, что мама не была мне настоящей матерью…

Элена пытается угадать возраст Лусины по ее внешности – маленький рост, коротко подстриженные темные волосы…

– Эстебан, мы столько раз виделись, почему ты ничего мне не сказал? – Ей с трудом удается подбирать слова.

– Я не мог, я обещал Лусине и Игнасио.

Элена встает и берет свою сумку.

– Думаю, мне лучше уйти, это последнее, о чем я сегодня хочу слушать. Мне незачем знать, что у Игнасио есть дочь. Мне этого не нужно, правда, у меня полно других забот.

– Нет, нет, подожди, пожалуйста. Черт, подожди минутку, я хочу показать вам кое-что важное.

– Прости, я больше ничего не желаю слушать.

– Я хотела с вами встретиться, потому что… – Лусина достает из портфеля папку и кладет на стол. Эстебан и Элена смотрят друг на друга с одинаковым непониманием. – В день своей смерти отец отдал мне эту папку.

– Рукопись романа? – предполагает Эстебан.

– Нет. История его жизни, рассказанная им самим.

Элена берет папку и какое-то время держит на весу, не решаясь открыть.

– Для автобиографии тут маловато, совсем легкая, – выносит она вердикт, как будто жизнь можно измерить количеством написанных страниц.

– В ней рассказывается история моей семьи, и хуже всего, что никто не может мне сказать, правда это или нет.

– То есть?

Эстебан берет рукопись из рук Элены, перелистывает страницы и останавливается наугад на одной.

– Я подготовила копию для каждого из вас. – Лусина вытаскивает из портфеля две одинаковые брошюры. – Я хочу, чтобы вы ее прочли, можем сделать это вместе, а потом обсудим…

Лусина умолкает, не уверенная, продолжать или нет, но это единственные люди, которым она может рассказать о грозовых тучах, омрачивших ее мысли и душу после прочтения этих страниц. Система облаков накрыла ее жизнь, и прогноз неблагоприятный.

– Я думала, что знаю, кто я такая, откуда… Игнасио все разрушил. Если написанное здесь – правда, я должна знать.

– Не понимаю…

– Поймешь, Эстебан. После прочтения.

Сигнал пейджера прерывает Лусину, она смотрит на устройство.

– Мне надо идти. Роды не ждут. – Женщина поспешно хватает сумку и портфель. – Вы должны прочитать содержимое папки. Увидимся, когда закончите. Здесь не все. – Лусина берет у Эстебана папку и указывает на последний лист. – Видите? Фраза обрывается на середине. Возможно, есть и другие страницы, которые он мне не отдал, этого мы тоже никогда не узнаем… Однако мне пора. Единственное, что в моей жизни несомненно, – это работа.

– Лусина, подожди. – Эстебан прощается с Эленой и выходит вслед за дочерью Игнасио Суареса.

Элена в замешательстве стоит у стола. Подошедший официант интересуется, не нужно ли ей чего-нибудь, и она просит счет.

Рядом снова падает синий мяч. Элена пинает его, с завистью наблюдая за детьми. Вот бы жизнь опять свелась к тому, чтобы попасть мячом между двух камней!

22

Вторник, 10 сентября 1985 г.

15:20

Улицы в Сан-Мигеле такие же узкие, как и во всех городах, построенных испанцами в Мексике. Город возник на пересечении дорог, соединяющих горнодобывающие штаты и столицу, главным образом на пути из Сакатекаса, где путешественники подвергались нападению со стороны коренных жителей, чичимеков.

В 1542 году францисканский монах Хуан де Сан-Мигель основал город Ицкуинапан в честь своего покровителя, святого архангела Михаила. У поселенцев постоянно возникали стычки с жестокими индейцами-чичимеками, налеты оканчивались в пользу туземцев, в то время как испанцы несли потери, особенно монахи, не владевшие искусством убивать.

Тогда первые поселенцы сочли необходимым перебраться на несколько километров к северо-западу, где в 1555 году основали город Сан-Мигель-эль-Гранде. Там наместник дон Луис Веласко повелел селиться местным испанцам, даровав им скот и землю, а коренных жителей освободил от уплаты податей и предоставил их вождям управлять своим народом, чтобы избежать восстаний.

С той поры минули века, и на мощенных камнем узких улочках лошади с телегами уступили место автомобилям.

Дом бабушки и дедушки Элены, превращенный в «Посада Альберто», в колониальные времена был местом, где монахи принимали священников и путешественников. Отсюда же распространяли катехизис среди коренного населения, которое мало-помалу отказалось от своих богов и переняло верования и обычаи людей с другим цветом кожи, говорящих на чужом языке. Через картины, украшающие стены внутреннего дворика «Посада Альберто», монахи несли слово Божье воинственному народу.

Элена наняла реставраторов, чтобы сохранить фрески – картины по мотивам библейских сюжетов, от Ветхого до Нового Завета.

В детстве ей нравилась эта стена, которую мать много раз пыталась покрасить в белый цвет, но ни бабушка с дедушкой, ни Консуэло, ни тогдашний муж Соледад этого не позволили. Как только Элена взяла на себя управление гостиницей, начались реставрационные работы, и фрески обрели яркость и великолепие прошлых лет.

Под изображением распятого Христа находится дверь в комнату номер восемь, где двое следователей роются в вещах Игнасио Суареса Сервантеса – тех немногих, что остались после визитов Элены и детей писателя.

– Что это за штуковина? – спрашивает один из мужчин, не зная, как назвать статую Молоха, наблюдающую за ними с полки. Фигура с головой быка и телом человека с распростертыми в ожидании подношения руками.

Элена молча пожимает плечами. Она буквально слышит слова и голос Игнасио, когда тот с непостижимой для нее страстью рассказывал об этом божестве, которому поклонялись финикийцы, хананеи и карфагеняне: «В начале церемонии в храме жрецы играли на трубах, барабанах и цимбалах. Статуи были полыми внутри, в них зажигали и постоянно поддерживали огонь. Первосвященник подходил к алтарю с новорожденным и клал его на руки статуи».

Элена помнит, как зажала руками рот. «Не хочу знать, что было дальше», – предупредила она Игнасио. Тот взял ее за локоть, подвел к истукану и продолжил рассказ, невзирая на сопротивление Элены. «Священник приводил в действие цепи, которые поднимали руки, и бросал младенца через рот статуи в горящее внутри пламя». Элена стряхнула хватку Игнасио и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

– Сеньорита? – прерывает ее воспоминания один из мужчин.

– Да?

– Нам нужно знать, с какой целью Игнасио Суарес хранил эти фигуры.

– Понятия не имею.

На пороге появляется Леонардо Альварес, репортер из «Вестника Альенде», с фотоаппаратом на шее.

– Извините за опоздание, – без предисловий вступает он в комнату.

– А вы?.. – Элена оставляет вопрос неоконченным.

– Леонардо Альварес, – представляется молодой человек, затем берет свой «Никон», смотрит в видоискатель и делает первый снимок. – «Вестник Альенде», – добавляет он и протягивает руку.

Элена не отвечает на его жест.

– В гостинице нельзя фотографировать. Пожалуйста, выйдите.

Не обращая на нее внимания, репортер подходит к мужчинам и спрашивает:

– Что вы нашли?

– Вы меня не слышали? Я позову охрану, и вас отсюда выведут.

– Ошибаетесь, сеньорита, молодой человек имеет право делать свою работу, – вмешивается один из мужчин в форме.

– Нет у него никакого права. Как и у вас. Это произвол, нарушение закона… Преступление… вот так вторгаться в мою собственность.

– Снова ошибаетесь, сеньорита. Мы исполняем судебный приказ, расследуем обстоятельства убийства.

– Добрый день, – раздается в дверях громкий мужской голос; присутствующие замолкают и поворачиваются.

– Инспектор Переда, – произносит один из полицейских.

– Господа. – Мужчина поднимает правую руку, касаясь лба указательным и средним пальцами в знак приветствия.

– Инспектор, – продолжает офицер, – сеньорита хочет помешать нам выполнять ваши приказы.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает Элена, чувствуя пробегающий по телу холодок. Она видит этого мужчину во второй раз, но уже при первой встрече он нагнал на нее иррациональный страх, возможно, потому, что после смерти Игнасио Элена ощущала себя особенно уязвимой.

– Добрый день, сеньорита Гальван. – Он протягивает смуглую потную ладонь. Элена оставляет без внимания и это приветствие. – У нас есть ордер на обыск. Пока только комнаты покойного Суареса. Не могу вдаваться в подробности, но если вы не позволите нам делать работу, мы будем вынуждены обвинить вас в воспрепятствовании.

Мужчина и женщина, постояльцы гостиницы, останавливаются во внутреннем дворике, чтобы понаблюдать за сценой, затем ускоряют шаг и, перешептываясь, выходят на улицу.

Элена обводит взглядом стены и мебель, пытаясь вспомнить, может ли что-то, помимо фигур демонов, скомпрометировать писателя. Она колеблется между желанием уйти и желанием остаться. А вдруг полицейские подбросят ложные улики? «Я уже мыслю как автор криминальных романов», – думает она, закрывая дверь комнаты, чтобы гости не видели происходящее внутри.

– Я останусь здесь, пока вы делаете свою работу. А что насчет него? – Элена кивает на репортера.

– Он также выполняет свою работу, – отвечает Мигель Переда.

– У вас есть другие подозреваемые или только мертвец, который не в силах себя защитить?

– Ваш отчим, как я уже говорил.

– Ваши подозреваемые – покойник и человек в коме? Очень легко обвинять того, кто не в состоянии оправдаться.

– Сеньорита Гальван, здесь не вы задаете вопросы.

Элена в раздражении садится на стул у двери, скрещивает ноги и вспоминает папку Лусины. Она еще за нее не бралась – из-за гнева, ярости, злости на Игнасио, потому что он не рассказал ей о дочери, которая к тому же ее гинеколог. Забыл о такой маленькой детали. Непростительно. Зачем она его защищает? Сказала бы сеньору Переде, мол, ей известно, что Игнасио убил девушек, и навсегда погубила бы его репутацию и репутацию его дочери… и, кстати, собственную, ведь Элена встречалась с ним в течение трех лет… Поэтому она ничего не скажет. «Ради себя. Не ради тебя, Игнасио, лжец, а ради меня, – говорит она почти вслух, – я не собираюсь прослыть подружкой убийцы».

Отщелкав пленку, репортер вынимает ее и вставляет новую, отвлекая Элену от размышлений. Инспектор берет фигурку Молоха, осматривает и вслух читает надпись на основании:

– «Из детей твоих не отдавай на служение Молоху и не бесчести имени Бога твоего. Я Господь»[29]. Вам известно, что это значит? – спрашивает он Элену.

– Нет, – отвечает она почти шепотом, нахмурив брови. – Впервые слышу.

Двенадцатый фрагмент

Акушерку собираются выпустить, сообщил мне Рамон. Он был раздосадован, разочарован, далек от присущего ему состояния патологического оптимизма.

Новость опубликовали 27 апреля 1941 года, моя мать провела в заключении меньше месяца.

– Ты сказал, что ее никогда не выпустят.

– Таково правосудие в нашей стране.

Я с равнодушным видом пожал плечами и продолжил собирать мусор из оставшихся корзин. Мы были в редакции: Рамон сиял в лучах недавно обретенной популярности на волне заметок о моей матери, я же старался не высовываться, стать почти незаметным.

Фелиситас освободили после ходатайства двух женщин, пользовавшихся ее услугами. Она пригрозила назвать имена пациенток, особенно тех, чья репутация дорого стоила, – жен богатых, влиятельных мужчин, политиков.

Первым именем, которое мать извлекла из своего черного списка, будто шарик из лототрона, было имя Эухении Флорес. Ей не пришлось искать его в своих записях: она знала, что Исабель работала у Флоресов и что Эухения помогла нам. Фелиситас отправила сообщение с работницей из «Ла Кебрады».

Помимо Эухении Флорес, она разыскала и жену высокопоставленного чиновника из «Пемекс»[30]. Контратака матери стала настолько точной и эффективной, что она появилась на первой полосе газеты и затмила новости о далекой войне.

На следующий день после публикации заметки об освобождении моих родителей Греция проиграла битву с Германией.

Стратегия Фелиситас сокрушила судейскую, и третий судья Первого уголовного суда вынес формальное распоряжение заключить моих родителей в тюрьму только лишь за несоблюдение Закона о захоронении.

Невозможно объяснить решение Клементе Кастельяноса, третьего судьи Первого уголовного суда, а именно: формальное тюремное заключение единственно за нарушение Закона о захоронении, без учета других наказуемых деяний, в том числе незаконных абортов, преступного сговора, пренебрежения врачебной и сестринской ответственностью. Таким образом, не исключено, что деятельность, которую они вели, навсегда останется тайной, как и достигнутые между судьей и защитниками подсудимых компромиссы, повлекшие столь необъяснимое решение. Надеемся, что завеса, покрывающая эту тайну, поднимется на благо общества, которое борется за то, чтобы преступления такого масштаба были раскрыты. – «Ла Пренса». Мехико, воскресенье, 27 апреля 1941 года.

– Их освободят после внесения залога. Мне жаль.

Рамон говорил так, будто чувствовал свою вину в том, какой оборот приняли события. Его слова сразили меня, как смертный приговор. Голова шла кругом.

Мой друг написал статью с призывом не выпускать заключенных: слова были его единственным оружием. Рамон поставил под сомнение честность правосудия, но достиг лишь того, что судья отправил в газету письмо, в котором опроверг предположение о возможном сговоре между ним и защитниками, а также обратился к генеральному прокурору с требованием возбудить соответствующее дело против «Ла Пренсы».

Заметки Рамона отсрочили выход моей матери на свободу, и судья был вынужден увеличить сумму залога с одной до пяти тысяч песо. На этом все. Рамон вернулся в тюрьму поговорить с Фелиситас. Она заверила его, что не способна разделать даже курицу, зато разделает меня как виновника всех ее несчастий, и тогда ее справедливо смогут называть Расчленительницей.

Рамон не стал писать, что Фелиситас угрожала убить меня как предателя. «Съем гаденыша заживо, как только выберусь отсюда», – заявила та.

– Она твоя мать, я чувствовал с самого начала, но не был уверен, не мог спросить. Если честно, я промолчал ради истории, ведь заставь я тебя сказать правду, ты бы перестал со мной говорить, и я потерял бы источник, – сообщил он, положив руку на мое правое плечо. – Прости, братишка, мне очень жаль.

В конце концов, возможно, дружба всего лишь мираж, взаимовыгодный пакт, одно из многих изобретений человека, призванных сделать жизнь менее тягостной.

«Вестник альенде»

ПИСАТЕЛЬ ПРОВОДИЛ ЧЕРНЫЕ МЕССЫ

Леонардо Альварес

11 сентября 1985 г.

В ходе оперативных мероприятий следственного управления изъяты различные предметы сатанинского культа.

Вчера в рамках расследования убийства Летисии Альмейды и Клаудии Косио в местной гостинице «Посада Альберто» был проведен санкционированный обыск.

В комнате номер восемь указанного заведения, где подолгу останавливался писатель Игнасио Суарес Сервантес, собрано несколько улик, в том числе статуэтки, которые, предположительно, использовались в черных мессах.

По комнате – на столе, комоде и полках – были расставлены изображения Люцифера, Сатаны, Левиафана, Амона и других исчадий ада, которых мы не смогли идентифицировать. За исключением одной, самой большой фигуры: Молоха. В основании фигуры обнаружилось имя, а также надпись, не оставляющая сомнений в ее идолопоклонническом предназначении.

Во время ритуальных обрядов Молоху приносили в жертву новорожденных, бросая их внутрь конструкции статуи.

По заверению агентов, проводивших операцию, обыск способствовал прояснению некоторых моментов расследования и продвижению его вперед.

23

Среда, 11 сентября 1985 г.

11:11

Эванхелина Франко предпочитает сама отвозить одежду своего мужа в химчистку. Нет, не предпочитает, это ее обязанность. Она могла бы отправить служанку с водителем, но Умберто Франко, ее супруг и владелец «Вестника Альенде», больше никому не доверяет заботу о вещах; у него мания находить складки и дефекты там, где никто другой их не видит. Одежду в шкафу следует развешивать по цветам, на расстоянии ширины пальца между плечиками. Костюмы – в чехлах, должным образом промаркированных. Галстуки, рубашки, носки – располагать по тону, от самых темных до самых светлых, как и туфли. Когда они проектировали дом, архитектору пришлось создать специальные чертежи для гардеробной, а плотник переделывал свою работу до тех пор, пока Франко ее не одобрил.

Супруг не раз ставил Эванхелине фонари (как ее мать называет синяки) за то, что она не следила за вещами подобающим образом. В дополнение к безупречной прическе и макияжу он требует от жены идеального маникюра – не дай бог на одежде останутся зацепки от ногтей. Раз или два в год они ездят в Европу или Штаты на шопинг за новыми моделями, которые будут задавать тренд в Сан-Мигеле и станут поводом для обсуждений в тех кругах, где любит вращаться Франко.

Эванхелина неоднократно признавалась сестре, своей наперснице, что хочет развестись. Муж изменял ей десятки раз, давая местному сообществу еще один повод для обсуждений.

Было время, когда эти пересуды вызывали у нее гнев, ярость, заставляли вставать по утрам и выглядеть идеально, чтобы скрыть возраст, хотя она и не могла конкурировать с молоденькими, которых предпочитает муж.

Затем гнев уступил место темному, непроглядному стыду перед собой: она не понимает, зачем взвалила на себя невыносимую ношу, которую поддерживает с упорством Атланта.

Но худший стыд Эванхелина испытывает перед единственной дочерью, Беатрис. Ей тяжело смотреть девочке в глаза и учить, какой женщиной та должна стать: самодостаточной, а не боязливой, покорной, кроткой и глупой – словом, полной ее противоположностью. Ей трудно упрекать дочь. «Какое ты имеешь право? – спрашивает она себя. – Какое у тебя право ее ругать?»

Эванхелина знает, что развод не вариант. Она принадлежит к тому поколению, для которого разведенным женщинам нет места в обществе, их осуждают и мало где принимают. Она и сама их чурается. Муж внушает ей: «Нельзя встречаться с той-то и той-то, потому что она разведенка, не вздумай приглашать ее в дом». Их единственной дочери не позволено дружить с ровесниками, чьи родители в разводе, потому что у них другие ценности.

«Лучше носить рога, чем быть разведенкой. Идиоток принимают в обществе охотнее, чем смелых», – сказала Эванхелина своей сестре несколько дней назад.

Умберто Франко в последнее время в наисквернейшем настроении – она никогда еще не видела мужа таким. Вместо того чтобы слиться с окружающей обстановкой и быть тише воды ниже травы, Эванхелина опрометчиво попыталась его расспросить: «В чем дело? Что происходит? Что случилось? Что произошло?» Один и тот же вопрос во всех известных формах. Муж не отвечает, игнорируя ее, либо издает какой-то гортанный звук в качестве единственного ответа.

Франко проводит дома больше времени, чем обычно, пропадая у себя в кабинете, в окружении подшивок газеты за все годы с момента ее основания. Он хранит их, потому так делал его отец. Это часть полученного им наследства, в дополнение к прибыли от заправочных станций, которую братья перечисляют ему каждый месяц.

В кабинете пахнет дымом сигары; это запретная для других территория. Жена должна следить за уборкой, приглядывать за домработницей все время.

Вчера Эванхелина отлучилась из дома, потому что поехала в школу за дочерью; после смерти одноклассниц девушка чувствует постоянное недомогание, головокружение, тревогу.

– Я еду за дочкой. Будь очень осторожна, ничего не двигай; когда пропылесосишь, уходи, – инструктировала она помощницу по хозяйству строгим, почти угрожающим тоном.

Домработница, оставшись одна в этом священном месте и чувствуя себя не в своей тарелке, неловко дернула шнур пылесоса и опрокинула граненый стеклянный графин со столика рядом с креслом, в котором обычно сидит ее работодатель.

Франко застал девушку за чисткой ковра.

– Что ты наделала? Где хозяйка?

Служанка, не в силах вымолвить ни слова, побледнела, уронила собранные осколки и залилась слезами.

В этот момент вошла Эванхелина с дочерью.

– Что я тебе говорил? – приветствовал он ее криком.

Домработница, воспользовавшись случаем, убежала в кухню.

– Что произошло? – спросила Эванхелина, вешая сумку на крючок у двери.

– Ты меня спрашиваешь? Как полагается проводить уборку в моем кабинете? – Франко дернул жену за руку.

– Я должна была… дочка…

Она попыталась объяснить, но муж толкнул ее на стекло, только что оброненное домработницей. Последняя завтра покинет дом, прихватив свои вещи и несколько банкнот, которые хозяйка оставила в сумке на крючке.

Эванхелина Франко не заметила, как порезала руки и запачкала кровью ковер, пропахший дорогим коньяком.

– Прибери бардак за своей чертовой служанкой.

– Умберто, не заводись. Мне пришлось съездить за дочерью, – попыталась объяснить женщина, не вставая с пола, без единого стона из-за боли в руках.

Франко толкнул ее, не дав договорить, а потом ударил ногой в живот. Она свернулась в позе эмбриона у ног супруга, прижав руки к животу.

– Папа! – крикнула с порога дочь. – Прекрати!

Остановившись, Умберто Франко понял, что готов убить эту женщину, стонущую на полу в испачканной красным блузке. Он никогда не смог бы убить Летисию Альмейду, подругу дочери, которая уже опустилась на колени рядом с матерью, чтобы помочь ей встать. Но он мог убить жену, настолько была сильна его ненависть. Горькая кислота поднялась к горлу из желудка.

– Тупая шлюха, – выплюнул он и вышел, хлопнув дверью.

* * *

В настоящий момент Эванхелина Франко разглядывает свои руки: идеальный маникюр, красный лак, белые бинты, покрывающие раны. Дочь поехала с ней в больницу. Зашивать не пришлось, порезы закрыли лейкопластырем и марлевыми салфетками. У нее нашли трещину в ребре, но обошлось без внутреннего кровотечения. Врач предложил ей остаться на ночь в больнице, под наблюдением. Эванхелина не захотела: нужно было возвращаться домой. Она только попросила перевязать руки; ей казалось, что марлевой салфетки и лейкопластыря будет недостаточно, чтобы вызвать у Умберто хоть какие-то угрызения совести. Ей наложили тугую повязку на живот и велели пару дней соблюдать полный покой.

* * *

Под воздействием болеутоляющих и прозака Эванхелина почти не чувствует боли в ребре, только дискомфорт, вынуждающий ее держаться прямо. Она передает одежду мужа работнице прачечной, та проверяет содержимое карманов и возвращает несколько монет и фотографию. Сама Эванхелина не могла их проверить из-за бинтов на руках. Женщина достает бумажник из сумки и видит, что он пуст.

– Я уверена, у меня с собой были деньги, – удивленно говорит она.

– Не волнуйтесь, заплатите, когда придете за одеждой.

Эванхелина возвращается к своей машине, белому «Крайслеру Ле Барон», слишком большому и громоздкому для улиц Сан-Мигеля. Там ее ждет водитель Хувентино, уже выслушавший несколько проклятий за то, что припарковался перед химчисткой, заняв узкую полосу мощеной улицы.

– И куда я подевала деньги? – спрашивает она себя вслух.

– Простите, сеньора, я не расслышал.

– Ничего, Хуве, я говорю сама с собой.

Эванхелина рассеянно переворачивает поляроидную фотографию, которую ей отдали в прачечной, и тут же перестает искать несуществующие воспоминания о потраченных деньгах.

Женщина подносит снимок к глазам и щурится. Она так и не купила очки, прописанные окулистом, но ей удается разглядеть Умберто в расстегнутых брюках (тех самых, что она сейчас сдала в химчистку), в распахнутой рубашке и с тем дурацким выражением лица, какое бывает у него, когда он пьян. Рядом – Мигель Переда, новый приятель ее мужа, со спущенными штанами и с идиотской улыбкой; в просветах между пуговицами бледно-голубой рубашки проглядывает грудь. Посередине – Клаудия Косио с почти закрытыми глазами. Это точно она. Место Эванхелине незнакомо. Женщина то приближает, то отодвигает снимок, чтобы рассмотреть детали.

– Это Клаудия, я уверена! – восклицает она вслух.

– Извините, сеньора, я вас не расслышал.

– Это они, – говорит женщина громче.

– Кто?

– Мой муж и его приятель, они были с девушками.

Широко распахнув глаза, Эванхелина Франко прижимает забинтованную руку к губам. Она ощущает боль в том месте, куда накануне пришелся удар ногой, и немного меняет положение тела, чтобы облегчить дискомфорт. Разглядывая фотографию, женщина забывает о боли и страхе. Она не чувствует себя жертвой, как всякий раз, уличая мужа в неверности.

Эванхелина закрывает глаза и внимательно прислушивается к себе. Ощущение совсем как в тот день, когда она родила дочь, или победила в конкурсе чтецов в начальной школе, или когда выигрывает у подруг партию в канасту и старается не показывать эмоций. В таких случаях кто-нибудь обязательно говорит: «Везет в картах, не повезет в любви», и она изображает смех, потому что всем известно, что ей и так не везет в любви.

В течение многих лет она каждый месяц покупает лотерейный билет в надежде выиграть и уехать отсюда с дочерью, бросить мужа и подруг, которые над ней смеются.

Эванхелина снова смотрит на фотографию, на ненавистное и нелепое выражение лица Умберто.

У нее в руках счастливый билет.

Она только что выиграла в лотерею.

Сорвала джекпот.

– Хуве, отвези меня к моей сестре.

Тринадцатый фрагмент

Если бы я мог засушить некоторые воспоминания, то выжимал бы память до последней капли. Другие хранил бы в нафталине и время от времени смахивал с них пыль. Я сохранил бы воспоминание о теле мертвой матери на полу, о ее лице с вылезшими из орбит глазами. От прилившей крови оно слегка побагровело – едва заметный оттенок на смуглой коже.

Хулиан склонился над ней, взгляд матери застыл на лице сына. Если бы существовал способ изучить глаза мертвых и обнаружить последнее, что они видели, в глубине материнских зрачков проявился бы мой брат.

Он сделал это ночью, спустя неделю после нашего возвращения в дом номер девять по Серрада-де-Саламанка.

* * *

Удивительно, с какой покорностью мы покинули комнату Исабель. Возможно, мы знали, что наше место не там, что мы потеряли все в тот день, когда я рассказал Рамону о женщине, которая убивает детей.

Карлос Конде и Фелиситас Санчес явились через несколько дней после освобождения. Мы с братом оставались с Хесусом и его бабушкой. Эухения Флорес отвезла Исабель выздоравливать к себе домой. Мать Исабель изо всех сил пыталась удержать на плаву корабль, шедший ко дну из-за двух безбилетников. Когда пришли родители, я безропотно направился за ними – измученный, выжатый. Соседи, наблюдавшие за нашим уходом, бросали косые взгляды и что-то бормотали себе под нос. «Убийца!» – крикнула сеньора Рамирес, за юбку которой держались двое детей. Моя мать хотела что-то ответить, но отец схватил ее под руку, и она последовала за ним, не сводя глаз с сеньоры Рамирес – в конце концов та отвела взгляд. Ропот нарастал, мы ускорили шаг, и я не смел оглянуться. Мы оставили последнюю надежду не превратиться в тех, кто мы есть.

* * *

Хулиан смотрел на нее, лицо его было мокрым от пота, по шее, лбу и щекам текли соленые капли. Он задыхался, как от приступа астмы.

– Хулиан?..

Он застал мать за кухонным столом, где она сосредоточенно составляла письма адвокату, который вытащил ее из тюрьмы, а теперь собирался отнять магазин.

Брат молча спустился по лестнице, подошел сзади и ударил Фелиситас лампой по затылку. Он упала на пол в полубессознательном состоянии и попыталась что-то сказать, когда Хулиан высыпал ей в открытый рот горсть нембутала, который мать держала в рабочей комнате. Фелиситас пришлось проглотить отраву: сын зажал ей рот ладонью. Она билась в конвульсиях на полу, выпуская пену между пальцев Хулиана, судорожными движениями пиная стул.

Хулиан взобрался сверху, тощий и высокий: какой-то проказливый ген превратил его в великана на нашем фоне. Он упер колено в материнскую грудь. В этот момент я вошел в кухню и увидел, как Фелиситас сопротивляется и брызжет пеной изо рта, словно бешеная собака. Заметив мое присутствие, Хулиан мгновение смотрел на меня, а потом левой рукой сильнее зажал матери рот и нос, а правой придавил ее к полу.

Ярость Хулиана вынудила ее замереть.

Она перестала сопротивляться.

Умирая, Фелиситас не закрыла глаза и продолжала смотреть на сына.

Я ничего не делал. Только неподвижно стоял перед ними.

Чувствуя удивление. Эйфорию.

Через некоторое время Хулиан отнял ладонь и встал, вытирая рукой пот со лба, хватая ртом воздух.

Я сделал шаг вперед, потом еще один.

Посмотрел на мать, затем на брата.

Мы оставили ее на полу рядом с флаконом нембутала.

В спальне мы без слов разделись и легли спать. Я лежал с открытыми глазами и вглядывался в темноту, улавливая дыхание Хулиана, которое становилось все тише, пока наконец он не заснул. Размеренное чередование вдохов и выдохов брата убаюкало меня, и я крепко проспал остаток ночи.

