Канаэ Минато

Искупление

SHOKUZAI © Kanae Minato 2012.

All rights reserved. First published in Japan in 2012 by Futabasha Publishers Ltd., Tokyo.

Russian translation rights arranged with Futabasha Publishers Ltd. through Japan UNI Agency, Inc., Tokyo

© Кривцова Е.М., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2024

* * *

Французская кукла

Дорогая Асако, большое спасибо за то, что пришли на мою свадьбу.

Честно говоря, во время церемонии я все время волновалась, что толпа моих родственников, приехавших из маленького городка, сразу напомнит все, что там когда-то случилось, и расстроит вас. Кажется, они сами не понимают, какое впечатление иногда производят на людей.

Кристально чистый воздух – единственное, чем они могут похвастаться. Я впервые это поняла, когда семь лет назад, после окончания школы, уехала учиться в женский колледж в Токио и четыре года прожила там в общежитии. Мои родители были категорически против того, чтобы я училась в столице. «Тамошняя грязная жизнь может втянуть тебя в проституцию, – уверяли они. – И что тогда? Что ты будешь делать, если подсядешь на наркотики? Тебя могут и убить…»

Вы выросли в городе, Асако, и наверняка посмеетесь, когда это прочитаете, удивитесь, – как такое могло прийти им в голову?

– Вы слишком часто смотрите «24 Сити», – пыталась бороться я, вспоминая любимое телевизионное шоу родителей. Но, по правде говоря, мне и самой нередко представлялось нечто в этом роде. Тем не менее я очень сильно хотела уехать в столицу.

– Что такого особенного в Токио? – возражал отец. – В нашей префектуре тоже есть колледжи, предлагающие обучение по специальности, которая тебя интересует. Если тебе не хочется каждый день ездить, можно снять квартиру рядом с колледжем, здесь они дешевле. А если что вдруг случится, ты всегда сможешь приехать домой. Всем будет спокойнее.

– Будет спокойнее? Шутишь? Ты же прекрасно знаешь, в каком страхе я прожила здесь последние восемь лет.

Как только я это сказала, они перестали мне возражать. Разрешили уехать в Токио, но при одном условии: я должна жить в общежитии, а не одна в съемной квартире. Я согласилась.

До этого я ни разу не была в Токио, и он мне показался абсолютно другим миром. Когда я впервые вышла из синкансэна[1], на вокзале было полно народа – сплошная толпа, насколько хватает глаз. Возможно, там было больше людей, чем во всем нашем городке. Самое удивительное, что все каким-то чудом передвигались, не задевая друг друга. Пока я добиралась до нужного места, останавливаясь и проверяя, правильно ли иду к метро, я ни разу ни с кем не столкнулась.

Удивилась я и когда попала в метро. Пассажиры практически не разговаривали между собой, даже те, кто вместе сел в вагон. Изредка раздавался смех или долетали обрывки разговоров, но обычно это были иностранцы, а не японцы.

В младших классах я ходила в школу пешком; повзрослев, добиралась на велосипеде. На поезде же ездила всего пару раз в год, когда мы с подругами или с семьей отправлялись в соседний город – в универмаг или торговый центр. И в течение всего часа в поезде мы болтали без умолку. Что надо купить? В следующем месяце у них дни рождения, надо им что-то подарить. Где пообедаем? Пойдем в «Макдоналдс» или в «Кей-эф-си»?.. Болтали в пути не только мы. В поезде было много людей, и все они разговаривали и смеялись, никто не возражал, поэтому я и считала, что так себя вести нормально.

Неожиданно мне пришло в голову, что токийские жители не замечают своего окружения. Люди вокруг их не интересуют. Пока сидящий рядом человек ничем их не беспокоит, им на него вообще наплевать. Совсем неинтересно, как называется книга, которую читает кто-то напротив тебя. Даже если прямо перед тобой стоит человек с дорогой дизайнерской сумкой, никто не обращает на него ни малейшего внимания.

Как только я это поняла, сразу перестала плакать. «Люди могут подумать, что я скучаю по родному городу, – думала я, – провинциалка с огромной сумкой, сидит там и ревет…» Мне стало неловко; я вытерла слезы, беспокойно посмотрела по сторонам, но ни один человек даже не взглянул на меня.

Вот тогда я и поняла: Токио гораздо прекраснее, чем я его представляла. Я приехала сюда не ради дорогих магазинов и престижных развлечений, а для того, чтобы раствориться в толпе людей, которые ничего не знают о моем прошлом, и исчезнуть.

Если говорить точнее, я очень хотела исчезнуть навсегда, потому что в прошлом я стала свидетелем убийства, и человек, его совершивший, до сих пор гулял на свободе…

В общежитии нас в комнате было четверо, все из далеких от столицы сельских мест. В первый день каждый хвастался своим родным городом. «У нас самая вкусная лапша удон», – говорил кто-то. «У нас отличные горячие источники», – важничал другой. «Дом моих родителей рядом с домом знаменитого игрока в бейсбол из высшей лиги», – не уступал третий… Что-то вроде этого. Еще три девочки были из маленьких городков, но по крайней мере я слышала раньше эти названия.

Когда же я назвала им свой, никто не мог даже сообразить, в какой префектуре он находится.

– Что это за место? Что там у вас есть? – спрашивали они, и я ответила:

– Там кристально чистый воздух.

Я знаю, Асако, вы бы точно поняли, что я это сказала не потому, что больше гордиться нечем.

Я родилась в сельской местности и дышала каждый день, не задумываясь ни на минуту о том, какой там воздух. Впервые я об этом услышала, когда начала учиться в четвертом классе, весной того года, когда произошло убийство.

Однажды наша учительница по обществоведению, госпожа Савада, сказала нам:

– Все вы живете в районе Японии с самым чистым воздухом. Знаете, почему я вам это говорю? Точные инструменты, которые используют в больницах и исследованиях, должны производиться в очень чистой среде. Поэтому производства открывают только в местах с очень чистым воздухом. А в этом году компания «Адачи маньюфэкчуринг» построила здесь новый завод. И то, что производитель самого точного оборудования в Японии решил построить завод именно здесь, говорит о том, что тут самый чистый воздух во всей стране. Поэтому вы должны гордиться тем, что живете в этом замечательном городе.

После урока мы спросили Эмили, правда ли то, что сказала учительница.

– Папа сказал то же самое, – ответила она.

Таким образом, вопрос был решен. Раз Эмили подтвердила, значит, в нашем городе и в самом деле чистейший воздух. Мы безоговорочно поверили ее отцу не потому, что он, человек свирепого вида с тяжелым взглядом, занимал в этой компании какое-то высокое положение, а потому, что он был из Токио.

В то время в нашем городе не было ни одного минимаркета, но мы не придавали этому никакого значения. Мы принимали жизнь такой, какой она была. По телевизору мы видели рекламу куклы Барби, но сами никогда не держали ее в руках. Для нас куда более ценными были модные французские куклы, которые местные жители с гордостью выставляли в своих гостиных.

Однако после появления нового завода у нас возникло странное непривычное ощущение. Из-за Эмили и других учеников, приехавших из Токио, наш образ жизни, представлявшийся нам до сих пор абсолютно нормальным, стал казаться неуклюжим и отсталым.

Все, связанное с приезжими, не было похоже на то, к чему мы привыкли, начиная с того, где они жили. После начала работы компании «Адачи маньюфэкчуринг» в городе она построила жилой дом для своих сотрудников, первое в местной истории здание выше пяти этажей. Его старались создать в гармонии с окружающей средой, но для нас оно выглядело как за́мок на каком-то отдаленном острове.

Однажды Эмили пригласила девочек из класса, живших в западном районе города, где и стояло это новое здание, к себе домой. Ее квартира находилась на последнем, седьмом этаже. Я так волновалась накануне этого похода, что ночью практически не спала.

Приглашение получили четверо – я, Маки, Юка и Акико; все давнишние подружки, мы выросли в одном районе.

Как только мы вошли в квартиру Эмили, нам показалось, что мы попали в другую страну. Первым откровением стала открытая планировка. Мы тогда и понятия не имели о совмещении гостиной с кухней – огромное общее пространство нас поразило. Можно было смотреть телевизор, готовить и есть в одной комнате, разделяющих стен не было.

Нас угостили английским чаем; его подали в чашках, которые нам, детям, категорически не разрешалось трогать дома. Чайник имел такой же рисунок, что и чашки, а на таких же тарелочках лежали пирожные с невиданными фруктами. Я узнала только клубнику. В полном восхищении я наелась ими, чувствуя при этом, будто что-то не так.

После чая мы решили поиграть в кукол, и Эмили принесла из своей комнаты Барби в пластиковом футляре в виде сердца. Сама кукла была одета точно так, как Эмили в тот день.

– В Сибуе[2] есть магазин, где можно купить точно такую же одежду, как у Барби. Родители подарили мне ее на прошлый день рождения. Да, мама?

Единственное, о чем я в тот момент мечтала, – как бы поскорее выбраться оттуда.

Именно тогда кто-то из девочек сказал:

– Эмили, а можешь показать нам вашу французскую куклу?

– Что это такое? – Она смотрела на нас непонимающим взглядом.

У Эмили такой куклы не было. Она даже не поняла, о чем речь. Я вышла из состояния смущения и воспрянула духом. Естественно, что Эмили ничего не знала о французских куклах. В нашем городе они были традиционным символом статуса.

Все наши старые деревянные, построенные в японском стиле дома были похожи. Комната рядом со входом – гостиная – обычно была оформлена в европейском стиле; там обязательно висела люстра и в специальной стеклянной витрине стояла французская кукла. Они находились там по многу лет, а примерно за месяц до приезда Эмили в нашем городе неожиданно появилось новое развлечение – девочки стали ходить по домам, чтобы с восторгом рассматривать разных кукол.

Сначала мы навещали только знакомых, но скоро начали забегать и в дома других людей, живущих неподалеку. Городок маленький, почти всех мы знали в лицо, комнаты с куклами находились рядом со входом, поэтому практически никто не отказывался пускать нас посмотреть.

Вскоре мы начали делать записи, «памятки», как мы их называли, где указывали рейтинг увиденных кукол. Тогда нельзя было так легко фотографировать, как сейчас, поэтому мы зарисовывали кукол цветными карандашами.

В основном рейтинг кукол зависел от их одежды, но мне нравилось разглядывать их лица. Мне казалось, что люди выбирают похожих на себя и они напоминают мать семейства или кого-то из детей.

Эмили сказала, что хочет посмотреть на французских кукол, и мы провели ее по десяти домам, где, с нашей точки зрения, были самые красивые. После этого она предположила, что остальные дети из ее дома тоже раньше никогда не видели ничего подобного, поэтому пригласила еще несколько человек, и мы все вместе обошли разные дома. Мы даже не знали, из каких они классов и как их зовут. Почему-то несколько мальчишек тоже оказались в этой компании.

Хозяин первого дома, в который мы зашли, спросил:

– Значит, у вас тур под названием «Французские куклы»?

Нам так понравились эти слова, что мы в тот день так и окрестили наш выход – «тур французских кукол».

Кукла в моем доме занимала второе место в общем списке. Вырез ее розового платья и подол были обшиты мягкими белыми перышками, на плечах и на талии красовались довольно крупные темные розы. Но больше всего мне нравилось, что ее лицо было похоже на мое. Я даже дорисовала ей под правым глазом маркером небольшую родинку, как у меня, что очень огорчило маму. А еще мне нравилось, что невозможно было определить возраст куклы – то ли она взрослая, то ли ребенок.

– Разве она не классная? – хвасталась я. Но дети уже потеряли к ней интерес, и я помню, что меня это очень расстраивало.

После того как мы посетили последний дом, Эмили повела итог:

– Я все-таки думаю, что Барби лучше.

Она не сказала – скорее всего, не из желания нас обидеть – ни одного доброго слова о французских куклах, и те вдруг перестали казаться нам самым прекрасным в жизни, превратившись в нечто бесполезное. С того дня наши игры с ними прекратились и мои «заметки» уехали в глубину выдвижного ящика.

Но спустя три месяца слова «французские куклы» были у всех на устах из-за так называемой кражи французских кукол. Не знаю, Асако, что вы об этом слышали.

В конце июля, вечером, во время летнего праздника Обон[3], из пяти домов, включая мой, украли кукол. Больше ничего не взяли, и дома никак не пострадали. Лишь французские куклы исчезли из своих стеклянных витрин. Такое вот странное происшествие.

Празднование происходило в городском административном центре. В шесть часов начались традиционные танцы, в девять – конкурс караоке; все завершилось к одиннадцати. Для города это было большое событие, жители организовали угощение – арбузы, мороженое, лапша сомен, бесплатное пиво. Были и ларьки, где продавали сладкую вату и ледяную стружку с фруктовыми сиропами.

Все пострадавшие дома объединяли две вещи – те, кто там жил, ушли на праздник, и ни в одном не были заперты входные двери. В то время, я думаю, большинство домов оставляли открытыми. Если нужно было что-то отнести соседям, а их в тот момент не было дома, просто заходили внутрь и оставляли там то, что собирались передать. Так люди тогда поступали.

Из-за нашего «тура французских кукол» полиция сразу же решила, что это просто детская шалость, однако злоумышленники и куклы так и не были найдены, и в конце концов все это ушло в прошлое как странное событие во время праздника.

Помню, как отец меня ругал:

– Это все из-за того, что вы толпой таскались по домам. Те дети, у которых не было французских кукол, позавидовали и решили их украсть.

С этой неприятности начались наши летние каникулы, но мы все равно каждый день проводили на улице. Особенно нам нравилось ходить в бассейн около начальной школы[4]. С утра мы примерно час занимались школьными заданиями, а потом бежали в бассейн. Он закрывался в четыре, а мы до темноты играли на территории школы.

Теперь даже в сельских начальных школах предусмотрены меры безопасности. Никому, даже детям, не разрешают находиться на территории школы во время каникул или выходных. Но тогда мы могли резвиться там до захода солнца, и никто не возражал.

Иногда, если мы приходили домой до того, как из громкоговорителей раздавалась мелодия «Зеленые рукава», оповещая всех, что сейчас шесть часов вечера, дома нас спрашивали, всё ли в порядке, не поссорились ли мы с друзьями.

Сразу после убийства в тот день – и много раз позднее – я подробно рассказывала все, что только могла вспомнить. Рассказывала полиции, учителям в школе, родителям – своим и чужим – и вам, Асако, и вашему мужу. Но сейчас я хочу еще раз описать все события в том порядке, как они происходили. Вероятно, я сделаю это в последний раз…

В тот день, вечером четырнадцатого августа, детей на улице было мало. Бо́льшая часть ребят, с которыми мы обычно играли, либо разъехались, отправившись навещать родственников, либо сами были заняты с гостями, как это принято во время праздника Обон. На школьной площадке играли только мы впятером: я, Маки, Юка, Акико и Эмили.

Мы четверо, постоянные жители этого города, жили с нашими бабушками и дедушками, или они жили отдельно, но близко, поэтому Обон для нас не был временем путешествий, и мы, как обычно, вышли погулять.

Большинство тех, кто переехал сюда из Токио и трудился на заводе «Адачи», отправились во время праздника домой. Отец Эмили работал все праздничные дни, как она нам сказала, и поэтому Эмили тоже осталась в городе. В конце августа они собирались всей семьей съездить отдохнуть на Гуам.

«Тур французских кукол» внес некоторую неловкость в наши отношения с Эмили, но скоро все забылось и мы опять стали дружны. Возможно, этому способствовало то, что Эмили с энтузиазмом играла в «исследователей», модную тогда у нас игру.

Во время всех праздничных дней бассейн был закрыт, поэтому мы играли на волейбольной площадке на территории школы, в тени, рядом со спортзалом. Мы стояли кружком и перекидывали друг другу мяч. Нам это очень нравилось; мы старались отбить мяч сто раз так, чтобы он за это время ни разу не коснулся земли.

Именно тогда появился тот мужчина.

– Эй, девчонки, у вас есть минутка? – услышали мы.

Он был в серой рабочей рубашке с желтовато-зеленым оттенком, рабочих брюках, с белым полотенцем вокруг головы.

От неожиданности Юка, которая и так была в тот день не в форме, выронила мяч. Мужчина поднял его, поскольку тот откатился в его сторону, и подошел к нам. Широко улыбаясь, он четко сказал:

– Я должен проверить вентиляцию в раздевалках в бассейне, но я совершенно забыл, что нужна лестница. Там просто надо подкрутить несколько шурупов. Кто-нибудь из вас может меня выручить – сесть мне на плечи и затянуть винтики?

Сегодня даже ученик младших классов в подобной ситуации проявил бы бдительность. Школы не считаются безопасным местом. Если б тогда мы знали об этом, возможно, ничего бы не случилось. Может быть, надо было научить нас правильно себя вести – кричать или бежать прочь, – если с нами заговорит посторонний человек?

Но в нашем маленьком сельском городке максимум, о чем нас предупреждали, – не садиться в чужие машины, если нам пообещают жвачку или конфетку, или скажут, что кто-то из родителей заболел и нас отвезут к нему. Поэтому мужчина не вызвал у нас никакого подозрения. Не могу наверняка сказать про Эмили, но остальные точно ни о чем не беспокоились. Напротив, услыхав слово «выручить», мы стали соревноваться за право оказать помощь.

– Я самая маленькая, меня подсадить легче всего.

– А что, если ты не дотянешься до вентилятора? Может, лучше я? Я самая высокая.

– А кто-нибудь из вас в состоянии затянуть шурупы? Я сильная, давайте я.

Думаю, мы все говорили что-то в этом роде. Эмили не произнесла ни слова. Мужчина рассматривал нас, будто прикидывая, кто больше подходит.

– Слишком маленьких или больших не надо… – проговорил он. – А у тебя могут упасть очки, тоже плохо. А ты, наверное, немного тяжеловата.

Наконец он повернулся к Эмили.

– Вот ты – что надо.

Эмили смотрела на нас несколько испуганно. Маки, возможно, расстроенная, что Эмили ее переиграла, предложила пойти всем вместе. Мы трое поддержали.

– Спасибо, – возразил мужчина, – но раздевалка-то маленькая; если все туда пойдут, будет трудно работать, а я не хочу, чтобы кто-то поранился. Так что вы оставайтесь тут, хорошо? Это недолго. А потом я всем вам куплю по мороженому.

Как мы могли ему возразить?

– Пошли, – сказал он, взял Эмили за руку и повел ее через школьную площадку. Бассейн был довольно далеко от нас, и мы снова стали играть в волейбол, еще до того как оба они исчезли из виду.

