Иэн Макьюэн

Упражнения

Ian McEwan

LESSONS

Copyright © Ian McEwan 2022

© Ian McEwan 2022

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2024

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моей сестре Марджи Хопкинс и

моим братьям Джиму Уорту и Дэвиду Шарпу.

Сначала мы осязаем. Потом мы опадаем.

Джеймс Джойс. «Поминки по Финнегану»

Часть первая

1

Это были воспоминания во время бессонницы, не сон. Снова урок игры на фортепьяно – покрытый оранжевой плиткой пол, окно под потолком, новый инструмент в пустой комнатушке рядом с лазаретом. Ему было одиннадцать лет, и он разучивал первую прелюдию Баха из первого тома «Хорошо темперированного клавира» в упрощенной версии, но он об этом не имел ни малейшего понятия. Он не знал, известная это пьеса или не очень. Он не ведал, ни когда, ни где она была написана. Он даже не понимал, что кто-то когда-то удосужился ее сочинить. Музыка просто существовала в нотах, в виде упражнения, темная, словно сосновый лес зимой, исключительно для него, как его личный лабиринт холодной печали. Она его не отпускала.

Учительница сидела рядом с ним на высокой скамье. Круглолицая, с прямой спиной, надушенная, строгая. Ее красота скрывалась под маской уже знакомых повадок. Она никогда не хмурилась и не улыбалась. Кое-кто из мальчишек считал ее чокнутой, но он в этом сомневался.

Он опять ошибся в том же самом месте, где всегда ошибался, и она придвинулась к нему чуть ближе, чтобы указать на его ошибку. Ее теплый локоть уперся ему в плечо, и ее кисти с наманикюренными ногтями застыли над его коленками. Ему вдруг стало щекотно, и пробежавшая по ногам предательская волна мурашек отвлекла его от музыки.

– Послушай. Это как легкое журчание.

Но когда она заиграла, он не услыхал никакого легкого журчания. Его обдала удушливая и оглушающая волна ее духов. Аромат был приторный, округлый, тяжелый, словно речной окатыш, стукнувшийся о его мысли. Три года спустя он узнал, что это за запах: розовая вода.

– Попробуй еще раз. – Она чуть повысила голос, и в нем зазвучали строгие нотки. У нее был музыкальный слух, а у него нет. Он знал, что мысленно она витала где-то далеко и что ее утомляло его безразличие – для нее он был просто учеником пансиона с пальцами, измазанными чернилами. Эти пальцы тупо нажимали на беззвучные клавиши. Он сразу заметил трудное место в нотах, прежде чем добрался до него, это произошло до того, как он ошибся: ошибка неумолимо надвигалась на него, широко, по-матерински, раскрыв ему объятия, готовая подхватить его, это всегда была та же самая ошибка, коварно поджидавшая его и не обещавшая ему нежного поцелуя. И он снова сфальшивил. Его большой палец жил собственной жизнью.

Они вдвоем слушали, как фальшивые ноты растворились в шипящей тишине.

– Извините, – прошептал он себе под нос.

Выразив свое неудовольствие, она коротко выдохнула через ноздри, как будто фыркнула, – он не раз слышал такой звук. Ее пальцы легли ему на ляжку как раз под окоемом его серых шортиков и впились в кожу. Он знал, что вечером там возникнет синячок. Ее холодные пальцы поползли выше под шорты, туда, где эластичные края трусов обнимали кожу. Он сполз со скамьи и, краснея, застыл перед фортепьяно.

– Сядь! Начни сначала!

Ее строгость вмиг стерла то, что случилось. Все прошло, как не было, и он даже усомнился в точности своего воспоминания об этом. Он так же сомневался всякий раз после подобных обескураживающих ситуаций со взрослыми. Они никогда не говорили, что им от тебя надо. Они скрывали от тебя пределы твоего неведения. То, что случилось, что бы это ни было, произошло по его вине, а неповиновение было чуждо его натуре. Поэтому он послушно сел, поднял голову и всмотрелся в суровые шеренги застывших на странице нотных знаков и опять заиграл, еще более неуверенно, чем раньше. Никакого журчания тут быть не могло – в этом лесу уж точно! И скоро он опять приблизился к тому самому трудному месту. Катастрофа была неминуема, и это ощущение подтвердило сей факт, когда его дурацкий большой палец сдвинулся вниз там, где ему следовало оставаться на месте. Он остановился. В его ушах звонко звучали фальшивые ноты, словно его имя, громко произнесенное вслух. Двумя пальцами она зажала ему подбородок и повернула к себе его лицо. Даже в ее дыхании он уловил парфюмерный аромат.

Не сводя с него взгляда, она взяла с крышки пианино длинную линейку. Он не мог позволить ей ударить себя линейкой, но, сползая со скамьи, не заметил движения ее руки. Он щелкнула его по коленке ребром линейки, не полотном, и это было больно! Он шагнул назад.

– Делай, что я говорю, сядь!

Его коленка горела, но он не стал тереть ушибленное место ладонью, пока нет. Он в последний раз посмотрел на ее красивое лицо, на блузку в обтяжку, с высоким воротником и с перламутровыми пуговицами, на расходящиеся диагонально складки на ткани, туго натянутой ее грудью, и на ее спокойный немигающий взгляд.

Выбежав от нее, он бросился бежать мимо нескончаемой колоннады месяцев и бежал, бежал, пока ему не исполнилось тринадцать и не сгустилась ночь. Много месяцев она возникала в его грезах перед сном. Но на сей раз все было по-другому, ощущения были болезненные, холодные иголки кололи в животе – это, думал он, то самое, что люди называют экстазом. Все было ему в новинку, и хорошее, и плохое, но все это было его, собственное. Никогда в жизни он не испытывал подобного восторга, осознавая, что миновал точку невозврата. Слишком поздно, вернуться назад нельзя, но какая ему разница? Удивленный, он впервые кончил себе в руку. А когда пришел в себя, сел в темноте, встал с кровати и отправился в туалет общежития, в «сортир», чтобы получше рассмотреть там бледную слизь на своей ладони, на детской еще ладони.

И тут его воспоминания сменились сновидениями. Он приблизился сквозь сияющую бездну к краю горного пика, откуда открывался вид на далекий океан, подобный тому, что увидал толстый Кортес в стихотворении, которое весь класс в виде наказания переписывал двадцать пять раз. Море кишело извивающимися существами размером меньше головастиков, их были мириады и мириады в водных просторах, тянувшихся к искривленному горизонту. Подойдя еще ближе, он заметил пловца, упрямо плывущего среди мельтешащих существ, распихивая своих собратьев и проникая в гладкие розовые туннели, опережая прочих, которые в изнеможении отплывали прочь и уступали ему дорогу. Наконец он в одиночестве доплыл до сияющего диска, величественного, как солнце, и медленно вращавшегося по часовой стрелке, умиротворенно и со знанием дела, словно равнодушно дожидаясь его. Если это был не он, то, должно быть, кто-то другой. И когда он вошел внутрь сквозь плотные кроваво-красные занавеси, издалека послышался вой, а затем перед его глазами ярко вспыхнуло плачущее лицо ребенка.

Теперь он был взрослый мужчина, поэт, как ему хотелось думать, мучимый похмельем, с пятидневной щетиной, стряхнувший остатки недавнего сна и бредущий из своей спальни в детскую, на плач ребенка, которого он поднял из колыбели и прижал к груди.

Потом он оказался внизу с закутанным в одеяльце спящим ребенком на руках. Кресло-качалка и рядом с ним на низком столике купленная им книга о мировых неурядицах, которую он наверняка никогда не прочитает. У него своих неурядиц хватало. Он подошел к французскому окну и стал смотреть на узкий лондонский садик, купающийся в туманном влажном восходе, на одинокую голую яблоню. Слева от нее валялась перевернутая вверх дном зеленая тачка, к которой никто не прикасался с бог знает какого летнего дня. Чуть ближе к окну торчал металлический круглый столик, который он вечно хотел покрасить. Холодная весна маскировала мертвое дерево: в этом году листьев на нем не будет. В разгар начавшейся в июле трехнедельной засухи он мог бы еще его спасти, несмотря на запрет пользоваться водой из шланга для полива растений[1]. Но он был слишком тогда занят, чтобы таскать через весь сад ведра с водой.

У него слипались глаза, и он откинул голову назад, но не засыпая, а снова предаваясь воспоминаниям. Это была прелюдия – как ее надо было сыграть. Прошло много времени с тех пор, как он находился здесь, – ему снова одиннадцать, и он вместе с тридцатью соучениками шагал к старой хижине Ниссена. Они были еще слишком малы, чтобы понять, какие они несчастные, и было слишком холодно, чтобы разговаривать на ходу. Охватившее всех нежелание куда-то идти придавало их движениям размеренную слаженность, как танцорам кордебалета, когда они молча спустились по поросшему травой крутому склону холма, а потом выстроились шеренгой в тумане и стали покорно ждать начала занятия.

А внутри, в самом центре хижины, стояла раскаленная печка, которую топили углем, и стоило им согреться, как они расшумелись. Здесь это было можно, а больше нигде, потому что их учитель латыни, низкорослый добряк-шотландец, не мог совладать с классом. На доске было написано уверенным учительским почерком Exspectata dies aderat. А ниже ученическими каракулями выведено: Долгожданный день настал. В этой самой хижине, так их учили, в более суровые времена мужчины готовились к морским сражениям и постигали выверенные навыки установки подводных мин. В этом заключалась их подготовка. А сейчас здесь же здоровенный парень, известный на весь пансион задира, вразвалочку вышел к доске, ухмыляясь, нагнулся и насмешливо выставил свою задницу, которую неумело отхлестал тапком незлобивый шотландец. Мальчишки подбадривали задиру веселыми криками, потому как никто другой на такое бы не осмелился.

Гвалт усилился, поднялась суматоха, и мальчишки принялись перебрасывать что-то белое по партам, и тут он вспомнил, что сегодня понедельник и такой долгожданный и пугающий день настал – снова. У него на запястье красовались толстенные часы – подарок отца. Только не потеряй! Через тридцать две минуты начнется урок музыки. Он попытался не думать об училке-музыкантше, потому что он не подготовился к занятию. Слишком темно и страшно было в том лесу, в котором надо было добраться до места, где его большой палец неуклюже свисал вниз. Если бы он подумал о маме, им бы овладела слабость. Она была далеко и не могла ему помочь, поэтому он и ее тоже вытолкнул из памяти. Никто не мог предотвратить наступление понедельника. Синяк, полученный на прошлой неделе, уже побледнел – и что он такое в сравнении с парфюмерным ароматом учительницы музыки. Синяк же не имеет запаха. Это скорее бесцветная картинка, или место, или ощущение места, или нечто среднее. Но помимо ужаса им овладело еще кое-что – возбуждение, от которого ему тоже надо бы избавиться.

Для Роланда Бейнса, лишенного сна человека в кресле-качалке, пробуждающийся город был не более чем далеким шуршанием, нараставшим с каждой минутой. Начинался утренний час пик. Выброшенные из своих сновидений и кроватей люди носились по улицам, точно ветер. А ему только и оставалось что быть кроваткой для своего сыночка. Он ощущал, как бьется сердце прижавшегося к его груди малыша – оно билось вдвое чаще, чем у него самого. Кровь в их жилах сейчас пульсировала не в лад, но настанет день, когда их пульсы окончательно рассинхронизируются и навсегда окажутся в разных фазах. Никогда они не будут столь же близки. Он будет меньше знать о нем, а потом и еще меньше. Другие будут знать Лоуренса куда лучше, чем он, будут знать, где он был, чем занимался и что говорил, потому что он сблизится со своим лучшим другом, а потом со своей возлюбленной. Иногда он будет плакать в одиночестве. Он станет отдаляться от отца, реже его навещать, все поспешнее его обнимать, он будет поглощен работой, семьей, возможно, политикой, а потом – прощай! А до этого он знал о нем все, где именно и с кем он был в тот или иной момент. Он был для своего малыша кроваткой, Богом. Долгое расставание с ребенком, возможно, составляет самую суть родительства, но этим ребенка невозможно зачать.

Много лет прошло с тех пор, как он перестал быть одиннадцатилетним мальчиком с тайной овальной отметиной на внутренней стороне ляжки. В тот вечер, когда везде в пансионе потушили свет, он тщательно рассмотрел его в сортире, спустив пижамные штаны и нагнувшись, чтобы рассмотреть пятно. Там на коже осталась вмятина от ее двух пальцев, ее печать, несмываемый знак подлинности того события. Своего рода фотоснимок. Ему не было больно, когда он провел кончиком пальца по краю овала, где бледная кожа, чуть зеленея по краям, отливала синевой. Он сильно нажал на синяк, на самую середину с почти почерневшей кожей. Не больно.

* * *

В течение нескольких недель после исчезновения его жены, визитов полицейского и опечатывания дома он часто пытался объяснить самому себе навязчивые воспоминания, навалившиеся на него в ту ночь, когда он внезапно остался один. Утомление и стресс отбрасывали его назад, к истокам, к первопричинам случившегося, в бесконечное прошлое. Было бы куда хуже, если бы он знал, что ждет его впереди – многочисленные посещения исхоженного тысячами просителей кабинета, долгое ожидание с сотнями других на приклепанных к полу пластиковых скамейках, когда подойдет его очередь, многочисленные собеседования, на которых он излагал свое дело, покуда маленький Лоуренс Х. Бейнс хныкал и извивался у него на руках. В конце концов ему наконец удалось выторговать себе какое-никакое государственное пособие, довольствие отца-одиночки, вспомоществование вдовца, хотя она не считалась умершей. Когда Лоуренсу исполнился год, для малыша нашлось место в яслях, куда его принимали на то время, что его отец работал – в кол-центре или где-то еще в подобном заведении. Профессор помощи по телефону. Вполне себе разумное занятие. Почему бы не позволить посторонним изо всех сил стараться его поддержать материально, покуда он целыми днями вымучивал свои секстины?[2] В этом не было никакого противоречия. Это было обоюдное соглашение, договор, который он заключил, – и ненавидел.

То, что произошло давным-давно в крохотной комнатушке рядом с лазаретом, было столь же вопиющим, как и его нынешняя ситуация, но он продолжал с ней мириться, сейчас, как и тогда, делая вид, будто все отлично. Но если что и могло его сокрушить, то это лишь то, что шло изнутри: ощущение, что он допустил оплошность. Если бы он был сбитым с толку ребенком, почувствовавшим это тогда, зачем терзаться чувством вины теперь? Обвиняй ее, не себя! Он давно уже выучил наизусть тексты ее открыток и записок. По неписаному правилу, он оставлял ей записки на столе в кухне. А свои она оставляла на его подушке, как плиточки шоколада в гостиничном номере. Не надо меня искать. Со мной все в порядке. Ты ни в чем не виноват. Я люблю тебя, но все кончено. Я жила неправильной жизнью. Прошу, постарайся простить меня. На кровати, с ее стороны, лежала ее связка ключей от дома.

Что же это за любовь такая? Родить ребенка – это значит жить неправильной жизнью? Обычно, в сильном подпитии, он вспоминал и ненавидел ее последнюю фразу, которую она так и не смогла закончить. Ей бы следовало написать: Прошу, постарайся простить меня, как я простила себя. Жалость к себе беглянки и горечь ясного осознания удела брошенного – того, от кого сбежали. Бремя этого осознания становилось тяжелее с каждым глотком виски. Еще один его невидимый искуситель. Его ненависть к ней росла и ширилась, и каждая очередная мысль о ней была повторением предыдущей, вариацией на тему ее эгоистического дезертирства. Посвятив час тщательному криминалистическому анализу ее поведения, он понял, что еще немного – и наступит переломный момент, кульминация вечерней умственной работы. Еще немного, еще чуть-чуть – и он подлил виски в стакан. Мысли замедлили свой бег, а потом вдруг резко остановились как вкопанные – безо всякой видимой причины, – почему, бог его знает, как поезд в том стихотворении, которые весь класс должен был выучить наизусть под страхом наказания. Жаркий день на станции в Глостершире, посреди тишины, в которую так и хочется кашлянуть. А потом его снова осенит ясное осознание, четкое и пронзительное, как внезапный взрыв птичьего пения над головой. Наконец он был пьян и снова позволил себе быть влюбленным в нее, и снова захотел, чтобы она вернулась. Ее недоступная ангельская красота, легкая хрупкость ее тонких рук и голос, с легким акцентом, оставшимся от ее немецкого детства, чуть хрипловатый, словно надтреснутый от крика. Но она никогда не кричала. Она его любила, поэтому винить ему следует себя, и ему было приятно, что в записке она сказала, что он ни в чем не виноват. Он не знал, каким дефектом своего характера можно объяснить ее уход, так что, скорее всего, в этом виноват всецело он и только он.

Пришибленный раскаянием, объявшим его печально-сладким туманом, он задумчиво поднимался по лестнице, заглядывал в детскую проверить младенца, падал на кровать и засыпал, иногда не раздевшись, а потом еще затемно просыпался от духоты, утомленный и встревоженный, сердитый и мучимый жаждой, и в темноте снова начинал размышлять о своих достоинствах и о том, как же предательски с ним обошлись. Зарабатывал он не меньше, чем она, посвящал заботам о Лоуренсе ровно столько же времени и сил, сколько она, в том числе и по ночам, был верным, любящим, никогда не корчил из себя гения-поэта, живущего по своим особым правилам. Так что, можно сказать, он был просто дураком, размазней, потому она его и бросила, возможно, ради настоящего мужчины. Нет, нет, он – хороший человек, и он ее ненавидел. Все кончено. Он совершил полный круг – снова. Теперь в лучшем случае он мог подменить сон только тем, что лежал поперек кровати на спине с закрытыми глазами, прислушиваясь к Лоуренсу за стеной, предаваясь воспоминаниям, желаниям, измышлениям и даже придумывая сносные стихотворные строчки, которые у него не было желания записать, – час, другой, третий, покуда за окном не забрезжит рассвет. Скоро он в который раз вспомнит о визите полицейского, и о подозрениях, и о ядовитом облаке, от которого он обезопасил дом, наглухо заклеив все щели, о том, не придется ли все это снова сделать. Однажды ночью эти бессмысленные воспоминания вернули его к тому памятному уроку музыки. В комнату, где все звуки отдавались эхом, куда он нехотя вошел и где был вынужден смотреть.

На уроках латыни и французского он узнал, что такое времена глаголов. Эти времена были повсюду – прошедшее, настоящее и будущее, а он раньше не замечал, как язык разграничивал течение времен. Теперь знал. Его учительница музыки использовала настоящее длительное время, чтобы предварять ближайшее будущее. «Сидишь прямо, подборок поднят. Локти держишь под прямым углом. Пальцы готовы к игре, слегка согнуты, и расслабь запястья. Смотри прямо на нотную страницу».

Он также знал, что такое прямые углы. Времена, углы, как писать по буквам «длительное». Это были элементы реального мира, который родители отправили его изучать за две тысячи миль от дома. Были еще заботы взрослой жизни, миллионы и миллионы забот, которые одна за другой будут становиться его заботами. Когда он примчался с урока латыни, запыхавшись, но не опоздав, учительница музыки принялась допытываться, какие упражнения он делал всю прошлую неделю. Он ей наврал. И тогда она снова села к нему вплотную. Его окутал ее парфюмерный аромат. Синяя отметина у него на ляжке, оставленная ее пальцами на прошлой неделе, уже выцвела, и его воспоминания о случившемся утратили четкость. Но если она и сейчас попытается сделать ему больно, он, не раздумывая, выбежит из комнаты. Он ощутил прилив неведомой силы, услышал ропот восторга, побудивший его заявить ей, будто он за прошедшую неделю упражнялся на пианино в общей сложности три часа. На самом же деле он почти не упражнялся, играл минуты три, не больше. Раньше он никогда не обманывал женщин. Он лгал отцу, которого боялся, чтобы не навлечь неприятностей, но маме всегда говорил правду.

Учительница слегка откашлялась – это означало, что она ему поверила. А может быть, и не означало.

– Хорошо, – прошептала она. – Можешь идти.

Большой тонкий сборник легких пьес для начинающих был раскрыт на середине. Он впервые заметил на сгибе три скрепки, на которых держались страницы. Их не надо было играть – от этой дурацкой мысли он чуть не улыбнулся. Тугое кольцо скрипичного ключа, басовый ключ, изогнутый, как эмбрион кролика из его учебника по биологии, черные ноты и тонко очерченные белые, которые должны были звучать чуть дольше, эта замусоленная двойная страница с загнутыми углами была его особым наказанием. И она сейчас не казалась ни знакомой, ни даже враждебной.

Он заиграл – но первая же нота оказалась вдвое громче второй. Он опасливо взял третью ноту и четвертую, набирая темп. Сначала он двигал пальцами осторожно, но потом, как ему показалось, сноровистее. То, что он всю неделю не упражнялся, сделало его свободнее. Он подчинился нотной записи, работая левой рукой и правой и не обращая внимания на карандашные пометки-указания на странице. Ему ничего не надо было запоминать – просто нажимать клавиши в правильной последовательности. Трудное место возникло внезапно, и его левый палец забыл, что здесь надо дать слабину, а потом уже было поздно, он уже проскочил западню и оказался на другой стороне клавиатуры, ловко пробежав по ровному полю над лесом, где было светло и просторно, и на какое-то мгновение даже подумал, что смог бы распознать контур мелодии, возникшей, точно удачная шутка, из ровного строя звуков.

Он послушно следовал карандашным наставлениям, двум, а может быть, трем, и каждую секунду от него требовалась полная концентрация внимания. Он позабыл о себе и даже о ней. Время и место растворились. Пианино исчезло вместе с самим его существованием. Когда он добрался до конца пьесы, обеими руками взяв легкий финальный аккорд, у него было ощущение, будто он проснулся среди ночи. Но он не убрал руки, как того требовала пометка на нотной странице. Аккорд звонким эхом пробежал по пустой комнатушке и стих.

Он не шевельнулся, почувствовав, как ее рука легла ему на голову, и даже когда она сильно впилась в нее пальцами и повернула его лицо к себе. Ничего в ее поведении не предвещало того, что произошло дальше.

Она тихо сказала:

– Ты…

Вот тогда-то он и убрал пальцы от клавиатуры.

– Ты маленький…

Неожиданно она нагнулась и приблизила свою голову к нему, так что ее лицо, описав крутую дугу, приникло к его лицу, и ее губы слились с его губами в долгом легком поцелуе. Он не сопротивлялся, но и не соучаствовал в этом. Это просто произошло, и он позволил этому произойти, и, покуда длился поцелуй, он ничего не чувствовал. Только уже задним числом, когда он в одиночестве оживлял тот момент, переживал и ощущал его заново, он осознавал всю важность этого события. На протяжении этого поцелуя ее губы прижимались к его губам, а он оцепенело ждал, когда это закончится. А потом ее вдруг что-то отвлекло – и все закончилось. За расположенным под потолком окном то ли чья-то тень мелькнула, то ли что-то пролетело. Она отшатнулась от него и поглядела в окно, и он тоже. Они оба увидели или просто заметили это одновременно, краешком глаза. Что это было – чье-то лицо, осуждающий взгляд, вздернутое плечо? Но в небольшом квадрате окна виднелись только рваные облака и бледная голубизна зимнего неба. Он знал, что снаружи окошко расположено слишком далеко от земли, чтобы даже очень высокий взрослый смог бы в него заглянуть. Скорее всего, это была птица, может быть, голубь из голубятни на старой конюшне. Но учительница и ученик отстранились друг от друга с виноватым видом, и, хотя он тогда мало что понимал, понял, что их теперь объединял общий секрет. Пустое окно грубо возвестило о существовании мира взрослых снаружи. Он также понял, что было бы невежливо поднять руку ко рту и стереть с губ остатки влаги, избавившись от щекочущего ощущения.

Она повернулась к нему и, пристально глядя на него, заговорила ровным, спокойным голосом, подчеркнуто доброжелательно, словно убеждая его, что ей наплевать на тех, кто сует нос не в свои дела, при этом она использовала глаголы в простом будущем времени, которое всегда употребляла, когда хотела придать настоящему разумный смысл. Так и сейчас. Раньше он никогда не слыхал, чтобы она так много говорила.

– Роланд, через две недели у нас будет выходной. Он выпадает на пятницу. Я хочу, чтобы ты выслушал меня внимательно. Ты приедешь на велосипеде ко мне домой. В деревню Эруортон. Если ехать со стороны Холбрука, мой дом стоит сразу за пабом по правой стороне, зеленая дверь. Приезжай к обеду, не опаздывай. Ты меня понял?

Он кивнул, ничего не понимая. Странно: зачем ему ехать на велике по всему полуострову по узким улочкам и проселкам в ее деревушку, чтобы там с ней пообедать, когда он мог бы поесть в школе? И не только это заставило его недоумевать. В то же время, несмотря на охватившее его недоумение, а может быть, как раз из-за него, ему хотелось побыть одному, чтобы обдумать и снова ощутить этот поцелуй.

– Я отправлю тебе открытку с напоминанием. С этого дня уроки музыки с тобой будет проводить мистер Клэр. Не я. Я скажу ему, что ты делаешь замечательные успехи. А теперь, молодой человек, мы будем разучивать мажорные и минорные гаммы с двумя диезами.

* * *

Легче спросить куда, чем почему. Куда она отправилась? Прошло четыре часа, прежде чем он сообщил в полицию о записке Алисы и ее исчезновении. Друзья же сочли, что и два часа было слишком долго. Позвони им сейчас же! Он отнекивался, он тянул время. Нет, он не надеялся, что она могла вернуться в любую минуту. Он просто не хотел, чтобы посторонние люди читали ее записку или официально подтвердили ее исчезновение. К его удивлению, после его звонка к нему приехали в тот же день. Это был местный констебль, на которого явно надавило начальство. Он записал кое-какие детали, мельком взглянул на записку Алисы и пообещал известить его о результатах. Неделю ничего не происходило, но за это время от нее пришли аж четыре открытки. Криминалист приехал без предупреждения ранним утром в небольшой патрульной машине, которую он в нарушение правил припарковал перед домом. В то утро шел ливень, и он даже не извинился за мокрые следы, оставленные его башмаками на полу в прихожей. Детектив-инспектор Дуглас Браун, чьи щеки складками обрамляли его одутловатое лицо, отличался дружелюбием большого кареглазого пса. Ссутулившись, он уселся за кухонный стол напротив Роланда. Детектив положил массивные руки с поросшими темными волосками пальцами на стол, рядом с его записной книжкой, ее открытками и прощальной запиской, оставленной на подушке. Плотное пальто, которое он не снял, делало его фигуру с широченными плечами еще крупнее. За все время их беседы детектив Браун ни словом не упомянул о малыше. И Роланда слегка обидело такое равнодушие к его ребенку. Несущественно для следствия. Добрые карие глаза полицейского были устремлены только на отца, и Роланду пришлось отвечать на рутинные вопросы. В браке не было никаких проблем – он заявил об этом громче, чем ему бы хотелось. С их общего банковского счета деньги не сняты. Еще не кончились каникулы, поэтому в школе, где она преподавала, никто не знал о ее исчезновении. Она взяла с собой небольшой черный чемодан. На ней было зеленое пальто. Он отдал детективу несколько ее фотографий, назвал дату ее рождения, имена ее родителей и адрес в Германии. Вероятно, на ней был берет.

Детектива заинтересовала самая последняя открытка – та, которую она послала из Мюнхена. Роланд полагал, что там у нее нет знакомых. В Берлине есть, как и в Ганновере, и в Гамбурге. Родом она была с лютеранского севера. Когда Браун удивленно поднял бровь, Роланд пояснил, что Мюнхен расположен на юге. Возможно, ему следовало пояснить детективу, кто такой Лютер. Но детектив поглядел в свою записную книжку и задал очередной вопрос. Нет, ответил Роланд, раньше она ничего подобного не делала. Нет, у него нет данных о ее заграничном паспорте. Нет, в последнее время она не казалась подавленной. Ее родители жили около Нинбурга, небольшого городка в Северной Германии. Когда он позвонил им на всякий случай, было понятно, что она не у них. Он ничего им не рассказал. Ее мать, которая вечно была чем-то недовольна, просто взорвалась бы, узнав такую новость о своем единственном ребенке. Ушла! Да как она посмела! Мать и дочка постоянно цапались. Но вообще-то и родителям жены, и его собственным родителям следовало бы рассказать. Три открытки от Алисы, из Дувра, Парижа, а затем Страсбурга, пришли одна за другой в первые четыре дня. Четвертая, из Мюнхена, пришла двумя днями позже. И с тех пор – ничего.

Детектив-инспектор Браун снова внимательно перечитал открытки. Все одинаковые. Все в порядке. Не волнуйся. Поцелуй за меня Ларри. Целую. Алиса. Одинаковость коротких текстов казалась ему выражением то ли нервного расстройства, то ли враждебности, как и ее бессердечный уход. Что это? Мольба о помощи или форма оскорбления? Написано тонким синим фломастером, без указания дат, почтовые штемпели еле заметные, не считая открытки с видом Дувра, остальные были одинаковые: унылые городские пейзажи с мостами через Сену, Рейн и Изар. Величественные реки. Ее маршрут лежал на восток, подальше от родительского дома. Прошлой ночью, уже засыпая, Роланд представил ее в образе утонувшей Офелии на картине Милле[3] – как она, покачиваясь на ласковых чистых волнах Изара, проплывает мимо горного курорта Пупплингер Ау, где голые купальщики лежат на поросших травой берегах, словно вылезшие на сушу тюлени; она лежит на спине, головой вперед, река несет ее вниз по течению, и она, невидимая и безмолвная, проплывает Мюнхен, плывет вдоль Английского сада, туда, где Изар впадает в Дунай, а потом, так же незаметно, через Вену, Будапешт и Белград, минует десяток стран с их кровавой историей, вдоль границ Римской империи, направляясь к белым небесам и бескрайним дельтам рек, впадающих в Черное море, где он с ней однажды занимался любовью у изгороди старой мельницы в румынском заповеднике Летеа, и они увидели близ Исакчи стаю задиристых пеликанов. Это было всего-то два года назад. Рыжие цапли, каравайки, серые гуси. До этого он был равнодушен к птицам. В тот вечер перед сном он унесся вместе с ней в место их буйного счастья, к его источнику. Недавно ему приходилось напрягаться, чтобы долгое время оставаться в настоящем времени. Прошлое часто было туннелем от памяти к необузданному фантазированию. Он объяснял это усталостью, похмельем, спутанным сознанием.

Дуглас Браун, склонившись над своей записной книжкой, пытался его утешить: «Когда у моей жены лопнуло терпение, она просто выставила меня за дверь».

Роланд заговорил, но его прервал громкий плач Лоуренса. Требование малыша нельзя было проигнорировать. Роланд встал, отстегнул его от стульчика и взял на руки. Оказавшись в новом положении, лицом к лицу с огромным мужчиной, малыш тотчас умолк. Он свирепо таращился на незнакомца, открыв ротик и пуская слюни. Никто не мог знать, что происходит в мозгу семимесячного младенца. Тени в пустоте, серое зимнее небо, на фоне которого все впечатления – звуки, виды, прикосновения – взрывались, как фейерверк: снопами и струями ярких цветов, тут же забываемыми и тут же сменяемыми другими впечатлениями, тоже сразу же тающими. Или это был глубокий пруд, в который все падало и тонуло, но не исчезало, оставаясь недосягаемым, темные очертания в глубокой воде, не утратившие свою неотступную притягательность даже и через восемьдесят лет и всплывавшие на смертном одре в предсмертных исповедях, в последних молениях об утраченной любви.

После ухода Алисы он наблюдал за сынишкой в надежде, что тот проявит признаки грусти или болезни, и находил их во всем. Ребенок же должен тосковать по матери, а как иначе, нежели в воспоминаниях? Иногда Лоуренс долго, очень долго молчал. Он же был в шоке, в оцепенении, и рубцы от нанесенной раны должны были образоваться в нижнем отделе его подсознательного, если такое место или такой процесс вообще существовали, так? Прошлой ночью он слишком громко плакал. Рассерженный тем, что не мог получить нужное ему, даже если он и забыл, что это такое. Не материнскую грудь. По настоянию матери его с рождения кормили из бутылочки. Такова была часть ее плана, думал Роланд в минуты отчаяния.

Детектив-инспектор закончил сверяться со своей записной книжкой.

– Вы же понимаете, что если мы найдем Алису, то не сможем сообщить вам об этом без ее разрешения.

– Но вы сможете сказать мне, жива ли она.

Тот кивнул и задумался.

– Обычно, когда сбежавшая жена оказывается мертвой, убийцей является ее муж.

– Тогда будем надеяться, что она жива.

Браун выпрямил спину и стал слегка покачиваться на стуле, состроив гримасу удивления. Впервые за время их беседы он улыбнулся. И как будто отнесся к его словам вполне доброжелательно.

– Такое частенько случается. Вот так. Он убивает жену, избавляется от тела, скажем, закапывает его в лесу, в безлюдном месте, присыпав землей и листьями, а нам сообщает о ее пропаже, а потом что?

– Что?

– Потом начинается. Внезапно он осознает, что она была хорошая. Что они любили друг друга. На этой стадии он скучает по ней и начинает верить в выдуманную им историю. Что она сбежала. Или что ее прикончил какой-то психопат. Он рыдает, впадает в депрессию, а потом в ярость. Он не убийца, не лжец, и все было не так, как ему теперь кажется. Ее больше нет, и он переживает по-настоящему. А для всех прочих это кажется вполне реальным. Все выглядит очень честно. Их трудно расколоть, таких…

Лоуренс привалился головкой к отцовскому плечу и задремал. Роланду не хотелось, чтобы детектив ушел сразу после таких слов. Детектив уйдет, а он приберется в кухне. У него будет время навести порядок в спальне и в детской, собрать белье для стирки, вытереть грязные следы с пола в прихожей. Составить список покупок. А сейчас ему страшно хотелось спать.

– Я все еще нахожусь на первой стадии – я скучаю по ней, – пробормотал он.

– Прошло еще мало времени, сэр.

И тут оба мужчины тихо рассмеялись. Словно это было смешно, а их обоих связывала многолетняя дружба. Роланд уже привык к этому одутловатому печальному лицу и к глазам старого пса, выражавшим бесконечную усталость. И он оценил импульсивное стремление детектива неожиданно завести с ним доверительный разговор.

Помолчав, Роланд заметил:

– А почему она вас выгнала?

– Много работал, слишком много пил, каждый день задерживался допоздна. Игнорировал ее, игнорировал детей, у нас три очаровательных мальчика, завел любовницу, о которой ей кто-то стукнул.

– Тогда вы еще легко отделались.

– Я так и подумал сначала. Я чуть было не стал одним из тех, кто живет на две семьи. Знаете, как оно бывает. Старая жена не знает о существовании новой, а новая ревнует к старой, а ты бегаешь между ними как угорелый.

– И теперь вы живете с новой?

Браун шумно выдохнул через ноздри, отведя взгляд и почесав шею. Созданный собственными руками ад – занятная конструкция. Никому не удавалось избежать этой самодеятельности – ни разу в жизни. Кто-то умудряется все время жить в таком аду. Привычка причинять себе несчастья – это то же самое, что продолжение характера, то есть тавтология. Роланд часто об этом думал. Ты строишь пыточную машину и забираешься внутрь. Идеальная конструкция: целый ассортимент боли под заказ, начиная от определенных видов работы или тяги к спиртному и наркотикам, от преступлений вкупе с небывалым умением попадаться с поличным. Фанатичная религиозность – тоже вариант. Или целая политическая система могла бы дать возможность причинять себе страдания – у него был подобный опыт, когда он какое-то время прожил в Восточном Берлине. Брак, эта пыточная машина для двоих, открывал гигантские возможности, со всеми разновидностями folie à deux[4]. Любой мог бы привести не один пример подобной ситуации, а уж Роланд выстроил прямо-таки изощренную конструкцию. Его хорошая подруга Дафна однажды вечером, задолго до бегства Алисы, изложила ему эту идею в деталях, когда он признался ей, что уже много месяцев пребывает в печали.

– Ты же блистал на вечерних занятиях, Роланд. По всем предметам! Но, за что бы ты ни брался потом, тебе хотелось быть лучшим в мире. Фортепьяно, теннис, журналистика, а теперь поэзия. Я перечисляю только то, что мне известно. Но стоило тебе понять, что ты отнюдь не лучший в мире, как ты забрасывал это дело и начинал себя ненавидеть. Так же и в твоих отношениях. Ты всегда требуешь слишком многого и не желаешь стоять на месте. А она просто не выдерживает твоего стремления к совершенству и бросает тебя.

Детектив молчал, и Роланд переформулировал свой вопрос:

– Итак, кто же вам нужен – старая жена или новая женщина?

Лоуренс беззвучно обкакался во сне. Но вонь была не противная. Это было одно из его открытий в середине жизни – что ты быстро привыкаешь к запаху дерьма любимого человека. Общее правило.

Браун с серьезным видом обдумывал заданный вопрос. Он рассеянно скользил взглядом по комнате. Он увидел беспорядочно заваленные книгами полки, ворохи журналов, сломанного воздушного змея на комоде. И теперь, облокотившись на стол и опустив голову, уставился на сосновое семечко и одновременно массировал обеими руками свою толстую шею. Наконец он выпрямился.

– Мне вообще-то нужен образец вашего почерка. Все что угодно. Сойдет даже список продуктов.

Роланд почувствовал, как волна тошноты подступила – и отступила.

– Вы думаете, я сам написал эти открытки и записку?

Напрасно он не позавтракал после пьяной ночи. Надо было хотя бы съесть тост с маслом и медом, чтобы нейтрализовать гипогликемический приступ. Но он все утро был занят Лоуренсом. А потом дрожащими руками приготовил себе кофе чуть ли не втрое крепче обычного.

– Или хотя бы записка молочнику.

Браун достал из кармана пальто кожаную коробку на ремешке. Кряхтя и раздраженно вздыхая, он вынул из потрепанного футляра старенький фотоаппарат, для чего ему пришлось неуклюже повернуть серебристый крючок-застежку, слишком маленький для его пухлых пальцев. Это была местами помятая серебристо-черная старенькая «Лейка» с 35-миллиметровой пленкой. Он не сводил глаз с Роланда и, снимая с объектива крышку, криво улыбнулся.

Потом Браун встал. С педантичной аккуратностью расположил все четыре открытки и записку в ряд. Сделав снимки, с обеих сторон, и убрав фотоаппарат в карман, он сказал:

– Какая же отличная шутка эти новые высокочувствительные пленки. Можно снимать все что угодно. Вы интересуетесь фотографией?

– Было время, увлекался, – кивнул Роланд и добавил осуждающе: – В детстве.

Браун достал из другого кармана пачку пластиковых конвертиков. Беря открытки за уголок, он одну за другой вложил их в четыре конвертика, которые запечатал, проведя пальцами по краешкам. В пятый конвертик он вложил прощальную записку. Ты ни в чем не виноват. Браун сел за стол и сложил из конвертиков аккуратную стопку, выровняв ее большими руками.

– Если не возражаете, я это заберу с собой.

У Роланда сердце билось так сильно, что он даже начал чувствовать себя посвежевшим.

– Я возражаю.

– Отпечатки пальцев. Это очень важно. Я их вам верну.

– Говорят, в полиции вещи часто теряют.

Браун улыбнулся:

– Проведите меня по дому. Нам требуются образцы вашего почерка, какой-то предмет ее одежды, что-то, на чем есть только ее отпечатки пальцев, и что еще… Ах да, образец ее почерка.

– Он же у вас уже есть.

– Что-то давнишнее.

Роланд встал, держа Лоуренса на руках:

– Возможно, я совершил ошибку, позволив вам заниматься моими личными проблемами.

Детектив уже шагал к лестнице:

– Возможно, так и есть.

Когда они вышли на узкую площадку, Роланд сказал:

– Мне нужно сначала переодеть ребенка.

– Я подожду вас здесь.

Но, вернувшись через пять минут с Лоуренсом на руках, он нашел Брауна в своей спальне – их спальне – около стоявшего у окна небольшого письменного стола, за которым работал Роланд, и массивное туловище детектива заполняло свободное пространство у кровати. Как и прежде, малыш в недоумении уставился на чужого дядю. На столе около пишущей машинки, портативной «Оливетти», лежала его записная книжка и валялись три экземпляра перепечатанных на машинке недавних стихотворений. В спальне царил полумрак, и детектив поднес страницу к свету, падавшему из выходящего на север окна.

– Прошу прощения, это личное. Вы слишком бесцеремонны.

– Хорошее название. – Браун прочитал бесстрастным тоном: – «Гламис зарезал сон». Гламис[5]. Милое женское имя. Валлийское.

Он положил листок на стол и по узкому проходу между кроватью и стеной подошел к Роланду, державшему на руках младенца.

– Слова не мои. И вообще-то это на шотландском.

– Значит, вы плохо спите по ночам?

Роланд пропустил вопрос мимо ушей. Мебель в спальне Алиса покрасила бледно-зеленой краской, добавив голубые контурные узоры: дубовые листья и желуди. Он открыл ящик комода, позволив Брауну туда заглянуть. Ее аккуратно сложенные джемперы лежали в три ряда. Пахнуло мощным парфюмерным букетом, составленным из ее любимых ароматов, он его сразу узнал. Воспоминание об их первой встрече смешалось с воспоминанием об их последнем разговоре. Для него это было слишком: ее ароматы и внезапное возвращение, и он шагнул назад, точно прячась от слепящего света.

Браун с усилием нагнулся над ящиком и взял верхний джемпер. Черный кашемир. Он чуть отвернулся и засунул джемпер в пластиковый пакет.

– А образец моего почерка?

– Уже имеется. – Браун выпрямился и постучал пальцем по фотоаппарату в оттопыренном кармане его пальто. – Ваша записная книжка была открыта.

– Без спросу!

– Она спала на этой стороне? – Детектив смотрел на изголовье кровати.

Роланд был в ярости и ничего не ответил. На прикроватной тумбочке с ее стороны лежала красная заколка-крокодильчик с сжатыми зубьями поверх книжки в бумажной обложке, которую Браун поднял, взявшись двумя пальцами за края. «Пнин» Набокова. Он осторожно раскрыл книжку и заглянул на первую страницу.

– Это ее пометки?

– Да.

– Вы читали книгу?

Роланд кивнул.

– Это издание?

– Нет.

– Хорошо. Мы могли бы привлечь судмедэкспертов, но на данной стадии расследования можно не беспокоиться.

Роланд постарался взять себя в руки и заговорил нарочито спокойным тоном:

– Я считал, что эпоха снятия отпечатков пальцев заканчивается. Будущее – за генетическим анализом.

– Новомодная чепуха. Ничего подобного не будет при моей жизни. И при вашей.

– Неужели?

– И ни при чьей жизни. – Детектив двинулся в сторону лестничной площадки. – Вот что вам надо понять. Ген – это ничто. Это идея. Идея получения информации. А отпечаток пальца – это важно, это улика.

Двое мужчин и ребенок спустились вниз по лестнице. Сойдя с нижней ступеньки, Браун повернулся к хозяину. Прозрачный пакет с джемпером Алисы был зажат у него под мышкой.

– Мы же исследуем место преступления не ради абстрактных идей. Мы ищем улики, материальные признаки реальных событий.

Лоуренс снова прервал их беседу. Высунув ручонку, он издал громогласный протяжный крик, начавшийся с взрывной согласной – то ли «б», то ли «п», и стал бессмысленно тыкать влажным пальчиком в стену. Младенческий крик, по мысли Роланда, был упражнением в умении говорить всю оставшуюся жизнь. Язык должен привыкнуть быть в форме для всех лексических вариаций, что ему потом предстояло произносить.

Браун пересек прихожую. Роланд, следуя за ним, со смехом сказал:

– Надеюсь, вы не имеете в виду, что мой дом – это место преступления.

Детектив распахнул входную дверь, вышел и обернулся. За его спиной виднелся косо припаркованный у тротуара маленький «Моррис Майнор» игрушечно-голубого цвета. Низкое утреннее солнце бросало отблески на печальные складки его одутловатого лица. Его назидания звучали не слишком убедительно:

– Был у меня сержант, который любил повторять: где люди, там и место преступления.

– Это же полнейшая чушь.

Но Браун уже шагал прочь и, похоже, не расслышал его слов. Папа и малютка-сын смотрели, как полицейский прошел по поросшей травой короткой тропинке сада к сломанным воротам, которые никогда не закрывались. Выбравшись на мостовую, он остановился и, чуть ссутулившись, принялся шарить по карманам пальто в поисках ключей от машины. Наконец он их нашел и открыл дверцу. Потом, одним движением, ловко повернув массивное туловище, спиной ввалился в машину и захлопнул дверцу.

* * *

Итак, для Роланда новый день, зябкий день весны 1986 года, мог наконец начаться, и на него сразу же навалилось все. Хлопоты, бессмысленность нового события – неуютного, несмываемого ощущения быть подозреваемым. Как будто его и впрямь можно в чем-то подозревать. Это было сродни чувству вины. Клеймо женоубийцы пристало к нему, как засохшие остатки завтрака, прилипшие к щекам Лоуренса. Бедняжка. Они смотрели, как машинка детектива влилась в поток транспорта. У садовых ворот торчал тонкий саженец, привязанный к бамбуковому столбику. Белая акация. Продавец в садовом центре пообещал ему, что даже выхлопные газы не помешают ей расцвести. Роланду, стоявшему на пороге дома, все окружающее казалось случайно навязанной обузой, как будто его выхватили из позабытого дома и забросили в данные обстоятельства, в жизнь, от которой кто-то отказался, где не было ничего, выбранного им самим, по своему разумению. Этот дом, который ему никогда не нравился и который он не мог позволить себе купить. Ребенок у него на руках, которого он не ожидал и не хотел любить. И этот хаотичный поток машин, текущий мимо ворот, которые теперь стали его воротами и которые он никогда не починит. И чахлая акация, которую у него никогда даже в мыслях не было посадить, и это радостное увлечение растениями, которое он больше не испытывал. По опыту он знал, что единственный способ выйти из диссоциативного состояния – это выполнить простейшее задание. Он приберется в кухне и умоет сынишке лицо – причем с нежностью.

Но когда он захлопнул входную дверь, его осенила новая мысль. И не давала ему покоя. Держа Лоуренса на руках, он поднялся по лестнице к себе в спальню, подошел к письменному столу и стал листать свою записную книжку. Он уже не помнил, какая была последняя запись. Девять стихотворений, напечатанных в литературных журналах за пятнадцать месяцев, – эта книжка была зримым символом серьезности его литературных упражнений. Небольшого формата, с бледно разлинованными страницами, с синим переплетом и зеленым корешком. Он не хотел превращать записную книжку в обычный ежедневник, с фиксацией мелких деталей развития ребенка или перемен в своем настроении или с вымученными размышлениями об общественно значимых событиях. Слишком банально. Его интересовали вещи куда более возвышенные. Двигаться замысловатой траекторией изысканной идеи, которая могла бы удачно изогнуться и вывести к горячей точке, внезапному источнику яркого света, который осветил бы первую строчку, таившую секретный ключ к последующим строчкам. Так уже бывало раньше, но просто хотеть этого, желать, чтобы это произошло снова, не гарантировало ничего. Необходимая иллюзия состояла в осознании того, что лучшее из написанных им стихотворений ему уже доступно. Но, сохраняя трезвость мысли, делу не поможешь. Тут ничем нельзя было помочь. Нужно просто сидеть и ждать. Иногда он давал волю мыслям и испещрял страницы своими жалкими раздумьями или цитатами из других писателей. Вот уж чего он меньше всего хотел. Он переписал абзац из Монтеня о счастье. Но счастье его не интересовало. А до этого – фрагмент письма Элизабет Бишоп[6]. Это могло бы создавать иллюзию, что он чем-то занят, но себя же не обманешь. Шеймас Хини как-то сказал, что долг писателя – подходить к письменному столу. Когда малыш спал днем, Роланд подходил, садился и ждал, а нередко, положив голову на стол, засыпал.

Его записная книжка лежала раскрытой, как Браун ее и оставил, справа от пишущей машинки. Детективу даже не пришлось ее сдвигать, чтобы сфотографировать. На стол падал ровный холодный свет из сдвижного окна. Вверху на левой странице виднелись строчки: «Преображение в подростковом возрасте, жизненная стезя изменила курс. Память, ущерб, время». Естественно, наметки стихотворения. Когда он взял записную книжку со стола, малыш потянулся к ней ручонкой. Роланд отвел книжку в сторону, чем вызвал протестующий визг ребенка. Позади пишущей машинки давно лежал, собирая пыль, мячик для сквоша. В сквош он не играл, но ежедневно упражнялся с резиновым мячиком, сжимая его в пальцах, чтобы тренировать поврежденное запястье. Он отправился с малышом в ванную, чтобы помыть ребенку лицо и смыть с мячика пыль. Пусть Лоуренс потренирует беззубые десны, впиваясь ими в мячик. Получилось. Они оба лежали на спине на кровати рядом друг с дружкой. Крошечный мальчуган, втрое короче папы, сжимал мячик челюстями и жевал. Роланд не вспомнил этот абзац в записной книжке, потому что прочитал фразы глазами полицейского. От этого лучше они не стали.

«Когда я положил этому конец, она не противилась. Она понимала, что натворила. Когда убийство витало над всем миром. Она лежала погребенная, в бессонную ночь вырвалась из тьмы. Она сидит на двухместной скамеечке перед фортепьяно. Аромат духов, блузка, красный лак на ногтях. Как всегда, четко видна, словно могильная, земля в ее волосах. А, эти ее гаммы! Жуткий призрак. Она не уйдет. Не в то время, когда мне нужен покой. Пусть остается мертвой».

Он дважды перечитал строки. Было нечто извращенное в том, чтобы возлагать вину на двух женщин, но он это сделал: на мисс Мириам Корнелл, учительницу музыки, которая вмешивалась в его личную жизнь необычным способом, преодолевая время и пространство; и на Алису Бейнс, урожденную Эберхардт, его любимую жену, державшую его мертвой хваткой, где бы она сейчас ни находилась. Пока она не подтвердит свое существование, Дуглас Браун от него не отстанет. И в той степени, в какой он сам склонил полицейского к сделанным им умозаключениям, Роланд винил также и самого себя. Перечитав запись во второй раз, он пришел к выводу, что почерк явно отличается от того, каким были написаны открытки и прощальная записка. Все не так уж плохо. Но все очень плохо.

Он повернулся на бок и взглянул на сынишку. И сделал наконец открытие, которое давно следовало бы сделать: в общем и целом, Лоуренс был для него скорее отдушиной, чем обузой. Мячик для сквоша уже утратил для малыша весь шарм и выкатился из его ладошек. Мячик, блестящий от детской слюны, замер на одеяле. А ребенок лежал, уставившись вверх. Серо-голубые глаза смотрели сосредоточенно. Средневековые художники изображали зрение в виде лучей света, бьющих из головы. Роланд проследил за лучами младенческого взгляда, устремленного в рябые потолочные плитки, которые вроде бы могли сдержать пламя при пожаре, и в дыру с рваными краями, откуда когда-то свисала люстра прежнего хозяина дома. Обнадеживающий знак в спальне с низким потолком, площадью десять на двенадцать футов. И потом он увидел его, прямо над своей головой, длинноногого паука, спешившего по потолку в дальний угол комнаты. Какая мощная целеустремленность в такой крошечной головке! Паук остановился, чуть покачиваясь на тонких, точно волосинки, ногах – словно в такт неслышной мелодии. Существует ли некая верховная сила, способная объяснить, что он делает? Вокруг – ни хищников, которым надо дать отпор, ни других пауков, которых надо завлечь или запугать, ни иных преград. И все равно он выжидал, пританцовывая на месте. Когда паук отправился дальше по своим делам, внимание Лоуренса уже переключилось на что-то иное. Он повернул крупную головку, увидел папу – и тотчас принялся размахивать ручками и спазматически дрыгать ножками, выпрямляя и сгибая их. Но это он делал не просто так. Он словно обращался к отцу, пытаясь ему что-то сообщить или даже спросить. Не спуская с Роланда глаз, он дернулся еще раз, а потом замер в ожидании чего-то, глядя на него с вопросительной полуулыбкой. И что бы это значило? Он хотел, чтобы его похвалили за эти физические экзерсисы. То есть семимесячный младенец всем своим видом показывал, что ему необходим такой же, как и он, сознательный партнер, и как ему нравилось производить впечатление, и как ему хотелось, и какое это было для него удовольствие, вызывать восхищение у других. Невозможно? Но вот вам зримое тому доказательство! Хотя и непросто было до конца понять его эмоции.

Роланд закрыл глаза и ощутил легкое головокружение. О, сейчас бы поспать, хорошо бы и ребенок тоже заснул, и они бы поспали вдвоем, лежа рядом на кровати, хотя бы пять минут. Но закрытые папины глаза дали понять Лоуренсу, что огромное мироздание съеживается в замерзшую тьму, оставляя его последним живым существом, продрогшим и выброшенным на безлюдный берег. Он глубоко вздохнул и заныл, издав протяжный жалобный вопль одиночества и отчаяния. Бессловесные беспомощные люди обретали необычайную силу в яростном извержении экстремальных эмоций. Грубая форма тирании. Реальных тиранов мира часто сравнивали с младенцами. Были ли радости и горести Лоуренса разделены тончайшей кисеей? Ничего подобного. Они были накрепко сплетены друг с другом. К тому моменту, как Роланд встал и оказался на верхней ступеньке лестницы, к нему вернулось приятное успокоение. Лоуренс прильнул к мочке папиного уха. И покуда они спускались вниз, детский носик неловко тыкался в извилины ушной раковины.

Еще не было 10 утра. День обещал быть длинным. Он уже длился довольно долго. Вид мокрых следов от грязных ботинок, тянувшихся по выложенному древней плиткой полу прихожей, заставил его снова вспомнить о Брауне. Да, это никуда не годится. Но хотя бы можно с этого и начать. Вытереть. Одной рукой он подхватил швабру, наполнил водой ведро и широкими взмахами смыл следы грязи. Вот как обычно устраняются следы любого беспорядка: растираются тонким слоем, который со стороны и не видно. Его усталость все превращала в метафоры. Домашние хлопоты заставляли его игнорировать и отвергать все требования и соблазны мирской жизни за стенами дома. Две недели назад все было точно так же. Международные дела доминировали в его прошлом. Американские самолеты, совершавшие авианалеты на Триполи в Ливии, разрушили начальную школу его детства, но не смогли убить полковника Каддафи. А теперь отчеты о выступлении Рейгана, или Тэтчер, или ее министров оставляли Роланда равнодушным и заставляли чувствовать себя виноватым за то, что он не обращает на них никакого внимания. Но сейчас надо было просто опускать очи долу и сохранять верность задачам, которые он на себя возложил. Была своя ценность в том, чтобы думать как можно меньше. Сосредоточиться на утомлении и основных житейских заботах: ребенке, доме, покупках. Четыре дня он не открывал газет. Радиоприемник на кухне, который все эти дни бормотал вполголоса, иногда тихим мужским голосом сообщая что-то важное, пытаясь снова его завлечь к себе. А он старательно его игнорировал, шагая мимо с ведром и шваброй в руке. А вот это специально для тебя, шептал голос в приемнике. Бунты в семнадцати тюрьмах страны. Когда ты интересовался мировыми событиями, тебя привлекали как раз такие новости… Взрыв… Всплыли новые подробности, когда шведские власти сообщили о радиоактивном… Он пробежал мимо. Шевелись, не засыпай, не закрывай глаза!

Вытерев пол в прихожей, он переместился в кухню, а Лоуренс все это время сидел в своем стульчике, поедая и мусоля очищенный банан. Когда раковина и кухонный стол были, можно сказать, вымыты, он отнес Лоуренса наверх. В обеих спальнях он навел не более чем косметический порядок, но хотя бы там удалось предотвратить наступление хаоса. Мир, по крайней мере, снова стал казаться ему чуть более разумным. В конце концов, на лестничной площадке лежала куча вещей для стирки. Алиса была та еще аккуратистка, ничуть не лучше него. По правде сказать – но нет, сегодня он о ней не думал!

Позднее Лоуренс осушил бутылочку молока и заснул, а Роланд отправился к себе в спальню. Но спать не стал, а стал мысленно исправлять недавнее стихотворение о бессоннице. «Гламис». Написанное в сдержанной манере – в сдержанной, потому что он мало что смыслил в этой теме, – оно было посвящено Неприятностям[7]. В 1984 году он провел несколько дней в Белфасте и Дерри со своим лондонским приятелем-ирландцем Саймоном, владельцем недавно озолотившей его сети спортзалов и идеалистом по жизни. Тогда у Саймона возникла идея открыть сеть детских теннисных школ, куда принимались бы все вне зависимости от вероисповедания. И Роланду было предложено стать главным тренером. Дело оставалось за малым – надо было найти помещения и заручиться финансовой поддержкой местных энтузиастов. Какими же они были наивными и глупыми. За ними установили слежку – или им так казалось. В одном пабе парень в инвалидном кресле – ему, решили они, прострелили коленную чашечку – посоветовал им «быть осторожнее». Ольстерский говор Саймона с сильным британским акцентом повсеместно вызывал явное равнодушие. Никого не интересовал детский теннис. Британский патруль, который не поверил им на слово, продержал их шесть томительных часов на блокпосте. Всю ту неделю Роланд почти не спал. Все время лил дождь, было холодно, еда отвратная, постельное белье в отеле влажное, все вокруг курили одну за одной и имели жуткий вид. Он жил словно в кошмарном сне, постоянно уверяя себя, что его состояние страха не имело ничего общего с паранойей. Но это была паранойя. Хотя никто их не трогал и даже не угрожал.

Он опасался, что его стихотворение явно перекликалось с «Наказанием» Хини[8]. Как образ женщины, долгое время пробывшей в болоте, заставлял вспомнить о ее ирландских «сестрах-предательницах», жертвах, вымазанных смолой за то, что спутались с врагом на глазах поэта, который счел их одновременно и разгневанными вершителями наказания, и соучастницами преступления.

Но что посторонний, англичанин, всего-то на неделю мимоходом соприкоснувшийся с местной обыденностью, мог бы сказать о Неприятностях? Ему в голову пришла свежая идея – сместить смысл стихотворения к своему неведению и бессоннице. Рассказать о том, каким потерянным и испуганным он тогда себя чувствовал. Но теперь возникла новая проблема. Машинописный вариант стихотворения побывал в руках Брауна. Роланд прочитал заголовок и мысленно услыхал монотонный голос детектива и тут же ощутил отвращение к цитате «Гламис зарезал сон». Слабая, напыщенная потуга бежать вдогонку за Шекспиром. Минут через двадцать он отложил стихотворение в сторону и стал обдумывать последнюю идею. Открыл записную книжку. Пианино. Любовь, воспоминания, обида. Но и детектив никуда не делся. Его присутствие нарушило его личное пространство. Невинный пакт между мыслью и страницей, идеей и рукой был разорван. Или осквернен. Вторгшийся чужак, его враждебное присутствие заставило его разочароваться в собственных словах. Он был вынужден прочитать свое стихотворение чужими глазами и оспаривать возможное неверное истолкование своих строк. Смущение – это смерть интимного дневника.

Он оттолкнул записную книжку и встал, сразу вспомнив нынешние обстоятельства и их бремя. А бремя их было столь тяжким, что он снова сел. Обдумай все тщательно. Она ушла всего-то неделю назад. Хватит проявлять слабость! Слишком это дорогое удовольствие в момент, когда ему следует проявлять твердость. Какой-то авторитетный поэт сказал, что сочинить хорошее стихотворение – это все равно что заняться физическими упражнениями. Ему было тридцать семь лет, он обладал силой, упорством, и все, что он написал, принадлежало ему и никому больше. Поэта не может смутить какой-то там полицейский. Уперев локти в стол, уронив подбородок в ладони, он увещевал себя в таком духе, пока не проснулся Лоуренс и не начал орать. Рабочий день завершился.

Во второй половине дня, когда он одевал младенца для похода по магазинам, птичье чириканье, доносившееся с заднего водостока крыши, навело его на мысль. Спустившись вниз с Лоуренсом под мышкой, он сверился с настольным календарем, лежавшим на письменном столе в прихожей рядом с телефоном, на стопке телефонных справочников. Он и не заметил, что уже наступил май. Поскольку сегодня суббота, значит, 3-е число. Все утро пыльный домик прогревался. Он распахнул окно на первом этаже. Пускай грабители залезают в дом, пока они ходят по магазинам. Им тут нечего взять. Он выглянул из окна. Прилепившись к кирпичной стене, на солнышке грелась бабочка – павлиний глаз. На небе, которое он несколько дней не замечал, не было ни облачка, в воздухе витал запах скошенной на соседнем участке травы. Лоуренсу курточка не понадобится.

Роланд отнюдь не проявил беспечность, покинув дом с младенцем в прогулочной коляске. Просто его новая жизнь с ограниченными возможностями казалась ему менее важной. Были другие жизни и другие, более важные заботы. Теперь он старался жить с легкомысленным безразличием: если уж ты потерял жену, то либо научись обходиться без нее, либо найди новую, либо сиди и жди, когда она вернется, – выбор у него был небольшой. Мудрость жизни заключалась в том, чтобы не слишком убиваться. Они с Лоуренсом справятся. Завтра они отправятся на ужин к друзьям, жившим в десяти минутах ходу. Малыш уснет на софе, обложенный мягкими подушками. Дафна была его давнишней приятельницей и конфиденткой. Они с Питером прекрасно готовили. У них было трое детей, один из них ровесник Лоуренсу. Там будут и другие их общие друзья. Им будет любопытно узнать последние новости. О визите Дугласа Брауна, о его манере вести допрос, о неглубокой могиле в лесу, о его возмутительном копании в личных вещах, о маленьком фотоаппарате в его кармане и о том, что сказал его сержант, – да, все эти события Роланд перескажет в духе комедии нравов. Браун станет Догберри. Он улыбался про себя, шагая к магазинам и воображая, как позабавятся его друзья. Они оценят его невозмутимое спокойствие. Есть женщины, в чьих глазах мужчина, в одиночку заботящийся о своем младенце, представляется привлекательной, даже героической фигурой. А в глазах мужчин он будет выглядеть обманутым простофилей. Но он немного даже гордился собой – тем, что в доме прямо сейчас крутился барабан стиральной машины, тем, что он надраил пол в прихожей, тем, что его накормленный сынишка удовлетворенно восседал в коляске. Он купит цветов из цинкового ведра, мимо которого он проходил пару дней назад. Большой букет красных тюльпанов для кухонного стола. Впереди показался вход в магазин и газетный, а не цветочный киоск. Он войдет и купит газету. Он уже был готов заключить в объятья огромный суетный мир. И если Лоуренс предоставит ему такую возможность, он почитает газету в парке.

Прежде чем он купил газету, ему в глаза бросился заголовок: «Радиоактивное облако приближается к Британии». Он уже слышал новости про взрыв, о чем все утро бормотал мужской голос из радиоприемника. Дожидаясь, пока ему заворачивали цветы, он размышлял о том, как вообще можно что-то знать, кроме как в самых общих чертах, и в то же время отрицать, опровергать, избегать эту информацию, а потом испытать роскошь шокирующего момента откровения.

Он развернул коляску, выкатил ее из магазина и отправился по своим делам. Происходящее на улице казалось ему замедленной съемкой чего-то зловещего. Он уже думал о том, что неплохо было бы зарыться под землю, но мир все равно нашел бы его и в подземном укрытии. Не его. Лоуренса. Хищная птица индустриального века, безжалостный орлан, состоящий на службе у машины судьбы, прилетел бы и выхватил ребенка из гнезда. Идиот-папаша, славный тем, что помыл посуду после завтрака, да сменил белье в детской колыбельке, да купил тюльпаны для кухни, в этот момент смотрел в другую сторону и все проворонил. Хуже того, он нарочно отвернулся. Он решил, что беда его не затронет, потому что всегда так думал. Он вообразил, будто его любовь – лучшая защита для его малыша. Но когда в общественном месте случается происшествие, все оказываются в одинаковом положении. Дети, вы нам нужны! У Роланда не было никаких особых привилегий. Он был там вместе с остальными, и ему пришлось бы со всеми слушать официальные объявления – почти не заслуживающие доверия заявления политических лидеров, которые по традиции обращались к простым гражданам. Но то, что годится для политика, имеющего некое представление о массах, необязательно годится для отдельного человека, особенно для него. Хотя он и был массой. К нему отнесутся как к тому самому идиоту, каким он всегда и был.

Он остановился у почтового ящика. Его выцветший красный герб с королевской символикой – и профилем Георга V – уже был памятным знаком другой эпохи, смехотворной веры в непрерывность истории, поддерживаемую благодаря почтовым отправлениям. Роланд сунул цветы в пакет, свисавший с ручки коляски, и развернул газету, чтобы снова прочитать заголовок передовицы. Он был выдержан в невозмутимом научно-фантастическом духе – ироничный и апокалиптический. Ну а как еще.

Облако всегда знало, куда направиться. Чтобы добраться до нас от Советской Украины, ему бы пришлось проделать долгий путь, миновав несколько малозначительных стран. Это было происшествие местного масштаба. Его пугало, как много он уже знал об этом происшествии. На атомной электростанции в далеком местечке Чернобыль произошла авария: взрыв и пожар. Старые представления о нормальной жизни, с тюремными бунтами, все еще заполоняли газетные страницы. Скосив взгляд под газету, Роланд мог частично видеть почти лысую, покрытую пушком головку Лоуренса, которой тот крутил, провожая взглядом каждого проходящего мимо пешехода. Газетный заголовок был менее тревожным по сравнению с подзаголовком, набранным чуть более мелким шрифтом: «Представители органов здравоохранения уверяют, что никакой опасности для граждан нет». Именно! Дамба выдержит удар. Инфекция не распространится. Президент не болен. И в демократиях, и в диктатурах спокойствие населения превыше всего.

Цинизм служил ему надежной защитой, подталкивая его предпринимать шаги, которые могли доказать, что он не является безликим членом массы. Его ребенок выживет. Он был хорошо информирован о многих вещах и знал, что делать. Ближайшая аптека находилась в ста метрах отсюда. Заняв очередь в отдел рецептурных препаратов, он прождал минут десять. Лоуренс все никак не мог угомониться в коляске, извивался, выпячивал животик, норовя высвободиться из тесных ремней безопасности. Как было известно любому хорошо информированному человеку, раствор йодида калия защищал уязвимую щитовидную железу от воздействия радиации. Маленькие дети принадлежали к группе риска. Фармацевт, добродушная дама, улыбнулась и стоически передернула плечами, как она, должно быть, делала, попав под сильный ливень. Все распродано. Еще вчера.

– Все просто с ума посходили, мой милый!

В двух других аптеках в том же районе ему сказали то же самое, хотя и не в столь же дружелюбном тоне. А старик в белом халате был очень раздражен: «Вы что, не видели объявление на двери?» В лавке на той же улице Роланд купил шесть полуторалитровых бутылок воды и крепкий пакет для них. Водохранилища могут быть заражены, поэтому не следует пить воду из-под крана. В хозяйственном он купил несколько пачек укрывной пленки и несколько рулончиков клейкой ленты.

В парке, когда Лоуренс заснул, сжав в кулачке расплющенный кусок второго банана, Роланд сел на скамейку, чтобы внимательно почитать газетные статьи, и из обрывочных сведений составил общую картину случившегося. Невидимое облако находилось в шестидесяти милях отсюда. Британские студенты, прибывавшие в аэропорт Хитроу из Минска, получили дозу радиации в пятьдесят раз больше нормы. А Минск находился в двухстах милях от места аварии. Польское правительство рекомендовало не пить молока и не употреблять молочных продуктов. Утечка радиации была впервые обнаружена шведами – в семистах милях от эпицентра. Советские власти не обнародовали никаких рекомендаций своим гражданам относительно зараженной еды и питья. Такое здесь было невозможно. Но подобное уже случалось. Утечка радиации в «Уиндскейле»[9] держалась в секрете. Третьему секретарю русского посольства в Стокгольме было поручено проконсультироваться с властями Швеции, как справиться с горением графита. Шведы не знали и перенаправили русских к британцам. Более ничего не стало достоянием общественности. Франция и Германия официально заявили, что опасности для населения нет. Но молоко лучше не пить.

Помещенная на газетном развороте детальная схема атомной электростанции показывала, как это произошло. Он был впечатлен тем, с какой скоростью газета раздобыла подробности происшествия. В подверстанных рядом статьях говорилось, что эксперты давно предупреждали о дефектах конструкции ядерного реактора. Внизу полосы был помещен обзор британских атомных станций примерно такой же конструкции. А в редакционной статье утверждалось, что давно уже пора переходить на ветровые электростанции. Штатный обозреватель вопрошал, что же случилось с горбачевской политикой гласности. И отвечал: как всегда, все оказалось липой. В разделе писем в редакцию кто-то писал, что, где бы ни использовалась атомная энергия, на Востоке ли, на Западе ли, власти всегда врут.

Сидящая на противоположной стороне асфальтированной аллеи парка женщина читала бульварную газетенку. Роланд разглядел огромный заголовок: «Взрыв ядерного реактора!». От всей этой истории, со всеми ее подробностями, его уже тошнило. Словно он съел слишком большой кусок пирога. Такое же ощущение тошноты, наверное, вызывает радиоактивное облучение. Мимо проковыляли две старухи, обе опирающиеся на старомодные ходунки на рессорах. Он услышал, как кто-то из них произнес слово «чрезвычайный». От этого слова веяло легкомысленным энтузиазмом, как будто это была единственная тема для обсуждения. Страна объединилась, сплоченная общей опасностью. А ведь здравым инстинктом было бы пуститься наутек. Будь у него деньги, он снял бы домик где-нибудь в безопасном месте. Но где? Или купил бы авиабилет в США, в Питтсбург, где у него были друзья, или в Кералу, в Индии, где они с Лоуренсом могли бы жить на гроши. И как бы на это посмотрел детектив-инспектор Браун? Надо бы, подумал Роланд, поговорить с Дафной.

Прогноз погоды, напечатанный на последней странице газеты, предсказывал северо-восточный ветер. Облачность ближе к вечеру. Первым делом надо было забросить домой бутылки с питьевой водой и начать заклеивать окна. Он изолирует себя от мира. Идти до дома ему было минут двадцать. Когда Роланд достал из кармана ключ от входной двери, Лоуренс проснулся. И сразу безо всякой причины, как водится у младенцев, захныкал. Тут важно было побыстрее взять его на руки. Задача не из простых: надо быстро расстегнуть ремни безопасности, вынуть из коляски раскрасневшегося от плача младенца и втащить в дом коляску, пакет с бутылками воды, цветы и пачки укрывной пленки. Войдя в дом, он увидел открытку – она лежала на полу, исписанной стороной вверх, очередная открытка от Алисы, уже пятая. На сей раз она была чуть многословнее. Но он не стал ее поднимать, а понес Лоуренса и покупки на кухню.

2

Он с родителями приехал в Лондон из Северной Африки в конце лета 1959 года. Как тогда говорили, на страну накатила аномальная жара: было 89 градусов по Фаренгейту[10] и «знойно» – новое слово для Роланда. А он отнесся к этому с пренебрежением, он же был гордым жителем места, где утром свет был слепяще-белым, где жаркая волна ударяла тебе в лицо, отскакивая от раскаленной земли, и смолкали цикады. Он мог бы сказать об этом родственникам. Но вместо этого он говорил себе. Здесь улицы вокруг домика его сводной сестры Сьюзен были прямые и аккуратные и казались воплощением неизменности. Огромные плиты мостовой и бордюры тротуаров такие тяжелые, что их не сдвинешь, не говоря уж о том, чтобы уволочь. На гладких черных дорогах не увидишь ни коровьих лепешек, ни принесенного ветром песка. Вокруг ни собак, ни верблюдов, ни ослов, ни криков, ни протяжных автомобильных гудков, ни тачек, доверху груженных дынями, или финиками, прилепленными к своим веткам, или глыбами льда, таявшими под наброшенной на них мешковиной. Над улицами не витают запахи пищи, не слышно ни свиста, ни стука колес, не воняет пережженным маслом и горелой резиной из придорожных автомастерских под навесами, где из старых шин штамповали новые. И муэдзины с высоченных минаретов не зовут на молитву. Здесь поверхность чистой дороги была слегка выпуклой в середине, словно внутри, спрятанная от посторонних глаз, была вкопана толстая черная труба. Изгиб мостовой, объяснил ему отец, позволял дождевой воде стекать на обочину, что было весьма предусмотрительно. Роланд заметил тяжелые чугунные водостоки в незамусоренных мощеных желобах вдоль дорог. Сколько же труда потребовало замостить несколько метров самой обычной улицы, и на это, похоже, никто не обращал внимания. Когда же он попытался рассказать маме Розалинде про свою идею с черной подземной трубой, она его не поняла. «Труба», сказала она, это железная дорога под землей[11]. Но она не доходит до Ричмонда. По видимому участку его черной трубы транспорт двигался равномерно, никто никуда не торопился. Никто не намеревался обогнать остальных.

После обеда в их первый день возвращения «домой» он отправился с отцом, капитаном Робертом Бейнсом, за покупками в английские магазины. Свет был золотистый и казался приторно густым. Преобладающие цвета вокруг были сочно красные и зеленые – знаменитые автобусы и удивительные почтовые ящики, над которыми высились ряды конских каштанов и платанов, а под ними – шеренги кустарников, лужайки с бордюрами из дерна и пробивавшийся сквозь трещины в тротуарах бурьян. Красное вместе с зеленым, говорила мама, лучше не видеть. Эти несочетаемые цвета ассоциировались у него с тревогой, вызывая напряжение в плечах, отчего он шел, чуть ссутулившись вперед. А на следующий день родители повезли его за семьдесят миль от Лондона знакомиться с новой школой. Оставалось еще несколько дней до начала учебного года. И мальчики, его будущие одноклассники, туда еще не приехали. Чему он был рад, потому что от самой мысли о них у него в животе возникали спазмы.

Слово «мальчишки», то есть мальчишки в целом, придавало им пугающий авторитет, власть банды. Когда отец называл их «парни», он мысленно представлял их высокими, жилистыми, безответственными крепышами. Потом они должны были заехать в городок, расположенный в шести милях от его школы – его школы, – чтобы в тамошнем магазине одежды купить ему школьное обмундирование. И от этой перспективы у него скрутило живот. Официальными цветами школы были синий и желтый. Список одежды включал в себя комбинезон, резиновые сапоги, два вида галстуков и два вида пиджаков. Он не признался родителям, что понятия не имел, как поступить с этой одеждой. Но он не хотел никого подвести. Кто бы мог ему разъяснить, что делать с комбинезоном, зачем ему резиновые сапоги, зачем нужен блейзер, что такое «твидовый пиджак с кожаными накладками» и когда все это надо надевать и когда снимать?

Он в жизни не носил пиджаков. Зимой в Триполи он иногда надевал связанный мамой джемпер с узором в виде косички спереди. А за два дня до того, как они сели на двухвинтовой самолет, который доставил их в Лондон с остановками на Мальте и в Риме, отец научил его завязывать галстук. И в гостиной он не раз продемонстрировал родителям, как это у него получается. Дело оказалось непростое. И Роланд даже сомневался, что, оказавшись среди сотен других мальчиков, высоких жилистых парней, выстроившихся перед гигантскими зеркалами вроде тех, что он видел на фотографии Версальского дворца, он вспомнит, как делать узел на галстуке. Он окажется там один, и все станут над ним смеяться, и ему будет жутко неловко.

Они ушли купить отцу сигарет и, главное, чтобы поскорее вырваться из двух комнатушек, в которых жила Сьюзен со своим мужем и маленькой дочкой. А мама уже убрала их походные кровати и пылесосила идеально чистые коврики. Маленькая девочка, у которой резались первые зубы, беспрестанно плакала. И они правильно поступили, решив, что «мужчинам» не надо путаться под ногами. Они шагали рядом минут пятнадцать. На перекрестке, где рос огромный конский каштан, их улица встречалась с главной дорогой, образуя широкий проспект, тянувшийся к первому магазину на их маршруте. Он привык к высоким эвкалиптам с сухо шуршавшей листвой и отслаивавшейся от стволов корой, деревьям, казалось, вечно жившим на грани смерти от жажды. Он любил долговязые пальмы, склонявшиеся в бездонное синее небо. Но лондонские деревья с их богатой листвой были величественными, точно королева, и оставались неизменной приметой городского пейзажа, как почтовые ящики. А здесь его обуревала неодолимая тревога. Парни, комбинезон и все прочее не имели для него никакого смысла. Отдельные листочки конского каштана, точно линия средиземноморского горизонта, как строки, написанные мелом на классной доске в его начальной школе в Триполи, обладали своим секретом, который он вряд ли сам себе смог бы поведать. Перед глазами все расплывалось. Еще год назад он мог все видеть четче, чуть прищурившись. Но больше так не получалось. Что-то с ним было не так, но он не мог даже подумать о том, чем это ему грозило. Слепота. Это была болезнь, катастрофа. Он не мог рассказать об этом родителям, потому что боялся их разочаровать. Все могли видеть четко и ясно, а он не мог. И это был его постыдный секрет. Он отправится в пансион, никому не сказав о своей тревоге, и будет справляться с ней в одиночку.

Каждый каштан казался ему неприступной скалой однообразной зелени. Когда они приблизились к первому каштану, на его ветках только-только начали появляться листочки – задорные пятипалые ладошки. Если он остановится, чтобы рассмотреть их повнимательнее, то может выдать свой секрет. Отец не одобрял привычку разглядывать листья.

Когда они дошли до газетного киоска, капитан, вместе со своими сигаретами, купил, не спрашивая, плитку шоколада для сына. Прослужив многие годы до войны в пехоте и проведя эти годы в казармах Форт-Джорджа, в Шотландии, получая скромное жалованье и вечно оставаясь голодным, отец Роланда привык ценить угощения, которые мог купить сыну. А еще он был строгим, и Роланд боялся его ослушаться. Эта была гремучая смесь. Роланд боялся и любил отца. Как мама.

Роланд сейчас был в том возрасте, когда сочетание ароматов шоколада, ирисок, сладкого печенья и толченого арахиса могло завладеть всеми его чувствами и заставить забыть об окружающем. Когда он пришел в себя, они уже входили в другую лавку. Пиво для мужчин, херес для дам, лимонад для ребенка. А уже ближе к вечеру по телевизору показывали футбольный матч, чудесным образом транслируемый со стадиона «Айброкс-парк» в Глазго. А завтра вечером будут передавать эстрадный концерт из лондонского «Палладиума». В Ливии телевидения не было, никто даже не обсуждал его отсутствие. Радиопередачи из Лондона, транслируемые для семей военнослужащих, расквартированных за рубежом, заглушались треском и шипением космической какофонии. Но для Роланда и его родителей телевидение было не просто новинкой. Это было чудо. Просмотры телепрограмм были семейным праздником. Поэтому для них требовались напитки к столу.

Закупившись в винной лавке, отец с сыном отправились обратно домой с тяжеленными коричневыми пакетами, набитыми разнообразными бутылками. Когда до их проспекта оставалось еще минут пять ходу и они только что миновали газетный киоск, раздался оглушительный удар, похожий на резкий выстрел из винтовки 303[12], который Роланд не раз слышал на стрельбище базы «Одиннадцатый километр». Когда он обернулся посмотреть, что там стряслось, увиденная им картина врезалась в его память на всю жизнь. Под конец жизни она в его угасавшем сознании превратилась в вереницу зыбких очертаний и шепотков. Человек в белом шлеме, черной куртке и синих штанах описывал низкую дугу в воздухе. Поскольку он летел головой вперед, то создавалось впечатление, будто он прыгнул по собственной воле, решив выказать беспримерную удаль и отвагу. Он приземлился на четвереньки, ударился лицом о мостовую и со скрежетом проехался по асфальту. При ударе шлем соскочил с его головы. По самым скромным прикидкам, он проскользил по асфальту метров десять, а может, и двенадцать. Позади него стоял небольшой автомобиль с вдавленным передком и выбитым лобовым стеклом. Мотоциклист перелетел над его крышей. В придорожном водостоке валялся вверх тормашками покореженный мотоцикл. Сидевшая за рулем автомобиля женщина истошно визжала.

Поток транспорта на дороге замер, и над городом, казалось, повисла мертвая тишина. Роланд побежал следом за отцом через дорогу. Будучи молодым солдатом Хайлендского легкого пехотного полка, двадцатитрехлетний капрал Бейнс участвовал в боях на Дюнкеркском побережье, так что он повидал немало и убитых, и разорванных взрывами, но все еще живых однополчан. И он знал, что лежавшего на дороге раненого мотоциклиста лучше не трогать. Он приложил ухо к его рту – проверить, дышит ли тот, и попытался нащупать пульс в окровавленных волосах на виске. Роланд внимательно наблюдал. Капитан перевернул мотоциклиста на бок и чуть раздвинул ему ноги, чтобы тот оставался лежать в таком положении. Он снял свой пиджак, сложил и подсунул мотоциклисту под голову. Потом они пошли к автомобилю. Вокруг уже собралась толпа. Капитан Бейнс не один знал, что делать: все мужчины, за исключением молодых парней, подумал Роланд, побывали на войне и тоже знали. Передние дверцы автомобиля были распахнуты, и в салон заглядывали трое мужчин. Все пришли к общему согласию, что женщину не стоит трогать. Она была совсем молоденькая, со светлыми вьющимися волосами, в атласной блузке в яркий горошек, перепачканной ее кровью. Весь ее лоб рассекала рваная рана. Она уже не визжала, но то и дело повторяла: «Ничего не вижу, ничего не вижу!» Из глубины автомобиля донесся глухой мужской голос: «Не волнуйся, птенчик! Это тебе кровь попала в глаза». Но она не умолкала. Ошеломленный Роланд отвернулся.

Вскоре на место происшествия примчались две кареты «Скорой помощи». Молодая женщина, успокоившись, сидела на краю тротуара с наброшенным ей на плечи одеялом. Санитар «Скорой помощи» перевязывал ей рану на лбу. Мотоциклист лежал без сознания на носилках рядом с машиной «Скорой помощи». Салон «Скорой» был выкрашен сливочно-белой краской и освещен желтыми лампами. В салоне лежали красные одеяла и были установлены две узкие кровати через проход, как в детской спальне. Его отец и еще двое мужчин вызвались помочь санитарам внести носилки в салон, но их помощь не понадобилась. В толпе послышались сочувственные восклицания, когда молодой женщине помогли улечься на носилки и она заплакала. Ее накрыли одеялом и, подоткнув края, внесли в другую карету «Скорой помощи». И все это время, как заметил Роланд, на фургонах мигали синие проблесковые маячки. Доблестно мигали.

Эти несколько минут показались ему пугающими. В свои одиннадцать лет он никогда не переживал ничего подобного. События этих минут казались ему клочковатым сновидением. В его воспоминаниях они смазались, их очередность была нарушена. Возможно, сперва они подбежали к автомобилю, а потом к лежавшему на дороге мотоциклисту, потому что никто не бросился ему на помощь. Потом наступил провал, как бывает во сне, когда приехали две «Скорые». Наверное, они ехали с включенными сиренами, но он их не слышал. Там же была и полицейская машина, но он не заметил, как она подъехала. И, может быть, какая-то женщина в толпе упала в обморок, и именно она сидела на тротуаре с наброшенным на плечи одеялом. И, может быть, молодая женщина за рулем так и осталась сидеть в автомобиле, покуда санитар прикладывал тампон к ее ране на лбу, чтобы остановить кровь.

А желтые лампы внутри кареты «Скорой помощи» могли быть бликами солнечного света. В памяти не так-то просто обнаружить крупные детали вроде листьев конского каштана. Вот летящий в воздухе мотоциклист – это неоспоримая вещь. Как и то, что он шмякнулся на мостовую и проехался лицом по асфальту, а его белый шлем вприпрыжку откатился на поросшую травой обочину. Но чего не смог забыть Роланд и что произвело на него неизгладимое впечатление, произошло после того, как задние дверцы карет «Скорой помощи» захлопнулись, фургоны сорвались с места и влились в поток транспорта. Он расплакался. И отвернулся, чтобы отец не увидел его слез. Роланду было жалко и мотоциклиста, и молодую женщину, управлявшую автомобилем, но плакал он не поэтому. Он плакал от радости, от внезапной теплой волны понимания, которое в тот момент еще не оформилось в четкое определение: какими любящими и хорошими были люди, каким добрым был мир, в котором откуда ни возьмись появляются кареты «Скорой помощи» всякий раз, когда кто-то испытывает горе и боль. Всегда начеку, надежно работающая система, невидимая под покровом повседневности, бдительно ждет, всегда готовая применить свои знания и умения и прийти на помощь, неразрывно вплетенная в гигантскую сеть доброты, которую ему еще предстояло обнаружить. Так ему казалось тогда, покуда кареты «Скорой помощи» удалялись с места происшествия и вой их сирен таял вдалеке, что все работало, все было проникнуто добропорядочной заботой и справедливостью. Он тогда еще не понимал, что скоро покинет родной дом навсегда и в следующие семь лет, что составляло три четверти прожитой им жизни, он проведет в школе, а дома будет появляться только как гость. И что после школы наступит взрослая жизнь. Но он ощущал, что находится на пороге новой жизни, и теперь понимал, что мир станет поступать с ним сочувственно и честно. Он примет его в свои объятья и будет обращаться с ним по-доброму, по справедливости, и что ни ему, ни кому-то другому не сможет причинить зла – а если и причинит, то ненадолго.

Толпа начала рассеиваться, все возвращались к своим повседневным заботам. И тут Роланд заметил троих полицейских, стоявших у патрульной машины. Рука капитана Бейнса, от кончиков пальцев до локтя, была покрыта засохшей кровью цвета ржавчины. Пойдя вместе с Роландом за своим свернутым пиджаком, оставшимся в придорожном водостоке, он на ходу расправлял закатанные рукава рубашки. На шелковой подкладке пиджака виднелись пятна крови. Они перенесли пакеты с покупками на другую сторону улицы и остановились, пока отец надевал пиджак. Он объяснил сыну, что ему пришлось скрыть эту кровь от глаз полицейских. Он не хотел, чтобы его вызвали в суд как свидетеля происшествия. Ведь ему с мамой на следующей неделе нужно лететь на самолете домой. Напоминание, что он с ними не полетит, вдруг ясно дало понять Роланду, что вот и наступил конец. И к нему тут же вернулись все прежние тревоги. До дома Сьюзен они шли молча. А потом к ним присоединился ее муж, Кит, музыкант армейского оркестра, где он играл на тромбоне. И когда младенец наконец уснул, они пили пиво, херес и лимонад и, зашторив окна, смотрели футбол по телику.

А через два дня Роланд с родителями сел на поезд от станции «Ливерпуль-стрит» до Ипсвича. Выйдя из здания вокзала, выстроенного в коматозном викторианском стиле, они, следуя изложенным в письме указаниям секретаря директора школы, стали ждать 202-й автобус. Через сорок пять минут автобус появился – пустой двухэтажный гроб экзотической бордово-кремовой расцветки. Они сели наверху, чтобы капитан мог там курить. Роланд сел у окна, раскрытого из-за жары. Они поехали по длинной и прямой главной улице мимо теснящихся впритык домиков из темно-красного кирпича. У лодочной мастерской они свернули на узкую дорогу вдоль поймы. И вдруг в их поле зрения оказалась широченная река Оруэлл, чье полноводное русло сверкало чистотой и голубизной. Роланд сидел, отвернувшись от родителей, поэтому он прищурился в надежде получше разглядеть реку. На дальнем берегу, выше по течению, виднелась гидроэлектростанция. Одинокая дорога петляла по болотистой низине, испещренной мутными озерцами, от которых в знойный день позднего лета поднимался запах соли и сладкого гниения и проникал в салон автобуса. На дальнем берегу теперь тянулись леса и луга. Он увидел баржу с высокими мачтами и парусами цвета крови на рукаве капитана. Роланд хотел было обратить внимание мамы на корабль, но она повернулась слишком поздно и ничего не увидела. Ему такой пейзаж был в новинку, и он как завороженный смотрел на него во все глаза. Когда автобус стал карабкаться по склону холма мимо древней башни и река скрылась из виду, он даже ненадолго забыл о цели их поездки.

Кондуктор поднялся к ним по лесенке и на местном говорке, который звучал как напев, сообщил, что на следующей остановке им выходить. Они сошли с автобуса и оказались в прохладной тени большого дерева с разлапистыми ветвями. Дерево росло на противоположной стороне дороги рядом с деревянной скамейкой. Не конский каштан, но оно напомнило Роланду о его секрете, и радости автобусной поездки были сразу позабыты. Отец вынул из кармана письмо секретаря директора школы, чтобы снова свериться с инструкциями. Они вошли в распахнутые настежь чугунные ворота со сторожкой и направились по проселку. Никто не проронил ни слова. Роланд взял маму за руку. Она сжала его ладошку. Ему показалось, что у нее встревоженное лицо, и он стал думать, что бы ей такое интересное и ласковое сказать. Но он не мог придумать ничего другого, кроме того, что ожидало их впереди и что еще не было видно за деревьями. Неминуемое расставание. И ему надо было уберечь ее от этого расставания, отдалить его хотя бы на несколько мгновений. Они прошли мимо норманнской церкви и, когда проселок побежал под уклон, небольшого здания с бледно-розоватой побелкой, откуда доносились хрюканье и смрад свиней. Потом проселок побежал в горку, и с высоты им открылся вид на стоявшее от них на расстоянии трехсот ярдов, у края зеленого поля, величественное здание серого камня с колоннами, длинными изогнутыми флигелями и высокими печными трубами. «Бернерс-холл», как позже узнает Роланд, был великолепным примером архитектуры английского палладианства. В отдалении от основного комплекса, почти скрытая в зелени высоких дубов, стояла конюшня рядом с водонапорной башней.

Они остановились, чтобы осмотреть постройки. Капитан махнул рукой вперед и зачем-то объявил: «Вот она».

Они поняли, что он имел в виду. Или, скорее, Розалинда Бейнс точно поняла, а ее сын смутно догадывался.

* * *

Мало кто в Британии что-то знал о Ливии. Еще меньше знали о расположенном там британском контингенте, напоминавшем о грандиозных кампаниях в пустыне во время Второй мировой войны. В международной политике Ливия была глухоманью. Шесть лет семейство Бейнс вело неприметную жизнь на задворках мира. Если спросить Роланда, то вполне себе ничего жизнь. Был там пляж под названием Пикколо Капри[13], где семьи военнослужащих собирались ближе к вечеру, после учебы и работы. Офицеры группировались с краю, все прочие – чуть подальше. Лучшими друзьями капитана были такие же вояки, как и он сам, фронтовики, поднимавшиеся после войны по карьерной лестнице. Офицеры базы «Сэндхерст» и их семьи принадлежали другому миру. Все друзья Роланда и Розалинды были детьми и женами друзей капитана. Вот какие у них были там памятные места: этот самый пляж, начальная школа (в ней преподавала Розалинда), расположенная рядом с казармами Азизии в южной части города – цель, которую американцы в один прекрасный день уничтожат; представительство Ассоциации молодых христиан[14] в центре Триполи, где подрабатывала Розалинда; ремонтные мастерские танков и легкой бронетехники в лагере Гурджи, где работал капитан; торговый центр «Наафи», где они совершали покупки. В отличие от многих других семей они также закупались овощами и мясом в триполийском суке[15]. Розалинда тосковала по дому, в свободное время вязала вещички для младенцев, хотя среди ее учеников не было младенцев, почти каждую неделю заворачивала в блестящую бумагу подарки кому-то на день рождения, ежедневно писала родным письма, которые обыкновенно заканчивались словами: «Мне пора бежать, чтобы не пропустить отправку почты».

Средних школ там не было, поэтому, когда Роланду исполнилось одиннадцать, ему пришлось возвращаться в Англию. Капитан Бейнс считал, что его сын слишком уж по-девчачьи привязан к матери. А он помогал маме по хозяйству, спал с ней в одной кровати, когда капитан уезжал на маневры, и даже в девять лет все еще по привычке держал ее за руку. Ее бы воля, она с радостью вернулась бы вместе с ним домой, в Англию, к нормальной жизни и устроилась в местную школу, где бы учился ее сын. Армия сокращалась, и тем, кто был готов досрочно демобилизоваться, предлагались очень неплохие условия. Но его отец, будучи щедрым и строгим, добрым и властным, боялся любых перемен в жизни задолго до того, как смог четко сформулировать аргументы против этих перемен. У него тогда были иные соображения в пользу того, чтобы отправить Роланда подальше. Как-то вечером, два десятилетия спустя, за стаканом пива, майор (в отставке) Бейнс сказал сыну, что дети всегда путаются под ногами и мешают браку. Поэтому то, что для Роланда нашли государственную школу-пансион в Англии, было удобно «для всех».

Розалинда Бейнс, урожденная Морли, офицерская жена, дитя своего времени, не тяготилась и не возмущалась своим бесправием в семье и не сильно по этому поводу убивалась. Они с Робертом бросили школу в четырнадцать лет. Он нанялся разносчиком в мясную лавку в Глазго, а она – горничной в зажиточную семью близ Фарнхэма. С тех самых пор чистый, прибранный дом стал ее страстью. Роберт и Розалинда мечтали обеспечить Роланду образование, которого сами не получили. Такова была ее версия их семейной жизни. Мысль о том, что ее сын мог бы учиться в школе и при этом оставаться рядом с ней, ей пришлось стоически отвергнуть. Она была хрупкая, нервная и, по всеобщему мнению, очень симпатичная женщина, которая тревожилась по пустякам. Ее было легко напугать, она до смерти боялась Роберта, когда тот напивался, а это случалось каждый день. Она чувствовала себя лучше всего и всегда позволяла себе полностью расслабиться в долгих откровенных беседах с близкой подругой. Вот когда она без умолку рассказывала всякие занятные истории из жизни и от души хохотала – тем журчащим переливчатым смехом, который капитан Бейнс редко когда слышал. Роланд был одним из ее самых близких друзей. По выходным, когда они вместе хозяйничали по дому, она рассказывала ему о своем детстве в деревеньке Эш, вблизи городка Олдершот, где стоял военный гарнизон. Они с братьями и сестрами обыкновенно чистили зубы веточками. Ее работодатель подарил ей первую в жизни зубную щетку. Как и многие сверстники, она потеряла почти все зубы в двадцать с небольшим лет. В газетных карикатурах людей частенько изображали в кровати, а рядом на тумбочке стоял стакан с вставной челюстью. Она была старшей из пяти детей в семье и большую часть детства провела в заботах о братьях и сестрах. Она была очень близка со своей сестрой Джой, которая до сих пор жила около Эша. А чем же занималась их мать, когда Розалинда присматривала за братьями и сестрами? Ее ответ всегда был один и тот же – мнение ребенка, которое не изменила взрослая жизнь: твоя бабуля садилась на автобус и ехала в Олдершот, где бродила по улицам и глазела на магазинные витрины. Мать Розалинды была ярая противница косметики. Будучи подростком, редкими вечерами Розалинда встречалась с подругой Сибил, они прятались в их особом месте – коротком тоннеле под шоссе на краю деревни – и там красили губы помадой и пудрили щеки. Она рассказала Роланду, как в двадцать лет выскочила за своего первого мужа Джека и как ждала от него ребенка, Генри, уверенная, что младенец выйдет из нее через задний проход. Но повитуха вправила ей мозги. Роланд хохотал вместе с мамой. Он понятия не имел, откуда появляются дети, но знал, что об этом нельзя спрашивать.

Война вторглась в жизнь Розалинды ошеломительно. Она работала помощницей старого водителя грузовика по имени Поп. Они доставляли провизию в окрестностях Олдершота. На дорогу упала бомба, и от взрыва их грузовик вынесло в придорожную канаву. Никто из них не пострадал. Она продолжала работать у Попа и после войны. Но потом пришло известие, что Джек Тейт погиб на поле боя, и она осталась вдовой с двумя детьми на руках. Генри жил у бабушки с отцовской стороны. Сьюзен поместили в лондонский приют для дочерей погибших военнослужащих. Во время войны работы для женщин было полно. В 1945 году, постоянно бывая на армейском складе в пригороде Олдершота, она познакомилась с красивым сержантом-охранником. Говорил он с шотландским акцентом, был подтянут и имел аккуратно подстриженные усики. После многих встреч он пригласил ее на танцы. Она его боялась и несколько раз отказывала, прежде чем согласиться. Спустя два года, в январе, они поженились. А еще через год родился Роланд.

Она всегда говорила о своем первом муже, понизив голос. Роланд сам пришел к выводу, что – об этом ему и говорить не надо было – в присутствии отца об этом человеке лучше не упоминать. Его имя звучало героически: Джек Тейт. Он умер от ранения в живот, полученного в Голландии через четыре месяца после высадки союзных войск в Европе. До войны он практически не бывал дома. Всякий раз, когда он исчезал, Розалинда со своими двумя детьми жила «на подаяния», то есть влачила нищенское существование. Иногда сельский полицейский приволакивал Джейка Тейта домой. Где же он пропадал? Ответ Розалинды на этот вопрос Роланда тоже всегда был один и тот же: спал в кустах.

Сводные брат и сестра Роланда, Генри и Сьюзен, были для него далекими романтичными фигурами – взрослыми, живущими самостоятельной жизнью в Англии, имевшими работу, семьи и детей. В свободное время Генри играл на гитаре и пел в музыкальной группе. Сьюзен жила с ними, пока Роланду не исполнилось шесть. Ему она казалась красивой, и он был в нее влюблен. Но оба были детьми Джека Тейта, и в обоих было нечто запретное, отчего они всегда были словно окутаны дымкой. Почему же в 1941 году их отослали жить к строгой и нелюбящей бабушке, матери Джека, задолго до смерти их отца? Генри жил с бабушкой все время, покуда оставался подростком, до того момента, как его призвали в армию. А Сьюзен позднее поместили в малоприятное заведение в Лондоне, основанное еще в девятнадцатом веке, где готовили прислугу для богатых домов. Там она заболела: у нее в горле возник абсцесс, и в конце концов она вернулась домой.

Так почему Сьюзен и Генри не росли рядом с матерью? Он не задавал подобных вопросов, даже мысленно. Они были частью плотного облака, окутавшего отношения в их семье. Но это облако было общепринятой особенностью их жизни. На протяжении половины своего детства, прошедшей в Ливии, он никогда не осмеливался писать своему брату и сестре. И они никогда ему не писали. Он как-то подслушал, что в браке Сьюзен с музыкантом Китом возникли неприятности – что тоже было достаточно туманным определением. И сестре даже пришлось прилететь в Триполи и немного пожить с ними. В день, когда они отправились на военно-воздушную базу Идрис, чтобы встретить ее там, Розалинда отвела Роланда в сторонку и заговорила с ним строгим голосом. Все сказанное она повторяла дважды, как будто он в чем-то провинился. Он никому никогда не должен сообщать, что у него и его сестры разные отцы. Если кто-нибудь спросит, он должен сказать, что его отец – это и отец Сьюзен. Это понятно? Он кивнул, не поняв ничего. Эта серьезная взрослая тема целиком находилась в семейном облаке. Не говорить на эту тему казалось ему подобающим и разумным.

В самом начале, когда Роланд с мамой в первый раз приехали в Триполи, где служил капитан, они жили в небольшой, на две спальни, квартирке на четвертом этаже с крохотным балкончиком. Неподалеку располагался королевский дворец. Жара, незнакомая жизнь центральных кварталов Триполи и каждодневные прогулки на пляж приводили его в восторг. Но в семье ощущалось что-то неладное, и очень скоро это ощущение передалось семилетнему Роланду. Ночные кошмары, крики ужаса, попытки выпрыгнуть из окна спальни во время приступов лунатизма. Иногда ближе к вечеру родители оставляли его в квартире одного. Тогда он садился в кресло, прижав колени к груди, и, дожидаясь их возвращения, с ужасом вслушивался в каждый звук.

Потом он пристрастился проводить время после обеда в соседней квартире, где жила добродушная дама – она была наполовину итальянка – с дочкой Джун, девочкой его возраста, быстро ставшей его лучшей подружкой. Мама Джун была психиатром, и, видимо, она предложила его маме практическое решение. Бейнсы переехали в белую одноэтажную виллу на ферме в западной части Триполи. Здесь вокруг росли арахисовые деревья, оливы и виноград. И если бы он во сне выпрыгнул из окна, то пролетел бы не более двух футов. И подаренный ему щенок Джамбо, вероятно, тоже был идеей психиатра. Когда Джун с мамой вернулись в Италию, Роланд какое-то время оставался безутешен. Но ферма его взбодрила, вернула к жизни. В миле отсюда, там, где кончались оливковые рощи и начиналась поросшая сухими кустарниками пустыня, находился военный лагерь Гурджи, где работал капитан. Иногда Роланд ходил туда один по узкой песчаной тропинке, бежавшей между высокими рядами кактусов к дому своего школьного товарища.

В другом углу семейного облака обреталась мамина печаль. Для него она была как нечто само собой разумеющееся. Она таилась в ее приглушенном голосе, в ее нервозности, в ее манере вдруг прерывать свое занятие и смотреть в сторону, предаваясь то ли мечтам, то ли воспоминаниям. Она таилась в ее внезапных выплесках раздражения к нему. Но она всегда сглаживала такие моменты добрым словом. Ее печаль сближала их. Каждые три-четыре месяца капитан Бейнс отправлялся со своим подразделением на маневры в пустыню, длившиеся обычно пару недель. Целью этих маневров было подготовиться к тому дню, когда египтяне, при поддержке русских, нападут на Ливию с востока. Танкам «Центурион», которые обслуживали ремонтные мастерские капитана, требовалось постоянно поддерживать готовность к оборонительным действиям. Роланд, кому было кое-что известно об этих военных приготовлениях, забирался по ночам к маме в постель, чтобы не только ощутить там уютный комфорт, но и просто побыть рядом с ней. Он оберегал ее, одновременно ощущая в ней потребность.

Но он испытывал и потребность в отце. К старости привычка всегда действовать осмотрительно и военная тяга к порядку стали для капитана Бейнса чуть ли не болезненной манией. Но в сорок лет он еще сохранял вкус к приключениям. Когда мимо их дома шли бродячие музыканты-арабы, он выходил к ним на дорогу, брал у них зукру – что-то вроде волынки – и играл вместе с ними. Его сослуживцы никогда бы не прикоснулись губами к тому месту, к которому прижимались губы араба. Поездки на машине вместе с девятилетним сыном, возможно, входили в его программу обучения мальчика мужским доблестям и навыкам. Они ездили на учебный полигон, где Роланд учился лазать по канату и передвигаться по горизонтально натянутой сетке с помощью одних только рук. На стрельбище «Одиннадцатый километр» он лежал рядом с отцом и разглядывал через прицел винтовки 303 – номер четыре цель первая, как его учили говорить, – далекие мишени на гребне песчаного бархана. Роланд нажимал на спусковой крючок, а капитан принимал своим плечом отдачу приклада при выстреле. Звук выстрела, чувство опасности, ощущение смертоносной силы винтовки – от этого у него голова шла кругом. А еще отец договорился с сержантом, чтобы тот позволил Роланду сесть в танк и поуправлять им на полигоне, пустив машину по крутым песчаным дюнам. Он обучил сына азбуке Морзе и принес домой два кнопочных передатчика для азбуки Морзе и сто ярдов колючей проволоки. Отец возил его на парадный плац Азизии, где мальчик мог кататься на роликовых коньках на дальние расстояния. Капитан Бейнс считал плавание достойным мужским занятием. Он учил сына нырять и задерживать под водой дыхание на полминуты, плавать кролем, потому что брасс был стилем, подходящим для девчонок. А на пляже они играли в придуманную ими игру под названием «рекорд». Капитан заходил в море по грудь и медленно отсчитывал секунды, а Роланд стоял без поддержки у него на плечах, скользких от геля для волос. Под конец, незадолго до того, как они улетели в Лондон, их рекорд составлял тридцать две секунды.

Когда Роланд обмолвился, что хочет увидеть скорпиона, они с капитаном отправились в пустыню к западу от Триполи. Во время таких прогулок отец спрашивал: «Три восьмых?» – и Роланд кричал в ответ: «Триста семьдесят пять тысячных!» Или капитан говорил: «Двадцать миль?» – и Роланд делал подсчеты в уме: разделить на пять, умножить на восемь – и давал ответ в километрах. Так отец готовил его к школьным экзаменам для одиннадцатилеток, задавая вопросы, которые, как он думал, могли возникнуть. Но ни один такой вопрос не возник.

– Столица Западной Германии?

– Бонн!

– Имя премьер-министра?

– Макмиллан!

Они свернули на обочину безлюдного шоссе в сторону Туниса. Минут десять они шагали в глубь бескрайней каменистой пустыни, поросшей редкими кактусами и кустарниками. Роланд совсем не удивился, когда под первым же камнем, поднятым отцом, оказался крупный желтый скорпион. Он поднял хвост и выставил шип. Он словно их ждал. Капитан хладнокровно смахнул его щелчком большого пальца в пустую банку из-под джема. И Роланд потом несколько недель пытался кормить скорпиона жуками-оленями, но скорпион только съеживался. Розалинда сказала, что не может спать в одном доме с этой тварью. Тогда Роберт отнес его к себе в ремонтные мастерские и потом принес обратно в запечатанной банке с формальдегидом. Многие годы Роланд представлял себе, как призрак скорпиона подкрадывается к нему, желая отомстить. Скорпион намеревался ужалить его в голую пятку, покуда он чистил зубы перед сном. Его могло утихомирить только одно – поглядеть на него и прошептать: «Извини».

Его величайшее судьбоносное приключение произошло чуть раньше, когда ему было восемь. Отец сыграл в нем главную роль, как далекий героический участник. Розалинды, вопреки обыкновению, дома не было. Впервые далекие пертурбации международной политики вторглись в его маленький мир. Он ничего в них не понимал. Только в средней школе он узнает, что разногласия между греческими богами имели серьезные последствия для земной жизни людей.

По всему Ближнему Востоку арабский национализм становился крепнувшей политической силой, его непосредственными противниками были колониальные и бывшие колониальные европейские державы. Новое еврейское Государство Израиль, возникшее на землях, которые палестинцы считали своими, тоже был для него как кость в горле. Когда в конце июля египетский президент Насер национализировал принадлежавший англичанам Суэцкий канал, он стал героем арабских националистов. Считалось, что антибританские настроения мощно вспыхнут и в соседней Ливии. И когда Британия и Франция в союзе с Израилем напали на Египет, чтобы восстановить контроль над каналом, в Триполи прошли пронасеровские демонстрации. Манифестанты также выступили под лозунгами против короля Идриса, стоявшего на страже интересов европейцев и американцев. И тогда Лондон и Вашингтон решили вывезти все семьи англичан и американцев в безопасное место, а затем эвакуировать из страны.

Но что мог знать об этом Роланд? Только то, что рассказывал ему отец – что арабы очень злые люди. И у него не было времени спрашивать почему. Всем детям и их матерям было предписано немедленно отправиться в ближайший военный гарнизон в целях безопасности. Совершенно случайно, когда разразился Суэцкий кризис, Розалинда находилась в Англии, где навещала Сьюзен. У нее в семье как раз начались «неприятности», о которых Роланд ничего не знал. Как не знал, кто пришел в их белую виллу и упаковал в сумку его вещи, пока он был в школе. Конечно, не капитан, который в это время руководил эвакуацией семей военнослужащих и был очень занят.

Автобус, на котором он приехал из своей начальной школы, располагавшейся в казармах Азизии, в тот день не остановился у переулка, бежавшего мимо гранатовых деревьев к их белой вилле. Он проехал еще лишнюю милю до Гурджи. Там рядом с караулкой были оборудованы обложенные мешками с песком пулеметные гнезда, а на шоссе стояли легкие танки. Вооруженные солдаты махали и отдавали честь въезжавшему в военный гарнизон автобусу.

Огромные палатки на двадцать человек все были одинаковые, но предполагалось, что дети офицеров размещались в них отдельно от детей младших чинов. Жены совместно занялись обустройством общей кухни, обеденного зала и прачечной-душевой. На следующей неделе не произошло ничего серьезного. Вооруженные до зубов злые арабы не атаковали базу, чтобы покромсать британских детей и их матерей. Гарнизон был небольшой, никому не разрешалось покидать его территорию, и Роланд был на седьмом небе от счастья. Он с двумя друзьями исходил военный городок вдоль и поперек. Они узнали, как пахнет моторное масло, лужицы которого поблескивали на горячем сухом песке. Они обследовали ремонтные мастерские, заводили беседы с командирами танковых экипажей, гоняли мяч на гигантском пустыре размером с настоящее футбольное поле. Они вскарабкивались на разборные дощатые башни, чтобы добраться до пулеметных расчетов на самой верхотуре. В гарнизоне то ли дисциплина разладилась, то ли улетучились опасения перед возможным нападением арабов. Во всяком случае, дневальные офицеры и солдаты – все сплошь молодые парни – обходились с мальчишками вполне дружелюбно. Один лейтенант покатал Роланда по гарнизону на своем мощном мотоцикле. Иногда Роланд сам бродил по военному городку, радуясь возможности побыть в одиночестве. Офицерские жены, занимавшиеся приготовлением еды, купанием в большой жестяной ванне восемнадцати детей одного за другим, после чего укладывали их спать, были веселые и умелые. Роланду доставался избыток ласки, потому что его мама сейчас находилась далеко. Но в материнском внимании он как раз и не сильно нуждался.

Все жалобы и потребности адресовались капитану Бейнсу и его подчиненным. Иногда он появлялся у семейных палаток, чтобы решить ту или иную проблему, с неизменным револьвером в кобуре. Времени на разговоры с сыном у него не было. И это его вполне устраивало. Роланд был еще слишком мал, чтобы анализировать охватившую его в те несколько дней эйфорию. Нарушение повседневной рутины, восторг от осознания опасности, смешанный с преувеличенным ощущением безопасности, бесконечные часы безнадзорных игр с приятелями, ну и, наконец, отсутствие многих привычных ситуаций: ему не надо было щуриться, глядя на классную доску в школе Азизии, он был освобожден от тревожной опеки мамы и ее печали, как и от железного авторитета отца. Капитан больше на бриолинил сыну волосы по утрам до школы и не проводил ровный прямой пробор кончиком своей расчески. Мама больше не ахала по поводу свежих царапин на его ботинках. А самое главное, он был освобожден от всех семейных неурядиц, о которых никогда не говорили вслух и которые имели над ним власть такую же всепроникающую и таинственную, как гравитация.

Семьи покинули лагерь поздно ночью и отправились на военно-воздушную базу «Идрис» под плотной охраной вооруженного эскорта, включавшего бронетранспортеры. Роланд был горд тем, что его отец всеми командует, расхаживая со своим всегдашним револьвером в кобуре, отдавая распоряжения солдатам и сопровождая матерей с детьми до трапа двухмоторного самолета, вылетавшего в Лондон. У него даже не возникло возможности с ним попрощаться.

Эта ситуация, с привкусом нереальной свободы, продолжалась восемь дней. Потом она помогала ему выдержать жизнь в пансионе, и под ее воздействием уже в двадцатилетнем возрасте сформировался его беспокойный характер, возникли сумбурные амбиции и усилилось неприятие постоянной работы. Но это же стало для него помехой – чем бы он ни занимался, его преследовала мысль, что где-то есть куда больше свободы, некая вольная жизнь, которая ему пока недоступна и которая останется недосягаемой, стоит ему связать себя неразрывными обязательствами. Поэтому он упустил немало шансов и обрек себя на длительные периоды томительной скуки. Он все ждал, что стена жизни вдруг раздвинется словно театральный занавес, оттуда протянется рука и поможет ему войти во вновь обретенный рай. И тогда он достигнет своей цели, и его восторженное отношение к дружбе и общению и упоение неожиданным наконец-то будет укрощено и получит благополучный исход. Поскольку ему не удалось понять или сформулировать свои ожидания, покуда они не увяли в более поздний период жизни, он оставался беззащитен перед их соблазнами. Он не знал, чего он – в реальной жизни – ждал. Что же до нереальной жизни, то он мечтал снова пережить те восемь дней, проведенные им на территории ремонтных мастерских Корпуса королевских инженеров-электриков и механиков в лагере Гурджи осенью 1956 года.

Вернувшись в Англию, Роланд и Розалинда полгода прожили в доме местного строителя в Эше, родной деревне Розалинды. Роланд ходил в ту же самую местную школу, что и его мама в начале 20-х годов, и где также учились Генри и Сьюзен. На Пасху следующего года Розалинда с Роландом вернулись в Ливию, но на этот раз они обосновались в поселке с новенькими виллами на морском побережье. Возможно, расставание пошло его родителям на пользу, потому что их жизнь стала куда веселее: мама уже не была такой нервной, а капитан радовался маленьким приключениям с сыном.

В июле 1959 года наконец выбрали частную школу-пансион и запланировали туда поездку на сентябрь, за несколько дней до начала учебного года. Роланд узнал, что там он будет ходить на уроки игры на фортепьяно. Сам капитан любил играть на губной гармошке, ловко импровизируя разные мелодии. Он любил песни времен Первой мировой войны вроде «Далеко до Типперэри», «Верни меня к дорогому старому Блайти», «Сложи все свои невзгоды в старую дорожную сумку». Еще ему нравились старые шотландские песенки из старого репертуара Гарри Лодера[16], которые он здорово пел: «Малютка Док и Дорис», «Перестань меня щекотать, Джок!» и «Я родом из Глазго». Самой большой его радостью в жизни было пить пиво с сослуживцами, играть на губной гармошке, петь и заставлять армейских приятелей ему подпевать. Он очень жалел, что не научился играть на пианино, потому что у него никогда не было такой возможности. И Роланду следовало восполнить то, чего он был лишен. Парень, умеющий играть на пианино, частенько повторял он сыну, всегда будет душой компании. Потому что стоит ему заиграть старый шлягер, как все сбегутся к нему и подтянут любимую мелодию.

Об уроках музыки договорились с директором школы, который учтиво написал им, что он все устроил и с Роландом будет заниматься мисс Корнелл, недавняя выпускница Королевского музыкального колледжа. В школе к урокам музыки относились довольно серьезно, и он выразил надежду, что Роланд в следующем семестре уже примет участие в опере «Волшебная флейта».

За несколько недель до отъезда семьи из Ливии в Англию капитан предпринял очередную смелую инициативу. Он заказал доставку на трехтонном грузовике нескольких огромных дощатых ящиков. Капрал и рядовой вытащили эти ящики из кузова и отнесли в небольшой садик за домом. А отец с сыном сколотили их вместе гвоздями и сделали «базу» в саду. Роланду предстояло ползать по лабиринту ящиков и проводить химические опыты с разными веществами – вустерширским соусом, порошком для мытья посуды, солью, уксусом, – а также цветами мальвы, герани и сухими финиковыми листьями. Но, вопреки его надеждам, взрывчатой смеси не получилось.

* * *

Итак, вот она. Все трое поняли эти слова, каждый по-своему. Постройка в палладианском стиле на дальнем краю поля для крикета означала, что их триединой семье пришел конец. Ее ежедневные ритмы и токи скрытых чувств и конфликтов усилились в стенах этого далекого форпоста, одного из позабытых военных трофеев. Никто не сказал ни слова о конце, и они шагали туда в молчании. Наконец Роланд выпустил мамину ладонь. Отец махнул рукой, и они послушно посмотрели туда, куда он указал. По зеленому полю ездил небольшой трактор с прицепом, где лежал инвентарь для регби. Четверо человек подняли с помощью веревок Н-образные ворота. Раньше их не было видно за деревьями. Ровнехонькое, без единого бугорка, поле, пустое дощатое табло. Конец лета.

На повороте подъездной дороги они прошли мимо конюшни и водонапорной башни. За главным корпусом заметили раскрывшую объятия балюстраду и поросший папоротниками склон, тянувшийся к лесу, потом болотистый речной берег и синюю реку, чье широкое прямое русло убегало прочь от них к дальнему изгибу. В сторону Харвича, пояснил капитан.

Роланд не знал, это он сам так решил или кто-то ему сказал: никогда ничего не бывает так, как ты себе воображаешь. Он до конца осознал эту поразительную истину. Размах, просторы, величие и океан зелени – откуда ему было знать, что находилось за стенами их небольшого дома в Джорджимпополи, или за его партой перед исписанной нечеткими словами классной доской в казармах Азизии, или за ласковым морем и расслабляющей жарой пляжа Пикколо Капри? Сейчас он испытывал слишком сильный восторг, чтобы ощущать тревогу. Он шел между родителями, словно сквозь приснившийся пейзаж, к величественному зданию. Они вошли в боковую дверь. Внутри было прохладно, почти зябко. У противоположной стены небольшого вестибюля он заметил телефонную будку и огнетушитель. Крутая скромная лестница вела на второй этаж. Эти детали его немного успокоили. Затем они оказались в приемной, большом зале с высокими потолками, от которых отдавалось гулкое эхо, и тремя полированными темными дверями – все были закрыты. Семья смущенно остановилась в центре зала. Капитан Бейнс снова полез в карман за письмом с указаниями, как вдруг перед ним выросла фигура секретаря директора школы. После формальных представлений – ее звали миссис Мэннинг – началась экскурсия по пансиону. Приветливо задав Роланду несколько вопросов, на которые тот вежливо ответил, она объявила, что в этом учебном году он будет самый младший. После этого он уже почти не слушал ее, а она больше к нему не обращалась – какое облегчение! Ее слова были обращены к капитану. Он спрашивал, в то время как его жена и сын молча шли следом, как будто они оба были будущими учениками. Но они не глядели друг на друга.

Роланд запоминал все, что их экскурсовод говорила о «мальчиках». После обеда, когда не было матчей по регби, мальчики должны были надевать комбинезоны. Это его не слишком воодушевило. Она несколько раз заметила, что без мальчиков в пустой школе непривычно, но спокойно, да и порядка больше. Но она по ним правда скучала. И тут его старые тревоги вернулись. Мальчики знали то, чего он знать не мог, они знали друг друга, и они сильнее, крупнее, старше него. Они его невзлюбят.

Они вышли из здания через ту же боковую дверь и прошли под чилийской араукарией. Миссис Мэннинг обратила их внимание на статую Дианы-охотницы, рядом с которой стояло животное, похожее на газель. Они не подошли к ней поближе, хотя ему хотелось. Вместо того они вышли к лестнице, спускавшейся к воротам, украшенным, как она подробно объяснила, монограммой из кованого чугуна. Роланд уставился на бескрайнюю реку и унесся в мыслях далеко-далеко отсюда. Если бы они сейчас были дома, то готовились бы пойти на пляж. Резиновые ласты и маска с их особенным запахом, плавки, полотенца. Ласты и маска были бы во вчерашнем песке. На пляже его бы ждали друзья. А вечером перед сном мама натирала бы розовым каламиновым лосьоном его обгорелые и шелушащиеся плечи и нос.

Они приблизились к невысокой современной постройке. Войдя внутрь и поднявшись наверх, они осмотрели спальни. Тут были явные признаки общежития для мальчиков. Ряды металлических кроватей, застеленных серыми одеялами, шкафы с исцарапанными дверцами, которые миссис Мэннинг называла буфетами, а в умывальной ряды узких раковин под небольшими зеркалами. Ничто тут не напоминало Версальский дворец.

Под конец был чай с пирогом в администрации пансиона. Уроки музыки для Роланда были оплачены заранее. Капитан подписал какие-то бумаги, и, распрощавшись, они отправились в обратный путь по той же самой подъездной дороге, недолго прождали под раскидистым деревом автобус, который довез их до Ипсвича, а затем пошли в душный магазин одежды, где обшитые дубовыми панелями стены, казалось, всасывали весь свежий воздух. Времени, чтобы подобрать все по списку, ушло немало. Капитан Бейнс удалился в местный паб. Роланд примерил новенький твидовый пиджак с кожаными вставками на локтях и кожаной обшивкой на рукавах. Его первый в жизни пиджак. Вторым стал синий блейзер. Комбинезон им дали сложенным в картонную коробку. Мерять его не было необходимости, заверил продавец. Ему очень понравилась одна купленная вещь – эластичный ремень сине-желтого цвета, который застегивался на крючок в виде змейки. На поезде из Ипсвича в Лондон, направляясь в дом к его сводной сестре в Ричмонде, обложившись пакетами, где лежала купленная для него одежда, родители все донимали его вопросами, понравилось ли ему в школе, а как ему то, а как ему это. «Бернерс» не вызывал у него ни симпатии, ни антипатии, не приглянулся и не вызвал отторжения. Пансион просто имел место, от него было некуда деться, и он уже стал его будущим. Роланд сказал, что ему там понравилось, и, увидев выражение облегчения на их лицах, обрадовался.

Спустя пять дней после его одиннадцатого дня рождения родители отвели его на улицу рядом с вокзалом Ватерлоо, где стояли школьные автобусы. Один предназначался для новых учеников пансиона. Состоялось неловкое прощание. Отец похлопал его ладонью по спине, мама хотела было его обнять, но спохватилась и скованно заключила в короткое объятие, которое он неуклюже принял, думая, как это воспримут другие мальчики. А через пару минут он уже наблюдал за тем, как мальчики слезно обнимаются со своими родителями, но бежать обниматься со своими было поздно. В автобусе он пережил трудные пятнадцать минут, когда оставшиеся на мостовой родители улыбались и махали ему в окно и произносили неслышные ободряющие пожелания, а сидевшему рядом с ним мальчику вдруг захотелось поболтать. Когда автобус наконец тронулся, родители ушли. Отцовская рука лежала на маминых плечах, которые мелко тряслись.

Сосед Роланда протянул руку и представился:

– Я Кит Питман, и я собираюсь стать косметическим стоматологом.

Роланду уже приходилось обмениваться вежливыми рукопожатиями с взрослыми, в основном сослуживцами отца, но он еще ни разу не совершал такой же ритуал со своими сверстниками. Он сжал руку Кита и ответил:

– Роланд Бейнс.

Он уже отметил про себя, что этот дружелюбный мальчишка ростом был не выше него.

Прежде всего он испытал шок не из-за того, что оказался вдали от родителей, на расстоянии двух тысяч миль. Он поразился тому, как изменилось его представление о времени. Это произошло бы в любом случае. Это должно было произойти – переход во взрослое время с присущими ему обязательствами. Раньше он нежился в едва уловимом тумане событий, не думая об их последовательности, дрейфуя, в худших случаях, бредя наобум сквозь череду часов, дней и недель. Дни рождения и рождественские праздники были единственными настоящими вехами в потоке времени. Время было тем, что ты получал извне. Его родители руководили его течением дома, а в начальной школе все происходило в стенах одного класса и случайные перебои в рутине событий происходили по воле учителей, которые повсюду сопровождали тебя и даже брали за руку.

Здесь переход был жестокий и грубый. Новенькие младшеклассники должны были быстро научиться жить по часам, стать их рабами, предвосхищать их требования и расплачиваться за все свои промахи: выслушать нагоняй от раздраженного учителя, или остаться после урока, или на крайний случай получить «по мягкому месту». Когда надо встать и заправить постель, когда идти на завтрак, потом на общее собрание, потом на первый урок; заранее собрать все необходимое для пяти уроков, как следить за расписанием занятий или за разнообразными объявлениями и списками, в которых вполне могла оказаться и твоя фамилия; через каждые сорок пять минут переходить из одного класса в другой без задержек и не опаздывать на обед сразу после пятого урока; и следить, в какие дни проводятся спортивные состязания, где можно вешать и забирать свою сумку со школьной одеждой и когда отдавать ее в стирку; и когда надо возвращаться в класс после обеда в дни без спортивных мероприятий, и когда приходить в класс в субботу утром, и когда начиналась работа над внеклассным заданием и сколько времени тебе давалось на выполнение заданий по заучиванию или написанию текстов; и когда надо идти в душевую, и когда ложиться в кровать за пятнадцать минут до того, как в общежитии потушат свет, и когда бывают прачечные дни, и когда надо встать в очередь с ворохом грязной одежды и белья, который надо передать сестре-хозяйке: носки и нижнее белье в один день недели, рубашки, брюки и полотенца – в другой день; и когда верхнюю простыню на кровати надо перестелить вниз и для верхней простыни взять выстиранную, и когда надо идти на осмотр к врачу, который проверял то наличие вшей, то состояние ногтей и стрижку, у всех ли есть карманные деньги, и когда открыт школьный буфет.

Личные вещи полностью подчинялись времени, получая тираническую власть над своим владельцем. Вещи имели свойство беспричинно исчезать. Была масса вещей, которые ты либо терял, либо забывал принести в начале учебного дня: расписание уроков, учебник, вчерашнее внеклассное задание, задачник, вопросник, географические карты, исправную ручку, чернильницу, карандаш, транспортир, угольник, компас, логарифмическую линейку. Если всю эту мелочь хранить в пенале, то можно было потерять пенал – и попасть в еще большие неприятности. Уроки физкультуры были отдельной пугающей темой. Дважды в неделю надо было приносить с собой физкультурную форму и носить ее из класса в класс. Учитель физкультуры мистер Эванс, валлиец, был тот еще вредина, который наказывал за опоздания и за недостаточную физическую подготовку и при этом любил издеваться – физически и морально. На первом же занятии он запустил большой палец Роланду в ухо за то, что тот не смог сесть на регбийном поле в правильной позе, скрестив ноги. Корчась от боли, он пытался принять верное положение, перебирая ногами по траве. В Ливии только ливийцы сидели на земле, каменистой, горячей и твердой. В спортзале жертвами физрука становились упитанные, слабые и неловкие. После той первой стычки с физруком Роланд старался не попадаться ему на глаза.

Время, которое было безграничной сферой, в которой он свободно перемещался в любом направлении, в одночасье стало узкой тропинкой в одну-единственную сторону, по которой он ходил вместе с новыми друзьями от одного урока к другому, неделю за неделей, пока оно не стало непреложной реальностью. Мальчики, чьего присутствия он поначалу так страшился, оказались, как и он, обескураженными и дружелюбными. Ему нравились их теплые интонации кокни[17]. Они старались держаться вместе, кто-то плакал по ночам, кто-то мочился в кровать, и почти все отличались безудержным весельем. Никто ни над кем не подшучивал. После того как в общежитии тушили свет, они рассказывали друг другу страшные истории про привидения, или делились своими представлениями о мире, или хвастались своими отцами, причем, как он узнал позднее, часто несуществующими. Роланд слышал свой голос в темноте, который пытался – тщетно – в деталях воссоздать атмосферу эвакуации во время Суэцкого кризиса. Зато его рассказ про аварию на дороге имел успех. Он рассказал и про мотоциклиста, летящего навстречу верной смерти, и про ослепленную текущей со лба кровью женщину за рулем, про сирены «Скорой помощи», про приехавших полицейских и про окровавленные руки отца. В следующую ночь Роланд по просьбе всех снова воспроизвел свой рассказ. Так он приобрел некий статус – чего в его жизни никогда не было. Ему казалось, что он постепенно становится другим – тем, кого родители не узнают при встрече.

После обеда три раза в неделю все одноклассники Роланда обряжались в комбинезоны – это оказалось просто – и без присмотра преподавателей отправлялись играть в лес и на берег реки. Многое из того, о чем он читал в романах о Дженнингсе[18] и о чем мечтал, живя в засушливой Ливии, наконец воплотилось в жизнь. Было такое впечатление, как будто они получали наставления из редакции журнала «Бойз оун»[19]. Они строили шалаши, лазали по деревьям, делали луки и стрелы, рыли ничем не укрепленные траншеи под землей и на спор совершали опасные марш-броски ползком на животе. А в четыре часа пополудни они уже снова сидели в классе. Причем пальцы, сжимавшие ручки-самописки, могли быть все еще вымазаны черной илистой грязью или зелеными пятнами от мокрой травы. Если в расписании стоял двойной урок математики или истории, было тяжко сидеть со слипающимися глазами аж девяносто минут кряду. Но зато в пятницу, когда последним уроком был английский, учитель вызывал всеобщий восторг, громко читая своим резким гнусавым голосом очередную главу из ковбойского романа «Шейн»[20]. Это чтение продолжалось почти весь семестр.

Роланду потребовалось несколько недель, чтобы уяснить наконец, что большинство преподавателей пансиона совсем не свирепые и не злые. В своих черных одеяниях они только с виду казались такими. Большинство из них были вполне добродушными, а некоторые даже знали его имя, вернее фамилию. На характер многих оказала влияние их армейская служба во время войны. Хотя после окончания войны прошло уже целых четырнадцать лет – вся его жизнь плюс еще без малого четверть, – мировая война оставила в их жизнях неизгладимый след, оставаясь мрачной тенью, но и светлым пятном, источником доблести и смысла, тем же, чем для него была Ливия, вилла Джорджимпополи и ремонтные мастерские Гурджи на краю пустыни. Винтовка Ли-Энфилда 333, на спусковой крючок которой ему было позволено нажимать, принадлежала 7-й бронетанковой дивизии, больше известной по прозвищу «Крысы пустыни», и она, безусловно, убила немало немцев и итальянцев.

Здесь, в сельской глубинке графства Саффолк, и «Бернерс-холл», и принадлежавшая ему земля в 1939 году были реквизированы для нужд армии, а потом и флота. Оставшимися от них памятниками были разборные палатки казарм на опушке леса, сбегающего вниз по склону холма к речному берегу. Теперь в этих палатках проводили уроки латыни и математики. Совершив короткую прогулку по лесу, можно было выйти к бетонной дорожке, по которой к реке волокли или катили лодки. Неподалеку находилась деревянная пристань, выстроенная в годы войны военными инженерами. Отсюда 6 августа 1944 года группа подкрепления численностью в тысячу солдат на сорока десантных плотах отплыла по реке Оруэлл в далекий переход к берегам Нормандии участвовать в освобождении Европы. Война продолжала жить в невыцветших буквах, выведенных краской на кирпичной стене школьного лазарета – «Деконтам-центр». Она продолжала жить во многих классных аудиториях, где дисциплина не насаждалась, а воспринималась как нечто само собой разумеющееся бывшими военнослужащими, которые сами некогда получали приказы в битве за великое дело. Подчинение воспринималось как данность. И никто не роптал.

Ужасный секрет Роланда раскрылся через две недели. Новеньких учеников отправляли группами в лазарет, и там они стояли, раздетые до трусов, сгрудившись в приемной и дожидаясь, когда их вызовут. Он назвал свое имя грозной сестре Хэммонд. Про нее говорили, что «с ней не забалуешь». Не ответив, она приказала ему встать на весы. Потом измерила его и осмотрела на предмет недоразвитости суставы, кости, уши и даже его еще не опустившиеся яички. Наконец сестра Хэммонд надела ему на глаз повязку и, развернув за плечи, заставила встать у черты на полу и смотреть на настенную доску с рядами букв, постепенно уменьшавшихся в размерах. Сейчас его, стоявшего почти голым, разоблачат. Его сердце бешено колотилось. Если прищуриться, это не поможет, ведь его правый глаз видел ничуть не лучше, чем левый, так что, какие бы буквы он наугад ни называл, все будет неправильно. Он не смог прочитать ни одной буквы ниже второго ряда. Не выказав ни малейшего удивления, сестра Хэммонд сделала у себя пометку и вызвала следующего мальчика.

Через десять дней после посещения ипсвичского окулиста его отправили из школы к нему и там вручили плотный коричневый конверт. Стояло теплое осеннее утро, на небе не было ни облачка. Он остановился под высоким дубом, чтобы перед тем, как вернуться в класс, проверить зрение. Сперва он огляделся по сторонам и удостоверился, что поблизости никого нет. Он вытащил из конверта футляр, открыл крышку на тугой пружине и вынул незнакомый предмет. В его руках он казался живым и вроде как сопротивлялся. Он широко расставил его дужки, поднес к лицу и взглянул сквозь стекла. Ему явилось чудо! От радости он даже вскрикнул. Огромный силуэт дуба чуть не выпрыгнул на него, словно из зеркала «Алисы в Стране чудес». Внезапно каждый листочек из тысяч, усеивавших ветви дуба, очертился, выявив поразительную четкость цвета и формы, и, посверкивая, трепетал на легком ветру, причем все эти листочки переливались тонкими оттенками красного, оранжевого, золотистого и бледно-желтого среди сплошной стены зелени на фоне сочного голубого неба. Это дерево, как и десятки других вокруг него, словно вобрало в себя все цвета радуги. Дуб выглядел замысловатым исполином, знающим себе цену. Он словно давал представление специально для Роланда, горделиво демонстрируя свою красоту и откровенно наслаждаясь собой.

Когда он в классе робко надел на нос очки, чтобы проверить, не вызовут ли они шквал насмешек и издевок, никто даже не заметил. А дома, во время рождественских каникул, когда средиземноморский горизонт привычно превратился в заостренный клинок, родители сделали несколько ничего не значивших ремарок. Он заметил, что многие люди вокруг него носят очки. Выходит, он два года беспокоился о ерунде и все воспринимал неправильно. Он навел фокус не только на вещный мир. Не только материальный мир обрел четкие очертания. Он впервые смог внимательно рассмотреть самого себя. Оказалось, что он особенный – и, более того, необычный.

И он был не один, кто так думал. Вернувшись через месяц в школу, он как-то получил задание отнести записку секретарю директора школы. Миссис Мэннинг на месте не оказалось. Подойдя к ее столу, он заметил раскрытую папку, а в ней на листе свою фамилию – вверх ногами. Он обошел вокруг стола и прочитал, что там написано. Рядом с квадратиком, в который были вписаны буквы IQ, стояло число 137, но это ни о чем ему не говорило. А ниже он прочитал: «Роланд – замкнутый мальчик». В коридоре раздались шаги, и он быстро вышел из кабинета и вернулся к себе в класс. Замкнутый? Ему казалось, он знает, что это такое, ведь надо же быть с кем-то открытым. В свободное от учебы время он отправился в библиотеку и нашел толковый словарь. Он раскрыл его с тяжелым сердцем. Ему предстояло прочитать вынесенный взрослым человеком вердикт о том, кто он и что он такое. Близок только со своими знакомыми или членами своего сообщества. Предпочитает строить отношения со своими близкими. Он уставился на эти слова, и его недоумение только усилилось. С кем это он должен строить близкие отношения? С тем, кого он забыл или кого еще не встретил? Он так и не понял значение слова «замкнутый», которым выражалась тайна его характера, хотя при этом испытывал к нему особые чувства.

Во вторую неделю пребывания в пансионе он пошел на свой первый урок игры на фортепьяно в музыкальный корпус рядом с лазаретом. В предыдущие десять дней его жизнь состояла из незнакомых событий. И сейчас его ожидало очередное, так что он ни о чем не думал, сидя на табурете в комнате перед репетиционной и качая ногами. Для него это было что-то новое, но для него сейчас все здесь было в новинку. Звучания фортепьяно он не слышал. Только неясные голоса за дверью. Из репетиционной появился мальчик постарше него, закрыл за собой дверь и ушел. Наступила тишина, а потом послышались звуки гаммы откуда-то из дальней комнаты. Где-то еще дальше насвистывал рабочий.

Наконец дверь отворилась, показалось запястье в браслетах, и рука жестом пригласила его войти. Небольшая комнатушка была наполнена парфюмерным ароматом мисс Корнелл. Она сидела на двухместной скамеечке спиной к инструменту, он встал перед ней, и она окинула его взглядом. На ней была черная юбка и кремовая шелковая блузка с высоким, застегнутым на все пуговки воротом. Ее накрашенные темно-красной помадой губы были плотно сжаты, кончики слегка опущены вниз. Он подумал, что у нее очень строгий вид, и ощутил первую волну тревоги.

– Покажи мне руки, – сказала она.

Он протянул руки вперед, ладонями вниз. Она протянула свою и дотронулась до его пальцев и ногтей. Что необычно для его возраста, ногти у него всегда были коротко подстриженные и чистые. По примеру его отца, военного.

– Поверни их!

При виде кистей его рук она слегка отклонилась назад. Несколько секунд она молча смотрела ему прямо в глаза. И он тоже смотрел ей прямо в глаза – не потому, что отличался отвагой, а потому, что был перепуган и не смел отвести взгляд.

– Они отвратительны! Немедленно иди и вымой их. Да побыстрее.

Он не знал, где находился туалет, а просто ткнул первую попавшуюся дверь – и совершенно случайно оказался там, где надо. Потрескавшийся обмылок был грязный и скользкий. Она посылала сюда других мальчиков. Полотенца не было, поэтому он обтер руки о шорты. От журчания лившейся воды из крана ему захотелось писать, и это заняло еще какое-то время. Преследуемый суеверным чувством, что она за ним наблюдает, он снова вымыл руки и снова обтер их о шорты.