Когда на следующее утро мы спустились в кухню, Карлос Конде с маленьким зеркалом в руке сидел на корточках перед Фелиситас. «Я проверил, она умерла», – дрожащим голосом сказал отец, не глядя на нас, и глубоко вздохнул. Потом сел на пол рядом с женщиной, приходившейся ему женой. Я никогда не узнаю, что он к ней чувствовал, но на его лице отразилось нечто похожее на печаль из-за утраты любимого существа. Я не задумывался о размерах ненависти Хулиана к нашей матери – ненависти, которая зародилась и росла в тени постоянного молчания брата, подпитывалась ежедневным жестоким обращением, болью, травмой, обидой. Возможно, даже он не знал ее масштабов. Однако больше всего меня удивляло собственное безразличие, равнодушие; я уверен, что испытывал определенную ненависть к родителям, но в то утро, после того как Хулиан прошлой ночью убил мать, я чувствовал опустошение.

«Надо отнести ее в постель, – сказал брат, – пол очень холодный. Втроем мы ее поднимем».

В новости, которую Рамон опубликовал в заключение истории о Людоедке из Ромы, говорилось, что она покончила жизнь самоубийством, приняв нембутал.

ЗНАМЕНИТАЯ РАСЧЛЕНИТЕЛЬНИЦА ФЕЛИСИТАС САНЧЕС,

МУЧИМАЯ РАСКАЯНИЕМ, СОВЕРШИЛА САМОУБИЙСТВО

Женщина, которая помешала рождению множества человеческих существ и выбрасывала человеческие эмбрионы в канализацию, не вынесла бремени, тяготившего ее совесть, и покончила с собой.

Нерожденные ангелочки ждали ее… Окружив смертное ложе, они радостно порхали, счастливые, ибо рождение – дело малоутешительное, ведь жизнь полна слез, горечи, душевных мук и боли.

Вчера правоохранители обнаружили погибшую в кровати, с побледневшим одутловатым лицом и выпученными глазами. Она попрощалась с миром, оставив два гневных письма.

За двадцать пять лет занятий своим ремеслом Фелиситас Санчес, более известная как Расчленительница, предотвратила тысячи рождений и призывала контролировать рождаемость, не принимая во внимание убыль населения в Мексике; она убила и тайно похоронила множество детей. – «Ла Пренса». Мехико, вторник, 17 июня 1941 года.

В полиции нам задали несколько вопросов, едва ли достаточных для выяснения причины смерти: было видно, что они не заинтересованы в расследовании.

Мы с Хулианом никогда не обсуждали случившееся, равно как избегали называть это «матереубийством» – слишком изощренный термин. В редких случаях, упоминая о смерти матери, я говорю, что она покончила жизнь самоубийством – и все, без дальнейших объяснений.

24

Среда, 11 сентября 1985 г.

16:40

Элена паркуется у водохранилища. Она любит сюда приезжать, природа помогает прояснить мысли. Утро прошло в делах: выезд постояльцев, сломанная труба в одной из комнат, которую она распорядилась починить, надзор за уборкой и заселением новых клиентов. Вчера, после визита следователей, она рано легла спать, не испытывая желания читать папку Лусины.

Днем, когда на душе вновь заскребли кошки, Элена села в машину и направилась к плотине.

Это место нравится ей с детства: уголок, где можно подумать, вздохнуть свободнее, потеряться.

Она хотела бы посвятить себя орнитологии, не заботиться ни о чем, кроме наблюдения за птицами, которые здесь живут. Перед ней на воде плавает Максимилиан – американский белый пеликан. Несколько лет назад он прилетел на зимовку в начале ноября, повредил крыло и остался жить в мутном водоеме, где полно морских окуней и карпов. Каждый год белые пеликаны мигрируют из США и Канады, чтобы провести зиму в теплых краях. Стаи в основном направляются в штаты Мичоакан и Халиско, но некоторые остаются здесь.

Стекла в машине опущены, дует свежий ветерок.

Элена помнит день, когда впервые привезла сюда Игнасио и показала пеликана.

– Я обнаружила его в мае, когда все остальные уже мигрировали. Все, кроме Максимилиана, – объяснила она, садясь на капот машины перед водохранилищем.

– Максимилиан? – весело спросил Игнасио.

Элена улыбнулась: широкая, открытая улыбка озарила ее лицо и заиграла в глазах, отчего женщина сразу помолодела.

– В пять лет у меня был пес, Максимилиан. Он прожил очень мало: проглотил слабительное, которое дед готовил для коров, и умер от диареи – ее не смогли остановить. Когда я нашла пеликана, то вспомнила это имя и решила так его назвать.

Элена хотела снова улыбнуться, но лишь сгорбила плечи и поджала губы. Она перевела взгляд на воду и птицу, в том же направлении, куда смотрел Игнасио. Между ними и пеликаном прошла лодка, вынудив его взлететь.

– Думаю, мне станет грустно и одиноко в тот день, когда ему придет пора улетать… Как и тебе. – Она склонила голову на плечо Игнасио. – Ты тоже мигрируешь в определенное время. Вот бы ты остался здесь вместе с Максимилианом, навсегда.

Игнасио взял лицо Элены в ладони, притянул к себе и коротко поцеловал в губы.

– Может, когда-нибудь, – прошептал он ей на ухо и крепко обнял.

* * *

Удар по машине возвращает ее в реальность, вырывает из грез о прошлом: пеликан приземлился на капот и смотрит на нее, склонив голову набок. Элена подпрыгивает на сиденье, но берет себя в руки, осознав, что это всего лишь птица.

– Ты помнешь мне машину.

Максимилиан приближается к лобовому стеклу, вертит головой из стороны в сторону.

– Ищешь Игнасио? Его нет. Он больше никогда не придет. Он переселился в иной мир. В преисподнюю. Пусть горит в аду с другими лжецами.

Элену разбирает неожиданный смех. Она смеется, чтобы сбросить напряжение последних дней; смеется, потому что чувствует себя глупо, разговаривая с пеликаном.

– Я схожу с ума, – говорит она вслух.

Ее щеки намокли от непрошеных слез; машина слегка раскачивается. Пеликан открывает клюв, словно тоже хочет засмеяться, что-то сказать, попрощаться, прежде чем расправит крылья и улетит. Элена машет ему рукой, вытирает лицо, смотрит в зеркало, откидывается на сиденье. Берет папку, гладит обложку и начинает читать:

Жила-была женщина, которую пресса окрестила Гиеной. Четвертовательницей малюток. Дьяволицей. Шинковательницей детей. Людоедкой из Ромы. Расчленительницей ангелочков. Чудовищем.

Ее имя – Фелиситас Санчес Агильон.

Мы с Хулианом называли ее матерью.

Твоя бабушка.

Не знаю, зачем рассказываю тебе историю моей матери. Нашу историю. Никто не помнит ее от начала до конца, лишь урывками. Предательский мозг спорадически посылает нам порции ложных нейронов и неспособен воспроизвести всю сцену. Только фрагменты, которые мы вынуждены интерпретировать.

25

Среда, 11 сентября 1985 г.

16:33

Эванхелина Франко пересекает порог своего дома и спешит в спальню.

– Мама? – окликает ее дочь.

– Сейчас выйду, – говорит она и запирает дверь.

Потом идет в гардеробную, закрывается на ключ, достает из сумки фотографию и начинает вертеться вокруг своей оси, как слетевшая с орбиты планета, не зная, куда спрятать карточку. В конце концов кладет снимок обратно в сумку и ставит ее за стопку свитеров на одну из полок. Эванхелина вспоминает случаи, когда муж копался в ее вещах, что-то выискивая: он-де имеет на это право, потому что платит за них.

Она садится на банкетку рядом с зеркалом в полный рост, чтобы успокоить нервы и перевести дух. Аккуратно разматывает бинты – больше не нужно заставлять Умберто чувствовать угрызения совести и вынуждать его извиняться. Отныне он ее не тронет. Эванхелина моет руки – только кончики пальцев, – стараясь не намочить марлевую салфетку. Обнюхав блузку, решает сменить одежду: от нее воняет по́том и страхом.

С осторожностью (ребро до сих пор болит) она переодевается в белую рубашку на пуговицах с цветочным орнаментом. Открывает флакон духов «Опиум» и наносит пару капель на указательный и средний пальцы, затем распределяет за ушами и на запястья, а когда чувствует, что может скрыть не только запах, но и свое смятение, идет в столовую к Беатрис.

– Извини за опоздание, – говорит Эванхелина, и они заводят разговор о школе. Девочка добрее и внимательнее, чем обычно, не сводит взгляда с марлевых повязок на материнских руках; также от нее не ускользают гримасы боли при малейшем движении.

– Сильно болит?

– Нет… ну, немного. Ничего, больше он меня не тронет.

– Мама… – Дочь берет ее за руку. – Брось его, однажды он тебя убьет. Давай уйдем вместе.

Беатрис не понимает, почему им нельзя уйти, она ненавидит ответы матери: «Потому что я не могу», «Потому что это не так просто», «Потому что мы живем в обществе», «Из-за тебя», «Потому что тебе нужна семья», «Потому что нам не на что жить». Девочка ожидает чего-то подобного и на сей раз, но мать заявляет:

– Скоро это закончится.

– Что закончится?

– Все, вот увидишь. Не переживай, – говорит она и целует тыльную сторону дочкиной ладони.

– Что ты задумала?

– Я хочу, чтобы ты сегодня поехала к тете и осталась там на ночь. Я к вам присоединюсь завтра, когда ты вернешься из школы. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

– Он снова сделает тебе больно, я боюсь оставлять тебя одну.

– Не волнуйся. Обещаю, что впредь не позволю ему тронуть меня.

– Нет, мама, я не могу поехать к тете и бросить тебя.

Эванхелина подходит к девочке, крепко обнимает, целует в макушку и вдыхает аромат ее волос – успокаивающий, напоминающий о материнстве. Глядя дочери в глаза, она произносит:

– Клянусь, все будет хорошо.

Через час Эванхелина усаживается на заднее сиденье автомобиля, не зная, что собирается сказать и как. И все-таки она должна. Моника Альмейда – ее подруга с начальной школы. Одна из немногих оставшихся.

В день похорон Летисии Эванхелина старалась быть рядом с подругой. С того дня она не оставляет Монику и почти ежедневно ей звонит.

Она знает: предстоящая беседа неизбежно положит конец их дружбе.

Эванхелина набирает воздуха в грудь, на мгновение задерживает и выдыхает. Она должна сделать это по соображениям совести, потому что Моника – ее подруга, а Летисия была как вторая дочь. Эванхелина заставляет себя думать о маленькой Летисии, а не о девушке, которая встречалась с ее мужем неизвестно где. Она не чувствует к ней ненависти.

– Я уверена, этот ублюдок ее совратил или похитил и заставил делать то, чего она не хотела, – шепчет женщина.

Она проводит руками по голове, ощущая груз того, что задумала: сообщить семье Альмейда, что Летисия была с Умберто и его приятелем и что, возможно, это они убили девушек.

* * *

– Я должна тебе кое-что показать, – заявила Эванхелина сестре, как только приехала к ней домой. – Твоего мужа и детей нет?

Сестра покачала головой.

– Что случилось? – спросила она, встревоженная повязками.

– Ничего, ничего, сейчас это не важно. – Эванхелина потащила ее за руку в гостевой туалет и заперла дверь. – Не хочу, чтобы кто-нибудь услышал.

Там она достала из сумки фотографию.

– Что это?

– Посмотри внимательно, – велела Эванхелина.

Сестра напрягла зрение, вглядываясь в снимок.

– Это Умберто! – воскликнула она, ткнув в него пальцем.

Эванхелина быстро закивала, подтверждая правильность догадки.

– А это Клаудия Косио, – указала она.

– Клаудия Косио?

– Девушка, которую убили, подруга наших дочерей.

– Не может быть.

– Да-да, она самая. А второй – Переда из следственного управления. Фотография сделана в день убийства, Умберто был в этих брюках.

– Думаешь, они?..

– Не знаю. Меня трясет с тех пор, как я нашла карточку у него в штанах. – Эванхелина вытянула дрожащую руку.

– В штанах?

– Да, когда отвезла их в химчистку. Этот идиот оставил снимок в кармане. Можешь поверить?

– Что будешь делать?

– А ты что предлагаешь?

– Идти в полицию?

– В полицию? Я ведь минуту назад сказала тебе, что дружок моего мужа – из прокуратуры. Кроме того, у Умберто везде связи.

Эванхелина села на крышку сиденья унитаза.

– Вчера мне пришлось пораньше забрать дочку из школы, и я оставила служанку одну в кабинете. Так эта недотепа разбила графин. Когда я приехала домой, Умберто швырнул меня на осколки, а затем ударил ногой, – объяснила она, демонстрируя повязки.

Сестра молча уставилась на бинты и погладила руки Эванхелины.

– Умберто – скотина. Пойдем к твоему приятелю.

– К кому?

– Владельцу «Обозревателя Альенде». Попросим его опубликовать фото, и таким образом весь мир узнает, где они были, – предложила сестра, уткнув уголок фотографии в нижнюю губу.

– Ты ее испачкаешь, – упрекнула Эванхелина, забирая снимок.

– Пойдем в газету.

– Не знаю… По-моему, не лучшая идея.

– Сама сказала, что не хочешь идти в полицию.

Эванхелина сделала глубокий вдох и расправила плечи.

– Ладно, пойдем.

* * *

Машина останавливается перед домом семьи Альмейда, и Эванхелина выныривает из своих размышлений, словно из воды. Достает из сумочки маленькое зеркальце, помаду и подкрашивает губы, как будто идеальный рот сгладит эффект от произнесенных слов.

Она слегка откашливается и выходит из машины. Звоня в дверь, Эванхелина надеется, что Моника дома. Надо было предупредить заранее, но она так спешила сказать то, что должна… Волна адреналина расходится от головы к ногам, словно электрический ток. Женщина поворачивает нос к правой подмышке, втягивает воздух и морщится.

– Это Эванхелина Франко, – отвечает она голосу в интеркоме и тут же поправляет себя: – Эванхелина Монтеро. – Она больше не хочет использовать фамилию мужа. – Я пришла поговорить с хозяйкой.

Мгновение тишины – и снова тот же голос:

– Хозяйки нет, и мы не знаем, когда она вернется.

Моника Альмейда не раз говорила по телефону: «Я не хочу никого видеть. Не хочу одеваться или вставать с постели. Ничего».

Эванхелина уже готова признать свое поражение и вернуться к машине, когда служанка открывает дверь и приглашает ее войти.

Четырнадцатый фрагмент

Он наугад выбрал имя из записной книжки матери – единственного наследства, представлявшего для него ценность. Ее звали Эстела Гарсия. Мать очень скрупулезно заполняла подобие медицинской карты с данными о каждой пациентке и проведенных манипуляциях. Вероятно, следуя привычке, приобретенной в Уастекской клинике, в соответствии с указаниями обучавшего ее там доктора. Возможно, она предчувствовала, что однажды эти сведения ей понадобятся, станут охранной грамотой, спасательным кругом. Так и произошло.

После смерти матери мы остались в доме с отцом. Мы ничего не обсуждали, не приходили к какому-либо соглашению. Я продолжал работать в газете, Хулиан иногда появлялся в «Ла Кебраде» или пропадал в неизвестных мне местах. Не знаю, чем занимался отец. Он всегда был подручным у своей жены, человеком со сломленной волей, лишенным стремления к чему-то большему, чем должность в нефтяной компании. В конце концов правая рука не позволила отцу получить хорошую работу. Со временем конечность деформировалась все сильнее, будто сломанное крыло, которое не позволило ему улететь и приковало к моей матери. Он подстрекал Фелиситас делать то, что она делала, ведь ее ремесло служило источником его существования.

Мы трое стали соседями, не более. Каждый заботился о себе, и отец брал с нас часть арендной платы. Иногда мы пересекались в одной точке. Постоянным обитателем дома была тишина, которая то расширялась, то сжималась – как сердце, как незримая сущность.

В один из дней Хулиан нарушил молчание словами: «Пойдем со мной».

Ночью 5 июня 1944 года, по прошествии трех лет после смерти матери, из Англии в направлении Нормандии вылетели три воздушно-десантные дивизии: более двадцати тысяч десантников на 1200 самолетах «Дуглас C-47 Дакота». Война подходила к концу. В то время я уже писал небольшие заметки в газету. Оставив должность мальчика на побегушках, я участвовал в верстке и работал с наборщиками, а позже мне выпала возможность попробовать себя дежурным корреспондентом и освещать то, что станет моей специальностью: криминальная хроника.

На рассвете Дня «Д»[31] небо затянуло тучами, утро выдалось прохладное. Мы с Хулианом спрятались у ворот напротив дома в районе Поланко. Около шести часов вышел мужчина, а спустя полчаса – женщина. Хулиан сделал мне знак, и мы последовали за ней. На женщине – красивой, элегантной, «с шиком», как говорил мой отец, – были высокие туфли на шпильке и белое платье с лиловыми цветами. Волосы идеально уложены. Через пару кварталов она свернула за угол и быстро села в черный «Шевроле»; водитель не стал выходить из машины, чтобы открыть ей дверцу, мы разглядели только его шляпу. Едва женщина захлопнула дверцу, автомобиль тронулся.

– Кто она?

Я так привык к молчанию брата, что мне и в голову не пришло спросить раньше, почему мы преследуем эту женщину. По дороге у меня возникли некоторые предположения, я даже подумал, что, возможно, Хулиан в нее влюблен. Насколько же я был далек от истины!

– Эстела Гарсия, – ответил Хулиан и больше ничего не добавил. Мы молча вернулись домой.

В десять вечера брат явился в редакцию: «Пойдем со мной».

Я возразил, что должен быть на дежурстве на случай, если появятся новости.

– Идем, – потребовал он.

Мы пошли домой, в комнату, где мать принимала пациенток.

– Зачем мы здесь?

Брат открыл дверь, включил свет, и под рабочим столом матери я увидел женщину в позе эмбриона. Связанную по рукам и ногам, с кляпом во рту.

В комнате стоял затхлый, гнилостный запах: после смерти Фелиситас мы ее не отпирали.

– Что ты сделал?

Хулиан с большим трудом присел на корточки – увечная нога ограничивала движения – и стал вытаскивать женщину из-под стола. Она шевельнулась в попытке защититься и заползти обратно, словно там было безопаснее. Я чувствовал кислый запах пота, вызванного страхом. Она обмочилась. Потеки туши для ресниц сделали ее лицо черным. Идеальная утренняя прическа растрепалась. Безмолвные крики застревали в куске ткани, затыкавшем рот.

Я медленно присел на корточки и безотчетно вынул кляп.

– Пожалуйста, пожалуйста!

Испуганное животное, загнанное в угол. Она немного приподняла голову, затем уронила ее на пол.

– Пожалуйста! Я не могла его оставить! Я уже объяснила.

Она кричала. Умоляла во весь голос. Тихонько стонала.

Мой брат с раздражением снова закрыл ей рот. Женщина сопротивлялась, но он схватил ее за волосы и повалил на пол. Пленница сдалась.

– Не трогай! – закричал Хулиан, когда я вновь протянул руку, не знаю зачем: утешить, освободить, вытереть лицо или просто прикоснуться к ней. Зрелище было ужасным и красивым. Я сделал шаг назад.

– Она одна из них, – заявил Хулиан. Он избрал себя палачом, судьей.

Ему не пришлось объяснять, что эта женщина обращалась к моей матери: возможно, для аборта или же родила ребенка и бросила его. Я хотел спросить, в чем ее грех, но не нашел слов. В конце концов, это не имело значения. Она была «одной из тех, кто нас кормил», как выражался отец. «Надо поблагодарить этих старых шлюх», – сказал он однажды, когда три или четыре женщины собрались в закутке, который мать помпезно именовала приемной. Не знаю, говорил ли отец со мной, с самим собой или с кем-то еще. В то время я не понимал всех его слов, но они засели в каком-то уголке мозга, завладевая мной, как вирус. Когда прошел инкубационный период, инфекция проявила себя, изменив мое отношение к тем, кого мать называла клиентками и пациентками: я возложил на них всю вину за то, что Фелиситас посвятила себя абортам и убийству детей. За то, что нам пришлось их закапывать, выбрасывать в канализацию, на пустыри, в мусорные баки. Я и не предполагал, что инфекция настолько поразит Хулиана, превратив его в преступника, пробудив в нем проклятые гены нашей матери.

– Подержи ее.

Я помотал головой, словно загипнотизированный, не в силах отвести глаз от женщины.

Брат ударил ее ногой под дых. Женщина закашлялась, хватая ртом воздух. Он перевернул Эстелу Гарсию на спину и вдавил колено ей в грудь, как прежде – матери, а затем схватил руками за шею и начал сжимать.

Я смотрел, как она борется за жизнь, пытается его стряхнуть. Ее запястья и лодыжки кровоточили, тело дергалось в конвульсиях от нехватки кислорода. Я не шевелился, наблюдая за наступлением смерти. Затаил дыхание не знаю на сколько минут и, будто парализованный, стоял перед братом.

Теперь, когда я рассказываю о ее смерти и пытаюсь описать подробности, у меня такое чувство, что Эстела Гарсия все еще умирает. Возможно, мертвые действительно умирают до тех пор, пока не исчезнут те, кто их помнит, а смерть – это континуум.

Не помню, когда она перестала дышать. Хулиан крикнул – я не понял что и только недвижно стоял рядом, превратившись в пассивного убийцу. В сообщника.

Брат поднялся с пола, вытер пот рукавом, достал сигарету и протянул пачку мне. Мы молча курили. Затем с одной из полок он взял неожиданный предмет: материнские туфли на шпильках. Я сразу узнал их: черные, почти новые, потому что хранились в коробке словно реликвия. Мать редко ими пользовалась, а когда носила, натирала мозоли. Хулиан взмахнул туфлей и вонзил шпильку прямо в середину лба Эстелы, как будто проделав в нем третий глаз. Брат самостоятельно заменил каблук на металлический благодаря навыкам, приобретенным за время работы у сапожника. Отныне это станет его визитной карточкой.

Позже, на рассвете, убедившись в отсутствии свидетелей, мы отвезли тело на отцовской машине в парк Чапультепек. Не знаю, долго ли Хулиан все планировал. Он вымыл женщине лицо, слегка уложил волосы. Мы прислонили мертвую спиной к дереву, с раздвинутыми ногами и руками на животе – Хулиан захватил подушку и сунул под платье, так что издалека она выглядела беременной на позднем сроке. И оставил ее в том же положении, в каком сидела наша мать на одной из фотографий в газете.

– Вот твоя громкая сенсация, – сказал он и ушел.

Я вернулся в редакцию и попросил одного из фотографов пойти со мной, потому что якобы получил информацию о теле женщины, найденном в Чапультепеке. Полицейским я объяснил, что в редакцию поступил анонимный звонок.

Заметка появилась на первой полосе. Мой дебют. Я написал об обнаружении трупа, о версиях полиции, извещении семьи, опознании тела. Главным подозреваемым стал муж, потом горничная заявила, что у хозяйки был любовник. Судя по всему, преступление на почве страсти. Детективы строили догадки насчет странного положения трупа. Подозрения падали то на мужа, то на любовника. Несколько дней я описывал эту историю, уводя следствие от нас с Хулианом. Было даже забавно.

За два года до того Рамон освещал дело Грегорио Карденаса, Гойо, который изнасиловал и убил четырех женщин и похоронил их в своем доме в Такубе. В одном из интервью я спросил у полицейского, имеем ли мы дело с подражателем Карденаса, его поклонником. Полиция этого не исключала и не подтверждала, зато мне удалось направить историю дальше по ложному следу.

Я задумался о своем отношении к убийствам Хулиана и пришел к выводу, что чувствовал любопытство. Яблочко от яблони своей матери, как и мой брат – еще одна аномалия. Хотя я скорее походил на отца, который участвовал, не убивая, и пользовался плодами работы своей жены. Интересно, ворочался ли он по ночам без сна из-за угрызений совести, жил ли в состоянии постоянной тревоги, которую невозможно заглушить, разрывало ли его желание признаться во всем и облегчить совесть в обмен на лишение свободы и несколько лет в тюрьме?

Что ему так нравилось в смерти? Испытывал ли он муки или был заворожен превращением человека в труп? Ощущал ли собственное могущество, решая, кому жить, а кому умирать?

Когда новость приелась, отошла на второй план среди других преступлений, совершавшихся каждый день, я страстно (вот правильное слово) захотел, чтобы мой брат снова убил.

А потом – Клара. Кларита. Клара улыбнулась мне из-за письменного стола. «Мне нравятся твои заметки. Нравится, как ты пишешь». А дальше – ее лицо, волосы, жесты. Кино, ее ладонь, губы. Прикосновение. Поцелуи. Ласки. Возбуждение. Эрекция. Парк. Кафе. Улица. Ее комната. Любовная игра. Поцелуи. Ласки. Возбуждение. Эрекция. Поцелуи. Слюна. Пенис. Яйца. Влажность. Поцелуи. Промежность. Вульва. Ладони. Язык. Клитор. Груди. Проникновение. Ритмичные движения. Пот. Поцелуи. Прерывистое дыхание. Стон. Оргазм. Кульминация. Эякуляция. Поток. Излияние. Семя. Сперматозоиды. Спазм. Расслабление. Вздох. Поцелуи.

Величайший восторг – когда кто-то ждет тебя у входа в кинотеатр, в кафе, в парке, меж простыней. В ее постели я сбрасывал с себя одиночество, будто плащ или пальто, удерживающие холод внутри. Клара приехала в столицу из Гуанахуато два года назад в поисках работы, снимала комнату в центре и мечтала о семье. Сама того не осознавая, она заражала меня своими мечтами, и я жаждал жизни такой же теплой, как ее кожа, и мягкой, как ее лобковые волосы. Ровной, монотонной. Обычной.

Тем временем Хулиан выбрал вторую жертву через три месяца после первой. Он отыскал ее дом и выслеживал несколько дней. Официантка из Такубы. Брат наблюдал, как она в униформе носит тарелки, стаканы, столовые приборы от стола к столу, будто в танце. Ему нравилась ее невысокая миниатюрная фигурка, стройнее, чем у других официанток. Красивая. Улыбчивая. Улыбка играла у нее на губах почти весь день, даже когда она в перерывах выходила на улицу покурить. Словно у влюбленной, пребывающей в состоянии вечной мечтательности. Женщина ни с кем не встречалась.

Три дня подряд Хулиан появлялся в кафе и заказывал одно и то же. Устроил так, чтобы его всегда обслуживала она. На четвертый день он дождался вопроса: «Вам как обычно?»

– А ты разве помнишь?

Хулиан заметил ее румянец. Женщина вновь спросила, будет ли он заказывать как обычно.

– Обычно я прихожу увидеть тебя.

Она усмехнулась, но тут же овладела собой, возвращаясь к роли официантки. Хулиан взял то же самое, выкурил сигарету, вторую, расплатился и ушел, оставив шляпу.

Она вышла следом и окликнула: «Сеньор!»

Хулиан помедлил, прежде чем повернуться, словно в точности отрепетировал сцену, рассчитал время: «Моя шляпа, спасибо. Постоянно ее забываю, просто чудо, что она все еще со мной. Большое спасибо, сеньорита…»

– Пилар, меня зовут Пилар Руис.

Потом Хулиан сказал, что хочет пригласить ее на обед, на ужин, выпить кофе. Она ответила, что не может встречаться с клиентами. «Тогда я больше не буду здесь обедать и перестану быть клиентом».

На следующий день он пригласил Пилар съесть мороженое, прогуляться по историческому центру города. Они встречались два дня. На третий Хулиан отвел ее в дом номер девять по Серрада-де-Саламанка. Она отказалась входить.

– В чем дело?

– Здесь…

Он принудил ее войти, как Эстелу Гарсию, а затем усыпил хлороформом.

Женщина проснулась на том же столе, на котором ею занималась акушерка. Пилар несколько минут соображала, где находится, прокручивая в памяти события последних часов. Она была одна; голая лампочка на потолке освещала место, где родился ее ребенок.

Хулиан оставил записку в редакции, я был на дежурстве. Он снова бросил тело в парке Чапультепек, неподалеку от озера. Я не сразу нашел ее: прислоненную к дереву, с дыркой во лбу. Та же поза. Следы удушения. Опухшее багрово-красное лицо, налитые кровью глаза. Я сделал анонимный звонок в полицию и опять заявил, что о трупе сообщили в газету.

Я не имею к этому никакого отношения, повторил я детективу Хосе Акосте Суаресу во время допроса. Он знал, кто я такой и как связан с женщиной, которую он задержал несколько лет назад, – мою мать, Расчленительницу ангелочков. Он намекнул, что я подозреваюсь в убийстве. Мне пригрозили применить более действенные методы для установления истины.

Я написал заметку и в свою очередь намекнул, что полиция пытается меня подставить, потому что понятия не имеет, кто убивает Святых, как я их окрестил: кто-то в редакции сказал, что из-за позы они напоминают рожениц и что умершие родами женщины – святые и попадают в рай.

Вторая жертва, найденная в таком же положении, словно умерла при родах, как святая, носила при жизни имя Пилар Руис. Двадцати пяти лет, метр пятьдесят ростом, худощавого телосложения. У нее вся жизнь была впереди.

Много лет спустя я написал книгу, которую так и назвал: «Святые».

Мой брат действовал по заведенному порядку: убивал, а затем пропадал на два-три дня, видимо чтобы усмирить вселившегося в него зверя. Доктор Джекил и мистер Хайд.