Какое-то время мы поиграли, а потом уселись в тени, на ступеньки у входа в спортзал, поболтать. Меня никуда не хотят везти на летние каникулы. Жалко, что дедушкин дом так близко. Эмили на следующей неделе поедет на Гуам. Гуам – это часть Америки? Или страна называется Гуам? Я не знаю… Везет Эмили! Сегодня она опять одета, как Барби. Она такая хорошенькая! Такие глаза ведь называют миндалевидными, правда? Она клево выглядит. А ее родители оба выглядят как пучеглазые пришельцы. А какая классная у нее мини-юбка! У Эмили такие длинные ноги! Кстати, вы слышали? У Эмили уже началось это. Что ты имеешь в виду – это? Саэ, ты что, правда не понимаешь?

Тогда впервые в жизни я услышала слово менструация.

Девочек в школе должны были собрать годом позже, в пятом классе, чтобы поговорить об этом, и моя мама ничего пока мне не рассказывала. У меня не было старшей сестры или какой-нибудь старшей родственницы, которая могла бы меня просветить, поэтому я вообще не понимала, о чем они говорят.

У остальных трех моих подруг были старшие сестры, а может быть, их мамы уже сочли нужным все им рассказать, и они начали наперебой объяснять мне, демонстрируя отличное знание темы.

Менструация – это подтверждение того, что твой организм способен иметь детей, говорили они. Кровь вытекает у тебя между ног. А? Ты спрашиваешь, может ли Эмили иметь детей? Правильно, так и есть. Твоя старшая сестра, Юка, тоже? Понятно. У меня тоже, наверно, скоро начнется, мама уже купила мне для этого специальное белье. Что? Ты тоже, Маки? Говорят, что у крупных девочек начинается в пятом классе. Саэ, у тебя не будет до средней школы. Но к старшей школе, говорят, уже есть у всех. Это, понятное дело, розыгрыш. Я имею в виду, в средней школе ни у кого нет детей. Это потому, что они их не делают. Не делают? Саэ, ты хочешь сказать, что не знаешь, откуда дети берутся? Ну да, когда замуж выходят. Действительно! Девочки занимаются с мальчиками грязными делами, вот откуда.

…Надеюсь, вы не порвете мое письмо, прочитав весь этот бред.

Увлеченные беседой, мы вдруг услышали, что играют «Зеленые рукава», то есть уже шесть вечера.

– Сегодня приезжает мой двоюродный брат со своей девушкой, мне велели прийти домой к шести, – сказала Акико.

Поскольку дни были праздничные, все мы решили, что надо появиться дома пораньше, и отправились за Эмили. Когда мы пересекали школьную площадку, я обернулась и обратила внимание на то, как удлинились тени, с тех пор как мы закончили играть в волейбол. Вдруг я поняла, как много времени прошло с момента ухода Эмили, и стала беспокоиться.

Бассейн был огорожен сеткой из металлической проволоки; калитка была не заперта, просто закрыта. Думаю, до событий того года летом всегда бывало так.

От калитки надо было подняться по ступенькам, дальше стояли два сборных типовых домика – раздевалки. Справа для мальчиков, слева для девочек. Когда мы подходили к бассейну, меня удивила тишина.

В раздевалках были раздвижные двери, и, разумеется, они тоже не были заперты. Маки шла впереди, и именно она открыла дверь в женскую раздевалку.

– Эмили, вы закончили? – прокричала она, сдвигая дверь. – Эй?

Никто не отвечал.

– Может, они закончили и она пошла домой, – предположила Акико.

– А как же мороженое? Или он купил его только для Эмили? – раздраженно сказала Юка.

– Это нечестно, – возмутилась Маки.

– А они не там? – Я показала на раздевалку для мальчиков, но оттуда не раздавалось никаких звуков.

Акико, все еще глядя на нас, сдвинула входную дверь в мужской раздевалке, и мы трое задержали дыхание.

– Чт…т… – Акико не смогла ничего произнести, развернулась и завизжала.

Эмили лежала на коврике посредине, головой ко входу.

– Эмили? – испуганно позвала Маки, а потом мы хором прокричали ее имя. Но Эмили лежала там неподвижно, с открытыми глазами.

– Господи! – закричала Маки. Если б она в тот момент произнесла слова «она мертва», мы, наверное, впали бы в такой ужас, что сразу пулей помчались бы домой.

– Надо кого-нибудь позвать, – сказала Маки. – Акико, ты бегаешь быстрее всех, давай к дому Эмили. Юка, а ты беги в полицию. Я поищу учителей, а ты, Саэ, оставайся тут.

Как только Маки договорила, все сразу разбежались. Это был последний раз, когда мы действовали все вместе, вчетвером. Не думаю, что все, что я сказала, как-то отличалось от показаний остальных подруг.

Много раз нас допрашивали всех вместе о том, что происходило до убийства, но не интересовались подробностями происшедшего после того, как мы нашли Эмили. Между собой мы не обсуждали убийство, поэтому не знаю точно, что делали девочки после того, как мы зашли в раздевалку.

Я осталась там одна после их ухода – и снова посмотрела на Эмили. На ней была черная майка с розовым логотипом Барби спереди, но она была задрана так высоко, что его практически не было видно. Я смотрела на ее белый живот и небольшие выпуклости груди. Ее клетчатая юбочка в складку была тоже закручена наверх, и нижняя часть тела без трусиков оказалась выставлена полностью напоказ.

Мне велели ее охранять, но я чувствовала, что, если придет кто-то из взрослых, они будут ругать меня за то, что я оставила ее лежать в таком виде, незакрытой. «Бедная девочка! – скажут они. – Почему ты ее ничем не прикрыла?» Я ничего плохого Эмили не сделала, тем не менее мне казалось, что они обвинят меня. В сомнениях я зашла внутрь раздевалки.

Первое, что я сделала, – достала носовой платок и закрыла им ее раскрытые глаза и рот, из которого что-то капало. Стараясь не смотреть на Эмили, аккуратно взяла пальцами край ее футболки и раскрутила ее вниз. По всему животу было что-то белое, липкое, но я тогда не имела представления, что это такое. Я опустила и юбку тоже. Когда присела на корточки, увидела, что ее скомканные трусики валяются в стороне, на нижних шкафчиках.

Что мне делать с ее трусами? Я не знала, как поступить. Я смогла привести в порядок ее футболку и юбку, не трогая тело, но с трусами это было невозможно. Я бросила взгляд на широко раздвинутые длинные белые ноги Эмили и увидела, как по ним стекает кровь.

Вот тогда я действительно перепугалась и бросилась вон из раздевалки.

Думаю, я смогла, отдавая себе отчет в том, что она мертва, дотронуться до ее одежды, потому что Эмили была задушена и не было крови. Как только я выскочила на улицу, увидела перед собой бассейн, и он напугал меня. Я замерла на месте. Очень скоро солнце почти закатилось и поднялся ветер. Я смотрела на рябь на воде, и мне казалось, что меня могут утащить в глубь бассейна. Говорят, что во время Обона – праздника призраков – если пойти купаться, то мертвец может схватить тебя за ногу. Я слышала это предупреждение каждый год, и сейчас оно звучало у меня в голове. Мне стало казаться, что Эмили может ожить и, чтобы забрать меня в страну мертвых, столкнуть в бассейн. Я закрыла глаза, села на корточки, зажала уши руками и стала пронзительно кричать – аааааааа!!! – так громко, что, казалось, горло разорвется.

Почему я не могла потерять сознание? Если б я упала тогда в обморок, то сейчас моя жизнь была бы совсем другой.

Не знаю, как долго это продолжалось, но первая, кого я увидела, были вы, Асако. Уверена, вы помните, что произошло потом, поэтому здесь я напишу только о том, что случилось со мной.

Юка вернулась с местным полицейским, потом появилась моя мама, обеспокоенная моим отсутствием. Она подозревала – что-то случилось. Мама посадила меня к себе на спину и унесла домой. Мне кажется, я плакала еще громче, чем кричала у бассейна.

Мама сперва не приставала ко мне с расспросами. Она положила меня на подушки для сидения, дала мне холодный ячменный чай, погладила меня по спине, а потом прошептала: «Какое счастье, что с тобой ничего не случилось, Саэ».

Ее голос меня успокоил, я закрыла глаза и провалилась в сон.

То, что я пишу здесь, мало чем отличается от моих слов, произнесенных сразу после убийства. Думаю, что все четверо дали достаточно четкие показания, учитывая, чему мы стали свидетелями.

Однако есть одна вещь, которую мы не могли сказать с уверенностью, и даже сейчас я очень об этом сожалею. Никто из нас не смог это вспомнить.

Все, что случилось в тот день, я вижу очень ясно, как на экране телевизора, но почему-то не в состоянии вспомнить лицо этого мужчины.

– У мужчины на голове было повязано белое полотенце.

– На нем была серая рабочая одежда.

– Разве она не была чуть зеленоватого оттенка?

– Сколько ему было лет? Ну, сорок, или, может быть, пятьдесят…

Хотя все мы помнили общий облик этого человека, никто не в состоянии был вспомнить его лицо. Был он высокий или нет? Толстый или худой? Лицо круглое или узкое? Глаза большие или маленькие? Его нос, рот, брови? Родинки или шрамы? Даже когда его внешний вид разобрали на части, мы не могли ничего толком сказать и только мотали головой.

Одно было точно – раньше мы никогда его не видели.

Какое-то время это убийство было единственной темой разговоров в нашем маленьком провинциальном городке. Один родственник даже специально пришел к нам, чтобы расспросить меня об убийстве, просто из чистого любопытства. Мама выставила его вон.

Люди стали вспоминать кражу французских кукол и связывать ее с тем, что произошло в бассейне. Может быть, говорили они, в городе или где-то поблизости появился извращенец, который любит маленьких девочек. Он украл кукол, на этом не успокоился и убил девочку, красивую, как куколка.

Жители города нашептывали друг другу эти слухи как нечто очень вероятное.

Полиция снова начала допрашивать тех, у кого пропали куклы, и это окончательно убедило всех в том, что оба преступления совершены одним и тем же извращенцем, любителем девочек. Однако я совсем так не думала. Меня тоже можно было описать как маленькую невинную девочку.

С момента убийства, если я не была на чем-то сосредоточена, все время представляла мертвую Эмили. Изображение всегда бывало черно-белое, а кровь, стекающая у нее по ногам, – ярко-красная. При этом мое собственное лицо накладывалось на лицо Эмили и голова начинала страшно болеть. Чтобы унять эту пульсирующую боль, я обхватывала голову руками. И одна и та же мысль пролетала в моем сознании:

Слава богу, что это случилось не со мной.

Уверена, что вы считаете – как ужасно так думать!

Понятия не имею, что чувствовали три мои подруги. Возможно, они просто расстраивались, а может, считали себя виноватыми в том, что не могли спасти Эмили. Я же могла только переживать за себя.

Сразу после мысли «слава богу, это случилось не со мной» приходила следующая – «почему с Эмили?». И у меня был четкий ответ на этот вопрос. Потому что из нас пятерых только она достигла зрелости. Эмили стала взрослой, и поэтому тот мужчина сделал с ней что-то ужасное и убил ее.

Мужчина – убийца – искал девочку, которая только недавно стала взрослой.

Прошел месяц, потом полгода, год, а преступника так и не нашли. Мне кажется, Асако, вы вернулись в Токио через три года после убийства. Интересно, понимаете ли вы, что я пишу это письмо из-за той договоренности?

Время шло, и чем реже люди вспоминали про убийство, тем больше во мне рос страх. Даже если я не помню лицо убийцы, он вполне мог запомнить мое. Он мог считать, что мы знали его в лицо, и прийти убивать меня и остальных девочек. Взрослые долго держали нас под постоянным присмотром, но постепенно он ослабевал. А вдруг убийца выжидал, когда все мы окажемся снова сами по себе, без взрослых?

Мне постоянно казалось, что он за мной наблюдает. То в щелочку окна, то в тени здания или из проезжающей мимо машины.

Я жила в страхе, в ужасе. Я не хотела, чтобы меня убили. Для того чтобы избежать этой участи, надо было во что бы то ни стало добиться одного – не повзрослеть.

Со временем образ убийцы слегка поблек в моем сознании, хотя иногда мне казалось, что за мной кто-то наблюдает. В средней и старшей школе я играла в ансамбле духовых инструментов и помногу репетировала каждый день, поэтому для воспоминаний о прошлом оставалось не так много времени.

Правда, это не означало, что я морально и физически освободилась от убийцы навсегда. Обстоятельства заставили меня понять это, когда мне исполнилось семнадцать – я была самой младшей ученицей в старшей школе.

В семнадцать у меня все еще не было месячных, и хотя я отличалась хрупким телосложением, это не объясняло ситуацию. Возможно, в таком возрасте еще можно было считать положение дел нормальным, но мама хотела, чтобы я обязательно показалась врачу. Поэтому я поехала в отделение гинекологии префектурной больницы в соседнем городке.

Школьнице требуется немало смелости, чтобы пойти в женскую клинику. И хотя до этого момента я вообще не задумывалась о том, почему у меня нет менструаций, я предполагала, почему так происходит, и в то же время надеялась, что это не может быть истинной причиной. Мне, разумеется, очень не хотелось иметь какую-то реальную гинекологическую проблему, поэтому я взяла себя в руки и отправилась к врачу.

В нашем городе была частная женская клиника, но я не могла допустить, чтобы кто-то увидел, как я туда захожу. Я практически не общалась с мальчиками, ни с кем не встречалась, но меня приводила в ужас мысль о грязных слухах, которые сразу же все начнут смаковать. Поэтому я и поехала в соседний городок.

Анализы не показали никаких отклонений, и врач сказал, что проблема может быть психологического характера.

– У тебя в школе или дома нет стрессовых ситуаций? – спросил он.

Когда я узнала, что месячные могут начинаться и прекращаться по психологическим причинам, все стало понятно. «Если я стану взрослой, меня убьют, – думала я. – Если у меня начнутся месячные, меня убьют». Я все время навязывала это своему организму, сперва целенаправленно, потом постепенно это стало подсознательным. Даже если я и не думала постоянно про убийство, оно все равно находилось где-то глубоко в моем подсознании.

В больнице посоветовали консультации и регулярные инъекции гормонов. Я сказала, что посоветуюсь с родителями. Больше я в клинике не была. Отчиталась маме, что у меня всё в порядке, просто позднее развитие. Сама же еще больше стала просить судьбу, чтобы у меня не начинались месячные до того, как истечет срок давности по убийству.

Даже если б я уехала из города, затерялась в токийской толпе и жила бы среди тех, кто ничего не знает о происшедшем, – кто мог бы с уверенностью сказать, что я снова не встречусь с убийцей? Мой организм, еще детский, будет меня охранять, давать чувство безопасности, которое мне так необходимо.

Я не очень надеялась, что убийцу арестуют. Мысли о нем поднимали в душе все переживания. Я радовалась тому, что срок давности скоро истечет и я буду свободна от своего прошлого.

Асако, это не имеет никакого отношения к нашей договоренности.

И тем не менее я никогда не думала, что увижу вас снова.

* * *

После окончания женского колледжа с дипломом специалиста по английскому языку я попала на работу в небольшую компанию, которая в основном занималась красителями. Независимо от того, получили ли выпускники дипломы в области естественных или гуманитарных наук, все новые сотрудники проводили первые два года в лаборатории. Делали это для того, чтобы научить нас разбираться в продукции, с которой имеет дело фирма.

Впервые после уроков химии в старших классах школы я взяла в руки пробирки и мензурки и в первый раз увидела приборы, которые стоили десятки миллионов иен. Газовая хроматография, жидкостная хроматография – вот что делают эти прямоугольные и квадратные приборы, объясняли нам. Но все это пролетало у меня мимо ушей. Однако логотип на машинах привлек мое внимание.

«Адачи маньюфэкчуринг». Оказывается, их сделали в моем родном городе, с его чистым хрустальным воздухом. Я почувствовала некоторое родство с ними, когда поняла это. Но одновременно нахлынуло чувство отвращения, как будто город не отпускал меня. И сразу после начала работы в компании у меня в душе ощущалась смесь этих эмоций.

На третьем году моей работы на фирме ко мне вдруг подошел заведующий лабораторией, чтобы поговорить о возможном кандидате мне в мужья. Это произошло сразу после завершения двухгодичного пребывания в лаборатории, когда меня официально перевели в отдел бухгалтерского учета.

– Он сын двоюродного брата управляющего директора одного из наших важных клиентов. Он видел тебя где-то и попросил, чтобы его с тобой официально познакомили.

Если б заведующий обратился ко мне с этим, когда рядом никого не было, я, скорее всего, отказалась бы знакомиться, хотя меня и просил об этом один из руководителей компании. Но он громко заговорил при всех – как раз в тот момент, когда сотрудники, начавшие вместе со мной свою карьеру в лаборатории, упаковывали вещи в связи с переходом в другие отделы фирмы. Он вручил мне фотографию этого человека и папку с его личным делом. Все мои коллеги собрались вокруг с очень серьезными лицами.

Я раскрыла папку, где лежала фотография, и услышала женские голоса одобрения:

– Симпатичный!

Когда я достала его резюме, мужчины поддержали:

– Впечатляет!

Увидев их реакцию, заведующий спросил:

– Как тебе? Довольно неплохо, да?

– Отличная партия для тебя! – сказал кто-то. – Прекрасный шанс!

После этого я окончательно утратила возможность увильнуть от свидания и в итоге ответила, что буду очень рада познакомиться с ним.

Совершенно непонятно, почему такой крутой молодой человек, выпускник престижного университета, работающий в известной корпорации, к тому же привлекательной наружности, просил о встрече со мной – сотрудницей третьеразрядной компании, ничего из себя не представляющей, – и еще полагал, что я подхожу ему в качестве жены? Что я делала, когда он меня заметил? Такие мысли постоянно крутились у меня в голове в преддверии нашего свидания, и в конце концов я решила, что он меня с кем-то перепутал.

Мы оба не хотели традиционного свидания, устроенного с участием посредников; вместо этого договорились просто поужинать вдвоем. Но я чувствовала себя подавленной. Я теперь уже самостоятельно зарабатывала на жизнь, могла спокойно общаться с мужчинами, но никогда еще не ужинала наедине с мужчиной, с которым только что познакомилась.

Я надела весеннее розовое платье по совету одной назойливой коллеги, поступившей на работу в компанию одновременно со мной, и приехала в лобби отеля, где мы договорились встретиться. Там ко мне подошел человек с фотографии. Это был Такахиро.

Очень весело и вежливо он попросил прощения за то, что обратился к моему начальнику с просьбой о знакомстве, и поблагодарил за то, что я пришла в свой выходной день. Я как-то не смогла сразу найти правильные слова. Мы поднялись на верхний этаж в итальянский ресторан, и после того, как нашли подходящий столик, я протянула ему копию своего резюме, не очень-то впечатляющего. Однако Такахиро положил его на край стола, даже не взглянув.