Когда он вернулся, она спросила:

– Ты где пропадал?

Он не ответил. И показал ей вымытые руки.

Она указала пальцем на его мокрые шорты. Ногти у нее были накрашены лаком того же цвета, что и губная помада.

– Ты обмочился, Роланд. Ты что, младенец?

– Нет, мисс.

– Тогда начнем. Иди сюда.

Он уселся рядом с ней на скамеечку, она показала ему клавишу ноты «до» в третьей октаве и попросила положить на нее большой палец правой руки. Потом показала, как выглядит эта нота на нотном стане. Это была четвертная нота. Таких в этом такте было четыре, и ему надо было их сыграть так, чтобы у всех была одинаковая длительность. Он все еще был взволнован ее унизительным вопросом, не младенец ли он, и тем, что она называла его по имени. Он не слыхал его с тех пор, как распрощался с родителями. Здесь он был Бейнс – и только. Когда он сегодня утром распаковал свежие носки, из них выпала конфета в обертке – его любимая ириска, которую в носки положила мама. Ириска сейчас лежала в кармане его шортов. На него нахлынула волна тоски по дому, но он ее тут же подавил, потому что надо было четыре раза сыграть ноту «до». Третья «до» прозвучала гораздо громче первых двух, а четвертая вообще едва слышно.

– Еще раз!

Он научился сохранять самообладание, избегая воспоминаний о том, как добры были с ним родители, особенно мама. Но сейчас он нащупал мамину ириску в своем кармане.

– По-моему, ты сказал, что уже не младенец. – Она протянула руку над крышкой фортепьяно, выдернула бумажную салфетку из стоявшей там коробки и вложила ему в ладонь. Он встревожился, что она снова назовет его Роландом, или скажет что-то ласковое, или тронет его за плечо.

Когда он высморкал нос, она забрала у него скомканную салфетку и бросила в мусорную корзину рядом со скамеечкой. Этот жест мог бы еще больше растравить ему душу, но, повернувшись к нему, она бросила:

– Скучаем по мамочке, да?

Ее сарказм сразу привел его в чувство.

– Нет, мисс.

– Хорошо. Тогда продолжим.

В конце урока она дала ему тетрадку для упражнений с нотными линейками. Его задание заключалось в том, чтобы заучить и вписать половинные, четвертные, восьмые и шестнадцатые ноты. На следующей неделе ему предстояло изобразить звучание этих нот хлопками в ладоши, и она показала ему, как это делается. Он встал перед ней навытяжку точно так же, как перед началом урока.

Даже при том, что она сидела, а он стоял, она была выше него. Она принялась равномерно выстукивать последовательность шестнадцатых нот, и исходящий от нее парфюмерный аромат усилился. Когда она перестала хлопать, он решил, что на этом урок закончен, и повернулся к двери. Но она подняла палец, приказывая ему остаться:

– Подойди поближе.

Он шагнул к ней.

– Только посмотри, на кого ты похож. Носки доходят только до щиколоток. – Она нагнулась и, не вставая со скамеечки, подтянула носки вверх. – Пойди к сестре-хозяйке и попроси ее заклеить пластырем ссадину на коленке.

– Да, мисс.

– А рубашка! – Она притянула его к себе, расстегнула застежку-змейку на ремне и верхнюю пуговицу шортов и заправила спереди и сзади края рубашки. Когда она поправляла узел на его галстуке, ее лицо оказалось почти вплотную к его лицу, и ему пришлось опустить взгляд. Ему показалось, что и дыхание у нее источает парфюмерный аромат. Ее руки действовали быстро и ловко. Но они не вызвали у него прилив тоски по дому – даже их последнее прикосновение, когда она пальцами убрала упавшую ему на глаза челку.

– Так-то лучше. А что теперь надо сказать?

Он пожал плечами.

– Ты должен сказать: «Спасибо, мисс Корнелл».

– Спасибо, мисс Корнелл.

Вот так все и началось – со страха, в котором он невольно должен был себе признаться, и с еще одного чувства, о чем он не мог даже думать. Он пришел к ней на второй урок с чистыми – или, вернее, более чистыми, чем раньше, – руками, но одетый так же неопрятно, хотя был ничуть не хуже других мальчиков в его классе. А про пластырь на коленку он и вовсе забыл. На сей раз она привела его одежду в порядок до занятий. Когда она расстегнула ему шорты, чтобы заправить рубашку, ее ладонь провела по его промежности. Но это вышло совершенно случайно. Он сделал внеклассное задание в нотной тетради и правильно изобразил хлопками длительность нот. Он хорошо подготовился к занятию, не из прилежания или желания ее порадовать, но из страха перед ней.

Он не смел ни пропустить, ни опоздать на ее урок или ослушаться ее, когда она отсылала его вымыть руки, даже при том, что они были идеально чистые. Ему никогда не приходило в голову порасспрашивать других мальчиков, которые занимались с ней музыкой, как она обращалась с ними. Мисс Корнелл принадлежала его частному миру, существовавшему отдельно от его приятелей и школы. Она не проявляла к нему ни материнских чувств, ни особой любви и держалась с ним скорее отстраненно, а иногда и высокомерно. С того самого момента, как она начала безапелляционно оценивать его внешний вид, особенно когда расстегивала ему шорты и запускала руки внутрь, она заявила свои права на полный контроль над ним, психологический и физический, хотя после первых двух случаев она больше не позволяла себе сомнительных прикосновений к нему. Неделя за неделей она все крепче привязывала его к себе, и он ничего не мог с этим поделать. Это была школа, она была его учительницей, и ему приходилось делать то, что она ему говорила. Она могла его унижать и доводить до слез. Когда он после многократных попыток не справлялся с каким-то упражнением и осмеливался признаться, что не смог его подготовить, она обзывала его никчемной девчонкой. У нее дома было розовое платьице с рюшами, принадлежавшее ее племяннице, так она принесла это платье на следующее занятие, заставила его надеть вместо своей одежды и так заниматься.

Всю следующую неделю он прожил в диком ужасе перед этим розовым платьем. Он не мог заснуть по ночам. Он даже подумывал сбежать из пансиона, но тогда ему бы пришлось объясняться с отцом, да и куда ему бежать. Только разве что к сводной сестре – но денег на поезд или автобус у него не было. И ему не хватало смелости пойти и утопиться в реке Оруэлл. Но когда наконец настал день вызывавшего у него ужас занятия, она ни словом не упомянула о розовом платье. Эта угроза миновала. А может быть, у мисс Корнелл и племянницы-то никакой не было.

Прошло восемь месяцев упорных упражнений, и он уже мог сыграть простенькую прелюдию. После щипка, удара линейкой, ее ладони у него на ляжке, а потом и поцелуя он стал заниматься в другом корпусе со старшим преподавателем музыки мистером Клэром. Это был добрый, знающий наставник, режиссер и дирижер школьной постановки «Волшебной флейты». Роланд помогал ему раскрашивать кулисы и готовить декорации. Открытка, которую обещала прислать мисс Корнелл, не пришла вовремя, и именно по этой причине, как он сам себе объяснил, он не поехал к ней домой на велосипеде к обеду в выходной день, хотя вовсе не забыл данные ею четкие наставления, как проехать к ее коттеджу. Он ощущал облегчение от того, что избавился от нее. Когда же он с двухдневным опозданием получил ее открытку с одним-единственным словом «Запомни!» – он решил, что может выкинуть ее из головы.

Но он ошибся. Мириам Корнелл все чаще стала являться ему в возбуждающих грезах. Эти сочные фантазии безраздельно овладели его воображением, но не приносили ему никакого облегчения и не приводили ни к какому завершению. Его юное гладкое тело, с характерным для его возраста высоким певучим голоском и кротким детским взглядом, еще не было готово. Поначалу она входила в небольшое общество избранных – другими были девочки лет семнадцати-восемнадцати, добродушные, восхитительные в своей наготе, которых он помнил по фотографиям в маминых модных каталогах. Когда ему исполнилось тринадцать, мисс Корнелл выдворила их всех из его памяти. На сцене театра его фантазий она осталась в гордом одиночестве и безразличным взглядом наблюдала за его первым в жизни оргазмом. Было три утра. Он встал с постели и отправился через всю спальню в туалет изучить, чем она наполнила его ладонь.

Ему казалось, что он сам ее выбрал, но очень скоро стало ясно, что без нее ему не было никакого облегчения. Это она его выбрала. В ходе немых драм, разыгрывавшихся в репетиционной, она притягивала его к себе. Часто он вновь воображал себе тот поцелуй, который был еще длительнее, еще вожделеннее – и это была только увертюра. Она полностью расстегивала его шорты, не только верхнюю пуговицу. А потом вдруг они оказывались в каком-то незнакомом месте – оба голые. Она показывала ему, что надо делать. У него никогда не было возможности сделать что-то иначе. Да он и не хотел. Она была спокойна и решительна, она пристально смотрела на него, и ее взгляд был полон нежности, даже восхищения.

Она, как зернышко, глубоко проникла в тонкую почву не только его души, но и его естества. Без нее он не мог испытать оргазма. Она была призраком, без которого он не мог жить.

Как-то учитель английского мистер Клейтон пришел в класс и объявил:

– Мальчики, я хочу поговорить с вами об онанизме.

Класс ошеломленно замер. Чтобы учитель сказанул такое – да быть этого не может!

– В этой связи хочу сказать вам только два слова. – Мистер Клейтон сделал эффектную паузу. – Получайте удовольствие!

И Роланд получал. Однажды, в особенно томительный воскресный день, он решил, что изгонит наконец призрак Мириам Корнелл, вызвав его раз шесть за шесть долгих часов. Чистый самообман. Ведь он точно знал, что она вернется. Но на полдня он от нее освободился, а потом вновь ее возжелал. Он был вынужден признать, что отныне она вместилась в особый уголок его фантазий и желаний, и хотел, чтобы она там так и осталась, в западне его мыслей, точно единорог на цепи в круглой клетке – как на знаменитом гобелене, репродукцию которого учитель рисования показывал классу. Единорогу не суждено ни освободиться от своей цепи, ни выйти из тесной клетки. Идя как-то по коридору из одного класса в другой, он заметил ее вдалеке, но постарался с ней не столкнуться. Отправляясь в долгие велосипедные поездки по полуострову, он тщательно выбирал маршруты подальше от ее деревушки. Он никогда бы не поехал повидаться с ней, даже если бы она серьезно заболела и, лежа на смертном одре, написала бы ему записку, умоляя ее навестить. Она представляла слишком большую опасность. Он не поехал бы с ней повидаться, даже если бы завтра наступил конец света.

3

Над всей Европой нависло облако самообмана. Западногерманское телевидение убеждало себя, что радиоактивные миазмы заразят не Запад, а только Советскую империю – словно в отместку. Представитель восточногерманского министерства сослался на американский заговор с целью уничтожения электростанций в странах народной демократии. Французское правительство, похоже, считало, что юго-западный край радиоактивного облака достиг французско-германской границы, которую оно не было вправе пересекать. Британские власти объявили, что нет никакого риска для населения страны, даже при том, что планировалось закрыть 4 тысячи ферм, запретить продажу 4,5 миллиона голов овец, утилизировать тонны сыра и вылить в канализацию море молока. Москва, не желая признавать аварию, позволила своим младенцам и детям беспрепятственно пить зараженное радиацией молоко. Но довольно скоро инстинкт самосохранения возобладал. У них не осталось выбора. С чрезвычайной ситуацией пришлось бороться, и утаить это было невозможно.

Роланд потерял благоразумие вместе со всеми. Вечерами, покуда Лоуренс спал, он заклеивал окна укрывной пленкой, чтобы защитить дом от проникновения воздуха извне. Но облако прошло мимо Лондона. Следы цезия-137 были обнаружены на пастбищах Уэльса, на северо-западе Англии и на Шотландском высокогорье, а он все заклеивал и заклеивал окна. Эта была долгая работа, потому что клейкая лента держалась, только если он полностью смывал всю пыль с оконных рам. Слишком низкая стремянка ходила под ним ходуном. И когда он на самой верхней ступеньке вставал на цыпочки, чтобы пройтись влажной тряпкой по верхнему краю рамы, лесенка начинала опасно качаться. Один раз, только успев вцепиться в карниз, он избежал неминуемого падения на спину. Он понимал, что его затея – чистое безумие. Так считала и Дафна, которая пыталась его отговорить. Другие и не думали обезопасить свои дома. Стояла теплая погода, и если в доме нельзя проветривать, то в этом нет ничего хорошего, да и для здоровья вредно. К тому же радиоактивная пыль отсутствовала. Словом, чистое безумие. И он это понимал. Но все обстоятельства его жизни сейчас были чистым безумием, поэтому он мог делать все, что ему заблагорассудится. И если он прекратит этим заниматься, то, следовательно, признает, что и до этого он все делал неправильно. Кроме того, страсть к порядку, унаследованная им от отца, предполагала: если что-то начал, надо закончить. Роланд в нынешнем состоянии мог бы впасть в депрессию, если бы стал ходить по дому и отдирать приклеенную вчера к рамам пленку. Ну и наконец, его воодушевляло стремление не верить ни одному утверждению властей. Если они уверяли, что облако ушло в северо-западном направлении, значит, оно отклонилось к юго-востоку. Коль скоро они изолировали такие гигантские стада овец, значит, надо держать уши востро. И он был готов стать одиноким воином в поле. Он питался только консервами, внимательно изучив выбитые на банках даты производства. Никаких консервов, выпущенных в конце апреля. Лоуренс составлял ему компанию, начав есть твердую пищу. Его молочная смесь разводилась лучшей родниковой водой, бутилированной до чернобыльских событий. Вместе они непременно выживут.

Это было не очень легко – притворяться безумным. Внешне он вел себя вполне нормально, заботясь о ребенке и играя с ним, закупая бутилированную воду, умело справляясь с домашними делами, беседуя по телефону с друзьями. Когда Роланд снова позвонил Дафне – он сильно стал зависеть от нее в эти несколько недель после исчезновения Алисы, – трубку взял Питер. Роланд стал излагать ему свою теорию о том, что чернобыльская катастрофа станет началом конца эры ядерного оружия. Представь себе, что НАТО применило тактический ядерный заряд против Украины с целью упредить танковый бросок России – мол, смотрите, как мы все пострадали, будучи зараженными от Дублина до Урала, от Финляндии до Ломбардии. Ответный удар. Ядерный арсенал в военном смысле бесполезен. Роланд повысил голос – еще один знак того, что он был не в себе. Питер Маунт, в то время сотрудник национальной системы энергосетей и кое-что понимавший в распределении энергии, задумался на мгновение и ответил, что бесполезность еще никогда не мешала развязывать войны.

Несколько лет тому назад Питер провел для Роланда экскурсию по своему месту работы – центральному управлению по производству электроэнергии. Его внешний рубеж напоминал военную базу: забор с пропущенным по нему током, двойной шлагбаум на электронном управлении, два охранника с каменными лицами, внимательно сверявшие удостоверение личности Роланда со списком допущенных на территорию посетителей. А внутри центр выглядел как плохая копия центра управления космическими полетами НАСА в Хьюстоне: молчаливые операторы за консолями, батарея датчиков и дисков с цифрами, большой экран на высокой стене. Здесь основным занятием сотрудников была координация спроса и предложения.

Экскурсия оказалась скучной. Роланд, который мало интересовался управлением энергопотребления в стране, с трудом старался сделать вид, что ему интересно. Его вовсе не воодушевляла, как Питера, перспектива того, что в один прекрасный день всем тут будут заправлять компьютеры. Одно запомнившееся ему событие произошло ранним вечером. Телевизионные экраны, установленные высоко на стене центра управления, были настроены на канал, где показывали популярную мыльную оперу «Коронейшен-стрит». Кто-то громко разговаривал по телефону по-французски с сильным английским акцентом. Потом настала рекламная пауза, и голос за кадром начал декламировать обратный отсчет от десяти до того момента, когда миллионы людей вскочили со своих диванов и включили в сеть электрические чайники. Пуск! Две руки, лежащие на тяжелом черном рычаге, опустили его вниз. И мегаватты энергии понеслись со скоростью света по проложенным по дну Ла-Манша кабелям, купленным у ничего не понимающих французов, – и при чем тут Коронейшен-стрит? И зачем нужно было показывать электрический чайник? Безусловно, самым важным элементом в этой рекламе был черный рычаг, который кто-то дернул. Но Роланду потом пришлось так часто пересказывать сюжет этой рекламы, что он даже стал верить в точность своей версии.

Вторая половина дня напомнила ему школьную экскурсию. В конце они зашли в ярко освещенную флуоресцентным светом столовую. Питер, несколько его коллег и Роланд сели за блестящий пластиковый столик, все еще влажный от тряпки официантки. Разговор зашел о продаже распределяемой электроэнергии частным компаниям. Общее мнение: этим все должно было кончиться. Нужно же делать деньги, и серьезные. Но и эта тема Роланда не интересовала. Он притворился, будто внимательно слушает, а сам вспоминал школьную поездку на ипсвичский завод по производству бекона – ему тогда было одиннадцать лет, и это произошло вскоре после того, как он не поехал на обед в дом Мириам Корнелл.

Ему было интересно посмотреть, что стало со свиньями, которых он кормил в хлеву клуба молодых фермеров. Ужас, в какую рань приходилось тогда вставать – в полшестого утра! Да еще тащить с приятелем по имени Ганс Солиш два тяжеленных ведра с месивом для свиней – мясные обрезки в сладком яблочном отваре – со школьной кухни до самого свинарника. Непросто было ему волочь эту тяжесть в таком юном возрасте, да еще и сырым осенним утром до рассвета, а потом разводить огонь под огромным железным чаном и, вывалив туда месиво из ведер, разогревать. Когда варево становилось теплым и по всему хлеву от него распространялся запах, свиньи в загонах приходили в неистовство. Мальчики забирались к ним в загон, заносили туда горячее месиво, снова перелив его в ведра, и свиньи бегали вокруг, наступая копытцами им на ноги. Самое трудное было налить месиво в корыта так, чтобы голодные свиньи не сбили их с ног.

Потом на ипсвичском беконном заводе, как вот сейчас в центре управления у Питера, он тоже сидел с другими за пластиковым столиком в тамошней столовке. Маленького Роланда настолько ужаснуло увиденное на заводе, что он отказывался есть и пить. Апельсиновый сок в бумажных стаканчиках пах свиными кишками. Он видел смертоубийство и потоки крови, словно в кошмарном сне. Визжащие жертвы беспорядочно выбегали из кузова грузовика и в панике неслись по бетонному пандусу навстречу мужчинам в резиновых фартуках и резиновых сапогах, стоявшим по колено в крови с электрошокерами в руках, потом в воздухе мелькали лезвия ножей, рассекавших свиньям шеи, и потом голые туши на цепях с крючьями, захватывавшими туши за лодыжки, быстро перемещались к массивным дверям, которые то и дело распахивались, и из них вырывались белые языки пламени, опалявшие свиные трупы, после чего те падали в кипящую воду, оказываясь на гигантских вращавшихся барабанах со стальными зубьями и зловеще скрипящими лопастями, и вот уже свиные головы с остекленевшими глазами и открытыми пастями укладывались штабелями, а из наклоненных чанов вываливались блестящие кишки и стекали по крутым жестяным желобам к рокочущим мясорубкам, в которых свиная требуха превращалась в собачий корм.

Производство электроэнергии было куда более чистоплотным делом. Но и оно оставило зарубку в его памяти. После того как Роланд отъехал на автобусе от беконного завода, он года три не мог есть мяса. Для школы 1959 года это была не слишком подходящая диета. Директор пансиона даже направил его родителям письмо с жалобой. Капитану, который никогда в жизни не слыхал, чтобы кто-то отказывался есть мясо, не понравился брюзгливый тон письма, и он поддержал сына. Значит, его надо обеспечить альтернативным питанием.

И всякий раз, беря электрический чайник – вот как сейчас, – Роланд думал о двух руках, реальных или воображаемых, которые дергали рычаг ради баланса спроса и предложения энергии и ради волшебного удобства потребителя. Повседневная жизнь города, которому нужно многое – от чая и яичницы с беконом до карет «Скорой помощи», – обеспечивалась работой незримых систем, опытом, традициями, сетями, усилиями многих людей и прибылью.

Частью этих систем была и почтовая служба, которая доставила ему пятую открытку от Алисы. Открытка лежала картинкой вверх на кухонном столе рядом с букетом тюльпанов. Было одиннадцать вечера. Он как раз законопатил последнее окно и установил временную перегородку перед задней дверью в сад. Радио бормотало новости – фермеры протестовали против наложенных ограничений на их стада. Роланд пил чай, потому что отказался от алкоголя. Это было импульсивное и легкое решение, отчасти спровоцированное звонком детектива-инспектора Брауна. Освобождение! Чтобы отметить это событие, он вылил полторы бутылки виски в раковину.

Детектив сообщил ему, что в день исчезновения имя Алисы было обнаружено в списке пассажиров без машин на борту парома, отправившегося в 17:15 из Дувра в Кале. Она переночевала в Кале в отеле «Тийёль»[21] недалеко от железнодорожного вокзала. Они с Роландом бывали там вместе несколько раз и сидели со стаканом в руке в неопрятном узком садике перед зданием, где два лаймовых дерева с трудом ловили солнечный свет. Им нравилось останавливаться в подобных непритязательных недорогих заведениях со скрипучими полами, старенькой мебелью и текущим душем за древними пластиковыми занавесками. В ресторанчике на первом этаже подавали комплексный обед за тридцать четыре франка. Эти разрозненные факты крепко запали ему в память. Долговязый официант с впалыми щеками и седыми бакенбардами, обрамлявшими скулы, разносил посетителям серебристые тарелки с супом. Он проделывал это с элегантным достоинством. Картофельно-луковый суп. Затем рыба-гриль, восковая вареная картофелина, половинка лимона, белая плошка с салатом и литр красного вина в бутылке без этикетки. На десерт сыр или фрукты. Это было за год до их женитьбы. В номере они занимались любовью на узкой пружинистой кровати. Алиса поступила плохо, поселившись там без него. Испытав укол ностальгии, он остро ощутил свое одиночество. Он воспринял тот отель как ее любовника и заревновал. Но, возможно, она там была вовсе и не одна.

Возникшая в Наполеоновскую эпоху параноидальная централизованная система регистрации и учета всех посетителей отелей существовала до сих пор. В последующие две ночи, сообщил ему Браун, она остановилась в Париже в отеле «Ля Луизиан» на рю де Сен в шестом округе. И этот отель был им тоже прекрасно известен. Очередное заведение, отличающееся дешевизной. После Парижа Алиса провела ночь в отеле «Терминюс» в Страсбурге. Чем он ей так приглянулся, бог его знает. Где она остановилась в Мюнхене, сведений не было. В Западной Германии постояльцами отелей интересовались гораздо меньше, чем во Франции.

Далекий голос Брауна звучал приглушенно. В трубке слышалось бормотание других голосов, стук пишущей машинки и – несколько раз – кошачье мяуканье.

– Ваша жена просто путешествует по Европе. По собственной воле. У нас нет оснований полагать, что ей грозит опасность. На данный момент это все, что у нас есть.

У Роланда не было никакого резона упоминать про ее последнюю открытку. Это дело касалось только его и больше никого, как было ясно с самого начала. Он попытался получить у детектива извинения.

– Вы же теперь не думаете, что я сам написал эти открытки. И не думаете, что я ее убил.

– Судя по всему, нет.

– Я благодарен вам за все, инспектор. Вы вернете мне вещи, которые забрали?

– Я попрошу их вам забросить.

– И фотографии моей записной книжки.

– Да.

– И негативы.

Голос прозвучал устало.

– Мы сделаем все, что сможем, мистер Бейнс.

Браун положил трубку.

Роланд обхватил чумазыми пальцами теплую кружку с чаем. Настенные часы показывали 11:05. Уже поздно звонить Дафне и обсуждать с ней последнюю открытку Алисы. Лоуренс проснется через час. Лучше пойти и принять душ. Но он не шевельнулся. Он взял открытку и снова уставился на неестественно сочную цветную фотографию горного луга с Баварскими Альпами на заднем плане. Полевые цветы, пасущиеся овцы. Недалеко от ее родных мест. Он сразу вспомнил, как в вечерних новостях валлийский фермер уверял, что горожанам не дано понять узы нежной любви, которые связывают его и его жену с их овцами и ягнятами. Но, как бы там ни было, столь обожаемые ими ягнята все равно в конце концов заканчивали свои дни на скотобойне вроде испсвичского беконного завода. Такая вот гуманная справедливость. Быть обрекаемым на забвение теми, кто тебя любит. Той, кто уверяет, что все еще любит тебя.

«Дорогой Роланд! Быть вдали от вас обоих – физическое страдание. Поверь мне. Глубокая рана. Но я твердо знаю, что мтрнство меня бы погубило. А ведь мы уже обсуждали второго. Лучше уж перестрадать сейчас, чем потом долго страдать от растрепанных чувств и ожесточения. Мой единственный путь, моя жизненная стезя теперь яснее ясного. Сегодня добрые люди в Мурнау позволили мне провести час в моей дтскй комнате. Скоро я отправлюсь на север, к родителям. Пожалуйста, не звони им. Прости меня, любовь моя. А.».

В состязании страданий она всегда старалась быть первой. Даже после нескольких прочтений его глаза спотыкались о сокращения слов. Под текстом оставалось еще достаточно места вдоль зазубренного края открытки. Достаточно, чтобы полностью написать слово «материнство». Приехав в рыночный городок Мурнау и оказавшись в своей детской комнатушке, приткнувшейся под покатой крышей дома, она глядела из окошка на оранжевые черепичные кровли, убегающие к озеру Штафельзее, и размышляла о прожитых тридцати восьми годах и внезапной перемене, о своем освобождении от бремени повседневности, о печальном чуде появления Лоуренса и о столь обыденном факте, как наличие не слишком гениального мужа. Но что еще за ее «стезя»? Подобное слово не в ее духе. Она не верила в предначертание судьбы, что как раз и предполагало свою «стезю». И она не была религиозна, даже в минимальной степени. Она была, во всяком случае когда-то, хорошо знающей свой предмет преподавательницей немецкого языка и литературы, ценившей Лейбница, братьев Гумбольдт и Гёте. Он вспомнил ее год назад, когда она выздоравливала от гриппа и, лежа в постели, читала написанную немецким автором биографию Вольтера. По натуре она была благодушным скептиком. Она терпеть не могла новомодные культы «Эры Водолея». Никакой гуру на смог бы стерпеть ее склонность к добродушным насмешкам. Если она провела час в спальне своего детства, где когда-то спала с плюшевым мишкой, теперь лежавшим в колыбельке Лоуренса, значит, ее стезя бежала прямиком в ее прошлое.

И если она ехала на север, чтобы повидаться с родителями, то это служило лишним подтверждением верности его догадки. Отношения между родителями и дочерью были очень непростыми. Они часто ссорились. Не видясь по полгода, они действовали друг другу на нервы одним своим присутствием. Даже несмотря на то, что они были близки, или благодаря этому. В последний раз они с Алисой, которая была на четвертом месяце беременности, ездили в Либенау в апреле 1985 года. Они приехали сообщить ее родителям радостную новость. Ссора вспыхнула на кухне, после ужина, короткая, но шумная. Джейн и ее единственная дочь мыли посуду. Причиной ссоры стали чистые тарелки, которые надо было расставить на полках в буфете. Генрих и Роланд в гостиной пили бренди. В этом доме мужчины были отлучены от любых домашних забот. Когда говорившие по-немецки голоса на повышенных тонах наконец взорвались, перейдя на английский, родной язык матери, тесть Роланда бросил на него многозначительный взгляд и, пожав плечами – мол, а я что могу сделать? – скривился.

Но истинная причина размолвки всплыла утром за завтраком. Как четыре месяца? А почему Джейн стала последней, кто об этом узнал, после всех их лондонских знакомых? И как смела Алиса выйти замуж, не позвав на свадьбу родителей? Так-то ты относишься к тем, кто тебя любил и заботился о тебе? Алиса могла бы сказать матери, что ребенок, которого она носила под сердцем, был зачат в спальне этого дома. Вместо этого она моментально пришла в ярость. А какая разница? Почему мать просто не порадуется, что у нее такой замечательный зять, а скоро еще будет и внук? Почему она не испытывает благодарность за то, что она с Роландом приехала сообщить ей лично эту новость? Ей надо вернуться в школу к утру понедельника. Алиса с яростным нажимом произнесла фразу, описывающую ее ближайшие планы. Кстати, частично ее маршрут совпадал с маршрутом поездок Роланда в его старую школу-пансион. Из Лондона в Харвич, потом паром до Хук-ван-Холланда, далее в Ганновер – и сюда. Поездка была утомительная и недешевая. Она настроилась на радушный прием в родительском доме. Но напрасно она надеялась! Немецкий Роланда был вполне сносный, чтобы понимать, о чем они говорят, но не настолько, чтобы попытаться их утихомирить. Это сделал Генрих, который, как уже бывало раньше, внезапно отрезал: «Genug!» («Хватит!») Алиса встала из-за стола и выбежала в сад, остыть. За завтраком на следующее утро царило молчание.

Если сейчас она находилась в аккуратном доме из кирпича и дерева, стоявшего посреди небольшого сада, на то у нее, безусловно, была особая причина. Если она приехала сообщить родителям, что решила бросить ребенка и мужа, то разгорелся бы такой скандал, какого еще никогда не было.

* * *

Джейн Фармер родилась в Хейвордс-Хите в 1920 году, оба ее родителя преподавали в школе иностранные языки. После средней школы, где она с блеском выучила французский и немецкий, окончила курсы секретарей – вопрос же о получении университетского образования «никогда даже не вставал». На машинке она печатала со скоростью девяносто слов в минуту. В начале войны она работала в машбюро Министерства информации и снимала крошечную неотапливаемую квартирку в Холборне на пару со школьной подругой. Под влиянием этой подруги, которая уже в шестидесятые годы стала одним из руководителей Кортолдского института искусств, Джейн пристрастилась к современной поэзии и прозе. Вместе они ходили на вечера поэзии и даже затеяли дискуссионный клуб любителей книги, который просуществовал почти два года. Джейн сочиняла короткие рассказы и стихотворения, ни одно из которых не взял ни один литературный журнальчик, что продолжали выходить даже в годы войны. Она продолжала работать секретаршей в разных министерствах и заводила романы с мужчинами, которые, как и она, имели литературные амбиции. Никто из них не пробился.

В 1943 году она откликнулась на газетное объявление о поиске машинистки на неполный рабочий день в журнал «Хорайзон», редактировавшийся знаменитым Сирилом Коннолли. Она выходила на четыре часа в неделю. Потом она рассказывала зятю, что ее усадили в глухом закуточке и поручили печатать скучнейшие письма. Она не отличалась красотой, не имела нужных связей и не была столь же общительной, как многие молодые женщины, появлявшиеся в редакции. Ничего удивительного, что Коннолли ее практически не замечал, но однажды ей довелось оказаться среди литературных корифеев. Она видела, или ей померещилось, что она видела, Джорджа Оруэлла, Олдоса Хаксли и женщину, которая вполне могла быть Вирджинией Вулф. Но насколько было известно Роланду, Вулф к тому моменту уже два года как умерла, а Хаксли давно жил в Калифорнии. Впрочем, была одна гламурная личность из аристократических кругов, которая тогда точно находилась в Лондоне и у кого возник дружеский интерес к Джейн, так что она даже передала ей пару ненужных платьев. Это была Кларисса Спенсер-Черчилль, племянница сэра Уинстона. Позднее она вышла замуж за Энтони Идена, еще до того, как он стал премьер-министром. В 1956 году она сделала ставшее знаменитым замечание, что, мол, были времена, когда казалось, что Суэцкий канал протекает по ее гостиной. Потом Кларисса исчезла в водовороте светской жизни. Еще Джейн помнила Соню Браунелл, которая вышла за Оруэлла, – та всегда была доброй душой. Она дала Джейн две книги на рецензию, но так и не напечатала ни одной.

Джейн оставалась на задворках журнала «Хорайзон», приходя туда дважды в неделю после рабочего дня в Министерстве труда. Но в конечном итоге журнал сыграл свою роль в ее судьбе. Когда закончилась война, ее литературные амбиции определились. Ей хотелось путешествовать по Европе и «писать репортажи». Как-то она подслушала слова Стивена Спендера, рассуждавшего о «Белой розе», группе отважных студентов Мюнхенского университета, боровшихся против нацизма. Это было ненасильственное движение молодых интеллектуалов, которые тайно распространяли брошюры и листовки, перечислявшие и осуждавшие преступления режима, в том числе массовое истребление евреев. В начале февраля 1943 года основные активисты движения были арестованы гестапо, преданы «народному суду» и казнены. Весной 1946 года Джейн удалось на пять минут привлечь внимание Коннолли. Она предложила отправить ее в командировку в Мюнхен, чтобы найти там уцелевших участников движения и взять у них интервью. Они ведь олицетворяли лучшее, что было в Германии, и ее будущее.

В момент основания «Хорайзон», в конце 1939 года, его редактор имел эстетский взгляд на войну. Самым большим проявлением пренебрежительного отношения к войне было не поддаться всеобщему безумию момента, стоять в стороне и продолжать отстаивать лучшие традиции литературы и литературной критики цивилизованного мира. Но война продолжалась, и Коннолли убедился в важности серьезного участия, в горячих репортажах – предпочтительно с линии фронта, где бы она ни проходила. Он отнесся к идее Джейн весьма благосклонно и с энтузиазмом и даже предложил ей покрыть расходы на поездку, выдав ей 20 фунтов из бюджета журнала. Это было щедро. Но в голове у него созрела идея еще одного проекта. Он хотел, чтобы она, когда закончит в Мюнхене, пересекла Альпы и заскочила в Ломбардию, где могла бы написать репортаж о местных гастрономических и винных предпочтениях. Война превратила британскую кухню – и без того позорную – в нечто совершенно ужасное. А теперь настала пора подумать над тем, как бы перенять солнечные кулинарные традиции Южной Европы. Еще до окончания войны он отправился в Париж, остановился во вновь открывшемся британском посольстве и сполна насладился местной едой. А теперь ему захотелось побольше узнать о сельской пище, о спиедо брешиано, оссо буко, полента э учелли[22] и о винах Брешии. И он выдал Джейн 20-фунтовую банкноту, выудив ее из жестяной коробки с мелочью. Задание, которому было суждено изменить жизнь Джейн Фармер и начать жизнь Алисы, было обговорено в считаные минуты, после чего Сирил Коннолли поспешил на обед с Нэнси Кунард в отеле «Савой».

Двадцатишестилетняя Джейн Фармер покинула Англию в начале сентября 1946 года, имея в кармане 125 фунтов, половину из них в американских долларах, хитроумно спрятанных ею в чемодане и на себе. Коннолли выдал ей письмо на бланке «Хорайзона», в котором именовал ее «внештатным европейским корреспондентом» журнала. Летом 1984 года во время первого посещения Либенау Роланд сидел с ней в саду. До этого они весь день проговорили о литературе, и она поставила на столик старенькую картонную коробку. Джейн показала ему пожелтевшее письмо на бланке журнала с подписью самого Коннолли. Коннолли и Браунелл ей немало посодействовали. Они, вероятно, симпатизировали офисной машинистке, которую кто-то называл «Простушка Джейн». Через своего знакомого, бывшего сотрудника британской разведки МИ-6 Малькольма Маггериджа, Браунелл раздобыла фамилии и мюнхенские адреса троих людей, которые могли хоть что-то знать о «Белой розе». А знакомые Коннолли дали Джейн с собой пару рекомендательных писем для офицеров британской военной администрации, которые могли бы ей помочь, попади она в неприятности при пересечении французской территории. Кроме того, для ее поездки собрали деньги где только можно. Кунард, которая всегда чтила активистов Сопротивления, расщедрилась на 30 фунтов. Артур Кёстлер передал ей с оказией 5 фунтов. Несколько постоянных авторов «Хорайзона» отсчитали по 10-шиллинговой банкноте. Большинство кидало по полкроны или по двухшиллинговой монетке в коробку с надписью «Белая роза», стоявшую в редакции. Джейн воспользовалась также 50 фунтами, доставшимися ей в наследство от дяди. И она подозревала, что отданные ей Соней 5 фунтов были взносом от Оруэлла. Тем летним вечером в Либенау, показав Роланду письмо Коннолли, Джейн вынула из коробки свои семь дневников. В них она постаралась передать то ощущение свободы, которое сопровождало ее во время того путешествия из Лондона в Мюнхен через Париж и Штутгарт, ставшего самым восхитительным событием в ее жизни. Она была не послушной дочерью своих родителей, не скромной офисной служащей, не презираемой простушкой и глупышкой, притулившейся в углу редакции, и пока еще не преданной женой. Впервые в ее жизни она сделала серьезный выбор, сама придумала для себя миссию и отправилась на поиски приключений. Она не нуждалась ни в чьей заботе. Она целиком полагалась на свой ум и собиралась стать писателем.

Проведя три недели во Франции, она, к своему удивлению, в случайной беседе получила приглашение на ужин в офицерской столовой около Суассона. Она уговорила упрямого сержанта-валлийца позволить ей проехать в кабине его грузовика последние тридцать миль до немецкой границы. Она отвергала фривольные приставания военных и гражданских. А американский лейтенант, с кем у нее возник короткий роман, довез ее от Мюнхена до Штутгарта в своем джипе. В школе она овладела азами французского и немецкого, а вскоре уже свободно говорила на обоих языках. «Я стала самой собой! – сказала она Роланду. – А потом потеряла себя!»

Эти дневники были ее тайной. Генрих о них не знал. Но Роланд, если бы захотел, мог показать их Алисе. Джейн оставила его в саду одного, а сама пошла в дом готовить ужин. Первая страница первого дневника, исписанная каллиграфическим почерком, сообщала, что 4 сентября 1946 года она поехала третьим классом на вновь пущенном экспрессе «Золотая стрела» из Лондона в Дувр, а затем на французской версии экспресса «Флеш д’Ор» из Кале в Париж. Если она и смотрела на лица пассажиров или выглядывала из окна вагона на бескрайние пейзажи освобожденной Пикардии, в дневнике она не оставила об этом никаких записей. Она возобновила дневник в Париже.

«Местами замызганный, а местами шикарный город. Поразительно: никаких следов разрушений. Магазины безлюдны». Она усердно упражнялась в журналистских навыках, описывая свой крошечный отель в Латинском квартале и его propriétaire[23], драку перед булочной, группку снова появившихся в городе американских туристов, которым оказали чрезвычайно холодный прием в местной табачной лавке. Она стала свидетельницей препирательств между офицером британского флота, хорошо говорившим по-французски, и типом «с внешностью французского интеллектуала». Далее шло изложение их позиций. Офицер, слегка пьяный: «Только не говорите мне, на чьей стороне воевала Франция! Ваши сражались и убивали наших солдат в Сирии, Ираке и в Северной Африке. Ваши военные корабли что-то не вышли из Мер-эль-Кебира в Портсмут, чтобы соединиться там с нашим флотом, поэтому мы и были вынуждены их атаковать. А теперь мы еще узнаем, что ваши жандармы здесь, в Париже, конвоировали три тысячи французских детей на Восточный вокзал, откуда их повезли в лагеря смерти. А все потому, что они, как оказалось, евреи». Седоватый интеллектуал, тоже слегка пьяный: «Говорите тише, месье. Вас могут убить за такие слова. Ваша версия событий ошибочна. Эти корабли остались бы верны Франции. Потом, когда немцы попытались захватить наши корабли в Тулоне, мы их первые потопили. Мой зять был до смерти замучен в гестапо. Они убили почти всех жителей деревни рядом с моим родным городом. А бойцы «Свободной Франции» сражались бок о бок с вами, и сражались мужественно. Тысячи французов погибли в ходе освобождения от снарядов, выпущенных с ваших кораблей. Движение Сопротивления воплощало истинный дух Франции!» При этих словах все присутствующие в баре завопили: «Vive la France!» А я продолжала записывать, притворившись, будто ничего не слышала».

Она разрешила Роланду взять дневники на ночь. Он читал их после ужина, а потом перед сном, когда они легли рядом в кровати, Алиса начала читать первый, а он к этому времени уже дочитывал эпизод с «очень занятной» вечеринкой с британскими офицерами в Суассоне, «в чудесном доме с парком и озером». Больше всего Роланда поразила доверительная интонация и точность ее прозы. Больше того, она явно обладала даром блистательных и довольно смелых описаний. Полторы страницы, посвященные ее роману с американским лейтенантом Бернардом Шиффом, удивили его. Джейн Фармер писала, что никогда в жизни не встречала столь щедрого на ласки любовника, «столь экстравагантно старающегося доставить женщине удовольствие», что сильно отличало его от знакомых ей английских мужчин, которых интересовало лишь поспешное «туда-сюда». Ни на секунду не забывая о том, что родители его жены находятся за этой тонкой стенкой, он шепотом читал описание орального секса Джейн с Шиффом. Алиса сказала ему шепотом: «Она, скорее всего, забыла об этом. Она бы умерла от мысли, что я это могу прочесть».

Два дня спустя они оба прочли мюнхенские дневники от начала до конца. Перед обедом они пошли прогуляться по Либенау, вдоль набережной Гросе-Ауэ до замка. Алиса пребывала в возбужденном состоянии, не в силах забыть прочитанное, которое ее немного смутило, если не сказать покоробило. Почему мать никогда не упоминала об этих дневниках? Почему она дала их прочитать Роланду, а не ей? Джейн следует их опубликовать. Но она не посмеет. Генрих никогда ей этого не позволит. Внутри семьи «Белая роза» была его собственностью, хотя помимо него было еще немало уцелевших. Он давал интервью нескольким ученым, историкам, журналистам. Он не был важным деятелем движения и никогда не делал вид, что был. С ним консультировались, когда решили поставить фильм о тех событиях. Но увидев, что получилось в итоге, он был крайне разочарован. Им не удалось отобразить реальные события и реальных людей. «Шолли, Ганс и Софи, они были совсем не такие, они и выглядели совершенно иначе!» Он так сказал, хотя и признался, что едва был с ними знаком. Газетные статьи, научные эссе, книги, которые стали затем выходить, его также не радовали. «Их там не было, откуда им знать. Страх! Теперь это все стало историей – это уже не настоящее. Все это только слова. Они не понимают, как молоды мы были. Им не понять наших чувств тогда. Сегодняшние журналисты все сплошь атеисты. Они не желают вникать в то, насколько сильна была в нас религиозная вера».

Ни одно описание «Белой розы» его не удовлетворяло. И дело было не в точности деталей. Ему было больно сознавать – то, что для них было живым переживанием, теперь превратилось в голую идею, в туманное представление, возникшее в сознании чужих людей. Ничто не могло соответствовать его воспоминаниям. Даже если дневники его жены и были способны вновь оживить далекое прошлое, они грозили отвести ему неправильную роль в тех событиях – так считала Алиса, и Роланд полагал, что она права. Ее отец был упрямец с допотопными взглядами. Как это так? Джейн – независимая женщина, колесившая по Франции и Германии и занимавшаяся сексом с первыми встречными! Опубликовать дневники, пускай даже в маленьком частном издательстве, – это просто немыслимо! Джейн никогда не пошла бы наперекор его воле. Она сделала лишь одну мятежную уступку – разрешила дочери и Роланду тайком сделать фотокопию дневников и взять их с собой в Лондон. Тоже своего рода публикация. Накануне отъезда они нашли типографию в Нинбурге и провели там целый день, дожидаясь, пока медленная, то и дело запинавшаяся машина снимет копии со всех страниц дневников. Они спрятали получившиеся 590 страниц в пакете для покупок. Когда они возвращались по набережной с этим пакетом, Алиса рассказывала Роланду об отце. Это был семидесятилетний добряк, с устоявшимися консервативными взглядами. Его воспоминания о движении «Белая роза» и его мнение о нем были непоколебимыми. И он не хотел их усложнять. Что же до орального секса – при мысли об отце, набожном и правоверном христианине, читающем об энергичных упражнениях какого-то лейтенанта сорок лет назад, Алиса разразилась таким безудержным хохотом, что ей пришлось даже привалиться к дереву.

Роланд вспомнил про их прогулку по Либенау, когда поднял с кухонного стола открытку и пошел наверх принять душ. Да, в то лето 1984 года, после того как Алиса прочитала дневники матери, у нее возникло странное, быстро менявшееся настроение. Поначалу они подробно обсуждали дневники, а потом тема сама собой забылась. Зимой они переехали в Клэпхем[24], вот-вот должен был родиться ребенок, Дафна и Питер ожидали своего третьего, и оба, предвкушая пополнение семейства, тогда много общались – повседневные заботы заставили их позабыть обо всем постороннем. А полузабытая фотокопия дневников была завернута в газету и убрана в ящик комода в спальне.

Подойдя к лестнице, он остановился и прислушался. Лоуренс не издавал ни звука. В спальне он сунул грязную одежду в корзину для грязного белья. Радиоактивная одежда, собравшая всю чернобыльскую пыль. Он почти уже верил в это. Он стоял в ванне под кое-как закрепленной лейкой душа, которая свисала из голой стены, и смывал с себя грязь. Воспоминания имеют короткий период полураспада. Когда они спешили по улочкам Либенау, чтобы не опоздать к ужину, он подумал, что эти дневники могут заставить Алису по-новому взглянуть на мать, больше ее любить, что ли, испытывать меньше желания с ней ссориться. Но произошло прямо противоположное. В последний день они буквально не могли находиться рядом. Словно надоевшая друг другу старая семейная пара, упустившая шанс вовремя расстаться, они то и дело обменивались колкостями. Шестидесятичетырехлетняя Джейн обращалась со своей дочкой как с соперницей, которую требовалось поставить на место. Стоило им вернуться с прогулки, как Алиса затеяла с матерью ссору из-за назначенного времени ужина. А сидя за столом, они принялись с жаром спорить по поводу политики Христианско-демократического и Erziehungsgeld – предложенного Гельмутом Колем законопроекта о пособиях по уходу за детьми. Ссора завершилась только после того, как Генрих, сжав кулак, стукнул им по столу. А сидя в саду, они стали цапаться из-за череды мероприятий во время детского семейного праздника в голландской рыбацкой деревне Хинделоопен. Когда Роланд, ложась в тот же вечер в постель, спросил у Алисы, какая кошка пробежала между ней и матерью, она ответила:

– Это наши обычные отношения. Я хочу домой.

А потом он проснулся среди ночи и увидел, как она плачет. Что было необычно. Она не сказала ему, в чем причина. Она уснула у него на локте, а он лежал на спине и размышлял о молодой Джейн Фармер и о поразивших ее впечатлениях от поездки в Мюнхен.

* * *

Лейтенант Шифф ее предупредил. Она хоть и следила за развитием военных действий, но пропустила сообщения о семидесяти крупных авианалетах на город. Она вылезла из джипа на перекрестке близ развалин бывшего центрального вокзала. Мюнхен лежал в руинах. И она чувствовала свою «личную ответственность». Смехотворное чувство, подумал Роланд. Город выглядел ужасно, писала она в дневнике, как Берлин. «Это куда страшнее, чем бомбежки Лондона». Наконец она подарила Бернарду прощальный поцелуй, не дав ему фальшивых обещаний, что они когда-нибудь еще увидятся. У него была жена и трое детей в Миннесоте, и он показывал ей фотографии своего счастливого семейства. Он укатил, а она подхватила чемодан и сжала в свободной руке «Бедекер» издания 20-х годов. Встав в теньке, раскрыла путеводитель и стала разглядывать складную карту города. Но она не могла понять, где находится: на улицах не было вывесок. Вокруг нее простиралась каменная пустыня, было, к несчастью, очень жарко. На дорогах из-под колес редких машин – в основном американских военных грузовиков – вздымались облака кирпичной пыли, взвесью висевшие в неподвижном воздухе. Все здания, возле которых она остановилась, были без крыш. А окна зияли «огромными дырами в форме неровных прямоугольников». Шестнадцать месяцев спустя после окончания войны щебенку и мусор сгребли в «аккуратные горы». Она с удивлением заметила неспешно скользивший по улице старенький трамвай с пассажирами. На улице было немало людей, поэтому она убрала карту и воспользовалась школьными знаниями немецкого. Ее акцент не вызвал у пешеходов враждебности. Впрочем, и особой доброжелательности они не проявили. Через час, едва не заблудившись из-за неверных или плохо ею понятых указаний, куда идти, она нашла нужный дом – пансион близ Гизела-штрассе, рядом с университетом и неподалеку от Английского сада.

Она была удивлена – как все время удивлялась, колеся по Франции, тому, что есть отели и специально обученные люди, которые меняли постельное белье и готовили еду из того, что можно было найти в продаже. Быстро же после разрушительной войны все вернулось к нормальной жизни. В других местах с едой были перебои. Сгоревшие танки на обочинах шоссе были привычной подробностью пейзажей. Везде валялся оставшийся после войны мусор. В одной французской деревушке она видела лежавшее поперек мостовой почерневшее крыло сбитого истребителя. По непонятным ей причинам никто не собирался его убирать. Шоссейные дороги и уцелевшие железнодорожные вокзалы были забиты толпами людей, лишенных всего, уцелевших евреев из концлагерей, бывших солдат и военнопленных, беженцев из советской зоны оккупации. Десятки тысяч были заключены в фильтрационные лагеря. Повсюду она видела «бездомных, грязь, голод, горе и ожесточение».

Две трети города лежало в руинах. Но были здесь и укромные уголки, где сохранилась нормальная жизнь и куда не упала ни одна бомба. Ее крошечный номер на четвертом этаже был покрыт пылью и пропах влажной затхлостью, но на кровати лежало пухлое стеганое одеяло – что в ту пору казалось заезжей англичанке настоящей экзотикой. Стоя у окна и глядя туда, где, по ее предположению, протекала река, она могла «почти убедить себя, что недавнего безумия никогда не было». Этот пансион, насколько она могла судить, был полностью заселен американскими офицерами и сотрудниками гражданской администрации. Спускаясь по лестнице из своего номера, она слышала из-за закрытых дверей перестук пишущих машинок. Над лестничными пролетами висел густой аромат табачного дыма.

На следующее утро она совершила короткую прогулку до главного здания университета на Людвиг-штрассе. Там ее направили на второй этаж. Она прошла по длинному коридору с колоннадой, наполненному студентами. Еще более неожиданный признак нормальной жизни. Она остановилась перед кабинетом администрации, чтобы еще раз мысленно пробежаться по своему запасу немецких слов. В прямоугольном зале с высокими окнами она увидела не меньше десятка то ли секретарей, то ли делопроизводителей. Но сколько она ни искала глазами стол приема посетителей, не нашла, и тогда она, не обращаясь ни к кому конкретно, громко произнесла по-немецки заученную из учебника фразу. Все головы повернулись к ней.

– Entschuldigung. Guten Morgen![25]

И далее она пояснила, что пишет статью о движении «Белая роза» для известного лондонского журнала. Может ли кто-нибудь помочь ей найти людей, к кому она могла бы обратиться? Она была готова к не слишком дружелюбной реакции. Шесть главных членов движения, Ганс и Софи Шолль, трое друзей-студентов и один профессор были приговорены к смерти и казнены на гильотине. Затем последовали и другие казни. Когда новость об этом распространилась по городу, две тысячи студентов собрались на митинг и шумно одобрили эти казни. Предатели. Коммунистические выродки. А что будет сейчас? Еще слишком мало времени прошло, да и это было настолько позорно, что, возможно, они едва ли готовы как-то выразить свои чувства помимо смущенного молчания. Но вопреки ее ожиданиям раздались одобрительные возгласы. Две машинистки встали из-за столов и, улыбаясь, устремились к ней.

Три года назад эти сотрудники университетской администрации вполне могли бы с негодованием сплюнуть при одном только упоминании о «Белой розе». В новой ситуации Мюнхенский университет решил отождествить себя с мятежной группой, выразить чувство гордости ее мужеством и четкой моральной позицией. Никакая другая колыбель немецкой науки не могла бы похвастаться таким количеством мучеников. Шолли, Алекс Шморель, Вилли Граф, Кристоф Пробст, профессор Курт Губер были славными мюнхенцами. Перед лицом всеобъемлющей и жестокой государственной власти их сопротивление имело сугубо интеллектуальную направленность. «Эти дети были так юны, так отважны!» Кто мог бы пытаться разубедить администрацию университета, включая ее низших сотрудников, в том, что эти борцы символизировали возврат храма науки к своему истинному предназначению? Свободомыслие! «А ведь некогда, – писала Джейн в дневнике, – это был университет, связанный с именами Макса Вебера и Томаса Манна, – и вот он вновь стал таким!»

Первой к ней подошла толстушка лет шестидесяти в очках, которые увеличивали ее глаза и придавали сходство с «добродушной лягушкой». Она взяла Джейн за локоть и развернула к шкафу с документами. Потом достала оттуда тонкую пачку фотокопий и передала ей:

– Hier ist alles, was Sie wissen müssen.

«Здесь все, что вам нужно знать».

Это были копии шести брошюр «Белой розы» объемом меньше двух страничек каждая, которые через Швейцарию и Швецию доставлялись в Лондон. Там их размножали на копировальных машинах миллионными тиражами и сбрасывали с английских военных самолетов по всей Германии. Джейн ничего этого не знала и оттого чувствовала себя дурой. Она-то считала листовки редкостью, думая, что они все давным-давно собраны и уничтожены гестапо. Об этом наверняка знали Маггеридж и его знакомые. Скорее всего, все в редакции «Хорайзона» знали об этом и полагали, что и она тоже знает.

Другие сотрудники Мюнхенского университета написали ей имена и адреса. При этом возникали мелкие разногласия. Она слышала, как кто-то восклицал вполголоса: «Да она там больше не живет!» и «Он врет. Ни в чем он не участвовал!». Было названо имя сестры казненных – Инга Шолль. Она, вероятно, живет в семейном доме в Ульме. Нет, возразил кто-то, она в Мюнхене. Ходили слухи, что она пишет мемуары. Она долго сидела в концлагере и все еще приходила в себя. Возможно, она не захочет об этом говорить, уверяли одни. Нет, захочет, настаивали другие. В этой перепалке не чувствовалось враждебности. Общим настроением, по оценке Джейн, были энтузиазм и гордость.

В университетской администрации она провела час. За это время она не переставала волноваться, что войдет начальник и выразит свое недовольство суматохой, которую вызвала просьба Джейн. Но начальник уже находился в комнате. Это был «лохматый мужчина в темном костюме, который был ему велик на два размера». Именно он и объяснил ей, в какой последовательности следует читать копии листовок – первые четыре были напечатаны летом и осенью 1942 года и тайно распространены в Мюнхене и ближайших к нему городках. Последние две были написаны в начале следующего года после того, как Ганс Шолль, Пробст и Граф вернулись с Русского фронта, где служили санитарами. А самая последняя листовка появилась за день-два до того, как гестапо арестовало всю группу. Еще он обратил внимание Джейн на различия между пятой и шестой листовками.

Распрощавшись со всеми и поблагодарив за помощь, Джейн дала обещание прислать экземпляр журнала со своей статьей. На Людвиг-штрассе ею овладело нетерпение. Она остановилась на углу, вытащила скрепленные листки бумаги и прочитала первый заголовок: «Листовка «Белой розы». Ее немецкий был достаточно хорош, чтобы она смогла осилить первое предложение без словаря: «Ничто так не позорит цивилизованную нацию, как готовность без сопротивления позволить «управлять собой» клике авантюристов, оказавшейся во власти своих порочных инстинктов».

Она отвела полстраницы своего дневника впечатлениям от прочитанного. Роланд предположил, что она писала эти строки, уже прочитав все шесть брошюрок. «Ничто так не позорит цивилизованную нацию… Я словно читала перевод латинского текста, принадлежащего перу видного античного мыслителя… Это вводное заявление, выдержанное в столь возвышенном тоне, было написано современным человеком, студентом, всего-то двадцати с лишним лет, с жгучей страстью к интеллектуальной свободе и с безошибочным чувством бесценной художественной, философской и религиозной традиции, оказавшейся под угрозой уничтожения. Я ощутила восторг, это было потрясение сродни беспамятству… я словно влюбилась… Ганс Шолль, его сестра Софи и их друзья, чуть ли не единственные среди всех немцев, возвысили свои тишайшие голоса против тирании, не ради политики, но во имя самой цивилизации. И теперь они мертвы. Три года как мертвы, и я оплакивала их, стоя на углу Людвиг-штрассе. Мне так хотелось познакомиться с ними, так хотелось, чтобы они сейчас были со мной. Я шла обратно в отель, обуреваемая печалью, словно скорбя по своему погибшему возлюбленному».

Она не покидала номер, покуда не перечитала и не законспектировала все листовки. Как же это было опасно, какое мужество требовалось, чтобы назвать Третий рейх «духовной тюрьмой… механическим государственным аппаратом, в котором господствуют преступники и пьяницы» и утверждать, что «все слова, произнесенные Гитлером, являются ложью… Его рот – это зловонные врата ада». И все эти заявления были помещены в оправу научных идей прошлого. Гете, Шиллер, Аристотель, Лао-цзы. У нее возникло ощущение, будто она «делает упражнения по какому-то учебному предмету». Она вполне отдавала себе отчет в том, как близкое знакомство с авторами подобных текстов могло развить и обогатить любовь к свободе. Она вдруг почувствовала «злость, даже отвращение» к тому, что ее родители совершенно бездумно и потому, что она была девочкой, никогда не предлагали ей ту же привилегию, какой насладился ее брат, – получить университетское образование. Он все еще служил в армии – брат был капитаном Королевской артиллерии и участником славной войны. И она, сидя на кровати в своем крошечном номере мюнхенской гостиницы с видом на Английский сад, приняла решение, что как только вернется домой, как только отдаст статью в редакцию, то непременно поступит в университет. Будет изучать философию или литературу. А лучше и то и другое. Это будет ее личный акт… но чего именно? Сопротивления, уважения. Ее дань уважения «Белой розе». Она выписала отдельные фразы из листовок. «Самые вопиющие преступления» государства – это преступления, которые в массовом порядке попирают все стандарты человечности… Никогда не забывайте, что все граждане заслуживают того режима, с которым хотят ужиться… наше нынешнее государство – это диктатура зла». И из Аристотеля: «Деспот бесконечно предрасположен к разжиганию войн». В самом конце первой листовки, после двух величественных строк из «Пробуждения Эпименида» Гете, простая, проникнутая надеждой просьба тронула ее своим пафосом: «Пожалуйста, сделайте как можно больше копий этой листовки и распространите их».

«…После вторжения в Польшу 300 тысяч евреев было там уничтожено самым зверским образом». Ганс Шолль и его единомышленники страстно желали растормошить немецкий народ, избавить его от бездействия, от апатии «перед лицом этих отвратительных преступлений, преступлений, унижающих человеческий род… тупое безволие немецкого народа только поощряет всех этих фашистских преступников». Покуда они не предпримут решительных действий, никто не сможет снять с себя бремя вины, потому что каждый «виновен, виновен, виновен». Финальная фраза четвертой листовки: «Мы не будем молчать. Мы – твоя грешная совесть. «Белая роза» не оставит тебя в покое!» Но оставалась еще надежда, потому что еще не поздно: «Теперь, когда мы воочию увидели, что они такое, нашим первым и единственным долгом, святым долгом каждого немца должно стать уничтожение этих чудовищ!» В условиях тотальной и порочной власти государства единственная наша возможность – это «пассивное сопротивление». Тихий саботаж на фабриках, в лабораториях, в университетах и во всех сферах искусства. «Не жертвуйте средств на общественные нужды… Не участвуйте в сборе металлолома, тканей и тому подобных мероприятиях».

Тон последних двух листовок стал возвышенным. Эти брошюрки теперь назывались «Листовки Сопротивления» и «Борцы-собратья по Сопротивлению!». В пятой заявлялось, что после перевооружения Соединенных Штатов войне придет конец. Пора немецкому народу отречься от национал-социализма. Гитлер «ведет Германию в бездну. Гитлер не может выиграть войну, он может лишь ее продлить… Возмездие уже близко». «Верно, – строго заметила Джейн в своем дневнике, – но пока еще рано об этом говорить».

У оппозиционного движения «Белая роза», похоже, не было никакого политического проекта на будущее. Но потом в последней и самой короткой листовке, написанной в январе 1943 года, Джейн прочитала: «Только при широком сотрудничестве всех народов Европы можно проложить путь к возрождению… Германия завтрашнего дня будет федеративным государством».

Софи Шолль схватили, когда она распространяла эту шестую листовку в том самом университетском здании, где сегодня побывала Джейн. Вахтер заметил, как она разбрасывала листки из светового окна на крыше главного входа. Он донес на нее – и это был конец. К тому моменту немецкие войска получили отпор под Сталинградом. Там произошла кровопролитная битва беспрецедентных масштабов. И эта битва стала справедливо считаться переломным моментом в войне. «330 тысяч немцев были безжалостно отправлены на бессмысленную смерть и уничтожение благодаря блестящей стратегии, разработанной бывшим рядовым, сражавшимся на фронте Первой мировой войны. Спасибо тебе, фюрер!» В последнем абзаце последней листовки содержался обращенный к молодым немцам призыв восстать «во имя интеллектуальных и духовных ценностей… интеллектуальной свободы… высокой идейности». Немецкая молодежь должна «уничтожить своих угнетателей… и учредить новую Европу духа… Погибшие в Сталинграде молят нас действовать». И последняя пронзительная фраза: «Наш народ готов восстать против национал-социалистического порабощения Европы, охваченный энтузиазмом нового обретения свободы и чести». Этими словами, исполненными воодушевления и надежды, текст завершался. После произведенных арестов события завертелись очень быстро: состоялся показательный процесс с предрешенным финалом, после чего последовали и первые казни. Головы трех молодых людей, обладавших горячими сердцами и беспримерным мужеством, отсекли от их тел. Софи Шолль, самой юной из них, был всего двадцать один год.

Джейн полчаса лежала на кровати, в полном изнеможении и экзальтации. Она предалась, как было написано в ее дневнике, «приятному порыву самокритики». Сейчас ее собственная жизнь казалась ей мелкой и бесцельной. Позади громоздился бесформенный ворох недель. Она прожила эти годы войны словно в забытьи, печатая в министерском машбюро какие-то дурацкие письма. За все годы она ни разу не осмелилась совершить нечто запретное, помимо выкуренной тайком сигаретки в четырнадцатилетнем возрасте в роще рододендронов за школьным стадионом. Во время немецких бомбежек Лондона ей всегда везло, но разве это можно считать личным достижением? Она переживала тяготы войны вместе со всеми, как все. Она ни разу не встала на чью-то защиту, ни разу не рискнула жизнью ради идеи, ради принципа. И что теперь? Она не ответила на свой вопрос. «Голод дал о себе знать. Я не ела весь день». Но в тот вечер еды в гостиничном ресторанчике не оказалось. Она пошла бродить по университетскому кварталу в поисках недорогой забегаловки. «Я чувствовала себя по-другому, я становилась другим человеком. Я была готова начать новую жизнь». Наконец она нашла киоск, где купила «отвратительную сосиску на куске плесневелого хлеба. Сосиску спасла только горчица».

Логичным ответом на вопрос «И что теперь?» было еще раз пробежаться по списку людей, связанных с «Белой розой», написать статью и отправиться в Ломбардию. Среди руин Мюнхена жизнь показалась ей «вполне многообещающей». Она вообразила себя почетным членом группы Сопротивления. Она продолжит их работу, поможет построить новую Европу, о которой они мечтали. Тут мог быть ценен даже скромный вклад, такой, как желание облагородить британскую кухню, как она написала в игривом тоне, «описывая искусство оссо буко!». Спустя четверть века, узнав, что ее страна наконец-то присоединилась к европейскому проекту, она испытала восторг при мысли о том, что это соответствовало мечтам ее молодости. Между тем, находясь здесь, она в последующие десять дней посвятила себя попытке написания истории «Белой розы».

Ее первой ошибкой стало предположение, будто люди, с которыми МИ-6 посоветовала ей связаться, обладают некоей привилегированной информацией. Она обошла чуть ли не весь город со своим «Бедекером» под мышкой, да все без толку. Три наводки оказались бесполезными. В первом адресе значился многоквартирный дом начала века, и от него остались одни развалины. Вторым в списке оказался небольшой дом на узкой улочке в Швабинге, но там сейчас жила итальянская семья, и они ничего не знали. Третий дом, тоже в Швабинге, уцелел, но при взгляде на него стало понятно, что в нем уже много лет никто не жил. В хаосе войны, а потом в суматохе послевоенных месяцев никто не задерживался в одном месте надолго. Ей больше повезло с наводками, полученными в университете, хотя и тут многие имена и адреса никуда не привели. Первым ее успехом стала часовая беседа с подругой Эльзы Гебель – бывшей политической заключенной, участницей движения, занимавшейся учетом арестованных гестапо. Гебель тесно общалась с Софи Шолль в ее последние дни на свободе и даже провела с ней четыре дня в одной камере. Это были сведения, что называется, не из первых рук, но Джейн поверила своей собеседнице Стефани Руде, энергичной и умной женщине. Гебель собиралась написать собственные воспоминания о тех событиях, и они вполне могли бы войти в книгу, которую писала Инге Шолль. Стефани не сомневалась, что Шолль обрадовалась бы, если бы Гебель смогла поговорить с Джейн.

Софи Шолль призналась тогда Эльзе, что всегда была уверена: если ее поймают за распространением листовок или за выведением краской слова «Свобода!» на мюнхенских стенах, это будет стоить ей жизни. После первого ночного допроса она вернулась в камеру, тихая и спокойная. Когда ей предложили дать признание в том, что ошибалась в своих взглядах на национал-социализм, она отказалась. Ошибались, заявила она, те, кто ее арестовал. Но узнав, что Кристоф Пробст также оказался в застенках, она пала духом. У него было трое маленьких детей. Потом она вновь взяла себя в руки, обретя опору в религиозной вере и убежденности в правоте их дела. Она убедила себя, что вторжение сил союзников не за горами – и тогда война закончится в считаные недели. Она осталась убеждена в том, что национал-социализм – это зло, и считала, что если Гансу, ее брату, суждено умереть, то и она тоже умрет. На заседаниях «народного суда» она сохраняла спокойствие. После вынесения приговора ее перевели в Штадельхаймскую тюрьму, куда также отправили ее брата и Пробста. Перед казнью Шоллям позволили повидаться с родителями.

Все, что Джейн услышала во время этого и других интервью, должно было оформиться в легенду. «Белая роза» стала хрестоматийным материалом школьных учебников истории, сюжетом плохих стихотворений, темой сентиментальных рассуждений о святом долге, драматических кинолент и назидательных детских книжек, а также бесконечных научных штудий и лавины докторских диссертаций. История «Белой розы» стала преданием, в котором послевоенная Германия нуждалась как в основополагающем нарративе нового федеративного государства. Она стала сверкающим мифом, настолько удачно освоенным и с энтузиазмом подхваченным официозной пропагандой, что в последующие годы она должна была неминуемо провоцировать цинические усмешки или того хуже. А разве Ганс Шолль не был когда-то звеньевым в гитлерюгенде? А разве ваш обожаемый музыковед профессор Пробст не был антисемитом и разве влияние этих его настроений не просматривается в тексте второй листовки, где содержится вот такая любопытная оговорка: «вне зависимости от того, какую позицию мы занимаем в еврейском вопросе»? Многие немецкие левые осуждали Губера, традиционного консерватора, за то, что он, как и нацисты, был «антибольшевиком». Другие не могли понять, чем эти молодые христиане отличаются от прочих. Только военная мощь Соединенных Штатов и Советской России могла разгромить нацизм.

Но Джейн была убеждена, что для всякого, кто прочитает историю сопротивления одиночек, сражавшихся, покуда страна лежала в руинах, а половина населения голодала, и каждый немец только начал пробуждаться от ночного кошмара, в который все немцы, или почти все, внесли свою лепту, станет вдохновляющим откровением, началом покаяния. И она оказалась в нужное время в нужном месте, готовая написать и опубликовать первый подробный рассказ об этом сопротивлении.

В течение недели она поговорила с десятком людей, в той или иной мере имевших отношение к интересующей ее организации. Ей повезло получить получасовую аудиенцию с Фальком Гарнаком, который в то время случайно оказался в Мюнхене. В прежние годы он был директором Национального театра в Веймаре. Он был связан с многочисленными и разобщенными группами немецкого Сопротивления. Именно он в свое время договорился о встрече Ганса Шолля с берлинской группой противников режима. Но так вышло, что обговоренная заранее дата встречи оказалась днем казни Ганса. Разные источники рассказали Джейн о знаменитом официальном мероприятии, состоявшемся в Мюнхенском университете, когда перед собранием студентов, среди которых были и ветераны войны – инвалиды, выступил один из руководителей национал-социалистической партии гауляйтер Пауль Гизлер. В соответствии со своей линией пассивного сопротивления Шолли уклонились от участия в этой встрече. В напыщенной и язвительной речи Гизлер призвал немецких студенток беременеть ради фатерлянда. В этом, провозгласил он, заключается их патриотический долг. А женщин, кто «недостаточно привлекателен, чтобы найти себе партнера», он пообещал познакомить со своими адъютантами. Студенты встретили его речь громким улюлюканьем, топотом ног и свистом и покинули аудиторию – это было неслыханное выражение протеста против партии. Как выяснилось, «Белая роза» отнюдь не была такой уж одинокой. Джейн встретилась с Катариной Шюддекопф, а потом коротко пересеклась и с Гизелой Шертлинг, подружкой Ганса Шолля – так Джейн максимально сблизилась с ядром группы. Катарина показала ей фотографии Шоллей, Графа и Пробста. И Шюддекопф, и Шертлинг – обе отсидели в тюрьме за политическое инакомыслие.

Теперь у Джейн набралось достаточно фактического материала о шести главных активистах движения, включая профессора Губера. Вечером накануне ее двух последних интервью она написала первый абзац будущей статьи для «Хорайзона». Наутро она снова отправилась в Швабинг, на этот раз чтобы встретиться со старшекурсником факультета права Мюнхенского университета Генрихом Эберхардтом. Это благодаря его энтузиазму стены мюнхенских домов были покрыты надписями «Долой Гитлера!» и «Свобода!», и это он отправился в Штутгарт и другие города Германии, где распространял четвертую, пятую и шестую листовки. Несколькими годами ранее, когда служил во Франции, он был ранен в ногу крупнокалиберной пулей, признан «годным к нестроевой» и получил длинный отпуск для продолжения учебы. В группе он познакомился с разными людьми, но так и не стал полноценным членом движения. Он был знаком с Лео Самбергером, одним из молодых юристов, с ужасом и стыдом наблюдавших за ходом процесса над Шоллями и Пробстом. Джейн сочла, что с ним будет интересно побеседовать.

Как всегда пунктуальная, Джейн приехала на встречу ровно в десять. Комната Генриха на первом этаже общежития, что показалось ей необычным, была просторная, со вкусом обставленная и хорошо освещенная благодаря застекленной двери, что вела в садик. Когда он ее поприветствовал, Джейн слегка вздрогнула, узнав его. У нее возникло ощущение, будто все ее прошлые знакомства были всего лишь подготовкой к этой встрече. Иначе говоря, это ощущение несколько исказило и обмануло уже сложившиеся у нее суждения. Высокий молодой парень с тихим голосом и легкой хромотой, который пожал ей руку и жестом пригласил присесть на стул, был словно двойник Шолля, Пробста, Шморелла и Графа, вместе взятых. Подобно им всем, он держал в руке трубку, но сейчас незажженную. Она отметила в нем энергичность и привлекательность Ганса, открытый честный взгляд Кристофа, изящество Алекса и мечтательное глубокомыслие Вилли – вкупе с зачесанной назад, как у него, гривой темных волос. Джейн сделала мгновенный вывод: Генрих был олицетворением «Белой розы». Даже в тот волнующий момент она отдавала себе отчет в том, что находится в странном, возможно, полубредовом состоянии, но ей было все равно. Она была очарована им. У нее немного тряслись руки, когда она присела на стул и вытащила из сумки записную книжку. Важным тоном, за которым, подумала она, скрывалась его добродушная ирония, он похвалил ее блестящий немецкий. А когда он встал со стула и пересек комнату, чтобы сварить ей чашку своего жуткого кофе, она заметила на его письменном столе открытые книги по правоведению и фотоснимок в рамке – как она предположила, его родителей. И ни малейшего признака подруги. Она взяла кофе, изо всех сил стараясь держать ее так, чтобы чашка не дребезжала о блюдце. Она терпеливо отвечала на его вежливые вопросы о ее путешествии из Англии, об обстановке в Париже и в Лондоне, о карточках на питание. Она из всех сил старалась произвести на него хорошее впечатление.

После обмена учтивыми репликами Джейн аккуратно вывела разговор к теме суда. Что узнал Генрих от своего друга Самбергера? Теперь, когда их беседа плавно перетекла к сопротивлению, Генриха больше заинтересовало обсуждение других групп, с которыми контактировала «Белая роза». Сам он был родом из Гамбурга, города, имевшего славную традицию враждебного отношения к Гитлеру. Ганс Шолль навел там контакты с радикалами, которых интересовали диверсии в стиле французского Сопротивления. Они даже предприняли попытку раздобыть нитроглицерин. Еще они установили связи с ячейками во Фрайбурге и Бонне. Штутгарт был отдельный случай. И, наконец, была еще берлинская группа, находившаяся под непосредственным влиянием «Белой розы». Он говорил тихим спокойным голосом, и ей нравилось его звучание. Но его рассказ о многочисленных антинацистских группах в разных уголках Германии вызвал у нее глухой протест. Он только все усложнял. И она с досадой думала о том, что не сможет втиснуть в 5 тысяч слов все подробности о разрозненных и малоэффективных группах сопротивления, особенно тех, что возникли после Сталинградской битвы и нескончаемых бомбежек рейнских городов. Ей хотелось узнать как можно больше только о «Белой розе». Она же была связана этой узкой темой. Почему же Генрих настойчиво уходил от нее? Она упрямо задавала ему наводящие вопросы, и он наконец начал выкладывать ей все, что узнал от своего друга и прочих людей. Его голос стал еще тише и каким-то монотонным. Джейн даже подалась вперед, чтобы лучше его слышать. Ее дневники изобиловали обрывками тюремных и судебных слухов, среди которых попадалось немало сведений из третьих рук, и все это было записано не свойственным ей меленьким почерком, похожим на паучью вязь. От сильных переживаний, наверное, ее рука местами дрожала. Все, буквально все, даже тюремные охранники, даже следователь гестапо Роберт Мор, отмечали, с каким спокойствием и достоинством держались осужденные. Мор был поражен, сколь смиренно восприняла Софи Шолль грядущую смерть. Прощальные письма семье и друзьям, которые Гансу, Софи и Кристофу посоветовали написать, не были доставлены. Вместо этого нацистские власти убрали их в архив. На суде родители Шоллей пришли лишь на самое последнее заседание. Мать упала в обморок, потом очнулась. Судья Фрайслер был известен своими безжалостными приговорами. В его глазах подсудимые умерли еще задолго до начала суда. И когда огласили приговор, Софи отказалась сделать традиционное заявление. Ганс попытался выступить в защиту Кристофа, отца троих детей, в том числе новорожденного. Но Фрайслер оборвал его на полуслове.

Для приведения смертного приговора в исполнение осужденных перевезли в Штадельхаймскую тюрьму на окраине Мюнхена. Охрана немного смягчила правила и позволила Шоллям увидеться с родителями. Жена Пробста все еще лежала в больнице, ослабев от полученной во время родов инфекции. Софи была необычайно красива. Она немного поела сладостей, которые принесла им мать и от которых отказался Ганс. Софи вызвали первой, и она безропотно удалилась. А когда настал черед Ганса, он положил голову на плаху и выкрикнул что-то о свободе – но тут описания расходились.

Генрих замолчал. Он, видимо, заметил, как у Джейн на глаза навернулись слезы. Потом он сообщил, может быть, чтобы ее утешить, что судья Фрайслер погиб при бомбежке.

А потом он сделал добрый жест, который изменил жизни их обоих. Генрих перегнулся через стол и накрыл руку Джейн своей. Отвечая на его ласку, через несколько секунд она повернула ладонь вверх, и их пальцы переплелись. Они слегка пожали друг другу руки. То, что произошло потом, не описано в ее дневнике, но Джейн заметила, что вышла из комнаты Генриха часов в девять вечера. То есть одиннадцать часов спустя. А на следующее утро она написала записку коллеге Курта Губера с извинениями за то, что не пришла на свое последнее интервью.

Джейн не была профессиональной журналисткой. Если в своих изысканиях она оказалась чересчур близка к теме, то сейчас она погрузилась в нее целиком, если не сказать утонула в ней. И какая разница, увлеклась ли она Генрихом или «Белой розой». Охваченной половодьем сильных чувств, она и сама не могла толком этого понять. Ей нужно было и то и другое. Ее слезы, заставившие его положить свою руку на ее руку, были вызваны тем, что она вообразила, как легко сам Генрих мог бы оказаться на плахе. И его обаяние, ум, доброта и отвага могли быть уничтожены одним ударом лезвия.

В течение недели она переехала из своего номерка в пансионе в комнату Генриха в Швабинге. Наступили холодные осенние вечера, но у него в комнате ей было теплее, чем где бы то ни было в Лондоне. Ее жизнь так стремительно поменялась! Она даже подумать не могла, какая же она импульсивная! Днем и ночью они не расставались ни на миг. Генрих отложил подготовку к экзамену по праву. У Джейн не было времени писать статью. Но она не беспокоилась, потому что, когда они бродили по городу, она все равно искала материал о «Белой розе». Генрих показал ей, где жил Ганс Шолль в то время, когда дом принадлежал Карлу Муту, и где члены группы частенько встречались со своими друзьями. Именно там Генрих познакомился с Вилли Графом и Шоллями.

Вместе они пошли к Штадельхаймской тюрьме и на Перлахское кладбище неподалеку, но могил найти не смогли. Возможно, они не там искали. Или же местные власти во времена гауляйтера Гизлера не хотели потакать почитанию казненных мучеников.

Однажды вечером, вскоре после того как она к нему переехала, Генри показал Джейн свое самое ценное сокровище. Оно лежало под стопкой книг, завернутое в траченные молью занавески, между старыми листами картона. Он прятал его всю войну. Это было первое издание альманаха «Синий всадник», опубликованного в 1912 году, своеобразный манифест группы художников-экспрессионистов, работавших в Мюнхене и в его пригородах незадолго до Первой мировой войны. Национал-социалисты считали их искусство «дегенеративным» и подвергли запрету, их картины конфисковывали и распродавали, уничтожали или прятали. Очень скоро, уверял Генрих, когда полотна Кандинского, Марка, Мюнтер, Веревкиной, Макке и многих других вновь вернутся на стены картинных галерей, это издание будет стоит кучу денег. Это был подарок ему на двадцатилетие от зажиточного дядюшки, любившего современное искусство и утратившего почти всю свою коллекцию. С тех пор для Джейн и Генриха «Синий всадник» стал общим любимым увлечением. От розы к всаднику, от белого к синему, от войны к миру – мощное движение, радостно совершавшееся вместе. У Генриха еще был альбом репродукций, датируемый концом 20-х годов, и хотя почти все иллюстрации в нем были черно-белые, Джейн начала разделять его тягу к, как он говорил, «нерепрезентативному цвету».

В необычно теплый для середины октября день они выехали из Мюнхена на позаимствованном у знакомых стареньком мотоцикле и, проехав шестьдесят километров в южном направлении, оказались в городке Мурнау. Это была их дань уважения. Влюбленная пара Василий Кандинский и Габриэла Мюнтер приехали сюда в 1911 году и были очарованы этим местом. Они сняли дом, который впоследствии стал центром группы «Синий всадник». Они утверждали, что и сам городок, и его окрестности послужили для них мощным стимулом к творчеству. Джейн и Генрих тоже были очарованы, бродя по узким улочкам. Возможно, они смотрели на яркие осенние цвета окружающих деревьев и лугов глазами Габриэлы Мюнтер. Как они слышали, у нее до сих пор был свой дом в Мурнау. Много позднее они узнали, что, как и Генрих, она прятала от национал-социалистских властей работы «Синего всадника», но гораздо более обширную коллекцию, в том числе и несколько полотен Кандинского. И так случилось, что когда в январе 1947 года Джейн уже была беременна и они тихо поженились в том же месяце, ими бесповоротно овладела захватывающая идея поселиться в Мурнау. Они сняли там дом и весной переехали.

К тому времени, как они распаковывали вещи и обживали свое трехэтажное шале, Джейн смирилась с тем фактом, что ей никогда не закончить статью о «Белой розе». Она была влюблена, на уже видимой стадии беременности и мысленно свыкалась с новой жизнью. Генрих нашел работу в конторе местного стряпчего, занимавшегося оформлением купли-продажи сельскохозяйственных земель. Она была поглощена обустройством комнаты для будущего ребенка. Обуреваемая чувством вины и написав массу черновиков, она наконец составила объяснительное письмо в редакцию «Хорайзона». Коннолли обошелся с ней так великодушно, что у нее не хватило духу написать ему лично. Поэтому она написала Соне Браунелл, сославшись на то, что в условиях разрухи и голода в Мюнхене оказалось просто невозможно найти что-то про «Белую розу». И она, конечно, не смогла признаться, что в результате поисков вышла замуж за одного из ее членов. По причинам, связанным со здоровьем, она не сможет заскочить в Ломбардию. И еще она пообещала со временем вернуть все выделенные ей на поездку деньги. Отправив письмо, она успокоилась. Но почувствовала угрызения совести, когда в конце года вышла книга Инги Шолль. А ведь ее статья могла быть напечатана первой. Но она не сомневалась, что книга Шолль написана лучше, с большим знанием подробностей и более эмоционально, и потому ее появление имело больше оснований, чем публикация ее статьи, если бы она смогла ее дописать. И тем не менее горькое сожаление преследовало потом ее всю жизнь. Генрих постепенно уходил в себя, как бы замыкался в своей раковине – он никогда не делал вид, что считает себя ровней Шоллю, Пробсту или Графу. Он стал мелким провинциальным стряпчим, ревностным верующим, человеком здравых и твердых убеждений и активным участником деятельности местного отделения ХДС.

Джейн связала свою судьбу с домом. Очень скоро все их милые соседи сошлись во мнении, что ее немецкий, ее певучий баварский говор, почти безукоризнен. Она так и не поступила в университет по примеру своего брата, не стала известной писательницей, не пересекла Альпы, чтобы собрать секреты классического оссо буко и поделиться ими с мало что смыслящими в кулинарии англичанами. Только после того, как они с Генрихом в 1955 году переехали на север, она начала свыкаться с мыслью, что ей уготована тихая жизнь и скучный брак. Тот самый дядюшка, который когда-то подарил Генриху альманах «Синий всадник», оставил ему по завещанию дом в Либенау близ Нинбурга. Джейн предпочла бы остаться в Мурнау, но перед перспективой жить в доме, не платя за него аренду, как сказал Генрих, устоять было невозможно. И, переехав в Либенау, они уже больше не снимались с места. По медицинским показаниям, которые Джейн никогда не разъясняла, она больше не могла иметь детей. В 1951 году Генрих защитил диссертацию по правоведению в Мюнхенском университете и со временем стал партнером в юридической фирме в Нинбурге. Джейн не замечала, как у нее постепенно вошло в привычку послушно исполнять любые прихоти мужа. А он, в свою очередь, не замечал развившуюся у него манеру диктовать свою волю и неосознаваемую уверенность, что ее дело – прислуживать ему в доме. Люди, хорошо знавшие Джейн, иногда наблюдали в ее поведении вспышки резкости, даже раздражения или разочарования. Много лет спустя, рассказывая зятю за ужином о так и не состоявшейся поездке в сельские районы Северной Италии, она насмешливо воскликнула: «А ведь я могла бы стать Элизабет Дэвид!»[26]

Но это было в далеком будущем. Судя по финальной записи в ее последнем дневнике, она тем летом 1947 года пребывала в состоянии блаженства. Она наводила красоту и уют в комнатах их нового дома, поставила горшки с травянистыми растениями у кухонной двери, посадила овощи на грядках и устроила цветники в саду, а по выходным плавала в тихих водах Штаффельзее вместе со своим молодым мужем-красавцем Генрихом Эберхардтом, оказавшимся среди миллионов немцев одним из сотен смельчаков, которые сопротивлялись нацистской тирании.

Иногда семейная пара наблюдала издалека, как семидесятилетняя Габриэла Мюнтер идет по улице. Только один раз, после довольно нервной дискуссии, они решились к ней подойти. Она стояла в одиночестве перед мясной лавкой. Они поблагодарили художницу за ее искусство, которое не только доставило им огромную радость, но и привлекло их в прекрасный Мурнау. Она пробормотала несколько слов и заторопилась прочь, но они восприняли ее милую улыбку как своего рода благословение. В те солнечные месяцы Джейн печалилась о своих заброшенных проектах гораздо меньше, чем потом, когда она слишком сильно об этом переживала. Ей было «куда радостнее, чем стоило бы, находиться в стране», разбитой и обнищавшей из-за катастрофической войны, и впереди ее ожидало еще больше радостей. На этой восторженной ноте дневник обрывался. В октябре того же года родилась Алиса.

* * *

Он отвлекся от своих мыслей, вздрогнув от пронзительного крика из темноты. Это был не обычный плач проснувшегося младенца, нуждающегося в утешении. Он понимал, что в данный период своей жизни обрел богатое воображение. Но этот кошачий визг прозвучал для него воплем отчаяния. Каково это – вырваться из глубокого младенческого сна в шокирующее ощущение уникального факта своего существования. Вокруг тебя неведомый мир, а у тебя недостаточно инструментов для его познания. В этом тонком жалобном крике, переходящем в визг, слышалось отчаянное одиночество. Крик одинокого человека. Он сразу вскочил на ноги, позабыв обо всех своих мыслях, словно и он тоже восстал из небытия. Обернув бедра полотенцем, он снял с подогревателя бутылочку с молоком. К тому моменту, как он обнял Лоуренса, плач малыша перешел в судорожные рыдания, и поначалу он всхлипывал так сильно, что давился глотками молока. Наконец он успокоился и жадно вцепился в соску. Когда Роланд сменил ему подгузник и, уложив в кроватку, накрыл его одеяльцем, малыш уже засыпал.

Так было приятно умоститься в тесном кресле рядом с детской колыбелью. Эти ночные посещения детской приносили им обоим пользу: Роланд сам успокаивался при виде спящего сына, лежавшего личиком вверх, закинув ручки, которые едва дотягивались до его головки. Большой мозг в костяном шлеме с самого начала оказался для ребенка обременительной обузой. Он был такой тяжелый, что не позволял Лоуренсу садиться в первые шесть месяцев после рождения. Впоследствии мозг придумает другие способы усложнять ему жизнь. А пока что куполообразная и почти лысая голова младенца убеждала отца в том, что его отпрыск – гений. Возможно ли быть одновременно гением и счастливым? Эйнштейну это удалось, ведь он и на скрипке играл, и под парусом ходил, и познал сладость славы, и умудрился находить чистую радость в своей общей теории относительности. Но при этом он познал скандальный развод, битву за детей, и удручающие любовные интрижки, и параноидальный страх, что его затмит Дэвид Гилберт[27], и еще он недооценивал квантовую механику, но при всем том его всегда окружали блестящие ученики, которые были ему всем обязаны. Может, лучше быть глупцом или серым середнячком?

Нет, такие никому не нравились. Глупцы всегда найдут свои способы быть несчастными. Что же до довольных собой посредственностей, Роланд был их живым опровержением. В классе он обычно занимал места в последней десятке по успеваемости и по результатам экзаменов, привычно получая отзывы о своих знаниях в таком роде: «удовлетворительно» или «могло быть и лучше». Он мог бы пережить всплеск умственных способностей в пятнадцатилетнем возрасте, но тогда он уже без остатка принадлежал Мириам Корнелл. Миг его интеллектуального ренессанса был связан с фортепьяно, но его музыкальные упражнения не могли быть транслированы в школьные отметки. И с той самой поры он не приобрел ни продаваемых навыков, ни успехов, ни даже привычки все списывать на неудачи. В своем тесном захламленном доме в Южном Лондоне он так плотно законопатил все щели, что им с Лоуренсом, запертым в четырех стенах, было трудно дышать, живя на скудные государственные подачки, он был в полном смысле несчастен, отчего мог лишь жалеть себя.

Разве могло это нависшее над континентом радиоактивное облако сравниться с исчезновением его жены? А если говорить о необходимой эфемерной радости сексуального союза с любимой, то он сейчас был гораздо дальше от него, чем в день своего шестнадцатилетия.

Когда он проснулся, часы показывали половину третьего утра. Он проспал два часа, его познабливало. Полотенце съехало на щиколотки. Лоуренс не менял позы – его ручки все еще были заброшены вверх, точно он собрался сдаться в плен. Роланд вернулся к себе в спальню и снова принял душ. Потом опять лег на кровать, чистый, спокойный, полуголый, беспричинно настороженный – это в три-то утра. Он уже не мог списать бессонницу на алкоголь, и читать у него не было настроения. Ему захотелось поговорить с самим собой. Надо подумать о будущих планах на жизнь. Ты же не можешь без конца увиливать. Представь наконец, что она не вернется. Верно. Тогда что? Тогда… Но как только он достигал этой точки, перед его воображаемым будущим возникали, словно плотный туман, тревожные мысли о повседневных заботах, связанных с отцовством и усталостью. Не могло быть никаких разумных планов, никакого взлета к горним высотам, когда он только и мог что держаться как можно ближе к земле, выживать, обихаживать Лоуренса, заботиться о нем, играть с ним, получать государственное пособие, а еще содержать в порядке дом, готовить еду, ходить за покупками. Теперь его ожидал обычный удел оказавшихся в тисках несчастной судьбы матерей-одиночек.

Но в его мозгу уже проклевывалось стихотворение, проросшее из фразы, которую он случайно услышал на выходе из магазина: Сам напросился. Удачное название. А возможно, так оно и есть. Значит, стихотворение будет очень личное – этого демона он надеялся убить, описав его. Но какой прок от поэзии, если ему нужны деньги? Словно в насмешку над его литературными амбициями, Оливер Морган, старый приятель по джазовым временам, две недели назад позвонил ему с предложением. Морган, по его же собственному определению, олицетворял новый дух предпринимательства тэтчеровской эпохи. Он больше не играл на саксофоне. Вместо этого он основывал компании, делал их процветающими – так он говорил – и потом продавал. Но насколько было известно его знакомым, он так и не разбогател. В лучшем случае он терял все, что вкладывал. Его новым бизнесом было изготовление поздравительных открыток. Рынок, уверял он Роланда, завален мусором, сентиментальными картинками и слащавыми надписями. Сплошной китч. Легковесные стишки. В основном спрос на них, как показывают исследования, наблюдался в малообеспеченных слоях. К ним, по словам Моргана, относились курильщики с избыточным весом, плохо образованные, без вкуса, без денег. Но при этом существовало громадное меньшинство молодых образованных профессионалов плюс «профессура» пятидесяти лет и старше. Красивые репродукции индийских эротических картинок или картин европейского Возрождения, возможно, именно это и было востребовано этими потребителями. Плотная кремовая бумага. Внутри открыток Морган хотел размещать современные шуточные поздравления с днем рождения. Что-нибудь остроумное на тему наступления старости, иронические стихи о рождении, вступлении в брак и смерти. Непристойности тоже приветствуются. И покупатель, и получатель таких открыток будут польщены приобщением к широкому культурному контексту. Для Роланда это золотая жила: он привязан к дому, свободного времени у него навалом, он знает толк в поэзии. В первые полгода он будет получать плату акциями, так что ему не надо будет декларировать доходы в службе государственных пособий.

Роланд, невыспавшийся и раздраженный, бросил трубку, минут через двадцать перезвонил, чтобы извиниться, и их дружба не дала трещину. Но Роланд все равно был уязвлен. Морган не понимал, что он серьезный поэт и более полудюжины его стихов были напечатаны в изданиях самой высокой пробы. Хотя на самом деле это были университетские публикации с крошечными тиражами. Но следующим изданием вполне мог оказаться «Грэнд-стрит»[28]. На его письменном столе – достаточно было только протянуть руку – лежал последний вариант. И он ждал письма из журнала.

Все еще разгоряченный после душа, он вытянулся на пурпурно-оранжевом покрывале из индийского хлопка, устроившись в узком лучике света лампы для чтения, который исключал из поля зрения заставленную вещами спальню. В недавние годы правительство приучило даже его критиков не стесняться воображать себя богатеем. И он пытался вообразить, будто живет в роскоши. В доме раза в четыре просторнее нынешнего, с любящей, никуда не сбежавшей женой, купаясь в литературной славе, с двумя или тремя счастливыми детишками и уборщицей вроде той, что заскакивала к Питеру и Дафне два раза в неделю.

«Заскочить» – любимое словечко его тещи, которое она позаимствовала в свое время у Коннолли; она всегда обожала неосуществленные поездки. Как, например, «он заскочил в Либенау и убедил Алису вернуться домой». Он взял ее открытку с прикроватной тумбочки и еще раз взглянул на картинку. Это мог быть тот самый поднимавшийся по крутому склону луг, который написала Габриэла Мюнтер в 1908 году, изобразив лежавших на траве коллег по «Синему всаднику» Алексея фон Явленского и Марианну фон Веревкину. Странное дело: они были безлики. На лугу не паслись овцы. Эту картину она могла спрятать в своем доме в Мурнау вместе со многими полотнами Кандинского, которые уцелели после нескольких гестаповских обысков в доме. А если бы их обнаружили, она могла бы отправиться в концлагерь. Обладал ли Роланд таким же мужеством, как она? Это была другая тема. Он отогнал эту мысль и перевернул открытку, чтобы снова ее перечитать. Слово «мтрнство» без гласных больше его не раздражало. Смысл был вполне понятен. Материнство бы ее погубило, ей просто необходимо было сбежать и «найти себя». Такова была теория Дафны. Материнство может и его погубить. В тот момент, когда Алиса писала эту открытку, она направлялась в Либенау. Пожалуйста, не звони им. Если только она не заскочила к ним ненадолго, сейчас она должна быть у родителей. Она избавила его от тяжкой необходимости им звонить. Трубку там всегда брала Джейн, не Генрих. Ему пришлось бы ей либо выложить все начистоту, либо соврать, не ведая, что она уже знает.

Своим родителям он ничего не рассказал. Его отец решил продлить свою армейскую службу и, воспользовавшись возможностью получить должность для отставных офицеров, возглавил ремонтную мастерскую легкой бронетехники в Германии. После завершения этих дополнительных десяти лет службы Роберт и Розалинда поселились в небольшом современном доме близ Олдершота недалеко от городка, где родилась Розалинда и где они с Робертом познакомились в 1945 году в караулке, когда она работала помощницей водителя грузовика. Через два месяца после того, как семья обосновалась «у себя дома», они попали в дорожную аварию. Майор Бейнс, делая правый поворот с проселка на оживленное четырехполосное шоссе, взбегавшее вверх по склону горы к перевалу, который местные жители называли Спиной борова, случайно отвел взгляд в сторону и выехал прямо перед мчавшимся на большой скорости автомобилем. По счастью, тот вовремя свернул, и прямого столкновения не произошло. Никто не пострадал, но Роберт и Розалинда испытали сильный шок, который не проходил несколько недель. Особенно это сказалось на ней – у нее началось расстройство памяти, она стала нервной, потеряла сон. Ее руки и предплечья покрылись экземой, во рту появились язвы. Сейчас было не лучшее время рассказывать им про Алису.

Он достиг того возраста – обычно такое случилось с теми, кому хорошо за тридцать, – когда родители начинают потихоньку дряхлеть. До этой поры они полностью владели собой, держали под контролем все, чем бы ни занимались. А теперь их жизнь начала осыпаться по кусочкам, внезапно разлетавшимся, точно осколки бокового зеркала в машине майора Бейнса. Потом начали отваливаться более крупные куски, и их приходилось подбирать или ловить на лету – этим занимались повзрослевшие дети. Это был долгий процесс. Спустя десять лет он все еще обсуждал эти проблемы с друзьями за столом у них на кухне. Его великодушная заботливая сестра Сьюзен, надо признать, делала для родителей все, что могла. Он взял на себя заботы по получению автомобильной страховки. Как до этого он занимался оформлением ипотеки, наладкой неисправной дренажной системы в саду перед новым домом, настройкой купленного радиоприемника, а также наладкой всего, что не открывалось или не включалось, – такими вот бытовыми мелочами. По совету Алисы он купил для родителей открывалку для консервных банок и бутылок. Он показал им, как она работает, на банке с маринованной красной капустой. Родители стояли рядом с ним в своей новой кухне и внимательно наблюдали за его действиями. Это был важный момент. Их власть над ним ослабевала. Теперь, в восьмидесятые годы, военное поколение вступило в пору увядания. Уход его последних представителей мог занять сорок лет, а то и больше. Хотя и в 2020 году какой-нибудь столетний старик вполне мог бы еще вспоминать о своем участии в боях и о тяготах жизни в дни войны. Призванный в Хайлендский легкий пехотный полк, рядовой Роберт Бейнс видел смерть гражданских и солдат во время отступления по запруженным беженцами дорогам близ Дюнкеркского побережья. Сам он получил три пули в ноги, выпущенные из немецкого автомата. Вернувшись в Англию, после длинного переезда по железной дороге до Ливерпуля, Роберт несколько месяцев пролежал в госпитале Олдер-Хей, в том самом корпусе, где его отец, служивший в том же самом подразделении, лежал с раздробленной ногой во время предыдущей мировой войны. В 1941 году Роберт потерял брата, воевавшего в Норвегии. Розалинда потеряла своего первого мужа, погибшего в Неймегене[29] спустя четыре месяца после высадки в Нормандии. От пули в живот. А он сам потерял своего брата, попавшего в плен к японцам и похороненного в Бирме.

Роланду и людям его круга, повзрослевшим в Англии, было привычно задумываться об опасностях, с которыми они не могли столкнуться в жизни. Благодаря выдаваемому детям бесплатному молоку в бутылочках объемом 190 мл государство заботилось, чтобы в костях юного Роланда накапливалось нужное количество кальция. Оно также позволяло ему бесплатно делать упражнения по латинскому языку и физике и даже немецкому. Никого не сажали в тюрьму за модернистское искусство, за нерепрезентативные цвета. Кроме того, его поколению повезло больше, чем следующему за ним. Его выводку посчастливилось возлежать на ласковых коленях истории, упиваться удачным периодом мирного времени, съесть все лакомые кусочки. Роланд оказался удачливым баловнем истории, имевшим все шансы на успех. И к чему он пришел? Оказался ни с чем в то самое время, когда государство сменило доброту на строптивость. Без гроша и полностью зависимым от жалких остатков казенных сокровищ – молочной сыворотки.

И вот, проспав два часа в теплой спальне, ощущая всем телом приятную мягкость хлопчатобумажной простыни, он взбодрился, и в нем пробудился дух мятежа. Он же мог стать свободным. Или притвориться им. Он мог бы сейчас спуститься вниз, нарушить свое новое правило и налить себе стаканчик, а потом порыться в кухонном ящике в поисках пластиковой коробочки с травкой, которую кто-то забыл у него полгода назад. Она должна лежать там. Свернуть косячок, выйти в сад и стоять в кромешной ночной тьме, выскочить из обыденного существования и напомнить самому себе, как это бывало с ним в двадцатилетнем возрасте, что он крохотное существо на гигантском камне, летящем к востоку со скоростью тысячу миль в час, рассекая пустоту, затерянном среди далеких равнодушных звезд. За это можно и выпить! За чистую удачу сознания. Когда-то такая мысль приводила его в восторг. И сейчас еще могла. Да, он это сможет. Он же делал нечто подобное в семидесятые, вместе со своим старинным другом Джо Коппингером, геологом, переквалифицировавшимся в психотерапевта. Скалистые горы, Альпы, Кос дю Ларзак[30], Словенские горы. С высоты времени эти походы представлялись ему такой же формой свободы, как и его частые заходы в Восточный Берлин через контрольно-пропускной пункт «Чарли» с грузом полулегальных книг и пластинок. А сейчас он мог просто выйти в сад и отдать дань своим прошлым проявлениям свободы и выпить за нее стаканчик. Но он не шевельнулся. Алкоголь и каннабис в четыре утра, когда Лоуренс проснется до шести, возвестив о начале нового дня? Но дело не в этом. Если бы младенца не было, он все равно бы не двинулся с места. Что же его сдерживало? Сейчас появился дополнительный фактор. Он боялся. Не бездонности пустоты. А чего-то, что было куда ближе. Оно напомнило ему о том, что он хотел от себя оттолкнуть. Мужество. Старомодное понятие. Оно у него имелось?

В мемуарах Инги Шолле о «Белой розе», кратко изложенных Джейн, герру и фрау Шоллям было позволено приехать в Штадельхаймскую тюрьму и повидаться с детьми несколько минут, попрощаться перед их казнью. В условиях дефицита военного времени скромное лакомство, которое они привезли с собой, скорее всего, было безвкусным заменителем шоколада. Ганс от него отказался. Софи же с радостью приняла гостинец. Она сказала родителям, что не обедала и проголодалась. Но Роланд в этом сомневался. Наверное, она подумала: пускай родители хоть немножко порадуются, что она с удовольствием съела их лакомство перед тем, как ее увели. А ему бы хватило мужества за несколько минут до казни на плахе с аппетитом жевать плитку эрзац-шоколада, чтобы доставить радость своим родителям?

Он встал с кровати. Было бы интересно прямо сейчас перечитать рассказ Инги Шолль в изложении Джейн. Стоял ли Кристоф Пробст рядом с семейством Шолль в те последние минуты? Его жена родила четырьмя неделями ранее, но еще не могла встать с больничной койки. Пришел ли кто-то из его близких с ним попрощаться? Роланд выдвинул нижний ящик комода, где Алиса хранила свои свитера. Они лежали там, аккуратно сложенные, и он привычно насладился пахнувшим на него цветочным ароматом ее духов. Они завернули без малого 600 скопированных страниц в старые номера газеты «Франкфуртер альгемайне цайтунг». И в считаные секунды он определил, что фотокопии исчезли. Что ж, ладно. У нее было полное право их забрать. Он также уже знал, что она забрала и рукописи обоих своих романов, многократно отвергнутых издательствами. У нее был тяжелый багаж.

Он вернулся в кровать. Насколько он помнил, Ганса и Софи выводили на свидание с родителями по одному. Ганс провел с ними несколько минут, потом наступил черед Софи. Они беседовали с родителями через перегородку. Возможно, родители хотели, чтобы их дочь запомнилась вот такой, но, возможно, так оно и было: Инга Шолль писала, что, по словам родителей, ее сестра вошла в помещение с гордо поднятой головой, спокойная, красивая, кожа у нее была здорового розового цвета, полные губы ярко пунцовели. Еще Роланд помнил, что потом всем троим осужденным разрешили несколько минут пробыть вместе. Они обнялись. Кристоф Пробст, лишенный возможности встретиться с женой, и с детьми, и с новорожденным, которого ему не было суждено увидеть, по крайней мере, смог обнять двух друзей. Софи первую повели на гильотину. Это была трагедия, разыгранная на подмостках, которые выстроили люди, находившиеся во власти безумной зловещей мечты. Их звериная жестокость стала всеобъемлющей нормой. Окажись Роланд в таких же условиях, смог бы он подняться до высот мужества Софи и Ганса? Он так не думал. Сейчас нет. Отъезд Алисы обессилил его, а чернобыльская катастрофа внушила ему смертельный страх.

Он закрыл глаза. По северным и западным просторам страны, где мягкие известняковые ландшафты превращались в гранитные породы, на взгорьях и на лугах, в каждой травинке, в каждой клеточке растений, вплоть до квантового уровня, частицы ядовитых изотопов обрели свои орбиты. Странное противоестественное вещество. Он представил себе, как по всей Украине валяются дохлые коровы и домашние собаки, сваленные бульдозерами в огромные ямы или гигантские кучи, где они гниют, а ручьи зараженного молока струятся по придорожным канавам и стекают в реки. Теперь только и было разговоров что о нерожденных детях, которые могли бы умереть от уродств, о бесстрашных украинцах и русских, что встретили мучительную смерть, сражаясь с невиданными пожарами, и об инстинктивной лжи советской политической машины. Он не ощущал того, что сейчас было бы уместно: ни бесшабашной смелости, ни беззаботной радости, чтобы спуститься вниз по лестнице, стоять в одиночестве под ночным небом и приветствовать стаканом звезды. Только не сейчас, когда рукотворная катастрофа вышла из-под контроля. Греки правильно сделали, выдумав своих богов как вздорных и непредсказуемых карающих членов горней элиты. Если бы он мог верить в этих слишком человеческих богов, ему бы следовало их бояться.

4

Через три недели после исчезновения Алисы Роланд начал наводить порядок на заставленных книгами полках вокруг стола рядом с кухней. Не так-то просто справиться с книгами. Их трудно выбрасывать. Они сопротивляются порядку. Он достал картонный ящик, чтобы складывать в него ненужные книги для благотворительной лавки. Спустя час в ящике лежало только два устаревших путеводителя в бумажной обложке. В одних изданиях между страницами были засунуты клочки бумаги или письма, которые нужно было прочитать, прежде чем снова вернуть их на полки. Другие были снабжены трогательными дарственными надписями. Многие книги были ему слишком хорошо знакомы, чтобы оставить их без внимания, не открыть хотя бы на первой странице или наугад в середине и не испытать вновь теплых чувств. Были там и современные первые издания – их-то уж точно надо было раскрыть и доставить себе удовольствие. Он не коллекционировал книги – это были подарки или случайные покупки.

Покуда Лоуренс мирно спал, он успел немного разобрать книжные полки. А вечером после ужина возобновил наведение порядка. Вторая книга, которую он взял из образовавшейся груды, была из библиотеки «Бернерс-холла». Внутри он нашел отметки Совета лондонского графства и библиотечный штамп от 2 июня 1963 года. С тех пор он ни разу ее не открывал, она уцелела после многочисленных переездов и год пролежала тут позабытая. Джозеф Конрад. «Юность и две повести». Дешевое издание. «Дж. М. Дент энд санз, лтд». Репринт 1933 г. Цена: 7 шиллингов 6 пенсов. Страницы разрезаны вручную. Сохранилась суперобложка кремового, зеленого и красного цвета, с ксилографическим рисунком, на котором были изображены пальмы, несущийся на всех парусах корабль, огибающий скалистый мыс, а вдалеке виднелись горы. Образ тропического Востока, мечты о котором так будоражили воображение юного героя повести. Роланд обрадовался этой находке. Книга незаметно путешествовала вместе с ним все эти годы. Ему нравилась «Юность», когда он читал ее в четырнадцать лет, в то время ему мало что вообще хотелось читать. Сейчас он ничего не помнил из сюжета повести.

Держа книгу обеими руками, точно молитвенник, и открыв ее на первой странице, он присел на кухонный стул и сидел, не шевелясь, в течение часа. Когда Роланд устраивался на стуле, из книги выскользнул сложенный листок бумаги, который он отложил в сторону. Рассказчик и четверо других персонажей сидят за полированным столом красного дерева, в котором отражается бутылка кларета и их стаканы. Об окружающей их обстановке ничего не сказано. Они могли бы сидеть в кают-компании корабля или в отдельном кабинете лондонского клуба. Столешница ровная, как водная гладь в штиль. Все пятеро представляют разного рода занятия, но их связывают «крепкие узы моря». Все они начали свою жизнь в торговом флоте. Марлоу, альтер эго Конрада, является главным героем повести, и это его первое появление. А прославится он тем, что будет рассказчиком «Сердца тьмы», второй повести в сборнике.

«Юность» занимает особое место в творчестве Конрада, потому что, как объясняет он в заметках «От автора», это был «подвиг памяти». Марлоу рассказывает о плавании, совершенном им в двадцатилетнем возрасте, вторым помощником капитана старенького судна «Джуди», которому надо было в порту в Северной Англии взять на борт груз угля и доставить в Бангкок. Это рассказ о задержках и неудачах. Выйдя из Темзы в море, корабль попадает в шторм близ Ярмута и целых шестнадцать дней добирается до Тайна. Когда же груз наконец оказывается в трюме, в «Джуди» внезапно врезается пароход. Через несколько дней они попадают в шторм к западу от Лизарда. Никто так мастерски не описывает шторм на море, как Конрад. Судно получило пробоину, и вода хлынула в трюм, команда откачивала ее часами, но все равно они вынуждены вернуться обратно в Фальмут. Там они долго дожидаются, когда судно отремонтируют. Месяц за месяцем – никакого результата. Корабль и его команда стали местной достопримечательностью и поводом для зубоскальства. Молодой Марлоу, получив отпуск, едет в Лондон и возвращается с полным собранием Байрона. Наконец починка судна закончена, и они отправляются в плавание. Старенькая посудина ползет к тропическим широтам со скоростью трех миль в час. В Индийском океане груз угля от жары начинает тлеть. Через несколько дней дым и ядовитые испарения окутывают весь корабль. После многодневной битвы с огнем раздается чудовищный взрыв, и капитан с командой покидают тонущее судно на трех шлюпках. Марлоу находится в самой маленькой вместе с двумя опытными матросами. Так он впервые принимает на себя командование. Они несколько часов гребут в северном направлении и сходят на берег в портовой деревушке на острове Ява.

На их сверкающем столе, должно быть, стояла не одна бутылка бордо. Марлоу время от времени прерывает свой рассказ и говорит: «Передайте бутылку». Смысл этой повести и ее названия в том, что каждый миг, даже момент катастрофы молодой человек Марлоу или Конрад, пребывает в состоянии крайнего возбуждения. Тропический край, сказочный Восток, лежит перед ним, и все события, даже опасности, манящие или скучные, представляются ему приключением. Его демон – юность – помогает ему сохранять интерес к жизни. Оставаться любопытным, проявлять стойкость, испытывать неодолимую жажду нового. «Ах! Юность!» – вот рефрен этой повести.

А последние слова вложены в уста не Марлоу, а повествователя, который нам его представил. Когда Марлоу завершает рассказ, повествователь говорит: «…Все мы кивнули ему через стол, который, словно неподвижная полоса темной воды, отражал наши лица, изборожденные морщинами, лица, отмеченные печатью труда, разочарований, успеха, любви; отражал наши усталые глаза… они глядят тревожно, они всматриваются во что-то за пределами жизни – в то, что прошло и чего все еще ждешь…»[31].

Роланд дважды перечитал последние полстранички. Они его встревожили. Марлоу в начале повести заметил, что это плавание произошло двадцать два года назад, когда ему было двадцать. Это значит, что, когда Марлоу рассказывает все это своим друзьям, чьи лица изборождены морщинами, отмечены печатью труда, и у них печальные глаза, ему сорок два года. Уже старик? Роланду сейчас тридцать семь. Старость с ее сожалениями, исчезнувшая юность и отвергнутые надежды – до всего этого ему уже рукой подать. Он обратился к заметкам «От автора». Да, «Юность» была «изложением реального опыта, но этот опыт со всеми его фактами, со всем его внутренним и внешним колоритом начинается и кончается во мне».

А что Роланд имел такого, что заканчивалось в нем? При этой мысли его рука невольно тронула выпавший из книги на стол квадратик бумаги. Это была старая газетная вырезка, местами потрескавшаяся вдоль линий сгиба. Заметка из «Таймс» от 2 июня 1961 года, озаглавленная «Местная школа без строгих запретов». Прежде чем прочитать заметку, он задумался над датой. Библиотечная книга имела штамп выдачи двумя годами позже, в 1963 году, задолго до того, как он навсегда покинул школу. Вырезку мог вложить в книгу кто-то другой, а он даже не заметил.

Это была благожелательная, немного скучноватая статья о десятой годовщине основания его школы-пансиона, которая «незаслуженно считалась многими Итоном для бедных». На самом же деле это была средняя школа – пансион на попечении Совета лондонского графства, «свободная от удушающих традиций, коими славятся многие государственные школы», а также свободная от «проблемных мальчиков, которым место в исправительном интернате», стоящая посреди живописных лугов, сбегающих по склону холма к реке, школа, открытая для всех, успешно сдавших экзамены для одиннадцатилеток, сообщество мальчиков, вышедших из самых разных слоев общества, сыновей дипломатов наряду с сыновьями рядовых солдат… многие из которых поступают в университет… щедрые стипендии на обучение… большинству родителей не приходится платить ничего». В школе проводится масса внеклассных занятий, школьники получают навыки управления парусниками, посещают клуб юных фермеров, участвуют в оперных спектаклях, здесь царит «дружеская атмосфера». Но главное отличие школы – «свойственное мальчикам благодушие».

Все это было правдой или не неправдой. В свои двадцать Марлоу уже шесть лет как ходил в море. Он взбирался на бизань-мачту в штормовом море, убирал паруса, перекрикивая свист ветра, отдавал команды матросам вдвое старше него. А у Роланда за плечами было пять лет учебы в пансионе среди благодушных мальчиков. Он ходил под парусом, был членом команды гребцов, ползал под низкой перекладиной, тянул за веревку, одним концом привязанную к скобе, в то время как мальчик постарше по прозвищу Юнец орал на него в течение двух часов. В то время им казалось, что так себя и ведет капитан морского судна. Но, по мнению Марлоу, вся эта ерундистика на реке была «лишь забавной игрой в жизнь». А вот его существование в море было «настоящей жизнью». Как-то Роланд опрокинулся в лодке на реке Оруэлл, которая только издалека переливалась приятной синевой, а вблизи оказалась сточной канавой. Заметка в «Таймс» делала на этом акцент – на живописных видах издалека. А что вблизи? Какой там «внутренний колорит»? Он не был вполне уверен, но эти слова запомнились и неотвязно его преследовали.

Если бы он пил, это могло бы стать поводом плеснуть себе в стакан виски и поразмыслить над чередой прожитых лет. Марлоу представил себя как прошедшего более половины земного пути. Роланду оставалось недолго до такого же рубежа. Дожив до тридцати с лишком, уже можно задавать себе вопрос, что ты за человек. Первая длинная дистанция бурной юности и взрослой жизни закончилась. Как закончилась пора самооправдания ссылками на свое детство. Незаботливые родители? Дефицит любви? Переизбыток любви? Хватит, больше никаких самооправданий. У тебя имелись друзья, с которыми ты был знаком десяток лет или больше. Ты мог видеть свое отражение в их глазах. Ты мог – или должен был – не раз влюбиться и разлюбить. Тебе было суждено в одиночестве проводить время с пользой. У тебя была какая-никакая общественная жизнь, в которой ты по мере сил участвовал. Твои обязательства довлели над тобой, помогая тебе определить свое место. Родительство могло также пролить некий свет. Маячивший впереди мужчина с морщинистым лицом был не Марлоу. Это был ты в свои сорок лет. Ты, конечно, уже заметил в своем теле ранние приметы смерти. Нельзя терять времени. Теперь тебе нужно сформировать в себе личность, отдельную и отличную от других, чтобы судить о себе самому. И тем не менее ты вполне можешь оказаться кругом не прав. Тебе, возможно, стоит подождать еще двадцать лет – и даже тогда ты все равно споткнешься.

На что тогда было надеяться четырнадцатилетнему мальчишке, жившему в эпоху и в культуре среди людей, которые не поощряли самопознания или даже не имели об этом представления? В спальне общежития, где спали другие девять мальчиков, выражение непростых чувств – сомнений в себе, нежных надежд, сексуальных тревог – было редкостью. Что же до сексуальных влечений, они всегда прикрывались хвастливыми рассказами и насмешками и жутко смешными или совершенно непристойными шуточками. В любом случае надо было смеяться. За всеми этими нервными откровениями таилось осознание того, что перед ними расстилалось огромное неведомое пространство новых событий. До периода их полового созревания существование этой территории было скрыто и никогда их не тревожило. А теперь сама идея сексуального контакта вставала перед ними точно горный хребет, прекрасный, опасный, неотвратимый. Но все еще очень далекий. Покуда они болтали и хохотали в темноте после того, как в общежитии тушили свет, в воздухе было разлито горячечное нетерпение, смехотворное влечение к неведомому. Впереди их ждало и манило исполнение желаний, в чем они не имели ни малейших сомнений, но им-то хотелось прямо сейчас! Но в сельском пансионе для мальчиков их шансы были невелики. Да и откуда им было знать, что это такое и что с этим делать, если вся имевшаяся у них информация поступала из выдуманных небылиц и шуточек? Как-то ночью один мальчик в наступившей тишине громко произнес из темноты: «А вдруг ты умрешь, так и не узнав, что это такое?» В спальне все замолкли, обдумывая такую возможность. Потом Роланд подал голос: «Но есть же загробная жизнь». И все захохотали.

Как-то вечером, когда они с друзьями все еще считались в пансионе новенькими, то есть ему было лет одиннадцать или что-то около того, их пригласили в гости в спальню к старшим. Те были всего на год старше, но казались умнее и сильнее и даже внушали опасность, как будто принадлежали к высокоразвитому племени. Эту встречу назвали тайным мероприятием. Роланд и другие первогодки не знали, что ждать от той встречи. Двое мальчишек, оба мускулистые здоровяки, молодые да ранние, стояли плечом к плечу в проходе между рядами коек. Вокруг них собралась толпа мальчиков, все в пижамах. Многие забрались на верхние койки и смотрели оттуда. В воздухе пахло потом, словно сырым луком. В общежитии давно уже потушили свет. Ему запомнилось, что темную спальню освещало сияние полной луны за окном. Но, возможно, все было иначе. Оба мальчика сняли пижамные штаны. Роланд до этого никогда еще не видел паховых волос, или взрослый пенис, или эрекцию. По выкрику оба начали яростно мастурбировать, только мелькали их сжатые кулаки. Раздались ободряющие и одобряющие возгласы. Все это было похоже на рев болельщиков во время решающего матча. У зрителей этот дуэт вызвал веселье и восхищение. Многие из мальчиков еще не достигли половой зрелости, чтобы самим участвовать в таком состязании.

Гонка завершилась минуты через две. Победителем считался тот, кто достигал оргазма раньше, или тот, кто выпускал струю дальше, поэтому сразу же возникли разногласия. Участники, похоже, пересекли финишную ленту одновременно. Извергнутые ими на линолеум молочные кляксы вроде бы преодолели одинаковые дистанции. Но будут ли они видны только при лунном свете? Соперников как будто уже не интересовало, кто из них победил. Один из них начал рассказывать неприличную шутку, которую Роланд не стал слушать. На их крики и смех в спальню наконец пришел староста, и всех отправили спать.

Удивило ли Роланда, ужаснуло или позабавило увиденное? Он не пришел ни к какому внятному ответу, у него не оказалось под рукой, говоря словами Конрада, внутреннего колорита, с чем можно было бы сравнить случившееся. Его тогдашнее сознание, ежедневные смены настроения его юной души невозможно было понять с высоты сегодняшнего времени. Он никогда не рефлексировал над своими душевными состояниями. Одно событие немедленно сменяло другое. Классные комнаты, игры, уроки игры на фортепьяно, внеклассные задания, знакомства с новыми друзьями, расставания со старыми, толкотня в коридорах, стояние в очередях, выключение света после отбоя. В пансионе жизнь его души была как у пса, сидящего на цепи перед постоянно подкладываемым лакомством.

Но было одно жизненно важное исключение. Даже в тридцатилетнем возрасте Роланд помнил его во всех подробностях. Его собственный внутренний колорит, его замкнутость сохранялась в бездонной, как океан, раковине мальчишеских мыслей. Когда тихие разговоры в спальне сменились тишиной и на него начал накатывать сон, он уполз в свою потайную раковину. Учительница музыки, которая больше с ним не занималась, сама не знала, что вела двойную жизнь. Была женщина, реальная, мисс Корнелл. Он случайно видел ее, когда оказывался рядом с лазаретом, конюшней или музыкальным корпусом. Она всегда была одна и шла либо от своей красной машинки, либо к ней до или после урока. Он никогда к ней не приближался, он старался этого не делать. Ему очень не хотелось заводить с ней разговор, который мог бы возникнуть, останови она его и начни расспрашивать, как он «поживает». Хуже того, если она сама проходила мимо, не желая с ним заговорить. И еще хуже, если она его просто не узнавала.

А еще была женщина его ночных фантазий, которая делала все, что он ей приказывал, а именно – она лишала его собственной воли и заставляла его делать все, что сама хотела. Внешний колорит – это главным образом то, что остается от детства. Теплым сентябрьским днем, пробыв в пансионе две недели, он с компанией мальчишек пересек на великах полуостров, чтобы поплавать в реке Стаур, широкой и в часы прилива полноводной, как Оруэлл, но только куда более чистой. Он ехал за старшими мальчиками по полевой тропинке к пляжу, покрытому засохшей грязной коркой вперемешку с речной галькой. Он заплыл дальше других, демонстрируя навыки мощных гребков, приобретенные во время заплывов с отцом в Триполи. Но уже начался отлив, и течение уносило его прочь от берега к холодному глубоководью. У него свело мышцы ног. Он закричал и замахал руками, и здоровяк по кличке Скала подплыл к нему и отбуксировал обратно к пляжу. Он не выказал ни малейшего страха, унижения, благодарности и радости оттого, что остался в живых. И они вернулись на великах вовремя, чтобы влиться в привычную рутину школьных будней – урок в четыре часа пополудни, потом чай, потом работа над внеклассным заданием.

Периодически возникали чрезвычайные происшествия, моменты печальных проступков, которые бросали на школу мрачную тень коллективной вины. Обычно это было связано с воровством. У кого-то стащили транзисторный приемник или крикетную биту. А однажды с бельевой веревки перед общежитием персонала исчезло сохшее там женское нижнее белье. Всех 350 учеников тогда собрали в актовом зале. Перед ними выступил директор школы, добродушный увалень, с телосложением регбиста, который, как всем было известно, любил называть свою жену Джордж, и объявил ученикам, что, покуда виновный в краже не признается, все будут молча сидеть здесь, даже если им придется пропустить обед. Такие угрозы никогда не срабатывали, особенно в случае с кражей женского белья. Старшеклассники по опыту знали, что на такие линейки стоило приносить книжку или шахматы.

Но не только кражи служили сплачивающим фактором для учеников школы. Каждую весну устраивались походы на американскую военно-воздушную базу в Лейкенхите, где проводился день открытых дверей. Там стояли эскадрильи огромных бомбардировщиков «Б-52» с атомными бомбами, предназначенными для сдерживания или уничтожения Советского Союза. Роланд ездил туда с одноклассниками на школьном автобусе. Они час стояли в очереди, чтобы на тридцать секунд залезть в кабину и посидеть в кресле пилота истребителя. В воздухе слышался отдаленный рев летевших бомбардировщиков. Их карманных денег не хватало на жареные ребрышки, стейки и картошку фри с кока-колой в вощоных стаканах размером с цветочный горшок. И они просто смотрели на счастливчиков.

В тот вечер мальчиков опять собрали в актовом зале. Директор школы начал обвинительную речь. В школу позвонил командир военно-воздушной базы и обратил внимание на тот факт, что некоторые ученики, которые узнали по форменным блейзерам и нашивкам с девизом пансиона Nisi Dominus Vanum – «Без Господа все тщетно» – были замечены выходящими из автобуса с черно-белыми значками КЯР[32] на груди. Подобная демонстрация, заявил директор, свидетельствует о злоупотреблении гостеприимством американских хозяев базы и о непростительном неуважении к ним. Виновные в подобном поведении должны выйти вперед. И пока этого не произойдет, все ученики будут молча сидеть.

Самые младшие ученики, которые сидели в первом ряду перед сценой, так что их головы находились вровень с истоптанными башмаками директора, понятия не имели, что обозначают буквы КЯР. Кампания за ядерное разоружение выступала с самыми постыдными, а может быть, и сатанинскими идеями, если учесть, с каким возмущением об этом говорил директор. Все очень удивились, когда в задних рядах началось какое-то движение и шесть старшеклассников встали со своих мест. Остальные тут же повернули к ним головы. В зале послышались возгласы, когда стали называть имена: школа была достаточно маленькая, и здесь все всех знали. Мальчики гуськом вышли на сцену и встали в шеренгу, глядя на директора. Он стоял неподвижно, сжав челюсти и испепеляя их негодующим взглядом. По рядам прошелестел ропот, когда все присутствующие осознали, что мальчики так и не сняли с лацканов запрещенные значки. Один из группы смельчаков, шестиклассник, член школьной сборной по регби, начал зачитывать заранее написанное заявление. Зал притих. Атомная бомба – это угроза для всего человечества, самой жизни на земле, моральное злодеяние, непростительная трата ресурсов. Директор прервал его речь и решительно покинул сцену. А всех шестерых вызвал к себе в кабинет.

Этот вечер морального мятежа мог бы закончиться вполне мирно, если бы группа смутьянов дошла до кабинета директора и наотрез отказалась от телесного наказания. Все они были здоровенные лбы. Но должно было пройти еще три года, прежде чем строптивый дух шестидесятых докатился до илистых берегов реки Оруэлл. А в апреле 1962 года делом чести учеников было стойко принять порку, не моргнув глазом и не издав ни звука.

Младшеклассникам дозволялось писать домой один раз в неделю. На письма Роланда всегда отвечала мама. Если бы их переписка сохранилась, по ней можно было бы потом восстановить умонастроение Роланда в 1959 году. Но Розалинда, будучи аккуратной хозяйкой, имела привычку рвать все письма, как только она на них отвечала. Возможно, он потерял не так уж много, потому что каждый письменный отчет давался ему с трудом. Его жизнь, его привычные занятия и обстановка в пансионе были так чужды родителям, а сельский Саффолк так не похож на Северную Африку, что он понятия не имел, о чем писать, с чего начинать, с чем сравнивать свое новое житье-бытье с его вечным гомоном, со всеми забавами и бытовыми неудобствами, с постоянной невозможностью побыть одному, с необходимостью никогда никуда не опаздывать и не забывать приносить с собой все необходимое. Насколько он помнил свои письма, там были такие строчки: «Мы разгромили «Уимондхэм» со счетом 13–7. Вчера нам давали яичницу с жареной картошкой, все было очень вкусно». Письма мамы были куда менее радостные. У нее проблема была куда серьезнее, чем у него. Ее разлучили с ребенком, отправив его далеко-далеко, чему она не воспротивилась. Она надеялась, что ему понравилась школьная экскурсия. Она надеялась, что его команда выиграет и в следующий раз. Она была рада, что не пошел дождь.

Много лет спустя Роланд узнал, что четырехлетняя дочка его друга объявила папе: «Я несчастна». Простые, честные, очевидные и необходимые слова. Роланд в детстве никогда таких слов не произносил. Он о таком даже не думал до подросткового возраста. Став взрослым, он иногда признавался друзьям, что, когда его привезли в школу-пансион, он впал в легкую депрессию, которая длилась, пока ему не исполнилось шестнадцать, но по ночам он не плакал от тоски по дому. Он просто молчал. Но разве это правда? Он с таким же успехом мог сказать, что никогда раньше не чувствовал себя настолько свободным или настолько удовлетворенным. В одиннадцать лет он бродил по полям и лугам, словно они ему принадлежали. Вместе со своим другом Гансом Солишом он нашел в миле от школы почти непроходимый лес за железной оградой. Они не обратили внимания на табличку «Не входить!» и перелезли через ворота. Углубившись в сосновую чащу, они набрели на огромное озеро. Солнечные блики играли на водной глади, которую трепал ветерок, и вдруг прямо у них на глазах из воды выпрыгнула рыба. Возможно, форель. Это было как приглашение. Они пробрались через густой кустарник к берегу и выстроили там шаткий шалаш. Забыв о тропе, бежавшей вдоль берега, следопыты убедили себя, что именно они первыми открыли это лесное озеро, и договорились никому не рассказывать о своем открытии. Потом они много раз туда возвращались.

Где же еще он мог быть таким свободным? Не в Ливии, где, как он понял уже задним числом, он принадлежал к элите бледнолицых, вызывавших к себе большое раздражение у местных. Белые мальчики и девочки не бродили по окрестностям без присмотра взрослых. Пляж, куда они ходили каждый день, ливийцам было запрещено посещать. Они не знали, что здание, мимо которого они ежедневно проезжали на школьном автобусе, было печально знаменитой тюрьмой Абу-Салим. Через несколько лет король Идрис был свергнут с трона, и его сменил диктатор полковник Каддафи. По его приказу тысячи диссидентов-ливийцев были казнены в Абу-Салиме.

Марлоу, в кого перевоплотился его создатель и который вспоминал, каким он был двадцать лет назад, отлично разбирался в самом себе – внутренний колорит состояний души, внешний колорит обстоятельств жизни. А для Роланда тридцати с лишним лет мальчик из «Бернерс-холла» оставался незнакомцем. Некоторые события накрепко засели у него в памяти, но состояния души, словно снежинки в погожий зимний день, таяли на лету. Остались только воспоминания об учительнице музыки и об ощущениях, которые она у него вызывала. Однажды, когда Роланд вместе с одноклассниками шел на урок, он увидел ее издали, в ста ярдах, не меньше. На ней было голубое пальто, она стояла рядом с деревом, возле которого он когда-то примеривал новые очки. Вроде бы она его заметила и подняла руку. А может быть, она помахала кому-то на другом конце лужайки. Он нагнул голову к приятелю, притворившись, будто внимательно его слушает. Но этот момент ухода в себя, в своей внутренний мир, был им отмечен и запомнился на всю жизнь: отвернувшись от Мириам Корнелл, он ощутил, как сильно заколотилось его сердце.

* * *

Его школа, как и большинство прочих, прочно держалась на иерархии привилегий, бесконечно разнообразных и неспешно даровавшихся взрослеющим ученикам. Эта иерархия делала старшеклассников консервативными стражами существующих порядков, ревниво охранявшими права, которых они удостоились своим долготерпением. Зачем одаривать новомодными преимуществами молодняк, коль скоро они сами так долго сносили многие лишения, дабы заслужить прерогативы, достающиеся в зрелости? Это был долгий и многотрудный путь. Самые юные ученики, перво- и второгодки, были нищебродами, не имевшими ничего. Третьегодкам уже было позволено носить длинные штаны и повязывать галстуки с диагональными, а не горизонтальными полосками. У мальчиков четвертого года обучения была своя комната отдыха. На пятом году обучения мальчики могли сменить серые рубашки на белоснежные, которые они тщательно стирали в душевой и потом вывешивали на плечиках сушиться. А еще они носили яркий синий галстук – знак их превосходства над остальными. Время отбоя, когда тушили свет, каждый год откладывалось на пятнадцать минут. В самом начале обучения в общей спальне размещалось тридцать мальчиков. Через пять лет в спальне оставалось шестеро. Ученики шестого года могли носить спортивные пиджаки и пальто по своему выбору, хотя верхняя одежда вызывающей расцветки не приветствовалась. Кроме того, каждую неделю они получали четырехфунтовый оковалок сыра чеддер, который надо было разделить среди двенадцати мальчиков, несколько буханок хлеба, тостер и пачку растворимого кофе, чтобы перекусывать между регулярными приемами пищи. Они могли ложиться спать, когда им хотелось. И самую верхнюю ступеньку иерархической лестницы занимали старосты. Они были вправе ходить по газонам и орать на любого ниже по рангу, кто позволял себе делать то же самое.

Как и в любой социальной структуре, все, за исключением мятежных духом, смирялись с устоявшимся миропорядком. Роланд не усомнился в нем с началом учебного семестра в сентябре 1962 года, когда он и десять других четверогодков получили в свое распоряжение комнату для отдыха. После трех лет безупречной службы это было их первое важное повышение в иерархии. Роланд, как и его одноклассники, становился натурализованным членом сообщества. Он обрел непринужденность поведения, чем славилась его школа, с легким налетом нагловатости, свойственной ученикам четвертого года. Его речь поменялась, уже мало напоминая перенятый от мамы сельский гемпширский говорок. Теперь в ней проскальзывали нотки кокни и элементы правильного выговора, принятого на Би-би-си, и еще что-то третье, трудно различимое. Возможно, нечто технократическое, самоуверенное. Позднее, много лет спустя, он услышал такие интонации в речи джазовых музыкантов. Не чванливые и не напыщенные, не пренебрежительные.

Его школьные отметки оставались на среднем уровне или ниже среднего. Пара его учителей начала даже думать, что он умнее, чем казалось. Его просто нужно было подстегнуть. Спустя три года после еженедельных двухчасовых занятий музыкой с мистером Клэром он уже был подающим надежды пианистом. Он упорно улучшал свою успеваемость. И когда Роланд кое-как осилил седьмой уровень сложности, учитель сказал ему, что в свои четырнадцать лет он «почти что вундеркинд». Дважды он аккомпанировал пению гимнов по воскресеньям, когда Нил Ноук, по всеобщему признанию лучший в школе пианист, лежал с простудой. Среди же одноклассников за ним закрепился статус чуть выше середнячка. Из-за устойчивой репутации довольно посредственного спортсмена и ученика у него опускались руки. Но иногда он высказывал какую-нибудь остроту, которую за ним потом повторяла вся школа. И у него было куда меньше угрей, чем у остальных.

В комнате отдыха для учеников четвертого года был один стол, одиннадцать деревянных стульев, несколько шкафчиков и доска объявлений. Еще одна привилегия, которой они никак не ожидали, появлялась каждый день в их комнате после обеда – газета, иногда «Дейли экспресс», иногда «Дейли телеграф». Их туда приносили из комнаты отдыха персонала школы. Роланд как-то зашел в комнату и увидел там приятеля, сидевшего, закинув ногу на ногу, и читавшего раскрытую газету, и вдруг осознал, что они наконец стали взрослыми. Политика, как они уверяли друг друга, их не интересовала. Разделяя общие увлечения, они интересовались делами житейскими, вот почему в его группе предпочитали «Экспресс». Женщина устроила на голове пожар из-за вспыхнувшего фена. Безумец с ножом застрелен фермером, которого, к всеобщему возмущению, посадили в тюрьму. Неподалеку от здания парламента обнаружен подпольный бордель. Владелец зоосада заживо проглочен питоном. Взрослая жизнь.

В то время моральные стандарты в обществе были очень высоки, а следовательно, процветало и лицемерие. Общепринятой интонацией было благородное негодование. Скандалы были неотъемлемой частью устной истории их полового образования. До дела Профьюмо[33] оставался всего год. И даже «Телеграф» публиковала фотографии улыбающихся девушек, героинь недавних новостей – на голове пышный начес, а ресницы толстые и темные, как прутья тюремной решетки.

Но в конце октября у обитателей комнаты отдыха для учеников четвертого года вдруг возник интерес к политике. Что непривычно, обе газеты появлялись на столе одновременно после обеда. Оба были изрядно замусолены, помяты, и типографская краска поблекла от прикосновений десятков пальцев. На первой полосе обеих были напечатаны одинаковые фотографии. На мальчиков, недавно побывавших на американской военно-воздушной базе Лейкенхит неподалеку от школы в день открытых дверей и дотрагивавшихся до холодных стальных наконечников ракет, словно это были святые реликвии, газетная статья произвела большое впечатление. Несмотря на отсутствие в ней пикантных подробностей сексуального характера, она доставляла неожиданное удовольствие. Шпионы, самолеты-разведчики, скрытые камеры, обман, бомбы, два самых могущественных человека на планете, готовых изничтожить друг друга, возможная война. Фотография вполне могла быть извлечена из сейфа с тройной защитой в кабинете корифея разведки. На ней были изображены низкие холмы, квадратные поля, лесистая местность, испещренная белыми шрамами просек и дорог. Узкие прямоугольники служили полезными подсказками: двадцать длинных цилиндрических цистерн; самоходные ракетные установки, пять тележек для перевозки ракет, двенадцать (вероятно) самонаводящихся ракет. Летая на разведывательных самолетах «У-2» на умопомрачительной высоте, используя для съемки камеры с потрясающими телескопическими объективами, американцы обнаружили и показали всему миру советские ядерные ракеты на Кубе, всего-то в девяноста милях от Флориды. Неприемлемо, согласились все. Дуло, приставленное к виску Запада. Места дислокации ракет необходимо разбомбить до того, как они будут там размещены, а на остров необходимо вторгнуться.