Однажды ночью, когда я пил кофе и курил сигарету, вернувшись из редакции после дежурства, Хулиан пришел домой. Он сел напротив, взял пачку и тоже закурил. Я смотрел на него, не говоря ни слова.

– У тебя есть девушка. Красивая.

Я не опроверг и не подтвердил. Меня охватил страх сродни тому, что я испытывал в детстве. Я боялся, как бы он чего-нибудь с ней не сделал.

– Любишь ее?

Хулиан докурил сигарету, а я вдруг осознал, насколько измотан, потому что не спал три дня, поджидая младшего брата.

Я окинул взглядом его грязную одежду, спутанные сальные волосы, грязные руки с черными ногтями. Где он был?

С тех пор как Рамон окрестил мою мать Людоедкой, у меня появилось болезненное увлечение историями про монстров. Спустя годы я опубликую в издательстве «Новаро» несколько книг о чудовищах и демонах. Во всех историях запечатлелось чувство ужаса, охватившее меня в то утро, когда я сидел напротив Хулиана. Он был монстром, который убивал, а я – тем, кто рассказывал об этом. Два чудовища, один не лучше другого. Никто из нас не горел желанием обуздать зверя и положить конец убийствам.

– Любишь ее?

– Не знаю. Мы, монстры, не способны любить, – ответил я. Признаюсь, я боялся представить Клару мертвой, погибшей от руки брата. Вот только боялся ли я за нее или того, что снова почувствую себя одиноким?

– Пилар Руис была хорошенькой, – сказал Хулиан, закурив следующую сигарету. – Не будь она одной из тех, возможно, понравилась бы мне. Она не кричала и не сопротивлялась смерти. Сердце у нее было слабое, как у птички. Я рассказал ей о сыне, которого она бросила у нашей матери, и о том, как он умер. Она плакала по нему и надеялась, что вечности хватит, чтобы вымолить у него прощение.

Хулиан погасил окурок, и я увидел на лице брата подобие разочарования. Его обычная немногословность не вязалась с обстоятельным и скрупулезным рассказом об убийствах. Он курил одну сигарету за другой, пока не выложил все подробности.

– Я иду спать, – заявил он, погасив последнюю.

И проспал двое суток.

26

Среда, 11 сентября 1985 г.

19:17

Элена появилась на свет раньше срока. Соледад, ее матери, было девятнадцать лет; она воплощала собой физическую силу, а ее сестра-близняшка Консуэло – смекалку; по крайней мере, так их частенько описывал отец. Со временем тела сестер оформились как будто в соответствии с его словами, и Соледад стала чуть крупнее, бегала быстрее, каталась на велосипеде и лошадях почти по-мужски.

Когда она встретила отца своих детей, ее грубая натура преобразилась. Всю семью удивили ее несколько преувеличенные женские манеры, но будущий муж убедился в том, что она может стать леди и следовать правилам хорошего тона. Любовь настолько притупила физическую силу, что, когда пришло время рожать, Соледад не могла вынести ни боли схваток, ни раскрытия родовых путей. После родов у нее открылось кровотечение, присоединилась инфекция. Целую неделю Соледад пребывала в горячке, ее жизнь висела на волоске. Для Элены (не перестававшей плакать с момента рождения и почти до шести месяцев) нашли кормилицу среди рабочих – женщину, недавно родившую сына. Консуэло взяла заботу о новорожденной на себя. Соледад потребовалось четырнадцать лет, чтобы снова забеременеть, и, когда родился Альберто, все ее внимание переключилось на больного ребенка. Элена в подростковом возрасте чувствовала себя брошенной, ненужной и, более того, преданной. Почти как сейчас.

С наступлением темноты Элена возвращается с водохранилища, неся папку Игнасио под мышкой. У входной двери она встречает Консуэло.

– Я иду в больницу навестить Хосе Марию, – говорит тетя.

Элена, не отвечая, проходит мимо.

– Элена, где ты была весь день?

– Гуляла.

Консуэло останавливает ее за руку.

– Я понимаю, что со дня смерти Игнасио прошло совсем мало времени. Понимаю, что ты скорбишь. Но я не могу заботиться и о твоей матери, и о гостинице, и о Хосе Марии.

– Да, да, тетя, обещаю, что буду уделять гостинице больше внимания. Мне нужно еще несколько дней, я должна уладить кое-какие дела насчет Игнасио. Как только закончу, вернусь к работе, как прежде. Всего несколько дней.

– Ты в порядке?

– В порядке, грущу, злюсь, как обычно.

Консуэло гладит щеку племянницы; когда та только родилась, она любила водить пальцем по щечкам и личику малышки, чтобы успокоить ее, унять плач.

– Знаю, это пройдет. Время лечит, вот увидишь.

– Думаю, некоторые вещи нельзя вылечить.

– То есть?

– Да так, неважно, я тебе потом расскажу. Передавай привет Хосе Марии.

– Мне стоит волноваться за тебя?

– Нет, тетушка, я в порядке, правда.

Элена целует Консуэло в лоб и направляется в свой кабинет, откуда звонит Лусине.

– Ты можешь приехать в гостиницу?

– Сейчас?

– Я только что прочитала рукопись.

– Я заканчиваю прием. Надеюсь, не случится никаких экстренных родов.

* * *

– Сеньора, вас тут спрашивает один человек, – объявляет горничная, и за ней в кабинет входит мужчина.

– Эстебан?

– Извини, что явился вот так.

– Я собиралась тебе позвонить. Лусина уже в пути. Я хотела поговорить о рукописи Игнасио. Присаживайся.

Эстебан садится в кресло напротив Элены. Папка лежит перед ней на столе.

– Игнасио был Мануэлем?

– Не знаю. Все это напоминает наброски к роману вроде тех, что он обычно писал.

– И оставил на полпути? – Элена мотает головой из стороны в сторону, словно отрицая, и возводит глаза к потолку. – Как узнать, правда ли это? Он говорит о сыновьях, о своем браке, о Лусине. А остальное? Убийства? Думаешь, он мог убить?..

– Летисию и Клаудию? Судя по тому, что обнаружилось при осмотре тел, вряд ли, хотя я не успел закончить, поэтому выводы делать сложно. Кроме того, я виделся с отцом Летисии Альмейды. Вчера мы говорили с подругой ее дочери, и она рассказала, что Летисия встречалась со взрослым мужчиной. Больше мы из нее ничего не вытянули, потому что девушка очень нервничала.

– Ты виделся с отцом Летисии?

– Он разыскал меня, когда всплыли фотографии, я хотел рассказать вам с Лусиной, но тут объявилась папка Игнасио…

– Как думаешь, Игнасио мог быть… этим взрослым мужчиной?

– Сомневаюсь.

– Но ты ведь читал рукопись.

– Да, он говорит, что его брат был убийцей.

– А он сам – сообщником.

– Элена, нельзя принимать содержимое папки на веру, он был беллетристом, возможно, все в ней ложь.

– В таком случае зачем отдавать ее Лусине?

– Может, это рукопись его последнего романа и он отдал ее на сохранение.

– Лучше бы это был роман. Правда. Иначе выходит, что я провела три года с убийцей. Можешь в это поверить? Я – нет. Как я ничего не заметила? Или, по крайней мере, не заподозрила? А если он окажется убийцей, что станет с гостиницей? С моей жизнью, с моей семьей? Даже представить страшно, что скажут люди.

– Тише, Элена, успокойся. Сейчас не время для самобичевания. Спокойно.

Их прерывают два удара в дверь.

– Входите, – говорит Элена.

В комнату заходит Лусина.

– Администратор сказал, что вы здесь.

В качестве приветствия она обнимает их по очереди, Эстебана – немного дольше.

– Тебе лучше? – спрашивает он, заглядывая ей в глаза, не давая возможности увильнуть.

– Да, лучше, – кивает она.

Вчера, после того как они вышли из кафе, где Лусина вручила им папки, Эстебан догнал ее, и они пошли вместе. Лусина кричала посреди улицы, что должна была слушать свою мать, что вела себя как идиотка и безмозглая дура, поверив Игнасио.

– Проклятие, Эстебан, он был скотиной, убийцей! – не сдерживаясь кричала она.

Судмедэксперт хотел ее успокоить, но он привык иметь дело с мертвыми, а не с живыми, живые его пугают.

– И вдобавок ко всему она мне не мать, – повторяла Лусина. – Исабель не была моей матерью.

Эстебан слушал, не понимая.

– Это все ложь, Эстебан, ложь.

Лусина говорила так громко, что прохожие оборачивались им вслед, пока Эстебан не остановил ее за руку. Несколько секунд он молча смотрел на нее, затем почти машинально заключил в объятия.

– Я разговаривала со своим братом… Хесусом, сыном Исабель, и он частично подтвердил то, что написано в папке. – Лусина опускается на стул в кабинете Элены. – Моя мать… Исабель запретила ему говорить мне правду, поэтому он оставил нас: не хотел и дальше бегать. Все из-за меня.

– Ты не виновата, это решение Исабель, – уверяет Элена.

– Нужно выяснить, что из написанного правда, а что ложь. И я должен рассказать вам кое-что еще.

Эстебан достает из кармана рубашки пачку сигарет «Вайсрой», и Элена берет одну.

– Я думал, ты не куришь. – Эстебан зажигает спичку и протягивает ей.

– Бросила почти пять лет назад среди прочего, когда пыталась забеременеть. Так ведь? – Она кивает в сторону Лусины, та лишь пожимает плечами. – Самое время взяться за старое.

Элена вдыхает дым, чувствуя легкую тошноту и вместе с тем прелесть почти забытого ощущения первой затяжки.

Эстебан начинает говорить; струйки дыма из его рта напоминают субтитры на неизвестном языке.

– Мы с отцом Летисии расспрашивали о местах, куда ходила его дочь, разговаривали с ее друзьями.

– Погоди, погоди. С чьим отцом? Ничего не понимаю, помедленнее, – прерывает Лусина.

– Извини… Я уже говорил Элене: когда меня отстранили, я вышел из здания и столкнулся на стоянке с сеньором Альмейдой, отцом Летисии. Он набросился на меня и обвинил в том, что это я слил фотографии его дочери и ее подруги. Пришлось его разубеждать. Я рассказал о своем отстранении и о подозрениях, что убийства расследовать не будут.

– То есть? – спрашивает Лусина. – А как же следствие?

– С самого начала мне мешали закончить вскрытие и контролировали составление отчетов.

– Они приходили сюда, чтобы меня допросить, и показали папку с материалами дела. Думаю, расследование ведется, только в отношении Игнасио и Хосе Марии, потому что они были вместе в машине Игнасио, где нашли фотографии, – добавляет Элена.

– Тебя пытались запугать, – уверенно говорит Эстебан.

– Откуда ты знаешь?

– Я в этой системе уже много лет. О чем тебя спрашивали?

– Хотели выяснить, что делал Игнасио той ночью. Такое чувство, что меня вынуждали дать против него показания и заявить, что я напилась и выпустила его из виду.

– Размахивать папкой с бумагами, угрожать доказательствами – одна из их многочисленных тактик, самая безобидная.

– Вы с Альмейдой что-нибудь обнаружили? – Сидя на краешке стула, Элена чувствует, что вот-вот рухнет в пропасть.

– Мы искали подруг этих двоих, задавали вопросы, которые никто не задавал. Решили действовать по обстоятельствам. Я заехал за ним и объяснил, что власти с высокой долей вероятности рассчитывают на обычную забывчивость людей и привычку к рутине, забвению трагедий и убийств. У нас в стране не любят бередить старые раны, мы ждем, пока они затянутся, и боимся их трогать, даже зная, что плоть под ними гниет…

– А что еще вы делали? – торопит его Элена.

– Извини, увлекся… Затем мы отправились в дом бывшего парня Летисии, первого в списке сеньора Альмейды. Мальчишка не очень нам обрадовался, а его мать угостила чашечкой кофе и не могла найти нужных слов, чтобы выразить соболезнования. По словам парня, они расстались из-за того, что она изменяла ему с кем-то, кто покупал ей дорогие подарки. Альмейда ничего не знал.

– Бедолага.

– Парень подозревает, что речь идет о взрослом мужчине: никому из его ровесников такие дорогие подарки не по карману. Он дал нам другие имена, номера телефонов и адреса друзей.

– Думаешь, этот мужчина и есть убийца? – спрашивает Элена.

– Не знаю.

– Возможно, это прозвучит ужасно, но я в первую очередь хочу доискаться правды о себе. Пока что меня не интересует ни кто их убил, ни поиски убийцы, – говорит Лусина. – Мне важно узнать, кем был человек, называвший себя моим отцом. Мануэлем или Игнасио.

– Я тебя понимаю, – успокаивает Эстебан.

– Я помню день, когда Игнасио появился в моем кабинете и сел напротив. «Ты гинеколог, – сказал он. – Совсем как твоя мать». Я покачала головой и ответила, что он меня с кем-то спутал. «Я твой отец», – был ответ.

Лусина встает со стула, подходит к окну, выходящему во внутренний дворик, и, прикрыв глаза рукой, глубоко вздыхает. Элена и Эстебан смотрят на нее, не осмеливаясь ничего говорить. Лусина скрещивает руки на груди и продолжает:

– Я попросила его уйти. «Твоя мать может подтвердить, что я твой отец», – заверил он. Но Исабель уже умерла. Я снова попыталась его выпроводить, даже думала позвонить мужу. «Подожди, пожалуйста, я искал тебя много лет», – умолял Игнасио. Он сказал, что неоднократно нанимал сыщиков, и порой они нападали на наш след, но в последний момент мы ускользали. Должно быть, благодаря какому-то шестому чувству Исабель догадывалась о его приближении. «Позволь мне убедить тебя», – настаивал он. Слова матери звучали у меня в голове снова и снова: «Твой отец хочет тебя убить, твой отец хочет тебя убить». Я согласилась встретиться с ним еще раз, хотя колени под столом у меня тряслись. Однако любопытство пересилило. Я виделась с ним в общественных местах, где полно людей, всегда готовая уйти. Неосознанно ослабила бдительность, впустила его в свою жизнь. Как глупо. Я думаю поискать Хулиана в тюрьме, он единственный, кто может сказать нам правду, вот только не уверена, захочет ли он говорить со мной, тем более рассказывать что-либо. Но я должна попробовать.

– У меня есть знакомые в Генеральной прокуратуре, могу к ним обратиться, чтобы нам устроили встречу.

– Да, Эстебан, пожалуйста, мне нужно знать правду.

– Я пойду с тобой, Луси, обещаю. – Эстебан неловко кладет руку на плечо Лусины.

– Что меня больше всего поразило при чтении рукописи, – вмешивается Элена, – так это отсутствие чувств.

– О чем ты? – Эстебан отходит от Лусины и возвращается на свое место.

– Разве вы не заметили? – Не давая им времени ответить, Элена продолжает: – Во всем случившемся Игнасио был кем-то вроде зрителя, свидетелем, наблюдал зверские деяния, не чувствуя потрясения, не убегал от страха, не пытался предотвратить или остановить их.

– Я тоже это заметила и потому решила, что он оставил мне рукопись романа.

– Хочу показать вам кое-что еще, – говорит Элена. – Пойдемте в мою комнату.

Эстебан и Лусина выходят следом за ней, идут вдоль кромки бассейна, откуда за ними с любопытством наблюдает парочка.

– Как я могла быть с ним, ни о чем не догадываясь? Настолько слепой и глупой…

Элена качает головой из стороны в сторону.

– Он умел очаровать, – говорит Эстебан.

– Да, именно, – подхватывает Лусина. – В день нашего знакомства Игнасио убедил меня его выслушать. Я наблюдала за его манерами, за тем, как он одет, за поведением, зачесанными назад седыми волосами, старомодным шейным платком, но это ему так шло. У него были большие руки, мужские и в то же время по-женски ухоженные. Я даже пришла к мысли, что он гомосексуал, но потом поняла, что он любит все контролировать, до последнего волоска на голове.

– Игнасио запрещал мне рыться в его вещах, запирал комнату и позволял делать уборку только в своем присутствии. Вот эти вещи были у него в номере, в день своей смерти он велел мне вынести все – не хотел, чтобы дети их нашли.

В комнате Элена открывает коробку. Эстебан и Лусина подходят ближе. Дочь писателя прижимает ладонь ко рту, заглушая вскрик. Эстебан медленно садится на корточки, протягивает руку и вытаскивает одну из лежащих внутри женских туфель.

– Зачем ему?.. Зачем он хранил?.. Может, это обувь женщин, убитых его братом, или он?.. – Вопрос Элены повисает в воздухе.

– Не знаю. – Эстебан поднимает туфлю на уровень лица, а затем возвращает в коробку. – Похоже на трофеи или напоминания, талисманы, фетиш. Не хочу делать поспешных выводов или слишком увлекаться гипотезами.

Эстебан умолкает, сдерживая бурлящий в голове поток мыслей, затем берет другую туфлю.

– Кажется, теперь я знаю, чем сделано отверстие в черепе одной из девушек: ее ударили в лоб собственной туфлей. Почерк Хулиана. Двухмиллиметровые шпильки… Я думал о пистолете, о «Колибри».

– «Колибри»?

– Да, он маленький, прямо как колибри. Игнасио мне один такой подарил. Их изготовили очень мало. Признаюсь, прочитав рукопись, я подумал, что Игнасио мог их убить, особенно из-за отверстия во лбу Клаудии Косио, совсем как в одном из его романов. Вероятно, убийца сделал это ее туфлей, и мы должны отыскать пару, как в сказке про Золушку, чтобы найти его.

– Эта коробка превращает Игнасио в подозреваемого, – заключает Лусина. – Боже мой!

Эстебан кладет туфлю на место и закрывает коробку.

– Я возьму ее с собой, Элена. А вы обе пока не стройте догадок. Ни к чему делать поспешные выводы. Займемся расследованием.

27

Четверг, 12 сентября 1985 г.

10:00

Заселение долины реки Лаха земледельческими общинами началось в 200 году нашей эры, судя по найденным в этом регионе керамическим изделиям. Здесь же брат Хуан де Сан-Мигель основал первую часовню в честь святого архангела Михаила, своего покровителя, давшего название городу. Часовня находится в общине Сан-Мигель-эль-Вьехо, где живет Адольфо Мартинес. Несколько дней в неделю Адольфо посвящает уборке в старой церквушке, а в остальные ловит карпа и морского окуня в водохранилище.

Каждый день он встает до рассвета и выходит из дома, покормив живность: семь кур, петуха, корову, свинью и жеребца. Человек он немногословный, а если изредка что и скажет, то в основном своему коню. С женой он почти не общается, так, отдельными словами и междометиями, на упрощенном языке, которого им хватает, чтобы понять друг друга. Они живут в доме из глинобитного кирпича, веток и соломы, с земляным полом и окнами без стекол – таком же, как и все остальные в их поселении, где дороги пыльные и каменистые, дни длинные, а большинство жителей – родственники. Адольфо знает имена всех соседей, но никогда не здоровается с ними при встрече, а просто кивает с лошади, касаясь кромки шляпы.

Сегодня он летит галопом, погоняя скакуна, не разбирая дороги. Его шляпа цепляется за ветку мескитового дерева и слетает с головы.

Адольфо не знает, к кому обратиться. Внезапно видит на дороге своего кума (одного из многих).

– Покойница, – задыхаясь, говорит он куму, с которым за весь год не перемолвился словечком. Адольфо поспешно (насколько позволяют его почти семьдесят лет) слезает с лошади и повторяет: – Покойница.

* * *

Едва поднимается туман, рассветное солнце вспыхивает в воде; на ее поверхности утки и цапли чертят круги. Когда Адольфо ловит рыбу, ему кажется, что лодка плывет по небу, а рыба парит среди облаков.

Подходя утром к берегу на лодке, он обнаружил зацепившееся за бревно тело лицом в грязи.

В водохранилище часто гибнут дети, старики, женщины, мужчины, утянутые в глубины его чрева алчными ветками.

Когда Адольфо перевернул труп, тот изрыгнул черную кашу из грязи с водой. Ладони женщины были сжаты в кулаки. Некогда белая блузка стала неопределенного коричневато-зеленого оттенка, а красные цветы на пуговицах пунцовели подобно лотосам. Волосы походили на каштановую медузу. Голубые глаза женщины, выцветшие от воды (или так ему показалось), напомнили Адольфо взгляд его слепого деда, мертвый взгляд, который преследовал его с детства, как глаз старика в рассказе По[32].

* * *

Новость быстро облетает округу, и люди стекаются на берег водохранилища, прямо к устью реки Лаха, в настоящий момент почти неразличимому из-за поднявшегося уровня воды. От потрясения Адольфо не узнал мертвую женщину, зато узнали другие, и имя Эванхелины дошло до дома семьи Монтеро. Настойчивый стук в дверь спальни, где все еще спит чета Монтеро, вынуждает супруга подняться и открыть. На пороге – одна из служанок с потным и красным лицом, пробежавшая пять километров от самой дамбы. Во рту у девушки так пересохло, что язык прилипает к небу, и отец Эванхелины с трудом понимает слова: он должен идти к реке, потому что его дочь нашли утонувшей.

Мужчина быстро надевает коричневые туфли и выходит из дома в полосатой пижамной рубашке. Когда он прибывает на место, его не успевают остановить: почти восьмидесятилетний сеньор Монтеро толкает офицера, вставшего на пути, и бросается к телу дочери. Упав на колени рядом, он поднимает ее из грязи и, не переставая звать по имени, прижимает к груди – сцена очень похожа на ренессансный образ оплакивания Христа.

– Сеньор… – вмешиваются полицейские. – Вам нельзя здесь находиться.

Сеньор Монтеро не обращает внимания, он слышит только собственный голос, повторяющий имя Эванхелины. Не замечает он и криков сына, прибежавшего следом.

Полицейские настойчиво оттаскивают отца от дочери, чтобы не мешал им выполнять работу. Сын говорит, что сам его урезонит, но, встретившись взглядом с глазами утонувшей сестры, забывает все доводы и падает на колени рядом.

Голос сестры Эванхелины привлекает внимание:

– Это Франко, это все Франко! – кричит она своему отцу, брату и Мигелю Переде, который только что появился на месте происшествия. Она стоит в грязи, не смея подойти ближе, не желая видеть сестру мертвой. – Он избивал ее. Он ее убил.

Брат машинально поднимается на ноги, чтобы бежать в дом зятя, движимый тем же инстинктом, что и в детстве, когда защищал сестер, но полицейские останавливают его и задерживают на все утро, ограничивая в передвижениях.

В десять часов тело Эванхелины отправляют в морг на машине «Скорой помощи» в сопровождении семьи Монтеро.

* * *

В кабинете Франко Мигель Переда распекает владельца «Вестника Альенде», который делает глоток рома из бутылки. На ковре валяются другие бутылки, книги, бумаги, ручки, фоторамки, пресс-папье, битое стекло и предметы, чье точное происхождение теперь неизвестно. Они покоились на строго отведенных местах, пока не стали жертвой ярости, которую Умберто Франко обрушил на все без разбора.

– Умберто, послушай, ты должен мне объяснить, что случилось. Что ты сделал с женой?

Франко наблюдает за Передой сквозь бутылку, его глаза налиты алкоголем, ненавистью и кровью.

– Знаешь, что натворила эта идиотка?

Мигель Переда качает головой.

– Отнесла фотографию Антонио Гомесу. Чертова паскуда отнесла ему снимок.

– Какой снимок? О чем ты?

– О фото, которое соплячка сделала тем вечером. Ты не помнишь?

– Нет.

Франко в отчаянии прижимает ладонь ко лбу и снова прикладывается к бутылке. Переда выхватывает у него из рук «Бакарди».

– Нужно, чтобы ты был трезвым, тебе еще давать показания.

– Показания? Нет… Я не буду ничего давать. Ни-че-го, – говорит Франко, икая. – Гомес вернул мне фотографию, он не намерен ее публиковать. Вот, смотри.

Заплетающейся походкой владелец газеты пересекает кабинет, наступая на разбросанные по полу вещи; он хочет дотянуться до стола, но спотыкается и падает на колени, ударяясь головой об угол.

– А, черт! – Рана тут же начинает кровить. Он прикладывает обе руки ко лбу. – Черт!

Франко медленно встает с помощью Переды, который теряется на фоне грузной фигуры приятеля, и неуверенными шагами идет в ванную. Там он разглядывает порез на голове и уже собирается ударить зеркало, как Переда останавливает его.

– Хватит, успокойся. – Он берет и смачивает водой полотенце, чтобы промыть рану. – Вряд ли этого будет достаточно, возможно, придется зашивать.

Умберто Франко вновь смотрит на свое отражение, наклоняется над раковиной и брызгает на лицо. Крупные капли крови падают на белый фаянс, смешиваясь с водой.

– Твою мать! – говорит он, вытираясь.

Мигель Переда подходит к столу, наступая на разбросанные по ковру предметы: свободного места почти нет. Он слышит хруст разбитого стекла под подошвой ботинка, не зная, что это рамка с фотографией, на которой отец Франко держит в руках экземпляр газеты. Снимок сделал сам Умберто в двенадцать лет и хранил на письменном столе, чтобы чувствовать присутствие отца рядом.

Мигель Переда берет со стола цветную копию фотографии, лежащую возле переполненной пепельницы.

– Откуда она взялась? – Он во все глаза рассматривает свое пьяное лицо. «Какое у меня идиотское выражение», – думает Переда. Затем переводит взгляд на Клаудию Косио, и в нем пробуждается какое-то давно забытое чувство, нечто похожее на сострадание. Впрочем, мимолетная вспышка быстро исчезает, уступая место страху.

Франко выходит из ванной, прижимая полотенце к ране; его рубашка промокла от крови и воды, зато в голове прояснилось. Он огибает свалку на полу и падает на двухместный диванчик из коричневой кожи, чудесным образом уцелевший после разразившейся несколько часов назад катастрофы.

– Ее сделала Летисия в тот день.

– Когда? Я не помню.

– После того, как мы добрались до мотеля.

– Откуда она у твоей жены?

– Оттуда. Забыл в кармане. Вспомнил, только когда Гомес отдал мне копию, оригинал остался у жены.

– На кой черт она отнесла ее Гомесу?

– Эта стерва думала, что он опубликует снимок. Сказала, у нее есть новость года. Некоторое время назад у нас с Гомесом были разногласия, соперничество, хотя я никогда не считал его врагом. Вчера вечером он пришел и вернул копию, потому что не хочет неприятностей ни со мной, ни с тобой.

Франко не называет Переде главную причину разногласий: Эванхелина, прежде чем стать его невестой, недолго встречалась с Антонио Гомесом. В тихом омуте черти водятся. Когда тот основал свою газету, Франко шутил, что Гомес хочет ему подражать. Антонио Гомес пытался сделать «Обозреватель Альенде» противовесом политически ангажированному «Вестнику Альенде». Однако вскоре понял необходимость в союзниках и тоже стал искать расположения правительства, так что сам Франко назвал его подхалимом.

– Что произошло с твоей женой?

Франко со вздохом пожимает плечами, решая, о какой части прошлого вечера следует умолчать, хотя на самом деле и не помнит всего, некоторые детали пазла отсутствуют. Он не скажет Переде, что ждал супругу у двери. Едва она вошла, Франко схватил ее за руку и потащил в кабинет, откуда виднелись отражающиеся в воде огни нескольких домов на берегу водохранилища. И не скажет, как толкнул жену на пол. «Что ты хотела сделать с этой фотографией?» – кричал он. Эванхелина умоляла не бить ее. Она и представить не могла, что Гомес ее предаст, и чувствовала себя маленькой девочкой, застигнутой врасплох за серьезным, очень серьезным проступком. «Нет, Бето, послушай…» Эванхелина хотела успокоить мужа, объяснить, но не находила слов. «Где оригинал? Дай его мне!»

И еще он не скажет, как ударил ее об один из приставных столиков.

– Жена вчера ушла из дома, когда увидела у меня эту копию, и не вернулась. – Франко прижимает полотенце к ране, которая все еще кровоточит.

– А где оригинал?

– Без понятия. Когда Эванхелина объявится, узнаем.

– Она мертва. Ты не в курсе? Ее нашли сегодня утром на берегу водохранилища, менее чем в километре отсюда.

– Что?

– Умберто… не делай из меня идиота. Скажи правду. Что случилось?

– Я говорю правду. Мы сильно повздорили, и она ушла.

– Ты уверен?

– Черт, Мигель, конечно уверен!

Мигель Переда оглядывает Франко сверху донизу, чувствуя разверзающуюся под ногами пропасть: последние события могут разрушить его карьеру.

– Мы полагаем, произошел несчастный случай. Она споткнулась в темноте и ударилась головой о камень, упала лицом вниз и захлебнулась грязью. Тело отвезли в морг, но прокурор до сих пор не утвердил судмедэксперта. Все усложняется, Умберто.

Франко буквально слышит крики жены. Словно прокручивая сцену из давно виденного фильма, он воспроизводит в памяти бегущую впереди Эванхелину – испуганную спотыкающуюся тень. Темнота мешала видеть четко. Женщина кричала, пока наконец он не догнал и не схватил ее за шею и стал трясти под налетающими с воды порывами ветра.

– Идем. Тебе нужно дать показания. – Мигель Переда тянет Франко за предплечье. Он послушно встает, мысленно возвращаясь к тому моменту, когда толкнул Эванхелину и услышал звук разбивающегося о камень черепа.