– Вы же родом из… – и он назвал мой город. – Правда?

При упоминании моего города с хрустально-чистым воздухом я сглотнула. Он продолжал с улыбкой:

– Я тоже там жил, три года, с шестого класса начальной школы по второй средней. У нас разница два года, так что вряд ли вы помните меня.

Помню? Как я могла его помнить, когда я его и не знала? Если он учился в шестом классе, значит, я была в четвертом. В тот год как раз открыли фабрику и в школе появилось много новых учеников, переехавших к нам.

– Мне жаль, что вы не помните, – сказал он. – Но один раз мы играли вместе. Французские куклы. Вы там были главная и водили нас по домам посмотреть их.

А, значит, он тогда участвовал в нашем походе… Но все равно я не могла вспомнить его ребенком. Однако он поменял тему разговора прежде, чем я испытала неудобство, и до того, как вспомнила кражу французских кукол. Он прожил в городе три года и, конечно, не мог не знать о краже, о том, что я тоже имела к этому отношение. Может быть, он ушел от этого разговора специально, чтобы не будить во мне неприятные воспоминания?

Такахиро работал в отделе продаж наручных часов и часто ездил в Швейцарию. Как-то, предаваясь воспоминаниям о моем родном городе, он подумал, что тот немного похож на Швейцарию, потом увидел меня и захотел встретиться.

– Где же это произошло? – спросила я.

Такахиро ответил, что на вечере, устроенном компанией в честь окончания года.

Я назвала китайский ресторан, где происходила та вечеринка.

– Да, – обрадовался он, – там! Я был с другом, сидел рядом с вами и думал: «Неужели случаются такие совпадения?»

Он даже слегка смутился, сказал Такахиро, подумав, не судьба ли это сводит нас вместе? Сейчас, правда, я понимаю, что он говорил первое, что приходило ему в голову.

После этого мы с Такахиро начали встречаться раз или два в неделю. Обычно ужинали вместе, шли в кино или художественную галерею, и удивительно, что, когда я была с ним, исчезал страх того, что кто-то за мной следит. Поэтому каждый раз при прощании мне хотелось побыть с ним подольше.

Такахиро ни разу не предложил пойти с ним в отель, никогда не говорил, что хотел бы подняться в мою квартиру, где я жила одна. Разумеется, когда он подвозил меня домой на такси, я не приглашала его выпить у меня кофе. «Если б ты позвала его и он зашел бы, что тогда?» – задавал мне этот вопрос внутренний голос.

На нашем седьмом свидании Такахиро неожиданно сделал мне предложение.

Мы в тот день впервые держались за руки. Ничего особенно романтического не происходило. Мы пошли на премьеру известного мюзикла, и он держал меня за руку, чтобы мы не потеряли друг друга в толпе. Этого хватило, чтобы заставить мое сердце биться сильнее. Чуть позже, когда мы уже сидели в темном театральном зале, я впала в грустное настроение и даже пролила несколько слезинок.

– Я получил назначение на долгосрочную работу в Швейцарии и очень надеюсь, что ты поедешь со мной.

Такахиро сделал предложение за ужином, когда подали шикарный французский десерт и мы пили вино. Ресторан был очень уютный – каждый столик имел собственное изолированное пространство; идеальное место для предложения. Я чувствовала себя как во сне. Как я была бы счастлива, если б могла безоговорочно принять его…

Но я не могла. Причина существовала.

– Прости, – сказала я, поклонившись, – но я не могу принять твое предложение.

– Почему?

Нельзя сказать, что предложение было уж совсем неожиданным, но я очень разволновалась. Мне хотелось бы, чтобы я могла назвать любую другую, обычную причину для отказа. Сказать, например, что ему нужен более подходящий человек рядом. Но это было бы ложью. Поэтому я пошла прямым путем и раскрыла истинную причину.

Никогда я не думала, что мне придется открывать столь ненавистную правду в тот момент, когда мне делают предложение.

– Я не совсем полноценная женщина.

У него был ошарашенный вид. Думаю, он вообще не предполагал услышать такой ответ. До того, как меня успело полностью поглотить чувство стыда, я пояснила:

– Мне уже двадцать пять, но у меня ни разу не было месячных. Мое подсознание не хочет, чтобы я стала женщиной. У меня не может быть нормальных сексуальных отношений, я не могу родить ребенка. Такой человек, как ты, с таким прекрасным будущим, не может жениться на ущербной женщине вроде меня.

Впервые в жизни я проклинала то, как мой организм меня защищал. С сожалением я подумала, что нужно было еще тогда, в старшей школе, сделать все, что мне рекомендовали, – будь то уколы или консультации.

Я сдерживала слезы, чувствуя, что нельзя их показать. Зачерпнула кусочек десерта – это был воздушный белый мусс, украшенный разными ягодами: клубникой, малиной, клюквой, голубикой… С тех пор как я впервые услышала все эти названия, мой родной провинциальный городок не ослабил своей хватки.

– Это не имеет значения, – сказал Такахиро. – Если ты просто поедешь со мной, будет отлично. Видеть тебя дома, когда я, уставший, прихожу с работы, – все, что мне нужно. Я буду рассказывать тебе, как провел день, обнимать тебя и ложиться спать. Ничего более прекрасного не могу себе представить. Разве ты не хочешь поехать со мной, начать вместе новую жизнь?

А потом добавил:

– Для тебя было бы очень кстати уехать из Японии. Скорее всего, с тобой это происходит из-за убийства. Может быть, ты беспокоишься из-за того, что город вдруг напомнит тебе твой собственный и вернет в твое сознание все, тогда случившееся там? Но я могу гарантировать тебе, что в новом месте не будет убийцы и что я буду рядом, чтобы тебя защитить.

* * *

Я удивилась, когда Такахиро сказал, что надо бы пригласить на свадьбу вас, Асако, с мужем. Тогда я впервые узнала, что отец Такахиро и ваш муж – двоюродные братья.

– Когда Асако с мужем увидят меня, – спросила я его, – не вспомнят ли они сразу убийство и не начнут снова переживать по поводу всех тех событий?

Но он ответил, мол, вы говорили ему, что очень хотели бы присутствовать на нашей свадьбе.

Говоря начистоту, Асако, я не хотела видеть вас снова. Я боялась, что вы никогда не простите мне, что я не выполнила нашу договоренность и вместо этого стала искать собственное счастье. Но у меня не было права голоса. Это была семья Такахиро, в конце концов, его родители оба входили в руководство «Адачи маньюфэкчуринг». Они платили за все это экстравагантное мероприятие, которое должно было состояться в музее искусства, построенном известным архитектором и где уже проводили свадьбы знаменитые люди. Единственное, что я могла решить самостоятельно – какое у меня будет платье.

Но в день свадьбы вы, Асако, сказали мне, чтобы я забыла про убийство и наслаждалась жизнью. Вы даже не представляете, какая радость переполнила меня, когда я это услышала… И вторым, что так подняло мне настроение в тот день, был сюрприз, который подготовил мне Такахиро.

Когда мы с ним приступили к обсуждению свадьбы, я была уверена, что во время празднования переоденусь в коктейльное платье. Однако Такахиро полностью отверг эту идею, сказав, что я должна быть в белом платье до конца свадебного приема. Причина выяснилась позже, уже во время празднования: он неожиданно вручил мне коробку с бантом, и меня вместе с ней отвели в комнату ожидания.

Открыв коробку, я обнаружила там розовое платье. Вырез и подол были окантованы белыми перышками, а на талии и плечах красовались большие темные розы. Из таких же роз и белых перьев было сделано украшение для волос. Такой туалет мог бы быть у французской куклы, подумала я. Посмотрела в зеркало – и увидела перед собой нашу куклу, выставленную в гостиной моего старого дома.

Но почему? Не сразу я догадалась, что мы впервые встретились с Такахиро во время «французского тура». Тогда я, деревенская девочка, с гордостью показывала детям из большого города наши старинного вида куклы. Наверное, он вспомнил меня такой и заказал точную копию платья моей куклы, чтобы удивить меня и порадовать.

Когда я вернулась к гостям, Такахиро смотрел на меня затаив дыхание, а потом широко улыбнулся.

– Ты прекрасна! – воскликнул он.

Все произносили тосты в нашу честь и шутили. А через два дня после этого радостного события мы с Такахиро отправились в путешествие. Из окна самолета я видела, как удаляется земля, и все мое существо наполнилось чувством свободы.

«На новом месте не будет убийцы, и я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя».

Но преступник был.

Город, в котором я оказалась, и вправду может похвастаться таким же свежим и чистым воздухом, как наш, но больше ничего общего у них нет. Этот город очарователен и красив. Прошло две недели нашей совместной жизни, и в ней есть только Такахиро и я.

Трудно поверить, что прошло всего две недели…

Кое-что меня немного удивило. До сих пор я могла рассуждать обо всем совершенно спокойно, но я не совсем уверена, что могу описать последующие события. Однако я должна сказать то, что у меня на душе.

Начну с того дня, когда мы приехали в этот город.

* * *

Такахиро сказал мне, что в нашем новом доме есть абсолютно все, что нужно, – мебель, посуда и прочее. Поэтому я избавилась от большинства вещей, которые были у меня, пока я жила одна. Я отправила сюда только минимум одежды и другие личные вещи. После нашей помолвки Такахиро несколько раз ездил в Швейцарию в командировки и подготовил дом для нашего приезда.

Мы прилетели в местный аэропорт утром, и несколько людей из его компании приехали нас встретить. Я пошла с Такахиро в офис, чтобы познакомиться с его коллегами. Мы вместе пообедали, меня всем представили, и мы даже получили симпатичные свадебные подарки. А потом вдвоем поехали в наш новый дом – машину дала фирма.

Я восхищалась в тот день всем, что видела, но у меня прямо перехватило дыхание от радости, когда мы оказались в престижном районе и увидели наш дом, похожий на старинный кукольный домик.

В нем было два этажа, внизу – просторная гостиная, столовая, совмещенная с кухней, и еще две комнаты. В гостиной стояли диван и книжный шкаф; я решила поместить там еще и большие напольные часы, которые нам подарили на свадьбу. Но в целом комната казалась пустой. В кухне хватало посуды и хозяйственных принадлежностей, однако я подумала, что неплохо было бы иметь для нас две парные чашки.

– Рыжая скатерть будет неплохо смотреться на обеденном столе, – заметила я и с восторгом добавила: – И мне хотелось бы расставить много фотографий около окна с эркером.

Такахиро улыбнулся и сказал, что я могу украшать все по своему вкусу.

– Но сперва давай распакуем вещи. – Коробки, отправленные из Японии, были сложены в одной из комнат на первом этаже.

На втором этаже были четыре комнаты разного размера.

– Самая большая, в глубине, – спальня, – сказал Такахиро, – остальные можешь использовать как захочешь.

Я всюду заглянула. «Квартира слишком велика для нас», – думала я, идя по широкому коридору к последней комнате. Уже взялась за дверную ручку, когда Такахиро попросил:

– Давай зайдем сюда попозже. Я тут уже все подготовил, когда приезжал без тебя. Сначала поедим.

Его слова и моя собственная застенчивость, когда речь зашла о нашей совместной спальне, помешали мне открыть дверь. Вместо этого я пошла с ним в ближайший ресторан.

Мы выпили пива и съели что-то из местной кухни, простое, но вкусное. Когда же мы в хорошем настроении вернулись домой, Такахиро вдруг подхватил меня на руки, перенес, как принцессу, через порог и стал подниматься вверх по лестнице. Пронес меня по коридору второго этажа, распахнул дверь самой дальней комнаты и аккуратно положил меня на что-то. Там было совершенно темно, но я поняла, что лежу на кровати.

Он расстегнул молнию на моем платье, и оно упало с плеч. В Японии после свадьбы мы несколько дней прожили в отеле, но Такахиро был так занят работой, готовясь к новому назначению, что между нами ничего не было. Однако сейчас, поняла я, время пришло. Даже притом, что мой организм был несовершенен, думала я, моя любовь должна научить меня сделать все правильно.

Сердце мое забилось часто, я задержала дыхание… и вдруг мне что-то очень осторожно надели на голову. Руки просунули в рукава, на спине застегнули молнию. Такахиро держал меня за руку. Я встала, а он тщательно разгладил подол моего длинного платья. Я поняла, что он просто переодел меня.

В комнате стало светло. Такахиро включил одну из ламп. И в этот момент я увидела французскую куклу. С красивого деревянного резного столика у кровати на меня смотрело лицо точно такой куклы, как выставляли в гостиных в моем родном городке.

Он купил похожую куклу для меня? Нет. Под правым глазом у нее виднелась крошечная родинка, но платье было другое. Не розовое, а бледно-голубое. Такое же красовалось на мне.

Как в тумане, я развернулась, чтобы найти глазами Такахиро. Он смотрел на меня с улыбкой, как во время нашей свадьбы.

– Моя драгоценная куколка, – сказал он.

– Что?.. – Я не успела ничего произнести охрипшим голосом, как он злобно закричал:

– Молчи!

Его улыбка сменилась раздраженным выражением, и именно тогда я вспомнила его ребенком в том «французском туре».

Я стояла как вкопанная, не понимая, что происходит, и не решаясь произнести хоть слово. Неожиданно на его лицо вернулось обычное веселое выражение, он усадил меня на кровать и сам присел рядом.

– Прости, что я закричал. Я напугал тебя? – Он говорил мягко, но я не в состоянии была ответить. Такахиро смотрел на меня, но казалось, что он меня не видит. Я молча разглядывала его.

– Ты же хорошая маленькая девочка, – произнес он, поглаживая своей большой рукой меня по голове.

И начал рассказ.

* * *

– До тех пор я никогда не влюблялся, – сказал Такахиро. – Все девочки, которых я знал – хорошо воспитанные, – соответствовали своим элитным семьям, но они были тщеславными глупыми существами, многие из них. Мама моя ничем от них не отличалась – постоянно жаловалась на сотрудников, которыми руководила (всем, по ее словам, не хватало компетенции), и на отца, работавшего в том же отделе.

А потом нам пришлось переехать. Я даже не мог поверить, что это место – часть Японии. Там не было просто-таки ничего. И детей, таких, как там, я тоже раньше никогда не видел – неотесанные, примитивные, очень завистливые. При мысли о том, что мне предстоит провести в их компании несколько лет, я просто сходил с ума.

Примерно в это время кто-то из девочек, живших в нашем доме, пригласил меня пойти посмотреть нечто интересное. Я понятия не имел, что речь идет о куклах, делать все равно было нечего, поэтому я отправился куда-то вместе с этими грязными детьми. Они просто открывали входные двери в чужих домах, даже не стуча, и выкрикивали: «Мы хотим посмотреть вашу куклу!» – а хозяева, в свою очередь, вопили: «Прямо проходите!» И даже сами не высовывали носа. Весь рой врывался в дом, и все рассматривали, что там есть. Невероятно!

Однако поход и правда оказался довольно интересным. Внимательно глядя на выставленные там вещи – не только кукол, но и картины, сувениры, дипломы, – я представлял, что за люди живут в том или ином доме. И когда эти люди появлялись с напитками, чтобы угостить нас ячменным чаем или лимонадом, они оказывались именно такими, какими я их себе рисовал. Меня это поразило. В четвертом доме я понял, что все куклы походили на детей в семье, и стал внимательнее приглядываться к ним. Они выглядели то волевыми, то заносчивыми, но среди них не было умных – все полученные впечатления скорее оказались негативными.

Мне кажется, что предпоследний дом был твой. К моменту, когда мы в него попали, я уже изрядно устал и подумывал о том, как незаметно смыться, но тут увидел вашу куклу. И понял, что хочу ее иметь.

У этой куклы оказалось необычное лицо. Невозможно было определить, то ли это рано повзрослевшая девочка, то ли по-детски выглядящий взрослый человек. Мне страшно хотелось дотянуться до нее, потрогать ее лицо, ручки и ножки. Она так очаровательно выглядела! «Как было бы здорово, – думал я, – если б она всегда была рядом, да еще умела разговаривать…» У меня даже появились надежды на хозяйку этой куклы, но практически не было ничего общего между ее убогим видом и куклой, разве только родинка в одном и том же месте.

Даже придя домой, я не мог избавиться от мыслей об этой кукле. Слушая, как ругаются родители в соседней комнате, я думал про нее. Когда одноклассники смеялись надо мной, что я не знаю правил игры, у меня в голове возникал ее образ. В конце концов я принял решение. Она должна принадлежать мне.

Во время праздника люди были еще менее бдительны, чем обычно, поэтому украсть ее оказалось делом несложным. Кроме нее, я взял еще кукол в четырех других домах для того, чтобы никто не догадался, что мне нравится именно эта кукла, если вдруг меня поймают. Тех, других, я в тот же день выбросил в мусоросжигатель при заводе.

Я не мучился угрызениями совести, поскольку был уверен, что лучше меня никто не позаботится об этой кукле.

А вскоре случилось то убийство. Больше всего меня поразило то, что все пытались связать его с пропажей кукол. «Нет, – думал я, – не могут они принимать меня за убийцу!» Я отправился посмотреть на одного из тех, кто соприкоснулся с преступлением, чтобы проверить для себя обстановку. Я подошел к твоему дому. Увидел тебя, идущую из школы или из полиции, с опущенными глазами, в сопровождении твоей матери. На секунду мои глаза встретились с твоими – и я ощутил в теле холодок. У куклы был совершенно такой же взгляд, как у тебя.

До этого я считал, что хозяйка куклы была чумазым деревенским ребенком, но тут почувствовал, что все это может вырасти во что-то прекрасное. Ты, ростом чуть больше метра, была так чудесна, напоминая ожившую куклу… А это казалось мне еще прекраснее. Я мог бы не просто разговаривать с тобой, но и сидеть рядом, гулять вместе, обнимать, засыпая… У меня возникло предчувствие, что в один прекрасный день произойдет чудо.

Потом в газетах сообщили, что подозреваемый – мужчина лет сорока-пятидесяти, я перестал волноваться и думал только о тебе.

Кажется, ты не замечала этого, но я постоянно наблюдал за тобой. В школе, по дороге домой и даже напротив твоего дома. Вскоре родителей опять перевели на работу в Токио, и мы уехали туда. Но каждые каникулы я приезжал в твой город, посмотреть на тебя. Под предлогом того, что хочу встретиться с одним из наиболее приличных детей, живших там же.

Ты росла именно так, как я надеялся. В какой-то момент я стал беспокоиться, что ты окажешься недостаточно чистой и начнешь флиртовать с каким-нибудь мужчиной, но ты была далека от этого. Во время учебы в колледже однажды я хотел поговорить с тобой, но потом решил терпеливо ждать и готовить почву, чтобы ты стала моей.