И что могут сделать русские? В то время как мальчики в комнате отдыха для учеников четвертого года обсуждали настоящую взрослую проблему в новой ситуации, слова «термоядерная боеголовка», напоминая набрякшие грозовые тучи на закатном небе, вызывали у них волнующие образы невиданных разрушений, обещавших полнейшее освобождение, после чего школа, повседневная рутина, правила распорядка, даже родители – все будет смыто с лица земли, и мир станет полностью очищенным. Но они-то знали, что сами уцелеют, и поэтому с жаром обсуждали, что надо загодя приготовить рюкзаки, бутылки с водой, перочинные ножи и карты. До бесконечного приключения оставалось всего ничего. Роланд тогда был членом клуба фотографов и умел проявлять пленки и печатать фотокарточки. Он провел много часов в фотолаборатории, работая над разными вариантами видов заречья, с дубами и папоротниками, на снимках шесть на девять, и все бы ничего, да на каждой фотографии проявлялась уродливая коричневая полоска в центре, которую он никак не мог удалить. Его комментарии к фотоснимкам самолета-разведчика «У-2», напечатанным в газетах на второй день конфликта, слушали уважительно. А на опубликованных сегодня фото появились новые подписи: подъемно-пусковая установка для запуска ракет; палаточный лагерь. Кто-то передал ему лупу. Он навел ее на газетную фотографию. А когда он обнаружил вход в туннель, который аналитики ЦРУ пропустили, все ему окончательно поверили. Один за другим мальчики стали разглядывать фотографию и увидели то же, что и он. Другие высказывали собственные предположения насчет того, что надо делать в случае, если произойдет то, о чем все говорили.

Занятия продолжались как обычно. Никто из учителей не ссылался на политический кризис, и мальчики этому не удивлялись. Это же были два разных мира – школа и текущая политическая ситуация. Джеймс Херн, строгий, но добродушный в общении директор школы, не говорил в своих вечерних объявлениях, что скоро наступит конец света. Немного затюканная своими обязанностями сестра-хозяйка миссис Малди не рассуждала о кубинском ракетном кризисе, когда мальчишки отдавали ей в стирку носки, нижнее белье и полотенца, и вечно раздражалась при малейшем посягательстве на свои изматывающие повседневные заботы. Роланд не упомянул в очередном письме домой о сложной обстановке в мире. Не то что он не хотел расстраивать маму, потому что она наверняка узнала бы о тревожных новостях от капитана. Президент Кеннеди объявил о «карантине» вокруг Кубы; русские корабли с грузом ядерных боеголовок направлялись прямехонько навстречу флотилии американских военно-морских сил. Если бы Хрущев не приказал своим кораблям развернуться и отойти, их бы потопили, и тогда могла бы начаться Третья мировая война. И как бы все выглядело на фоне письма Роланда с рассказом о высадке саженцев елей силами членов клуба молодых фермеров на болотистом пустыре за общежитием? Они с мамой отправляли друг другу письма почти одновременно, и мамины были такие же беспечные, как и его. Мальчикам его возрастной группы не разрешалось смотреть телевизор – это было позволено только учащимся шестого года, и то по определенным дням. Никто не слушал серьезных программ новостей по радио и даже не знал о таких. Были какие-то сообщения мимоходом в передачах «Радио Люксембург», но, в общем и целом, драма кубинского ракетного кризиса интересовала только эти две газеты, которые они читали.

Первая волна мальчишеской ажитации начала сходить. Но молчание, которое хранило школьное начальство, вызвало у Роланда тревогу. Сильнее всего он переживал, оставаясь в одиночестве. Он в задумчивости бродил вокруг дубов и в папоротниковых зарослях за изгородью, но это не помогало. Он мог просидеть добрый час у подножия статуи Дианы-охотницы, глядя на реку. Он же мог никогда больше не увидеть ни родителей, ни сестру Сьюзен. Не сблизиться с братом Генри. Как-то после отбоя мальчики принялись обсуждать в темноте кризис, как они делали это каждый вечер. И тут дверь отворилась и в спальню вошел староста. Нет, не просто староста, а главный смотритель пансиона. Но он не приказал им замолкнуть. Вместо этого он присоединился к их беседе. Они засыпали его вопросами, на которые он важно отвечал, как будто сам только что вернулся из кризисного кабинета в Белом доме. Он уверял, что обладает негласной информацией из первых рук, и они поверили всему, что он им поведал, и им даже польстило, что он с ними пооткровенничал. Он уже был полноправным членом мира взрослых и служил для них мостиком в этот заповедник. А ведь еще три года назад он был такой же, как они. Они не видели его во тьме, только слышали его тихий уверенный голос, доносившийся со стороны двери, и характерный для школы смягченный говорок кокни со словечками, выдававшими его начитанность и научную подкованность. Он сообщил им нечто поразительное, что им предстояло обдумать самим на досуге. В начавшейся ядерной войне, по его словам, одной из важнейших целей на территории Англии для русских станет база Лейкенхит, что находилась менее чем в пятидесяти милях отсюда. А это значило, что их школа будет мгновенно уничтожена, графство Саффолк превратится в безжизненную пустыню, а все его жители просто – он употребил именно такое слово – испарятся. Испарятся. Несколько мальчиков, лежавших в кроватях, эхом повторили это слово.

Надзиратель ушел, а дискуссия в спальне продолжилась. Кто-то сказал, что видел фотографию Хиросимы после атомной бомбежки. От одной женщины осталась только застывшая тень на стене. А сама она испарилась. Разговор медленно стихал и растворялся в ночи по мере того, как сон овладевал обитателями спальни. Роланд не спал. Это жуткое слово не давало ему уснуть. Потом ему на ум пришло другое слово: смерть. Оно было понятнее. Мистер Корнер, учитель биологии, недавно рассказал им на уроке, что их тела на 93 процента состоят из воды. Она должна выкипеть белым паром, а оставшиеся 7 процентов превратятся в клубы дыма, похожего на сигаретный, и развеются ветром. Или будут сметены ураганом, возникшим после ядерного взрыва. Так что ему не удастся вместе с друзьями сбежать на север, прихватив рюкзаки с запасом провизии на первое время, они не спасутся, подобно персонажам Даниэля Дефо, что покидали Лондон в чумной год[34]. Да Роланд и не верил в приключение с чудесным спасением. Оно просто отвлекало его от мыслей о том, что на самом деле могло бы произойти.

Он никогда не размышлял о своей смерти. Он был уверен, что обычные ассоциации – тьма, холод, безмолвие, гниение – тут неуместны. Эти состояния можно было ощутить и понять. А смерть находилась по ту сторону тьмы, даже за гранью небытия. Как и все его школьные друзья, он не верил в загробную жизнь. Они просиживали на обязательной воскресной службе и, морщась, слушали, как заезжие викарии истово восхваляли и молили несуществующего бога. Мальчики считали высшей доблестью никогда не вторить молитвам и не закрывать глаза, не склонять головы, не приговаривать «аминь» и не петь гимны, хотя все при этом пялились в молитвенники, раскрытые наобум просто из вежливости. В свои четырнадцать лет они с воодушевлением переживали новый опыт приятного в своей дерзости бунта. Они ощущали вкус свободы, будучи или чувствуя себя грубоватыми строптивцами. Их излюбленным жанром была сатира, пародия, насмешка, они обожали смешно передразнивать интонации учителей и их любимые фразочки. Они и друг с другом были язвительны, безжалостны, хотя и оставаясь при этом закадычными друзьями. И всему этому, всем им суждено скоро испариться… Он не понимал, как русские могли бы дать слабину и отступить на глазах у всего мира. Обе стороны, заявлявшие, что борются за мир, непременно, из чувства гордости и чести ради, соскользнут в войну. Один обмен несильными ударами, один потопленный корабль может запалить вселенский пожар. Школьники знали, что именно так началась Первая мировая война. Они же писали сочинения по истории на эту тему. Каждая страна уверяла, что не хочет войны, и все они бросились в кровавую схватку с безоглядной яростью, которую весь мир до сих пор обсуждал и пытался понять. На этот раз не останется никого, кто мог бы этим заняться.

А что делать с первым сексуальным контактом, с этим манящим и опасным горным кряжем впереди? Его сметет вместе со всем прочим. Лежа в кровати без сна, он вспомнил слова приятеля: «А вдруг ты умрешь, так и не узнав, что это такое?» Это.

На следующий день, в субботу 27 октября, начинались короткие каникулы. В это время не было ни субботних уроков, ни спортивных игр. Школьные занятия должны были возобновиться в понедельник. К некоторым лондонским мальчикам приехали родители. У парня шестого года обучения был номер газеты «Гардиан», и он дал его Роланду почитать. В Карибском море американцы пропустили русский танкер с нефтью, направлявшийся на Кубу. Они сочли, что там только нефть. А русские корабли с ракетами, в открытую размещенными на палубе, замедлили ход или встали на якорь. Но в этом регионе появились русские подводные лодки, а новые снимки с разведывательных самолетов показали, что работы на местах базирования ракет на Кубе продолжались. И ракеты были готовы к запуску. В Южной Флориде, на островах Ки-Уэст, продолжалось наращивание американских вооруженных сил. Было похоже на то, что план состоял во вторжении на Кубу с целью уничтожения ракетных установок. Приводилось высказывание одного французского политика, который говорил, что мир «балансирует» на грани ядерной войны. И очень скоро будет слишком поздно давать заднюю.

Для празднования так называемых каникул кухня решила приготовить всем яичницу-глазунью. Поскольку кое-кто из учеников ненавидел яичницу или жир, в котором плавали жареные желтки, Роланду досталось целых четыре яйца. После завтрака он нашел заместителя директора, которого мальчики уважали за то, что, как считалось, у него была дюжина любовниц, пистолет и он участвовал в секретных миссиях. Еще он водил «Триумф Геральд» с откидным верхом, весь пропах табаком, и фамилия у него была Бонд. Пол Бонд. Жил он неподалеку в городке Пин-Милл с женой и тремя детьми. Туда разрешалось ездить на велосипедах. М-ра Бонда, недавно пришедшего в школу, раздражали здешние правила. Он забывал назначать крайний срок для возвращения мальчиков с прогулок и не удосужился отметить в книге регистраций факт отъезда Роланда с территории пансиона.

Его велик стоял на высоком тротуаре за школьной кухней, ржавый старенький гоночный велик с двадцатью одной скоростью и небольшой дыркой в переднем колесе, которую он все никак не удосуживался заклеить. Он стал подкачивать спущенную шину, и вдруг его затошнило. Когда он нагнулся, чтобы сунуть края штанин в носки, то ощутил в своем дыхании легкий фосфорный запах. Похоже, жареное яйцо было тухлым. А может, и все четыре стухли. День был теплый и безоблачный. И достаточно ясный, чтобы заметить в небе ракеты, летящие с востока. Он на скорости съехал по склону к церкви, стараясь не вдыхать теплый смрад месива из свинарника. Выехав из школьных ворот, он свернул налево, к Шотли. Миновав деревушку Челмондистон, он стал искать глазами узкую тропинку справа, где бы можно было срезать дорогу и рвануть по плоскому полю мимо Крауч-хауса, по Уоррен-лейн к утиному пруду и Эрвартон-холлу. Каждый ученик в школе знал, что там прошло счастливое детство Анны Болейн и что там же будущий король Генри крутил с ней роман. До того как ее обезглавили по его приказу в лондонском Тауэре, она попросила, чтобы ее сердце похоронили в Эрвартонской церкви. По легенде, прах ее сердца поместили в шкатулку в форме сердца, которую зарыли под органом.

У Эрвартон-холла Роланд остановился, прислонил велосипед к древней сторожке у ворот, пересек дорогу и прошелся туда-сюда. Ее дом находился в нескольких минутах ходьбы. Но он еще не был готов. Очень важно не приехать к ней вспотевшим и запыхавшимся. Он так много думал об Эрвартоне и о том, что туда не надо заезжать, что у него даже возникло такое чувство, будто и он провел тут свое детство. Он смотрел на утиный пруд, размышляя, отчего в нем нет уток, как вдруг за его спиной раздался голос:

– Эй, ты!

Мужчина в желтом в крапинку твидовом пиджаке и охотничьей шапочке стоял у сторожки, расставив ноги и скрестив руки на груди.

– Да?

– Это твой велик?

Он кивнул.

– Как ты посмел прислонить его к этому великолепному строению?

– Простите, сэр. – Эти слова вырвались прежде, чем он смог себя сдержать. Школьная привычка. Поэтому он замедлил шаг и, переходя дорогу, зашагал вразвалочку и состроил невозмутимое лицо. Ему было уже четырнадцать, и с ним лучше не связываться. Мужчина был молод, тщедушен и бледен, со слегка выпученными глазами. Роланд встал прямо перед ним.

– Что вы сказали?

– Твой велик.

– И что?

Мужчина улыбнулся:

– Правильно. Ты, пожалуй, прав.

Не зная, что на это сказать, Роланд уже был готов сдаться и откатить велосипед на траву, но мужчина хлопнул его рукой по плечу и, указывая пальцем, сказал:

– Видишь вон тот домик справа?

– Да.

– Последний, кто умер в Англии от чумы, жил в этом доме. В 1919 году. Представляешь?

– Я этого не знал, – сказал Роланд. Ему пришло в голову, что этот мужчина – психически больной или что-то в таком роде. – Ну, мне пора ехать.

– Вот и отлично!

Через несколько минут он миновал церковь, потом беспорядочно стоявшие вдоль деревенской дороги дома и скоро оказался перед ее коттеджем. Он это понял, заметив ее красную машинку, стоявшую на траве. Он увидел белую дощатую калитку и мощенную кирпичом тропинку, что, слегка изгибаясь, бежала к ее двери. Он прислонил велосипед к ее машине, вытащил штанины из носков и тут засомневался. Он почувствовал на себе чей-то взгляд, хотя не заметил никакого движения за двумя окнами первого этажа. Но в отличие от соседних коттеджей эти окна были без сетчатых занавесок. Лучше бы она сама вышла к нему на крыльцо. Поприветствовала бы и завела беседу. Простояв минуту в нерешительности, он толкнул калитку и медленно направился к двери. Окаймляющие тропинку чахлые кусты выглядели как напоминание о забытом лете. Она еще не выкопала пожухлые растения. Он с удивлением заметил валявшиеся на земле пластиковые цветочные горшки и втоптанные в грунт фантики от конфет. Она всегда производила на него впечатление аккуратного организованного человека, но вообще-то он ничего о ней не знал. Возможно, он совершил ошибку и ему надо было развернуться и уйти до того, как она его увидела. Но нет, он твердо решил подчиниться судьбе. Его рука уже подняла тяжелую колотушку на двери и отпустила. И еще раз. Он услышал приглушенный топот ног: она торопливо спускалась по лестнице. Раздался лязг отодвигаемого дверного засова. Она так быстро распахнула дверь настежь, что он невольно смутился и опустил взгляд, робея взглянуть ей прямо в глаза. Он сразу увидел, что она босая и что ноготки на ее пальцах накрашены алым лаком.

– А, это ты, – произнесла она равнодушным тоном, не выразив ни замешательства, ни удивления. Роланд поднял голову, они обменялись взглядами, и, вдруг сконфузившись, он подумал, что, может быть, ошибся калиткой. Конечно, она его узнала. Но внешне она изменилась. Волосы у нее были распущенные, почти до плеч, на ней была бледно-зеленая футболка под расстегнутым кардиганом и коротковатые, до щиколоток, джинсы. Ее субботняя одежда. Он заранее приготовил приветственную реплику, но забыл слова.

– Опоздал почти на три года. Обед остыл.

– Меня надолго задержали, – быстро отпарировал он.

Она улыбнулась, а он покраснел от беспомощной гордости за свой остроумный ответ. Эти слова вырвались сами собой.

– Ну, заходи.

Он шагнул мимо нее в загроможденный вещами коридор и почти сразу наткнулся на крутую лестницу наверх и двери справа и слева.

– Налево!

Сначала он заметил пианино, точнее, миниатюрный рояль, втиснутый в угол, но все равно занимавший немалую часть комнаты. Стопки нотных брошюр на двух стульях, два диванчика рядом с низким столиком, заваленным книгами. На полу валялись сегодняшние газеты. Позади диванчиков была дверь в маленькую кухоньку, которая выходила в садик за низкой оградой.

– Сядь! – коротко приказала она ему, точно он был собакой. Это она, конечно, в шутку. Она села напротив и устремила на него внимательный взгляд, в котором угадывалась смутная радость, что он здесь. И что же она в нем увидела?

Позднее его не раз интересовал этот вопрос. Четырнад-цатилетний мальчик, среднего роста для его возраста, худощавый, но на вид довольно крепкий, темно-каштановые волосы, достаточно длинные для времени, когда образцами стиля были Джон Мейолл и Эрик Клэптон. Когда Роланд недолго гостил у сводной сестры Сьюзен, двоюродный брат Барри сводил его в клуб «Рики-Тик» в здании автобусного вокзала в Гилдфорде послушать «Ролинг стоунз». Именно после того концерта и возник стиль Роланда, которому страшно понравились черные джинсы Брайана Джонса. Какие еще изменения в нем могла заметить Мириам? У него недавно сломался голос. Удлиненное серьезное лицо, полные губы иногда подрагивали, как будто он подавлял какие-то мысли, каре-зеленые глаза за стеклами выданных национальной службой здравоохранения очков, у которых он снял круглую пластиковую оправу задолго до того, как Джон Леннон сделал то же самое. Фирменный твидовый пиджак с кожаными налокотниками, а под ним – яркая гавайская рубашка с крупными пальмами. Серые фланелевые штаны-дудочки были максимально точной копией черных джинсов в обтяжку, допускавшейся дресс-кодом «Бернерс-холла». А его остроносые ботинки напоминали обувь со средневековых картин. От него пахло лимонным одеколоном. В тот день на его лице не было ни одного угря. Но во всей его внешности угадывалось что-то неуловимо болезненное. Чересчур худое тело было как на шарнирах.

Он плюхнулся на диванчик, неуклюже развалясь на подушках, а она села с прямой спиной, чуть подавшись к нему. Голос у нее был ласковый и терпеливый. Возможно, она испытывала к нему жалость.

– Что ж, Роланд, расскажи мне о себе.

Это был один их тех заковыристых и скучных вопросов, что обычно задавали взрослые. Раньше она только один раз назвала его по имени. Он учтиво подался вперед, имитируя ее позу, и начал отвечать, да только не смог придумать ничего другого, как рассказать ей об уроках музыки с мистером Клэром. Он сообщил, что теперь у него добавились полтора часа в неделю бесплатных занятий. А недавно, добавил он, он стал разучивать…

Она его перебила и, заговорив, подогнула правую ногу под левую коленку. Ее спина выпрямилась, да так, что сам он никогда бы не смог добиться такой прямой спины.

– Я слышала, ты получил седьмой уровень.

– Ага.

– Мерлин Клэр говорит, что ты хорошо играешь с листа.

– Не знаю.

– Значит, ты приехал на велосипеде в такую даль, чтобы сыграть со мной дуэты.

Он опять покраснел, на сей раз из-за, как он решил, ее неприличного намека. И еще он почувствовал, как у него начинается эрекция. Он провел ладонью по промежности, чтобы ее прикрыть. Но Мириам уже встала со стула и пошла к роялю.

– У меня есть то, что нужно. Моцарт.

Она уже подсела к роялю, а он так и остался на диванчике с немного кружащейся от смущения головой. Он наверняка оплошает и будет ею унижен. И отправлен вон.

– Готов?

– Что-то мне не хочется.

– Только первую часть. Это тебе не повредит.

У него не было пути к отступлению. Он медленно встал и втиснулся слева от нее на скамеечку. Проходя мимо нее, он ощутил теплую волну от ее затылка. Усаживаясь рядом с ней, он вдруг услышал тиканье стоявших на каминной полке часов – громкое, как перестук метронома. На фоне этого тиканья исполнение Моцарта в четыре руки казалось вызовом на дуэль. На дуэль вызывалось его взволнованно бившееся сердце. Она поставила ноты на пюпитр. Соната ре-мажор. Моцарт в четыре руки. Однажды он играл ее вместе с Нилом Ноуком, наверное, полгода назад. Но она внезапно передумала.

– Поменяемся местами. Тебе будет даже интереснее.

Она встала и отошла в сторону, а он переехал по скамеечке вправо. А она снова села и произнесла все тем же ласковым голосом:

– Не будем торопиться.

Слегка качнувшись всем телом, она подняла обе руки над клавиатурой и уронила их, и ее пальцы забегали по клавишам, как показалось Роланду, в безнадежном для него темпе. Это было как спуск на санках с ледяной горы. Исполняя мощное вступление, он чуть от нее отставал, поэтому ее маленький «Стейнвей» звучал как расстроенное фанно в придорожном баре. Роланд издал нервный смешок, похожий на короткое хрюканье. Он нагнал ее, а потом, увлекшись, даже немного опередил. Он приближался к краю утеса. Выразительность, громкость звучания – он не обращал на это внимания, он мог просто нажимать нужные клавиши в нужном порядке, следя за их чередой на нотном листе. Были моменты, когда он добивался почти безупречного звучания. А когда они сыграли небольшой фрагмент и их пальцы синхронно пробежали вверх-вниз по клавиатуре, с продолжительным трепещущим крещендо, она даже вскрикнула: «Браво!» От их громкого музицирования маленькая комнатушка дрожала. Когда они дошли до финального такта первой части, она перевернула страницу:

– Сейчас нам нельзя останавливаться!

Он вполне сносно справлялся со своей партией, сплетая ноты в живенькую мелодию, а она играла безмятежные альбертиевы басы, которые действовали на него усыпляюще. Она прижалась к нему, отклонившись вправо, когда они одновременно перешли в более высокий регистр. Он немного расслабился, когда она едва не запнулась на сложном звукоряде – коварной ловушке шалуна-Моцарта. Эта часть, похоже, длилась целую вечность, и в самом конце черные точки, сигнализировавшие повтор, казались наказанием, повторным тюремным сроком. Он был так сосредоточен, что ему стало невмоготу под таким невыносимым бременем. У него заболели глаза. Наконец эта часть разрешилась финальным аккордом, который он протянул чуть дольше, чем требовалось.

Она тотчас встала. Он едва не расплакался от радости, что она не заставила его сыграть с ней allegro molto. Но она не произнесла ни слова, и он почувствовал, что разочаровал ее. Она стояла у него за спиной. Она положила ему руки на плечи, наклонилась и прошептала ему на ухо:

– У тебя все будет хорошо.

Он не совсем понял, что она имела в виду. Она пересекла комнату и вышла в кухню. Глядя на ее босые пятки, слыша, как они шуршат по каменным плитам пола, он вдруг ощутил слабость. Через пару минут она вернулась, держа в руках стаканы с апельсиновым соком – вкус настоящего сока, выдавленного из апельсинов, был ему незнаком. Он стоял в нерешительности у низенького столика, думая, не хочет ли она, чтобы он сейчас ушел. Он бы не возражал. Они пили сок в молчании. Потом она поставила пустой стакан на столик и сделала то, от чего он едва не упал в обморок. Ему даже пришлось сохранить равновесие, схватившись за подлокотник диванчика. Она подошла к входной двери и, встав перед ней на колени, вдвинула тяжелый дверной засов в каменный пол. Потом вернулась к нему и взяла за руку.

– Иди со мной.

Она подвела его к подножию лестницы, остановилась и внимательно на него посмотрела. Ее глаза сияли.

– Боишься?

– Нет, – соврал он хриплым голосом. Ему надо было прокашляться, но он не посмел, чтобы не показаться слабым, или глупым, или больным. Чтобы вдруг не пробудиться от этого сна. Лестница была узкая. Она шла впереди и вела его вверх по ступенькам, а он крепко держался за ее руку. Оказавшись на верхней площадке, он увидел прямо перед собой ванную комнату и, как и внизу, две двери – слева и справа. Она потянула его вправо. Комната его поразила. Там царил полнейший беспорядок. Кровать была не убрана. На полу рядом с корзиной для грязного белья маленькой кучкой лежало ее нижнее белье в пастелевых тонах. Этот вид тронул его до умиления. Когда он постучал в дверь, она, должно быть, собиралась все это постирать на будущую неделю, как обычно люди делают в субботу утром.

– Снимай башмаки и носки!

Он присел перед ней и поступил, как было сказано. Ему не нравились глубокие бороздки сгиба на верхней части его остроносых ботинок и их задранные носы. Он затолкал их под стул.

Она рассудительным тоном задала деликатный вопрос:

– Ты обрезан, Роланд?

– Да. То есть нет!

– В любом случае тебе нужно сходить в ванную и хорошенько подмыться.

Ее просьба показалась ему вполне разумной, и от этого его возбуждение прошло. Ванная комната была малюсенькая, с розовым ковриком, узкой ванной и с душевой кабинкой за стеклом. Душ на хромированной рейке и пушистые белые простыни на полотенцесушителе, которые напомнили ему дом. На полочке над ванной он заметил крутобокий флакон ее парфюма с этикеткой «Розовая вода». Помня, что она не в первый раз отправила его мыться, он проделал эту процедуру очень тщательно. Больше всего он боялся ее прогневить. Одеваясь после душа, он выглянул из окошка под навесом. Перед ним простирались огромные поля до уже начавшегося разливаться Стаура, с илистыми кочками, торчавшими из серебристых вод, точно горбатые спины речных чудовищ, с клочьями водорослей и парившими над рекой стаями чаек. Двухмачтовый парусник покачивался на середине реки, сносимый течением. Что бы ни происходило в этом запертом коттедже, в мире ничего не менялось. Хотя нет. В ближайший час все изменится.

Когда он вернулся, она уже прибралась в комнате и откинула наброшенное на кровать одеяло.

– Вот так будешь делать всякий раз.

Ее намек на будущее снова его возбудил. Она жестом пригласила его присесть рядом на кровать. Потом положила руку ему на коленку.

– Ты не позаботился о противозачаточных средствах?

Он не ответил. О таких вещах он никогда не думал и не разбирался в них.

– На полуострове Шотли я, наверное, единственная женщина, которая принимает пилюли, – сказала она.

Эти слова тоже не имели для него никакого смысла. Он мог полагаться только на правду, на самое очевидное в данный момент. Он посмотрел на нее и произнес:

– Мне правда нравится быть вместе с вами.

Как только слова сорвались с его языка, они показались ему детским лепетом. Но она улыбнулась, притянула к себе его лицо, и они поцеловались. Не слишком долго, не слишком чувственно. Он подчинялся ей. Сначала их губы, потом легкое соприкосновение кончиками языков, а потом одни только губы. Она легла на кровать, откинувшись на подушки, и сказала:

– Разденься, я хочу на тебя посмотреть.

Он встал и снял гавайскую рубашку через голову. Старые дубовые половицы скрипели под его тяжестью, когда он встал на одну ногу, чтобы стянуть штаны. Обуженные мамой, чтобы он выглядел модным мальчиком, они туго обтягивали щиколотки. Он считал, что был в хорошей физической форме, и не стеснялся стоять раздетым перед Мириам Корнелл.

Но она резко уточнила:

– Все сними!

И тогда он стянул трусы и бросил их на пол.

– Так-то лучше. Мило, Роланд. Только посмотрите!

Она была права. Он еще никогда не испытывал такого предвкушения. Даже при том, что она пугала его, он ей полностью доверял и был готов исполнить все, о чем бы она ни попросила. Все то время, что он мысленно проводил вместе с ней, а до этого все столь смущавшие его уроки музыки были лишь предварительными упражнениями в том, что должно было произойти сейчас. По сути, это было одно долгое упражнение. Она должна подготовить его встретить смерть и – с радостью испариться. Он выжидательно глядел на нее. Что же он увидел?

Эти воспоминания потом уже никогда его не отпустят. По стандартам того времени у нее была двуспальная кровать, чуть больше полутора метров в ширину. Две пирамидки из двух подушек. Она сидела перед одной пирамидкой, поджав колени к груди. Покуда он раздевался, она сняла с себя кардиган и джинсы. Ее трусики, как и ее футболка, были зеленого цвета. Хлопчатобумажные, не шелковые. Футболка была мужская, большого размера, и ему, наверное, следовало бы встревожиться о сопернике. Складки ткани, хлопка с начесом, казались ему, пребывавшему в возбуждении, необычайно соблазнительными. И глаза у нее были тоже зеленые. Раньше ему казалось, что в них есть что-то жестокое. Но теперь их цвет скорее представлялся ему дерзким. Она могла делать с ним все, что ни пожелала. На ее голых ногах виднелись следы летнего загара. Округлое лицо, раньше казавшееся ему неподвижным, как маска, теперь выглядело ласковым и открытым. Струившийся в окошко спальни дневной свет подчеркивал ее сильные скулы. В это субботнее утро она не накрасила губы помадой. Волосы, которые она на уроках убирала в пучок, теперь рассыпались тонкими прядями по плечам, а когда она шевелила головой, легкими волнами вздымались вверх. Она смотрела на него знакомым ему спокойным, чуть насмешливым взглядом. Что-то в ее внешности его забавляло. Она стянула с себя зеленую футболку и бросила ее на пол.

– Пора тебе поупражняться снимать с девушки бюстгальтер.

Он взобрался на кровать и встал на колени рядом с ней. Хотя у него дрожали пальцы, оказалось очень просто вынуть крючки из петель. Она откинула одеяло и верхнюю простыню. Она смотрела ему прямо в глаза, как будто пытаясь не дать ему пялиться на свои груди.

– Залезай, – пригласила она. – Иди ко мне.

Она легла на спину, вытянув руку в сторону. Ей хотелось, чтобы он положил голову на эту руку или ей под мышку. Свободной рукой она натянула на них одеяло, повернулась на бок и притянула его к себе. Ему было неловко. Это все ему напоминало, как мать обнимает ребенка. И он подумал, что ему следует взять инициативу в свои руки. Потому он твердо решил не позволить ей обращаться с собой как с младенцем. Но насколько твердо? Ощущение того, что он оказался в ее объятиях, было похоже на внезапное, неожиданное блаженство. Так что выбора у него не оставалось. Она приблизила его лицо к своим грудям, и, видя только эти два полушария, он взял в рот ее сосок. Она содрогнулась и пробормотала: «О господи!» Он лихорадочно вдохнул воздух. Они лежали лицом к лицу и целовались. Она направила его пальцы себе между ног и показала, что делать дальше, а потом убрала руку. И прошептала:

– Нет, нежнее, медленнее, – и закрыла глаза.

И вдруг она отшвырнула одеяло и, оседлав его, выпрямилась – и тут все свершилось, закончилось. Так просто! Словно фокус с исчезающим узлом, завязанным на мягкой веревке. Он лежал в размягченном изумлении, ища ее руки, не в силах сказать ни слова. Вероятно, прошло всего несколько минут. Казалось, ему показали потайную складку в пространстве, которую удерживала защелка, застежка, и когда он ее расстегнул, то складка расправилась, смахнув нехитрую иллюзию, и он увидел то, что всегда там находилось. Их роли, учительницы и ученика, незыблемость и важность школьных правил, расписания, велосипедов, автомобилей, одежды, даже слов – все это было лишь уловками, которые отвлекали их всех от этого. Но просто смешно или трагично, что людей заставляют заниматься своими ежедневными делами и держаться в определенных рамках, когда всем им известно, что есть вот это. Даже директор школы, у кого есть сын и дочь, должен знать. Даже ее величество королева. Каждый взрослый знал. Ну и маскировка! Ну и притворство!

Чуть позже она открыла глаза и, устремив на него затуманенный взгляд, произнесла:

– Кое-чего не хватает.

Его голос еле слышно прошелестел, словно из-за стены коттеджа:

– Чего?

– Ты не назвал меня по имени.

– Мириам.

– Скажи это три раза.

Он повиновался.

Пауза. Потом она, чуть качнувшись, произнесла:

– Скажи мне что-нибудь. С моим именем.

Он недолго думал. Он стал сочинять ей любовное письмо. На полном серьезе:

– Милая Мириам, я люблю Мириам. Я люблю тебя, Мириам.

И когда он снова и снова это повторял, она выгнула спину, издала крик, красивый, долгий, стихающий выкрик. Ему тоже захотелось кричать, и он закричал следом, чуть отстав от нее, всего на короткий миг.

* * *

Он спустился минут через десять после нее. Голова у него была ясная, походка легкая, и, спускаясь по крутой лестнице, он перешагивал сразу через две ступеньки. Часы показывали не столь уж поздний час, и солнце еще высоко висело в небе. Еще не было и половины второго. Здорово будет сейчас вскочить на велик и помчаться обратно в школу, но по другому маршруту, через Харкстед, на скорости, держась ближе к сосновому бору, в чаще которого пряталось их секретное озеро. Там он в одиночестве вволю насладится сокровищем, которое у него никто не отнимет, снова ощутит его вкус, поразмыслит над ним, воссоздаст в воображении. И по-новому оценит себя, суть своей новой личности. Он мог бы даже поехать длинным путем, по сельским проселкам до Фрестона. Такая перспектива ему улыбалась. Но сначала надо попрощаться. Когда он вошел в гостиную, она собирала с пола разбросанные листки бумаги. Он был не настолько неискушен, чтобы не почувствовать смену ее настроения. Ее движения были быстрые и напряженные. Волосы зачесаны назад и туго стянуты на затылке. Она выпрямилась и, взглянув на него, сразу поняла.

– О нет, так нельзя!

– Что?

Она подошла к нему:

– Ни в коем случае!

Он начал:

– Я не пойму, о чем ты… – но она его перебила:

– Получил что хотел, а теперь готов дать деру. Ведь так?

– Нет. Честно. Я хочу остаться.

– Ты правду мне говоришь?

– Да!

– Да, мисс.

Он внимательно посмотрел ей в лицо, чтобы понять, не насмехается ли она над ним. Невозможно понять.

– Да, мисс.

– Хорошо. Когда-нибудь чистил картошку?

Он кивнул, не осмеливаясь ответить «нет».

Она привела его в кухню. Рядом с раковиной стояла оловянная миска, где лежали пять крупных грязных картофелин. Она дала ему картофелечистку и дуршлаг.

– Ты вымыл руки?

Он ответил с холодком:

– Да.

– Да, мисс.

– Мне казалось, тебе хочется, чтобы я называл тебя Мириам.

Она взглянула на него с преувеличенной жалостью и продолжала:

– Когда ты их почистишь и промоешь, порежь на четыре части каждую и положи в эту кастрюльку.

Она нацепила на ноги какие-то тапки и вышла в садик, а он приступил к работе. Он был словно в западне, растерян и в то же время чувствовал, что многим ей обязан. Разумеется, он поступил бы крайне невежливо, проявил бы вопиющую невоспитанность, если бы сразу от нее ушел. Но даже если бы это было правильно, он просто не знал, как ей противостоять. Она вечно его пугала. И он не забыл, какой она могла быть жестокой. А теперь ситуация еще больше усложнилась, все стало хуже, и он виноват в том, что стало хуже. Он подозревал, что нарушил какой-то фундаментальный закон мироздания: такое удовольствие должно неизбежно быть связано с ущербом для его свободы. Такова была его цена.

Первая картофелина чистилась очень медленно. Это напоминало ему резьбу по дереву, в которой он никогда не был силен. Но, дойдя до четвертой, он подумал, что наконец-то овладел навыком. Тут главное было не обращать внимания на мелочи. Он ополоснул очищенные картофелины, разрезал на четыре части и сложил в кастрюльку с водой. Потом подошел к застекленной двери в сад за домом посмотреть, чем она там занята. Сад был залит золотым солнечным светом. Она волокла через лужайку к сараю кованый столик. Останавливалась передохнуть и снова волокла. В ее движениях чувствовалось раздражение, даже злость. Ему в голову пришла ужасная мысль, что она, может быть, нездорова. Заметив его через стекло, она помахала ему, приглашая выйти.

Когда он подошел ближе, она сказала:

– Нечего просто глазеть. Эта штуковина жутко тяжелая.

Вместе они внесли столик в сарай. После чего она, вложив ему в руки грабли, приказала сгрести листья и заложить их в компостную яму на дальнем краю сада. Покуда он сгребал листья от росшего на границе с соседским участком бука, она подрезала секатором кусты вдоль тропинки. Так прошел час. Он уже сваливал последнюю порцию палой листвы в компостную яму. Вдалеке за полем виднелся кусочек реки, часть затона в оранжевых бликах. Он мог перешагнуть низкую ограду и оказаться в поле, подойти к фасаду коттеджа, тихо выкатить велик на дорогу и уехать. И больше сюда не возвращаться. Какая разница, если все равно скоро наступит конец света. Он вполне мог бы так поступить. Но это было бы слишком просто – и он не мог. Поползновение улизнуть удивило его не меньше, чем неспособность это сделать. Элементарная вежливость требовала ей помочь, остаться на обед. Он проголодался, и баранья ножка, которую он заметил на кухне, – лакомство куда аппетитнее, чем любое блюдо в школьном меню. А несколькими минутами позже его положение облегчила, или, вернее, упростила, просьба Мириам сгрести листья еще и в саду перед домом. Ничего не поделаешь. А когда он обернулся к ней, чтобы выразить согласие, она схватила его за воротник рубашки и, притянув к себе, поцеловала в щеку.

Она пошла готовить обед, а он положил грабли в тачку и покатил ее по боковому проходу, чтобы начать сгребать листья в саду перед домом. Это оказалось труднее. Листья скопились между и позади розовых кустов с колючками, окаймлявших основную тропинку. Грабли были слишком широкими. Ему приходилось вставать на четвереньки и руками выгребать листья из-под кустов. Он собрал пустые цветочные горшки, конфетные фантики и прочий мусор на земле. Перед калиткой стояла ее красная машинка, к которой был прислонен его велик. Он постарался туда не смотреть. Наверное, он был таким раздражительным из-за голода. Из-за этого и из-за утомительной скукоты данного ему задания.

После того как Роланд наконец покончил со всем и вернул тачку и грабли в сарай, он вошел в дом. Мириам поливала баранину соком.

– Еще не готово, – сказала она и взглянула на него. – Ты только погляди на себя. Штаны в грязи. – Она взяла его за руку. – Весь в царапинах. Бедняжечка. Снимай ботинки. И марш в душ!

Он послушно пошел за ней вверх по лестнице. Тыльные стороны его ладоней и впрямь были расцарапаны в кровь колючками розовых кустов. Ему было приятно, что о нем заботятся, и он даже немного чувствовал себя героем. Войдя в ее спальню, он разделся догола у нее на глазах.

В ее голосе слышалась нежность:

– Да вы только поглядите на него! Снова вырос!

Она притянула его к себе и стала его ласкать, пока они целовались.

В душе было не сказать что приятно. Вода еле текла из лейки, а стоило ему чуть повернуть кран, как вода становилась или обжигающе горячей, или леденяще холодной. Когда он вернулся в спальню, обернувшись полотенцем, то сразу заметил, что его одежда исчезла. На лестнице послышались ее шаги: она поднималась.

Не успел он задать вопрос, как она его опередила:

– Одежда в стиральной машине. Ты не можешь вернуться в школу перемазанный в грязи.

Она дала ему серый свитер и свои бежевые штаны.

– Не беспокойся. Я не стану одалживать тебе свои трусики.

Ее одежда пришлась ему впору, хотя штаны на бедрах по-девчачьи топорщились. На штанинах болтались странные петли-резинки, которые надо было натянуть на ступни. Но он оставил их болтаться. Когда они вдвоем спускались по лестнице вниз, он поймал себя на мысли, что они оба босые, – и эта мысль ему понравилась. Наконец настало время позднего обеда, она налила себе бокал белого вина, которое, по ее словам, предпочитала пить при комнатной температуре. Он понятия не имел, как правильно нужно пить вино, но кивнул с видом знатока. Она налила ему в стакан домашнего лимонаду. Поначалу они ели молча, и он нервничал, потому что стал понимать, как быстро менялось у нее настроение. Его также тревожило, что он сидел не в своей одежде. Стиральная машина глухо урчала за стенкой, иногда издавая жалобные стоны. Но довольно скоро ему стало все равно, потому что перед ним на тарелке лежал кусок жареной баранины, розовой, местами даже с кровью, что было ему в новинку. А еще семь крупных долек жареной картошки и изрядная горка цветной капусты в растаявшем масле. Когда она предложила добавки мяса, он не отказался, как и еще от одной добавки, и, кроме того, с аппетитом съел пятнадцать долек картошки и много-много цветной капусты. Он с удовольствием взял бы наполненный до половины соусник и выпил все, что там было, потому что она наверняка бы вылила остатки соуса. Но он знал правила приличия за столом.

Наконец она заговорила о важном, затронув единственную имевшую значение тему. Поскольку это и было поводом для его визита к ней, он как-то машинально решил, что эту тему можно не поднимать.

– Ты ведь вряд ли читаешь газеты.

– Читаю, – поспешно заявил он. – Я знаю, что происходит.

– И что ты об этом думаешь?

Он задумался. Он так налопался и к тому же теперь был новой личностью, фактически мужчиной, что в этот момент ни о чем не мог думать. Но тем не менее он произнес:

– Мы можем все умереть завтра. Или сегодня ночью.

Она отодвинула тарелку и сложила руки на столе.

– Да что ты? Но ты не выглядишь до смерти напуганным.

Охватившее его равнодушие тяжким бременем легло на душу. Он силился вспомнить, каково ему было вчера днем или накануне ночью.

– Я в ужасе.

И затем, внезапно ощутив великолепную ауру своей новой зрелости, он вернул ей ее же вопрос тоном, каким никогда бы не заговорил ребенок:

– А что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что Кеннеди и вообще Америка ведут себя как капризные дети. Глупые и беспечные. А русские – лжецы и бандиты. Так что ты правильно боишься.

Роланд был изумлен. Он еще ни разу в жизни не слышал ни одного плохого слова об американцах. Что бы Роланд ни читал, везде американский президент изображался богоподобным существом.

– Но ведь это русские разместили свои ракеты…

– Да, да. Но и американцы разместили свои прямо у советской границы с Турцией. Они всегда говорили, что стратегический баланс – единственный способ сохранить мир в безопасности. Им обоим следует сдать назад. Но вместо этого они затеяли дурацкие и очень опасные игры в море. Они ведут себя как мальчишки!

Его удивило, с какой страстностью она это проговорила. Ее щеки раскраснелись. А у него забилось сердце. Он никогда еще не чувствовал себя таким взрослым.

– И что произойдет дальше?

– Либо какой-нибудь заигравшийся в морской бой идиот допустит ошибку и взорвет весь мир, чего ты боишься. Либо все же будет заключено соглашение, что, как добропорядочные государственные деятели, они должны были сделать десять дней назад вместо того, чтобы толкать нас всех на грань катастрофы.

– То есть ты думаешь, что война и вправду может начаться?

– Это вполне возможно, да.

Он молча вытаращился на нее. Его заявление о том, что они все могут умереть сегодня ночью, по большому счету, было чисто риторическим.

Так говорили в школе его друзья и ученики шестого года. И его утешало, что это говорили все. Но сейчас, когда он услышал эти слова от нее, они стали для него шоком. Она ему казалась очень умной. Газеты писали о том же, но для него они значили куда меньше. Это же были газетные статьи – что-то вроде развлекательных рассказов. Он ощутил легкую дрожь.

Она положила руку ему на запястье, повернула его ладонь к себе, нащупала его пальцы и сцепила с ними свои.

– Послушай меня, Роланд. Это очень, очень маловероятно. Они, может быть, и дураки, но обеим сторонам есть что терять. Ты это понимаешь?

– Да.

– Знаешь, чего бы мне хотелось? – Она ждала его ответ.

– Чего?

– Мне бы хотелось подняться вместе с тобой наверх. – И она добавила шепотом: – Помочь тебе ощутить себя в безопасности.

И они, не разнимая рук, встали из-за стола, и в третий раз за тот день она отвела его в спальню. В меркнущем свете раннего вечера все повторилось снова, и он снова удивился самому себе, тому, как раньше ему ужасно хотелось сбежать отсюда, отступить и остаться тем же мальчуганом на велике. А потом он лежал на ее руке, и его лицо находилось вровень с ее грудями, и он ощущал, как его обволакивает накатывающая сонливость. Он сонно слушал, то внимательно, то вполуха, что она ему тихо говорила:

– Я всегда знала, что ты придешь… Я была очень терпелива, но я знала… а ты не знал. Ты меня слушаешь? Хорошо. Потому что теперь, когда ты здесь, тебе следует знать. Я ждала очень долго. Но ты об этом никому не рассказывай. Даже самому близкому другу, и хвастаться этим не надо, как бы тебе этого ни хотелось. Это ясно?

– Да, – проговорил он. – Это ясно.

Когда он проснулся, за окном стемнело, ее не было рядом. Воздух в спальне холодил ему нос и уши. Он лежал на спине и нежился в удобной кровати. Снизу раздался стук отворенной и захлопнутой входной двери, а потом он услышал знакомое тиканье, но не смог определить, откуда оно доносится. Так он с полчаса пролежал в полудреме, ныряя в обрывки снов. Если конец света отменится, то конец семестра обязательно наступит через пятьдесят четыре дня. Он поедет в Германию, чтобы провести с родителями рождественские каникулы, и такая перспектива его и радовала, и казалась неимоверно скучной. Зато ему нравилось думать о разных этапах путешествия: поезд от Ипсвича до Мэннингтри, где река Стаур уже не разливается от приливов; там пересадка на Харвич, потом ночной паром до Хук оф Холланд, потом нужно перейти через железнодорожные пути рядом с пристанью, сесть на поезд до Ганновера и всякий раз, делая пересадки, ощупывать внутренний карман школьного блейзера и удостоверяться, что он не потерял паспорт.

Он быстро надел одежду, которую она дала ему поносить, и спустился вниз. Первое, что бросилось ему в глаза, – его велосипед, прислоненный к маленькому роялю. Она была в кухне и заканчивала мыть посуду.

Она крикнула:

– Тут твой велик будет целее. Я говорила с Полом Бондом. Ты знал, что я занимаюсь с его дочкой? Ты вполне можешь остаться здесь на ночь.

Она подошла к нему и поцеловала в лоб.

На ней было голубое вельветовое платье с большими синими пуговицами спереди. Ему нравился ее уже знакомый парфюмерный аромат. И ему показалось, что он впервые по-настоящему оценил, какая она красивая.

– Я сказала ему, что мы упражняемся в исполнении дуэта. Ведь так оно и есть.

Он выкатил велосипед через кухню в сад и поставил его у сарая. Ночь была звездная, в воздухе чувствовалась близкая зима. На лужайке, которую он очистил от палой листвы, виднелась первая изморозь. Она хрустела под подошвами, когда он шагал прочь от освещенного окна кухни, чтобы рассмотреть в небе смазанную развилку Млечного Пути. Вселенная даже не обратит внимания на Третью мировую войну.

Мириам позвала его из раскрытой кухонной двери:

– Роланд, ты же закоченеешь! Иди в дом!

Он тотчас пошел к ней. В тот вечер они снова играли сонату Моцарта в четыре руки, и на этот раз он играл более выразительно и в точности соблюдал все знаки динамических оттенков. В медленной части он постарался повторить ее отточенное плавное legato. А играя allegro molto, так энергично дубасил по клавишам, что весь коттедж, казалось, затрясся. Но это не имело значения. Они оба только посмеялись. Под конец она стиснула его в объятиях.

Наутро он спал допоздна. Когда он спустился вниз, уже и обедать было поздновато. Мириам на кухне готовила омлет. На кресле и на полу валялись страницы воскресной газеты «Обсервер». Ничего не изменилось, кризис продолжался. Заголовок был недвусмысленный: «Кеннеди: никаких договоренностей, пока кубинские ракеты не будут выведены». Она дала ему стакан апельсинового сока и заставила сыграть с ней еще один дуэт Моцарта, на сей раз фа-мажор. Он играл с листа. Потом она сказала:

– Ты играешь полуторные ноты как джазовый музыкант.

Это был упрек, который он воспринял как похвалу.

Когда они наконец сели за стол и она включила радиоприемник, чтобы послушать новости, сюжет получил развитие. Кризис миновал. Они слушали рокочущий голос с властными интонациями, который сообщил о разрешении конфликта. Между лидерами обеих держав произошел обмен важными посланиями. Русские корабли отправились восвояси, а Хрущев должен был приказать вывести с Кубы ракеты. Согласно общему мнению, президент Кеннеди спас мир. Премьер-министр Гарольд Макмиллан позвонил ему и передал свои поздравления.

День осеннего равноденствия уже миновал, и низкое предзакатное солнце на безоблачном небе сияло сквозь застекленную часть кухонной двери, освещая крохотную гостиную и разбрасывая золотые блики по столу. Поедая свою порцию омлета, Роланд опять почувствовал предательское желание поскорее уехать отсюда по уже мысленно выбранному маршруту. Не выйдет. Ему уже было сказано, что, покуда она гладит его выстиранные вещи, он должен вымыть посуду. Она заслужила право указывать ему, что делать. Но так уж у них повелось с самого начала.

– Такое облегчение! – несколько раз повторила она. – Ты рад? По твоему лицу не скажешь.

– Рад! Честно. Это так здорово! Такое облегчение!

Но она его видела насквозь. Где-то под слоем наигранной веселости таилось не осознававшееся им самим чувство, что его обманули. Мир будет существовать, как и раньше, и он не испарится. И ему ничего не пришлось делать.

* * *

Мистер Клэр, старший преподаватель музыки, занятый своей постановкой оперы «Мамаша Кураж», для которой он сочинил оригинальную партитуру, сообщил Роланду, что он снова будет заниматься музыкой с мисс Корнелл.

– Она знает о твоих успехах, что ты умеешь читать с листа и прочее. И она с радостью займется с тобой. И она также будет проводить полтора часа дополнительных бесплатных занятий. За эти упражнения будет платить школа. А у меня дел по горло. Надеюсь, ты понимаешь. Ты же хороший парень.

Было очевидно, чья эта инициатива, хотя она об этом Роланду ни слова не сказала. Она только проинформировала его, что они будут исполнять «Фантазию» Шуберта и дуэт Моцарта на концерте в Норвиче. А через неделю он увидел афишу. В ней сообщалось о школьном рождественском концерте, который состоится 18 декабря. В программе после Бранденбургского концерта № 5 значился Моцарт, а ниже стояли имена исполнителей – его и Мириам. Соната для двух фортепьяно ре-мажор, К. 448.

– А ты бы отказался, если бы я тебе сказала. Я же учитель, а ты мой ученик, и я хочу, чтобы ты готовился к этим концертам. А теперь хватит об этом! Иди ко мне!

В этот момент они лежали в постели. Было шесть утра. Иногда он украдкой выходил из общежития в пять утра, брал велик и крутил педали как сумасшедший в кромешной тьме, мчась по слякотным дорогам. Поначалу дорога занимала у него пятнадцать минут, потом – четырнадцать. Входная дверь в ее коттедж была приоткрыта, и из щелки струился манящий желтый свет. А потом он мчался назад, уже после рассвета, и незаметно смешивался с толпой мальчиков, шедших на завтрак в половине восьмого. Если Марлоу сноровисто обращался с бизань-мачтой в бурных морях, то Роланд был столь же ловок со своим великом. В свободные дни он ездил после обеда в Эрвартон и по выходным, если ему не надо было участвовать в матче. Он клал тетрадь с внеклассным заданием в пакет с ручками, вешал на руль и вез к ней домой, но редко когда открывал эту тетрадь у нее. По воскресеньям он обычно ездил к ней на обед. Теперь он прямо говорил директору, куда едет: упражнения перед концертом, репетиции – к таким занятиям в школе всегда относились уважительно. Перед отъездом от нее она всегда называла точный день и час, когда ему нужно будет приехать снова. Она его от себя не отпускала. Он частенько выезжал из школы с неохотой – когда ноябрь вот-вот должен был обернуться декабрем и деревья стояли голые, сбросив всю листву под порывами ветров, которые, как говорили, дули из самой Сибири, преодолевая на своем пути все преграды, так что ни одна гора не могла их сдержать. Он реже проводил время с друзьями, он больше не ходил в фотолабораторию проявлять пленки. Среди одногодков за ним закрепилась репутация увлеченного, а потому скучного пианиста. Никто не интересовался, где он пропадает. Он стал с опозданием сдавать задания. Его сочинение о «Повелителе мух», которое он планировал написать вдвое длиннее, чем нужно, вышло слабеньким словесным потоком, написанным второпях крупным почерком на жалких трех листках с широченными интервалами между строк. Красная буква «С» с двумя минусами[35] – таков был суровый вердикт м-ра Клейтона, вдохновенного учителя английского языка и литературы.

– Ты вообще читал книгу? – только и заметил он.

Ему было трудно заставить себя выйти из своего хорошо отапливаемого корпуса, к тому же надо было делать школьные упражнения. Ему ужасно не хотелось выходить на холодный моросящий дождь. В ее коттедже была только угольная печка и два небольших калорифера. Для его велосипедных поездок она купила ему лыжную куртку и вязаную шапку. Наверху у нее был помпон, который он сразу срезал перочинным ножом. Но проблема заключалась не только в ее власти над ним. Он сам был для себя проблемой. Стоило ему выехать из ворот школы и помчаться по дороге к Шотли, как у него начиналась эрекция. Но ему пришлось смириться с тем, что они не занимались сексом в каждый его визит. И он не смел выразить свое разочарование. Он считал, что в половине случаев ему везло. Она много времени посвящала хлопотам по дому и хотела, чтобы он ей помогал. А еще она настаивала на долгих занятиях музыкой. После чего ему было пора возвращаться в школу. Иногда она говорила, что просто рада быть с ним вместе и хорошо, что он с ней, а не с кем-то еще. Но когда она приводила его в свою спальню, он нырял там в море наслаждения, о каком не мог и мечтать. В школе, в спальне общежития после отбоя он выслушивал лживые хвастливые россказни своих одноклассников и точно знал, что у них никогда не было даже намека на то, что было у него сейчас. Он был влюблен, его любила красивая женщина, которая учила его науке любви, как ее трогать, как ее медленно возбуждать. Она испортила его своими похвалами. Она называла его «гением, который читает с листа своим языком». Он понял, что ему неприятно, когда она брала его в рот. Он не мог объяснить, чем это его так напрягало. А она говорила, что ей нравится. Когда они засыпали, она обхватывала его, прижимая к себе, как ребенка. Она часто обращалась с ним, как с ребенком, наставляя его, делая ему замечания, отправляя мыть руки, напоминая, что он еще должен сделать.

Когда же на ранней стадии он воспротивился, она сказала:

– Но, Роланд, ты же еще ребенок. И нечего дуться. Подойди и поцелуй меня.

И он подходил к ней и целовал. В этом было все дело – он не мог устоять перед ней, ее лицом, ее голосом, ее телом, ее жестами. Подчинение – такова была цена, которую он ей платил. Кроме того, она всегда могла его обыграть, она пугала его своими внезапными сменами настроения. Несогласие, а тем более неповиновение сразу выводило ее из себя. И вся ее обезоруживающая нежность исчезала, как по команде.

Как-то в воскресенье он к ней приехал, и они целый час упражнялись, репетируя дуэты для будущего концерта, насколько это было возможно без двух фортепьяно. После занятий она ушла на кухню сварить себе кофе – ему она не разрешала пить кофе, – а когда вернулась, он достал из своего пакета брошюрку и протянул ей. Это были новенькие ноты «Около полуночи» Телониуса Монка, которые он купил за два шиллинга. Она села рядом с ним, взглянула на обложку и пробормотала:

– Какая-то ерунда. Убери!

Он рисковал, но ему нужно было встать на защиту того, что ему нравилось. Он сказал не очень громко:

– Нет, это действительно хорошая вещь.

Она выхватила тетрадь у него из рук, поставила на пюпитр и заиграла. Она намеревалась испортить впечатление от музыки, и ей это удалось. В ее исполнении, в точности так, как было написано в нотах, мелодия звучала невыразительно, простенько, точно детская песенка. Она резко оборвала мелодию:

– Нравится?

– Играть надо совсем не так.

Опасно было такое ей сказать. Она встала, взяла чашку с кофе, пересекла с ней комнату, вышла в кухню и потом в сад, но, пока она шла, он играл для нее пьесу Монка. Безумная была затея, но ему хотелось продемонстрировать ей, что он знал, как это надо исполнять, применяя фирменное притворно-неуклюжее монковское синкопирование. И теперь он понял, как мудро поступил, скрыв от нее свое тайное увлечение. Он намеревался организовать с двумя старшими мальчиками джазовое трио. И ударник, и бас-гитарист были неплохими музыкантами.

Он смотрел, как она шла в дальний конец сада и там стала смотреть на далекие поля за оградой, грея ладони о горячую чашку. Постояв там, она развернулась и решительным шагом направилась обратно. Он снял руки с клавиатуры и дожидался, что она скажет. Без вопросов, он зашел слишком далеко.

Подойдя к роялю, она произнесла:

– Тебе пора.

А еще полчаса назад она намекала ему о посещении спальни. Он начал было возражать, но она, повысив голос, перебила его:

– Уезжай! И не забудь свой пакет!

Она встала у входной двери и рывком ее распахнула. Все зашло слишком далеко, так что он ничего бы не потерял, покажи, что и сам может разозлиться. Он взял свои ноты, вложил их в пакет, подхватил лыжную куртку и, не взглянув на Мириам, молча прошел мимо нее. Его переднее колесо спустило, но он не собирался подкачивать шину у нее на глазах. Он покатил велик по дороге. Они не договорились о следующей встрече.

Целую неделю он страдал от раскаяния, неведения и тоски. Он не осмеливался поехать к ее коттеджу без приглашения, чтобы не подвергать себя риску быть окончательно отвергнутым. Его потуги написать ей письмо с извинениями ни к чему не привели, да и само письмо вышло неискренним. Он все еще считал ее отношение к «Около полуночи» неправильным. Почему ей не согласиться, что у них могут быть разные вкусы? Ему хотелось лишь одного: чтобы она позвала его вернуться. Он понятия не имел, как это можно устроить, потому что не имел понятия, за что должен был извиняться перед ней. В чем его преступление? Ну да, он ей сказал, что эту пьесу надо играть не так, – это же не преступление! Но что сказано, то сказано. И ведь он прав. Записать нотами джазовую мелодию – это только полдела, это только общие указания для исполнителя. Нельзя играть джаз так же, как «Чакону» Пёрселла[36].

Он нерешительно походил вокруг маленькой телефонной будки под лестницей в главном корпусе. В ладони он сжимал монетки для оплаты местного звонка. Но если он ей позвонит, все могло закончиться очень плохо, этот разговор мог бы стать их последним. Но он все же вошел в будку, вложил монетки в щель, уже собрался было набрать ее номер – но нажал кнопку возврата монет и выбежал. Он зашагал по территории пансиона, вышел за ограду и пошел по тропинке мимо зарослей красных, как ржавчина, папоротников к берегу реки, где они с друзьями, облачившись в комбинезоны, любили играть во время прилива. Там, присев под голый дуб, что стоял на поросшем травой пригорке с видом на первые мутные лужицы, образовавшиеся в пойме реки, он позволил себе роскошь расплакаться от отчаяния и безнадеги. Вокруг не было ни души, поэтому он дал волю слезам, что-то лопоча сквозь рыдания, потом набрал полные легкие воздуха и заорал от досады и бессилия. Он сам довел все до катастрофы. Он мог бы держать язык за зубами и не обсуждать с ней Телониуса Монка. И зачем он ее спровоцировал? Величественное здание рухнуло, храм чувственности, музыки, домашнего уюта лежал теперь в руинах. Он рыдал не оттого, что лишился радостей секса. Он рыдал от острой тоски по дому, которая никогда не выдавливала из него ни слезинки.

И все же. И все же в ту неделю он переписал сочинение о «Повелителе мух», и через два дня оно вернулось от Нила Клейтона. Он поставил ему А с плюсом[37]. Его высшая оценка за все годы обучения. Ладно, ты себя реабилитировал. Умно использовал идеи книги «Цивилизации и ее тяготы». Но не слишком увлекайся Фрейдом. На него нельзя полагаться. И помни, что тут все не сводится просто к аллегории, ведь Голдинг одно время работал директором школы и целыми днями разбирался с проказами ужасных мальчишек.

Джазовое трио провело первую репетицию. Ударник и бас-гитарист были застенчивыми одинокими парнями, которые без возражений подчинялись наставлениям мальчишки на два года их младше. На первых порах у них получался сумбур вместо музыки. Бас-гитарист только и мог что читать табулатуру[38], а ударник слишком громко колотил по барабанам. Роланд предложил ему в следующий раз использовать не палочки, а щетки. Сам он сфальшивил, когда они исполняли простенький блюз на трех аккордах. Но после репетиции все трое признались друг другу, что для первого раза получилось здорово. Еще он отлично сыграл в теннис на холоде против своего партнера по летним парным матчам и почти выиграл. Он снова общался со старыми приятелями. Они кучковались у теплых радиаторов в коридоре перед столовой – по негласному правилу, эти радиаторы предназначались исключительно для учащихся четвертого года обучения. Ребята беззлобно подтрунивали над Роландом, который так увлекся игрой на фортепьяно, что даже вставал до завтрака и шел репетировать. Он им во всем признался. У него бурная любовь со взрослой женщиной. Все расхохотались. Но, обратив свои правдивые слова в плохо скрываемую шутку, он почувствовал укол досады. Кроме того, в ту неделю он показал четвертый результат в тесте по физике, где надо было вычислить коэффициент трения, и получил на уроке хорошую оценку за перевод без словаря пяти абзацев из «Гаврского нотариуса» Жоржа Дюамеля. И еще в ту неделю он всегда вовремя сдавал все свои внеклассные задания.

А в субботу к нему подошел махонький опрятный мальчуган с торчащим, как у мышки, носиком и передал сложенный клочок бумаги. Один из ее учеников, предположил Роланд. В записке было три слова: «Воскресенье, 10 утра». Теперь отчаяние сменилось ужасом и надеждой. В тот же день после обеда он самозабвенно играл против команды Норвича. Все восемьдесят минут он месил слякоть на регбийном поле, рядом с которым высился храм, и не думал о ней. Норвич славился своими щедрыми послематчевыми чаепитиями. Так что еще на двадцать минут она была отлучена от его мыслей, покуда он сидел со своей командой и командой противника и уписывал сэндвичи. А потом была долгая поездка обратно в школьном автобусе. Он сидел на первом ряду и устало думал о своем, не обращая внимания на обычную скабрезную болтовню ребят. Он только недавно услышал выражение «слабак с безвольным подбородком», носившее явно обидный смысл. И теперь, когда автобус в сгустившемся мраке мчался в южном направлении обратно в Саффолк, он, глядя на свое отражение в окне, огорченно отметил, что у него тоже почти нет подбородка. И, проведя указательным пальцем от нижней губы до кадыка, удостоверился, что подбородок у него не выдается вперед, а представляет собой плавную равнину. И она, добрая душа, никогда не обращала на это внимания. Он еще несколько раз провел пальцем, слегка надавливая на кожу, по еле заметному подбородку. А потом попытался рассмотреть в подрагивающем автобусном окне свой профиль. Не получилось. Шансов у него никаких. Лучше, наверное, не напрашиваться к ней. Он даже представить себе не мог, что будет, когда она откроет дверь и увидит его на пороге. Им же придется вернуться к разговору о Монке. Он был готов уступить ей во всем. А если ей станет известно о его джазовом трио и она потребует от него бросить это дело, он подчинится.

К концу поездки он решил преподнести ей подарок, сувенир на память, который скажет ей все, и ему не придется подбирать нужные слова. На уроке художественного творчества он вылепил глиняный горшок – единственный, который не раскрошился во время обжига в печи. Он расписал его зелеными и голубыми кольцами. Рядом с его корпусом был разбита цветочная клумба, за которой ухаживал его приятель Майкл Бодди, одаренный художник, мастерски рисовавший акварелью свои растения. Он рисовал их все подряд, не пропуская даже самые невзрачные на вид. Но сможет ли подарок сгладить дефект внешности Роланда?

Он первым выскочил из автобуса, остановившегося около главного корпуса. Встав перед большим зеркалом в туалете общежития с позаимствованным у кого-то карманным зеркальцем, он за минуту смог убедиться, что у него самый что ни на есть нормальный подбородок. Больше никогда в жизни столь же острая для него личная проблема не будет так легко разрешена. Он вынужден был признаться себе, что пребывает в довольно странном состоянии.

На следующий день после завтрака он выкатил велосипед к клумбе Бодди и выбрал самое неприглядное растение без цветов, высотой сантиметров десять, не больше. Там было немало таких же. Высыпав в горшок пару пригоршней земли, он высадил в него растение. Он поставил горшок в свой пакет с ручками и сверху прикрыл шариками скомканной бумаги. Свернув с главной дороги направо и после Челмондистона выехав на проселок, Роланд понял, что если она его прогонит прочь, то по этому маршруту он едет в последний раз. Он сбавил скорость, стараясь еще раз оглядеть невыразительные плоские поля, вереницу телеграфных столбов на фоне серого небосвода, словно для того, чтобы вспомнить их через много-много лет, когда он состарится и забудет почти все, что с ним было.

Как только он снял пакет с руля и положил велик на лужайке перед ее коттеджем, она распахнула дверь. В выражении ее лица он не заметил ничего, что могло бы хотя бы намекнуть на то, в каком она настроении. Прежде чем они обменялись приветствиями, он вынул из пакета подарок и вложил его ей в руки. Несколько секунд она недоуменно смотрела на него.

– Роланд… Как это понимать?

Вопрос был вполне искренним.

– Это подарок, – ответил он.

– Здесь похоронена твоя отрубленная голова? Мне надо над ней заламывать руки и тосковать по тебе?

Он и бровью не повел:

– Нет, не надо.

– Тебе известна поэма Китса «Горшок с базиликом»? Изабелла?[39]

Он помотал головой.

Она затащила его в дом:

– Входи-ка, надо тебя просветить.

Вот и все, тем все и разрешилось. Они просто возобновили отношения как ни в чем не бывало. Она привела его в гостиную, где в печке пылал огонь и стол был накрыт для завтрака – что ж, ничего не мешало ему позавтракать еще раз. Она разъяснила ему смысл поэмы и рассказала про ее симфоническое переложение Фрэнка Бриджа[40]. И сказала, что у нее где-то есть аранжировка для фортепьяно, интересная пьеса, которую им бы неплохо сыграть вместе. Рассказывая все это, она, как любящая мать, пальцами убрала его упавшую на глаза челку. Но она еще и дотронулась до его губ и уронила руку ему на талию и стала теребить застежку-змейку на его эластичном ремне, но не расстегнула. Они поели овсянки и вареные яйца, обсудили ядерные ракеты, выводимые с Кубы, и статьи в газетах о туннеле между Англией и Францией, который, может быть, пророют под Ламаншем. А потом, когда они поднялись в спальню и легли в постель, она заставила его рассказать обо всем, что произошло у него за эту неделю. И он рассказал ей про регби, и про трудный теннисный матч, про свои тесты по физике и французскому, и про то, как мистер Клейтон отозвался о его сочинении о Голдинге. А когда они занялись любовью, она была с ним так нежна, а его радость так велика, что в кульминационный момент он не смог сдержаться и издал крик, который не столь сильно отличался от его безутешных рыданий на речном берегу.

Потом, когда он лежал на ее руке с закрытыми глазами, она сказала:

– Мне надо сказать тебе кое-что важное. Ты меня слушаешь?

Он кивнул.

– Я люблю тебя. Я тебя очень люблю. Ты принадлежишь мне и больше никому. Ты – мой и всегда будешь моим. Ты меня понимаешь, Роланд?

– Я понимаю.

Когда они спустились, Мириам рассказала, что их ждет поездка в Олдбург, где они послушают лекцию Бенджамина Бриттена о струнных квартетах. Роланд признался, что это имя ему ни о чем не говорит. Она прижала его к себе, поцеловала в нос и заметила:

– Нам предстоит еще много поработать над твоим образованием.

Так вот оно как, вот как все будет. Вот какой сюрприз далекие воинственные боги, Хрущев и Кеннеди, ему приготовили. Но он не рискнул подвергать опасности их примирение, подняв в разговоре с Мириам эту тему. В тот самый момент, когда она его так нежно обнимала, это было бы самоубийственной глупостью. Она снова его выгонит. Но у него в голове продолжали роиться вопросы. Зачем его прогонять, зачем причинять ему ненужные страдания и отказывать в доставляемом друг другу удовольствии из-за Телониуса Монка или даже из-за джаза в целом? Он трусил вступать с ней в дискуссии – из эгоистических соображений. Самое главное для него было то, что он прощен. Она снова подпустила его к себе, и она его любила. Раньше она сердилась и злилась, а сейчас нет. Она больше не хотела ссориться, и он не хотел. Он был тогда еще слишком юн, чтобы что-то знать о чувстве собственничества и понимать, что его интерес к джазу угрожал высвободить его из-под ее власти. В четырнадцать лет мог ли он знать, что она, в свои двадцать пять, была сама еще слишком молода? Ее ум, ее любовь, ее знание музыки, литературы, ее жизнелюбие и шарм, покуда он находился у нее в полном подчинении, служили ширмой для ее безрассудного отчаяния.

Весь ноябрь и добрую часть декабря он занимался с ней, готовясь к концерту и к экзамену по игре на фортепьяно восьмого уровня сложности, – это было сложное испытание, а он слишком юн, чтобы его пройти, как все говорили, особенно когда он сдал этот экзамен с отличием. Теперь он исполнял свои партии в дуэтах Моцарта и Шуберта, как она говорила, на три «н»: нежно, непринужденно, напористо. Их концерт в зале приемов Норвича был назначен на середину декабря. Зал был полон зрителей, как показалось Роланду, очень старых и суровых. Но когда оба пианиста, завершив исполнение, вставали перед своими полноразмерными «Стейнвеями», аплодисменты Моцарту, а потом и аплодисменты Шуберту привели его в восторг. Мириам хорошо поупражнялась с ним делать поклоны. Он бы в жизни не подумал, что обычные хлопки в ладоши могут вызвать у него такое пьянящее чувство радости. А через два дня она показала ему местную газету – «Истерн дейли пресс» – с рецензией на их выступление.

«Поистине замечательное, если не сказать историческое, событие. Мисс Корнелл хватило великодушия и проницательности предоставить своему ученику право исполнять главную партию. Одаренные юные исполнители классической музыки не такая уж редкость, но четырнадцатилетний Роланд Бейнс – это сенсация. Я был бы горд тем, что первым заговорил о его великом будущем. Он и его преподавательница ослепили нас искрометной сонатой Моцарта К.381. Однако «Фантазия» – это шедевр, значительно более сложный опус, требующий недюжинного исполнительского мастерства. Это одно из последних сочинений Шуберта, которое являет собой серьезный вызов для любого пианиста любого возраста. Юный Роланд сыграл свою партию не только с высоким техническим мастерством, но и с почти неправдоподобной эмоциональной зрелостью и невероятной проникновенностью. Я предсказываю, что через десять лет имя Роланда Бейнса будет греметь в кругах поклонников классической музыки и за их пределами. Он, говоря по-простому, блистателен. И аудитория это сразу поняла, оценила и устроила ему овацию стоя. Гром рукоплесканий, наверное, был слышан даже на Маркет-сквер».

А на состоявшемся через пять дней в школе рождественском концерте он вдруг испытал минутный страх сцены. Одна дужка его очков отскочила, и очки никак не хотели сидеть на носу. Мириам не потеряла присутствия духа и спокойно закрепила отвалившуюся дужку клейкой лентой. И они сыграли композицию лучше, чем когда-либо прежде. После концерта мистер Клэр признался, что поражен безупречной красотой их игры и что чуть не потерял дар речи во время исполнения медленной части. А в самом конце, когда преподавательница и ее ученик под всеобщие аплодисменты и крики восторгов встали из-за своих инструментов, взявшись за руки, подошли к краю сцены и стали кланяться, из-за кулис вышел тот самый крошечный мальчишечка с мышиным носиком и преподнес Мириам красную розу, а Роланду большую плитку молочного шоколада. О, юность!

Часть вторая

5

Как Берлин и знаменитая Алиса Эберхардт вошли в его жизнь? Находясь в спокойном и благодушном настроении, Роланд иногда размышлял о событиях и несчастьях, личных и глобальных, мельчайших и мимолетных, которые формировали и определяли его существование. Но в его жизни не было ничего особенного – все судьбы складываются похожим образом. Ничего так не подчиняет частную жизнь общественным событиям, как война. Если бы Гитлер не вторгся в Польшу и тем самым не изменил дислокацию службы рядового Шотландской дивизии Бейнса с Ливии, как было заранее спланировано, на Северную Францию, а потом на Дюнкерк, где он получил серьезное ранение в ногу, то его не признали бы негодным для строевой службы и не отправили в Олдершот, где он в 1945 году познакомился с Розалиндой, и Роланд не появился бы на свет. Если бы молодая Джейн Фармер выполнила свое редакционное задание и «заскочила» бы в Ломбардию по просьбе Сирила Коннолли, мечтавшего изменить после войны пищевые привычки британцев, Алиса бы не появилась на свет. История заурядная и удивительная. А в начале тридцатых годов, если бы рядовой Бейнс не пристрастился к игре на губной гармошке, он, возможно, не настаивал бы на том, чтобы его сын брал уроки игры на фортепьяно ради повышения своей популярности среди соучеников. Потом, если бы Хрущев не разместил ядерные ракеты на Кубе, а Кеннеди не объявил бы морскую блокаду острова, Роланд в то воскресное утро не поехал бы на велосипеде в Эрвертон, не остановился бы перед коттеджем Мириам Корнелл, единорог остался бы сидеть на цепи в своей клетке, а Роланд распрекрасно сдал бы выпускные экзамены и поступил бы в университет изучать литературу и иностранные языки. А потом он не был бы перекати-полем целых десять лет, благополучно выбросив Мириам из головы, и в двадцать с лишним лет не увлекся бы самообразованием. В 1977 году он не поступил бы на курсы разговорного немецкого в Институте Гете в Южном Кенсингтоне, где преподавала Алиса Эберхардт. И Лоуренс не появился бы на свет.

На первое занятие Роланд опоздал, и беседа началась без него. В его группе было еще пятеро – две женщины и трое мужчин. Они сидели на раскладных стульях полукругом перед ней. Она коротко кивнула Роланду, когда тот занял свой стул. Он достаточно поднаторел в немецком еще в пансионе, чтобы записаться в группу нижне-промежуточного уровня. Английским преподавательница владела блестяще. Говорила почти без акцента. Ее манера обучения отличалась точностью, придирчивостью и легкой нетерпеливостью. Она старалась, чтобы все участники беседы говорили по очереди. Она была собрана, энергична, с необычно бледной кожей, с невероятно темными глазами, без следа косметики. У нее была забавная привычка бросать взгляд вправо и вверх, когда она задумывалась. В ее повадках, по оценке Роланда, угадывалось что-то опасное и неуправляемое. Он сразу же подсознательно увидел в других трех мужчинах соперников. Темой сегодняшней беседы были дети на каникулах. И когда ее взгляд упал на него, он прочитал в нем напряженное ожидание. До этого слушал он невнимательно, но понял, что ему надо сказать что-то вроде «Моя очередь».

Он произнес:

– Ich bin dran.

– Sehr gut. Aber. – Она пробежала глазами по списку учащихся. – Роланд, у вас новые игрушки.

Но эту часть он пропустил. И засомневался. Его сердце радостно вздрогнуло при ее словах «очень хорошо». Он ведь пришел учиться. Но ему хотелось показать все, что он уже знал. Ему хотелось произвести на нее впечатление, продемонстрировать, что он лучше других, и он осторожно продолжал:

– Ich bin… an die Reihe mit dem neue Spielzeug.

Она терпеливо поправила его, произнеся слова преувеличенно четко – для такого болвана, как он. Ich bin an der Reihe mit dem neuen Spielzeug[41].

– А, ну, конечно!

– Genau[42].

– Genau.

Она продолжала мучить их упражнениями. Игрушки были скучные, день был солнечный, дети проголодались, им нравились фрукты. Им также нравилось плавать, особенно в дождь. Когда очередь снова дошла до Роланда, он сделал три грубейших ошибки в одном предложении. Она поспешно его поправила, и на этом урок закончился.

Через пару недель, в конце третьего занятия, кто-то на ломаном немецком попросил ее немного рассказать о себе. Роланд внимательно слушал. Чтобы они ее поняли, она говорила нарочито медленно. Так они узнали, что ей двадцать девять лет, что она родилась в Баварии и что у нее мать-англичанка и отец-немец. Но выросла она на севере, недалеко от Ганновера. И только что получила магистерскую степень в лондонском Королевском колледже. Она любила пеший туризм, кино и готовить – и еще что-то, чего он не разобрал. А следующей весной она собиралась выйти замуж. Ее жених – трубач. Весь класс, за исключением Роланда, выразил свое одобрение. Потом одна из женщин попросила преподавательницу рассказать о своей амбициозной цели в жизни. Они как раз только что начали делать упражнения с этим словом. Der Ehrgeiz[43]. И мисс Эберхардт, не задумываясь, сообщила, что ее честолюбивая мечта – стать крупнейшей писательницей своего поколения. Она произнесла эти слова с иронической улыбкой.

Ее планы вступить в брак все упрощали. Он мог ограничиться тем, чтобы восхищаться ею – и только. Кроме того, в последние полгода он был счастлив с Дианой, студенткой медицинского, которой предстоял год клинической практики в госпитале Святого Фомы и которая была родом с Гренады. Неудобством для их отношений была ее 64-часовая рабочая неделя – а иногда она работала даже больше. Но она была очаровательная, остроумная, играла на гитаре и пела, мечтала специализироваться в области глазной хирургии – и говорила, что любит его. А бывали моменты, когда и он испытывал к ней те же чувства. Но она пошла еще дальше. Она лелеяла мечту выйти за него замуж. Ее родители, оба преподаватели, не возражали. Они приняли его с распростертыми объятиями, пообещав когда-нибудь показать ему их родной прекрасный остров, который они покинули. Они приглашали его на вечеринки в гренадском стиле, которые устраивали у себя дома недалеко от «Овала»[44]. Младшие братья и сестры Дианы тоже только и говорили об их предстоящей женитьбе. Роланд улыбался и кивал, а сам начал готовиться к неизбежному отступлению. Возникло очередное «если, то». Если бы полковник Насер не национализировал Суэцкий канал и если бы британские элиты все еще не грезили мечтами об империи и о возврате короткого морского пути на Дальний Восток, то маленький Роланд не провел бы незабываемую неделю на военной базе. И хотя его увлекательные путешествия завершились, возникшее в детстве представление о невероятной свободе и приключениях оказывало на него пагубное влияние и в нынешней ситуации, со всеми его радостями жизни. Это была привычка души. Его реальная жизнь, не знающая никаких ограничений жизнь, всегда была где-то далеко. В зрелом подростковом возрасте и в юности он вычеркнул Мириам из памяти, и его страстью стала рок-музыка. Ненадолго он стал временным клавишником в группе «Ватага Питера Маунта». Он чередовал случайную временную работу в Англии и путешествия с друзьями, отправляясь с ними на поиски тщательно спланированных приключений с мескалином и ЛСД в высокогорных уголках – в Скалистых горах, на Далматинском побережье, в пустыне южнее Кандагара, в Альпах, в Сьерра-де-Трамонтана[45], в Биг-Суре[46]. Он прожигал время в живописных местах, ловил кайф, забегая во врата рая и наслаждаясь пылающим разноцветьем мира, всегда сожалея, что солнце закатилось и пришла пора возвращаться домой, чтобы, будучи изгнанным из Эдемского сада, окунуться в обычные повседневные заботы.

Несмотря на умопомрачительные скитания по экзотическим горным кряжам, он все же не был свободен. Одна его подруга Наоми, которая работала в книжном магазине и водила его на выступление Роберта Лоуэлла[47] в Поэтическое общество[48], отреагировала на известие о том, что Роланд прерывает с ней отношения, сначала с испугом, а потом со злобой. Холодно, спокойно, она стала над ним язвить. Мол, в нем была какая-то червоточина, какой-то изъян.

– Ты ни разу не мог мне сказать, в чем дело, но я-то знаю. Тебе не угодишь. Тебя никогда ничего не будет радовать.

Он считал, что все, чем он занимался в своей жизни – все эти его временные заработки, все эти его друзья, развлечения, эта его тяга к самообразованию, – было просто времяпрепровождением, отдыхом. Он избегал найма на должности с нормированным рабочим днем, чтобы всегда быть в доступе для тех, кто мог ему что-то предложить. Ему было необходимо сохранять свободу, чтобы не быть свободным. Единственной его радостью, и целью, и желанным раем был секс. Безнадежные мечты влекли его от одной женщины к другой. Если его мечта оборачивалась чем-то реальным, то ее следовало снова повторить, снова претворить в жизнь. Он знал, что жизнь, в лучших ее проявлениях, богата и многогранна, связана с неизбежными обязательствами и что невозможно жить только ради и внутри всепоглощающего экстаза. И сам факт, что ему надо было объяснять это самому себе, убеждал Роланда в том, что он сбился с пути. Но если это и казалось ему правдой, он в то же время надеялся, что сможет ее опровергнуть. Он не мог остановиться. Он слышал басовую ноту, однообразный гул, рокот разочарования. Диана его разочаровала, как и Наоми, как и многие другие. Его мучило осознание того, насколько он эксцентричен. А может быть, даже безумен, болен высоким безумием, как Роберт Лоуэлл, чья поэзия стала его наваждением. Позднее родительство, эта двойная спираль любви и труда, должно было стать для него избавлением. В реальной жизни он был свободен. На многие годы вперед его отцовские заботы и обязательства были предопределены. Теперь никакой надежды не осталось. Но он не мог подавить свои обнадеживающие мысли. То, что у него некогда было, нужно обрести вновь.

Мозаика воспоминаний сложилась в полуфантастическое видение, которое он частенько вызывал: он мчится по зимним сельским дорогам Саффолка, петляя среди луж, делая резкие повороты, потом бросает велик на лужайке, в семь шагов преодолевает короткую тропинку сада и барабанит в ее дверь, выстукивая их условную череду звуков: одна восьмая, триоль, одна восьмая, одна восьмая – потому что она никогда не разрешала ему иметь свой ключ. Ее силуэт вырастает в желтом свете крошечной прихожей, коттедж выдыхает ему в лицо поток тепла. Они не обнимаются. Она первая поднимается по узкой лестнице на второй этаж и топит его в пучине забвения – его и себя. Потом снова. И после ужина снова.

В школе у него все было отлично, он играл в регби, бегал кросс, общался с друзьями, разучивал новую пьесу. Но некоторые задания – заучивание новых слов, перевод со слуха, придумывание первой строчки в сочинении, а особенно чтение книг из списка обязательной литературы, – погружали его в задумчивость, заставляя грезить о последнем свидании, фантазировать о следующем. На середине абзаца он замирал, напряжение и боль эрекции отвлекали его от задания. Если он встречал незнакомое слово на французском или немецком, то тянулся к словарю. И через пять минут так и сидел со словарем в руках – нераскрытым. К концу семестра он мог одолеть не больше десяти страниц «Трех слепых»[49], или «Из жизни одного бездельника»[50], или первых двух книг «Потерянного рая». На заучивание десяти новых немецких слов у него мог уйти весь вечер. Обычно он не слишком переживал. А преподаватели делали ему суровые выговоры. Нил Клейтон, благоволивший ему учитель английского, три раза за семестр напоминал, какой он талантливый, и предупреждал, что не видать ему перевода в шестой класс, если он не сдаст экзамены за пятый.

Сожалел ли Роланд о чем-либо и не думал ли он, что напрасно стал заниматься игрой на фортепьяно, и не мечтал ли забыть об Эрвартоне? Но таких вопросов у него даже не возникало. Это же была его потрясающая новая жизнь. Она ему льстила, он осознавал себя привилегированным и гордился этим. Он обладал тем, о чем его школьные друзья могли только мечтать и шутить, и удалялся от них, устремляясь за горизонт, потом за еще один, уже невидимый, и еще один. Он верил, что достиг того невероятного состояния, которого большинству из них не было суждено испытать. А со школьными заданиями он мог разобраться потом. Он был уверен, что влюблен. Он делал Мириам маленькие подарки – букетики цветов, выбранных из цветочных композиций в зале приемов. Ее любимые плитки шоколада, купленные в школьном буфете. В нем просыпалось что-то рептильное, однобокое и ненасытное. Если бы ему кто-то сказал, что он патологически одержим сексом, как другие – наркотиками, он бы со смехом согласился. Если он одержимый, то ему надо повзрослеть.

Через много лет Роланд смог поведать постороннему о своем отрочестве и ранней зрелости – это случилось, когда он бродил по далекому норвежскому фьорду вместе с Джо Коппингером по заданию благотворительной организации, занимавшейся проблемами чистой воды, где он тогда работал. Они шагали плечом к плечу по горному кряжу, держа в руках по стакану вина – то была приятная привычка, которую они выработали давным-давно.

– Если бы я обратился к тебе за советом в то время, когда ты проходила клиническую практику, что бы ты мне сказала?

– Что-нибудь вроде: ты мечтаешь заниматься любовью круглые сутки? Все мечтают! Но так не бывает. Это цена поддержания общественного порядка на улицах. Иначе на улицах царила бы всеобщая разнузданность. Фрейд это понимал. Так что повзрослей!

Она была чертовски права, и оба расхохотались. Но Роланд еще в школе прочитал «Цивилизацию и ее тяготы». Но это не решило его проблем.

Если он был испорчен своим прошлым, это не проявлялось наглядно. Он не приставал к женщинам на улице, не делал бесстыдных предложений и не домогался женщин в метро – анекдотически заурядная практика в семидесятых годах. На вечеринках у него не возникала эрекция. Вопреки нравам своего времени, он всегда был рыцарски верен своим многочисленным женщинам. Он грезил безумной мечтой о моногамии. О полной взаимной приверженности общему стремлению к сексуальному и эмоциональному апогею. В его фантазиях пейзажи его мечты возникали в арендованных или безликих декорациях отелей в Париже, Мадриде или Риме. Но никогда в коттедже рядом с рекой в зимнем Саффолке. Разгар лета, приглушенный полузакрытыми жалюзи шум неспешного потока транспорта за окном, разбегающиеся по кафельному полу полоски слепяще белого света. И еще валявшиеся на полу сдернутые с кровати одеяла и простыни. После душа, смывшего пот с их тел, звонок на стойку регистрации с просьбой принести в номер воды со льдом, легкие закуски и вина. И в качестве интерлюдий прогулки вдоль реки, ресторан, покуда кто-то менял постель, прибирался в номере, обновлял букет цветов в вазе и варил свежий кофе в кофеварке. И потом все снова. А кто за все это заплатит? Не надо идти на работу? Неважно. Довольно обыденная мечта о длинных выходных. Волшебная или глупая деталь: он хотел, чтобы так длилось вечно. Чтобы не было ни выхода, ни желания оного. Запереться, возбудиться, раствориться друг в друге, попасть в западню блаженства. Они никогда не утомлялись, ничто не менялось в их монашеской жизни, где всегда был месяц в опустевшем городе, в котором все, чем они владели, – так это друг другом.

На ранних стадиях каждой из его новых интрижек возникало призрачное обещание такой вот жизни. Большая дверь монастыря слегка приоткрывалась. Но очень скоро его восторги, его вожделения начинали увядать. Она могла с этим сталкиваться в отношениях с другими мужчинами, с банальным желанием быть вместе как можно дольше, к чему она сама не была расположена. Но демон не оставлял его в покое, и далее события могли развиваться по одному из двух маршрутов. Если только они не развивались сразу по обоим. Она от него могла уйти, с удивлением, с раздражением, возможно, в изнеможении, либо же он сам уходил, в который раз став жертвой разочарования, а потом и все более острого стыда, который он долго пытался скрывать.

Курс немецкого, который вела Алиса Эберхардт в Институте Гете, был рассчитан на двенадцать занятий. Закончив этот курс, он был готов записаться на другой, но она исчезла. Не попрощавшись ни с классом, ни с ним лично. Он снова встретил ее только через четыре года.

* * *

Еще он записался на курсы в Сити-лит[51], по наущению Дафны, которая считала, что ему не повредила бы пятилетняя программа самообразования. Она же помогла ему составить эту программу. Английская литература, философия, современная история и французская грамматика. Когда он приступил к занятиям немецким в Институте Гете, он уже полгода как был тапером в чайной второразрядного отеля в центре Лондона, где исполнял «жевательную музыку», как называл это помощник управляющего отеля, – старые шлягеры в ненавязчивой аранжировке, не мешавшей тихим беседам посетителей за чашкой «Эрл Грея» с легкими сэндвичами. Часы работы его устраивали: оставалось много времени на чтение книг по списку. Два выхода к фортепьяно по девяносто минут каждый после обеда или ранним вечером, семь дней в неделю. Он неплохо зарабатывал. В середине семидесятых, несмотря на политические потрясения – или благодаря им, – жизнь в Лондоне была сравнительно дешевая. И если он играл «Туманно» достаточно душещипательно, к нему могли подойти и положить фунтовую бумажку на крышку инструмента. Одна американка, которая как раз и расщедрилась, сказала, что он похож на Клинта Иствуда. Он уже поработал профессиональным фотографом. И собирался вскоре уйти из этого отеля, чтобы стать, как он надеялся, главным тренером сети независимых теннисных школ. Поездка по Северной Ирландии была безрезультатной, как и многие другие проекты в Лондоне. И его тренерская карьера завершилась тем, что он стал инструктором на общественных кортах в Риджентс-парке[52]. Его учениками были в основном начинающие взрослые. Многие, но их было не большинство, поражались, как это вообще возможно попадать ракеткой по мячу. Для таких главной целью стало умение перекинуть мяч через сетку хотя бы два раза подряд. Были у него и восьмидесятилетние, которым хотелось выучиться чему-то новому в жизни. Двадцать часов занятий в неделю. Выматывающее это было дело – целый день сохранять на лице добродушную улыбку и произносить ободряющие слова.

Через два года он бросил тренерскую работу. Судя по его записной книжке, за это время он прочитал, делая выписки, 338 книг. Куда больше, чем он смог бы осилить, учась в университете. От Платона до Макса Вебера через Дэвида Юма – так он описал Дафне свой книжный марафон. Она приготовила ему праздничный ужин, чтобы отметить его «великолепное» эссе о Джоне Локке. Ему запомнился тот вечер. Питер ушел на встречу с одноклассниками, вернулся подшофе и стал обвинять Роланда в том, что тот пытался увести от него Дафну. Что было не совсем враньем.

Теперь у Роланда появилась новая формула описания своих успехов. От Роберта Геррика до Элизабет Бишоп через Джорджа Крабба[53]. От взлета Сунь Ятсена до Берлинского воздушного моста[54]. Время, когда пришлось отложить кроссовки и тренировочный костюм. Он обрел способность читать книгу полтора часа кряду, не отвлекаясь на грезы любви. Зрелость. Он выглядел вполне убедительно, его маска сидела на нем как влитая. Время поработало над ним, сотворив все свои чудеса. Он был готов стать интеллектуалом или по меньшей мере журналистом. Но это оказалось нелегко. Никто о нем не слышал, никто не дал бы ему редакционного задания. Наконец через сына одного из своих учеников-теннисистов он получил заказ: написать рецензию на авангардистскую постановку – кровавую, крикливую, с обнаженкой – для лондонского еженедельника «Таймаут», где печатались краткие обзоры новых спектаклей. Это была крошечная заметка, 120 слов ироничной лицемерной похвалы, после чего посыпались новые заказы. Но уже через два месяца ему наскучило ездить домой в пустых ночных автобусах из Мордена и Пондерс-энда[55]. Он написал короткую статью «Лидер оппозиции» для радикального левацкого еженедельника. После чего получил из ее офиса вежливое письмо с отказом дать ему интервью, которое она лично подписала. В той статье он отозвался о ней скептически, но в заключение заметил, что, если Маргарет Тэтчер станет премьер-министром, каковой факт он начал воспринимать как неизбежность, это могло бы, вероятно, посодействовать усилению роли женщин в обществе. По крайней мере, он наконец произвел впечатление. В следующем номере журнала гневные письма читателей заняли целую полосу. Авторы этих писем были в общем единодушны: она, конечно, женщина, но не монашка.

Он был членом Лейбористской партии с 1970 года. Но постепенно его отношения с политической партией превратились в нелепый союз – благодаря череде непредвиденных случайностей. В июне того же 1979 года он стал встречаться с Мирей Лаво, французской журналистской, жившей в Кэмдене. Ее отец был дипломат, недавно получивший назначение в Берлин. Мирей захотела съездить к нему в гости, посмотреть на новую квартиру, повидаться с мачехой и молодой сводной сестрой и предложила Роланду составить ей компанию. Он колебался. Обычных трещин в их отношениях еще не возникло, да они и были знакомы-то всего два месяца. Ее позабавило, с какой неохотой он отнесся к приглашению.

– Да я же не собираюсь им тебя официально представлять, если тебе это не нравится. И мы там не остановимся – квартирка слишком маленькая. Un p’tit dîner, c’est tout![56] У меня знакомые в Восточном Берлине. Ты же говорил, что хочешь поупражняться в немецком? Oui ou non?[57]

– Ja[58].

Они арендовали велосипеды и два дня катались вдоль Стены, а потом вдоль металлического забора, отделявшего Западный Берлин от остальной Восточной Германии. Молодые западные немцы, жившие в Западном Берлине, были освобождены от воинской службы. И богемная молодежь – все, возомнившие себя поэтами, художниками, писателями, кинорежиссерами, музыкантами и деятелями контркультуры разных мастей, – устремились сюда косяком. Город казался безлюдным, тихой заводью. Вдали от центра высились жилые многоэтажки, где недорого сдавались квартиры с высокими потолками. Американцы, которых тут, мягко говоря, недолюбливали, гарантировали Западному сектору безопасность и свободу перед лицом экспансионистских замыслов Советского Союза. На Стену, так смущавшую многих художников левой ориентации, старались не обращать внимания. После двадцати лет Стена стала незамечаемым фактом жизни. У Мирей, год проучившейся в аспирантуре Свободного университета[59], в городе было много разношерстных знакомых. Она таскала Роланда повсюду. Вечера они проводили в компаниях, где говорили по-французски, по-немецки и по-английски, обсуждали животрепещущие темы, устраивали развлечения – квартирные концерты экспромтом, а иногда даже поэтические чтения.

Как-то вечером они вышли из своего отеля недалеко от Фридрих-штрассе и встали в очередь на контрольно-пропускной пункт «Чарли». У Мирей был специальный пропуск для членов семей дипломатов, но он тут не имел силы. Они простояли полтора часа, прежде чем их пропустили в Восточный сектор. Когда она показала пограничнику пакет кофе, который взяла с собой, тот только пожал плечами. Они взяли такси и проехали по тихим обшарпанным улицам в Панков, к жилому комплексу из восьмиэтажных домов. Друзья Мирей Флориан и Рут Хайзе жили на седьмом. Небольшая квартирка была битком набита людьми, столпившимися возле двух сдвинутых пластиковых столиков. Все ждали их прихода. Вошедших представителей Запада приветствовали радостными возгласами. Воздух посерел от табачного дыма. Шестеро детей с гомоном бегали по комнате. Кто-то встал со стульев, предлагая их вошедшим. Флориан подошел к окну и выглянул на улицу посмотреть, не было ли за ними хвоста. Когда Мирей продемонстрировала пачку колумбийского кофе в зернах, снова раздались радостные возгласы. Рут обошла вокруг столика и представила присутствующих. Стефани, Генрих, Кристина, Филипп… Немецким Роланд владел хуже, чем французским. Ему будет трудновато общаться. Но он вздохнул с облегчением, когда ему представили Дейва из Данди[60].

Возобновился общий разговор. Дейва попросили вкратце оценить ситуацию в его стране. Филипп синхронно переводил.

– Как я уже сказал. В Британии мы переживаем переломный момент. Массовая безработица, инфляция, расизм, только что пришедшее к власти открыто антисоциалистическое правительство…

Кто-то произнес:

– Gutе Idee[61].

Раздался тихий смех.

Дейв продолжал:

– Люди в Соединенном Королевстве организуются. Они пришли в движение. Все смотрят на вас.

– Спасибо. Не на меня, – заметил Флориан по-английски.

– Нет, серьезно. Я знаю, у вас свои проблемы. Но, объективно говоря, это же единственное в мире по-настоящему жизнеспособное социалистическое государство.

Наступила тишина.

– Подумайте сами, – добавил Дейв. – Повседневная жизнь не дает вам увидеть многие ваши достижения.

Все эти восточные берлинцы, которым еще не исполнилось и сорока, были слишком вежливы, чтобы сказать все, что они думали. Потом Роланд узнал, что три месяца назад их соседке по дому прострелили ногу во время сорвавшегося побега на Запад. Теперь она лежала в тюремной больнице.

Рут, хозяйка дома, разрядила обстановку. Она заговорила по-английски с сильным акцентом.

– Значит, они говорят, доверьтесь немцам и отпустите их, чтобы те создали единственное по-настоящему социалистическое государство, – перевел Филипп.

Послышались вздохи. Эта шутка была стара как мир. Но она отвлекла внимание присутствующих от увещеваний Дейва. Или не отвлекла? Возможно, в качестве немого упрека кто-то пустил по рукам две фотокопии. Это был завезенный сюда контрабандой перевод на немецкий стихотворения Эдварда Кочбека, словенского писателя, подвергшегося преследованиям коммунистических властей. В первой части говорилось о высадке людей на Луну, вторая была посвящена Яну Палаху, чешскому студенту, совершившему в том же 1969 году акт самосожжения на Вацлавской площади в Праге в знак протеста против ввода советских танков в Чехословакию. «Пылающая ракета по имени Палах // Отмерила историю с начала до конца // Даже люди в черных очках прочли // Дымное сообщение».

Пока эти строки декламировались и переводились, Роланд не сводил взгляда с Дейва. У него было открытое выразительное лицо достойного человека. В конце он тихо переспросил:

– «В черных очках»?

Устыдившись за него, Роланд поспешно пояснил:

– Их носят агенты тайной полиции.

– Понял.

Но Роланд не был уверен, что тот понял, и потом весь оставшийся вечер старался держаться от него подальше.

Важный момент наступил, когда Мирей была поглощена разговором с Рут и Флориан отвел Роланда в спальню. Там дети шумно строили из постельного белья большую палатку. Выгнав их, Флориан выдвинул из-под кровати потрепанный чемоданчик. Щелкнув замками, открыл его и показал гостю свою коллекцию пластинок. Роланд пробежался по конвертам. Боб Дилан, «Велвет андерграунд», «Роллинг стоунз», «Грейтфул дэд», «Джефферсон эйрплейн». Подборка мало чем отличалась от его собственной. Он спросил, что будет, если власти это обнаружат.

– Сначала, наверное, ничего особенного. Их заберут, распродадут. Но этот факт может попасть в мое личное дело. И они мной заинтересуются. Потом могут использовать это против меня. Но мы слушаем их тихо. – Помолчав, печально спросил: – Он все еще новообращенный христианин?

– Дилан? Пока да.

Флориан встал на колени, снова задвигая чемодан под кровать.

– В другой коробке у меня есть почти все его диски, кроме самых последних. С Марком Нопфлером.

– «Прибывает медленный поезд».

– Именно! И все альбомы «Велвет андерграунд», кроме третьего.

Когда Флориан встал, смахивая пыль с ладоней, Роланд машинально произнес:

– Составь для меня список!

Молодой немец пристально поглядел на него.

– Так ты вернешься?

– Думаю, да.

Через два месяца, выпив кофе в «Адлере», он стоял в очереди на контрольно-пропускном пункте «Чарли», дожидаясь, когда его пропустят в Восточный Берлин. В его портпледе лежали две долгоиграющие пластинки для досмотра. Но «Медленный поезд» и третий альбом «Велвет андерграунд» он замаскировал. Правда, старенькие конверты были настоящие: Шостакович в исполнении оркестра под управлением Баршая, – но вот только наклейки на новеньких пластинках ему не удалось отпарить. Вместо этого Роланд исцарапал и состарил их. Кроме того, в сумке лежало карманное издание «Скотного двора», по-английски, с фальшивой обложкой: «Тяжелые времена» Диккенса. Но он напрасно проявил такую предусмотрительность. Он поспрашивал знакомых. Два журналиста, старые берлинцы, не сговариваясь, заверили его, что ввозить в Восточный сектор книги и пластинки можно сравнительно легко. В худшем случае их могли конфисковать, или же его развернут и предложат вернуться без них. Желательно, как его предупредили, не брать книг на немецком. А фальшивые конверты для пластинок были необязательны.

Ему бы следовало расслабиться по мере того, как очередь медленно продвигалась вперед. Но его мысли беспокойно метались в такт его учащенному сердцебиению. Накануне вечером, перед тем как уехать из Лондона, Мирей приехала к нему домой, и они поссорились. И он уже начал думать, что она, возможно, была права. Перед ним оставалось всего четыре человека. Но он не вышел из очереди.

Роланд приготовил ужин для двоих. Прежде чем они сели за стол, он показал ей свою контрабанду.

– Оруэлл? Ты с ума сошел! Если тебя пропустят, то, значит, за тобой будут следить.

– Я пойду пешком. И буду оглядываться.

– Ты записал их адрес?

– Я его запомнил.

Она вынула пластинку из конверта. Ее не впечатлила пыль, которой он покрыл виниловую поверхность.

– Семь треков на каждой стороне. Ты полагаешь, симфонии Шостаковича составлены именно так?

– Хватит! Давай есть.

– Что ты хочешь этим сказать? Что в ГДР не знают Шостаковича?

– Мирей, я советовался с людьми, которые сто раз пересекали границу с книгами.

– А я там жила. Тебя могут арестовать.

– Мне все равно.

Он был раздражен, но ее обуяла неукротимая галльская ярость. И при этом ее английский был безупречен. Он слышал ее голос и сейчас, когда шагнул вперед и протянул пограничнику свои документы.

– Из-за тебя мои друзья рискуют!

– Чепуха!

– Они могут потерять работу.

– Сядь! Я сделал жаркое.

– О, можешь чувствовать себя героем! Можешь заявить во всеуслышание, что ты хоть на что-то способен! – Она выскочила из-за стола и выбежала из комнаты, из дома, раскрасневшаяся, прекрасная.

– Quelle connerie![62]

Пограничник взял раскрытый паспорт. Он был одного возраста с Роландом, того же возраста, что Флориан и Рут, – лет тридцать или что-то около того. Его дешевенькая форма была ему мала и казалась такой же претенциозной, как и его предписанные уставом строгие манеры. Он выглядел как статист в дешевой постановке костюмной оперы из современной жизни. Роланд ждал и наблюдал. Лицо у пограничника было бледное и вытянутое, с родинкой на щеке, губы тонкие и чувственные. Роланд подумал о том, какая пропасть, какая стена отделяет его от этого человека, который при другом раскладе мог бы быть его партнером по теннису, соседом по дому, дальним родственником. Между ними лежала гигантская невидимая сеть – чьи изначальные хитросплетения по большей части были забыты – измышлений и верований, военных поражений, вторжений и исторических случайностей. Паспорт вернулся к нему. Кивок в сторону сумки. Роланд ее открыл. Теперь, когда все это происходило, он почти ничего не чувствовал. Возможные варианты дальнейших событий могли быть любыми. Бессонная ночь или несколько ночей в Хоэншёнхаузене, тюрьме Штази. Ходили слухи о применении там китайской пытки водой. Еще говорили о круглой камере, обитой черной резиной, где царила абсолютная темнота – ради того, чтобы дезориентировать узника. Плевать! Пограничник достал две пластинки, сунул их обратно, взял «Тяжелые времена» и несколько пар носков в коробке, бросил их в сумку, выудил бутылку «Вальполичелло» и бережно положил на место. Потом жестом пригласил его пройти. Роланд, на ходу застегивая сумку, превозмог побуждение поблагодарить пограничника, сочтя это недостойным себя. О чем почти сразу пожалел, но было уже поздно.

Так, если Мирей права, за ним следили. Он в это не верил, но не мог просто отмахнуться от ее слов. Ее голос звучал у него в ушах, когда он шел по тихим переулкам, нелепо петляя и возвращаясь назад, чтобы запутать следы. В какой-то момент ему показалось, что он перехитрил сам себя и заплутал, как вдруг заметил слева мелькнувший между зданий бледный кусок Стены. Наконец он выбрался на Унтер-ден-Линден, где поймал такси и поехал в Панков.

Было даже здорово, что Флориан и Рут его не ждали. Тут же появились и соседи, которые принесли с собой еду для импровизированного ужина. Они пили принесенное им вино и открыли еще, что у них было припасено, многократно слушали альбом «Велвет андерграунд», бесстрашно включив проигрыватель на полную громкость.

– Совсем другой, этот альбом, – без устали повторял Флориан. – Такой цельный!

Уже совсем поздним вечером компания захотела снова послушать, как Мо Такер[63] поет «После работы».

– Это такая красивая мелодия, что она даже ее спеть не может, – сказал кто-то.

Наконец, когда все напились, они вместе спели «Светло-голубые глаза»: «Я бы хотел, чтобы мир был таким же чистым…»[64] – теперь уже все выучили слова наизусть. Они встали в круг, положив друг другу руки на плечи и похотливо покачиваясь в такт мелодии, пели припев: «Побудь со мной еще – ты и твои светло-голубые глаза», превратив эту балладу в оду к радости.

В общей сложности за пятнадцать месяцев в 1980 и 1981 годах он совершил девять поездок. Мирей ошибалась – никакой опасности не было. Его миссии были лишены серьезности и задора деятельности фонда Яна Гуса в Чехословакии. Он просто покупал сувениры для новых друзей. Во второй поездке он набрался смелости и провез конверты альбомов, вложив в них записи симфоний Шостаковича. Флориан был рад воссоединить новые альбомы Дилана и «Велвет андерграунд» с родными конвертами. После этого он возил только книги – по обычному списку. Никаких немецких переводов. «Слепящая тьма», «Порабощенный разум», «Под знаком незаконнорожденных» и, несколько раз, «1984»[65]. Он частенько оставался у них на несколько ночей и спал на черной пластиковой кушетке. Он подружился с их детьми, пятилетней Ханной и ее семилетней сестрой Шарлоттой. Они радостно исправляли его ошибки в немецком. Девчонки были доверчивые и шаловливые. Ему нравилось, когда одна из них прикладывала к его уху сложенную чашечкой ладошку, чтобы нашептать, а на самом деле громко выкрикнуть, свой ein erstaunliches Geheimnis – «удивительный секрет». Они усаживались втроем на кушетке и проводили друг с другом уроки немецкого языка. Он привозил им из Лондона чудесные книжки с картинками.

Их мать преподавала математику в гимназии. Флориан был мелким чиновником в Министерстве сельскохозяйственного планирования. Ему отказывали в повышении из-за того, что на втором курсе медицинского факультета он участвовал в скандальной постановке пьесы в жанре театра абсурда. Днем после обеда девочек забирала из школы их бабушка Мари и сидела с ними дома, пока кто-то из родителей не возвращался с работы. Несколько раз, когда Мари была записана на прием к врачу, Роланд встречал девочек у школы и играл с ними дома. В свободное время он бродил по городу, ходил в музеи, закупался едой к ужину или оставался один в квартире, читая и заново перечитывая привезенные им книги. От Рут он узнал, что была некая женщина, оказывавшая нелегальные услуги местным жителям, для которых она быстро делала переводы книг с английского на немецкий и втихаря раздавала всем желающим. Она делала эти переводы от руки. Другие перепечатывали ее рукописи на машинке. Машинка хранилась где-то в тайнике, не в квартире. Флориан как-то показал Роланду сделанную под копирку почти слепую копию «Скотного двора» Оруэлла, прежде чем пустить ее по рукам.

Это был другой мир Роланда, такой же далекий от его лондонских будней, как затерянная в космосе планета. Ему было бы трудно описать жизнь Рут и Флориана. Финансово стесненные, испытывавшие ограничения во всем, скорее опасливые, нежели исполненные страха, и при этом уютно домашние и отличавшиеся необычайной верностью друзьям. Когда у тебя есть дети, призналась однажды Рут Роланду, ты волей-неволей привязан к системе. Один лишь проступок родителей, одно неосторожное слово критики – и твои дети могут лишиться возможности поступить в университет или сделать удачную карьеру. Их подруга, мать-одиночка, много раз подавала заявление на выездную визу – вопреки советам доброжелателей. В результате государство пригрозило отобрать у нее сына, застенчивого тринадцатилетнего подростка, и поместить в интернат. А в этих заведениях царили жестокие нравы, вот почему мать больше не предпринимала попыток выехать из страны. И вот почему Рут и Флориан жили, «не выходя за флажки». Да, у них имелись запрещенные пластинки и книги, но это был небольшой и необходимый риск. Она, по ее словам, следила, чтобы у мужа всегда была короткая стрижка, несмотря на его протесты. Хипповый внешний вид – внешность «человека с отклонениями», по официальному определению, – мог привлечь внимание. Если бы в отчете информатора было указано, что Флориан вел «асоциальный образ жизни» и принадлежал «к неблагонадежной группе» или отличался «эгоцентризмом», тут бы сразу начались проблемы. А он уже был сыт ими по горло. Ему очень долго пришлось свыкаться с мыслью, что ему не стать врачом.

Вечера с Мирей в Западном Берлине стали казаться ему тривиальными. Там никого никогда не просили описать «ситуацию» в стране. Это не считалось допустимым. Представители западноберлинской богемы уверяли, что они подавлены системой, но эта система позволяла им думать, говорить и писать все, что они хотели, исполнять музыку, которую они любили, и декламировать стихи в любом стиле. Они бы назвали это репрессивной толерантностью. А на сборищах у Флориана и Рут в их убогой квартирке на седьмом этаже система была незримым, но готовым действовать врагом. Постоянная оценка ситуации, рассуждения о том, как выжить в этой ситуации, не сойдя с ума, и как не быть раздавленным системой – вот что было всегдашней темой их разговоров, эмоциональных, искренних, глубоких. И смешливых. Ханжество и бесцеремонное вторжение государства в личную жизнь приходилось скрашивать с помощью юмора самого черного свойства. То, что ситуация в других странах Варшавского договора еще хуже, служило им шутливой формой утешения.

Каждое его возвращение из Берлина в Лондон провоцировало бурные стычки с однопартийцами. Роланд яростно спорил со многими своими друзьями и сторонниками левого фланга Лейбористской партии. Вот когда ему стало ясно, насколько это нелепый союз. Он был членом партии с отличной репутацией, он раздавал листовки и лично агитировал за Вильсона[66] в 1970 и 1974 годах и арендовал автомобиль, чтобы возить стариков и инвалидов на избирательные участки голосовать за Каллагана весной 1979 года. Но сейчас, вернувшись из Берлина, он продолжал ходить на местные партийные собрания. В общих дискуссиях Роланд указывал на грубые злоупотребления в ГДР и, как свидетельствовали многие источники, нарушения основных прав человека по всей Советской империи. Он также напомнил аудитории о практике помещения в «психушки» русских диссидентов. Его речь встретили улюлюканьем и согнали с трибуны. Раздались крики: «А как насчет Вьетнама!» Таких же воинственных перебранок было еще немало. К нему на ужин пришла пара, которую он знал много лет. В то время он жил в Брикстоне. Они оставались членами Коммунистической партии Великобритании в силу верности старым политическим пристрастиям. После двухчасового спора о вторжении в Чехословакию (они настаивали, что советские войска были введены по «требованию» чехословацкого рабочего класса) он устало попросил их уйти. По сути, он их просто вытолкал вон. Они ушли, оставив неоткупоренную бутылку венгерского вина «Бычья кровь», к которой он просто не мог притронуться.

Друзья, не принадлежавшие ни к какой партии, тоже были ему несимпатичны. Он задавал себе один и тот же вопрос: почему зверства вьетнамской войны придавали советскому коммунизму более презентабельный вид? Ответ был ясен. В двухполярном мире холодной войны коммунизм был меньшим из зол. И если ты подвергал его нападкам, то тем самым лил воду на мельницу ужасного проекта капитализма и американского империализма. «Трезвонить» о злоупотреблениях власти в Будапеште и Варшаве, вспоминать московские показательные процессы или голодомор на Украине – это было равносильно тому, чтобы ставить себя один ряд с политическим отребьем, с ЦРУ и, наконец, с фашизмом.

– Ты сползаешь в правый лагерь, – заметил один из его старых приятелей. – Наверное, это старость.

На какое-то время Роланд нашел убежище в небольшой группе – «интеллектуалов среднего класса» – внутри Лейбористской партии, которая поддерживала всю демократическую оппозицию в странах Восточной Европы. Он написал две статьи для их журнала «Лейбор фокус», посещал лекции историка Э. П. Томпсона[67] и вступил в движение «Европейское ядерное разоружение». Они выступали против очевидного намерения двух сверхдержав разместить ограниченные арсеналы ядерного оружия по всей Европе, Восточной и Западной. Европа должна была стать ареной ядерной прокси-войны.

Как-то Роланду позвонила Мирей – и все изменилось. К тому моменту они уже не были любовниками, но оставались близкими друзьями. Голос у нее был удрученный. Из Берлина ей позвонил отец и рассказал. Полтора месяца назад агенты Штази пришли на работу к Флориану и арестовали его, выведя из-за стола. Оказывается, его сослуживец из Министерства сельского хозяйства накатал на него донос из-за какого-то сделанного им замечания. Через четыре дня арестовали Рут. На глазах у перепуганных девчонок сотрудники Штази провели в квартире обыск и перевернули все вверх дном. Они не нашли ничего существенного, но забрали коллекцию пластинок. Ханну и Шарлотту отправили под присмотр бабушки Мари. Она безуспешно пыталась узнать, где держат Флориана и Рут. Но не осмелилась искать слишком настойчиво. Но теперь – тут Мирей осеклась, и Роланду пришлось немного подождать, пока она собралась с духом, – детей могут перевести в Институт по делам молодежи в Людвигсфельде. Суд мог вынести решение, что их родители «обнаружили неспособность воспитать своих детей так, чтобы из них выросли ответственные граждане». Ханну и Шарлотту должны были отдать на попечение государства. Хуже того, их могли разлучить, поместив в разные учреждения. Но, по словам месье Лаво, в этом он немного сомневался и пообещал навести справки.

Роланд собрался ехать в Берлин на следующий же день. Ему ничего другого не оставалось: либо поездка, либо парализующая неприкаянность дома. По пути в Хитроу он заехал в свой банк выпросить скромный овердрафт по счету. В Берлине он сел на автобус и пересек границу через контрольно-пропускной пункт «Чарли». На этот раз он отнесся к пограничнику, досматривавшему его сумку, как к мучителю его друзей. Он его ненавидел. Когда он позвонил в знакомый ему звонок квартиры в Панкове, дверь открыла молодая женщина с густым макияжем, державшая на руках ребенка. Она держалась дружелюбно, но сказала, что не знает никаких Хайзе. Правда, за ее спиной он разглядел мебель Флориана и Рут. Их жизнь растоптали, а их мебель досталась новому владельцу.

До дома Мари, шестиэтажки довоенной постройки, было минут десять ходу. Но дверь никто не открыл. Спускаясь вниз по общей лестнице, он столкнулся с соседкой. Та сообщила, что Мари в больнице, но в какой именно, не знала.

Ему не хотелось уходить ни с чем, так ничего и не узнав о судьбе семьи. Но выбора не было. Гнетущая тишина и полумрак, характерные для Восточного Берлина, сжимали в своих удушающих объятьях жилые кварталы, высившиеся вокруг него. Он сел на автобус до центра и, повинуясь инстинктивному импульсу, вышел в Пренцлауэр-Берге. Он задыхался от духоты, на шею давил влажный воротничок рубашки, но ему было наплевать на себя, поэтому он шагал двадцать минут до Норманнен-штрассе, до Министерства государственной безопасности. Он даже не удивился, когда вооруженный охранник не пустил его внутрь.

Вернувшись в Западный сектор, он поел на улице – сосиски с картошкой и огурцами на картонном подносике. Звонить месье Лаво, чтобы узнать новости, не было смысла. Мирей сказала, что отец проведет всю эту неделю в Париже. После некоторых колебаний Роланд снял самый дешевый номер в привычном ему отеле около Фридрих-штрассе. Номер был скорее похож на кладовку с высоким потолком и узеньким окошком. В ту ночь он спал не больше часа. Он громко стонал при мысли о милых шалуньях Ханне и Шарлотте, испуганных, беззащитных и одиноких, вырванных из привычного мира любви и заботы, брошенных на произвол враждебного режима. Он стонал при мысли об их родителях, сидящих в камерах-одиночках, об их муках отчаяния и боли за своих дочек и за друг друга. Он ругал себя последними словами. Эти книги и пластинки, которые он им привозил, только помогли государству состряпать на них дело. Ох уж это его эгоистичное упражнение в добродетели. Как же права была Мирей. Надо было ее слушать!

Он лишь пытался избавиться от своих демонов. А его сегодняшняя бесцельная поездка – просто ради того, чтобы сменить обстановку. Неужели он рассчитывал на то, что страшный министр госбезопасности Эрих Мильке примет его в своем кабинете с распростертыми объятиями, начнет названивать в тюрьму и в сиротский приют, поможет семье воссоединиться ради какого-то герра Бейнса, возмущенного приезжего с Запада, старавшегося заглушить свое чувство стыда?

Но на следующее утро он все же пошел на Норманнен-штрассе. На этот раз новые охранники у входа развернули его, не вдаваясь в подробные объяснения. Сопроводительного письма при нем не было, встреча ему не назначена, и к тому же он иностранный гражданин. Он завернул за угол, чтобы не видеть здания на площади. Ему надо было подумать. У него оставался еще один бесцельный план – отправиться в Институт по делам молодежи в Людвигсфельде. Однако сегодня утром в отеле Роланд выяснил, что это не район Восточного Берлина, как он полагал, но городок в нескольких километрах к югу. И чтобы туда поехать, ему требовалась виза. Он исчерпал все возможности. Он отправился снова к контрольно-пропускному пункту «Чарли», съел сэндвич в кафе «Адлер» и сел на автобус в аэропорт.

Вернувшись домой, Роланд стал писать письма. Ему надо было чем-то себя занять, чтобы оставаться в тонусе. Он совсем утратил способность засыпать. По утрам он садился на край кровати, в полудреме, полуодетый, задумавшись – но не думая ни о чем. Или пытаясь о чем-то думать. С Мирей он не виделся. Он не сомневался, что она во всем винит его, хотя ни в чем его не обвиняла. Он писал письма о семье Хайзе в «Эмнести интернэшнл», британскому министру иностранных дел, британскому послу в Берлине, в Международный Красный Крест. Он даже написал личное письмо Мильке, умоляя его проявить к семье милосердие. Он даже солгал, упомянув, что Флориан и Рут многократно выражали свою любовь к родине и партии. Он описал отчаянное положение семьи Хайзе в статье, отправленной им в журнал «Нью стейтсмен». Но там статью отвергли, как и в других изданиях. В конце концов ее опубликовала, в урезанном виде, «Дейли телеграф». Он вернул свой билет члена Лейбористской партии. Он избегал знакомых, с которыми еще недавно спорил. Он даже не мог видеть людей из журнала «Лейбор фокус». Однажды вечером, когда он сидел перед телевизором, пытаясь убить время и заглушить дурные мысли, на его несчастье, стали показывать документальный фильм Би-би-си, в котором утверждалось, что ГДР обогнала Британию по качеству жизни. Только там не упомянули о 200 тысячах политзаключенных (по оценке «Эмнести»).

Через месяц позвонила Мирей и сообщила новости. У ее отца знакомый работал в Министерстве юстиции ГДР и передал кое-какую информацию. Не более чем намеки, предупредила она. Преступление Флориана состояло в том, что он написал статью для запрещенного издания. Против него сыграло и прошлое участие в абсурдистской постановке. А преступление Рут заключалось в том, что она не донесла на мужа, хотя и прочитала его статью. Хорошая же новость, вероятно, состояла в том, что его статья не была на тему политики и в ней не критиковалась партия. Он писал об Энди Уорхоле и о музыкальном мире Нью-Йорка. Но вот о судьбе девочек ничего не было известно.

Итак, Флориан пострадал не из-за пластинок и не из-за книг. Говоря с Мирей по телефону, Роланд постарался скрыть чувство облегчения. Через две недели Мирей опять позвонила, возбужденная, с хорошими новостями. Приговор – всего два месяца заключения, и их уже выпустили, и им вернули Ханну и Шарлотту! Девочек не поместили в приют. Когда бабушка легла в больницу, их забрала к себе какая-то тетя, жившая в соседнем Рюдерсдорфе. В конце концов, ГДР – это тебе не какая-то Чехословакия или Польша, как выразился отец Мирей. Угрозы разлучить детей с родителями-диссидентами были в ГДР распространенным способом давления, но в реальности до такого никогда не доходило. Рассказывая все это ему по телефону, Мирей расплакалась. У самого Роланда сдавило горло, он не мог выговорить ни слова. Когда оба успокоились, она выдала ему остальные новости. Семье Хайзе запретили жить в Берлине или его окрестностях. Их отправили в город Шведт на северо-востоке страны, недалеко от границы с Польшей, подальше от загнивающего Запада.

– Швед? – переспросил он.

Она произнесла название городка по буквам.

Рут не разрешили устроиться там учительницей. Она теперь работала уборщицей. Флориан получил место на бумажной фабрике. Им вменялось раз в месяц писать местному партийному начальнику отчеты о своей жизни. Но… но, как наперебой говорили Мирей и Роланд, главное, что их выпустили. Месье Лаво побывал в том городе года два назад, когда автобус с французскими туристами упал в речку. Это была та еще дыра. Огромный нефтеперерабатывающий завод, куда поступала нефть из России, целлюлозная фабрика, загрязненный воздух, убогие многоквартирные дома из панелей – так называемые платтенбау. Но… но они будут там жить вместе с дочками! Они смогут их любить и защищать. Ханне и Шарлотте был заказан путь в университет. Но это не так уж важно. Важно, что семья Хайзе воссоединилась. Местное отделение Штази и соседи-информаторы глаз с них не спустят. Но они будут вместе.

К концу разговора, перед тем как повесить трубку, Мирей и Роланд пришли к выводу, что государство все-таки осталось тюремщиком семьи. И это плохо. Конечно, это было не так уж плохо во многих отношениях. Потом он сверился со своей четырехтомной энциклопедией. Но там не было нужной ему статьи. Он нашел этот городок в географическом атласе и долго вглядывался в черную точку, пока она не начала прыгать у него перед глазами. В течение двадцатипятиминутного телефонного разговора, подумал Роланд, они в полной мере оценили моральную ситуацию в Германской Демократической Республике на примере злоключений одной семьи. От полной катастрофы до какой-никакой безнадежности. Шведт.

Смена настроения обусловила простое решение, которому было суждено изменить старую жизнь и начать новую. На следующее утро, чтобы как-то взбодриться – Роланд как раз пил кофе в своей брикстонской «студии» (новое слово для съемной однушки), – он стал думать о девочках. Спасенных из ада. Теперь они будут чувствовать себя в безопасности. Их не будет, как их родителей, беспокоить, что новая квартирка меньше прежней, а городок уродливее. Если власти дадут бабушке разрешение, она сможет их навестить. Может быть, ему удастся послать им новые книжки с картинками. Но Ханна и Шарлотта теперь снова вместе. Шрамы скоро начнут затягиваться. Он взглянул по сторонам, и его взгляд случайно упал на журнальчик «Таймаут», раскрытый на объявлении концерта. Боб Дилан в Эрлс-корт[68] на столе. Он уже видел это объявление и не удостоил вниманием. У него было полно других забот. Но теперь он решил, что если пойдет на концерт, то тем самым как бы окажет честь родителям девочек. Как если бы он пошел вместе с Флорианом и Рут. Да и сам он не видел Дилана на сцене со времен его концерта на острове Уайт в 1969 году.

Он потратил все утро на стояние в очереди к билетному жучку на Лестер-сквер, и ему повезло купить два сданных билета. Друзья в прошлом году рассказывали, что накануне дня, когда такого рода билеты поступали в продажу, фанаты всю ночь проводили в спальных мешках на тротуаре перед музыкальным магазином «Чаппелл» на Бонд-стрит. И воскресным утром их будил оркестр Армии спасения.

Он узнал об этом от старого приятеля Мика Силвера, рок-музыкального журналиста, фотографа и поклонника Дилана. В тот вечер в конце июня 1981 года они сидели очень далеко от сцены. По совету Мика, они захватили с собой театральные бинокли. Еще до начала концерта Роланд заметил, что два ряда перед ними занимают члены движения «Армия Иисуса». Еще одна армия… Но он пришел вовсе не для того, чтобы слушать про Иисуса, и ему не понравилось, когда Дилан начал выступление с песни «Надо служить кому-то». Тебе? Мне? Роланд терялся в догадках. А головы армейцев Иисуса кивали в такт мелодии. Еще больше ему не понравилась вторая песня: «Верю в Тебя». Но потом вдруг все встало на свои места. Дилан запел старые песни, веселые, язвительные, подпуская гнусавые нотки сарказма. «Как катящийся камень», «Ферма Мэгги». Там, где знакомые старые мелодии отличались некогда красотой, он их обрывал, выкидывал, оставляя одни лишь гармонические проигрыши. Он не собирался никому нравиться. Головы армейцев перестали кивать. Мик тоже замер, прикрыв глаза, внимательно слушая песни. Началась «Просто выверт судьбы», словно обращенная напрямую к Роланду, погружая его в раздумья – снова о семье Хайзе, но на этот раз о Флориане, исторгнутом из привычного ему круга друзей-литераторов и музыкантов, лишенном любимой коллекции пластинок под кроватью, мечты о бегстве, романтического представления о Нью-Йорке – все это теперь было погребено под бременем унылого труда. Просто выверт судьбы – родиться в ГДР. Если бы волшебная сила принесла Флориана сюда, хотя бы на час…

После продолжительных аплодисментов, встретивших третью песню на бис, и после того, как все надежды на четвертую растаяли, Роланд и Мик вышли из зала, смешавшись с оживленной толпой. На улице, где толпа потихоньку рассеялась, они спокойно зашагали к метро. Мик вспоминал концерт июня 1978 года, сравнивая манеру игры на гитаре Билли Кросса и Фреда Тэкетта. Внезапно перед ними выросла фигура. Они не сразу разобрали, кто это. Лет двадцать с небольшим, блестящее розовое лицо, долговязый, тощий, в короткой кожаной куртке. Возможно, начнет клянчить денег. Он откинул голову назад, словно собираясь сделать заявление, а потом двинул подбородком Мику в лицо. Резкое, беззвучное движение. Когда Мик стал падать навзничь, Роланд ухватил его за локоть. Парень коротко оглянулся налево, словно проверяя, заметили ли его поступок друзья. А потом вбежал в толпу. Роланд помог Мику сесть на тротуар, и когда они сели, Мик стал ощупывать лицо. Вокруг них собрались люди.

– Ты потерял сознание?

– На секунду, – последовал глухой ответ.

– Давай обратимся в неотложную помощь.

– Нет.

Тут они услышали женский голос:

– Я все видела. Бедняга. Это было ужасно!

Он его узнал, этот еле уловимый немецкий акцент. И, к своему смущению, сначала решил, что это Рут, по его воле перенесенная сюда волшебной силой. Он поднял глаза и увидел лицо среди десятка чужих лиц, озабоченно обращенных к Мику. Через мгновение он узнал это лицо. Преподавательница разговорного немецкого из Института Гете. Но имени ее он не мог вспомнить. Как-никак четыре года прошло. Но она вспомнила его:

– Мистер Бейнс!

Участливые пешеходы уже разошлись. Мик был парень крепкий, да еще и со стоическим характером. В считаные минуты он встал на ноги и спокойно сказал:

– В этом нет необходимости.

Он был уверен, что нос у него не сломан.

Когда Роланд попросил его назвать имя премьер-министра, тот, не раздумывая, выпалил:

– Спенсер Персиваль[69].

Тот, которого убили. Значит, Мик был в полном порядке. Роланд представил его немке, благоразумно назвавшей свое имя. Она, в свою очередь, представила их своему другу-шведу Карлу, и они вместе зашагали в сторону метро. Алиса сообщила, что работает ассистентом учителя в школе Холланд-парка. Ребята там просто потрясающие. Но в самой школе «что ни день, то новый бунт».

– У нас в Германии такого нет. Даже веселых бунтов.

– Что ваш роман?

Ей явно было приятно услышать этот вопрос.

– Становится все длиннее. Но пишется!

Карл, шести футов ростом, со светлым конским хвостиком и каштановым загаром, был инструктором яхт-клуба в Стокгольме. Роланд сказал Алисе, что он журналист-фрилансер. Он не стал ей рассказывать о своих новых планах стать поэтом. В такой компании «тренер по теннису» звучало как-то уместнее. Спустившись в метро, они выяснили, что им в разные стороны. Стоя перед билетными кассами, они с Алисой обменялись, что стало привычным ритуалом, номерами телефонов и адресами. К его удивлению, она на прощание расцеловала его в обе щеки. Глядя на удалявшуюся пару, Мик заметил, что на фоне шведа Роланду нечего ловить.

Но у него возникла новая перспектива. Несколько недель она то и дело возникала в его мыслях. Бледное круглое лицо, огромные глаза, которые в этот раз показались ему лилово-черными, компактное тело, сдерживавшее клокочущее внутри дикое нетерпение. Или озорство. Жениха-трубача сменил моряк. И, несомненно, не он один. Роланд вспоминал, как она его некогда очаровала. А сейчас, покуда случайная встреча около Эрлс-корт не начала забываться, она время от времени мелькала в его памяти, и наконец он о ней совсем забыл.

* * *

Прошло два года. Началась и была выиграна война на Фолклендах, где-то очень далеко, а где именно, мало кто себе представлял, были заложены основы Интернета, Маргарет Тэтчер и ее партия завоевали большинство – 144 места – в парламенте. Роланду исполнилось тридцать пять. Одно его стихотворение опубликовали в «Висконсин ревью», и он неплохо зарабатывал, сочиняя статьи для бортовых журналов авиакомпаний. Он продолжал терпеливо вести жизнь серийного однолюба. А оставаясь наедине с самим собой, размышлял о жизни, которой, как он знал, у него никогда не будет. Когда же наконец ему подвернулась вариация подобной жизни, от него ничего не потребовалось, ни планов, ни стремлений. Богиня счастья взмахнула рукой, и ворота его монастыря распахнулись. Однажды субботним утром в дверь его брикстонской квартирки позвонили – стоял жаркий сентябрь. Громко играла кассета с записью группы Дж. Гейлса. Он потратил целый час на уборку в большой жилой комнате и ванной на втором этаже. Он спустился босиком к двери, открыл – она стояла, улыбаясь, в ослепительном солнечном свете. Обтягивающие джинсы, белая футболка, сандалии. В руке полотняная сумка для покупок.

На этот раз ему потребовалась лишь пара секунд.

– Алиса!

– Проходила мимо, у меня сохранился ваш адрес, вот я и…

Он раскрыл дверь пошире, впустил ее, сварил ей кофе. Она закупалась едой на брикстонском рынке.

– Не очень-то это по-немецки.

– Вообще-то я долго искала свиные ножки в бочонке. Очень даже по-немецки. Захотелось мне.

Они полчаса проговорили о своей работе, об изменившихся жизненных обстоятельствах. Сравнили, кто сколько платит за жилье. Он не забыл спросить про ее роман. Все еще в процессе. Становится все длиннее и длиннее. Два дня назад его второе стихотворение приняли в «Данди ревью». Он не стал об этом распространяться, но все еще чувствовал себя окрыленным.

В возникшей паузе он спросил:

– А все-таки признайся мне. Зачем ты проделала весь этот долгий путь от Кентиш-тауна?

– Когда я столкнулась с тобой в прошлом году…

– В позапрошлом.

– Ты прав… Мне показалось, я тебя заинтересовала.

Их глаза встретились, она слегка склонила голову набок, и на ее губах промелькнула улыбка. Получи!

– Но ты же была со своим моряком.

– Да. Но ничего не… Печально.

– Мне жаль. А когда это…

– Три месяца назад. Короче говоря, я здесь. – Она рассмеялась. – И ты меня заинтересовал.

Он вслушался в повисшую тишину. И снова поймал ее взгляд. Откашлялся:

– Мне… мм… приятно это слышать.

– Тебя это волнует?

– Да.

– Меня тоже. Но сначала… – Она залезла в сумку и достала бутылку вина.

Он встал, чтобы принести бокалы, и передал ей штопор.

– Ты хорошо подготовилась.

– Конечно. И еще у меня тут есть все, чтобы приготовить еду. После.

После. Это безобидное словцо никогда не звучало так однозначно.

– А если бы меня не оказалось дома?

– Я бы поехала к себе и ела бы в одиночестве.

– Слава богу, что я был дома.

– Gott sei dank[70], – произнесла она, чокаясь с ним.

Так все и началось. У него. У нее. Бесконечные дни, неистовые рассветы, головокружение от повторения и обновления, ненасытность, наваждение, изнеможение. Была ли это любовь? Поначалу они так не думали. Это не могло продлиться долго, так думали они оба, в чем потом и признались друг другу, на таком уровне идиотической привязанности. И покуда это не прошло, им хотелось еще и еще. Зачем терять время, если рано или поздно начнется медленное увядание, а может быть, случится извержение, ураган ссор, который все разрушит? Иногда они бессильно расползались, их едва ли не тошнило от вида и прикосновений друг друга, оба отчаянно мечтали остаться в одиночестве, побыть где-то далеко. И это могло продолжаться несколько часов. Кроме того, еще были вещи, слишком скучные и неудобные, чтобы их можно было включить в его фантазии – работа, обязательства перед другими, мелкие административные задания. Но все это скоро забывалось.

Как-то он вернулся к себе в Брикстон, чтобы собрать чемодан: он решил переехать в Кентиш-таун. У нее там было две комнаты, а у него здесь всего одна. Он в изумлении взглянул на себя со стороны. Здесь все это было реальностью, элемент его мечты: собранные носки и рубашки, несессер и пара книг, которые он вряд ли когда-нибудь прочитает. Акт эротического самоотречения. Он лелеял в себе чувство, что у него просто нет выбора. Он отказывался от всего, что у него было. Изумительно. Он запер квартиру и с чемоданом в руке пробежал полмили до станции метро. Это было чистое безумие. Даже слова «Линия Виктория» имели насыщенное эротическое содержание. Это не могло продолжаться долго.

Всякий раз, когда он возвращался туда, чтобы оставить там статью или забрать что-то, и квартирка, и каждая вещь обвиняли его в дезертирстве. Но он принимал все это безропотно. Даже чувство вины приводило его в упоение. Вертящийся стул из лавки старьевщика, который он починил своими руками, довоенные фотографии уличной детворы в Глазго, купленные им в букинистическом, кассетный стереопроигрыватель, который он нес сюда от самой Тоттенхем корт-роуд[71], – все это когда-то была его жизнь. Независимая и неизменная. Пагубная страсть лишила его этой жизни. Он ничего не мог с этим поделать. И таким его сделало не равнодушие. А упоение маниакального влечения.

Недели превратились в месяц, потом в месяцы, и все это продолжалось. Они не виделись с друзьями, ели в дешевых забегаловках, время от времени заставляли себя наводить чистоту в ее квартирке на втором этаже дома на Леди-Маргарет-роуд. Они составляли представление друг о друге по мелким подробностям их прошлой жизни. От нее он впервые услышал название ее родного городка Либенау, узнал о движении «Белая роза» и участии в нем ее отца. А она внимательно выслушала его рассказ о семье Хайзе – кстати, он до сих пор не имел от них никаких известий. Как и от Мирей. Его удивляло, как мало Алиса знала о восточной части Германии и как мало это ее интересовало. Она считала, что семье Хайзе просто не повезло и их судьба нетипична. Он был знаком с такими же, как у нее, взглядами еще по своему пребыванию в Берлине: мол, в отличие от Федеративной Республики, в ГДР вычистили бывших нацистов из общественной жизни, там радели о благосостоянии своих граждан. Там твердо верили в идеалы общественной справедливости и заботились об окружающей среде. Не то что на Западе.

Такие беседы, даже вот эта, были скорее передышкой, нежели познанием друг друга. Но то, что эмоциональные узы между ними оставались довольно хрупкими, лишь подстегивало ощущение упоения. Это было восхитительно – оставаться друг для друга незнакомцами или, как это постепенно вошло у них в привычку, притворяться ими. Но мир за сдвижными окнами – их рамы давно покосились и не поднимались – неумолимо напоминал о себе. Он не позволял им проводить больше, чем нужно, времени в кровати. (Роланд терпеть не мог эту кровать с ее оранжевым сосновым изголовьем и тонким, как галета, жестким матрасом.) Летние каникулы в школе завершились, и по рабочим дням ей приходилось вставать спозаранку, чтобы приезжать в Хаверстокскую школу к 8:15.