Дверь кабинета распахивается.

– Сеньор! – кричит горничная. За ее спиной какой-то мужчина достает из кармана пиджака пистолет и направляет на Франко, затем на Переду. При виде пистолета девушка выбегает из комнаты, и мужчина закрывает дверь.

Умберто Франко делает к нему широкий шаг.

– Какого хрена?..

– Тихо! – приказывает мужчина с красными воспаленными глазами. Он явно на взводе.

Мигель Переда останавливает Франко за руку.

– Спокойно, – обращается он с поднятыми ладонями к незваному гостю. – Успокойтесь.

– Рикардо? – спрашивает Франко, узнав сеньора Альмейду.

– Кто из вас? Кто убил мою дочь? – Сеньор Альмейда переводит пистолет с одного на другого. – Кто? – голос у него срывается.

– Успокойтесь, – повторяет Мигель Переда.

– Рикардо… Нет… Никто из нас.

– Ты был с ней в ту ночь! Ты был с ней!

– Да, я был с Летисией, не отрицаю… Слушай, Рикардо. Я не знаю, как твоя дочь…

– Заткнись, ублюдок! Не смей говорить о моей дочери. Заткнись!

Франко дотрагивается до раны на голове, которая снова кровоточит, крошечная красная струйка стекает к правому глазу.

Альмейда поднимает пистолет:

– Если не скажете, кто ее убил, мне придется застрелить вас обоих.

– Мы ее не убивали. Мы не знаем, кто это сделал, – пытается объяснить Мигель Переда, не опуская рук.

* * *

Прошлым вечером Эванхелина Франко переступила порог дома семьи Альмейда, как много раз прежде. Только это была другая Эванхелина, раненое, больное бешенством животное, готовое укусить и распространить заразу. Она не хотела обсуждать, исправлять или извиняться за действия мужа. Нет. Вошедшая в дверь Эванхелина хотела передать свою ненависть. Моника Альмейда приняла гостью в ночной рубашке, превратившейся в ее униформу после смерти дочери, и в наброшенном сверху халате – скорее по привычке, чем ради приличия.

– Эва, дело не в тебе, просто мне не хочется никого видеть…

– Мони…

– Эва, правда, я не хотела проявлять невежливость, ты была очень добра ко мне в эти дни.

– Мони, мне нужно поговорить с тобой о смерти Лети. Не знаю, с чего начать… Я кое-что тебе покажу.

Под пристальным взглядом Моники Альмейды она вынула снимок из сумки, мгновение посмотрела на него, а затем, словно в замедленной съемке, протянула подруге. Глянув на фотографию, Моника достала очки из кармана халата. Изображение прояснилось, она узнала мужа своей подруги и Клаудию Косио. Второй мужчина был ей незнаком. Она изучала фотографию несколько долгих минут, показавшихся Эванхелине Франко часами. Время, каким они его знали, остановилось для обеих; после смерти дочери Моника Альмейда жила в безвременье. Она ощутила толчок, похожий на удар током; пробежавшая по спине к мозгу волна сковала холодом оба полушария и сердце. Ей пришлось подойти к одному из стульев в холле и упасть на него под тяжестью обрушившегося на нее осознания: дочь сделала снимок на «Поляроид», подаренный отцом.

Эванхелина не знала, что сказать, что сделать. Она пришла в дом семьи Альмейда, исполненная ненависти, гнева, разочарования, жажды мести, с острой болью в ребре, там, куда ее ударил муж.

– Рикардо! Рикардо! – закричала Моника со стула, на который рухнула.

Альмейда сбежал по лестнице.

– В чем дело? – Увидев едва живую жену, он даже не поприветствовал Эванхелину. Та отступила на два шага и крепко вцепилась в свою сумку, словно в спасательный круг, чтобы не утонуть в вызванном ею шторме.

Моника передала снимок мужу.

– Летисия была с ними, – объяснила она потерявшему дар речи Рикардо.

Он подошел к Эванхелине и взял ее за локоть.

– Ты знаешь, что случилось?

Женщина покачала головой. В какой-то момент она попросила разрешения сесть, отвечая на вопросы отца Летисии. Эванхелина поведала им то же самое, что и Антонио Гомесу. Сестра сопровождала ее к редактору газеты и вела с ним беседу. «Ты должна пойти к Альмейда, Эва, – сказал ей Гомес, – они должны узнать правду, прежде чем это попадет в новости». Чета Альмейда обсуждала, стоит ли звонить родителям Клаудии Косио. Эванхелина извинилась:

– Я должна идти домой.

Если бы она осталась, то услышала бы, как родители девушек решают, что делать дальше.

Услышала бы, как Марио Косио (которого она недолюбливала из-за плохого обращения с женой, напоминавшего Эванхелине ее собственную участь) утверждал, что лучше им не становиться на пути у судебных или прокурорских чиновников и оставить все как есть, ведь смерть дочерей не отменишь.

Она также услышала бы, как Марта Косио впервые со дня их знакомства назвала мужа трусом.

Увидела бы вставшего между ними Рикардо Альмейду, но прежде всего – Марту, наставившую на мужа указательный палец: «Нет, Марио, ты больше меня не тронешь».

Она также не увидела, как Марио Косио вышел, хлопнув дверью, а женщины заключили друг друга в объятия.

Если бы Эванхелина стала свидетелем всей этой сцены, она бы сейчас была жива.

Они согласились, что лучше всего обратиться за советом к адвокату, попытаться выйти на судью, на прокурора. Составили список влиятельных друзей в администрации, из тех, кого считали менее коррумпированными. Рикардо Альмейда утверждал, отрицал, высказывал мнение, но в его сознании все больше креп образ револьвера «смит-вессон» тридцать восьмого калибра, с которым он ходил в тир один-два раза в месяц.

Утром он ушел, сказав, что по возвращении свяжется с адвокатом.

Мужчина явился в дом Умберто Франко в самый разгар переполоха, вызванного смертью Эванхелины. Он подождал в машине, пока все разъедутся и Франко с Передой останутся одни.

* * *

– Нет, Рикардо! – кричит Моника Альмейда, распахивая дверь кабинета.

«Я успокоюсь, только когда эти ублюдки окажутся в тюрьме или в могиле», – заявил он ей, ложась в постель на рассвете, чтобы хоть немного поспать. Им это не удалось.

Прождав мужа все утро, Моника Альмейда решила проверить, на месте ли пистолет, а не найдя оружия, догадалась о намерениях Рикардо и побежала искать его в доме Франко.

В этот момент Умберто Франко бросается на сеньора Альмейду.

Отец Летисии нажимает на спусковой крючок.

Сцена на секунду застывает, затем Франко падает на пол в грохоте и треске сломанных вещей.

Пятнадцатый фрагмент

После смерти матери наружность отца изменилась катастрофически. Борода без стрижки и ухода росла как попало, превратившись в разрозненное скопление волосков, густо заросшие участки перемежались с проплешинами. Они будто не желали соприкасаться, как и мы: трое убийц в одном пространстве, совершенно не связанные друг с другом. Три волоска из бороды моего отца, не имеющие ничего общего, кроме расходов на занимаемое помещение.

Он перестал носить костюмы. Если для матери самым ценным достоянием была обувь, то для отца – костюмы, сшитые на заказ. Жена являлась его основным источником дохода, который он тратил на шляпы, пиджаки, брюки, рубашки, галстуки. Подручный-щеголь, первоклассный торговец детьми.

Следовало бы классифицировать соучастников в зависимости от преступления.

Есть пособник и сообщник. Сообщник действует наравне с преступником, помогает сознательно и добровольно, вносит существенный вклад в исполнение замысла.

Пособник же – лицо, вовлеченное в совершение преступления или причастное к нему, но не являющееся непосредственным исполнителем.

Мой отец был и сообщником, и пособником. Ответственным за сотворение Людоедки. Мозговым центром предприятия. Больше чем помощником: он руководил моей матерью и принимал решения.

Отец специализировался на продаже детей. Возможно, поэтому он любил носить костюмы, будто коммивояжер, продавец энциклопедий или пылесосов: позвольте предложить вам последние новинки детей для домашнего обихода.

Без моей матери его жизнь потеряла смысл: сколько веревочке ни виться, а пришел конец и соучастию, и товару для продажи.

Однажды он переступил порог «Ла Кебрады» и исчез. Оставил свои костюмы в шкафу и не вернулся домой. Отец часто не ночевал дома, поэтому я заметил его отсутствие только через неделю. Я спросил о нем Хулиана – брат в ответ лишь пожал плечами.

Неделю спустя я провел ревизию в спальне родителей. Вторгся на неизведанную территорию, в запретную комнату, словно совершая преступление более серьезное, чем убийство женщин. В шкафу по-прежнему висела материнская одежда, и от ее запаха я едва не сбежал. Обонятельная память о матери что-то перевернула во мне. Я отшатнулся и упал на пол, хватая ртом воздух. С пола я оглядывал развешанные на плечиках вещи, застывшие в безвременьи. Ткань прошлого, которая цеплялась за настоящее. Я принялся срывать эти анахронизмы с плечиков и бросать один на другой, образуя гору из геологических пластов существования моей матери. Осколки прошлого, запечатлевшие все этапы моей жизни. Воспоминания, от которых закружилась голова.

С материнской одеждой я поступил так же, как с детскими останками: оставил в целлофановых пакетах на пустырях и в мусорных баках подальше от дома. Возможно, их нашел какой-то нищий или мусорщик и сегодня запах Людоедки смешался с запахом нового владельца, не подозревающего, что в переплетениях нитей живет порочность Фелиситас, точно так же как в моих генах.

Я выкинул одежду, сумки, обувь, зачистил комнату от присутствия матери, не желавшей покидать дом; оставил только вещи отца, на случай если он вернется.

С исчезновением отца у меня в мозгу поселилась неотвязная мысль: что, если его заставил исчезнуть мой брат? Я не знал этого тогда, не знаю теперь и навсегда останусь в неведении. Я не спрашивал у Хулиана, потому что, если честно, в глубине души хотел, чтобы он это сделал. Спустя некоторое время я выбросил и отцовские вещи.

По прошествии лет я написал короткий роман, который очень хорошо продавался и выдержал несколько переизданий. В нем я попытался изгнать повторяющийся навязчивый образ: свою фантазию о том, как встречаю кого-то в одежде моих родителей. Наблюдение за бездомными превратилось для меня в манию. В романе рассказывается о мужчине, который однажды встретил женщину в платье, принадлежавшем его матери и пожертвованном им на благотворительность. Герой проследил за женщиной до ее дома в приличном районе, неподалеку от того места, где жил сам. Позже он представился ей, и постепенно у них завязались отношения. Он узнал, что женщина работала в той конторе, где он оставил одежду. Сотрудники учреждения нередко брали вещи себе, если те были в хорошем состоянии. Первый и единственный раз, когда они занимались любовью, мужчина попросил ее надеть платье его матери. Обнимая, целуя, лаская женщину, он судорожно вынюхивал запах своей прародительницы. И едва тот ему почудился, как у героя возникла такая мощная, такая болезненная, такая острая эрекция, что, когда он проник в женщину, она громко вскрикнула. Он вонзался в нее, цепляясь за ткань платья, которое в конце концов порвалось, пока он выплескивал себя, исступленно повторяя: «Мама!»

28

Пятница, 13 сентября 1985 г.

11:45

Шествие вот-вот начнется. Они выйдут ровно в полдень из Центрального сквера. Небо с рассвета наглухо затянуто облаками, как и души собравшихся. Все одеты в белое. Инициатива исходила от Тьерри Смит, соседки семьи Косио. С семи утра из уст в уста разносился призыв выйти на демонстрацию в тот же день, чтобы выразить недовольство властями, которые не прилагали должных усилий для раскрытия убийства Летисии Альмейды и Клаудии Косио.

* * *

В пять утра Марта Косио вышла из дома семьи Альмейда. Накануне вечером, после обсуждения фотографии и того, что им делать, ей не позволили идти домой так поздно и уложили спать на раскладном диване в комнате для гостей. Вернувшись утром, она боялась встречи с мужем, но его не было дома. Марта словно впервые вошла туда, где провела последние двадцать лет своей жизни. Она обводила взглядом полы, стены, картины, которые сама развесила и когда-то считала красивыми, – теперь все казалось ей чужим, будто принадлежало человеку с совершенно другими вкусами. Она чувствовала запах, которого раньше даже не замечала, и он ей тоже не нравился. Непрошеная гостья в собственном доме.

Марта провела рукой по грязной, липкой кухонной столешнице, заставленной тарелками, стаканами и столовыми приборами, которые дети и муж не убрали за собой. После смерти Клаудии женщина перестала интересоваться происходящим. Пытаясь найти в рутине спасение от мыслей, она мыла посуду и делала уборку на автомате, как искусственный интеллект, запрограммированный на работу по хозяйству.

Марта прошла в спальню, как будто по чужому дому, и залезла в душ. Вода смыла слезы и возродила ее, унесла мертвые клетки, закрутив их в небольшую воронку у нее под ногами. Одевшись, она подумала, не заправить ли постель и немного прибраться, однако вместо этого взяла полученный от Моники Альмейды снимок, запечатлевший ее дочь. Осознав, что это последняя фотография Клаудии, Марта Косио прижала карточку к груди, словно защищая Клаудию от этих двух монстров. Жгучая вина разъедала ее из-за того, что она отпустила дочь. Именно она дала разрешение, потому что, несмотря на желание оградить Клаудию от грехов, хотела держать ее подальше от жестокого отца. Марта хотела запереть ее дома и в то же время выставить вон, чтобы защитить. «Нет и не будет мне достаточной епитимьи», – подумала она.

Женщина посмотрела на образ Богородицы, наблюдающей за ней с полки – импровизированного алтаря над скамеечкой для коленопреклонения, где каждый день молилась Богу, позволившему двум демонам обесчестить и убить ее дочь. Одним махом она смела все на пол. У фигурки Девы Марии при падении на глиняную плитку откололась голова. Распятия разлетелись по полу вместе с четками и медальонами: осколки двадцати лет замужней жизни.

Как и было условлено с Моникой Альмейдой, в половине седьмого утра Марта постучала в дверь своей соседки, Тьерри Смит, жены подполковника, ветерана войны во Вьетнаме, несколько лет назад переехавшей в Сан-Мигель. Марта рассказала о случившемся, присовокупив, что никто в городе не осмелится идти против Франко или прокуратуры. Тьерри ответила, что мексиканцы, возможно, и не посмеют, но американцы не побоятся и не допустят подобных зверств в том месте, которое избрали для жизни.

Молва пробежала быстро, как огонь по фитилю, и к середине утра уже было организовано шествие во главе с десятками американцев, желающих вернуть в город мир и покой. Они размножили и распространили фотографию. Лицо Клаудии Косио с почти закрытыми глазами, готовой рухнуть на кровать мотеля, стало знаменем.

* * *

Когда люди выступают к городской ратуше, падает первая капля дождя. Пасмурное небо проводит акцию устрашения, но толпа не пугается; наоборот, ее шаг по скользким булыжникам становится тверже.

* * *

Мигель Переда беспокойно расхаживает по кабинету градоначальника в городской ратуше, куда направляется шествие; кроме него, присутствуют судья Бернабе Кастильо, прокурор штата Гуанахуато и мэр города.

– Вы не приняли нас, когда мы приходили, – повторяет Переда в третий раз.

Бернабе Кастильо смотрит в окно в надежде, что дождь усилится и разгонит демонстрацию, которая приближается к зданию.

– Я не хотел видеть Франко, не выношу этого напыщенного типа.

– Все усложнилось. Мы пытались спустить расследование на тормозах, даже нашли виновного. Все вышло из-под контроля из-за идиота Франко.

– Мигель, ты должен уйти в отставку, иначе мы тебя отстраним, другого выхода нет, – говорит прокурор.

– Если полетит моя голова, не поздоровится всем: Франко, судье Кастильо, вам.

– Не угрожай мне, кретин. На этой фотографии только вы двое. Американцы бунтуют, и ни губернатор, ни я этого не допустим. Уйди по-хорошему. Потом будет видно, возможно, еще вернешься.

– А Франко?

– Мигель, позаботься о себе. Вы двое теперь главные подозреваемые, а Франко к тому же предполагаемый убийца своей жены, – вклинивается мэр.

– Жена Франко – совсем другое. Уверяю вас, мы не убивали чертовых малолеток.

– Ты утратил право уверять в чем-либо, – веско произносит сеньор Кастильо.

– А пока мы восстанавливаем дель Валье, пусть проводит вскрытие Эванхелины Монтеро. Я жду твоей отставки. Для твоего же блага. Можешь заявить, что уходишь, так как невиновен и не хочешь вмешиваться в расследование. Мы не знаем, чем обернется шествие. – Прокурор в раздражении трет ладонью лицо и на мгновение закрывает глаза.

* * *

Демонстранты движутся медленно. На головы участников и наблюдателей падают капли и слова «убийство», «безнаказанность», «преступники».

Поднимаются и опускаются плакаты на испанском и английском языках.

Эхо отражается от стен городской больницы, где Эстебан дель Валье проникает в секреты, которые скрывает тело Эванхелины Монтеро. Судмедэксперт разглядывает ее чистое, без грязи лицо и спрашивает:

– Что произошло?

Он никогда не сможет воссоздать сцену полностью, выудить ее из тела этой женщины, не утратившей красоты даже после смерти.

Не побывав in situ[33], Эстебан пытается угадать, как она сломала шею и умерла. Представляет момент падения и удара основанием черепа. Он не сможет написать в отчете, что она вышла из дома ночью. Выбежала, спасаясь от Умберто, как затравленное животное, движимое инстинктом самосохранения. Страх мешал ей думать. Когда Франко толкнул ее на землю, череп треснул, словно грецкий орех; она скатилась к воде и осталась лежать лицом вниз.

Дель Валье не напишет всего этого в своем отчете; однако он укажет, что обнаружил синяки от старых ударов, поврежденные ребра, внутренние гематомы. Воображение нарисует ему, как Умберто Франко бьет жену.

– Он был ублюдком, да? – спрашивает судмедэксперт, вытирая тело марлей.

* * *

Дождь стихает, побежденный сопротивлением демонстрантов, и только мелкая морось сопровождает мужчин и женщин на узких улочках.

Одни что-то выкрикивают, другие идут молча. Хоровой ропот заставляет вибрировать стены, крыши и людские тела. Улицы и тротуары. Словно Бермудский треугольник, который поглощает все на своем пути.

Вирхиния Альдама шагает с закрытым зонтом в руке, то и дело приглаживая мокрые волосы, будто пытаясь исправить непоправимое. Сегодня ни свет ни заря Леопольдо Лопес явился к ним в похоронное бюро, чтобы сообщить о шествии, – после убийств владельцы обеих контор возобновили дружбу. Вирхиния идет одна, ее муж не захотел участвовать. Они поссорились: женщина заявила, что работа с мертвыми сделала его бесчувственным.

– Убитая – не просто покойница, каких обычно привозят в похоронное бюро, – сказала она мужу и получила в качестве ответа вздернутую бровь.

У Вирхинии такое чувство, что Летисия Альмейда, чье посмертное уединение она невольно нарушила, стала для нее близкой родственницей.

Белая волна проходит перед зданием «Вестника Альенде», на мгновение останавливается, и крики: «Трус! Убийца! Преступник! Насильник!» – раздаются в редакции, где за несколько минут до того главный редактор и репортеры, включая Леонардо Альвареса, обсуждали, публиковать или нет некролог Эванхелине Франко и нужно ли освещать демонстрацию. Леонардо Альварес закрывает окна, чтобы не слышать криков снаружи.

* * *

Тремя этажами выше морга Умберто Франко, ныне вдовец, просит у медсестры еще обезболивающих. За дверью дежурит полицейский: Франко подозревается в убийстве, но его адвокат уже добился того, чтобы слово не произносилось официально, и вручил кому надо конверт с деньгами, так что охранник тут лишь для видимости. Дочь Франко сидит здесь же: отец заставил ее остаться, приказав своему водителю не выпускать девочку из палаты.

– Папа, расскажи мне, что случилось с мамой. Ты правда ее убил?

– У тебя уже есть билет на самолет, улетаешь ночью, – перебивает адвокат, обращаясь к Франко. – Ты должен исчезнуть как можно скорее. Мы переправим тебя на вертолете в Мехико. Все готово к отъезду, в Хьюстоне тебя примет специалист.

– Хьюстон? Ты летишь в Хьюстон?.. Как ты можешь! Папа, ответь: ты убил маму?

– Здесь мне отрежут ногу и посадят за преступление, которого я не совершал. Ты летишь со мной.

– Никуда я не полечу. Ты держишь меня силой. И кроме того, нужно похоронить…

– Твоя тетя и бабушка с дедушкой позаботятся о похоронах.

– Нет! Я не могу поехать. Я не хочу! Ты рехнулся! – ее голос переходит в плач.

Накануне вечером в доме тети они с двоюродной сестрой напились в спальне, украв бутылку текилы из буфета в столовой. Кузина заявила, что Беатрис должна забыть о родителях с их разборками, что не ей расхлебывать эту кашу или становиться сиделкой при матери. Они поднимали бутылку за каждый довод и пили прямо из горлышка, возбуждая смех и притупляя сознание. Литра текилы оказалось достаточно, чтобы проспать до полудня. Когда пришло известие о смерти Эванхелины, тетя не стала ее будить, сообщив обо всем уже в разгар дня, после того как Эстебан дель Валье уведомил, что вскрытие займет некоторое время.

– Твоя мама мертва, – сказала она племяннице, сидящей на краю кровати в спальне, где двоюродные сестры боролись с похмельем. Женщина не хотела продолжать, но смятение и гнев взяли верх. – Я думаю, ее убил твой отец.

Стоило это сказать, голосовые связки будто стянуло гордиевым узлом; она опустилась на кровать, делая частые вдохи, а ее дочь тем временем обнимала двоюродную сестру.

* * *

– Вам всем нельзя здесь находиться, – заявляет медсестра в палате Франко.

– Умберто, если вы уедете, нет гарантий, что вашу ногу спасут, может развиться сепсис и гангрена, – настаивает врач.

– Неважно, я не могу остаться.

Он боится не только за свою ногу. Как бы Франко ни старался думать о чем-то другом, он не в силах выкинуть из головы звук, с каким череп жены ударился о камень.

В этот момент сотни людей движутся к городской ратуше, а фотография, сделанная Летисией Альмейдой, распространяется как инфекция.

* * *

Тремя этажами ниже сестра Эванхелины ждет возле морга. Она обвиняла своего зятя, кричала на него и называла убийцей, пока персонал больницы не заставил ее замолчать. Сидя на том же стуле, где несколько дней назад Моника Альмейда ждала тело дочери, женщина прикрыла нос платком, который постоянно сбрызгивает духами. Она не плачет по сестре, опасаясь, как бы вместе со слезами не испарились гнев, досада, решимость и желание отомстить Умберто Франко.

* * *

Демонстранты проходят перед гостиницей «Посада Альберто». Некоторые постояльцы выходят на порог, чтобы посмотреть на шествие.

– What happened?[34] – спрашивает девочка у своего отца.

Стоящая позади них Консуэло отвечает:

– Somebody murdered two girls few days ago. They are marching to force the government and find the guilty[35].

Консуэло благоговейно наблюдает за прохождением колонны. Многих она узнает, и те приветствуют ее кивком или взмахом руки.

– Чело, идем с нами, – говорит женщина, выходя из строя.

– Не могу, много работы.

– Это важнее. У вас не будет работы, если туристы перестанут приезжать из-за отсутствия безопасности.

– Знаю, но я не могу, – решительно отвечает Консуэло, разворачивается и идет искать Элену. Она спрашивает одного из работников о своей племяннице и получает ответ: «Ушла некоторое время назад». Похоже, придется нанять другую сиделку для сестры, пока ее племянница не возьмется за ум и за дела гостиницы.

* * *

В нескольких метрах от палаты Умберто Франко Элена Гальван наблюдает за неспокойным дыханием и застывшим выражением лица Хосе Марии.

– Хосема, – тихо обращается она к нему и чувствует себя слегка нелепо, разговаривая с тем, кто ее не слушает. Хотя считается, что люди в коме все слышат… – Ты должен проснуться и объяснить мне случившееся с Игнасио. Почему вы были вместе? Я совсем недавно узнала, что Игнасио – не Игнасио, а Мануэль. Он сын детоубийцы и взял другое имя. А его брат сидит в тюрьме за убийство четырех женщин, включая мать. Я не рискну прочесть тебе то, что он написал, от этого кровь стынет. Не знаю, слышишь ли ты меня, возможно, я говорю то, чего не следует. У него была коробка с женской обувью. И еще дочь, вот почему он приехал в Сан-Мигель и остался здесь – ради нее. Я встречалась с незнакомцем три года, точнее полтора. Не знаю, скорбеть ли из-за его смерти, грустить, злиться, бояться или еще что.

Элена глубоко вздыхает, выпуская вместе с воздухом все слова, которые не сказала Хосе Марии, все осознанные и безотчетные сомнения, усталость, скопившуюся на душе и в теле. Она гладит его по лбу, целует между бровями.

– Я скоро вернусь, – обещает Элена и выходит из палаты.

По пути к лестнице она слышит:

– Я не поеду с тобой.

Обернувшись, Элена встречается лицом к лицу с Беатрис Франко и ее отцом, которого на носилках везут его помощник с медсестрой.

– Тебя никто не спрашивает, глупая девчонка.

– Попробуй меня остановить.

– Себастьян, держи ее, – приказывает он мужчине.

– Нет, Умберто. Пусть идет, машина уже внизу. Надо уезжать немедленно, пока нас не задержали.

Беатрис Франко проходит мимо Элены, как видение; она слышит стук сапожек по ступенькам, в то время как мужчины исчезают за съехавшимися дверями лифта.

* * *

Словно желая принять участие в происходящем, робкое солнце выглядывает из-за облака – почти такого же белого, как одежда участников шествия. Им остается чуть больше километра до цели.

Лусина неуверенно присоединяется к толпе. Одна из пациенток похлопывает ее по спине, поздравляя с этим решением.

– Я не могла остаться в стороне, – говорит Лусина. – Летисия Альмейда была моей пациенткой.

– Вы правильно сделали, что пришли, доктор. Нужно, чтобы эти идиоты прекратили валять дурака и арестовали виновных, – вмешивается муж женщины, одетый в джинсы и белую футболку.

* * *

– Тебя не должны здесь видеть, – заявляет прокурор Мигелю Переде. – Скоро сюда придут гринго, и я не хочу, чтобы нас видели вместе. Ты должен подать в отставку, Мигель, для твоего же блага.

– Я подумаю, – говорит тот, беря куртку.

– Это приказ.

Мигель Переда открывает дверь кабинета. До них доносятся первые крики демонстрантов.

– Еще одно, Переда, – останавливает судья Кастильо. – Выпусти Рикардо Альмейду, у нас ничего против него нет. Выстрел произошел по вине Франко, тебе это известно.

– Он собирался нас убить.

– Но не убил. А жаль. Отпусти его немедленно.

Мэр высовывается из окна, поправляет узел галстука и отряхивает пиджак на плечах. Вдалеке он видит радугу, а под ней – первых людей в белом.

29

Пятница, 13 сентября 1985 г.

21:00

Консуэло медленно раздевается, садится на стул, снимает темные чулки. После несчастного случая с Хосе Марией она переехала в спальню сестры, чтобы не оставлять ее одну. Консуэло чувствует беспокойство Соледад, ее тоску из-за отсутствия вестей о муже. Эта связь у них с материнской утробы.

Под пристальным взором сестры Консуэло идет в ванную, затем открывает шкаф, комод. Надевает такую же, как у ее близняшки, ночнушку: ей по-прежнему нравится идея одеваться одинаково, пускай лишь на время сна. Комнату наполняет ванильный запах ее крема для тела.

– Все номера заняты, – говорит она, подходя к Соледад с баночкой крема, наносит немного на ладони и растирает по рукам сестры. – Чтобы кожа не сохла и от тебя приятно пахло, а не только постелью. Вкусно, правда?

Консуэло поворачивает сестру вначале на один бок, потом на другой. Расправляет одежду, простыни, подушки, подносит стакан воды с трубочкой и немного приподнимает Соледад.

– Сегодня прорвало трубу, ты себе не представляешь, какой там бардак! Номер семь едва не затопило: сантехник долго не приезжал, из-за того шест… Ох, ты же ничего не знаешь…

Консуэло складывает одежду и убирает в шкаф, чтобы держаться подальше от сестры и от темы, которую чуть не выболтала. Она ничего не рассказывала Соледад про убийства девушек и несчастный случай с Хосе Марией. Консуэло усиленно думает о плечиках для одежды и начинает считать их в уме – к этой уловке она прибегает с детства, когда не хочет, чтобы сестра прочла ее мысли; она верит, что такое возможно, поэтому переключает внимание на что-то другое, например на плечики. Теперь, если сестра заберется к ней в голову, то найдет только числа, а не те секреты, которые от нее скрывают.

Не раз Консуэло подходила к ней с подушкой в   руках и твердым намерением навалиться всем весом на лицо Соледад и удерживать, пока та не перестанет дышать; покончить с ее жизнью, которая и не жизнь вовсе. Увидев сестру в таком состоянии, она прошла через все стадии: гнев, ярость, разочарование, печаль, отрицание, сострадание, жалость.