«Я не совсем полноценная женщина». Когда я услышал эти слова, по телу у меня прошла дрожь; это было сильное ощущение – даже сильнее, чем когда мы встретились глазами. Потому что тогда я понял, что ты настоящая живая кукла. Если ты стала такой благодаря убийству, то я должен сказать спасибо убийце.

Иди ко мне поближе. В ночное время ты – моя кукла.

* * *

Возможно, Такахиро устал от долгой дороги или от длительного повествования, но скоро он погрузился в сон, при этом нежно меня обнимая.

Отвратительно, жутко… Невозможно выразить мои чувства в тот момент. Я поняла, что ощущение того, что за мной постоянно следят, не было плодом моего воображения. То, что наблюдателем оказался не убийца, не принесло мне большого облегчения. Напротив, я испугалась, что теперь попала в гораздо более странную историю. В ту ночь я не смогла заснуть. «Завтра же уеду в Японию», – стучало у меня в голове.

Однако утром, когда я потихоньку ускользнула из кровати, Такахиро не попытался меня остановить, хотя, уверена, заметил это. Я приняла душ, надела обычную одежду и приготовила простой завтрак из яиц и хлеба, которые мы купили накануне. К этому времени Такахиро стал обычным, таким, как всегда.

– Сегодня начинается моя работа, я должен идти, – сказал он. – Но если тебе будет одиноко или возникнут какие-то проблемы, в любое время звони мне на мобильный. – Он поцеловал меня на прощание и ушел в офис.

Может быть, вчера мне все приснилось?.. Нет, все и правда случилось. А что, если он выпил слишком много пива и был пьяным? Или ему так понравилась тогда кукла, что он действительно ее украл, а теперь придумал такую историю, чтобы замазать неловкость?

Пытаясь убедить себя, что все так и есть, я поднялась в спальню, начала там уборку – и увидела куклу, будто ждущую меня с обычным мягким выражением на лице. Теперь на ней было красное платье. В комнате, кроме кровати, находились стол и платяной шкаф, а на нем – парные гравировки. Я медленно подошла к нему и широко распахнула дверцы, висящие на двойных петлях. Внутри увидела много платьев всевозможных цветов. Каждого цвета по два – одно для меня, второе для куклы.

Слезы полились у меня рекой. Но постепенно они сменились улыбкой. Накануне вечером, когда Такахиро так неожиданно переодел меня в темноте и заставил слушать его странную историю, я испугалась. Сейчас, днем, эти бесконечные безвкусные платья в шкафу казались забавными, даже смехотворными. Одежда, которую могли бы надеть клоуны в цирке.

«Где он купил все это и что было у него в голове, когда он их покупал?» – задумалась я. Разумеется, Такахиро не носил с собой картинки этих платьев, которые мы делали тогда цветными карандашами – как «памятки» у меня в записной книжке, которую я давно выбросила.

Когда он был ребенком, в его жизни чего-то не хватало. Чего-то существенного. Кукла в нашей гостиной, которую, вполне возможно, мы выбросили бы какое-то время спустя, дала ему то, что ему было нужно. А теперь я играю ее роль по несколько часов в день. Он вытащил меня из маленького сельского городка в это далекое место. Для того чтобы два ущербных человека жили тут, необходима была абсурдная церемония, позволившая им скрывать свои несовершенства…

Я всегда умела убедить себя.

Вечером, когда Такахиро вернулся с работы и увидел, что я в той же обычной одежде, что и утром, он был явно недоволен. Прежде чем он успел хоть что-то сказать, я выпалила следующее:

– Смотри, все это пространство – место, где мы живем, как люди. Мы тут едим, моемся, ходим в туалет, принимаем душ. Разве ты не хочешь провести в нашей спальне настоящую ночь со мной?

Я нервничала. Для меня, куклы, было слишком смелым предложение провести вместе ночь по-настоящему, но он только широко улыбнулся и спросил:

– А что у нас на ужин?

Прошел второй невыносимый день, потом третий; я изображала куклу. Я вынуждена была молча слушать его речи и, что гораздо хуже, терпеть его руки у себя под платьем и его губы на своем теле. Со временем, правда, я как-то привыкла к этому, и мне даже хотелось, чтобы он больше прикасался ко мне. Сначала я с нетерпением ждала времени суток, когда превращалась в куклу, а потом очень огорчалась, что ночь заканчивается.

Но прошлая ночь была не похожа на остальные.

Меня с утра лихорадило, болел низ живота, и к полудню я еле держалась на ногах. Прилегла на диван в гостиной, натянула на себя одеяло и закрыла глаза. Меня очень раздражало тиканье часов, и я не могла никак заснуть. Засунула часы под диван и в итоге смогла немного поспать, но боль не проходила.

Вечером пришел Такахиро. Увидев мое бледное лицо, он заволновался. Я извинилась, что не приготовила ужин, но он велел мне не беспокоиться по этому поводу.

Под влиянием его заботливых слов я расслабилась, а это было ошибкой.

– Я хотела бы сегодня поспать тут, – сказала я ему.

– Я этого не допущу, – возразил Такахиро ледяным тоном.

Не знаю почему, но я разозлилась. Прошлой ночью не все было гладко – и, возможно, поэтому все вместе вызвало у меня ярость.

– Не смей заставлять меня играть в твои извращенные игры, когда я так себя чувствую! – закричала я.

Как только я это выкрикнула, сразу же почувствовала острую боль в щеке.

– Что ты сказала?

Лицо Такахиро было рядом с моим, и его выражение меня напугало. Но я не дрогнула. Я была вне себя от злости.

– Я сказала, что ты извращенец. Не говори мне, что ты сам этого не понимаешь!

Раздался громкий крик, опять острая боль в щеке, и я упала на пол. Он сел мне на живот, который болел уже очень сильно, и схватил меня двумя руками за горло.

– Забери назад свои слова! Если ты прямо сейчас заберешь их, я прощу тебя. Вставай на колени и проси прощения!

Вот именно тогда все и случилось. Я почувствовала, что-то теплое и липкое течет у меня по ногам. Я сразу поняла, что это, не вставая и не глядя на пол. В следующую секунду у меня в голове со страшной скоростью пронеслось все, случившееся перед убийством.

Девочки, играющие в мяч, человек в спецовке, оценивающий каждую взглядом, Эмили, которую он уводит, сцена в раздевалке…

Меня сейчас убьют!

Я не помню, что было дальше.

* * *

Позади обеденного стола, где я сейчас пишу это письмо, напротив дивана, на полу лежал Такахиро. Кровь уже не шла у него из головы, она потемнела и загустела. Рядом с ним – часы, все в крови. Даже отсюда было видно, что он не дышит.

Вероятно, я убила его.

В потоке картин из прошлого, крутившихся в моем сознании, вдруг появилась мысль.

Мы все обращались к убийце «дядя», это нормальное обращение детей к незнакомому взрослому мужчине средних лет, – но на самом деле он совсем не был старым, может быть, лет тридцати пяти. Теперь я знала, что кукол украл совсем другой человек. Срок давности по убийству был уже на исходе, и я всем сердцем молилась, чтобы эти факты оказались полезными и дело наконец раскрыли бы.

Теперь я выполнила условия соглашения?

Я собираюсь отправить вам это письмо и потом улететь в Японию. Не знаю, что они сделают с тем, кто убил мужа за границей, но в Японии я пойду в ближайший полицейский участок.

Возможно, мне придется провести какое-то время в тюрьме, но меня это не беспокоит, поскольку я знаю, что потом буду совершенно свободна. Откровенно говоря, на душе у меня спокойно. Как будто в итоге после всех этих лет я вернулась в старое время, до приезда вашей семьи в мой город. В то время, когда я дышала чистым хрустальным воздухом и ни о чем не беспокоилась.

Берегите себя.

Прощайте, ваша Саэ

Внеплановое собрание родительского комитета

Спасибо всем за то, что пришли на внеплановое собрание родительского комитета Третьей публичной начальной школы Вакаба. Я знаю, что вы очень заняты, и очень благодарна, что вы пришли сегодня, несмотря на дождь. Моя фамилия Синохара.

Обычно такие собрания ведет кто-то вышестоящий – директор или его заместитель. Но я единственный взрослый человек, который наилучшим образом может объяснить – вам, родителям, или представителям общественности – то, что вам необходимо знать. Поэтому настоятельно прошу вас разрешить мне обратиться к вам.

То, что я собираюсь вам сказать, нигде не записано и заранее не проверено. Поэтому, если я случайно скажу что-то, с вашей точки зрения, необдуманное, ответственность за это будет целиком моя, а не школы. Пожалуйста, имейте это в виду.

Мне хотелось бы начать с обсуждения событий, которые произошли в начале этого месяца в нашей школе. Я говорю о том случае, когда пострадал ребенок.

Произошло все в среду, пятого июля, около одиннадцати сорока пяти утра в бассейне, который находится на школьной площадке. В тот день в четвертом классе объединили первую и вторую группы для занятий плаванием. Была отличная солнечная погода, вполне для этого подходящая. Урок был сдвоенный, начался он в десять сорок и должен был завершиться в двенадцать двадцать. Я классный руководитель первой группы, а господин Танабэ – второй; оба мы отвечали за уроки.

Если смотреть от входа в спортивный зал, в котором вы сейчас находитесь, бассейн расположен справа по диагонали через школьную площадку. Его видно из зданий школы, в частности из здания номер три, самого дальнего от главных ворот. Вы выходите из того места, где дети меняют свою уличную обувь на шлепанцы, проходите мимо гимнастических снарядов и в итоге попадаете к бассейну. У входа в него есть металлическая сдвижная калитка.

Это единственный вход, обращенный к площадке.

Когда в бассейне не проводятся занятия плаванием, калитка заперта на висячий замок снаружи, а когда бассейном пользуются, мы оставляем ее незапертой, поскольку туда никто никогда не заходит. К тому же она остается открытой на тот случай, если кто-то из детей вдруг плохо себя почувствует, и тогда он сможет сразу пойти к врачу – медицинский кабинет расположен на первом этаже здания номер три.

Справа внутри при входе есть место, где дети хранят свою обувь, а потом всего несколько ступенек ведут к самому бассейну. Раздевалки и душевые кабины находятся сзади; таким образом, дети проходят рядом с бассейном, там, где трамплины – эта сторона немного шире, чем другая, – надевают купальные костюмы в раздевалке, принимают душ и собираются около трамплинов. Сзади, за забором из металлической сетки, находится частный мандариновый сад.

Надеюсь, вы таким образом представили себе, как все расположено.

Когда бы у детей ни проходили занятия в бассейне, родители каждый раз должны перед этим проверить и подписать справку о здоровье ребенка; таким образом, они всегда точно знают, когда их дети будут заниматься плаванием.

Однако в телеинтервью некоторые родители детей из моего класса настаивали на том, что школа никогда не информировала их о времени проведения урока плавания. Я с трудом могу в это поверить.

Помимо всего прочего, график уроков плавания напечатан и выделен жирным шрифтом в ежемесячном расписании занятий класса, который рассылается всем, поскольку для некоторых детей необходимо получать разрешения врача на такие уроки. Кроме того, всем раздают отдельное расписание занятий плаванием.

Пожалуйста, прошу правильно меня понять. Я не хочу, чтобы меня упрекали в язвительности. Посмотрите на все случившееся не глазами пострадавшего, а как взрослые люди, ответственные за безопасность детей, и как родители или просто жители нашего города.

Как указано в расписании, в четвертых классах были занятия плаванием восемь раз в этом семестре, два раза в неделю начиная с третьей недели июня. В тот день, о котором мы говорим сегодня, состоялось седьмое занятие. К этому времени дети уже полностью научились плавать, и все семьдесят человек из двух классов могли проплыть двадцать пять метров, ни у кого не было никаких особых проблем, все шло спокойно.

В течение заключительных тридцати минут урока ученики плавали на время вольным стилем двадцать пять метров. В одиннадцать тридцать пять, когда шел последний период занятия, дети как раз к этому готовились; мы вызывали их по алфавиту, как они записаны в классном журнале, и распределяли по дорожкам бассейна.

Всего в бассейне шесть дорожек. Те, которые ближе к площадке – с первой по третью, – занимали ученики первой группы, а вторая группа плавала по дорожкам четыре-шесть. Я находилась со стороны игровой площадки, а господин Танабэ – около раздевалок. Мы оба следили за своими ребятами.

По одной дорожке могли плавать примерно двенадцать человек; одновременно ее использовали трое, на расстоянии пяти метров один от другого. Остальные сидели около трамплина.

По моим часам, было одиннадцать сорок пять, и я как раз собиралась засекать время, за которое ребята проплывут дистанцию. Именно тогда этот мужчина, Сэкигути, ворвался в бассейн. Кадзуа Сэкигути, тридцати пяти лет, безработный – так сообщали в телевизионных новостях.

Хотела бы попросить вас вот о чем. Когда вы будете слушать мой рассказ, пожалуйста, постарайтесь представить все, что происходило тогда в бассейне. Вспомните снимки, которые вы видели по телевизору. Там показывали фото Сэкигути – ученика старшей школы; он выглядит на них худым, бледным, кротким молодым человеком. Тот, кого увидела я, не имел ничего общего с этим юношей. Чуть ниже меня, примерно метр шестьдесят пять, но очень полный, наверное, вдвое тяжелее меня, килограммов под сто.

Представьте его, пожалуйста.

Я работаю в школе три года, а господин Танабэ – шесть, поэтому он был главным учителем в классе. Я посмотрела на часы, поняла, что пора приступать к плаванию, повернулась к господину Танабэ, подала сигнал свистком, который висел у меня на шее, и подняла руку.

Именно в этот момент все и случилось. Человек, одетый во что-то вроде военной формы, выпрыгнул из-за раздевалок. В руке он сжимал нож с огромным лезвием, сантиметров двадцать длиной. Не понимая, что происходит, я стала изо всех сил свистеть.

Господин Танабэ с удивлением повернулся и заметил Сэкигути; тут дети стали кричать. Сэкигути кинулся на господина Танабэ и столкнул его в бассейн. Потом повернулся к сидящим рядом детям и замахнулся на них ножом. Ученики завизжали, но от страха не могли сдвинуться с места.

– Эта страна скоро развалится! – заорал Сэкигути и двинулся к детям. – Не соглашайтесь быть пленниками, имейте мужество выбрать смерть!

Я побежала к ним. Ничего, что я могла бы использовать как оружие, не попадалось мне на глаза. На мне был только купальник. Сэкигути схватил за руку мальчика, сидевшего ближе всего к шестой дорожке – это был Икэда, – и стал размахивать ножом. Продолжая свистеть как сумасшедшая, я прыгнула на него. Как на волейбольной площадке, принимая подачу, я прыгнула – и схватила Сэкигути за ноги. Он отлетел в сторону и поранил ножом собственную ногу. Схватился за рану двумя руками, рухнул на пол, перевернулся и свалился в бассейн.

Возможно, от боли, или потому что он не умел плавать, или из-за того, что был такой толстый, Сэкигути заорал:

– Помогите! – и начал барахтаться в воде, как утопающий.

Дети, еще находившиеся в воде, стали спешно из нее выбираться. Я велела им бежать на площадку, по телефону из раздевалки мальчиков связалась с полицией и попросила их вызвать «скорую помощь».

Икэда получил удар ножом в левый бок.

В раздевалке были полотенца, я схватила несколько штук и прижала к ране мальчика, чтобы остановить кровотечение. Пока я занималась этим, прибежала госпожа Окуи, школьная медсестра, и занялась ребенком. В этот момент я заметила, что Сэкигути держится за край бассейна и пытается вылезти из него.

Я подбежала и пнула его ногой в лицо. Тут появились другие учителя и «скорая».

Вот как все это произошло.

* * *

К счастью – я совсем не уверена, что это слово вообще здесь уместно, поскольку мальчик очень сильно пострадал, – Икэда поправится, хотя из-за серьезной раны он проведет в больнице не меньше месяца. Несколько детей разбили коленки, потому что упали, убегая, но Сэкигути больше никому не смог нанести вреда.

Родители и жители нашего города узнали о случившемся от детей; конечно, история появилась в газетах, на телевидении, в интернете – и вскоре в курсе событий была вся страна.

Я сделала все, что смогла. Мне очень жалко Икэду, но я уверена, что мои действия не дали случиться худшему. Несмотря на это, стали обвинять школу, причем не только все вы, но и люди, живущие далеко отсюда, которых я в глаза не видела.

Первым объектом обвинений стал господин Танабэ. После того как Сэкигути столкнул его в воду, он оставался в бассейне до приезда полиции, хотя глубина этого детского бассейна не больше метра. Пострадавший Икэда учился в его классе, и когда отец ребенка спросил сына, что делал все это время господин Танабэ, тот ответил:

– Госпожа Синохара оттолкнула бандита и спасла нас, а господин Танабэ все время прятался в бассейне.

Думаю, похожие разговоры произошли и в других семьях.

Дети говорили правду: господин Танабэ действительно прятался. Мне это непонятно. Мужчина бросил своих учеников, чтобы спрятаться самому. Этот поступок принес ему во всей Японии славу слабого и трусливого учителя.

Вы можете подумать, что господин Танабэ – высокий, спортивный, участник соревнований по теннису на первенство страны – не мог испугаться худенького мужчину с фотографии настолько, чтобы спрятаться. Вы понимаете теперь, почему я начала с описания внешности Сэкигути? Вы по-прежнему считаете, что он слабак и трус?

Что бы все вы сделали на его месте?

Люди всегда размышляют крайне эгоистично.

Возьмите фильм «Титаник». Вы не представляли себя на этом роскошном корабле в той сцене, когда он идет ко дну? Вам не казалось, что спаслись только вы? Не рисовали себе, как вам удалось найти доску, схватиться за нее и дождаться помощи, не получив при этом никаких увечий?

Когда смотрите по телевизору съемки землетрясения или пожара, вы не представляете, как ловко уворачиваетесь от падающих зданий и еле спасаетесь? Когда услыхали о подозрительном мужчине, ворвавшемся на территорию школы, разве вы не нарисовали себе картину – вы, самый находчивый, моментально изгоняете преступника?

Разве вы не стали возмущаться тем, что делал этот некомпетентный учитель, потому что сами повели бы себя совсем по-другому? Но тут вы не совершите ошибки – очень часто люди, убежденные в том, что они сумели бы претворить в жизнь совсем иной сценарий, сталкиваясь с реальностью, не в состоянии сделать ни одного правильного шага.

«Хорошо, а как насчет вас? – спрашивают люди. – Вы что, полагаете, что храбрее всех, потому что кинулись на Сэкигути?» Многие так думают. На самом деле после этого случая, когда появились статьи, где обо мне говорили как о храброй учительнице, я получила огромное количество электронных писем, отправленных на адрес школы, в которых мне настоятельно рекомендовали не слишком гордиться собой.