Но их выходные были полны экстаза. У него также были обязательства, непродолжительное повышение, когда его поставили на замену заболевшего сотрудника – и ему пришлось летать рейсами «Эр Франс» и «Бритиш эйруэйз» в Доминику, Лион и Тронхейм и писать беспечные путевые заметки. Их встречи после разлук тоже были полны экстаза. Но они начали понемногу приоткрывать свою раковину. Они познакомили друг друга кое с кем из своих друзей. Начали ходить в кино. Их разговоры стали серьезнее. По ее словам, он теперь говорил по-немецки гораздо лучше. Они сняли номер в отеле на Нортумберлендском побережье, но почти все время проводили внутри. Наконец, вернувшись в Лондон, они поругались – ссора, хотя и не ураган, была достаточно бурной и гневной. В ней сполна проявилось все то, чего они старались избегать. Роланд поразился силе своего гнева и тому, с какой яростью она давала ему отпор. Она умела твердо стоять на своем. Как и следовало ожидать, темой их разногласий стала ГДР. Он попытался рассказать ей все, что ему было известно о Штази, о вмешательстве партии в частную жизнь граждан и каково это было – не иметь права путешествовать, читать определенные книги или слушать определенную музыку, и как у тех, кто осмеливался критиковать партию, могли отнять детей и лишить права выбора работы по своему вкусу. Она напомнила ему о Berufsverbot – западногерманском законе, запрещавшем тем, кто считался радикальным критиком государства, а также террористом, работать в государственном секторе, включая преподавание в школе. Она говорила о расизме в Америке, об их поддержке фашистских диктатур, о колоссальной военной машине НАТО, о безработице и бедности, об отравленных реках в странах Запада. А он отвечал, что она съезжает с темы. А она заявила, что он ее не слушает. Он сказал, что корень проблемы – в нарушении прав человека. А она возразила, что бедность – это и есть нарушение прав человека. Они почти перешли на крик. И он ушел, в ярости хлопнув дверью и с намерением провести остаток дня в своей «однушке». Их примирение в тот же вечер сопровождалось веселым смехом.

Прошло восемь месяцев, прежде чем они смирились с фактами и признались себе, что оба влюблены. А вскоре после этого отправились в пеший поход по дельте Дуная и занимались любовью под открытым небом – три раза в течение однодневной прогулки – за амбаром, потом в лодке, спрятанной в зарослях камыша, а напоследок – в дубраве. В первую годовщину появления Алисы на пороге его квартиры в Брикстоне, когда она, по словам Роланда, «сначала отжарила меня, а потом приготовила ужин», они сели на Юстонском вокзале в ночной поезд до Форт-Уильяма и оттуда в арендованной машине отправились дальше на север. Недалеко от Лохинвера они нашли неказистый отель, одиноко стоявший у дороги на фоне величественной горы Сульвен. Польстившись на изумительный вид, там они и остановились, сняв холодный номер, в котором укрылись от сентябрьской бури. Они лежали на розовом покрывале с вышитым цветочным узором, и он читал ей восторженные описания местного пейзажа и горы, едва заметной сквозь почти горизонтальные потоки ливня, принадлежавшие перу поэта Нормана Маккейга. Буря свирепствовала вплоть до самого вечера. Так что им ничего не оставалось, как раздеться и юркнуть под одеяло. Именно тогда, в перерыве между приступами страсти, они решили пожениться. Еще одна прекрасная страница из его древнего писания – быть связанным с ней узами, без возможности отступить, скрепить себя обязательствами столь крепкими, что они ощущались почти как боль. Потом он оделся и, спустившись вниз, пообщался с владельцем отеля, хранившим колючее молчание, и попросил бутылку шампанского в ведре со льдом. Его просьба не произвела на владельца отеля никакого впечатления. И он вернулся в номер с литровой бутылкой белого вина комнатной температуры. Это был весьма убогий способ отпраздновать событие. Они тщательно вымыли два стаканчика для зубных щеток, которые нашли в ванной, и, сев у окна, стали наблюдать за стихавшей бурей и пить вино. Было около девяти вечера, но светло как днем. Прихватив бутылку и два стаканчика, они пошли вниз по тропе к горному ручью, уселись на валун, торчавший из воды посреди потока, и снова чокнулись за свое будущее.

Они пришли к выводу, что влюбились друг в друга сразу же, не осознав этого факта. Как же здорово, что она без предупреждения зашла к нему с пакетом продуктов с рынка, а ведь они не виделись тогда два года, да и вообще мало знали друг друга. И как она могла знать, что он с радостью ее встретит, не задавая лишних вопросов. И как много говорило о них и об их совместном будущем, их непринужденные и восхитительные занятия любовью, по сути, в первый же день знакомства.

Продвижение их любви к публичному статусу началось тем летом, когда Алиса взяла Роланда в Либенау, где Джейн показала ему свои дневники. Это продвижение продолжилось осенью, когда Роланд повез Алису знакомиться со своими родителями, жившими в современном доме близ Олдершота. Покуда Розалинда колдовала над своим фирменным ростбифом, майор, утративший сдержанность после трех стаканов, травил байки о битве за Дюнкерк, сочтя гостью-немку благодарной слушательницей. Байки были старые и с легким налетом юмора. Алиса слушала с холодной улыбкой, не понимая, не обвиняет ли ее рассказчик в грехах отцов. Роланд пытался поведать майору о «Белой розе» и роли Генриха Эберхардта в этом движении. Но тот, как бы став слегка туг на ухо, пребывал в чересчур приподнятом настроении, чтобы слушать, а особенно переваривать новую для себя информацию. Ему нравилось чесать языком и хотелось напоить всех присутствующих. Несколько раз он убеждал Алису допить второй бокал вина и налить третий. Она отказывалась, вежливо пожимая плечами. Розалинда, хмурясь и вздыхая, время от времени вставала с софы, обитой тканью в цветочек, и шла сначала проверять мясо, густую подливку и йоркширский пудинг, потом жареную картошку и тушеные овощи, а еще чтобы нагреть тарелки и соусник для подливки, а потом все нарезать и порционно разложить. Роланд наблюдал знакомую напряженную ситуацию, в которой некогда сформировалась его жизнь под одной крышей с ними. Даже теперь они все еще влияли на него, все еще обладали способностью пробуждать у него воспоминания об удушливой атмосфере, ставшей просто невыносимой в годы его отрочества. Его так и подмывало выйти прямо сейчас в сад, взглянуть на ночное небо, вызвать такси и уехать на вокзал. Он пошел за мамой на кухню. Ее беспокойство за горячее было лишь внешним проявлением ее страха. Майор, взволнованный сообщением об их предстоящей женитьбе, уже значительно опередил свой график вечерних возлияний. Розалинда была слишком преданной женой, чтобы обсуждать это с кем-либо. Все могло быть и хуже. В лучшем случае его можно было урезонить. Но неприятные моменты могли еще возникнуть, если бы он распоясался перед иностранкой, намеревавшейся стать членом семьи. Сводная сестра Роланда считала, что их мать должна была развестись с ним еще двадцать пять лет назад, когда мальчик только поступил в школу-пансион.

– Тебе же там было плохо, – сказала ему как-то Сьюзен, – хотя ты был в безопасности. А в Триполи он ее бил, и все равно она не могла его бросить.

Когда он спрашивал у мамы, не надо ли ей помочь, она поспешно отвечала:

– А ты возвращайся и поживи со своим отцом.

Обеденный стол, на который мама выставила лучшие тарелки и бокалы на длинных зеленых ножках, стоял в дальнем конце гостиной, напротив окошка в кухню. Потом Роланд часто вспоминал этот образ мамы: как она стоит на кухне, чуть нагнувшись к этому окошку, в рамке которого виднеется ее встревоженное лицо, и протягивает в окошко тарелки с едой. Алиса, уже играя роль невестки, принимала тарелки и расставляла их на столе. Майор встал, допивая четвертый стакан пива, и откупорил вино. К горячему приступили в полном молчании. Слышалось только чирканье столовых приборов о фаянс, тихие «спасибо» и бульканье вина, наливавшегося в бокалы. Роланд завел разговор на, как ему казалось, безобидную тему. Он спросил маму о ее садике позади дома. Весной она купила новые розы. Цветы прижились? Она начала было отвечать, но отец ее перебил. Он сообщил Алисе, что на него возложена обязанность косить газон. И ему нужна новая газонокосилка. Роланд заметил, как в глазах мамы появилось беззащитное выражение. Майор Бейнс увидел в газете объявление о продаже подержанной газонокосилки. Продавали машинку тут неподалеку. А продавала ее женщина, чей муж, сержант полка связи, недавно умер. Косилка была слишком тяжелая, и она не могла с ней управиться. Она хотела за нее пятнадцать фунтов. Она показала ему косилку, что стояла у нее в садовом сарае.

После этого майор повернулся к сыну и продолжил рассказ. Потому что он заговорил о том, что мог понять только мужчина.

– Она ждала снаружи. А я встал на колени, нащупал болт на топливном бачке, пару раз повернул. Потом попытался запустить движок. Само собой, он не запустился. А она все смотрела. Я еще несколько раз запускал движок. Осмотрел его, снова попытался запустить. Сказал, что тут потребуется серьезный ремонт. Предложил ей отдать мне косилку за пятерку. Она говорит: «Да она уже давно не использовалась». Так что получай, сынок. Прикатил ее домой, почти новенькая! Работает как зверь. За пять фунтов!

Наступила тишина. Роланд боялся посмотреть в сторону Алисы. Он положил вилку и нож на скатерть, снял салфетку с коленей и вытер липкие пальцы.

– Позволь мне сказать тебе прямо.

– Что такое? – бросил отец.

Роланд повысил голос:

– Я хочу понять. Ты пошел на обман. Ты надул женщину, которая потеряла мужа. Вдову военнослужащего, если это имеет для тебя какое-то значение. И ты собой гордишься, ты…

Он почувствовал легкое прикосновение к своему локтю.

– Прошу тебя, – тихо произнесла Розалинда.

Он понял. Когда они с Алисой уйдут, разразится скандал и маме придется расхлебывать последствия его поступка.

– Ничего, сынок, – заговорил майор голосом, каким обычно рассказывал анекдотцы. – Так оно заведено сегодня. Каждый за себя. Правда, курочка? – Он попытался влить немного вина в бокал жены и налил столько, что вино струйками полилось через край. Она не сказала ни слова.

После ужина майор достал свою губную гармошку и сыграл для Алисы несколько фирменных песен: «Я родом из Глазго», «Прощай, черный дрозд». Песни, после которых Роланд когда-то решил брать уроки игры на фортепьяно. Но ни у кого из сидевших за столом не возникло желания подпеть. Розалинда ушла на кухню мыть посуду. Алиса составила ей компанию. Губная гармошка вернулась в футляр. Тяжелая тишина повисла между отцом и сыном. Майор время от времени между глотками пива повторял: «Ничего, сынок». Ему хотелось, чтобы все поскорее забыли его рассказ.

На следующий день, когда они возвращались поездом в Лондон, Роланд молчал всю дорогу.

Алиса взяла его за руку:

– Ты его ненавидишь?

И больше ничего не спросила.

– Я не знаю, – ответил он. – Я просто не знаю.

После длительной паузы она добавила:

– Не стоит его ненавидеть. А то будешь несчастным.

* * *

В январе нового, 1985 года они шли вдоль реки Ауэ, по тропе, скрытой под плотным слоем утоптанного снега. Низкое зимнее солнце висело над выстроившимися вдоль берега ольхами, собираясь вскоре закатиться за горизонт. Тихий воздух был хрустящим от легкого морозца. Сосульки свисали с краев многочисленных мусорных урн, выставленных с равными промежутками на тропе, с заборов и с водостоков ближайших к реке домов. Это был излюбленный маршрут пеших прогулок жителей Либенау. Они миновали серьезных младенцев в санях, восседавших на тронах из овечьих шкур, и едва не попали под шквал снежков в разгар поединка между командами визжащих девочек с косичками. Днем снег подтаял, а сейчас, около трех пополудни, застыл, прихваченный морозом, и громко скрипел под ногами. Они опять обсуждали родителей. Что там произошло, когда в первый же день их визита Алиса подкалывала, а потом ругалась с матерью на английском, чему свидетелем был Роланд – точно так же, как когда Алиса во время их ноябрьского ужина стала свидетельницей постыдного саморазоблачения майора.

– Она меня ревнует. Что у нее было в жизни? Лондон военных лет, потом замужество и хлопоты с детьми. А у меня немецкое экономическое чудо, два университета, пилюля, вольные шестидесятые. Ты же ее слышал. Преподавательница в школе – этого ей мало. Когда ты вышел, она сказала, что замужество меня уничтожит.

– Надеюсь, нас обоих.

Они остановились, и Алиса его поцеловала:

– Ты можешь хоть иногда не думать о сексе?

– Я все очень хорошо помню. Перед моим девятым днем рождения я выпал из…

– Genug![72]

Но в аккуратном доме Эберхардтов их ждал теплый прием. Не успели они поставить чемоданы, как их пальцы уже сжимали узкие бокалы с немецким игристым. Теперь Роланд знал куда больше о журнале «Хорайзон» Сирила Коннолли и час проговорил с Джейн о литературной жизни сороковых годов. Чтобы подготовиться к общению с ней, он прочитал Элизабет Боуэн, Дентона Уэлча и Кита Дугласа[73]. Но когда он сказал, как ему понравились ее дневники, которые он прошлым летом перечитал дважды, она не выразила ни малейшего желания поговорить о них. Так что в основном компанию ему составлял Генрих, от которого он старался не отставать, поглощая пиво вперемешку со стопками шнапса. Женщины тем временем, явно желая, чтобы никто не слышал их бесед, уходили на недолгие прогулки вокруг загородных домов и возвращались раздраженные и молчаливые. Даже после третьей стопки шнапса отца Алисы было не так-то легко раскрутить на откровенную беседу о «Белой розе». Хотя две недели назад он наговорил на телекамеру полуторачасовое импровизированное интервью. В стране был спрос на искупительные исповеди «хороших» немцев об их жизни в годы войны. Все спешили успеть побеседовать с ними, пока все были еще живы.

Генрих говорил медленно, чтобы гость мог его понять.

– Я в смущении, Роланд. Я же был на периферии движения. Я примкнул довольно поздно. Нет-нет. Хуже того. Мне стыдно. Понимаешь, были ведь другие. Герои на заводах. Где выпускали оружие, грузовики, танки. Они совершали акты саботажа. Они делали снаряды, которые не взрывались, подшипники, которые трескались, болты, которые никуда не годились. Такие вот мелочи. Мелочи, за которые людей могли пытать и расстрелять. Были тысячи героев, десятки тысяч. Мы даже не знаем их имен. Они нигде не фигурируют. Их нет в истории. Я пытался рассказать это телевизионщикам, но нет, они меня не слушали. Им хотелось услышать только про «Белую розу».

Привычки и убеждения Генриха были чужды Роланду, но он проникся симпатией к старику, который всегда надевал галстук и сидел с прямой спиной, даже утопая в мягком кресле. Он был активным членом Христианско-демократического союза, регулярно посещал местную церковь, где участвовал в богослужениях, и посвятил свою жизнь охране законов, влиявших на жизнь местных фермеров. Он был убежденным сторонником Рональда Рейгана и полагал, что Германия нуждается в таком политическом лидере, как Маргарет Тэтчер. Вместе с тем он считал, что рок-н-ролл благотворно воздействует на то, что он велеречиво называл всеобщим проектом счастья. Он ничего не имел против мужчин с длинными волосами или хиппи, покуда они не вредят окружающим, и считал, что гомосексуалистов, мужчин и женщин, следует оставить в покое и дать им жить той жизнью, какую они себе выбрали.

У него доброе сердце, думал Роланд. И когда Генрих заговорил о национальном искуплении путем создания истории антинацистского саботажа, его будущий зять не стал делиться своим мнением – что ничего, ни десятки движений «Белая роза», ни миллион саботажников, ни триллион дефектных болтов не могли бы искупить ни поставленные на промышленный поток зверства Третьего рейха, ни десятки миллионов граждан, знавших обо всем, но предпочитавших «не смотреть в ту сторону». Роланд считал, что единственный искупительный проект – это знать, что и почему тогда произошло. А на это могло уйти сто лет. Но он ничего не сказал. Он даже не хотел этого говорить. Он находился в гостях у Генриха, уютно напиваясь у камина три вечера подряд, в то время как его будущая жена на холоде вела неведомую ему битву с матерью.

А сейчас, на берегу реки, Алиса сказала:

– Я все больше думаю о газонокосилке твоего отца.

Этим она вовсе не хотела сменить тему. Ее мать, его отец, ее отец, его мама. В свои тридцать с лишним разве не должны ли они быть выше всего этого? Наоборот. Достигнув возраста зрелости, они теперь могли по-новому взглянуть на жизнь.

– Чисто подсознательно, – продолжала она, – он рассказал эту историю, выставившую его в дурном свете, потому что ему хотелось получить твое прощение.

Они остановились. Он положил ей руки на плечи и заглянул в ее глаза – они казались чернее ночи на фоне яркого пейзажа.

– У тебя щедрая душа. Я смотрю на это иначе. В первые десять лет моей жизни, в Сингапуре, в Англии между его командировками, потом в Триполи, я сменил десятки школ и столько же домов в разных странах, со стандартной обстановкой армейского образца – от диванов и занавесок до столовых приборов и ковровых дорожек. Потом была школа-пансион, которая не стала мне родным домом. Я рано забросил учебу и стал мотаться по жизни, меняя десятки профессий. Я перекати-поле. В нашей семье ни у кого не было ни убеждений, ни принципов, ни сколько-нибудь ценных идей. Потому что их не было у моего отца. Военные учения и действующие приказы, воинские уставы вместо моральных заповедей. Так я это вижу сегодня. И поскольку мама его боялась, у нее их тоже не было – или она делала вид, что их не было. Моя сестра Сьюзен терпеть его не может, она ненавидит отчима. Как и мой брат Генри. Они никогда об этом не говорят и никогда этого не показывают. Наверное, меня сформировала вся эта гнетущая атмосфера в доме.

Они сошли с тропы, уступив дорогу женщине с целой сворой собак на поводках. Потом прошли по снегу к рощице, но рощица оказалась обнесена оградой, и они не смогли найти прохода внутрь между деревьями. Тогда они вернулись к тропе.

– Нам нужно прощать наших отцов, иначе мы сойдем с ума, – заметила Алиса. – Но главное, нам надо помнить, что они сделали. – Говоря это, она остановилась. – Мы зашли не слишком далеко. В здешних деревнях жило немало еврейских семей, а теперь не осталось ни одной. Их призраки бродят по улицам. Мы живем среди них и делаем вид, что их не существует. Все готовы лучше подумать о покупке нового телевизора.

На обратном пути до дома Эберхардтов они прошли пешком четыре километра. Ощутив прилив щемящей любви и доверия, Роланд начал рассказывать ей о том, о чем, как он думал, никому бы никогда не рассказал. Они шагали по снегу, их ноги занемели от холода, а он описывал ей свои встречи с Мириам Корнелл. Как безумно он был ею увлечен, просто одержим, и что она заполнила, как ему тогда казалось, всю его жизнь. Он чуть ли не целый час описывал их роман, если это можно было назвать романом, и школу, и ее коттедж, и две реки. И как странно это все закончилось. И как он никогда не задумывался о том, что ее поведение было порочным, недостойным. Даже потом, спустя много лет. Ему не с чем было сравнить ее поведение, потому он и не мог оценить его по шкале нравственности. Не было надежного инструмента. Когда он завершил свой рассказ, они некоторое время шли молча.

Они остановились перед низенькой деревянной калиткой в сад Эберхардтов.

– Постарайся не ссориться с ней сегодня, – произнес Роланд. – Какая разница, что она думает. Ты же в любом случае сама принимаешь решения.

Алиса взяла его за руку:

– Очень просто прощать чужих родителей.

Ему было приятно прикосновение ее теплой ладони без перчатки. Широкая лужайка под снегом казалась гладкой и безукоризненно ровной, подернутой желто-оранжевым сиянием в предзакатном свете дня. Они стали целоваться и ласкать друг друга, и их совсем не тянуло в дом. Им жутко хотелось заняться любовью, но это было нелегко в гостевой комнате. Через несколько минут она с изумлением произнесла:

– Тебе было четырнадцать лет… а ты все еще хочешь. И еще, и еще.

Он ждал.

– Эта учительница музыки… – Алиса помолчала, прежде чем вынести свой вердикт: – Из-за нее у тебя переклинило мозги.

И именно потому, что у нее это прозвучало совсем не смешно и даже жутковато, они оба стали хохотать и, сойдя с тропинки через сад, зашагали по свежему нетронутому снегу. Они все никак не могли сдержать хохота, когда вошли в прихожую и стали сбивать снег с ботинок, а потом вошли в теплый ароматный коридор с полированными стенами.

* * *

Спустя пару месяцев, вскоре после того как они поженились, Роланд и Алиса сделали завершающий шаг к своему публичному статусу, купив старенький двухэтажный домик эдвардианской постройки[74] в старом квартале Клэпхема, который подыскала им Дафна. За год до того они с Питером купили себе дом в том же районе. И вскоре после их переезда туда Алиса сообщила Роланду потрясающую новость. Но причин удивляться не было. Они сосчитали недели в обратном порядке. За время их пятидневного пребывания в Либенау они занимались любовью только один раз. В доме и вокруг дома всегда было тихо, их кровать скрипела под ними при каждом движении, раскатистый кашель Генриха отчетливо слышался за смежной стеной со всеми звуковыми нюансами, – и это было уж слишком, даже для Роланда. Так что, несомненно, это случилось в ночь после их прогулки вдоль реки. И в сентябре того же 1985 года в больнице Св. Фомы в Лондоне Алиса родила Лоуренса Генриха Бейнса.

6

Детектив-инспектор Браун с трудом подыскивал слова извинения. По видимости, полицейский заехал вернуть Роланду вещи: открытки Алисы, фотоснимки его записной книжки и негативы, ее свитер. Но спустя три года после множества телефонных звонков, гневных писем и бессмысленных угроз подать в суд Браун пришел к нему ни с чем. Все эти улики оставались в полицейском участке, в металлической корзине, как это представлял себе Роланд, где-то в кладовой вроде хранилища потерянных вещей. Полицейский, у которого не было ровным счетом ничего, пытался выложить неуклюжие объяснения, жонглируя уклончивыми аргументами. Он изо всех сил старался подстроиться, подумал Роланд, под стереотип туповатого служаки.

– Если бы вы прослужили в полиции столько же, сколько я…

– Да где уж мне!

– …вы бы знали, что ничего не делается так медленно, как…

– Где мои вещи? – спросил он в очередной раз.

Роланд, который в последнее время разбогател как никогда раньше, был настроен воинственно. Ему было наплевать, что кухня, где они с детективом сидели, за эти три года ничуть не изменилась. Все те же заставленные книгами полки, все тот же воздушный змей, покрытый слоем сизой пыли на самой верхней полке, все тот же мусор, скопившийся за много дней на столе. А ведь он был обеспечен. Вот только что купленная зеленая хлопчатобумажная рубашка на пуговках. И он даже подумывал о покупке автомобиля. Здоровье не вызывало опасений, и вообще он чувствовал себя на коне. И он ожидал, что ему вернут его имущество. И он, и Дуглас Браун были старше джозеф-конрадовского Марлоу. Они были ровесниками и держались на равных. Разговаривая с Брауном, он не чувствовал, что общался с государством.

Они, как и раньше, сидели за кухонным столом лицом друг к другу. Но на сей раз детектив был в форме. По его словам, он заехал по пути на похороны сослуживца. Фуражку он положил себе на колено. Выражение его лица все так же напоминало морду гончего пса. Массивные руки с кустиками волос на сцепленных костяшках пальцев лежали перед ним, словно выражая желание принести свои извинения, которые никак ему не давались. Он не выглядел постаревшим за эти годы и явно не продвинулся по службе.

Он снова промямлил ответ на вопрос:

– Все в целости и сохранности.

– Но где они?

– Эта молодежь вечно…

– Господи!

– …они же еще совсем дети. Только что поступили на службу, а уже слишком ретивые, мечтают о повышении, норовят произвести впечатление…

– Если вы не хотите мне говорить, можете просто уйти.

Браун расцепил пальцы. Сама невинность, ему скрывать нечего.

– Вы должны знать. Я отстаивал ваши интересы.

– У меня нет интересов.

Полицейский просиял:

– А! Боюсь, есть.

– Просто скажите, где мои вещи. Я сам схожу и заберу их.

– Очень хорошо. Они лежат на столе или в ящике стола где-то в канцелярии генерального прокурора.

Роланд издал непритворный смешок:

– Я под подозрением?

– Некая молодая турчанка…

– Но вы же напали на ее след до парома и потом проследили ее появление в нескольких отелях.

– Это могла быть ваша сообщница, путешествующая с ее паспортом.

– О, бога ради!

Браун уже не производил впечатление туповатого служаки, и поэтому Роланд, немного взволнованный, был склонен еще меньше ему верить, особенно когда тот перегнулся через стол и понизил голос:

– Я не разделяю их версию. Я на вашей стороне. За эти три года она с вами не связывалась, так?

– Только когда она поехала к родителям. Там, по их словам, произошел грандиозный скандал. Но кто моя сообщница? И зачем она мне? Это же глупо!

– Именно так я и сказал. В рамках расследования какой-то молодой да ранний сотрудник находит документы в кипе бумаг. Они и не должны были находиться в канцелярии генпрокурора. Приходит в возбуждение, бежит с ними к своему начальнику, которому тоже позарез нужно выслужиться. И потом…

– В возбуждение? – От негодования Роланд произнес это слово нараспев, словно на тирольский лад.

– Вся проблема в вашей записной книжке. – Он вынул из кармана пиджака блокнот. От этого движения его полицейская рация ожила, затрещала, и из нее забубнил далекий женский голос. Диспетчер рассылала патрульные машины к местам происшествий. Браун выключил рацию.

– Вот что их так всех возбудило… Где это… – Он перелистнул несколько страниц, откашлялся и прочитал монотонным голосом, каким полицейские любят зачитывать тексты документов. Словно это список.

– М-м… «Когда я положил этому конец, она не противилась… м-м… Когда убийство витало над всем миром… она была погребена… так, посмотрим… могильная земля в ее волосах… Она не уйдет. Не в то время, когда мне нужен покой…» О да, и вот это последнее… «Пусть остается мертвой».

Ну и что тут возразишь? Вот что происходит, когда твои личные записи читают идиоты. Роланд уронил подбородок на ладони и уставился в стол, на перевернутую газету, которую он читал до прихода Брауна. Простые люди целыми семьями пересекли венгерскую границу, пройдя сквозь раздвинутый забор из колючей проволоки, расступившийся перед ними, подобно Красному морю, и устремились из Венгрии в Австрию, чтобы попасть в Вену. Антисоветские демонстрации в Польше, Восточной Германии, Чехословакии. Миллионы стремились попасть в бескрайнее пространство свободы мысли. А здесь это пространство скукоживалось.

– Меня снова послали к вам, – продолжал Браун. – Это не моя инициатива. Они хотят знать, просто и без затей.

– Да?

– Местонахождение… мм… этой могилы.

– О, перестаньте!

– Ладно.

– Это не о моей жене.

– О другой даме, которую вы похоронили. – Детектив устало улыбнулся.

– Это не смешно. Речь шла о давнишнем романе. Я счел, что это дело давно в могиле. Но она снова стала меня преследовать. Вот и все.

Браун что-то писал в записной книжке.

– И как давно?

– С шестьдесят второго по шестьдесят четвертый.

– Имя?

– Я не помню.

– Вы с ней не общаетесь.

– Нет.

Детектив продолжал писать, а Роланд ждал. Думая о ее имени и не называя его, называя годы, подсчитывая общее количество лет, и это возымело свое действие. Он не нервничал, но чувствовал легкую путаницу в мыслях. Когда я положил этому конец. В простенькой короткой фразе уместилось очень много смысла. Через двадцать пять минут ему надо было идти за Лоуренсом в ясли. Освобождение, возвращение к обыденным повседневным заботам. Он уже начал думать, что переигрывает, слишком подчеркнуто реагирует на полицейского, взвинчивая себя. Не надо. Это же фарс. Его окружала крепостная стена его невиновности. Все мелкие представители закона и порядка давным-давно прославлены в нашей культуре шекспировским Догберри[75]. И этот визит можно было бы описать в искрометной повести, которую Роланд сочинил бы и потом рассказывал бы друзьям. Где-то в Западной Германии, между Гамбургом, Дюссельдорфом, Мюнхеном и Западным Берлином, Алиса занималась безоглядными поисками своей новой жизни. Могилы с ее останками просто не существовало. И зачем он только убеждал себя в этом?

Браун захлопнул записную книжку.

– Вот что я вам скажу. – Он словно собирался предложить ему лакомство. – Давайте быстренько осмотрим второй этаж.

Роланд пожал плечами и встал. Дойдя до лестницы, жестом предложил детективу подниматься первым.

Когда они добрались до тесной лестничной площадки второго этажа, Роланд спросил:

– Вы все еще с той дамой?

– Не-а. Вернулся к жене и детям. Стало лучше, чем раньше.

– Рад это слышать.

Когда Браун заглянул в детскую и скользнул взглядом по кроватке Лоуренса и стеганому пуховому одеялу с картинками из мультика «Паровозик Томас», Роланд спросил себя, отчего ответ детектива вдруг испортил ему настроение. Не от зависти. А скорее от необходимости усилий, прилагаемых в частной жизни, и попыток вести свой семейный кораблик верным курсом. Ради чего?

Они вошли в большую спальню. Браун мотнул головой в сторону письменного стола у окна.

– У вас эта штуковина?

– Текстовой редактор.

– Трудновато привыкнуть к нему.

– Иногда мне хочется шваркнуть им об стену, – заметил Роланд.

– Не возражаете? – Не дожидаясь ответа, Браун выдвинул верхний ящик комода с вырезанными на передней панели дубовыми листьями и желудями и оглядел сложенное там белье Алисы.

– Вот! – сказал Роланд. – Интимная одежда моей сообщницы.

Браун задвинул ящик.

– Думаете, она вернется?

– Нет.

Они спустились вниз, и детектив собрался уходить.

– Полагаю, сержант вам рассказал кое-какие новости. Нам ответили немцы. На это у них ушло полтора года. Они поговорили с ее отцом. Ничего. Ни следа. Если она пересекла границу около Хельмштедта и оттуда направилась в Берлин, то воспользовалась другим паспортом. Банки, уплата налогов, аренда – никаких следов.

– Существует огромный подпольный мир, – сказал Роланд. – Там легко затеряться.

Значит, Джейн не рассказала Генриху о приезде Алисы. Он открыл входную дверь. Движение на улице напоминало крысиный марафон. Робиния, прекрасно чувствовавшая себя в клубах выхлопных газов, уже вымахала выше шести метров. Стараясь перекрыть шум транспорта, он повысил голос:

– И что вы им скажете?

Браун аккуратно надевал фуражку, тщательно выравнивая ее на голове:

– Что вы женились на вольнолюбивой женщине, которая сделала ноги.

Он зашагал прочь, остановился и обернулся. Выйдя из дому, он наконец распрямил спину и, вытянувшись, встал как будто по стойке смирно – его форменный китель и особенно фуражка с козырьком и клетчатой лентой вдоль тульи придавали ему вид персонажа из романа о Руритании[76]. Ему бы следовало еще придать лицу строптивое выражение.

– Но мне могут не поверить! – крикнул он.

* * *

Роланд обдумывал его слова по дороге в ясли. Это было не просто избитое клише из детективного кино: хороший полицейский – плохой полицейский. У Брауна не было никакого резона защищать его от канцелярии генерального прокурора. В тот момент ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь. С кем-то серьезным. Но когда речь пойдет про заметку в записной книжке, ему придется рассказать и о Мириам Корнелл. Все-все. Из всех его друзей в этом можно довериться только Дафне, но он не был готов поведать ей эту историю. Он вообще никогда никому ее больше не расскажет. Кроме того, она наверняка захочет дать ему практический совет, а он в нем не нуждался.

Они шли домой, держась за руки. Лоуренс нес разрисованный персонажами «Паровозика Томаса» ланч-бокс, в котором болтался огрызок яблока. Иногда во время таких прогулок Лоуренс хранил молчание. Но сегодня он скупо рассказал о событиях дня. Он играл со своей подружкой Амандой. Они по очереди поливали из лейки. Джеральд проплакал весь тихий час. В спальню вбежал большой черно-белый пес, и Лоуренс его погладил. Он не испугался пса, как Бишаро. Кто-то из воспитательниц назвал того по ошибке Ленни, и все засмеялись. В конце, помолчав, Лоуренс спросил:

– Папа, а что ты сегодня делал?

Роланд, все еще начинающий отец, но заботливый папа, нередко восхищался самим фактом существования сына, тем, как он бегал, думал, говорил, тем, как четко он произносил слова и с какими певучими интонациями и какая у него нежная кожа и мягкие волосы – о таких производители косметики могли только мечтать. Новая разумная жизнь выпрыгнула из двух слившихся клеток и потом ежедневно плела все более сложную и удивительную конструкцию. Глаза у него были ясные, ресницы густые.

Безусловная любовь, чувство юмора, объятия, доверительные разговоры, слезы, нервные срывы, ночные страхи – все это до сих пор его удивляло. Покуда они стояли на светофоре, малыш крепко держал папу за указательный палец.

– Я сочинил четыре стиха, – ответил Роланд. Он нашел в черновиках четыре стихотворения и переписал их набело.

– Это много.

– Ты так думаешь?

– Я так думаю.

– После того как я отвел тебя в садик, я вернулся домой и сварил себе кофе…

– Возмутительно! – Это было его новое слово.

– Восхитительно! После этого я написал один стих, потом еще один…

– И потом еще один и еще один. А почему ты остановился?

– У меня кончились идеи.

Для малыша это был непонятный аргумент. И к тому же это была не совсем правда. Он прервался, чтобы почитать газету, и тут нагрянул Браун. А у Лоуренса идеи никогда не иссякали. Они вливались ему в голову нескончаемым потоком. Он даже не знал, что это идеи. Роланд подозревал, что они втекали или выливались, будучи продолжением его личности.

Лоуренс замедлил шаг, когда они подошли к газетному киоску.

– Как насчет леденца?

– А где «пожалуйста»?

– Пожалуйста.

Он баловал сына, как когда-то баловали его самого. Это бывало не каждый день. Леденец на палочке был в форме ракеты всех цветов радуги. Обсасывание конфеты требовало повышенного внимания, и Лоуренс, пока они шагали домой, ни слова не проронил. Когда они подходили к входной двери, все ладошки, запястья и щеки малыша были в фиолетовых, красных и желтых потеках. Он показывал папе пустую палочку.

– Это можно использовать.

– Да. Для чего?

– Считать муравьев.

– Прекрасно!

Если к ним в гости не приходил приятель малыша, остаток дня складывался просто и однообразно. Они вместе пили чай с чем-то вкусненьким, потом Лоуренс смотрел телевизор в пределах разрешенных ему сорока минут, а Роланд садился за стол. Потом они начинали готовить ужин, причем рассудительная помощь Лоуренса сильно замедляла это занятие. После ужина они играли. Лоуренс привык рано ложиться спать. Где-то между семью и полвосьмого вечера он начинал плохо соображать. Его день и так был длинным. А если он допоздна не ложился в кроватку, то становился капризным и подвергался внезапной смене настроения и неконтролируемым вспышкам гнева. Хуже того, он иногда впадал в невероятную тоску и в отчаянии рыдал, словно оплакивал чью-то смерть. И в такие моменты вечерние ритуалы: чистка зубов, сказки перед сном и болтовня с папой о том о сем – неизбежно нарушались. И после ряда промахов Роланд понял, что тут самое главное – строгое соблюдение распорядка дня.

Сказки были непростым испытанием, во всяком случае, для взрослого чтеца. Иллюстрации в книжках были яркими, иногда даже красивыми. Лоуренс подолгу их разглядывал. Но вот слова… предсказуемые рифмы, не шибко увлекательные сюжеты, плохо маскирующие упражнения в счете, которому они должны были обучить ребенка. Язык без полета фантазии, полное отсутствие дара воображения. Такое было впечатление, что бойкая кучка писателей монополизировала рынок книжек для детей от двух до пяти лет. Кое-кто из них делал на этом миллионы. На то, чтобы сочинять такие книжонки, решил он, уходит минут десять на каждую. Однажды вечером он читал вслух «Филина и Кошку». И словно открыл сыну потайную дверцу в волшебный мир. Лоуренс тут же потребовал, чтобы он прочитал стишок еще раз. И еще раз. Его можно было понять. Это была в чистом виде «поэзия бессмыслицы». В стихотворении описывалось невозможное красивое приключение. Ни снисходительного сюсюканья, ни плохо скрываемого упражнения в счете, ни унылых повторов для запоминания. Он целый год каждый вечер читал малышу этот стишок. А тому нравилось громко выкрикивать финальный рефрен в конце каждой из трех строф: «Какая ты красивая кошка, красивая кошка такая, красивая кошка такая!»[77] Он был поражен, когда папа обратил его внимание на то, что финальные строчки в каждой строфе имеют еще и внутренние рифмы. Они вместе гадали, что значит «аппетитная ложка». Или «гудящее дерево». В местном супермаркете Роланд купил айвовый мармелад, который они нарезали ломтиками и ели. Лоуренс выучил стихотворение наизусть.

Съев сэндвич с бананом, малыш сел на пол, не сводя глаз с экрана телевизора и слушая, как молодая женщина спокойным певучим голосом описывала рабочий день оператора подъемного крана на стройплощадке.

– Сейчас семь утра. Положив в рюкзак термос с чаем и сэндвич, Джим взбирается по лесенке все выше и выше к своей кабинке в небе.

Роланд стоял в дверях и смотрел на сына. От ракурсов, да и всей съемки у него невольно закружилась голова. Он даже посочувствовал телеоператору, который карабкался следом за Джимом, преодолевая тянувшуюся зигзагами на тридцать метров вверх стальную лестницу, на ступеньках которой серебрилась утренняя изморозь. Лоуренс смотрел, замерев. Для него этот документальный фильм был не реальнее, чем мультик, в котором персонажи летели с утесов вниз и благополучно приземлялись на головы.

А наверху, в спальне, Роланд сел к письменному столу, сделавшему его богатым. Относительно богатым. Насколько поэт может быть богатым. Но он больше им не был, а стал мелким воришкой – читателем антологий, время от времени занимавшимся изготовлением очень легковесных стихов. Оливер Морган из «Эпиталамиум кардз» существенно расширил границы своей предпринимательской активности и, к изумлению друзей и знакомых, превратился в молодого героя новой бизнес-культуры. Некая корпорация по изготовлению поздравительных открыток предложила ему продать им бизнес, но Морган пока это предложение отвергал, оставаясь у руля своей компании, обдумывая следующий шаг и позволяя компании расти. Подобно телеоператору, Роланд тоже карабкался по ступенькам следом за своим работодателем на головокружительную высоту, из месяца в месяц выдавая смешные стишки – по случаю дня рождения, годовщины свадьбы, ухода в отставку, исцеления от наркомании и алкоголизма, отправки в больницу, выписки из роддома. Его первым креативным проектом было сочинение названия для компании Моргана. С самого начала ему обещали оплату с отсрочкой из расчета 1 % акций предприятия плюс роялти в размере 0,5 % от стоимости каждой открытки. Открытки шли по 2 фунта. Через три года открытки на плотной кремовой бумаге и с элегантным графическим оформлением продавались повсюду. Было продано 2 миллиона экземпляров по всему, как выразился Морган, англоязычному миру.

А через двадцать шесть месяцев он получил единовременную выплату – 24 тысячи фунтов. Роланду, избирателю, который по политическим убеждениям занимал позицию левее центра, было бы неловко платить подоходный налог, который благодаря усилиям Маргарет Тэтчер был теперь снижен до максимальной ставки в 40 %. Что было существенно ниже по сравнению со ставкой 83 %, установленной лейбористами. Еще более уязвлена была его гордость. Его моральный облик поэта был уничтожен. С тех пор как «Гранд-стрит» без комментариев вернул ему переработанные стихотворения, он не написал ни строчки. Очередная несложившаяся карьера в его длинном списке неудач. Дафна сильно огорчилась за него. Зато теперь он мог ей сказать, что больше не является обузой для государства. Но в чем он не мог никому признаться, так это в легкости своего бытия. Иметь деньги! Почему никто ему не рассказал, что деньги – это вполне осязаемая вещь? Он ощущал их приятную тяжесть руками и ногами. А особенно шеей и плечами. Ипотека выплачена, сынишка одет с иголочки, две недели они провели вместе на безлюдном греческом острове, куда нужно было три часа плыть на катере по тихому лазурному морю.

Есть предел количества легкомысленных стишков, что под силу придумать одному человеку. Оливер признал, что Роланд оказался способен набить мировую литературу не охраняемыми авторским правом стихотворными цитатами обо всех важнейших моментах человеческой жизни – главное, он смог их правильно распределить. Его подход оставался неизменным. Но иногда Роланд допускал ошибки. Так, однажды он использовал строки Йейтса из «Второй песни горничной» («Твой уд с бодливой головой // Обмяк, как червячок») в поздравительной открытке по случаю восьмидесятилетия. Юристы наследников поэта написали Моргану письмо с указанием, что данное стихотворение охраняется авторским правом вплоть до 2010 года. Претензия была из области научной фантастики. Ведь Йейтс давным-давно умер, превратившись в памятник. Но тем не менее двадцать пять тысяч открыток пришлось пустить под нож.

На полу около письменного стола стопками лежали антологии иранской, арабской, индийской, африканской и японской поэзии в английских переводах. Еще больше их было внизу. На столе лежала записка от доброй, образованной, привлекательной женщины Кэрол, его пятой после бегства Алисы любовницы. «Учитывая обстоят., я склонна поставить на этом точку. А что ты? Никаких претензий к тебе. Напротив, с искренней любовью, Кэрол». Она была права: обстоят. были весьма стесненные. Она, мать-одиночка, воспитывала двухлетних девочек-близняшек. Жила в шести милях от него к северу, за рекой, в Тафнелл-парке, и, по меркам многолюдного города, это было огромное расстояние. Примерно в середине их девятимесячной связи – и тут она оказалась права: все кончено – возникла идея продать оба их дома и съехаться. Вот как далеко у них зашло дело. Но по здравому размышлению он подумал, что сниматься с насиженного места, предпринимать столько усилий, обременять себя новыми обязательствами – это слишком тяжкая ноша. А когда они на том и порешили, их отношения были обречены на медленное таяние. Его удерживало и еще одно обстоятельство, в чем он не мог ей признаться: возможность возвращения Алисы. Он ее не ждал. Но если она вдруг все же вернется, ему хотелось оставаться с развязанными руками. Что по-своему говорило о том, что он ее ждал.

Он услышал, что по телевизору внизу передавали оркестровое сопровождение титров мультфильма. Через двадцать пять минут он спустится вниз и пожарит рыбные палочки. Он написал записку Кэрол, такую же дружелюбную и короткую, выразив с ней согласие. Но когда он вкладывал записку в почтовый конверт, им овладело сомнение. Возможно, этим лапидарным выражением своего полного единодушия с ней он лишал себя вполне счастливого существования. Существований. Несколько недель он носился с этой мыслью: Кэрол могла бы стать хорошей матерью для Лоуренса, которому она очень нравилась. И его чувства к ней вскоре переросли бы в любовь. И теперь Лоуренс никогда не узнает, что такое любовь к милым сестричкам-близняшкам. А он лишал себя любящего партнера, которому можно доверять: забавная, добросердечная, образованная, красивая, в высшей степени знающая, Кэрол работала продюсером на телевидении. Ее обожаемый муж погиб в авиакатастрофе, и она изо всех сил стремилась создать новую благополучную семью и преуспеть на работе. Но ему не хватило силы воли. Да и ей тоже. Она, наверное, почуяла в нем этот сбой. Его многочисленные карьеры, жена, которая сбежала от него, видимо, не без причины. Прежде чем заклеить конверт, Роланд перечитал ее записку. «С искренней любовью». На этот раз ему почудилось, что он ощутил в ее смиренных словах легкую печаль. «А что ты?» Она хотела, чтобы он убеждал ее передумать. Он написал адрес, приклеил марку и запечатал конверт. Если это и ошибка, он никогда не узнает всю степень ее смехотворности. Отправить завтра. Или не отправить.

Насколько Роланд понял из книги, которую он прочитал урывками, и из того, о чем ему говорили знакомые, было важно не лишать Лоуренса желания обсуждать тему мамы. Малыш часто о ней думал, иногда целыми днями подряд, а потом не вспоминал по несколько недель. Ему нравилось разбирать ее фотографии. На его вопросы было легко давать ответы даже при том, что, по взрослым меркам, они могли поставить в тупик.

– А что мама сейчас делает?

– Сегодня жарко. Она, наверное, плавает.

Год назад, когда он только учился составлять из слов связные предложения, такой ответ его бы удовлетворил. Но в последнее время он стал задавать уточняющие вопросы. Плавает где – в бассейне или в море? Если это бассейн, то он должен его знать, потому что других бассейнов он не знал. Она сейчас там? Тогда пойдем и посмотрим. Если она на море, то они могут поехать к ней на поезде. Его более общие вопросы заставляли папу обороняться.

– А куда она уехала?

– В долгое путешествие.

– А когда она вернется?

– Довольно скоро.

– А почему она не прислала мне подарок на день рождения?

– Я же тебе уже говорил, милый. Она попросила меня подарить тебе хомячка, что я и сделал.

В конце октября того года Лоуренс лег в кроватку в четыре утра и спросил:

– Она уехала, потому что я непослушный?

Услыхав эти слова сквозь сон, Роланд, который эмоционально был на взводе, почувствовал, как его глаза наполнились слезами. Ему самому требовалась опека. И он ответил:

– Она тебя любит, и она никогда не считала тебя непослушным.

Мальчуган уснул. А Роланд лежал без сна. Ему повезло, что примерно половина детей в яслях воспитывалась родителями-одиночками. Лоуренс сам ему рассказывал довольно спокойным тоном, что у него вот нет мамы, а у Лорейн нет папы, и у Бишаро нет, и у Хазима нет. Но довольно скоро он стал распознавать уклончивые ответы. И вопросы посыпались как из рога изобилия. Если мама говорила с папой о хомячке, то почему она не могла поговорить об этом с самим Лоуренсом? То, что он поддерживал в мыслях ребенка живой образ матери, могло быть формой непреднамеренной жестокости. Но если бы он сразу объяснил Лоуренсу отсутствие мамы ее гибелью в авиакатастрофе, то что бы он сказал сыну, вернись она вдруг обратно?

Он договорился с Дафной встретиться как-нибудь вечером и поговорить. Это было легко сделать. Самый младший из троих детей Маунтов, веснушчатый непоседа Джеральд, вместе со своей сестрой Амандой был лучшим другом Лоуренса. Они ходили в одни и те же ясли, часто оставались на ночевку в доме друг у друга и вместе проводили семейные отпуска в Севеннах[78], в большом сельском доме, который приобрел Питер Маунт: дом стоял далеко от моря и поэтому обошелся недорого.

Роланд с Лоуренсом приехали к шести, так что дети могли поиграть до сна. Няня-норвежка накормила всех четверых ужином. Питера дома не было, он обещал подъехать попозже. По словам Дафны, он собирался сделать Роланду «забавное» предложение. Она провела его в небольшую гостиную в углу дома, куда по старомодным правилам детям и их игрушкам доступ был воспрещен. И Роланд начал понимать почему.

Всякий раз, приходя в дом Маунтов, который по площади был такой же, как у него, он замечал какое-то улучшение, новый признак комфорта, даже, можно сказать, роскоши. Высокий, в человеческий рост, холодильник, новые дубовые половицы, мягкие диваны в стиле XVIII века, современный телевизор с гигантским экраном, появившийся над современным видеомагнитофоном, обновленные двери, с которых содрали некогда модную вощаную полировку и вместо нее положили слой бледно-белой краски. Над камином теперь висел рисунок Ванессы Белл[79]. Дафна много лет проработала в отделе жилищного строительства местного совета. Популярная программа распродаж государственных квартир и домов «Право покупать» ее бесила. И после многолетних попыток воспрепятствовать этой практике она сдалась. Она основала собственную жилищную ассоциацию и работала на благо общества за жалованье вдвое больше, находя хорошее и недорогое жилье для малоимущих. Питер тоже уволился. Проработав двенадцать лет в Центральном управлении по производству электроэнергии, он перешел в консорциум, который готовился превратиться в частную энергетическую компанию. В дело были вложены американские и голландские финансовые средства. В том году как раз приняли закон об электроэнергетике[80]. Питер принимал участие в подготовке законопроекта, в проведении экономических расчетов, в выработке полномочий надзирающего органа, мер по защите прав потребителей и распределению дивидендов среди акционеров. Дафна, как и Роланд, не любила, а иногда даже ненавидела правительство Тэтчер, но, как и он, процветала благодаря его решениям. Они частенько обсуждали это противоречие, но не могли его разрешить. Они голосовали за лейбористов и за их курс на повышение налогов. Но их партия проиграла. И их совесть была чиста. Питер придерживался более последовательной позиции. Он с самого начала голосовал за Маргарет Тэтчер.

Дафна налила рислинг в два бокала. Все эти месяцы после ухода Алисы она оставалась для Роланда главной опорой и надежным советчиком, ведя его сквозь пугающий лабиринт первых болезней младенца Лоуренса. Она также властно занимала его мысли – раньше и до сих пор. Она была большая, не тучная, а ширококостная, крепкая, рослая и светлые волосы носила на манер шестидесятых, расчесывая длинные пряди на прямой пробор. Здоровый румянец на щеках придавал ей сходство с деревенской жительницей, но она была дитя большого города или, точнее, нескольких городов. Единственный ребенок в семье врача-отца и учительницы-матери, Дафна среди всех знакомых Роланда обладала самым надежным тылом. Она унаследовала от родителей страсть к исполнению общественного долга. Природа одарила ее неиссякаемой энергией и организаторскими талантами, которые она проявляла на разных поприщах: в воспитании детей, проведении мероприятий, общении с друзьями. Она обладала богатой и глубокой памятью на людей. У нее были обширные связи в сфере, где пересекались педагоги и политики. Она познакомила своего мужа со Стивеном Литлчайлдом[81], восходящей звездой индустрии энергоснабжения. Если бы вы потеряли свой паспорт в джунглях Буркина-Фасо, вам стоило бы немедленно написать об этом ей. Даже если она и не была знакома с министром иностранных дел, она наверняка знала тех, кто мог бы помочь. Хорошо зная Алису, она не получила от нее ни весточки, чем была крайне удивлена.

Иногда он задумывался, не знала ли она об исчезновении Алисы больше, чем пыталась изобразить. Но она не раз давала ему странные советы. В прошлом месяце, например, она заявила, что пора ему «очнуться». У него были деньги от «Эпиталамиума». И новая одежда была нужна не только Лоуренсу. Роланд, по ее словам, жил как студент, как депрессивный студент. Неважно, вернется Алиса или нет, встряхнись. Двигайся дальше. Это она посоветовала ему съехаться с Кэрол. Если надо, женись! Дафна как-то пригласила их обоих на ужин, и та ей понравилась. Они обсуждали принципы управления телевидением и реформы, которые могли бы заставить телевидение учитывать интересы общества, а не только коммерческие возможности. Дафна свела Кэрол кое с кем из своих друзей, олицетворявших будущее вещания, которые собирались открыть продюсерскую компанию на Шарлотт-стрит. Предпринимательский дух овладел и левыми центристами.

Сегодня Роланд и Дафна обсуждали свою привычную тематику. Последние новости о польской «Солидарности». Восточным немцам позволили въезжать через территорию Чехословакии в Западную Германию. Роланд вспоминал о своих берлинских деньках в конце семидесятых. Лейбористы опережали консерваторов на девять пунктов, канцлер казначейства подал в отставку, сенсационно сменившие название либерал-демократы громко заявили о себе[82]. Один из выпущенных на свободу членов «Гилфордской четверки»[83] произнес зажигательную речь. Роланд рассказал о визите полицейского. Он уже не был настроен ломать из этого комедию, но не стал подробно рассказывать о своей дневниковой записи.

– Я бы не стала беспокоиться о канцелярии генпрокурора, – пробормотала Дафна.

Разговор ушел в сторону. Она стала рассказывать, как в выходные ездила с детьми в Чилтерн-хиллс[84] встретиться с подругой и поглядеть, как она и ее команда выпускают десяток гигантских стервятников – красных коршунов – в новую среду обитания.

Они помолчали. Она налила им по второму бокалу. Еще не было и семи вечера. Откуда-то из глубины дома послышался детский плач. Роланд дернулся было, но Дафна его остановила.

– Если там стряслось что-то серьезное, они знают, где нас найти.

И тогда он рассказал о жалобном вопросе Лоуренса, который малыш задал в четыре утра. Может быть, мама ушла, потому что он был непослушный?

– Я делаю вид, что она рядом. Когда он рассматривает ее фотографии, он с ней разговаривает. Я оберегаю его с помощью лжи. Ему всего четыре года, и на его вопросы становится все труднее отвечать.

– Но, в общем, он счастлив.

Это не был вопрос, но Роланд утвердительно кивнул. Он пришел к ней за советом, но сейчас не был уверен, что хочет его выслушать. Проблема была не в Лоуренсе, а в нем самом. Он знал, насколько приятно давать мудрый совет. Получить подобный совет может быть мучительно, если ты шагнул дальше. Но куда именно? Назад, на двадцать семь лет, к началу начал. Исчезновение Алисы оголило его прошлое. Так вырубают подлесок, чтобы расчистить пейзаж. В такие редкие моменты, как сейчас, он мог увидеть исходную точку, яркий источник света, направленный на все, что его беспокоило, на тех, кто приблизился к нему. Он часто думал о преподавательнице музыки, которая начала преследовать его с самой первой ночи. Может быть, пора найти Мириам Корнелл и поговорить с ней по душам? Эта важная мысль пришла к нему внезапно, но внешне он ничем ее не выдал.

Дафна уставилась в угол комнаты, где на подставке стояла гитара Питера, которую он давно не брал в руки. Когда-то он был лидером рок-группы «Ватага Питера Маунта». Перемежая случайные должности и путешествия – его утраченное десятилетие, – Роланд в «Ватаге» играл на органе «Хэммонд» и электропианино в стиле Билли Престона. Туда его пригласил ударник, школьный приятель, участник его недолговечного джазового трио. Так Роланд и познакомился с Питером, а через него – с Дафной. Группа не записала ни одной пластинки, но у них образовалась аудитория поклонников в студенческой среде, они исполняли темпераментную рок-музыку, находясь под сильным влиянием Грегга и Дуэйна Оллманов. А пришествие панк-рока в 1976 году сдуло их группу как былинку. Питер коротко постригся, купил костюм в «Бёртон’з» и устроился на работу в шоурум государственной компании по производству электроэнергии, где продавал электроплиты и холодильники. Он быстро рос по службе, набрался опыта в провинции, а потом был переведен в центральное управление, где процветал.

Наконец Дафна прервала молчание:

– Если он будет настаивать, думаю, тебе придется рассказать ему все, как есть.

– Что именно?

– Тайну. Которую ты можешь ему доверить. Однажды, когда он был еще совсем маленький, мама ушла. И ты не знаешь почему. Ты так же теряешься в догадках, как и он. Ты бы тоже хотел узнать, где она, что с ней. Он привыкнет. Самое главное – чтобы он ни в чем не корил себя.

– Думаю, он уверен, что она вернется.

– Может быть, он прав.

Роланд взглянул на нее. Она что-то знает? Но ее светло-голубые глаза, не моргнув, встретили его взгляд, и он решил, что ничего ей не известно.

Она пожала плечами:

– А может, и нет. Но ты ему расскажи. Это же касается вас обоих. Вы в равном положении. Ты просто не знаешь, где она.

Вечер оказался шумным и суматошным, потому что пришлось класть детей спать и по очереди читать им сказки на ночь в разное время. Роланд и Дафна вместе занялись приготовлением ужина и продолжали выпивать на кухне. Это напомнило ему их совместные вечера во французском сельском доме в Севеннских горах, только там было куда теплее. За окнами внезапно сгустился осенний туман. Дафна чуть повысила температуру отопительной системы. В душной кухоньке у них заметно поднялось настроение. Ради доброго старого времени они стали слушать первый альбом «Бэлхем аллигейторс»[85]. Никто в Британии не мог играть на каджунской скрипке лучше Робина Маккидда! Песню «Малютка Лайза-Джейн» они слушали на максимальной громкости, и тут вернулся Питер с бутылкой шампанского и вывалил новость – то самое «забавное» предложение, на которое намекала Дафна. Нашелся американский спонсор для планируемой электрической компании. Он захотел встретиться с консорциумом. У него есть личный самолет, и скоро он будет в Европе – правда, пока не понятно, где именно. Может быть, в Мальмё, или в Женеве, или в каком-то другом месте. На следующей неделе или вроде того. Он вышлет самолет за Питером и его коллегами, и те прилетят к нему, где бы он ни находился. И вот главное – оставалось одно свободное место. Роланд мог бы полететь с ними на встречу, проводить время в свое удовольствие, пока они ведут переговоры, а вечером присоединяться к ним за ужином. А Лоуренса можно будет оставить здесь на три ночи. Дафна будет рядом, а Тирил, няня, позаботится о малышах. Джеральд будет в восторге. Все очень просто! И тебе это пойдет на пользу, в один голос уверяли его Питер с Дафной. Соглашайся!

И он согласился.

За ужином у них возник спор о Михаиле Горбачеве. Он наивный несмышленыш, если верит, что своей гласностью и перестройкой сможет либерализовать старую измотанную тиранию и при этом сохранить хоть какие-то рычаги воздействия, оставив партию у руля государства. Такова была точка зрения Питера. Нет, возражали ему Роланд и Дафна, он гений и святой, который понимал гораздо лучше, чем его соратники, что весь коммунистический эксперимент, с его насильно насаждаемой империей, с его инстинктом убийства и нагромождением лжи, обернулся уродливым провалом и что ему надо положить всему конец. Шампанское развязало языки и распалило страсти. Они спорили истово, на грани фола. Выступая с Дафной единым фронтом против ее мужа, Роланд подумал, что подошел сейчас к последней черте в отношениях с ней, которую никогда не осмелится переступить. Неожиданно бренди в конце вечера привело их в куда более миролюбивое состояние. Вместе они прибрались в кухне под ревущую на полную громкость «Жизнь на автобусном маршруте» «Аллигаторов». Валлийско-шотландско-английская версия каджунской музыки – которая сама по себе была вполне ублюдочной формой, придуманной французами, оказавшимися вдали от родины и углубившимися на две тысячи миль к югу, в самую глушь Луизианы. Все предметы вокруг приобрели приятную расплывчатость. Питер напомнил Роланду, что, когда они играли в «Ватаге», у них был один номер с каджунским звучанием. Роланд, правда, считал, что в той песне, скорее, превалировали традиции зайдеко. Они сошлись на том, что там прослеживались и те и другие нотки. Да какая разница? Вон поговаривают о близящемся конце апартеида в Южной Африке, демократии совершают триумфальное шествие по всей Южной Америке, Китай открывается миру, а теперь и огромный крейсер советской империи весь в пробоинах. И когда они уже собрались выйти из кухни, Роланд сделал громогласный вывод, что в новом тысячелетии, до которого осталось каких-то одиннадцать лет, человечество достигнет нового уровня зрелости и счастья. И на этой оптимистичной ноте они в последний раз сдвинули бокалы.

Чуть раньше было решено, что сегодня он заберет Лоуренса домой. Мальчишка спал, когда Роланд поднял его из кроватки Джеральда, завернул в одеяльце и понес вниз. Все трое распрощались в крошечном садике перед домом Маунтов, где туман, подсвеченный оранжевыми отблесками уличных фонарей, мягко обнимал их плечи. Ему было недалеко идти по безлюдным улицам. Двадцатикилограммовое тельце Лоуренса казалось невесомым в его руках. Перспектива трехдневной передышки, абсурдность и романтичность полета на частном самолете, даже хмельное ощущение вины при мысли, что он оставит Лоуренса одного, воодушевляло, когда он без особых усилий шагал по улицам, заставленным припаркованными машинами, мимо вытянувшихся в шеренгу скромных домов эдвардианской постройки. На какой-то краткий момент Мириам Корнелл оставила его в покое. Он в свое время с этим разберется. А пока – бежать! Он наслаждался пружинистой силой ног, вкусом зимнего городского воздуха в легких. Не то ли он чувствовал или хотел чувствовать, почти постоянно, двадцать лет назад, когда был подростком и потом в ранней юности – и у него была такая же легкая походка, и его обуревало предвкушение чего-то нового? Что бы там ни говорил джозеф-конрадовский Марлоу, юность Роланда еще никуда от него не делась.

* * *

Год назад, в конце августа, Роланд с Лоуренсом поехал в Германию. Отчасти он выполнял семейный долг, реагируя на настойчивые приглашения Джейн, которые она повторяла ему в каждом телефонном разговоре. Они с Генрихом еще не видели своего единственного внука, а Лоуренс заслуживал максимального семейного внимания. Роланда было несложно уговорить. Ему хотелось из первых уст услышать рассказ о приезде Алисы в 1986 году, о грандиозном скандале, о том, как она в тот раз выглядела. Он не собирался ее искать, уверял он себя. Он просто хотел знать.

Обволакивающая область высокого давления нависла над всей Европой. Лондон уже изнемогал от жары – самое время было взять короткий отпуск, пока лето не закончилось. Джейн сама предложила оплатить им авиабилеты. Каждый этап их путешествия приводил маленького мальчика в восторг. Ему уже было почти три года, и он имел право на отдельное место, в кресле у иллюминатора, на рейсе из Гатвика. Ему понравился поезд из Ганновера в Нинбург, и все шестьдесят пять минут поездки он сидел, прижав нос к окну. Такси до Либенау его восхитило, особенно громко тикающий таксометр и водитель, облаченный, несмотря на жару, в толстую кожаную куртку, который был подчеркнуто предупредителен с маленьким пассажиром. В ходе обычной беседы с водителем Роланд обнаружил, насколько деградировал его немецкий. Он с трудом подбирал существительные и путался в их родах. Он кое-как продирался сквозь аккузативы определенных артиклей. Приставки отрывались от глаголов и прицеплялись к посторонним корням. Порядок слов, который, как ему когда-то казалось, он освоил в совершенстве, теперь спотыкался о подзабытые правила: время предшествует образу действия, которое предшествует месту действия. Ему пришлось обдумывать каждую фразу, прежде чем ее выговорить. А это не так-то легко в бытовой беседе. До того как они въехали в городок, он пришел к выводу, что его немецкий, как и Алиса, остался в покинутом прошлом.

Генрих Эберхардт, флегматичный бюргер, оказался идеальным дедом. Когда Роланд с Лоуренсом вошли через деревянную калитку в высокой зеленой изгороди на широкую лужайку перед домом, выжженную палящим солнцем, Генрих стоял со шлангом в руке и наполнял водой детский пластиковый бассейн, покрытый мультяшными динозавриками, только что приобретенный им для внука. Лоуренс подбежал к деду и потребовал, чтобы тот его раздел. Не поприветствовав малыша, а только пробормотав «Ну-с…», дедушка присел перед ним и снял с него ботиночки на липучках. Потом отошел на пару шагов и, скрестив руки на груди, с улыбкой стал наблюдать, как внучек залез в теплую воду и пустился там в пляс, подняв вокруг себя тучу брызг, явно работая на зрителей. То, что ему так нравилось быть голеньким, заметил потом Генрих, выдавало в нем истинно германский дух.

Дальше – лучше. В доме, после того как Джейн попыталась обнять Лоуренса и дала ему холодного яблочного сока, они с Генрихом затеяли игру, которую продолжали все последующие пять дней. Лоуренс сидел у деда на коленях и учил его английскому.

В свою очередь Генрих учил внука немецкому. Мальчишка уже знал достаточно, чтобы сказать:

– Opa, was ist das?[86]

Генрих морщил лоб, изображая недоумение, и потом густым четким баском медленно проговаривал:

– Ein Stuhl.

Лоуренс повторял эти слова, потом приближал губы к лицу Генриха и восклицал:

– Стул!

Генрих повторял за ним. Он притворялся, будто не понимает по-английски, что было почти правдой.

С бабушкой Лоуренсу подружиться так же быстро не получилось. При ней он робел, сразу же увернулся от ее объятий, не поблагодарил за сок. Когда она с ним заговаривала, он прятался за ногами Роланда. Возможно, он с недоверием относился к женщине со смутно знакомым лицом, которая напоминала ему мамину фотографию. И ей хватало такта и деликатности не навязывать ему свое общество. Через полчаса, когда они сидели в саду под тенью ивы, малыш опасливо подошел к ней и положил руку ей на колено.

Соблюдая правила игры, которую он начал, она указала пальцем сначала на Генриха, потом на себя и очень медленно произнесла:

– Das ist Opa. Ich bin Oma[87].

И он понял. Все еще голенький, он стоял перед ними, потом ткнул пальцем в себя и произнес, как показалось Роланду, на безукоризненном немецком:

– Ich bin Lawrence. Das ist Opa, das ist Oma[88].

Раздавшиеся аплодисменты и смех вызвали у него такой восторг и прилив энтузиазма, что он тотчас убежал и принялся скакать по лужайке. Он запрыгнул в пластиковый бассейн и с криком стал шумно плескаться в воде, изо всех сил стараясь, как было понятно отцу, привлечь к себе внимание и заслужить еще больше похвал и признания.

– Он лапочка, – заметила Джейн.

Невинное замечание напомнило всем, что было разрушено, чего сейчас всем так не хватало. Какое-то время они молча сидели, наблюдая за Лоуренсом, а потом Генрих с тяжким кряхтением встал со своего плетеного кресла и сказал, что хочет принести пива. Позже, после своего раннего ужина, Лоуренс позволил бабушке отнести себя наверх, искупать в ванне и почитать сказку перед сном. Генрих остался в тесной комнатенке, служившей ему рабочим кабинетом. Роланд сидел в саду, потягивая джин с тоником. Солнце село, но термометр, прибитый к стволу ивы, показывал 26 градусов. В этом аккуратном домике и в саду ему всегда было неуютно от царящей здесь тяжелой атмосферы. Как и в доме у родителей. На него давила маниакальная аккуратность, идеальный порядок, поддерживавшийся в доме, где каждая вещь всегда лежала на своем месте. Но теперь образцовый порядок в сияющих чистотой комнатах в обоих домах вызывал у него ощущение свободы. Бабушка и дедушка, что в Либенау, что в Эше, были готовы оказать ему любую помощь с Лоуренсом. Роланд, не вставая с кресла, обернулся. Он был босой. Огромный проблемный континент изнемогал от удушливой жары. Стрекот сверчков, приятное прикосновение мягкой сухой травы под голыми ступнями и запах прогретой земли – все доставляло ему удовольствие. Большой толстодонный стакан приятно холодил ладонь. Когда он поставил его на столик, подтаявшие кубики льда весело забренчали, словно привлекая его внимание. Он прикрыл глаза и дал волю ленивой фантазии. Он был бы не прочь переехать сюда с сыном, это как если бы переселиться на знойный юг Испании, занять студию над гаражом позади дома; он бы совершенствовал свой немецкий, преподавал английский в местной школе, жил бы размеренной жизнью в теплом семейном кругу, а когда бы Лоуренс подрос, ходил бы с ним рыбачить на берег Ауэ – эта река кишела красноспинными окунями, они бы арендовали лодку и поплыли вверх по Везеру Англия, вернее, его память о ней, осталась бы в прошлом, он стал бы свободным, не знающим никаких забот, занял бы место Алисы, стал бы немцем, хорошим немцем… Когда он очнулся, солнце уже закатывалось. Джейн сидела напротив и улыбалась. На столике перед ней стояли два фонарика с зажженными свечами внутри.

– У тебя изможденный вид.

– Может быть, из-за джина. И жары.

Он ушел в дом и налил два больших стакана воды. Когда вернулся, она сказала, что Генрих ушел на заседание комитета. Надо собрать денег на починку церковной крыши. Так что им предстоял разговор – первый из трех, которые у них состоялись за пять дней. В его памяти все они слились воедино. Сначала – это была прелюдия – они минуту молча пили воду и сидели, словно набирая в грудь побольше воздуха. Вечерний воздух был ласковый и все еще теплый. Сверчки прервали свой стрекот и тотчас начали снова. Издалека доносились короткие пронзительные вскрики. Скорбное кваканье лягушек на реке. Джейн и Роланд взглянули друг на друга и отвели глаза. Мерцающее пламя свечей едва освещало их лица.

Раньше она все время подбивала его говорить по-немецки. Исправляла ошибки, не заставляя его считать себя дураком. После долгого молчания он наконец произнес:

– Erzähl mir, was passiert ist. Расскажите мне, что произошло.

Уже проговорив эти слова, он засомневался: или надо было употребить mich, а не mir?

Но она поняла и без колебаний ответила:

– Конечно, мы думали, что она с тобой в Лондоне, поэтому для нас это стало шоком, когда она вдруг позвонила из телефона-автомата. И откуда – из Мурнау! Она сказала, что хочет заехать к нам буквально на одну ночь, повидаться. Я спросила, с ней ли ребенок. И когда она ответила, что нет, я сообразила: что-то стряслось. Наверное, нужно было сразу позвонить тебе. Но я решила дождаться ее приезда. Она появилась через два дня. С маленьким чемоданчиком, на себя не похожа. Коротко стриженная под мальчика, волосы выкрашены хной! Почти оранжевые! Черные джинсы, черные ботинки с серебряными клепками, черная кожаная куртка. Она не успела из такси вылезти, я по ее виду поняла, что с ней дело плохо. Она всегда любила юбки и платья. На ней была красная кепка вроде той, что Ленин носил, лихо сдвинутая набекрень. Смех, да и только. И она была очень бледная. Не лицо, а недожаренный блин. Когда мы вошли в дом, я пригляделась и увидела, что она еле на ногах держалась от усталости. И ее глаза – зрачки сужены, превратились в точки. Может быть, дело в наркотиках?

– Я не знаю, – сказал Роланд. У него учащенно забилось сердце. Он не хотел, чтобы с Алисой случилось что-то нехорошее. Даже два года назад.

– Было три часа пополудни. Я предложила сделать ей сэндвич. А она попросила только стакан воды. Еще я сказала, что отец вернется через пару часов и что он до смерти хочет ее увидеть. И зачем только я брякнула ей эту глупость. Но он за нее очень переживал. Она сказала, что ей нужно поговорить только со мной. Мы поднялись наверх и зашли в гостевую спальню. Она закрыла дверь. На тот случай, сказала она, если нам кто-то помешает. Я села на стул, она на край кровати. Я сильно нервничала, и когда она это заметила, то успокоилась. А потом все мне выложила. Она была в нашем старом доме, в шале в Мурнау. Жившие там люди разрешили взглянуть на ее детскую спальню. Оставили ее там одну. Она рассказала, что села на пол и расплакалась – тихонько, насколько могла. Ей совсем не хотелось, чтобы к ней пришли нынешние жильцы и начали спрашивать, все ли у нее в порядке. А у нее все было не в порядке. Она несколько раз это повторила:

«У меня все не в порядке, Mutti[89]. Ни тогда не было, ни сейчас. Никогда не было».

Я сидела как громом пораженная. Я сочла, что сейчас полетит камень и в мой огород. Мне ничего не оставалось делать, как только его ждать. И потом она швырнула его. Она произнесла фразу, которая, как ты сразу понимаешь, долго вынашивалась, формулировалась, мысленно оттачивалась долгими бессонными ночами или во время многочасовых сеансов психотерапии. Она ходила к психиатру?

– Нет.

– Она сказала мне: «Mutti, я росла в тени, в холодной тени твоего разочарования. Все свое детство я жила во власти ощущения твоей неудавшейся жизни. Во власти твоего ожесточения. Из тебя не получилось писательницы. О, это было ужасно. Ты не стала писательницей! Вместо этого ты стала матерью. Тебе это не было ненавистно. Ты просто смирилась с этим. Но ты с трудом могла вынести такую второсортную жизнь. Думаешь, ребенок этого не замечает? Ты, конечно, никогда не хотела второго ребенка, правда? А мужчина, за которого ты вышла замуж, изменился, стал не тем, кем казался раньше. Еще одно разочарование, которое ты не могла ему простить. Тебе была суждена куда более счастливая судьба, а этого не случилось. И ты ожесточилась, стала душевно скупой и завистливой к чужим успехам».

Она затихла, а я сидела и ждала продолжения. Глаза у нее были полны слез. А потом она сказала, что в детстве и в подростковом возрасте ни разу не видела меня счастливой, по-настоящему счастливой. Я, по ее мнению, никогда не могла расслабиться. Никогда не радовалась, что мы есть друг у друга. А я и не могла, ведь я считала, что обманута жизнью. Так она выразилась. Betrogen[90]. Я никогда не умела расслабляться, радоваться и любить жизнь, которую я делила со своей дочкой. И поскольку она меня любила и была рядом со мной, она и себе никогда не позволяла быть счастливой. Ведь для меня это было бы вторым предательством. Вместо этого она следовала моему примеру во всем, копировала меня, стала мной. Она тоже была обижена на жизнь. Все никак не могла найти издателя, пожелавшего бы опубликовать две ее книги. Ей тоже не удалось стать писательницей. Ей тоже…

Джейн осеклась и почесала лоб пальцем.

– Не знаю, надо ли тебе это рассказывать.

– Рассказывайте!

– Ладно. Она тоже обманулась в браке. Она считала тебя блестящим представителем богемы. Ее соблазнила твоя игра на фортепьяно. Она решила, что в тебе есть вольный дух. Точно так же, как я считала Генриха героем Сопротивления и думала, что таким он и останется. Но ты ввел ее в заблуждение. «Он фантазер, Mutti, он не может ни на чем сосредоточиться. У него в прошлом есть какие-то проблемы, о которых он даже вспоминать не хочет. Он не может ничего добиться. И я тоже не могу. Вместе мы тонули. Потом появился ребенок, и мы стали тонуть еще быстрее. Никто из нас не мог ничего достичь. Ты же сама меня учила: ребенок – вторая лучшая в жизни вещь. И даже не вторая. И мы даже обсуждали второго ребенка, потому что единственный ребенок – это самая печальная вещь в мире. Разве не так, Mutti?»

Тут она встала, я тоже. И она добавила:

«Вот что я хотела тебе сказать и зачем приехала. Постарайся отнестись к этому как к хорошей новости. Я ухожу от него. И от ребенка. Нет, не говори ничего. Ты думаешь, мне не больно? Но мне надо сделать это сейчас, пока есть возможность. Я также ухожу от тебя. Я отказываюсь идти по твоим стопам».

Теперь она чуть ли не перешла на крик:

«Я не хочу утонуть! Я собираюсь спастись. И попутно я могу даже спасти тебя!»

И тогда я брякнула очередную глупость. Просто не смогла в такой момент придумать ничего лучше. Наверное, хотела дать ей полезный совет, проявить доброту и материнские чувства. Слова вылетели, прежде чем я смогла удержать язык за зубами. Я сказала или начала говорить что-то вроде:

– Дорогая, ты хоть понимаешь, что многие матери в первые месяцы после рождения ребенка впадают в депрессию?

Она вскинула обе руки, то ли чтобы признать свое поражение, то ли чтобы заткнуть меня. Она была пугающе спокойна.

«Замолчи, – сказала она. – Прошу тебя, замолчи».

Подошла ко мне. Я даже подумала, что она хочет меня ударить. И тихо-тихо произнесла:

«Ты так ничего и не поняла».

И прошла мимо меня к двери. Я пыталась попросить у нее прощения. Что, мол, не то сказала. Но она уже вышла из комнаты и стала сбегать вниз по лестнице. Я за ней, но я не могу быстро спускаться по ступенькам, и когда я оказалась внизу, она уже выбежала из дома и пересекала лужайку. Я мельком увидела в окне ее спину. В руке она держала свой чемоданчик. Я вышла на крыльцо и окликнула ее, но она вряд ли меня услышала, потому что уже захлопнула за собой калитку. Я выбежала на мостовую. Я не видела, в какую сторону она пошла. Я стала ее звать, звала несколько раз. Без толку.

И снова они несколько минут просидели молча. Роланд постарался не зацикливаться на сказанных ею обидных словах. Фантазер. Не может ничего добиться. Но какие-то подробности роились у него в голове. Короткие, крашенные хной волосы. Это он еще мог себе представить. Ему захотелось еще задать теще вопрос о немецкой полиции, как вдруг они услышали плач Лоуренса. Его комната выходила на сад, и окно там было распахнуто. Роланд бросился к дому. Вечер был бы безнадежно испорчен, если бы Лоуренс проснулся в незнакомой комнате и, придя в ажитацию, стал бы неуправляемым. Но когда Роланд подскочил к его кроватке, мальчуган уже крепко спал. Он немного посидел рядом. А когда вернулся к Джейн в сад, уже забыл, о чем хотел ее спросить.

Но у нее возник вопрос к нему:

– Можешь не рассказывать мне того, о чем не хочешь говорить, но она права: у тебя в прошлом действительно что-то есть?

– Ничего особенного. Обычные детские обиды. Идеальных родителей не бывает. – А потом, желая продолжить начатый разговор, добавил: – Об этом написано в ваших дневниках. Вы были чем-то разочарованы. Она имела основания так говорить?

– В этом есть крупица истины. Возможно, полторы крупицы. Но это моя вина: что-то я в своей жизни упустила. А у Алисы было все. Взгляни на это с точки зрения нашего военного поколения. Ей повезло. История обошлась с ней милостиво. Как и правительство. Хорошие школы, бесплатные уроки танцев и музыки. И с каждым годом все в ее жизни становилось лучше и лучше. Если сравнивать с тем, что было раньше, толерантность восторжествовала во всем. И мы ее обожали. – Она замолчала, а потом добавила, словно уточняя свои слова: – В жизни вашего поколения.

– А что она, по-вашему, имела в виду, говоря, что может спасти и вас?

Прежде чем ответить, Джейн долго смотрела на него. С возрастом ее красивое лицо приобрело властные черты. В тусклом свете фонариков ее уверенный взгляд, тонкий прямой нос, резко очерченные скулы придавали ей вид могущественной дамы, возглавлявшей крупное предприятие или влиятельную страну.

– Ich habe nicht die geringste Ahnung, – сказала она. «Я не имею ни малейшего понятия».

* * *

Меряя шагами VIP-зал аэропорта, он вспоминал их разговор – те три вечерних разговора в саду. У него была веская причина размышлять об этом, да и времени было предостаточно. Романтичный флер вояжа на частном самолете постепенно выветривался. Поездка из Лондона в аэропорт Бристоля заняла четыре часа из-за аварии на шоссе. Сидя в роскошном автобусе, они уверили себя, что самолет будет ждать их на летном поле. Но не тут-то было. Их встретила встревоженная молодая женщина в узкой прямой юбке и накрахмаленной белой блузке. Она взяла у них паспорта и сообщила, что их рейс до Мальмё задерживается на два часа. Элитарный VIP-зал располагался в огороженной проволочной сеткой временной постройке в дальнем конце аэродрома рядом с долговременной автостоянкой. Роланд с Питером Маунтом и его сослуживцами имели все это здание в своем распоряжении. Там был титан с кипятком для чая, рядом с которым высилась башенка картонных стаканчиков, а также стояла коробка с чайными пакетиками и бутылка молока. Ни кофе, ни закусок. Терминал с кафе и ресторанчиками располагался на другом конце летного поля, в двух милях отсюда. Еще тут были четыре шеренги стульев в стальных рамах, стоявших около низких пластиковых столиков. Питер и его коллеги по электроэнергетике сбились в стайку за одним из столиков обсудить последние детали своего бизнес-плана. Роланд устроился на другой шеренге стульев поодаль. Перед выходом из дома он прихватил с книжной полки «Кузину Бетту»[91] в английском переводе. Он невольно прислушивался к голосам за соседним столиком: вещал в основном Питер. У него давно выработалась привычка говорить, перебивая других и повышая голос всякий раз, когда ему казалось, что сейчас ему начнут возражать. И теперь он взялся руководить действиями группы при том, что в ней все считались равноправными партнерами. Это ему напомнило времена «Ватаги», когда двадцатидвухлетний Питер, неплохой лидер-гитарист, с удовольствием командовал всеми, от носильщиков до администраторов концертных площадок и своих музыкантов.

Через полтора часа женщина вернулась. Они так и не поняли, где она все это время была. Их самолет вынужден был изменить курс и сесть в Лионе, чтобы забрать там его владельца, Джеймса Тарранта Третьего. Прошло два часа. После чего пришло новое сообщение: м-р Таррант сел в свой самолет. Но самолет с ним полетел не в Мальмё, а в Берлин. Там он сядет для дозаправки и уж потом заберет их. В случае непредвиденных обстоятельств в городе для них будет забронирован отель, где их и будет ждать хозяин воздушного судна. Очередное сообщение, пришедшее ближе к вечеру, никого не удивило. Берлинский аэропорт Тегель не справлялся с необычно большим наплывом рейсов. Поэтому частный самолет заберет их отсюда завтра в девять утра. За ними уже выслали транспорт, чтобы доставить их в «Гранд-отель» Бристоля. Это было объяснимо. Всем хотелось сейчас находиться в Берлине. И любой владелец личного самолета устремлялся туда. Как и любой с авиабилетом в кармане. Все новостные агентства в мире посылали туда репортеров, переводчиков, съемочные группы. Министерства иностранных дел отправляли дипломатов. Военные самолеты барражировали в небе и всегда имели приоритетное право посадки. Он прочитал сотню страниц «Кузины Бетты» и уже не мог смотреть на эту книгу. Ему хотелось узнать последние новости. В VIP-зале не было ни газет, ни телевизора, ни радиоприемника. Совещание специалистов по электроснабжению давным-давно закончилось. Прошел еще час, и за ними приехал автобус. Идя по салону в поисках свободного места, Роланд услышал: «Я мог бы рассказывать внукам, что был в Берлине через два дня после падения Стены. А теперь я буду там на следующий же день!»

Сгрудившись у стойки регистрации в отеле, все оживленно шумели. Перспектива поесть и выпить сильно взбодрила команду Питера. Собравшись вместе, они зарядились энергией, предвкушая возможность в считаные годы невероятно разбогатеть. Извинившись, Роланд пошел к себе в номер. Ему хотелось потолковать с Лоуренсом перед тем, как тот ляжет спать. Трубку сняла няня.

Дети Маунтов и его сынишка ужинали. Телефонные разговоры с Лоуренсом обычно происходили в форме вопросов и ответов.

– Как было сегодня в яслях?

– Пауки не кусаются.

– Конечно, не кусаются. Ты играл с Джайем?

– Мы едим мороженое.

Судя по этим ответам невпопад, сын, как предположил Роланд, был в хорошем настроении и не скучал по нему. Потом раздался грохот: наверное, телефонный аппарат упал на пол. Последовал взрыв хохота, и кто-то из детей постарше запел. Лоуренс завопил:

– Мой папа может глотать мечи!

Потом трубку положили на рычаг, и связь прервалась.

Заказав ужин в номер, он смотрел телерепортажи из Берлина и слушал комментарии политических обозревателей. В Вашингтоне президент Рейган праздновал триумф. Маргарет Тэтчер, только что выступившая в ООН с большой речью об изменении климата, была более осторожна в своих оценках. По мнению одной из говорящих голов, ее беспокоила перспектива иметь объединенную возрожденную Германию.

Наутро их ждал успех – и ограниченная роскошь к их услугам. Частный самолет стоял около VIP-зала. В салоне самолета узкие кресла были почти все заняты, но зато сделаны из мягчайшей кожи. Из-за задержек и срыва доставки бортового питания завтрак им не предложили. В аэропорту Тегель автобус подъехал прямо к их трапу. Когда они расселись в автобусе, сотрудник службы безопасности мельком проверил их паспорта. Роланд заметил, что остальные члены группы, мучаясь похмельем и притихнув после вечерней прогулки по бристольским барам, несли с собой увесистые коробки, слишком крупные для смены белья, пары обуви и костюма. Сам он путешествовал с небольшим рюкзаком: нижнее белье, свитер на смену, две толстые рубашки. На нем были летние походные ботинки и джинсы. Если бы отель оказался более шикарным, его бы в таком виде могли и не пустить. Дафна права: он жил как студент.

Когда они влились в поток транспорта к центру города, он решил пока не регистрироваться в отеле. Команда Питера была намерена пообедать с м-ром Таррантом, после чего посвятить весь день презентации своего проекта. Роланд попросил водителя высадить его на Потсдамер-штрассе, откуда он в толпе пешеходов двинулся в сторону восточной части. Прошло почти девять лет. Как же ему повезло, что он оказался не в Мальмё, а здесь. Он сразу погрузился в очень знакомую атмосферу, хотя настроение у всех сейчас было приподнятое и все вокруг выглядело по-новому. Навстречу ему двигался нескончаемый поток жителей Восточного Берлина. Группки юнцов с шарфами футбольных фанатов, пожилые пары, семьи с детьми, младенцы в прогулочных колясках. Роланд подумал, что они все вошли сюда через контрольно-пропускной пункт «Чарли» и теперь торопились попасть к ярким витринам магазинов на Курфюрстендамм, со своей сотней «приветственных» дойчмарок от западногерманского правительства. Их встречали криками Willkommen![92] и даже объятиями. Телевизионные репортажи о событиях накануне ночью акцентировали внимание зрителей на том, как легко можно было различить в толпе «осси» по их бедненькой одежде и кургузых джинсовых куртках. Но Роланд таких не видел. Их скорее отличало общее выражение лиц – несколько ошалелое и опасливое. Они боялись, что все это ненадолго. И очень скоро им всем прикажут вернуться обратно на Восток, где их будет ждать неминуемая расплата. У них в голове не укладывалось, как это власти вдруг могли быть лишены права вмешиваться в частную жизнь граждан.

Идя по улице, Роланд уверял себя, что ищет глазами в толпе лица родителей и детей Хайзе, но не Алису. Разделенная Германия значила для нее гораздо меньше, чем для него. Даже если она здесь, шансов ее тут встретить было очень мало. Поэтому сейчас ему и не хотелось ее видеть. Потсдамер-штрассе плавно изгибалась к востоку и утыкалась в Стену. Впереди, на огромном пустыре, на котором там и сям торчали одинокие березы и фонарные столбы, роилась гигантская толпа. Роланд прошел мимо стайки ошарашенных западноберлинских полицейских с цветочками в петлицах зеленых кителей. Он вплотную подошел к высокой смотровой площадке, куда часто привозили высоких гостей, и те через нейтральную полосу смотрели на Восточный сектор. А теперь она вся была запружена людьми и съемочными группами и, казалось, вот-вот рухнет под их тяжестью. Когда он пробирался сквозь толпу, прокатилась волна оживленных возгласов. Подъемный кран, чья стрела резко выделялась на фоне бледного неба, начал поднимать L-образную секцию поваленной Стены шириной не более метра. Какое-то время она покачивалась в воздухе, белая с одной стороны, исписанная яркими граффити с другой, и слегка поворачивалась вокруг своей оси, словно желая продемонстрировать лики двух миров, вступивших в безумный сговор. Потом, под гром аплодисментов, секцию опустили на нейтральную полосу, рядом с другими секциями Стены, торчавшими, словно каменные глыбы Стоунхенджа, как памятник уходящей культуры.

Роланд углубился в людской водоворот, и толпа тут же понесла его вперед. Он невольно продолжал вглядываться в лица вокруг, покуда его несло людской волной к десятиметровому проему в Стене. Самые молодые и ловкие берлинцы вскарабкались наверх, или их туда подсадили, оседлав горбатый бетонный кряж. Так они все и сидели, свесив ноги, цепью длиной метров в двести. А одному одинокому смельчаку, чем-то смахивавшему на Бастера Китона, хватило отваги встать и балансировать на краю, прямо над зияющим провалом в Стене. Он повернулся к востоку и, подняв обе руки вверх, изобразил символ мира. Но вряд ли это было видно кому-то в Восточном секторе.

Роланд представлял себе, что встанет рядом у Стены и будет наблюдать, как радостные восточные берлинцы спешат на запад. Вместо этого ликующая толпа понесла его на восток, к бескрайней песчаной пустыне нейтральной полосы. В конце концов он перестал сопротивляться и проникся моментом. Ведь какая-то часть истории этого разделенного города, разделенного мира была и его историей. Совершая многочисленные переходы в конце семидесятых, он и вообразить себе не мог подобную сцену – событие невероятной важности и глубокого символизма, имевшее благотворное значение для народных масс, его главного участника. Эти люди – и он – творили историю. Осознание того, что он находится здесь и шагает по этой запретной милитаризованной территории, вызывало, наверное, не менее головокружительное ощущение, чем высадка на Луну. И это ощущение было у всех. Роланд всегда скептически относился к переменчивым настроениям толпы, но сейчас его тоже охватила всеобщее ликование. С мрачным итогом Второй мировой войны было покончено. Теперь мирная Германия сможет воссоединиться. Русская империя бескровно распадалась. Должна была возникнуть новая Европа.

Россия последует примеру Венгрии, Польши и станет демократией. Она может даже возглавить это движение. Это было не такой уж фантастикой – вообразить себе, что настанет день, когда можно будет проехать на машине от Кале до Берингова пролива, никому не показывая паспорт. Ядерная угроза времен холодной войны осталась в прошлом. Могло начаться великое разоружение. Книги по истории на этом смогут поставить точку[93], а ликующие толпы будут праздновать этот поворотный пункт в истории европейской цивилизации. Новый век будет кардинально иным, кардинально лучше, кардинально мудрее. Он правильно говорил об этом же Дафне и Питеру еще неделю назад.

Он все яснее осознавал тот очевидный, но легко игнорируемый факт, что Стена на самом деле была двумя параллельными стенами, разделенными «полосой смерти». Они пересекали ее по широкому коридору, окаймленному слева и справа проволочной сеткой. На этой полосе были выкопаны все мины и капканы. Сквозь проволочные заборы он видел группки восточногерманских полицейских из «Фопос»[94], с виду подростков лет восемнадцати-девятнадцати. Еще несколько дней назад у них был безусловный приказ стрелять на поражение по любому нарушителю на нейтральной полосе. Теперь они робко стреляли глазами по сторонам. Он заметил у них на спинах кобуры с пистолетами. За сотрудниками «Фопос», метрах в пятидесяти, виднелась масса кроликов, щипавших траву. Их золотой век подходил к концу. Пройдет еще день, и в их ареал обитания вторгнутся девелоперы.

С западной стороны кто-то обратился к людям через мегафон с просьбой по возможности рассредоточиться. Добропорядочная толпа с готовностью подчинилась. Роланд снова стал скользить взглядом по лицам. Но могли ли Флориан и Рут вместе с девочками попасть сюда? Он понимал, что так быстро добраться сюда из Шведта невозможно. Но ему хотелось, чтобы они сейчас были тут. Они этого заслуживали. Он вышел из людского потока, текущего по нейтральной полосе, покрытой пожухлой травой, бурьяном и полевыми цветами, и еще минут пять искал их в толпе, вглядываясь только в лица.

Восторг, возникший при мысли, что ты находишься в когда-то запретном месте, начал выветриваться. Пробыв в изумлении двадцать минут посреди песчаной пустыни и фотографируя все происходящее, люди, охваченные воодушевлением и проникшие на восточную сторону сквозь провал в Стене, начали постепенно возвращаться обратно на запад. Роланд последовал за ними. Покуда он стоял на месте, ему стало холодно. Как и все остальные, он испытывал странный восторг от того, что оказался в эпицентре важнейшего исторического перехода, и теперь ему хотелось, чтобы такой же переход случился снова где-то еще на государственной границе. Остаток вечера он бесцельно бродил по городу в поисках новых признаков или повторения судьбоносного события. Он двигался в гуще неутомимой толпы, навстречу которой лился поток людей, спешивших увидеть то, что Роланд уже видел. И он не переставал искать взглядом Алису.

Когда он прошел сквозь провал в Стене, его встретили восторженными возгласами и аплодисментами. У Стены уже собрались новые люди и по ошибке приняли его и тех, кто шел рядом с ним, за жителей Восточного Берлина, спешивших к свободе. Сгорбленный старик сунул ему в ладонь пачечку жевательной резинки. Не было смысла пытаться ее возвращать ему. Сегодня историческая справедливость могла в полной мере восторжествовать. В 1945 году американский или британский солдат, высунувшись из башни танка или кабины армейского грузовика, тоже мог сунуть какое-то лакомство этому старику, тогда мальчишке. Недавно прибывшая на место съемочная группа остановила Роланда. Перекрывая шум, репортер с микрофоном спросил его с мелодичным валлийским говорком, понимает ли он по-английски. Тот кивнул.

– Фантастический день. Как вы себя чувствуете?

– Фантастически чувствую.

– Вы пересекли нейтральную полосу, печально знаменитую «полосу смерти». Вы откуда?

– Из Лондона.

– Господи! Выключи камеру! – Репортер расплылся в слащавой улыбке. – Извини, приятель. Без обид.

Они обменялись рукопожатием, и Роланд повернул на север, так что Стена осталась справа от него. Как и тысячи других, он хотел увидеть, что происходит у Бранденбургских ворот.

Когда он туда добрался, уже смеркалось. Там собралась куда более многочисленная толпа, и Стена, скрывающая нижнюю часть величественных ворот, стояла здесь нетронутая. На вершине ворот выстроились шеренгой сотрудники «Фопос» в ярком свете телевизионных юпитеров. Вид у них несколько комичный, подумал Роланд. Как будто они готовились разыграть театральное ревю. С одной стороны, на земле стоял их командир, нервно курил и шагал взад-вперед. Толпа напирала, приближаясь к Стене с явным намерением отбить ее у полицейских. Но когда кто-то швырнул в них пивную банку, раздался строгий крик: «Keine Gewalt!» (Никакого насилия!) Роланд вместе со всеми двинулся вперед. Полицейские так же нервничали, как и их командир. Их было человек тридцать, а толпа насчитывала тысячи и с легкостью могла их одолеть. Потом раздались недовольные выкрики, насмешливые визги и медленные хлопки в ладоши. Несколько минут толпившиеся вокруг Роланда люди не видели, что там происходило. А затем, когда людская масса вдруг дрогнула и волной сдвинулась с места, все стало ясно. Вытянувшаяся вдоль Стены шеренга западноберлинских полицейских взяла силы «Фопос» под свою защиту. Видимо, в высших кругах командования у кого-то не выдержали нервы. Возникшая напряженная ситуация вполне могла закончиться взрывом. Многие годы аналитики предупреждали, что Третья мировая война могла бы начаться из-за случайной стычки около Стены. Коммунистические власти могли бы попытаться восстановить статус-кво. Все помнили о событиях на площади Тяньаньмынь в Пекине. И Роланда тревожили воспоминания об апрельской трагедии в «Хиллсборо»[95]. Десятки людей оказались беспомощными в толчее и погибли, смятые чужими телами. Там достаточно было кому-то одному споткнуться на бегу. Теперь ему хотелось только одного – выбраться из толпы.

Он отвернулся и начал пробираться сквозь людскую массу назад, потом вбок. Это оказалось нелегко. Оказавшись зажатым среди сотен тел, он не мог преодолеть напора толпы, бездумно устремленной на восток. Людей в возникшей давке раздражал его рюкзак, но он не мог снять его со спины. Ему понадобилось добрых полчаса работы локтями и бесконечного бормотания entschuldigung[96], прежде чем он смог выбраться из людского водоворота. Он оказался недалеко от того места, откуда начал двигаться к Стене, на южной стороне, поэтому было вполне логично просто вернуться туда, откуда он пришел. Ему хотелось помочиться, и там стеной стояли деревья.

Роланд вернулся к Потсдамер и обнаружил, что сгустившиеся сумерки не заставили толпу поредеть. Люди залезли на березы и свисали с объятых тенями ветвей, точно исполинские летучие мыши. И почему он тут снова оказался? Потому что он по-прежнему пытался найти ее, не просто скользил взглядом по лицам людей, но сознательно искал ее. Он убедил себя в том, что ее просто не может тут не быть. Он прислонился к опоре смотровой площадки и смотрел на шедших мимо него людей. Телевизионные юпитеры давали достаточно хорошее освещение. Он чувствовал себя глупым, нерешительным, не зная, что бы мог сказать ей при встрече. Надо ли ему позвать ее по имени, тронуть за локоть? Чувство, которое он сейчас к ней испытывал, нельзя было назвать любовью. И он не был расположен обвинять ее в чем-либо. Ему просто хотелось ее увидеть. Бессмысленно. Она сейчас сидела где-то у себя и смотрела все происходящее по телевизору. Но нет, он был не в силах выбросить ее из своих мыслей.

Спустя полчаса он решил, что уже увидел все мыслимые варианты людских лиц, все возможные вариации простой темы. Глаза, нос, рот, волосы, их цвет. Но они все шли и шли, нескончаемым потоком, из которого он вылавливал лица с бесконечными различиями во внешности. А знал ли он сам, что именно он ищет? Отросшие короткие волосы, все еще выкрашенные хной? Да это не имело никакого значения. Он бы узнал ее сразу, стоило бы ей оказаться рядом.

Наконец он сдался и двинулся дальше. Вскоре он уже шел около Стены, по Нидеркиршнер-штрассе. Он прочитал написанное белой краской граффити: Sie kamen, sie sahen, sie haben ein bisschen eingekauft. (Пришли, увидели, походили по магазинам.) В историческом Берлине Цезаря, безусловно, никто не забыл. Роланд замедлил шаг около развалин разрушенного штаба гестапо. От здания практически ничего не осталось. Он всмотрелся в руины. Ряд подвальных камер с белым кафельным полом поблескивал в полутьме. Здесь в агонии и ужасе проводили свои последние минуты жизни евреи, коммунисты, социал-демократы, гомосексуалисты и бесчисленные другие жертвы. Прошлое, недавнее прошлое, превратилось в тяжкое бремя под грудой щебенки, забытого горя. Но и на нем лежало то же бремя, пускай и не ощущавшееся им лично. Оно было почти невесомым. По заранее не просчитываемому капризу фортуны он родился в 1948 году в благополучном мирном Гэмпшире, а не на Украине или в Польше в 1928 году, его не подобрали на ступенях синагоги в 1941 году и не привезли сюда. Его камера с белым кафельным полом – упражнения на фортепьяно, преждевременная любовная связь, отсутствие образования, отсутствие жены – по сравнению с этими гестаповскими застенками была номером-люкс в роскошном отеле. Если его жизнь до сих пор была полной неудачей, как ему часто казалось, она могла считаться таковой лишь на фоне грандиозных событий истории.

Он прибыл на контрольно-пропускной пункт «Чарли» в приподнятом настроении. Встречные волны радостных людей и бесцельные поиски в толпе привели его в состояние безмятежного спокойствия. Он перестал разглядывать лица. Здесь все было именно так, как показывали по телевизору: веселый гомон людей, аплодисменты, которыми пешеходы приветствовали друг друга, «Трабанты», из окон которых радостные пассажиры окатывали прохожих шипучими фонтанами «Зекта»[97], восточные берлинцы, стоявшие в очереди, терпеливо ожидая свои приветственные дойчмарки. Он тоже провел немало томительных часов в этих очередях. Но вдобавок он увидел озабоченных членов съемочных групп, пытавшихся снять происходящее на кинопленку, так чтобы в кадр не попали другие съемочные группы.

Он был тронут увиденной мизансценой и тоже стал аплодировать, но пробыл там не более пятнадцати минут. Неподалеку было кафе «Адлер», он продрог, и его мучила жажда.

В старые берлинские деньки он частенько сюда захаживал. Интерьер был выдержан в старом восточноевропейском стиле: просторное помещение с высокими потолками, где царила атмосфера древней самоуверенности. Официанты были настоящими официантами с рождения, а не подрабатывающими актерами и студентами-старшекурсниками. Сегодня кафе было забито под завязку, и на спинках стульев громоздились зимние пальто и толстые шарфы. Больше их некуда было повесить. В воздухе висел шум взволнованных разговоров и влажный пар разгоряченного дыхания. Его очки сразу затуманились. Ему нечем было протереть стекла, поэтому он встал у двери в ожидании, когда они сами собой расчистятся. Гул громких голосов, смутное, но вовсе не обидное чувство изоляции заставило его вспомнить вечеринки, на которые он попадал случайно и никого там не знал. Но здесь это был не тот случай. Когда стекла его очков согрелись и снова стали прозрачными, он увидел ее, наверное, метрах в десяти от себя, за круглым столиком. На столике стояли две чашки кофе. Она беседовала с мужчиной примерно ее возраста. Роланд медленно приблизился к их столику. Она повернула лицо к собеседнику и внимательно слушала. Роланд был в нескольких шагах от нее, и она его еще не заметила.

7

Он знал, что это такая иллюзия: тишина, вдруг повисшая в кафе «Адлер», когда он начал пробираться между столиками. На самом деле никто не обратил на него внимания, все продолжали галдеть на все лады. Но иллюзия была осязаемая, этакая своеобразная форма его нарциссизма или, скорее, паранойи. Ожидавшая его встреча или стычка окажется чрезвычайно важной для него, а возможно, как он надеялся, и для Алисы. Остановившись перед ее столиком, он услышал, как гомон посетителей и бренчание посуды вдруг снова огласили воздух, словно радиоприемник внезапно включили на полную громкость. Переломный момент мировой истории не мог не быть оглушающе громким. После нескольких секунд незаметного разглядывания Алисы и ее спутника Роланд пришел к нескольким выводам. Но он так и не понимал, что ему нужно. Потребовать объяснений, удовлетворить любопытство, выдвинуть обвинения, предъявить свои раны? Ни то, ни другое, ни третье. Или даже предложить ей оформить формальный развод? Он имел весьма смутное представление о своих желаниях. Скорее, это была неизжитая еще привычка хотеть ее, влечение, имевшее эротический характер, но им не исчерпывавшееся. В этом чувстве было что-то детски невинное, необузданное. Возможно, любовь. В те несколько секунд, прежде чем она его заметила, он почувствовал, как мало что, по существу, между ними изменилось. У него было право находиться здесь. Она, в конце концов, была его женой, хотя он давно утратил мечту вернуть ее обратно. Он был вправе подойти к ней, даже если сам не знал, чего от нее хочет. Он был вправе не хотеть ничего.

Она хорошо выглядела – в общем, как всегда, лучше, чем всегда. Ни ботинок с серебряными клепками, ни выкрашенных хной коротких волос, так поразивших ее мать три года назад. Алиса сидела, слегка обхватив пальцами подбородок и щеки, глядя на собеседника, поглощенная их беседой. На ней был свободный толстый свитер, складками висевший у нее на плечах, обтягивающие джинсы, модные темно-красные походные ботинки. Ее волосы средней длины выглядели, как будто она их уложила в дорогом салоне. У нее водились деньги. Ну и у него тоже. Но он был одет как путешествующий автостопом студент, да еще и с соответствующим рюкзаком. Между ней и ее собеседником, между их кофейными чашками лежала раскрытая бумажной обложкой вверх толстая книжка. Сидевший перед ней мужчина был сухопарый, с крашеными светлыми волосами, в левой мочке уха у него была крошечная золотая серьга в виде символа мира. Он первый поднял на него глаза. Перестал говорить и положил ладонь Алисе на запястье. Но, как заметил Роланд, сразу же убрал. Виноватое смущение любовника. Она не пошевелилась, но просто посмотрела в сторону и вверх и только потом медленно повернула голову туда, куда был направлен ее взгляд, и уставилась на Роланда. Его поразило, как ее плечи бессильно обвисли и как у нее после короткого выдоха перехватило дыхание. Ему показалось, что всем своим видом она выражала разочарование. Роланд Бейнс в тот самый момент, когда она в нем нуждалась в наименьшей степени. Он же подумал, что сумел изобразить на лице радушное равнодушие, и слегка кивнул в знак приветствия. Но в ответ она не одарила его даже тенью улыбки. Когда она прошептала несколько слов, он прочитал их по ее губам: «Das ist mein Mann»[98]. Ее приятель поступил куда лучше. Он тотчас же встал и протянул руку:

– Рюдигер.

– Роланд.

Рюдигер выдвинул стул. Роланд сел.

– Официанта тут не дозовешься. Хотите, я вам что-нибудь принесу?

Он был ненарочито куртуазен. Роланд попросил большую чашку кофе. Это было неизбежно, это было очевидно, но все же он был немало удивлен тому, что сидит прямо перед своей женой. Когда Рюдигер отошел и двинулся в глубь просторного помещения, Роланд сразу пожалел, что остался с ней наедине. Ему хотелось многое ей сказать, но ничего не приходило в голову. Она смотрела мимо его плеча, стараясь не встречаться с ним взглядом. Внезапно оказавшись рядом с ней, такой знакомой, он немного опешил. Череда разных эмоций промелькнула в его душе: гнев, печаль, любовь, потом снова гнев. Их стоило подавить, заглушить, но он не был уверен, что ему это удастся.

Он довольно хорошо ее знал. Она первой ни за что не заговорит. И когда он наконец выдавил из себя первые слова, они прозвучали в его ушах как жалкий лепет:

– Невероятные события.

Он решил поболтать с ней об окончании холодной войны.

– Да, я приехала, как только смогла.

Ему хотелось спросить откуда, но она без паузы добавила:

– Как Ларри?

Он не расслышал в ее с такой легкостью заданном вопросе печали – только тривиальное любопытство. И его поразила сила собственных чувств. Он все время носил их в душе и едва отдавал себе в этом отчет. Он откинулся на спинку стула, чтобы оказаться от нее подальше. Он был настроен произвести на нее впечатление уравновешенного, неуязвленного отца, но он произнес внезапно севшим голосом:

– А что тебе за дело до Лоуренса?

Оба смотрели в упор друг на друга, словно стараясь проникнуть взглядом внутрь. Они много чего знали. К его наивному удивлению, он заметил, как ее глаза наполнились слезами, сначала правый, потом левый, и затем слезы потекли по щекам. Ручьем. Вскрикнув, она прижала руки к лицу, и тут же официант, искривленный сколиозом старик, принес три чашки кофе на подносе. Позади его согбенной, как у кающегося грешника, фигуры маячил Рюдигер, который помог официанту расставить чашки, расплатился с ним и, не садясь, произнес:

– Очень жаль. Мне вас оставить?

Роланд и Алиса уже были на взводе, не прошло и пяти минут. Но ему не хотелось снова оставаться с ней наедине. Если рядом будет находиться хоть кто-то, даже ее любовник, они смогут удерживать себя в рамках.

Стараясь перекрыть шум голосов, он громко произнес:

– Bitte bleib. Пожалуйста, останьтесь.

Рюдигер сел.

Оба мужчины молча пили свой кофе. Алиса медленно приходила в себя. Роланду стало тошно в предвкушении момента, когда его соперник обнимет ее за плечи или прошепчет слова утешения ей на ухо. Но Рюдигер уставился в пустоту перед собой, грея пальцы о кофейную чашку. Алиса резко поднялась и сообщила, что ей надо в туалет. И опять возникла неудобная для него ситуация: он остался наедине с ее бойфрендом. Роланд даже пожалел, что зашел в «Адлер». Он чувствовал себя беспомощно, неловко, нелепо. А Рюдигеру, похоже, все было нипочем, во всяком случае, он был сдержан и сидел, непринужденно откинувшись на спинку стула. Допив кофе, он достал из кармана книжку в бумажной обложке и принялся ее читать. Роланд заметил название. Гейне. Избранные стихи. Ему на ум пришла строчка, словно кто-то произнес ее у него над ухом. Это было клише, знакомое любому немецкому ребенку, как нарциссы Вордсворта или мама и папа Филипа Ларкина. Но ему было все равно. Слова просто соскользнули у него с языка:

– Ich weiss nicht, was soll es bedeuten…

«Не знаю, что значит такое»[99].

Рюдигер оторвал глаза от страницы и улыбнулся:

– Dass ich so traurig bin…

«Что скорбью я смущен…»

Роланд начал декламировать третью строку:

– Ein Märchen[100]… – но тут же ощутил дурацкий комок в горле и, смешавшись, не смог продолжить. Смех, да и только. Ему не хотелось, чтобы другой мужчина заметил его состояние. Печаль, озлобление, жалость к себе, усталость, он и сам не знал что. Это стихотворение ему когда-то показала Джейн Фармер. Возможно, его охватила ностальгия по той жизни, когда его семья не была разрушена.

Рюдигер подался к нему:

– Значит, вам нравится Гейне…

Роланд сделал глубокий вдох и сказал нормальным голосом:

– То немногое у него, что я знаю.

– Я должен вам кое-что сказать, Роланд. Чтобы все прояснить.

– Да?

– На тот случай, если вам интересно. Я не близкий друг Алисы. Любовник, или как вы это называете. Я ее… мм… scheisse[101], Verleger.

– Издатель?

– Я хочу сказать, Lektor, редактор. Издательство «Лукрециус», Мюнхен. – И, встретив непонимающий взгляд Роланда, добавил: – Она не рассказала вам новости? По-видимому, нет. Итак. – Он неопределенно взмахнул рукой.

– Итак?

– Лучше пусть она вам сама скажет. Вот она идет.

Они смотрели, как Алиса подходила к столику. Роланд прекрасно знал эту походку. Она будет торопиться и захочет уйти. Он тоже хотел. Он устал от шумного веселья в кафе, от жаркого дыхания, от обилия тел и сваленных вокруг пальто и вообще от многочасового пребывания в гуще чужих людей. А еще он опасался новой перепалки с ней. Ему хватило и двух минут.

Подойдя к столику, она объявила:

– Я хочу уйти отсюда.

Рюдигер тотчас встал. Они отошли в сторонку и начали что-то обсуждать. В те считаные секунды, что он остался предоставленным самому себе, Роланд представил себе, что оказался в холодном краю, где вокруг не было ни деревца, скажем, в Шотландии, на острове Уист или Мак, на каменистом побережье ультрамаринового моря. В одиночестве. Он подхватил свой рюкзак. Рюдигер и Алиса коротко обнялись, и Рюдигер зашагал прочь, помахав Роланду на прощанье.

Повернувшись к нему, она произнесла:

– Мне надо тебе кое о чем рассказать. Но не здесь.

Он последовал за ней на улицу. Им навстречу шли толпы из открытого контрольно-пропускного пункта. Многие получили свои приветственные деньги и были полны энтузиазма поглазеть на Западный сектор. Повсюду были десятки, сотни детей в состоянии невероятного возбуждения, они носились и скакали по мостовой. Алиса стремительно шла против людского потока, к Кох-штрассе, к тому району, который люди довольно скоро научатся называть старым Востоком. Роланд отставал на пару шагов. Ни один из них не рисковал снова завязать разговор, пока они шли по улице. Они свернули в узкую улочку, у которой, похоже, не было даже названия. Когда начал накрапывать дождь, она остановилась. Что, вот здесь, под голым платаном, они и поговорят? Потом она заметила переулок на противоположной стороне.

Они вошли в переулок и углубились на несколько шагов. Переулок был шириной не больше трех метров, частично вымощенный булыжником, а там, где булыжников не было, виднелся грунт, покрытый слоем жухлого летнего травостоя. Из окна сверху на мостовую падал квадрат желтого света, и они встали рядом с ним, слегка освещаемые его отблеском. Наконец их окружала тишина. Она прислонилась к стене. Глядя на нее, он поступил так же – и стал ждать. Они не обращали внимания на холодные дождевые капли, падавшие им на непокрытые головы. Он знал, что высокопарные речи не в ее стиле. После долгой паузы он тихо сказал:

– Итак, ты хочешь мне что-то сказать.

Он произнес эти слова, хотя предпочел бы не слышать ее, предвкушая поток, шквал обвинений. Ведь он пострадавшая сторона. Но он не собирался ни жаловаться, ни вообще что-то говорить. Он внезапно потерял дар речи – и был этим удовлетворен. Им овладело невероятное безразличие. Потом он мог бы об этом пожалеть. Но что бы ни было сказано здесь и сейчас, это уже ничего не могло изменить. Она будет упрямо продолжать идти своей дорогой. А он вернется домой. Его жизнь будет такой же, какой и была. Лоуренс был вполне счастлив, давно привыкнув жить с одним родителем. А мир рано или поздно станет еще лучше. Он вспомнил и попытался снова пережить свое ощущение оптимизма на нейтральной полосе. Это было всего три часа назад. Уже все ожидали, что сателлиты Советской империи повернут голову на Запад и встанут в очередь дожидаться приема в Общий рынок, в НАТО. Но кому тогда нужно НАТО? Он ясно представил себе Россию, ставшую либеральной демократией, распустившуюся, как цветок весной. Ядерное оружие в ходе переговоров будет уничтожено. А потом мегатонны лишних денег и добрых намерений потекут рекой и смоют, как грязь, любую социальную проблему. Идея всеобщего благосостояния наполнится новым смыслом, обновятся школы, больницы, города. Тирании на всем Южноамериканском континенте падут, амазонские дождевые леса будут спасены и окажутся под надежной охраной – пусть лучше на Земле вырубят под корень нищету, а не леса. Для миллионов настанет эпоха музыки, танцев, искусства и ликования. Маргарет Тэтчер продемонстрировала это в своей ооновской речи: даже правые политики наконец-то осознали важность изменения климата и поверили в то, что надо действовать, пока не поздно. На это могли бы все согласиться, и Лоуренса, и его детей, и их детей ждала замечательная жизнь. Берлин, как ясно увидел Роланд, помог ему сохранить себя в семидесятые, а сегодня воочию показал мелкие горести и унижения его личной жизни. И теперь, когда он наконец увидел Алису, она уменьшилась до обычных размеров, превратилась в очередную мечущуюся личность, пытающуюся найти свое место в жизни, такую же уязвимую, как и он сам. И теперь он мог со спокойной душой уйти, доехать на метро до Уланд-штрассе, найти свой отель и выпить в баре с Питером и его электроснабженцами за светлое будущее. Возможно, они заключили сделку. Но он чувствовал себя в долгу перед Алисой. А что она должна ему?

Она молчала, прислонившись к потрескавшейся бетонной стене. Дождь продолжал моросить. Она сняла с плеча сумку и поставила ее между ног.

– Давай, Алиса. Или говори, или я ухожу.

– О’кей. – Она полезла в сумку, вынула сигарету, прикурила и сильно затянулась. Это было что-то новенькое. – Я три года упражнялась, готовилась тебе это сказать. Тогда это было легко. Слова сами собой лились. Но теперь… ладно. Когда Ларри было месяца три, я вдруг поняла кое-что важное. Может быть, это было очевидно всем, кто меня хорошо знал. А для меня это было откровение. Как-то днем мы пошли гулять с ним в Баттерси-парк. Когда мы вернулись, он спал. Ты хотел заняться сексом. Я нет. У нас из-за этого вышла ссора. Помнишь?

Он помотал головой и только потом понял, что и правда не помнил. Но в ее изложении звучало правдоподобно.

– Я ушла наверх, легла на кровать, но слишком устала, чтобы уснуть. И вот тогда-то я поняла, что живу жизнью своей матери, в точности повторяя всю ее траекторию. Некие литературные амбиции, потом любовь, потом брак, потом ребенок, старые амбиции скомканы или позабыты, впереди – вполне предсказуемое будущее. И горечь озлобления. Это меня ужаснуло, что ее озлобление перейдет мне по наследству. Я прямо чувствовала, как ее жизнь тащила меня к себе, тянула меня на дно вместе с ней. Эти мысли не оставляли меня. Я все думала про ее дневники. Про историю о том, как она хотела стать писательницей, как ей не удалось и что я росла с ощущением этой ее неудачи. И уже через несколько недель я поняла, что уйду. Даже когда мы обсуждали будущего ребенка, я уже все спланировала. Во мне словно жили одновременно два человека. Мне нужно было что-то совершить в жизни, что-то большее, чем просто родить ребенка. Я собиралась достичь того, что не удалось достичь ей. Хотя я очень любила Ларри. И тебя. Сначала я думала, что смогу все объяснить. Но ты бы стал возражать, ты бы меня отговорил. Я чувствовала себя настолько виноватой, что мне не было бы трудно даже…

Слова растаяли на ее губах, и она стала разглядывать свои ноги. Обвиняла ли она его в том, что он не смог убедить ее остаться? Он снова был в полном смятении и не мог его побороть. Ах, этот великий потребительский рынок самореализации, смертельным врагом которой оказался эгоистичный, вечно хныкающий младенец, действующий заодно со своим папашей и его нелепыми запросами. Да у него ведь были собственные скомканные амбиции, которыми он жертвовал, проводя с новорожденным дни и ночи. Но они стояли под дождем в этом переулке не для того, что затевать послебрачный скандал. Все еще сохраняя самообладание – или его видимость, – он сказал:

– Продолжай.

– Я уже потеряла тебя. Это я могу сказать точно. Так что беспокоиться уже не о чем.

Да, она хорошо его знала.

– Я слушаю, – произнес он.

После паузы она заговорила:

– Возможно, я была не права. Я решила, что разрыв должен быть полный и быстрый. Это было жестоко, и мне очень жаль. Правда жаль… Мне всегда было тяжело жить с твоей потребностью в ежедневном сексе. Но ребенок… с его потребностями, он меня просто уничтожал. Рядом с вами двоими… я была ничто. У меня не было ничего своего. Ни мыслей, ни личности, ни желаний – ничего, кроме сна. Я тонула. Мне надо было спасаться. Утром, когда я ушла… я вошла в метро, мне было… но я не стану это описывать. Ты хороший отец, а Ларри был еще крошечный, и я знала, что с ним будет все в порядке. И с тобой тоже, рано или поздно, все будет хорошо. Мне было плохо, но я приняла решение и сделала то, что должна была сделать. Это.

Она опять полезла в свою сумку и вынула оттуда книгу, которую он уже видел в кафе. Она шагнула к нему и протянула книгу.

– Это английская корректура. Книга выйдет одновременно там и здесь. Через полтора месяца.

Он сунул книгу в рюкзак и собрался уходить.

– Спасибо.

– И это все, что ты можешь сказать?

Он кивнул.

– Ты имеешь хотя бы отдаленное представление о том, как на протяжении истории женщинам было трудно творить, заниматься искусством, наукой, писать книги или картины? Мой рассказ ничего для тебя не значит?

Он покачал головой и зашагал прочь. Ох ты боже мой! Взрослый мужчина обиделся? Душераздирающая картина! И, передумав, он вернулся к ней:

– Вот твой рассказ в моем изложении. Ты хотела любить, ты хотела выйти замуж, и все получилось по-твоему. Но потом тебе захотелось кое-чего еще.

Дождь усилился. Он повернулся с намерением уйти, но она схватила его за рукав:

– Прежде чем ты уйдешь. Расскажи мне про Ларри. Прошу тебя. Что угодно.

– Как ты и сказала, он в полном порядке.

– Хочешь меня наказать?

– Приходи и сама посмотри на него. В любое время. Ему это понравится. Погости у нас или у Дафны и Питера. Я серьезно. – Внезапно ему захотелось взять ее за руку. Но вместо этого он повторил: – Алиса, я серьезно.

– Ты же знаешь, что это невозможно.

Он смотрел на нее и ждал.

– Я только что начала вторую… книгу. Если я его увижу, с этим будет покончено.

Он еще никогда в жизни не испытывал таких смешанных чувств, сильных и противоречивых, одним из которых была печаль, потому что он подозревал, что больше они никогда не увидятся. А другим чувством был гнев. Пожимание плечами оказалось наименее подходящим проявлением бушующей в нем эмоциональной бури, но на большее он оказался не способен. Он постоял еще немного, желая удостовериться, что ему есть что ей дать, а ей – что ему сказать. Но оба молчали, поскольку им нечего было предложить друг другу, и он ушел под проливным дождем.

* * *

У него не было настроения трястись в тесном многолюдном вагоне метро, поэтому он снова прошел через контрольно-пропускной пункт, выбрал длинный кружной путь до Тиргартена и свернул на запад, к своему отелю. В баре было пусто, хотя часы показывали только десять вечера. Консьерж подтвердил, что его английские друзья ушли. Все веселье происходило в восточной части города. Час он просидел на высоком табурете перед барной стойкой и медленно пил пиво, мысленно перебирая события длинного дня, дня, начавшегося во временной пристройке на летном поле бристольского аэропорта. На душе у него было легко, он был рад, даже горд тем, что стал свидетелем разрушения Стены и толп, устремившихся в провалы. Он уверял себя, что сейчас, после встречи с Алисой, чувствует себя еще лучше. Ему казалось, будто он излечился от продолжительной болезни, о которой узнал и которую осознал, только избавившись от нее. Это ощущение напоминало монотонный фоновый звук, который внезапно оборвался. Он верил, что избавился от любви. Из всего, что она ему наговорила, ему в память врезались ее слова про бремя потребностей Лоуренса и его потребностей, из-за чего ей, видите ли, казалось, что она тонула. Ну да, его вожделение… Но. Ведь она сама в то время была похотливая и нетерпеливая, и у нее были еще и другие потребности, которые он старался удовлетворить. Он же помогал ей писать две книги на английском, он напечатал два варианта ее второй книги, сделал тысячу замечаний, большинство из которых она приняла, потом взялся за переделку первой. Он сражался с ее несколько отчужденной прозой, с ее отрывистыми безглагольными предложениями, с невнятной мотивацией поступков ее героини. Они вместе несли бремя потребностей малыша Лоуренса, которые не знали границ. Все трое оказались в совершенно неведомой им ситуации, все трое имели свои потребности. Но сейчас уже пора бы заглушить преследовавший его раздраженный голос. Все позади. И, сидя в баре, он решил, что этот призрак повержен. Она объяснила, почему сбежала. Ее знакомым, включая Дафну, которая критиковала ее поступок, будет интересно об этом узнать. Он обрел свободу. Можно начинать учить себя восхищаться издалека ее склонностью к писательству. Но от этих мыслей к нему вернулось озлобление. Он еще был не вполне свободен.

Он поднялся по лестнице к себе в номер – двухкомнатный люкс, куда шикарнее, чем любой номер, где он когда-либо останавливался. Спасибо щедрому м-ру Тарранту. Роланд присел на край кровати и съел все комплименты от отеля: шоколадки, киви, физалисы и соленые орешки, выпил литр газированной воды. Потом долго стоял под душем, надел свежую футболку и лег в кровать. После некоторых сомнений вытащил ее книгу и взвесил на руке. Тяжелая. Он внимательно прочитал название на обложке – «Путешествие» – скучновато, подумал он, и, словно впервые, ее имя крупными буквами: Алиса Дж. Эберхардт. Потом взглянул в самый конец: семьсот двадцать пять страниц. А посвящение есть? С чего это он решил, что книга будет посвящена ему? Нет, родителям. Перевернул страницу. Она сама ее перевела. Он перевернул еще страницу и прочитал первый абзац. Он остановился, перечитал и застонал. Он прочитал еще пять страниц, остановился, вернулся к начальным абзацам, перечитал их – и снова застонал. Начал читать сначала и дочитал первую главу до конца, шестьдесят пять страниц. Прошло полтора часа. Книга выпала у него из рук, а он остался лежать на спине, глядя в потолок. Вот для чего она от него сбежала. Начать все заново. Увидеть мир как бы в первый раз. В эти дни он был уверен в верности своих суждений. Что-то происходило с его телом. Он почувствовал легкое покалывание и словно воспарил.

Даже теперь, прочитав первую главу, он осознал проблему – проблему для себя.

Действие происходило в 1940 году, бомбардировки Лондона, гитлеровский блиц. Первые абзацы описывали 500-фунтовую бомбу, пробившую крышу небольшого дома на восточной окраине города. Вся семья, опоздавшая скрыться в бомбоубежище, погибла. Среди пожарных, медиков, соседей, полицейских и простых зевак, около руин после взрыва стоит молодая женщина Кэтрин. Осмотрев руины, она отворачивается и идет к себе домой. Она работает в машбюро министерства. Кроме того, несколько часов в неделю она подрабатывает в редакции литературного журнала. Никто из сотрудников не замечал ее там. Она наблюдает за разными писателями, посещающими редакцию, и слушает их разговоры. Многие из них несут на себе бремя громкой славы. Они либо сами считают себя, либо объявляются широкой читающей публикой гениями. Она ведет дневник и тихо лелеет литературные амбиции. Лондон, где она живет, пыльный и туманный, пугающий. Она питается чуть ли не отбросами, живет в холодной комнатушке в Бетнал-Грин[102]. Она скучает по родителям и по брату. У нее возникает короткая любовная связь с мужчиной, которого она считает преступником. Она подробно и со странным юморком описывает их секс в своем дневнике.

Такое начало должно было бы навеять на читателя уныние, но не навевало – в том-то и состояла его проблема. Он буквально ощущал это в каждой строке, все его мысли и чувства рассыпались на части. Проза была великолепная: живая, искусная, тон повествования с первых же строк завораживал своей уверенностью и интеллектуальной глубиной. Она обладала зорким зрением, безжалостным и сочувственным. В некоторых самых ярких эпизодах соединялась почти на грани комичности нелепость и отвага человеческих поступков. Были абзацы, в которых Кэтрин со своей узкой точки зрения пыталась осознавать масштабные явления исторического бытия: судьбу, катастрофу, надежду, неуверенность. Вторжение врага было предотвращено летом в ходе великой воздушной битвы. Но его возможность все еще таилась в вечерних тенях, когда Кэтрин торопилась из министерства домой, чтобы приготовить себе скудный ужин. Это был мир, однажды описанный Элизабет Боуэн, но этот стиль был более отточен, с большим тщанием отшлифован и потому производил на читателя ослепительное впечатление. И если на нее кто и оказал влияние, если у нее и был провожатый по лабиринтам прозы, то это, несомненно, Набоков. Настолько ее проза была хороша. Он не смог соотнести эти страницы с двумя предыдущими романами Алисы, написанными ею по-английски. Их солипсически-ассоциативный метод письма был отброшен ради реализма, исповедальности, социально-исторического охвата.

Он читал книгу до четырех утра, до конца главы на странице 187. Она сумела найти нечто новое. Он услышал в этой увертюре обещание грандиозного продолжения. И теперь понял, что это обещание будет выполнено. Роман был велик в нескольких смыслах. Алиса, вероятно, начала его как вариацию на тему дневников своей матери. Но она пошла гораздо дальше. В 1946 году Кэтрин встречает в освобожденной Франции американского лейтенанта и, нуждаясь в его помощи, две ночи занимается с ним сексом. Далее следуют размышления, скорее, рассказчицы, нежели героини, написанное высоким штилем отступление о компромиссе и моральной необходимости. Там было много таких же отступлений, например, о том, как язык – немецкий, английский, французский, арабский – формирует восприятие мира, а культура формирует язык. Была и еще подобная вставка – комическая сценка на озере близ Страсбурга, заставившая Роланда невольно рассмеяться, а когда он снова ее перечитал, его опять разобрал смех. После лейтенанта она встречает молодую француженку, которую вымазали в смоле и изваляли в перьях. И потом следовало длинное рассуждение о природе возмездия. У нее была связь с алжирским мусульманином, сражавшимся в отряде Сопротивления. Их любовь завершилась комедией ошибок. Она попала в военную тюрьму в Мюнхене, где у нее состоялся долгий разговор с высокопоставленным офицером гестапо, ожидавшим трибунала в Нюрнберге. Он говорит с ней вполне искренне. Ему нечего терять, потому что он ошибочно полагает, что его повесят. Это служит поводом для последовавших затем размышлений о природе жестокости и воображения. Ее описание мюнхенских руин производило галлюцинаторное впечатление. Далее можно было подумать, что, вопреки первоисточнику, Кэтрин все-таки пересечет Альпы и окажется в Ломбардии и это путешествие будет довольно опасным. Она потеряет нового друга, которому доверяет. Уже в пятой главе был намек на то, что в будущем Кэтрин суждено оказаться связанной с движением «Белая роза». Роланд увидел в Кэтрин черты Джейн Фармер, но и Алисы тоже. И ни в одном из мужчин, встретившихся героине на ее жизненном пути, он не узнал себя. Он даже почувствовал облегчение, но тщеславие заставило его быть начеку: а вдруг он еще появится?

Он встал с кровати и пошел в ванную почистить зубы перед сном. Потом постоял у окна, глядя на пустынный переулок. Было еще долго до позднего ноябрьского рассвета. Но потом, к своему удивлению, он заметил семейство: родителей с тремя детьми, которые шли явно с востока, медленно шагая по тротуару. Словно во сне. Ему было бы куда легче, если бы она бросила мужа и ребенка ради того, чтобы написать средней паршивости романчик. Тогда он мог бы дать волю своему презрению. Но это… Он подумал об их жалком домишке в старом квартале Клэпхема: два этажа, подвал, вечно протекавшая крыша, сырые комнатенки, заваленные книгами, рукописями и бесполезным домашним хламом, в безнадежном ожидании ремонта и наведения порядка, с кучей никогда не надевавшейся одежды и обуви, с мотками проводов от потерянных или заброшенных электроприборов, с грудами электрических лампочек и батареек, с транзисторными радиоприемниками, вполне возможно, еще работавшими – но кто бы уделил хоть минутку, чтобы узнать, так ли это? Ничего не выбрасывалось. Двое взрослых, младенец, бессонные ночи, какашки и молоко, вечные груды грязного белья, небольшой общий стол в спальне для работы или другой вариант: кухонный стол, всегда замусоренный черт знает чем. Ты просто взгляни на ситуацию. Она могла бы в таких условиях написать «Путешествие»? Лапидарная проза, высокопарные отступления, словно дань уважения духу Джордж Элиот, которую Кэтрин обожает, невероятно тонкая душевная чуткость героини, цепкая зоркость к деталям, искренняя толерантность повествования, где обширный материал уверенно облекается в композицию, выстраиваемую, словно в замедленной съемке, прямо на глазах у читателя. Нет, это невозможно, никому было бы не под силу создать в том жалком домишке книгу столь же амбициозную по замыслу, сколь и мастерски написанную. Разве что только в одиночестве. Или же, если посмотреть на это с другой точки зрения, да, это было более чем возможно – если бы она считала своим долгом писать в любом месте, в любой ситуации, в том числе и став матерью, и тогда это взрослое решение могло бы ее удержать. Но эти надежды нереальны. Он помнил знаменитую строку Одена. Он должен простить ее за то, что она пишет хорошо[103]. Но это так же невыносимо, как и не простить ее. Не была ли она эгоистична и холодна, отнимая у него свою любовь? Но смотрите-ка, вот вам увесистое доказательство ее неограниченной творческой теплоты! Прямо-таки образец гуманистической добродетели! Какой обман. Позволительный только в мире художественного вымысла.

Роланд совершил опасный пируэт: дело дошло до того, что он уже любил ее роман, и он любил ее за то, что она его написала. И все его разумные мысли, которым он предался вчера в баре, оказались опровергнуты. Никакой призрак не был повержен, и ему следовало ей написать. Забудь все, что между нами произошло. Это, вероятно… нет, это шедевр! Он должен был ей это сказать, прежде чем это ей скажет кто-то другой. Но он не скажет. Он даже не подумал попросить у нее адрес – слабое оправдание! Роланда удерживала его смехотворная гордыня.

* * *

В субботу в середине февраля около пяти утра Лоуренс принес две мягкие игрушки в папину кровать и, решив, что новый день начался, сел и, не обращая внимания на холод в спальне, принялся облекать в слова поток своих мыслей, частью скороговоркой, частью нараспев, – перечисляя последние события, делясь фрагментами услышанных рассказов и стишками, перечисляя по именам всех участников своей насыщенной жизни, в том числе друзей, учителей, четырех бабушек-дедушек, друзей Роланда, любимые мягкие игрушки, Дафну, соседскую собаку, папу и маму. Роланд лежал и слушал, без умиления, и ждал, надеясь, что рано или поздно Лоуренс утомится. Требовать, чтобы малыш умолк, было бесполезно. Через полчаса тот угомонился, и, поскольку сегодня идти в школу было не нужно, они оба уснули и проспали почти до восьми. За завтраком Лоуренс сидел у Роланда на колене и вертел в руках детальки конструктора, от которого не мог оторваться всю неделю: пластиковый болт, гайку и шайбу. Он навинчивал гайку на болт, пока шайба со щелчком прочно не встала на место. Малыш отвинтил гайку, перевернул ее, снова навинтил поверх шайбы на болт – до упора, и шайба снова издала щелчок, но уже другого звучания. Его увлекла возможность двояким образом навинчивать гайку на болт. Роланд распечатал письмо из своей старой школы. Секретарь ответил на его запрос месячной давности. Машинописные буквы вытянулись в аккуратные строки. Не машинописные, а набранные в текстовом редакторе. Почти у всех его знакомых сегодня были эти текстовые редакторы, но и он, и они все время жаловались на них, на «интерфейсы» принтеров и на то, что им приходилось копаться в мудреных инструкциях. Все, не исключая Роланда, убеждали сомневающихся приобрести себе такой же. Они говорили, что эта штуковина позволяет сэкономить время. А потом жаловались на исчезнувшие тексты и впустую потраченные часы, на жестокое разочарование. Возможно, имело бы смысл отказаться. Иногда он подумывал отыскать свою старую портативную машинку. Она лежала в футляре где-то под грудами книг.

Секретарь школы сообщала, что просмотрела архивные папки, но, к сожалению, больше ничем не может ему помочь. Мисс Корнелл уволилась из школы в 1965 году, то есть двадцать пять лет назад. Она оставила адрес для пересылки корреспонденции: Эрвартон. Школьный казначей, всю жизнь проживший в этой деревушке, полагал, что мисс Корнелл переехала в Ирландию, но не помнил, когда именно. И соседям она не оставила своего нового адреса. В заключение секретарь поинтересовалась, известно ли Роланду, что в июле школа-пансион закрывается навсегда.

Эта суббота мало чем отличалась от многих других. Ритуальная приборка в доме, в которой Лоуренс с удовольствием принимал символическое участие. Потом подвижные игры на площади Клэпхем-коммон, обед в пабе «Ветряная мельница» с друзьями, у которых были дети – сверстники Лоуренса. Вечером посещение спектакля в детском кукольном театре в Брикстоне, чаепитие в гостях у Ахмеда, нынешнего лучшего друга Лоуренса, потом возвращение домой. Ужин, ванная, увлекательная игра в «снэп»[104], сказка на ночь, укладывание в кровать.

В тот вечер Роланд переписал для «Эпиталамиум кардз» пару переводов арабских стихотворений, прославлявших вино и любовь. Судя по уклончивым замечаниям Оливера Моргана в последнее время, он подозревал, что их предприятие двигалось к своему закату или к переформатированию. Это было бы прекрасно. Он начал уставать от него. Он перечитал письмо из школы. Весь день он думал о нем. Его удивило, почему подкатил ком к горлу при виде знакомого символа в верхней части бланка письма: голова волка в профиль и ниже латинский девиз. «Бернерс-холл». Пять лет его жизни. Вся эта рутина, все лишения, его отстраненность от друзей, его бегство от нее. Роланда странным образом взволновал вид ее имени, напечатанного на листе бумаги, словно на книжной странице, как и название Эрвартон. Переехала в Ирландию, без него. Он встал из-за стола, вышел из своей спальни, заглянул в спальню Лоуренса и, спустившись вниз, развалился в кресле. Да, он ощутил томление старых желаний. Нетерпеливого ожидания. Он не виделся с ней двадцать шесть лет, и на него нахлынуло это ощущение – тупое ощущение, будто он потерял близкого. А он упивался этим ощущением. Почему нет? Оно было безвредным. Как и его негодование. Она его бросила. Где же она в Ирландии, почему, что она там делает и с кем? Наверное, с другим школьником.