Один, два, три, четыре, пять… Консуэло перебирает плечики в шкафу, хотя уже знает, что их пятьдесят три, но все равно старательно ведет подсчет. Шесть, семь, восемь, девять…

– Хосема? – вдруг слышит она и высовывается из шкафа.

– Ты залезла ко мне в голову? – спрашивает Консуэло сестру.

Прошло так много времени с тех пор, как она слышала голос Соледад, хриплый, как и у нее: голосовые связки огрубели из-за избытка никотина – почти две пачки в день. Женщина бросила курить через несколько дней после того, как Соледад вернули домой в состоянии шифоньера; так она втайне ее называет: моя сестра-шифоньер.

Выкурив последнюю сигарету, Консуэло сказала вслух, что бросает, что без Соледад вкус уже не тот. «Мы вместе начали курить и вместе перестанем», – заявила она, погасив окурок перед сестрой.

– Хосема, – раздается вновь.

– Чоле? Ты что-то сказала?

Консуэло медленно подходит к сестре, открывшей рот в бесплодной попытке что-то произнести, вытирает слюну и пристально на нее смотрит, словно пытаясь проникнуть к ней в голову. После инсульта они с Соледад потеряли связь, как она порой объясняет всем, кто согласен слушать, а затем вспоминает день первой менструации, чтобы доказать, что связь была. Обе учились тогда в четвертом классе и спали на одной кровати, ни в какую не желая разлучаться. Консуэло проснулась первой, почувствовав влагу между ног. В полусне она прошла по темному коридору в ванную, села на унитаз с закрытыми глазами и, только когда начала искать бумагу, чтобы подтереться, заметила кровь на трусах и в унитазе. Она уже собиралась закричать, когда вошла Соледад. «Я умру, – сказала она Консуэло. – У меня кровь на ногах и на матрасе». «Нет, это моя, – заверила Консуэло, – у меня внутри что-то лопнуло, посмотри на мои трусы. Мы обе умрем». Встревоженная плачем дочерей, мать вошла в ванную и обнаружила их в объятиях друг дружки. «Мы умрем», – сказали они. Мать близняшек достала спрятанную среди полотенец коробку, открыла и вручила каждой по белой салфетке, сложенной втрое. «Это случается со всеми женщинами, когда они перестают быть девочками, и повторяется каждый месяц». На следующий день она распорядилась заменить двуспальную кровать на две односпальные. «Вы уже не девочки и будете спать как взрослые».

* * *

Консуэло наклоняется так близко к лицу сестры, что чувствует ее несвежее дыхание.

– Чоле? – Она осторожно закрывает ей рот, опять вытирает слюну платком, гладит по щекам. Они с ней уже не как две капли: Соледад будто постарела лет на десять.

Перекатив сестру на бок, Консуэло проскальзывает под одеяло и прижимается к ней всем телом. Хотя мать развела их по раздельным кроватям, просыпались они вместе в постели то у одной, то у другой.

– Хосе Мария скоро вернется, обещаю, – шепчет она Соледад на ухо и крепко обнимает.

Шестнадцатый фрагмент

Ко мне проездом заглянули сыновья. «Проездом» – вот слово, лучше всего определяющее наши отношения: мы проходим через жизни друг друга, не задерживаясь. Когда их одолевают угрызения совести из-за пренебрежения отцом, они приезжают, чтобы сбросить груз вины. Говорят себе: «Надо повидать старика», – и являются без предупреждения, зная, что я почти всегда дома. Едва переступив порог, они чувствуют себя неуютно, мечтают поскорее уйти. Им неведомо, что призраки умерших детей липнут к ним, забираются на спину и шепчут на ухо.

– Почему тебе нравится этот дом? – спрашивают сыновья.

– Потому что я здесь вырос.

Хотя следовало бы дать ответ в духе фильма ужасов: «Я составляю компанию мертвым детям».

Подойдя к моему столу, Андрес полистал страницы этой рукописи без малейшего интереса, скорее механически, безотчетным движением, заученным в детстве, когда он спрашивал меня: «Что ты пишешь?» – а я холодно отвечал: «Книгу». Неудовлетворенный ответом, сын проводил рукой по стопке машинописных листов. «А мне она понравится?» – не отставал он. «Не знаю, но если ты не уйдешь, она никому не понравится». Я присовокуплял шлепок, и Андрес убегал плакать к матери, которая упрекала меня в том, что я напугал мальчика.

Сын глядел на страницы, не ожидая ответа: условные рефлексы подсказывали ему, что следует держаться подальше. Я хотел объяснить, что пишу своего рода автобиографию, но не успел открыть рта, как он заявил: «Неважно. Я не собираюсь читать».

Ни одного из них не интересуют мои книги, однако меня это не тревожит: я и не ожидал, что сыновья будут их читать. Никогда не писал для них. Некоторые коллеги пишут для своих друзей, семьи, чтобы их любили. Когда меня спрашивают, почему я пишу детективы, я отвечаю, что детективы меня выбрали.

Я думал, что всю жизнь буду журналистом. Нет, неправда. Я ни о чем не думал и не представлял будущего, просто работал журналистом, и точка.

В 1946 году Рамон познакомил меня с человеком, который изменит мое будущее, подарит мне его: Антонио Элу́. Элу, сын ливанских иммигрантов, только что основал журнал, посвященный мексиканскому криминальному жанру: «Остросюжетная антология». Рамон тогда работал главным редактором в газете, а я продолжал писать заметки о преступлениях, публиковал интервью и репортажи.

– Антонио нужны авторы для журнала. Почему бы тебе не написать что-нибудь? – предложил Рамон.

Спустя несколько недель я закончил свой первый рассказ. Элу его не принял, но похвалил мой потенциал и взял на себя роль наставника, познакомившего меня с детективным жанром. Советовал, что почитать: По, Дойл, Агата Кристи, Рэймонд Чандлер, Хэммет. Так зародилась любовь с первой страницы до сегодняшнего дня. С третьей попытки мой рассказ опубликовали в «Антологии». Затем меня пригласили в недавно основанный «Клуб на улице Морг»[36], где я завел знакомства и дружбу с другими писателями этого жанра, мечтая влиться в их компанию.

Со временем я напишу несколько выпусков «Приключений Чучо Карденаса», главным героем которых был репортер, работавший в газете наподобие «Ла Пренсы». Я стал частью сообщества авторов-призраков, скрывающихся за псевдонимом. Начал писать для театра и кино.

В перерывах между сценариями, рассказами, репортажами и выполнением поручений я написал свой первый роман, основанный на убийствах Святых, так и не раскрытых. В книге я оживил детектива Хосе Акосту, который руководил арестом моего брата и участвовал в деле Расчленительницы ангелочков, моей матери. Акоста был противоположностью полицейских, которых я встречал прежде: честный парень с высокими этическими и моральными принципами. Расследуя дело Фелиситас, он всегда демонстрировал чуткое и уважительное отношение. Акоста умер как раз в то время, когда я начал писать книгу, и я украл его имя, физический облик и манеры, сделав главным героем своих романов.

* * *

Через Элу на одной из вечеринок я познакомился с Грасьелой, своей теперь уже бывшей женой. «Мои родители – испанцы», – поведала она во время нашего разговора. «Я думаю, мои из Сан-Луис-Потоси, хотя не уверен», – ответил я. Почему-то ответ показался ей забавным. Год спустя мы поженились.

Андрес и Антонио – приемные. Через несколько дней после свадьбы я сообщил Грасьеле, что не могу иметь детей. Не стал объяснять, что несколько лет назад сделал вазэктомию, так как не хотел передавать по наследству проклятые гены матери. Эта операция, пожалуй, единственный нравственный поступок, который я совершил.

Мы решили усыновить детей.

Сыновья женились на порядочных женщинах, как их называет моя бывшая. Я называю их занудами.

* * *

– Как дети?.. – я спрашиваю Андреса и Антонио о внуках из простой формальности.

– Хорошо, – отвечают они почти хором, поглядывая на время.

Спустя полчаса, в течение которых они выпили по стакану колы, а позвякивание кубиков льда было единственным звуковым сопровождением нашего несуществующего разговора, сыновья ушли. Они совсем не похожи на тебя, Лусина, кровь от крови моей.

Имена сыновьям выбирала жена… бывшая жена. Стоит забыть приставку «бывшая», и я переношусь в иное время, в прошлое, когда мы были семьей: отец, мать и двое детей, привезенных из Испании. Узнав, что я не могу подарить ему внуков, тесть связался с каким-то монастырем в Мадриде. Я до сих пор помню имя той монахини: сестра Мария Гомес Вальбуэна. Она занималась торговлей детьми, как и мои родители, но с благословения церкви и под прикрытием рясы.

– Мы хотим белых внуков, похожих на нас, – объяснил отец Грасьелы, когда я спросил, зачем ехать в Испанию, если здесь найти ребенка проще простого (кому, как не мне, знать). – Мы – испанцы, – заявил он, подчеркнуто не включая в это число меня с моей смуглой кожей. В конце концов, мое бесплодие оказалось благословением для тестя, позволив их белой семье сохранить цвет и расу.

Сестра-аист принесла нам двух новорожденных после четырехмесячного пребывания в Мадриде – достаточный срок, чтобы развеять сомнения относительно материнства Грасьелы. Я поддержал легенду и сочинил отличную историю о ее беременности. Они не братья, у них разные матери. Мальчиков показали тестю: платил он, так как жалованье подающего надежды журналиста и писателя не могло покрыть цену двух европейских детей. Он не смог выбрать и купил обоих. Мы спасли ребятишек от франкизма и подарили им новую жизнь, уверял гордый дедушка.

Мы никогда никому не говорили об усыновлении или о покупке. Моя бывшая советовалась с несколькими психологами, стоит ли сказать детям правду, но тесть запретил, и вопрос закрыли. Андрес, Антонио, Грасьела и я – семья из четырех незнакомцев, уравнение, из которого со временем вычеркнули паршивую овцу.

Когда сыновья приходят в дом, где мои родители продавали детей, я думаю, что, возможно, их покупка стала как бы восстановлением мирового порядка.

30

Суббота, 14 сентября 1985 г.

18:00

Леопольдо Лопес подходит к одному из братьев Эванхелины и кладет цветочную композицию в изножье гроба, возле которого пятеро братьев Монтеро несут вахту.

– Я не знаю, чего они ждут, давно пора посадить этих ублюдков Франко и Переду, – повторяет сестра Эванхелины каждому, кто подходит, чтобы выразить соболезнования.

– Говорят, Франко сбежал в Штаты, – шепчутся присутствующие, но никто не осмеливается спросить у семьи.

Возле гроба в стороне ото всех стоит Беатрис, дочь Эванхелины. Не подпуская к себе никого, она шепотом извиняется перед матерью за то, что не защитила ее от отца.

За несколько часов до бдения Франко вылетел в Хьюстон, приняв столько обезболивающих, что проспал всю дорогу. Его перевезли в больницу прямиком из аэропорта и, пока шло прощание с Эванхелиной, сделали операцию на колене. Очнувшись от наркоза, Умберто первым делом ощупал голень – на месте – и с улыбкой на губах снова заснул.

* * *

Рано утром позвонил Эстебан и попросил срочно увидеться там, где их никто не подслушает, то есть не в общественном месте и даже не в гостинице. Договорились встретиться в клинике, как только Лусина закончит прием пациентов.

– Я думаю, что убийца – Хулиан, брат Игнасио, – говорит судмедэксперт, ставя портфель на пол, и неохотно садится – больше для того, чтобы угодить Лусине, указавшей им на два стула. Лично он предпочел бы постоять, вот уже несколько дней Эстебан не знает покоя.

– То есть как? – спрашивает Элена.

Ей не нравится кабинет Лусины, она предлагала Эстебану встретиться в другом месте: «Лучше у тебя дома». Однако Лусина возразила, что ей легче увидеться с ними после консультации. «Сколько раз я здесь была? – вспоминает Элена. – Пять? Шесть?» И каждый раз ждала известий о беременности. После пятого или шестого она стала искать другие варианты за пределами города.

– Кабинет плохих новостей, – проговаривается Элена вслух.

– Что? – спрашивает Лусина.

– Так я называла твой кабинет всякий раз, когда приходила: кабинет плохих новостей.

– Элена, мы можем сосредоточиться на том, для чего собрались? – призывает Лусина и просит Эстебана продолжать.

«Мы можем сосредоточиться?» – мысленно передразнивает Элена, двигая плечами и ртом.

Эстебан молча смотрит на обеих и через несколько секунд возобновляет рассказ.

– Один мой коллега работает в Федеральной прокуратуре, и я попросил его навести справки насчет заключенного Хулиана Конде Санчеса в тюрьме «Санта-Марта-Акатитла». Он сообщил, что Хулиана там больше нет. Вышел. Отбыл свой срок.

– Мой брат Хесус помнит тот день, когда Хулиан оставил меня с Исабель и попросил увезти подальше, чтобы спасти, потому что Мануэль собирался меня убить.

– Хулиан? Это он отдал тебя Исабель? А Игнасио хотел тебя убить? – прерывает Элена.

– Я дважды спросила Хесуса: «Ты уверен, что это был Хулиан?» И он дважды подтвердил. Хесус винит меня во всех семейных несчастьях. Когда ему исполнилось четырнадцать, Исабель оставила его с сеньорой Флорес, чтобы у него была стабильная жизнь и возможность учиться. Они с Исабель редко виделись, он так и не простил матери, что она его бросила.

– Хулиан больше не в тюрьме. Он вышел. Отбыл свой срок, – повторяет Эстебан.

Лусина откидывается на спинку стула.

– Вышел? Когда? – спрашивает она, глядя на него во все глаза.

– Почти два месяца назад.

– Поэтому ты думаешь, что убийца – именно он?

– Кто еще? Элена, на фотографиях, которые подбросили под дверь, было написано: «Найди меня». Ты сказала, что Игнасио отправился искать кого-то, – он понял, что их убил Хулиан, как и других женщин.

– Думаешь, Хулиан здесь? В городе?

– Не знаю, Луси, не знаю.

– Если написанное моим… Игнасио… Мануэлем… правда… Как и назвать, не знаю!.. Если Хулиан хотел меня убить, то, возможно, хочет убить и моего сына. – Лусина встает со стула. – Мне нужно забрать ребенка и уехать отсюда. Не знаю куда. У меня больше нет родственников. Я не могу вернуться к прежней жизни. Мотаться туда-сюда. Убегать. Не могу!

– Успокойся, Луси, успокойся. – Эстебан подходит к женщине и берет ее за плечи. – Ты не одна, я с тобой, – говорит он и притягивает ее к себе.

– У моей семьи есть дом в Сьерра-Горде, может, тебе поехать туда на несколько дней? – вклинивается Элена.

– Нечестно обрекать моего сына на такую жизнь, какую вела я.

– Я должен сообщить о своих подозрениях прокурору и судье, сегодня утром Мигель Переда подал заявление об отставке. Похоже, его задержали для допроса, или, по крайней мере, так говорят, чтобы успокоить волнения, поднявшиеся после той фотографии и демонстрации. Может, если бы ты с сыном переехала ко мне, нам всем стало бы спокойнее.

Лусина не отвечает. Она снова чувствует себя как в детстве: незащищенной, напуганной, уязвимой.

– Мне было двадцать, когда умерла мать. Без нее я ощущала полнейшую растерянность. В конце концов осталась в университете и работала как могла. В то время мне помогал брат, он думал, что мама этого хотела бы. Я познакомилась с будущим мужем в Гуанахуато, и мы переехали сюда уже после свадьбы. Понемногу я забыла о страхе, надеялась, что брак меня спасет. Я никогда не рассказывала о своей жизни до нашей встречи; в этом я похожа на отца: тоже могу сочинять небылицы. Для мужа я была просто сиротой, у которой нет другой семьи, кроме брата, а с ним я не поддерживала связь.

– Я сейчас же отправлюсь в офис прокурора и расскажу все, что нам известно на текущий момент, – говорит Эстебан.

– Ты что-нибудь выяснил насчет туфель? – спрашивает Элена.

– Нет, ими я еще не занимался. Возможно, они принадлежали жертвам Хулиана.

– Но в рукописи упоминаются только три мертвые женщины, а туфель девять.

– Знаю. Надо отправить их на исследование в лабораторию, здесь мы с ними ничего сделать не сможем.

– А что насчет Хулиана? Мы даже не знаем, как он выглядит.

– Вообще-то знаем, Луси, у меня есть фотография, полученная по факсу из тюрьмы.

Эстебан достает из портфеля папку и кладет на стол листок с лицом молодого парня.

– Давно она сделана? – спрашивает Элена.

– Мне сказали, недавно. Он выглядит очень молодо.

Лусина кивает, изучая лицо на бумаге.

– Не похож на убийцу, правда?

– Да. – Элена пытается найти черты Игнасио в лице мужчины с короткими темными волосами, густыми бровями, маленькими глазами, широким ртом и выраженными скулами. – Он совсем не похож на Игнасио.

– Ты уверен, что это Хулиан?

– Да, Луси, мне прислали все досье. – Эстебан достает еще одну папку. – Здесь он рассказывает о смерти Клары – то, что мы уже знаем из рукописи. Его посадили за убийство Клары.

– О господи…

– Я должен спешить к прокурору, не хочу иметь дело с местными законниками, лучше сообщу о своих подозрениях наверх. Буду держать вас в курсе. Луси, ты в порядке? Поехали со мной, если хочешь.

Лусина задумывается на несколько секунд.

– Мы можем забрать моего сына из школы? Мы подождем в машине, пока ты будешь говорить с кем нужно. Хорошо?

– Да, да, отлично.

На улице Элена наблюдает, как они идут к машине Эстебана, и непроизвольно оглядывается по сторонам в поисках лица, похожего на то, которое только что показал им судмедэксперт.

31

Воскресенье, 15 сентября 1985 г.

8:10

Новость не появляется в «Вестнике Альенде»: ввиду отлета Умберто Франко в Хьюстон издание фактически перестало существовать. Рекламодатели расторгли контракты через день после демонстрации, на которой фотография Мигеля Переды, Умберто Франко и Клаудии Косио разошлась бо́льшим тиражом, чем у самой газеты. Владелец «Обозревателя Альенде» Антонио Гомес публикует заметку вместе со снимком, который отказался разглашать ранее. Заголовок гласит: «Бывший следователь прокуратуры Мигель Переда Агилар арестован».

Как поясняется в тексте, местонахождение Умберто Франко неизвестно, а правоохранители пришли к выводу, что Рикардо Альмейда выстрелил в результате нападения Франко. Также сообщается, что Эванхелину Монтеро избили перед тем, как она «случайно упала» (кавычки умышленны) и разбила голову о камень. В конце приводятся слова сестры погибшей о том, что Эванхелина годами подвергалась физическому и психологическому насилию со стороны Умберто Франко. В заметке говорится и о Мигеле Переде, арестованном по подозрению в изнасиловании и педофилии. В завуалированной форме ставится под сомнение его возможная вина в убийстве.

Владелец газеты составлял заметку лично. Никогда прежде он не посвящал статье столько усердия и внимания. Гомес вкратце написал о похоронах Эванхелины, прекрасно понимая, что большинству читателей известно об отношениях между ним и ныне покойной (как он ее назвал в попытке отгородиться от чувства вины: ведь фотография сначала попала к нему на стол, а он не захотел ее публиковать). Гомес вынужден называть ее «покойной», чтобы не спровоцировать ревность супруги, которой известно, что Эванхелина была самой главной женщиной в жизни Антонио. В рубрике «Общество» появляется фотография жены Франко размером почти в страницу, а на двух следующих рассказывается о ее работе во главе частной благотворительной организации, созданной семейством Монтеро с целью открытия игротек в малоимущих общинах.

Ненависть Антонио Гомеса к Умберто Франко во время написания заметки не идет ни в какое сравнение со злобой, которую испытывают братья Умберто, управляющие семейным бизнесом. Они сомкнули ряды и не обсуждают тему ни с кем из посторонних, ограничиваясь близким кругом. А еще приостановили ежемесячные выплаты брату, чтобы вынудить его вернуться в Мексику и предстать перед властями.

* * *

Утром экземпляр «Обозревателя Альенде» приземляется у гаража дома Альмейда: доставщик на велосипеде работает над повышением точности броска.

Газету, как и в другие дни, приносит собака, обслюнявив фотографию на первой полосе. В кухне Моника Альмейда слушает новостную программу «Сегодня». Гильермо Очоа со второго канала рассказывает о двух убийствах, встревоживших население Сан-Мигеля. Обстоятельства преступлений до сих пор не выяснены и становятся все более запутанными. Он ссылается на убийства из книги покойного писателя Игнасио Суареса, который с самого начала привлек внимание следствия и до сих пор находится в списке подозреваемых. Ведущий указывает на обязанность властей найти виновных: основную статью доходов города составляют американские туристы, и новость попала в главные газеты Соединенных Штатов.

Моника Альмейда молча отпивает кофе из чашки, желая проглотить услышанное, растворить слова кофеином, чтобы они не причиняли такой боли. Она чувствует, как жидкость падает в пустоту, которая разверзлась внутри; иногда ей кажется, что та в конечном счете ее поглотит.

Вчера они снова ходили давать показания. Прокурор заявил, что ее дочь с подругой сами навлекли на себя беду, связавшись с женатыми мужчинами. Обвинение жертвы, сказал адвокат, нанятый ими после того, как Рикардо Альмейду задержали за стрельбу в доме Франко. В этой стране вошло в привычку обвинять потерпевших. Прокурор настаивал на заключении Рикардо под стражу за покушение на убийство, однако из-за накалившейся обстановки его отпустили. Тем не менее в любой момент сеньора Альмейду могут снова арестовать, поэтому им лучше набраться терпения и не давить на следствие. Выйдя из кабинета, они встретили в коридоре супругов Косио, ждущих своей очереди.

Марта Косио и Моника Альмейда крепко обнялись. Марио Косио пожал руку Рикардо, а Моника только кивнула. Марио больше не живет дома; Марта собрала его вещи, а потом позвонила заведующей детским садом, где работала до замужества, и попросила взять ее на работу. Комната Клаудии Косио по-прежнему закрыта, как мавзолей. Марта каждый день останавливается у двери и тянется к ручке, не зная, что хочет сделать: то ли войти и убрать вещи, то ли улечься на кровать и уткнуть нос в подушку, а может быть, посмотреть ее фотографии или открыть окно и впустить свежий воздух. Она не хочет складывать все в коробки, так как не знает, что затем с ними делать. Отдать? Выкинуть? Сохранить? Поэтому оставляет комнату как есть.

Марта встала рано, подобрала «Обозреватель Альенде» с коврика у входной двери и подивилась меткости курьера. Теперь она читает газету, стоя у раковины, и думает, не позвонить ли Монике Альмейде и спросить, видела ли она статью. Но тут же отбрасывает эту мысль: разговор может перейти на ее мужа. Марта пока не готова обсуждать эту тему. Сейчас она не хочет, чтобы муж возвращался домой, но кто знает, вдруг она передумает и тогда выставит себя на посмешище: сначала скажет, что собрала его вещи, а потом примет обратно. Женщина смотрит на фотографию, которую уже успела хорошо изучить, на пьяное лицо своей дочери и глупые физиономии мужчин по бокам от нее, и со слезами на глазах начинает читать.

* * *

Леонардо Альварес, репортер «Вестника Альенде», просматривает статью из «Обозревателя Альенде», сидя за столиком в кафе. Под газетой лежит желтая папка с несколькими копиями его резюме, которое он планирует разнести, после того как допьет кофе. Первый экземпляр он оставит управляющему заведением.

* * *

С «Обозревателем Альенде» под мышкой прокурор штата Гуанахуато входит в импровизированную комнату для совещаний в следственном управлении. Там его ждут Эстебан дель Валье и судья по уголовным делам Кастильо; встречу организовал сам дель Валье.

– Вы ознакомились с умозаключениями владельца этой газеты? – спрашивает он.

– Это уже в федеральных новостях, мы должны дать ответы, – добавляет судья, пожимая руку прокурору.

– Господа, – начинает Эстебан, прочистив горло, слегка нервничая. Всю ночь он репетировал то, что собирается сказать, чтобы ничего не напутать, не отступить от плана, намеченного ими с Лусиной. Без дальнейших предисловий судмедэксперт приступает к делу: – Я не хотел привлекать к нашей встрече следователей, которые вели это дело, потому что, как вы знаете, с самого начала всем заправлял Мигель Переда. На пару с Франко они решили завести расследование в тупик и выставить единственным виновником Игнасио Суареса, не проливая свет на свои похождения с убитыми девушками.

– У нас есть материалы дела, – отвечает прокурор. – Вчера я был на допросе Переды. Многие в курсе наших с ним родственных связей и того, что этот кретин получил работу благодаря мне. Маменькин сынок. Единственное, в чем его можно обвинить, так это в том, что он не держит член в штанах.

– Речь идет о несовершеннолетних, – уточняет Эстебан.

– О несовершеннолетних шлюхах.

– Мы здесь не для того, чтобы обвинять их, мы должны найти выход из положения, и, похоже, дель Валье что-то нарыл, – прерывает судья, затем поднимает бровь, делая судмедэксперту знак продолжать.

– Они так упорно пытались не допустить, чтобы Франко и Переду признали виновными в убийстве, что сузили круг подозреваемых до Игнасио Суареса.

– Вы повторяетесь, дель Валье. Мы знаем о вашей дружбе с писателем. – Прокурор встает с пластикового стула и поправляет пиджак; исходящий от его одежды аромат парфюма смешивается с запахом табака.

Дверь открывается, снова отвлекая внимание присутствующих, и входит секретарша Мигеля Переды, которую тот нанял лично после серии собеседований. Выбрал ее из-за «вида», как он позже объяснил: ему хотелось иметь «хороший вид» со своего стола. Ей подобное замечание пришлось не по душе, однако она ничего не сказала, потому что нуждалась в работе, и впредь одевалась так, как нравилось Переде. После отстранения босса секретарша носит свою самую длинную юбку и, не зная, чем себя занять, сидит за столом в ожидании новых поручений или увольнения. Кофе у нее никто не просил; она хотела напомнить о себе на случай, если решается ее судьба.

– Добрый день, – здоровается женщина, не зная, что еще сказать. Трое мужчин, прервав беседу, наблюдают, как она ставит перед каждым по чашке. – Вот сливки и сахар.

– Спасибо, – говорит Эстебан, желая продолжить беседу.

Секретарша выходит, оставив после себя шлейф парфюма. Эстебан прикрывает нос: он легко переносит трупный запах, но некоторые ароматы вызывают у него аллергию. Женщина закрывает дверь, с подносом в руке идет к своему столу и падает на стул; похоже, она только что подписала приказ о собственном увольнении: от взгляда судьи Кастильо на ее декольте чашка у нее в руках дрогнула и немного содержимого пролилось.

– Да, Игнасио Суарес был моим другом. – Эстебан возвращает внимание собеседников к разговору. Аромат кофе обволакивает его слова. – Так называемое расследование во многом основано на преступлениях из книги, которую он написал по материалам криминальных сводок из своего репортерского прошлого. Найденных жертв прозвали Святыми, убийцу так и не нашли. Игнасио подозревал человека, арестованного за убийство его коллеги из «Ла Пренсы».

– Кто этот человек? Давайте оставим преамбулы и перейдем к делу, – нетерпеливо требует прокурор, не догадываясь, каких усилий стоит Эстебану не упоминать о папке Игнасио, о его истинной связи с Хулианом и Лусиной.

– Заключенный, только что отбывший наказание в «Санта-Марта-Акатитла». Игнасио освещал эту историю, выслушивал его заявления и имел возможность взять у него интервью в Лекумберри[37]. Тот хвастался Суаресу, что совершил и другие преступления, которые полиция не раскрыла.

– Суарес вам все это рассказал? – нетерпеливо спрашивает судья Кастильо.

– Да, несколько лет назад.

– Дель Валье, надеюсь, это правда, а не попытка спасти друга.

– Его не от чего спасать, Игнасио мертв. Тогда как Хулиан Конде Санчес разгуливает на свободе.

Эстебан достал полученные из тюрьмы материалы, и двое мужчин сосредоточились на страницах.

– Здесь речь об убийстве только одной женщины, – говорит прокурор.

– Во время беседы с Игнасио Хулиан признался в других преступлениях.

– Почему писатель не сообщил в полицию?

– Хулиан больше не повторял признания, и власти предпочли считать дело закрытым: преступника упекли за решетку, а там не важно, убивал он других женщин или нет. Вот почему Игнасио написал об этом. В романе преступника находят, и он очень похож на человека, у которого Игнасио брал интервью в тюрьме и который сейчас на свободе.

– Мы не можем проводить расследование, отталкиваясь от сюжета романа, – заметил прокурор, хлопнув по столу так сильно, что подпрыгнули кофейные чашки.

– Мигель Переда и Умберто Франко обвинили Игнасио Суареса на основании сюжета романа. Не понимаю, почему сейчас это неактуально. Кроме того, мы будем искать бывшего заключенного.

– У меня нет времени на гипотезы из мыльной оперы. Я думал, вы позвали нас ради чего-то серьезного.

Прокурор размашистым шагом выходит из комнаты, оставляя дверь открытой. Со своего места секретарша Мигеля Переды наблюдает за растерянными лицами Эстебана дель Валье и судьи Кастильо. Эстебан замечает ее взгляд.

– Я постараюсь навести справки о Хулиане Конде, – говорит Кастильо.

Судмедэксперт медленно кивает и, пожав руку судье, уходит.