Проблема, однако, гораздо глубже, чем кажется. Я вовсе не отличаюсь храбростью.

По-моему, люди, способные принимать правильные решения в чрезвычайных ситуациях, либо прошли хорошую подготовку для этого, либо сами пережили что-то похожее в прошлом. В моем случае это второй вариант.

Все случилось пятнадцать лет назад, летом; я училась тогда в четвертом классе.

Я окончила колледж в этой префектуре, получила диплом преподавателя, и меня приняли на должность учителя в Третьей публичной начальной школе Вакаба. Но родилась я и росла совсем в другом городе. Городе _____. Кто-нибудь знает его?

Это маленький городок в горной долине, с населением примерно как тот, в котором мы находимся. С экономической точки зрения эти два города тоже похожи. Здесь самый важный завод принадлежит судостроительной корпорации. Именно благодаря сходству городов, получив работу тут, в отдаленной префектуре, я почувствовала себя как дома.

Когда я прошу учеников описать их город, они обычно говорят «красивое море», «красивая природа». Это правильно, я думаю. Но, может, они просто повторяют то, чему их научили в младших классах? Мне кажется, нельзя полностью оценить свой город, пока ты не уехал из него.

Там, где я училась, нам говорили в начальных классах, что у нас очень чистый, свежий воздух. Нас этому учили, потому что, когда мы заканчивали третий класс, корпорация «Адачи маньюфэкчуринг» построила там завод по производству точного оборудования. Но, живя там, я не ценила этот воздух.

Здесь, конечно, тоже замечательный воздух, чудесно пахнет морем, если сделать глубокий вдох. Когда я начала тут работать, купила небольшую машину, чтобы добираться до школы. Уже на следующий год кое-где на ней появилась ржавчина. Когда я заметила это, то поняла, что в моем родном городке воздух и правда был безупречным.

Именно в начальной школе в моем маленьком городке и произошло убийство.

Последние здешние печальные события бурно обсуждались в газетах в течение первых трех дней, но через месяц, похоже, все уже забыли о случившемся, за исключением местных жителей. Почти ежедневно где-то в Японии происходят убийства, поэтому невозможно помнить долго о каком-то одном. И, в общем-то, не нужно, если только оно не касается тебя самого.

Убийство, случившееся в моем городе, произошло в начальной школе, поэтому о нем много писали, но сейчас, скорее всего, мало кто о нем помнит.

Было четырнадцатое августа.

Я уже говорила, что наши города примерно одинаковы, поэтому вам нетрудно вообразить собственный городок пятнадцать лет назад – думаю, вы понимаете, что я хочу сказать. В то время в таких местах дети обычно жили под одной крышей с бабушками и дедушками, поэтому праздник Обон не был особенным временем для таких семей. Честно говоря, для нас, детей, он был скучным. Приезжали родственники из больших городов, мы путались под ногами у взрослых, и наши родители кричали, чтобы мы «пошли на улицу поиграть». Но школьный бассейн не работал, а если мы уходили к реке, дома расстраивались и пугали нас тем, что из реки могут появиться духи умерших и схватить нас за ноги.

Никаких мест для развлечений у нас не существовало, не было даже минимаркета. Утром вместе с моей семьей и другими родственниками я сходила на кладбище, довольно рано пообедала, а потом была вынуждена бесцельно слоняться по городу, как беженка.

В таком же положении находились многие дети, не только я. Например, девочки из Западного района, с которыми я часто играла, мои одноклассницы – Саэ, Акико и Юка – тоже не знали, чем себя занять. К счастью, школа находилась в нашем районе, и мы часто вместе играли на ее территории.

С нами была еще девочка, которую звали Эмили. Приезжая.

С самых первых классов моей обязанностью было решать, в какие игры мы будем играть. Может быть, потому что я была такая высокая, одноклассники относились ко мне как к старшей.

Например, как-то мы играли у реки, и у одного ребенка унесло водой обувь. И стали искать именно меня, чтобы я помогла. Не то чтобы они просили меня как-то вернуть пропавшие ботинки, но и не просто спрашивали, что им делать. Конечно, я бросилась на поиски. Пробежала вниз по течению, осторожно зашла босиком в воду, дождалась, когда река принесет туда пропажу, и выловила из воды.

– Мы знали, Маки, что ты спасешь ботинки! – прокричали все, и у меня появилось ощущение, что я их старшая сестра.

Не только дети ко мне так относились. Когда один раз мы группой шли из школы и один из нас упал и заплакал, то прохожий стал ругать меня: «Ты старшая, должна следить за ними!»

То же самое происходило и в школе. Если вдруг забывали включить кого-то в тот или иной список, учитель просил меня проследить, чтобы справедливость была восстановлена.

Мои родители всегда держали себя так же. Я старшая из трех сестер, поэтому дома это выглядело естественно, но когда что-то происходило – какой-нибудь праздник, фестиваль, – мне почему-то отводилась роль главного организатора детей и их развлечений. В школе существовала группа волонтеров, я в ней не состояла. Когда мама узнала, что другие дети в нее вошли, а я нет, она была очень недовольна, и с тех пор я всегда принимала участие в их делах, если только не мешало что-то очень важное.

В результате все в городе стали говорить, что я взрослая и надежная. После того как я это много раз услышала, поверила в это сама. Мне стало казаться естественным, что я контролирую ситуацию. Если что случится, я должна что-то предпринять. Во время наших игр я постоянно ломала голову, чем бы лучше развлечься.

Возможно, вас удивляет, что я говорю об этом. Но это связано с нападением в бассейне, и я была бы крайне признательна, если б вы еще немного проявили терпение.

Все изменилось, когда я училась в четвертом классе. С появлением нового завода в нашем городе, построенного «Адачи маньюфэкчуринг», к нам в школу неожиданно пришло много ребят, переехавших из других городов. В мой класс пришла Эмили. Ее отец был какой-то начальник в «Адачи»; она хорошо училась, разбиралась в экономических и политических делах, о которых мы, деревенские дети, и не подозревали. Например, могла объяснить, что означает хороший обменный курс иены и какое значение это имеет для страны.

Однажды наш учитель по обществоведению сказал, что у нас особенно чистый воздух. Это никого не убедило, но после урока мы спросили Эмили об этом, а она подтвердила, что так и есть, после чего все безоговорочно поверили учителю.

Потому что все, что говорила Эмили, было правильно.

После этого, когда требовалось решение, обращались всегда к Эмили. Это касалось чего угодно – как лучше распределить обязанности в классе, чем лучше заняться в праздники… Раньше такими делами занималась я, а теперь – Эмили.

Я относилась к таким переменам неоднозначно, но все, что говорила Эмили, на самом деле было правильно; у нее появлялись свежие и забавные идеи, противостоять этому было невозможно, и я плыла по течению. Хотя мне определенно не нравилось, когда ругали или называли глупыми игры, в которых я и мои подруги принимали участие.

До того еще как Эмили захватила лидерство, я предложила новую игру – «Исследователи».

Недалеко от города, в долине, стоял заброшенный дом. Выглядел он довольно современно, в западном стиле, и никто не жил там много лет. Состоятельный гендиректор токийской компании построил его как дачу для своей больной дочери. Когда же строительство заканчивали, она умерла, и дом забросили. Но об этом мы узнали гораздо позже. А так среди детей ходил слух, что компания, занимающаяся строительством дачных домов, занялась застройкой в нашем городе, но разорилась, поэтому дом оказался заброшенным.

Взрослые предупреждали, чтобы мы не крутились около него. Двери и окна были заколочены досками, и попасть внутрь было невозможно. Семья Юки владела виноградником по соседству. Однажды Юка сказала нам, что одна доска на задней двери дома отошла и можно легко шпилькой открыть замок. Я позвала всю нашу обычную команду, включая Эмили, туда сходить.

Играть в исследователей оказалось так интересно, что мы забыли про французских кукол. Кроме нас, никто не знал, что можно попасть в этот дом. Внутри было немного встроенной мебели, декоративный камин и кровать с балдахином. Мы чувствовали себя, как в замке. Устраивали там вечеринки со сладостями, прятали свои сокровища в камине…

Но развлечение продолжалось недолго, всего пару недель. Как-то неожиданно Эмили заявила, что не хочет больше туда ходить. И добавила:

– Я сказала папе, что мы играем в заброшенном доме.

Мы поинтересовались, зачем она так поступила, но Эмили не смогла вразумительно ответить. Не знаю, имел ли ее папа к этому какое-то отношение, но когда мы в следующий раз подошли к тому дому, то увидели новый надежный замок и внутрь попасть не смогли.

Однако с Эмили я продолжала дружить, потому что она предложила играть в волейбол. Я даже решила поступить в волейбольную секцию, когда перешла в пятый класс, и приставала к родителям, чтобы они купили мне волейбольный мяч, – но родители отказывались, говоря, что сначала я должна в эту секцию попасть. У Эмили, конечно, мяч был – не простой, а известной фирмы, такой как у спортсменов на национальных турнирах. Мне кажется, я пыталась с ней дружить, чтобы иметь возможность играть таким же мячом, как японская волейбольная команда, которую показывали по телевизору.

В день убийства мы тоже играли в волейбол.

Я предложила подругам:

– Эй, пошли играть в волейбол на школьную площадку! – и попросила Эмили принести из дома мяч.

Стояла солнечная погода. Вы, может быть, думаете, что город в долине – прохладное место, но в тот день было очень жарко, и даже не верилось, что лето идет к концу. Жарко настолько, что руки и ноги начинало жечь, если недолго находился на улице. Эмили сказала:

– Слишком жарко. Может, лучше пойдем ко мне и посмотрим диснеевские мультики?

Но нам всем запрещали ходить в чужие дома во время Обона, потому что мы будем мешать. Поэтому мое предложение победило.

Кроме того, мне не нравилось бывать у Эмили. В ее доме было столько красивых вещей, что я начинала жалеть себя. Думаю, другие девочки чувствовали то же самое.

Жалуясь на жару, мы пошли в тень рядом со спортивным залом и начали там играть. Встали в кружок и перебрасывали мяч друг другу, стараясь, чтобы тот не упал на землю раньше, чем мы коснемся его сто раз. Предложила это Эмили.

– Раз уж мы играем, должна быть цель, – сказала она. – Тогда мы будем довольны, что у нас что-то получилось.

Мы согласились. После восьмидесяти касаний мы порядком устали и поддерживали друг друга выкриками.

Такой была Эмили.

Нам удалось первый раз дойти до девяноста касаний, когда появился мужчина в рабочей одежде. У него не было в руках ножа, он не кричал. Просто подошел к нам и, улыбаясь, сказал:

– Я пришел проверить систему вентиляции в раздевалках бассейна, но забыл взять лестницу. Мне просто надо подтянуть в нем несколько шурупов. Кто-то из вас может забраться мне на плечи и помочь мне?

«Я должна это сделать», – подумала я и предложила себя. Другие девочки тоже были готовы прийти на помощь, но мужчина сказал, что я слишком высокая, другая слишком маленького роста, третья в очках и еще одна тяжеловата. В итоге он выбрал Эмили.

«Всегда Эмили», – подумала я разочарованно. А затем предложила:

– А давайте поможем все вместе!

Все согласились, но мужчина сказал:

– Нет, это слишком опасно. Ждите здесь, я вам потом куплю мороженое. – Взял Эмили за руку и повел ее к бассейну.

* * *

Не знаю, как вы сегодня учите своих детей безопасности. Надеюсь, никто из присутствующих не считает, что этим должна заниматься только школа.

«Мой ребенок странно держит палочки. Чему вы их учите в школе?» – иногда звонят мне с подобными вопросами. А ребенок при этом уже в четвертом классе. Спрашивается, что его родители делали до этого момента? Семья считает, что школа полностью отвечает за все?

Разумеется, мы учим детей, как вести себя при встрече с незнакомыми людьми. Если какой-то подозрительный человек попытается с ними заговорить, когда они идут в школу или домой, они должны звать на помощь или нажать тревожную кнопку на своем рюкзаке и бежать. И, конечно, ни при каких обстоятельствах не должны садиться в чужие машины. Мы говорим, что надо бежать к ближайшему магазину или дому и просить о помощи. Предупреждаем, чтобы избегали пустынных улиц. И если что-то случилось, сразу сообщать взрослым.

Многие родители относятся к этому серьезно. Существует служба предотвращений преступлений онлайн, предупреждающая в случае появления подозрительных лиц. Думаю, многим имеет смысл к ней подключиться.

Всего несколько дней назад одна девочка сообщила мне, что, когда она в тот день шла в школу, на пешеходном переходе «странный старик» слишком пристально на нее смотрел. Я проверила, и оказалось, что это был классный руководитель другого класса – он следил за порядком на переходе для школьников. Если б в моем детстве все были так осторожны, как эта девочка, того ужасного происшествия не случилось бы.

Но рядом с нами не было никого, кто напоминал бы, что нужно быть очень осторожными. Кроме того, происходило все рядом со школой, на мужчине была рабочая одежда, и он назвал вполне благовидную причину своего появления там.

После ухода Эмили мы продолжили игру. Добились того, что продержали мяч, перекинув его друг другу сто раз, а потом пошли на ступеньки спортзала поболтать. Эмили все не было. Начало темнеть, и раздалась мелодия, которую всегда играли в шесть часов вечера. Здесь это «Семеро детей», а в моем городе звучали «Зеленые рукава».

Мы стали немного беспокоиться, что Эмили еще не вернулась, и пошли к бассейну ее искать. Он располагался примерно так же, как тут. Калитка в летнее время была отперта; мы зашли, обогнули бассейн и отправились к раздевалкам. Стояла тишина, нарушаемая лишь отдаленным треском цикад.

Раздевалки тоже были не заперты. Я шла первая. Открыла дверь в раздевалку для девочек, но там не было ни Эмили, ни мужчины. Я немного расстроилась, что она ушла домой, не попрощавшись с нами, и мы двинулись в мужскую раздевалку – просто чтобы все проверить. Дверь открыла на этот раз Акико. Она отодвинула ее в сторону – и перед нами возникла чудовищная картина.

Эмили лежала на полу, головой к двери, поэтому мы видели ее лицо – с широко открытыми глазами, какая-то жидкость капала у нее изо рта и с носа. Мы звали ее, но она молчала.

«Она умерла, – подумала я. – Случилось что-то ужасное». Наверное, сработал условный рефлекс: я стала быстро давать указания остальным девочкам, кому что делать. Акико и Юке, умевшим быстро бегать, велела бежать к Эмили домой и в местный полицейский участок. Саэ, которая была самая тихая из нас, я сказала остаться там, рядом с телом. Сама же пообещала найти учителей и рассказать о том, что случилось. Никто не возражал, поэтому, оставив Саэ, мы все побежали кто куда.

Вы не думаете, что мы проявили храбрость? Нам было всего по десять лет, мы нашли тело подружки, и все, без криков и слез, стали что-то делать.

По крайней мере три мои подруги точно были отважными, как мне кажется.

* * *

Тем, кто отправился к родителям Эмили и в полицию, было удобнее пройти через черный ход; выйдя с территории бассейна, они пересекли школьную площадку и побежали к калитке за спортзалом. Я же в одиночестве направилась к школьным зданиям. Их было два, они стояли рядом. Одно, обращенное к площадке, называлось «корпус 2», а то, что стояло лицом к главному входу, – «корпус 1». Учительская находилась на первом этаже корпуса 1.

Люди часто ошибочно полагают, что учителя летом не работают. Это не так. Во время детских каникул все учителя приходят в школу как обычно, к восьми, и находятся там до пяти. Как и в обычных фирмах, у них есть оплаченный отпуск в этот период и выходные дни во время Обона. Поэтому даже во время каникул в учительской должен кто-то находиться, по крайней мере в будни. Но, как я уже говорила, убийство произошло четырнадцатого августа, как раз посредине празднования Обона. Все учителя отдыхали. Утром кто-то мог бы случайно оказаться в школе, но было уже позже шести.

Я подбежала к первому корпусу, но все его пять дверей были заперты, включая и главный вход. Даже не вставая на цыпочки, я видела через щелку между шторами в окне, что внутри нет никого.

Меня охватил ужас. Мужчина, убивший Эмили, мог находиться в школе один. Он прятался где-то поблизости? Чтобы схватить меня и сделать следующей жертвой?.. Прежде чем я успела обо всем этом подумать, я уже вихрем неслась прочь, через главные ворота, и добежала до дома без остановок. Ворвавшись в дом, я, не замедляя темпа, скинула обувь, заскочила в свою комнату, захлопнула за собой дверь, задернула шторы на окне. Забралась в кровать, натянула на себя покрывало и, дрожа всем телом, думала об одном: страшно, страшно, страшно!

Спустя какое-то время в комнату вбежала мама.

– Вот ты где! – воскликнула она и стянула с меня покрывало. – Что такое случилось?

Когда я вернулась домой, мама была в магазине. Услышав, что в начальной школе произошло что-то ужасное, она сразу побежала меня искать. Не найдя, вернулась домой, чтобы поговорить с отцом. Но увидела мои брошенные кое-как у входа туфли – и зашла ко мне в комнату.

Заливаясь слезами, я рассказала ей, что случилось, что Эмили мертвая лежит в раздевалке в бассейне.

– Почему ты никому ничего не сказала, а стала прятаться под покрывалом? – осуждающе спросила мама.

«Потому что я очень испугалась», – хотела сказать я – и тут вспомнила про остальных девочек.

Считалось, что я надежная и уравновешенная. Если я так себя чувствую, что же происходит с остальными? Мама сказала, что узнала о несчастье от мамы Акико. Акико в сопровождении старшего брата пришла домой и объявила ей:

– Что-то ужасное случилось с Эмили в бассейне.

Ее мама уже собиралась идти проверять, что же там произошло, в этот момент встретилась с моей, и они пошли к школе вместе. По дороге увидели, как мать Саэ несет ее на спине домой.

Как говорила мама, у бассейна они обнаружили мать Эмили, местного полицейского и Юку, которая, хоть и слегка замкнута по натуре, смогла четко рассказать обо всем.

– А что делала ты? – не успокаивалась моя мать. – На тебя все всегда рассчитывают, а уж особенно в таких обстоятельствах… Почему ты пряталась тут? Это позор! Позор, позор… – повторяла она и шлепала меня при этом по спине и по голове.

– Прости! – всхлипывала я, не совсем понимая при этом, перед кем и за что извиняюсь.

Думаю, вы нарисовали себе картину происшедшего. Я единственная убежала, а остальные девочки сделали то, чего от них и ожидали. Вероятно, я очень боялась сказать маме Эмили, что ее дочь умерла, объяснять все полицейскому, немногословному человеку с пугающим выражением лица. Но остаться с мертвой Эмили – это, скорее всего, было самое страшное.