Летние каникулы 1964 года он проводил вместе со своей сестрой и ее первым мужем около Фарнборо. Роланд хотел устроиться на работу – это было нелегко в Германии, куда его отец, теперь в чине майора, был откомандирован. Он зашел к себе в комнату после трудового дня и дрожащими пальцами вскрыл коричневый конверт, где лежали результаты его экзаменов. Он сел на кровать, уставившись на список, пытаясь понять, не ошибся ли он и так ли прочитал эту букву. Одиннадцать предметов, и он не смог одолеть ни один. Напечатанный на папиросной бумаге список предметов с буквой F[105] возле каждого предмета – для него это был настоящий, физически осязаемый удар. Даже по английскому. Все говорили, что надо быть полным идиотом, чтобы получить неуд по английскому. Даже по музыке. Он не потрудился заняться упражнениями и выучить нужный материал. Значит, перевод в шестой класс ему не светит – у него не будет ни английского, ни французского, ни немецкого на уровне А, а значит, никакого университета. Он всегда надеялся, что сумеет проскочить полдюжины экзаменов на одной своей смекалке. Но получить одиннадцать неудов в распечатке, похожей на телеграмму, врученную ему, чтобы показать, какой он неуч, недоумок и неудачник. А ему скоро шестнадцать. И на учителей явно не произвел впечатления его не по годам богатый сексуальный опыт.

В то лето он устроился разнорабочим в фирму ландшафтного дизайна. Он получал половину жалованья взрослого сотрудника. Он ненавидел свою работу. Босс, которого все называли «дедуля», его пугал. Теперь это могло стать его жизненной стезей. С такими результатами школа не примет его в шестой класс. Большинство мальчиков успешно сдали по девять-десять предметов. Он провалил все.

Ему еще повезло, что оба его родителя бросили школу в четырнадцать лет и сейчас не смогут понять всю степень постигшей его катастрофы. Его отец завысил свой возраст и попал в армию в семнадцать лет. Он свято верил в то, что любую карьеру следует начинать с низшей ступеньки. Розалинда после школы пошла работать горничной. В их большой семье никто не предполагал, что можно оставаться в школе после семнадцати. Да никто и не оставался. Только ему было суждено жить с этим позором. Он не мог рассказать об этом даже сестре. Сьюзен, конечно, будет смеяться и утешать его, надает ему кучу практических советов. Единственным, кому он бы поведал о своем провале, мог бы стать одноклассник, получивший на экзаменах результаты еще хуже. Но такое было невозможно. Он знал, что надо делать, и от предвкушения этого его чуть не тошнило, потому что он заранее знал, что она скажет. Телефонная будка стояла в полумиле от школы. Он, как всегда, позвонил за счет вызываемого абонента. Как только она сняла трубку, он ей все выложил.

Мириам ответила просто:

– Тебя обратно не примут.

– Не примут.

– И что ты намерен делать?

– Не знаю.

– У тебя есть план?

– Нет.

– Тогда тебе лучше приехать и жить со мной.

Он почувствовал, как у него подкосились ноги. Он привалился к стенке. Его сердце бешено, до боли, заколотилось. Если бы сейчас кто-то постучал снаружи в стеклянную дверь и предложил ему одиннадцать отметок «отлично», он бы отказался.

– Мне нужно искать работу.

– Не нужно. Просто приезжай ко мне. Я о тебе позабочусь. Все у тебя будет хорошо.

Он молчал, как будто обдумывая ее слова. Но она уже знала его ответ.

На следующий день он вернулся и помог двум пожилым мужчинам, обоим было хорошо за сорок, копать дренажные канавы. Они работали на участке заросшей бурьяном земли, и прямо над их участком проходил маршрут полетов с аэродрома Фарнборо. Весь день реактивные истребители и тяжелые транспортные самолеты со свистом и грохотом пролетали над их головами. Очень близко. Поначалу, когда они приближались, он инстинктивно пригибал голову. Невозможно было не перестать копать и во все глаза смотреть на самолеты. Но потом это стало очень даже возможно, и мистер Херон наорал на них. Громким голосом, под стать реву авиационных двигателей, он напомнил работникам, что им платят не за то, чтобы наблюдать за самолетами в небе.

На следующей неделе во всех газетах напечатали новые фотографии Луны, переданные с американского космического корабля. Они были в тысячу раз лучше, чем снимки, полученные с помощью телескопа. Четкие изображения кратеров и их теней вызвали у него восторг. Все участники этой миссии наверняка получили такую профессиональную подготовку, о которой он не мог даже мечтать. Как и пилоты бомбардировщиков, сбрасывавших бомбы на Северный Вьетнам. Даже некоторые члены «Битлз», все еще пользовавшиеся бешеной популярностью в Америке, учились в художественных колледжах. Мик Джаггер учился в Лондонской школе экономики. Все выходные Роланд упивался предчувствием нежданного подарка судьбы, хотя знал, что только обманывает себя. Реальность ошарашивала своей простотой. У него не было другого выбора. Он был обречен жить в эротическом блаженстве.

В понедельник после работы он получил очередное письмо, написанное от руки, с почтовым штампом Ипсвича. Хорошие новости! М-р Клейтон, учитель английского, писал, что поговорил с директором школы. Сначала разговор был безрезультатным. Но потом к ним присоединился учитель физики мистер Брамли. А затем мистер Клэр заявил абсолютно лишенному музыкального слуха директору, что таких пианистов, как Бейнс, – «один на миллион». И показал ему вырезку из норвичской газеты с рецензией на его выступление. И директор с неохотой решил сделать для него исключение. Было решено, что Бейнс – смышленый мальчик, чей потенциал помешали оценить скверные результаты экзаменов. И ему в конце концов разрешили в сентябре пойти в шестой класс. «Но тебе придется потрудиться на славу, – писал м-р Клейтон, – и если ты собираешься учиться спустя рукава, то это была бы непростительная глупость. Питер Брамли, Мерлин Клэр и я изо всех сил тебя защищаем. Не смей нас подвести. Я написал твоим родителям, что мы все ждем тебя в школе. О них не беспокойся. Я полагаю, ты им еще не огласил свои результаты».

Роланд отнес письмо наверх к себе, скинул башмаки и улегся на кровать. Два года назад, за какие-то десять минут, он произвел впечатление на учителя физики. Но с тех пор ни разу. Он тогда подошел к нему после урока и задал вполне искренний вопрос. Если привязать шнурок к концу обычной линейки и слегка потянуть, но не настолько сильно, чтобы преодолеть силу трения между линейкой и столом, на которой она лежала, значит, что-то должно происходить между концом линейки, к которому привязан шнурок, и ее противоположным концом. То есть на расстоянии от одного конца до другого действует некая сила или трение. И если потянуть сильнее, линейка начнет двигаться, вся целиком, и ее задний конец и противоположный одновременно. То есть по всей длине линейки должна мгновенно передаваться некая информация. Между тем, как сказал м-р Брамли, никакое тело в мире не может двигаться быстрее скорости света.

Он был настолько упоен своим заковыристым вопросом, что не запомнил объяснения, данного ему тогда учителем физики. И через два года уже жалел, что вообще раскрыл рот. А чем он так поразил м-ра Клейтона? Наверное, своим сочинением о «Повелителе мух». Лежа на кровати, устремив взгляд на пенопластовую плитку на потолке, он понял, что и в самом деле обманул сам себя. Его грандиозный провал на экзаменах обещал ему великое приключение. Красивое избавление от повседневной рутины, дерзкий побег, освобождение, как если бы он снова попал в лагерь Гурджи времен Суэцкого кризиса. Но теперь, без его разрешения, приключение отменилось, и на него снова легло бремя томительного ожидания, обязанностей и скучных школьных занятий. Он уже придумывал простенькое объяснение случившегося для родителей. Он собирался сказать им, что больше не хочет учиться в школе. Он, мол, хотел начать взрослую жизнь. Отец бы его понял, а мамин голос ничего не решал. Но после личного письма учителя они бы гордились тем, что его оставили в школе, и естественно настаивали бы на продолжении учебы.

Когда он рассказал Мириам по телефону о письме, она обозлилась на весь свет. А он знал, что она разозлится. Еще она начала его соблазнять:

– Этот Клейтон идиот. Я его знаю как облупленного. Вечно вмешивается, когда не просят. Это не его ума дело.

– Знаю.

– Ты достаточно большой, чтобы принимать свои решения.

– Я все равно буду приезжать к тебе. Все будет как раньше.

– Я хочу, чтобы ты все время был со мной.

– Да.

– Я хочу, чтобы ты бросил школу. Я хочу, чтобы ты был в моей постели.

Он оперся о стенку, чтобы не упасть. У него слегка кружилась голова. Ему не хватало воздуха в тесной будке.

– Всю ночь, ты понял? И утром. Чтобы мы просыпались вместе в одной постели. Ты можешь себе это представить?

– Да, – произнес он слабым голосом, но она его не расслышала. Он повторил «да», покорно выражая роковое согласие. На ночь и на утро.

– Значит, ты бросишь школу.

– Ладно. Брошу… но я не могу. Послушай, я подумаю.

– Перезвони мне через час.

Подобные препирательства продолжались в каждом их телефонном разговоре. Слушая ее, он был готов подчиниться. В свои без малого шестнадцать лет он был волен сделать свой выбор. Тут она была права. Ему хотелось быть с ней. Всю ночь, все ночи. Остальное – чепуха. Когда же он выходил из телефонной будки, то окунался в реальный мир, населенный реальными людьми, которые оказывали ему внимание и чего-то ожидали от него взамен. Он уже написал благодарственное письмо своему учителю английского. Он подтвердил родителям намерение остаться в школе, чтобы достичь уровня А в знании английского, французского и немецкого. Это еще два года учебы. Но и Мириам была для него реальным миром, и она была единственная, кто беседовал с ним по душам.

Ему потребовалось немалое мужество, чтобы в очередном разговоре с ней спросить:

– Но что я буду делать весь день, пока ты преподаешь?

Ответ у нее уже был готов:

– Ты будешь лежать в пижаме и ждать меня. А твою одежду я запру в сарае.

Они посмеялись. Он понимал, что она его дразнила. А на самом деле очень хотела, чтобы он вернулся в школу. Но его неодолимо влекла идея сидеть весь день в пижаме, имея лишь одну цель в жизни. В конце концов они пришли к компромиссу. Он приедет к ней за несколько дней до начала занятий и тогда…

Она прошептала в телефонную трубку:

– Мой милый, посмотрим…

Не желая вступать в дискуссии с м-ром Хероном, Роланд просто не вышел на работу, пожертвовав недельным заработком. Он скопил шестьдесят фунтов в однофунтовых банкнотах, и их толстая пачка лежала в его заднем кармане на пуговице, а он шагал следом за носильщиком, который нес его чемодан, и потом наблюдал, как чемодан погрузили в грузовой вагон поезда, следовавшего от станции на Ливерпуль-стрит до Ипсвича.

Она ждала его на платформе. Приветствуя друг друга, они едва обменялись объятиями и словами. Это они оставили на потом. Молча перенесли его чемодан через пешеходный мост-переход. Роланд предъявил контролеру на выходе с платформы свой детский билет и порадовался, когда тот не поверил, что ему еще нет шестнадцати. Но он был к этому готов и показал свой паспорт.

Мириам сказала:

– Вот видите. Он не обманщик. Вам бы следовало извиниться.

Контролер, еще не старый, но низенький и сморщенный, смиренно ответил:

– Просто делаю свою работу, мэм.

Она тронула его за локоть и ласково произнесла:

– Я знаю. Я знаю.

Когда они шагали по мрачному туннелю перехода, на обоих напал приступ дикого смеха. Ему понравилось, как она припарковала свой автомобильчик перед зданием вокзала, заехав на тротуар, прямо под знаком «Стоянка запрещена». Ради него. Его охватило радостное, до спазма в груди, ощущение свободы. Ну конечно же, ни в какую школу он не вернется. Это была бы непростительная глупость. Они с усилием втиснули его чемодан на заднее сиденье. Задняя дверца не закрылась. Она вынула из сумки моток веревки и передала ему. Он связал веревкой ручку чемодана и ручку дверцы и туго затянул морской узел. Он ощущал себя не только свободным, но и умелым, особенно когда сел рядом с ней и они наконец поцеловались, забыв, что делают это на глазах у десятков пассажиров, выходивших из дверей вокзала. Целоваться в машине! Он был в полуобморочном состоянии, и ему чудилось, что все происходит в кино, и это Париж, а не Ипсвич. Ему бы научиться курить, хотя табак – к стыду своему – он терпеть не мог. Они не виделись уже пять недель. Даже при том, что все это время Роланд предавался горячечным фантазиям, он уже многое подзабыл. Тепло, ощущение ее тела, прикосновение ее ладони к его шее и ее язык. Он был на последней грани возбуждения, на первых подступах долгой лавины оргазма, которая могла низвергнуться прямо здесь, в ее машине. Такого никогда не было в фильмах Трюффо. Осторожно, благоразумно он от нее отстранился. Она опустила руку на ключ зажигания, повернула и плавным движением тут же включила первую передачу, и машина, спрыгнув с тротуара, устремилась в поток транспорта. Она контролировала себя лучше него. Ему надо бы научиться быть таким же хладнокровным.

Но спустя десять минут, когда они свернули на узкую дорогу около лодочной мастерской и поехали вдоль поймы реки, его на несколько минут охватило волнующее чувство восторга и ужаса. Это был тот самый маршрут, по которому он впервые ехал с родителями на автобусе 202 в такой же, как сегодня, теплый день. Но сейчас он казался себе маленьким на фоне безбрежной синевы неба и реки, словно снова став, как тогда, смущенным ребенком. В этом пейзаже буквально все предвосхищало конечный пункт его путешествия и ближайшее будущее. «Бернерс-холл». Дубы, высившиеся на противоположном берегу, были школьными дубами. Как и телеграфные столбы с провисшими проводами, как и необычная пастелевая зелень придорожной травы и прогретый воздух, в котором витал солоноватый гнилостный запах прибрежного ила. Школьный запах. Все здесь напоминало школу, да и сам он был неотделим от школы.

– Что-то ты притих, – заметила она. Они проезжали мимо бетонной водонапорной башни на Фрестонском перекрестке. Еще одно напоминание о школе.

– Настроение начала учебного года.

Она положила ладонь ему на колено:

– Мы с этим разберемся.

Они потащили тяжеленный чемодан по садовой дорожке, внесли в дом и поставили на пол в гостиной. Его имя, выведенное карандашом на чемоданной бирке, возвещало о его гордом возвращении.

Она подошла к нему вплотную, нежно поцеловала, расстегнула молнию на его джинсах и, лаская его, начала говорить:

– Чемодан не может стоять тут все время, правда?

– Не может.

– Мы отнесем его в сарай.

Он засмеялся.

Она отвернулась и схватила чемодан за ручку.

– Подними-ка его со своей стороны.

Они пронесли чемодан через кухню в сад. Поставили на землю, и она стала возиться с навесным замком на двери сарая. Он ждал, когда она отопрет замок, и ему казалось, что он находится на глубине сотен футов под мутной водой, куда до него не доходит ни свет, ни звук, и невыносимое вожделение давило на тело многотонным грузом. Он был готов сделать все, о чем бы она ни попросила. Они сдвинули газонокосилку и, втащив чемодан внутрь, поставили его среди лопат, тяпок и граблей. Закрыв дверь и навесив на нее замок, она опять его поцеловала и схватила за рубашку.

– Это все тоже надо снять. Наверху.

Они стояли в центре лужайки, глядя друг другу в глаза. Одинокое деревце отбрасывало на них клочковатую тень. В ее глазах, немного навыкате, играли крошечные блики цвета, которые раньше он не замечал, желтые, оранжевые и голубые крупинки вокруг зрачков. И тут у него в голове мелькнула коварная мысль, что она и впрямь чокнутая, как говорили о ней некоторые мальчики. Да она просто безумная и скрывала от него этот свой секрет. Эта мысль испугала его, но и привела в восторг – то, что она сумасшедшая, которая не в состоянии себя сдерживать, и что ему придется пойти вместе с ней, спуститься за ней в диковинный адский рай. Это и было его приключением, его путешествием. Многие испугались бы его совершить. Ведь другим нужны были скучные надежные партнерши. Он запустил руку ей под юбку, и покуда его палец медленно скользил по ее коже, как она его научила, она произносила монотонным шепотом длинную фразу, которую он практически не расслышал. Он уловил только несколько раз произнесенное ею слово «мы». Он был бы полным идиотом, если бы попросил ее повторить сказанное.

Они вошли в дом. Роланд взял ее за руку и повел по лестнице наверх. В спальне царил идеальный летний порядок. Окна были распахнуты навстречу заходящему солнцу. Река Стаур была полноводной после прилива. Покрывало было аккуратно отвернуто, обнажив выстиранную и выглаженную простыню. Она встала на вылинявший желтый коврик, он раздел ее, уложил в кровать, раздвинул ей ноги и в почтительном молчании исполнил языком, как они шутили в своих интимных беседах, прелюдию номер один. Потом он ушел в ванную мыться. Комнатушка с розовыми обоями и чуть наклонным полом была залита солнечным светом. Сняв рубашку, он посмотрел на свое отражение в зеркале. Несколько недель выкапывания канав для м-ра Херона стали для его торса хорошим упражнением. По его мнению, он выглядел потрясающе. Мощная боковая подсветка эффектно подчеркивала достоинства его тела. Надо бы запомнить, подумал он, как великолепно он себя ощущает, как каждое его движение отмечено законченностью и красивой плавностью, словно он двигался в такт звучанию симфонического оркестра. Исполнялась «Тема «Исхода»[106]. С ее величественным предвосхищением будущих событий. Подняв руку, он напряг бицепс и повернулся к зеркалу вполоборота, чтобы увидеть напряженные мышцы спины. Здорово! Она нетерпеливо позвала его из спальни.

Они занимались любовью, как ему показалось, целый час, но сколько именно, трудно было сказать. Потом она прижалась затылком к его локтю и промурлыкала:

– Я люблю тебя…

У него слипались глаза. Он довольно буркнул что-то. Ему нравилось, как по-мужски прозвучал его голос. Они подремали минут двадцать. Он проснулся от шума воды: она наполняла для него ванну. Он долго пролежал в воде, любуясь, как яркое сияние заходящего солнца поменяло его бледную кожу, переместив его самого в высшую расу суперменов с медовым загаром, чьи интеллектуальные способности нельзя измерить результатами каких-то там экзаменов.

Он вошел в спальню голый и заметил, что его одежда и обувь исчезли. Она застелила кровать. На подушке с его стороны лежала аккуратно сложенная желтая пижамная пара. Он развернул ее. Края обшлагов и лацканов были отделаны светло-голубым кантом. Она не шутила. Она была великолепна – и совершенно безумна. Он надел хлопчатобумажные штаны и куртку. Они оказались ему впору, хотя под штанами смешно торчал холмик эрекции. Он подошел к окну и, чтобы отвлечься, стал глядеть на реку, на широкий поток жидкого золота.

Она была на кухне и готовила салат с креветками. Она отложила нож и, отойдя на шаг назад, стала им любоваться.

– Красавец! У меня для тебя есть еще два пары. Голубая и белая.

– О господи! – проговорил он. – Выходит, ты на полном серьезе.

Он подошел к ней и поцеловал. Она задрала юбку. На ней не было трусиков. Все было ею спланировано заранее. И они трахались на кухне, стоя у расшатанного рабочего стола. Это неприличное слово сейчас было вполне уместно, потому что то, что они сейчас делали, никак нельзя было назвать «занятием любовью». Они не шептали друг другу нежные слова, да и нежности не было никакой. Они были самозабвенно энергичны, как будто хотели показать все, на что способны, неким незримым зрителям. Невзрачные чашки, блюдца и чайные ложки смешно бренчали в стальной мойке, а они старались этого не замечать. Им было неважно – и на все про все ушло всего-то несколько минут.

Теперь он ощущал себя богом. Она попросила его откупорить бутылку вина. До сих пор он никогда еще не открывал вино, но знал, как это делается. Она взяла из буфета два бокала. Он наполнил первый, но она его остановила:

– Не до краев, малыш. До половины. Никогда не наливай больше двух третей.

Она отлила немного вина из первого бокала в пустой и отдала ему.

– За твою новую жизнь! – произнесла она тост. Они чокнулись.

Перед ужином они сыграли в четыре руки одну из пьес Моцарта, которую хорошо знали. Он не подходил к фортепьяно несколько недель. Там, где он находился в это время, фортепьяно не было. Но он все же одолел свою партию, его пальцы словно обрели крылья. Ведь как-никак теперь он был богом, крылатым богом. Они ели на воздухе, за колченогим деревянным столиком. Она снова наполнила его бокал, а он рассказывал ей о летних событиях. Сначала он провел две недели с родителями в общежитии для семейных офицеров в огромном скучном армейском лагере около городка под названием Фаллингбостель. Капитана уже повысили до майора, и он руководил танковой ремонтной мастерской. Он также возглавлял трибунал, рассматривавший дисциплинарные дела или уголовные преступления солдат. Мама заботилась о Роланде, приносила ему завтрак в постель и каждый вечер жарила ростбиф. Отец много пил за ужином, становясь сначала веселым, а потом раздражительным. Днем там было нечем заняться. «За исключением того, что я думал о тебе», – заметил Роланд. Он должен был читать книги по школьному списку: «Мэнсфилд-парк», «Фальшивомонетчики» на французском, «Смерть в Венеции» на немецком, но никак не мог сосредоточиться. Все его мысли занимала Мириам. Долгими июльскими днями от самих названий этих книг, от тяжести этих томов в руке ему хотелось спать, что он и делал. Иногда по вечерам он ходил в армейский кинотеатр вместе с мамой. Они видели Марлона Брандо в «Мятеже на «Баунти»[107]. О, вот бы оказаться в том столетии вместе с Мириам, пускай даже на мятежном корабле вдали от ближайшей школы. Когда они шли из кино под ручку, как хорошие друзья, мама рассказывала ему об отце, о том, что Роланд был для нее «зеницей ока». В другой вечер она призналась, что майор, напившись, иногда ее побивал. Роланд не стал ей говорить, что уже знает об этом от Сьюзен. У него это никогда в голове не укладывалось. Розалинда была хрупкая, маленькая, ста шестидесяти сантиметров ростом, а майор, в свои сорок с лишним, был здоровый и крепкий, как всегда. Он мог ее убить одним ударом. Сьюзен пыталась уговорить мать развестись с ним, когда Роланд только поступил в школу-пансион. Но когда он ехал с родителями на верхней площадке душного автобуса вдоль поймы реки, то понятия об этом не имел. Но теперь его воспоминания изменились.

Он уже пил третий бокал, и у него развязался язык. Его уже не смущала пижама. Тонкая хлопчатобумажная ткань как нельзя лучше подходила для теплого позднеавгустовского вечера. Он рассказывал Мириам о том, что увиденное им во время поездки к родителям в Германию потом происходило, с разными вариациями, еще три раза. Они закончили ужин, он помог маме отнести грязную посуду на кухню. Тут вошел отец и, с силой хлопнув Розалинду по спине, похвалил ее стряпню. Хлопнул раз, потом другой. Это был настоящий удар, почти не скрывавшийся показным проявлением нежности.

– Роберт, пожалуйста, не делай так! – То, что она ему высказала, для нее уже было мужественным поступком.

– А, Рози. Я же просто хвалю твои кулинарные способности. Верно, сынок?

И он снова со всего размаха влепил ей ладонью по спине, так что у нее подогнулось одно колено.

Это было не проявление нежности, а одно притворство, да еще выказанное с таким откровенным вызовом, что невозможно было найти подходящие слова.

– Я же много раз тебе говорила. Мне больно!

Тут он обиделся.

– И это все, что я, черт возьми, получаю в ответ на свою доброту?

В таком настроении он становился мрачным и свирепым. Их перепалка спровоцировала отца перейти от вина к пиву с виски. Розалинда осталась на кухне прибираться, после чего отправилась прямиком в спальню, а Роланд сидел в гостиной с отцом, который ощущал напряженную атмосферу и произнес то, что обычно говорил, когда хотел забыть о неприятном и хотел, чтобы Роланд тоже забыл.

– Ничего, сынок, ничего.

В тот вечер, когда они собирались ложиться в постель, Мириам дала Роланду сменный несессер с зубной щеткой и бритвой.

– Я хочу, чтобы ты спал голый. В пижаме ходи в дневное время.

Как она и обещала, это было восхитительно – спать в объятиях друг друга. Перед тем как встать с постели, они занялись любовью. В тот день она уезжала в Олдборо, где преподавала до вечера в летней школе игры на фортепьяно. Его задание, сказала она, прежде чем ушла к машине, – подготовиться к ее возвращению. Выходя из дома, она добавила:

– Ключ от сарая у меня, так что не переворачивай тут все вверх дном.

Сегодня он надел белую пижаму. Он подсел к пианино, чтобы поупражняться в импровизации джазовых стандартов. Эту музыку она ненавидела. Потом стал сочинять и несколько минут разрабатывал придуманную им мелодию, которая понравилась ему больше всех. Он нашел писчую бумагу и записал ноты, после чего практически все оставшееся утро импровизировал другие аранжировки, пока не удовлетворился одним из вариантов и не записал его на нотном стане. Он начинал открывать в себе нечто новое. Или это открытие касалось секса? Непосредственным результатом занятий любовью с Мириам стало то, что его мысли устремлялись вширь, прочь от нее в большой мир, и он мысленно строил амбициозные планы, которые склоняли его к более дерзкому представлению о себе. Его мысли были спокойные и ясные. Потом, спустя час или два, его мысли медленно вернулись к Мириам, концентрируясь на ней, на изумительном ощущении приятия ее такой, какая она была, и довольно скоро это ощущение обернулось эгоистичным вожделением. Он желал ее – и больше никаких желаний у него не было. Все остальное казалось бессмысленным. Он ощущал этот ритм: внутрь – наружу, как вдох и выдох.

Итак, за завтраком и потом, когда она его покинула, он вполне осознал, что оба с удовольствием участвуют в сексуальной игре, когда она прятала его одежду, и он ее за это любил. Игра была дурашливая и глупая. И постыдная, если бы, не дай бог, кто-то узнал об этих играх! Его возвращение в школу, до которого оставалась лишь одна неделя, было неизбежным. Он был вынужден подчиняться инерции событий, не зависящих от его воли. Начинался новый сезон чемпионата по регби, и он рассчитывал, что ему предложат стать капитаном второй команды, а то и первой. Кроме того, теперь, после ухода талантливого Нила Ноука, Роланд по всем параметрам считался лучшим пианистом в школе, и ему, само собой, поручат аккомпанировать гимнам на вечерних собраниях по воскресеньям. А еще он должен был в первый день семестра встретиться с м-ром Клейтоном, чтобы тот провел с ним беседу и наставил на путь истинный. Его также хотел видеть учитель физики. В чемодане, запертом в сарае, лежали книги, которые ему следовало прочитать. Не только нетронутые романы, но и «Все для любви» Драйдена[108], «Федра» Расина, «Избранное» Гёте. Роланд заметил стальную кочергу около камина. Он решил, что с ее помощью легко сорвет засов с двери сарая. К тому же мелодия, которую он сочинил, казалась ему интересной, в ней слышались милые меланхолические интонации. Этой мелодии требовались слова. Ее могли бы спеть «Битлз». Он мог бы разбогатеть.

Он вышел в сад. Очередной теплый денек. Живи он в тропиках, он бы так вот одевался. Он повеселел, вспомнив строчку из стихотворения Д. Г. Лоуренса. В третьем классе они должны были написать о нем сочинение. «И я был там, в одной пижаме из-за жары»[109]. Он стоял у сарая и рассматривал засов, ища способ, как просунуть под него кочергу и отодрать. Это оказалось не так-то просто, как он думал. Железные клепки глубоко вросли в старые доски. Он все еще разглядывал дверь сарая и вдруг услышал, как соседка через забор, говорливая миссис Мартин, открыла заднюю дверь. Роланд готов был поспорить, что она собиралась развесить выстиранное белье во дворе и, вне всяких сомнений, горела желанием поболтать с ним. Она же не видела его здесь несколько недель. И ей было, конечно, любопытно, что он делал тут в одной пижаме, да еще и с кочергой в руке. Он поспешно вбежал в дом. И тут же его мысли повернули вспять, словно кто-то отвернул клапан и начал выпускать пар, и Мириам, ее тело, ее желание владеть им безраздельно вновь возымели над ним власть, хотя пока и не столь непререкаемую, как прежде.

Из окна спальни он отлично видел миссис Мартин. Она ставила шезлонг в тени своего сливового дерева. На траве рядом лежали два журнала. Он отвернулся. Кровать была ровно застелена покрывалом, в изножье лежал третий пижамный комплект на тот случай, если он ему понадобится, – голубой с зеленой окантовкой по краям. Он не мог в таком виде выйти на улицу. Мимо дома время от времени проходили люди. Он был привязан к дому, а Мириам, находившаяся от него в тридцати пяти милях или семи часах езды, грозным часовым стояла перед ним, он слышал ее голос, видел ее лицо и все остальное. А все прочее, что не было ею, отступало на задний план. И задор, его задор, распалялся. Он не мог залезть в сарай, ну и что? Ну, не прочитает он эти книги. Он все равно не сможет на них сосредоточиться. Пижама была его единственной одеждой, если это можно так назвать. Его деньги лежали в джинсах, запертых в сарае. Его мир, включавший учителей, регби, «Битлз» и всю европейскую литературу, был ему недоступен, и он не осмеливался до него добраться. Он ничего не мог с этим поделать. То, чего он хотел, приближалось к нему, но медленно. Ему надо было ждать.

Он сел за пианино. Сочиненная им замысловатая мелодия теперь выродилась в несколько аккордов. Она стала банальной, подражательной, позорной. Он не мог ее исправить в таком состоянии, когда его пах налился похотью и болел – но почти приятно, – а он то и дело зевал. Он даже не мог совладать со своими желаниями и сыграть простенькие «Инвенции в двух частях» Баха. Он бросил свои попытки и пошел на кухню поискать еды в холодильнике. Даже если бы он проголодался, на то, чтобы утолить голод, потребовалось бы какое-то время. Но он заставил себя поесть. Правда, пытаясь пожарить яйца, он устроил на кухне жуткий кавардак. Прибраться решил попозже. Войдя в гостиную, он внимательно изучил ее книжные полки. Биографии композиторов, учебники по теории музыки, путеводители по Венеции, Флоренции, Таормине и Стамбулу, пухлые романы XIX века и множество сборников поэзии, даже слишком много. Он намеревался взять книгу, любую книгу, чтобы потом ни о чем не беспокоиться. Мир требовал массы бессмысленных дерзаний. К тому же он должен был прочитать Драйдена.

Он стал гадать, много ли еще в стране домов, где, как у Мириам, нет телевизора. Вместо телевизора он наткнулся на розовый транзисторный приемничек с названием Perdio, выведенным серебряным курсивом на корпусе. Еще было слишком рано для музыкальных программ «Радио Люксембурга», да и в любом случае продвинутые обитатели «Бернерс-холла» его не слушали. Там передавали только песни с пластинок крупных записывающих компаний, которые финансировали эту радиостанцию. Думающие люди слушали «Радио Каролина», которая транслировала передачи с корабля, стоявшего на якоре неподалеку от того места, где Оруэлл и Стаур впадали в Северное море. Корабль находился сразу за границей трехмильной зоны[110], и диджеи радиостанции считались перебежчиками, бунтарями, и власти пребывали в панике: как же, часть молодого поколения нации оказалась неподконтрольной государству. Он немного послушал, отвлекшись от своих ощущений, передачу про группу «Холлиз». Он лежал на диване, прижав к уху радиоприемник, потому что его батарейка сдыхала. Его интересовали трехчастные формы гармонии в поп-музыке. Если бы ему хватило запала, он бы мог сочинить что-то и для них. Он мог бы прямо сейчас сесть за пианино. Но он не шевельнулся, а потом запел Клифф Ричард. Ни один находящийся в здравом уме мальчик в школе терпеть не мог ничего, кроме «Погнали!». Он выключил приемник и задремал.

Жаркий день прошел незаметно, как марево, сменившись ранним вечером. Поднявшись наверх и выглянув в окно, он увидел, что миссис Мартин все еще не одолела первый журнал. Рядом с ее шезлонгом теперь стоял низкий столик с чайником. На кухне он съел полуфунтовый кубик чеддера. Про хлеб он не подумал. Надо было прихлопнуть жужжавшую муху. В конце концов, погонявшись за ней, он придавил ее к оконному стеклу скомканной оберткой от чеддера. Он вернулся к пианино, немного поимпровизировал и очень быстро почувствовал раздражение ограниченностью своих навыков. Классическое музыкальное образование оказалось неодолимым препятствием. Он улегся на диван и подумал, что может потратить минуту-другую, чтобы вызвать – «подарить себе», такое выражение он придумал, – оргазм и освободить голову от навязчивых мыслей. Но он ждал Мириам, он не хотел освобождаться от мыслей. Или он мог безнаказанно это сделать? Желая получить ответ на этот вопрос, он поднялся наверх и зашел в ванную, чтобы осмотреть себя в большом зеркале. И кто он такой? Капитан второй команды по регби? Или презренный недоумок-домосед в пижаме? Он не знал.

Скука, испытываемая пятнадцатилетним мальчишкой, может быть столь же утонченной, как португальская золотая филигрань, как спиральная паутина в парке Кариджини[111]. Томительная, изысканная, статичная, словно вышивка, которой, как убеждали себя героини Джейн Остин, надо было заниматься, когда никакая другая работа не была дозволена. Не спеша, тщательно он прибрал на кухне следы беспорядка после жарки яичницы. Кухонные настенные часы остановили свой бег, как и само его существование. Он лежал на диване лицом в потолок, не подавая признаков жизни, потому что ему ничего другого не оставалось, кроме как дожидаться ее. И когда в половине седьмого он услышал урчание движка ее автомобиля и увидел, как она идет по дорожке через сад, и когда она влетела ветерком в дом после трудного дня, крепко обняла его и страстно поцеловала в губы, время внезапно съежилось в исчезающую точку забвения, и когда она, ведя его вверх по лестнице в спальню, спросила, не было ли ему тут одиноко, он ответил:

– Нет, нет, все было прекрасно. Просто прекрасно.

Три дня пролетели, как те несколько часов их первого дня, став для него изощренной пыткой, не оставившей шрамов. Пребывая в состоянии головокружительного восторга, он по утрам целовал ее на прощание и потом вновь весь день упивался сладкой болью ожидания. Волны зноя сменились холодными ветрами с востока, а потом нескончаемыми ливнями. Она стирала и гладила его пижамы. Однажды она поехала в Бери-Сент-Эдмундс на премьеру оратории, сочиненной ее старым приятелем. Потом провела два дня подряд в летней школе. А по вечерам сразу после ее возвращения они занимались любовью и ели приготовленный ею ужин.

За три дня до его дня рождения она устроила праздничный ужин. Потому что в день его шестнадцатилетия, по ее словам, она должна была работать с утра до вечера. Она вернулась раньше обычного. После их обычной встречи он отмокал в ванне, а она хлопотала на кухне. Ему было велено оставаться наверху до тех пор, пока она его не позовет. Он надел свежую пижаму, снова белую, и сел в ожидании ее вызова. Его мысли отличала приятная ясность. Скоро начнутся занятия в школе. Он планировал ходить по вечерам в библиотеку для шестиклассников и за первую неделю семестра осилить непрочитанные книги из списка. Читал он быстро и собирался делать выписки. Мистер Клейтон научил их «проглатывать» книги. Тут главное, решил Роланд, сосредоточиться.

Она тихо произнесла его имя из кухни, словно задавая вопрос, и он спустился к ней. На покрытом скатертью столе стояли две зажженные свечи, шампанское в ведерке со льдом и его любимое блюдо – жареная баранина. Сев за стол, они чокнулись. На ней было красное платье с низким вырезом, а в волосах игривой деталью краснела роза из ее сада, одна из последних примет лета. Она была красива, как никогда. Он не сказал, что никогда раньше не пил шампанского. Оно было как лимонад, только крепче. Она вручила ему подарок – коричневый конверт, перевязанный белой ленточкой. Потом снова подняла бокал, и он взял свой тоже.

– Прежде чем откроешь, запомни. Ты всегда будешь мой.

Он кивнул и сделал большой глоток.

– Потягивай. Это же не газировка.

В конверте лежала пачка бумаг, сцепленных канцелярской скрепкой. Сверху были два билета на поезд в Эдинбург, экспресс, первый класс. На послезавтра. Он перевел на нее недоуменный взгляд, ожидая объяснений.

Она тихо сказала:

– Смотри дальше.

Следующий лист оказался письмом, подтверждающим, что она забронировала номер в отеле «Ройал террас». Они должны были провести там ночь накануне его дня рождения.

– Фантастика, – пробормотал он. Но следующий лист его смутил. Он прочитал его слишком поспешно, увидев, что это какой-то заполненный официальный бланк. Сверху на листе красовался синий геральдический знак. Потом он увидел свое имя, набранное заглавными буквами, и такое же ее. И адрес регистрационного органа.

– Брак? – Его настолько поразила нелепость этого слова, что он расхохотался.

– Разве это не замечательно, милый? – Она наполнила его бокал, внимательно глядя на него с нежной полуулыбкой. Ее широко раскрытые глаза блестели.

Нелепость испарилась. Ее сменил испуг в виде странного ощущения: он как будто падал с большой высоты. У него возникла острая необходимость быть сильным, но он не был уверен, что обладал нужной силой. Или хотел ею обладать. Но она ему была необходима. Час назад они занимались любовью. Лежа в ванне, он насвистывал песню «Битлз» и размышлял, как бы ее улучшить, он даже придумал куда более интересные гармонические решения. Он на мгновение вернулся в мир без Мириам, в мир «проглатываемых» книг. Но сейчас он оказался на границе между двумя мирами, сползая обратно на ее территорию. Как-никак, сейчас было полвосьмого вечера, и он сидел в пижаме. Он снова взглянул на бланк. Целая жизнь ничегонеделания, кроме занятий любовью. Ему предстояло сделать колоссальное усилие над собой, но у него оставались тающие ресурсы ясного, более широкого представления о реальности. Быть ее мужем, принять условия жизни… его родителей! Безумие. Ему надо было воспротивиться до того, как он уговорит себя в том, будто безумие – это дерзкое приключение. Может, так оно и было. Надо хотя бы сделать попытку, и в конце концов в нем заговорил капитан второй команды по регби. Капитан промямлил, но все же произнес эти слова:

– Но мы же не… мы даже это не обсуждали.

Она продолжала улыбаться:

– Что мы должны обсуждать?

– Хотим ли мы оба этого?

Она покачала головой. Ее самоуверенность его напугала. А если он ошибается…

– Роланд, мы так не договаривались.

Она подождала его реакции и, когда он промолчал, сказала:

– Я знаю, что лучше для тебя. И я приняла решение.

Он почувствовал, как внутренне уступает ей. Ему не хотелось выглядеть неблагодарным или испортить торжество. Но разве можно наплевать на свою жизнь ради того, чтобы оставаться учтивым? Он должен был сказать это прямо сейчас – и быстро.

– Я не хочу!

– Что?

– Слишком рано.

– В каком смысле?

– Мне только исполнится шестнадцать.

– Вот почему мы и едем в Шотландию. Там это законно.

– Я не хочу. Я не могу.

Она отодвинула свой стул, встала и, обойдя вокруг стола, подошла и нависла над ним. Ее груди оказались вблизи его лица.

– Думаю, ты поступишь так, как я скажу.

Он помнил этот голос с их первого занятия музыкой. Но, возможно, это все еще была игра, в которую они оба играли. Стоит ему кивнуть, даже слегка, как они сразу поднимутся наверх – и как же он сейчас этого хотел, даже понимая, что может сам себя уничтожить. Когда они лежали вместе в постели, он мог согласиться с чем угодно. Потом, когда туман в его голове рассеется, он станет об этом сожалеть, но будет уже слишком поздно. Надо действовать. Первым делом надо из-под нее выбраться. Когда она находилась так близко, он не мог ни о чем другом думать, и она это прекрасно знала. Он неуклюже поднялся со стула, стараясь не касаться ее тела. Он пересек комнату, так что диван, на котором он лежал целыми днями, оказался между ними. И мог бы послужить ему защитой.

Она не сводила с него глаз:

– Роланд, как ты думаешь, что это все значило?

– Что мы любим друг друга.

– А что значит любовь? К чему она ведет?

Он все еще был уверен, что любой ее вопрос требовал от него обязательного ответа.

И он ответил:

– Она ни к чему не ведет. – В голове вдруг возникла блестящая, когда-то услышанная им мысль. – Это Ding an sich, вещь в себе.

Она печально улыбнулась и покачала головой, поправляя его:

– Нет, мой милый. Это преданность друг другу, обязательство на будущее, на всю жизнь. Вот что такое любовь.

– Не обязательно. – Это был слабый аргумент, но было поздно его сменить.

Она наступала на него со слабой улыбкой на губах. Ему некуда было от нее спрятаться. И, приближаясь, она проговорила:

– Иди ко мне. Не будем спорить. Я хочу тебя поцеловать.

Он шагнул к ней, и они поцеловались. Одновременно она схватила его через тонкую пижамную ткань. Она тотчас почувствовала, как он набряк и отвердел в ее ладони. Он отшатнулся, грубовато оттолкнул ее и встал позади обеденного стола.

Нетронутая баранина остывала.

Она указала пальцем на его промежность:

– Посмотри на себя. О чем это говорит?

– Это говорит о том, что я тебя люблю и что я не хочу жениться.

Ему понравился свой ответ.

Они замолчали. Выражение ее лица не изменилось, но по прошлому опыту он знал: сейчас что-то произойдет, и ему лучше быть готовым ко всему. Но, как всегда, она его удивила. Она сняла со спинки кресла сумочку, с которой ездила в Олдбург, и, нагнувшись над ней, стала рыться в лежавших там нотах. Когда она выпрямилась, он заметил, что ее щеки раскраснелись. К своему ужасу, еще он заметил в ее глазах слезы. Но ее голос был четкий и ровный:

– Хорошо. Очень жаль. Остаток жизни ты проведешь в поисках того, что у тебя было в этом доме. Это предсказание, а не проклятие. Потому что я не желаю тебе зла. В любви главное случайность и удача. Тебе повезло в одиннадцать лет встретить нужного тебе человека. Тогда ты был слишком мал, чтобы это понять, но я это поняла. Я могла бы ждать свою половинку еще дольше, но появился ты, и было очевидно, зачем. Мне следовало сразу отослать тебя прочь, но я хотела тебя так же сильно, как ты меня. Я строила для нас большие планы. Ты был бы от них в восторге. Но ты ретируешься, и мне очень жаль. Уходи. Забирай свое барахло и никогда больше не возвращайся.

Она швырнула ключ от сарая ему под ноги. Когда он попытался было протестовать, она повысила голос, но не до крика:

– Ты слышишь меня? Убирайся!

Покуда она его отчитывала и он слышал нотки гнева в ее голосе, у него, что оказалось сейчас более чем уместно, прошло сексуальное возбуждение. Он нагнулся, поднял с пола ключ и, побуждаемый привычной учтивостью и чувством благодарности к ней, забрал со стола свой подарок ко дню рождения – конверт и бумаги. Не глядя в ее сторону, он вышел через кухню в сад. Снаружи еще было достаточно светло, и дождь лил не переставая. Он прошлепал босиком по залитой дождем лужайке к двери сарая. Чтобы повернуть ключ, ему понадобились обе руки. Его чемодан не был заперт. Одежда, в которой он сюда приехал, лежала сверху. Стоя в дверном проеме, он торопливо оделся. Его наличные, драгоценная пачка банкнот, так и лежали в заднем кармане джинсов. Пижаму он свернул в комок и выбросил из сарая на траву. Последнее «прости». Утром пижама будет насквозь мокрая. Ей будет неприятно нести ее обратно в дом, прочь с глаз миссис Мартин. Он сунул конверт в чемодан, закрыл крышку, поднял чемодан за один край, поволок его по саду, свернул за угол, пересек лужайку перед коттеджем и вытолкнул из калитки на дорогу. Он отправлял чемодан грузовой почтой и знал, что он весит больше двадцати килограммов, и такой вес он вполне бы осилил, но чемодан был очень громоздкий и нести его было неудобно. Он двинулся по дороге к пабу. Обочина заросла травой, и чемодан легко скользил по травяному покрытию. Около автостоянки перед пабом стоял телефон-автомат, но у него не было мелочи, только однофунтовые купюры. Тогда он вошел в паб и заказал полпинты биттера. Выдыхаемый десятками чужих легких сигаретный дым, которым был пропитан влажный воздух, мало того, что казался помоечно вонючим, так еще и действовал на него удушающе, и он был рад поскорее выйти на свежий воздух.

В деревушке Холбрук была служба такси, которую держал один водитель. Он туда дозвонился и сделал заказ, после чего ждал его на обочине со своим чемоданом. Дождь не перестал, но ему было все равно – он слишком много времени провел взаперти. Время от времени он скользил взглядом по дороге и глядел на ее коттедж вдалеке. Он уже ощущал первые уколы сожаления. Если бы она сейчас вышла на дорогу искать его и была бы достаточно убедительна, он вполне мог бы отправиться с ней вместе домой и испытать судьбу. Но, похоже, ненастье в тот вечер удерживало всех в четырех стенах, да и через десять минут за ним приехало такси.

Он попросил довезти его до ипсвичского железнодорожного вокзала. Помогая таксисту взвалить чемодан на заднее сиденье, он не имел ни малейшего понятия, куда отправиться. Но когда они съехали со склона холма и, миновав фрестонскую водонапорную башню, в сумерках помчались вдоль поймы реки, его осенило. Надо положить в полиэтиленовую сумку смену одежды и книги, сдать чемодан в камеру хранения, а самому снять номер в привокзальном отеле. С виду тот отель был обшарпанный и дешевый. Он там затаится, прочитает все книги из списка и в первый же учебный день появится в школе, отлично подготовившись к шестому классу. Но этот план рухнул, как только он встал на мостовой, глядя вслед уезжавшему такси. Недавно прибыл лондонский поезд, и мимо него потекла река людей, движение на шоссе было необычно интенсивным, откуда-то доносилась едва слышная поп-музыкальная мелодия. И всеобщая суета придала ему сил. Он снова окунулся в реальный мир. И ему стало яснее ясного, что надо делать. В прошлый раз, когда она его прогнала, ей удалось вернуть его в считаные дни. Торопливое письмецо с вызовом без лишних объяснений, доставленное ему мальчонкой с мышиным личиком, которого, между прочим, звали Томас Кротки. И уже на следующий день Роланд бешено крутил педали своего велика, мчась к ее коттеджу, чтобы успеть доставить себя ей к обеду. И если бы такое случилось снова, она бы опять истребовала бы его назад. Он не мог ей противостоять. И у него был единственный способ получить свободу.

Ему надо было действовать быстро, прежде чем он смог бы передумать. Добродушный паренек его возраста помог донести чемодан до билетной кассы. Он с гордостью выговорил свой заказ: полный взрослый билет в один конец. Носильщик отвез его багаж на тележке к грузовому вагону. Роланд дал ему на чай два шиллинга и шестипенсовик. Возможно, переборщил, но это же была его новая жизнь, и в этой жизни он всем командовал. До отправления поезда он успел купить газету. По дороге в Лондон он читал статью о приготовлениях к торжественному открытию нового моста в Эдинбурге, городе, которого он так счастливо избежал. Он приехал в Лондон слишком поздно, чтобы сделать пересадку. На станции «Ливерпуль-стрит» он нашел отель еще более убогий, чем на вокзале в Ипсвиче. Он никогда еще не останавливался в отеле. Но возникшее у него при регистрации чувство подтвердило, что он поступает правильно. На следующее утро, перед тем как отправиться на такси через весь город до вокзала Ватерлоо, он позвонил сестре.

Она встречала его на перроне вокзала Фарнборо. Ее машинка была той же модели, что и у Мириам, так что он знал, как втиснуть в нее чемодан. Сьюзен ничуть не удивилась тому, что его планы изменились. По версии Роланда, он, как она и их брат Генри, как их родители и их родители, только выиграет от того, что ограничится тем обязательным минимумом образования, какого от них требует правительство. Он был сыт по горло уроками, упражнениями и расписаниями занятий. Она притормозила перед конторой его прежней работы и подождала, пока он ходил пешком к участку, где мистер Херон руководил рытьем канав. Судя по грязи на его башмаках и куртке и поту на его лице, ему явно не хватало рабочих рук. «Дедуля», казалось, еще больше усох. Но Роланд уже не ведал страха. Он попросил выплатить ему долг по жалованью и предложил – не попросил, – чтобы его снова взяли на работу. Когда тот кивнул, Роланд изложил свои условия. Он мог работать быстрее и лучше, чем сорокалетние курильщики. Поэтому ему следует платить по полной взрослой ставке, а иначе он предложит свои услуги в другом месте. Отворачиваясь от него, мистер Херон нехотя пожал плечами в знак согласия.

Вынеся чемодан из машины и подняв наверх в спальню, Роланд и Сьюзен выпили чаю и порешили, что он будет ей платить за постой по четыре фунта в неделю. В конце недели снова установилась чудесная погода, и он помог сестре в саду. Потом, покуда она разводила костер, он вернулся в дом и вынес свои книги. Камю, Гёте, Расин, Остен, Манн и остальные. Он бросал их одну за другой в огонь. Ему было приятно сознавать, что «Все для любви» сгорела быстрее других книг. Впрочем, и прочие огонь пожрал с такой же жадностью. Он написал родителям о своем решении, убедив их, что будет получать очень хорошие деньги. На следующей неделе пришли взволнованные письма из школы – от мистера Клейтона и мистера Брамли. Через день пришло письмо от мистера Клэра, убеждавшего его вернуться и продолжить «жизненно необходимые упражнения» с мисс Корнелл. «У тебя невероятный талант. Роланд, его можно пестовать у нас – и бесплатно!» Он проигнорировал все эти письма. Он уже был загружен по полной программе, работая сверхурочно, на полторы ставки, и к тому же познакомился в олдершотском пабе с милой и обаятельной девушкой-итальянкой Франческой.

8

К середине 1995 года Роланд растратил почти все свои сбережения, хотя его вряд ли можно было назвать нищим. Алиса переводила ему государственное пособие на ребенка, которое помогало ей оставаться на плаву, пока она писала «Путешествие». Еженедельное содержание в размере 7,25 фунта, за которые самоотверженно сражались политические активисты и которое теперь выплачивалось правительством всем британским матерям без исключения, богатым и бедным, переводилось из ее лондонского банка в ее германский банк, а оттуда в его лондонский банк. Кроме того, она каждый месяц добавляла целых 250 фунтов на содержание Лоуренса. Через Рюдигера она сообщила Роланду, что готова переводить и больше, если он этого хотел. Он не хотел. Ему хватало денег на еду и выпивку, почти хватало на покупку сыну одежды и его школьные поездки. Ремонт, отпуск за границей, машина, подарки не по особым случаям и настройщик пианино выпали из списка обязательных трат. Просрочка банку достигла суммы в четыре тысячи фунтов. Он не мог позволить себе ввязываться в процедуру компенсации денежных средств социальными службами и присоединяться к армии просителей, сутками просиживавших на стальных скамейках, привинченных к полу. Два года им с Лоуренсом вполне хватало на безбедную жизнь после уплаты налогов по новой сниженной ставке. Их неполная семья не бедствовала благодаря тому, что Роланду удавалось применять опыт своих прежних работ фрилансером. Он немного подрабатывал журналистом, был тренером по теннису семь часов в неделю, тапером в ресторане роскошного отеля в Мейфэре[112]. Как же он мог быть бедным, если они с Лоуренсом жили на его доход, который был выше среднего по стране? Ведь, как он прочитал где-то, бедность – понятие не абсолютное, а относительное, и его знакомые, многие из которых окончили колледж, преуспели в разных профессиях, в науке, на телевидении, в печатных СМИ. Одна пара, члены организации «Евангелисты за цифровое будущее», открыла интернет-кафе в Фицровии. И сейчас процветала.

Сравнительно недавно появился интересный термин, который ему нравился и несколько его утешал. Социальный капитал. Можно ли ему жаловаться, коль скоро он собирался жениться? Если у него есть чудесный пытливый сынишка, друзья, музыка, книги и здоровье и его сыну не грозили ни оспа или полиомиелит, ни снайперы в горах близ Сараево? И все же он предпочел бы иметь вдобавок к социальному капиталу просто капитал, и если его жизни не угрожала никакая опасность, то она была слишком безопасная. В те дни он редко покидал Лондон. А чем занимались представители его поколения? Он не покинул дом, чтобы привлечь внимание общественности к осаде Сараево и зверствам войны, как это сделала отважная Сьюзен Зонтаг, поставив «В ожидании Годо» в Национальном театре Сербии[113].

Они с Дафной решили съехаться. Все четыре ребенка прыгали от радости. Питер, перебравшийся в Борнмут в запущенную квартирку на побережье, где он теперь жил с новой подругой, не возражал, что Роланд будет жить с его брошенной женой. Роланд подозревал, что Питер иногда поднимал руку на Дафну, но та не хотела об этом говорить. Оказалось, что они с Питером, в годы юности взбунтовавшись против условностей общества, не были формально женаты. Что бы между ними ни произошло, буря, спровоцировавшая их расставание, уже давно стихла. От этого снаряда Роланду и Алисе удалось увернуться. Он просто подписал подготовленные немецким и английским юристами документы, которые оплатила Алиса. Теперь, когда он соединился с Дафной, план дальнейших действий был ясен. Найти большой дом с садом, где Лоуренс, его лучший друг Джеральд и обе девчонки, Грета и Нэнси, были бы счастливы и чувствовали полную свободу. Роланд рассчитывал на организаторские таланты Дафны. Они долгое время доверяли друг другу свои секреты, теперь стали любовниками. Начало их отношений было чудесным, потом наступило недолгое охлаждение, и вот снова все было хорошо. Или вполне хорошо. Но он наконец осознал, что свободы нет нигде за пределами оборонительных насыпей вокруг лагеря Гурджи и что после умопомрачительного оргазма его вовсе не обязательно ждет новый, куда лучше прежнего.

До пятидесятилетнего юбилея ему оставалось чуть больше трех лет. Тем, кого он учил играть в теннис, было за тридцать, и в основном они вполне прилично владели ракеткой и обожали «гасить» мяч. Проведя по многу часов на корте, он замечал, как у него начинали ныть бедра и правое плечо пронзали, как будто удар током, болевые спазмы. Он проверил сердце, у него выявилась небольшая аритмия, но ничего серьезного. По совету врача он согласился на обследование полости толстой кишки на предмет полипов – и пока никаких признаков не обнаружили. Процедура колоноскопии была, прямо сказать, унизительной, но ему дали таблетку фентанила, напомнившую ему старые добрые деньки. Впервые в жизни серьезно задумавшись о своем здоровье и о неизбежном дряхлении, он укрепился в убеждении, что пришла пора по-другому организовать свое существование. Ему было поздно ехать в Сараево. Возникшее в его воображении будущее выглядело солидным, безопасным, благоприятным, упорядоченным, и наконец он, после многих проволочек и возражений, готов был в него шагнуть.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как они с энтузиазмом решили съехаться. Но Дафна работала по пятьдесят четыре часа в неделю и воспитывала троих детей. У нее часто менялись няни. Рынок жилья, увы, съеживался. Ее небольшая жилищная компания не могла удовлетворить гигантский спрос на недорогие съемные дома в Лондоне. Рабочие часы Роланда размазывались на весь день, но в половине четвертого он, как штык, должен был стоять у ворот начальной школы. За полгода они рассмотрели одиннадцать вариантов, но все предложенные им дома или оказывались лачугами, или сдавались по неподъемной цене, или были тем и другим. Пока что они обитали в двух домишках в Клэпхеме.

«Эпиталамиум кардз» не потерпела крах – ее продали крупному концерну за сумму, которую Роланд так и не узнал. Скоро он должен был получить все, что компания ему задолжала, уклончиво успокаивал его Оливер Морган на протяжении четырех лет. Нужно было только утрясти кое-какие юридические и финансовые проблемы. Ему не о чем беспокоиться – ведь капитализация его доли все это время росла. А его переработанные стихи по случаю дней рождения и поминок теперь продавались повсеместно корпорацией куда более крупной, чем «Холлмарк». Давным-давно, в школе, он начал читать одну книгу из обязательного списка – «Гаврского нотариуса» Жоржа Дюамеля, но ему хватило и нескольких страниц, чтобы уловить основную идею. Нуждающаяся семья ждет большое наследство. Вот-вот им на голову должно упасть несметное богатство. Но несбывшаяся надежда медленно уничтожала бедняков. Деньги так и не поступили. Или, может быть, поступили. Он прочитал не слишком много, чтобы это узнать. Но сюжет был поучительный.

Он по несколько недель даже не вспоминал об этом долге. Он был слишком занят и полагал, что обладает большей стойкостью, чем семья из Гавра. Но иногда, просыпаясь задолго до рассвета, бессонными часами пытался найти причину задержки. И ему на ум приходили ободряющие слова Моргана из их последнего по времени разговора. Роланд, будь терпеливым. Верь мне. Лежа в темноте на спине, он словно был зрителем разворачивавшихся драм – сочиненных и разыгранных неизвестно кем. Он не был виноват в том, что какие-то нанятые бандюганы из Ист-Энда выволокли Оливера Моргана из его машины и отвезли на заброшенный беконный завод в Ипсвиче, где вскоре он и какие-то шишки из «Крейзикардз инкорпорейтед», голые, болтались вверх ногами на цепях с крючьями, вонзившимися им в лодыжки, и эти цепи свисали с конвейерной ленты, которая двигалась вместе с ними к стальным дверям гигантской доменной печи. При их приближении двери распахивались, и из печи с ревом вырывался язык белого пламени, вздымавшийся на шестиметровую высоту. Узники извивались на своих цепях и визжали, как свиньи, моля о пощаде. Все было похоже на то, что Оливер окажется в печи первым. Настала пора Роланду вмешаться, остановить конвейер. Он говорил на ухо висевшему вниз головой Оливеру. Он выдвигал некоторые условия. Как скоро деньги окажутся у него в руках? Но теперь ему стало жарко лежать на смятой простыне, а шумно бившееся сердце не давало ему уснуть.

В первые дни, когда старинные друзья стали любовниками, Дафна изложила ему свою теорию порядка в доме. Центром современного дома являлась не большая гостиная, не малая гостиная и не кабинет отца семейства. Им была кухня, а сердцем кухни – стол. За этим столом дети обучались азам приличных манер, включая неписаные правила беседы, поведения в обществе, за столом дети все время упражнялись в ритмах и ритуалах приема пищи и начинали воспринимать как нечто само собой разумеющееся свои простейшие обязанности, например, помогая убирать посуду со стола. Здесь была открытая площадка, вокруг которой собирались друзья побеседовать и выпить, покуда хозяйка была занята приготовлением ужина. Но почему-то за твоим столом, упрекнула она его, все вынуждены тесниться, сдвигаясь к одному краю, потому что почти все пространство стола занимает гора мусора. А ведь под этой жуткой горой скрывается уютная сосновая столешница. Очисти стол, и ты увидишь, как это благотворно скажется на всем облике дома. На расчистку стола у него ушло два выходных. Большую часть горы мусора он выбросил, остальное рассовал по дому. Она была не права, никакого благотворного воздействия на облик комнат это не оказало, но вид кухни существенно улучшился. Как новообращенный адепт домашнего порядка, Роланд прилагал немало усилий, чтобы содержать стол в чистоте. Стол превратился в своего рода домашний очаг. Даже Лоуренс это приметил.

Вокруг этого стола в течение всего 1995 года не раз собирались друзья. За ним одновременно могли втиснуться десять человек. В те дни, когда Дафна работала не допоздна, она заезжала в полдесятого. Ее девчонки занимали свободную комнату Роланда, а Джеральд подселялся к Лоуренсу. Роланд обладал скромными кулинарными навыками и амбициями. Собственно, у него было одно меню: бараньи отбивные, жареная картошка, зеленый салат. Чтобы накормить ужином десятерых, он мог бы пожарить сорок отбивных. Они мало влияли на сумму его задолженности перед банком. Вино приносили с собой гости. Они представляли собой непостоянную, разношерстную группу. Многие работали в государственном секторе – учителями, чиновниками, врачами. Джо Коппингер приходил с Софией – врачом, на которой собирался жениться. Были среди гостей изготовитель виолончелей, владелец несетевого книжного магазинчика, строитель и профессиональный игрок в бридж. Их средний возраст составлял сорок пять лет. Большинство из них имели детей, никто не был богат, хотя все зарабатывали куда больше Роланда. Большинство было по уши в ипотеке, многие женаты вторым браком, с запутанными семейными проблемами и непростым рабочим графиком. Из-за чего многих было трудно собрать в один день. Ну и тут наблюдалась причудливая расовая и этническая мешанина. Две школьные учительницы были потомками уроженцев Карибских островов. Игрок в бридж имел японские корни. Иногда за этим столом появлялись американцы, французы и немцы. Две женщины, Мирей и Кэрол, бывшие любовницы Роланда, приходили со своими мужьями, один из которых оказался бразильцем. Были тут и те, с кем Роланд свел знакомство на теннисном корте. Эти компании пересекались с другими компаниями, посещавшими другие дома, где подавали более изысканные блюда. Но в любом случае оказывалось, что половина приглашенных были знакомы друг с другом.

Все они были еще достаточно молоды, чтобы тема старения в их разговорах оставалась предметом шуток. И им казалось необъяснимым парадоксом, что, как им только сейчас стало ясно, они были старше многих старших офицеров полиции, старше своих лечащих врачей, старше директоров школ, где учились их дети – и, более того, старше нынешнего лидера оппозиции. Близкой, все более живо обсуждавшейся темой был уход за престарелыми родителями. Эти взрослые дети достигли того момента в жизни, когда родителям пришла пора увядать и чахнуть. Утрата мобильности, периоды прояснения и помутнения разума, работавшего как коротковолновый приемник, то ловивший, то терявший нужную волну, ручейки мелких недомоганий, вливавшихся в широкую реку, – эта тема их застольных бесед была безбрежна и порой лишена всякой шутливости. Бытовые комедии ошибок могли взывать у них улыбку, когда плохо соображавший родитель переселялся в большую семью, жившую в слишком тесном доме, где постоянно шумели дети и никто из занятых домочадцев не мог уследить, как старик, оставшийся один без присмотра, по ошибке скармливал кошке семейный ужин.

Беседа касалась транспортных сложностей, вины и печали, связанных с перевозкой родителя из семейного дома в дом престарелых. Одна знакомая призналась, что точно так же терпеть не может свою престарелую мать, как и та не может терпеть ее. Но она не ожидала, что будет настолько сильно переживать, отправив мать «подальше». Говорили о смерти, а это тема была бесконечной. Все они не могли обойти вниманием свое не столь уж отдаленное пятидесятилетие и понимали, что, по существу, обсуждают собственное грядущее увядание. Кто-то уже задумывался об операции на коленном суставе и удалении катаракты или начинал забывать имена знакомых. Так что у них были вполне эгоистические резоны доброго отношения к старикам.

Кроме того, они смотрели на грядущую старость с оптимизмом, притом что лет через двадцать пять они об этом вспомнят с трудом. По политическим взглядам все они занимали позицию чуть левее центра. Революционерам здесь было не место. И они немного тяготились схожестью своих взглядов. Многое из того, что они предсказывали накануне падения Стены, свершилось. Германия объединилась, Советский Союз исчез. Уже восемь стран бывшей восточноевропейской империи хотели вступить в Европейский союз, и еще две могли последовать их примеру. Военные расходы сократились, хотя ядерное оружие осталось. По единодушному мнению ученых умов, демократии никогда не вторгались в другие страны, и во время застолий это мнение охотно цитировалось. После многих веков войн, разрушений и зверств Европа наконец-то обрела вечный мир. Сначала диктатуры в Испании и Португалии в семидесятые, а теперь и все прочие зажили в условиях открытости и будущего процветания. В Белом доме сегодня сидел демократ. Билл Клинтон намеревался завершить благодатную реформу системы социального обеспечения и медицинского страхования детей. Его администрация рапортовала о бюджетном профиците, что давало ему отличные перспективы для переизбрания на второй срок.

Результаты недавно прошедших довыборов в стране предсказывали, что британский коллега американского президента, новый лидер лейбористов Тони Блэр, сметет обессиленное внутренними конфликтами и критиковавшееся всеми кому не лень правительство тори во главе с премьер-министром Джоном Мейджором. Некоторые из участников застолий были связаны с различными лейбористскими группами, участвовавшими в выработке партийной политики. Консерваторы находились у власти шестнадцать лет. Лейбористы снова могли победить на выборах. За столом на кухне у Роланда, как и в других домах, собиравшиеся в разных комбинациях компании подробно обсуждали и приветствовали «третий путь». Равенство, всегда недостижимое и несовместимое со свободой, следовало заменить социальной справедливостью – равенством возможностей. Старую лейбористскую мечту о национализации всех крупных отраслей, которую никто уже не воспринимал всерьез, следовало выбросить на свалку истории. Банк Англии должен стать независимым и быть вне политики. «Жесткая борьба с преступностью, жесткая борьба с причинами преступности»[114] – никакой избиратель, ни левый, ни правый, не мог бы поспорить с таким лозунгом. Образование и здравоохранение окажутся в центре внимания нового правительства. Права человека в Британии должны быть узаконены. Установить минимальный размер оплаты труда. Бесплатные ясли и сады для детей в возрасте до четырех лет. А креативная энергия должным образом регулируемого капитализма станет движущей силой и обеспечит финансирование всех этих программ. Парламент со строго ограниченным сроком полномочий. Мир в Северной Ирландии. Ассамблея Уэльса. Парламент Шотландии[115]. Обучение на протяжении всей жизни[116]. Национальная сеть образования в интернете. Право свободных прогулок по сельской местности. Присоединение к Европейской социальной хартии. Принятие закона о свободе информации. И все это ожидалось в обозримом будущем. Вечерние беседы были долгими, настроение у всех приподнятое. Как-то, уходя от него в два часа ночи, одна гостья сказала: «Все, что я услышала, не только было разумно. Я словно прошла очищение».

Иногда цитадель их взглядов давала трещину. Фракция гостей, находившихся под влиянием социолога Энтони Гидденса, настаивала, что коммерция, рынок не смогут обеспечить социальное равенство до тех пор, пока не расчистить финансовый сектор и не заставить его работать на принципах социальной ответственности. Кому-то эта идея казалась утопией. Кому-то – отговоркой и чушью. Однажды вечером, сев за дальний конец стола, чтобы следить за жарившимися отбивными, Роланд утерял нити общей беседы. Накануне он после бессонной ночи весь день пробегал по магазинам, потом в спешке прибирался в доме и готовил ужин. И теперь с удовольствием спокойно сидел, отвлекшись от политической дискуссии. Днем он прочитал стихотворение Китса «Ода Психее», которое ему давно советовала почитать бывшая теща. Несмотря на его усталость, оно ввергло Роланда в безмятежное состояние.

Кто-то из участников застольной беседы предложил остановиться на одной проблеме – целях реформ. Все одобрили. Группа, работавшая над выработкой политики партии, недавно завершила доклад. Если лейбористы придут к власти, государственный сектор станет более эффективным и гуманным, поскольку перед ним четко поставят определенные задачи. И беспокойство за возможный провал повысит производительность. А достижение поставленных целей повысит моральный дух общества. И будут удовлетворены общественные интересы. Итак, цели для развития и роста. Операции по удалению аппендикса, маммография, профессиональное обучение, допуск этнических меньшинств в национальные парки, квота на поступление в университет для детей из неблагополучных семей, внедрение уровней грамотности для детей семи, десяти и четырнадцати лет, решение проблемы преступности, судебное преследование и тюремное заключение для насильников, борьба с безработицей. Теперь цели для снижения. Бездомные, самоубийства, шизофреники, загрязнение воздуха, время ожидания приезда служб по борьбе с чрезвычайными ситуациями, одинокие старики, детская смертность, уровень детской бедности, численность школьных классов, грабеж на улицах, дорожно-транспортные происшествия. Четкие задачи. Во имя подконтрольности этих программ их успехи и провалы будут вынесены на суд общества для оценки.

Роланд мысленно удалялся от стола – ощущение было такое, что он воспарял, – впав в состояние довольного умиротворения. Он словно взирал на стол с высоты. За ним сидели серьезные мужчины и женщины. Умные, трудолюбивые, мечтавшие о социальной справедливости. Если бы они обладали какими-то привилегиями, то не раздумывая поделились бы ими с другими. И весь мир – эти мысли ему навеяло его состояние – был полон таких людей. Все хорошо. Он вспомнил себя в возрасте Лоуренса, как на его глазах две кареты «Скорой помощи» увозили пострадавших в дорожной аварии, а он скрывал слезы радости от этого откровения: какими хорошими, оказывается, были в глубине души люди и каким продуманным оказалось мироустройство. Его отец действовал героически. Это было ясно – тогда и сейчас. Любую проблему можно было решить. Даже проблему воюющих Балкан, даже проблему Северной Ирландии. Роланд унесся в мыслях еще дальше. Теперь он окончательно утратил чувство реальности и был настроен на сентиментальный лад. «Зефирный» – так он это называл. Как будто кто-то накапал ему в стакан с коктейлем психотропного вещества. И по мере того как обволакивавшие его голоса звучали все громче, он погружался все глубже в сладкую пористую массу одурманенного состояния и, уже махнув рукой на тщетные попытки объяснить, что с ним происходит, ощущал лишь удовольствие от самого факта своего существования. Какая же это удача – просто быть, обладать разумом – этим активом, который никогда не записывали в колонку «кредит» в бухгалтерском реестре социального капитала. Он вспомнил строку из «Оды к Психее»: «вся в вьющихся стеблях шпалера исправного ума». Для кого-то это была привилегия, но не для Роланда – хоть денег у него было с гулькин нос, его ум все еще исправно работал. Пускай и размягченный, как зефир. Но затейливый, как густой узор вьющихся стеблей роз на садовой шпалере.

И в этот момент он выпал из своей грезы, наполнил бокал и подключился к беседе, которая, к сожалению, начала затухать. У роз имеются шипы. Бездушный ритуал момента предусматривал славословия по поводу великих трудов Джона Мейджора, премьер-министра, добропорядочного, всеми оплеванного человека, который стал жертвой, с одной стороны, оравы чудаков из числа парламентских правых, намеревавшихся осуществить фантастический проект по отделению Британии от Европы, а с другой стороны, однопартийцев, этих мелких греховодников, к всеобщей потехе уличенных в своих похождениях в тот самый момент, когда – так это было представлено в прессе – премьер призывал нацию к умеренности и уважению непорочных семейных ценностей[117].

* * *

Через несколько месяцев, в сентябрьскую субботу, спустя три дня после своего десятого дня рождения, Лоуренс сидел за этим расчищенным столом, и перед ним лежали ножницы, газетные вырезки, клей и альбом большого формата, который он попросил себе в подарок. Дафна была на работе. Ее дети – в Борнмуте у отца и его двадцатичетырехлетней подруги Анджелы, с которой они виделись впервые. Роланд сидел за столом напротив Лоуренса. В последние дни они проводили наедине друг с другом меньше времени, чем раньше. Роланд задумчиво изучал лицо сына и, угадывая в нем черты Алисы, почувствовал, как в нем проснулась старая любовь или смутное воспоминание о любви. Он мог почти ясно вспомнить, каково это было – любить ее. Ее бледность, огромные темные глаза, прямой нос и эта ее привычка отводить взгляд прежде, чем она начинала говорить. А потом постарался увидеть, что же получилось из того, что оба родителя передали будущему сыну той ночью в Либенау, когда, стараясь не шуметь, единственный раз занялись любовью, что стало для Лоуренса его собственными чертами. Неуклюжая голова, казавшаяся несоразмерно большой на узеньких плечиках, и когда мальчик с чем-то соглашался, то не кивал ею, а как-то качал из стороны в сторону. Губы имели форму классического лука Купидона. Как сказала Дафна, когда-нибудь девушка, поцеловавшая этого мальчика, умрет от удовольствия. Он снова поглядел на голову, полную разных мыслей, по большей части невысказанных. Его всегда захлестывала волна радости, когда Лоуренс тихо подкрадывался к нему, брал за руку и делился каким-то сокровенным соображением, которому, он знал, предшествовали долгие размышления и поиски информации.

Пять лет назад он с Лоуренсом гостил у знакомых в их загородном коттедже. Их дочке Ширли было пять, столько же, сколько и Лоуренсу. Были там и дети постарше. А двоим самым младшим предложили поиграть вместе, мотивировав тем, что они подходили друг другу. Для них устроили поездку на пони, они сели в повозку рядом с возницей и по очереди брали вожжи. Вечером их искупали в одной ванне, а потом уложили спать в одной спальне. А в начале четвертого утра Роланда разбудил осторожный тычок в плечо. У его кровати стоял Лоуренс, чей силуэт темнел на фоне залитой лунным светом стены.

– Не можешь заснуть, милый?

– Не могу.

– Что случилось?

Большая голова мотнулась вперед, и мальчик заговорил, глядя в пол:

– Я не думаю, что Ширли мне подходит.

– Ну и ладно. Тебе же не надо на ней жениться.

Молчание.

– А… ну, хорошо.

Когда Роланд отнес сынишку в кровать, тот уже спал.

Следующим вечером взрослые и дети стояли вместе в саду и наблюдали, как луна восходит над грядой дубов и ясеней. Когда она стыдливо выглянула из-за самых высоких веток, Лоуренс, желая завязать разговор, схватил хозяина дома за локоть и сделал торжественное заявление, вошедшее потом в семейные анналы:

– А вы знаете, что в нашей стране тоже есть луна?

Десятый день рождения, о котором Лоуренс говорил ежедневно на протяжении многих месяцев, имел для него огромное значение. Не только потому, что наконец его возраст будет выражаться двузначным числом, но и еще по одной причине. Для него он ассоциировался со взрослостью. По всей кухне были разбросаны мальчиковые подарки. От Дафны и ее детей – роликовые коньки и снаряжение для уличного хоккея. А еще, по его просьбе, введение в математику для взрослых, двухтомная энциклопедия – тоже для взрослых – и альбом для газетных вырезок. Какое-то время назад отвечая на очередные вопросы Лоуренса о его маме, Роланд показал ему папку с вырезками газетных и журнальных рецензий, которую ему все эти годы присылал Рюдигер. Возможно, он совершил ошибку. Но сын испытал невероятную гордость. Он долго разглядывал ее фотографии. Его поразила ее слава.

– Она такая же знаменитая, как… «Оазис»?[118]

– Нет, писательская слава гораздо меньше значит. Но это в любом случае слава, и она куда важнее.

– Это ты так думаешь.

– Да, думаю. Но ты прав. Многие люди со мной не согласятся.

Большая голова медленно покачивалась, словно в такт его размышлениям.

– Думаю, ты прав. Куда важнее. – И затем последовал обычный вопрос: – А почему она не приезжает и не видится со мной?

– Ты мог бы ей написать. Я не знаю, где она живет, но я знаком с человеком, который это знает.

– Думаю, Oma знает, где она.

– Возможно.

Его письмо, которое он сочинял многими вечерами после школы, растянулось на десять страниц, исписанных забавным почерком с округлыми завитушками. Он описывал свою школу, своих друзей, свой дом, свою спальню и последние каникулы, проведенные на взморье в Саффолке. В самом конце он сообщал, что любит ее, и даже выдал ей свою самую заветную тайну – что еще он любит математику. Роланд был уверен, что Джейн не отошлет это письмо дочери. Он сделал на конверте пометку persönlich[119] и отправил его Рюдигеру с пояснительной запиской. Прошло два месяца – никакого ответа не последовало. Роланд не удивился. После их случайной встречи в Берлине он трижды писал ей, ни разу не получив ответа, уговаривая связаться с Лоуренсом. Он даже побеседовал с Рюдигером, когда тот приезжал в Лондон. Они встретились в баре его отеля около Грин-парка. Издатель выразил ему свое сочувствие и понимание, но твердо заявил, что профессиональные принципы не позволяли ему вмешиваться в частную жизнь его авторов.

– Она не хочет об этом говорить!

Но Лоуренс не оставлял попыток. Он вознамерился составить «Книгу об Алисе Эберхардт» – такая надпись, выведенная золотым карандашом, теперь красовалась на обложке альбома. Он объяснил, что все вырезки должны быть скомпонованы в хронологическом порядке, сначала на английском языке, потом на немецком. Рядом с альбомом он выложил в одну линию ножницы, клей-карандаш, маркер и влажную тряпочку. Он рылся в папке с вырезками, пока не наткнулся на английскую рецензию «Путешествия». Она уместилась в одной колонке, которую он вырезал и наклеил на первую страницу. Выглядело все аккуратно.

Он оказался прав насчет его бабушки. После публикации первого романа Алиса и мать помирились. Джейн получила от нее указание ни в коем случае не давать Роланду адрес дочери. Это его разозлило, и во время их очередного приезда, после того как Лоуренс был уложен в кровать, между ними возникла перепалка. Он сказал, что ее долг перед внуком – помочь ему связаться с матерью. Джейн ответила, что Роланду не понять всех сложностей жизни. И семейной, и литературной. Он вообще читал «Путешествие»? Он счел ниже своего достоинства отвечать. После чего она убедила себя, что он просто ревновал к успеху Алисы, чтобы утруждаться прочтением ее потрясающей книги. Как он мелок! Потом все как-то утряслось, но пока что они не разговаривали и не переписывались. Вполне ожидаемо она не позвала его на похороны Генриха. Ведь мстительный зять наверняка приехал бы с Лоуренсом, чтобы смутить Алису.

Он обсудил эту ситуацию с Дафной. Ее мнение всегда оставалось неизменным.

– Да будь она хоть вторым Шекспиром, господи ты боже мой! Но она должна написать своему сыну.

И два вечера назад:

– Ей надо дать хороший поджопник!

Новая женщина хотела вытравить дух прежней? Нет, дело было не только в этом. Но в гневных выплесках Дафны просматривалась определенная симметрия. Не так давно она называла Питера не иначе как «долболобом» – словом, которое ей явно доставляло удовольствие.

Дафна, может быть, и была права насчет символического удара Алисе под зад, но это ничем помочь не могло, не уставал уверять ее Роланд. Его обида на бывшую жену оказалась загнана в подвал его мыслей, где вступила в противоборство с его восхищением ее прозой. Совсем другое дело – Лоуренс. Тут дело было сложнее. Он наконец узнал главное: мама знаменита и живет не так-то и далеко, в знакомой ему Германии, но не хочет с ним знаться. И что же делать? Наверное, все же было ошибкой показывать сыну все эти рецензии. Из них уже сложилась стопка толщиной сантиметров в пятнадцать. Все вырезки, которые ему присылал Рюдигер, он прочитывал и складывал в папку. Он был заинтригован ее внезапной славой.

Покуда Лоуренс, пыхтя, орудовал ножницами, чтобы идеально ровно вырезать очередную заметку, Роланд вынул страницу из стопки. По прошествии пяти лет страница пожелтела по краям. Это была длинная рецензия уважаемого критика, напечатанная в газете «Франкфуртер альгемайне цайтунг», которая задала тон восторженной оценке книги в Германии, Австрии и Швейцарии. Роланд тогда сразу прикрепил к вырезке перевод на английский. Он пропустил подробное изложение сюжета и перечитал последние абзацы.

«Наконец-то среди представителей поколения, рожденного после войны – и порожденного войной, появился лидер с внушительным голосом. В нашу жизнь вихрем ворвался писатель, не запятнанный ни сухим экспериментаторством, ни солипсистским взглядом и экзистенциальным отчужденностью нашей субсидируемой литературной культуры, который осознает свои обязательства перед читателем и вместе с тем сохраняет полный контроль над своей изысканной художественной прозой и дерзкими полетами своего воображения. Одно только название ее книги не отмечено свойственной ей блестящей изобретательностью.

Алиса Эберхардт не боится ни нашего недавнего прошлого, ни большой истории, ни захватывающего повествования, ни глубоких и подробных характеристик, ни любви и грустного конца любви, ни пространных, со знанием дела, раздумий морального свойства, в которых иногда можно увидеть почтительный реверанс в сторону «Волшебной горы» и даже магии Монтеня. Кажется, нет ничего такого, чего бы она не смогла живо описать – от руин пострадавшего от бомбежек Мюнхена до преступного мира Милана военной поры и до духовной пустыни послевоенного экономического чуда, свидетелем которого она стала в малоизвестном городке в Гессене.

Толстовский по охвату материала, отличающийся набоковской тягой к виртуозному созданию безупречных предложений, роман Эберхардт предлагает нам, не прибегая к поучениям, спокойный и убедительный феминистский вывод. Ее героиня, даже терпя поражение, воодушевлена сделанными ею открытиями. И не остается сказать ничего, кроме очевидного: этот роман – шедевр».

Ein Meisterwerk[120], набоковская тяга, лауреат премий Клейста и Гёльдерлина, но Роланд был первым, и он оказался прав, кто высказался о названии. Надо было ему все же написать ей письмо. Если бы он это сделал, она бы сегодня могла готовиться встретить Рождество вместе с сыном, который держал в руках свою «Книгу об Алисе Эберхардт» и с гордой улыбкой показывал папе первую страницу.

– Замечательно. Очень красиво получилось. Что там дальше?

– Что-то по-немецки.

– Это одна из первых. Посмотри!

Лоуренс начал трудиться над размещением в альбоме вырезки из «Франкфуртер альгемайне цайтунг». Его не интересовали переведенные тексты рецензий. Он хотел только их красиво разместить и разгадать тайну мамы хотя бы в своей книге о ней. А Роланд читал рецензию из английского журнала. Статья сопровождалась цветной фотографией, на которой она была в белом летнем платье, туго стянутом пояском по моде сороковых, солнечные очки сдвинуты на волосы. Короткие волосы собраны в пучок, никакой челки, боковые пряди заложены за уши. Она стояла, прислонившись к каменной балюстраде. Позади нее виднелся живописный пейзаж: хвойный лес и клочок реки вдалеке. Улыбка казалась вымученной. По десять интервью в день. Начинает ненавидеть звук своего голоса, свои по десять раз повторяемые мнения. Она не приезжала в Лондон, чтобы дать интервью. Зачем? От этой необходимости ее избавляла все сказанное ею в книге. Публикация в вышедшем полгода назад журнале казалась большой подписью под фотографией и была написана сбивчиво-взволнованной прозой.

«Как великолепная Дорис Лессинг до нее, чарующая Алиса Эберхардт совершила тот пугающий прыжок, о котором другие женщины могли только мечтать. Бросила ребенка и мужа, сбежала в баварский лес – см. выше, – где она жила, питаясь листьями и ягодами (шутка!), и написала свой знаменитый дебютный роман «Путешествие». В книжном мире ее объявили гением, но она ни разу не оглянулась. Ее последний роман «Побег раненого» стал у нас книгой месяца. Берегись, Дорис!»

Эту рецензию, решил Роланд, нельзя показывать сыну. Все тут было весьма далеко от всем известной истории. Алиса не уточняла подробности своего бегства от семьи, не называла мужа и сына по имени, никогда не говорила о пугающем прыжке и о том, что он был для нее абсолютно необходимым. Неутомимая британская пресса легко смогла бы найти Роланда. Какая удача: те, кого она бросила, никого не интересовали. На данный момент три романа и сборник рассказов. Каждый раз, читая ее прозу, он искал персонаж, который воплощал бы хоть какие-то его черты. И был готов вознегодовать, если бы такого обнаружил. Мужчину, с которым ее героиня могла бы уединиться в уютном гнездышке и провести там несколько месяцев в ласках и любви. Пианист, теннисист, поэт. Даже поэт-неудачник, с завышенными сексуальными запросами, не реализовавшийся мужчина без постоянной работы, от которого любая благоразумная женщина может в конечном счете устать. Муж и отец, которого бросает женщина. Но среди прочих мужских персонажей он нашел лишь две версии рослого моряка-шведа с конским хвостиком по имени Карл.

Пять лет пролетели быстро. Число книг и премий в Германии и во всем мире росло. Она переписала и опубликовала один из романов, которые Роланд перепечатывал на машинке, а лондонские издатели отвергли. Она выпустила сборник сюжетно связанных рассказов о десяти любовных отношениях. Она проницательно и тонко, даже с юмором, описывала противоречивые требования своих рассудительных героинь. В компании персонажей-мужчин могло бы найтись место и для него. В романе о Лондоне она упомянула, что ее героиня некоторое время работала в Институте Гёте. Но студент, в которого она влюбилась, был явно не он. Его даже не было среди ее учеников. Другой мужской персонаж жил недалеко от Брикстонского рынка, но не в старой квартире Роланда. Стиль Эберхардт был демонстративно реалистическим, изображал мир, который все прекрасно знали и ощущали. Не было буквально никакого, материального или эмоционального, явления, которое она была бы не способна ярко описать. И тем не менее, несмотря на насыщенность проведенного вместе времени – свидания на Леди-Маргарет-роуд, эмоционально иссушающие визиты в Либенау и прогулки вдоль реки, утехи под открытым небом в дельте Дуная, маленький домик, где они жили, и, наконец, их ребенок – ничего этого в ее книгах не было, даже в завуалированном или измененном виде. Весь опыт их совместной жизни, как бульдозером, срезало с ее творческого ландшафта – в том числе и ее исчезновение. Он был вычеркнут из ее жизни. Как и Лоуренс – в ее книгах не было детей. Разрыв, произошедший в 1986 году, был полным и окончательным. Он был готов испытать возмущение. Но теперь оно подступило к нему с совсем другой стороны.

Он читал интервью с Алисой в надежде найти упоминания о ее любовниках, но она никогда не рассказывала о своей личной жизни. «Следующий вопрос» – так она невозмутимо реагировала, даже если ей задавали невинный вопрос, в какой части Германии она сейчас живет. На явно непостановочной фотографии в одном из журналов она, радостная, сидела в каком-то ресторане. Никто из мужчин за столом не показался Роланду ее возможным любовником. Германская пресса не была такой же беспардонно любопытной, как британская. Но поскольку Алиса Эберхардт не приезжала в страну, и не принадлежала к определенному литературному кругу, и не была замешана в громких связях, и ее не замечали в модных ресторанах или на светских мероприятиях, и ей было уже почти сорок восемь, ее жизнь не представляла интереса для разделов светских сплетен. Небольшая команда британских журналистов поехала в Мюнхен, где они встретились с ней в офисе ее издателя. Это были в основном знатоки книжного рынка, державшиеся с ней подчеркнуто уважительно, чуть ли не благоговейно.

С высоты прошедших лет время, прожитое ими совместно, словно сокращалось. Всего-то они и прожили три года – с 1983-го по 1986-й. Но эмоциональное значение этих трех лет казалось куда весомее, и Лоуренс был тому живым доказательством. Кроме того, они еще общались в Институте Гёте в 1977-м и спустя четыре года встретились после концерта Дилана, когда на Мика Силвера набросился прохожий. А потом Берлин, кафе «Адлер», переулок под дождем. Время их общения растянулось после того, как он написал ей о Лоуренсе и не получил никакого ответа, и затем растянулось еще больше, когда он тихо восхищался ее последним романом и снова заметил свое отсутствие на его страницах. Всякий раз, когда он видел ее фотографию, тонкая нить вновь связывала его с далеким прошлым. И восемнадцать лет спустя оно казалось ничуть не изменившимся – лицо женщины, которая когда-то, тщательно выговаривая немецкие слова, делилась со взрослыми учениками в классе своими литературными амбициями.

Его антимонархически настроенный приятель, сбитый насмерть мотоциклистом десять лет назад, как-то сказал ему, что своим назойливым присутствием в средствах массовой информации некоторые молодые члены королевской семьи постоянно нарушали его личное пространство.

– Так перестань о них читать, – ответил ему тогда Роланд. – Я вот не читаю о них, и они меня не тревожат.

Только теперь он понял, что тот имел в виду. Алиса время от времени его тревожила. Он вынужден был читать каждую ее новую книгу. Он вынужден был читать все, что ему присылал Рюдигер. Она не оставляла его в покое. Она отказывалась не писать хорошо, хотя полностью игнорировала его в своих книгах. После стольких лет он уже и не очень-то возражал, но было бы неплохо, если бы ее лицо, искусно подсвеченное на фотографиях в качественных журналах, исчезло с его глаз долой. Но даже если бы такое случилось, она все равно продолжала бы его преследовать – не только взглядом их сына и его привычкой отводить глаза при разговоре, но и его необычайной серьезностью. Вот что больше всего роднило Лоуренса с его матерью.

* * *

Спустя два года обе клэпхемских семьи так и не зажили одним домом. Разговоры о браке, правда, не прекратились полностью, но как-то поутихли. Оба были заняты, цены на жилье росли неравномерно в разных городских округах, и было как-то менее рискованно продолжать жить на два дома, расположенных всего-то в миле друг от друга. Дети Дафны два раза в месяц проводили выходные с отцом. И это служило препятствием для их отношений, потому что Дафна очень ценила эти четыре дня в месяц, которые проводила в одиночестве. Ну и отлично. Роланд давно привык проводить время вдвоем с Лоуренсом, и это ему нравилось. Обе семьи в полном составе время от времени ночевали друг у друга. Родители присматривали за чужими детьми. Иногда это создавало хаос, но его сын и трое детей Дафны дружили, и жить такой суматошной жизнью было проще, чем принять судьбоносное решение, которое черта с два можно будет переиграть, – но они никогда в открытую этого не говорили. Бывают любовные романы, которые преспокойно и безболезненно сгнивают. Медленно, как фрукт в холодильнике. Может быть, и этот такой же, думал Роланд, хотя и не был в этом так уж уверен. Секс, случавшийся все реже, не утрачивал страстности. Когда была возможность, они непринужденно вели серьезные разговоры. Их связывал интерес к политике, и с приближением выборов их охватило азартное предвкушение. Так что все шестеро – все «акционеры», как теперь говорили экономисты нового лейборизма[121], – жили в приятном тумане представлений слишком устойчивых или слишком интересных, чтобы их можно было с легкостью развеять. Инерция сама по себе представляла силу.

Весной 1997 года у Роланда впервые умер близкий член семьи. Это было время, когда никто с детства не сталкивался со смертью родственника. Но на процветавшем Западе после массовых кровопролитий двух мировых войн жить, не зная, что такое смерть, стало странной привилегией и одновременно ахиллесовой пятой защищенного поколения. Шумное, жаждущее секса, товаров и многого другого, оно болезненно относилось к вымиранию. Роланд счел, что брать с собой на похороны одиннадцатилетнего Лоуренса лучше не стоит. И отправился в одиночку на первую в своей жизни встречу с трупом.

Он приехал туда ранним поездом. Чтобы унять тревожные мысли, отправился от вокзала кружным путем через весь город. Олдершот выглядел так, словно накануне вечером его разгромила пьяная орава. То ли солдат, то ли болельщиков. В центре у рынка тротуары и водосточные канавы были усыпаны битыми бутылками и виднелись потеки крови или кетчупа, размазанные дождем. На этом самом месте в 1954 году его сводный брат Генри, тогда ему было восемнадцать, случайно наткнулся на мать, и та его не узнала. Эту семейную тайну – почему в 1941 году Розалинда отослала Генри и Сьюзен из дома, не суждено было разгадать. Она всегда объясняла это тем, что была сильно стеснена в средствах и ей не на что было их растить, но ей никто не верил. Она тогда была не беднее, чем до войны. Но этот вопрос порос быльем, и все перестали его задавать.

Роланд вышел из универмага «Вулворт», где он, трехлетний, застыл, остолбенев при виде темно-красного исполина в дверях центрального входа – автомата, взвешивавшего людей и сообщавшего результат голосом. Застыв однажды около этого автомата, он потерял маму и рассеянно побежал за чужой тетей в юбке. Юбка была белая в цветной горошек, в точности как у мамы. И когда к нему повернулось незнакомое лицо, он от ужаса потерял дар речи. А когда его привели к маме, заплакал. Он запомнил уксусный привкус своего горя – это было драже «Пик-энд-микс», высившееся горкой на прилавке рядом. Грушевое драже.

Выйдя из «Вулворта», он пересек улицу и миновал два стоявших рядом больших кинотеатра. В одном из них он смотрел «Голубые Гавайи» с Элвисом Пресли, просидев два сеанса подряд. Ему было тогда тринадцать. Вероятно, он приехал из «Бернерс-холла» на каникулы. Его родители покинули Триполи и ждали нового назначения отца. Сначала был Сингапур, потом Ливия, скоро это будет Германия – их жизнь в изгнании, подавленная мамина тоска по родине. Как будто они от чего-то бежали. В тот долгий день в кинотеатре Роланд никак не мог оставить солнечные пляжи Элвиса и его красивых друзей и вернуться в унылую жизнь за стенкой просмотрового зала. Неожиданно в зале появился отец, который пришел за ним, и стал орать на него за то, что прождал его в фойе. В конце концов его провел в зал контролер и, посветив фонариком, нашел Роланда в первом ряду. Отец и сын молча шли под дождем в квартиру Сьюзен, где они в тот момент остановились.

А сейчас Роланд снова шел их маршрутом через пустую автостоянку и вскоре оказался в неприглядной части города, где некогда женатых военных расквартировывали с семьями в стоявших рядками вдоль улиц двухэтажных домишках поздневикторианской постройки – тесных, неотапливаемых и сырых. Сьюзен жила там со своим первым мужем и двумя малышами. Роланд иногда тоже останавливался в их доме на Скотт-Монкрифф-сквер. В парламенте такие убогие районы называли трущобами. Холодные дома из закопченного кирпича теснились вокруг поросшей травой лужайки, где местные хозяйки развешивали выстиранное белье.

Дряхлые домишки были снесены в конце шестидесятых, когда все связанное с Викторианской эпохой почему-то вызывало отвращение. Но крепкие двухэтажки в свое время были выстроены на славу. И было бы рачительнее их реконструировать, чем сносить, потому что заменившие их дешевые новостройки сами уже годились под снос.

Он свернул обратно к центральной части города, потом пошел вверх по склону холма к Кембриджскому военному госпиталю, где родился. Элегантное здание в викторианском стиле было знаменито среди местных жителей своей башней с курантами – их колокола считались трофеями Крымской войны. Два года назад госпиталь закрыли, чтобы, как слышал Роланд, перестроить в роскошные апартаменты. Слепые грязные окна выглядели как иллюминаторы брошенного после кораблекрушения лайнера. Где-то там внутри, за тонким простенком времени, он висел вниз головой, голенький, весь в крови, по моде тех дней, получив приветственный шлепок по попке в честь его вхождения в мир. Он сделал большой крюк, вышел к стадиону Олдершотского футбольного клуба с цветочными часами перед входом, которые до сих пор показывали точное время. Потом пересек дорогу и замедлил шаг, приблизившись к похоронной конторе «Бромли энд Картер», за которой тянулась парадная шеренга магазинов. Отец его ждал там. На сей раз без скрытой ярости, без контролера с фонариком. Он прошел мимо, отшагал метров сто, вернулся, на миг заколебался и позвонил в дверь.

Новость пришла рано утром, когда он был на работе: играл в теннис на корте в Портман-сквер. Его соперником и клиентом был тридцатилетний парень, которому требовалось восстановиться после перелома ноги, полученного во время спуска на горных лыжах. Это был жилистый игрок полупрофессионального уровня с хлестким ударом справа. Роланд проиграл ему сет и три гейма и пытался сделать вид, что так и надо и это у него такой метод обучения. Поощрение через победу. И от него требовалось удлинять процесс тренировки и делать его как можно более интересным для обучаемого, что требовало от него самого много беготни, к чему он не привык. Когда его лежавшая на скамейке маленькая «Нокиа» зазвонила, он поднял руку в знак извинения и с облегчением нажал кнопку приема звонка. И как только он услышал голос сестры, ее скорбную интонацию, все понял. На целый час им овладело тупое равнодушие – ощущение, полезное в спортивном состязании. Он выиграл один сет и позволил себе проиграть третий.

Любовь Лоуренса к дедушке была проста. Майор был морщинистым людоедом, который любил уморительно и пугающе рычать, играть на губной гармошке и издавал смешнейшие завывания на своих миниатюрных волынках. Когда мальчик чуть подрос, людоед совал ему однофунтовые монеты и заботился о том, чтобы к его приезду в аккуратном доме современной постройки около Олдершота было вдоволь лимонада и шоколадок. Людоед стал еще более странным, когда повесил у себя на боку баллончик с кислородом, откуда газ с тихим шипением тек по засунутой ему в нос трубочке. И еще с раннего детства Лоуренса очень интересовала причудливая фигурка, которую майор привез из Германии. Сгорбившийся старичок на подоконнике: лысый кособокий гремлин с длинным крючковатым носом, опирающийся на палку. У майора вошло в привычку показывать его Лоуренсу всякий раз, когда внук приходил в гости. Пятилетний мальчик обращался с фигуркой очень бережно. Постепенно осознав, что монстр не представляет для него никакой опасности, он проникся к фигурке любовью. Страшное можно укротить и даже полюбить. Этот гремлин, возможно, был суррогатом его дедушки.

Этим вечером обе семьи ужинали в доме у Роланда. Когда он вернулся после теннисных занятий, дети делали уроки за кухонным столом, а Дафна готовила. Девочки Грета и Нэнси сидели за одним концом стола, Джеральд и Лоуренс напротив. В перерыве между занятиями Роланд позвонил Дафне и сообщил ей новость. Теперь надо было выбрать удобный момент и сообщить Лоуренсу. Смерть дедушки Генриха хоть и смутила его, но осталась для него абстрактным событием. Будь он на похоронах в Либенау, это могло бы изменить его отношение. А вот смерть дедушки Роберта – совсем другое дело.

Сообщив Дафне, он позвонил Розалинде, с которой ему предстоял тяжелый разговор. Ее голос звучал откуда-то издалека, и он попросил ее придвинуть трубку поближе ко рту. Майор упал на нее, прижав к кухонному столу. Изо рта у него сочилась кровь. Когда она попыталась выбраться из-под его тяжелого тела, его голова качнулась вперед и сильно ударилась о столешницу.

– Я убила его, – повторяла она едва слышно.

Чтобы ее успокоить, он сделал вид, что пытался рассуждать с медицинской точки зрения:

– Выброси из головы эту мысль. Если у него изо рта шла кровь, значит, он уже умер.

– Повтори! – сказала она. – Я хочу снова это услышать.

Он сел рядом с затихшими детьми. Его тронуло, как они старательно склонились над своими тетрадками. Через пятнадцать минут все четверо снова будут шуметь вовсю. Ноги у него еще чуть подрагивали, правая рука болела. Дафна принесла ему кружку чаю. Уходя, положила руку ему на плечо. Звуки из кухни, где она готовила пастуший пирог, действовали на него успокоительно. Стол был расчищен от мусора. Вот оно, безмятежное блаженство семейной жизни, упорядоченной, надежной, исполненной любви. Кое-кто из друзей именно на это и обращал его внимание, убеждая его жениться на Дафне. Иногда, как сейчас, он понимал, что они имели в виду: принесенный чай, о чем он даже не просил, бормочущий транзисторный приемник на кухне (скоро вступит в силу запрет химического оружия), дети заняты своими делами, в воздухе пахнет их недавно вымытыми волосами. Он мог расслабиться, насладиться теплом дома. Страдать и тонуть? Недавно проявились весьма ощутимые намеки на возникшие у них с Дафной проблемы. Нет, проблема была одна, его, старая. Он ничего не мог с этим поделать. А она сдавленным голосом сказала, что он очень даже мог и должен.

Он искоса поглядел, чем занят Лоуренс. Опять математикой. Книга, которую он хотел получить ко дню рождения, его увлекла. Он уже освоил способ решать дифференциальные уравнения, в чем оставил папу далеко позади. Когда Грета спросила Лоуренса, как того и хотелось Роланду, в чем смысл этих сумм, он, на секунду задумавшись, ответил:

– Они показывают, как изменяются вещи и как ты можешь проникнуть в суть этих изменений.

– Каких изменений?

– Есть скорость, потом ты как бы… свертываешься, и возникает ускорение.

Больше он объяснить не сумел, но зато он мог решать уравнения. Он постигал вещи мгновенно, почти на чувственном уровне. Его учитель считал, что ему надо пойти в летнюю математическую школу для одаренных одиннадцатилеток. Но Роланд предпочитал каникулы и скептически отнесся к этой идее. Хватит школы! К тому же возникал вопрос оплаты. Ему не хотелось обращаться за помощью к Алисе. Дафна предложила оплатить. Проблема пока оставалась неулаженной.

Принимая душ, он решил рассказать Лоуренсу новость за ужином в спокойной семейной обстановке. Джеральд, Грета и Нэнси лишились бабушки полтора года назад. Они поймут. Дафна была очень нежна с Лоуренсом. И как он, Роланд, мог противиться соединить свою жизнь с ней? Очень трудно думать об этом сейчас. Он оделся и спустился вниз. После еды он объявил детям, что должен сообщить им печальное известие. Делясь новостью, он обращался непосредственно к сыну. Большая голова не шевельнулась, темные глаза были устремлены на него, и Роланд, вестник дурных вестей, чувствовал себя как осужденный.

Лоуренс тихо спросил:

– А что случилось?

– Мне рассказала тетя Сьюзи. Они пообедали. Бабушка убирала посуду со стола. Дедушка пошел за ней с миской…

– С оранжевой миской?

– Да. Он вошел в кухню и сразу рухнул на пол. Ты же знаешь. У него были больные легкие. И сердцу приходилось усиленно качать кислород по всему телу. А его старое сердце было изношено. – Роланд вдруг перестал верить своим словам. Его измененная версия событий фиксировала печаль. Печаль казалась искусственной, относившейся больше к придуманному сюжету, и поэтому больший акцент был сделан на слове «сердце», чем на факте болезненной смерти.

Лоуренс все еще пристально смотрел на него, ожидая других подробностей, но Роланд не мог говорить. Нэнси взяла Лоуренса за локоть. Они с Гретой собрались произнести какие-то сочувственные слова. Они были куда более эмоциональными, чем их брат, сидевший с прямой спиной, и чем отец с сыном. Дафна, строго помахав в воздухе пальцем, заставила девочек притихнуть. Над столом повисла тишина, все ждали, что Роланд продолжит свой рассказ.

Лоуренс, должно быть, заметил, как у папы заблестели глаза. Этот мальчик был способен утешить взрослого мужчину. И произнес ласково-ободряющим тоном:

– А что у них было на обед?

– Курица с картошкой… – Он хотел сказать «с горошком». Но от смешной обстоятельности вопроса чуть не рассмеялся. Он шумно откашлялся и, встав из-за стола, пересек комнату, подошел к окну и стал глядеть на улицу, стараясь взять себя в руки. Ему повезло, что девчонки были такие неугомонные. Они повскакали со стульев и, гомоня, как птички, обступили Лоуренса. Их объятия и соболезнования послужили для Роланда полезной маскировкой. Даже Джеральд подошел к Лоуренсу выразить сочувствие:

– И правда невезуха, Лоуренс.

От этих слов девочки захихикали, потом засмеялись Дафна и Лоуренс. Смеялись все. Какое облегчение! Ком откатил от горла Роланда, и к нему снова вернулось то ощущение, которое он не смог подавить раньше. Оно посетило его, когда он ехал на поезде в Клэпхем, стоя в переполненном вагоне с теннисным снаряжением за спиной. А потом во время короткой прогулки по старому городу к дому, через рощу Ректори-гроув, она снова пришла, ужасная неуместная мысль. Свободен. Небо над ним словно стало просторнее. Больше он не был сыном своего отца. Теперь он единственный отец. Теперь никто больше не стоит между тобой и пустой дистанцией до твоей могилы. И перестань притворяться – облегчение такое же нормальное чувство, как и печаль. Смерть была ему в новинку, но он знал, что не следует доверять первым чувствам. Понятное дело, они служили доказательством объяснимого помутнения рассудка, и они потом угаснут. Стоя лицом к окну, наблюдая ползущий поток транспорта, он мысленно перебирал варианты. Ты похоронил родителей, или они похоронили тебя и горевали по тебе куда безутешнее, чем ты мог бы горевать по ним. Нет большего горя, чем потерять своего ребенка. Так что считай себя и своего отца везунчиками.

* * *

Худенькая девочка-подросток в обтягивающем брючном костюмчике черного цвета открыла дверь похоронной конторы и, когда он вошел, отвесила ему церемонный поклон. Похоже, ей было указано не вступать в разговоры, или же она страдала расстройством речи. Она кивком пригласила его сесть на стул в небольшом красном зале ожидания, и его слова благодарности прозвучали излишне оживленно. Потом она, сложив ладони, сделала успокаивающий жест и исчезла за красной велюровой занавеской. Нигде в помещении не были разложены журналы – что ж, на это им хватило вкуса. На стене висела обрамленная фотография реки, узкой и быстрой, вероятно, это был Стикс. Хотя река больше смахивала на Ист-Дарт, где он как-то в подростковом возрасте незаконно рыбачил и поймал огромную форель на крючок с червяком – этот способ рыбалки, как он потом узнал, мог разозлить местных рыбаков, ловивших форель по старинке. Вынув из рыбы требуху, он пожарил ее на костре и съел на пару с Франческой, итальянкой, с которой познакомился в баре «Краймиа инн» в Олдершоте. Они, по его мнению, чудесно провели выходные, переночевав в позаимствованной палатке на лесной полянке в Дартмуре, хотя ему бы следовало провести это время в школе, готовясь к поступлению в университет. Но после возвращения из национального парка она написала, что больше не хочет с ним встречаться. Эту тайну он так и не смог разгадать.

Он вдруг услышал из отверстия в потолке над головой моросящий звук – настойчиво повторявшийся аккорд пришепетывавшего синтезатора, который сопровождался далеким шумом прибоя. Через минуту аккорд зазвучал чуть иначе. Музыка смерти в стиле «нью-эйдж». Он находился в помещении, которое некогда было гостиной скромного дома, зажатого между велосипедным магазином и аптекой в квартале недорогих двухэтажек эдвардианской архитектуры. Сосновая столешница кофейного столика, почти доходившего ему до колена, была покрыта крошечными пузырьками и черными волосами, выпавшими из кисти или головы, засохшими в заметном темном пятне – результате самостоятельной реставрации. Все стоявшие тут стулья были из разных гарнитуров. Его умилила непритязательная обстановка зала ожидания. Бромли и Картер изо всех сил постарались оформить тут все за малые деньги. И они столкнулись с той же трудной проблемой, что и дизайнеры величественных усыпальниц, вроде могилы Наполеона в Доме инвалидов, куда Роланд однажды вместе с Алисой отстоял длиннющую очередь: усопший сейчас здесь, потом не здесь – и не собирался возвращаться. Полированный красный кварцит или его умелая имитация – не все ли равно?

Его охватило чувство тревоги, словно отец еще не умер. Приостановленное событие, как в ситуации с котом Шредингера. Только присутствие сына-свидетеля рядом с трупом могло вызвать коллапс волновой функции и убить отца. Он вспомнил, как они с мамой сидели в похожем помещении и ждали вызова к хирургу-ЛОРу. В восьмилетнем возрасте у него возникли проблемы с дыханием, которые описывались словами «синусы» и «аденоиды», казавшиеся привычными добавлениями к его имени. Розалинда тоже не знала их значения и употребляла их поочередно как синонимы. Между ними разразился яростный спор, когда они сидели в кабинете ухо-горло-нос. Охваченный тошнотворным ужасом, Роланд слушал, как мама преувеличивала серьезность его симптомов. Пересилив свою робость, он заставил себя вмешаться и стал убеждать врача, что ничего страшного с ним не происходило. Ну, трудно дышать, ему это не слишком мешало. На низких полках около глубокой квадратной раковины стояли зловещего вида белые тазики с синими ободками, где очень скоро могли бы лежать окровавленные органы, вырванные из его тела. Он слыхал, что их называли почечными тазиками – за их почковидную форму. Он был готов сказать что угодно, все отрицать, лишь бы не дать доктору залезть в свой шкаф у стены, где у него хранились шприцы, скальпели и стальные щипцы. Никто же ему не объяснил, что необходимая процедура будет произведена в будущем, в другом месте и под анестезией.

Сегодняшняя процедура не предполагала такого же облегчения. Что же до мамы, то ему надо было прийти с ней сюда на следующий день. Занавеска раздвинулась, и из-за нее вышел отец девочки с протянутой к нему рукой. Роланд встал со стула, пожал руку и услышал сердобольные слова соболезнования мистера Бромли. Его внешнее сходство с дочкой казалось смешным. У обоих над тяжелым подбородком торчал нос-пуговка. Но если в ее бледности было что-то старомодно панковское и по-своему привлекательное, то бледность его кожи вызывала жалость. Ему надо было побольше бывать на воздухе.

Роланд последовал за ним по узкому коридору в заднюю часть здания и вошел в просторную комнату. Здесь умиротворяющая музыка в стиле «нью-эйдж» звучала громче. Пахло как в парфюмерном отделе универмага. Тело лежало в гробу, который Розалинда долго выбирала. Черный костюм, белая рубашка, черная бабочка и черные ботинки с видневшимися серыми носками. Атласная внутренняя обивка с рюшами и оборками смахивала на женское платье. Майору бы она страшно не понравилась. И еще Роланд заметил досадную ошибку. В гробу лежал не он. С лица исчезла тонкая щеточка усов, которые он впервые отрастил во время войны, когда его произвели в старшие сержанты, признав после Дюнкерка негодным к строевой службе, и он стал обучать новобранцев на учебном плацу в Блэнфорде и Олдершоте. Его рот разъехался в широченной щелевидной улыбке, смахивавшей на прорезь в почтовом ящике, вокруг которой располагалось лицо. Лоб прорезала задумчивая морщинка, которой у него никогда там не было. Роланд в изумлении обернулся к мистеру Бромли.

Гробовщик смиренно опередил его вопрос:

– Это ваш отец, майор Роберт Бейнс. Его рот, вероятно, был широко раскрыт в момент кончины. Мышцы, разумеется, не сократились.

– Понятно.

– Мне жаль. Вы, возможно, хотите некоторое время побыть с ним наедине.

– Вы не могли бы выключить эту музыку?

Мистер Бромли с понимающей улыбкой придвинул стул и удалился. Звуки синтезатора сменились шумом проезжавшего мимо транспорта. Роланд остался стоять. Он протянул руку и дотронулся до отцовской груди. Ледяное дерево под тонкой хлопчатобумажной рубашкой. В конце концов, в трупе нет ничего удивительного или ужасающего. Просто банальное отсутствие. А чего он еще ожидал? Так легко и соблазнительно верить в душу, в частицу человека, которая выпорхнула наружу. Он заглянул в гроб, на закрытые глаза, ища не окончательную истину в незнакомом лице майора, но какое-то чувство в самом себе, некую приличествующую ситуации печаль. Но он ничего не чувствовал, его не переполняли ни печаль, ни чувство освобождения, ни злые обвинения, ни даже оцепенение. В нем свербела одна лишь мысль: поскорее уйти. Так бывает во время вынужденного посещения больного в клинике, когда говорить больше не о чем и ты сразу ощущаешь неловкость. Его удерживало лишь опасение, что у мистера Бромли создастся о нем впечатление человека, которому недосуг провести несколько минут у останков отца. Но он был именно такого рода человек, который следует канонам поведения, почерпнутым из десятков полузабытых фильмов, и склоняется над гробом, чтобы запечатлеть последний поцелуй на челе покойника. Если не считать того, что это был бы его первый поцелуй. Лоб оказался холоднее груди. Выпрямившись, он ощутил на губах парфюмерный привкус. Он вытер губы тыльной стороной ладони и вышел.

Состоявшиеся четырьмя днями позже похороны были скучным мероприятием, которое спасла комичная ошибка. Это был день после всеобщих выборов, ознаменовавшихся убедительной победой новых лейбористов. Они получили большинство в парламенте – 179 мест, чего никто не ожидал. Длительный период безраздельной власти правых завершился. Правительство Джона Мейджора было усталым, расколотым и погрязшим в тривиальных скандалах. Блэр и его министры были молоды, они предлагали тысячи новых идей и пользовались безграничным доверием. Они намеревались бросить с парохода государства старых леваков и проводить благоприятную для бизнеса политику. Они обещали прислушиваться к нуждам простых избирателей – заняться уменьшением нагрузки на школьных учителей, реформами здравоохранения и снижением преступности, особенно в молодежной среде. Их сторонники и активисты с гордостью носили значки «карточки обещаний» с пятью основными политическими обязательствами. Произошли также сдвиги в культурной жизни. Уже было решено, что быть одновременно открытым геем и членом кабинета больше не станет поводом для скандала и не будет считаться позором. Тони Блэр готовился к встрече с королевой и произносил на Даунинг-стрит свою первую речь в роли премьер-министра. Густые волосы, хорошие зубы, энергичная походка – его принимали как рок-звезду. На Уайтхолле собралась многочисленная толпа с флагами, все пребывали в состоянии необычайной эйфории.

Застигнутый новыми событиями в Лондоне во время последних приготовлений к похоронам, назначенным на 17:00, Роланд следил за ними несколько отстраненно. Он находился в доме у мамы, несколько раз звонил мистеру Бромли, обсуждал детали костюма с волынщиком-кокни, специализировавшимся на, как он это называл, семейных мероприятиях. Сьюзен переживала, что одними только сэндвичами, пивом и чаем не обойтись. И заказала еще сосиски в тесте, пирог, шоколадные палочки, картошку фри, лимонад и сидр. Роланд урывками, между ее поручениями, смотрел по телевизору репортажи о событиях в Лондоне. По старой привычке, усвоенной от однопартийцев-лейбористов, он с подозрением относился к людям, обожавшим размахивать «Юнион-Джеком». Ничего хорошего из этого никогда не выходило. Он мог бы попытаться увидеть связь между печальной судьбой администрации тори со смертью отца. Но у этих событий не было ничего общего. Майор в глубине души всегда был простым рабочим парнем из Глазго. Он много раз рассказывал сыну историю о том, как подростком искал работу на речных верфях Клайда. Рано утром прораб выходил к толпе у ворот. Он набирал кандидатов на шесть рабочих дней. Собравшиеся там мужчины соревновались за места, снижая требования по жалованью. Работа доставалась тем, кто просил меньше прочих. Это наложило неизгладимый отпечаток на его характер. Роберт Бейнс, в отличие от своих сослуживцев-офицеров, всегда с пониманием относился к идее профсоюза. И всегда с презрением относился к попыткам упертых левых возглавить Лейбористскую партию. Главным для него была выборность.

– Сначала получите власть. Потом, если нужно, становитесь левыми!

Стоя рядом с мамой, Роланд разложил сэндвичи на блюда и накрыл их чистыми полотенчиками. Позади них из сиплых динамиков телевизора доносились выкрики толпы. Для Розалинды домашние хлопоты были как бальзам на душу. Она пришла в свое нормальное состояние деловитости, отдавая распоряжения в форме застенчивых подсказок. Она заметно постарела и усохла, у нее развилась бессонница, кожа под глазами, покрытая глубокими морщинами, стала похожа на очищенный грецкий орех. Присутствующие на похоронах были ее родственниками, из уважения к ней пришел кое-кто из соседей. Они редко вступали в беседы с майором, и он редко помнил их имена. Никто из них не был уроженцем Шотландии. Впервые в жизни Роланд, обозревая выставленную снедь, из которой ему мало что нравилось, осознал простой факт. У отца не было друзей. Сослуживцы по армии, собутыльники в офицерских клубах – со всеми ними он общался лишь в силу обстоятельств. Они не сопровождали его по жизни на протяжении многих лет. Только теперь для него картина начала проясняться. История про газонокосилку была лишь маленькой деталью этой картины. Одинокий человек, слишком авторитарный и упрямый в своих суждениях, в общем-то, неспособный дружить, сидеть с приятелями в местном пабе; нетерпимый к убеждениям, отличавшимся от его собственных; обладавший природным умом и разочарованный тем, что не смог его применить из-за отсутствия образования; не интересовавшийся ничем, кроме своей ежедневной газеты; его приверженность армейскому порядку и пунктуальности с годами стала навязчивой, по сути скрывая под собой глубочайшую скуку; а выпивка делала жизнь сносной, по крайней мере, для него самого.

Но он всегда радушно встречал Роланда, когда тот изредка приезжал после долгой разлуки. Всегда готовый просиживать с ним до глубокой ночи, пить пиво, болтать о политике, рассказывать всякие истории. Если бы он не повторял их так часто, Роланд сейчас и не вспомнил бы ни одной. Эти радушные встречи становились все душевнее по мере того, как майор старел. Заядлый курильщик с четырнадцати лет, он впервые узнал, что такое немощь и болезни, когда ему стукнуло семьдесят. Очень скоро он стал полностью зависеть от высокого баллона с кислородом, стоявшего около его стула. Даже зная, что умирает, он хотел жить, оставаться веселым и не жаловаться. А что делать с воспоминаниями об их приключениях в пустыне, где они охотились на скорпиона, и о том, как отец учил его стрелять из винтовки, плавать и нырять, лазать по канату и удерживать равновесие, когда он стоял на широких скользких плечах и отец медленно отсчитывал секунды? И куда деть сыновнюю гордость за сурового капитана с табельным револьвером на боку, расхаживающего по маслянистым пескам лагеря Гурджи? Куда деть многочасовые рыбалки с ним на берегах Везера? Отец по несколько раз на дню терпеливо вытаскивал леску сына, запутавшуюся в прибрежных кустах. Он учил его играть в снукер[122] в офицерском клубе – обшитой деревянными панелями комнате старого немецкого замка, всегда с радостью водил сына в ресторанчик, где заказывал им стейк с жареной картошкой, чинил его сломанные игрушки, помогал ему ставить палатку в лесу. И кто еще в их семье был всегда готов спеть и сыграть на губной гармошке? Чтобы увидеть, как люди запросто поют в компании, вам надо уехать из Англии и отправиться в Шотландию, Уэльс или Ирландию. Роберт Бейнс буквально зачаровывал внука завыванием своих дурацких волынок. Он весь перемазался кровью, помогая раненому мотоциклисту. Он встал среди ночи, в четвертом часу утра, чтобы проехать сорок миль и забрать восемнадцатилетнего Роланда на шоссе там, где его высадили из попутной машины. И как он радовался их встрече. У него всегда была наготове пятифунтовая бумажка, которую он совал в руку сыну-подростку. Отец дал ему первые в жизни уроки вождения, напоминая, что когда он сам сидел за рулем, то фактически держал в руках восьмисоткилограммовое стальное оружие. Вероятно, Роберт учил Роланда быть отцом. Если так, то кое-что из его упражнений можно было бы и забыть. Человек, чья любовь к сыну была яростной, собственнической, пугающей, когда тот был еще совсем маленьким, был тем самым человеком, который мог ударить маму, который облапошил вдову и хвастался об этом, который навязывал свою волю во всех семейных делах, частенько по пьяной лавочке, который беспощадно настаивал на своем и кто совершил какой-то постыдный поступок, чем вызвал ненависть Сьюзен. Во всех деяниях отца был замешан Роланд. И потому он предпочел бы остаться в стороне и забыть. Полностью распутать эту леску не удастся никогда.

Согласно плану, разработанному Роландом и его сестрой, шотландский волынщик в килте и с кожаной сумкой должен был медленно выйти из-за деревьев Олдершотского крематория, наигрывая «Ты больше никогда не вернешься», и приблизиться к участникам похоронной церемонии, и затем под звуки его волынки гроб будет отправлен в печь. Но волынщик сказал, что может исполнить только «Великую благодать»[123].

Скромная церемония, без гимнов и надгробных речей, как того пожелал усопший, прошла вполне пристойно, с проникновенной речью дамы – распорядителя похоронами, рекомендованной гробовщиком. Закончив речь, она бросила многозначительный взгляд на Сьюзен, и та ткнула Роланда в бок. Роланд вышел из ритуального зала и знаком попросил волынщика начать свою погребальную песнь. Заранее решили, что во время погребальной церемонии тот будет дожидаться в кипарисовой рощице за автостоянкой, в ста метрах от дома скорби. Но на местность внезапно упал нежданный туман, и Роланд не смог увидеть волынщика. Он двинулся по направлению к нему, но тут запищали все трубки волынки, и Роланд поспешил вернуться в дом. Присутствующие слушали, как звуки «Великой благодати», далекие, но чистые, медленно затихают. Волынщик шагал к другому зданию. Вскоре звуки совсем пропали. Роланд снова вышел посмотреть, но туман сгустился, и волынщика нигде не было видно. Он вернулся и, извинившись перед присутствующими, сказал, что волынщик, должно быть, уже развлекал посетителей открытого бассейна «Олдершот лидо» неподалеку отсюда. Майор бы это, несомненно, одобрил. Все, даже Розалинда, засмеялись. После чего вперед вышла распорядительница похорон, призывая к тишине, подняла руку и предложила на минуту погрузиться в размышления. По прошествии минуты молчания майор отправился, вперед ногами, в свой последний путь к зеленой занавеске.

* * *

Через две недели Розалинда, потерявшая мужа, с кем прожила пятьдесят лет, переехала в Лондон. В те ночи, когда Дафна с детьми приезжала к Роланду на ночевку, он был счастлив, что мама стала частью их шумной веселой семьи. Грета и Нэнси сразу к ней привязались. Их троица частенько шушукалась о чем-то своем. Впервые в жизни Роланд и мама подолгу беседовали. Майор, даже находясь в самом благодушном настроении, всегда их ревновал – это чувствовалось. Прошлое было его запретной территорией. Он устанавливал условия и пределы нахождения там. Отец страшно разозлился, когда Роланд однажды спросил у него, как и когда он познакомился с мамой. Когда он задал маме тот же вопрос, она дала ему какой-то уклончивый ответ, словно не желая обидеть отца. Стандартное изложение событий их знакомства оставалось неизменным. После войны. В 1945 году.

Розалинда вроде бы совсем не горевала. Она неустанно, чуть ли не до изнеможения, заботилась о муже, она полвека жила под его властью, как преданная офицерская жена. А сейчас, выпив стаканчик хересу перед ужином, она беспечно смеялась, была оживленной и экспансивной. Роланд никогда ее такой раньше не видел. Она встретила сержанта Роберта Бейнса в 1941 году, сообщила она Роланду и Дафне, когда детей уложили спать.

– Ты хочешь сказать, в сорок пятом, – уточнил Роланд.

– Нет, в сорок первом. – Она, похоже, не осознавала, что опровергает устоявшуюся версию. Грузовик, на котором она ездила с водителем стариком Попом, доставлял грузы не в армейский склад в Олдершоте, а в саутгемптонские доки. Сержант-охранник был «та еще скотина», вздорный, вечно придирался к путевым листам и вообще был «жутким грубияном». Но он пригласил ее на танцы в сержантский клуб. Розалинда оказалась в трудном положении. Она его боялась и к тому же была замужем, с двумя детьми. И она отвергла приглашение. Месяц спустя он снова ее пригласил. На этот раз она сдалась. Ее мать вытащила из чемодана свое старое платье, и они его втихомолку перешили. Танцы стали для нее сущей пыткой, она слова не могла вымолвить, но потом Розалинда и Роберт начали «встречаться», но «не более того». «Я бы никогда так не поступила с Джеком, он же был на фронте». Мать Джека, которую Роланд знал как «бабушку Тейт», каким-то образом прослышала про новое знакомство невестки, которое посчитала любовной интрижкой, и рассвирепела. Она написала сыну письмо и поведала, что учудила его жена. Он сначала участвовал в боях в Северной Африке, а потом их разместили на Мальте.

– Получив письмо, Джек сбежал в самоволку и вернулся в Англию.

– Без документов, с Мальты? В 1943 году? Это невозможно.

– Или он выбил себе отпуск по семейным обстоятельствам. Я не знаю. Приехав домой, он мне сказал: «Я хочу увидеться с мужчиной, с которым ты встречаешься». И они встретились, выпили пива в «Принце Уэльском» – в пабе напротив газовой станции.

Роланд вспомнил эту станцию, где перерабатывалась нефть. Матери любили приводить туда детей, чтобы те стояли на территории станции, вдыхали горячие пары и лечили свои насморки и кашель.

Розалинда помолчала, а потом обратилась к Дафне. Ее могла понять только женщина.

– Джек многие годы смотрел сквозь пальцы на мои похождения. Теперь настал его черед.

Значит, у нее была с ним связь, подумал Роланд, но промолчал. Встреча в пабе, по словам Розалинды, «прошла хорошо». В это было трудно поверить. Джек, пехотинец, принимал участие в высадке в Нормандии – в июне 1944 года, – а спустя несколько месяцев вошел в лес около Неймегена, был окружен немцами и получил несколько пуль в живот. Его бросили умирать. Но там раненого нашел его же взвод, Джека отправили обратно в Англию и положили в госпиталь в Ливерпуле. Первое, что он мне сказал, когда я приехала его навестить: «Я устроил тебе ужасную жизнь, Рози».

Пропуск Розалинды позволил ей провести у его койки два дня. Через десять дней после ее возвращения он умер. Восьмилетний Генри к тому времени уже жил с бабушкой Тейт. Сьюзен поместили в лондонский сиротский приют, предназначавшийся для детей моряков, погибших в море. В сороковые годы там царили жесткие порядки. Она там ужасно страдала, но ей разрешили вернуться к своим только после того, как у нее в горле образовалась киста, которую требовалось удалить хирургическим путем. Дети ее сторонились, сказала Розалинда, «покуда я пыталась наладить свою жизнь».

Одна тайна раскрыта. Теперь не нужно было спрашивать, отчего бабушка Тейт ненавидела Розалинду. «У нее был рак, она умерла, крича от боли».

Розалинда умолкла, погрузившись в воспоминания. Сморщенная, как грецкий орех, кожа под глазами была темно-коричневой, почти черной, в запавших глазах застыл непонимающий взгляд старости. В произнесенных ею потом словах проявилась черта, которую он не знал. Послание из тяжелых времен. Даже сами ее слова были ему незнакомы:

– Бог забирает свои долги не только деньгами.

Роланд не выказал удивления столь выразительной переоценкой прошлого и не стал критиковать мамино намерение расквитаться по старым счетам. Ему хотелось, чтобы она продолжила свой рассказ. Живя с ними в Клэпхеме, она больше говорила о Джеке, чем о Роберте. До войны деревенский полицейский обычно приводил его домой после недельных, а то и месячных загулов. Пока Джек пропадал неведомо где, Розалинда едва сводила концы с концами и жила «на подаяния», то есть на скудное государственное пособие. Было понятно, что Джек уходил отнюдь не для того, чтобы спать под кустом или страдать от одиночества. Несмотря на все это, теперь, в воспоминаниях Розалинды, он буквально расцвел, превратившись в романтического героя, безбашенного и неверного, но в высшей степени замечательного. Он перестал быть запретной темой разговоров. В отличие от ее второго мужа, он ценил в жизни приключения, а не дисциплину и порядок. Он сражался в Северной Африке, Италии, Франции, Бельгии и Голландии и погиб за родину. Он теперь воссиял, и она могла претендовать на него.

За сексуальные отношения с женой солдата, находившегося в действующей армии во время войны, Роберту Бейнсу могло грозить увольнение с лишением привилегий. И в такой деревушке, как Эш, Розалинда опозорила бы себя, став объектом всеобщего осуждения. Может быть, именно поэтому она и переехала из родительского коттеджа в Олдершот. Как-то вечером Роланд спросил ее об этом, но она пустилась в отговорки, смутилась и опять завела старую пластинку про то, что встретила Роберта в конце войны. Он не стал ее мучить расспросами. О чем потом пожалел. Теперь-то он понял, почему раньше Джек Тейт считался запретной темой в семье, будучи тайным пятном на безупречной армейской репутации майора, и почему тот выбирал командировки в отдаленные гарнизоны за океаном, хотя мог бы получить назначение в Англии, в Олдершоте или его окрестностях. В этих местах еще оставались многие, кто помнил, как Розалинда Морли изменяла мужу с сержантом Робертом Бейнсом.

Во время очередного приступа бессонницы, которые случались, пока у них гостила мама, Роланд по-новому истолковал историю родителей – не как историю позора и тайны, но как сагу о великой страсти. Двое молодых людей, красивый сержант, симпатичная молодая мать, влюбляются вопреки своим намерениям, вопреки всем правилам приличия того времени. И невольно, просто по недомыслию, наносят вред двум детям. На историю их любви мрачной тенью ложится смерть солдата – сюжет, достойный пера Томаса Гарди. Потом, во время той же бессонной ночи, повесть стала еще мрачнее и печальнее, и в темноте спальни перед мысленным взором Роланда возникла картина, в которой соединились клубы сигаретного дыма, пивные лужицы на бетонном полу, вечное безденежье и жизни, исковерканные то ли войной, то ли строгими воинскими уставами, то ли классовыми границами, то ли несбывшимися женскими надеждами.

Он позаимствовал у Дафны машину и отвез маму домой. Сначала, пока они медленно ехали по Южному Лондону, она вела себя оживленно. А потом заговорила о Роберте. Она была настроена простить его и даже воздать ему должное. Он был умен, любил повеселиться, и у них часто появлялся повод для смеха, особенно когда они были молоды. Он много трудился, чтобы получить то, что по праву заслужил, и вообще-то он был ей предан, и она никогда «не хотела ничего другого». А потом она снова вспомнила, как впервые его увидела, когда они с Попом остановили грузовик перед шлагбаумом у караулки. Из домика вышел сержант Бейнс, статный, суровый, и попросил их предъявить документы и путевые листы. И он напугал Розалинду до смерти.

Роланд спросил:

– И какой это был год?

– О, после войны, сынок. Должно быть, это был сорок седьмой год.

Он кивнул и нажал педаль газа, старый «Жук» тронулся с места и помчался в потоке транспорта. Память ее подвела. Обычно она говорила про 1945 год. Они с Робертом поженились 4 января 1947 года. Смутная тревога, которую он временами ощущал, покуда она у него жила, нарастала. Ему стало жарко. Он чуть опустил окно и перевел разговор на обыденные темы: уличное движение, погода, дети. Она подхватила и сказала, что Грета и Нэнси ей пришлись по душе, а вот Джеральд, по ее мнению, держался букой. Она проводила с девочками не меньше времени, чем с Лоуренсом.

– Ты когда собираешься жениться, сынок?

Он постарался ответить как можно более убедительно:

– Я думаю об этом очень серьезно.

– Ты так всегда говоришь. Тебе бы это пошло на пользу.

– Думаю, ты права.

И закрыл эту тему. Он знал, как одобряют эту идею другие. Дафна была милая, умная, добрая, в высшей степени организованная. Все еще не утратившая красоты, а вот он выглядел немного потрепанным жизнью. И Лоуренс был за. Дети у нее чудесные. Но он знал, что его удерживало. Он не мог себя уговорить. И дело было не в поиске аргументов. Дело касалось всего того, о чем он сейчас даже думать не мог.

Когда он притормозил у маминого дома, она сгорбилась и беззвучно заплакала. Он положил ей руку на плечо и забормотал бесполезные слова утешения. Мама немного успокоилась и откинулась на спинку сиденья, устремив взгляд в пустоту. Она так и не сняла ремень безопасности. Он осторожно отстегнул ремень, но не поторопил ее, не напомнил, что надо выходить.

Она прошептала, словно самой себе:

– Женаты пятьдесят один год.

У него ушло больше времени, чем требовалось, чтобы сделать подсчет. Неправильно: если они поженились в сорок седьмом, то пятьдесят лет. В любом случае и после пятидесяти лет, хорошего ли брака или плохого, всегда находился повод расплакаться. Придя в себя, она повторила число, свое число, с удивлением. Делится на семнадцать, сказала бы Лоуренс. Ему нравилось подмечать такие вещи.

– А мой брак не продлился и двух лет. Я бы счел твой триумфом.

Она не ответила. Они припарковались перед вереницей из десяти отдельно стоящих домиков из ярко-красного кирпича двадцатилетней постройки, с неогороженными, в американском стиле, крошечными лужайками. Он не знал, можно ли ее в таком состоянии оставлять здесь одну. У него перед глазами возникло отцовское кресло у окна, безмолвно кричавшее о его отсутствии в доме.

– Пойду с тобой, выпьем по чашке чаю.

Внезапно возникший план действий помог ей выбраться из машины. В доме, оказавшись в своих владениях, она снова ожила. Она попросила его насыпать орешков в кормушку для птиц, захотела, чтобы он покосил заднюю лужайку и отодвинул телевизор поближе к стене. А составляя для него список покупок, она даже повеселела. Пустое кресло больше не представляло для нее угрозы. Когда он вернулся с покупками, мама уже приготовила им чай со сливками и ставила срезанные в саду розовые и белые дельфиниумы в вазу, стоявшую рядом с лимонным пирогом, который она словно по мановению волшебной палочки испекла из смеси для быстрой выпечки. Закладывая покупки в холодильник, он заметил на верхней полке, рядом с оковалком сыра, кусок мыла. Он положил его обратно в мыльницу над кухонной раковиной. Она бойко занималась чаем. Возможно, здесь она была счастлива, оставшись на какое-то время предоставленной самой себе. Скоро она уедет жить вместе с Сьюзен и ее мужем Майклом. Дом продадут. Когда он ей об этом напомнил, она сказала:

– Я не видела Сьюзен два года. Она со мной теперь не разговаривает.

– Ты виделась с ней на прошлой неделе.

Она удивленно взглянула на него и с видимым усилием исправила свою оплошность, на ходу придумав себе оправдание:

– Ах, эта Сьюзен!

– А о какой Сьюзен ты подумала?

Она пожала плечами. Они поболтали о том о сем, и потом она повела его осмотреть небольшой квадратный садик позади дома, где показала ему клумбы с распустившимися цветами и мускусные розы над патио. Провожая его до машины, она шутила и даже, как заботливая матушка, поинтересовалась, хватит ли ему денег добраться до дома. Он заверил ее, что хватит, но она выудила из кармана однофунтовую монету, вложила ему в ладонь и ни в какую не соглашалась взять назад.

Проехав миль десять, он стал искать место для остановки. Находясь в растрепанных чувствах, он проскочил нужный поворот и сейчас мчался по проселку не туда, куда надо. Миля за милей Англия казалась бесконечным пригородом с выстроившимися парадным строем магазинами. Шины, кофе, детская одежда, салоны для стрижки собак, бургеры… Выхлопные газы отравили землю, на чьей плодородной почве, политой скудными дождями, когда-то росли густые леса с исполинскими дубами, ясенями и дикой вишней. А теперь уцелевшие одинокие деревья торчали на придомовых участках, на перекрестках с круговым движением, в зарослях крапивы и среди неубранного мусора около частных гаражей. Здешний пейзаж был целиком подчинен удобству уличного движения и удобству для водителей. Его обгоняли фургоны, которыми управляли безумные лихачи-подростки, грузовики выхаркивали синеватые облачка вонючего дыма. Все водители легковых машин здесь словно ощущали свое превосходство перед ним. Он въехал в городок Флит. Переехав мост, увидел канал. Отлично. Где-то тут бежала пешеходная тропа вдоль берега.

Канал Бейсингсток был настолько красивый, что он отказался от только что сделанного вывода. Современный век все-таки вовсе не безнадежен. Он зашагал прочь от городка и стал размышлять о ситуациях, возникавших, пока мама гостила у него. Не о мелких проявлениях забывчивости, а о ее иногда явной неспособности разумно мыслить, о коротких приступах бредовых фантазий. «Она со мной теперь не разговаривает». А когда она жила в Лондоне, тоже был эпизод с куском мыла в холодильнике. И еще случай с овощным ножом. Мамин ум пребывал далеко не в исправном состоянии. И «вся во вьющихся стеблях шпалера» слегка перекосилась, уклоняясь все дальше от реальности. Он сомневался, что она сумеет жить одна, даже несколько недель. Роланд вытащил из кармана мобильный телефон. Это все еще было ему в новинку – то, что можно позвонить сестре с помощью компактного прибора, стоя под плакучей ивой на пустынной тропе вдоль канала. Выслушав его, она сказала, что пришла к тому же выводу. И собиралась сама ему позвонить насчет обследования.

– Если это связано с нейродегенеративными изменениями, ей вряд ли смогут помочь.

– Обследование покажет, чего нам ожидать.

Поговорив с сестрой, он двинулся дальше. Канал представлял собой цепочку мелких озер, вытянувшуюся ступенчато. Чудесная придумка. Он сам никогда бы не подумал о столь необычном ландшафтном дизайне. Или о дизайне постройки. Месяц назад, в воскресный день, он взял Лоуренса на прогулку за город. Они оказались в Чилтерн-хиллсе, в нескольких милях к северу от Хенли, и пошли по тропинке около какой-то фермы. Лоуренс отбежал от тропинки, чтобы поглазеть на обломки брошенного сельскохозяйственного механизма. И забрел в заросли крапивы.

– Пап! Подойди, посмотри.