Семнадцатый фрагмент

Сегодня утром я принял просроченный аспирин – увидел дату, лишь когда возвращал коробку на место. Я побежал в ванную и засунул палец в рот; надеюсь, мне удалось отрыгнуть все. Мысль о том, как именно я умру, превратилась в навязчивую идею; я столько раз наблюдал за чужой смертью, что не могу не думать о собственной. В этом я неоригинален: судя по всему, люди – единственный вид, озабоченный будущим и смертью (хотя, возможно, однажды наука докажет обратное).

Странно, что у меня нашелся просроченный аспирин: еще одна моя навязчивая идея – сроки годности.

Одинокие шесть месяцев, которые я провожу в столице, наводят на подобные мысли; быть может, стоит переехать к Элене.

Я не раз представлял, как умру здесь, а мое смердящее, изъеденное червями тело найдут через много дней. Свидетельство того, что я не осуществил вышесказанное и некому позаботиться о моих останках. Беспокойство передалось мне от Лупиты, проститутки из коммунального дома. Мы с ней продолжали видеться после того, как покинули комнату Исабель. Она стала единственной, с кем я свободно мог говорить о своих родителях, потому что беседа с Рамоном больше походила на интервью.

Я подкараулил Лупиту через шесть месяцев после смерти матери. Дождался, пока она выйдет из дома: у меня так и не хватило смелости появиться там снова.

– Что ты здесь делаешь, малыш? – спросила она, поравнявшись со мной.

– Жду тебя.

– И для чего же?

– Поговорить.

В течение дня Лупита выполняла поручения, покупала еду, отсыпалась, навещала парочку «коллег», как она их называла: в результате побоев от клиентов женщины стали инвалидами и жили на благотворительность. Лупита бросила работу в борделе, когда их начали закрывать по решению властей. Она оплачивала комнату на Калье-де-Месонес, потому что там жила ее мать, а после смерти матери и закрытия публичных домов занялась уличной проституцией. Некоторое время Лупита подрабатывала в борделе, который притворялся салоном, затем хозяйка, давняя знакомая, открыла в качестве прикрытия ресторан и звала ее, когда появлялись клиенты. Как-то раз Лупита поведала мне, что одно время трудилась в роскошном заведении и получала до семидесяти пяти песо за клиента. Она платила фиксированную сумму полиции, чтобы ей позволяли работать, и определенный процент владельцам отелей, а на оставшиеся деньги жила, пока однажды ее не арестовали. Уличная проституция подразумевает недобросовестную конкуренцию, в результате чего Лупита попала в полицейский участок. Сутенер, оплативший штраф, потребовал вернуть долг в тройном размере.

* * *

– Как ты без мамы, малыш? Веришь или нет, нам с товарками ее не хватает. Она многим помогла с залетами. Всего одна умерла.

– Одна?

– Мы знали о риске, твоя мать не была врачом. От врачей помощи не дождешься, они дерут не по-божески и тоже не гарантируют, что все пройдет гладко и мы выживем.

Лупита мечтала, чтобы ей устроили хорошие похороны с «приличной могилой», как она выражалась, и откладывала на это деньги. «Приличная могила, малыш», – повторяла она во время наших бесед.

Было бы пошлостью сказать, что я потерял с ней девственность: я предпочитаю думать, что таким образом заключил договор присутствовать на ее похоронах.

Хулиан убил ее 12 декабря. Срок истребования, так беспокоивший Лупиту, наступил во вторник. В день своей покровительницы она отправилась в район Ла-Вилла, чтобы помолиться Деве Марии Гваделупской. Минуло три месяца после смерти Пилар Руис.

Однажды Хулиан появился с медальоном святого Раймунда Нонната, покровителя беременных женщин и нерожденных детей[38], которому Лупита каждый день вверяла души своих двух некрещенных младенцев. «Вверяю их тебе», – говорила она, целуя медальон, который сегодня висит на моей шее.

Хулиан не возвращался домой несколько дней; я работал, занятый наполовину мыслями о брате, наполовину – написанием полицейских заметок о грабежах и преступлениях на почве страсти. Иногда ссылался на убийства Святых, чтобы подогревать интерес читателей: я был уверен, что в любой момент Хулиан снова убьет.

– Ты убил Лупиту, ублюдок? За что?

Он не ответил и положил медальон на простыню. Уже рассвело, когда он разбудил меня: открыв глаза, я увидел болтающуюся перед лицом цепочку.

Я бросился на брата, повалил на пол и хотел ударить, как вдруг он поднял руку и сказал:

– Хочешь знать, где она?

Я замер как вкопанный.

– У стены похоронного бюро в районе Докторес. Если поторопишься, найдешь ее первым.

Хулиан дал точный адрес, и мне не составило труда ее отыскать.

Я позвонил в полицию и анонимно сообщил об убийстве, а сам явился следом: они уже начали привыкать к моему присутствию.

– Припозднился, горемыка, – сказали мне. – Вот же совпадение, что всегда приходишь ты.

– Я не прихожу, меня посылают.

Хулиан оставил ее в той же позе, что и двух других: идентичной снимку моей матери в тюрьме.

Я не смог обуздать желудок, и меня вырвало – впервые из-за совершенного Хулианом убийства.

– Что, еще не закалил брюхо? – смеялись полицейские, хлопая меня по спине.

– Смерть в результате удушения, как и с другими, – констатировал один.

– Она была проституткой, – сказал второй, – но работала не здесь, а ближе к центру города.

– Такая же рана на лбу, и одной туфли нет, – заметил кто-то еще.

– Что с туфлями? – спросил я Хулиана, когда он вернулся домой после нескольких дней отсутствия. Он пожал плечами и проспал трое суток.

Я попросил подругу Лупиты, тоже проститутку, забрать ее тело из морга и поискать в комнате деньги на похороны. Часть из них она наверняка взяла себе, в дополнение к одежде, обуви, украшениям. «Ей они уже не пригодятся, в отличие от меня».

Я позаботился обо всем необходимом для прощания и похорон, купил гроб и написал эпитафию. Я наблюдал за погребением издалека: не хотел, чтобы обитатели дома на Калье-де-Месонес меня видели. Я заплатил священнику за благословение, дабы Лупита счастливо добралась в рай для проституток, и в связи с ее смертью опубликовал три заметки, породив гипотезы, размышления о предыдущих жертвах и разговоры о серийных убийцах.

32

Воскресенье, 18 сентября 1985 г.

8:00

Элена медленно сворачивает брюки, сомневаясь, класть их в чемодан или нет. Она думала об этом целый день и накануне вечером решила отправиться в Мехико, чтобы найти ответы на вопросы об Игнасио. Вчера она сообщила Эстебану и Лусине:

– Хочу съездить в тот дом в Роме, я никогда там не бывала. Хотя мы с Игнасио обычно виделись в его квартире в Поланко, я знала о существовании этого места еще до прочтения рукописи – нашла ключи, должно быть оттуда. И записную книжку Игнасио с номерами нескольких людей, в том числе Рамона Гарсиа Алькараса, его друга. Я весь день собиралась ему позвонить, сделаю это завтра. Если кто-то и может нам что-нибудь рассказать, так это он.

– Наверное, мне стоит поехать с тобой, – предложила Лусина. – Как странно: я занимаюсь тем же, чем и Фелиситас, – принимаю роды и провела несколько абортов. Я не считаю убийцей ни себя, ни своих пациенток. У женщины может быть масса причин для аборта. Очень легко их судить, но никто не знает, что у этих женщин на душе.

– Не знаю, я так долго пыталась забеременеть…

– Если все написанное Игнасио правда, его мать, помимо прочего, убивала младенцев. Ты не убийца, – сказал Эстебан.

– Не могу выбросить из головы его слова о дурных генах…

– Ты бы убила кого-нибудь? Как думаешь, ты на такое способна? – спросила Элена.

– Нет. Не знаю.

– Ты не такая, как семья Фелиситас, не волнуйся, у тебя есть другие недостатки. – Элена улыбается, отводя глаза.

– Да, пожалуй, я поеду с тобой в Мехико.

* * *

Элена закрывает чемодан, затем снова открывает, устремив взгляд на свой шкаф. Она нервничает из-за встречи с Рамоном, хотя по телефону он оставил приятное впечатление.

Вчера после обеда, когда она наконец решилась позвонить другу Игнасио, никто не ответил, и Элена подумала, что, возможно, номер не тот. Через полчаса, показавшиеся вечностью, она предприняла вторую попытку. На этот раз трубку сняли.

– Рамон?

– Я слушаю. – Хрипловатый мужской голос. Элена представляла себе молодого человека, а не мужчину под семьдесят.

– Меня зовут Элена. Элена Гальван, я…

Она не знала, как представиться, но он сам закончил фразу:

– Подруга Игнасио.

– Да. Подруга Игнасио.

Рамон сказал, что хотел подойти к ней в день похорон писателя, но не нашел подходящего момента, а потом его окружили репортеры, знакомые из СМИ, и, когда он наконец освободился, Элена уже ушла. Она поведала ему о папке, зачитала несколько отрывков. Решив, что лучше встретиться лично на следующий день в доме у Рамона, они попрощались.

* * *

Сегодня с утра пораньше Элена пошла в больницу навестить Хосе Марию. Почти полчаса она говорила с ним о своих страхах, о гостинице, о матери. Элена чередовала хорошие и плохие новости. Ей до сих пор трудно поверить, что ее мать и отчим пребывают в одинаковом состоянии оторванности от жизни. Самая нелепая романтическая история в мире, сказала она Хосеме.

До чего абсурдно, что они вдвоем словно погрузились в сон.

– Чего вы ждете? Что мы научимся телепатии?

Один из аппаратов, к которым подключен Хосе Мария, пискнул в ответ.

– Что мне делать? Ехать к Рамону или нет? Мне нужно узнать правду об Игнасио.

Едва она произнесла имя писателя, сердце Хосе Марии забилось быстрее, а дыхание участилось. В этот момент вошли Консуэло и медсестра.

– Что случилось? Что ты сделала? – Консуэло, бросив сумку на стул, погладила зятя по седым вьющимся волосам. Медсестра проверила аппарат, капельницу, затем ввела несколько миллилитров раствора, который поддерживал пациента в состоянии покоя. Спустя некоторое время сердцебиение Хосе Марии замедлилось, как и дыхание.

– Ничего, я ничего не делала, – ответила Элена, широко раскрыв глаза. Сердце у нее билось быстрее, чем у отчима.

Когда его состояние стабилизировалось, Элена попрощалась с Консуэло и вышла. Спустившись на улицу, она пересекла парковку, подошла к машине и поняла, что оставила ключи в палате. Она взбежала по лестнице. Медсестра не закрыла дверь, и, едва переступив порог, Элена увидела, как тетя целует мужа матери в губы.

– Я так по тебе скучаю, – донеслось до нее.

Элена резко остановилась. Консуэло, не замечая присутствия племянницы, гладила израненную голову зятя. Отек на лице Хосе Марии спал. Синяк вокруг правого глаза цвел разными оттенками: зеленым, лиловым, бордовым. Так же как и лицо – шрамовыми корками, которые отпадали по мере заживления.

Элена молча попятилась из палаты и снова зашла.

– Тетя! – предупредительно окликнула она. – Я забыла ключи. Уже ухожу.

Консуэло вздрогнула и отпустила руку Хосе Марии.

– Когда-нибудь ты меня до смерти напугаешь, – успела сказать она вдогонку племяннице.

Приехав в гостиницу, Элена пошла в комнату матери и застала ее в кресле у окна.

– Доброе утро, – поприветствовала медсестра, кормившая мать завтраком.

Элена не ответила. Она присела перед матерью и положила голову ей на колени, пытаясь успокоить дыхание и пульс. А потом заглянула матери в глаза в надежде, что и та посмотрит на нее, увидит, как раньше, как в детстве.

– Ох, мамочка. – Она поцеловала ей руки. Затем встала и пошла заниматься делами гостиницы. Элена избегала разговоров с Консуэло. Сначала нужно решить вопрос с Игнасио, а потом уже думать о тете.

* * *

Элена возвращает платье в шкаф. Некоторое время назад пошел дождь; возможно, в столице тоже похолодало. Она снимает с плечиков брюки, блузку, берет с полки черный свитер и колеблется, прежде чем положить его в чемодан: ни к чему, чтобы Рамон вообразил, будто она носит черное в знак скорби по Игнасио. Элена прекрасно понимает, что после смерти писателя отыскивает любые уловки, лишь бы не носить траура, потому что, кроме грусти, чувствует злость, растерянность, усталость от всех этих событий.

– Вот почему я должна увидеться с Рамоном, – говорит она вслух, – чтобы обрести покой. Мне нужен покой.

В дверь стучат.

– Элена? Это Лусина.

Она открывает и видит Лусину в белом халате.

– Что случилось? – Элена приглашает ее войти.

– Я поеду с тобой. У меня еще роды, но я догоню тебя позже.

– Отлично. Я забронировала номер в отеле «Гиллоу», можем встретиться там.

– Я проснулась с мыслями о судьбе. Задалась вопросом, являемся ли мы хозяевами своей судьбы или это просто выдумка? И пришла к выводу, что мы ни над чем не властны и ничего не строим. Нас формирует слишком много факторов: генетика, обстоятельства, здоровье, экономика, политика, природа, химия. Я подумала, что не могу выбрать других родителей, или унаследованные от них черты, или обстоятельства, которые привели меня в этот город… Но, возможно, могу узнать свои корни, узнать, кто я.

– Ты права, и мы выясним, кто ты и кем был твой отец.

– Как думаешь, что он собирался написать на незавершенной странице?

– «Это роман», – говорит Элена, рисуя пальцами кавычки. Неожиданно для самих себя обе смеются, напряжение спадает.

Женщины прощаются, и Элена заканчивает укладывать чемодан. Выйдя из комнаты, в коридоре она встречает Консуэло.

– Куда собралась?

– В Мехико.

– В Мехико? Зачем?

– Уладить одно дело, увидимся через несколько дней.

– Девочка, в гостинице полно работы.

Элена не отвечает. Она ускоряет шаг, и слова Консуэло повисают в воздухе.

Восемнадцатый фрагмент

Меня двое.

Два имени: одно придумано мной, другое – моими родителями.

Я писатель и сын Людоедки.

Отец Лусины и ненастоящий отец Андреса и Антонио.

Репортер криминальной хроники и брат убийцы.

Я часто задаюсь вопросом: кто я на самом деле? Убийца под маской писателя или наоборот? Кто реальная персона, а кто персонаж?

Слова «персона» и «персонаж» происходят от латинского persona, что означает и личность, и маску. Также есть слово personare – «оглашаться». Античные актеры закрывали лица масками, устроенными на манер рупора, чтобы голос звучал громче.

Люди «оглашаются» через свои маски. Личность существует, пока исполняет навязанную самой себе роль.

Я выступаю в роли двух персонажей. Один живет в Мехико, другой – в провинциальной гостинице. Круглогодичная аренда комнаты делает мое существование более реальным: как правило, в отелях о постояльцах забывают вслед за сменой постельного белья и полотенец – воспоминание рассеивается, стоит на него подуть.

Я постоялец из комнаты номер восемь.

В тот день, когда за Хулианом закрылась дверь Лекумберри, я решил сменить имя. Не хотел больше иметь ничего общего ни с Людоедкой, ни с убийцей Святых. Предпочел стать другим человеком.

Спустя три года после того, как Хулиана посадили, я начал писать для «Антологии» и придумал псевдоним: Игнасио Суарес Сервантес.

Как оказалось, смена имени – предприятие, требующее много времени: я решался два года.

Судьба свела меня с группой жуликов, подделывающих документы, у которых была своя мастерская на улице Санто-Доминго: я освещал в газете их арест. Они вышли через несколько месяцев, и с их помощью я изменил имя.

«Игнасио» – так Клара хотела назвать нашего сына. «Суарес» – из ее двойной фамилии. «Сервантес» – в честь автора «Дон Кихота», доброе предзнаменование для будущего писателя. Вот так я и выбрал себе новое имя, глупо.

Я легко к нему приспособился. Мне нравилось его произносить, ощущать во рту звучание слов.

Рамон по-прежнему звал меня Мануэлем, но в редакции все быстро привыкли благодаря текучке кадров: новым людям было проще называть меня Игнасио.

Директор газеты выразил удивление. «Ты только-только сделал себе имя в журналистике. Люди не будут знать, кто ты», – настаивал он.

«Вы знаете, – ответил я, – этого достаточно».

Перемены совпали с моей заметкой о смене пола одним американским солдатом; изменив личность, я чувствовал себя похожим образом.

Когда Хулиан убил Лупиту, меня переполнила ненависть к брату. Я укрылся у Клары, в комнате, где она жила. Клара любила поговорить – она рассказывала о своей жизни до нашей встречи, ее истории всегда начинались с «Помню, как…», а затем следовал рассказ. Я внимательно слушал, завидуя ее детству, примеряя на себя образы, которые помогали мне обрести душевный покой.

«Помню, как впервые села на велосипед, принадлежащий моему двоюродному брату. У нас в деревне женщинам не разрешалось ездить на велосипеде».

«Помню, как потеряла деньги на продукты, а отец погнался за мной с ремнем и не догнал: оказалось, я могу бегать очень быстро».

«Помню, как…»

Я наведался к Исабель, хотел извиниться, представить ей Клару, разделить с ней неизвестную мне доселе радость – быть с кем-то. Она приняла нас в той же комнате и сначала держалась боязливо, но потом обняла Клару, а затем и меня. «Он мне как еще один сын», – объяснила Исабель и погладила меня по щеке.

Мы с Кларой отпраздновали Рождество вместе. Она хотела поехать к родителям, познакомить меня с семьей. Я отказался, ее отец тоже был против: нельзя привести мужчину, если ты не замужем.

Мы поужинали за столом у нее в комнате, мне пришлось доплатить старухе, сдававшей жилье. Мужчинам сюда вход воспрещен, предупредила она при первой встрече, а после протянула руку и взяла двадцать песо. Арендная плата Клары выросла. Два арендатора обходятся дороже, чем один.

На ужин у нас был цыпленок, мы обменялись подарками. Клара светилась радостью, а я сидел с натянутой улыбкой, прикрывающей неуверенность и беспокойство за Хулиана, тревожное ожидание, ярость. Я предполагал, что через три месяца он найдет новую жертву.

После Рождества я написал еще пару заметок о Лупите; тогда я не думал менять имя и отшлифовывал свое. Убийства Хулиана мне в этом помогли.

В тот день, когда Клара сообщила мне о беременности, трамвай переехал ребенка. Декабрь подходил к концу, и я впал в состояние беспрерывной тревоги в ожидании очередного убийства. Мой брат не появлялся дома почти месяц. Мы с фотографом отправились на место несчастного случая. Мальчику было три года, и он вырвался из руки матери, пока они переходили дорогу. Женщина несла младенца и ничего не успела сделать, когда старший выдернул руку и побежал по улице.

Зеваки всегда возникают будто из воздуха. Собираются, чтобы засвидетельствовать смерть. Греки говорили: «Страшна смерть, но еще страшнее страх смерти». Смерть и дети не должны пересекаться. Это противоположности, антагонисты, антонимы.

Мать погибшего ребенка рыдала на коленях с единственной оставшейся дочерью на руках. Кто-то попытался поднять ее с земли, но она вырвалась. Фотограф рядом со мной опустил затвор фотоаппарата, навел фокус и нажал кнопку; его не занимало чужое горе – только мысли о ракурсе, освещении, завтрашней заметке. Зрители нахально смотрели в камеру и улыбались, как будто пришли на встречу с друзьями.

– У меня для тебя есть новость, – сообщила Клара в редакции, где мы шифровались, чтобы о нас никто не узнал: директор не одобрял романы между сотрудниками. Нам удалось поговорить только у нее в комнате.

– Мне придется переехать к тебе или найти квартиру для нас двоих, – сказала она.

– Съехаться?

– Я беременна.

– Сегодня сбили ребенка, – ответил я. – Он сбежал от матери. Дети такие беззащитные. Я не могу иметь детей.

– Он твой.

– Я не могу иметь детей, – повторил я.

– Поверь, он твой, у меня больше никого не было. Это твой ребенок.

Я ушел, не сказав ни слова, не хлопнув дверью, не устраивая мелодраму. Сбежал в ужасе, каждой клеточкой ощущая страх. Иррациональный страх, хотя на самом деле наиболее рациональная часть моего мозга кричала, что я не должен передавать живому существу проклятое наследие своей семьи: матери, брата, отца и кого бы то ни было из нашей родословной.

Лусина, дочка, если бы я знал будущее в тот момент, если бы знал, каким замечательным человеком ты станешь, то никогда не посоветовал бы ей сделать аборт. Я понял опасения женщин, приходивших к моей матери. Возможно, некоторые из них, как и я, воображали, что их кровь заражена злом, как раком, способным размножиться из одной только клетки.

Мне шел двадцать второй год. Я любил твою мать и цеплялся за нее, словно за спасательный круг, чтобы не утонуть.

* * *

– Клара беременна, – сообщил я Рамону, когда мы курили перед редакцией газеты. – Я боюсь заводить ребенка, вдруг он будет похож на моих родственников.

Он понял, о чем я говорю, хотя мы не обсуждали этого вслух.

– Жизнь – монетка с двумя сторонами, – сказал мой приятель. – Думаю, все зависит от того, как ты его воспитаешь, от среды, в которой он вырастет. А если бы Франкенштейн любил свое творение?

* * *

Лусина, дочка, я попросил Клару сделать аборт. Она ответила, что никогда на это не пойдет, даже если ей придется растить ребенка в одиночку, и что она прекрасно справится без меня.

Я так часто видел, как женщины бросают своих детей, что невольно зауважал Клару. Я познал другую сторону медали.

Мы сняли комнату в центре, в одном из коммунальных домов на Калье-де-Месонес.

Хулиан не возвращался в наш дом в Роме, но я не хотел вести Клару туда, заражать ее болью и смертью, пропитавшими это место насквозь. Я забрал свои немногочисленные вещи, оставил пожитки Хулиана, то, что принадлежало отцу, и то, что имелось в родильной комнате. Через некоторое время хозяйка все вынесла. Про дом, в котором с тех пор никто не жил, ходили истории о колдовстве, мертвых женщинах и детях. Рассказывали, что ночью оттуда доносятся плач и крики, а свет загорается сам по себе.

Рамон даже написал заметку о доме с привидениями на Серрада-де-Саламанка. Здание стояло заброшенным, пока я его не купил. Относительно заброшенным, если можно так выразиться: бездомные, которых не интересовали страшилки, превратили дом в ночлежку.

Хулиан исчез на девять месяцев. Я искал его там, где он часто бывал, ходил по улицам, высматривая глаза брата на лицах нищих, бомжей, мальчишек, похожих на него.

Когда беременность Клары стала очевидной, ее уволили. Мы не можем полагаться на беременную женщину, сказали ей.

Без ее зарплаты приходилось рассчитывать только на мою, что дарило мне ощущение собственной взрослости. До того момента я плыл по жизни, повинуясь возникавшим обстоятельствам. Через несколько месяцев мне предстояло стать отцом. Это изменило мое самовосприятие: из сына Людоедки я превратился в отца семейства.

* * *

6 августа 1945 года, через двадцать минут после того, как бомбардировщик «Энола Гей» сбросил атомную бомбу «Малыш» на Хиросиму, уничтожив более ста шестидесяти тысяч человек, ты появилась на свет, и твой плач смешался во вселенной с рыданиями жителей этого японского города.

Когда у Клары начались схватки, я отвез ее в больницу Хуареса. Ты родилась раньше срока. Навестить нас пришла только Исабель. Она помогла оплатить больничный счет, провозгласила себя бабушкой и взяла тебя на руки раньше, чем я. Ты напомнила мне младенцев, прошедших через мой дом, и я дрожал, не в силах объяснить словами свою реакцию. Страх, ужас перед тем, что может с тобой случиться.

Исабель вручила мне тебя, словно маленькому мальчику, которому впервые показали младенца. «Держи, – сказала она, – ничего с ней не случится».

Ты была такой маленькой, такой хрупкой.

Клара смотрела на тебя так, будто всю жизнь готовилась к этому моменту и теперь наконец обрела смысл существования.

* * *

Утром 9 августа 1945 года «Бокскар» сбросил на Нагасаки вторую бомбу, которую назвали «Толстяк» в честь Черчилля. В тот день мы вернулись к себе в комнату, Клара уложила тебя на кровать и легла рядом. Вскоре вы заснули, а я отправился в редакцию. Я работал с мыслями о вас, твой запах стоял у меня в носу. Ты так хорошо пахла, как и теперь.

Когда я вернулся, Хулиан храпел возле кровати, а ты плакала под боком у мертвой матери.

Не знаю, спала ли Клара, когда он вошел. Твоя мать боролась с ним, я уверен, что она тебя защищала: у брата остался след от укуса на руке и царапины на лице.

Я открыл дверь и с порога увидел всю комнату, печку, стол, два стула и кровать. Все было перевернуто. Застыв на несколько секунд, а может, на минуту или две, я пытался осознать увиденное, перевести зрительные образы на понятный мне язык.

Потом медленно закрыл дверь и подошел к кровати, не сводя глаз с твоей матери, с тебя.

У Хулиана была кровь на лице, на одежде, на руках.

Клара раскинулась между подушками и простынями в неудобной (как мне тогда подумалось) позе. Я заметил кровь, ее безумные глаза, расцарапанную, израненную шею.

Ты заливалась плачем.

Я бросился на брата.

Не помню точный порядок событий. Через мгновение мы уже лежали на полу и молотили друг друга. Еще через одно появился сосед (или несколько): я оставил дверь незапертой, точно так же, как не запер ее, уходя в редакцию, поэтому мой брат вошел без труда.

Я кричал, что убью его.

Кто-то попробовал нас растащить; Хулиан вырвался и бросился на меня.

Прибыла полиция. Брат оттолкнул офицера, сбежал по лестнице и скрылся на улице.

В какой-то момент вошла Исабель. Она зажала рот ладонью, сдерживая крик, затем присела на корточки рядом со мной.

– Что случилось?

Она хотела коснуться меня, но передумала и потянулась к тебе, Лусина. Я снова услышал твой плач.

– Да, да, моя маленькая…

Исабель укачивала тебя, пытаясь успокоить.

– Забери ее. Пожалуйста. Забери. Спрячь от меня и от Хулиана. Я не стану ее искать, чтобы и он вас не нашел. Умоляю. Забери ее.

* * *

Я услышал сирену «Скорой помощи» в тот момент, когда Исабель завернула тебя в одеяло и проскользнула между соседями, столпившимися у входа в комнату.

Тогда я видел тебя в последний раз, Лусина, дочка, пока наконец не разыскал тридцать с лишним лет спустя.

Хулиана арестовали через неделю по обвинению в убийстве Клары Суарес, но так и не установили его связь с другими жертвами. Брата заперли в Лекумберри как виновного в единственном убийстве.

Выживших в Хиросиме и Нагасаки называют «хибакуся» – «пережившие взрыв».

Я хибакуся.

Я написал эти страницы с мыслями о тебе, Лусина, потому что верю…

33

Среда, 18 сентября 1985 г.

13:08

Элена прислушивается к шагам за дверью с номером десять перед тем, как та открывается.

– Элена?

Она кивает, не зная, как обратиться к мужчине, чья теплая ладонь обхватывает ее холодную и потную руку. Элена нерешительно поднялась по лестнице, готовая в любой момент развернуться и уехать обратно в Сан-Мигель. Ее разрывало между стремлением узнать правду об Игнасио и желанием забыть обо всем. Скорбеть о нем, уничтожить папку, которая у нее под мышкой, считать ее рукописью очередного романа, чистым вымыслом.

– Входи, входи, – говорит Рамон, беря гостью под локоть и предотвращая попытку бегства. – Прости за беспорядок, – извиняется он, поднимает газеты с журнального столика в гостиной и относит их на кухню, спрашивая оттуда, не хочет ли Элена чего-нибудь выпить.

– Нет, спасибо.

– Я принесу стакан воды и пиво. Ты, наверное, умираешь от жажды, дорога неблизкая. Пожалуй, стоило бы угостить тебя горячим кофе, ты совсем замерзла. Пиво поможет расслабиться. Или предпочитаешь что-нибудь покрепче? Виски? Ром? Коньяк? Бокал вина? У меня есть все, хотя, по правде, я всегда любил пиво.

Не успевает Элена ответить, как хозяин возвращается с напитками на подносе, кладет на стол подстаканники, ставит на них стаканы и бутылки с пивом.

– А где у вас?..

– Там, дальше по коридору, – прерывает он на полуслове, указывая путь. – Знаю я женщин, жил с тремя. Стоило жене выйти из машины с дороги, первым делом она искала уборную, как и мои дочери.

– Спасибо, – говорит Элена и неохотно оставляет свою сумку и папку в одном из кресел.

Она моет руки и мочит лицо. Приказывает себе успокоиться. Немного овладев собой, поправляет волосы и выходит.

Рамон ждет ее в кресле с папкой Игнасио на коленях, изучая содержимое. Как только Элена подходит, он закрывает папку и возвращает на прежнее место.

– Все в порядке, сеньор.

– Рамон. Зови меня Рамоном.

Она кивает, садится напротив, берет пиво и осторожно пробует, затем делает большой глоток.

– Мне кажется, я сто лет тебя знаю, Мануэль много о тебе рассказывал. То есть Игнасио, – поправляется Рамон, заметив озадаченное выражение лица Элены.