Теперь я знала, что я трусиха. Убийство лишило меня не только уверенности в себе, но и чего-то еще, очень важного.

Я не понимала, зачем мне жить.

В полиции меня допрашивали одну, но чаще на допрос вели всех нас четверых вместе – или в присутствии родителей или учителей. Откуда пришел мужчина, с какой стороны? Его первые слова? Какая на нем была одежда? Какого он сложения? Черты лица? Напоминал ли он внешне каких-нибудь известных артистов?

Я изо всех сил старалась вспомнить день убийства и правильно ответить на все вопросы, чтобы избавиться от чувства вины, которое я постоянно испытывала из-за своего побега. Мама, присутствовавшая на допросах, постоянно толкала меня в спину, как бы заставляя меня говорить за других девочек.

Я была в шоке, когда услышала их показания. Они отвечали совсем не так, как я.

– На мужчине была серая рабочая одежда.

– Нет, не серая, зеленоватая.

– У него были вроде узкие глаза.

– Хм, нет, не были они такими уж узкими.

– У него было доброе лицо.

– Ничего подобного; ты так подумала, потому что он обещал нам купить мороженое.

Примерно так. Даже после того как Эмили превратилась в лидера нашей компании, трое других никогда не оспаривали мое мнение. Но сейчас в их глазах читалось: «О чем ты говоришь?» И они опровергали все мои слова. Более того, притом что не соглашались со всем, что я говорила, они настаивали, что не помнят его лица. Они не помнили его лицо, но были совершенно уверены, что мои воспоминания ошибочны.

Вероятно, все они знали, что я единственная сбежала после того, как мы нашли Эмили. Никто не обвинял меня в лицо, но я знаю, что в душе они сердились и презирали меня. «Ты всегда ведешь себя как взрослая, – думали они, – но оказалась самой большой трусихой из всех. Поэтому сиди тихо».

Если б дело было только в этом, мне не надо было мучиться чувством вины, хотя я испытывала ужасный стыд. Я же правда попыталась попасть в учительскую. Самым моим большим грехом было не то, что я убежала.

Я совершила ужасный грех и сегодня впервые сознаюсь в нем.

Я помнила лицо убийцы, но не призналась в этом.

Я была поражена, когда увидела, как остальные девочки уверяют, что не могут вспомнить самое главное – лицо этого мужчины. Притом что они уверяли, что четко помнят всё с того момента, как он к нам обратился, и до того, как мы нашли Эмили. Как можно помнить все детали, кроме лица этого человека? Я не могла это понять, злилась оттого, что я говорила правду, а они со мной спорили. Я даже хотела сказать им об этом. Из нас четверых, казалось мне, я была лучшей ученицей – и в душе высмеивала их, как идиоток. Но думать, что я оказалась гораздо трусливее, чем они…

Тут мне пришло в голову, что каждая из нас осталась наедине со своим заданием после убийства. Это гораздо страшнее, чем всем вместе обнаружить тело. Возможно, ужас стер из их сознания черты лица мужчины. Я же помнила его лицо, потому что я единственная, кто ничего не сделал.

Всех нас расспрашивали, что мы делали сразу после того, как нашли Эмили, и я ответила, что, поскольку никого не было в учительской, я решила пойти домой и рассказать о случившемся родителям. Я жила довольно далеко от школы, то есть надо было пройти мимо многих домов. В одном из них нам показывали французскую куклу. Я прошла мимо них прямо домой и, хотя мой отец и другие родственники были там, никому не сказала ни слова.

Если б я кому-нибудь все рассказала, смогли бы получить больше информации об этом мужчине от тех, кто мог его видеть. Это только недавно пришло мне в голову.

Тогда я решила, что лишь ухудшу ситуацию, если скажу, что помню его лицо. Если я одна отвечу на вопросы правильно, полиция и учителя поймут, что я ничего не предприняла, и мне от них достанется.

Однако я не жалею, что поступила так. Вскоре после этих событий я даже обрадовалась, что не созналась. Потому что убийцу не поймали. Если б я единственная заявила, что помню его в лицо, я, несомненно, оказалась бы его следующей жертвой. А так я фактически защитила себя.

В то время мы перестали общаться с детьми, которые просто были нашими ровесниками и соседями, и стали искать друзей среди тех, кто разделял наши интересы и мысли. А возможно, мы избегали напоминаний об убийстве. Мы четверо крайне редко играли вместе.

В пятом классе я записалась в волейбольную секцию, а в шестом меня избрали вице-президентом совета учеников. Поскольку президентом всегда оказывался мальчик, мама заставила меня баллотироваться в вице-президенты. У меня появились новые друзья, я нашла какие-то новые области активности – и всячески старалась обелить свое имя. В средней школе я тоже вошла в ученический совет и много участвовала в программах волонтеров. Люди даже чаще, чем раньше, стали говорить, что я уравновешенная и надежная девочка.

Я не считала, что хотела сбежать от действительности, и, наблюдая за тремя подругами на расстоянии, была уверена, что из всех нас именно я лучше всего восстановилась после пережитого. Саэ постоянно дрожала от страха, Акико отказывалась ходить в школу, а Юка вечерами где-то болталась с сомнительной компанией и даже занималась воровством из магазинов. Сама себя я убедила, что сделала все, что могла.

Так я считала до того дня.

Через три года после убийства Эмили ее родители вернулись в Токио. Ее мама говорила, что не покинет город, пока убийца не будет найден, но ее мужа перевели на работу в Токио, и у нее не оставалось никакого выбора. Мать Эмили была в полном отчаянии после смерти дочери, какое-то время болела – и, конечно, больше всех надеялась, что дело будет раскрыто. Но оставаться в городе и заниматься самостоятельными поисками убийцы было для нее невозможно.

Мы учились в первом классе средней школы, когда она – высокая, стройная и красивая, как актриса, – пригласила нас в гости. И сказала, что, перед тем как уехать, хочет еще раз расспросить нас о событиях того жуткого дня.

– Это в последний раз, – уверяла она. Мы не могли отказаться.

Водитель ее мужа заехал за каждой из нас домой на огромной машине, чтобы отвезти в жилое здание компании «Адачи», где мы до этого были всего один раз. Впервые после убийства мы четверо делали что-то вместе. В машине старые события не обсуждались. «В какие секции ходишь? Как твои выпускные экзамены в начальной школе?» Безобидные темы.

Мать Эмили была дома одна.

Происходило все в солнечный воскресный день. Комната, где мы оказались, выглядела как шикарный отель в Токио, с прекрасным видом на город. Нас угостили чаем с пирожными из Токио, с фруктами, которые я раньше никогда не видела. Если б тут находилась Эмили, все было бы похоже на приятную прощальную вечеринку. Но ее убили, и мы находились в тягостном состоянии, которое не соответствовало прекрасной солнечной погоде.

После того как мы допили чай, мама Эмили попросила рассказать ей все про убийство. В основном говорила я, но после того как остальные тоже коротко что-то вспомнили про тот день, она вдруг начала громко истерично кричать:

– Все, хватит! Вы талдычите все время одно и то же: не помню его лица, не помню его лица… Из-за того, что вы такие идиотки, прошло три года, а убийца не арестован! Эмили убили, потому что она играла с такими идиотками, как вы! Это ваша вина, вы убийцы!

Убийцы! В тот момент мир перевернулся. Все эти годы мы страдали, но теперь не только не получали вознаграждения за все то, что пришлось нам пережить, но еще нас обвиняли в том, что Эмили убита!

Ее мать продолжала:

– Я не прощу вас, если вы не найдете убийцу до истечения срока давности. Если вы не сможете это сделать, найдите другой способ искупить свою вину, который я приму. Если вы не сделаете ни того, ни другого, говорю вам здесь и сейчас: я вам отомщу, каждой из вас. У меня гораздо больше денег и возможностей, чем у ваших родителей, и я заставлю вас страдать гораздо больше, чем страдала Эмили. Я – ее мать, и только я имею на это право.

В тот момент она была страшнее, чем убийца Эмили.

Простите, но я помню лицо мужчины…

Если б только я тогда произнесла эти слова, может быть, сегодня не стояла бы перед вами. Обидно, что к тому моменту я и правда уже не помнила его лица. Я вообще не очень хорошо запоминаю лица, и я старательно убеждала себя все время, что забыла, как он выглядит. Трех лет оказалось достаточно, чтобы его черты полностью стерлись в моем сознании.

На следующий день мама Эмили уехала из города, оставив четырем детям это ужасное обещание. Не знаю, как остальные девочки, а я была в отчаянии при мысли о ее возмездии.

Казалось, что поймать преступника невозможно. Поэтому я решила выбрать покаяние, которое удовлетворило бы мать погибшей.

Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я бросилась на преступника, будучи такой трусихой. Только благодаря тому, что я пережила в прошлом.

Господин Танабэ, в отличие от меня, не имеет такого опыта. Меня стали превозносить как героя, а его осуждать.

Нужно ли обвинять его в случившемся?

Преступник попал на территорию школы через забор, отделяющий бассейн от мандаринового сада. Все постоянно говорят о необходимости мер предосторожности, но разве школа должна быть окружена высоким забором, как тюрьма? Разве наша страна не достаточно богата, чтобы установить камеры наблюдения, чтобы просматривался каждый квадратный сантиметр территории во всех государственных школах? До нападения кто-нибудь задумывался о том, что уровень защищенности понизился и требуются какие-то меры?

Мне кажется несправедливым, что кто-то из наших жителей, пропустивших свое дежурство в уличном патрулировании, сказавшись больным, имеет право критиковать господина Танабэ. Тем не менее возникшее недовольство привело к тому, что люди стали осуждать его. Мне приходилось отвечать в школе на звонки возмущенной публики. Поскольку я живу в том же общежитии для одиноких преподавателей, что и он, я видела приклеенные на его дверь клеветнические записки. Некоторые из них написаны очень грубо, просто стыдно их читать, и возникает вопрос, давал ли читать эти записки своим детям тот, кто их писал? Телефон господина Танабэ звонил всю ночь, и я слышала, как он, видимо, швырнул его в стену. Кроме всего прочего, кто-то разбил ветровое стекло его машины на парковке.

По этим причинам – очень надеюсь, что вы понимаете – господин Танабэ не смог сегодня прийти сюда.

Что в самом деле он сделал не так? Если вы сердиты из-за того, что ваши дети попали в такую страшную ситуацию, почему бы вам не обратить ваш гнев на того, кто и правда на них напал? Вы не делаете это потому, что он тридцатипятилетний безработный, лечившийся в психиатрической больнице? Или потому, что он сын депутата парламента, самого влиятельного человека в районе?

Или проще обвинить во всем господина Танабэ?

Я всего лишь его коллега по работе, но отнеслась к нему с сочувствием. Можете себе представить, что испытывает его девушка, на которой он собирается жениться?

Вы знаете, что господин Танабэ высокого роста и приятной наружности, спортивный, выпускник университета, что он всегда пользовался популярностью среди учеников и у их родителей. Когда я посещала некоторые дома своих учеников, некоторые матери давали мне понять, что им было бы приятнее увидеть у себя господина Танабэ, а не меня. И легко представить, как он нравился всем учительницам. На совместной конференции с другой школой меня однажды даже спросила одна преподавательница, встречается ли он с кем-нибудь.

Вижу, вы хотите меня спросить: «Видимо, вам он тоже нравится?»

Мне кажется, что с ним не очень легко найти общий язык. Когда я только вышла на работу в эту школу, господин Танабэ подошел ко мне и сказал:

– Если у вас будут какие-нибудь вопросы, обращайтесь без всякого стеснения.

Я очень обрадовалась, потому что слышала такие слова впервые в жизни. Но я не умею впадать в зависимость от других людей. Я знаю, мне нужно было положиться на него, что он мог помочь мне с чем-то сложным для меня, но дело в том, что я со всем вполне могла справиться самостоятельно.

Когда я лучше узнала его как коллегу, он перестал мне нравиться. Господин Танабэ был очень похож на меня, а себя я ненавидела.

Масштаб человека невозможно измерить его академическими или спортивными успехами. Внешность тоже не имеет с этим ничего общего. Но если вы привлекательны внешне и довольно хорошо справляетесь с делами, люди считают вас способным и надежным.

Господину Танабэ, вероятно, в детстве часто говорили, что он очень способный. В юности он, может быть, слышал это чаще, чем я. Думаю, он поверил, что он такой. Если в его классе возникала проблема, он не советовался с другими учителями, а старался решить ее самостоятельно. И нередко совал нос в дела других классов, пытаясь дать им советы.

Сама я склонна к тому же, поэтому представляю, как ему нелегко иметь дело со мной.

Господин Танабэ встречался с миниатюрной, хрупкой, как куколка, женщиной. Она шутила, что настолько хорошо разбирается в компьютерах, что заразила вирусом полицейскую сеть. Однако, когда господин Танабэ однажды проходил мимо, она попросила его показать, как пользоваться принтером. Он всего лишь распечатал ей несколько страниц, а на следующий день она уже появилась около двери в его комнату с какими-то сладостями. Она сама их приготовила, чтобы его отблагодарить. Когда же он радостно предложил ей зайти, я впервые поняла, что обращаться к другим за помощью не так-то плохо.

Я не ревновала его к ней. Она просто напомнила мне моих подруг, которые были со мной в день убийства, и я знала, что она не в моем вкусе. Она была похожа на госпожу Окуи, школьную медсестру.

Сразу после того, как Сэкигути свалился в бассейн, я позвонила по внутреннему телефону в учительскую и сказала:

– Посторонний ворвался на территорию бассейна, есть пострадавший; вызовите «скорую».

После этого первым человеком, прибежавшим к бассейну, был не крепкий мужчина, а похожая на куколку госпожа Окуи. Наверное, она среагировала больше на сообщение, что кто-то ранен, чем на информацию о нарушителе. Не исключено, что мужчины стали искать, чем можно воспользоваться как оружием.

На следующий день господин Танабэ принял огромную дозу снотворного и попал в больницу. После этого госпожа Окуи позвонила в редакцию газеты и сказала, что я слишком эмоционально отреагировала на ситуацию. Чуть позже в тот день на сайте еженедельного журнала появилась следующая статья; не пытайтесь уверить меня, что вы ее не видели.

Учительницу расхваливают за то, что она героически повела себя, кинувшись на злоумышленника, чтобы защитить своих учеников. Но так ли уж необходима была человеческая жертва? Дети успели убежать в безопасное место; она же каждый раз, когда серьезно раненный в ногу человек выныривал из воды, пинала его ногой, как футбольный мяч, тем самым вынуждая его захлебнуться на дне бассейна. Учитель, сильно пострадавший от полученных ударов, был не в состоянии выбраться из воды и пережил ад, фактически оставаясь в море крови. Кто же виновен в том, что у него на всю жизнь пропало желание оставаться учителем?

Сперва я считалась героем, но после этой статьи резко превратилась чуть ли не в убийцу.

Поразительно, как сила любви может воздействовать на общественное мнение.

Думаю, вам все это понравилось, поскольку появился новый объект для осуждения. Сначала вы были в бешенстве от поведения господина Танабэ, а теперь жалеете его, поскольку вам кажется, что во всем виновата я. Сейчас вы обвиняете меня в том, что до этого случая дети чего-то не умели, плохо говорили и не в состоянии были концентрировать внимание. Все происшедшее оказалось выпускным клапаном для всех вас, вы таким образом избавились от ежедневного стресса. Когда кто-то потребовал, чтобы я компенсировала стоимость полотенца, испачканного в крови, я просто не поверила своим ушам.

Уволить учительницу-убийцу! Она должна на коленях просить прощения! Должна ответить за то, что совершила!

Все это объясняет, почему сегодня мы проводим это внеочередное собрание родительского комитета и почему я стою здесь перед вами. Мне интересно: то, что никто из детей не погиб, – причина для нападок на меня?

Вы считаете, что я просто так убила бедного, слабого, больного молодого человека?

Мне стоило подождать, чтобы он убил нескольких человек? Или мне надо было так же, как моему трусливому коллеге, сделать вид, что меня столкнули в воду, и оттуда спокойно смотреть, как нападают на детей?

Или вам было бы приятнее, если б я умерла вместе с нападавшим?

Мне жаль, что я спасла ваших детей.

Сразу после нападения мужчина поранил собственную ногу и упал в бассейн, поэтому нет оснований говорить о превышении самообороны. Однако отец мужчины – влиятельный человек в нашем районе, поэтому я не исключаю, что уже собираются выписать ордер на мой арест.

Возможно, среди вас есть доброжелательный следователь и мне все-таки дадут шанс закончить мою речь. В таком случае я хотела сказать еще одну вещь.

На сайте еженедельника сказано «каждый раз», когда мужчина выныривал из воды. Это не соответствует действительности. Я пнула его один раз. Если дело дойдет до суда, встанет вопрос, хотела ли я его убить. Когда я думаю о том, что кто-то из вас может оказаться присяжным заседателем, я внутренне содрогаюсь.

Больше я ничего не собираюсь вам говорить. Это было бы бессмысленно. То, что я хочу добавить сейчас, адресовано только одному из вас.

Мне хотелось бы поблагодарить вас еще раз за то, что вы приехали сюда так издалека, Асако.

Для меня раскаяние, которого вы хотели добиться от нас, означало, что я должна вырасти хорошим человеком, таким, которым гордилась бы Эмили. Я знаю, что была недостаточно надежной, недостаточно способной, но в качестве искупления я работала в совете учеников, стала президентом класса в старшей школе, капитаном волейбольной команды, изо всех сил училась и поступила в колледж.

Я выбрала колледж в этом районе, потому что хотела жить рядом с морем. Я чувствовала, что город рядом с Тихим океаном позволит чувствовать себя гораздо свободнее, чем в моем родном маленьком городке, зажатом в долине.

После окончания колледжа я получила место учителя начальной школы.

Честно говоря, я не слишком люблю детей. Но если б пошла на работу, которая мне нравится, это помешало бы идее искупления. Я чувствовала, что надо пересилить себя и сделать все, что я смогу.

Прошло немногим больше двух лет, как я начала работать. Я всегда приходила в школу раньше всех, выслушивала все глупости, которые говорили дети, правильно реагировала на бессмысленные жалобы их родителей, ответственно относилась к ежедневной офисной работе, даже если та требовала внеурочного времени.

Я сыта всем этим по горло. Больше я вытерпеть не в состоянии, слезы наворачиваются мне на глаза. Я еле заставила себя не сбежать отсюда. У меня нет друзей, способных мне посочувствовать. Я разговаривала и переписывалась с некоторыми людьми из моей волейбольной команды в колледже, жаловалась им на свою работу. Но в ответ они только делились своими проблемами.