Мальчику захотелось, чтобы он пересчитал зубья на ржавой шестеренке. Их оказалось четырнадцать. Потом Лоуренс попросил его посчитать зубья на крупной шестерне, сцепленной с той, что поменьше. Двадцать пять.

– Видишь? Два числа относительно простые. Они взаимно простые.

– И что это значит?

– Что они делятся только на единицу. Таким образом зубья этих шестерен изнашиваются равномерно.

– И почему это так?

Но Роланд не стал вслушиваться в объяснение. Он по-дурацки управлял собственной жизнью. А в математике и вовсе был дураком. Его уровень интеллекта, должно быть, уполовинился, потому что он оказался в ситуации, когда стало ясно, что вот предел его понимания. Потолок, окутавшая гору туча, сквозь которую ему не пробиться. Его одиннадцатилетний сынишка вскарабкался выше него, на плато с чистым небом над головой, куда его папе никогда не добраться.

Он шагал и думал, что за исключением воспитания ребенка все остальное в его жизни было и оставалось аморфным, и он не видел, как это можно изменить. Деньги его не могли спасти. Никаких достижений. А что стало с той мелодией, которую он начал сочинять более тридцати лет назад и собирался предложить «Битлз»? Ничего. И что он сделал с тех пор? Ничего, кроме миллиона ударов теннисной ракеткой по мячику и тысячи исполнений «Взберись на все горы». Вспомнив свои напыщенные стихотворения, он покраснел от стыда. Его отца скосило в один момент. Мама начала медленно лишаться разума. Он знал, что обследование это подтвердит. Эти две судьбы многое говорили о его собственной. Ими было измерено, он это понимал, его собственное существование. Он довольно хорошо помнил родителей, когда им было столько же, сколько ему сейчас. И с тех самых пор для них почти ничего не изменилось в жизни, кроме физического угасания и букета болезней.

Как же легко было плыть по течению невыбранной жизни, сквозь череду своих реакций на внешние события. Ему ни разу не пришлось принимать важного решения. Кроме решения бросить школу. Нет, это тоже была реакция. Он предположил, что приобрел достаточное для себя образование, но оно было получено хаотично и сопровождалось вечным ощущением смущения или стыда. А вот Алиса – он видел красоту ее судьбы. Ветреным солнечным утром посреди недели она полностью изменила свое существование, собрала маленький чемоданчик и, оставив ключи от дома на столе, вышла в дверь, повиновавшись своей амбициозной мечте, ради которой была готова страдать сама и заставить страдать других. Ее новый роман, где действие происходило в гётевском Веймаре, уже был набран для корректуры, и Рюдигер уже отправил ему экземпляр. Судя по аннотации издателя, одним из ключевых эпизодов романа была встреча немецкого поэта с Наполеоном. «Власть, разум и непостоянство сердца» – таков был рекламный слоган романа.

Тут он повернулся и пошел обратно вдоль канала к Флиту. Он вспомнил мамин вопрос. Женитьба на Дафне, поскольку все одобряли эту идею, стала бы не разрывом с прошлым, а его продолжением. Как и неженитьба на ней. Третьего не было дано.

Через два часа, войдя в свой дом, он сразу почувствовал: что-то здесь изменилось. Лоуренс гостил у Дафны, но дело было не в его отсутствии. Он пошел на кухню. Там царил необычный порядок. Его подозрения усилились, когда он отправился в спальню. Тоже полный порядок. Но он все понял за несколько мгновений до того, как его предчувствия подтвердились. Не впервые женщина покидала эту спальню. Он открыл шкаф, где Дафна хранила свою одежду. Пусто. Обернувшись, он заметил на рабочем столе записку. Он сел на кровать и стал читать. В этом, впрочем, не было необходимости. Он бы и сам мог написать за нее такую записку. У него она тоже вышла бы коротенькой: стало понятно, что их отношения зашли в тупик и дальше им двигаться некуда. У нее масса работы и семейных забот плюс поездки в школу и т. д., она больше не может жить на два дома. Она извинялась за то, что держала все в тайне от него, но она уже посоветовалась с Питером. И раз Роланд не намерен связывать себя обязательствами, то они с Питером решили начать все заново, не только ради детей, но и ради своего душевного спокойствия. Она выразила надежду, что Роланд останется ее добрым другом. Лоуренс пусть продолжает к ним приходить, играть с детьми и может оставаться у них, когда захочет. Ей тоже было неприятно, что ему пришлось прочитать эту записку вскоре после похорон отца, но Питер приехал вчера, свалился как снег на голову. И ей не хотелось, чтобы Роланд узнал о ее решении от Лоуренса. Вместо подписи в конце стояло «Люблю».

Спускаясь вниз, он поймал себя на мысли, чем именно она его обезоруживала – своим благоразумием. Ему нечего было возразить, не в чем ее упрекнуть. Даже в тайных переговорах с мужем. Если бы она ему о них заранее рассказала, он бы счел это попыткой взять его на испуг и вынудить на ней жениться. А кому приятно чувствовать себя одураченным. Но насколько с ее стороны благоразумно жить с мужчиной, который поднимал на нее руку?

Роланд подошел к кухонному столу. Старая исцарапанная сосновая столешница, ничем не захламленная. Теперь ей не суждено оставаться чистой надолго. Он вынул из холодильника бутылку пива. Он не собирался, следуя избитому штампу, напиться с горя. Он просто сядет и все спокойно обдумает. Новое правительство хотело, чтобы люди в стране пили, как в Южной Европе, от Коллиура до Монте-Карло – задумчивыми глоточками. На улице было еще светло, тепло, но он предпочел остаться здесь. Итак, все очень просто. Снова прежняя жизнь, они с Лоуренсом, как раньше, остались вдвоем в маленьком доме. Иногда он будет устраивать ужины для друзей и их друзей. С Дафной или без нее. Он мог попытаться убедить себя, что бездействие и было его решением, а не ее. Стремиться к чему-то… Но он не хотел об этом думать.

Он встал и начал ходить вокруг стола. Скоро он позвонит Лоуренсу. Сходит за ним и приведет домой, но он еще не был готов взглянуть Дафне в глаза. Он подошел к фортепьяно и осмотрелся. Рядом на полу лежали четыре высоких стопки нот, в основном новые аранжировки старых шлягеров, эстрадных стандартов, которые он исполнял, когда играл в чайной при отеле. Сверху лежали собранные в момент обуявшей его тяги к идеальному порядку тематически близкие пьесы под грифом «Луна»: «Полети со мной на Луну», «Лунная река», «Лунный танец»… Он стал торопливо ворошить нотные брошюрки, быстро перескакивая через «Какой чудесный мир», «Вчера», «Осенние листья», пока вся стопка не рухнула и не рассыпалась по всему полу. Потом он принялся перебирать старые джазовые сборники. Джелли Ролл Мортон, Эрролл Гарнер, Монк, Джаррет. Он продолжал искать. Смутное желание превратилось в острую потребность. Уже почти перебрав всю третью стопку, он выдернул из нее сборник Шумана. Это была чистая случайность. Шуберт, Брамс, кто угодно, что угодно – все подойдет. Он сел за фортепьяно, поставил ноты на пюпитр и наугад открыл страницу с загнутым углом – это была подборка упражнений для фортепьяно восьмого уровня сложности. Вся страница была испещрена карандашной аппликатурой, проставленной пятнадцатилетним учеником. Сегодня он уже о таких вещах не беспокоился. Музыка легко исполнялась, где бы ни находились его пальцы на клавиатуре. Нахмурившись, он чуть подался вперед и постарался следовать своим подростковым инструкциям, неуверенно беря ноты первого такта. Невероятно трудно. И немелодично. Говорили, что Шуман на сотню лет опередил свое время. Уж точно: это было похоже на атональную музыку. На короткую пьесу Пьера Булеза, которую он когда-то исполнял. Он начал снова. Ему понадобилось пятнадцать минут, чтобы кое-как с грехом пополам совладать с двадцатисекундным музыкальным фрагментом. Раздраженный, он попробовал снова сыграть с самого начала, потом резко оборвал игру, встал и вышел из комнаты. Он вычеркнул из своей жизни эту разновидность музыки в тот самый день, когда ушел от нее, в тот самый момент, когда на ипсвичском вокзале сел на поезд до Лондона, чтобы больше туда не возвращаться.

Часть третья

9

По расписанию парижский поезд Лоуренса должен был прийти на вокзал Ватерлоо в полдень. Роланд вышел к садовой калитке, надеясь увидеть сына, шагающего по улице с непомерным рюкзаком за спиной. Ему хотелось увидеть его таким, каким он некогда был сам, когда впервые в жизни отправился один на три недели за границу. Увидеть его как совершенно самостоятельного человека, а не как своего сына – таким, каким его видели другие: вполне взрослым молодым парнем с прыгающей походкой и с отстраненным задумчивым взглядом. Стоя под развесистой робинией в ожидании сына, Роланд вспоминал свои разные юношеские экскурсии – в Северную Италию и в Грецию, долгие путешествия автостопом на юг, по паутине шоссейных дорог, когда ему приходилось сдавать кровь за деньги, чтобы купить себе еды, мыть посуду на кухне в афинском отеле и спать под козырьком крыши. Эти странствия не были беззаботными. Он посылал открытки бывшим одноклассникам из «Бернерс-холла», наглядно демонстрируя им, как ему хорошо. Они-то все томились в университетах, а он был вольной птицей. Да только сам в это не мог поверить. Днем, когда ему выпадали свободные от работы часы, он, вместо того чтобы бродить по городу, лежал на раскладушке, стоявшей на крыше, и заставлял себя читать «Клариссу», а потом «Золотую чашу»[124]. Обе книги ему активно не нравились, уж больно они не соответствовали живому гомону и удушливой жаре этого города, но он боялся отстать от других. Скоро он перестанет об этом беспокоиться и забросит книги ради путешествий, на которые он зарабатывал, занимаясь скучной ерундой – это он и назвал своим потерянным десятилетием. Лоуренс же был избавлен от подобных превратностей жизни и лишений. У него был железнодорожный абонемент[125] и предложение от предуниверситетского колледжа[126].

Простояв несколько минут, Роланд вернулся в дом, чтобы завершить подготовку к обеду. Когда он закончил, часы показывали половину второго. Он проверил свой мобильный, потом удостоверился, что трубка стационарного телефона ровно лежит на рычаге. До поездки он купил Лоуренсу мобильник. Даже если он его и потерял, на вокзале Ватерлоо было полно телефонов-автоматов. Поднявшись наверх, он увидел на компьютере новый имейл.

«Забежал к сэму. Буду поздно вечером. Целую, Л.».

Лоуренс знал, что папа редко проверял эсэмэски на телефоне. Роланд постарался не думать о строчной «с» в имени приятеля. И не огорчаться, что сын его кинул. Этот ритуал суждено пройти любому родителю. Они же не договаривались, что он будет ждать сына к обеду. Роланд сам попался в эту ловушку, ведь он, как ему казалось, гордился независимостью Лоуренса, и с чего же он теперь бездумно решил, будто тот помчится со всех ног домой увидеться с папой? В возрасте Лоуренса Роланд никогда не торопился домой. Он часто огорчал родителей, когда у него внезапно менялись планы. Ну вот, теперь настал его черед. Пытаясь сохранить хладнокровие, спасти лицо, он написал: «Добро пожаловать домой! До встречи!» Только сейчас он заметил адрес, с которого был отправлен имейл. Адрес Сэма. Вероятно, отправлено с его ноутбука.

Роланд поел в одиночестве, читая вчерашнюю газету, которую сложил и прислонил к чайнику. Скандал с «Энроном»[127]. Джордж Буш был тесно связан с этой компанией, но корчил из себя убежденного противника корпоративной коррупции. И пообещал объявить ей войну. Лоуренс мог бы позвонить. Но не стоит жаловаться. Это было начало больших перемен, когда сына придется выпустить на волю, хотя Роланд никогда не слышал, чтобы кто-то с легкой душой говорил об этом, об этом кошмаре любого родителя. Ты же считаешь своего ребенка полностью зависимым от тебя. И потом, когда он начинает от тебя отдаляться, ты обнаруживаешь, что и ты зависим от него. Так что это палка о двух концах.

Инсайдеры «Энрона» скинули свои акции до краха компании. Буш тоже заранее продал свои. В газете упоминали Карла Роува. И Дональда Рамсфелда[128].

Потом будет еще немало подобных же ситуаций, обидного проявления неуважения, а Роланд будет делать вид, будто ничего не произошло. Это было совсем не в его привычках – становиться объектом или источником вины. И он не мог рисковать конфликтом с сыном. Лоуренс, быть может, сейчас в трудном положении. И он придумает, что сказать: то, что Роланду хотелось услышать. Ему надо держать свои оскорбленные чувства при себе.

Он проснулся во втором часу ночи, разбуженный шагами сына на лестнице. Шаги были тяжелые и неуверенные. Он остановился, прежде чем одолеть последнюю ступеньку. Роланд лежал на спине, прислушиваясь, дожидаясь удобного момента, чтобы встать и выйти. Дверь в ванную распахнулась, раздалось долгое журчание струи в унитазе, потом долгий плеск воды над раковиной, потом тишина, а потом снова полилась вода. Наверное, пил из-под крана. Древний кран холодной воды на раковине приходилось сильно выкручивать до отказа, чтобы вода лилась нормальной струей. Но, судя по звуку, кран выкручивался с большим нажимом. Даже с диким. Неверное, он в конце концов оторвал ручку вентиля, потому что на кафельный пол упало что-то металлическое. Дождавшись, когда Лоуренс зашел к себе в комнату, Роланд выждал еще несколько минут, потом надел халат и пошел к сыну. Потолочная лампа горела. Он как упал на кровать, так и остался лежать на боку, в одежде. На полу около прикроватной тумбочки валялся его огромный рюкзак и стояло пластиковое ведерко.

– Ты в норме?

– Чувствую себя дерьмово.

– Пьяный?

– В дупель.

– Попей воды.

Он судорожно вздохнул, возможно, со злобой:

– Пап, лучше уйди. Хочу просто полежать.

– Хорошо.

– Пока комната не перестанет вертеться перед глазами.

– Я сниму с тебя ботинки.

– Нет.

Но он все равно снял. Было непросто стащить кроссовки с высоким задником.

– Боже мой, как же у тебя воняют ноги!

– Ну так… – но парню стало лень закончить фразу.

Роланд укрыл его одеялом, похлопал по плечу и вышел.

Прежде чем уснуть, он прочитал страниц тридцать «Воспитания чувств». Молодой Фредерик Моро без памяти влюбился в замужнюю женщину старше него. Она пожала ему на прощанье руку после светского раута, и вскоре после этого, идя домой по мосту Пон-Нёф, он останавливается в восторженном упоении, «ощутив тот душевный трепет, на крыльях которого ты словно уносишься в горний мир». Роланд еще раз перечитал фразу. Прикосновение ее руки. На этой стадии отношений никакой возможности секса между ними. Она, вероятно, не ведает о его чувствах к ней. Судя по предисловию к его карманному изданию, Флобер сам в четырнадцать лет впервые влюбился в двадцатишестилетнюю женщину, тоже замужнюю. И она оставалась в его жизни, со множеством разлук, на протяжении почти полувека. Биографы писателя расходились во мнении насчет того, оформили ли они свои отношения. Роланд выключил свет и, хотя ему страшно хотелось спать, вперил взгляд в темноту, пытаясь вспомнить, каков был его горний мир. Из соседней спальни не доносилось ни звука. С мадам Корнелл был ли он на шаг впереди Флобера и его Фредерика на мосту Пон-Нёф или же на шаг позади? Едва ли, думал он, прикосновение женской руки могло бы привести его в столь восхитительное состояние. Мадам Арну подавала руку другим гостям, и когда очередь дошла до Фредерика, тот «ощутил, как нечто неведомое проникло в каждую клеточку его кожи». Это на зависть утонченное состояние, недоступное детям шестидесятых с их нетерпеливой жаждой плотских утех. Он закрыл глаза. Строгие и неукоснительно соблюдавшиеся общественные нравы, обилие запретов, касавшихся всех сторон жизни, и масса страданий – вот что было поводом испытать столь головокружительную гамму чувств от одного лишь учтивого прикосновения руки. И когда его мысли уже растворялись во сне, возник четкий ответ: он был на много шагов позади.

На следующий день они почти не виделись. Лоуренс проспал до полудня и спустился выпить кофе, когда Роланд собирался ехать в Мейфэр, где по пятницам играл на рояле в отеле. Отец и сын коротко обнялись, и Роланд ушел. Он захватил с собой список фортепьянных пьес, который надо было показать одному из менеджеров – это была обычная формальность. После прошлогодних террористических атак на Вашингтон и Нью-Йорк рекомендовалось приезжать пораньше, чтобы опробовать недавно установленный досмотровый сканер на служебном входе. На его прежнем месте работы пианисту было дозволено входить через главный вход, которым пользовались гости. Сейчас же он встал в очередь вместе с уборщиками и официантами из вечерней смены. Начальником службы безопасности был весельчак Мохаммед Аюб. Роланд поднял обе руки для прохождения досмотра.

– Сыграешь сегодня «Мой путь», как я заказывал? – спросил Мо. Он говорил с сильным йоркширским акцентом.

– Ты мне ничего не заказывал. Как дела?

Мо повернулся к нему плечом, протянул ладони и рокочущим баритоном спел пару тактов. Собравшиеся перед входом люди захохотали и захлопали в ладоши. Все еще улыбаясь, Роланд спустился в подвал переодеться в концертный смокинг. Пол в чайной, где ему предстояло играть, был устлан толстыми коврами, стены обшиты деревянными панелями. Рояль стоял на подиуме, окаймленном горшками с папоротниками и медными перилами. С годами он полюбил этот зальчик. В воздухе витал сладкий аромат лавандовой полировки. В зале с высоким потолком царила торжественная тишина. На стенах висели освещенные старинными подсветками масляные картины – портреты скаковых лошадей и охотничьих собак. В центре располагался фонтан, окруженный букетиками белых лилий. Когда он садился к роялю и начинал играть, фонтан выключали, чтобы его журчание не отвлекало от музыки. Сэндвичи и выпечка – после исполнения ему их предлагали первому, если на кухне имелся большой запас, – тут были отменные. А когда он здесь только начинал, то просто ненавидел эту жратву: она у него вставала поперек горла. Но теперь, когда ему было хорошо за пятьдесят, эта чайная стала отдохновением для души, убежищем, где время, казалось, останавливалось и где он мог забыть обо всем, о делах, о прошлом, и тем создавала успокоительный контраст с клэпхемским домом и с наростом воспоминаний, с ним связанных.

Здесь он играл свою любимую музыку. Он показал список пьес Мэри Килли, сегодня она была менеджером. Она была маленькая, опрятная, с обостренным чувством собственного достоинства. При их первой встрече она попросила называть ее «мэм». Он ничего не ответил и никогда ее так не называл. У нее был востренький, чуть вздернутый носик с раздувавшимися ноздрями, отчего ее лицо всегда имело нарочито вопросительное выражение, как будто ей не терпелось узнать все-все о тех, с кем она встречалась на дню. Он проработал там два года, прежде чем обнаружил, что она разбиралась в музыке. Когда-то она была скрипачкой третьего пульта в оркестре Королевской оперы и бросила профессию ради воспитания троих детей. Ей ставили в упрек излишнюю деспотичность, но Роланду она нравилась.

Он сказал, что хотел бы начать программу с «Узнать тебя получше»[129], потом исполнить попурри на темы других мюзиклов и под конец сыграть «Я узнаю» из «Парней и куколок»[130].

– Отлично, – вынесла она свой вердикт и ткнула пальцем в самый низ списка. – Шопен? Только ничего громоподобного, пожалуйста.

– Это будет короткий нежный ноктюрн.

– Начинаем через четыре минуты.

Зал стал заполняться. Стали разносить чай, появились вазы с выпечкой, и, убаюкиваемый тихим бормотанием старческих голосов, Роланд поплыл по волнам своего безбрежного репертуара. Если он знал мелодию, то мог вольно импровизировать гармонии, – а он знал массу мелодий. Другие менеджеры не замечали, но Мэри сразу возражала, если его аранжировки начинали звучать в чересчур джазовом стиле. Его список был полезен лишь как общая установка, но обычно одна пьеса предваряла и плавно перетекала в другую. Во время игры он предавался мечтам. Иногда он думал: а вот если уснуть – смог бы он продолжать играть во сне? Но был в его таперском ремесле один нюанс, который сейчас его тревожил так же, как в самый первый день. Он не хотел, чтобы какой-то знакомый, кто-то из его прошлой жизни вошел сюда и увидел его за роялем. Капля гордыни в нем еще оставалась. Никто из его друзей не знал, что когда-то он подавал большие надежды как исполнитель классической музыки, но кое-кто знал, что в прошлом он был джазовым пианистом. И кто-то мог даже узнать в нем клавишника «Ватаги Питера Маунта». Роланд вообще умалчивал, где работал, и, если его об этом спрашивали напрямик, отмахивался, говоря, что это было давно, случайно и скучно. Он никогда не приглашал ни Алису, ни Дафну, ни кого-то еще из знакомых. Лоуренсу в особенности путь сюда был заказан. Хотя он никогда и не проявлял никакого интереса к тому, чем занимался папа. Ему бы папина работа страшно не понравилась. Такая секретность только обостряла отношение Роланда к этой чайной как своему святилищу.

Он заканчивал «Я узнаю». Как и в случае с другими пьесами, он так часто ее исполнял, что эта мелодия больше не вызвала в нем никаких особых эмоций. Но он помнил возобновленную постановку мюзикла двадцатилетней давности. Режиссер Ричард Эйре решил совместить звучание медных духовых с джазовыми гармониями – чего Мэри не потерпела бы у себя в чайной. На сцене, залитой неоновыми огнями, блистал Иэн Чарльсон, умерший потом от СПИДа. Год войны на Фолклендах. Но кто же с ним смотрел тот спектакль? Это было до Лоуренса. До Алисы. Не Диана, докторша. И не Наоми из книжного магазина. Ему было тридцать четыре, мужчина в расцвете лет. И точно не Мирей. Продолжая играть, он силился вспомнить ее. Она была очень миленькая, но словно испарилась, ушла бесследно, и он теперь не мог припомнить ни ее имени, ни лица. Очень может быть, что он был даже в нее влюблен, но в душе у него зияла пустота, никем не занятое место. Примерно в то время он составил список знакомых, которые умерли от СПИДа. Эта болезнь казалась ужасно дикой, но об этом тогда старались поменьше говорить. Это был позор для живых, все чувствовали свою полную беспомощность в отсутствие лекарств. Но и о Фолклендах мало говорили. Там все тоже ощущали неловкость, но другого рода. Годы легли на старые смерти тяжелым колпаком. Почти все, что случается с тобой в жизни, забывается. Надо было вести дневник. Так заведи его сейчас! Прошлое наполняется пробелами, а настоящее, прикосновения и ароматы, и звуки вот этого момента на кончиках твоих пальцев – «Девушка из Ипанемы»[131] – тоже скоро исчезнут.

В тот день после ужина его сменил другой пианист, и Роланд вернулся домой к восьми. Лоуренс, который после принятой горячей ванны выглядел порозовевшим и посвежевшим и, по его словам, ощущал легкую слабость. Они отправились вместе в старый город, потом по Хай-стрит вышли на вершину холма, к индийскому ресторану «Стандарт». Лоуренс рассказывал о своем путешествии. Париж, Страсбург, Мюнхен, Флоренция, Венеция. Пока что он старался уйти от самой важной темы. Железнодорожный абонемент очень пригодился, европейские города ему понравились, поездка через Альпы была потрясающая, в пути он повстречал школьных друзей. Днем он позвонил слесарю, чтобы тот пришел и починил сломанный кран в ванной. Потом созвонился с Дафной и напросился к ней на чай. Она сказала, что для Лоуренса нашлась скромная вакансия в ее жилищной ассоциации. Временно, на полгода. Джеральд решил поступать в медицинский колледж. Он схитрил, вписав свою фамилию в группу абитуриентов с уровнем знаний А[132], и собирался потом уговорить преподавателей естественных наук взять его на курс. Грета скоро вернется из Таиланда. Нэнси по-прежнему терпеть не может Бирмингем, как сам город, так и свое учебное заведение. Роланд все это и так знал, но слушал, правда вполуха. Сейчас он расслабился, на душе у него было хорошо, и он медленно шагал, ловя рассказ сына и ощущая поднимающиеся от мостовой волны последнего тепла лета. Скоро ему предстояло услышать мюнхенскую историю. И то, что сын вчера пришел пьяным, лишь подтверждало его опасения. А ведь он пытался отговорить Лоуренса от этого дурацкого намерения.

В «Стандарте» было пусто. Менеджмент упрямо сопротивлялся модному тренду на осовременивание меню индийских ресторанов Лондона. Здесь старались придерживаться старого стиля: тисненые обои, горшки с чахлыми паучниками и широкие репродукции огненных закатов в рамках. Заняв свой обычный столик в углу у окна, они заказали по стакану лагера и пшеничных лепешек. Оба молчали, интуитивно ощутив перемену настроения. Не все подробности всплывут сразу же. Им еще предстояло не раз в ближайшие дни возвращаться к этой истории. Роланд был настроен очень серьезно начать вести дневник, и рассказ Лоуренса должен был стать первой записью в нем.

– Ладно, – наконец произнес Роланд. – Давай рассказывай. Я слушаю.

Не успел Лоуренс попасть в город, как у него возникло первое впечатление: «Мюнхен – дерьмо». Их поезд остановился, не доехав до вокзала, и простоял так часа два. Без объявлений, без объяснений. Когда же они наконец встали у платформы, пассажиров держали на перроне еще полчаса, потом в сопровождении полицейских провели к дальнему концу здания вокзала, где им пришлось ждать вместе с тысячами других людей. Лоуренс сносно говорил по-немецки – спасибо школе и бабушке с дедушкой, – так что сразу понял, в чем дело. Искали бомбу, уже третью за месяц, которую, вероятно, заложил кто-то связанный с «Аль-Каидой». Но это вовсе не объясняло, зачем людей надо было держать на перроне. И его злило, почему немцы так покорно ко всему этому отнеслись. Внезапно, и снова без каких-либо объяснений, им позволили покинуть вокзал. Он нашел дешевенький отель и днем, по рекомендации Роланда, посетил музей «Ленбаххаус», чтобы посмотреть там картины «Синего всадника». По его мнению, папа был не прав. Кандинский намного превосходил Габриэлу Мюнтер, был куда более амбициозным и интересным художником, чем она.

На следующее утро он увиделся с Рюдигером в его офисе. Он счел, что издатель не откажется дать адрес матери, когда сын обратится к нему лично. Глядя друг другу в глаза, они проговорили несколько минут. Потом Рюдигера отвлекли по какому-то делу. Лоуренс побродил по его кабинету. Рядом со стопкой книг на подоконнике стоял лоток для исходящей корреспонденции. Он инстинктивно стал рыться в конвертах и – нашел письмо, адресованное его матери, с машинописным адресом. Он его запомнил: населенный пункт, улица, номер дома. Рюдигер, как и обещал, повел его на обед. За обедом Лоуренс спросил, где живет мать. Издатель покачал головой. Он сказал, что это длинная история. Суть в том, что она попросила его никогда больше не вмешиваться в ее личную жизнь, и не пытаться вмешиваться, и ни словом не упоминать про ее семью, и не давать ее адрес, а иначе она опубликует следующую книгу в другом издательстве.

Ему помог менеджер отеля. Мать жила в деревушке, не в городе, в двадцати километрах к югу от Мюнхена. Туда ходил, правда нерегулярно, автобус, который останавливался около вокзала. Он даже любезно позвонил узнать расписание, и вот в обеденное время следующего дня Лоуренс шагал по дороге к ее дому, ища его глазами. Деревушка – «неописуемая дыра» – располагалась на равнине среди полей, разрезанная пополам оживленным шоссе. Ее улочка была на выезде из деревушки, а точнее, в предместье. Дома здесь были современной постройки и немного смахивали на горные шале, но «все какие-то приземистые и абсолютно уродские». Они стояли поодаль друг от друга, и его поразило полное отсутствие деревьев. Знаменитый писатель вряд ли бы захотел по своей воле поселиться в таком месте. Наконец он подошел к ее дому. Он, как и прочие, был приземистый, с тяжелыми балками и окнами из зеркального стекла. Внутри было темно. Массивно нависавшая кровля создавала иллюзию, что дом «стоит, нахмурившись». Он не был готов позвонить в дверь, поэтому сначала вернулся тем же путем, каким сюда подошел. Его пробрала дрожь, подташнивало. Из машины вышел мужчина и стал пристально на него глядеть. Лоуренс достал мобильник и сделал вид, будто разговаривает с кем-то.

Минут через пять он вернулся к дому, все еще слегка дрожа. Он подумал, не уйти ли ему. Но что делать потом? Его обратный автобус до Мюнхена отходил только через три часа. Он приложил пальцы к дверному звонку и тотчас отдернул. Если он нажмет на кнопку, пришло ему в голову, то его жизнь изменится навсегда. Но потом, словно собравшись прыгнуть в ледяную воду, он подумал: «Я же решил это сделать!» Он услышал глухой колокольный звон в глубине дома и понадеялся, что ее нет. Потом раздались шаги на лестнице. И только сейчас, с опозданием, он заметил на стене, на уровне груди, эмалированную табличку с надписью готическим шрифтом: Bitte benutzen Sie den Seiteneingang. «Пожалуйста, воспользуйтесь боковым входом». У него пересохло во рту, когда он услышал поворот ключа в замке и лязг отодвигаемого засова, потом еще одного. Дверь открывалась не совсем обычно. С громким всасывающим звуком воздуха под давлением она отлепилась от резинового утеплителя и распахнулась настежь. И он увидел ее, «адски злую» – свою мать.

– Was wollen Sie?[133]

Тон был бесцеремонный. Грабитель, поклонник, доставщик – ей было все равно, кто здесь. Она собиралась его прогнать.

– Ich bin…

Она указала на привинченную к стене эмалированную табличку. От раздражения ее указательный палец с накрашенным ярко-красным лаком ногтем дрожал.

– Das Schild! Können Sie nicht lesen?

«Табличка! Вы читать не умеете?»

– Я Лоуренс. Ваш сын.

Мир словно замер. Он подумал: сейчас может произойти что угодно. Она не растаяла и не обняла его в порыве нежности – такую возможность он тоже мысленно проиграл. Он ждал момента примирения в шекспировском духе – в школе его заставляли читать «Зимнюю сказку». Или это была «Буря»? Ничего подобного не случилось.

Алиса хлопнула себя ладонью по лбу и воскликнула:

– Боже мой!

Они смотрели друг на друга, словно перебирая в уме варианты своей реакции. У Лоуренса на этот счет были довольно смутные мысли. Он слишком нервничал, чтобы заметить или запомнить многие детали той встречи. Ему показалось, что ее плечи укутаны «как будто шалью». В руке она держала недокуренную сигарету. Еще на ней вроде был кардиган, а может, толстая вельветовая юбка, хотя день был довольно теплый. Вокруг ее глаз он заметил глубокие морщины. И вообще вся она была «какая-то сморщенная».

– Наверное, она писала, – предположил Роланд. – Рюдигер говорил, что она приходит в ярость, когда ее отрывают от работы.

– Чудно. Но ведь это был я. Давай сделаем заказ. Я хочу что-нибудь огнедышащее типа виндалу[134].

Она же – Роланд попытался представить себе эту сцену ее глазами – увидела на пороге бандитского вида подростка с пронзительным взглядом и большой головой, выбритой налысо, что увеличивало его и так немаленькие уши.

Но в конце концов Алиса произнесла спокойным голосом:

– Но мой вопрос остается. Чего ты хочешь?

– Увидеть тебя.

– Где ты взял этот адрес? У Рюдигера?

– Я накопал в интернете.

– Почему ты сначала не написал?

Вспышка гнева помогла Лоуренсу быстро найти ответ.

– Ты никогда не отвечала на мои письма.

– Так вот оно что.

Его тревога, нервозная тошнота – то, что он назвал «мандражом», – внезапно прошла. Ему было нечего терять. И он спросил:

– Что с тобой?

Она заговорила, но «я осмелился ее перебить – и, папа, мне сразу полегчало!». Он спросил:

– Почему ты такая враждебная?

Она отнеслась к его вопросу очень серьезно.

– Я не приглашаю тебя в дом. Я приняла это решение много лет назад. И теперь уже поздно передумывать, понимаешь? Ты считаешь, что я грубая. Нет, я просто твердая. Заруби себе это на носу. – Она медленно проговаривала слова. – Я не хочу тебя видеть.

Он пытался – и не мог – найти слова, чтобы выразить роившиеся у него в голове мысли. Что-то вроде «почему ты не можешь собраться с силами, чтобы одновременно писать книги и видеть меня? У других писателей есть дети». Но он тогда же начал понимать другое: ему не слишком хотелось, чтобы эта согбенная злобная тетка вошла в его жизнь. Ему было не так уж трудно тогда просто развернуться и уйти. Она только облегчала ему эту задачу.

А потом еще больше облегчила. Он отошел от ее дома на несколько шагов, как она его окликнула:

– Ты что, проходишь курс лечения от рака?

Он в недоумении остановился и повернулся к ней:

– Нет!

– Тогда отрасти волосы. – Она зашла в дом, пытаясь захлопнуть за собой дверь, но дверь издала все тот же мягкий воздушный вздох.

Конец рассказа. Жестокого и исчерпывающего. Отец и сын обдумывали услышанное, потягивая пиво.

– И что потом? – спросил Роланд.

Лоуренс медленно шагал к автобусной остановке. Миновал ее и, войдя в деревушку, нашел там гостевой дом, где выпил пива. Один бокал. Потом вернулся к автобусной остановке, сел на лавку и долго ждал свой автобус. Встреча с матерью продолжалась всего три минуты.

Через два дня, когда они снова принялись обсуждать эту встречу, Лоуренс признался, что, сев на лавку автобусной остановки, расплакался. Он «буквально плакал навзрыд», и так продолжалось несколько минут. К его радости, за это время никто не прошел мимо. При всех попытках компенсировать отсутствующую мать – этими письмами, что он ей писал, этим альбомом – он никогда не плакал. Потом он успокоился и сказал себе, что ему же лучше без нее. Было совершенно очевидно, что она ужасный человек и наверняка стала бы ужасной матерью.

На следующий день вечером они сидели в саду за ржавым металлическим столиком, который Роланд намеревался, да все никак не собрался покрасить. В дальнем углу сада стояла давно засохшая яблоня, ее он давно хотел спилить. Но он привык, что она там торчала. На столике между отцом и сыном стояли две бутылки пива и миска с солеными орешками. Лоуренс заметил небрежно, что он, похоже, начинает ее ненавидеть. И Роланд начал было ее защищать – ради Лоуренса. Ему не пойдет на пользу, уверял он сына, если он сейчас затаит в душе обиду, которую раньше не испытывал. «И не забывай: я же и отговаривал тебя от поездки к ней». Но сейчас было совсем не подходящее время выгораживать Алису. Лоуренс едва ли мог получить полное представление о матери, не прочитав ни одной из ее книг, а от этого он отказывался наотрез – теперь, как и раньше. Но лучше ему не открывать их в слишком раннем возрасте. Чем ее пылкое прославление «богатой и живой рациональности» могло импонировать молодому увлеченному математику? Тому, кто неважно разбирался в литературе и истории, кому еще предстояло в первый раз влюбиться, испытать первое в жизни разочарование и у кого, насколько мог судить Роланд, еще не было никакого сексуального опыта. Кто знал жизнь только по «Сидру с Рози»[135], «Старику и море» или что там еще ему уготовила школа. Хотя он в свои шестнадцать лет был гораздо более начитан, чем отец в его возрасте. Книги появились в его жизни своевременно.

Вместо этого Роланд сказал:

– Я вот прочитал, что она теперь затворница, знаменитая отшельница.

– В отстойном доме в отстойной деревне. Не думаю, что она хоть в чем-то преуспела.

– Какие у тебя планы на вечер?

Лоуренс неожиданно оживился:

– Я кое с кем познакомился в поезде.

– Да что ты?

– Вероник. Из Монпелье. Что скажешь об этой рубашке?

– Ты был в ней вчера. Выбери из моих.

Лоуренс встал;

– Спасибо. А ты чем займешься?

– Буду тут.

Когда Лоуренс ушел, он поднялся наверх. В ящике стола в спальне, среди вороха старых записных книжек, заполненных напыщенными стишками, он нашел небольшую книжицу в переплете из кожзаменителя, 250 разлинованных пустых страниц, рождественский подарок от какого-то доброхота. Он принес ее на кухонный стол. В последнее время, до возвращения Лоуренса, он редко бывал дома по вечерам – то ужинал у друзей, то выступал допоздна в чайной. Словно гонг, в который ударили несколько минут назад, а он продолжал издавать гулкое эхо, его голова полнилась голосами. Он слышал не только голос Лоуренса, но и целый сонм спутавшихся разговоров, громких и споривших, какофонию рассуждений, страшных предсказаний, прославлений и злобных стенаний. Его жизнь утекала от него ручейками. События трех последних недель уже таяли или полностью растворились в тумане. Он должен был заставить себя ухватить хоть что-то из них, хотя бы крупицы, а иначе какой смысл переживать эти события! Что он и люди, с кем он недавно встречался, думали, чувствовали, читали, смотрели или обсуждали. Говорили про частную и общественную жизнь. Но не про его поражения, его огорчения и его мечты. Не про погоду, ни слова о зиме, сменявшейся наконец-то весной, не про страх старости и смерти или про ускорение бега времени, или про утраченных богов и пагубах детства. Он помнил лишь людей, с которыми встречался, и то, что они говорили. Он сам будет восполнять пробелы, тратя на это по меньшей мере полчаса в день. Дух эпохи. Будет каждый год начинать новый дневник вне зависимости от того, заполнен ли дневник за год предыдущий. Он мог бы заполнять по три дневника за год. И так двадцать лет, тридцать – если ему особенно повезет. Девяносто томов! Какой грандиозный и вместе с тем простой проект.

Он полтора часа записывал все, что мог вспомнить из рассказа Лоуренса. За какие-то пятнадцать минут он был реабилитирован. Если бы он отложил это занятие хотя бы на неделю, половина деталей забылась бы. Например, как ее указательный палец с накрашенным ногтем дрожал, когда она ткнула им в эмалированную табличку. Das Schild! С прошлым уже ничего не поделаешь, но вот настоящее можно вырвать из лап забвения. Теперь надо обратиться к другим голосам. Это было куда труднее, тут была сцепка разных мнений. Все тот же старый состав.

Перед его глазами возникла рука над обеденным столом, схватила мужчину за грудки, зажала ткань рубашки в кулак и стала ее трясти. Но на самом деле ничего этого не произошло. В среду он был у Дафны и Питера. В четверг у Хью и Ивонны. Но теперь ему захотелось мысленно пройтись по всем событиям этого года. Он подумал, что было бы неплохо перечислить все мнения и тех, кто их высказывал, где они собирались, сколько выпили, когда разошлись, пьяные и орущие. Но, начав описывать, он хотел только излагать мнения и слышать все голоса в комнате, звучавшие одновременно.

Парень из «Гардиан» оказался прав. К тому все и шло. Ко второй сокрушительной победе. Вперед, давай! Удивительные слова поддержки. Повод для празднования. Букер? Горстка застенчивых посредственностей-приспособленцев. Плюс к тому же старающихся опорочить своих собратьев-мусульман, которые коверкают или утрачивают свою религию? Полная ерунда, одна из худших философских систем, когда-либо придуманных. А что он намерен скрывать, затягивая принятие закона о свободе информации?[136] Тоже мне Тэтчер номер два. Разрыв между богатыми и бедными становится все шире. В северных графствах его начинают тихо ненавидеть. Как же ты ошибаешься, по сути, ты даже и не ошибаешься. Фрейн, Хеншер, Бэнвилл, Туброн, Джейкобсон, Селф[137] – настоящие таланты. Все они барахло. Вальяжные белые мужчины солидного возраста. Их время ушло. А где же женщины? Вы видели «Город Бога»?[138] Мы ушли с середины. Ага, о проигранных выборах. Но это гениальное произведение. Какой мощный первый кадр – бегущая наутек курица! В исламе есть своя чистота и красота. В нашем глобализованном мире он придает смысл жизни обездоленных. О, перестань! Уровень безработицы низок, как и уровень инфляции, как и ставок кредитования. Минимальный размер заработной платы, «Социальная хартия». От этой твоей левацкой хрени меня блевать тянет. Говорю тебе, когда тела упали на землю, все здание сотряслось. Студенческие взносы[139] – это преступление! Обездоленные? Бен Ладен всю жизнь пользовался трастовым фондом! Да мне плевать, пока здравоохранение остается бесплатным для конечного потребителя. С Дианой он выполнял свой долг. Эта вечная Боулз[140]. Дурацкий лозунг! Блэр забивает Национальную систему здравоохранения менеджерами. Я тебе скажу, что такое вера. Беспочвенные убеждения. И те ребята в самолетах[141], вот они-то и были людьми веры. Дафнин Питер переметнулся на другую сторону. Он обедал с Биллом Кэшом[142]. Первый шаг к развалу союза. Сначала мы потеряем все места в парламенте, которые занимали шотландские лейбористы, а потом вы увидите, как поднимает голову английский национализм. И это сожрет нас с потрохами. А я за независимость Шотландии. Фашисты с религиозным фасадом. Тогда ты должен ненавидеть шотландцев. Вместо Уайтхолла они получат Брюссель. Он пишет сатирические колонки в «Телеграф». Мы напились и спорили о Шекспире. Это не сатира, а брехня. А мне Брюссель нравится. Они никогда не вторгнутся. Им известно, что у Саддама есть ядерное оружие. Это все очень поверхностные, лживые и параноидальные манипуляции со средствами массовой информации. Они морально обанкротились. Избирателям, на которых ты ссылаешься, все равно. Мы должны считать их идиотами? Вспомни его речь в Чикагском университете. И это так называемая справедливая война? Это неизбежно наступит. А теперь он не хочет ничего видеть, кроме задницы Буша. Перестань, Бейнс! Говори за Шотландию. Вонючий релятивизм, в котором погряз весь левый фланг. А ты что же, думаешь, иракцы наслаждаются своими мучениями? Они готовятся, оба, совершить нечто катастрофическое. Ага, ты погоди, вот когда у СРП[143] и у мирного ислама появится общая цель… Офигенная идея – называть убийц мусульманских девочек борцами за свободу. Я слышал, как Гофф говорил: Фрейн получит эту премию и, богом клянусь, он этого заслуживает. И эти мальчишки заявили: да, мы сварили младенца себе на обед и зарыли его кости на лужайке перед домом. Психиатры, социальные работники, суд поверили всему, потому что они хотели поверить. Полиция перекопала всю лужайку – ничего. Но ей все равно впаяли сорок три года. Говорю вам, если они вторгнутся, «Аль-Каида» будет править в Ираке. Вы уже видели пятисотевровую банкноту?

Он прервался, чтобы сделать себе сэндвич, а потом продолжал писать, не отрываясь, до полуночи. Пятьдесят одна страничка убористым почерком. Он проснулся в половине третьего утра, чтобы пописать. Такого еще никогда не бывало. Он стоял, глядя на струю в унитазе, и размышлял, стоит ли ему беспокоиться, что струя такая слабая. Он вспомнил Джойса, как Стивен и Блум в конце того дня стояли рядом в саду ночью. Итака. Когда-то у Роланда струя была, как у Стивена, – «высокая, свистящая». Теперь же ее траектория была, как у Блума: «длинная, менее мощная». Роланду не больно нравился его врач. Нет, он не пойдет к нему.

Потом он стоял у окна ванной, зажатой под плоской крышей небольшой пристройки сзади. Он взглянул на сад. Июльская ночь была холодная, небо расчистилось, и убывающая луна ярко освещала столик, за которым они с Лоуренсом сидели несколько часов назад. Странным образом он казался сверкающе белым, а трава под ним – черной. Стулья стояли так же, под углом к столику, как они их и оставили, когда ушли порознь. Его поразила упрямая преданность предметов, сохранивших точно такое же положение, в каком их бездумно поставили. Он поежился. У него возникло впечатление, что он увидел то, чего не должен был увидеть – как все стоит, когда его нет, как все будет выглядеть после его смерти. Идя к себе, он по привычке заглянул в спальню Лоуренса. Еще не вернулся. Он подумал было позвонить сыну. Нет, не надо вмешиваться. Скоро Лоуренсу семнадцать, и, наверное, у него с Вероник все идет как надо. Он лег в кровать и крепко заснул, без сновидений. А на следующее утро, в десятом часу, его разбудил телефонный звонок. Поначалу голос показался ему знакомым: кто-то из прошлого. Он еще не вполне проснулся и стал сонно перебирать в уме разные варианты. Но это оказался полицейский, который вежливо спросил, не Роланд ли это Бейнс. «Воспитание чувств» с грохотом свалилось на пол, когда он резко сел на кровати, с бьющимся сердцем и мгновенно вспотевшей ладонью, которая сжимала трубку, и стал внимательно слушать.

* * *

Когда Роланд серьезно взялся за свое образование – а тогда ему было уже хорошо за двадцать лет, – он мало интересовался естественными науками. Он что-то изучал, но ему казалось, что им не хватает гуманитарного измерения. Скрытые процессы в жерле вулкана, в дубовом листе или в туманности – это все чудесно, но они его не увлекали. А когда наука бралась изучать живительную почву, где люди успешно или неуспешно процветали в одиночку или совместно, где они любили, или ненавидели, или принимали решения, предложения науки казались ему либо слабыми, либо легко оспариваемыми. У нее в запасе были облаченные в красивые слова трюизмы, описания всем и так известных физических явлений или же событий в мозгу, давным-давно понятых или изученных в параллельном мире сознания. Например, личный конфликт. Известный и обсосанный в мировой литературе на протяжении 2700 лет, когда Одиссей, после семейной ссоры с Пенелопой и двадцатилетней разлуки, приковылял обратно домой. Опять на Итаку. Наверное, интересно было бы узнать, что в момент их позднего примирения в жилах Пенелопы резко повысился уровень окситоцинов и прочих веществ, но что еще говорит нам это обстоятельство об их любви?

Но Роланд не унывал. Он читал научно-популярные книги для «чайников», движимый не столько любопытством, сколько опасением отстать от других, остаться неучем на всю жизнь. В течение тридцати лет он проштудировал полдюжины книг о квантовой механике для массового читателя. Все они были написаны увлекательным языком, обещая наконец раскрыть связанные друг с другом загадки времени, пространства, света, гравитации и материи. Но сейчас он знал ничуть не больше, чем до прочтения первой из этих книг. Его утешало одно: знаменитый физик Ричард Фейнман сказал, что никто в мире не разбирался в квантовой механике.

Какие-то полузабытые концепции засели у него в мозгу, или, возможно, это были искаженные его воображением вариации. Сила тяготения воздействует на течение времени. Она также изгибает пространство. В мире нет никаких «объектов», только события. Ничего не двигается быстрее света. Но все эти заявления мало что значили для него или могли помочь ему что-то понять. Была, правда, одна историйка, знаменитый мысленный эксперимент, хорошо известный даже тем, кто никогда слыхом не слыхивал о квантовой механике. Кот Шрёдингера. Кот, спрятанный в стальном ящике, либо умерщвляется, либо нет случайно активируемым приспособлением. Состояние кота остается неизвестным вплоть до открытия ящика. В ситуации Шрёдингера кот считается до этого момента одновременно живым и мертвым. При хорошем исходе с открытием ящика происходит коллапс волновой функции, и живой кот выпрыгивает наружу в руки хозяйки, при ином же исходе кот в мертвом состоянии продолжает существовать во вселенной, недоступной хозяйке или ее коту. Путем экстраполяции можно предположить, что мир в каждый воображаемый момент распадается на бесконечное число невидимых возможностей.

Теория множественных миров казалась Роланду не менее невероятной, чем рассказ об Адаме и Еве в Эдемском саду. Обе были поразительными историями, и он частенько вспоминал о коте, когда сталкивался с проблемной ситуацией, имевшей неопределенный исход. Результаты всеобщих выборов, пол будущего ребенка, счет футбольного матча. В то утро, когда его разбудил телефонный звонок и в трубке раздался голос полицейского, кот явился ему в виде сына. В этот самый момент Лоуренс находился в камере полицейского участка, очнувшись с тяжелым похмельем, или же лежал на стальной решетке под простыней в морге. Два состояния, оба вполне реальных, находились в идеальном равновесии, и ему была уже невмоготу вежливость полицейского – тот просил Роланда подтвердить адрес. Какая бы ни была волновая функция, с ней должен был произойти коллапс – и он мог сам его вызвать. Шарах – и точка!

– Где он? Что вы говорите?

– И почтовый индекс, если не возражаете.

– Ради бога, просто ответьте.

– Я не могу ничего предпринять без вашего…

– Я живу в Клэпхеме. В старом городе! – Он повысил голос.

– Хорошо, сэр. Этого достаточно. Меня зовут Чарльз Моффет. Детектив-констебль. И я звоню вам из брикстонского полицейского участка.

– Нет!

– Я работаю в отделе суперинтенданта Брауна, который недавно вышел в отставку.

– Что?

– В последний раз он виделся со мной несколько лет назад… словом, давно. В 1989 году. В связи с делом вашей пропавшей жены.

Стряхнув наконец остатки сна и осмыслив тот факт, что его сын жив, Роланд только хмыкнул. Теперь он услышал, как Лоуренс плескался в ванной.

– Дело было разрешено ко всеобщему удовлетворению.

– Да.

– Но я звоню в надежде, что вы согласитесь на опрос в связи с другим делом, вытекающим из ваших бесед с суперинтендантом Брауном.

– О чем?

– Я бы предпочел обсудить это с глазу на глаз. Сегодня днем вы свободны?

В два часа пополудни они сидели напротив друг друга за кухонным столом, как когда-то много лет назад Роланд сидел напротив заехавшего к нему старшего инспектора Брауна. Моффет оказался жилистым парнем с сияющим лицом – голова и лицо у него и впрямь по форме смахивали на электрическую лампочку – широким лбом, мощными скулами и точеным подбородком. У него были широко расставленные глаза под едва заметными бровями, придававшие ему вечно удивленный вид. У его дальних предков, вероятно, была китайская кровь. Несколько минут они болтали о том о сем. Для разговора у них была одна общая тема – Браун. Двое из его троих сыновей пошли по стопам отца и сейчас служили в городской полиции. В разных участках около Энфилда.

– Трудновато им там, – вздохнул Моффет. – Но научатся многому.

Старший сын пошел в армию и окончил Сэндхерст[144] с отличием. Сейчас ждет отправки в Кувейт в составе небольшого подразделения.

– Сторожить иракскую границу? – спросил Роланд.

Моффет улыбнулся:

– Предмет всеобщей гордости.

Когда беседа ни о чем затухла, полицейский сказал:

– Мой профиль – прошлые преступления на сексуальной почве. Это только предварительное следствие, и вы не обязаны отвечать на мои вопросы. Буду краток. – Он открыл папку с машинописными заметками Брауна. – Мой коллега рылся тут в архиве Дуга, искал что-то, не относящееся к этому делу, и наткнулся на интересную улику. Но сначала, будьте любезны, назовите свой день рождения.

Роланд назвал. Его бил озноб, но он надеялся, что это не слишком заметно.

И потом Моффет зачитал:

– «Когда я положил этому конец, она не противилась»… И так далее… «…Когда убийство витало над всем миром».

– А, да.

– Это слова из вашей записной книжки, которую сфотографировал Дуг Браун.

– Верно.

– По чистому недоразумению они отнесли эти слова к вашей пропавшей жене.

Роланд кивнул.

– Но в процессе дальнейшего рассмотрения дела вы заявили, что эти строки касаются ваших прошлых отношений с другой женщиной. Сексуальных отношений.

– Именно.

– Сколько лет было той женщине?

– Я полагаю, ей было лет двадцать пять – двадцать шесть.

– Будьте любезны, назовите ее имя.

И тут четкий образ Мириам Корнелл встал перед его взором. Дождливый вечер, когда она его выгнала, ее слезы, ключ от сарая в ее руке перед тем, как она швырнула его на пол. Если верить квантовой теории, во вселенной существовало измерение, в котором он женился на ней в Эдинбурге и был все еще жив. Счастливо или неудачно женат. Довольно скоро со скандалом разведен. Таковы были множественные возможные варианты для них обоих. Если поверить в это, тогда нужно верить во все мировые религии и культы сразу. Где-то в невидимом мире все они были истинными. Как и лживы. Стивен Хокинг как-то сказал: «Когда я слышу про кота Шрёдингера, моя рука тянется к пистолету». Но эта идея продолжала оставаться для Роланда наваждением. Более того, стала его соблазном. Еще не все дороги пройдены, а он жив и здоров. Через прореху в покрывале реальности он был виден, все в той самой пижаме, но уже в свои пятьдесят с лишним, живя скромной жизнью.

– И зачем мне называть ее имя? – спросил он.

– Я к этому подойду. А это убийство к чему относится?

– К началу, к началу нашего романа. Кубинский ракетный кризис. Это было до вас. Все тогда думали, что вот-вот могла разразиться ядерная война. Массовое убийство.

– Октябрь 1962 года. То есть вам только исполнилось четырнадцать, когда у вас начались эти отношения.

– Да. – Роланд, ощутил, как холодок, не очень приятный, поднимался по позвоночнику, и у него вдруг возникло, тут же им подавленное, поползновение потянуться и зевнуть. Никакой скуки, никакой усталости. Моффет смотрел на него, ожидая продолжения. Роланд выдержал его пристальный взгляд и тоже выжидал.

Его решимость найти Мириам и выяснить отношения то поднимала волны, то рыла канавы – то готовность действовать, то бездействие. А в последние десять лет в основном второе. Одну серьезную попытку он предпринял в 1989 году, получив письмо с сообщением о ее переезде в Ирландию. Он отправился в Королевский колледж музыки. Дама на ресепшене была сама любезность. Сверившись с регистрационной книгой, она подтвердила, что Мириам окончила колледж с отличием в 1959 году. Он вернулся на следующий день и был представлен пожилому профессору теории музыки и игры на фортепьяно. При упоминании Мириам тот нахмурился и заявил, что помнит ее весьма смутно. Очень одаренная, несомненно, но после окончания колледжа она с ним не связывалась. Хотя, добавил профессор, возможно, он ее с кем-то путает.

В 1992 году он предпринял еще одну попытку и поехал на метро на другой конец Большого Лондона, в Эппинг-Форест, где находился национальный институт зарегистрированных пианистов. Ее в списках не оказалось. В середине девяностых уже трудновато было установить факты о ком-либо или о чем-либо, да это в те времена никого и не интересовало. Твой сосед мог переехать в новый дом в четырех улицах от тебя, ни от кого не скрываться, а найти его было практически невозможно. Любой поисковый запрос предполагал почтовый адрес, или номер телефона, или личный визит и долгий поиск по архивам, или все вместе. В 1996 году у него уже имелся доступ в интернет, и хотя Всемирная сеть обещала безграничные возможности, он не обнаружил там никаких сведений о ней.

Другими бытовыми препятствиями для систематического розыска было воспитание маленького ребенка, зарабатывание на жизнь и усталость. Потом к этому добавилось и еще кое-что. В конце девяностых у него начался период увлечения Чарльзом Диккенсом. Он прочитал восемь романов подряд. Им овладело свойственное этим романам упоение разнообразием человеческих типов и щедростью души, каковую он в себе едва улавливал. Не опоздал ли он стать лучше, шире душой? А потом он прочитал две биографии писателя. Одно событие в жизни оказало на него глубокое воздействие. В возрасте восемнадцати лет Диккенс, никому не известный судебный писарь с литературными амбициями, пылко влюбился в красавицу Марию Биднелл. Ей было всего лишь двадцать. Поначалу она вроде бы поощряла его ухаживания, но, вернувшись после окончания пансиона для благородных девиц в Париже, отвергла его. Никаких перспектив у него не было, да и ее родителям он никогда не нравился. Спустя много лет, когда он уже стал самым знаменитым из всех живых писателей, Мария написала ему. На этом отрезке жизни Чарльз томился в браке с Кэтрин. Но через три года этому наступит конец. Он мечтал о сексуальном томлении юности. И вот теперь Мария Биднелл оживила воспоминания о его великой неутоленной страсти. Он не мог выбросить ее из головы. И начал писать ей, как казалось, любовные письма. Вскоре ему стало ясно, что он больше никого не любил. Он не смог завоевать ее в молодости, и это стало для него крупнейшим поражением в жизни. Может быть, было еще не поздно…

Мария, теперь миссис Генри Винтер, приехала на чай к Диккенсу в Риджент-парк в то время, когда, как Диккенс точно знал, Кэтрин не окажется дома. Одного взгляда на прибывшую гостью хватило, чтобы его мечта растаяла.

Она «чрезмерно растолстела». Ее речь была убогой, а сама она весьма говорливой. Раньше она была несколько чудаковатой, теперь же стала форменной дурой. Их чай вдвоем оказался кошмаром, который он вытерпел только из вежливости. Потом он постарался раз и навсегда вычеркнуть ее из своей жизни. Но чего же он еще ожидал? Прошло двадцать четыре года. Эта история выявила то, о чем Роланд никогда не задумывался. Прошло без малого сорок лет с тех пор, как он в последний раз видел Мириам. Он ужасался при мысли о том, во что она могла сейчас превратиться. Ведь он мечтал, чтобы она сохранилась такой, какой он ее помнил. И не хотел, чтобы ее сменила жалующаяся на судьбу расплывшаяся матрона шестидесяти пяти лет.

Наконец молодой полицейский произнес:

– Вы раньше были с ней знакомы?

Поразмыслив, Роланд ответил:

– Вы хотите возбудить дело.

– Это будет не мое решение. Она была другом семьи? Вы познакомились с ней на каникулах?

Роланд пытался представить себя в четырнадцать лет. Тогда вся школа с ума сходила по вошедшим в моду остроносым ботинкам. Он умолял маму купить ему такие. Она перешила на новенькой швейной машинке его форменные фланелевые штаны в брюки-дудочки. Когда в то субботнее утро в октябре он подошел к двери Мириам, вот в каком виде она его увидела: гавайская рубашка, расстегнутая чуть не до пупа, забрызганные дорожной грязью брюки-дудочки и стоптанные штиблеты средневекового шута. И ходил он вразвалочку, широко расставляя ноги – мальчик, недавно ощутивший набухлость между ног. По последнему писку моды. Примчался к ней на велике без приглашения, чтобы успеть кончить, пока не наступил конец света. Интерес к нему женщины двадцати с лишним лет свидетельствовал о ее весьма специфическом вкусе.

– Мне надо подумать, – сказал он.

– Мистер Бейнс, вы жертва сексуального насилия. Это уголовное дело.

– У вас должны быть более неотложные дела. Омерзительные дела.

– И дела далекого прошлого.

– Зачем вы заставляете меня снова это все переживать?

– Во имя правосудия. Ради вашего же душевного спокойствия.

– Для меня это будет все равно что пройти через ад.

– Мы обеспечим вам экспертную поддержку. Вам, вероятно, известно, что из таких дел возникла целая новая культура. Раньше на это не обращали внимания, но теперь не так. И хорошая новость в том, что теперь у нас есть конкретные обвиняемые. За год мы провели массу успешных разбирательств.

– Ясно. Конкретные обвиняемые. – Он не стал признаваться Моффету, что сам когда-то был очень даже не прочь. И спросил: – А какой в этом смысл?

– Если мы добиваемся успехов, а я считаю, что это так, то наше финансирование растет, и мы отправляем за решетку больше насильников.

– И никогда не возникало соблазна слегка подделать улики? Чтобы побыстрее выполнить план?

Моффет улыбнулся. У него были неестественно белые зубы. Он выбрал себе плохого стоматолога. Надо было обратиться к более опытному, и тот бы придал его зубам натуральную белизну, как сам Роланд сделал себе пару месяцев назад. Он до сих пор гордился своей обновленной внешностью, которую ему обеспечила, да еще со скидкой, старая подружка, переквалифицировавшаяся в стоматолога-гигиениста. И он, осознавая свое конкурентное преимущество, улыбнулся в ответ.

Полицейский уже собирал свои бумаги.

– Так о нас пишут в прессе. В нашем активе сейчас больше стопроцентно выигрышных дел, чем мы можем осилить. – Он умолк и добавил: – Есть что-то дикарское в мужской психике.

– Безусловно.

– Но чтобы женщина посягнула на мужчину… У нас дел вроде вашего всего ничего.

– И там тоже есть конкретные обвиняемые?

Моффет встал и, положив визитную карточку на стол, подтолкнул к нему.

– Посмотрите, я там написал номер дела. Если вы дадите показания, это многим поможет. Мужчинам и мальчишкам.

Роланд проводил детектива-констебля до двери. Перешагнув через порог, Моффет сказал:

– Надо было спросить в самом начале. Это вам нанесло какой-то ущерб?

– Нет, совсем нет, – поспешно ответил Роланд.

И снова Моффет подождал, не скажет ли он еще что-нибудь, и, не дождавшись, отвернулся, поднял руку в знак прощания и зашагал к своей машине. Роланд закрыл дверь, привалился к ней спиной и устремил взгляд мимо лестничных перил в кухню. Ущерб. Да вот он, налицо. Выбитая, треснувшая или разболтанная плитка в полу. Под вытоптанным, в грязных пятнах, ковриком на лестнице иссохшие ступеньки начали гнить. В прихожей деревянные плинтусы тоже подгнили. Водопроводным трубам требовался ремонт, отопительной системе было уже лет тридцать, оконные рамы местами превратились в труху. Он смирился с мыслью, что никогда уже не съедет из этого дома. Нужно было класть новую крышу. Сертификат безопасности электропроводки датирован апрелем 1953 года. Уплотнители в потолке были частично асбестовыми. Знающий строитель, подумал Роланд, сказал бы, что всему дому требуется «хороший ремонт». Им с Лоуренсом вполне хватало на безбедную жизнь тех денег, что он зарабатывал игрой на пианино и случайными гонорарами за статьи в журналах. Но на «хороший ремонт» ничего не оставалось. А наступит день, когда денег станет еще меньше. Письмо от адвоката Алисы известило его, что, когда Лоуренсу исполнится восемнадцать, она перестанет посылать ему ежемесячное пособие на ребенка. Время от времени она посылала ему чеки через Рюдигера и была готова оплачивать взносы на учебу Лоуренса в Европе или США. Очень разумно.

Состояние дома было зримым проявлением обстоятельств, о возникновении которых ему не хотелось задумываться. Потерянное десятилетие началось в конце его пребывания в Афинах, когда он спал под крышей и выбросил недочитанного Генри Джеймса. Вернувшись в Англию, он какое-то время играл в «Ватаге», работал на стройках, на консервном заводе, спасателем в плавательном бассейне, на складе мороженого и прогуливал чужих собак.

А тапером в отеле, тренером по теннису и рецензентом в журнале новинок театра и кино он стал позднее. Он тогда много путешествовал с друзьями, а иногда и в одиночку, – пересек автостопом Соединенные Штаты, провел несколько дней в пещерах острова Иос, совершил поход с двумя приятелями из штата Миссисипи, сбежавшими от воинского призыва и отправки во Вьетнам, сначала в Кабул, оттуда в Пешавар через Хайберский перевал, и под конец они расслабились в долине Сват. Когда все деньги были истрачены, он вернулся, спал на чужих диванах и на полу в пустовавших домах. В то время он заводил интересных подружек, ходил на рок-музыкальные и джазовые концерты, фестивали, в кино – и трудился: на тяжелых или скучных работах, а то и на тяжелых и скучных одновременно. В семидесятые было легко найти временную работу.

В те дни много говорили о «системе». Он был против «системы» и считал классическую музыку ее неотъемлемой частью. Ему нравилось ошарашивать людей заявлением, что фортепьяно, созданное для исполнения Баха или Дебюсси, было позорным пережитком прошлого, исторической рухлядью. Годы его жизни летели: вчера ему было двадцать два, сегодня двадцать семь… Он утешал себя тем, что он свободен и все у него было зашибись! И он мог обуздывать временами обуревавшую его тревогу по поводу бесцельности своего существования. Но эта тревога набухала и в конце концов прорвалась наружу, и ее было невозможно унять. Ему исполнилось двадцать восемь, а он не сделал в жизни ничего полезного. Вот тогда-то он и записался на курсы литературы в Сити-лит и на курс немецкого в Институте Гёте. На собраниях Лейбористской партии он объявлял себя «центристом». На получение высшего образования у него ушло почти десять лет учебы урывками. Он не сдал ни одного формального экзамена. Многие в двадцатилетнем возрасте или всю жизнь гробили себя, просиживая в офисах, на фабриках и в пабах, не выезжая из страны никуда дальше Южной Европы. Так что имело смысл жить вот так беспечно, от зарплаты до зарплаты, и не быть таким, как все. Это и значило быть молодым. И, ловя себя на таких мыслях или таких разговорах, он понимал, что убеждать в этом надо не кого-то, а себя самого.

Он все еще стоял, привалившись спиной к входной двери. Какое облегчение, что Моффет ушел и не надо притворяться, будто он совсем не взволнован. Нет, он не испытывал шока от этой новости. Он обвинял ее не раз и во многом – но лишь мысленно. Он испытал шок, услышав обвинения, произнесенные вслух служителем закона. Это уголовное преступление. Не было, а является. Другим потрясением для него стала форма, в которой это прозвучало. Он что же теперь, должен быть готов что-то предпринять? Их любовный роман все это время лежал в тени его бездействия, уютно свернувшись колечком, словно змея в тени в жаркий день. «И я был там, в одной пижаме из-за жары». Это был секрет, касавшийся его и его прошлого, о котором не говорили вслух. И он мысленно не считал его тайной. Те два года были просто – чем именно? Тем, что, как он как-то услышал, одна писательница назвала «меблировкой своей души». Которую нельзя переставить или продать. Он упоминал о Мириам лишь однажды, в разговоре с Алисой, когда они гуляли по заснеженному Либенау. И ничего из того признания, ни намеком, ни в искусно завуалированном виде, не появилось ни в одном из ее романов. Он бы с радостью забрал это признание у нее обратно, чтобы оно оставалось исключительно в его собственности. Моффет предложил ему вернуться в прошлое с другой стороны и сделать те дни в Эрвартоне достоянием суда, прокуратуры, хмурящегося судьи, посетителей галерки, прессы. Какое правосудие? Ему предлагали совершить акт мщения. Своей Марии Биднелл. Спустя сорок лет, не двадцать пять. И он решил обратиться за помощью к Лоуренсу.

Его сын теперь работал двадцать четыре часа в неделю в жилищной ассоциации Дафны недалеко от паба «Слон и замок». До начала его учебы в колледже оставалось еще несколько недель. Ему положили жалованье ниже минимальной зарплаты, за которое он варил кофе, выполнял мелкие поручения в городе, печатал простенькие письма, помогал налаживать корпоративный веб-сайт. Контора много лет справлялась без него. Дафна, его названная мать, просто оказывала ему и Роланду дружескую услугу. Это была его первая в жизни работа. Он смирился с рутиной: подъем по будильнику в 7:30, поездка на метро по Северной линии – и не жаловался. У него была более твердая рабочая этика, чем у его отца в том же возрасте, но он унаследовал и отцовскую склонность получать от жизни удовольствие. Обычно прямо с работы он ездил встречаться с друзьями. Вероник, мечтавшая стать актрисой, работала официанткой в Ковент-гардене. Она была его подружкой, и Лоуренс потерял с ней девственность. Их первый секс у нее в комнате – она снимала на пару квартирку в Эрлз-корт[145] – был, по его словам, «сумбурным». Лоуренс не стал посвящать отца в подробности, что пошло не так. Но второй раз, на пустынном кладбище церкви Святой Анны в Сохо, был «изумительным». Роланд с трудом представлял себе безлюдной территорию знаменитой церкви Кристофера Рена[146], особенно ранним утром. Как не мог представить, чтобы он вел подобные разговоры со своим отцом. И был польщен. То, что Лоуренс пересек эту важную в жизни границу, думал Роланд, должно помочь ему стереть неприятные воспоминания о встрече с матерью. Сын с легким нетерпением выслушал лекцию отца о важном значении согласия девушки и применения контрацептивов.

– Не волнуйся. Тебе пока не грозит стать дедушкой.

Роланд смог серьезно поговорить с Лоуренсом только в субботу утром. Они опять сидели за столиком в саду и пили кофе. У него в прошлом был кое-кто, начал Роланд. И он хочет с ней связаться. Не мог бы Лоуренс попытаться найти ее в интернете? Это бывшая подружка? Нет, старая преподавательница музыки. Ему всегда хотелось узнать, как сложилась ее жизнь. Возможно, ее уже нет в живых. Он дал сыну кое-какие сведения, в том числе дату рождения – 5 мая 1938 года, сообщил, что ее детство прошло в окрестностях Рая в Суссексе, что с 1956 по 1959 год она училась в Королевском музыкальном колледже, а потом преподавала в «Бернерс-холле» с 1959 по 1965 год, после чего, возможно, жила в Ирландии. Лоуренс ушел в дом и через несколько минут вернулся с распечатанным листом в руке.

– Легче легкого. Тебе повезло. Жива и рядом. Бэлхем[147]. До сих пор преподает музыку. Есть даже номер телефона.

Лоуренс положил распечатку на столик, но Роланд не взял лист, опасаясь, что у него задрожит рука.

Весь день он ходил сам не свой. Он нашел ее улицу в городском справочнике. Бэлхем. Две остановки на метро. Он заставил себя заниматься какой-то ерундой, косил лужайку вручную, прибирался на кухне, позвонил электрику. Потом недолго походил по саду взад-вперед, вошел в дом и позвонил. После короткого разговора принял душ.

Потом, уже в седьмом часу, он пил пиво в саду. Лоуренс вышел к нему попрощаться перед отъездом в город. Он встречался с Вероник после ее дневной смены в пиццерии. Но все же он тяжело опустился на стул и устремил на отца хорошо знакомый самоуверенно-вопросительный взгляд. Иногда этот взгляд раздражал Роланда. Взгляд как бы говорил: «Я хочу тебе кое-что сказать, и не делай вид, будто ты не знаешь что».

– У меня есть несколько минут, так что…

– Отлично. Возьми себе пива.

– Не хочу, спасибо. Послушай, тут такое дело…

Роланд ждал. У него екнуло сердце, на мгновение остановившись. Ничего страшного.

– Вот какое дело. Меня достала математика. Достала учеба. Я не очень хочу оставаться в колледже. – Он наблюдал, как эту новость проглотит отец.

Лоуренсу досталось заветное место в предуниверситетском колледже с математическим уклоном. Роланд с полминуты молчал. Он понял, что тут не обошлось без влияния Вероник.

– Но ты же блестяще успевал…

– Нет, я просто успевал. Блестяще – по сравнению с тобой, папа. Если бы я продолжал, колледж бы мне показал, что значит на самом деле блестяще успевать…

– Ты этого не можешь знать. – Роланд пытался подавить ощущение, что это он, а не Лоуренс собирается бросить учебу – снова. Чужой пример заразителен, и это суждено понять всем родителям. Вот она, искупительная жертва, которую суждено принести всем родителям.

– Я в колледже не входил в число лучших. А-Тинь всегда была впереди всех. Она даже усилий особых не прилагала.

– Твой учитель говорит, у тебя богаче воображение.

Китай на подъеме. И этому уже не помешать. Торговля открыла умы и общества. Но с приходом коммерческого успеха Коммунистическая партия Китая увянет – в этом благоприятном исходе Роланд ничуть не сомневался.

– Возможно, тебе стоит взять академический отпуск на год, – сказал он. – За тобой могут сохранить место.

– Колледж на это не пойдет.

Роланд вздохнул. Надо бы с ним поаккуратнее, надо перестать спорить. Если Лоуренсу сейчас возражать, это только вынудит его на еще более упрямое сопротивление. И он миролюбиво сказал:

– Ну, ладно. И чего же ты хочешь?

Вот в чем вопрос. Лоуренс отвел взгляд, прежде чем ответить:

– Я не знаю… – Ему не хотелось говорить. Похоже, у него созрел ужасный план.

– Перестань, вываливай все как есть.

– Я подумываю, может, пойти по актерской стезе.

Роланд вытаращил глаза. Точно, Вероник!

Лоуренс уткнулся взглядом в колени.

– Королевская академия или Центральная[148]. Или… Не знаю. Может быть, школа драмы в Монпелье.

Не стоит с ним спорить. Его надо выслушать. Но Роланд все равно затеял спор. Он пока не стал ничего говорить про Монпелье.

– В Королевскую академию поступают увлеченные дети. Бредящие сценой. Ты никогда не интересовался театром. Ты не участвовал ни в одном школьном спектакле. Ты не читаешь пьесы. Ты никогда не хотел сходить со мной ни на одну постано…

– Да. И это была моя ошибка. Теперь я интересуюсь.

– И в каком театре ты…

– Пока ни в каком. Послушай, пап. Это не театр. Это телевидение.

Самое важное – не повышать голос. Но Роланд повысил и даже распростер руки в театральном жесте изумления:

– Но ты почти не смотришь телевизор!

– Я буду смотреть.

Роланд прижал ладонь ко лбу. Он был куда лучшим актером, чем его сын.

– Это летнее помутнение мозгов!

Лоуренс достал из кармана мобильник и посмотрел на часы. Поднялся, обошел вокруг столика, встал позади Роланда и обхватил руками его шею. Потом поцеловал отца в темя.

– До встречи!

– Обещай мне одну вещь. У тебя полно времени. Не отказывайся от места в колледже завтра. Это решение на всю жизнь. Очень важное. Нам надо еще об этом поговорить.

– Угу.

Лоуренс сделал несколько шагов к дому, остановился и обернулся:

– Ты с ней связался?

– Конечно. И спасибо тебе за помощь. Я записался к ней на занятие.

* * *

Он пошел пешком, потому что был осторожен. Нет, скорее, насторожен. Он не доверял лондонскому метро. Лишь микроскопическое меньшинство, доверчивое и жестокое, было уверено, что нью-йоркские угонщики самолета теперь пребывали в раю и надо следовать их примеру. Но здесь, в городе с 60-миллионным населением, у них наверняка были единомышленники. Среди тех, кто ходил с плакатом «Рушди должен умереть» или сжигал его роман[149], или среди их младших братьев, сыновей и дочерей. То была глава первая. А глава вторая – это «башни-близнецы». Следующей главой, по-видимому, станет история карающего возмездия, военного вторжения, но не со стороны Саудовской Аравии, откуда были родом террористы, а со стороны их воинственного северного соседа. Две трети американцев были убеждены, что Саддам несет ответственность за массовое убийство в Нью-Йорке. Премьер-министр был прямо-таки воспламенен традиционной лояльностью к США и успешными интервенциями в Сьерра-Леоне и Косово. Страна готовилась к войне.

Несколько месяцев назад экстренные службы парализовали центральную часть Лондона учениями по поискам бомбы в метро. Да, явно уязвимое место в городе. Узкие замкнутые пространства, которые могли усилить мощь взрыва, плотные скопления людей, темные туннели, затруднявшие спасательную операцию и заблокированные рухнувшими стальными конструкциями, невидимыми в клубах ядовитого дыма. Короткий маршрут в рай. Он думал об этом, часто думал. Больше на метро ездить нельзя – вот о чем сейчас думал Роланд, хотя ему не удалось убедить Лоуренса. Автобусам тоже нельзя доверять. Так что он пошел пешком. Из старого города в дальний конец Бэлхема, через парк, было без малого две мили.

Он решил, что можно совершить сорокаминутную прогулку, готовясь к встрече, настраиваясь на нее. Чего он от нее хотел? Выполнить обещание, которое давал себе почти всю свою взрослую жизнь. Встретиться с ней и изложить свое взрослое понимание эпизода из своего позднего детства – и больше никогда с ней не видеться. Просто. Но его ужасала встреча с ней. Утром у него пересохло во рту, хотя он много пил, его слабило, он то и дело зевал. Он не стал обедать. И никак не мог мысленно сосредоточиться на предстоящей встрече. Его мысли о своем, личном, путались с национальным наваждением – и это тоже внушало ему ужас. Была только одна тема для обсуждения. Ее трудно было замолчать – даже на полчаса. Скатывание к войне, при попустительстве правительства, которое он поддерживал, пускай и не безоговорочно, а с некоторыми разочарованиями. После Берлина конца 80-х он жил с туманным ощущением политического оптимизма. В прошлом году эти надежды подтаяли, когда нью-йоркские башни и находившиеся в них люди обратились в прах. Ответ мог быть иррационально силовым. И еще он опасался последствий. Они в его воображении обретали вид нависавшей над миром черной тучи международных беспорядков, чьи злонамеренность и хаотичность усугублялись их непостижимыми последствиями. Это все могло обернуться адом. Как и встреча с Мириам Корнелл.

Он миновал паб «Ветряная мельница» и через десять минут оказался перед станцией метро «Клэпхем саут». Он решил передохнуть и облокотился на черные перила около стоянки велосипедов. Ему надо было сосредоточиться. Он с детства запомнил правило: ничего не происходит так, как ты это себе воображаешь. Так что ему надо было вообразить себе, какая она сейчас, и исключить худшее. Квартира на верхнем этаже, с вовсю работающим отоплением, загроможденная вещами, каминная полка заставлена сувенирами, в комнате витают тяжелые ароматы недавней готовки, ее лосьонов и талька. Еще в воздухе разлита горечь разочарований. И дополнительная докука – вертящаяся под ногами собачонка или множество кошек. Где-то стоит фортепьяно. Она может оказаться страхолюдиной, с размазанной по губам красной помадой, да еще и разжиревшей. Он и она, они оба поднимут крик, даже визг.

Он заставил себя шагать дальше. Ему необязательно было идти к ней, он мог выслать ей деньги за отмененное занятие в конверте, нацарапав слова извинения поверх вымышленного имени. Но он продолжал шагать. А иначе он себе этого не простил бы. Тут ему на ум пришел аналогичный случай. Как он нехотя брел по Олдершоту, всеми силами оттягивая приход в ритуальный зал, где лежал покойный отец. Но этот-то труп будет живехонек, извлеченный ревностным констеблем из глубочайшей могилы его памяти. Могильная земля в ее волосах. А скоро ему придется хоронить маму. Ее сознание, ее личность еще функционировали, но она тем не менее по большей части обреталась в мире своих грез, на своей нейтральной полосе, не безрадостная, поддерживаемая уверенностью, что ее дом престарелых в пригороде был шикарным отелем, а то и круизным лайнером. А иногда ей казалось, будто она и являлась его владелицей. Но на сей раз он подготовится получше. Он будет сидеть у ее открытого гроба, возможно, во всем черном, возможно, один в том же самом зале, сложив руки на коленях. В последние дни он часто думал о Джеймсе Джойсе. «Она тоже скоро станет тенью… Один за другим все они станут тенями»[150].

То место, куда он сейчас направлялся, некогда вызывало презрительные смешки, это было последнее место в Лондоне, где кому-нибудь хотелось жить, и такая репутация прочно закрепилась за ним после пародийной короткометражки Питера Селлерса «Бэлхем, ворота на юг». Но теперь район снова стал модным, молодые профессионалы и их деньги навели тут чистоту и порядок. Но старый Бэлхем все еще господствовал над главной улицей. Утративший былой лоск «Вулворт», неизменные букмекерские конторы, магазинчики поношенной одежды и универмаг «Все за фунт». И прежняя энергия никуда не делась. На мостовой, преградив ему дорогу, стояла тележка с овощами и фруктами, и торговец выкрикивал цены и пытался всучить Роланду пакет с помидорами. Оставив позади ворота на юг, он пересек дорогу и свернул к западу в переулок. Он помнил пояснения из справочника. Три квартала на юг, потом поворот направо. Эти викторианские виллы в тридцатые годы перестроили в многоквартирные дома. А теперь они постепенно снова становились собственностью одного владельца. Строительные леса, фургоны, строители на высоких лестницах обновляли жилой фонд Лондона. Это была ее улица. Отдельно стоящий большой дом располагался в самом конце, на углу. В телефонном разговоре она попросила его не приезжать слишком рано. Он не узнал ее голоса. Оставалось еще семь минут. Никаких лесов у ее дома, потому что реновация уже была проделана. Молодая вишня высилась в центре коротко скошенной широкой прямоугольной лужайки. Возможно, лужайка была искусственная, выложенная дерном в рулонах. Он прошел мимо дома, не желая, чтобы кто-то заметил его под дверью, и свернул за угол.

Вернувшись к дому, он увидел, как из двери вышла студентка лет двадцати двух-двадцати трех. Он замедлил шаг, давая ей возможность отойти подальше, а потом преодолел две гранитные ступеньки крыльца. Около двери виднелся только один звонок. Это был старый керамический звонок, весь в серых тонких трещинах, вставленный в концентрические круги из матовой меди. Он, не раздумывая, нажал на кнопку, хотя в последний момент им овладело мимолетное сомнение, легкое замешательство. Через несколько секунд дверь отворилась – на пороге стояла она. Но она сразу отвернулась, распахнула дверь шире и ушла в глубь дома, бросив ему через плечо:

– Мистер Монк. Чудно. Входите!

Привыкла к ежедневной череде безликих учеников. Прихожая была широкая и вытянутая, пол вымощен яркой плиткой – более шикарным вариантом его собственной. Лестница из молочно-белого известняка с легким изгибом полого поднималась вверх. Наверное, изначально это была постройка в эдвардианском стиле. Он последовал за ней в гостиную, смежную с прихожей – что ж, вполне традиционная планировка. Но стальные поперечины были утоплены в потолке, а лепнина по периметру немного видоизменена, приобретя форму овала в Адамовом стиле[151] пятнадцати метров длиной. Сколько пространства и света, как все упорядочено. Он рассмотрел результат реновации и одобрил, потому что во многом этот интерьер напоминал ему то, что он сам подумывал сделать, но в миниатюре, у себя дома. И сделал бы, если бы пришли обещанные деньги из «Эпиталамиума». Широкие темные половицы, белые стены, никаких картин, единственное кресло в стиле бержер, французские окна с видом на небольшой сад-цветник. На книжных полках стояли ноты. А центр комнаты занимал концертный рояль «Фациоли». Похоже, в ее жизни появился некто с деньгами.

Она стояла к нему спиной, расставляя на полке ноты после только что закончившихся занятий. Она все еще была стройна и чуть выше, чем ему казалось раньше. Ее побелевшие волосы были стянуты на затылке в длинный хвостик. Не оборачиваясь, она жестом пригласила его сесть за рояль.

– Прошу вас, садитесь, мистер Монк. Потерпите, пока я все это поставляю на место. Сыграйте мне что-нибудь. Чтобы я получила представление о вашем уровне.

На этот раз он вроде бы уловил знакомые интонации в ее голосе. Ох уж эти причуды обманчивой памяти. Но у него не было ни малейшего сомнения, что это она. Он подошел к инструменту, отрегулировал высоту табурета и сел, с удивлением отметив, что его сердце билось ровно. Из всего, что он заранее себе вообразил, ее приглашение сыграть было единственной деталью, верно им предугаданной. Вымышленное имя было выбрано не случайно. Положив руки на клавиши, он после паузы взял мажорный аккорд. И в то же мгновение почувствовал, как клавиши послушно подчинились его пальцам и отозвались красивым, глубоким, обволакивающим звучанием, усиленным в комнате без коврового покрытия. И еще он ощутил и услышал мощное трезвучие в пустоте под грудиной.

– У вас есть имя, мистер Монк?

Эту ироническую интонацию он тоже вспомнил сразу.

– Тео.

– Тогда продолжайте, Тео.

Он сыграл «Около полуночи» в стиле знакомой ему записи 1947 года, возможно, чуть слащавее, чем надо, в задумчивом темпе. После вступления и первых тактов она внезапно возникла слева от него, встав слишком близко.

– Что тебе надо?

Он перестал играть и встал, глядя ей в глаза. Теперь, увидев ее перед собой, он узнал это когда-то знакомое ему лицо и вообразил, что понял связь между этими двумя лицами, сходство между лицом давнего 1964 года и лицом нынешнего 2002 года. Было впечатление, что он смотрит на маску, снятую, возможно, с лица ее матери, а сама Мириам, настоящая Мириам, спряталась под ней, притворившись, будто ее там нет.

– Я хочу с тобой поговорить.

– Я не желаю тебя здесь видеть!

– Ну, конечно, не желаешь! – Он произнес эти слова с сочувственной интонацией. Он не собирался уходить. Самая поразительная перемена в ней, решил он, не в том, что с возрастом ее внешность огрубела, а в том, что у нее вытянулось лицо, утратившее присущую молодости округлость. Тем самым ее черты слегка опустились книзу, что придавало ей величавый вид. Этакая высокородная римская матрона. Ее зеленые глаза, ее ресницы выглядели так знакомо. Нос по-прежнему казался недостаточно длинным, за что раньше он его обожал. Но вокруг ее губ, таких же тонких, разбегалась паутинка морщинок. Это был суровый рот. Привыкший всю жизнь давать указания исполнителям. И она глядела на него таким же оценивающим взглядом. Упражнение, как он догадался, отточенное годами. Которые оставили на ней свой печальный отпечаток, но она за эти годы сохранилась лучше него. Сравнить ее шестьдесят с лишним и его пятьдесят с лишним. Она сохранила все волосы, а он нет. У нее все еще была видна талия. У него нет. Ее лоб был гладкий, а его изборожден глубокими морщинами. Его лицо имело ровный лососево-розовый оттенок благодаря многолетнему пребыванию на теннисном корте. Бреясь по утрам, он испытывал раздражение из-за своего вспухшего носа с крупными порами. Хорошо хоть его зубы наконец-то заимели респектабельный вид. Но у нее зубы были еще лучше. Ни у него, ни у нее никаких обручальных колец. У нее на запястье красовался золотой браслет. На его запястье – громоздкие пластиковые часы «Свотч». И вывод: она выглядела – ему пришлось с этим согласиться – дороже и явно богаче, более холеной, чем он, более сообразной своему образу жизни, нежели он своему. Но он вовсе не оробел. Как ни крути, а Бэлхем! Будь он докой в таких вещах, он бы заметил, что ее кремовая блузка сшита из натурального шелка, что юбка у нее – дорогущей модной марки: Ланвен, Селин или Мюглер, как и ее голубые туфельки на высоких каблуках. И еще он учуял ее парфюм. Это была не какая-то там розовая вода. Прогресс налицо!

Она молча смотрела на него с полминуты, явно не зная, что сказать, и, вне всякого сомнения, гадая, как бы выгнать его из дома. Неожиданно она отвернулась и подошла к французскому окну. Ее высокие каблучки звонко цокали в тишине длинной комнаты.

– Так, Роланд. И что же ты хочешь обсудить? – сказано было с насмешливой сдержанностью. Снисходительно. Ему не понравилось, что она назвала его имя.

– Поговорим о тебе.

– И о чем?

– Ты сама знаешь о чем.

– Давай!

– Мне было четырнадцать.

Она отвернулась и распахнула двойные окна в сад. Он решил, что она сейчас пригласит его выйти наружу. Он бы не согласился. Но она снова повернулась к нему, шагнула вперед и сказала просто:

– Скажи все, что хочешь мне сказать, а потом выметайся.

Он не услышал в ее голосе равнодушия, и это его взбодрило. Она была встревожена не меньше чем он. У него в запасе было несколько вариантов, но, не став их обдумывать, он сразу перешел к делу, выпалив полуправду:

– Тобой интересуется полиция.

– Ты ходил к ним?

Он покачал головой и помолчал.

– Им кое-что известно, и они обратились ко мне.

– И?

– Они пока не знают твоего имени.

Мириам не смутилась:

– Когда-то давным-давно я давала тебе уроки игры на фортепьяно. Их это интересует?

Он отошел от рояля и встал около кресла. Он бы с радостью сел в него, но момент был неподходящий.

– А, ясно, – сказал он. – Твое слово против моего.

Она пристально смотрела на него. Ему вспомнилось, что у нее возник такой же взгляд перед тем, как они поссорились. Или он это выдумал?

– Бедняжка, – произнесла она жалостливым тоном. – Ты все никак не можешь этого пережить, да?

– А ты?

Она не ответила. Они не спускали друг с друга глаз. Несмотря на все ее хладнокровие, он все же заметил, по шевелившимся складкам ее блузки, как у нее участилось дыхание. Наконец она выдавила:

– Вообще-то мне кажется, что тебе самое время уйти.

Он шумно откашлялся. Ему стало страшно. В правой коленке появилась неуместная дрожь. Он прижал ногу к креслу.

– Я еще немого побуду.

– Ты посягаешь на мое личное пространство. Пожалуйста, не заставляй меня вызывать полицию.

Ее слова прозвучали едва слышно. А он заставил себя повысить голос:

– Давай! У меня с собой номер твоего уголовного дела.

– Мне все равно. Ты неудачник, одержимый неприглядной манией.

Телефонный аппарат на длинном проводе стоял на полу у рояля. Когда она подошла к нему, он заметил:

– У меня сохранился твой подарок ко дню рождения.

Она бросила на него безучастный взгляд. Зажала в руке трубку.

– Чек оплаты двух зарезервированных мест в эдинбургском поезде, выписанный на наши фамилии, письмо из отеля с подтверждением твоей брони, номера-люкс, в котором мы должны были разместиться накануне моего шестнадцатилетия. И документы для регистрации нашего брака на следующий день.

Он не планировал рассказать обо всем этом так быстро. Но, уж начав свою речь, он не мог остановиться.

Выражение ее лица осталось неизменным, но она положила трубку на рычаг. Он подумал: может, ботокс? Он никогда не мог распознать его следы на коже.

– Ты пришел меня шантажировать, – медленно проговорила она.

– Пошла ты на хрен! – Слова сами собой вылетели у него изо рта.

Ее передернуло.

– Тогда зачем ты здесь?

– Я хочу кое-что узнать.

– Чтобы, как говорится, жить дальше?

– Если ты не хочешь говорить со мной сейчас, тогда продолжим этот разговор в суде.

Она стояла у рояля, положив левую руку на клавиатуру, и ее указательный палец беззвучно теребил крайнюю клавишу слева.

– Признание. Извинение. Под угрозой, – язвительно произнесла она.

– Что-то вроде того.

– И ты запишешь все это на свой карманный диктофончик.

– Он мне не нужен, да его и нет. – Он даже снял пиджак и, протянув к ней для осмотра, кинул на кресло. Скрестив руки на груди, он ждал. Она прошла сквозь распахнутые французские окна на балкон и остановилась спиной к нему. Обдумывала варианты. Но у нее их было только два. Пока она не видела, Роланд нагнулся, схватился за дрожавшее колено и крепко его сжал. Никакой разницы. Мышца продолжала мерно подрагивать, точно внутри работал электромоторчик. Он перенес вес тела на другую ногу – не помогло. Он крепче сжал мелко подрагивавшее колено.

Он резко выпрямился, когда она повернулась и вошла в комнату.

– Хорошо. Давай поговорим, – произнесла она как ни в чем не бывало. – Пойдем на кухню. Я сделаю нам горячий напиток.

Она пыталась взять ситуацию под контроль. Показать ему свою просторную кухню. Превратить его в восхищенного гостя. Чтобы он оценил: это ее дом – не его.

– Мы останемся здесь, – тихо возразил он.

– Тогда, по крайней мере, присядь. – Сама она нацелилась занять вертящийся табурет у рояля.

– Постоим. – Он мечтал сесть. И подумал, что в любой момент может потерять присутствие духа и что только тонкая пелена отделяла его от готовности в отчаянии броситься отсюда вон, прорваться в другое измерение вселенной, в котором самоуничтожающийся дух лишит его воли к жизни. Между ними ничего не было, никакой защитной преграды. То, что они увидели, наполнило обоих разочарованием и страхом перед собственным угасанием, отраженным в их нынешнем облике. Его грозило перебороть только прошлое.

– Я хочу, чтобы ты все описала так, как это тебе тогда представлялось, с самого начала, что ты чувствовала, чего ты хотела, как расценивала свои действия. Я хочу услышать все.

Она отошла от табурета и сделала два шага к нему. И хотя он почти не оставил ей выбора, его удивила ее внезапная покладистость. Но он все еще боялся ее. И не хотел, чтобы она подступила ближе.

– Ладно. В тот день в октябре, когда ты появился у меня…

– Здесь остановись. – Он поднял руку. – С самого начала. Ты же знаешь: это не было началом. Я говорю о наших занятиях. Три года до этого.

Она чуть ссутулилась, уставившись в одну точку на полу. И, как ему показалось, стала качать головой, и он ждал, что она начнет возражать. Невозможно говорить с незнакомым человеком о таких интимных вещах. Но теперь ее голос звучал по-иному, не только тише, но и неувереннее. Он только мог гадать о причине столь внезапной смены тона. Она на глазах преобразилась.

– Ладно. Полагаю, это рано или поздно должно было случиться. И если ты именно этого хочешь, я расскажу.

Ее взгляд все еще был устремлен в пол, когда она набрала побольше воздуху. Он ждал. Когда она вдруг подняла голову и заговорила, то по-прежнему старалась не смотреть ему в глаза.

– Это было ужасное, жуткое время. Когда я училась в Королевском музыкальном колледже, у меня был серьезный роман со студентом-однокурсником. Больше того, мы любили друг друга, во всяком случае, я его любила. Мы два года прожили вместе. И в последний год учебы я забеременела. В то время это была катастрофа. Мы кое-как сумели наскрести денег и договорились об аборте в пасхальные каникулы. Моему другу, его звали Дэвид, пришлось продать свою виолончель. Наши родители ничего не знали. Все прошло не слишком хорошо, возникли разные осложнения медицинского характера, человек, к которому я обратилась, не был настоящим врачом. Я болела, потом наши отношения разладились. Я сдала выпускные. После этого я пошла на собеседование в совет графства, и мне предложили работу в «Бернерс-холле». Я сочла, что уехать подальше – лучше не придумаешь. Решила там зализывать раны. Но я этот пансион возненавидела. Старший преподаватель музыки Мерлин Клэр был ко мне добр, но остальные учителя… Ох уж эти утренние перерывы на кофе в учительской в главном здании… в те дни незамужняя женщина считалась угрозой и вместе с тем соблазном, вызовом. Словом, я себя там ощущала отверженной. То же самое было и в деревушке. Молодая женщина, живущая самостоятельно. Неслыханное дело – в 1959 году в сельской глубинке Саффолка. Наверное, там меня считали ведьмой.

– Мне нужно тебя пожалеть?

Помолчав, она сказала:

– Было бы лучше, если бы ты перестал смотреть на ту ситуацию глазами ребенка.

Воцарилась тишина. Роланд подумал, что глаза ребенка, каким он тогда был, именно то, что ему сейчас нужно. Он ничего не сказал, и она продолжила:

– Аборт сильно меня подкосил. К концу нашего романа я чувствовала себя физически и эмоционально опустошенной. Я была очень привязана к Дэвиду. Я скучала по знакомым, учительница музыки из меня оказалась никудышная, ни на индивидуальных занятиях, ни на уроках с тридцатью учениками в классе. А потом ты стал брать уроки игры на фортепьяно. Ты был тихий, робкий, беззащитный, оказавшийся далеко от дома. И во мне что-то загорелось. Я пыталась самой себе объяснить это тем, что во мне заговорили неутоленные материнские чувства. И мое одиночество. Или я обнаружила таившиеся во мне лесбийские чувства – ведь маленькие мальчики похожи на симпатичных девочек. Я прямо хотела тебя усыновить. Ты был такой подавленный и несчастный. Но этим дело не ограничивалось. Я это точно знала, но не могла себе в этом признаться. Была в тебе еще важная особенность, которую я очень быстро подметила: ты был одаренный. Однажды ты пришел на занятие. Я-то считала, что уже достаточно хорошо тебя знала, чтобы ты мог убедить меня своей ложью о том, будто всю неделю упражнялся, разучивая первую прелюдию Баха. Но я ошиблась. Ты играл ее так красиво и выразительно, это было прелестно. Чтобы ребенок мог добиться такого звучания – просто невероятно! Мне пришлось даже отвернуться, потому что я была готова расплакаться. А потом не смогла сдержаться. И поцеловала тебя. В губы. И по мере того как мои чувства к тебе с каждым твоим приходом крепли, единственное, как я могла с ними совладать, – это быть или притворяться очень строгой с тобой. Я насмехалась над тобой. Я даже тебя ударила, со всего размаха.

– Линейкой.

– Но потом случилось другое. Перед или после прелюдии, не помню. Мне стало стыдно. Тогда я уже была тобой безнадежно одержима. Я тебя потрогала. И, сделав это, я едва не лишилась чувств. Я поняла, что теперь это будет не просто пресечь. Это было совсем не материнское отношение. Или, точнее, не только материнское, но и другое.

– В твоем отношении было нечто садистское.

– Нет, никогда. Это было желание обладать. Мне нужно было завладеть тобой. Это было какое-то безумие. Сексуально незрелый маленький мальчик. Я не могла понять, что со мной происходит. Маленький неряха среди десятков таких же маленьких нерях в школе. Я уговаривала себя перестать обращать на тебя внимание, но не смогла. Не смогла себя пересилить. Я не могла уехать. Но я договорилась с Мерлином Клэром, чтобы он занимался с тобой музыкой вместо меня, но, несмотря на это, я пригласила тебя приехать на обед к себе в коттедж. Безумие! Я очень переживала, когда ты не приехал. Но я понимала, что для меня так даже лучше. Я не хочу думать, что могло бы произойти. Я убедила себя в том, что мне нужно быть ближе к тебе и пестовать твой талант. Это был мой профессиональный долг. Было ясно, что из тебя получится выдающийся пианист, не то что я. И ты, без сомнения, был таким, когда я видела тебя в последний раз. Ты уже исполнял первую балладу Шопена. Это было поразительно. Быть может, у меня был какой-то резон хотеть быть твоим учителем, но я обманывала себя. Я хотела тебя. После того как я сдала тебя с рук на руки Мерлину Клэру, я старалась не попадаться тебе на глаза. Если же я замечала тебя издалека… О, как же я мечтала видеть тебя, просто видеть тебя. Но если я замечала, что ты идешь навстречу, я уходила.

Теперь, когда они окунулись в мир своих воспоминаний, он ощутил себя свободным. Он ее перебил, не в силах скрыть гнев:

– Тебе надо было просто уйти из школы. Ты рисуешь себя жертвой, бедной несчастной девушкой, оказавшейся во власти чувств, которые она не могла обуздать. Ты жертва, не я. Да перестань! Ты же была взрослая. У тебя был выбор. И ты выбрала остаться.

Она молчала, слегка кивая, обдумывая его слова, возможно, соглашаясь с ними. Но когда она продолжила, он вдруг подумал, что изложенная ею версия давних событий оказалась застывшей и непоколебимой. Словно она все эти годы хранила эту версию за семью печатями, ни с кем ею не делясь, и только сейчас выпустила наружу.

– Ты же сам сказал, что хочешь узнать мою точку зрения, мои чувства. О том я и толкую. О моих чувствах. Не твоих. Не твоих. Я жила на краю. Я считала, что мне нужна консультация психотерапевта, но в Ипсвиче тех лет ничего подобного не было. А я не могла представить себе, что смогу кому-то постороннему рассказать о своем навязчивом сексуальном влечении к маленькому мальчику. Я не смела употреблять слово «любовь». Оно казалось слишком смешным. И более того. Отвратным. И да, ты прав, это жестоко. Я не могла рассказать даже самой близкой подруге Анне, хотя она видела, что со мной что-то не то. Все это было чересчур душераздирающим, смехотворным. Уголовное преступление. Но ночами, оставаясь одна в том домишке, я снова и снова мысленно возвращалась к тем постыдным моментам, когда я ласкала и целовала тебя. Эти воспоминания возбуждали меня, Роланд. Но утром…

– Не называй меня по имени. Я не хочу, чтобы ты произносила мое имя.

– Извини. – И она взглянула на него, ожидая, что он еще скажет. Потом произнесла: – Медленно, очень медленно жизнь начала налаживаться. Бывали периоды, когда я снова впадала в депрессию, но в целом мне становилось лучше. Я выздоравливала. В Челмондистоне[152] я кое-кого встретила, у нас мог возникнуть роман, но ничего не вышло. Чем меньше я видела тебя, тем сильнее я становилась. Я знала, что скоро ты станешь юношей, совсем другим мальчиком. Ребенок, который стал моим наваждением, исчезнет навсегда – и я исцелюсь. А если нет, то я могу ждать, если надо, еще дольше, пока тебе не исполнится восемнадцать или двадцать, – а там посмотрим. Мне уже начала нравиться моя работа, меня приняли в учительской, я помогла Клэру поставить «Вольного стрелка», а потом эту ужасную оперу «Новое платье короля». Прошло два года, и все рухнуло, стоило мне увидеть тебя в окне. Ты въехал через садовую калитку, бросил велосипед на траве и пошел прямиком к моей двери. У тебя был такой вид, словно ты знал, чего хочешь. Конечно, физически ты возмужал, но мне было достаточно одного взгляда на тебя. Мои чувства не изменились. Я почувствовала, что тону… – Она помолчала. – Если бы только ты не пришел ко мне в тот день…

Его гнев не унимался:

– Ага, выходит, это моя вина, что я так внезапно появился? Перестаньте, мисс Корнелл. Прошу вас, не передергивайте со временем. И с подробностями. И с ответственностью. За три года до этого ты схватила мой член. Ты, учительница!

Ее снова передернуло.

– Это имело свои последствия, ты понимаешь? – воскликнул он. – Последствия!

Она тяжело опустилась на стул перед роялем.

– Поверь мне… Мистер Бейнс. Я принимаю это обвинение. Все до последнего слова. Я навредила тебе. Я это понимаю. Но я могу рассказать об этом, только как я это помню, как я помню свои чувства. И я знаю: это я несу ответственность, не ты, это я до такого докатилась. Ты прав. Мне не стоило говорить «если бы только ты не пришел в тот день». То, что я сделала, и вынудило тебя прийти. Я это понимаю.

Теперь ему не понравилось, с каким отчаянием в голосе она это произнесла. Она прилагала все усилия, лишь бы убедить его не раскрывать ее имя полиции. Было ли это слишком цинично? Он не знал. Возможно, никакие ее слова не могли бы стать для него сатисфакцией. И он сказал:

– Продолжай.

– Ты вошел. Даже в тот момент я говорила себе, что надо помочь тебе улучшить исполнительское мастерство. Вот как я старалась, шаг за шагом, убедить себя в том, во что сама не верила. Как будто в доме находился кто-то невидимый и наблюдал за мной, и мне приходилось соблюдать приличия. И мы сыграли дуэт Моцарта в четыре руки. Твоя игра меня потрясла. У тебя было фантастическое понимание музыки. Я с трудом держалась с тобой на одном уровне и все время думала только о том, что после того, как мы отыграем, я укажу тебе на дверь – и в то же время понимала, что не сделаю этого. Мы поднялись в спальню. Нет, ты прав. Я скажу еще раз. Я отвела тебя в спальню. А дальше… ну, ты все знаешь.

Откуда-то издалека донесся гомон игравших детей. И еле слышное урчание еще более далекого потока машин. Он взял пиджак с кресла и сел. Колено больше его не беспокоило.

– Продолжай, – сказал он.

– Это было начало, одно из многих начал. Прежде всего я должна это сказать. Ужасную правду. Всю оставшуюся жизнь я никогда больше не испытывала ничего…

– Я не хочу слышать про всю твою оставшуюся жизнь.

– Дай мне только сказать, что это было сильнее меня. Во мне пробудился инстинкт собственничества. Я понимала, что отвлекаю тебя от учебы, лишаю тебя друзей, спорта, всего. Но мне было все равно. Мне хотелось тебя увезти. Но в самом начале, один раз, я подумала, что смогу образумиться и порвать с тобой. Я не видела тебя несколько дней. Но я оказалась слишком слаба. Безнадежна. Без тебя, без… этого я была физически нездорова. У меня начало болеть все тело, болели кости. Я не могла встать с постели. – Тут она рассмеялась. – Тогда была модной песня. Ее пела Пегги Ли. «Лихорадка». И этот сонет, один из его лучших: «Увы, любовь моя, подобно лихорадке…»[153].

Роланду стало немного не по себе, когда он услышал незнакомую литературную цитату. Смахивало на Шекспира. И грубовато перебил:

– Давай-ка не уходить от темы.

– Итак, я тебя вернула, и у нас все продолжилось. Как ни удивительно, я все еще пыталась убедить себя все той же ложью или полуправдой – что, мол, я просто давала тебе еженедельные уроки игры на фортепьяно. И, сказать по правде, ты делал невероятные успехи. Ты играл гораздо лучше меня. Мы дали концерт в Норвиче. Время летело быстро, и я скоро поняла, что впереди нас ждет – меня ждет – невыносимая ситуация. Оторванный от занятий в школе, от выполнения заданий, от регулярных тестов и прочего, ты мог провалить экзамены, тебе не разрешат вернуться в школу, и я тебя больше никогда не увижу. Или даже если ты каким-то чудом сумеешь проскочить, начнешь заниматься в шестом классе и готовиться к поступлению в университет или куда-нибудь еще, ты станешь отдаляться от меня. И чем отчетливее становилась эта мысль, чем неизбежнее, тем больше я не находила себе места. И так продолжалось две недели летом шестьдесят пятого.

– Шестьдесят четвертого.

– Ты уверен? Ты провалил экзамены. Из-за меня. Но вмешался этот проныра Нил Клейтон, и тебе разрешили вернуться в школу. А я боялась твоего возвращения в школу. Я знала, что это будет началом конца. И я не могла позволить этому случиться. И настало новое начало, ужасное. Я заперла тебя в доме. А сама вела класс фортепьяно в летней школе в Олдбурге. Но я не могла сосредоточиться на работе. Эти добродушные пенсионеры пытались освежить в памяти уроки музыки, которые они бросили за полвека до того. Полные решимости сдать экзамены соответствующего уровня. Я их ненавидела. Все мои мысли были о тебе, о том, как ты ждал меня в коттедже.

А потом случилось худшее. Из меня вылезло худшее. Ты думал о первом дне семестра, мечтал о регби, вовсю занимался и снова стал видеться с друзьями. А у меня не было никакого намерения тебя отпускать. Я заперла твои книги в чемодане вместе с твоей школьной формой. Я находилась в очень странном состоянии. Если я могла быть счастлива, думала я, то и ты тоже будешь. Эгоистичная и жестокая позиция с любой точки зрения, кроме моей собственной. Я была одержима. Одной мыслью, одной мечтой. Чтобы ты всегда был рядом со мной. У меня возникали фантазии, не совсем безрассудные, что я смогу убедить тебя поступить в Королевский колледж. И что я приеду в Лондон с тобой. А через три года помогу тебе сделать карьеру, стану твоим менеджером. Все та же ложь самообмана. Мне нужен был только ты. Ты был мне нужен – вот почему я и запланировала поездку в Эдинбург. И опять же, я могла сделать так, чтобы все выглядело предельно разумно. Ты бы никогда не нашел никого, кто понимал бы тебя столь же глубоко или заботился бы о тебе столь же преданно. И никто из нас не смог бы найти большего сексуального удовлетворения. Брак был очевидным следующим шагом. Ведь мы всегда шли к нему, и бракосочетание в Шотландии было бы вполне легальным. Я была так захвачена своими прожектами, что не ожидала сопротивления с твоей стороны. Я к такому не привыкла и пришла в ярость. Но даже тогда, в самый разгар наших разборок, я придумала другой план. Ты начнешь учиться, а я приеду за тобой, заманю тебя, как раньше, ты вернешься ко мне, и у нас будет все продолжаться, как обычно. Я смогла прождать всего четыре дня. Но ты не пришел в первый день занятий. А потом в администрации мне сказали, что ты и не собирался возвращаться. Я была обескуражена. У меня был адрес твоих родителей в Германии, но я не стала им писать. Это был мой единственный козырь.

В комнате опять повисла тишина. Она, похоже, ждала, что он выскажется по поводу услышанного. Выскажет свое решение. Не дождавшись, она сказала:

– Я хочу кое-что добавить, если не возражаешь. Не знаю, пошел ли ты в другую школу и чем ты занимался все эти годы. Но я точно знаю, что ты не стал профессиональным музыкантом, пианистом, дающим сольные концерты. Я это знаю, потому что многие годы следила за афишами, спрашивала у музыкальных критиков и надеялась, что нанесенная мной тебе рана зарубцуется благодаря твоим успехам. Но ничего подобного не произошло. Возможно, и не могло произойти. И мне очень, очень жаль, что из-за меня ты лишился многого, а мир музыки лишился тебя и что ты стал жертвой моего безумия, которое я выплеснула на тебя.

Он кивнул. Им овладела невыносимая усталость. И удрученность. Их встреча была безнадежно испорчена, изувечена сознанием несостоявшейся истории – его собственной. Он был самоуверенным дерзким мальком, который искал быстрого посвящения в тайны секса из страха, что скоро наступит конец света. И в его крохотном мальчишеском мирке она оказалась единственной доступной ему добычей. Привлекательная, одинокая, обуреваемая эротическими фантазиями. Он пришел к ней со свербящей целью и был рад и горд тем, что получил от нее то, что хотел. И теперь, спустя сорок лет, он заявился, чтобы обвинить достойную даму, угрозами вынудив ее обличать саму себя. Словно хунвейбин времен «культурной революции» в Китае, вылезший из самодовольной толпы и подвергший унизительным издевательствам престарелого профессора. Он заявился, чтобы повесить на шею мисс Корнелл позорный знак. Но нет, все пошло не так. Это было обычное самобичевание жертвы, возложившей на себя вину. Он думал как взрослый. Вспомни: ты же был ребенком, а она взрослой. Она изменила твою жизнь. Кто-то скажет, разрушила. Но так ли это? Она же подарила тебе радость. А ты был послушным выразителем моральных догм того времени. Нет, и это не так! Роланда чуть не затошнило от взбудоражившего его вихря этих противоречивых выводов. Он больше не мог слышать ее объяснений, и собственные мысли были ему невыносимы. Он с трудом поднялся из кресла, ощущая тяжесть во всем теле. Когда он надел пиджак, она тоже встала. Разговор был окончен. Секунду они неловко стояли, избегая смотреть друг другу в глаза.

Потом она проводила его до входной двери и, открыв ее, поспешно произнесла:

– И еще одна вещь, мистер Бейнс. Пока вы были здесь, пока я рассказывала вам о тех событиях, мне кое-что стало ясно. Это решение пришло мне в голову только что, но я знаю, что не передумаю. Вы сказали, что если выдвинете обвинения, то мне придется все рассказать в суде. Этого не будет. Пока вы были здесь, я все решила. Если против меня возбудят дело, я признаю себя виновной. И тогда никакого суда не потребуется. Просто мне вынесут приговор. У вас есть улики, и я не смогу их оспорить. Больше того. Мой муж умер семь лет назад. Мы познакомились слишком поздно, чтобы завести детей. Родных у меня нет, только старые знакомые, бывшие ученики и мои выпускники из Королевского колледжа. И еще есть моя любительская музыкальная группа. Я хочу сказать, что у меня нет иждивенцев. И я приму свою судьбу как должное. После того как я увидела вас, я к этому готова.

– Я это запомню, – буркнул он, развернулся и ушел.

10

Жизнь Роланда Бейнса в преддверии его шестидесятилетия и впоследствии обрела форму преждевременного увядания. В основном он проводил время дома. Не хотел выходить, а предпочитал читать – вечерами, когда ему не нужно было играть на фортепьяно в отеле, по выходным, иногда днем, лежа в постели, иногда по ночам, и за завтраком он читал, прислонив книгу к банке с мармеладом. Спортом он перестал заниматься. За несколько лет он набрал лишние килограммы, которые отложились вокруг талии. Его ноги ослабли, да и весь организм ослаб, в том числе легкие. Иногда, поднимаясь по лестнице, он останавливался на полпути и убеждал себя в том, что ему в голову пришла какая-то мысль или вспомнилась интересная цитата из книги, заставив замереть на месте, хотя на самом деле ему просто надо было перевести дыхание или перетерпеть боль в коленях. Но ум его не стал слабее. По прошествии восьми лет его дневник все еще заполонялся и уже разросся до четырнадцати томиков. Он делал заметки обо всем прочитанном. Часто он ходил за реку и копался в букинистических лавках или посещал литературные вечера в Поэтическом обществе в Эрлз-корт или в Саутбэнк Центре[154], как это делал – хотя и редко – в молодости.

Тогда, в середине семидесятых, у него сложилось невысокое мнение о британских писателях. Эта была защитная позиция, чем и объяснялось его пренебрежительное отношение к ним. Он видел их в телепрограммах, посвященных современному искусству, и на сцене. Он не мог серьезно воспринимать этих парней в костюмах с галстуком или в твидовых пиджаках, которые дома весь день ходили в разношенных кардиганах и пузырящихся штанах, были членами «Гаррика» или «Атенеума»[155], жили в солидных виллах на севере Лондона или в особняках Котсуолда[156], говорили высокопарно, как только и мог говорить счастливец, раз в жизни удостоившийся чести разглагольствовать в стенах Колледжа всех святых в Оксфорде. Кто ни разу не рискнул отворить двери восприятия[157], приняв наркотик, отличный от табака или алкоголя, которые они трусливо отказывались считать психоактивными добавками; кто в большинстве своем учился в одном из двух старейших университетов, где они все друг друга знали; кто курил трубку и мечтал о рыцарском звании. Многие женщины их круга носили жемчуга и разговаривали отрывистыми голосами, словно радиодикторы военной поры. Никто из этих писателей, ни мужчины, ни женщины, в своих писаниях, как он тогда думал, даже не удосужился изумиться тайне существования или испытать страх перед грядущим. Они занимались тем, что описывали внешние приметы современного им общества, сардонически подмечая классовые различия. В их легковесных повестушках неудачный роман или развод – вот что считалось величайшей трагедией. Никого, за малым исключением, не заботили бедность, ядерное оружие, холокост или будущее человечества или хотя бы исчезающая красота сельской Англии, задавленная поступью современного сельского хозяйства.

Когда ему хотелось взять в руки книгу, ему становилось уютно с мертвыми писателями. Он не знал их биографий, мертвые существовали как бы в подвешенном состоянии во времени и пространстве, и его не интересовало, что они носили, где жили и как говорили. В те годы его любимыми писателями были Керуак, Гессе и Камю. А среди живых – Лоуэлл, Муркок, Баллард и Берроуз. Баллард окончил Королевский колледж в Кембридже, но Роланд простил его за это, как мог простить ему что угодно. Он придерживался романтичного представления о писателях. В его глазах они были ну если не босяками, то вольными бродягами, перекати-полем без корней, живущими на краю обрыва, заглядывающими в бездну и сообщающими миру, что они там увидели. И, уж разумеется, никаких им рыцарских званий и жемчугов.

Через несколько десятилетий он стал щедрее. Не таким глупым. Твидовый пиджак никогда никому не мешал писать хорошо. Он был убежден, что написать по-настоящему удачный роман невероятно трудно, и даже если ты сумел дописать его до половины, это уже большое достижение. Его удручала устоявшаяся у издателей практика отдавать поступающие рукописи на рецензию другим писателям, а не критикам. Он считал устрашающей экзекуцией то, что не добившиеся успеха писатели разносят в пух и прах прозу своих коллег, пытаясь локтями пробиться наверх и застолбить себе местечко под литературным солнцем. Необразованный двадцатисемилетний юнец, каким Роланд был некогда, поднял бы на смех его нынешних писателей-фаворитов. А он теперь читал произведения из канонического списка любой британской семьи, книги, чьи авторы оставались вне грандиозной крепости модернизма. Генри Грин, Антония Уайт, Барбара Пим, Форд Мэдокс Форд, Айви Комптон-Бёрнет, Патрик Гамильтон. Некоторых из них ему когда-то порекомендовала Джейн Фармер, знавшая их по журналу «Хорайзон». Его бывшая теща умерла несчастной, потому что опять рассорилась с дочкой из-за мемуаров Алисы – безжалостного рассказа о ее детстве в Мурнау и Либенау. Из уважения к Джейн Роланд прочитал малоизвестные романы Элизабет Боуэн и Оливии Мэннинг как бы в качестве компенсации за то, что его не позвали на похороны. Лоуренс тоже был отстранен. Так всем будет лучше, объяснила Алиса Рюдигеру, который передал её слова Роланду.

И вот сейчас, в 2010 году, за неделю до всеобщих выборов, он пожертвовал вечерним чтением и отправился в Ламбет[158] раздавать листовки. Он давно покинул ряды Лейбористской партии, но по старой памяти продолжал рассовывать в почтовые ящики агитационные буклеты – а еще потому, что обещал. Он без всякого энтузиазма ходил от дома к дому: это занятие его выматывало. До мая было еще далеко, стояла жара, а он был уже слишком стар для такого прозаичного задания. В местном штабе партии не было ни единого знакомого лица. Новые лейбористы выдохлись. Их проект исчерпал себя. Добрые дела были выполнены и забыты. Ирак, гибель людей, безответственные решения Америки, фракционная борьба не на жизнь, а на смерть – все это вынудило кое-кого из лучших местных активистов сдать партийные билеты. В последние два года все только и говорили о финансовом крахе. Винить в нем надо дерегулированный финансовый сектор и алчных банкиров, говорили избиратели, многие из которых дрейфовали вправо. Покуда вахту несли лейбористы, произошла катастрофа. И электорат разумно счел, что бразды правления в экономике следует передать другим силам. Гордон Браун растратил первоначальный дух сочувствия и решительности. В главном штабе партии на Розендейл-роуд поговаривали, что в ходе предвыборной кампании его «боевой задор» выветрился.

Вечером Роланд отправился в Сомерсет-хаус[159] на лекцию о Роберте Лоуэлле. У него было две причины пойти. Одна состояла в том, что примерно в 1972 году, задолго до того как заняться самообразованием, Наоми сводила его в Поэтическое общество, где Лоуэлл читал свои стихи. Поэт должен был по-любому возглавлять список ненавистных ему литераторов. Он был напыщенный бостонский брамин[160], стопроцентный янки. Но при всем при том он был ярым противником вьетнамской войны, и его явная отстраненность от происходящего или безумие в начальной стадии гарантировало ему в тот вечер иммунитет. В перерывах между чтением стихов поэт производил впечатление человека, забывшего или не придававшего значения, где он находится, и пускался в вольные рассуждения о короле Лире, научной классификации облаков и жизнелюбии Монтеня. Лоуэлл был культурным героем эпохи, последним англоязычным поэтом, считавшимся голосом нации, пока в этом качестве не утвердился Шеймас Хини. А в самом конце выступления, как будто отвечая на всеобщий запрос, хотя никто из слушателей и слова не сказал, Лоуэлл прочитал «Павших за Союз» с тем печальным, чуть дрожащим бостонским говорком в нос, который креп по мере приближения к финальным строкам, ставшим уже тогда знаменитыми: «Повсюду огромные авто снуют, как рыбы; рабская услужливость скользит при жирной смазке»[161].

Сегодня лекцию читал профессор Ноттингемского университета. Узкой темой лекции был сборник Лоуэлла «Дельфин» 1973 года, для которого поэт надергал, как самый настоящий плагиатор, и отредактировал фрагменты злобных писем и телефонных разговоров своей жены Элизабет Хардвик, брошенной им ради другой женщины – Каролины Блэквуд. Она была беременна от него, а он полон решимости жениться на ней. Более широкой темой лекции стало жестокосердие художников. Можем ли мы игнорировать или простить им тупое упрямство или жестокость, проявляемые ими ради служения искусству? И чем крупнее талант, можем ли проявлять к нему большую терпимость? И это была вторая причина появления здесь Роланда.

Профессор с выражением прочитал одно стихотворение из «Дельфина», сонет. Смущало то, что стихотворение, надо признать, было очень красивым, и оно вряд ли появилось бы на свет, прояви Лоуэлл большую трепетность к переживаниям Хардвик. Потом зачитал отрывок из ее печального письма, на основе которого Лоуэлл сочинил сонет. Частично текст письма был использован в стихотворении слово в слово. Потом лектор зачитал письма Лоуэллу от друзей – Элизабет Бишоп: «шокирующе… жестоко», и из другого: «чересчур личная жестокость», и еще: эти стихи «растерзают сердце Хардвик». Другие же советовали ему опубликовать сборник, полагая, что он все равно так и сделает. В попытке добавить ложку меда к бочке дегтя лектор констатировал, что Лоуэлл сильно и долго страдал из-за своего решения, не раз меняя план публикации, переписывая отдельные вещи, внося коррективы в структуру сборника, и подумывал выпустить его ограниченным тиражом. В конце концов, видимо, правы оказались те его друзья, которые считали, что он все равно поступит так, как привык поступать всегда. Элизабет Хардвик, которую он не предупредил заранее, неожиданно обнаружила, что в книге цитируются ее слова. Ее дочь от Лоуэлла Харриет тоже там фигурировала. Какой-то критик счел ее портрет «одним из самых неприятных образов ребенка в истории». Поэтесса Адриенна Рич осудила «Дельфина» как «одно из самых мстительных и подлых произведений в истории поэзии». И как же оценивать эту книгу теперь, по прошествии тридцати семи лет?

Профессор поместил «Дельфин» в число лучших произведений поэта. Следовало ли публиковать сборник? По его мнению, нет, хотя он не видел в своих словах никакого противоречия. А можно ли смягчить возмущенную оценку выходки Лоуэлла, учитывая высокое качество творческого результата? Но он считал такую постановку вопроса неуместной. Способствовала ли проявленная поэтом жестокость созданию высокой или низкопробной поэзии, дела не меняло. Жестокий поступок оставался таковым в любом случае. Этим суждением лекция завершилась. По рядам пробежал ропот – по-видимому, одобрения. Приятно было осознать неоднозначность подобных дилемм цивилизованного поведения.

Встала женщина и задала первый вопрос. В комнате находится слон, заявила она. Мы обсуждаем здесь поведение мужчин-художников в отношении их жен, любовниц и детей, в чьем появлении на свет они поучаствовали. Мужчины забывают о своей ответственности, они заводят интрижки, напиваются, распускают кулаки и, оправдывая себя, ссылаются на интересы своего высокого призвания, своего искусства. История знает считаные случаи, когда женщины ради своего искусства приносили в жертву других, за что их, как правило, подвергали жестокому осуждению. Женщины скорее были склонны жертвовать собой, отказывали себе в радости иметь детей, чтобы заняться искусством. К мужчинам же относились куда более снисходительно. Если речь шла об искусстве, поэзии, живописи или о чем-то подобном, то это были всего лишь особые случаи банального мужского права. Мужчины хотели всего: детей, успеха и беззаветной преданности женщин их мужскому творчеству. Раздались громкие аплодисменты. Профессор явно растерялся. Он, видно, не рассматривал проблему в таком ракурсе. Что было удивительно: как-никак вторая волна феминизма еще поколение назад захлестнула университеты страны.

Покуда выступившая женщина и профессор спорили, Роланд обдумывал свои действия: он намеревался вмешаться. И это намерение заставило его сердце биться сильнее. Он уже придумал первую фразу: «Я мужской вариант Хардвик». Это могло вызвать смех в зале, но у него еще не созрел вопрос. Ему хотелось сделать заявление вроде того, что в самом начале лекции сделал профессор и которое вызвало возражение аудитории:

«Я был некогда женат на писательнице, чье имя всем вам известно. Прошу вас, никаких предположений. Она бросила меня и нашего ребенка, и могу вас твердо заверить, что вы все не правы. Чтобы это понять, нужно прожить с мое, – качество литературного произведения имеет огромное значение. Сэр, не возражаете, я вернусь к заданному вами вопросу. Если бы она оставила семью ради написания посредственной вещицы, то нанесла бы мне жесточайшее оскорбление. И тут встает следующий вопрос. Да, я ее простил, потому что она пишет хорошие, даже блестящие книги. И чтобы добиться того, чего она добилась, ей пришлось нас покинуть…»

Но он не успел поднять руку. Тут же вырос лес рук, все хотели задать свой вопрос. Роланд не воспользовался моментом и, слушая других, начал сомневаться в своих доводах. Он многие годы не размышлял глубоко над этой ситуацией. Возможно, он уже и не верил в свою интерпретацию. Пора ее переосмыслить. Это благородное желание простить Алису могло быть лишь способом уберечь свою гордость, надежно защитить себя от унижения. Если справедливо то, что говорил профессор о Роберте Лоуэлле, то же самое можно сказать и об Алисе Эберхардт. Романы у нее великолепные, но ее поступок непростителен. И надо остановиться на этом. Но он тем не менее был сбит с толку.

Возвращаясь домой в такси, он признался себе: то, что произошло между Алисой и им, к делу не относилось. Все осталось в прошлом. И что бы он или кто-нибудь другой ни думал, это не имело значения. Если кто и пострадал, так это Лоуренс. С их сыном была другая проблема, проявлявшаяся по мере того, как он карабкался вверх, спотыкался и окрылялся маленькими победами, будучи семнадцати-восемнадцатилетним подростком, и потом, в двадцать один – двадцать два года, почти как его отец в таком же возрасте. Он менял работы, менял любовниц, он выбрал себе новую родину – теперь ею стала Германия. Он подумывал где-то осесть, наконец-то сдать экзамены на уровень А и получить высшее образование. Он собирался заняться арабским. Но потом понял: надо чем-то зарабатывать на жизнь, и так возник интерес к компьютерным технологиям. После чего его снова потянуло к математике, к бесплотной области теории чисел, не имевшей практического применения, – и именно в этом он видел ее обаяние. Но постепенно в последние четыре года его интересы четче сфокусировались. Он увлекся климатом. Он умел читать графики, разбирался в функциях вероятности и в безотлагательности действий, необходимых в условиях изменения климата. Он переехал в Берлин, где устроился в Потсдамский институт изучения климатических изменений. Каким-то чудом, если принять во внимание немецкую основательность в таких делах, он поразил тамошних сотрудников своими нестандартными математическими идеями и уговорил взять его на неоплачиваемую должность разносчика кофе и младшего ассистента-исследователя, покуда он не окончит достойный вуз. По вечерам он работал официантом в Митте[162].

Как следует оценивать успех у молодых? Он держал себя в форме, был любезен, замкнут, надежен и частенько, как его отец, оказывался на мели. Мало кто требовал от него предъявить диплом по математике из какого-нибудь Кембриджа. У Лоуренса все как-то само собой развивалось из знакомства в шестнадцатилетнем возрасте с юной француженкой в поезде.

Роланд считал, что его сын неважно разбирался в своих подругах. Лоуренс стал бы отнекиваться, но он явно отдавал предпочтение женщинам ненадежным, неопытным, нестабильным, эмоционально неуравновешенным. Среди них были матери-одиночки с непростой судьбой. Подобно Лоуренсу, подобно Роланду, если уж на то пошло, у них часто не было ни профессий (Роланд не считал себя музыкантом), ни высокооплачиваемых навыков, ни денег. Романы Лоуренса обычно заканчивались бурными разрывами, причем каждый такой разрыв оказывался по-своему эффектным. Бывшие возлюбленные потом не оставались его добрыми друзьями. В этом, по крайней мере, он отличался от Роланда. Все говорили, что из Лоуренса получится замечательный отец. Но всякий очередной разрыв казался удачным спасением для обоих. Удачно было и то, что за ним не тянулся шлейф брошенных детей.

Воксхолл-бридж был закрыт – там проводились дорожные работы, а из-за аварии было перекрыто движение транспорта по набережной Челси. Когда такси Роланда притормозило около его дома, было уже половина двенадцатого. Он вошел через проем в ограде – там некогда была калитка, но кто-то ее стащил два года назад, – миновал разросшуюся робинию, которая теперь застила солнце даже на уровне второго этажа, и почувствовал необычное для ночного времени беспокойство. Он бы позвонил кому-нибудь и поболтал, но сейчас было слишком поздно. Дафна была в Риме на конференции застройщиков. Питер поехал с ней изучать политический пейзаж города для отчета лондонским еврофобам. Простых евроскептиков ему было недостаточно. И Лоуренсу звонить было уже поздно. У него в Берлине на час больше. Рабочий день Кэрол начинался рано и тянулся долго. Она возглавляла целый канал на Би-би-си и в десять уже спала. Мирей была в Каркасоне, ухаживала за умиравшим отцом. Джо Коппингер уехал в Южную Корею на конференцию. Старинный ванкуверский друг Роланда Джон Уивер занят преподаванием – у него сейчас день в разгаре.

На кухонном столе стояли объедки обеда. Отнеся две почти не грязные тарелки в раковину, он понял, что заснуть ему сегодня будет непросто. Лекция о Лоуэлле всколыхнула старые воспоминания, навеяв мысли о собственном аморфном существовании. Обычно в это время Роланд заваривал мятный чай, уносил чашку в постель и читал до глубокой ночи. А сегодня он решил позволить себе стаканчик виски. Бутылку он нашел не сразу. Рождественский подарок пятимесячной давности, почти нетронутый. Он взял бутылку с собой в гостиную, прихватив кувшин с водой и пустой стакан. За год до смерти, снова поругавшись с дочерью, Джейн позвонила Роланду. Она предположила, что они оба имели дело с негодяйкой. Когда же он начал расхваливать ее книги, теща притворилась, будто не расслышала. Ее переоценка таланта дочери была окончательной и пересмотру не подлежала: проза Алисы скучна и ее явно перехвалили. Джейн и Роланд продолжали время от времени перезваниваться, пока ее болезнь не перешла в тяжелую фазу. Она не забывала интересоваться делами Лоуренса и хотела знать, как складывается жизнь у Роланда, но в основном ее занимало коварство Алисы.

Джейн считала, что ее всегда фатально не понимали, даже травили. Ее обуревали мрачные подозрения. Из дома стали пропадать мелкие вещицы, бывшие ей дороги как память. Похоже на то, жаловалась она, что Алиса по ночам тайком забиралась к ней.

– Из Баварии?

– У писателей полно свободного времени. Она знает дом и знает, как сделать мне больно. Я поменяла замки, но она все равно приходит.

Какое-то умственное расстройство. Парафрения. Он уже замечал раньше такую навязчивую паранойю у стариков. Но Джейн, по большому счету, была права. Алиса таки нанесла ей удар ножом в спину: в своих мемуарах, ставших бестселлером, она прямо обвиняла мать. Эта книга, сказала Джейн, будет переиздаваться еще много лет. А ее самые жестокие абзацы разойдутся по блогам, ретвитам, рецензиям и по «Фейсбуку» и будут жить, пока существует цивилизация. Джейн находила в почте мерзопакостные письма от анонимных отправителей. Продавщица в местной пекарне усмехалась всякий раз, когда она заходила к ней в лавку. Ее поддерживали знакомые, но и они пришли в ужас, когда прочитали, что о ней написала дочь, и не знали, чему верить. Она, вероятно, была права, заявив, что о ней теперь сплетничали все соседи.

Книга «В Мурнау» описывала сельскую Баварию, где тамошние нацисты, которые стояли на слишком низких ступеньках иерархии рейха, чтобы ими заинтересовались нюрнбергские суды, в конце сороковых – начале пятидесятых просочились в местные администрации, органы управления промышленностью и сельским хозяйством. Алиса назвала их всех поименно, указав их должности во время и после войны. Функционеры всех уровней наотрез все отрицали. В одной главе книги воспроизводилось то, что Алиса когда-то описывала Роланду – конкретные улицы, конкретные пустые дома, населенные призраками тех, кого увели оттуда, о чем говорить было не принято. О них никто никогда не вспоминал. Но все помнили имена и лица соседей, некогда живших там, так что им были хорошо известны и эти призраки, и их дети. Местные ненавидели американцев, обосновавшихся на военных базах, но с удовольствием принимали деньги, поступавшие им по плану Маршалла. Так уж вышло, что между донорами и дотациями возникла разделительная черта. И по мере восстановления экономики обострялась борьба за ресурсы, за товары массового спроса, которая глубоко врезалась в коллективную память. Новые дома возводились убийцами на костях их жертв. Эта территория была хорошо исследована историками и писателями – Алиса в этой связи ссылалась на роман Герта Хоффмана «Вейльхенфельд». Новизна же ее прозы заключалась в виртуозности письма, в лирической желчности. Ее коробило убеждение, будто в первые послевоенные годы Германия могла быть восстановлена только благодаря коллективной амнезии.

Но затем она заглянула в себя. И в последующих главах сосредоточилась на сугубо личном. Алиса оказалась меж двух огней. Ее возмущала раздутая слава «Белой розы». Это был фиговый листок, прикрывавший мерзость национального беспамятства. В то же время она обвиняла отца за то, что тот открещивался от движения, которое он отважно поддерживал, пускай только после 1943 года. Генрих был добропорядочным бюргером, обрюзгшим и разленившимся, который опасался, что о нем дурно подумают тайные нацисты, бывшие его клиентами и возглавлявшие местные муниципалитеты и юридические ассоциации. Она описывала Генриха в стиле карикатур Георга Гросса – совсем не таким, каким его помнил Роланд: сидевшим у камина, потягивавшим шнапс, обаятельным, терпимым, добродушным, растерянным и немного затюканным женой и дочкой. По ее словам, он был разочарован тем, что у него дочь, а не сын. Он почти не принимал участия в воспитании Алисы, никогда ее ни в чем не поддерживал и, когда она с ним заговаривала, явно скучал. Более того, он как будто бы ее не слышал. И целиком оставил ее на милость матери.

Вот где был корень зла. На страницах «В Мурнау» Джейн Фармер представала озлобившейся женщиной, которую источило ощущение напрасно прожитой жизни. Ее литературное дарование и писательские амбиции были разрушены отнюдь не по ее воле. В жизни Джейн все разрушило ее дитя. Маленькой Алисе было суждено страдать в холодной атмосфере нелюбви. Мать часто ее наказывала – то больно била по ногам, то на долгие часы запирала в детской, редкие лакомства отбирались по прихоти матери в наказание за проступки, которые Алиса и припомнить не могла. Она изо всех сил добивалась от матери знаков любви, но росла в мрачной тени ее ненависти. В детстве она не знала ни прогулок на природу, ни праздников, ни шуток, ни вкусностей, ни сказок перед сном. Никто ее никогда не ласкал. Ее мать жила в клетке невысказанных обид. Даже когда Алиса решила уйти из дома и уехать в Лондон учиться, она запомнила, как мамина рука тяжело легла ей на плечо, словно желая отвратить от выбранного в жизни пути. Она очень долго писала первые два романа, столь же слабые по замыслу, сколь робкие и апологетические по стилю.

Описание дня, когда Алиса бросила своего лондонского мужа и недавно родившегося ребенка и отправилась в Либенау предъявить матери счет, было одним из самых ярких эпизодов книги – драматичных, энергичных, исполненных давно затаенных эмоций. На эту сцену критики единодушно обратили внимание. Они сошлись на том, что только Эберхардт могла так умело воссоздать, тонко передав боль и гнев, клубок противоречивых эмоций, взаимного непонимания. Роланда же в описании Алисы заинтересовало то, как близко оно оказалось к версии, которую ему много лет назад, теплым вечером в саду, изложила сама Джейн.

Мемуары Алисы стали бестселлером в Германии и других странах, в том числе в Британии. Чужое несчастное детство для многих служило не только утешением, но и способом эмоционального самопознания и выражением того, что все и так знали, но хотели снова и снова услышать: нас формируют первые годы нашей жизни и этот факт нужно принять как данность. Роланд же отнесся к описанию Алисы скептически, и вовсе не из чувства солидарности с Джейн. В пятидесятые многие отцы не принимали активного участия в жизни своих детей, особенно дочерей. Объятия, проявления любви считались тогда слишком показными, даже не вполне приличными. В этом смысле его собственное детство было типичным. Шлепки по ногам, по попке были распространенным явлением. Детей, при всей любви родителей к ним, следовало держать в ежовых рукавицах, а не выслушивать. С ними никто не вступал в серьезные беседы. Они были бесправными существами, ибо в них видели случайных прохожих, временных протолюдей, которые бесконечно, год за годом, переживали разные стадии бесстыдного процесса становления. Так было. Такова была культура. И в то время она считала себя чересчур податливой. Сто лет назад родительским долгом было сломить волю ребенка побоями. Роланд полагал, что тем в его стране, кто мечтал вернуться в те времена, в середину девятнадцатого или двадцатого века, следовало бы хорошенько подумать, стоит ли.