– А про вас… про тебя он, наоборот, никогда не упоминал. Игнасио почти не делился подробностями своей жизни здесь, в столице, а то немногое, что говорил, было ложью.

– Я тоже не знаю всей правды.

– Я пришла, потому что у меня есть вопросы.

– Знаю и постараюсь ответить на некоторые из них. Для меня также стало неожиданностью то, что там написано.

Элена снова делает глоток пива и обводит взглядом квартиру. Заметив на одной из стен фотографии, встает и подходит ближе.

– А это?.. – Она указывает на светлокожую женщину с каштановыми волосами и большими светлыми глазами. Снимок, расположенный в центре, выделяется среди других своими размерами.

– Моя жена Мерседес. Она умерла почти три года назад.

– Простите.

– Перестань, что тут поделаешь. Проклятый рак легких. – Рамон пожимает плечами.

Элена вновь переводит взгляд на фотографии, где он снят вместе с разными знаменитостями из шоу-бизнеса, мексиканскими и зарубежными политиками. Вот Рамон с президентом Карденасом. На самых старых снимках он, еще совсем мальчишка, стоит рядом с Артуро де Кордова, Педро Инфанте, Хоакином Пардаве[39].

– Я брал интервью у них всех, некоторые стали моими друзьями.

Рамон встает и медленно подходит.

– Мои любимицы. – Он кивает на фотографии Марии Феликс и Натали Вуд[40]. – Обворожительны. Но мое сокровище – вот эти две. – Мужчина указывает на несколько снимков, где он запечатлен с девочками, затем с подростками и наконец с женщинами. – Мои дочери, Эсперанса и Росарио.

Элена подходит, чтобы рассмотреть получше.

– Красавицы.

– К счастью, они пошли в мать.

Элена улыбается, уже чувствуя себя более спокойной и готовой к предстоящему разговору.

– Такое странное ощущение… Ты как будто персонаж из книги.

– Разочарована?

– Почему?

– Герои в нашем воображении всегда лучше, чем на экране или в жизни, разве не так?

Элена улыбается:

– Ты в реальной жизни лучше.

– Надеюсь, это не флирт – имей уважение к моим сединам. – Рамон подмигивает и смеется в точности так, как представляла Элена, читая рукопись Игнасио. – Ты тоже лучше во плоти.

– Расскажи мне об Игнасио… о Мануэле. Быть может, мне стоит услышать о нем, чтобы понять Игнасио.

Они снова садятся друг напротив друга.

– Пожалуй, открою бутылку вина и принесу чего-нибудь посущественнее, разговор затянется надолго.

Рамон встает и возвращается на кухню. Мгновение поколебавшись, Элена идет следом.

– Тебе помочь?

– Нет, у меня все готово.

Элена оглядывает кухню.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– И о чем же?

– Что для мужчины, который живет один, здесь слишком безупречный порядок.

Элена удивленно распахивает глаза:

– Игнасио не упоминал, что ты читаешь мысли.

Рамон снова заходится смехом, который Игнасио описал как «птичий». Рассмеявшись следом, Элена думает, что Рамон сам похож на птицу.

– Во-первых, жена оставила мне прекрасную помощницу по хозяйству. Во-вторых, хотя вообще-то это главное, Мерседес умерла от безумного количества сигарет, которые я выкурил при ней, и меньшее, что я могу сделать ради нее, – это содержать дом так, как ей бы того хотелось.

Рамон вручает Элене бокал вина, берет в одну руку тарелку с овощами, сыром, хамоном и оливками и приглашает вернуться в гостиную.

– В креслах нам будет удобнее, чем на кухне.

Перед тем как сесть, Рамон поднимает свой бокал.

– За Мануэля.

– За незнакомца, – произносит тост Элена.

Они чокаются, выпивают и некоторое время молчат, погрузившись в воспоминания об Игнасио-Мануэле.

– Знаешь, я по нему скучаю. В последнее время мы снова сблизились. Моей жене Мануэль не нравился, она утверждала, что у него слишком плотная аура. Я в этом никогда не разбирался, но Мерседес очень чутко все воспринимала. К тому же ее так потрясло убийство Клары, что она ни в какую не хотела, чтобы брат убийцы находился рядом с ее дочерьми. После смерти жены мы с Мануэлем возобновили дружбу. Я единственный друг, который у него был.

– Не знаю, что и думать. Я устала ходить по кругу. Возможно, лучше оставить все как есть… Может, мне и приезжать не следовало…

– Тише, успокойся. – Рамон берет Элену за руку и указывает на ее шею. – Медальон Игнасио.

– Я не смогла с ним расстаться, даже когда узнала, что он принадлежал убитой. Хотя должна бы сорвать его и выбросить куда подальше.

– Элена, не думай об этом. Успокойся.

Женщина вздыхает. В горле стоит ком, ей трудно дышать. Она делает глоток вина, снова вздыхает и, обретя дар речи, просит:

– Расскажи мне об Игнасио… о Мануэле, которого ты знал. Как по-твоему, он мог убить девушек в Сан-Мигеле?

– Нет, вряд ли. Я расскажу тебе о Мануэле, а потом поделюсь своими мыслями. Идет?

Элена медленно кивает, берет бокал вина и делает глоток.

– Столько напитков, – говорит она, ставя бокал рядом с пивом и стаканом воды.

– Разговор будет долгим, они тебе понадобятся.

Рамон какое-то время молчит, не зная, с чего начать, и смотрит на Элену. Та сидит неподвижно, скрестив ноги. Мужчина пододвигает пепельницу, достает из кармана рубашки пачку сигарет и предлагает одну Элене, она соглашается.

– Давно не курила «Кент».

Он протягивает зажигалку:

– Я курю только эту марку. Бросил, когда жена заболела, но слишком поздно. Пассивные курильщики, так их называют. – Рамон встает и открывает окно, чтобы проветрить комнату. – Мерседес пассивно относилась к моей вредной привычке. Игнасио определял себя как пассивного убийцу. Пассивность – это образ жизни, возможно единственно верный. Я подозревал, что Хулиан – убийца Святых, как их окрестил Мануэль. Однако гнал от себя эту мысль, не хотел ставить под сомнение то, что он излагал в своих заметках. Пока не случилось то, что случилось. Хулиан попал в тюрьму. Мы ничего не публиковали о смерти Клары и другим газетам не позволили. Дали Мануэлю возможность пережить горе вдали от глаз прессы, несмотря на то, что он зарабатывал, выставляя напоказ чужие трагедии. В конце концов наша пассивность, а не поступки определяет нас как людей. Возможно, пассивность – не бездействие, а конкретный и сознательный акт.

– Теперь я понимаю, почему Игнасио назвал тебя философом.

– Нет, я не философ, я просто люблю объяснять жизнь словами, которые делают ее слаще и заставляют нас поверить, что она того стоит.

Элена докуривает сигарету, гасит ее в пепельнице и думает о собственной пассивности.

– Я тоже не курила какое-то время, до истории с Игнасио. Мне понадобилась компания, чтобы справиться с печалью.

– Хорошенькая компания.

– Лучше, чем никакой.

– Еще один убийца.

– Похоже, я питаю склонность к убийцам.

Элена прячет улыбку, убирает за ухо прядь волос, выбившуюся из хвоста, и делает глоток воды.

– Итак? Ты расскажешь мне об Игнасио? Правда ли все, о чем говорится в рукописи?

Взяв папку, Рамон перелистывает страницы.

– Ты в курсе, что Мануэль писал свои романы и заметки от руки? А пишущей машинкой пользовался, только если был уверен в каждом слове. И никогда не зачеркивал. Перепечатывал из своей тетрадки, где тоже ничего не вымарывал, ставил скобки, менял страницу. Ты ведь знаешь, какой у него крошечный почерк – настолько мелкий, что похож на шифр. Ума не приложу, как он мог это читать. Мне приходилось использовать лупу в те считаные разы, когда он позволил взглянуть на записи. Игнасио очень ревностно охранял свои сочинения. Теперь я понимаю: в них было много такого, что он хотел скрыть.

– Знаю, мне удалось прочитать его тетради, только когда он умер. Пугающе дотошные.

– Педантичный во всем. Как его мать.

– Она была настолько ужасна, как описывает Игнасио?

– Не знаю. Женщина, с которой я познакомился в тюрьме, вызывала скорее жалость, чем страх. Она была акушеркой и делала незаконные аборты. Я никогда не видел, чтобы Мануэль и Хулиан выносили ведра с детскими останками, закапывали или выбрасывали их. Я также не могу поручиться, что его мать убила или расчленила хоть одного младенца, – все это рассказал мне Игнасио. В канализации нашли останки одного или нескольких зародышей, я видел их собственными глазами, но и только. Обычная практика для этого ремесла, столь сурово осуждаемого обществом. Я беседовал с Фелиситас и присутствовал, когда она давала показания.

– Ты сделал из нее аттракцион, – прерывает Элена, беря очередную сигарету.

– Такая у меня была работа. Мануэль поведал идеальную для газеты историю – возможно, по большей части выдуманную. Не знаю.

Рамон подносит ей зажигалку.

Элена встает и подходит к окну; отсюда виден парк, где дети играют в мяч.

– Аборты противозаконны, – говорит она, выдыхая дым в окно.

– Все не так однозначно. За годы работы в криминальной хронике я часто имел дело с преступниками и теперь смотрю на это под другим углом. Многие из них родились в результате изнасилования или у родителей, которым не следовало заводить детей. У женщин, живущих в нищете, подвергающихся жестокому обращению и насилию во всех проявлениях. У алкоголиков и наркоманов, которые производят на свет никому не нужное потомство.

– Это всего лишь оправдание.

– Нет, не оправдание. Хулиан и Мануэль думали так же, как ты, и объявили войну этим женщинам. Когда ты рассказала мне о рукописи, я вспомнил одну из теорий насчет Джека-потрошителя.

– Я здесь не ради теорий о серийных убийцах, я хочу, чтобы ты рассказал мне об Игнасио.

– Я о нем и говорю. Послушай. Джек-потрошитель жил в одном из беднейших районов Лондона, в Ист-Энде. Там женщины продавали себя за два пенса, чтобы не умереть с голоду. Обслуживали клиентов в темных переулках. Как известно, Джек убивал жалких беззубых проституток, чей грех состоял в том, что они торговали своим единственным достоянием, чтобы прокормить детей.

– Очень трогательно, но я все равно не вижу связи с Игнасио.

– Подожди, я к тому и веду. По утверждениям некоторых исследователей, Джек-потрошитель убивал, чтобы принести пользу обществу и избавить его от этих женщин; своего рода убийца-«миссионер», как бы парадоксально это ни звучало. Хотя на самом деле миссионеры пытались искоренить религию, которую считали неправильной, уничтожали старые верования, чтобы навязать миру католицизм.

– Опять философия.

– Извини. Другая теория гласит, что убийцей был не мужчина, а женщина-акушерка, которая также занималась абортами. Разве не поразительное совпадение? Эта женщина убивала их за то, что они делали аборт. И звали ее не Джек, а Джилл. Есть и еще теории, одни более достоверные, другие – менее. В общем, если написанное Мануэлем правда, то Хулиан – убийца-миссионер.

– Почему Игнасио не донес на своего брата? Если бы он это сделал, все сложилось бы иначе. Возможно, он жил бы с Кларой и я никогда его не встретила бы, и все были бы счастливы, – с ноткой горечи говорит Элена. – Думаю, он был таким же бездушным, как и его брат.

– Не знаю. Он действительно обладал способностью держать дистанцию между преступлениями, о которых рассказывал, и своей личностью. Правда в том, что близость смерти делает человека непохожим на других. Репортеры из криминальной хроники вплотную сталкиваются со злом, живут с ним каждый день. Есть такое выражение: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя»[41].

– Что это значит?

– За время работы в газете я встречал многих репортеров, для которых тьма человеческой души была невыносима. Для других, наоборот, быть свидетелем событий и рассказывать о них – как наркотик. Кровь порождает зависимость. Мануэль к тому же обладал даром красиво связывать слова. Он, как почти все авторы детективных романов, стремился найти истину, раскрыть преступления, которые в реальной жизни оставались нераскрытыми. Репортеры криминальной хроники сталкиваются с коррупцией и безнаказанностью, мы не понаслышке знаем о хитросплетениях правосудия, отсюда и берется художественный вымысел.

– Игнасио был одним из тех, кто добивался справедливости?

– Раньше я бы сказал, что да.

– Раньше?

– Прежде чем ознакомился с его воспоминаниями.

Рамон встает и вытирает со стола пепел, насыпавшийся мимо пепельницы. Затем вновь наполняет свой бокал и подходит к окну.

– Скоро стемнеет.

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

Рамон игнорирует вопрос и какое-то время молчит, глядя на прогуливающихся по парку людей.

– Закат длится гораздо дольше восхода; это недооцененная метафора жизни. Рассвет нашего бытия стремителен, остальное – долгий закат. Моя жизнь на пике сумерек, вот-вот наступит ночь, и именно сейчас ко мне попала рукопись, которая не даст спокойно спать. Мануэль даже с того света доставляет мне проблемы, как в нашей молодости. Рассвет своей жизни он провел во тьме; возможно, для него солнце никогда не всходило. Непрерывные сумерки в лучшем случае. Он жил в окружении самого темного зла человеческой сущности, как на дне морском, где обитают твари, словно вышедшие из фильма ужасов. Мы считаем их слепыми. Они слепы к нашему свету, но видят то, что находится в бездне и недоступно нам. Контакт со злом дал Мануэлю и Хулиану иное ви́дение. Они порождения тьмы, пытавшиеся жить при свете.

– Дело в другом.

– В другом?

– Тебе прекрасно известно, почему Игнасио не донес на брата.

– Да, по той же причине, по которой я освещал историю Людоедки и многих других: из честолюбия.

– Именно.

– Игнасио хотел стать выдающимся репортером, – говорит Рамон.

– Возможно, чтобы выбраться из нищеты и найти себя в жизни, – добавляет Элена.

– Для честолюбия существует много причин.

– Не будем ввязываться в эту дискуссию, есть кое-что поважнее: Хулиан вышел на свободу.

– Когда? Откуда ты знаешь?

– Это выяснил Эстебан дель Валье.

– Судмедэксперт.

– Да. Он считает, что девушек в Сан-Мигеле убил Хулиан. Узнав, что его выпустили из тюрьмы, и прочтя рукопись Игнасио, Эстебан почти в этом уверен, – объясняет Элена.

– Точно так же много лет назад убивали Святых. И все же нельзя утверждать, что это сделал он. Ты в курсе, что после ареста Хулиана убийства продолжались? Их так и не расследовали, почти все жертвы были женщинами-невидимками, до которых правосудию нет дела. Проститутки, нищенки.

– Сколько?

– Шесть вроде.

– То есть всего девять человек?

– Получается, так. А что?

– Я нашла коробку с девятью женскими туфлями. И все без пары.

– Не помню, все ли женщины были босиком или в одной туфле, – говорит Рамон. – Могу проверить в газетном архиве.

– В день убийства нам подбросили фотографии с телами, и на одной из них было написано: «Найди меня».

– «Найди меня»?

– Игнасио вылетел как сумасшедший. В следующий раз я увидела его только в морге.

– Думаешь, их убил Хулиан?

– Не знаю. Дело до сих пор не раскрыто, потому что девушки встречались с одним из самых влиятельных мужчин в Сан-Мигеле и полицейской шишкой.

– Эстебан уже сообщил прокурору о своих подозрениях насчет Хулиана? – спрашивает Рамон.

– Собирался, чуть позже я с ним свяжусь. Завтра хочу навестить дом в Роме. Узнать, как жил Игнасио. Хотя, возможно, его дети уже все оттуда вынесли.

– Я бы с радостью пошел с тобой, но завтра не могу, у меня несколько встреч, которые нельзя отменить.

– Лучше я сначала схожу одна, потом, если хочешь, пойдем вместе. – Элена встает и берет сумку. – Созвонимся утром. Я оставлю папку, чтобы ты сегодня мог ее прочитать.

34

Четверг, 19 сентября 1985 г.

10:47

Ее будит лай.

Она резко открывает глаза.

Пытается втянуть воздух, наполнить легкие.

От приступа кашля грудь пронзает боль.

– Элена?

Когда кашель отпускает, она пробует ответить, но голос не слушается – вместо него вырывается всхлип. Она вдыхает через рот – в глотке першит, губы и язык горят.

– Элена, очнись. Не спи.

– Луси…

* * *

Лусина приехала в отель «Гиллоу» вечером, в четверть восьмого. Элена поджидала ее у стойки регистрации. С шести часов она принялась ходить по комнате. Включила телевизор, прослушала заставку начавшегося телесериала и стояла перед экраном до первой рекламной паузы. Потом выглянула в окно, откуда виднелась улица Исабель-ла-Католика, запруженная гудящими машинами, уличными торговцами и пешеходами, так непохожая на улочку в Сан-Мигеле, где находится «Посада Альберто».

– Я могла бы жить в этом городе, с тобой, – размышляла она вслух. – Наверное, мне бы здесь понравилось. Возможно, однажды я перееду – оставлю гостиницу, маму, тетю и ее роман с отчимом. Может, мне стоит затеряться в толпе, стать невидимкой.

Телевизор прервал ее монолог-диалог неизвестно с кем. Элена выключила экран, пошла в уборную и в пятый раз за час справила малую нужду.

– Все из-за нервов…

Вымыв руки, она привела в порядок волосы и накрасила губы. Затем вышла из номера, положила ключ от двери в сумку и спустилась к стойке регистрации. Не мешает чего-нибудь выпить, чтобы успокоить тревогу, охватившую ее целиком, до самой макушки. Лусина застала Элену за вторым коктейлем и третьей тарелкой арахиса; за это время она еще трижды ходила в уборную.

– Почему ты так долго?

– Роды не идут по расписанию, это не производственный процесс. И кроме того, после развода я впервые ехала сюда за рулем одна – бывший не разрешал мне самой вести машину, – и, чтобы найти отель, пришлось трижды спрашивать.

– Ладно, ты наконец здесь. Давай поднимемся и оставим твой чемодан. Я ужасно волнуюсь. Еще десять минут – и поехала бы без тебя.

В такси они назвали водителю адрес – ни одна из них не захотела вести машину в незнакомом городе.

– Надеюсь, у нас будет время прогуляться до Калье-де-Месонес, посмотреть, где жила Исабель. Может, кто-нибудь из соседей ее помнит.

– Мы здесь не для прогулок, – резко бросила Элена.

– Долго, по-твоему, мы пробудем в доме Игнасио?

– Не знаю, сколько потребуется.

– Необязательно срывать на мне злость.

– Я не срываю.

– Твой тон говорит сам за себя.

– Какой тон?

Лусина не ответила. Закатив глаза, Элена раздраженно тряхнула головой, пожала плечами и уставилась в окно.

– Можем пройтись по окрестностям завтра. В конце концов, мы остановились в центре, – уступила она.

Не поворачивая головы, Элена покосилась на спутницу, которая сосредоточенно смотрела в окно, затем перевела взгляд на стекло и встретилась со своим отражением. «Это не ее вина», – мысленно сказала она призраку, плывущему в свете автомобильных фар.

– Думаю, он приезжал в Сан-Мигель из-за тебя, а не ради меня. И эту папку оставил тебе. Твоей вины здесь нет. Как и в том, что я не могу забеременеть, – добавила Элена неожиданно для самой себя.

– Не драматизируй, мы не знаем, зачем он приезжал. И кем на самом деле был человек, называвший себя моим отцом. Хотела бы я знать формулу, позволяющую тебе зачать. Увы.

Элена пару раз похлопала ее по ноге, вздохнула и только теперь заметила сосновый ароматизатор, висевший на зеркале заднего вида вместе с двумя четками: одними из белых искусственных жемчужин, другими – из деревянных бусин. На приборной панели, лицом к пассажирам, маленькая фигурка Девы Марии Гваделупской с молитвенно воздетыми руками раскачивалась в ритме песни Хуана Габриэля[42], льющейся из радио.

– Как думаешь, что мы найдем в доме? – спросила Лусина.

– Понятия не имею. Скорее всего, ничего. Наверняка дети Игнасио уже все вынесли.

– Я хотела бы познакомиться с братьями.

– Строго говоря, они тебе не братья. Это сыновья какой-то испанки, отдавшей их в приемную семью.

– Возможно, я как-нибудь наберусь смелости и разыщу их.

– Зачем?

– Ну, чтобы они знали, что у них есть… Нет… Черт, ты права – к чему?

– Сегодня я виделась с Рамоном, другом Игнасио.

– И?

– Душа-человек. Игнасио явно поскупился, описывая его. Очень славный, добрый, с прекрасной энергетикой. Он подтвердил почти все: насчет брата и что встретил Игнасио, когда того звали Мануэлем. Что Хулиан убил Клару. Но Рамон не знал о твоем существовании и хочет с тобой познакомиться. Он дал мне копии всех статей из «Ла Пренсы», которые написал о Людоедке… Твоей бабуле, – подмигнула Элена.

– Ха-ха, очень смешно.

Элена слегка подтолкнула ее локтем:

– Еще он дал мне копии статей Игнасио об убийствах Хулиана.

– Можем зайти к нему завтра, перед прогулкой по окрестностям.

– Пожалуй.

– Элена, мне не по себе.

– Мне тоже, Луси.

Такси остановилось у дома номер девять по Серрада-де-Саламанка.

Лусина протягивает руку в темноте.

– Элена, Элена. Ответь. Как ты?

Элена прочищает горло, чтобы избавиться от сгустка слюны вперемешку с землей.

– Не знаю. У меня все тело болит. Я ничего не вижу. Я не могу дышать! Мне нечем дышать!

– Тише, Элена, успокойся. Постарайся не паниковать. Не засыпай.

– Давно мы здесь?

В темноте вспыхивает слабое голубое свечение от часов Лусины.

– Лусина, я тебя вижу, дай руку.

Женщины тянут друг к другу руки и соприкасаются пальцами.

– Прошло почти четыре часа после землетрясения. Ты потеряла сознание.

* * *

Они вышли из такси, не сводя глаз с черной ограды. Дом, за исключением черных оконных переплетов и рам, был выкрашен в белый. Место магазина на первом этаже давно занял гараж. С балкона соседнего дома, высунувшись между перилами, залаяла собака. Женщины переглянулись. Элена трясущейся рукой выудила из сумки связку ключей – раздалось позвякивание.

– Который?

– С той же маркой, что и на пластинке, – указала на замок Лусина.

Дрожащими пальцами Элена подобрала пару.

– Я боюсь.

Собака залаяла пуще прежнего.

Мимо, сверля их взглядом, прошла женщина с сумками. На балконе показался хозяин пса и пару раз ударил его поводком, чтобы утихомирить.

– А ну замолчи! – крикнул он и заметил Элену с Лусиной. – Кого вы ищете?

Женщина с сумками, замедлив шаг, повернула голову, прислушиваясь к ответу. Собака скулила, забившись в угол балкона. Элена с трудом вставила ключ – дрожь в руках все усиливалась.

– Сеньориты, я к вам обращаюсь, – настаивал мужчина.

Замок наконец щелкнул, она повернула ручку, и калитка распахнулась. Они быстро шагнули внутрь. Не испытав затруднений с входной дверью, на которой не было замка, только задвижка, обе вошли в дом и привалились к двери, переводя дыхание.

Нащупывая впотьмах выключатель, они обо что-то споткнулись, и Лусина едва не упала. Элена включила свет: на полу валялись книги и другие предметы.

– Ну что, идем? – спросила Лусина, не решаясь ступить вперед.

– Дети Игнасио уже здесь побывали, – сказала Элена. – Они и гостиничный номер оставили в таком состоянии.

Женщины сделали несколько робких шагов, стараясь обходить вещи на полу, хотя иногда под ногами раздавался хруст. При свете лампочки выяснилось, что в доме нет мебели, за исключением кресла и деревянного стола с облупившимся лаком. Лусина провела пальцами по неровной пыльной поверхности.

Не говоря ни слова, прошли дальше. Обе дышали, приоткрыв рот, чувствуя, как сердце выскакивает из груди.

В кухне обнаружились остатки еды и грязная посуда.

– Возможно, кто-то хотел поживиться, – предположила Лусина.

Каждый шаг давался им все тяжелее, страх сковывал мышцы. Элена не ответила, опасаясь, что если откроет рот, то остатки мужества улетучатся.

– Поднимемся? – спросила Лусина у подножия лестницы. Обе проследили взглядом за уходящими вверх ступеньками и переглянулись.

– Давай.

Они ступали медленно, поднимая каждую ногу с огромными усилиями. Наверху обнаружились двери двух комнат. В первой, куда вошли женщины, стояли односпальная кровать с заляпанным матрасом и пустой шкаф. Никакой другой мебели, никаких украшений, голые стены.

Вторая комната оказалась рабочим кабинетом Игнасио, по крайней мере они так подумали. Кто-то перетряхнул книжные шкафы, а их содержимое разбросал по полу: повсюду лежали фигурки монстров и демонов, которые коллекционировал писатель.

Элена спросила у Рамона, практиковал ли Игнасио сатанинский культ. Рамон от души рассмеялся. «Это моя вина, – признался он. – Чтобы привлечь больше читателей, я написал, что у Фелиситас был череп с черными свечами, потому что она проводила черные мессы. Несколько лет спустя Мануэль посвятил серию статей чудовищам и демонам. Сказал, что пишет их для меня: раз я заявил, что в его доме практиковались черные мессы, он, как почитатель темных сил, обязан рассказать о предмете поклонения. Однако Мануэль не верил ни в бога, ни в дьявола», – заключил Рамон.

* * *

Лусина ощупью пробирается вперед и наконец дотягивается до Элены. Их защитил металлический стол и балка рухнувшего здания. Элена полусидит, полулежит на спине, ее правая нога застряла под каменной плитой.

– Я уже почти рядом, не хочу много двигаться, вдруг это приведет к обрушению. Я с трудом могу дышать, – говорит Лусина и протягивает руку, чтобы на ощупь проверить состояние Элены.

– Я в порядке, доктор, только нога болит и грудь сдавило.

Ее снова прерывает кашель, такой сильный, что провоцирует рвоту. Она извергает горькую субстанцию, неразличимую в темноте.

Еще один стон заставляет их замолчать.

– Элена?

– Ш-ш-ш.

* * *

Она выходила из кабинета Игнасио, когда резкий удар по затылку сбил ее с ног. Элена упала ничком среди разбросанных на полу предметов.

Будто в замедленной съемке Лусина наблюдала за падением Элены, позади которой возникла человеческая фигура. Лусина встретилась глазами с Хулианом.

– Привет, племянница, – сказал он.

Женщина хотела бежать, но споткнулась и упала рядом с Эленой. Хулиан ударил ее ногой по лицу.

Элена первой пришла в себя и медленно открыла веки. Она лежала на боку, щекой касаясь пола. Взгляд скользнул по полу туда, где комната терялась в темноте. Острая боль заставила ее поднести руку к затылку, не двигая головой. Она хотела выпрямиться, но казалось, будто голова приклеена к полу. Элена сильнее оперлась на руки, чувствуя слабость и головокружение. Рядом она услышала стон, больше напоминающий вздох. В комнату через прямоугольник окна проникал свет из внутреннего дворика. Лусина лежала меньше чем в метре от нее, лицом вниз, одна рука согнута под телом, как у тряпичной куклы.

Элена подползла ближе и, пытаясь расшевелить Лусину, дрожащей рукой потрясла ее за плечо. Та издала слабый стон. Элена потрясла снова. Лусина открыла глаза и растерянно осмотрелась. Лежа, она видела только черные брюки Элены. Дрожа всем телом, женщина попыталась сесть, и Элена помогла.

В памяти резко всплыло лицо человека.

– Хулиан, – произнесла Лусина непослушными губами, которые распухли от полученного удара. Во рту ощущался металлический соленый привкус. Она сплюнула слюну с кровью – по полу расплылось аморфное пятно.

– Наконец-то очнулись.

Голос прорезал тишину, как удар плетью. Выступившая из тени фигура обрела плотность и цвет.

Мужчина был худым, высоким, с короткими, почти сбритыми, волосами. В черных брюках и светло-голубой рубашке, в которой Элена опознала одежду Игнасио.

– Не ожидал увидеть вас здесь, – сказал он, подходя к ним. Женщины ползком попятились, пока не уткнулись в стену, плечом к плечу. – Устраивайтесь поудобнее, мы пробудем тут некоторое время.

Хулиан подошел, пряча правую руку за спиной, взял Лусину за подбородок левой рукой и поднял ее лицо к свету.

– Ты похожа на Клару.

Она сделала попытку встать, вырваться. Хулиан направил на нее пистолет, который держал в другой руке.

– Успокойся. Давай поговорим. У вас наверняка есть вопросы.

Хулиан подтащил стул поближе к свету.

– Я знаю все те басни, которыми вас кормил Мануэль. Иногда он приходил в тюрьму, чтобы прочитать то, что писал для своей дочери. И отдать мне женские туфли, которые собирал. У меня накопилась почти дюжина туфель без пары.

Лусина крепко сжала руку Элены.

– Мануэль сказал, что я его читатель-призрак… Черт, как сильно я его ненавидел. Годами планировал все, что сделаю с ним, когда выйду из тюрьмы, но этот ублюдок умер раньше. Надо признать, по моей вине. Засранец.