– Маки, это на тебя не похоже! Держись!

Что значит быть такой, как я? Непонятно. Единственными, кто знает меня по-настоящему, были три мои школьные подруги, вместе с которыми мы стали свидетелями убийства. Только они, и никто другой. Когда я поняла это, мне стало их очень не хватать.

У меня с ними больше не было никакой связи. Но моя младшая сестра училась в профессиональном училище недалеко от нашего города; она рассказывала мне, чем они занимаются.

Саэ вышла замуж и собиралась жить за границей, как я слышала. Ее муж, кажется, принадлежал к элите. Акико оставалась такой же скрытной, как и раньше, но сестра видела, как она приходила в магазин с сыном своего старшего брата, и ей показалось, что выглядит она неплохо. Юка вернулась домой и ждет ребенка.

Вот что я знала о них в начале прошлого месяца. Я вдруг почувствовала себя глупо оттого, что делаю что-то ради искупления вины. Похоже, остальные совсем забыли про убийство и обещание, которое они дали маме Эмили.

Если спокойно подумать о случившемся, то покажется маловероятным, что она действительно будет нам мстить, если мы не выполним обещания. Скорее всего, она говорила это, чтобы мы стали более решительными.

Я одна так серьезно ко всему отнеслась. Единственная, кто серьезно воспринял ее слова и работал ради искупления. Так мне, во всяком случае, показалось.

Я подумала, что глупо лезть из кожи вон, и дала себе послабление на работе. Когда кто-то из родителей не оплачивает школьные завтраки, мы обязаны пойти к ним домой, но я стала это игнорировать. Зарплату мне за это не платили. Если родители звонили утром и предупреждали, что оставляют ребенка дома, потому что он неважно себя чувствует, я не докапывалась до истинного положения вещей – правда заболел или нет? Просто отмечала, что такой-то отсутствует. Когда дети затевали драку и обзывали друг друга плохими словами, я просто ждала, чтобы они сами успокоились. Так я изменила свое отношение ко всему.

Жить стало гораздо легче. И даже дети, казалось, начали лучше ко мне относиться. Может быть, слишком строгое отношение к самой себе им тоже мешало – и вообще напрягало всех вокруг.

Примерно в то время одна из моих подруг – Саэ – появилась в теленовостях. Сообщали, что вскоре после замужества она убила своего мужа, который оказался каким-то сексуальным извращенцем. Вскоре я получила письмо от мамы Эмили, которое она отправила на адрес моих родителей. Она ничего не написала от себя, просто вложила копию письма, которое ей отправила Саэ.

Впервые я узнала, как Саэ чувствовала себя все эти пятнадцать лет. Мое безрассудное указание охранять тело Эмили заставило ее прожить эти годы в кошмарном страхе, который я даже не могла себе представить. Если б я только вернулась тогда к бассейну, не застав никого в учительской…

Саэ по-своему выполнила обещание искупить вину. Она так любила французских кукол… Из нас четырех она одна была сама как кукла, тихая, спокойная. Но оказалась значительно храбрее меня.

Даже спустя пятнадцать лет я по-прежнему самая большая трусиха.

И вот тот самый преступник ворвался на территорию нашей школы. Как я уже говорила, стоял солнечный летний день, все были у бассейна. Те, на которых прямо у меня на глазах должно было совершиться нападение, были учениками четвертых классов. Многое совпадало с тем, что случилось пятнадцать лет назад. Это заставило меня думать, что, возможно, мама Эмили все это спланировала, а сама издалека ждала развития событий.

Убежать означало, что я никогда не избавлюсь от того убийства, даже когда истечет срок давности. В этот раз я не сомневалась. Лучше пусть меня зарежут, решила я, чем жить всю жизнь трусом.

Когда эти мысли пришли мне в голову, я уже бежала к Сэкигути.

Теперь я понимаю, почему стала учительницей младших классов. К этому дню привели меня усиленные волейбольные тренировки. У меня был единственный шанс вернуть то, что я утратила. Вот о чем я думала, когда накинулась на Сэкигути.

Я не собиралась сбивать его с ног или убивать. Все, о чем я думала, было: «Я не могу допустить, чтобы детей убили. Я должна их защитить, чего бы мне это ни стоило. В этот раз я обязана сделать все, что нужно. Все».

Есть один момент в показаниях госпожи Окуи, который я хотела бы подкорректировать. Она сказала, что дети убежали в безопасное место, но когда мужчина пытался вылезти из бассейна, один ребенок все-таки находился рядом. Икэда, мальчик, которого ранили. И с ним находилась госпожа Окуи. Не думаю, что она была в состоянии защитить ребенка. Только один человек мог справиться с этим. Я.

Мне кажется, в итоге я поняла чувства господина Танабэ. Возможно, это правда, что именно по моей вине он выпил те таблетки снотворного.

Икэда кричал:

– Больно! Больно!

Полотенце, которым зажимали его рану, покраснело от крови. Неожиданно я подумала: может быть, Эмили, когда на нее напал тот человек, тоже кричала? С момента преступления я постоянно думала о собственной трусости, представляла страх, который испытали три остальные девочки, чтобы соотнести его с моим.

Но я никогда не думала об Эмили, о том, что она должна была пережить.

Она, вероятно, испытала самый жуткий кошмар. Наверное, звала много раз на помощь. Мы же не пошли проверить, как она там… Эмили, прости! Я впервые это подумала.

В тот момент я не могла допустить, чтобы какой-то взрослый извращенец нападал на бедных беззащитных детей. Наши жизни уже разрушил один идиот, и я не могла позволить этому случиться снова.

Мужчина тем временем уже стоял здоровой ногой на краю бассейна. Мысль о том, что на свете есть такой человек, так потрясла меня в тот момент, что я бросилась к нему.

Мокрое невыразительное лицо Сэкигути в ту минуту наложилось у меня в сознании на лицо того мужчины, пятнадцатилетней давности. Я изо всех сил пнула его – и в то мгновение поняла, что искупила свою вину. Я сделала то, то обещала.

На самом деле мне не нужно было так поступать для того, чтобы сдержать свое слово. Трус получает искупление тем, что сознаётся.

Как только я оттолкнула Сэкигути, лицо того человека четко появилось у меня перед глазами.

В течение последних нескольких лет мне казалось, что у убийцы Эмили было приятное простое лицо, карие глаза. Когда в полиции меня спрашивали, не напомнил ли он мне кого-нибудь из актеров, в голову мне никто не пришел. Теперь же я сразу представила нескольких. Тот, кто играл вторую роль в телевизионной драме по вечерам в четверг, или, не помню точно, Принц Какой-то, джазовый пианист, или актер театра кёгэн[5]… Все они молодые мужчины.

Как написала Саэ в своем письме, мужчина не был старым, не относился к тем, кого мы назвали бы «дядей». Если представить его лицо со скидкой на возраст пятнадцать лет, то больше всего похожим он кажется на Хироаки Нандзё, человека, который управляет бесплатной школой[6]. Того самого, которого показывали в новостях прошлым летом в связи с поджогом в той школе. Не поймите меня неправильно – я не говорю, что господин Нандзё убийца.

Есть и другой человек, на которого убийца похож еще больше. Но было бы неправильно называть вслух его имя, поскольку человека этого больше нет, поэтому я не буду этого делать.

Очень надеюсь, что все это сможет помочь найти убийцу.

Но правда ли вы этого хотите?

Я искренне вам сочувствую, вы потеряли свою дочь, единственного ребенка. Я знаю, что и пятнадцать лет назад, и сегодня больше всех молитесь о том, чтобы убийца вашей дочери был наконец пойман. Но не было ли ошибкой заставлять девочек, игравших с вашей дочкой, брать на себя то горе, которое вы испытали, потеряв ее? Сваливать на них собственное чувство тревоги и бессилия от того, что убийца по-прежнему гуляет на свободе?

Саэ и я все эти годы оставались в тисках убийства, но не из-за убийцы, а из-за вас, госпожа Асако! Разве я не права? Не поэтому ли вы приехали сюда так издалека, чтобы стать свидетельницей покаяния одной из девочек из далекого прошлого?

Есть еще двое. Я надеюсь, что превратно понятая идея искупления закончится с этим случаем. Ничего поделать с этим я не могу.

Я ничего не могу сделать – мне нравится звучание этих слов.

Вот и все, что я собиралась сказать. Поймите меня правильно, но я не буду отвечать ни на какие вопросы.

Медвежата

Я очень любила моего старшего брата.

Именно он научил меня делать сальто на перекладине, прыгать через веревочку и кататься на велосипеде. У меня не сразу все получалось, но брат не огорчался. Он всегда был терпеливым, тренировал меня до темноты, пока я правильно все не запоминала.

– Держись! Еще чуть-чуть! Я знаю. У тебя получится, Акико! – так он меня поддерживал.

Даже сейчас при виде заката у меня в ушах звенит его ободряющий голос. В тот день именно мой брат пришел забрать меня домой.

Тот день? Я имею в виду день, когда убили Эмили.

Вы же профессиональный психотерапевт, правильно? Вы сказали, что хотите всё услышать про убийство; о нем я и собираюсь рассказать. С чего начать? Остальные три девочки заслуживают гораздо больше доверия, чем я, они сообразительнее, и было бы намного проще, если б вы задали им вопросы о том времени, когда мы были вместе. Вы еще хотите услышать мою историю?..

Хорошо, я начну не с начала, а с того момента, как осталась одна с Эмили.

Все-таки странно, что сейчас, спустя столько времени, вы хотите об этом услышать… Ладно, поняла. Это связано с тем, что скоро истекает срок давности за это преступление.

В тот день с самого утра у меня было отличное настроение. Накануне на праздник Обон приехала моя тетя Йоко и привезла мне в подарок кофточку. Я ее надела, поэтому и была так счастлива.

Тетка работала в универмаге в одном из городов нашей префектуры и всегда привозила нам с братом в подарок одежду. До того дня обычно это были одинаковые спортивного вида рубашки или другие вещи, тоже больше подходящие для мальчиков. Но тут все получилось по-другому.

– Акико, ты уже в четвертом классе, – сказала мне тетя Йоко, – надо носить что-то более женственное.

Она привезла мне восхитительную розовую блузку с ленточками и оборками. Блузка была пушистая и с блестками – такая, как носили маленькие девочки из богатых семей.

– А мне можно такое носить? – спросила я, с трудом веря в свое счастье и, как зачарованная, прижимая обновку к груди. Родители и родственники, глядя на меня, смеялись.

– Ты уверена, что тебе стоит дарить это Акико? – спросил отец. Он мог говорить откровенно, поскольку это была его старшая сестра. Блузка стоила примерно в десять раз дороже всего, что у меня было.

– Выглядит симпатично! – заявил мой брат. Но даже тетя Йоко, купившая мне эту блузку, кривовато улыбалась, будто у нее возникли сомнения в правильности своего поступка.

Хотя тогда я выглядела более стройной, чем сейчас, все-таки и в начальной школе была ширококостной и крепкого телосложения. Я постоянно донашивала одежду брата, который был на два года меня старше. Некоторые мальчишки в классе смеялись надо мной, дразнили, говорили, что я девочка-мальчик, но я к этому привыкла. Так было всегда.

На самом деле могло бы быть и хуже – по крайней мере, они относились ко мне по-человечески. Но мои родители и родственники постоянно звали нас медвежатами. На День святого Валентина и на день рождения брат часто получал от девочек какие-нибудь мелочи, связанные с Винни-Пухом, – они утверждали, что он на него похож. Брат явно не был самым популярным учеником в классе, но девочки к нему относились хорошо, несмотря на его внешность.

Мальчикам проще. Даже если они и похожи на медведя, все равно пользуются успехом, если при этом занимаются спортом. Громоздкая фигура им, в отличие от девочек, не мешает.

– Если б ты родилась мальчиком! – часто мне говорила мама. Она не имела в виду, что у меня было бы больше друзей, или что-то типа этого. Просто жалела, что ей приходится тратить лишние деньги на спортивные костюмы и купальники для девочек, как это требовалось в школе.

Я вспоминаю, что в тот день я разговаривала с Эмили как раз об этом.

* * *

Я сходила со своими родственниками в местный храм, пообедала – и увидела, что компания ребят бездельничает на улице. Собралась обычная группа девочек, мои одноклассницы из Западного района – Саэ, Маки и Юка. Мы вместе крутились напротив небольшого табачного магазина, болтали, и в этот момент появилась Эмили – она спускалась с холма, на котором стоял ее дом. Эмили сказала, что заметила нас из окна. Дом ее находился в самой высокой точке города.

Маки предложила поиграть в волейбол на школьной площадке, поэтому Эмили пришлось вернуться домой за мячом, а я пошла с ней.

– Акико, может, сходишь вместе с Эмили? – сказала Маки. – Ты быстро бегаешь.

Это не значит, что я туда побежала. Собственно, эта тема возникла только потому, что Маки хотела, чтобы все было как она захочет. Я это знала и не хотела ее злить, чтобы не вызывать лишних проблем. Поскольку я зависела от нее, то беспрекословно ей подчинялась. Думаю, остальные девочки чувствовали себя так же.

Мы с Эмили пошли наверх по пологому склону к ее дому, возвышавшемуся, как замок. С тех пор как она в апреле попала в нашу школу, мы часто играли вместе, но я впервые осталась с ней наедине. Я не слишком разговорчива по натуре и не знала, о чем с ней можно побеседовать, поэтому мы шли молча.

– У тебя очень хорошенькая блузка, – вдруг сказала Эмилия. – Это же «Пинк Хаус», да? Мне нравится их одежда.

Она имела в виду мою новую блузку. Моя семья беспощадно высмеяла меня, когда я ее надела. Однако когда я пошла в ней в храм, удивительно, но она меня явно украсила. Отец дразнил меня:

– Акико, ты похожа на девочку!

А мама с удовольствием отметила:

– Те, кто работает в универмаге, и правда умеют выбирать вещи!

Поэтому настроение у меня было прекрасное.

– Эта блузка выходная; переоденься во что-нибудь другое, когда пойдешь играть, – сказала мама, когда мы вернулись из храма, но мне хотелось ее всем продемонстрировать, поэтому я осталась в ней.

Однако мои подружки не сказали о блузке ни слова. Брат часто объяснял мне, что существуют негласные правила местных жителей. Одно из них заключалось в том, что ты можешь завидовать тому, что реально для тебя получить. Но то, что недоступно, надо полностью игнорировать. Неосознанно девочки, видимо, и следовали этим правилам. А может быть, им было совсем неинтересно, во что я одета. Сама же я ничем не привлекала к блузке никакого внимания.

Но Эмили заметила мою обновку. Я подумала, что токийские дети совсем другие. Хотя она и похвалила мою блузочку, проблема заключалась в том, что я понятия не имела о фирме, которую она назвала, – «Пинк Хаус». Я чувствовала себя неловко, но мне было интересно, и я попросила Эмили рассказать мне о ней. Она сказала, что «Пинк Хаус» делает много одежды из мягких пушистых материалов, с оборками, бантиками, эмблемами, букетиками – что-то типа того, что носят героини аниме-сериала «Энн из Зеленых крыш» или фильма «Маленькие женщины».

– Это фирма, – объяснила она, – которая исполняет мечты девочек о красивых вещах.

Я представила магазин, полный такой одежды. Вот бы туда попасть! Как здорово было бы иметь сундук с одеждой «Пинк Хаус»! Я даже разволновалась, представив такое. На самом деле мне очень нравились девчачьи вещи, просто я никогда об этом не говорила. Я имею в виду – никто не ждет женственности от медведя.

Какое-то время у наших девочек пользовались популярностью французские куклы. Все мы делали зарисовки их нарядов. Золотая тиара с сердечками, платья из ткани как поле цветов, с отдельными розовыми и белыми розами, прозрачные туфельки…

– Надо же! – говорили с удивлением мои подружки. – Акико, ты, оказывается, тоже можешь придумывать красивые платья! – Что, если подумать, звучало довольно оскорбительно.

Это о том, насколько далека я была от всего, что можно назвать словом «хорошенькая». Такие вещи не для медведей. Поэтому я радовалась им втайне. Мне этого вполне хватало.

Конечно, похвала Эмили меня необычайно порадовала. Но она пошла еще дальше и сказала:

– Тебе везет, Акико, что такая одежда тебе идет. Мама говорит, что я выгляжу в ней ужасно, и никогда мне ее не покупает.

Не похоже было, что она издевается надо мной.

Хорошенькая одежда мне идет, а Эмили нет? Невероятно! Вещи свободного покроя выглядели на ней хорошо, но с ее тонкой фигурой и длинными ногами более лаконичные, классические смотрелись и правда лучше. В тот день на Эмили была черная обтягивающая футболка с розовым логотипом Барби и красная юбочка в складку; все это ей очень шло.

Тем не менее такая девочка, как Эмили, продолжала завидовать моей новой блузке. Сначала я обрадовалась, но потом почувствовала себя неудобно и стала глупо оправдываться:

– Моя тетя работает в универмаге и купила мне эту блузку со скидкой для сотрудников. Мама никогда не подарила бы мне такую дорогую вещь. Я всегда донашиваю все за моим братом. Я не жалуюсь, но она часто жалеет вслух, что я не мальчик…

– Моя говорит то же самое. Если б ты была мальчиком!

– Да ты что?! Шутишь! Никто не может сказать такое про тебя!

– Правда! Она много раз мне это говорила, и было видно, что расстраивается. Ненавижу, когда она так говорит!

Эмили сказала это с обидой, и я просто не могла ей поверить. Безусловно, из нее получился бы красивый мальчик, но девочкой она явно была очень хороша.

Конечно, мне было очень приятно, что Эмили говорят то же, что и мне, и она стала как-то ближе. Мне показалось, что я могла бы делиться с ней своим интересом к красивым вещам – и стать ее подругой…

Даже сейчас мне обидно, что этого не случилось.

Продолжая жаловаться на своих мам, мы добрались до ее дома. Вошли в подъезд мимо консьержа и на лифте поднялись на седьмой этаж. Ее квартира находилась в восточной части, в самом конце коридора.

– У нас квартира всего лишь с четырьмя комнатами и совмещенной с кухней гостиной, – сказала Эмили. – Вроде как небольшая.

Я не имела представления о том, что совмещенная гостиная означает огромное помещение, в котором расположены одновременно гостиная, столовая и кухня.

Эмили нажала на звонок, и вышла ее мама. Она была красавицей – тонкая, высокая, с прекрасными большими глазами, как у какой-нибудь актрисы. Я почувствовала, что неправильно называть ее матерью, таким образом как бы объединяя ее с моей – низенькой и коренастой. Я вошла внутрь, ощутив приятную прохладу кондиционера, и ждала, пока Эмили и ее мама принесут волейбольный мяч.