Роланд счел, что «В Мурнау», при всех ее достоинствах, наименее удачная книга Алисы. Она, что нехарактерно, нарочито драматизировала жизненные обстоятельства. Он знал, что Джейн могла быть резкой и грубоватой, но она не была жестокой. И то, что Алиса назвала ее имя, указав на деревушку и дом, где она жила, Роланд счел непростительной ошибкой. Спустя месяц после похорон тещи Роланд встретился с Рюдигером в занюханном американском баре отеля «Стаффорд» около Грин-парка. Успех мемуаров пробудил у автора чувство вины. Это чувство усилилось на похоронах матери, когда Алиса убедилась, что многие знакомые Джейн не отвернулись от нее. А потом Рюдигер рассказал ей об оскорбительных письмах, которые Джейн получала.

– Но лишь потому, что Алиса сама об этом спросила. А иначе я бы ничего ей не сказал.

– И как она отреагировала?

– Она похожа на большинство талантливых писателей. В них есть, знаете ли, нечто наивное. Ей не терпелось написать эту книгу. И она не думала о последствиях, хотя мы все ее предупреждали.

Рюдигер, вконец облысевший, раздобревший и приобретший величественные манеры, теперь возглавлял издательство «Лукрециус». И он теперь мог позволить себе несколько дистанцироваться от своего знаменитого автора. Ведь у него, кроме Алисы, были и другие.

– После похорон она решила изъять книгу из продажи, а нереализованные экземпляры пустить под нож. Мы убедили ее, что это сослужит ей дурную службу. Будет выглядеть как признание того, что она совершила ужасную ошибку. Так мы ей сказали. Ущерб уже нанесен. Ей надо двигаться дальше. Возможно, написать другую книгу о матери.

* * *

Был уже час ночи. Роланд собирался выпить на сон грядущий немного виски, сильно разбавив его водой. Бутылка стояла у него под рукой, и он налил себе изрядную порцию, добавив совсем немного воды. Неожиданно на защиту Алисы встал Лоуренс. Его до глубины души тронули ее мемуары, как он сказал отцу по телефону. И он назвал скептицизм Роланда «неуместным». Сын был необычно откровенен.

– Тебя же там не было. Ты познакомился с Oma и Opa много лет позднее, когда они стали добрее, как это бывает с пожилыми людьми. И неважно, что в те годы так было принято, что тогда родители именно так обращались со своими детьми. Это ее жизненный опыт. Можно сказать, что она говорит от лица целого поколения. Если культура тогда была такая жуткая, какое до этого дело восьмилетней девочке, которую отправили спать без ужина. Это ее жизнь, и она вправе описывать ее такой, какой она ее ощущала.

– Свою правду.

– Не передергивай, папа. Просто правду. У меня полно знакомых, которые рассказывали мне о своем дерьмовом детстве и своих ужасных родителях. А потом я встречаю этих родителей – и они сама доброта. Но я же не стану считать своих знакомых злонамеренными лжецами. Во всяком случае, думаю, тебе не понравилась эта книга по другим причинам.

– Может быть, ты прав.

Этот разговор состоялся, когда Лоуренс находился где-то на американском Среднем Западе, где участвовал в конференции о сельском хозяйстве в условиях изменения климата. Роланд уже не виделся с ним полгода и не хотел заводить серьезный спор по телефону. У его сына было гораздо больше аргументов, чем у него, невзлюбить мамины мемуары. И то, что книга его взволновала, было достойно восхищения и говорило о великодушии Лоуренса. Но если Джейн исковеркала жизнь дочери, то что уж говорить о том, как она исковеркала жизнь сыну? И где же тут честная писательская оценка обеих матерей и, если на то пошло, отца? Беспорядочная, вечно маргинальная, жизнь Роланда, с его урывками приобретенным каким-никаким образованием и серийной моногамией передалась по наследству Лоуренсу. Это трудно было назвать подарком судьбы.

Всякий раз вступая на приятную нейтральную полосу, куда его приводил стаканчик виски в конце утомительного дня, он обыкновенно размышлял о том, что тайна жизни Алисы по меньшей мере всегда была ему интересна. В его жизни больше таких, как она, не было – даже отдаленно. Не считая Мириам, никого, склонного впадать в такие крайности. Для большинства людей, включая и его самого, жизнь просто происходила. Алиса же сражалась за нее. Он больше никогда не видел ее после той случайной встречи в берлинском переулке, когда Стену повалили в пятидесяти разных местах. Почти двадцать один год назад. И он сомневался, что еще увидит ее когда-нибудь. И в этом было нечто сказочное. Она разрослась до огромных размеров. Она заняла пространство в умах нескольких миллионов человек, читавших ее книги на сорока пяти языках.

Она вновь появлялась в его жизни с английским переводом каждой ее новой книги, примерно раз в три года, и с вырезками рецензий, которые ему время от времени посылали помощники Рюдигера. Роланд давным-давно попросил не присылать ему полный свод откликов прессы на ее книги. А между этими событиями он редко о ней вспоминал. И когда случайно натыкался на статью о ней, это всегда нарушало его душевное спокойствие и направляло его мысли по новому курсу. Хороший пример – то, что произошло в прошлом году. Ему прислали вырезку из «Франкфуртер альгемайне цайтунг» – большую статью о Нобелевской премии по литературе, завершавшуюся размышлениями о том, кто бы мог попасть в списки кандидатов в этом октябре. Каждый год циркулировали разные слухи, не всегда беспочвенные. И далее следовал список обычных лиц. Филип Рот, Элис Манро, Патрик Модиано. Но, разумеется, заключал автор статьи, настало время вновь удостоить этой чести немецкоязычного писателя. Ведь после Элфриды Елинек не было никого. И кто же в этом году достоин стать лауреатом, как не Алиса Эберхардт? Конечно! В то утро Роланд отправился в букмекерскую контору на Хай-стрит в Клэпхеме и спросил у сотрудницы, какие шансы у Эберхардт. Той пришлось звонить кому-то и проконсультироваться. В их списках это имя не значилось. Ответ поступил из главного офиса. Пятьдесят к одному. И он поставил аж целых пятьсот фунтов. Восьмая часть его накоплений за всю жизнь. Двадцать пять тысяч фунтов можно было извлечь, точно живительную амброзию, из плодов успеха его бывшей жены – и в этом была бы хоть какая-то справедливость. Когда настал октябрь и лауреат был объявлен, высоким званием был и впрямь удостоен немецкоязычный автор – но не Алиса. Нобелевскую премию получила Герта Мюллер. Очень жаль. Он надеялся на справедливость другого рода. И ему пришлось принять свою битую ставку как честный вердикт, вынесенный их распавшемуся союзу.

Лет тридцать назад он налил бы себе третий стакан, а потом и четвертый до краев и провалился бы в бездну ночи, как это происходило в первые месяцы после ухода Алисы. Но сейчас, когда он наконец встал, испытав легкое головокружение от приложенного усилия, стакан с виски остался на три четверти полон. Лучше уж пусть будет в стакане, чем у него в желудке, грозя нарушить его сон. Он снял с полки сборник «Дельфин» и пошел наверх, зевая и выключая свет по пути. Он как-то слышал по радио выступление близкой знакомой Лоуэлла, которая вспоминала, как она навестила поэта в психбольнице, и он, сидя в кровати, втирал себе в волосы мармелад. Он был абсолютно безумен, но при этом писал потрясающие стихи. Услышав тогда это интервью и вспомнив свои собственные заброшенные вирши, Роланд подумал, что у него все же еще оставалась надежда.

* * *

Окидывая мысленным взглядом первые несколько лет нового столетия, он часто вспоминал двухминутку молчания на Рассел-сквер в память о жертвах взрывов в лондонском метро и автобусе. И когда он представлял себе тот случай, в его воображении всегда возникало оцепленное полицией место преступления: покореженный взрывом автобус и толпа зевак, наблюдавших за работой следственной группы. Снимки в газетах наложились на обманчивые воспоминания. На самом деле автобус взорвался в другом месте – на Тависток-сквер, и его сразу отогнали для проведения следственных действий.

Тем июльским утром 2005 года, когда Роланд стоял на площади вместе с сотнями людей, у него в голове роились навязчивые мысли. Во время двухминутного молчания он старался думать о погибших и о непостижимых душах их убийц-смертников, но против своей воли вспоминал о маминой болезни. Он часто думал тогда о болезнях и смерти. Джейн умерла за несколько месяцев до терактов. В последние годы Розалинда медленно увядала, но теперь разрушение ее личности ускорилось. Уже довольно давно мамина речь превратилась в клубок грамматических и смысловых нелепостей. Хотя ее беседа могла быть и необычайно лиричной, сродни невнятным стихотворениям Э. Э. Каммингса. А в последние месяцы она вообще почти перестала говорить. Теперь ее беспокоили перебои в дыхании.

Он стоял за воротами сада на Рассел-сквер, чтобы как можно скорее уйти. Ему надо было ехать в западную часть Лондона, чтобы повидаться там с братом и сестрой. Сьюзен сообщила ему, что у нее появились крайне важные новости об их прошлом. Но это был не телефонный разговор. Сначала они навестят Розалинду, а потом посидят в кафе. Потом Сьюзен надо было забрать внука из школы, поэтому она попросила Роланда не опаздывать.

Генри и Сьюзен встретили его у станции метро «Нортхолт». Оттуда они поехали на машине Генри в дом престарелых, располагавшийся в жилом квартале в трех двухэтажных зданиях, которые стояли вплотную друг к другу. Пока ехали, они отвлекались на разговоры ни о чем, перемежавшиеся долгим молчанием. Смотрительница из дома престарелых провела их в крошечную мамину палату, куда они вошли, заполнив все пространство. Она сидела в кресле с высокой прямой спинкой, за ней виднелась раковина. Ее голова поникла, и подбородок упирался в грудь. Глаза были открыты, но, судя по всему, она не понимала, кто к ней пришел. А посетители устроились перед ней – Сьюзен и Роланд на кровати, а Генри на стуле, который принесла смотрительница. В комнате пахло дезинфекцией. Сьюзен сидела ближе всех к маме. Она взяла маму за руку и весело ее поприветствовала. Роланд и Генри тоже. Никакой реакции. Потом мама замурлыкала и произнесла слово, которое они не разобрали, а потом еще – даже не слово, а гласный звук вроде «а-а». И потом все услышали ее дыхание, частое, прерывистое, свистящее, которое с трудом прорывалось сквозь скопившуюся в гортани слизь. Она свесила голову еще ниже. Они сидели и смотрели на нее, дожидаясь непонятно чего – как будто ждали, что мама сейчас оживет. Что тут скажешь. Им было неловко заговорить друг с другом. Роланд предположил, что больше не увидит ее живой, но эта мысль не подавила его желания встать и выйти. Наоборот.

Он понял, что мама уже неживая, и уже был готов горевать, но не мог этого делать в ее присутствии. Он решил, что первым не встанет. Его удерживало в палате не ощущение значимости момента прощания, но сыновняя учтивость. Он провел многие часы в этой душной комнате. Долгие годы ее жизнь была затяжной опадающей волной некогда бурного прибоя. Отступая, эта волна оставляла после себя лужицы застывших воспоминаний. Большая лужа, вместившая в себя память о полувековом браке с Робертом Бейнсом, отсутствовала. Она испарилась давным-давно, когда мать еще была способна узнавать своих детей, но не внуков и могла вспоминать отдельные отрезки прожитой жизни. Когда Роланд пытался намеками возродить ее память о муже, она воспоминала только Джейка Тейта. Сьюзен повесила на стене фотографию своего отца. Воспоминания Розалинды о первом муже были светлыми. Она рассказывала о нем Роланду задолго до своей болезни. Но не все лужицы памяти относились к далекому прошлому. Она вспоминала о поездке в Кью-гарденз[163] с Роландом пять лет назад. Были живы и ее воспоминания о матери, умершей в 1966 году, о ком она до сих пор сильно беспокоилась. Давненько они с ней не виделись, и надо бы съездить в деревню навестить ее, потому как она уже совсем старенькая и слабенькая. Иногда Розалинда собирала походную сумку с гостинцами и дорожными принадлежностями. Яблоко, пачка печенья, свежее белье, карандаш, будильник. Рядом торчали сложенные листки бумаги – по ее словам, это были билеты на автобус.

Пришла смотрительница, чтобы их отпустить. Сейчас начнется вторая смена обеда, сказала она, и им придется уйти. Значит, сейчас он в последний раз в жизни увидит маму, скрючившуюся за столом рядом с десятком громко переговаривавшихся стариков. Ему казалось невероятным, что она была еще способна есть. Ее голова так и свисала вперед, глаза были широко раскрыты, как и ее рот. Она не мигая уставилась в миску с пюре и не слышала, как дети с ней попрощались. Роланд поцеловал ее в голову, дрожащую и холодную, и снова заметил широкую проплешину на затылке. Ему полегчало, когда они вышли на тенистую улицу, заставленную припаркованными автомобилями. Находясь рядом с братом и сестрой, он почти ничего не чувствовал. Ему надо было побыть одному. Он предположил, что и им того же хотелось, потому что, покуда они шагали к ближайшему кафе, Сьюзен и Генри обсуждали другие дома престарелых, где, как они слышали, царили порядки куда хуже и которые обходились дороже, чем этот.

Кафе располагалось в помещении бывшего магазина поношенных вещей. Двое знакомых Сьюзен пытались «раскрутить его» за скромную арендную плату. Это было печальное заведение, которое тщилось казаться веселым: на столиках, покрытых тонкими скатерками в красную клетку, стояли горшки с геранью, а по стенам были развешаны таблички с истертыми забавными надписями – по-видимому, дар от местного паба. «Не надо безумно хотеть работать здесь, но и это сойдеть». Взгляд Роланда привлек мягкий знак в конце последнего слова, и он даже удивился, что это его поразило. Хозяева заведения просто изо всех сил старались извлечь выгоду из всего, что оказалось под рукой.

У него не было никакого настроения услышать крайне важные новости. Они втиснулись за крошечный столик и заказали по чашке чаю. Есть никому не хотелось. При виде маминого обеда – пюре в пластиковой миске – Роланда чуть не вырвало. Все как будто молча согласились с тем, что Сьюзен не могла огласить свои новости до подачи чая. Ей и Генри было уже под семьдесят. Все обычные признаки возраста в их лицах, в походке, в речи рисовали его будущее лет через десять-двенадцать. Но оба держались молодцом, пытался он себя ободрить. У обоих были несчастливые первые браки, закончившиеся скандальными разводами, о которых потом никогда не вспоминали, и безмятежные вторые союзы, покуда он плелся по жизни в одиночку, растрачивая энергию и не находя цели. По крайней мере, у него была масса друзей и знакомых, в том числе бывших любовниц, которых время от времени можно было зазвать к себе на ужин. Но с годами кое-кто остепенился и зажил спокойной жизнью во втором или третьем браке, и он стал видеться с ними все реже.

Когда им принесли чай в толстых белых кружках, таких горячих, что не дотронуться, Сьюзен достала из сумки коричневый конверт. Она получила письмо от подполковника Эндрю Браднел-Брюса из Армии спасения. Они помогали людям находить родственников, с которыми давно была утрачена связь. Он писал, что некоторое время занимался делом, которое могло бы ее заинтересовать. Он нашел Сьюзен благодаря необычной фамилии ее первого мужа – Чарне. Если ее мать была в девичестве Розалиндой Морли из Эша в графстве Гэмпшир, то ей, вероятно, будет любопытно узнать, что у нее имеется брат. Он был усыновлен вскоре после его рождения в ноябре 1942 года. Его имя – Роберт Уильям Коув, и он хотел бы связаться со своей биологической семьей. Подполковник Браднел-Брюс заверял ее, что если она не захочет связываться с этим человеком, то дело будет закрыто и он больше не будет ей надоедать. Если же она заинтересована, то он с радостью свяжет ее с братом.

Генри и Сьюзен переглянулись. 1942 год, когда они уже были далеко от дома и началась их самостоятельная жизнь. Далеко от матери, далеко друг от друга. В начале сороковых их отец сражался на фронте в пустыне Северной Африки. Так что все было понятно. Судя даже по именам мальчика. Роберт – ну, конечно, а Уильям – так звали отца майора Бейнса и его старшего брата. Сьюзен и Генри вопросительно посмотрели на Роланда. Тот кивнул: это был его родной брат.

В наступившей тишине он неуверенно произнес:

– Ну…

Ну – что «ну»? Первая реакция: какой же я глупец. Все было настолько очевидно, что ему теперь показалось, будто он уже слышал эту новость раньше, но не придал ей значения. Или что он обладал слишком хорошей защитой от старой семейной легенды, чтобы понять только что услышанное. Или же он просто не хотел этого знать. Новость не стала для него шоком – пока что не стала. Скорее, она была обвинением. Когда Розалинда приехала к нему в Клэпхем после похорон отца – он пытался все снова обдумать, покуда все трое сидели, храня гробовое молчание: нет, она не перепутала дату, сказав, что впервые встретила Роберта Бейнса в 1941 году. Их мама просто забыла солгать. Она помнила, что нельзя упоминать о малыше, но чуть не выложила ему правду. Она отослала детей из дома, чтобы «разобраться в своей жизни». Что бы значили эти ее слова? Если бы он отнесся к ним внимательнее, один умный уточняющий вопрос сдернул бы завесу тайны с семейной истории. Ей явно хотелось все ему рассказать. Наверняка были и другие ситуации, когда она могла бы освободить душу от этой тайны. Ведь после смерти майора, когда давние события жизни остались далеко позади, ей было нечего терять. Но его мысли всегда оказывались где-то далеко всякий раз, как он думал о своих родителях. Ему бы проявить чуть больше настойчивости – или ему не хватало любви? – и он смог бы вытянуть из нее этот секрет, да и мама избавилась бы от отягчавшего ей душу бремени, которое она в течение шестидесяти двух лет несла в одиночку. Он с братом и сестрой мог бы ей помочь. Они могли бы узнать реальную историю семьи. А сейчас она сидела совсем рядом, уставившись в свою миску, и ничего не могла им поведать о своем тайном сыне, потому что фактически уже была мертва.

Роланд откинулся на спинку стула, ощутив тяжесть ближайшего будущего. Вопросы, рассказы, требующие нового изложения, незнакомец, которого придется привечать как брата, ну и наконец, получившая полное объяснение вечная мамина печаль и озабоченность. Он увидел, как все эти события разворачиваются перед ним, исчезая и вновь возникая вдалеке, точно тропа, бегущая по холмистой местности. Вот оно, его прошлое, еще более смутное, чем прежде, с размытыми фигурами в тумане. Роберт Бейнс усыновил ребенка жены солдата действующей армии. Розалинда забеременела от мужчины, в то время как ее законный муж сражался за родину на фронте. Позор и тайна, раздоры в семье, сплетни в деревне. Джек погиб в 1944 году в боях за освобождение Европы, позволив Роберту и Розалинде соединиться браком. Содействовал ли сержант Бейнс, пользуясь своим служебным положением, отправке детей Розалинды в Лондон, чтобы они не мешали ему выстраивать отношения с их матерью? Настаивал ли он, чтобы новорожденного мальчика отдали на усыновление – ради спасения своей армейской карьеры? Перед ним же маячила реальная перспектива предстать перед трибуналом. Вместе с Роландом, отправленным в школу-пансион, все четыре ребенка Розалинды подверглись изгнанию, были отправлены на дальние поселения. Прощаясь с каждым из них, Розалинда наверняка горько плакала. Он сам видел, как она уходила и у нее тряслись плечи, после того как родители посадили его в автобус и он отправился в новую школу. Наверное, в тот момент мама думала о трех других своих детях и недоумевала, как же она снова смогла такое допустить.

Сьюзен и Генри никогда не рассказывали о своем детстве, которое пришлось на годы войны. Оно ушло, было забыто. Но теперь оно вернулось. Только теперь им троим, дожившим до старости, пришлось попытаться все осмыслить: и смиренную робость Розалинды, и деспотичность Роберта, и все то, на что они обрекли своих детей. Ссылка, одиночество, печаль, вина. Дети будут стараться все понять, думал Роланд, – и этому не будет конца. Но пока что с этим надо повременить и разобраться с тем, что было ему точно известно. У него был уже брат, а тут появился еще один – родной. Которого надо оградить от давнего обмана и неприятных вопросов. Чем не повод для торжества? Нет, он этого пока не ощущал. А ощущал себя дураком.

Он попросил знакомую Сьюзен принести им три стакана воды. Генри откашлялся и сказал:

– Думаю, я это как бы знал уже тогда, когда мне было восемь. Не о малыше, конечно. Об их романе. А потом я просто об этом забыл. Вычеркнул из памяти. Когда мне разрешали приезжать повидаться с мамой, он всегда был там. Этот человек. Так я мысленно называл твоего отца, Роланд, – этот человек. Он мне однажды сделал подарок, кажется, это был игрушечный трактор. Желтого цвета. Но помню, что я отказался его взять. Наверное, у меня были на то свои причины. Полагаю, из чувства преданности родному отцу.

Сьюзен подхватила:

– А я мало что помню. То есть вообще ничего. У меня просто провал в памяти. Ну и слава богу. – Она передала конверт с письмом Роланду. – Это тебе, разбирайся сам. Я не могу встретиться с ним первой. Это было бы слишком.

– Встретишься с ним и расскажешь, как все прошло, – заметил Генри. – И потом уж мы с ним повидаемся.

В тот же вечер Роланд написал подполковнику Эндрю Браднел-Брюсу, коротко рассказав о себе. И вскоре получил учтивый ответ. Подполковник сообщал, что написал мистеру Коуву и тот непосредственно свяжется с Роландом. Подполковник жил у вокзала Ватерлоо и изъявил желание заскочить к нему. Он приехал два дня спустя и сел на стул у кухонного стола и тотчас напомнил Роланду обоих полицейских, сидевших на этом же стуле, – Дугласа Брауна и Чарльза Моффета. Наверное, потому что, как и те двое, Браднел-Брюс был в форме. Всякий раз сталкиваясь со служителями Господа, Роланд чувствовал себя обязанным обезопасить их от своего неверия, которое было столь глубоким, что его даже атеизм утомлял. С местным викарием, когда встречал его на улице, он всегда держался подчеркнуто дружелюбно. Но подполковник Армии спасения, с его непоколебимой благопристойностью, решил Роланд с первого взгляда, не нуждался ни в какой защите: это был крупный дядька, с мускулистыми плечами и ручищами, разражавшийся громким искренним смехом. Он признался, что в юности занимался любительским пауэрлифтингом. Его многое забавляло – даже собственные реплики. Это его последнее дело, признался Эндрю, потому как он собирался уходить в отставку. Вот почему он и отнесся к нему с особым вниманием. И расхохотался:

– Вам понравится ваш новый братик. Он славный малый.

– У нас в семье все довольно странные.

– За тридцать лет я не встречал никого, кто не был бы странным.

Роланд захохотал следом за подполковником.

Пришло письмо от Роберта Коува. Дружелюбное и по делу. Ему шестьдесят один год, жена Ширли, у них один сын и две внучки. Живут они в Рединге, недалеко от Пангборна, где прошло его детство. Всю жизнь он проработал плотником-монтажником и собирался продолжать работать, пока есть силы. Как он понял, Роланд живет в Лондоне, так почему бы не встретиться где-нибудь на полпути? Он знал местечко недалеко от Датчета, там когда-то был паб, а теперь конференц-центр, который сохранил прежнее название: «Три бочки». Он предложил для встречи день на следующей неделе, семь вечера.

«Будет здорово познакомиться!»

Все последующие дни перед встречей Роланда обуревало то необъяснимое опасение, то приятное предвкушение, смешанное с любопытством и нетерпением. Потом им опять овладевало малоприятное чувство, что на него навалится груда обязательств перед незнакомым ему человеком. Он вовсе не нуждался в том, чтобы сделать свою жизнь интереснее. Ему хотелось просто читать книги и видеться со старыми знакомыми.

Он опоздал. Его подвело расписание поездов, да и «Три бочки» оказались ближе к Виндзору и гораздо дальше от станции, чем пообещал ему веб-сайт. Он долго шагал по пыльной улице Датчета, потом свернул к конференц-центру и двинулся по подъездной дорожке, окаймленной саженцами в пластиковых тубусах. Он подошел к краснокирпичным новостройкам в пасторальном стиле супермаркетов восьмидесятых годов. Пройдя сквозь автоматические сдвижные двери, он оказался в почти пустом просторном баре с высокими потолками. Он замер у входа, желая осмотреться прежде, чем будет замечен.

За столиком с недопитым бокалом красного вина сидел одинокий мужчина – вылитый он, хотя и не его зеркальное отражение, но вариация Роланда, как он мог бы выглядеть, иначе прожив свою жизнь, приняв иные судьбоносные решения. Он словно был ходячей иллюстрацией теории множественных вселенных, не всякому доступным отражением одной из бесчисленно возможных версий Роланда, которые, как можно было вообразить, существовали в параллельных и недостижимых измерениях. Вот тут, например, перед ним сидел Роланд, каким он бы был без очков, с безупречно прямой спиной, какую всегда хотел иметь, и без избыточного жирка вокруг талии. И еще Роланду показалось, что у этого мужчины более умиротворенное выражение лица. Роберт Коув, похоже, почувствовал, что на него смотрят, потому что обернулся, поднялся и стал ждать. За те три-четыре секунды, что Роланд шагал к нему, он ощутил, будто вылетел из будничной реальности и оказался в некоем гиперпространстве и стал парить в пейзаже сновидения, не вполне понимая, кто он такой. Вне произведений художественного вымысла подобные драматические встречи были невообразимы. Но стоило ему подойти вплотную к брату, как измененная реальность рухнула, обратившись в банальную или комичную ситуацию, ибо никакие условности не были способны сгладить шероховатости подобной встречи. Один протянул руку, другой раскрыл объятия. Потом Роланд уже и не мог вспомнить, кто сделал какой импульсивный жест. Братья неуклюже ткнулись друг в друга, отшатнулись и наконец обменялись рукопожатием, одновременно назвав себя по имени. Роланд указал на бокал с вином, Роберт кивнул. Когда он вернулся от бара с двумя бокалами, они чокнулись и снова попытались завести беседу. Несколько минут они говорили о том, какую полезную работу делает Армия спасения, находя потерявших друг друга людей, и какой чудесный человек подполковник. Потом наступила неловкая пауза. Им надо было с чего-то начинать. Роланд предложил, чтобы каждый коротко рассказал о себе, о своей жизни и вообще…

– Хорошая идея. Давай ты первый, Роланд. Покажи мне, как это делается.

Он говорил со слегка грассирующим «р», напомнившим Роланду мамин говор. Гэмпширский акцент, который для его уха звучал характерным говором юго-западных графств. Роланд изложил версию своей жизни в привычной для себя редакции. Он рано бросил школу, потому что ему не терпелось самостоятельно зарабатывать на жизнь. Его брак с писательницей распался через год. Впервые в жизни он назвал себя «тапером в баре». Лоуренса он повысил до уровня «ученого, занимающегося проблемами климата», и в подробностях рассказал о «нашей маме и нашем отце, нашем сводном брате и сводной сестре» и о несчастливом прошлом. Рассказывая о своей жизни, он не стал вдаваться в детали. И в завершение резюмировал: «Так что ты вступаешь, если так можно выразиться, в сильно раздробленную семью. Мы росли не вместе, и ты самый яркий тому пример».

Отправившись к бару, Роберт принес целую бутылку и чистые бокалы. Начнем с того, сказал он, что приемные родители, Чарли и Энн, его любили и хорошо о нем заботились и он никогда не испытывал горечи по поводу своей участи и не нуждался в сочувствии.

– Приятно слышать.

Он не знал, что его усыновили, до тех пор, пока ему об этом, вопреки воле матери, не сообщил отец – ему тогда было четырнадцать. Но он и сам уже кое о чем догадывался, хотя старался выбрасывать эти догадки из головы: в школе его дразнили тем, что у него не «настоящие родители». Но слухи продолжали распространяться. В подростковом возрасте он постепенно узнал, как все произошло. В декабре 1942 года Энн наткнулась на объявление в местной газете. И с этими словами Роберт достал из кармана и передал ему фотокопию газетной страницы. Объявление было коротенькое. В помещенном выше объявлении говорилось: «Создаваемому джазовому оркестру требуются скрипач, саксофонист, кларнетист и трубач. Заработок после каждого выступления гарантируется». Ниже: «Мы покупаем за наличные подержанную мебель в приличном состоянии». А между этими объявлениями втиснулось это: «Требуется дом для месячного мальчика с отказом от родительских прав – писать в п/я 173, Меркюри, Рединг». «С отказом от родительских прав» – это, конечно, была формулировка майора. А мог бы просто написать «без каких-либо условий». Роланд невольно пробежался взглядом по другим объявлениям на странице: война сильно выкосила рынок труда. Везде требовались либо «мальчики семнадцати лет» либо «джентльмены с опытом» для замены ушедших на фронт работников.

Он вернул фотокопию. Как он сейчас выяснил, мама со своим новорожденным ребенком и своей младшей сестрой Джой уехала поездом из Олдершота в Рединг. Тот поезд, как оно часто случалось в годы войны, опоздал. Сестры ждали, пока все пассажиры не разойдутся. У них с собой, как запомнила Энн Коув, была коричневая сумка с младенческой одеждой. Роберта передали Коувам с рук на руки у турникета при выходе с перрона. Энн потом многие годы не могла забыть, как Джой отвернулась, потому что была не в силах смотреть, как старшая сестра передавала чужим людям новорожденного. Розалинда была подавлена и сказала всего пару слов.

Через месяц после знакомства Роланд и Роберт поехали навестить свою тетю Джой в Тангэм, деревушку неподалеку от Эша. Эта была, само собой разумеется, весьма необычная встреча, и Роланд в основном держался в стороне и больше слушал. Год назад у Джой умер муж, она была уже довольно дряхлой, но сохранила отличную память. После первых возгласов и объятий все сели пить чай с ореховым пирогом, и она рассказала о себе. Ее сестра уходила на работу, а она весь день присматривала за маленьким Робертом и сильно к нему привязалась.

– Ты был такой миленький малыш! – сказала она, похлопав Роберта по колену.

В поезде до Рединга она уговаривала сестру передумать. Еще ведь было не поздно. Они могли бы улизнуть от встречавшей их пары на станции, сесть в первый же обратный поезд и вернуться домой с ребенком.

– Но она не хотела. Розалинда все повторяла тихим голосом: «Я должна это сделать. Я должна это сделать». Никогда не забуду, как, говоря эти слова, она прятала от меня глаза.

Даже когда до Олдершота оставалось всего ничего, обе сестры все еще сильно переживали и Джой не уставала убеждать Розалинду, что еще можно вернуться, объяснить Коувам, что она передумала, и забрать у них маленького Роберта. Розалинда только плакала, качала головой и ничего не отвечала. Выйдя на платформу в Олдершоте, она заставила сестру поклясться никогда никому не говорить, что они совершили. И Джой хранила обет молчания. Она даже мужу за все сорок восемь лет их брака не рассказала. Она впервые вспомнила то ужасное утро только сейчас, когда Роберт сидел рядом с ней на диване. Он тронул ее за плечо, и она расплакалась.

Когда братья опять встретились в «Трех бочках», Роберт продолжил свой рассказ. У него было самое обычное, с шалостями и приключениями, детство. Денег в семье вечно не хватало, но родители были к нему добры, и он был счастлив. В школе он был старостой класса, но с радостью бросил учебу за несколько месяцев до своего шестнадцатилетия. Школьные порядки, признался он, досаждали ему даже больше, чем Роланду. Он устроился на завод, где стал самым молодым рабочим на сборочном конвейере. По какому-то давнишнему дикому обычаю женщины-работницы стали трогать его в разных местах, а потом раздели догола и обрядили в дурацкий детский комбинезон, который был ему страшно велик. Ему все это не понравилось, и он сбежал. Но они бросились за ним по лестнице, промчались по цеху и выбежали на улицу. Он еле от них спасся. И больше туда не вернулся. В конце концов он на долгие пять лет стал подмастерьем плотника-монтажника. За всю жизнь он работал, кажется, на всех стройплощадках графства и сегодня частенько проезжал мимо домов, построенных в том числе и его руками, которые настилали полы и возводили кровли. Его специальностью стала установка уникальных лестниц по индивидуальным проектам. В середине шестидесятых он женился на Ширли, обретя с ней семейное счастье. Их сын, невестка и внучки были смыслом их жизни. Другой страстью Роберта была местная футбольная команда «Рединг». Он ходил на все их игры, домашние и на выезде.

Покуда Роберт рассказывал, Роланд наблюдал за его лицом и вспоминал свою трудовую молодость на стройплощадках в конце шестидесятых и в семидесятые. Сроки вечно поджимали, обеспечение рабочей силой и стройматериалами хромало, взаимоисключающие задания – все это создавало нервозность и хаос, а нередко превращало эти стройплощадки в арену нешуточных конфликтов. Профсоюзов тогда не было, техникой безопасности никто не был озабочен, бытовых условий для работяг никаких, то и дело между ними вспыхивали драки. Время «сдельщины». Пожилые рабочие, насколько он помнил, после многолетних изнурительных пререканий с работодателями относились ко всему с каким-то упрямым равнодушием. Ему показалось, что такое же отношение ощущалось и в его брате. Его было непросто втянуть в спор, догадался Роланд, но уж если он начинал спорить, то непримиримо стоял на своем. У него, как только сейчас он заметил, было более широкое лицо, более открытое и добродушное. Их руки, державшие бокалы с вином, свидетельствовали, насколько разными у обоих были судьбы. Роберту были ни к чему гибкие белые пальцы пианиста. На них виднелись старые шрамы и мозоли. Если судить по его рассказу, его жизнь была более ровной, более цельной – один долгий брак, дом в районе, где многие жилища были построены при его участии, местная футбольная команда, которой он оставался верен при любой погоде, в любое время года, а главное – симпатичные внучки, чью фотографию Роланд теперь разглядывал. В этой жизни не было ни наркотических «трипов» на берегу реки Биг-Сур, которые помогли бы Роберту отвлечься от обыденных амбиций, ни воспитания ребенка в одиночку, ни шараханий из стороны в сторону в поисках карьеры, ни шлейфа любовных связей, ни политических разочарований и пессимизма. Но жизнь у Роберта была непростой. Ранняя смерть матери, удручающее незнание своих корней, удел мальчика для битья в период профессионального обучения и тяжкий труд. Большинство своих проблем Роланд создал себе сам, это были прямо-таки подарки судьбы! Но согласился ли бы он поменяться местами с Робертом? Нет. А Роберт согласился бы? Нет.

– После смерти матери, мне тогда исполнился двадцать один год, я решил найти своих биологических родителей. Я довольно-таки далеко продвинулся в поисках, но, когда выяснил подробности своего появления на свет, сдался. Навалились другие дела. И я подумал: ну ладно, если мои кровные родители не пожелали узнать, как я живу, они, наверное, просто не хотят обо мне слышать. И я забросил это занятие – более чем на сорок лет.

Роланду почудилось, что он узнал интонацию, модуляцию голоса, возможно, даже склонность к методичности майора, призрака другого Роберта, проявившегося в этом. Брат захватил свое свидетельство о рождении и достал его. Родился 14 ноября 1942 года. Где? В каком-то частном доме в Фарнхеме. Не в большом военном госпитале в Олдершоте. Логично. Чуть правее в документе фигурировала правда: мать Розалинда Тейт, бывшая Морли, проживающая по адресу Смитс-коттеджез, 2, в Эше. Но ниже была ложь: отцом значился Джек Тейт, проживающий по тому же адресу. Несколько дней тому назад Генри отправил Роланду кое-какие документы: учетно-послужную карточку Джека Тейта, его армейскую расчетную книжку. Он служил в первом батальоне Королевского гемпширского полка. Он воевал на фронте в ливийской пустыне в 1940 году, потом в феврале 1941 года был переброшен на Мальту. И оставался там во время долгой осады, затем принимал участие в высадке на Сицилии в июле 1943 года, а потом воевал в Италии. Домой в увольнительную скромного пехотинца не отпускали. И у него не было шанса зачать в Англии ребенка, который родился в ноябре 1942 года. Батальон Джека вернулся с фронта только в ноябре 1943 года, когда начались учения перед будущей высадкой в Нормандии. Он высадился на «золотом пляже» 6 июня. Получил пулю в живот в октябре близ Неймегена и умер в Англии 6 ноября.

Роланд рассматривал свидетельство о рождении своего брата Роберта – квадратик с ложной информацией, словно бумага могла раствориться и выявить давнюю страсть и печаль Розалинды, родившей ребенка, которого она спустя полтора месяца на зимней железнодорожной платформе отдала на попечение двум незнакомым людям, которых ей не суждено было больше увидеть, и ее горестное возвращение на поезде, уже с пустыми руками, в одиночестве, когда только сестра сидела рядом, возможно обняв ее за плечи, утром, определившим всю ее дальнейшую жизнь. «Я должна это сделать». А если взглянуть на это ее глазами, сквозь призму событий военного времени. Оставить ребенка – но это бы вызвало ярость мужа, вернувшегося с фронта, негодование соседей небольшой деревушки, а своего ребенка она бы обрекла всю жизнь носить позорную печать незаконного рождения – и быть объектом злобного общественного порицания, на что постепенно стали обращать мало внимания в годы взросления Роланда и Роберта. И она тем самым пошла бы наперекор воле мужчины, которого любила и боялась. Если бы этот ребенок не был вычеркнут из их жизни, военной карьере сержанта Бейнса пришел бы конец.

Наконец Роланд произнес:

– Тебе бы надо навестить нашу мать. Ей недолго осталось.

Могли ли они любить или ненавидеть друг друга, как это бывает у братьев? Слишком поздно. Но его связь с этим незнакомцем – теперь Роланд это отчетливо чувствовал – была полной, неотвратимой. Они хоть и проговаривали некоторые слова со смущением, но в их устах эти слова звучали нефальшиво. Наша мать, наш отец.

Роланд достал из кармана фотографию, которую специально принес, чтобы показать Роберту. Он выложил ее на стол, и оба стали на нее смотреть. Это был студийный фотопортрет матери, справа стояла Сьюзен, слева – Генри. Все трое были одеты в выходную одежду. На вид Сьюзен здесь было пятнадцать месяцев. Генри года четыре. То есть фотография была сделана примерно в 1940 году. Без сомнения, ее сделали для Джека, чтобы он носил ее с собой на фронте. Генри положил руку матери на плечо. Сьюзен стояла на каком-то возвышении, не попавшем в кадр, поэтому ее личико оказалось вровень с маминым лицом. Братья смотрели на Розалинду. На ней была блузка с открытым воротом, виднелась цепочка с кулоном. Ее густые черные волосы рассыпались по плечам, на лице ни следа макияжа, спокойный, прямой взгляд, легкая улыбка, вполне умиротворенный вид. Это была молодая, очень красивая, уверенная в себе женщина.

– А я ее совсем не знал, – сказал Роберт.

Роланд кивнул. Он подумал – но не произнес это вслух, – что и он тоже ее совсем не знал. Мама, которую он знал, была робкая, нерешительная, покорная, всегда с виноватым выражением на лице. Но теперь он понял эту извечно окутывавшую ее печаль, как и причину ее скорби. Эта молодая женщина с фотографии исчезла на станции Рединг в 1942 году.

* * *

Деменция Розалинды развивалась отнюдь не прямиком до финальной точки. Ее тело не сдавалось, и оно еще несколько месяцев упрямо возвращало ее сознание обратно в реальный мир. И Роланд увидел маму, уставившуюся в миску с пюре, не в последний раз. Она тогда еще не умерла. Спустя неделю мама сидела на краю кровати, и хотя не узнала его и называла его «тетушкой», как обращалась к каждому своему посетителю весь последний год, она изъяснялась целыми предложениями, пускай и бессмысленными, но обладавшими некоей поэтичностью. Вот и сейчас, после того как Роланд ее обнял, она произнесла:

– Рассвет тебя освещает.

– Так и есть, – отозвался он и, вынув из кармана записную книжку, записал эти три слова. В тот раз он услышал от нее еще несколько таких же удачных выражений. Мама произнесла их экспромтом в ходе их бессвязной беседы, продолжавшейся час. Они словно общались как ни в чем не бывало. Он рассказал ей просто так, на всякий случай, о работе Лоуренса в Германии, как вдруг она произнесла:

– Любовь следует за тобой по пятам.

А когда он уходил, она произнесла нечто вроде благословения. Эти слова его поразили. Он обернулся и попросил их повторить. Но она уже глядела в окно, забыв, что говорила минуту назад. Она также забыла о его присутствии в палате и снова его поприветствовала. Он знал, что она чуточку религиозна, но никогда раньше не слышал, чтобы она говорила о Боге. Или о любви. Вечером он напечатал ее фразу, не изменив ни слова, только разделив надвое последнюю строку. А когда пришло время, разместил ее стихотворение на последней странице буклета для погребальной службы в день ее похорон в церкви Святого Петра в Эше:

Рассвет тебя освещает,

Любовь следует за тобой по пятам.

Наши сердца радуются.

Бог во всей Его славе

Проявляет заботу о тебе.

Он приехал вместе с Лоуренсом. Они прошли мимо катафалка с гробом Розалинды, припаркованного в переулке рядом с кладбищем. Войдя в церковь, Роланд увидел родственников, кому-то было уже за девяносто, а кому-то не было и года от роду. Его сестра и оба брата, причем Роберт был с Ширли, уже сидели в первом ряду. Похоронная команда внесла гроб с покойницей и установила на козлах. Викаресса обратилась к собравшимся. Он невольно смотрел на гроб с Розалиндой в полумраке. Но ее там не было, как не было нигде, и он снова поймал себя на осознании простейшей и всегда пугающей особенности смерти – отсутствии. Орган исполнял знакомую мелодию вступления к погребальной службе. С той самой поры, как на четвертом году обучения в «Бернерс-холле» в нем проявилась строптивость характера, он не мог заставить себя петь церковные гимны. Несмотря на всю их мелодичность и на ритмичность строк, его всегда смущала их откровенная или ребяческая лживость. Но от него и не требовалось верить, надо было просто присоединиться к присутствующим, почувствовать свою сопричастность сообществу. Все затянули любимый гимн Розалинды «Все яркие и красивые вещи мира». Для детского ума милая песня, но как может взрослый произносить всю эту ахинею про сотворение мира? Не желая никого оскорбить, он встал, как всегда, держа перед собой открытый на нужной странице сборник гимнов. Те же чувства у него вызвал «Паломник». Гоблин, да и только! Сатанинское отродье! Во время исполнения этого гимна он покосился на брата, новообретенного брата. Роберт стоял навытяжку, не держа перед собой сборник гимнов и не шевеля губами.

Когда приглушенное нестройное пение стихло, Роланд поднялся на кафедру сказать поминальную речь. Генри, самый старший ее ребенок, не хотел выступать, Сьюзен тоже. На Роланда были устремлены взоры людей, имевших довольно смутное представление об усопшей. И он не знал, много ли им известно об их семейной истории. Говоря без подготовки, он напомнил аудитории, что Розалинда родилась в 1915 году. Трудно представить себе, продолжал он, другой исторический период, когда в течение девяноста лет жизни одного человека могло бы произойти так много перемен, которые она застала. Когда Розалинда появилась на свет, до русской революции оставалось всего два года, Первая мировая война только-только началась и ужасы этой мясорубки еще предстояло пережить. Изобретения, преобразившие двадцатый век – радио, автомобиль, телефон, аэроплан, – еще не вошли в быт жителей Эша. А телевизоры, компьютеры, интернет, которые появились много десятилетий спустя, и вообразить себе было невозможно. Как и Вторую мировую войну, ставшую еще более страшной мясорубкой. Она оказала формирующее влияние на жизнь Розалинды и жизнь всех ее родных и знакомых. В 1915 году Эш все еще принадлежал к старому миру гужевых повозок, миру иерархичному, сельскохозяйственному, тесно спаянному. Для рабочей семьи визит к врачу был сопряжен с непомерными финансовыми издержками. Розалинда в три года носила на ногах ортопедические скобы, чтобы исправить дефекты костей из-за недоедания. К концу ее жизни космический корабль достиг Марса, мы стали изучать неизвестные факторы глобального потепления и задумались, сможет ли искусственный интеллект когда-нибудь заменить человеческую жизнь.

Еще он собирался добавить пару слов о нескольких тысячах ядерных боеголовок, что находились на постоянном дежурстве. Но стоявшая позади него викаресса многозначительно откашлялась. Его пессимизм был сейчас неуместен. Он перешел к корректной форме поминовения усопшей и заговорил о ее преданности семье, о ее кулинарных способностях, о ее любви к садоводству и вязанию и о том, как заботливо она ухаживала за своим мужем Робертом, страдавшим эмфиземой. Он не упомянул ни о ребенке, которого она отдала на усыновление, ни о недавнем прибавлении в ее семье. Генри и Сьюзен все еще не могли с этим смириться. Нет, они ничего не имели против Роберта, уверяли они, но просто не хотели, чтобы мамины тайны и позор омрачили ее «проводы», как выразилась Сьюзен. В завершение речи Роланд вспомнил, как их мать однажды сказала жене Генри Мелиссе, «пользуясь своим авторитетом свекрови», что путешествие на небеса длится три дня.

А это значит, что она достигнет пункта назначения около половины шестого вечера двадцать девятого декабря. И, уверен, мы все надеемся, что она будет там размещена с комфортом.

Он вернулся на свое место, чувствуя, что сфальшивил. Он сумел сказануть такое под конец, пусть даже в шутку, но не смог спеть безобидный гимн.

* * *

Дафна несколько раз говорила ему, тридцатилетнему и сорокалетнему, что он сексуально «неуемный», или «тревожный», или «несчастный». Но это было как бы наблюдение со стороны. Об этом же она судила уже со знанием дела, когда они жили на два дома, в середине девяностых. Она снова повторила это на финальном этапе их совместной жизни, незадолго до того, как Питер приплелся к ней обратно из Борнмута и в их слишком уж сложных отношениях была поставлена точка. Но в любом случае эти слова никогда не звучали у нее как укор. Дафна на такое была не способна. Это было скорее наблюдение, омраченное печалью – за него, не за себя. У нее и без него забот было выше крыши, и она не принимала близко к сердцу ни его самого, ни его проблемы. Но теперь, спустя пять лет, осенью 2010 года, когда эпоха лейбористов осталась в прошлом и страна приготовилась расплачиваться за алчность и глупости финансовых воротил, муж бросил Дафну во второй раз. Питер удивил всех вспыхнувшей у него безоглядной преданностью богатой женщине старше него. Поговаривали, что она разделяла его смехотворную политическую мономанию. Он продал свою долю в электрической компании голландскому инвестиционному фонду. Газете «Файнэншл таймс» удалось разузнать вырученную им сумму: 35 миллионов фунтов. Он и Гермиона совместными усилиями намеревались оказать финансовую поддержку мечте политических фанатиков и вырвать Великобританию из уз Европейского союза.

Роланду исполнилось шестьдесят два. Возраст утихомирил его неуемность. Дети Дафны и его сын покинули семейные гнезда. Она знала его очень хорошо, лучше, чем кто-либо. Ему казалось, после долгих раздумий, что стоит рискнуть и предложить ей – наконец – выйти за него. К его удивлению, она ответила «да», не раздумывая. Как-то вечером они сидели у нее дома на Ллойд-сквер, сбросив обувь, перед пылающим камином, впервые в этом сезоне. После незамедлительного согласия Дафны ее просторная комната показалась ему еще просторнее. Стены, двери и потолочные балки как будто озарились сиянием. Все помещение засияло. Они с чувством поцеловались, и она пошла на кухню за бутылкой шампанского. Вот как надо прокладывать путь к успеху в жизни, подумал Роланд. Сделай выбор и действуй! Вот удачное упражнение. Очень жаль, что он так поздно овладел этим трюком. Лучшие решения приходят не после долгих рациональных расчетов, а скорее внезапно, когда ты в хорошем настроении. Правда, так же иногда приходят и худшие решения. Но сейчас был не тот случай. Она наполнила бокалы, и они выпили за свое будущее. Дафне было шестьдесят один. В уже долгих традициях современной старости оба были не слишком сильны. Они ворошили горящие поленья в камине и, словно дети, увлеченно строили планы. Питер отдаст ей свою половину дома в знак их мирного расставания. После того как дом очистят от вещей Питера, Роланд сможет сюда въехать и передать Лоуренсу права собственности на дом в Клэпхеме. Но только после давно запоздалого капитального ремонта. Дафна знала надежных людей, кому можно было это поручить. Она собиралась проработать в своей жилищной ассоциации еще лет пять. А потом они отправятся путешествовать. Он хотел побывать в Бутане, она – в Патагонии. Идеальный контраст. Роланд почти каждый день будет ходить пешком до станции метро «Энджел» и ездить в Мейфэр играть на рояле в отеле. Она бы приезжала к нему туда, заказывала бы стаканчик, а может быть, даже и музыку. По ее словам, ей бы хотелось, чтобы он сыграл для нее «Доктора джаз». Он хорошо знал эту пьесу Джелли Ролл Мортона. Его менеджеру, бывшей скрипачке, Мэри Килли это бы не понравилось. Но он бы сыграл. В гостиной Дафны его старенькое пианино стояло бы позади у стены, под портретом Пауля Роша работы Дункана Гранта, его любовника.

Так они продолжали оживленно строить планы, пока в комнате вдруг не повисло напряженное молчание. Роланд поспешно встал с исцарапанного кошкой кожаного дивана и замер в ожидании, когда пройдет приступ головокружения. Потом он снова разжег камин, сел и переглянулся с будущей женой. У нее по-прежнему были длинные волосы, светлые, вероятно, подумал он, крашеные. В свои годы она оставалась высокой и сильной, и он легко представил себе, какой она была раньше – матерью троих маленьких детей, женщиной, которая поддерживала его в первые несколько месяцев и лет после ухода Алисы. С неотвратимостью в возникшую паузу вторглось далекое прошлое. Его было чересчур много. И Роланд, не задумываясь – еще одно хорошее решение, – произнес:

– В моей жизни есть кое-что, о чем я никогда не рассказывал.

И, проговорив эти слова, он вдруг подумал, не рассказала ли ей об этом давным-давно Алиса.

Но Дафна взглянула на него с живым интересом. Он был уверен: она бы ему сказала, если бы знала. И он принялся рассказывать ей всю историю с самого начала, о своих первых уроках игры на фортепьяно, когда ему было одиннадцать лет, о коттедже Мириам Корнелл, о внезапном конце их романа дождливым вечером, о визитах полицейского, когда Лоуренс был младенцем, о приходе другого полицейского восемь лет назад, о поездке в Бэлхем и о том, почему он играл «Около полуночи», об их расставании на пороге и как она сказала, что готова признать себя виновной.

Когда он закончил свой рассказ, она помолчала, переваривая услышанное. А после долгой паузы тихо спросила:

– И что ты сделал?

– У меня до этого никогда не было такой власти над другим человеком, и я бы не хотел ее иметь в будущем. Целый месяц я ничего не предпринимал. Мне хотелось быть уверенным, что, когда бы я ни думал об этом, я бы чувствовал то же самое. Так оно и случилось. И ничего не изменилось. Мои чувства оставались точно такими же, как в тот день, когда я шел прочь от ее дома. Но после того, как я ее увидел, все прояснилось. Я не мог отправить ее в тюрьму. Может быть, она того и заслуживала, формально или по существу, по моральным соображениям или по каким-то еще. Но желание добиться отмщения или справедливости умерло во мне после нашей последней встречи.

– У тебя еще оставались к ней какие-то чувства?

– Нет. Все это перестало иметь для меня значение. Наступило полное безразличие. И я не мог отделаться от мысли о своей роли во всем этом. О своем соучастии.

– В четырнадцать лет?

– Возбудить против нее дело с беспристрастной позиции… слишком хладнокровно. Это уже была другая женщина. Да и я уже был не тот мальчишка. – Он помолчал. – Я говорю не слишком убедительно. Даже для самого себя.

– Ей было за что ответить.

– Думаю, она это понимала.

– А что бы ты испытывал, случись такое с Лоуренсом?

Роланд задумался.

– Полагаю, ярость. Ты права.

– Что ж… – Дафна потянулась и стала разглядывать потолок. – Тогда назови это всепрощением.

– Да… Добродетелью. Но это совсем не то, что я тогда испытывал или испытываю сейчас. Это было больше, чем всепрощение. Дело было вовсе не в желании добиться справедливости, или как они там говорили. Проехали и забыли. Мне просто уже было наплевать – и на нее, и на то, как бы могла сложиться моя жизнь. Все прошло, и мне было все равно. Ну как бы я мог отправить ее за решетку, даже на неделю?

– И ты ей написал.

– Полиция не знала ее имени, и я не собирался наводить их на след. Я позвонил и сказал ей о своем решении. Она начала что-то говорить. Думаю, она хотела меня поблагодарить, но я повесил трубку.

Поленья для камина кончились. Они вместе пошли с пустой корзиной в кладовку рядом с кухней, где хранился запас дров. Когда огонь снова разгорелся и они сели перед камином, Дафна заговорила:

– И все эти годы ты никому ничего не рассказывал?

– Один раз я рассказал Алисе.

– И?

– Я очень хорошо помню, как это было. Мы гостили у ее родителей. Было много снега. Она мне сказала: «Из-за этой женщины у тебя переклинило мозги».

– Она была права. Но «переклинило» значит навсегда. Как же ты можешь говорить, что все прошло и не имеет никакого значения и тебе наплевать?

На это у него не нашлось ответа, но потом они, конечно, еще вернутся к этой теме. С этого и начался их брак.

Одно событие во время его выступления на следующий день показалось ему неразрывно связанным с их разговором накануне вечером. У него было такое впечатление, что, сделав предложение старой подруге, он сразу всколыхнул массу бессвязных фрагментов своего прошлого и заставил их вновь явиться из небытия и обрести осязаемую форму. Сегодня он выступал и до, и после ужина. Считалось, что в Лондоне не бывает туристических сезонов. В популярной мировой столице туристический сезон продолжался круглый год. Каждый год сюда приезжало все больше русских, китайцев, индусов, как и неизменных арабов из стран Залива и американцев. Даже десятки тысяч французов считали Лондон привлекательнее Парижа. Отель был всегда забит до отказа, хотя среди его гостей, по обыкновению, отсутствовала молодежь. Его ценили не столько за традиционность и староанглийский дух, сколько за скучную тишину. Тут никогда ничего не происходило – это гарантировали всем посетителям. Среди которых было много постоянных. Консьерж имел неплохие связи в театрально-концертном мире, и у него всегда имелись билеты на популярные шоу. Вполне приличный ресторан обслуживал только постояльцев отеля – и им не приходилось рыскать по всему городу в поисках новомодных шеф-поваров. Отель был дорогой, но его игнорировали шумные поп- и кинозвезды и биржевые брокеры и прочие представители лондонского бомонда. После ужина лаунж-бар заполнялся народом, и с годами у постоянных гостей сформировалась негласная привычка – выпестованная музыкальным вкусом Мэри Килли – приходить сюда слушать Роланда, исполнявшего всем понятную и приятную уху музыку. Иногда он выходил из-за рояля на подиуме и внимал робким аплодисментам. Мэри просила его отвечать зрителям жестом признательности – легкого поклона будет достаточно. Он повиновался. Руководство относилось теперь к нему как к ценному активу, чуть лучше, чем к официантам. Ему дозволялось приходить на работу через главный вход. Ему также разрешали – и, более того, даже вменяли – заказывать напитки у барной стойки до или после выступлений. А если он пообщается с гостями – тем лучше. Но он старательно этого избегал.

В тот вечер он пришел в лаунж-бар с легким похмельем после вчерашнего. Они с Дафной легли часа в четыре утра и занялись любовью перед сном. Завтракали они порознь. Дафна торопилась на ранний прием к врачу, а Роланд постарался поспать подольше. Но после получасовых попыток уснуть он сдался, сварил себе кофе и с кружкой отправился бродить по ее дому, где царил идеальный порядок, представляя себе, что он здесь уже жил. Под лестницей была крошечная каморка, которой, по ее словам, он мог бы пользоваться как кабинетом. Он в нее заглянул. Там все было заставлено чемоданами и детской мебелью, еще были два стула с высокими спинками, лежанка, крошечные письменные столы в ожидании следующего поколения малышей. Старшая дочка Дафны Грета была беременна. Все утро он, похоже, был избавлен от привычных раздумий о времени и своей быстро уходящей жизни. Он же готовился к новому старту! Он возродится. Он станет новорожденным! Роланд позвонил Лоуренсу, чтобы сообщить новость, хотя в глубине души понимал, что просто хочет получить одобрение сына. Ответ был прост: «Да, тысячу раз да!»

И теперь в баре, идя к роялю, чтобы исполнить первую серию пьес, и раскланиваясь на три стороны в ответ на жидкие хлопки, он заметил за столиком слева от него четырех человек. Пара примерно его возраста и две девушки. Все пили пиво и выглядели не совсем уместно среди здешней публики. У всех четверых был тот особенный вид и тот пристальный взгляд, который, как считается, присущ людям с высшим образованием. По своим личным причинам он в эту ерунду не верил. Его способность к распознаванию лиц с годами притупилась, но через пару секунд он уже понял, кто они такие, и его охватило вместе с ощущением радости давно позабытое чувство вины. Его пальцы уже лежали на клавиатуре, и он был готов к работе. Сегодня в зале, сказала ему Мэри, было больше обычного гостей из Штатов. Поэтому ему следовало начать выступление с песни «Соловей пел на Беркли-сквер»[164], которая для определенного типа американцев в Лондоне была как бы вторым национальным гимном.

Исполняя свое коронное попурри из мюзиклов, он мельком взглянул на четверку за столиком слева. Они внимательно смотрели на него и, когда он встретил их взгляд, нервно заулыбались. Он махнул им рукой в знак приветствия. Перейдя к церемонному рэгтайму Скотта Джоплина, он вообразил, как Дафна, ставшая его женой, сидит одна за тем столиком, а он играет для нее «Доктора джаз», энергично дубася пальцами по клавишам. Это, несомненно, случится, и, думая об этом, он испытывал радостное предвкушение. А сейчас он наигрывал сентиментальную вещицу. «Всегда». Он опять мельком взглянул на четверку за столиком. Официантка расставляла перед ними четыре новых стакана пива. Ему в голову пришла идея послать им какое-нибудь сообщение, привет. Через несколько минут у него будет перерыв. Он решил напоследок сыграть пьесу, которую он здесь не ни разу не исполнял – и вообще нигде и никогда. Он ее хорошо знал, там были простые аккорды, и когда он заиграл, то сразу сумел воспроизвести ее ритм, слегка качающийся, как волнение на море, и ощутил, что его правая рука, сама собой, исполнила вступление и смогла скопировать нежные гитарные ноты, которые усилили припев. «Не могу оторваться от твоих светло-голубых глаз…»

Закончив играть, он взглянул на столик и увидел, что женщина плакала. Сидевший с ней мужчина встал и пошел к нему, две девушки улыбались. Одна обняла мать за плечи. По залу покатился гул разговоров за столиками, и гости с интересом наблюдали, как Роланд сошел с подиума и сердечно обнялся с Флорианом, а потом и с Рут. К ним присоединились Ханна и Шарлотта, и все стали сжимать друг друга в нежных объятиях. Ну что ж, ему же советовали пообщаться с гостями.

Оторвавшись от него, Рут засмеялась:

– Jetzt weinst du auch!

«Теперь и ты тоже плачешь!»

– Я просто стараюсь быть вежливым.

Они сделали несколько шагов к их столику. С одной стороны была Ханна, с другой – Шарлотта, девчонки, которые когда-то доверяли ему свои сокровенные секреты и учили его немецкому языку, сидя на черной пластиковой кушетке. Официант ставил на столик пятый стакан пива.

До конца перерыва у них было двадцать минут. Рассказы посыпались как из рога изобилия, иногда четверо немцев говорили одновременно.

– Как вы нашли меня здесь?

Когда Флориана и Рут арестовали и в квартире прошел обыск, их адресные книжки были конфискованы. Но, узнав, что им предстоит поездка в Лондон, Ханна нашла Мирей на французском сайте «бывших друзей», и та рассказала, что Роланд играл на рояле в этом баре. Ханна училась по обмену на биологическом факультете в Манчестерском университете, Шарлотта работала в книжном магазине в Бристоле, чтобы подтянуть свой английский, Рут преподавала в старших классах средней школы, Флориан работал врачом, и все семейство в 1990 году переехало в Дуйсбург. Оба родителя выглядели сейчас старше своих лет, вокруг глаз у них змеились морщины, и Роланд отметил некую подавленность в их манере себя вести и говорить. Оба набрали вес. Он сообщил им, что вчера вечером сделал предложение своей лучшей подруге. И, повинуясь внезапному импульсу, позвонил Дафне. Ее голос звучал словно издалека. Она сказала, что как раз заканчивала работать и через час подъедет к ним. А пока что всем шампанского!

Хайзе никогда не видели Лоуренса, но слышали о нем и стали расспрашивать Роланда о сыне. Сейчас он был студентом-старшекурсником с неполной академической нагрузкой и собирался защищаться по математике в Свободном Берлинском университете. До этого он по вечерам работал официантом, а днем был внештатным сотрудником Потсдамского института изучения климата. А сегодня утром он сообщил отцу, что он «вроде бы влюблен» в девушку-океанографа по имени Ингрид.

Роланд завершил энергичную вторую часть своей программы мелодиями Курта Вайля: «Мэкки-нож» и «Балладой о легкой жизни». Отыграв вторую пьесу, он поклонился зрителям, одарившим его нестройными аплодисментами, чуть более громкими, чем обычно. Кое на кого из зрителей драматизм встречи с друзьями произвел большее впечатление, чем его игра. По залу тотчас распространилось известие о его скорой свадьбе. На столике появилось ведерко со льдом и пять бокалов с поздравительной запиской от вечернего менеджера.

После тостов Хайзе рассказали свою историю. Нет, сказали они, отвечая на вопрос Роланда, проблемы им создали отнюдь не пластинки и книги, которые он им привозил. Шведт был мрачным захолустным городишком, и время было мрачное. Рут работала уборщицей в больнице, Флориан – на целлюлозном заводе, а потом, уже чуть лучше, на обувной фабрике. Система давила на них, и, хуже того, соседи вели себя враждебно. Но самое ужасное, что у них отобрали детей. И вдруг спустя два месяца их вернули. То есть семью все же не разлучили, но жизнь была сломана. Сестры кивали, слушая рассказ матери. И вот в последние полтора года у них затеплилась надежда. До них доходили сведения, что люди целыми семьями бежали в Австрию через Венгрию и русские ничего не предпринимали по этому поводу. И потом, конечно, они узнали о падении Стены. Бегство из Шведта на запад в марте 1990 года было сопряжено с величайшими трудностями. Они в последний раз встретились с матерью Рут в Берлине. Власти не выпускали ее к ним. Но Рут и Флориану удалось все-таки вытащить ее на запад и поместить в больницу в Дуйсбурге, где она и умерла в девяносто втором.

А потом в их судьбе наступил чудесный перелом, когда Флориан в возрасте сорока одного года получил грант на обучение в медицинском колледже. Очень трудно было содержать семью на жалкую зарплату Рут, работавшую младшим ассистентом преподавателя в школе для трудных детей. Ситуация усложнилась, заметил Флориан, когда у девчонок наступил переходный возраст и они превратились в неуправляемых подростков-дьяволят. Тут Ханна и Шарлотта громко запротестовали.

– Хорошо. А как еще назвать ситуацию, когда возникает опасность забеременеть в пятнадцать лет, полиция постоянно жалуется, что девочки разрисовывают стены домов граффити, а они употребляют алкоголь и наркотики, красят волосы в зеленый цвет, слушают громкую музыку на улице, возвращаются домой в два часа ночи и мочатся в общественных местах…

Чем длиннее становился список их преступлений, тем громче хохотали сестры. Они даже обхватили друг дружку.

– Мы присели за кустами!

– Wir wollten einfach nur Spass haben![165]

– Просто повеселиться? А что вы скажете насчет жалобы соседей?

Рут обратилась к Роланду:

– Этих двух негодниц хотели отправить обратно на восток!

Видно, девчонки распоясались не на шутку. Очень трудно было представить их наносящими граффити на стены домов и с зелеными волосами сейчас, когда они стали уравновешенными образованными представительницами Западного общества. А вот их родители были покрыты шрамами прошлого и вдвоем выпили почти все шампанское. Их девочки едва прикоснулись к своим бокалам. Прошло несколько минут, Ханна и Шарлотта переглянулись, кивнули и встали из-за столика. Их подруга-итальянка, у которой имелся бойфренд-англичанин с квартирой в Холланд-парке, устраивала там вечеринку, и им надо было бежать к ней. Они договорились с родителями встретиться завтра в отеле за завтраком. Родители встали и, обнявшись с дочками на прощание, смотрели, как те торопливо направились к выходу из лаунж-бара. Роланда обуревали смешанные чувства. Он не позавидовал, что девчонки отправились на вечеринку – было уже довольно поздно. Но ему недоставало ощущения, которое он еще помнил довольно хорошо, – этого нетерпения, этой жажды оказаться в эпицентре важных событий. Но эта мысль исчезла, как только он увидел, что Ханна и Шарлотта шагнули в сторону, пропуская в дверях его будущую жену. Она не успела подойти к их столику, как Флориан и Рут поспешно опорожнили недопитые бокалы дочек. Они заказали еще бутылку и чистые бокалы.

После формального представления и очередных тостов Дафну кратко ввели в курс дела. Она помнила историю этой семьи по рассказам Роланда. А он вспомнил, как через нее познакомился с человеком, связанным с производством пластинок, и тот помог ему найти редкую подпольную запись Дилана, которую в свое время мечтал раздобыть Флориан.

– Я был счастлив в те времена, когда еще умел мечтать о чем-то, – заметил Флориан, встал и, бормоча что-то о дурацких местных законах, запрещавших курение в ресторанах, пошел выкурить сигаретку.

Пока он отсутствовал, Роланд синхронно переводил для Дафны рассказ Рут о том, что Флориан не так счастлив, как она и девочки. Клиника, где он работал, располагалась в неприятном районе Дуйсбурга. Он видел там самые неприглядные стороны городской жизни: наркоту, нищету, насилие, грязь и запустение, расизм, и женщин там ни во что не ставили – что в белых семьях, что в иммигрантских. Рут считала это худшими чертами жизни; и в любой стране можно найти такие же худшие черты. Но Флориан возражал, что это реальность жизни, которой никто не хотел сопротивляться. Он никогда бы не стал защищать старый восток, но и объединенная Германия ему не нравилась. Ему не нравились уличные пробки, исписанные граффити стены повсюду, горы мусора вокруг его клиники, тупость полицейских, дух коммерции. Когда на телеэкране появился рекламный ролик, он вышел из бара. Он считал, что соседи смотрели на него свысока, но на самом деле, заметила Рут, они были милыми людьми. Когда девочки учились в школе, он вечно жаловался на плохую дисциплину в классе. Все это вызывало у него негодование. При всем при том, по правде говоря, девочки получили отличное образование. По его словам, на дорогах все водители вели себя как преступники-безумцы. Немецкая поп-музыка доводила его до белого каления.

– У него есть все музыкальные записи, какие ему нравятся. Но он их не слушает. Когда ты сыграл ту песню, «Велвет андерграунд», он сильно взгрустнул. Мы оба взгрустнули по тем старым временам, к которым мы ни за что не хотим вернуться. Где бы мы ни оказались!

Роланду было неловко слушать рассказ Рут о Флориане в его отсутствие. В ее интонациях он услышал скорее жалобы, чем сочувствие, и даже подумал, что она старается внушить ему, будто семейная жизнь – это сплошные печали. И понадеялся, что в его переводе ничего подобного не прозвучало. Он взглянул на Дафну, сидевшую рядом. Присев к ним за столик, она казалась погруженной в свои мысли. Взяв ее за руку, он с удивлением почувствовал, что ее ладонь горячая и влажная – буквально мокрая.

– Ты в порядке? – тихо спросил он.

– Да, все отлично. – И она сжала его руку.

Рут вдруг наклонилась к ним:

– Он встречается с женщиной. Он все отрицает. Так что не будем при нем об этом говорить.

Роланд не стал переводить это Дафне. Он увидел, что Флориан шел к их столику, а за ним официантка с очередной бутылкой. Сев за столик, он вызвался сам открыть шампанское.

Дафна опять сжала его руку. Роланд понял это так, что ей хочется поскорее уйти. Взглянув на нее, он кивнул. Выглядела она вымотанной. У нее был долгий трудный день. Но Флориан вернулся с явным намерением продолжить общение и уже разлил шампанское по бокалам. Ему захотелось повспоминать о конце семидесятых и запрещенных книгах, к которым он с тех пор не притрагивался. Потом он перешел к теме НАТО. Его расширение на восток было чистым безумием, смехотворным провоцированием русских, страдавших комплексом национальной неполноценности. Роланд начал было ему возражать. Но, разумеется, Флориану не надо было напоминать, что страны бывшего Варшавского договора многие годы страдали от насильственно осуществленной русской оккупации. Они были в своем праве, на что у них имелись веские причины, самим решать, как им жить. Но Роланд совершил ошибку, вступив в дебаты с Флорианом, и у него ушло не меньше получаса, чтобы завершить спор и потом обменяться номерами телефонов и адресами почты. Потом все обнялись на прощание, правда, Роланду показалось, что их объятия уже не были столь же искренними и душевными. Момент был испорчен. Он даже пожалел, что Рут поведала ему семейную тайну, которую ему не следовало знать. Ему было жаль их обоих, и он почему-то ощутил необоснованное чувство вины за свое счастье.

Но ушли они не сразу. Кому-то из сотрудников захотелось пожать ему руку, познакомиться с Дафной и поздравить обоих с предстоящим событием. Она держалась с ними приветливо, но он чувствовал, что это стоило ей немалых усилий. Он решил, что Питер создавал ей проблемы. Возможно, он хотел вернуться. Ни в коем случае! Наконец они пошли под ручку по ухоженным закоулкам Мейфэра по направлению к Парк-лейн, где намеревались поймать такси. Она спросила, о чем с ним говорила Рут, и он ей все рассказал. Она никак не отреагировала, но он ощутил, как она на ходу теснее прижалась к нему, словно боялась споткнуться и упасть. Когда они сели в такси, он придвинулся к ней поближе.

– В чем дело, Дафна? Скажи мне.

Она вдруг вся сжалась, и ее тело содрогнулось. И хотя она, прежде чем заговорить, набрала полную грудь воздуха, ее голос прозвучал едва слышно:

– У меня плохие новости. – Она хотела продолжать, но не смогла. Отвернулась и расплакалась. Роланд был в шоке. Если бы что-то случилось с кем-то из детей, она бы уже ему сообщила. Он обнял ее и стал ждать. Ее плечи и шея буквально пылали. Таксист сбавил скорость и через переговорник спросил, не требуется ли его помощь. Роланд попросил его ехать дальше и выключил микрофон. Он никогда не видел Дафну плачущей. Она всегда знала, что делать, была сильная, всегда заботилась о других. Он почувствовал себя ребенком, который с немым изумлением смотрит на плачущую маму. Он нащупал в ее сумочке бумажные салфетки и вложил ей в ладонь. Она постепенно пришла в себя.

– Прости. – И снова: – Прости.

Он прижал ее к себе. Наконец она сказала:

– Утром пришли результаты анализов. – И как только она произнесла эти слова, он догадался, что за ними последует. – Надо было предупредить тебя заранее. Но я думала, что ничего страшного. У меня рак. Четвертая стадия.

Он попытался что-то произнести, но на несколько секунд потерял дар речи.

– Где?

– Везде. Он везде! У меня нет ни малейшего шанса. Так они объяснили, употребив очень сложную терминологию. Оба врача. О Роланд, мне так страшно!

11

Он вынул ее из ящика, где лежали его свитера, и положил на письменный стол. Это была увесистая керамическая ваза с завинчивающейся пробковой крышкой, завернутая в двухлетней давности газету. Раньше она лет пять простояла на подоконнике его спальни, покуда ему не надоело лицезреть это напоминание о его упрямом желании потянуть время. А теперь, почти в полночь в начале сентября, все было упаковано и сложено в прихожей. Взятая им напрокат машина, самая дешевая, какую он смог найти, стояла за углом дома. Он бережно положил вазу набок и вытащил ее из газетной обертки. Эти два года были свежи у него в памяти, как будто с того дня прошло два месяца. Его старые друзья говорили, что и в их жизни время имело свойство неумолимо сжиматься. И они частенько делились впечатлениями об этом нечестном ускорении. Он позабыл, что выбрал именно эту газетную страницу в силу мрачной иронии. Он отложил вазу и расправил страницу на столе. 15 июня 2016 года. Крупная, на полполосы, фотография Найджела Фаража, лидера британской независимой партии, и Кейт Хоуи, члена парламента от Лейбористской партии, на носу катера, с беззаботным видом облокотившихся на бортовые перила. Позади них виднелось здание парламента. Рядом с ними находился набитый людьми прогулочный теплоход, украшенный массой британских флажков. Были там и другие теплоходы, попавшие в кадр не целиком. Это был праздник, обещавший, что скоро Британия проголосует за выход из Европейского союза и вновь вернет себе полный контроль над богатыми рыбой акваториями.

Но Роланда не интересовали Фараж и Хоуи. Он выбрал эту страницу оттого, что на втором плане фотографии виднелись плечо и предплечье. Извращенный выбор. Эти части тела принадлежали Питеру Маунту, одному из главных спонсоров их политической кампании. Он целый год уговаривал Роланда избавиться от вазы с прахом Дафны и привлечь его к участию в этом ритуале. А с недавних пор звонки Питера стали более настойчивыми. Роланд же много раз объяснял ему, что она совершенно определенно высказалась на этот счет и он, Роланд, не собирался нарушать ее последнюю волю. Так что задержка с преданием праха земле была оправданна. Пару раз, когда Питер звонил, он бросал трубку. И дело было не только в его личном отношении к нему. Постепенно Роланд проникся отвращением к политическим взглядам, которые защищал этот человек.

Он завернул вазу в шерстяной свитерок, сунул ее в пустой рюкзак и отнес вниз, к остальному своему снаряжению. Которое состояло из походных ботинок и широкополой шляпы, другого рюкзака, небольшого чемодана и картонной коробки с продуктами. Он вошел в кухню и написал записку Лоуренсу и Ингрид. Они приезжали из Потсдама с шестилетней Стефани присмотреть за домом и погулять по Лондону. Оставленные им инструкции касались в основном его кошки, которую он не видел уже два дня. Когда он вернется, они вместе отпразднуют его день рождения за семейным ужином. Какая это радость – возвращаться не в пустой дом!

На отдельном листочке он написал уморительное приветствие для Стефани, снабдив текст рисунками и шуточками. За последние два года у них возникла особая дружба. Для него, разменявшего восьмой десяток, отношения с внучкой были приятным сюрпризом, выражением любви и признанием в любви. Его трогало до глубины души, как она уводила его в укромное место, чтобы поделиться с ним важным наблюдением, или задать мучивший ее вопрос, или чтобы он, по ее настоянию, сидел рядом, пока она ела. Ей хотелось узнать о его прошлом. Он был поражен явными свидетельствами того, насколько богатая душевная жизнь была у этого шестилетнего существа. Он невольно возвращался на тридцать лет назад, к детству Лоуренса. Она слушала дедушкины рассказы, глядя на него сосредоточенным взглядом. У нее были мамины иссиня-черные глаза – и взгляд океанографа, смотрящего на мир через перископ субмарины. Ему казалось, что она считала его своей древней и чрезвычайно ценной собственностью, чье хрупкое существование ей поручалось охранять. И ему льстило, когда она вкладывала свою ручку в его ладонь.

Через полчаса он уже лежал в постели и, как заранее знал, не мог уснуть. Надо было помнить об очень многих вещах – и эта забота для него была как острый нож: о таблетках против давления, о том, каким маршрутом лучше всего выехать из Лондона. Еще надо было перевыпустить банковскую карту взамен истекшей. В машинах теперь не было проигрывателей для компакт-дисков, поэтому надо купить себе такой, если он захочет в дороге послушать любимый диск. Он выпил таблетку зопиклона и, пока ждал, когда снотворное начнет действовать, снова стал думать о Питере Маунте. Похоже, как только стало ясно, что референдум прошел в желаемом им направлении, отношения с его дамой сердца разладились, и он опять воспылал любовью к Дафне. Они с Гермионой вместе участвовали в кампании, вместе жертвовали на нее деньги, вместе торжествовали победу, а теперь вели битву в суде за раздел совместного имущества. Посмертная любовь Маунта к бывшей жене свелась к маниакальной привязанности к ее праху. Он знал, где именно она завещала его развеять. Тридцать пять лет назад она указала ему место на карте. И недавно он выразил желание поехать туда и самолично это сделать. Но этому не бывать. Ее слова, сказанные Роланду перед смертью, как и написанное ею письмо, выразились на этот счет весьма определенно. Ее письмо лежало у него в багаже. Питер дважды ее бросал, причем делал это внезапно и в спешке, в их жизни были случаи, когда он ее побивал, в чем он никоим образом не раскаивался. В то время он уверял, что она сама его к этому вынуждала. И в последние недели жизни Дафна твердо решила его не прощать.

Снотворное действовало медленно, и наутро он с трудом пробудился. Надо было принять половину таблетки. Всю ночь Питер Маунт преследовал его в тревожных снах. Ему снилась и мама, ей что-то было от него нужно, она звала на помощь, но он не мог разобрать, о чем она бормотала. Он проснулся совершенно разбитый в половине девятого. Он планировал отправиться в дорогу в шесть и выехать за город до утреннего часа пик. А теперь, еле шевелясь спросонья, он потерял больше времени, приводя кухню в порядок перед приездом Лоуренса и Ингрид, а потом еще и сварив себе дополнительную чашку кофе на посошок. Было уже почти десять, когда он подогнал машину к дверям дома. Был как раз тот час, когда недремлющие стражи дорожного движения были полны сил и служебного рвения. Он быстро покидал вещи в багажник и уже возвращался к дому, чтобы запереть входную дверь, как вдруг заметил персонажа из своих беспокойных снов. Маунт стоял у ограды перед домом с дорожной сумкой в руке. На нем была твидовая куртка, в каких ходят деревенские жители, бейсболка и тяжелые башмаки.

– Слава богу! А я уж думал, ты уехал.

– Чего тебе надо, Питер?

– Мне дети сообщили. Я тоже поеду.

Роланд покачал головой и прошел мимо него. Войдя в дом, он оглянулся и увидел, как Питер тщетно пытается открыть дверцу машину. Потом он попытался открыть багажник, после чего подошел к входной двери и крикнул:

– Нравится жить в моем доме?

Роланд захлопнул дверь, сел на нижнюю ступеньку лестницы и стал обдумывать ситуацию. Действительно, когда-то этот дом принадлежал Питеру, он купил его на деньги, полученные им в электрической компании. А потом отдал его Дафне, чтобы возместить свою вину перед ней. Это было дело давно минувших дней, и, вселившись сюда, Роланд сразу поменял замки. Через десять минут он вышел на улицу. Питер все еще стоял и ждал.

Роланд избрал интонацию спокойного благоразумия:

– Я не знаю почему, но уверен, что ты-то знаешь, Питер. Она не хотела, чтобы ты участвовал в этом.

– Все ты врешь, старый пройдоха. Я любил ее дольше, чем ты. У меня есть право.

Роланд вернулся в дом и принял окончательное решение провести остаток утра здесь, оплачивая счета и рассылая электронные письма – самое время это сделать сейчас. Там, куда он направлялся, не было интернета. В половине первого он выглянул в окно. Питера не было, а у него на лобовом стекле еще не появилась квитанция о штрафе за незаконную парковку. И через час он уже мчался в западном направлении по шоссе М40 к Бирмингему и дальше на север.

Дальние поездки обычно погружали его в глубокие раздумья, сумрачные и вялые, под стать потоку транспорта, но они имели свой смысл, отвлекая его от насущных забот. Его машинка, оказавшаяся вопреки его опасениям более юркой и более просторной, была словно облачко, несущееся на север в незнакомом и непонятном ему пейзаже. Подъезжая к Бирмингему, он впал в своего рода магическое состояние. Охлаждающие башни, исполинские опоры линий электропередачи, огороженные складские здания с ровными стенами без окон неподалеку от промышленных застроек словно намекали на суровую решимость покинуть Евросоюз, чему он сейчас мог чуть ли не порадоваться. Он проезжал мимо бесчисленных грузовиков и фур, крупных, шумных и уверенных в своей правоте – они-то точно голосовали «за».

На самом деле голоса в Бирмингеме удивительным образом распределились почти поровну. Это же был космополитичный город. В 1971 году он выступал здесь с «Ватагой Питера Маунта». Их немногочисленным, но разборчивым зрителям понравилось, что они ориентируются на американский южный рок и играют в стиле группы «Оллмэн бразерс» и Маршалла Такера. По настоянию Питера участники «Ватаги» выступали в серых широкополых шляпах, футболках и черных джинсах. Они не исполняли чужие вещи. Питер с бас-гитаристом сочинили весь репертуар группы. Выступление состоялось в небольшом зальчике в подвале музыкального магазина около железнодорожной станции «Нью-Стрит». Это был один из лучших их концертов до того, как браки, дети и пришествие панк-рока развалили их группу. В тот вечер Питер привел с собой новую подружку Дафну. Они с Роландом болтали часами, покуда Питер где-то напивался с друзьями. И с тех пор отношения Питера и Роланда омрачились немой ревностью и соперничеством. Но Маунт был отличный лидер-гитарист, уверенный в себе и требовательный, умевший добиваться всего, чего хотел, и, хотя и нечасто, встревавший в драки, где приходилось махать кулаками. И вечно сомневавшийся в себе временный клавишник не мог с ним тягаться. А теперь это был все тот же Питер, богатый человек с политическими убеждениями, перебежчик из британской независимой партии, один из видных спонсоров правительственной партии, находившийся, если верить сообщениям журнала «Прайвит-Ай»[166], в двух шагах от пэрства.

Как выяснилось, свойственный рок-музыке дух эгалитаризма был не такой уж неодолимый. Их стычка перед домом сегодня утром не имела касательства к кучке пепла, а была продолжением давнишнего соперничества. И вот семь лет спустя все опять вернулось к Дафне. Кто из них вправе владеть памятью о ней?

Месяцы, отделившие диагноз от смерти, стали самыми напряженными в жизни Роланда, вначале счастливейшими, а в конце несчастнейшими. Он никогда не испытывал чувств такой силы. После первого внезапного шока и ужаса ей удалось записаться на консультацию к другому врачу. Он пошел с ней и делал заметки, пока она задавала врачу вопросы, которые они вместе заранее обдумали. Они слишком абстрактные, повторяла она. Она не чувствовала ничего необычного, за исключением возникавших иногда болей в боку, которые она, по просьбе консультирующего врача, оценивала в три балла по десятибалльной шкале. Они заключили брак в регистрационной палате без друзей и родных, только в присутствии двух свидетелей, приглашенных с улицы. Потом они несколько дней обсуждали предстоявшую консультацию и возможные результаты будущих анализов. И потом она приняла решение. Она вызвала всех детей, в том числе и Лоуренса, в дом на Ллойд-сквер и сообщила им новость. Для всех это было худшее из всех недавних событий. Тянуло на десять баллов по степени боли. Джеральд, недавно окончивший медицинский колледж, затих и вышел из комнаты. Грета заплакала, Нэнси разозлилась – ее огорчила и новость, и мать. Лоуренс обнял Дафну, и оба расплакались.

Когда все более или менее успокоились и Джеральд вернулся, она сообщила семье, как хотела поступить. Помимо приема сильных болеутоляющих, в которых пока не было необходимости, они решила отказаться от курса лечения. Побочные действия были слишком ужасными, а надежды на успех на этой стадии болезни были ничтожными. Дети вернулись к обычной жизни, а Дафна и Роланд стали вырабатывать план действий. План состоял из трех стадий. Во-первых, покуда у нее еще оставались силы на поездки, она хотела снова побывать в нескольких местах. Среди них было место, где она и попросила Роланда развеять ее прах. Во-вторых, ей хотелось побыть дома и привести в порядок дела в ассоциации, и она планировала этим заниматься до наступления третьей стадии, когда ей придется отдавать все время болезни.

Роланд занялся бронированием отелей и разработкой маршрутов поездок. В итоге все делалось практично и деловито. Но в процессе приготовлений были и слезы, и всплески злости. Она не задавалась вопросом «почему я?», но, как и Нэнси, злилась на несправедливость судьбы. Она упрекала Роланда за его явную отрешенность, за его «чертов планшетик» – на самом деле это был блок листков для записей на альбоме с репродукциями – и за его ручку, лежавшую рядом, «как у чинуши в тюрьме». Почему в тюрьме? Потому что он был свободен, а она заперта. Но они тут же мирились, и в их отношения снова возвращалась нежность.

Итак, сначала семейное торжество в скромном отеле на небольшом острове у южного побережья Франции. Дафна хотела, чтобы туда приехал Лоуренс. Откликнувшись на их просьбу, Потсдамский институт дал ему внеочередной короткий отпуск. Грета, Нэнси и Джеральд знали этот отель с детства. Хозяин отеля узнал Дафну и обнял ее. Ему она ничего не сказала. Эта неделя дала им представление об ожидавших их резких перепадах настроения – от угрюмого предчувствия приближавшейся трагедии до беззаботной веселости, невероятным образом помогавшей им позабыть обо всем. Они сумели предаваться неугомонному духу семейного праздника, с его шуточками, воспоминаниями, насмешками, и искренне радоваться знакомой обстановке. За время двухчасовой трапезы они умудрялись не один раз впасть в эти две эмоциональные крайности. Они ужинали на воздухе, любуясь тихой бухтой и закатом. А когда кто-то делал семейный снимок с Дафной, все уже понимали, что эта фотография ее переживет. Ей не хотелось никому желать омерты[167] из-за своей болезни. Это было не легче, чем хранить тактичное молчание. В первый вечер на острове, когда настала пора пожелать всем спокойной ночи, их объятия казались репетицией последнего прощания, все это почувствовали, и все были в слезах. Они стояли в саду под большим эвкалиптом, выстроившись в кружок и положив друг другу руки на плечи. Рядом стоял подсвеченный аквариум, в котором шеф-повар ресторана держал своих омаров, с глухим стуком тыкавшихся клешнями в стекло. Как же их объятия отличались от прощальных объятий семейства Хайзе в баре отеля в Мейфэре несколькими неделями раньше.

– На фоне всего этого дерьма, – сказала Дафна, – то, что мы все здесь, – это самое лучшее, самое радостное, что я только могла себе представить!

При этих словах Лоуренс растрогался до слез, и все бросились его утешать. Когда он успокоился, его принялись дразнить тем, что он, мол, присвоил себе лавры Дафны, что она со смехом подтвердила. Так продолжалось всю неделю: то слезы, то смех. Она внушала им, что, как бы они ни печалились или веселились, им не стоит ни ограничивать, ни винить себя за веселье или грусть. Она изо всех сил старалась казаться счастливой, и хотя семья не верила ни в ее веселость, ни в ее уверения, эта иллюзия поднимала всем настроение.

На острове не было машин. Через вечнозеленую дубраву бежала одна асфальтированная дорога, а еще было множество пеших тропок. Они бродили по лесу, плавали в море и устраивали пикники на утесе. Как-то днем Дафна и Роланд отправились вдвоем на дальний конец острова, где нашли песчаный пляж рядом с бамбуковой рощицей. Не обращая внимания на природные красоты, она принялась излагать ему свои мысли о том, что будет происходить в ближайшие недели. Ее страшила неизбежная беспомощность и унижение, которое ей придется испытывать в самом конце, такое же невыносимое, как и физическая боль. Она уже ощущала первые приметы острых резей в боку. Боль, по ее предположению, будет ужасной, огромной «и она будет разрастаться». Это ее пугало. Как и мысль о том, что она потеряет рассудок, если метастазы поразят мозг. А больше всего ее печалило то, что ей не придется увидеть, как взрослеют их дети, не придется увидеть внуков, что он встретит свою старость без нее и ей не было суждено сполна насладиться всеми плодами их брака, который им следовало бы заключить давным-давно.

– Это моя вина, – заметил Роланд.

Она не стала ему возражать, а просто сжала его руку.

Потом, по дороге обратно в отель, коснувшись той же темы, она пробормотала:

– Ты был неуемным глупцом.

Вернувшись на материк в конце своего короткого отпуска, они распрощались на причале радушно и без аффектации. Теперь никто не проявлял сильных эмоций. Молодежь поехала на такси в Марсель, откуда они улетали каждый своим маршрутом – в Лондон и Берлин через Париж. Роланд и Дафна поехали в арендованном автомобиле с откидным верхом на северо-восток – они направлялись в сельскую pensione[168] недалеко от Аосты в Итальянских Альпах. Там она после окончания школы два месяца работала горничной. Им предстояло проехать четыреста миль за четыре ленивых дня. Она сидела за рулем. Они собирались по возможности выбирать проселочные дороги, а не ехать по автострадам. Роланд был штурманом, ориентируясь по большой карте, купленной им заранее. Никаких GPS. Он также забронировал номера в трех гостиницах в провинциальной глухомани, где они собирались останавливаться на ночлег.

Не считая острова, этот маршрут оказался самой удачной частью их путешествия, о котором мечтала Дафна. Сложности вождения на узких горных дорогах, выбор идеальных мест на природе для привалов, радость прибытия в пункт назначения в конце каждого дня, вынужденное возвращение назад, когда Роланд случайно ошибся направлением, заставлял ее сосредотачиваться на настоящем и не думать больше ни о чем. Pensione «Мезон Лозон» осталась такой же, какой ей запомнилась. Хозяин позволил им заглянуть в ее старую комнатушку. В этом отеле она без памяти влюбилась в официанта-болгарина, и в этом самом номере она, за день до своего восемнадцатилетия, впервые в жизни занималась любовью.

За ужином они вспоминали о своем подростковом возрасте, о подростковой юности своих детей, о жизни подростков вообще и о том, когда тинейджеры обрели особый культурный статус. Роланд считал, что символическим моментом стало появление первого хита Элвиса «Отель, где разбиваются сердца» в 1956 году. А Дафна сместила эту веху на пять лет раньше – к запоздалому послевоенному беби-буму начала пятидесятых и официальному увеличению школьного возраста. Возможно, их разговор о роли той эпохи в собственной жизни углубил их восприятие общего прошлого; а возможно, их увлекла иллюзия того, что они вдруг опять стали подростками; а возможно, это был душевный подъем, охвативший обоих после приятной поездки и после ярких впечатлений от недельного пребывания на острове, и искренний восторг, с каким она слушала, как он исполнял песенку Фэтса Уоллера на гостиничном стареньком фанно; но более всего сознание, что все это будет ими утрачено. Они долгое время оставались друзьями и любили друг друга как старые друзья, но к концу того вечера в номере на третьем этаже под бревенчатой крышей они влюбились, словно подростки.

Это чувство их не покинуло на другой день, но поездка стала куда менее радостной. Все буквально полетело под откос, когда им пришлось в соответствии с графиком их путешествия спуститься с гор и слиться с потоком машин, направлявшихся в миланский аэропорт Мальпенса, где им нужно было сдать арендованный автомобиль и сесть на самолет до Парижа. Лучше бы они выбрали Турин. Роланд дал маху. Дафна мрачно подчинилась неписаному стилю вождения, принятому у местных, то и дело мигая фарами и на большой скорости двигаясь впритык с ехавшими впереди автомобилями в плотном потоке транспорта. Роланд сидел, вжавшись в кресло, и молчал.

Они настолько свыклись с безмятежными красотами природы, что в Париже чувствовали себя не в своей тарелке. Их съемная квартира располагалась на рю де Сэн. Окрестные улицы были запружены такими же, как они, туристами. Утренний кофе в местных барах был отвратным – водянистым и мутным. Они решили сами сварить кофе у себя в квартире. В мишленовском двухзвездном ресторане, куда она его повела, вина, которые он покупал в Лондоне по 15 фунтов за бутылку, стоили от 200 евро. Это было дешевое надувалово для туристов. Но в Малом дворце[169], где Дафна не была лет тридцать, Роланда, как она выражалась, «занесло». Ему быстро наскучили картины, и он стал ждать ее в главном зале. Когда она подошла к нему и они оказались на улице, его прорвало. Он заявил, что, если ему хотя бы еще раз придется взглянуть на Мадонну с младенцем, Распятие, Вознесение или Благовещение и прочую муру, его «вырвет». В историческом плане, продолжал он, христианство холодной мертвой рукой сжало глотку европейскому воображению. Какое счастье, что его тирании настал конец. То, что казалось набожностью, было насильно навязанным конформизмом в рамках тоталитарного менталитета. В шестнадцатом веке любой усомнившийся в нем или отрицавший его мог бы поплатиться за это жизнью. Как любой протестовавший против социалистического реализма в сталинском Советском Союзе. Христианство на протяжении пятидесяти поколений не только тормозило развитие науки, но и все культуры в целом, запрещая свободу выражения и исследования. Оно на целую эпоху похоронило вольную философию классической античности, оно заставило тысячи лучших умов копошиться в кроличьих норах мелкотравчатой теологии. Оно распространяло свое так называемое «Слово» путем жутчайшего насилия и утверждалось ценой пыток, преследований и смерти. Милостивый Иисус, ха-ха! Да в богатом многообразии всемирного человеческого опыта существует бесконечное число сюжетов и тем не менее по всей Европе крупные музеи набиты одним и тем же хламом. Это хуже, чем попса. Это тот же песенный конкурс «Евровидения», только с применением масляных красок и золоченых рам. Говоря все это, он был поражен силой и страстью своих чувств, но в итоге испытал радостное облегчение, словно сняв с души груз. Ведь он говорил – кричал – о совсем другом. Как же приятно, продолжал он, уже успокоившись, видеть изображение простого буржуазного интерьера, батон хлеба на столе с лежащим рядом ножом, пару, катающуюся на коньках по замерзшему каналу и держащую друг друга за руки, они пытаются улучить момент радости жизни, пока «чертов священник не смотрит на них. Боже, благослови голландцев!».

Дафна, которой оставалось тогда жить восемь недель, взяла его за локоть. Ее улыбка, сочувственная и милая, растопила его озлобление. Она показывала ему пример достойной встречи со смертью.

– Пора обедать, – сказала она. – Думаю, тебе надо выпить.

Прогулки и осмотр туристических достопримечательностей оживленного города начали ее утомлять, ей захотелось домой. Они сократили свое путешествие на три дня и поездом вернулись в Лондон. Им предстояла еще одна поездка, и ей было бы неплохо передохнуть в доме на Ллойд-сквер перед отъездом. Через пять дней она была в хорошей форме, они загрузили в багажник ее машины запас провизии и походное снаряжение. Она опять захотела сидеть за рулем. «Последний мой шанс», – неустанно повторяла она. По ее просьбе он забронировал коттедж на реке Эск[170]. Она там останавливалась в девятилетнем возрасте с отцом, сельским врачом и натуралистом-любителем. Она помнила, какую радость ей доставляло общение с ним. Отец и дочь вместе совершили восхождение на Скофелл-Пайк, самую высокую гору в Англии, а то и в мире. В коттедже «Бёрд-Хау» на взгорье долины не было электричества – еще одна восхитительная особенность этого места, и там разрешалось зажигать свечи и вносить их в спальню, где пламя отбрасывало на стены пугающие трепещущие тени.

Когда Дафна преодолевала перевалы Райноуз и Харднотт, Роланд вспомнил то время, когда четырнадцатилетний Лоуренс вдруг объявил, что хочет взобраться на гору. И уже через два дня они остановились на ночлег в долине Лангстрат с намерением завтра рано утром подняться на одноименную гору.

– Я удивился, насколько он был неутомимый и с какой скоростью он заставил меня совершить то восхождение.

Дафна рассмеялась:

– Ты говоришь это с грустью.

– Я скучаю по нему.

Они приехали в Бёрд-Хау за два часа до темноты. Над коттеджем висели низкие тучи и накрапывал дождик. К коттеджу вела каменистая дорога, и днище машины с низкой посадкой громко скрежетало, царапаясь о торчащие камни. Роланд перенес их вещи через сад, заросший давно не кошенной травой, пока Дафна наводила порядок в коттедже. Даже в сумерках он смог оценить окружавшую их красоту. С обеих сторон высились лесистые холмы. Река Эск, невидимая за деревьями, текла по низине, к которой полого сбегал луг, окаймленный стенкой, сложенной из плоских камней. Коттедж был без изысков. Ни ванной – мыться можно было над раковиной в кухне. Внизу был подвал с вымощенным булыжниками полом и биотуалет.

На следующее утро дождь прекратился, и небо немного расчистилось. Прогноз обещал местами солнце. Они наполнили рюкзаки едой и отправились по тропинке вдоль русла реки вверх по течению. Через пеший мост у фермы Тау-Хаус они перешли на восточный берег. Дафна хотела найти и показать ему определенное место. Идти по тропинке было несложно, но они шагали медленно и каждые двадцать минут или около того останавливались передохнуть.

Присев на лесенку, перекинутую через выложенную из камней низкую стенку, она приняла обезболивающее и потом шагала уже более уверенно. На дорогу в несколько километров у них ушло три часа. Они прибыли на место, перейдя через Лингкоувский мост. Она была воодушевлена. Ее поразило, что простенькая арка из камня сейчас была точно такой же, как и пятьдесят лет назад, когда она сидела возле нее с отцом и он рассказывал ей о войне. Он служил в корпусе медицинской службы и лечил солдат британской армии, которая с боями пробивалась через Северо-Германскую низменность к Берлину. По ее словам, он не любил проявлять чувства, но, рассказывая о своей работе, держал ее за руку и доходчиво, как мог, объяснял девятилетней девочке систему очередности оказания помощи раненым в бою. По мере того как их подразделение продвигалось все дальше на восток, то есть дальше от дома, он старался регулярно посылать письма матери Дафны.

– Я спросила у него, о чем он писал. Он сказал, что описывал все подряд, даже полученные солдатами раны, которые он лечил, и еще писал, что очень ее любит и, когда вернется, они поженятся и однажды у них родится чудесная девочка вроде меня. Не могу тебе передать, Роланд, как мне было радостно все это слышать. Он был необычайно сдержанный. Я никогда не слышала, чтобы он произносил «люблю». В то время люди не говорили такие слова, особенно детям. И когда я слышала от него, что он любил мою мать, во мне вспыхивал огонь любви к нему. Он рассказывал, как военные инженеры быстро строили понтонный мост через Эльбу. Когда он ехал по мосту на грузовике, два колеса соскользнули с края, и грузовик чуть не рухнул в воду. Солдатам пришлось по одному осторожно вылезать из кузова.

– Когда отец рассказывал такие истории, а он был хорошим рассказчиком, то превращал их в своеобразные триллеры. Я хватала его за руку, и позади нас текла река и шумел водопад. Съехавший с моста грузовик накренился, но солдаты благополучно из него выбрались. Я слушала его рассказ, и мне казалось, что я в жизни не была счастливей.

Дафна и Роланд вышли на мост и стали смотреть на водный поток. После паузы она произнесла:

– Я так счастлива находиться здесь с тобой, это два счастливейших момента в моей жизни. Я хочу, чтобы ты пришел сюда один и принес урну с моим прахом. Не стоит приводить сюда всех детей разом. И не надо приходить сюда с другом, и не приводи сюда никого из милых бывших любовниц. Особенно не приводи сюда Питера. Он слишком часто делал меня несчастной. И к тому же он ненавидит пешие прогулки и открытые пространства. Приходи один и вспомни, как нам тут было хорошо. Высыпи меня в реку. – Потом она добавила: – Если будет сильный ветер, спустись к воде и сделай это, стоя на берегу.

Эта последняя фраза, прозвучавшая неожиданно выспренно, сильно подействовала на обоих. Они замолчали и обнялись. Этот разговор о счастье, подумал Роланд, был абсурдным. Появившаяся вдалеке группа пеших туристов в голубых с отливом куртках, нарушавших цветовую гамму пейзажа, заставила их смущенно разомкнуть объятия. Мост был слишком узким, чтобы все могли на нем разойтись, так что, покуда туристы с добродушными улыбками ждали, Дафна и Роланд вернулись на восточный берег и, пройдя несколько ярдов, вышли к каскаду водопадов Лингкоув-Бек. Они сели напротив первого водопада и устроили себе перекус на траве.

После еды Дафна сказала, что слишком устала и не в состоянии идти дальше, поэтому они начали меленный спуск обратно к Бёрд-Хау. Остаток дня она проспала на кровати под боком у Роланда, который взял в руки прихваченную с собой биографию Вордсворта, но не смог видеть ни книгу, ни лицо поэта и вместо этого взялся листать журналы, оставленные прежними постояльцами. Когда наступил вечер, он вышел из коттеджа и стал разглядывать холмы Биркер-Фелла на другом краю долины. Потом ему почудился звук шагов позади домика. Он пошел туда посмотреть, но никого не обнаружил. Мерные шаги оказались его сердцебиением. Вернувшись на наблюдательный пункт и продолжив осматривать реку, он заметил в пятидесяти ярдах от себя сипуху, летевшую низко над землей прямо к нему, потом взмывшую вверх над лугом, и ее бледное лицо теперь было видно как на ладони. На мгновение ему почудилось, или, точнее сказать, у него возникла галлюцинация, что это человеческое лицо, лик древнего старика, взирающего на него с полным равнодушием. Потом это видение исчезло, сова свернула вправо и полетела вдоль реки, вверх по ее течению, затем свернула влево, перемахнула через реку и исчезла за стеной деревьев. Вернувшись в коттедж, он услыхал, как Дафна заворочалась во сне, и принес ей кружку горячего чаю. Он не рассказал про сову. Он подумал, что она огорчилась бы, узнав, что пропустила такое зрелище.

Через два дня они поехали обратно в Лондон. Он вел машину. Дафна проспала часть пути. Когда она проснулась, они уже доехали до Манчестера. Она достала из сумки компакт-диск с записями лучших мелодий из «Волшебной флейты».

– Не против?

– Конечно, нет. Запускай.

При первых же мощных звуках увертюры у Роланда возникло ощущение, будто его отбросило обратно в 1959 год, и он снова почувствовал запах свежей краски на настенных панелях с изображением таинственного леса и на тяжелом фартуке, который ему приходилось надевать, и снова ощутил недоумение, с каким относился к новой обстановке пансиона, в котором оказался, и немое оцепенение оттого, что он был разлучен с мамой. Их разделяли две тысячи миль. Он замечал на дорожном полотне, протянувшемся к нему издалека, линейки с нотами из сборника музыкальных пьес «Бернерс-холла». И то, что увертюра началась со знакомого ему веселого наигрыша, вовсе не принесло ему облегчения. Все последние дни он старался железной хваткой сдерживать чувства, и теперь Моцарт и давние воспоминания заставили его расслабиться. А на фоне безнадежного мужества Дафны он и вовсе рисковал вконец расклеиться. Он держался в средней полосе на скорости в семьдесят пять миль в час, обгоняя длинную вереницу грузовиков, и перед глазами у него вдруг все поплыло. Какой же она оставалась душевной, какой проникновенной и как отчаянно пыталась не сдаваться перед лицом неминуемого конца.

– Надо сделать остановку, – пробормотал он. – Мне что-то в глаз попало.

Она повернулась назад и стала смотреть в заднее стекло, а он газанул, стараясь обогнать бесконечную автоколонну.

– Давай сейчас! – сказала она.

С ее помощью он юркнул в промежуток между двумя грузовиками и, включив аварийки, выехал на бетонную обочину. У нее в руках уже была салфетка. Он взял салфетку и вышел из машины. Равнодушный рев могучих двигателей над шоссе М6 дал ему воспрянуть духом, пока он стоял в клубах пыли и дизельного дыма и вытирал глаза. Он завел машину и тронулся с места, а она положила ему руку на запястье. Она все поняла.

Ну вот, теперь он был в полном порядке и мог полностью насладиться оперой. Они проехали миль десять или около того, как она произнесла:

– Бедная Царица ночи старательно поет эту арию, хотя знает, что потерпит поражение.

Он покосился на нее и почувствовал облечение. Она имела в виду то, что сказала, и никоим образом не намекала на себя.

На следующий вечер, уже дома, когда он вернулся после очередного выступления в отеле, он нашел ее в гостиной: она сидела на полу в окружении фотоальбомов и сотен отдельных фотографий, частично черно-белых. Она надписывала их, чтобы дети потом могли узнать, когда они были сделаны и кто из родственников и знакомых на них изображен. Кроме того, дети знали бы, когда и где они проводили каникулы в детстве. Она написала каждому по длинному письму, которые нужно было прочитать через полгода после ее смерти. Эта сортировка фотографий заняла у нее, с перерывами, больше двух недель. Она также оформила через службу здравоохранения визиты сиделки к себе в тот период, когда она перестанет быть дееспособной. Она начала разбирать платяной шкаф и ящики комода, сортируя свои вещи: кое от чего надо было избавиться, а кое-что перестирать, выгладить и сложить, чтобы Роланд потом их отнес в лавку Красного Креста. Она избавилась от всех своих теплых пальто. Ведь больше она не увидит зимы. Это было безрассудно, думал Роланд, а вдруг она не умрет? Он еще лелеял эту надежду. С больными раньше происходили и куда более странные вещи.

Но у Дафны сомнений не было.

– Я не хочу, чтобы ты или дети занимались этим. Слишком печально.

Она формально перестала быть главой жилищной ассоциации и с помощью знакомого юриста переоформила ее в партнерское общество. После чего пришла в офис, где произнесла перед потрясенными сотрудниками прощальную речь, и вернулась домой в приподнятом настроении, с букетами цветов и коробками шоколадных конфет. Роланд был начеку, опасаясь, что она может в любой момент слечь. Но наутро она, надев свои походные башмаки, уже копошилась в садике и вскапывала клумбы. После обеда пришел все тот же юрист и помог переоформить дом. Питер расщедрился и дал всем троим детям денег на покупку собственного жилья. Дафна хотела подарить дом Роланду. А когда он запротестовал, изложила ему свои условия. Дом, покуда он жив, нельзя будет продать. Он останется семейным домом. У Лоуренса здесь будет своя комната. Ею могли бы пользоваться дети, когда родителей не было в Лондоне, ею можно будет пользоваться и в Рождество.

– Пусть дом живет, – сказала она. – Если ты здесь останешься, и я была бы спокойна.

После обсуждения этой идеи с детьми по телефону было достигнуто общее согласие. А дом Роланда в Клэпхеме надо продать. Планы сделать там капитальный ремонт были позабыты. Лоуренс смог бы потратить вырученные за дом деньги на свое обустройство в Берлине, где цены на недвижимость были ниже.

Парадоксально то, думал Роланд, что все эти приготовления – на втором этапе – помогали отвлечься от размышлений о ближайших событиях. Она же была у врача с целью, по ее словам, «повысить интенсивность» болеутоляющих. Она теперь спала до позднего утра и вечерами. Она меньше ела и почти каждый день ложилась в кровать до десяти. Алкоголь ее отвращал, потому что, как она говорила, у спиртного был вкус гниения, – и тем лучше. Отказ от спиртного помогал ей сохранять больше энергии.

Ни начало третьего этапа, ни его физические симптомы не были подвластны природным способностям Дафны. Ее талант к самодисциплине отчасти маскировал наступление этого этапа, происходившее постепенно. Второе увеличение дозы обезболивающих, меньше сна, меньше пищи, приступы потери ориентации, приступы раздражения, зримая потеря веса, явная бледность, и все эти симптомы проявлялись медленно, покуда она могла от них отвлекаться, занимая себя всякой всячиной.

Это все были случайно сорвавшиеся камешки, предвещавшие близкий сход лавины. О чем возвестил крик, раздавшийся среди ночи. Ее бок и живот пронзила боль, против которой оказались бессильны все принимавшиеся ею в последнее время мощные анестетики. Роланд тотчас вскочил и, полусонный, встал перед ее койкой, натягивая джинсы и наблюдая, как она корчится от боли. В перерывах между приступами она пыталась что-то ему сказать. Не надо вызывать «Скорую»! Но именно это он и собирался сделать. Она больше им не командовала. Через десять минут прибыла бригада парамедиков. Они с трудом ее одели. Ей вкололи морфин уже в «Скорой», мчавшейся к Королевской свободной клинике. В приемном покое, где они прождали пятьдесят минут, она лежала на носилках и дремала. Роланд на пару с санитаром отвез носилки в палату, где Дафну, похоже, уже ждали с историей ее болезни. Ее лечащий врач, наверное, все это предвидел заранее. Роланд стоял у дверей сестринской, пока ее «устраивали» в палате. Когда он снова вошел туда, она уже была в больничном халате и сидела под капельницей. От кислорода, с шипением поступавшего через трубочки в ноздрях, у нее чуть порозовело лицо.

– Прости, – были ее первые слова.

Он взял ее за руку, пожал и сел рядом.

– Мне пришлось тебя сюда поместить, – произнес он виноватым голосом.

– Знаю. – И после паузы она продолжала: – Сегодня ночью ничего не произойдет.

– Нет, конечно, нет.

– Иди домой, поспи. Увидимся утром.

Она надиктовала Роланду список вещей, которые он должен был принести завтра, и он записал все в телефон. Он услышал в ее голосе нотки прежней решительной Дафны и ушел из больницы в четыре утра, окрыленный иррациональной надеждой.

* * *

Сразу после шести, освещаемый ярким летним солнцем, он свернул на дорогу, которая вела к коттеджу. Дорожное покрытие сейчас уже не казалось неровным и в рытвинах, как раньше, а может быть, у машины была более высокая посадка. Прежде чем разгрузиться, он вошел внутрь и осмотрелся. Все было как прежде, даже запах полированного дерева, даже экземпляры журнала «Загородная жизнь» на столе в углу и гулкая тишина. Только в этот вечер медвяный солнечный свет разливался по лугу, сбегавшему к реке. Ему было уже не шестьдесят два. Ему потребовалось совершить четыре ходки, чтобы перенести сюда все, что было в багажнике. Как он и ожидал, ее отсутствие в объятом тишиной коттедже оказало на него гнетущее воздействие. Он принялся распаковывать вещи. Он даже разложил по ящикам сменную одежду, хотя планировал пробыть здесь всего пару ночей.

Наконец он налил себе пива, вышел со стаканом из коттеджа и сел около входной двери, устроив себе подобие скамейки на каменной стенке. Он ощутил полное умиротворение, сидя здесь и оглядывая долину, дожидаясь, когда уймется пронизывающая дрожь во всем теле после долгой поездки в маленькой машинке, содрогавшейся от работавшего с натугой движка. Семь лет. Что заставило его так долго тянуть с этим? В ее письме об этом было сказано предельно четко. Он мог тянуть сколь угодно долго. И ему было недостаточно, что все это время он жил в ее доме, даже стал его владельцем, и каждый вечер пользовался ее старенькими кастрюлями и сковородками, и спал в кровати, которую они с ней некогда делили. Как было недостаточно несколько раз отпраздновать в доме Рождество с Лоуренсом, Стефани и Джеральдом, Нэнси и Гретой, с их парнями и девушками, а потом с их мужьями и женами, а потом и с их детьми. Все это было пронизано неотступными воспоминаниями о Дафне, но он по-прежнему нуждался в последней осязаемой примете ее физического присутствия и не хотел с ней расставаться – с обращенными в золу останками жены и с ее гробом. Он желал, чтобы она оставалась подле него. И спустя пять лет, когда эта ваза стала единственным напоминанием о его желании оттянуть момент расставания, он завернул ее в старую газету и сунул поглубже в нижний ящик.

А потом, готовя себе ужин, он вновь почувствовал уколы печали. Прошло немало времени с тех пор, когда он последний раз думал о ней. И это причиняло боль. Была и еще одна причина, объяснявшая, почему он так долго тянул с этим, почему ему так не хотелось снова пережить утрату. Было бы лучше, если бы ее похоронили в обычном гробу на лондонском кладбище, куда он мог бы регулярно приходить и сидеть возле ее могилы. А участвовать в печальном ритуале торжественного погребения ее праха – нет, это слишком тяжкое эмоциональное испытание. Надо было сделать это сразу же, в течение двух недель после ее смерти – остановиться на ночлег в Буте, утром пойти вдоль реки, не приближаясь к коттеджу. Он забронировал номер в Бёрд-Хау, не подумав. Ему было мучительно больно вернуться сюда. Он даже подумал быстро собраться и уехать. Но он понимал, что смена обстановки ничего не изменит. Не будет ему успокоения до тех пор, пока ее прах не окажется в водах Эска и река не унесет его к деревушке Равенгласс и дальше в Ирландское море. Он должен пойти и сделать это. А от страданий никуда не деться. Он собирался пойти от моста вверх по течению до перевала Эск-Хауз и затем вернуться мимо водопадов Лингкоув-Бек. Но он повнимательнее изучил карту и понял, что это слишком трудный маршрут для ходока в его возрасте и в его состоянии. И ему стало ясно, что он выполнит свой долг на мосту, сразу же вернется в коттедж, уложит вещи в машину и уедет. Он просто не мог провести еще одну ночь в Бёрд-Хау.

Он вышел на лесную тропу до девяти утра и двинулся вверх по течению реки, потом по пешему мосту близ фермы Тау-Хаус, как в прошлый раз, перешел на правый берег. Правда, он старался не вспоминать, как было в прошлый раз. Он должен был оградить ее – ее, шагавшую рядом с ним, – от своих мыслей. Он шел не в прошлое, а прочь от него. Вскоре он поравнялся с Берстинг-Джилл, стоявшим напротив Херон-Крэга на другом берегу, отсюда до моста было меньше десяти минут ходу. После недавно прошедшего дождя река слева от него величественно набегала и разбивалась о гранитные валуны, и папоротники на холмах, высившихся вокруг, все еще были зеленые, и в воздухе витал сладковатый аромат воды и камней. Но ведь вода и камни не имеют запаха. Он снял рюкзак. Завернутая в шерстяной свитер керамическая ваза и двухлитровая бутылка воды оказались тяжелой ношей. Он присел на корточки у реки и, зачерпнув обеими ладонями воды, плеснул себе на лицо.

Он не думал, что путешествие окажется столь коротким и что ему удастся преодолеть расстояние так быстро. В тот день Дафне потребовалось несколько раз сделать остановку и передохнуть. Он подхватил свой сверток и, повернув налево, стал взбираться в направлении утеса Грейт-Джилл-Хед, дошел до поросшего папоротниками пригорка и стал отдыхать. Он оказался в ста футах над тропой, и отсюда ему открывалась далекая панорама реки. Сегодня было утро среды, школьные летние каникулы уже закончились, и вокруг не было ни души, не считая одинокого путника милях в полутора-двух отсюда. Он (или она) стоял (стояла) без движения. Он сел и вынул письмо. И вдруг ее голос зазвучал у него над ухом:

«Дорогой мой, можешь сбросить меня где угодно. И неважно, когда ты это сделаешь, хоть через двадцать лет. Главное, чтобы ты пошел к мосту один, без чьей-либо помощи, встал, где стояли мы, и подумал о нас и о том, как мы были счастливы. Девочкой-подростком я влюбилась в болгарина. Он сказал мне, что в один прекрасный день станет знаменитым поэтом. Интересно, стал ли. В жизни так сложно что-то предсказать. Я вернулась на то же самое место больше чем через сорок лет, чтобы влюбиться в тебя или узнать, что давно была в тебя влюблена. Как здорово было нам ехать сюда по горам. Спасибо, что ты так умело прочитал карту и так мило сыграл для меня ту сентиментальную пьесу на расстроенном пианино в гостиничке. Спасибо тебе за все. Я знаю, насколько это будет мучительная для тебя поездка. И это лишний повод тебя поблагодарить. Мне так жаль, что тебе придется идти вдоль красивой реки в одиночку. Дорогой мой, как же я люблю тебя. Не забывай об этом! Дафна».

Близость и четкость ее голоса обострили его воспоминания о ее мужестве, о том, как она страдала от боли, когда писала эту записку в жаркой палате с зелеными занавесками, задернутыми вокруг ее узкой койки, и в ее кисть около большого пальца была вколота игла от капельницы с морфином. Ее отважные слова, выписанные твердым каллиграфическим почерком, дали ему с особой остротой почувствовать всю прелесть долины, ее бездонный свет и пространство, и громкое журчание реки, бежавшей к юго-западу, и колкие стебли травы под ладонью, и еще, когда он другой рукой сжал бутылку и, приникнув губами к горлышку, сделал большой глоток, освежающий холодок воды. Какая же это удача, что он живой.

Ее письмо было важным элементом ритуала. Прочитав его еще раз, он поднялся на ноги – возможно, слишком резко, потому что ему пришлось переждать внезапно охватившее его головокружение. Когда оно прошло, он спустился по склону к реке. Когда-то он умел чуть не бегом преодолевать крутые спуски, ловко перепрыгивая с камня на камень и с уступа на уступ, словно горный козел. Но теперь, ни на секунду не забывая о ноющих коленных суставах, он спускался к тропинке бочком, осторожно. Он в задумчивости дошел до Лингкоувского моста. Он совсем забыл, что с этой стороны реки находился сложенный из камней загон для овец. Миновав его, он остановился перед мостом. Это было популярное у туристов место для короткого привала, где можно было сфотографировать живописный пейзаж или утолить жажду. Этим утром он был тут один. Мост был достаточно широкий, чтобы по нему могли пройти две овцы рядом. Он зашел на мост и встал, как она велела, на небольшой каменной арке, где они когда-то стояли вдвоем. Он снял со спины рюкзак и поставил между ног, но еще не был готов вытащить вазу. Настал важный момент, и он хотел дать себе время его пережить. Он взглянул на бежавший внизу поток. Дул легкий ветерок, и он вполне мог развеять прах отсюда. Он подумал, что если бы в этот момент ему каким-то волшебным образом удалось переселиться в чье-то тело, то он бы хотел оказаться в теле отца Дафны, молчаливого военврача, и почувствовать, как девочка крепко сжимает своей ручонкой его руку, пока он рассказывает ей фронтовые истории и о своих любовных письмах ее маме. Это было невольное желание, но напрасно он подумал о враче. Он вспомнил не о проведенных вместе счастливых моментах, а о том, что происходило в последние недели жизни Дафны. И не мог отогнать упрямые мысли. Они возвращали его к ее страданиям и к страданиям детей, когда они приходили ее навестить. Она лежала в постели высохшая, кожа лица туго обтягивала череп, зубы выдавались вперед, и дети, превозмогая себя, смотрели на ее лицо и не узнавали мать под новой маской. Ее кожа горела. Она не хотела так много спать и видеть сны под воздействием морфина – пугающие, как она говорила, потому что они были наглядные, как события жизни, и она стремилась их избегать. Весь ее язык был покрыт белыми язвами, и все кости, по ее словам, были словно в огне. Боль в боку, как она того и боялась, усиливалась с каждым днем. И ей приходилось выбирать: либо терпеть боль, либо принимать морфин и видеть эти кошмарные сны, принимавшие облик реальности, хотя консультирующий врач настаивал, что принимавшие морфин пациенты обычно спят без сновидений. Когда Роланд спрашивал Дафну, не хочется ли ей вернуться домой, она смотрела на него с испугом. И отвечала, что ей лучше там, где она сейчас. По той же самой причине она не хотела перевода в хоспис. А потом болеутоляющие перестали действовать, и она стала мечтать о смерти. Это и было для нее то унижение, которого она всегда так боялась, но постоянная боль притупила ее эмоции. Он слышал, как она слабым голосом умоляла врача дать ей освобождение. Она просила медсестер, ставших ее подругами, дать ей дозу побольше, о чем никто бы не узнал. Но персонал больницы, как всегда доброжелательный, но связанный законом о врачебном долге, должен был сохранять ей жизнь до тех пор, пока она сама не умрет. Но они были готовы ее умертвить, не давая лечения и отказывая в еде и питье. К ее мучениям добавилась постоянная неутолимая жажда. Роланд смачивал ей губы влажной губкой. Губы у нее потрескались, словно она многие недели ползла по пустыне. Белки глаз пожелтели. В ее дыхании ощущался аромат гниения. Сняв с ее койки табличку с надписью «пероральный прием запрещен», он отправился с ней в сестринскую и стал настаивать, чтобы ей хотя бы давали воды, когда она об этом просила. Они только пожали плечами: мол, ладно, мы не возражаем.

Незадолго до этого в парламент в очередной раз поступил законопроект, позволивший бы Дафне самой выбрать время своей смерти. Но церковные радетели достойных Бога деяний, архиепископы, воспротивились его принятию. Они скрыли свои теологические возражения за пошлыми россказнями о жадных родственниках, претендующих на деньги усопших. Слуги Божьи были недостойны презрения. В больнице, правда не в ее присутствии, его негодование – когда его «заносило» – ограничивалось радетелями достойных деяний медицинского истеблишмента, величавых президентов королевских колледжей и обществ, которые ни в какую не собирались отказываться от контроля над жизнью и смертью простых людей.

Все эти соображения Роланд изложил Лоуренсу в больничном коридоре. Как всегда, не подумав и проявив беспечность: наверняка проходивший мимо врач все слышал. Потребовалось два столетия, чтобы медицинский истеблишмент наконец догадался посмотреть в микроскоп и изучить микроорганизмы, описанные Антоном Левенгуком еще в 1673 году. Они отказывались соблюдать правила гигиены, потому что это казалось им оскорблением профессии, они противились анестезии, потому что боль была Богом данным атрибутом болезни, они отвергали теорию микробного происхождения заболеваний, потому что, мол, Аристотель и Гален думали иначе, и отрицали доказательную медицину, потому что, мол, так во врачебной практике не принято. Они держались за своих пиявок и пробирки, покуда могли. В середине ХХ века они выступали за тотальное удаление гландов у детей, несмотря на массу эмпирических свидетельств против этого. Но в конце концов в профессии всегда наступали перемены. И настанет день, когда они изменят свою точку зрения и признают право разумного человека выбирать смерть вместо страданий от невыносимой, ничем не облегчаемой боли. Но это уже не поможет Дафне.

Выслушав отца, Лоуренс положил ему руку на плечо.

– Папа, они же отвергали и массу дурацких идей. Когда закон изменится, они тоже изменят свое мнение.

Они шли к палате Дафны.

– Конечно, изменят, но будут упрямо стоять на своем до конца.

Сидя рядом с ней день за днем, ухаживая за ней, наблюдая ее ужасающее угасание, ему нужно было на кого-то или на что-то возложить за это вину. И уж совсем кощунственным было его желание, чтобы она поскорее умерла. Он хотел этого так же сильно, как и она.

Потом ему разрешили сидеть с ней и ночи напролет. Когда она умерла, в пять утра, он спал в своем кресле и потом не мог себе этого простить. Проснувшись и увидев, как кто-то накрывает ее лицо простыней, он взволновался. Но сестра-филиппинка была непреклонна:

– Она не проснулась, дорогой. Мы проверили.

И это тоже была их совместная жизнь в те четыре недели, думал он, стоя на мосту, но самое последнее свое мгновение она не прожила вместе с ним. Добрая медсестра не могла же знать все подробности их отношений. Он проспал больше часа. И он так никогда и не узнает, пробудилась ли Дафна и позвала ли его, предчувствуя свой конец, подняла ли руку в надежде дотянуться до него. Ему было невыносимо об этом думать, и потом он никогда не рассказывал об этом детям. Он не сомневался, что Лоуренс смог бы найти для него рациональные и утешительные слова. Но от них ему стало бы только хуже.

Он все еще стоял на мосту в одиночестве. Он повернулся и взглянул на реку выше по течению, потом перевел взгляд на водопады Лингкоув-Бек вдалеке, где они в тот день остановились на перекус. Сейчас ему следовало подумать о том, как они были счастливы, – того требовал ритуал, – но он не спешил. Он до сих пор помнил, что они в тот день ели. Они никогда не заморачивались сложными в приготовлении сэндвичами. Вместо них они острым ножом нарезали ломти хлеба и куски чеддера. Помидоры, маслины, перья зеленого лука, яблоки, орехи и шоколад – вот и весь их походный обед. Именно это лежало сегодня у него в рюкзаке.

Переведя взгляд снова на воду, он заметил человека, появившегося из-за поворота реки. Вероятно, именно его он и видел, стоя на пригорке. Теперь он был в паре сотен ярдов. Нахмурившись, он наблюдал за ним, а затем, подчинившись интуитивной догадке, вынул из бокового кармана рюкзака бинокль. Он поднес бинокль к глазам, сфокусировал изображение и убедился, что это Питер Маунт, с недовольным видом неуверенно шагавший по неровной земле. Он привык ходить по асфальтированным тротуарам. Или по ворсистым коврам. Да, это был он, без пяти минут лорд Маунт собственной персоной, бывший житель старого города в Клэпхеме, прибывший сюда заявить свои права на Дафну – в силу своей извращенной логики: мол, я познакомился с ней раньше тебя. Ему оставалось идти несколько минут. Роланд понимал, что мог бы раз и навсегда покончить с этим спором, предав прах Дафны реке. Но он не мог позволить, чтобы кто-то на него давил и тем более его терроризировал. Он строго следовал ее инструкциям и еще даже не начал размышлять об их совместном счастье. Он убрал бинокль и скрестил руки на груди. Бывший партнер – не муж – его покойной жены и отец его приемных детей приближался к нему по лесной тропинке. Судя по его походке, в этих тяжелых башмаках ему было неудобно пробираться по лесу, перешагивая через многочисленные ручейки, стекавшие с окрестных холмов в Эск. И на том, кто лелеял не праздную мечту стать пэром Англии, с учетом того, что он передал достаточно внушительную сумму своей партии, бейсболка тоже смотрелась неуместно. Может быть, он полагал, что она придавала ему моложавый вид. Но это была тщетная уловка, потому что его лицо, потасканное, как и у Роланда, смахивало на рожу старого ворчуна, вечно пребывающего в раздражении и печали.

Роланд почувствовал воодушевление и приготовился к стычке. Керамическая ваза была надежно завернута и лежала в рюкзаке, что стоял у него между ног, обутых во всесезонные башмаки. Когда Питер остановился перед мостом и взглянул на него снизу вверх, он скроил насмешливо-приветливую улыбку.

– Ты ли это, Питер, – крикнул Роланд, перекрывая шум текущей воды, – какой сюрприз!

– Я промочил ноги и, кажется, потянул мышцу.

Питер устало сел на валун. Он пришел с пустыми руками.

– Бедняга. – Роланда охватила безудержная радость. Он закинул рюкзак за спину и сошел с моста на берег.

Питер стянул с головы шапку и обтер ею лицо.

– Ты сделал дело?

– Нет еще.

– Хорошо. Это тот самый мост?

– Именно.

– Отлично. Дай мне минутку.

На него произвело впечатление то, что Питер говорил с ним сейчас так, словно не было никакого разговора вчера утром. Он всегда обладал умением добиваться своего. Он просто пер напролом, не обращая внимания на препятствия, пока не получал то, чего хотел. Это было полезное качество, раньше, когда они выступали в клубах, всегда как разогревающая группа, и еще надо было отладить звук и свет, и растормошить обслуживающий персонал, который не сразу врубался в действие.

– И куда ты направляешься? – небрежно спросил Роланд.

– Сюда.

Как бы подражая Питеру и пытаясь имитировать его манеру, Роланд заметил:

– Тебе надо перейти на ту сторону, и когда свернешь налево, как раз попадешь на Эск-Хауз. На вершине поверни голову направо – и твоему взору откроются прекрасные виды Лэнглейла.

Соперник поднялся на ноги. Он с улыбкой кивнул на рюкзак Роланда:

– Это там.

– Думаю, я подожду, пока ты не отправишься в путь, Питер. А знаешь, ты бы мог остаться на этом берегу, подняться к Лингкоув-Беку и увидеть целый каскад чудесных водопадов. Если, конечно, тебе такое нравится. А потом ты можешь забраться на Бау-Фелл.

– Перестань, Роланд. Давай прекратим. Я заказал столик в Эскем-холле.

– О, ехать далеко. Не смею тебя задерживать.

– Послушай меня, – начал Питер рассудительно. – Давай я это сделаю, а ты посмотришь. – Он шагнул к Роланду и протянул руку, как будто собираясь взять у него рюкзак.

Тот шагнул назад.

– Она не хотела, чтобы ты в этом участвовал. Боюсь, она очень четко дала это понять.

Питер смял бейсболку и засунул ее во внутренний карман своей твидовой куртки. Он отвел взгляд и с задумчивым видом принялся массировать мочку уха, зажав ее между большим и указательным пальцами.

– Думаю, это произошло в Стокгольме. Тридцать пять лет назад. Она была беременна Гретой. Она рассказала, чего хотела, если так уж случится, что она уйдет первой. А я рассказал ей, что делать, если уйти первым суждено мне. Мы обменялись торжественными обещаниями. Потом, когда мы вернулись из поездки, она нарисовала для меня круг на карте. И с тех пор я храню эту карту.

Он вытащил ее краешек из кармана куртки, старое издание национальной географической службы, масштаб: в одном дюйме одна миля.

– Да, давненько, – заметил Роланд – Еще до Анджелы, да? И до Гермионы. И до того, как ты первый раз ее ударил?

К удивлению Роланда, Питер с решительным видом сделал шаг к нему. Но на этот раз он не отступил. И опять как ни в чем не бывало Питер продолжал говорить, словно Роланд ни слова ему не сказал:

– А я всегда выполняю обещания.

Они теперь стояли почти вплотную, лицом к лицу, и Роланд даже уловил аромат одеколона Питера.

– Я тоже, – произнес Роланд.

– Значит, самое разумное, если мы сделаем это вместе.

– Извини, дружище. Я уже все тебе объяснил.

Питер сгреб ворот рубашки-апаш Роланда, схватившись чуть пониже верхней пуговки. Он сжимал хлопчатобумажную ткань легко, почти нежно.

– Знаешь, Роланд, ты мне всегда нравился.

– Уж вижу. – С этими словами Роланд поднял правую руку и крепко обхватил пальцами запястье Питера. Оно оказалось мясистее, чем он предполагал. Но все же Роланду удалось нащупать большим пальцем свой указательный, и он сжал крепче. Только сейчас, с опозданием, он отчетливо понял, что они будут драться. Невероятно. Но отступать некуда. Они были одного роста, одного возраста, плюс-минус месяц-другой. Он знал, что Питер никогда не занимался спортом, в то время как у него за спиной были тысячи часов упражнений с теннисной ракеткой. Дело, конечно, давнее, но он надеялся, что тело еще не утратило сноровки и силы. И его правая рука, привыкшая держать ракетку, разумеется, сохранила прежнюю хватку, потому что Питер, задохнувшись, сразу выпустил рубашку Роланда. Но в тот же самый момент Питер поднял левую руку и вцепился Роланду в глотку. Ситуация приняла серьезный оборот. Роланд отшвырнул руку Питера в сторону, и рюкзак сполз с его плеча на землю. Это было к лучшему, потому что теперь оба старались сдавить рукой горло противника, одновременно пытаясь подсечь его ногой и повалить на землю. Блокируя друг другу движения, они вошли в клинч. Целую минуту двое пожилых мужчин стояли, тяжело дыша, покачиваясь и глухо бормоча проклятия, на берегу Эска. Тишину нарушало лишь журчание водного потока. Не слышалось пения птиц. Никто не прошел мимо, никого не ошарашило это зрелище. Весь Озерный край был в их распоряжении, чтобы они могли уладить давние разногласия.

В разгар схватки Роланд подумал, что у него было одно слабое место. Ему хватало ума понять, что то, чем они сейчас занимаются, – какой-то абсурд. И осознание этого факта действовало на него расслабляюще. Он дрался по-настоящему или только притворялся? А вот Питера поддерживало сознание своей абсолютной правоты и ясной цели – победить. Отбить у него прах.

Роланд высвободил правую руку и, сильно вдавив ребро ладони Питеру под нос, заставил того запрокинуть голову назад. Но в конце концов ему пришлось отпустить его и отступить. У Питера из носа пошла кровь. Роланд стоял спиной к реке. Он нащупал рюкзак, прислоненный к каменной кладке овечьего загона. Тяжело дыша, они стояли и буравили друг друга взглядами. Их разделял десяток шагов. К его удивлению, Питер вдруг крякнул и согнулся или, можно сказать, скорчился, словно его сердце или какой-то другой внутренний орган дал сбой. Роланд же собрался шагнуть к нему и помочь, но Питер опять выпрямился, сжимая в руке камень размером с теннисный мячик. Только теперь Роланд понял, что эта их драка, как и любая другая, до сего момента подчинялась неписаным правилам. И сейчас настала пора их отбросить.

Питер стер кровь с верхней губы.

– Ладно, – прохрипел он и отвел руку с камнем за спину.

– Если ты его бросишь, я сломаю тебе шею, – пообещал Роланд.

Питер неуклюже швырнул камень, и Роланд тоже неуклюже пригнулся. Камень попал ему в лоб над правым глазом, правда, не больно. Он не упал. Наоборот, он стоял, пошатываясь, в полном сознании, но на мгновение обездвиженный, и в ушах у него звенел монотонный пронзительный писк. Питер решил воспользоваться моментом и, ринувшись на него, сильно ткнул обеими руками в грудь. Роланд не удержался и скатился по крутому каменистому склону к реке. Но даже в такой неблагополучной для него ситуации его падение оказалось удачным, не катастрофичным. Уже теряя равновесие, он смог в последний миг повернуться и рухнул на землю не спиной, а боком, и благополучно очутился на мелководье. Его левая рука помогла затормозить падение, а голова погрузилась, как в подушку, в речную воду. Роланд пробыл под водой лишь несколько секунд, и ему повезло, что он упал ближе к берегу и не был подхвачен быстрым течением. И все же удар о землю был очень сильным, подобным взрыву, у него сбилось дыхание, и он некоторое время ловил губами воздух. С трудом выбираясь из воды, он догадался, что у него сломано несколько ребер. Он подтянул тело на берег и лег на бок, стараясь восстановить дыхание, прислушиваясь к звону в ушах, который постепенно проходил. Только тогда он вспомнил о Питере. Он повернул голову, чтобы увидеть его. Тот стоял на мосту и вытряхивал из вазы остатки праха Дафны в бурный поток внизу. Заметив взгляд Роланда, он поднял над головой пустую вазу, точно завоеванный футбольный кубок, и осклабился, Роланд закрыл глаза. Теперь это уже не имело значения. Ее прах, кто бы его ни высыпал в реку, уже был в воде и уносился в сторону Ирландского моря, как она того и хотела. Он сам мог бы броситься в реку и плыть рядом с ней до самого моря.

Он полностью выполз из воды и с усилием сел. Через несколько секунд над его головой, с вершины склона, раздался голос Питера:

– Мне надо спешить. А то опоздаю на обед. Извини, что мы не сделали это вместе. Твоей жизни, похоже, ничего не угрожает.

Роланд полчаса просидел на берегу, приходя в себя, ощупывая ноги и руки, чтобы выяснить, не сломано ли чего. Ему повезло, если здесь уместно было говорить о везении, что сегодня выдался такой теплый день. Наконец он встал и прошел несколько ярдов вдоль русла реки к более пологому склону, по которому было легче выбраться наверх. Пустая ваза стояла у его рюкзака, который он обшарил в поисках обезболивающих – парацетамола и ибупрофена. Он принял по таблетке, запив их большим количеством воды. Когда он, надевая свитер, поднял руки, тело пронзила боль. Он разложил складную палку для ходьбы и с трудом, громко кряхтя, надел на плечи рюкзак. Минут через двадцать он уже шагал довольно бодро. Идти по тропе было легко, и спуск по пологому склону долины дался ему без усилий. Походные башмаки при ходьбе уютно почавкивали, обезболивающие делали свое дело. Роланда удручало только его поражение. Он старался не думать о нем. Дафну у него отняла смерть, а не Питер. Шагая, он обдумывал всякие варианты мести, и эти мысли помогали ему идти, но он знал, что ничего не станет предпринимать. Вернувшись в коттедж, где не было ни ванны, ни горячего душа, он переоделся, разжег огонь в камине и, усевшись перед ним, стал уплетать принесенную с собой еду – орехи, сыр, яблоко, – после чего лег спать.

На следующее утро у него ушло немало времени на то, чтобы загрузить вещи в машину. За ночь боль во всем теле усилилась. Прежде чем пуститься в путь, он перерыл весь запас медикаментов в рюкзаке, нашел обезболивающие, а также модафинил, чтобы не заснуть за рулем и сосредоточиться на дороге. После таблеток поездка оказалась почти приятной. В память о Дафне он поставил в машине ее диск с лучшими ариями «Волшебной флейты» и слушал, уже не думая о прошлом. Его воодушевляла перспектива ужина с Лоуренсом, Ингрид и Стефани.