Глаза Элены привыкли к темноте. Она оглядела маленькую, вызывающую клаустрофобию, комнату. Голые стены, как и во всем остальном доме. Вспомнилось, как Игнасио описывал эту комнату, где, по его мнению, Фелиситас принимала роды. Теперь здесь находился только стальной хирургический стол. «Как в морге», – подумала Элена, мысленно воззвав к Эстебану в надежде, что он услышит и отправится на поиски, – судмедэксперт обещал догнать их в столице. Она дотронулась рукой до затылка, ощущая пульсацию в ране.

– Позволь мне взглянуть, – сказала Лусина, заметив ее жест.

– Я в порядке.

– Да какая разница. Скоро ни удар, ни что другое не будет иметь значения.

Женщины взялись за руки перед угрозой смерти.

35

Четверг, 19 сентября 1985 г.

11:36

Тревожная тишина заполняет тьму. Затаив дыхание, они думают только о том, повторится ли звук.

– Хулиан?

Звуки капель, осыпающихся обломков, неразборчивый скрежет. Собачий лай. Сначала тихий, потом громче.

– Помогите!

– Сюда!

– На помощь!

Женщины взывают к   собаке. К жизни снаружи. Они не знают, глубоко ли погребены. Жизнь внутри них настойчиво требует продолжения, импульс, который пытался измерить отец Эстебана, заставляет их кричать.

– Мы здесь!

– На помощь!

Они замолкают в ожидании лая, но мало-помалу снова устанавливается гробовая тишина.

Горячие слезы проделывают дорожки в пыли и крови на их лицах, превратившихся в неузнаваемую маску.

– Мы умрем, – говорит Лусина, поддавшись страху.

– Нет, Луси, нет. Исабель заботилась о тебе все эти годы не для того, чтобы ты умерла в доме Людоедки. Это было бы глупо.

С губ Лусины срывается усмешка, разряжая атмосферу, хотя ее всю трясет, гортань и грудная клетка ходят ходуном. Элена подхватывает смех, несмотря на то что движение вызывает у нее боль в груди.

– Хочешь верь, хочешь нет, – задыхаясь, говорит она, – но Игнасио меня очень смешил. Невероятно. Мне нравилось, как он заставлял меня смеяться. Возможно, поэтому я не понимала его истинную природу, и моя мать была…

– Не начинай, Элена. Давай не будем обвинять себя.

Снова раздается лай.

– На помощь!

– Сюда! Здесь кто-то есть! – слышат они мужской крик.

– Сюда! Мы здесь!

– Помогите мне! – эхом отдается в темноте голос Хулиана.

* * *

– Давайте проясним небылицы. – Хулиан закинул ногу на ногу в едва ли не женственной манере. – Мануэль, засранец, был на них мастер. Его жизнь основывалась на лжи, он так и не узнал, что он не сын моих родителей. Мануэля оставила какая-то женщина. Отец рассказывал, что время шло, а его никто не покупал. Ему было два года, я только что родился, и он меня развлекал. Родители подумали, что неплохо бы оставить его с нами.

– Значит, он не сын Фелиситас? – Лусина едва не вскочила на ноги.

– Нет. У засранца не было тех генов, о которых он столько твердил. Ублюдок несколько лет не появлялся в тюрьме, я уж решил, что он умер. Но однажды, после публикации его первого романа, мне сообщили, что меня хочет видеть некий Игнасио Суарес. «Почему ты убил Клару?» – вот его первые слова. Он держал этот вопрос при себе много лет и осмелился задать, только став другим человеком. «Потому что ты не заслуживаешь счастья», – ответил я. Я мог бы ответить что угодно. Я убил ее, потому что ненавидел его, потому что хотел причинить ему боль. Мануэль дал мне экземпляр своего романа, где рассказывал об убийствах, которые сам совершил. Он повторил мне свое новое имя. Я рассмеялся и сказал: «Что за идиотское имечко».

– Это был ты, – перебила Элена. – Ты убийца.

– Мой брат проделал большую «работу по убеждению». – Он изобразил кавычки пальцами. – Это был он, я даже рядом не стоял.

– А как же Фелиситас? Ты убил ее? – спросила Лусина.

– Он сказал, что я убил и ее?

– Очень легко обвинять мертвого человека, который не в состоянии себя защитить. – Элена вспомнила, что говорила ту же самую фразу полицейским.

– Как и того, кто сидит в тюрьме.

Хулиан глубоко вздохнул, покачал головой и, не выпуская пистолета из руки, высунулся в окно. Вокруг царила тьма. Он щелкнул выключателем, и сталь хирургического стола заблестела в свете лампочки. Запустение комнаты теперь отчетливо бросалось в глаза, как и отек на лице Лусины и засохшая кровь на одежде Элены.

– Что ты намерен с нами делать? – спросила Лусина, не отпуская руку Элены. Слова, которые она так часто слышала от Исабель, наконец обрели смысл и логику.

– Мануэль убил женщин, о которых писал в книге и в газете. Я убил Клару, вот мое единственное признание, и я уже заплатил за него.

– И хотел убить меня, – добавила Лусина.

– Тебя? Вовсе нет, я не хотел тебя убивать. Я не убийца детей.

– Ты убийца молодых девушек, почти девочек, – вмешалась Элена.

Подойдя к ней, Хулиан уткнул ствол пистолета ей в подбородок и поднял лицо. Их взгляды встретились. Элена отвела глаза: вид бездны вызвал у нее головокружение. Хулиан заставил ее снова посмотреть на него.

– Это был подарок моему брату.

– Убийство двух невинных девушек? Подарок? – спросила Элена с вызовом.

– «Сопутствующий ущерб», как выразился Игнасио в одной из своих книг.

Элена тряхнула головой, пытаясь высвободиться, но Хулиан по-прежнему вдавливал ствол ей в челюсть. В его глазах полыхала ярость. Наконец он отошел и снова выглянул в окно. Ночь сдавала позиции, уступая место рассвету. Снаружи послышался многоголосый лай.

* * *

Бетонная плита рушится, провоцируя новый обвал, и под столом слышно, как камни градом стучат о металл.

– На помощь!

– Мы здесь!

Они кричат изо всех сил, но никто не отвечает, и тьма все сгущается.

– Помогите мне, пожалуйста, – доносится из-под обломков голос Хулиана. Сердца женщин на секунду замирают, кровь моментально холодеет в жилах. – Меня придавило.

Лусина вздыхает с облегчением: чудовище не сможет до них добраться.

* * *

Выслушав, как Хулиан убил Летисию Альмейду и Клаудию Косио, женщины не сомневались, что он убьет и их. Они еще не знали, что вот-вот разверзнется ад и слова Хулиана лишь прелюдия.

– Почти два года назад Мануэль в последний раз навестил меня в тюрьме. Его визиты всегда были неожиданными, – продолжил Хулиан, вернувшись на свое место в кресле. Он снова скрестил ноги и бурно жестикулировал, размахивая пистолетом в правой руке. – Он приходил, чтобы передать мне свои книги, вырезки из опубликованных им статей, копии сценариев и туфли. Я все это читал от нечего делать, и, признаться, кое-что мне даже понравилось. Гаденыш очень складно писал. В один из таких визитов он рассказал мне про тебя. – Хулиан направил пистолет на Элену. – Если он хотел, чтобы я злился, завидовал его свободе, сексу с женщинами, то меня это не волновало.

– Меня тоже не волнуют твои россказни.

– Впереди самое интересное, Элена, прояви терпение. У Мануэля… Игнасио – для тебя – произошла стычка с твоей матерью. Она нашла у него в комнате несколько машинописных листов, вырезки из газет, фотографии.

Сердце Элены забилось быстрее. В течение трех лет, что они встречались, она старалась скрыть от Игнасио, что он не нравится ее матери. Увы, тщетно. Соледад настойчиво давала это понять и много раз хотела вышвырнуть Игнасио из гостиницы, но Элена всегда ей мешала.

– На страницах, найденных твоей матерью, Мануэль рассказал свою историю, мою, нашей семьи. Рукопись лежала вместе с газетными вырезками о Фелиситас и убийствах женщин, которые к ней обращались. Брат увидел, как Соледад вышла из его комнаты, а затем обнаружил вещи не на своих местах. Он загнал ее в угол во дворе, где стирали белье, – похожем на тот, где моя мать утопила кошку прямо у него на глазах, в чем я лично убедился, когда был в вашей гостинице. Мануэль ударил ее по лицу, схватил за шею и окунул головой в чан, где она замачивала одежду. Ты бы слышала, с какими подробностями он об этом рассказывал, какие незначительные на взгляд постороннего детали описывал: плеск воды, попытки твоей матери вытащить голову, птицы, которые в испуге улетели, звук косилки вдалеке, его усилия сохранять спокойствие и не выдать себя, резкий голос садовника: «Сеньора Соледад?»

– Что ты несешь?

– Мануэль хотел убить твою мать, но ему помешали.

– Ты псих. Я тебе не верю.

– Твой отчим заявил то же самое, когда я рассказал ему несколько дней назад, и по иронии судьбы как раз в тот момент Мануэль припарковал свою машину перед гостиницей. Муж твоей матери вышел к нему, возник спор. Я не мог подойти ближе, не хотел, чтобы Мануэль меня увидел. «Хулиан? Хулиан здесь?» – допытывался он, но твой отчим не отставал. Тогда брат взял его под руку, посадил в машину, и они уехали. Я не в курсе, куда Мануэль его повез, а может, он просто хотел сбежать от меня, но они разбились по дороге.

– Ты бывал в гостинице?

– И не раз.

Элена подскочила с пола, словно пружина, и набросилась на Хулиана.

– Лжец! – закричала она ровно в тот момент, когда ее часы, как и часы всех жителей столицы, показали семь утра, девятнадцать минут и сорок две секунды. Последние слова Хулиан произносил уже в лучах рассвета, будто кто-то поднял занавес.

Пол завибрировал. Элена не сразу поняла, что Лусина кричит: «Землетрясение!»

Хулиан со всей силы толкнул Элену, и она упала.

Грохот помешал ему ударить ее снова. Стены и потолок затрещали, стекла лопнули. Хулиан запер дверь на ключ и теперь с трудом нашел его в кармане брюк и вставил в замок. Он открыл ее в тот самый миг, когда пространство наполнилось треском и грохотом, и, едва он вышел из комнаты, соседнее здание обрушилось до основания и завалило крышу дома, который раньше служил Фелиситас Санчес женской консультацией.

– Элена, сюда! – закричала Лусина из-под металлического стола, но Элена не успела залезть под него: здание рухнуло.

* * *

Точное время: семь… Ой, мамочки! … Семь часов, девятнадцать минут, сорок две секунды по центральномексиканскому времени.

Незначительные толчки повторяются, но давайте не будем поддаваться панике. Подождем немного и продолжим…[43]

Трансляция прервалась, и телеведущая Лурдес Герреро не смогла продолжить утренний выпуск новостей. Рамон смотрел передачу «Сегодня», когда начало трясти. Сперва он подумал, что закружилась голова, но тут же понял: дом раскачивается в такт подземным толчкам. Толчкам, обрушившим в тот момент больше трехсот зданий.

* * *

Эстебан ехал по шоссе пятьдесят семь в направлении столицы. Миновав границу штата Мехико, он включил радио. Элена с Лусиной обещали позвонить и рассказать, как идут дела, и судмедэксперт почти не спал в ожидании звонка, которого так и не последовало, а в шесть утра отправился в путь. Сейчас было восемь часов, и взволнованный диктор сообщал о землетрясении. Эстебан переключился на станцию XEW, где Хакобо Заблудовски[44] по телефону из автомобиля описывал увиденное: «Обрушилось несколько этажей отеля “Континенталь”. Убедительно прошу не выходить на улицы, чтобы не мешать работе полиции и спасателей. Ничего не видно из-за клубов пыли и дыма». Далее шел перечень рухнувших зданий: отель «Рехис», «Нуэво-Леон», Национальный технический колледж, здание ВМФ и комплекс компании «Телевиса». Мимо мчались патрульные машины и кареты «Скорой помощи», город наполнился воем сотен сирен.

Накануне вечером Эстебан пытался выйти на связь с Лусиной и Эленой: он знал название отеля и номер, в который они заселились. Не застав их, Эстебан оставил сообщение женщине на стойке регистрации с просьбой связаться, как только они появятся. В шесть утра он уже был в пути.

На дорогах образовались пробки, а здания продолжали рушиться…

* * *

Элена пытается пошевелить правой ногой. Обвал ослабил тиски, и ей удается извлечь ногу, но боль кошмарная.

– Моя нога!

– Что такое?

– Я освободила ее, но мне очень больно.

– Не двигайся, ты можешь спровоцировать еще один обвал. Не волнуйся, Элена, я уверена, что нас отсюда вытащат.

– Луси, снаружи ничего не слышно.

– Подожди, рано отчаиваться.

Где-то наверху снова лает собака. Женщины не видят, как соседи и десятки добровольцев из недавно сформированного отряда разбирают обломки здания, превратившегося в груду бетона.

– Сюда!

– На помощь!

Люди снаружи напоминают муравьев в гигантском муравейнике; они носят камни и мебель – останки помещений, где когда-то текла повседневная жизнь.

– Здесь кто-то есть!

На часах десять утра.

– Помогите мне! – кричит Хулиан, вселяя ужас в сердца Элены и Лусины.

По мере того как на поверхности поднимают обломок за обломком, сверху сыпятся куски земли, гипса, цемента, стекла.

– Сюда! Сюда! – кричит Лусина.

Через двадцать минут в образовавшийся среди обломков зазор проникают солнечный свет и кислород.

– Медленно, осторожно.

– Мы выберемся отсюда, – говорит Лусина, приободренная доступом свежего воздуха и светом, разогнавшим тьму.

Неожиданные позывы на рвоту вынуждают Элену повернуться на бок, боль в животе усиливается.

– Элена, как ты себя чувствуешь?

– Мне больно.

– Потерпи.

В открывшемся просвете появляется лицо молодого парня.

– Вытащите нас! Пожалуйста! – умоляет Лусина.

– Да, сейчас вытащим, подождите. Сколько вас? Вы целы?

– Да, да, мы в порядке. Нас двое, – отвечает Элена.

– Я здесь! – кричит Хулиан, но парень уже убрал голову и говорит кому-то снаружи: «Две женщины в ловушке, нас от них отделяет большая плита, возможно, я смогу пролезть под ней или сверху».

Солнечные лучи проникают внутрь и освещают пространство; они трое ближе друг к другу, чем предполагали женщины: нога Хулиана касается бока Элены, его самого придавило плитой.

Вновь появляется голова парня.

– Мы расширим проем, а пока запустим вам кислород.

В отверстие спускается тонкий шланг, раздается шипение выходящего газа. Лусина медленно выскальзывает из-под стола.

– Лусина? Что ты делаешь?

Женщина не отвечает. Она ползет через завалы; острые камни, словно лезвия, режут ей руки, остатки арматуры и металла впиваются в тело. Она не останавливается и только шипит сквозь зубы от полученных ран. Лусина продолжает ползти, пока не добирается до Хулиана. Света, проникающего с улицы, недостаточно, чтобы осветить все пространство.

– Что ты задумала? – спрашивает Хулиан, пытаясь пнуть ее, но мешает придавившая его плита; движение вызывает оползень, на лица Лусины и Хулиана сыпятся пыль и камни. Лусина вытирает лицо предплечьем, в глазах у нее полно песка. Цепляясь рукой, она подтягивается по плите, накрывающей Хулиана. Женщина едва помещается в пространстве между плитой и торчащими сверху обломками.

– Что ты делаешь?! – кричит Хулиан, трепыхаясь в ловушке; одной рукой он отпихивает голову Лусины, чтобы сбросить женщину. Левой рукой Лусина отбивается от Хулиана, а правой берет из обломков большой камень и пытается ударить. Борьба провоцирует новый камнепад.

– Лусина! Лусина! – кричит Элена, силясь подползти к ней и помочь, но сломанная нога мешает передвигаться.

– Хватит! Прекрати! – Хулиан размахивает руками в попытке дотянуться до лица дочери своего брата. Элена успевает перехватить и на мгновение обездвижить руку Хулиана. В этот момент Лусина бьет его по голове, а затем надавливает всем весом на плиту, и сын Людоедки испускает протяжный стон.

Словно окружавший их пузырь лопнул, пленницы вдруг слышат на поверхности голоса людей, которые пытаются расширить отверстие в завале. Камни падают на женщин и на неподвижное тело Хулиана.

Мало-помалу проем становится шире, и вновь появившийся парень светит внутрь фонариком.

– Вы сможете выбраться?

– Да, да, – отвечает Лусина.

Молодой человек проскальзывает в пространство под балкой, которую они не могли видеть из-за темноты. Именно благодаря ей их не раздавило, а еще благодаря металлическому столу, заваленному цементными блоками.

Женщины, чьи лица залиты слезами, смешанными с землей, щурятся от яркого света. В отверстии появляется еще одна голова.

– Лусина! Элена!

– Эстебан! – кричит Лусина, ползком пробираясь к спасительному   выходу с помощью паренька.

Элена лежит наполовину под хирургическим столом, наполовину за его пределами. Каким-то чудом ее защитил застрявший между балкой и арматурой большой обломок с остатками мраморной плитки, бывшей полом в одной из квартир.

Эстебан встречает Лусину крепким объятием, и они тут же поворачиваются в ожидании Элены. Пареньку не старше восемнадцати и мужчине лет пятидесяти удается сдвинуть камни и освободить Элену, и та медленно выползает из ловушки. Мужчина помогает ей добраться до выхода из муравейника; когда она высовывает голову, собравшаяся снаружи толпа взрывается аплодисментами.

– Там внизу есть кто-нибудь еще? – спрашивает пожарный. Они не успевают ответить, потому что внезапно завал под ногами проседает.

– Обрушение! – кричит кто-то, и поток мужчин и женщин устремляется вниз с горы щебня, пока ненасытная земля их не поглотила.

Едва они выбираются на дорогу, камни, цемент, кирпичи, мрамор, песок, мебель, фотографии, книги, железо, остатки прежней жизни обитателей здания увлекаются вниз силой гравитации.

– С вами был кто-нибудь еще? – снова спрашивает пожарный.

– Нет, – отвечает Элена.

– Больше никого, – подтверждает Лусина.

– Идемте, вас осмотрят, – говорит пожарный, указывая дорогу и помогая Элене.

Услышав позади лай, женщины оборачиваются и видят собаку, лаявшую на них с балкона соседнего дома, теперь разрушенного до основания. Виляя хвостом, пес подбегает, чтобы лизнуть Элене руку. Она улыбается и с гримасой боли наклоняется погладить его по голове.

– Макс! Макс! – кричит мужчина собаке. – Оставь сеньориту в покое.

Пес бежит к хозяину, и женщины провожают его взглядами. Все еще улыбаясь, Элена повторяет:

– Макс…

Благодарности

Во время работы над книгой у меня в организме произошел химический дисбаланс, который привел к тревожному расстройству и депрессии, и я хочу от всего сердца поблагодарить тех, кто помог мне выбраться из этого мрака.

Луис и дети – Ана, Луисга, Монтсе и Хуанпа, – спасибо за вашу любовь, заботу, бесконечное терпение и долгие, согревающие молчаливые объятия, которые поддерживали и все еще поддерживают меня. Спасибо за то, что являетесь моим прибежищем. Я вас люблю и учусь у каждого.

Пури, спасибо, что вытаскивала меня на прогулку и выслушивала. Дай Бог, чтобы у каждого в жизни была подруга по имени Пурификасьон[45], которая в оправдание своего имени может очистить душу.

Моим коллегам по писательскому семинару, моей братии, которая не отставала от меня и настаивала, чтобы я ее учила: спасибо вам за то, что держите меня на плаву.

Моим подругам, всем вместе и каждой в отдельности, которые меня одухотворяют, окутывают своей любовью, остаются рядом: я понимаю, как трудно вам, наверное, было со мной в те темные времена. Спасибо за ваше самоотверженное присутствие.

Мои дяди и тети, двоюродные братья и сестры, мои родные: я вас очень люблю. Спасибо всему семейству Льяка за внимание и ежедневное присутствие.

Спасибо семейству Анайя за то, что приняли меня как дочь и сестру. Спасибо за многолетнюю заботу.

Спасибо моему брату Марио за то, что писал и звонил мне почти каждый день, был рядом и читал мне, пусть даже порой торопливо. Марта, спасибо, что улаживала вопросы, связанные с болезнью моей матери.

Спасибо Пабло Саде, Алисии Ортис, Энрике и Сабине Асенсио, Пачи Камбиасо, Карлосу Галиндо: ваши комментарии во время работы над этим романом были неоценимы. Спасибо за терпение, которое вы проявили, отвечая на мои бесконечные вопросы.

Лили Блум, спасибо, что выслушала и подбодрила меня, но прежде всего спасибо за твою дружбу.

Гретель, спасибо за перевод первых страниц и за всю твою заботу.

Веро Флорес, спасибо за путь, который мы прошли вместе, и за все, чему научились.

Серхио Пот, спасибо за то, что был моим читателем со времен нашей юности, за многолетнюю дружбу и неизменную поддержку.

Иманоль Канейада, спасибо за советы, чтения и компанию; твои сообщения помогли мне довести дело до конца.

Спасибо Давиду Мартинесу, моему редактору, за страсть к работе и терпение. Это был замечательный опыт сотрудничества.

Кармина Руфранкос и Габриэль Сандоваль, спасибо, что взялись со мной за еще один проект.

Анне Солер-Понт, моему агенту, спасибо за терпение, за то, что при каждой нашей встрече выслушивала меня с таким великодушием; спасибо за успешное завершение этого романа, за твое доверие и дружбу. Надеюсь на продолжение.

Спасибо Марии Кардоне и всей команде агентства Pontas за любезную и профессиональную поддержку. Вы замечательные.

Спасибо моим родителям – они живут в каждом моем слове.

В процессе долгой работы над этой книгой в нашей семье появился новый член, Луис Сезар. Спасибо Ане Пау и Сезару за то, что сделали меня бабушкой, спасибо за малыша, который каждый день наполняет нас светом и счастьем. Я люблю вас.

Спасибо моему мужу Луису за прошедшие тридцать лет, за созданную нами семью и за совместную жизнь. Спасибо за твою страсть к приключениям, за то, что бросаешь мне вызов и показываешь места, которых я даже не представляла. Я тебя люблю.

Примечания

1

В испаноязычной традиции двойные имена иногда сокращают, прибавляя к первому имени первый слог второго, т. е. Луисга может означать, напр., Луис Габриэль; в дальнейшем персонажа по имени Хосе Мария будут называть Хосема именно по этой причине (прим. ред.).

2

Рома – район Мехико (здесь и далее – прим. пер., если не указано иное).

3

Асьенда – поместье, ферма в Латинской Америке. Серро-Асуль (исп. Cerro Azul – «синий холм») – административный центр одноименного муниципалитета в штате Веракрус; в 1983 году получил статус города.

4

Felícitas (от исп. feliz) – счастливая.

5

Халапе – столица штата Веракрус.

6

Хосе де ла Крус Порфирио Диас Мори (1830–1915) – мексиканский диктатор рубежа XIX–XX вв.

7

Фаха-де-Оро (исп. Faja de Oro – «золотой пояс») – богатые нефтью районы в Мексике.

8

Плутарко Элиас Кальес (1877–1945) – президент Мексики в 1924–1928 гг.; также де-факто управлял страной в период 1928–1936 гг.

9

Мигель де ла Мадрид Уртадо (1934–2012) – президент Мексики с 1982 по 1988 г.

10

LZ 129 «Гинденбург» – германский каркасный дирижабль, самый большой в мире на момент создания.

11

Герника-и-Луно (баск. Герника-Лумо) – историко-культурный центр Страны Басков, разбомбленный нацистской авиацией 26 апреля 1937 г.

12

Сандокан – герой приключенческих романов Э. Сальгари, принц Калимантана, ставший главарем пиратов и получивший прозвище Тигр Малайи (прим. ред.).

13

Пиньята – латиноамериканская праздничная крупная полая игрушка, которую наполняют различными угощениями или сюрпризами для детей; последние должны добраться до содержимого, с закрытыми глазами раскроив подвешенную пиньяту палкой.

14

Имя Лупита – уменьшительно-ласкательное от Гвадалупе (Гваделупе), а упоминаемая далее Дева Мария Гваделупская – самый почитаемый образ Богоматери в Латинской Америке, чей храм в Мехико является наиболее посещаемым католическим святилищем мира (прим. ред.).

15

Посадас – девять праздничных предрождественских дней в Мексике и других странах Латинской Америки.

16

Талидомид – один из печально известных медицинских препаратов, из-за приема которого родилось много тысяч детей с различными врожденными пороками организма (прим. ред.).

17

В католической церкви отмечается 24 июня.

18

ИРП – Институционно-революционная партия Мексики, созданная под себя П. Кальесом (см. выше), в 1929–2000 гг. – правящая.

19

Ацтекский парень – прозвище известного мексиканского боксера Луиса Вильянуэвы Парамо (1913–2002).

20

Такуба – район Мехико.

21

«Цуру» – мексиканская версия модели «Сентра» (прим. ред.).

22

Жакаранда – род тропических и субтропических кустарников и деревьев, обширно использующихся в декоративных целях (прим. ред.).

23

Отсылка к стихотворению Эдгара Аллана По «Ворон» (1845).

24

«Банхойсле» (нем. «станционные часы») – дизайн часов с кукушкой, разработанный в середине XIX века в Фуртвангене (регион горного массива Шварцвальд) и наиболее повлиявший на классический облик этого устройства – в виде домика (прим. ред.).

25

До бесконечности (лат.).

26

Тамале – древнее центральноамериканское блюдо из перетертой кукурузы, обернутой в кукурузные или банановые листья, приготовленное на пару с добавлением мяса, фасоли, овощей и трав. Атоле – напиток (или же блюдо) наподобие киселя из кукурузной муки с различными добавками.

27

Кармен Миранда (наст. имя – Мария ду Карму Миранда да Кунья; 1909–1955) – бразильская певица, танцовщица, актриса, известная экзотическим стилем своих нарядов, прежде всего высоких головных уборов.

28

НАУМ – Национальный автономный университет Мексики, крупнейший по числу студентов университет в обеих Америках.

29

Лев. 18:21.

30

«Пемекс» – мексиканская государственная нефтекомпания.

31

День «Д» – здесь: день высадки войск антигитлеровской коалиции в Нормандии и открытия т. н. второго фронта Второй мировой войны, 6 июня 1944 года.

32

Имеется в виду рассказ «Сердце-обличитель» (1843).

33

На месте (лат.).

34

Что случилось? (англ.)

35

Несколько дней назад убили двух девушек. Люди вышли, чтобы заставить власти найти виновника (англ.).

36

Отсылка к рассказу Эдгара Аллана По «Убийство на улице Морг» (прим. ред.).

37

Тюрьма Паласио-де-Лекумберри в Мехико, известная как «Черный дворец Лекумберри», просуществовала с момента основания в 1900 году по 1976 год; в настоящее время в здании располагается Национальный архив Мексики.

38

Nonnatus переводится с латыни как «нерожденный»; это прозвище святой получил из-за своего появления на свет в результате кесарева сечения (прим. ред.).

39

Ласаро Карденас дель Рио (1895–1970) – президент Мексики в 1934–1940 гг.; Артуро де Кордова (наст. имя – Артуро Гарсия Родригес; 1908–1973) – мексиканский актер; Педро Инфанте Крус (1917–1957) – мексиканский актер и певец; Хоакин Пардаве Арсе (1900–1955) – мексиканский актер, режиссер, автор песен и сценарист.

40

Мария Феликс (наст. имя – Мария де лос Анхелес Феликс Гуэренья; 1914–2002) – одна из самых известных мексиканских актрис; Натали Вуд (наст. имя – Наталья Захаренко; 1938–1981) – американская актриса, известная прежде всего ролью в музыкальном романтическом блокбастере «Вестсайдская история».

41

Цитата из книги Фридриха Ницше «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего» (1886). Пер. Н. Полилова.

42

Хуан Габриэль, Хуанга (наст. имя – Альберто Агилера Валадес; 1950–2016) – легенда латиноамериканской поп-музыки по прозвищу Идол из Хуареса.

43

Фрагмент прямой трансляции программы «Сегодня» (Hoy Mismo) на канале XEW-TV в день реального землетрясения, одного из мощнейших за всю зафиксированную историю Америки; главной ведущей в студии была Лурдес Герреро, которая, находясь в кадре, пыталась успокоить зрителей.

44

Хакобо Заблудовски Кравески (1928–2015) – одна из знаковых фигур мексиканской тележурналистики.

45

Purificación (исп.) – очищение.

Content

Вероника Льяка
Красная гиена

Первый фрагмент

1

2

Второй фрагмент

3

4

Третий фрагмент

«Вестник альенде»

5

6

Четвертый фрагмент

«Вестник альенде»

7

8

Пятый фрагмент

9

10

Шестой фрагмент

11

12

Седьмой фрагмент

13

14

«Вестник альенде»

Восьмой фрагмент

15

16

Девятый фрагмент

17 Убийство

18

Десятый фрагмент

19

20

Одиннадцатый фрагмент

21

22

Двенадцатый фрагмент

«Вестник альенде»

23

Тринадцатый фрагмент

24

25

Четырнадцатый фрагмент

26

27

Пятнадцатый фрагмент

28

29

Шестнадцатый фрагмент

30

31

Семнадцатый фрагмент

32

Восемнадцатый фрагмент

33

34

35

Благодарности

Примечания