Сделав три остановки в пути, он ближе к вечеру припарковался перед домом на Ллойд-сквер. Там его ждал сюрприз. Прихожая была полна воздушных шариков и гомонивших детей. Лоуренс и Ингрид договорились с Нэнси, Гретой и Джеральдом, чтобы те приехали со своими семьями. В кухне, с кружкой чая в руке и со Стефани у него на коленях, он рассказал, что поскользнулся на склоне и упал в реку. Дети недоумевали, как ему, старику, позволили на свой страх и риск одному пуститься в столь безрассудное путешествие. Перед тем как Роланд пошел принять душ, Джеральд, который уже был консультирующим педиатром в больнице, осмотрел его травмы. Недавно он заключил брак с Дэвидом, куратором секции Древней Греции и Рима в Британском музее. Молодого врача ничуть не встревожили ни жуткие синяки и царапины на левой руке и ляжках Роланда, ни героическая ссадина на лбу. Эти раны можно было не зашивать. Но его, впрочем, заинтересовал синяк на груди Роланда. Недавно еще веснушчатый мальчуган, приходивший после школы в гости к Лоуренсу и остававшийся у них на ночевку, теперь приобрел снисходительную властность многоопытного медика. Он порекомендовал сделать рентген. Сломанное ребро могло проткнуть плевру.

Прежде чем сесть со всеми за стол, Роланд принял еще полтаблетки модафинила, чтобы не уснуть во время семейного вечера. За обеденным столом сидели пятнадцать взрослых и два малыша на высоких стульях. Стефани попросилась сесть с ним рядом. Время от времени она брала его за руку и сжимала, выражая ему свое участие. А потом пригнула его голову к своим губам и прошептала на ухо:

– Opa, ich mach mir Sorgen um dich.

«Дедушка, я за тебя очень волнуюсь».

Чуть позже Роланд обвел оценивающим взглядом компанию за столом – свою шумливую добродушную семью и нескольких друзей: математик, занимавшийся изменением климата, океанограф, врач, мать-домохозяйка, консультант по жилищным вопросам, социальный работник, юрист семейного права, учительница начальной школы, куратор музея. Возможно, всех их, в духе последних веяний времени, можно было считать никчемными гражданами. Ибо сейчас, в этом уголке мира, всем заправляли Питер Маунт и такие, как он. На какой-то миг он отвлекся и вообразил членов своей семьи людьми с очень старой фотографии, которые все, включая и малышек Шарлотту и Дафну, давно состарились и умерли. А ведь все они, жившие в 2018 году, были знающими и толерантными людьми, чье мнение затерялось в потоке времени, чьи голоса затихали вдалеке, пока от них не оставалось ни звука.

Лоуренс встал и предложил тост – не только за отца в день его семидесятилетия, но и в память о его мачехе и за всех детей за этим столом. Чувствуя острые уколы боли в разных местах тела, Роланд встал со стула и, поблагодарив всех, поднял бокал за свою покойную жену и внуков. Ему довелось почувствовать сливовый вкус Южной Европы, и он вспомнил прогулку, которую они с Дафной совершили по средиземноморскому острову и как в конце пути попали в бамбуковую рощу и вышли к ровной, как стекло, воде в голубой бухте, а на обратном пути вдыхали пьянящий аромат дикого разнотравья под своими пыльными башмаками. Тогда она еще была полна сил, могла выдержать дневную жару и легко преодолевала большие расстояния пешком. Его рука невольно дернулась к груди, к болезненному месту чуть ниже сердца, и он снова всех поблагодарил.

12

Роланд упал, второй раз за три года, в июне 2020 года, незадолго до окончания первого локдауна, когда спускался по лестнице. Он только что закончил первый вариант статьи «Наследие Тэтчер» для американского онлайн-журнала. Обещали 125 долларов за 1 тысячу слов. Почему о ней, почему сейчас? Он не спросил. Как пианист отеля с неполной занятостью, он не мог претендовать на оплачиваемый отпуск[171], так ему заявили его толковые работодатели-японцы, обожавшие бибоп и авангардный блюз. Он получал государственную пенсию, и еще у него были сбережения – меньше трех тысяч фунтов. Возобновить карьеру журналиста, выполняя любые заказы за любую плату, – единственное, что он смог для себя придумать.

Он с осторожностью спустился по лестнице, одной рукой держась за перила, как ему не уставал советовать Джеральд. Падение в душе, или в ванне, или на мостовой, или со ступенек автобуса, или с тротуарного бордюра, или на склоне холма для многих стариков заканчивалось смертельным исходом. Роланд направлялся на кухню, где ему предстоял поздний обед – банка сардин в оливковом масле на тосте из черного зернового хлеба и чашка крепкого чая. Эта еда была вкуснее, чем можно было предположить. Нащупывая ногами ступеньки, он обдумывал, как бы улучшить статью. Она вышла тяжеловесной, откровенной и безжизненной. На этом веб-сайте было много авторов его возраста обоего пола, которые считали своим долгом пересыпать каждую свою статью шутками и колкостями, при этом умудряясь сохранять строгие лица начитанных знатоков политической конъюнктуры. Даже спустя почти тридцать лет после ее ухода в отставку ее наследие еще не утратило значения, оставив глубокий след в душе нации, – так он написал. Настоящее страны было сплошь испещрено отпечатками ее пальцев, она просто не могла быть предана забвению: жилищный кризис, вызванный крахом системы социального обеспечения, обезумевшие от выгод дерегулирования банкиры Сити, за чью алчность страна была вынуждена платить мерами жесткой экономии, расхолаживающее представление о национальном величии, общее недоверие к англичанам немцев, французов и прочих, все еще пребывающие в коматозном состоянии от ее неукоснительной политики свободного рынка провинциальные городки северной части центральных графств Англии, Уэльса и шотландского центрального пояса, распродажа национальных активов, лихорадочные шараханья акционеров, умопомрачительное неравенство в распределении богатства, забвение идеалов общего блага, отсутствие системы защиты для рабочих, реки, отравленные стоками из частных очистных станций…

В нем проснулся старый писака-лейборист. Он долго раздумывал над «сплошь испещрено отпечатками ее пальцев». Насколько он понимал, это был расхожий штамп или плагиат. Нужно было разбавить текст шутками. А усилить оценку позитивных черт ее правления? Она сокрушила фашистскую диктатуру в Аргентине, спасла озоновый слой и между делом, прежде чем напрочь забыть об этой теме, обратила внимание мира на изменение климата. Еще она отменила выходные в магазинах по воскресеньям, внесла свой вклад в реформирование Лейбористской партии, снизила инфляцию и налоги, помогала Рейгану противостоять Советской империи, сокрушила ряд коррумпированных профсоюзов, позволила многим семьям стать домовладельцами, показала женщинам, как им приструнить своих чванливых мужей, возомнивших о себе невесть что. Нет, тоже не смешно.

Стремление придерживать перила сразу обеими руками, вероятно, сбило его чувство равновесия. Он был в двух шагах от последней ступеньки – хоть в этом ему повезло. Перемена была мгновенной. Словно безжалостное стальное лассо затянулось вокруг его торса, а потом вспышка боли метеором пронзила тело слева от грудины. Его несчастливый метеор. Он схватился за грудь и стал падать. Но тут автоматически включился удивительный механизм самосохранения, и его руки сами собой порскнули вперед, чтобы защитить голову от удара за секунду до того, как он с грохотом рухнул с лестницы и растянулся на кафельном полу, ничего себе не повредив. Когда он сел на полу, в глазах у него метались искры, но боли уже не было. Ни даже тени. Ничего. Он медленно поднялся на ноги и прислонился к стене, чуть наклонившись вперед, слегка согнув колени, и стал ждать, что произойдет дальше. Ничего. Ничего не произошло.

Он смахнул катышки пыли со штанин и прошел в кухню. Как обычно, он оставил радио включенным. Мужчина свирепо орал на плачущую женщину. «Арчеры»[172]. Невыносимо. Он выключил приемник и занялся своим обедом. Перед ним стояла серьезная задача, не для слабаков, потянуть за кольцо на банке с сардинами, вскрыть банку, достать оттуда аккуратно уложенные три рыбки, без голов и без хвостов, словно разделанные для детского ужина. Он же мог сломать себе шею. Но он же не дурак, чтобы после бытового падения с лестницы обращаться в отделение «Скорой помощи» с жалобами на боли в сердце. А потом еще слечь, подхватив инфекцию от какого-нибудь болвана без маски, с которым он случайно мог столкнуться в приемном покое больницы. И спустя много дней ощутить на языке холодный наконечник аппарата для подачи кислорода, а потом пережить введение в искусственную кому и получить шанс (один из двух возможных) последующего выхода из комы. Кроме того, дело было не в сердце. Он не сомневался, что это все из-за его сломанных ребер: осколок кости где-то в глубине грудной клетки проткнул его мышечную ткань, как коктейльная палочка оливку. Рентген выявил мелкие, с волос, переломы, которые должны были сами срастись. Но он был пациентом и точно знал, что его предположение верно. Микроскопический осколок кости повредил нервное окончание. При определенных движениях его грудь пронзала боль и скованность, но не такая острая, как тогда. Джеральд при поддержке Лоуренса хотел направить его к кардиологу. Но Джеральд был педиатром, а у детей сердце работало по-другому.

Роланд отнес чай в гостиную, оставшуюся такой же, как при Дафне, если не считать слоя пыли и тысяч фотографий, разбросанных по ковру, и трех картонных коробок, где лежало еще больше фотографий. Вдохновленный ее примером, он во время локдауна решил надписать и собрать по датам разрозненные фотоснимки. Это оказалось непросто. Он продвигался очень медленно. Слишком многие фотографии вызывали старые воспоминания и размышления о давно умерших и утерянных друзьях или требовали долгих усилий, чтобы вспомнить имена и названия запечатленных на них людей и мест. Много времени он потратил, завидуя своей ушедшей юности. Масса снимков относилась ко временам его «потерянного десятилетия», изображала его с рюкзаком, с виду сильным и веселым на фоне величественных гор или пустынь, диких цветов или озер. А это где? Кто снимал, в каком году? Он казался самому себе незнакомцем, причем незнакомцем, которому завидовал. Теперь все эти путешествия представлялись ему бесценными, лучшим из всего, чем он занимался в жизни. После детства и школы-пансиона, до преподавания тенниса, до «жевательной музыки» и до поздравительных открыток, когда он еще ощущал себя таким свободным, как тогда, когда так самозабвенно наслаждался жизнью? Расслабься, так и хотелось ему сказать молодому парню, глядящему на него с фотографии. Он бродил среди индейских кастиллей на лугах и вдоль ручьев, поднимался на две тысячи метров над уровнем моря в Каскадных горах, ловил там мескалиновый кайф в компании хороших друзей, оставив базовый лагерь в пяти милях позади, – это и следовало считать жизненным успехом.

На протяжении десяти лет, начиная с 2004 года, его фотопортреты были сняты на цифровые фотокамеры. После чего – на цифровые камеры телефонов. Обычные пленочные фотоаппараты теперь устарели, как пишущие машинки и будильники, а скоро они вообще исчезнут, как волновые радиоприемники и купальные машины[173]. Он отправил электронной почтой множество JPEG-файлов в компанию в Суонси, чтобы их там за кругленькую сумму распечатали на бумаге и он смог бы их все датировать и надписать. Потом ему пришло в голову, что лучше бы он поступил иначе и оцифровал подборку фотографий, сделанных до 2004 года. И тогда он смог бы передать или отправить имейлом семье все эти снимки, которые с легкостью можно было дублировать.

Он походил на полноценного гражданина цифровой эпохи, словно человек, надевший хитроумный маскарадный костюм, но при этом целиком и полностью принадлежавший аналоговому миру. И этот его единственный изначальный дефект подрывал его ощущение цели и не позволял угнаться за временем. Слишком поздно, слишком дорого возвращаться назад, да и скучно продолжать. Ему недоставало самодисциплины Дафны. Но она работала до последнего. Он был более мягкотелым. Поэтому он никогда и не приблизится к финалу. Случайно он вошел в большую гостиную, поднял с пола фотоснимок, вгляделся в него и погрузился в мечтательную грезу. Очнувшись от грезы, он перевернул снимок и черкнул на обороте пару строк. С начала первого локдауна он успел надписать пятьдесят восемь фотографий. Это просто смешно действовать в таком темпе.

В последние дни он меньше ел, больше пил и много думал. У него были его кресло-качалка, умиротворяющий вид из окна и любимый стакан. Среди тем, о которых он размышлял, были другие его изначальные дефекты, которые со временем множились и превращались в целый букет дефектов. При близком рассмотрении эти дефекты превращались в вопросы, гипотезы, даже в крупные достижения. Правда, здесь он, вероятно, обманывал себя. Но, обозревая прожитую жизнь, не следовало признавать слишком много поражений. Женитьба на Алисе? Но без Лоуренса у него не было бы радостей в жизни, не было бы Стефани, его лучшей подруги теперь. А что, если бы Алиса не ушла? Он перечитал «Путешествие» в феврале и начале марта, когда он и многие его знакомые заперлись у себя в домах, объявив себе локдаун на три недели раньше правительства. Ее роман, как и прежде, показался ему превосходным. А не рано ли он бросил школу? Если бы он остался, Мириам, по ее собственному признанию, все равно выволокла бы его из класса и потопила. Даже сейчас эта мысль, словно он задним числом заглянул в свое будущее, не сильно его взволновала. Напрасно ли он бросил классическое фортепиано и упустил шанс стать концертирующим пианистом? Тогда бы он никогда не открыл для себя джаз, никогда бы не обрел свободу в свои двадцать с небольшим, не научился уважать ручной труд и не разработал бы отменный удар ракеткой слева. Он был бы обречен посвящать по пять часов в день упражнениям за роялем – и так всю жизнь. Надо было отправить Мириам за решетку? Но покуда она бы сидела, между ними оставалась бы гнетущая и сильная связь. Это одна причина. Были и иные.

Женившись на Дафне незадолго до того, как она начала умирать, он понял одну истину, неизбежную, необходимую, возможно, самую ценную в своей жизни. Стоило ли ему оставаться членом Лейбористской партии и продолжать в спорах отстаивать ее либеральные центристские позиции? Но их четыре подряд поражения сделали бы его несчастным, свели бы с ума. Значит ли это, что его жизнь была неразрывной чередой правильных решений? Ясное дело, нет. Наконец, он дошел до подлинного поворотного пункта, точки, из которой все остальные события вырвались вихрем или веером, точно яркий павлиний хвост: в разгар Кубинского ракетного кризиса мальчуган садится на велосипед, чтобы вручить себя Мириам для двухгодичных занятий эротическими упражнениями и воспитанием чувств со смехотворным финалом – пижамной неделей, которая завершила его школьное обучение и навсегда изуродовала его отношения с женщинами. Это было трудно. И когда он спросил себя, хотелось бы ему, чтобы этого никогда не было, то не нашел готового ответа. Такова была природа нанесенного ею ущерба. Ему почти семьдесят два, а он так и не излечился от недуга. Тот опыт остался с ним, и он не мог с ним расстаться.

Заключенный в четырех стенах из-за пандемии, скованный страхом умереть с кислородной трубкой во рту, ловя воздух губами, Роланд все долгие зимние дни просидел в кресле-качалке – он принес сюда эту качалку для стариков и кормящих матерей из своего клэпхемского дома. Мечтая о том, чтобы с полным правом налить себе первый на дню стаканчик, Роланд мысленно возвращался к своей стычке с Мириам Корнелл в ее бэлхемском доме, в пустом музыкальном зале. Точно так же, как в старом городе в Клэпхеме, он поставил кресло напротив французских окон, выходивших в сад. Пять лет назад он посадил яблоню на лужайке перед домом Дафны, чтобы как-то компенсировать ту, что он срубил в Клэпхеме. Деревце не слишком выросло, но и не высохло.

В доме у Мириам Корнелл французские окна были шикарнее и выходили на буйные растения, словно высаженные искусным садовником. Он вспомнил, как утомился к концу их встречи и как ему не терпелось оттуда уйти. Его тяготила пустота, вакуум лжи, в которой они соучаствовали оба. По молчаливому согласию они не коснулись двух тем.

Во-первых, той, что проще. Они не упоминали ни о восторге, который им обоим доставляла музыка, когда они играли Моцарта в четыре руки в ее коттедже, ни об упоении, с которым они исполняли на двух роялях «Фантазию» Шуберта на концерте в Норвичском зале приемов, ни о бурных аплодисментах на школьном концерте, когда похожий на мышку мальчишечка вынес на сцену цветы и шоколад.

Во-вторых, той, что была намного тяжелее для обоих. В ходе стычки они не стали говорить о том, что их связывало, о всепоглощающей до одержимости, безграничной, не раз испытанной ими радости, незаконной, аморальной и разрушительной. Давным-давно они лежали в постели нагие, лицом к лицу, в залитой солнцем комнатенке с окнами на реку Стаур. Она не отпускала его, а ему не хотелось уходить. И целую жизнь спустя тучный джентльмен появился у дверей ее чудесного дома с ворохом обвинений. Она тоже изменилась. Одетые в подобающую им, нынешним, одежду, они уворачивались от оценки того, что с ними произошло на самом деле, хотя обсуждали именно это. Насколько он помнил, они не обнялись, не обменялись рукопожатием. Он играл роль бесстрастного дознавателя. Она поначалу держалась с холодным достоинством и даже хотела его выставить вон, но потом сделала признание. О да, он был ребенок, а она совершила преступление, но, помимо того, было и еще кое-что, и в том-то и состояла проблема. Но она не могла такое сказать, а он бы и слушать не стал. И они солгали оба, утаив важное. Она влюбилась в него и заставила его себя полюбить. Заложник полюбил свою похитительницу – стокгольмский синдром. Дождливым вечером он сбежал от нее, имея в кармане заработанные рытьем траншей деньги, волоча по ее лужайке чемодан со сложенными в него своими вещами, но далеко он так и не ушел. Это и был ущерб, запретный плод, который его манил. Воспоминания о любви остались неразрывно связаны с преступлением. Он не мог пойти в полицию.

Он встал, и его взгляд упал на фотографии, разбросанные по зеленому иранскому ковру Дафны. Раскладывать их в хронологическом порядке – занятие, имевшее разумный смысл во время локдауна, сейчас казалось бессмысленным. Всем известно, что память устроена совсем не так, в ней события не выстраиваются в строгом порядке. Около его левой ноги лежал полароидный снимок, возможно, 1976 года. Он поднял снимок. Это было слегка смазанное, ничем не примечательное изображение мутного круглого прудика. Просто смешно, насколько эта картинка не была похожа на то, что он со своим старинным другом Джоном Уивером увидел тогда – естественный пруд, возникший во впадине вершины утеса, а позади него величественные просторы Тихого океана. Снятый с расстояния в тридцать шагов, с болотистого берега, когда объектив выхватил небольшой водоем шириной в несколько дюймов, прудик казался кипящим, бурлящим, буквально извивающимся. Подойдя поближе, они увидели тысячи крохотных лягушат, которые, похоже, одновременно преобразились из головастиков. Лягушек было больше, чем воды. Они беспорядочно ползали, карабкались друг на друга, являя собой идеальную добычу для хищных птиц. А за прудиком солнце уже клонилось к закату, начав исчезать за грядой кроваво-огненных облаков, плывших ниже утесов и растянувшихся к горизонту.

Они все еще находились в трех милях от своего лагеря на реке Биг-Сур и легкой рысцой побежали к нему. В возрасте двадцати восьми лет такой рысцой можно было пробежать без усилий не одну милю. Тянувшаяся через калифорнийский чапарель тропинка была твердая, гладкая и полого шла под уклон. Какие же изумительные полчаса это были, когда он, с голой грудью, несся в теплом благоухающем воздухе, под нежарким солнцем. Тут его воспоминания поблекли, и когда память вновь ожила, уже стемнело, и они оказались в уличном баре, где посетители сидели за столиками возле бассейна с подогретой водой. После чудесно проведенного дня все были в приподнятом настроении. За пять лет до этого Джон избавился от ярма малопрестижной работы в Англии и обрел свободу в Ванкувере. Они встретились после долгой разлуки. Поскольку предметом их разговоров была свобода, а их обуяло приятное возбуждение, они, скинув одежду и подхватив стаканы, опустились в бассейн и стали там плавать взад-вперед, болтая без умолку о том о сем, пока их беседу не прервал хозяин бара, который встал на край бассейна, руки в боки, и приказал им вылезать, употребив выражение, которое они впоследствии любили повторять: «Это негоже, и я знаю, что это негоже!»

Они повиновались и, одеваясь, не могли сдержать смех. Впрочем, они же, в конце концов, находились в общественном месте, в семейном баре, и было еще только восемь вечера. И от них никто не требовал раздеваться догола у всех на виду. Так что хозяин был прав. И его фраза, четкость, с какой он сформулировал тогда свое требование, многие годы потом преследовала Роланда. Это и есть категорический императив? Едва ли, ибо там речь шла о контексте и общественных нормах поведения. Но когда он задумывался о своих ошибках, совершенных за всю жизнь, ему казалось задним числом, что ему как раз и недоставало вот такой способности к спонтанному автоматизму реакций, когда ты стоишь руки в боки и твердо знаешь, что правильно, а что нет. Кто как не Роланд разменял свой восьмой десяток, влача полунищенское существование, живя в дорогущем доме, который достался ему случайно и который он не мог продать – потому что за дом заплатил глубоко им презираемый человек, недавно получивший дворянский титул и ставший заместителем министра в правительстве Джонсона? Это было негоже, и он знал, что это негоже, но ничего не мог с этим поделать. Было слишком поздно.

Фотография выпала из его руки. Ему не хотелось ничего писать на обороте. Слишком много слов пришлось бы придумывать. Он поднялся к себе в кабинет. Локдаун завершался, и там, наверху, находились все его незаконченные дела. Обычные задачи – прочитать всего Пруста, выучить новый иностранный язык, научиться играть на другом музыкальном инструменте. В его случае это был арабский и мандолина. И еще он принял решение прочитать весь роман Музиля «Человек без свойств» на немецком. Пока что за три месяца он осилил семьдесят девять страниц. Другим его амбициозным намерением было расширить познания в науке, начав с четырех законов термодинамики. По его представлениям, основные принципы, выработанные еще в эпоху пара, можно было уяснить без особого труда. Но первоначальные простые положения очень скоро расцвели буйным цветом таких сложностей и абстракций, что он быстро перестал их понимать и заскучал. И тем не менее второй закон, который на самом деле был третьим, потому что все начиналось с нулевого закона, напомнил ему об истине, очевидной всем домовладельцам. Как жара превращается в холод, но никак не наоборот, точно так же порядок превращается в хаос – и никогда не наоборот. Сложный организм вроде человека рано или поздно умирает, становясь бесформенной грудой отдельных частиц, которые неизбежно должны распадаться. Мертвое никогда не обретает новую упорядоченную жизнь, никогда не становится живым, что бы там священники ни говорили и как бы ни прикидывались, будто в это верят. Энтропия была тревожной и красивой концепцией, лежавшей в основе большинства человеческих трудов и печалей. Все, включая жизнь, разрушается. Порядок – это тот камень, который приходится вкатывать на гору. На кухне порядок сам собой не наведется.

В доме царил беспорядок, но он не был запущен. Его это не беспокоило, но ограничения скоро снимут, и дети приедут к нему в гости. Сначала Лоуренс с семьей, потом Грета с мужем и детьми, вместе с Джеральдом и его партнером Дэвидом, а после них Нэнси с семьей. Роланд не мог оскорбить память Дафны, запустив ее просторный гостеприимный дом. Но и нанять уборщицу он не мог себе позволить. Дети предложили оплатить ее услуги, но он был слишком горд, чтобы на такое согласиться. Человек вполне способен прибираться в своем жилище. Но теперь главное было понять, какова цена его гордости. Он был вынужден извлечь себя из привычного мечтательного состояния и приступить к работе. И начать он решил именно сегодня, в день своего падения с лестницы.

Сначала надо было навести порядок в спальнях наверху – это самое простое. Пылесос и инвентарь уже были отнесены туда, еще на прошлой неделе, когда он хотел приступить к уборке, но тогда вышел фальстарт. Он распахнул окна в обеих комнатах, вытер пыль, снял старое постельное белье и постелил новое, пропылесосил пол. Через полтора часа переместился в ванную. Он стоял на коленях и отдраивал внешнюю сторону ванны, как вдруг ему в голову пришла мысль, заставившая его остановиться: он пребывал в странном благодушии, не думая ни о чем, кроме следующего этапа уборки, погрузившись в текущие заботы, освободившись от размышлений о себе и своем прошлом. Уборкой, конечно, себе на хлеб не заработаешь, как некоторые, но как форма эскапизма это был весьма действенный способ. Надо было ему этим заниматься почаще, каждый день. Хорошие упражнения. Если вдруг когда-нибудь случится очередной локдаун… Он уже собрался продолжать драить ванну, как вдруг раздался телефонный звонок. Это был Рюдигер. С марта они несколько раз общались по зуму. В этом плане Германия упорядочила бытовую жизнь в условиях эпидемии более эффективно. Но Роланд не хотел об этом и слышать. Он был рад, что в Германии все хорошо, но в душе оставался патриотом и любил думать о том, что его родина сможет справиться со всеми трудностями. В конце февраля он видел видеоклип об измотанных врачах Северной Италии, сбивавшихся с ног из-за вала ковидных больных и лечивших только тех пациентов, у кого были выше шансы выжить. Им не хватало аппаратов искусственной вентиляции легких, запасов кислорода, медицинских масок. Похоронные конторы не справлялись с потоком трупов. Не хватало гробов. Австрия закрыла границы. Но как болезнь могла не распространиться здесь, коль скоро ежедневно выполнялись десятки авиарейсов из Италии? Правительство Великобритании пребывало в смятении. Через две недели, в середине марта, тысячи людей съехались в Челтенхем на фестиваль скачек. Десятки тысяч посещали футбольные матчи. Правительство решило потянуть время еще неделю.

– Это же у нас в национальном бессознательном, – пытался объяснить он эту ситуацию одному своему немецкому другу. – Мы чувствуем, что уже расстались с вами. И мы больше не подхватываем ваших европейских болезней.

Рюдигер, не любивший пустопорожних любезностей, без всяких предисловий заявил:

– Хочу сообщить вам три новости.

– Валяйте.

– Одна хорошая, другая плохая, третья – как посмотреть.

– Начните с плохой.

– Вчера Алисе ампутировали ступню.

Роланд помолчал. Он попытался вспомнить историю, связанную с Сартром. Возможно, это была выдумка, но все же.

– Из-за курения? – спросил он.

– Genau. Distale Neuropathie[174]. Потом началась гангрена. Операция прошла успешно – так они сказали.

– Вы ее видели?

– Она еще под наркозом. Она сказала, ей стало легче, когда ногу отняли. Когда я сказал, что она курила ради своего искусства, она только рассмеялась. Так. Теперь хорошая новость. У меня на столе лежит английская корректура нового романа.

– Чудесно. И каково ваше мнение?

– Сегодня отправлю вам экземпляр.

– А что еще?

– Она хочет вас видеть. Через месяц или около того, если вы сможете. Ясное дело, вам нужно с ней повидаться. Она оплатит вам авиабилеты.

– Хорошо, – машинально ответил он. Итак, его вызывают, приказывают сесть на самолет и вдыхать чужие коронавирусы. Чтобы отогнать эти мысли, он произнес:

– Да, я прилечу.

– Я очень надеялся, что вы это скажете. Я немедленно сообщу ей.

– И я сам оплачу авиабилеты.

– Отлично.

– А Лоуренса она не хочет увидеть?

– Только вас.

Он перенес швабры, тазики и тряпки вниз, чтобы завтра продолжить уборку в доме, принял душ и вышел в сад съесть свой сэндвич. Алиса без ноги была не более чужда ему, чем Алиса – заядлая курильщица с тридцатилетним стажем. Если бы она умирала, Рюдигер бы ему сообщил. Но в возможности ее навестить он не находил ничего привлекательного. Ему даже не было любопытно. Его сбережения чуть уменьшатся. Из-за локдауна он теперь предпочитал никуда не ездить. Алису Эберхардт считали крупнейшим писателем Германии. Крупнее, чем некогда Грасс, причем ей не грозил подрыв репутации[175]. Почти равновеликая Манну. Но сильнейшим личным чувством, которое она у него вызывала, был гнев, правда давно выветрившийся, за ее отказ от сына. Его редко охватывало то чувство. В его мысленном пейзаже она занимала подобающее ей место: она была высокой горой, видимой издалека, знаменитостью, которую он знал в то время, когда она была неприметной, блестящим мастером слова, вполне возможно, даже великим. Их ничего не связывало, ему ничего не хотелось ей сказать, ничего от нее услышать. И ей необязательно было знать, что он восхищался ее прозой. Тогда зачем лететь к ней? Потому что она потеряла ногу? Ну да, из-за ее пристрастия к смехотворному зелью. Не дающего настоящего кайфа. Наркотик для бездельников, который люди курили для того, чтобы снять тягу к нему. Как уродливая Клеопатра, распалявшая голод тем, чем другие насыщались. Если Алисе захотелось поболтать с ним до того, как энтропия упростит их и расчленит на молекулы, пусть привыкнет сначала ходить с протезом, и прилетит к нему в Лондон, и сядет вот здесь с ним за старенький столик в саду. Надо сейчас же позвонить Рюдигеру и сказать, что он передумал. Или нет. Ей уже известно, что он согласился прилететь. И он полетит. Он откликнется на вызов, потому как на то, чтобы не откликнуться, от него потребуется куда больше усилий.

Бандероль с ее новой книгой доставили через десять дней. К этому времени, хотя дом Дафны и не сверкал чистотой, как при ней, он навел во всех комнатах порядок. Был июль, локдаун отменили, и нация ожила. Но для Роланда ничего не изменилось. Он вынул роман «Ее медленное испарение» из пакета и начал читать. Книга была длиннее всех ранее ею написанных. Ну, вот наконец, наконец появился и он, в первой же главе, превратившись под лупой ее искусства в задиристого, иногда распускавшего руки мужа, от которого главная героиня Моник уходит однажды утром, покинув их семимесячную дочурку. Этот муж, Гай, – англичанин. А дом, который покидает Моник, расположен в Клэпхеме, в Южном Лондоне, в квартале, ставшем под ее пером «отвратительным» из-за вопиющего убожества и нищеты. Она франко-немецкого происхождения, вдохновляемая политическими идеалами, для которых ее материнство представляет угрозу. Вернувшись в родной Мюнхен и оправившись от боли разлуки с дочерью, она погружается в местную политическую жизнь, начав работать в отделении Социал-демократической партии. Она становится экспертом в распределении недорогого социального жилья. Тут, похоже, Алиса многое почерпнула из опыта Дафны, общавшейся со многими съемщиками, от трудолюбивых работяг, исправно плативших аренду, до беспутных алкашей, по уши погрязших в долгах за квартиру. Жилье требовалось всем.

Моник изменила свое французское имя на немецкое Моника. После чего, в силу благородных причин, но тем не менее приняв дальновидное решение, она становится ярой защитницей окружающей среды и меняет партийную принадлежность. Ее карьерный взлет в рядах партии «зеленых» стремителен. За пять лет она выигрывает местные выборы и получает место в ландтаге. Она влюбляется в шеф-повара Дитера, возглавившего революцию в германской кулинарии, когда отказался от традиции томления в густых подливах, сделав выбор в пользу легких средиземноморских вкусов. Само название романа отчасти имело отношение к кулинарии – к медленному выпариванию соусов. Через десять лет она уже известная фигура в Берлине, подкованная в политической тактике, упрямо восходящая к вершинам власти. Но – и это становится сюжетным сюрпризом – она неожиданно порывает с сильными лидерами и делает ставку на слабейших членов партии «зеленых».

Теперь действие разворачивается в 2002 году, и здесь роман превращается в альтернативную историю германской политики. Вследствие целой серии досадных ошибок как коллег по партии, так и ее политических оппонентов и благодаря дерзкому маневрированию Моника становится германским канцлером. Ей предстоит занимать эту должность в течение десяти лет, но она совсем не похожа на Ангелу Меркель. С того момента, как она занимает высший пост в стране, начинается эрозия, медленное испарение ее политических идеалов. Чтобы внедрить политику постепенного сокращения углеродных выбросов в стране и обуздать влиятельных угольных магнатов, она становится поборницей ядерной энергии. Этим она вызвала негодование однопартийцев, но они не в силах ее сместить. С целью поощрения внешних инвестиций крупными американскими технологическими компаниями она вступает в тайные переговоры с правительством США, обещая предоставлять данные своей военной разведки и иную военную помощь во время американского вторжения в Ирак. Чтобы потрафить партии «Альтернатива для Германии», она закрывает границы для иммигрантов. Чтобы не ущемлять важный турецко-мусульманский электорат, она занимает двойственную позицию в некоторых вопросах свободы выражения.

В Брюсселе она всегда добивается своего. Французы низведены до уровня младших партнеров, во всем идя у нее на поводу. Моника добивается права Берлина принять у себя очередные Олимпийские игры. Она полна решимости сделать Германию постоянным членом Совета Безопасности ООН. С этой целью всего за восемь лет нахождения в должности канцлера она сделала Германию ядерной державой с пятью подводными лодками, чудесным образом полученными у Франции. Как бы ни были высоки ставки, она никогда, казалось, не проигрывала. Различные политические элиты в рядах «зеленых», социал-демократов и даже значительное меньшинство правоцентристов Христианско-демократического союза ее буквально на дух не переносят. Проходят мощные студенческие демонстрации протеста против ее политики. Но в целом по стране простые избиратели ее обожают. Она красива, умна, умеет общаться с народом – и она выигрывает выборы. Страна экономически процветает, безработицы нет, инфляция низкая, зарплаты растут. А после успешно проведенных Олимпийских игр национальная гордость на взлете.

Но ее душа измучена терзаниями. Ее все еще преследуют воспоминания о жестокостях бывшего мужа. Как и чувство вины за покинутую дочь, с которой Гай не позволяет ей видеться. Моника стала сексуальной рабыней Дитера, который отказывается на ней жениться и заставляет ее страдать из-за своих бесчисленных интрижек. Она понимает, но никак не может смириться с тем, что для достижения успеха ей необходимо играть на стороне одного лобби, одной группы интересов против другой и отказаться от всего, во что она когда-то верила.

Читатель постепенно приходит к пониманию, что это притча об Икаре. Когда Дитер наконец ее бросает, это становится причиной ее острого нервного срыва. Она совершает целую серию впечатляющих политических ошибок. Они приводят к скандалу вокруг откатов в автомобильной промышленности, который она неудачно пытается замять. Многим кажется, что она встает на защиту недостойных людей. Она переживает жестокую депрессию, лишающую ее воли к действию, усугубляющуюся после публикации ее бывшим близким советником разоблачительной статьи о сцене садомазохистского секса, с наручниками и хлыстами, свидетелем которой он невольно стал. Дитер устраивает пресс-конференцию, на которой подтверждает все описанное в статье, добавляя от себя некоторые пикантные детали, в том числе фразу «она психически неустойчива, если не сказать нездорова», которую потом подхватывает пресса. Ее оппоненты в Берлине понимают, что их час настал. Икар камнем падает на землю. В бундестаге, а затем и в бундесрате принимают резолюцию, призывающую применить статью Конституции 1949 года, согласно которой страдающий умственным расстройством канцлер признается несоответствующим своей должности. И это ее случай.

Взлет и падение Моники были описаны весьма увлекательно. Вообще это был бесспорно блестящий роман. Но Роланда до глубины души возмутил финал книги. Прошел год. Изгнанная со своего поста, облитая презрением в прессе, отвергнутая политическими союзниками, бывшая канцлерин едет в Лондон как частное лицо. Гай все еще живет в старом доме в Клэпхеме, одряхлевший, сгорбленный инвалид, страдающий подагрой. Он изумлен, когда, открыв дверь, видит перед собой Монику. Он приглашает ее войти. Долгая жизнь в политике научила ее не тратить время на бессмысленные встречи и пустые разговоры. Их беседа на кухне оказывается короткой. Она пришла его убить. Она снимает с магнитной полоски на кухонной стене нож и вонзает Гаю в шею. Потом смывает с лезвия кровь, проверяет, на запачкалась ли сама кровью, и уходит. В тот же вечер она возвращается в свою берлинскую квартиру, а убийство Гая так и остается нераскрытым. В самом конце романа Моника, окончательно отказавшись от всего, живет в уединенном коттедже недалеко от национального парка «Саксонская Швейцария», до сих пор преследуемая своими демонами, чувством вины, воспоминаниями об утраченной любви и отвергнутых идеалах.

Роланд лежал, вытянувшись на диване и размышляя о прочитанной книге. Последние лучики закатного летнего солнца, пробиваясь сквозь крону платана за окном, разбегались бликами по стене над его головой. Какая честь ему оказана: надо же, он, выходит, так много для нее значил, что ей захотелось его убить. Она с этим не торопилась. Не стала расправляться с ним в первом же романе. В так называемой эхо-камере старого интернета, где единомышленники обменивались мнениями, обычно говорилось, что Алиса Эберхардт раньше жила в Клэпхеме, районе Лондона, бросила мужа с ребенком ради писательской карьеры. Десятки пользовательниц соцсетей недоумевали, неужели это единственный способ для женщины полностью посвятить себя творчеству. А в комментариях к новому роману – их, конечно, появится не один десяток на разных языках мира – сделают вывод, что, раз Алиса изобразила своего мужа склонным к насилию, значит, она его бросила не только ради писательства. Для ее сюжета не имело никакого значения, если бы она сделала Гая французом Ги, превратила бы Лондон в Лион, а ее героиня стала матерью троих детей, ни одному из которых не было бы семь месяцев. Ее роман был лживым обвинением, актом агрессии, выдумкой, ставшей, как он понял, для нее щитом, то есть она решила обезопасить себя условностями художественного вымысла.

В тот же вечер он позвонил Рюдигеру. За многие годы руководства в «Лукрециусе» ушедший на покой издатель научился всегда сохранять спокойствие перед лицом разгневанного собеседника.

– Я предупреждал ее, что вы можете возмутиться.

– И что она сказала?

– Она сказала, что это ваше право.

Роланд глубоко вздохнул:

– Это возмутительно.

На это Рюдигер ничего не ответил, дожидаясь продолжения.

– Я никогда не поднимал на нее руку.

– Не сомневаюсь.

– Я был пострадавшей стороной. Я никогда не критиковал ее публично. Когда Лоуренс был маленьким, я неоднократно предлагал ей повидаться с ним. Но она все делала по-своему.

– Да.

Роланд едва сдерживал гнев:

– Скажите мне, Рюдигер, что с ней происходит?

– Я не знаю.

– Это же еще корректура. Вы могли бы убедить ее внести изменения в рукопись?

– Я больше не являюсь ее редактором. Когда же я им был, то она всегда возражала против, как она это называла, моего вмешательства.

– Скажите ей, что я очень возмущен.

– Как вам будет угодно.

Оба замолчали на несколько секунд, обдумывая сказанное. Роланд гадал, как бы закончить этот разговор. Наконец он спросил:

– А зачем мне вообще утруждать себя и лететь к ней?

– Вам решать – больше некому.

Положив трубку, Роланд вспомнил, что даже не поинтересовался, как у Алисы нога. Остаток вечера он просидел за пианино, задумчиво импровизируя в стиле Кита Джаррета.

На следующий день, ближе к вечеру, приехал Лоуренс с семейством. Эта была прочувствованная встреча, каких в те дни было немало по всей стране. Он не видел молодых с самого Рождества. Пол разглядывал его с опаской, прячась за мамиными ногами. Стефани, которой было уже без малого восемь, похоже, подросла еще на два дюйма. Поначалу она держалась с ним настороже, потом растаяла и весь вечер была с ним ласкова. А когда все сели пить кто чай, кто сок с пирогом, она положила подбородок себе на ладонь и, как ему показалось, размечталась о чем-то, и он мысленно представил ее подростком. А потом детей кормили ужином, потом одного за другим долго укладывали спать в разных комнатах, и на это ушел весь вечер. Роланд в это время улучил полчаса, чтобы провести их в беседе со Стефани на диване. Она была очень застенчивая девчушка, но вполне могла разоткровенничаться в разговоре один на один. До семи с половиной лет она наотрез отказывалась читать книжки самостоятельно. Она предпочитала беседовать, слушать, фантазировать. А потом произошло чудо, как назвал это Лоуренс в одном из их телефонных разговоров во время локдауна. Перед сном он прочитал ей на память «Филина и Кошку». Он уж и забыл, какое впечатление эти бессмысленные стихи произвели на него в детстве.

– Это было, как будто воображение совершило своего рода прыжок с шестом. Она хотела его слушать еще и еще. И потом два вечера подряд повторялось то же самое. Потом она сама прочитала стихотворение, выучила наизусть и за завтраком продекламировала. И теперь она стала читать в охотку. Вот такая перемена.

Как только Роланд оказался в ее полном распоряжении, она по его просьбе заговорила с ним по-немецки, исправляя допущенные им ошибки.

Она начала, как обычно, с просьбы:

– Opa, расскажи что-нибудь.

И он рассказал, как давным-давно две девочки в Берлине учили его говорить по-немецки.

– Расскажи про давние времена.

Он послушно рассказывал ей о Ливии, о прогулках по пустыне с отцом, как они искали там скорпиона и сразу нашли – под камнем.

Она уже раньше слышала этот рассказ, но ей хотелось услышать его снова.

– Он мог тебя убить?

– Думаю, его укус очень долго болел бы.

Взамен она рассказала ему о своих новых подружках и описала их характеры. Она решила, что, когда вырастет, займется органическим фермерством. А еще она сама изобрела свой способ плавания – кроль на спине. Он рассказал ей, что в последнее время занимался приведением в порядок фотографий. Перед тем как уложить девочку в постель, он отвел ее в гостиную и показал разложенные по датам фотоснимки. Он дал ей подержать снимки Лоуренса на каникулах в Греции. Она сочла забавным и необъяснимым тот факт, что ее папе когда-то могло быть четыре года.

Только в десять вечера трое взрослых уселись наконец за стол, чтобы отведать приготовленный Роландом ужин. Сначала поговорили о детях, потом, разумеется, о пандемии, о том, объявят ли второй локдаун, о гонке с тестированием и производством вакцин. В новом веке неразумия социальные медиа бездумно пропагандировали фейковые снадобья, и это находило поддержку у американского президента. Гневные, пропитанные разными фобиями теории заговоров звучали из каждого утюга.

Когда Роланд сообщил, что Алисе ампутировали ступню, Лоуренс отозвался:

– Жаль это слышать.

Но по его тону было понятно, что это известие его мало тронуло. Роланд тут же вспомнил знаменитую историю про Сартра, рассказанную Симоной де Бовуар. Сартр курил по три пачки в день и любил пофилософствовать о прелестях табака. Но вредная привычка подрывала его здоровье. Как-то у него отказали ноги, и он упал, сильно ударившись, после чего больничный врач честно предупредил его, что, если он будет продолжать курить, ему сначала ампутируют пальцы на ногах, а потом и ноги целиком. Если же он откажется от вредной привычки, его здоровье еще можно поправить. Так что выбор за ним. Сартр ответил, что ему нужно подумать.

Ингрид не поняла эту шутку, если ее можно было назвать шуткой. А Лоуренс развеселился. Потом поговорили о работе. Они оба участвовали в подготовке доклада Международной комиссии по изменению климата за 2021 год, который надо было представить через десять месяцев. Показатели были неутешительные. Концентрация двуокиси углерода в атмосфере составила 415 частей на 1 миллион, достигнув самого высокого уровня за последние два миллиона лет. Прогнозы семилетней давности оказались даже слишком консервативными. По их мнению, некоторые процессы приобрели уже необратимый характер. Сдержать глобальное потепление на уровне 1,5 градуса было теперь просто невозможно. Недавно они со своей командой побывали в России и, с разрешения российских властей, обследовали обширные территории пожаров в сибирских лесах. Местные ученые познакомили их с ужасающими данными о выбросах метана из заброшенных нефтяных месторождений, признавшись, что, если они доведут эти сведения до высших эшелонов государственной бюрократии, их научные институты могут лишить финансирования. Данные о таянии вечных льдов Гренландии, Арктики и Антарктики были удручающими. Правительства и капитаны индустрии многих стран, несмотря на всю их риторику, все еще отказывались посмотреть правде в глаза. Многие считавшие себя патриотами лидеры продолжали жить в мире своих фантазий. Лесные пожары, наводнения, засухи, голод, разрушительные ураганы – в этом году ситуация будет хуже, чем в прошлом, но лучше, чем в будущем году. Она уже на пороге – всемирная катастрофа.

Лоуренс разлил вино, привезенное ими из Германии.

– Боюсь, мы уже опоздали, – сказал он. – Мы влипли по самое не могу.

В распахнутые окна ворвался теплый ночной воздух. Трое взрослых продолжали доверительную беседу, внимательно слушая друг друга. Так часто бывает, подумал Роланд, мир кое-как продолжал вращаться вокруг своей оси, подчиняясь воле некомпетентных и не знавших стыда правителей, в то время как свобода выражения терпела поражение, а на цифровых аренах публичных дискуссий звучали вопли исступленной толпы. Истина не получала общей поддержки. Множились новейшие виды ядерного оружия, которое контролировалось пугливым искусственным интеллектом, в то время как жизненно важные природные системы, в том числе воздушные потоки, океанские течения и опыляющие растения насекомые, подводные коралловые рифы и естественные движения плодородных пластов почвы, равно как и многообразные виды флоры и фауны, постепенно чахли или исчезали. Обширные части мира гибли в пожарах или в наводнениях. Но одновременно, наслаждаясь старомодным теплом семейного очага, ценимым еще больше из-за недавних утрат, он испытывал счастье, которого у него не могли отнять даже грозные катастрофы большого мира. Они казались бессмысленными.

* * *

В конце июля 2020 года похоронили очередного члена семьи, а потом в августе пришла новая смерть. Сначала умер муж сестры Майкл, добродушный великан, одаренный фокусник-любитель, служивший в армии санитаром, а после демобилизации работавший химиком на производстве. Он владел разнообразными необычными и полезными навыками. А через две недели умер брат Роланда Генри. Из четырех детей Розалинды он больше всех пострадал, фактически лишенный детства. Он хорошо учился в школе, был старостой, как и их «новый» брат Роберт. Но денег на то, чтобы он продолжил учебу и перешел в шестой класс, не было. Роберт и Розалинда могли бы ему помочь. Но Генри никогда не жаловался на судьбу. Он работал в системе национальной службы здравоохранения, потом много лет в магазине мужской одежды, после первого брака, оказавшегося неудачным, он переучился на бухгалтера и, наконец, – самая большая удача в его жизни – женился на Мелиссе.

Похороны одного и другого были светскими, и на обоих Роланд прочитал стихотворение Джеймса Фентона «Памяти Эндрю Вуда». Там задавался вопрос, чего мертвые могут хотеть от живых, и в ответ предлагалось заключить такой договор:

Чтоб мертвые горевать перестали,

А мы не терзались своими грехами,

Заключим союз между мертвыми и живыми

И станем друзьями.

Мелисса слышала эти стихи на похоронах Майкла и попросила прочесть их над гробом Генри. После вторых похорон, когда близкие родственники уединились в углу темного паба около крематория, Сьюзен сказала, что благодаря этому стихотворению Майкл и Генри навсегда будут с ними рядом, как живые. Мелисса закивала в знак согласия и расплакалась.

Вот так-то. Для него самое трудное было прочитать стихотворение и сдержать слезы, особенно, как выяснил Роланд, после слов поэта о мертвых, которые становятся «менее поглощенными собой».

И время покажет, что были они душою щедры,

Как и при жизни…

Даже вспомнив эти строки, он ощутил, как комок подкатил к горлу. Это же сказано о Дафне, о щедрой душой Дафне. Мысли о ней все еще были свежи в его памяти, хотя прошло уже девять лет. И в не меньшей степени, чем чувства, пробуждаемые стихотворением, на него действовала их интонация спокойного и игривого увещевания, как и понимание, что все это неправда. Мертвые ничего не хотели, и не все из них при жизни обладали щедрой душой. Поэт просто проявлял добросердечность и стремился утешить. И эта искусственная доброта глубоко тронула Роланда. Он придумал себе такой трюк: когда подворачивался случай прочитать это стихотворение, он незаметно засовывал левую руку в брючный карман и щипал себя за ляжку. Синяк после вторых похорон наложился на синяк, оставшийся после первых.

Заказав по полпинты эля, Роланд, Роберт и Ширли, Сьюзен и Мелисса стали вспоминать историю семьи. Младенца на железнодорожной станции в Рединге, хранившуюся всю жизнь тайну, разорванные семейные узы. Роберт, недавно вышедший из больницы после операции на сердце, подумывал написать мемуары. Он больше других членов семьи сделал для восстановления событий прошлого. Он даже подумывал нанять «литературного негра». Никаких новых деталей в семейную историю добавлено не было, но им просто было необходимо еще раз обсудить все вместе, как они это уже делали раньше. Навеянное стихотворением Фентона настроение можно было обозначить как «всепрощение». И то, что двое из них отправились на встречу с Робертом и Розалиндой в полях забвения, смягчило их суждения. В ходе обсуждения их общего прошлого Сьюзен высказалась о матери и приемном отце:

– Они вляпались в жутко неприятную историю, и надо учесть, какие это были времена и в какой они оказались ситуации, мы на их месте, вероятно, повели бы себя так же и всю жизнь скрывали бы правду.

Никто не стал возражать, и за столиком воцарилось молчание. Наконец Роберт заговорил:

– Они отдали меня двум чудесным людям. Я не держу на них зла.

Возможно ли им было подружиться с памятью об их покойных родителях, как предложил Фентон? Наверное, нет, потому что перед тем, как встать и расстаться, Сьюзен злобно выпалила:

– Но он кое-что совершил, и я никогда его за это не прощу. Никогда!

Они стали уговаривать ее рассказать, в чем дело.

– Извините, я не должна была об этом упоминать. И я не собираюсь ничего рассказывать. – Потом повторила: – Я его никогда не прощу.

Когда Роланд позвонил ей в тот же вечер и снова спросил, она сменила тему.

* * *

Две смерти, визиты детей Дафны с их семьями – вот чем он был занят весь август. И он не сообщил Рюдигеру, что передумал лететь в Германию. От него он узнал, что Алиса сейчас прикована к инвалидному креслу. Летние недели сменяли одна другую, а он так и не знал, чего хотел. Может быть, он просто трусил увидеться с ней. А может быть, его любопытство оказалось сильнее, чем он думал. Он был в полном смятении. В середине месяца позвонил Лоуренс из Потсдама. За несколько лет он прочитал все романы матери и только что закончил читать присланный ему Роландом экземпляр «Ее медленного испарения». Они начали обсуждать книгу, как вдруг Лоуренс спросил, как отрезал:

– Ты ее когда-нибудь бил?

– Ни единого раза!

– Ты когда-нибудь не разрешал ей увидеться со мной?

– Никогда.

– Но она тебя обвиняет.

– Это возмутительно.

Лоуренс, должно быть, думал об этом и делился мыслями с Ингрид. Позвонив ему снова, он сказал:

– Папа, это нельзя так оставлять. Напиши ей.

– Я думал к ней съездить.

– Это еще лучше.

Итак, решение было принято. Однако потом ему пришла мысль, что он, возможно, опоздал. Лучшие ученые умы активно советовали объявить в сентябре новый локдаун, чтобы сбить вторую серьезную волну пандемии. Случаи заболевания вновь росли по уже знакомому алгоритму. Но Роланд возобновил выступления в баре и не нашел никого, кто мог бы заменить его в августе и устраивал бы менеджмент отеля. Впрочем, беспокоиться ему было не о чем. Его знакомый Найджел, старый приятель Дафны, работавший в редакции «Файнэншл таймс», как-то вечерком заехал к нему в отель, и после выступления Роланда они выпили по стаканчику. Правые либертарианцы в Консервативной партии, многие из которых были ярыми еврофобами, в частных беседах именовали министра здравоохранения и его советников не иначе как «гестаповцами» за их веру в полезность насильно вводимых локдаунов. По темпераменту нынешний премьер-министр склонялся к либертарианскому крылу. Но, по словам Найджела, ходили слухи, что премьер, скорее всего, выступит против сентябрьского локдауна.

– Потом, разумеется, число заражений скакнет вверх, и ему придется вводить локдаун в любом случае. События марта так его ничему и не научили.

В самолете до Мюнхена Роланд надел специальную маску с усиленной защитой, которую ему дал Джеральд, – такими пользовались врачи в клиниках, и просидел в ней весь полет, отказавшись от бортовой еды и питья, при этом отдавая себе отсчет, что половина сидевших рядом пассажиров были вдвое младше него и, вполне вероятно, могли болеть ковидом в легкой форме, сами того не подозревая. Он сидел у иллюминатора с видом на слегка дрожавшее крыло. Он рисковал жизнью – ради чего? Чтобы лично выразить свое «фэ» давнишней возлюбленной, ныне передвигавшейся в инвалидном кресле. Просто безумие!

Он переночевал у Рюдигера. Тот много лет прожил один в большой квартире в фешенебельном мюнхенском районе Богенаузен. За все время их знакомства Роланд ни разу не слышал, чтобы Рюдигер упоминал о партнере или партнерше, любовнице или любовнике. Раньше ему всегда казалось неэтичным спрашивать, а сейчас было слишком поздно. Он разбогател благодаря своей издательской империи, спонсировал местную оперу и галерею Ленбаххаус, давал деньги множеству местных благотворительных организаций и, уйдя в отставку, увлекся бабочками. Еще он полюбил рыбачить на мушку и сам их вязал. Вот это жизнь! Личный повар Рюдигера подал им ужин. Слыша, как тот моет на кухне посуду, Роланд – такое бывало с ним редко – пожалел, что не стал богачом. Ему бы это не помешало. Тогда он бы иначе смотрел на многое в жизни, придерживался бы иных политических взглядов. Но Рюдигер был всегда леваком, делал щедрые пожертвования «Эмнисти интернэшнл» и прочим благотворительным ассоциациям. Щедрые. Это слово побудило Роланда рассказать о двух недавних похоронах. Разговор о смерти подвел их к теме пандемии. В Германии число заболеваний все еще оставалось относительно низким. Выступая по телевидению, канцлерин Меркель показывала, как хорошо она разбирается в вирусологии, равно как и в статистике риска заболеваемости, но последние опросы демонстрировали, что ее высокий рейтинг весьма неустойчив. Эта канцлерин была словно предвестником романа Алисы. Книга должна была появиться на прилавках через четыре недели. Уже было опубликовано несколько предварительных рецензий. Кто-то назвал «Ее медленное испарение» очередным шедевром. Хотя были и те, кто недовольно ворчал.

«Она наша величайшая романистка. Ее книги следует включить в школьную программу. Но она белая, гетеросексуалка, в летах и говорила вещи, которые могут отвратить от нее молодежь. К тому же, когда писатель находится на литературной сцене слишком долго, читатели начинают уставать. Даже если каждая ее новая книга отличается от предыдущих. Про нее говорят: «Она опять написала нечто ни на что не похожее!»

Правда, пока что в прессе не было упоминаний о том, что Роланд бил жену.

– Может, ты еще выйдешь сухим из воды, – дразнил его Рюдигер.

Он оставил Роланда в читальном зале, где тот продолжал сражаться с шедевром Музиля, и пошел писать имейлы. Через час он вернулся и сказал:

– Я тут подумал. Мне лучше завтра поехать с тобой. А то могут возникнуть трудности.

– Я бы этого не хотел.

– По крайней мере, дай я отвезу тебя к ней.

– Очень мило с твоей стороны, Рюди. Но я бы предпочел совершить эту поездку без тебя.

– Тогда пусть тебя отвезет мой водитель. И позвони ему, когда захочешь, чтобы он за тобой заехал.

Утром, когда они добрались до ее деревни, Роланд попросил водителя высадить его на шоссе у автобусной остановки. По его предположению, именно здесь сошел шестнадцатилетний Лоуренс. Роланд подождал, пока машина уедет. Впереди, метрах в ста, он увидел ответвлявшуюся от шоссе дорогу к дому Алисы. Он уже видел ее раньше – глазами сына. Было такое ощущение, что он оказался в месте, явившемся ему в давнем полузабытом сне. Память и теперешнее зрительное восприятие причудливо смешались, создав иллюзию возвращения. Дорога взбегала вверх по крутому склону к первому в веренице похожих друг на друга домов, словно они были вариациями одной-единственной навязчивой идеи архитектора. Низко нависшие крыши, темные окна и облицовка цементной крошкой придавали постройкам вид задумчивых крепостей. Как будто некий великан мстительно сплющил устремленные ввысь творения Фрэнка Ллойда Райта. Возможно, архитектурная задумка полностью исключала наличие деревьев и кустарников вокруг домов, чтобы подчеркнуть чистоту горизонтальных линий. Внизу, под крутым склоном горы, а вернее сказать, утеса, по шоссе в деревню и из деревни тек нескончаемый поток транспорта. От Рюдигера он знал, что она купила этот участок в 1988 году на гонорары от «Путешествия». Вероятно, это была спонтанная покупка, еще до того, как дом был выстроен, и без предварительного осмотра места. И как бы она ни относилась к своему новому дому после вселения, окунувшись в повседневные дела, она так и осталась здесь. Ее удержало здесь многое: книги, статьи, архивные материалы. Переезд мог бы иметь для нее роковые последствия. Судя по пейзажу, вряд ли ее окружали общительные соседи, да ей, вероятно, нравилось оставаться незаметной.

Миновав второй дом, он замедлил шаг, точно так же, наверное, сделал и его сын. Как и Лоуренс, он почувствовал, что ему требуется еще время, чтобы собраться с духом, притом что он несколько недель обдумывал свой приезд. Он вспомнил оскорбление, которое она нанесла ему в романе, но в этот самый момент не смог вызвать в себе праведный гнев. Вместо гнева его захлестнула сумятица давнишних воспоминаний, месиво непереваренных чувств и мыслей, груз и вкус которых он не испытывал многие годы. Как поздним вечером они пили шампанское на валуне посреди ручья около горы Сульвен, как она печатала на машинке свой первый роман, как она появилась в его брикстонской квартире с пакетом еды, как, лежа на покрывале с вышитыми цветами, они решили пожениться. Как Алиса, стоя на коленках, в заляпанных краской джинсах, красила купленный ими подержанный комод в спальне их клэпхемского дома, как они злобно ссорились из-за Восточной Германии, как занимались сексом – на берегу Дуная, во французских отелях, на жесткой кровати в ее доме на Леди-Маргарет-роуд, в саду позади фермерского дома в Испании и единственный раз, стараясь не шуметь, в доме ее родителей в Либенау, и каким пугающим чудом стало для них последовавшее затем рождение ребенка. Были и другие события, из которых они выскочили, туго свернутые или сбитые и вжатые друг в друга, выйдя из-под пресса времени единым целым. Но что из них получилось – бесформенный камень, золотое яйцо? Скорее, облачко, зыбкое видение, имевшее ценность лишь для него. Он не мог поделиться с ней, и это был важный момент утраты, которая уже его не трогала.

Но есть еще кое-что важное, о чем все забывают, когда любовь растворяется в прошлом, – как это было, каково это было на ощупь и на вкус находиться рядом на протяжении секунд, минут и дней, прежде чем то, что они воспринимали как само собой разумеющееся, было выброшено и оттеснено придуманным рассказом о том, как все закончилось, а затем и искажено постыдными причудами памяти. Рай это был или ад, никто уже не помнит. Романы и браки, закончившиеся давным-давно, со временем начинают напоминать почтовые открытки из прошлого. Короткая ремарка о погоде, торопливо рассказанная история, смешная или печальная, яркая картинка на обороте. Первым уходит, подумал Роланд, шагая к ее дому, твое зыбкое «я» – а именно, каким ты был раньше, каким тебя воспринимали другие.

Перед ее домом стоял белый автомобильчик, возле которого он остановился. Какая жалость, что ему пришлось напоминать себе об очевидном – что он вовсе не был резвунчиком, жившим лишь в своих фантазиях. Он был стариком, приехавшим в гости к старой женщине. Алиса и Роланд, лежавшие нагишом среди вечнозеленых дубов в дельте Дуная, где река разветвлялась, впадая в Черное море, существовали теперь не на этой планете, а лишь в его мыслях. Возможно, и в ее тоже. И, возможно, те дубы были соснами. Он приблизился к низкой входной двери. Не обращая внимания на начертанную готическим шрифтом просьбу воспользоваться боковой дверью, он позвонил в звонок.

Маленькая филиппинка в коричневом халатике открыла дверь и отошла в сторону, пропуская его внутрь. Прихожая оказалась слишком тесной для такого большого дома. Он подождал, пока прислуга плотно закроет дверь на пневматической присоске. Повернувшись к нему, она пожала плечами и одарила его обезоруживающей улыбкой. Эта дверь явно не вызывала у филиппинки восторга, но обсудить ее они не могли за неимением общего языка. В возникшей на несколько секунд тишине он вспомнил, как ездил в Белхем повидаться с Мириам Корнелл, и невольно представил себя самоуверенным дуралеем, разъезжавшим по Европе и навещавшим старых подруг, дабы обвинить их в старых прегрешениях перед ним. Но он себя простил. Ведь это был всего второй случай сведения старых счетов за последние восемнадцать лет.

Служанка ввела его в просторную гостиную, протянувшуюся на всю глубину дома, и дверь за ним затворилась. В комнате было темно, такой же темной она выглядела и снаружи. В воздухе висел сильный аромат крепкого табака. Наверное, сигареты «Голуаз». Он не знал, производили ли их до сих пор. Она сидела в инвалидном кресле в дальнем конце комнаты, за большим письменным столом перед компьютером с плоским монитором, окруженным высокими стопками книг. Сначала он заметил яркое пятно ее седых волос, когда она откатилась от стола и воскликнула, почти вскрикнула:

– Боже ты мой! Это еще что за пузо? И где твои волосы?

Он подошел ближе, решив пошутить:

– Зато я сохранил обе ноги.

Она весело расхохоталась.

– Einer reicht!

«Одной достаточно!»

Это было какое-то безумное начало. Словно он ошибся домом. Насмешливые оскорбления были не в ее стиле. Видно, жизнь в лучах публичной славы, репутация национального достояния ее раскрепостили.

Она ловко направила свое кресло к нему и сказала:

– Ей-богу, после тридцати лет разлуки мог бы меня и поцеловать!

Он не знал, как отказаться, и решил выглядеть хладнокровным. Он нагнулся и прижался губами к ее щеке. Кожа у нее была сухая, теплая и, как и у него, покрыта глубокими морщинами.

Она схватила его руку и крепко сжала.

– Мы хорошо сохранились! И мы выпьем за это! Мария принесет бутылку.

Было еще только одиннадцать с небольшим. Обычно Роланд притрагивался к бутылке не раньше семи вечера. Он подумал, что несдержанность Алисы, возможно, объяснялась воздействием болеутоляющих. Некоторые опиоиды обладали таким эффектом.

– Конечно, – отозвался он. – Нам нечего терять.

Она жестом пригласила его сесть в кресло. Покуда он сдвигал в сторону экземпляры журнала «Пэрис ревью», она закурила.

– Сбрось их на пол. Пусть там валяются.

Это были старые выпуски, относящиеся к тем временам, когда редакцию возглавлял Джордж Плимптон. Кто-то сказал Роланду, что с тех пор бразды правления в журнале захватило молодое поколение литераторов. И им, вероятно, не слишком импонировала характерная для Алисы смесь язвительного рационализма и феминизма образца семидесятых годов. Она на ровном месте нажила себе врагов, когда в дебатах о трансгендерах в ток-шоу на американском телевидении заявила, что хирург может изваять «типа мужчину» из женщины, но ему всегда не хватает материалов, чтобы изваять женщину из мужчины. Она изрекла это в провокационной манере а-ля Дороти Паркер, чем вызвала взрыв смеха у присутствовавших в студии зрителей. Но то были отнюдь не времена Дороти Паркер. Выражение «типа мужчина» вызывало вполне ожидаемый скандал. Один из университетов Лиги плюща лишил Алису почетной степени доктора, несколько других отозвали приглашения выступить у них с лекциями. Их примеру последовали другие учебные учреждения, и ее лекционное турне сорвалось. Благотворительная организация «Стоунуолл», защищавшая права лесбиянок, где недавно сменилось руководство, заявила, что писательница спровоцировала акты насилия против трансгендеров. В интернете в связи с ее высказываниями развернулась целая кампания против нее. А молодежь вообще считала, что она заодно с реакционными силами истории. Рюдигер сообщил Роланду, что продажи ее книг в Америке и Великобритании упали.

Мария принесла на подносе бутылку вина с двумя бокалами и ушла. Алиса наполнила оба бокала доверху.

Они чокнулись, и она заметила:

– Я знаю от Рюдигера, что тебе нравятся мои книги. Очень великодушно с твоей стороны, но не говори со мной об этом. Мне это надоело. К тому же мы вот встретились. Будем здоровы! Как твоя жизнь?

– И хорошо, и плохо. У меня приемные дети, приемные внуки. И двое своих внуков. Как и у тебя. И я потерял Дафну.

– Бедная Дафна.

Сказано это было как бы мимоходом, но он не отреагировал. Вместо этого, чтобы скрыть раздражение, он сделал долгий глоток, выпив больше, чем ему хотелось. Она внимательно смотрела на него и кивнула на бокал в его руке:

– Много пьешь?

– Не больше трети бутылки в день. Стаканчик виски в конце дня. А ты?

– Начинаю примерно в такое время. И продолжаю допоздна. Но не спиртное.

– А это? – Он махнул на облачко табачного дыма над ее головой.

– Снизила норму до сорока в день. – Помолчав, она добавила: – Или до пятидесяти. А мне плевать.

Роланд кивнул. Он провел немало таких же бесед с массой знакомых своего возраста и старше. Почти все выпивали. Кто-то снова пристрастился к каннабису. Другие к кокаину, который минут на двадцать возвращал им смутные воспоминания о том, как это здорово быть молодым. Были и такие, кто принимал кислоту в микродозах. Но если говорить о снадобьях, изменявших сознание, то с алкоголем в виде вина ничто не могло конкурировать, особенно по вкусовым ощущениям.

Всякий раз, когда они встречались взглядами, он получал более полное впечатление от ее лица. Черты внешности, которые он помнил, остались на месте, даже несмотря на приобретенную с годами одутловатость. Он представил себе, что красивое лицо женщины, которую когда-то любил, нарисовано на поверхности сдутого воздушного шарика. И если его изо всей силы надуть, то он снова все увидит: знакомые глаза, нос, рот и подбородок расправятся, точно разлетающиеся в разные стороны галактики расширяющейся вселенной. И она смотрела на него откуда-то издалека, пытаясь найти его прежнего в этой груде обломков, в этом лысом свиноподобном призраке с разочарованным взглядом. Он уверял ее, что пьет гораздо меньше, чем она, а сам осушил свой бокал до дна, в то время как она почти не притронулась к своему. Они оба раздобрели не от чревоугодия, а от безразличия к себе или смирившись со своим поражением.

Они двигались к своему финалу.

Но, по крайней мере, она могла еще написать книгу-другую. А он… он безвольно плыл по жизни, а она высказывалась.

– Я им сказала. Я и пальцем не шевельну! – Она произнесла эти слова громко, с чувством протеста, словно и он тоже настаивал, что она должна.

Обрубок на конце ее левой ноги был помещен в мужской носок и покоился на белой подушечке, лежавшей на подножке ее инвалидной коляски. Ей и не надо было шевелиться. Он иногда слышал, как успешные писатели жаловались на публике на свою несчастную участь, на то, что их вечно отвлекают от работы, что на них постоянно давит то одно, то другое. И их жалобы всегда заставляли его испытывать неловкость.

– Я им сказала: одно интервью! – продолжала Алиса. – Всего одно! Пусть напечатанное в десятках газет, пусть переведенное на разные языки, переданное по радио, распространенное в интернете и где там еще – но сразу и повсеместно!

Они говорили о «Ее медленном испарении» – как следовало бы рекламировать книгу. Роланд подумал, что еще немного – и его понесет, поэтому старался держать себя в руках.

– Это отличный роман. Тебе не надо ничего предпринимать. Но, Алиса… похоже, ты меня там обвиняешь в том, что я избивал жену.

– Что?

Он повторил.

Она в изумлении вытаращилась на него – или притворилась изумленной.

– Это же роман, а не мемуары.

– Ты тысячу раз говорила об этом, и все это знают. Ты бросила мужа с семимесячным ребенком в Клэпхеме в 1986 году. Это все есть в твоем романе. Она бежит от избивавшего ее мужа. Почему не из Стретхема[176] или Гейдельберга? Почему ребенку не два года? Пресса сразу поймет намек. Ты же знаешь, я никогда не бил тебя. Я хочу это теперь услышать от тебя.

– Ну, конечно, не бил! Господи! – Ее голова откинулась назад, и она уставилась в потолок. Обе ее руки крепко вцепились в большие колеса, с помощью которых она катила кресло вперед. Помолчав, она сказала:

– Да, я описала в романе наш дом, и у меня на то было полное право. Я прекрасно помню эту дыру. Я ее ненавидела.

– Ты могла описать какое-то вымышленное место.

– Роланд! Ну ты что, в самом деле! Разве в нашем доме жила будущая германская канцлерин? Я что, тайком управляла какой-то страной последние десять лет? Тебе перерезали горло? Меня что, арестуют за то, что я тебя убила кухонным ножом?

– Твои аналогии неуместны. Ты годами в разных интервью готовила почву. Покинутые муж и ребенок были…

– О, перестань!

Она выкрикнула эти слова, но даже в гневе не забыла подлить им в бокалы вина.

– Мне что, надо поупражняться с тобой в умении читать художественную прозу? Я заимствую. Я придумываю. Я роюсь по углам собственной жизни. Я краду факты отовсюду, я их меняю, я подстраиваю их под свои нужды. Ты разве не заметил? Брошенный муж ростом под два метра, с конским хвостиком, таким тебя никто не видел, да еще и мертвым. И он блондин, как тот швед Карл, с кем я была когда-то знакома до тебя. И да, он пару раз меня ударил. Но у него нет шрама, и у тебя нет. Шрам был у фермера, жившего около Либенау, старого нациста, друга моего отца. А Моника, канцлерин, имеет кое-что общее со мной, тридцатилетней давности. И с твоей сестрой Сьюзен, которую я любила. И все, что было со мной, и все, чего не было. И все, что я знаю, и все, кого я встречала в жизни, – все это мое, и я могу это перемешивать с любыми своими выдумками.

Возможно, она вовсе и не была разгневана, подумал Роланд, просто говорила на сильно повышенных тонах.

– Тогда выслушай мою скромную просьбу, – сказал он. – Добавь еще одну крупицу вымысла. Пусть эта дыра, где ты жила, находится не в Клэпхеме.

– А ты не заметил, что тебя нет в моих мемуарах? Я скажу тебе, чем я занималась все эти тридцать пять лет. Не писала о тебе! Черт возьми, Роланд, да я же тебя оберегала!

– От чего?

– От правды… Господи!

Она стала трясти мягкую пачку, пытаясь вытолкнуть новую сигарету через маленькую дырочку в верхней части. Закурив, она сделала глубокую затяжку и немного успокоилась. Она давно об этом подумала. У нее был список наготове.

– От мемуаров, которые я могла бы написать. Как ты грузил меня, мои глаза, уши, рот своими надобностями. Я не только про твой богом данный дар на некий экстатический союз душ и тел в облаках. Но и про твое заботливо культивируемое представление о том, кем бы ты мог стать. И про твое утонченное ощущение неудач и жалости к себе из-за возможностей, которых-де тебя лишили. Концертирующий пианист, поэт, чемпион Уимблдона… Эти три недостижимых для тебя героя занимали слишком много места в нашем маленьком домишке. Мне там вздохнуть было негде! А потом ты придумал себе идею отцовства и, кроме как о родительском долге, говорить ни о чем другом не мог. А при этом ты жил в грязи, среди рухляди, и все вокруг было завалено твоей никому не нужной писаниной. Я не могла ни двинуться, ни подумать. Чтобы обрести свободу, я заплатила очень дорогую цену – я говорю о Лоуренсе. Ты был великолепным материалом, Роланд. На твоем примере я могла бы многое поведать миру о мужчинах. Но не стала. Я ведь никогда не забывала, что ты был единственным мужчиной, кого я любила.

Он вздрогнул при этих словах. Покуда она предъявляла ему свои обвинения, он неотрывно смотрел на лужицу, образовавшуюся на стеклянной столешнице. Спокойный тон стоил ему немалых усилий.

– Но твои сексуальные потребности тоже были слишком навязчивыми. А когда тебе возвращали рукописи, ты буквально выла…

– Роланд, перестань, перестань, перестань! – Выкрикивая эти слова, она всякий раз хлопала ладонью по подлокотнику кресла. Недокуренная сигарета выскочила из ее пальцев и упала на ковер в нескольких шагах от нее. Но она сохраняла самообладание. Она подождала, пока он встанет, поднимет сигарету с пола, вернет ей и снова сядет.

– Не будем выяснять отношения. Позволь я тебе скажу. Я в нашем доме тоже была неряхой. Я хотела, чтобы ты мне больше помогал с ребенком, а потом я обвинила тебя в том, что ты его у меня украл. Я хотела больше секса, и я его получала, хотя и делала вид, что просто утоляю твой голод. Когда мои романы отвергали, я с ума сходила, и иногда я вымещала свою злость на тебе, даже притом, что ты мне помогал редактировать и перепечатывать мои рукописи. Я прогнала сына, когда он пришел повидаться со мной. Итак. В моих романах полно глупых, привередливых, противоречивых женщин-беглянок. Мне доставалось немало тычков от феминистски настроенных критиков. Но у меня есть и глупые мужчины. Жизнь хаотична, все совершают ошибки, потому что все мы ужасные глупцы, и, заявив об этом, я нажила себе немало врагов среди молодых пуритан. Но они такие же глупцы, какими мы были в их возрасте. Однако дело в том, Роланд, что для нас с тобой это уже не имеет никакого значения, и именно поэтому я надеялась, что ты придешь. Мы еще живы, но нам уже недолго осталось. Во всяком случае, мне. Я подумала, что мы могли бы вместе пообедать, напиться и вспомнить все то хорошее, что у нас было. Скоро начнут печатать тираж окончательного варианта. Если тебе так хочется, я готова поменять Клэпхем на другое место, и возраст ребенка, и прочие детали. Это же ерунда. Все это не имеет значения.

Удивленно глядя на нее, он наконец поднял свой бокал, но не стал сразу пить. Из всего словесного потока, что она на него излила, новостью для него стало признание, что он был единственным, кого она любила. Правда это или нет, странно, что она вообще так сказала. А вот он не мог сказать ей то же самое, именно такие слова – никак. Вместо этого он предложил тост:

– Спасибо тебе. За то, чтобы мы вместе весь день ели и пили.

Ему пришлось встать и нагнуться вперед, чтобы чокнуться с ней. Когда он это сделал, она пробормотала:

– Отлично!

В этот момент вошла Мария с новой бутылкой. Наверное, Алиса вызвала ее настольным звонком.

– Ладно. А как тебе такое? – заметил Роланд. – Когда я шел по дороге к твоему дому, я вспоминал все те места, где мы занимались сексом.

Она захлопала в ладоши:

– Вот это темперамент!

И он быстро перечислил эти места в той последовательности, в какой сам их припоминал. Ну, вот и делимся общими воспоминаниями…

С каждым упоминанием нового места она веселилась все больше.

– Ты помнишь даже покрывало в цветочек? Одно слово – мужчины! – И добавила: – А помнишь, в той дубраве в дельте Дуная ты наступил на колючку и был уверен, что это скорпион?

– Только в первый момент!

– Ты подскочил вверх метра на три!

Его удивило, что она смутно помнила тот день, когда приехала к нему в Брикстон с покупками.

– Ты сказала, что еда будет «после». Именно так ты выразилась. Я чуть в обморок не упал.

Он тоже забыл кое-какие события, оставшиеся ярким пятном в ее памяти.

– Мы переночевали у твоих родителей, – сказала она. – А утром поднялись наверх, наверное, чтобы снять белье с кровати. И тут же, не сходя с места, занялись этим по-быстрому, очень тихо. Я была напряжена, потому что думала, что внизу они все слышат. Кровать скрипела. Кровати всегда скрипят, когда на них кто-то лежит.

– Они скрипят о том, что происходит.

– А ты не помнишь? Когда мы закончили, ты не мог выйти.

– Выйти из комнаты?

– Выйти из меня! У меня случился какой-то спазм. Вагинизм – так это называется. Со мной такого никогда не было – ни до, ни после. Нам обоим было больно, а твоя мать кричала снизу, что обед готов.

– Я вырвал эту страничку из гроссбуха памяти. И как я вышел?

– Мы стали петь дурацкие песенки, чтобы меня отвлечь. Почти шепотом. Одну я помню, она называлась: «Я собираюсь выбросить из головы этого мужчину».

– И год спустя ты так и сделала.

Она вдруг посерьезнела. Вторая бутылка уже почти наполовину опустела.

– Иди сюда, Роланд, сядь рядом. И послушай. Я никогда не выбрасывала тебя из головы. Никогда. Иначе ты бы сейчас здесь не сидел. Прошу, поверь мне.

– Хорошо. Принято. – Он нагнулся к ней, и они взялись за руки.

Вот так продолжался этот день. Они пообедали в саду. Они были слишком стары или слишком опытны, чтобы напиться в стельку. Потом он мог вспомнить все, о чем они говорили, и записал об этом в своем дневнике. После обеда они решили обсудить свое здоровье.

– Ты первый, – заявила она.

Он ничего не утаил. Открытоугольная глаукома, катаракта, пигментные пятна на коже под действием солнца, гипертония, грудные боли, связанные с переломом ребра, ожирение, вызывавшее риск развития диабета второго типа, артрит обоих коленных суставов, аденома простаты – в легкой форме или злокачественная, пока неизвестно. Он боялся проводить исследование.

Они уже вернулись в дом. Закатное солнце едва освещало гостиную. Она сообщила ему, что у нее рак легких и метастазы распространились повсюду. Врачи считали, что она правильно отказалась от лечения. Ей, вероятно, придется лишиться и второй ступни. Она не собиралась подвергать себя стрессу и бросать курить.

– Со мной – все, – сказала она. – Мне нужно написать короткую повесть, после чего я сяду и буду ждать конца.

По ее настоянию они прекратили разговоры о болезнях. И стали говорить о родителях, как делали это много лет назад. Они как бы подводили итоги, когда им нечего было сообщить нового друг другу, помимо рассказов об их дряхлении и смерти. Они не стали обсуждать мемуары Алисы и ее размолвку с Джейн. Они послушали на плеере несколько старых песен, которые их не впечатлили. Они поняли, что им невозможно вновь испытать то же радостное возбуждение, какое охватило их до обеда. Почти выветрившийся алкоголь проявился в том, что они чувствовали себя несколько пришибленными. Ее дерзкое заявление, будто ничего не имело значения, теперь казалось анекдотичным. Роланду надо было успеть вечером на самолет. Так что все имело значение. Он позвонил водителю Рюдигера договориться, когда он за ним заедет и отвезет в аэропорт.

Снова сев рядом с ней, он признался:

– А я чуть было не передумал ехать к тебе и рад, что приехал. Но знаешь, осталось одно темное пятно, которое только ты можешь устранить. Мы избегали этой темы. Тебе надо увидеться с Лоуренсом. Тебе надо с ним поговорить. Ты не можешь устраниться от этого, Алиса. Учитывая все, что ты мне сказала, эта встреча будет важна для вас обоих.

Пока он говорил, она закрыла глаза и в первые несколько мгновений, уже отвечая, сидела зажмурившись.

– Я боюсь, и мне стыдно… за то, что я сделала, и за то, что так долго упрямилась. Я была фанатичкой, Роланд. Я проигнорировала чудесное письмо малыша. Знаешь, я его в буквальном смысле выкинула в мусорное ведро. Я с ним жестоко поступила, когда он пришел ко мне в дом. Он не сможет меня простить. И сейчас поздно пытаться выстроить… какие бы то ни было отношения.

– Может быть, ты будешь удивлена, как сегодняшний день удивил меня.

Она покачала головой:

– Я думала об этом. Но уже слишком поздно.

– Это могло бы изменить его отношение к тебе – потом, когда тебя не станет. На всю оставшуюся жизнь.

Она продолжала качать головой. Он положил ладонь на ее руку.

– Хорошо. Но тогда пообещай мне одну вещь. Что ты еще разок подумаешь об этом.

Она не ответила. Ему показалось, что она опять качнула головой, но так незаметно, что это было похоже на кивок. Она спала.

Дожидаясь машины, он сидел и смотрел на нее. Ее губы были полуоткрыты, голова свесилась набок, она шумно дышала. Сомнений не было: Алиса медленно умирала. Бледная стройная девушка с большими глазами превратилась в громогласную нелепую тетку – такой она могла казаться со стороны. Но чем больше времени он проводил с ней сегодня, тем яснее проступало ее лицо – молодой женщины, на которой он женился в 1985 году. Ему льстило, льстило его самолюбию, что он был единственным мужчиной, кого она любила. Даже если это и неправда, ему было приятно, что она так сказала. А если это правда, то она заплатила за все написанные ею книги двумя своими любовями – к сыну и к мужу. И теперь, если верить Рюдигеру, у нее никого не было, ни семьи, ни близких друзей. Она жила в мрачном доме-бункере, дожидаясь одинокой смерти. Время и его не пощадило, но по всем общепринятым меркам он был куда счастливее. Он не написал ни одной книги, ни одной песни, не изобрел ничего, что могло бы его пережить. Но променял бы он свою семью на ее двадцать или сколько их книг? Он всматривался в ее теперь уже знакомое лицо и ответил сам себе, отрицательно покачав головой. Ему бы не хватило мужества так же, как она, вырваться на свободу, хотя мужчины всегда платили цену поменьше – писательские биографии кишмя кишат женами и детьми, брошенными во имя высокого призвания. Он с легкостью оскорбился, забыв, что мужчина в ее романе, которого он по ошибке принял за себя, был двухметровый блондин со шрамом на лице и с конским хвостиком на затылке. Она громогласно предложила ему упражнение на тему «как правильно читать книги».

Он услышал звонок в дверь и торопливые шаги Марии, которая пошла открывать. Он поднялся с кресла медленно, стараясь избежать очередного приступа головокружения. Выходя из комнаты, обернулся и напоследок бросил на нее долгий взгляд.

* * *

В новом, 2021 году во время первого после осеннего солнцестояния затмения начался третий локдаун, в США после череды скандалов появился новый президент, и Великобритания уже покинула объединенную Европу. Роланд, снова оставшийся один в большом доме на Ллойд-сквер, освободился от бремени двух маниакальных занятий и смог целиком посвятить себя науке и причудам политики в области эпидемиологии. Новый локдаун ввели с задержкой, как первый и второй. По числу смертей на миллион населения страна занимала одно из первых мест в мире, и премьер-министр пользовался популярностью. Особенно после того, как начатая по его решению всеобщая вакцинация продемонстрировала благотворную эффективность, покуда Европа, и особенно Германия, топталась на месте. Все было очень непросто. Общенациональное заточение растянулось до долгой зимы и морозной весны. Нанесенный им урон было невозможно измерить. На оценки влияли местный опыт и политические предрассудки. Но все были согласны с тем, что был нанесен непоправимый вред телу и духу нации, детям, системе образования, уровню жизни и экономике в целом. Число самоубийств возросло, как и число разводов и случаев домашнего насилия – этим термином шифровались инциденты, когда мужчины избивали женщин и детей. Но еще хуже было, как считали многие, умереть от удушья, вдали от близких и друзей, в окружении измотанных незнакомцев в масках, поэтому многие, включая и Роланда, безропотно подчинились.

К середине февраля он уже надписал сотую фотографию – он и Дафна на берегу Эска, насколько он помнил, их снял одинокий и очень любезный турист-японец. На этом его миссия была закончена. Он отобрал снимки, запечатлевшие ключевые моменты всей его жизни: он, шестимесячный, на руках у мамы, он же в коротких штанишках и с оттопыренными ушами в ливийской пустыне, потом он в разном возрасте, с родителями, с братом и сестрой, с двумя женами, а еще сын с семейством, внуки, их семьи, его любовницы, близкие друзья, отдельный мир беспечного отдыха, он с голым телом, с рюкзаком за плечами, у лягушачьего пруда, рядом со слушателями в баре лондонского отеля, Хайберский перевал, Гималаи, плато Кос дю Ларзак, он в обнимку с Джо Коппингером на леднике в Верхнем Энгадине в Швейцарии, двухмесячный Лоуренс на руках у матери, Рюдигер, еще с серьгой в ухе, и прочее и прочее. Он только исключил из подборки смазанную фотографию Мириам Корнелл, где она стояла у сарая, в котором, как можно догадаться, был тогда заперт его чемодан с вещами. Но потом он передумал и добавил ее снимок к сотне, написав на обороте: «Моя учительница игры на фортепьяно в 1959–1964 гг.». Хотя все изображенные на фотографиях люди были названы по именам и достаточно подробно описывалось, при каких обстоятельствах был сделан тот или иной снимок. Остальные фотоснимки, на которых фигурировали либо и так ему известные люди, либо те, кто навсегда остался тайной, он сложил в три картонные коробки, закрепил крышки клейкой лентой и, поднявшись по шаткой лестнице, отнес на чердак.

Весь февраль и март он полностью перечитывал все свои дневники, обычно по одному в день, всего их оказалось сорок. Он свалил их на лавке в кухне. В тот вечер он мрачно смотрел теннисный турнир по телевизору. В турнире участвовали престарелые ветераны, блиставшие на кортах тридцать, сорок, а то и пятьдесят лет назад. Издали эти мужчины и женщины казались сухопарыми и сильными. Самому старому было восемьдесят один. Они играли в парах, стоя в основном у линии подачи и делая всего несколько шагов по корту, но их удары, отточенные за многие годы, были мощными и умелыми. Они ценили жизнь и поэтому все еще не любили проигрывать. Они то и дело вступали в спор с судьей, восседавшим над сеткой. Если судить по нынешним стандартам, Роланд состарился раньше положенного срока. И он ничего не мог с этим поделать.

На сей раз он ощутил свое единение с обществом, возникшее в период локдауна. Он поступал так, как поступали другие: замечал, что дни пролетали слишком быстро, заходил в интернет и бронировал себе отель на период отпуска, зная, что, возможно, никогда его не получит, принимал решения, которые не собирался выполнять, общался с семьей только по телефону или по скайпу. Оставшись один в доме, он вел бурную социальную жизнь. Общался с родней Дафны, регулярно звонил Лоуренсу и Ингрид в Потсдам – и отдельно беседовал со Стефани. Он вступал в жаркие дискуссии с Нэнси, которая приезжала к нему из Стоук-Ньюингтона, обычно без своих трех шумных сыновей, и по привычке вываливал на нее все свои разочарования, после чего ему становилось намного легче. Интонациями, манерой поведения и внешне Нэнси сильно напоминала ему Дафну, которая каким-то чудом восстала, помолодевшая, из мертвых. Ковид оживил его прошлое. Он наконец опять стал общаться с Дианой, которая руководила роддомом на Гренаде, в Сент-Джордже, и не хотела выходить на пенсию. Кэрол до отставки возглавляла огромное подразделение на Би-би-си. Мирей пошла по стопам отца на ниве французской дипломатии и теперь тоже была на пенсии. Они в основном говорили о детях, внуках и о пандемии.

Когда он выходил на ежедневные прогулки, его колени пронзала боль, как будто их полоснули ножом. Пагубным последствием артрита коленных суставов стало еще большее ожирение вследствие его малой подвижности. Алиса была права: его брюхо казалось смехотворно-нелепым. Иногда он ощущал слабую боль в районе грудины, но это не шло ни в какое сравнение с тем приступом, из-за которого он упал с лестницы. Он подумывал завести новую кошку взамен сбежавшей и все еще тешил себя этой мыслью, когда в середине мая отменили все ограничения. Раз в неделю Роланд болтал через маску с улыбчивым парнишкой-сикхом, доставлявшим ему заказанные в интернете продукты. И временами впадал в состояние кататонии, оказываясь в черно-белом мире эмоционального ступора, который мог продолжаться и час, и два. В такие моменты, если бы ему сказали, что отныне он никогда не встретится и не поговорит ни с одним живым человеком, он не испытал бы ни печали, ни радости. Находясь в таком состоянии – а прошло уже несколько недель, – он умудрился сделать то, что, по его разумению, было не под силу никому, кроме разве что йогам, достигшим просветления: просидел полчаса в кресле, не думая ни о чем.

Тяжелее всего ему было ощущать себя, словно вползшим в ставшую привычной раковину. Тишина, одиночество, бесцельность, постоянный полумрак. Названия дней недели ничего не меняли в его жизни. Как и современная медицина, даже после первого укола. Мы все теперь игрушки в руках истории, подвластны ее капризам. Лондон, в котором он жил, напоминал город в чумной 1665 год или мертвый деревянный город 1349-го. Он ощущал себя стариком, полностью зависимым от семьи. Чтобы выжить, ему следовало сторониться их всех. А им – его. И чтобы возобновить свое ничтожное существование, ему приходилось заставлять себя выполнить какое-то пустяковое действие – например, подняться со стула и поставить в холодильник бутылку молока, пока оно не скисло в нагретой комнате.

Как-то он по неосторожности обронил, вероятно в разговоре с Лоуренсом, замечание о боли в груди. И к концу февраля вся семья стала его частенько навещать: Лоуренс постоянно, а сердобольная Ингрид временами. Как-то приехав к нему, Нэнси взяла его за руку – они стояли в саду. Она настойчиво уговаривала его, как и остальные, показаться врачу. У него возникло ощущение, что с ним разговаривала Дафна. В другой раз Нэнси притащила с собой Грету, тайком, вопреки правилам, и обе сестры стали его убеждать. Он им напомнил о своем падении, которое произошло в Озерном крае, после чего он и стал себя неважно чувствовать. Все дело в ребрах. Как-то в обед ему позвонил Джеральд из детской клиники на Грейт-Ормонд-стрит. У него был десятиминутный перерыв между пациентами. Когда он говорил с ним, Роланд слышал в трубке глухое шуршание его пластикового защитного костюма. Голос был утомленный.

– Послушай, у меня мало времени. Семидесятилетний человек с постоянными болями в груди, который отказывается пройти обследование, просто идиот.

– Спасибо, Джеральд. Ты такой добрый! Но я точно знаю, отчего это. Я упал во время прогулки на Озерах и…

– Больше я ничего не буду говорить. У нас только что снова умер ребенок в ковидном отделении. Двенадцатилетний мальчик из Болтона. Через минуту мне нужно спуститься в приемный покой и сообщить эту новость его родителям. Если ты не хочешь позаботиться о своем здоровье, очень жаль! – И он повесил трубку.

Пристыженный, Роланд стоял на кухне перед своим недоеденным обедом, с телефонной трубкой в руке, слово изваяние, олицетворявшее старого дурака. Поднявшись к себе в кабинет, он написал Джеральду имейл с извинениями за свое легкомыслие в столь опасное время и выразил восторг по поводу мужества молодого врача и его преданности профессии. И пообещал показаться кардиологу, как только закончится локдаун.

Он следил за новостями пандемии и ежедневно проверял статистику заболеваний на информационной странице Института Джонса Хопкинса и на правительственных сайтах, убеждаясь в возросшей смертности в ходе третьей волны. Среди положительно тестированных на ковид в предыдущие двадцать восемь дней число смертей подскочило до 1400 в день. Были и те, кто умер без всякого теста. Все говорили, даже таблоиды правой ориентации, что Джонсону надо было объявить локдаун в сентябре. Роланд верил в приводимую статистику. Но насколько общераспространенной в мире была вера в официальные данные?

В минуты успокоения он уверял себя, что, по-видимому, все не так уж и плохо. Инструменты государства, его институты куда мощнее, чем нынешнее правительство. Он и все, кому это было интересно, уже заучили пандемийный лексикон: репродуктивное число, предметы-вирусоносители, вирусная нагрузка, участок расщепления фурином, тестирование вакцины в режиме «гетерологический прайм-буст», ускользающие варианты вакцины, соотношение заболеваемости/госпитализации и самый резонансный и пугающий из всех терминов: первичный антигенный грех. Очередной локдаун ни для кого не стал неожиданностью, и надеяться было не на что, кроме как на снижение числа случаев и на удлинение долготы дня, когда часовые стрелки спустя неделю после весеннего равноденствия ускорили бег вперед.

Его морально поддерживало сделанное им во время первого локдауна открытие: что он не прочь иногда прибраться в доме. Физические нагрузки шли ему только на пользу, а после очередного наведения порядка его клетка зрительно становилась просторнее. Сдерживание процесса энтропии наполняло сознание приятной пустотой, хотя его сознание и так было мало чем загружено. Пойдя еще дальше, он стал находить удовольствие в избавлении от вещей. Он начал с лишней одежды, выкинув ворох свитеров, многие из которых были трачены молью, рубашек едких расцветок и джинсов, давно уж не налезавших на него и лишь язвительно напоминавших, как он располнел. Он мог обойтись всего десятью парами носков и вряд ли когда-нибудь решил бы опять облачиться в костюм или повязать галстук. Он долго размышлял, что делать с походным обмундированием, и после долгих раздумий оставил все как было. Потом настал черед книг, которые он никогда не читал или не стал бы перечитывать, старых налоговых деклараций, старых счетов-фактур, ненужных зарядных кабелей… Ему трудно было остановиться. Он заставил пустовавшую комнату мешками для мусора и коробками. Ему стало легче на душе, он даже почувствовал себя моложе. Люди, страдающие обжорством, думал он, наверное, обретают такое же эйфорическое состояние, когда сбрасывают лишний вес и, преодолевая свое приземленное существование, воспаряют, освобождаются от бремени своих привычек, от бремени прошлого и будущего, нисходя или восходя к чистому существованию, испытывая, точно малые дети, счастье быть не отягощенными ничем.

Процесс очищения плавно подвел его к сорока дневникам. Последняя запись сделана в прошлом сентябре – это было описание его долгой встречи с Алисой объемом в тысячу слов. На этом, решил он, и надо поставить точку. Они написали друг другу несколько имейлов, но и его, и ее письмам недоставало – чего именно? – энергетики, изобретательности, целеустремленности. Будущего. Их отношения друг с другом пришли к завершению. Она ничего не писала о своем здоровье, но Рюдигер дал ему понять, что она приближалась к неизбежному финалу.

Перечитывая дневниковые заметки начиная с 1986 года, он не обрел никакого свежего понимания своей жизни. Не было ни очевидных тем, ни подводных течений, которые он ранее упустил из виду, он ничего не узнал про себя. Единственное, что он там обнаружил, так это великое множество подробностей, а также событий, разговоров и даже людей, которых он не мог вспомнить. При чтении таких пассажей у него возникало стойкое ощущение, будто там шла речь о чьем-то чужом прошлом. Он ненавидел себя за то, что изливал на страницы дневника свои жалобы – на то, что жил впроголодь, что ему не везло с работой и что у него не получился долгий удачный брак. Скукотища, ни одной яркой мысли, все как-то апатично. Он же прочитал массу книг. Но его отклики о них были торопливыми, без искры интереса. Как же слабо это было все написано – в сравнении с дневниками Джейн Фармер. Ей было о чем писать: европейская цивилизация в руинах, молодые герои-идеалисты казнены – а он был дитя долгого мира. Он помнил, каким душевным подъемом, каким мастерским владением слова была отмечена ее проза. Причем ее проза, как и его, представляла собой совершенно спонтанные, наспех написанные вечером перед сном заметки о событиях прошедшего дня. Ее дар описывать или воссоздавать ту или иную бытовую сцену, связывать логичной и напряженной сцепкой одно предложение с последующим намного превосходил его умение. Ее навык точно знать, как одна удачная деталь может высветить всю картину в целом, был озарен сиянием живого интеллекта. Тем же свойством обладала и проза Алисы. Если он ограничивался простым перечислением событий и ощущений, то мать и дочь умели вдохнуть в них жизнь.

И это был хороший стимул к действию. Когда он думал о Лоуренсе или о своем далеком потомке, читающем его дневники, он точно знал, как надо поступить. Нэнси и ее семейство подарили ему на Рождество чашу-горелку. Серым днем в середине марта он наполнил чашу щепками и углем для барбекю. Запалив огонь, он сел перед чашей в длинном плаще и вязаной шапке с кружкой чая в одной руке, а другой рукой стал скармливать огню свою бесталанную летопись второй половины жизни, бросая один блокнот за другим. И тут ему вспомнилось, как он швырял школьные издания Камю, Гете и остальных писателей в костер, разведенный в саду у Сьюзен. Пятьдесят семь лет назад. Книги, как закладки, заложенные между страницами его жизни. Неужели «Все для любви» Драйдена и впрямь сгорела быстрее и ярче прочих книг? Но тут память его подводила. Оставалось только надеяться, что так оно и случилось.

Когда в горелке остались одни тлеющие угольки, холод загнал его обратно в дом, усадив в привычное кресло. В его памяти и размышлениях сохранилось куда больше, чем он мог бы найти в своих дневниках. Была масса сюжетных линий, имевших боковые ответвления и неожиданные продолжения, какие никто не мог бы предсказать, а в тех сгоревших страницах он даже не удосужился задаваться никакими вопросами. В силу какой логики, или мотивации, или бессильной капитуляции все мы шаг за шагом в рамках своего поколения перешли от оптимизма, с каким наблюдали за падением Берлинской стены, к ожесточению, с каким штурмовали американский Капитолий? Ему казалось, что 1989 год был неким порталом, широкими воротами в будущее, куда хлынули все. Но то была лишь кульминация. А теперь, от Иерусалима до Мехико, повсюду возводились новые стены. Многие уроки истории оказались неусвоенными. Январский налет на Капитолий мог быть всего лишь провалом, уникальным моментом позора, который потом с изумлением будут обсуждать годами. Или порталом в Америку нового типа, и нынешняя администрация знаменовала собой лишь историческую паузу, какой в свое время была Веймарская республика. Встретимся на авеню Героев 6 января. От кульминации до мусорной кучи – за каких-то тридцать лет. Только оглядываясь назад, только глубоко изучив историю, можно отличать кульминации и провалы от настоящих порталов.

Одно из величайших неудобств смерти, считал Роланд, заключалось в том, что тебя выбрасывали из повествования. Зайдя в развитии сюжета уже так далеко, он хотел бы узнать, к чему же это все приведет. Ему требовалась книга со ста главами, по одной для каждого года, – история двадцать первого века. Судя по его состоянию, он не сможет осилить и четверти пути. Его устроило хотя бы мельком взглянуть на страницу оглавления. Сможет ли человечество отвратить катастрофу глобального потепления? Вплетена ли китайско-американская война в ткань мировой истории? Сменится ли всемирная волна расистского национализма чем-то более незлобивым, более конструктивным? Сможем ли мы остановить нынешнее исчезновение видов? Сможет ли открытое общество найти новые, более справедливые способы процветания? Сделает ли нас искусственный интеллект мудрее, или безумнее, или просто ненужными? Сможем ли мы прожить эту сотню лет без обмена ядерными ударами? С его точки зрения, если человечеству удастся просто дожить до последнего дня двадцать первого века, до последней главы этой книги, в целости и сохранности, это уже было бы триумфом.

У стариков, появившихся на свет в разгар кризиса, возникало искушение видеть в своей смерти конец всего, конец света. Тем самым их смерти обретали хоть какой-то смысл. Он готов был согласиться с тем, что пессимизм – добрый спутник мыслящего исследователя, а оптимизм – удел политиканов, которым никто не верил. Он прекрасно знал, на чем основан жизнеутверждающий взгляд в будущее, и сам иногда ссылался на индексы развития, рост уровня грамотности в мире и тому подобную статистику. Но все это было весьма относительно в сравнении с безотрадным прошлым. Он ничего не мог с собой поделать, видя вокруг себя ростки нового уродства. Были государства, которыми управляли банды хорошо одетых уголовников, объятых исключительно тягой к самообогащению и надежно охраняемых службами безопасности, переписыванием национальной истории и безудержным национализмом. Россия была одной из таких. И США, охваченные горячкой гнева, бредовыми теориями заговоров и идеями превосходства белой расы, могли стать такими же. Китай опровергал уверения, что благодаря торговле с внешним миром возникают открытые души и открытые общества. Сегодня технологии стали полезным подспорьем, они помогали совершенствовать тоталитарные общества и предлагали новые модели социальной организации, способные конкурировать с либеральными демократиями или их заменить их диктатурами, базировавшимися на неиссякаемом потоке товаров массового потребления и на своеобразном таргетированном геноциде. Наибольшие опасения у Роланда вызывало будущее свободы выражения, которой грозило превратиться в усохшую привилегию и исчезнуть на тысячу лет. Именно так долго обходилась без нее средневековая Европа. А исламу на нее вообще было всегда наплевать.

Но каждая из этих проблем казалась узким, локальным неудобством в масштабах истории человечества. Они сжимались, превращаясь в горькое семечко под скорлупой куда более сущностных проблем, таких как потепление Земли, исчезновение целых видов животных и растений, разрушение взаимосвязанных экосистем океанов, суши, воздуха и жизни, этих прекрасных и устойчивых взаимосвязей, плохо нами понимаемых, коль скоро мы пытаемся насильственно их изменить.

Из гостиной Дафны – а этот дом всегда был и останется ее домом – он наблюдал, как сумерки опускаются на Лондон. Если бы в силу некоего случайного зигзага удачи у него в руках оказалась магическая книга о будущем, это могло бы – или не могло бы – его обнадежить. По крайней мере, его любопытство было бы удовлетворено. С каким бы облегчением он прочитал, что его пессимизм не оправдался. Была лишь одна успокоительная максима, которая ему нравилась: в мире все будет не так хорошо, как мы надеялись, и не так плохо, как мы опасались. Представь себе, что ты показываешь благонамеренному джентльмену эдвардианской эпохи учебник истории ХХ века, охватывающий события первых шестидесяти лет. Узнав о гекатомбах смертей в Европе, России и Китае, он бы обхватил голову руками и разрыдался.

Хватит! Эти разгневанные или разочарованные боги в современном обличье – Гитлер, Насер, Хрущев, Кеннеди и Горбачев, – быть может, и повлияли на жизненный путь Роланда, но не помогли ему понять хитросплетения международных событий. Кому какое было дело до того, что некий мистер Бейнс, живший на Ллойд-сквер, думал о будущем открытого общества или судьбе планеты? Он же был безвластен. На столе перед ним лежала открытка от Лоуренса и Ингрид. На фотографии был изображен залитый ярким солнцем пляж с песчаными дюнами, поросшими лохматой травой. Семейство проводило отпуск на «зябком и ветреном» балтийском взморье. Текст открытки написала Ингрид. Перед тем как снова выйти на работу, они приедут к нему в гости – надо дождаться только, когда снимут все ограничения, что, как они надеялись, произойдет в мае. Это были хорошие новости. Роланд прикрыл глаза. У них с сыном оставалось одно нерешенное пока дело. Они не поссорились, но им надо было поговорить.

Все началось в прошлом году, в сентябре, через неделю после возвращения Роланда от Алисы. Он позвонил в Потсдам, Лоуренс снял трубку. Роланд коротко рассказал о своей поездке и, вполне доброжелательно, о своем общении с ней.

– Я считаю, тебе нужно съездить повидаться с ней, – сказал он. – Я точно знаю, ей этого хочется.

В трубке повисло молчание.

Потом Лоуренс ответил:

– Рюдигер дал ей мой имейл. Она мне написала, пригласила.

– И что ты ответил?

– Пока ничего. Может, и не отвечу.

И тут Роланду стало ясно, как сильно ему хочется, чтобы сын к ней съездил. Но надо было действовать с осторожностью.

– Тебе известно, что она больна?

– Да.

Роланд услышал, как где-то на заднем плане малыш Пол и его мама напевают Es war einmal ein Mann, der hatte einen Schwamm. Эту песенку Алиса пела маленькому Лоуренсу. «Жил-был человек, и у него была губка».

– Эта поездка может быть важной для тебя. А иначе потом будешь всю жизнь сожалеть, что не съездил.

– Она хочет, чтобы мы считали, будто все в порядке. Но в порядке никогда не было и уже не будет.

– Ты говоришь это злобно. Возможно, эта поездка поможет тебе во всем разобраться.

– Честно, папа. Я вовсе не зол. Я даже ее не вспоминаю. Жаль, что она больна или что там с ней. Многие незнакомые мне люди тоже болеют. Почему я должен о ней беспокоиться?

И тут Роланд сморозил очевидную глупость:

– Потому что она твоя мать.

Как и следовало ожидать, Лоуренс ничего ему на это не ответил, как ничего не сказал после того, как отец добавил:

– Она крупнейшая писательница Европы.

Потом они поговорили о других вещах. И уже в самом конце разговора Роланд заметил:

– По крайней мере, ответь на ее письмо.

– Может быть, отвечу.

Когда семейство приехало к нему в мае после окончания всеобщего локдауна, у него сложилось впечатление, что Лоуренс ей так и не написал. В телефонном разговоре Ингрид неуверенным переливчатым голоском сообщила свекру, что, по ее мнению, он не должен настаивать. Он пообещал так и поступить. Но потом счел своим долгом сделать еще одну последнюю попытку. Если бы кто-то у него поинтересовался, почему это было так важно для него, он бы не смог объяснить. Его собственный визит к Алисе что-то уладил. А его сын полагал, что ему нечего улаживать.

Приехав, семейство старалось соблюдать в доме карантинные меры. Роланд отселился от них в подвальную комнату. По прошествии десяти дней Лоуренс одолжил у Джеральда машину и повез Роланда на прием к специалисту в кардиологическую клинику, расположенную южнее Сент-Олбанса. Собравшийся скоро уходить в отставку врач когда-то был научным руководителем Джеральда и теперь оказывал ему дружескую услугу. Роланд не одобрял частную медицинскую практику, но сын его заверил, что никаких денег за осмотр он не платил – как будто это могло что-то изменить.

Во время поездки, решив, что это его последний шанс, Роланд снова заговорил об Алисе.

– Я догадался, что ты спросишь, поэтому я ей написал. Попросил ее исчезнуть из моей жизни.

– Не верю!

– Ты прав. Я был очень вежлив. Я написал, что не вижу причины для нашей встречи, и пожелал ей здоровья. И еще вложил в конверт фотографию ее внуков.

– Это хорошо.

– И попросил ее больше не писать.

– Ладно.

– Но, папа, через несколько дней пришла большая бандероль. Внутри был деревянный ящик, а к нему приложена записка: «Я понимаю, но хочу, чтобы это было у тебя. Это альманах «Синий всадник» 1912 года».

– Чудесно!

– Мы удостоверили его подлинность. Потрясающе! Очень красивые репродукции. Кандинский, Мюнтер, Матисс, Пикассо. Мы будем хранить его для Стефани и Пола. И еще в ящике были семь дневников, которые вела Oma. 1946 год! Ты знал о них?

– Да.

– Замечательно написано.

– Согласен.

– Я целую неделю в свободные вечера их сканировал. Потом отправил все сканы Рюдигеру. Он даже не знал об их существовании и пришел в восторг. «Лукрециус» собирается их издать на немецком языке в двух томах. И лондонский издатель тоже заинтересовался.

Роланд закрыл глаза и пробормотал:

– Прекрасно!

– Рюдигер считает, что эти дневники будут важны для исследователей как первоисточник ее «Путешествия».

– Он прав, – сказал Роланд. – Но они важны не только этим.

Клиника, расположенная в загородном особняке постройки времен королевы Анны[177], рядом с которым стояло заброшенное хоккейное поле, напоминала школу-пансион. Лоуренс остановился на автостоянке, но не вышел из машины. Он собирался поехать к знакомому в Харпенден и обещал вернуться за отцом, как только тот ему позвонит. Они неуклюже обнялись в тесном салоне. Когда Роланд подходил к зданию сквозь рощицу, скрывавшую машины на стоянке, настроение у него упало. Ему было жаль Алису: и что она оказалась на пороге смерти, и что она получила имейл от сына с текстом, которого заслуживала, и что потом упаковала в бандероль семейные сокровища, которые хотела вручить ему лично. И, наконец-то, дневники Джейн дождались публикации. Воздаяние, хотя и запоздалое. Войдя через вращающиеся стеклянные двери клиники в приемный покой, он уже не был так уверен, что его сердце в норме. Целое медицинское учреждение занималось тем, чтобы это обнаружить. И как же он мог так долго отмахиваться от них? Даже седобородый клерк за стойкой администратора держался с важным видом, как и подобало специалисту.

Дожидаясь вызова, он размышлял, зачем его сюда привез сын: наверное, по общему решению семьи – убедиться, что он не пропустил прием. Вот он, признак старости: скорее всего, параноидальная убежденность, что все решения принимаются у него за спиной. А их конечная цель такая: нам придется сдать его в дом престарелых.

В начале утренних мытарств он пятнадцать минут живо пообщался с бывшим наставником Джеральда Майклом Тоддом. Консультирующий врач оказался крупным розовощеким дядькой, чья полированная лысая голова так блестела, что, казалось, в ней отражались бледно-зеленые блики росших за окном его кабинета кустов и деревьев. Мистер Тодд изложил ему график обследования. Они снова встретятся в самом конце, когда он пройдет все процедуры. Результаты анализа крови уже получены. Описывая боли в районе грудины, Роланд не стал упоминать свою гипотезу о сломанных ребрах. После того как врач, достав стетоскоп, уделил ему две минуты, его увели в другой кабинет. Хотя в ходе тщательных осмотров врачи обходились с ним вполне доброжелательно и не причинили ему боли, проведенные им в клинике два часа оказались малоприятными. Рентгеновский аппарат, шумный МРТ-сканер, упражнение на беговой дорожке, ЭКГ. На экране ультразвукового сканера он в реальном времени увидел, как все эти семьдесят с лишним лет в темноте билось его сердце, издавая жалобное чавканье. Все эти умные машины и их умелые операторы трудились над ним не просто так. У него было явно больное сердце.

Он опять был доставлен пред очи мистера Тодда. На столе перед ним лежала пачка распечаток. Врач читал их, а Роланд сел за стол напротив и стал терпеливо ждать. Он невольно почувствовал, что сейчас услышит вердикт не медицинского, а, скорее, морального содержания. Он хороший или плохой человек? Его сердце забилось сильнее. На мгновение он словно опять оказался в школе. Его будущее повисло на ниточке.

Наконец Майкл Тодд снял очки и произнес будничным тоном:

– Что ж, Роланд, – я могу вас так называть? – насколько я могу судить, ваше сердце в порядке. Но я вижу вот здесь небольшое утолщение, крошечный нарост на реберной кости, который давит на нерв. Отсюда боль, на которую вы жалуетесь. Видимо, у вас там была трещина.

– Два или три года назад я очень неудачно упал.

– Расскажите-ка.

– Меня столкнул в реку нынешний заместитель министра здравоохранения.

– Неужели Питер Маунт! Лорд Маунт! Подумать только. Мы вместе учились в школе. И он на вас напал? Я не удивлен. Он всегда был задирой, на всех наводил ужас. Как бы там ни было, попрошу своего коллегу заняться вашим костным наростом.

И он передал ему снимок. Роланд ничего там не увидел, но кивнул и вернул врачу.

– Вы определенно доживете до восьмидесяти с лишним. Но для начала вам нужно сбросить вес и больше заниматься физическими упражнениями. Перестаньте выпивать каждый день. Приобретите новые колени. Остальное приложится.

Он не стал сразу звонить Лоуренсу. Вместо этого он медленно побрел вокруг хоккейного поля. Он не мог отделаться от возникшей фантазии… Это его школа. Директор только что зачитал ему результаты его экзаменов. Он прошел, в чем даже не сомневался. Одиннадцать отметок «отлично»! Ему посчастливилось прочитать главу тридцать пятую.

Вернувшись домой, вечером он позвонил Джеральду и поблагодарил его.

– У нас камень с души упал, Роланд. Я знаю блестящего хирурга, как раз по твоему профилю. Она работает в клинике университетского колледжа в Лондоне. Прооперирует одно колено, потом другое. И в следующую Пасху ты уже сможешь выйти на корт.

Позвонила Грета, потом Нэнси. Ингрид и Лоуренс пришли в малую гостиную, чтобы чокнуться с ним – у них в бокалах было вино, у него лаймовый эликсир. Он чувствовал себя обманутым. Ну да, он узнал, что не болен, но ведь больше ничего не получил. Но он милостиво вел себя так, будто получил очень много.

Пока Лоуренс укладывал Пола спать, а Ингрид готовила им ужин, он смог пообщаться со Стефани. Теперь, когда она полюбила читать, у них появилось много новых тем для бесед. Говорили они только на немецком. Сегодня был чудесный ясный вечер, но французские окна плотно затворены, потому что термометр за окном показывал четыре градуса выше нуля и дул резкий пронизывающий ветер. Роланд уютно устроился в своем кресле-качалке, а девочка встала рядом. Недавно у нее выпал очередной зуб, и она положила его под подушку. А утром обнаружила там монету в два евро.

– Ich weiß, dass Mama sie dort hingelegt hat!

«Я знаю: это мама ее положила!»

В тот день она прочитала повесть «Фликс» Томи Унгерера – о щенке, чьими обоими родителями были кошки. Роланд тоже ее прочитал, но Стефани об этом не знала. Повесть с моралью, но забавная и толковая.

Стефани привалилась к его плечу, пересказывая сюжет:

– Opa, er muss gebratene Maus essen und lernen, auf Bäume zu klettern!

Дедушка, ему приходится есть жареных мышей и учиться взбираться на деревья! Фликс – маленький уродец, которого обожают родители, он растет в кошачьем мире. Он узнает, что его прабабушка-кошка тайком вышла замуж за мопса. Собачьи гены проявились в ее потомстве. К счастью, его крестным был пес, который обучил котенка собачьим повадкам, в том числе собачьему языку. Но это очень сложно – жить и разрываться между двумя культурами. В конце концов он становится политиком и выступает за взаимоуважение, равноправие и прекращение вражды между кошками и собаками.

Когда она завершила свое изложение, он заметил:

– Как думаешь, автор повести не хочет ли рассказать нам кое-что о людях?

Она бросила на него недоуменный взгляд:

– Не говори глупости, Opa. Это же книжка про кошек и собак.

Он сразу понял, что она имеет в виду. Нельзя портить хорошую повесть, превращая ее в моральное упражнение. Об этом они поговорят позже, когда она чуть повзрослеет. И очень скоро они перешли от кошек к стихотворению, пробудившему в ней любовь к чтению. Они вместе стали декламировать «Филина и Кошку». Он рассказал Стефани, как ее папа, когда был маленький, хотел слушать эти стихи каждый вечер перед сном и при этом кричал:

– Какая ты красивая кошка, красивая кошка такая, красивая кошка такая!.. Его нос, его нос!.. Луна! Луна!

– Und was liest du, Opa? – спросила она.

«А что ты читаешь, дедушка?»

– Ну, есть одна воображаемая книжка, которую я давно хотел почитать. Она очень интересная и такая огромная, что вряд ли я вообще когда-нибудь сподоблюсь ее дочитать до конца.

– А она про кого?

– Про всех подряд, в том числе и про тебя. Она такая длинная, что ее надо читать сто лет.

– Und was passiert?

«И что там происходит?»

– Вот именно это я бы и хотел узнать.

Она обхватила его рукой за шею, с намерением продолжить игру. Как всегда, она постаралась сделать так, чтобы ему было удобно.

– Я дочитаю ее до конца, Opa. – Она задумалась и добавила: – Ich werde es lesen, wenn ich Erwachsen bin und es dir sagen.

«Я ее прочитаю, когда вырасту, и все тебе расскажу».

– Но к последней главе ты будешь старенькой, как я сейчас.

Эта мысль была настолько для нее непредставима, что она широко улыбнулась, и он заметил у нее во рту с обеих сторон две бреши, где скоро вырастут два постоянных зуба. Напрасно он упомянул про свою воображаемую историю двадцать первого века. Это же была вовсе не детская книга. Он любил свою внучку и, почувствовав себя на миг полностью свободным, подумал, что он ни черта не выучил в жизни и теперь уже не выучит. Он повернулся и слегка поцеловал ее в щечку.

– Моя дорогая, однажды ты сможешь мне все об этом рассказать. Но сейчас мама зовет нас ужинать. Пожалуйста, сядь рядом со мной за столом.

Он встал с кресла, но слишком поспешно, и у него опять случился один из его обычных в последнее время приступов головокружения, когда он вроде как завертелся и воспарил в плотном, чуть колыхавшемся черном пространстве. Его рука судорожно нащупала спинку кресла для опоры.

– Opa?

Да, с его стороны это было ошибкой – упомянуть о книге, когда он попытался рассказать ей об ущербном мире.

Потом его голова прояснилась, но он все еще держался за спинку кресла, чтобы не упасть и не напугать девочку.

– Я в порядке, mein Liebling[178].

И она тихо произнесла певучим голоском, которым, как она слышала, мама иногда говорила с ее маленьким братиком:

– Komm, Opa. Hier lang.

«Идем, дедушка. Сюда».

Озабоченно хмуря бровки, она взяла его за руку и медленно повела через комнату.

Благодарности

Я многим обязан следующим книгам и авторам: «Белая роза» Инге Шолль, «Благородная измена» Рихарда Ханзера, «Полная капитуляция» Дэвида Шарпа, «Роберт Лоуэлл» Иэна Гамильтона. Я выражаю искреннюю благодарность Рейгану Артуру, Жоржу Борчардту, Сюзанне Дин, Луизе Деннис, Марте Канье Форстнер. Мику Голду, Дэниелу Келманну, Бернхарду Роббену, Майклу Шэвиту, Питеру Страусу и Луэнн Уолтер. Моя особая благодарность – Тиму Гартону Эшу и Крейгу Рейну за их внимательное чтение и полезные замечания, Джеймсу Фентону за разрешение процитировать его стихотворение «Памяти Эндрю Вуда», Дэвиду Милнеру за его блестящую редактуру и, как всегда, Анналене Макэфи, тщательно прочитавшей множество очередных вариантов рукописи. Наконец, выражаю благодарность моему преподавателю английского языка и литературы, покойному Нилу Клейтону, который настоял, чтобы я использовал его подлинное имя, и шлю самый теплый привет всем мальчишкам и учителям, которых я встретил в стенах странной и удивительной школы «Вулверстоун-холл». Никакая преподавательница игры на фортепьяно по имени Мириам Корнелл там никогда не работала.

Иэн Макьюэн,

Лондон, 2022 г.

Сноски

1

Запрет на полив из шланга огородов и садов применяется в Великобритании в засушливые сезоны. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Секстина – популярная во времена поэтов-трубадуров изощренная стихотворная форма: шесть строф по шесть строк, где последняя строка каждой строфы является также первой строкой следующей строфы.

3

Имеется в виду картина «Смерть Офелии» английского художника Джона Эверетта Милле (1829–1896).

4

Совместный психоз у двоих, парное сумасшествие (фр.).

5

Слова Макбета из трагедии Шекспира «Макбет» (акт 2, сцена 2), пер. М. Лозинского. Гламис – деревня и замок в Шотландии, родовое гнездо Макбета.

6

Элизабет Бишоп (1911–1979) – американская поэтесса, прозаик.

7

Имеются в виду так называемые ирландские неприятности, периоды обострения религиозно-политических конфликтов в Ирландии, которые, в частности, интересовали ирландского поэта Шеймаса Хини (1939–2013), лауреата Нобелевской премии по литературе за 1995 г.

8

В «Наказании» речь идет о древнем обычае наказывать женщин за прелюбодеяние повешением и последующим утоплением в болоте.

9

Имеется в виду пожар на британском атомном комплексе «Уиндскейл» 10 октября 1957 года, сопровождавшийся радиоактивным выбросом.

10

Около 32 градусов по Цельсию.

11

Речь идет о «Трубе» – так в Лондоне называют метрополитен.

12

Состоящая на вооружении британской армии с конца XIX века винтовка Ли-Энфилда, или просто винтовка 303.

13

Маленькое Капри (ит.).

14

YMCA, или ИМКА – молодежная волонтерская организация, специализирующая в создании по всему миру детских оздоровительных лагерей. Основана в Лондоне в 1844 году.

15

Сук – торговый район в арабских городах.

16

Гарри (Генри) Лодер (1870–1950) – популярный шотландский комик и певец мюзик-холла.

17

Кокни – говор лондонского простонародья.

18

Серия юмористических романов об английском школьнике Дженнингсе детского писателя Энтони Бакериджа (1912–2004).

19

Английский ежемесячный журнал для школьников, где содержались описания игр и внеклассных практических занятий (издавался с 1879 по 1967 г.).

20

Вестерн американского писателя Джека Шефера (1949).

21

В переводе с французского tilleuls – «липы». Здесь имеется в виду «в сени липовых деревьев». – Прим. ред.

22

Фирменные блюда итальянского города Брешиа: спиедо брешиано – жаренные на шпажках куски мяса и картофеля; оссо буко – томленая говяжья голяшка; полента э учелли – кукурузная каша с тушеной дичью.

23

Хозяин (фр.).

24

Район в юго-западной части Лондона.

25

Прошу прощения. Доброе утро! (нем.)

26

Британская писательница-кулинар (1913–1992), автор многих книг рецептов для домашней кухни.

27

Выдающийся немецкий математик (1862–1943), внесший значительный вклад в развитие многих областей математики. Член многих академий наук, в том числе Берлинской, Геттингенской, Лондонского королевского общества и др.

28

Престижный американский литературный журнал, выходивший в 1981–2004 годах.

29

Город в восточной части Нидерландов.

30

Известняковое карстовое плато во Франции, популярное у пеших туристов.

31

Перевод А. Кривцова.

32

Кампания за ядерное разоружение – общественное движение, основанное в 1958 году английскими учеными Б. Расселом и У. Коллинзом, выступавшими за отказ от разработки ядерного оружия.

33

Имеется в виду политический скандал 1963 года, связанный с британским военным министром Джоном Профьюмо, запятнавшим себя связью с девушкой по вызову, которая оказалась советской шпионкой.

34

Имеется в виду исторический роман Даниэля Дефо «Дневник чумного года» (1722).

35

Соответствует нашей «тройке с двумя минусами».

36

«Чакона» – сочинение английского композитора Генри Пёрселла (1659–1695).

37

Соответствует нашей «пятерке с плюсом».

38

Схематичная запись нот для струнных инструментов, в частности гитары, на нотном стане из шести линеек, символизирующих струны.

39

Имеется в виду стихотворная повесть английского поэта-романтика «Изабелла, или Горшок с базиликом» (1818), написанная по мотивам новеллы Дж. Боккаччо из сборника «Декамерон».

40

Речь идет об одноименной симфонической поэме английского композитора Ф. Бриджа, написанной по мотивам произведения Китса.

41

Моя очередь с новой игрушкой (нем.).

42

Верно (нем.).

43

Честолюбие, амбициозность (нем.).

44

Лондонский стадион для игры в крикет.

45

Горная гряда на острове Майорка.

46

Туристическое место в Центральной Калифорнии.

47

Выдающийся американский поэт (1917–1977).

48

Поэтическое общество Америки – литературная организация, основанная в 1910 году.

49

«Три слепых из Компьеня» – новелла из французского сборника средневековых новелл фаблио.

50

«Из жизни одного бездельника» – повесть немецкого романтика Йозефа фон Эйхендорфа (1823).

51

Лондонский колледж для взрослых, основанный в 1919 году.

52

Один из главных королевских парков, разбитый близ Вестминстера в 1811 году.

53

Роберт Геррик (1591–1674) – английский поэт-метафизик. Джордж Крабб (1754–1832) – английский поэт родом из Саффолка.

54

Берлинский воздушный мост (1948–1949) – операция стран Запада по авиаснабжению Западного Берлина продовольствием во время блокады города со стороны СССР.

55

Морден – район на южной окраине Лондона. Пондерс-энд – северный пригород Лондона.

56

Скромный ужин – и все! (фр.)

57

Да или нет? (фр.)

58

Да (нем.).

59

В то время крупнейший берлинский университет.

60

Город в Шотландии.

61

Хорошая идея (нем.).

62

Какая хрень! (фр.)

63

Морин-Энн («Мо») Такер (род. в 1944 г.) – американская джазовая певица.

64

Песня группы «Велвет андерграунд».

65

«Слепящая тьма» – роман-антиутопия английского писателя Артура Кёстлера (1940); «Порабощенный разум» – философская притча польского прозаика Чеслава Милоша (1953); «Под знаком незаконнорожденных» – написанный по-английски роман Владимира Набокова (1947); «1984» – роман-антиутопия Джорджа Оруэлла (1948).

66

Джеймс Гарольд Вильсон (1916–1995) – британский политик, лидер Лейбористской партии с 1963 года, премьер-министр Великобритании (1964–1976); Джеймс Каллаган (1912–2005) – британский политик, член Лейбористской партии, в 1976 году сменил Г. Вильсона на посту премьер-министра.

67

Эдвард Палмер Томпсон (1924–1993) – британский историк и философ, социалист, участник пацифистских движений.

68

Выставочный и спортивный центр в Лондоне, где проводятся музыкальные концерты.

69

Спенсер Персиваль (1762–1812) – единственный английский премьер-министр, павший от руки наемного убийцы.

70

Слава богу (нем.).

71

Улица в центре Лондона.

72

Хватит! (нем.)

73

Элизабет Боуэн (1899–1973) – англо-ирландская писательница; Дентон Уэлч (1915–1948) – английский писатель и художник; Кит Дуглас (1920–1944) – английский поэт.

74

Эдвардианская эпоха – время правления короля Эдуарда VII (1901–1910).

75

Догберри – глуповатый ночной констебль, персонаж комедии Шекспира «Много шума из ничего», ставший олицетворением тупого чванливого чиновника.

76

Руритания – вымышленная монархия в Центральной Европе из приключенческого романа английского писателя Энтони Хоупа «Узник Зенды» (1894).

77

В классическом переводе С. Маршака «бессмысленного» стихотворения Эдварда Лира (1812–1888) «Филин и Кошка» пропали все нелепые словосочетания, которые так поразили малыша Лоуренса.

78

Севенны – горный район в Юго-Восточной Франции.

79

Ванесса Белл (1879–1961) – английская художница и дизайнер по интерьерам, сестра писательницы Вирджинии Вулф.

80

Принятый в 1989 году закон об электроэнергетике предусматривал приватизацию британской электроэнергетической отрасли и, в частности, упразднение государственного центрального управления по производству электроэнергии.

81

Стивен Литлчайлд (род. в 1943 году) – английский и американский экономист, сторонник широкой приватизации крупных отраслей, в том числе электроэнергетики в Великобритании.

82

Либерально-демократическая партия Великобритании была образована в 1988 году путем слияния двух «старых» партий: Либеральной и Социал-демократической.

83

Группа молодых ирландских активистов, в 1974 году ошибочно обвиненных и приговоренных к пожизненному заключению по обвинению в террористических взрывах в Гилфорде. Спустя 14 лет были оправданы.

84

Чилтерн-хиллс – возвышенность в Юго-Восточной Англии.

85

Британская группа, соединившая англосаксонские и кельтские музыкальные традиции с так называемой каджунской музыкой французских колоний в Северной Америке. Вариацией этого стиля был жанр зайдеко – с характерным быстрым темпом и нарочитым синкопированием.

86

Дедушка, что это такое? (нем.)

87

Это дедушка. А я бабушка (нем.).

88

Я – Лоуренс. Это дедушка, это бабушка (нем.).

89

Мама (нем.).

90

Обманута (нем.).

91

Роман Оноре де Бальзака (1846), входящий в цикл «Человеческая комедия».

92

Добро пожаловать! (нем.)

93

Намек на статью и книгу политолога Ф. Фукуямы «Конец истории».

94

Фолькс-полицай (нем.) – восточногерманская полиция.

95

Имеется в виду произошедшая 15 апреля 1989 года во время полуфинального матча на Кубок Англии на стадионе «Хиллсборо» в Шеффилде давка, где погибли 97 футбольных фанатов.

96

Прошу прощения (нем.).

97

Немецкое игристое вино.

98

Это мой муж (нем.).

99

Гейне. Лорелея. Перевод А. Блока.

100

Сказка (нем.). У Гейне:

«…Давно не дает покоя Мне сказка старых времен» (перевод А. Блока).

101

Здесь: черт (нем.).

102

Бедный район в лондонском Ист-Энде.

103

Имеется в виду строка из стихотворения У. Х. Одена «Памяти У. Б. Йейтса»: «Время… простит Поля Клоделя за то, что он писал хорошо».

104

Детская обучающая игра с карточками.

105

Школьная отметка «неудовлетворительно».

106

Имеется в виду основная музыкальная тема американского художественного фильма «Исход» (1960), рассказывавшего о создании в 1947 году Государства Израиль. Музыка Эрнеста Голда к фильму была удостоена премии «Оскар».

107

Вторая экранизация (1962) одноименного романа Уильяма Блая (1754–1817) о бунте на английском корабле в 1789 году во время экспедиции на Таити.

108

Известная драма (1677) английского поэта и драматурга Джона Драйдена (1631–1700).

109

Цитируется стихотворение «Змея» из цикла «Рептилии» (пер. Ю. Иванова).

110

Трехмильная акватория территориальных вод страны.

111

Национальный парк в Западной Австралии, где водятся ядовитые пауки, плетущие замысловатую паутину.

112

Фешенебельный район Лондона, более зажиточный, чем скромная Фицровия в Вест-Энде.

113

Имеется в виду постановка американской писательницы Сьюзен Зонтаг пьесы С. Беккета «В ожидании Годо» на сцене Национального театра Сараево в 1993 году.

114

Политика в области правосудия, провозглашенная Тони Блэром в 1997 году.

115

Законодательные органы Уэльса и Шотландии, воссозданные в конце 1990-х годов в результате политических реформ лейбористского правительства Т. Блэра.

116

Здесь и далее перечисляются различные инициативы лейбористского правительства.

117

Имеется в виду череда сексуальных скандалов, в которых были замешаны члены правительства Мейджора.

118

Популярная британская рок-группа 1990-х годов.

119

Личное (нем.).

120

Шедевр (нем.).

121

Новый лейборизм – период в истории британской Лейбористской партии с 1994 по 2010 год, когда во главе партии стояли Тони Блэр и Гордон Браун.

122

Популярная в Великобритании разновидность бильярда.

123

«Ты больше никогда не вернешься» – популярная шотландская песня, посвященная якобитскому восстанию 1745 года короля Карла Эдуарда Стюарта. «Великая благодать» (дословно: «Изумительная благодать») – христианский гимн (1779).

124

«Кларисса» – роман воспитания Сэмюэля Ричардсона (1689–1761). «Золотая чаша» – психологический роман Генри Джеймса (1843–1916).

125

Позволяет в течение недели совершать любые поездки по железным дорогам Великобритании.

126

Не имеющее аналога в российской системе образования учебное заведение для 16–19-летних подростков, получающих полное среднее образование, что позволяет затем поступать в вуз.

127

Имеется в виду скандальное банкротство американской энергетической корпорации «Энрон» (2001), спровоцированное махинациями с бухгалтерской отчетностью.

128

Речь идет о крупных акционерах «Энрон». Карл Роув – советник президента Дж. Буша. Дональд Рамсфелд – министр обороны.

129

Одна из песен в мюзикле «Король и я» (1951) Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна.

130

«Парни и куколки» – мюзикл Фрэнка Лессера и Джо Сверлинга (1950), с успехом экранизированный в 1955 году.

131

Популярная бразильская песня в стиле босса-новы, композитор – Антониу Карлос Жобин (1962).

132

В английской системе образования уровень А предусматривает прохождение двухгодичного курса обучения в старшей средней школе, дающего право получить аттестат о полном среднем образовании и поступать в вузы.

133

Что вам угодно? (нем.)

134

Индийское очень острое мясное блюдо с карри.

135

Роман (1959) английского прозаика Лори Ли.

136

Имеется в виду принятый британским парламентом в 2000 году закон о свободе информации, который устанавливает публичное право доступа к информации, находящейся в ведении государственных органов.

137

Английские и американские сценаристы и кинорежиссеры.

138

Популярный бразильский фильм (2002) о жизни бедных кварталов Рио-де-Жанейро.

139

Имеются в виду дополнительные взносы, взимаемые со студентов вузов.

140

Речь идет о женитьбе принца Чарльза на принцессе Диане и о его любовнице Камилле Паркер-Боулз.

141

Имеются в виду исламистские террористы, захватившие самолеты над Нью-Йорком и Вашингтоном.

142

Член британского парламента от Консервативной партии.

143

Социалистическая рабочая партия Великобритании.

144

Королевская военная академия в городе Сэндхерст.

145

Зажиточный район в центре Лондона, средоточие выставочных залов и дорогих отелей.

146

Кристофер Рен (1632–1723) – выдающийся английский архитектор, создатель многих лондонских зданий и церквей.

147

Район в Лондоне недалеко от Клэпхема.

148

Имеется в виду Королевская академия драматического искусства – одна из старейших театральных школ в Великобритании, основанная в 1904 году. Королевская центральная школа сценической речи и драматического искусства основана в 1906 году.

149

Британский писатель Салман Рушди был приговорен иранским аятоллой к смерти за публикацию кощунственного с точки зрения ортодоксального ислама романа «Сатанинские стихи» (1988).

150

Цитируется рассказ «Мертвые» (пер. О. Холмской) из сборника «Дублинцы» Джеймса Джойса.

151

Неоклассический стиль интерьера и архитектуры, возникший в XVIII веке под влиянием творчества шотландских художников и архитекторов Роберта, Джеймса и Джона Адамов.

152

Небольшой городок в Саффолке.

153

Шекспир. Сонет 147. Перевод Н. Гербеля.

154

Комплекс концертных площадок, крупнейший центр искусств в Европе.

155

Старые респектабельные «клубы для интеллектуалов» в Лондоне.

156

Район в графстве Глостершир, к северу от Лондона, где расположены старые жилые постройки.

157

«Двери восприятия» – эссе (1954) английского писателя и философа Олдоса Хаксли, описывавшего свой опыт употребления наркотиков. Выражение восходит к цитате из книги «Бракосочетание неба и ада» английского поэта Уильяма Блейка (1757–1827).

158

Лондонский район на южном берегу Темзы.

159

Бывший дворец, ныне общественное здание, где располагается большой художественный музей.

160

Бостонский брамин – шутливое прозвище уроженцев Бостона (как правило, выпускников Гарварда), потомков первых американских поселенцев в Новой Англии.

161

Перевод М. Зенкевича.

162

Район в центре Берлина.

163

Королевский ботанический сад в юго-западной части Лондона.

164

Знаменитый шлягер Фрэнка Синатры.

165

Мы просто хотели повеселиться! (нем.)

166

Популярный сатирический журнал, издается с 1961 года.

167

Отсылка к действующему в Южной Италии среди организованной преступности кодексу молчания, чести и поведения, основное положение которого – полный отказ от содействия преступников государству. Здесь: отказ от обсуждения болезни и приближающейся смерти.

168

Небольшая гостиница с полным пансионом (ит.).

169

Малый дворец (или Пти-пале) – выставочный комплекс в Париже, построенный в 1900 году для проведения Всемирной выставки.

170

Здесь и далее описывается национальный парк в знаменитом Озерном крае в графстве Камбрия на северо-западе Англии, который пользуется огромной популярностью у туристов.

171

Имеются в виду введенные в 2020 году в Великобритании оплачиваемые отпуска в связи с эпидемией ковида.

172

Радиоспектакль Би-би-си, считающийся самым длинным в мире (постановка, начатая в 1951 году, продолжается по сей день).

173

Популярное в XVIII–XIX вв. приспособление – гужевая повозка, в которой купальщика-мужчину завозили в воду, чтобы он не смущал своим видом дам на пляже.

174

Именно. Периферическая нейропатия (нем.).

175

Имеется в виду скандал после сделанного в автобиографии Гюнтера Грасса признания в том, что в юности он служил в СС.

176

Район в Южном Лондоне.

177

Королева Анна правила в начале XVIII века (1702–1714).

178

Любовь моя (нем.).

Content

Иэн Макьюэн
Упражнения

Часть первая

1

2

3

4

Часть вторая

5

6

7

8

Часть третья

9

10

11

12

Благодарности

Сноски