– Спасибо, что дружите с Эмили. Только, мне кажется, жарковато сейчас для волейбола… Играйте здесь, в помещении. У меня есть вкусные пирожные. Пригласите остальных девочек.

Хотя голос был у нее приятный и добрый, я внутренне сжалась и смогла выдавить в ответ только слабую улыбку. Мне кажется, я даже не могла дышать. В этом доме все было явно такое дорогое, что я боялась сделать лишнее движение, чтобы не испортить что-нибудь. Я чувствовала себя не в своей тарелке.

Стоя в дверях, я не могла расслабиться. На шкафчике для обуви стояла ваза, заставляющая вспоминать Версальский дворец, а рядом с входной дверью была большая белая керамическая подставка под зонтики, и ее орнамент напомнил мне храм Парфенон.

Эмили, однако, шла по коридору, подкидывая мяч.

– Обязательно приходи к шести! И осторожно с машинами, – напутствовала мама Эмили, поглаживая дочку по голове.

– Да-да, поняла, – в ответ улыбнулась она.

Я практически не могла вспомнить, когда кто-то из родителей гладил меня по голове, и невольно позавидовала тому, как любят Эмили.

Я и представить не могла, что Эмили с мамой виделись последний раз. И конечно же, мне и в голову не приходило, что всего через несколько часов я снова окажусь здесь, чувствуя себя как на иголках…

Вы просили рассказать о дне убийства. Кажется, я наговорила всего, не вспомнив нужного… Нет, я не уклоняюсь от темы. Просто, как только вспоминаю этот день, голова начинает раскалываться. Поэтому я всячески стараюсь избегать этой темы…

Можно я сразу расскажу, как мы нашли тело?

Хорошо, возможно, я сначала должна еще кое-что добавить. Думаю, мужчина не выбрал меня не потому, что я тяжелая, а потому, что такая, похожая на медведя.

Я думаю… ладно, перехожу к тому, как мы нашли Эмили.

Итак, Маки велела мне бежать к Эмили домой – конечно, не упустив возможность уточнить, что я быстро бегаю. Я честно побежала, причем изо всех сил. Мы вместе с Юкой добежали до задних ворот школы, и наши пути разошлись.

Господи! Это ужасно, ужасно…

Я все время думала о случившемся, но мне не было очень страшно. Думаю, тогда я не осознала масштаб происшедшего. Если б я тогда получше обо всем подумала, я сообразила бы, как правильно сообщить матери Эмили о том, что случилось с ее дочерью. Может быть, сперва я зашла бы домой и отправилась туда вместе с мамой. Взрослые помогли бы мне, объяснили, что не надо сразу говорить слово «умерла».

Но я просто бежала – быстро, как могла.

Я настолько сосредоточилась на этом, что даже не заметила своего брата, пробегая мимо табачного магазина. В доме Эмили я со свистом проскочила мимо того же самого консьержа и прыгнула в лифт. Подбежала к их квартире и стала давить изо всех сил кнопку домофона.

– Что такое? Ты не умеешь себя вести. – С этими словами мать Эмили открыла дверь, потом посмотрела на меня и удивленно произнесла: – Акико?

Я же стояла, еле дыша. На какую-то долю секунды в голове проскочила мысль – на ней очень хорошенький кухонный фартук, – но я тут же заставила себя вернуться в реальность и громко завопила:

– Эмили умерла! Эмили умерла! Эмили умерла!

Разве это не самый ужасный способ сообщить о несчастье? Сперва мама Эмили решила, что это какая-то шутка. Глядя на меня, она слегка вздохнула и, положив руки на бедра, сказала в открытую дверь:

– Эмили, я знаю, что ты там прячешься, кончай дурачиться и выходи! Если только не хочешь остаться без ужина.

Но Эмили не собиралась выходить.

– Эмили!

Снова ее мать позвала ее, но дом был пуст – большинство жильцов уехали на Обон. Не раздалось ни звука.

Мама Эмили несколько секунд – а может, меньше, не знаю – смотрела на меня, не выражая никаких эмоций, а потом спросила охрипшим голосом:

– Где Эмили?

– В школьном бассейне. – Мой голос тоже охрип.

– Почему Эмили?

Меня оглушил ее крик, когда она двумя руками оттолкнула меня в сторону и выбежала из квартиры. Я больно ударилась лицом о стену и упала, почувствовав резкую боль во лбу. В прихожей упал и разбился «Парфенон».

Возможно, из-за того, что я ударилась лицом, у меня пошла кровь из носа… Я была уверена, что у меня треснул череп, поэтому и началось кровотечение. Кровь стекала по подбородку, по шее, причем довольно сильно. Я могу умереть – помогите!.. В этот момент я опустила голову и увидела, что моя новая блузка вся стала темно-красная. Нееееееет! Я почувствовала, что проваливаюсь в глубокую темную дыру. А потом…

– Акико! – громко прокричал кто-то. Меня спас от падения навеки в эту дыру мой брат.

– Кодзи! Кодзи!

Я в слезах крепко обняла его.

Брат шел домой от своего друга в шесть часов, когда уже прозвучали «Зеленые рукава» и мне давно пора было уже находиться дома. Ждали в гости нашего старшего двоюродного брата. И вдруг он увидел, как я на бешеной скорости пронеслась в противоположную от дома сторону. Кодзи отправился за мной, чтобы привести меня обратно. Навстречу ему попалась мать Эмили, которая выскочила из подъезда, растрепанная. Подумав, что наверняка что-то случилось, он поднялся сюда проверить…

Брат взял у консьержа мокрое полотенце и бумажные салфетки – и вытер кровь.

– Я умру? – мрачно спросила я, но Кодзи только улыбнулся.

– Никто не умирает от того, что из носа идет кровь, – сказал он.

– Но у меня очень болит голова.

– Да, ты немного поранила лоб, но крови немного, так что всё в порядке.

В конце концов я смогла встать. Увидев разбитый «Парфенон», Кодзи спросил:

– Что случилось?

– Эмили умерла в бассейне, – ответила я.

Он, конечно, испытал шок, но сказал:

– Пошли домой, – и нежно взял меня за руку.

Когда мы спускались по склону, я обратила внимание на то, что небо стало багрового цвета.

* * *

Мой порез? Видите, и шрама не осталось. Брат протер мою ранку антисептиком и заклеил пластырем, вот и всё.

Мы вошли в дом, мама увидела меня всю в крови и закричала в ужасе, но, когда я рассказала ей все, что случилось, она заявила:

– Я иду в школу, – и убежала, оставив меня дома. Мама сразу впадает в панику. Об этом я узнала позднее. А тогда, хотя я стояла перед ней, она была уверена, что это меня убили в бассейне.

Несмотря на боль, порез мой оказался неглубоким, кровь остановилась, и я не пошла к врачу.

Однако с тех пор, когда идет дождь, или очень влажно, или я просто вспоминаю это убийство, лоб начинает ныть и постепенно охватывается сильной головной болью. Сегодня дождливо; кроме того, я очень долго уже говорю об убийстве – и чувствую, что скоро голова начнет раскалываться. Она уже немного болит.

Хватит говорить про убийство? Что? Лицо убийцы? Можно я ничего не буду об этом говорить?

Мы все четверо сказали, что не помним его лица.

На самом деле не только его лицо, но и все мои воспоминания размыты. Когда я пытаюсь восстановить любые важные детали убийства, я уже говорила, что у меня страшно болит голова. Боль невыносимая. Один раз я попыталась, сжав зубы, вспомнить все, но как только в памяти возник нечеткий образ мужчины, появилась такая сильная боль, что я поняла: могу сойти с ума, если не остановлюсь. Поэтому я так больше не делаю.

Вы считаете, что я должна была сказать об этом в полиции, когда меня там допрашивали?.. Если б тогда сказала, что у меня болит голова, полицейские, да и все остальные, могли бы узнать, что мать Эмили толкнула меня, поскольку на лбу у меня все еще была повязка, и я решила этого не говорить.

Полиция допрашивала меня несколько раз. Каждый раз задавали одни и те же вопросы. Сначала я говорила примерно то же самое, что и другие девочки, а потом мне стало казаться, что их воспоминания – это мои собственные. Маки иногда использовала английские слова, путая зеленый и серый, поэтому я уже не могла с уверенностью сказать, какого цвета была рабочая одежда того мужчины. Не думаю, что кто-то понимал, что произошло между мной и мамой Эмили.

Я не вдавалась в детали по поводу происшедшего у нее дома после убийства, а полицейские не очень этим интересовались. Я даже брату не рассказала, как меня оттолкнула мать Эмили. Люди могли бы тогда осудить ее за такое поведение, а это было бы жестоко. Любой впал бы в панику, услышав, что его ребенок погиб. Я сама была виновата. Не надо было стоять там, в дверях, загораживая проход. Поэтому, когда мне задали вопрос о том, что у меня со лбом, я ответила, что торопилась и упала. Никто в этом не усомнился, поскольку все произошло сразу после того, как нашли тело.

Вы не думаете, что гораздо большей потерей, чем ранка у меня на лбу, был разбитый «Парфенон»? Знаете, я раньше не думала об этом, но, возможно, жжение, которое я иногда чувствую, объясняется его осколком, застрявшим у меня во лбу… Похоже, что это так. Хотя вытаскивать его уже поздно. Тем не менее, если б я тогда знала, что кусочек фарфора остался в моем лбу, наверное, все равно не пошла бы к врачу. Ведь медведи не ходят по врачам, правда? Есть, конечно, ветеринарные клиники, но медведь же сам туда не пойдет?

Медведь знает, как ему полагается жить. А я не знала.

Надо осознавать свое место в жизни.

Я помню, как мой дед это постоянно говорил.

Нельзя думать, что все равны. При рождении все получают разное. Бедные не должны вести себя как богатые. Глупцу не положено быть ученым. Бедному надо быть бережливым и в этом находить радость, а тупому следует максимально использовать свои способности. Если ты выйдешь за пределы своего положения в жизни, станешь несчастным. Бог наблюдает за всеми очень внимательно и наказывает, если ты зарываешься.

Обычно этим заканчивалась речь деда. Но однажды, когда я училась в третьем классе, он добавил:

– Поэтому, Акико, ты не должна переживать из-за своей простецкой внешности.

Представляете? Откуда дед все это взял? Может быть, он хотел меня утешить, но не кажется вам, что такие слова имели противоположный эффект? Да, я была крупная и крепкая, это правда, но мне никогда не казалось, что у меня такое уж плохое лицо. Я не преуспевала в школе, но была очень спортивная. Остальные дети не слишком от меня отличались, поэтому я никогда не считала, что жизнь ко мне несправедлива. Когда дед в очередной раз начинал все это говорить, я просто думала – опять он за свое – и не обращала на него внимания.

Только после того как в городе появилась Эмили, я стала понимать, что он имел в виду. Она была красивая, тоненькая, умная, спортивная, сообразительная и богатая. Если б я стала себя с ней сравнивать, то почувствовала бы себя несчастной, – но, представив, что при рождении мы получили разное, совершенно не переживала. У нее была своя жизнь, у меня – своя. Не знаю, что думали другие, но мне она сразу понравилась тем, что была совсем из другого мира.

Однако в тот день я думала иначе. На мне была хорошенькая дизайнерская блузка, Эмили даже завидовала мне, и я радовалась тому, что мои родители никогда не говорили мне то, что сказали Эмили ее родители. Мне хотелось еще больше с ней дружить.

Я попыталась изменить свое место в жизни – и тут же на меня обрушилось наказание.

Моя блузка «Пинк Хаус» – лишнее тому доказательство. Мы отдали ее в химчистку, но бурые пятна крови остались, и я не смогла больше никогда надеть ее. «Какая-нибудь хорошенькая девочка могла бы носить тебя и ухаживать за тобой, – говорила я блузке, – но из-за того, что ты попала к медведю, который не знает своего места в жизни, ты прожила только один день, и вечные пятна уничтожили тебя. Прости меня!» Я прижимала ее к себе, плача, и снова и снова просила прощения. Прости меня…прости меня…

«И, Эмили, – прости меня. Пожалуйста. Прости меня, – говорила я. – Из-за того, что такой медведь, как я, который должен был знать свое место, захотел дружить с такой девочкой, как ты, тебя и убили».

* * *

Моя жизнь после убийства? Только попытайся получить больше, чем тебе положено, и ты станешь несчастной. Эмили убили из-за меня, поэтому как я могла жить по-прежнему, как раньше, до убийства? Ходить в школу, играть с подругами, есть сладкое, смеяться? Мне казалось, что все это для меня под запретом.

Общаться с людьми – значит доставлять им неприятности. Даже если я не поддерживала отношения с кем-то, мне казалось, что одно мое присутствие рядом с ним может принести ему несчастье.

Я боялась, что в школе могу случайно столкнуться с кем-то, поранить, сбить с ног, поэтому я лишь выходила из класса в туалет, а так оставалась прикованной к своему месту.

Вскоре я стала чувствовать по утрам вялость или расстройство желудка – и начала пропускать занятия.

Родители и учителя не особенно переживали из-за моих прогулов, считая это нормальным после всего пережитого. Но когда я перешла в пятый класс, они решили, что надо положить этому конец. Даже если в вашем городе произошло убийство, через полгода люди, не имевшие к нему прямого отношения, считают его далеким прошлым.

Меня тогда поддержал мой старший брат Кодзи.

– Акико, – сказал он мне, – ты, может быть, боишься ходить одна, но я тебя всегда готов защитить, не унывай!

Кодзи начал по утрам провожать меня в школу, перед тем как идти в свою, хотя ему было не по пути. Он сказал, что мы должны в случае чего уметь отразить нападение преступника, поэтому соорудил в сарае из старых сельскохозяйственных инструментов штанги, и мы стали вместе тренироваться.

Хотя меня мучило чувство вины при походе в школу, тренировки мне нравились. Медведь же должен быть сильным, и я старалась изо всех сил. Думая, что когда-нибудь я смогу отомстить за Эмили.

Время шло, родители Эмили собирались вернуться в Токио, и нас четверых пригласили к ним домой снова поговорить о дне убийства.

Прихожая выглядела так же, не хватало только «Парфенона». Как только я туда зашла, лоб стало сильно жечь. Но разговор в основном поддерживала Маки, поэтому мне удалось справиться с ситуацией.

Однако мать Эмили сказала следующее:

– Я прощу вас только в том случае, если вы найдете убийцу до того, как истечет срок давности за преступление. Если не сможете этого сделать, вам придется искупить свою вину так, чтобы я приняла это искупление. Если вы не сделаете ни того, ни другого, то говорю вам прямо – я сумею отомстить каждой из вас!

Эмили умерла из-за меня, мне было жаль остальных подруг, я с самого начала знала, что мать Эмили обвиняет меня, поэтому слова о мести не сильно меня напугали. Удивило другое – почему до этого момента она молчала? Про себя я решила, что убийцу найти будет сложно, поскольку я практически ничего уже не помнила, – поэтому надо придумать, как искупить вину.

Искупление? Никогда не пытайся делать то, что тебе не положено. Эта мысль постоянно крутилась у меня в голове после убийства. В тот день я снова поклялась себе не нарушать это правило.

В итоге я не пошла в старшую школу. Мои родители очень хотели, чтобы я ее окончила, но я не была уверена, что смогу выдержать еще три года школы.

Брат уговорил родителей оставить меня в покое.

– Старшая школа – необязательное образование, – говорил он. – Если она не хочет выходить из дома, но хочет учиться, то может получить аттестат заочно, а потом поступить в колледж. Я вас порадую, сумею всего добиться – только оставьте Акико в покое.

Так он им сказал. И сдержал слово. Закончил университет в городе неподалеку, сдал экзамен на государственную службу и получил работу в местной мэрии, где работал в отделе социального обеспечения и пользовался всеобщим уважением. Люди видели, какой он чудесный преданный сын, и родители им гордились…

Кодзи всегда нравилось помогать людям. Именно поэтому он женился на женщине с неоднозначным прошлым.

Не дай себя обмануть подозрительному мужчине, от которого залетишь и в слезах вернешься домой.

Примерно так напутствуют родители своих дочерей, которые отправляются в большой город учиться или работать. Харука, жена брата, – яркий пример всех ужасных вещей, которые могут случиться с молодой одинокой женщиной в городе.

Она получила работу в издательской компании в Токио, но крошечной зарплаты ей едва хватало, и Харука начала подрабатывать в баре, чтобы иметь немного свободных денег. Там она познакомилась с каким-то низкопробным якудзой, забеременела от него, но он на ней не женился. Из компании Харука ушла, родила ребенка и каким-то образом тянула его, работая в разных барах. Якудза тем временем нашел себе другую и исчез. Что еще хуже, он влез в большие долги, взяв кредит в какой-то сомнительной компании, и коллекторы угрожали ей, что, если Харука не заплатит к концу месяца, они закатают ее в бетон и скинут в Токийский залив. Она еле убежала от них и вернулась в родной город.

Не знаю, насколько достоверна эта история, но через месяц после возвращения Харуки весь город смаковал подробности случившегося. Даже я, практически не выходя из дома, слышала о том, что произошло.

Я сидела с мамой и соседкой, которая к нам зашла, и слушала эту историю. Соседка рассказывала все слухи таким тоном, будто ей точно известны детали, при этом уверяла, что не в силах в это поверить. Мне тоже были сомнительны эти рассказы.

Семья Харуки и правда продала часть земли; не знаю, связано ли это с уплатой долга по кредиту. И у нее действительно был ребенок.

То, чему я верила с трудом, был вопрос имиджа – кажется, так это называется? Харука могла бы служить примером неправильного поведения, а в городе вся история превратилась в героическую сагу. Не знакомые ей люди хотели взглянуть на нее, чтобы понять, что втянуло ее в такую переделку. Харука же была скромная, тихая и не очень красивая.

Они с Кодзи учились когда-то в одном классе; дома наши стояли недалеко друг от друга, я знаю ее с детства. Я долго не встречалась с ней, пока она не вернулась из Токио, и ожидала, что жизнь в большом городе могла превратить ее в утонченную женщину. Однако после того, как я три месяца выслушивала о ней всякие сплетни, брат привел ее к нам в дом, и я обнаружила, что она мало изменилась за это время, просто повзрослела.

Это произошло в прошлом году, четырнадцатого августа, во время праздника Обон.

Десять лет назад один за другим умерли мои бабушка и дедушка, поэтому родственники больше не собирались у нас дома. Но в тот раз мой старший двоюродный брат Сэйдзи – сын тети Йоко – вернулся в Японию после пяти лет работы за границей и должен был приехать с женой к нам погостить. Конечно, мы с мамой приготовили много всякого угощения – и скияки[7], и суси – и вместе с отцом ждали их приезда. Брата с утра не было дома, он позвонил и сказал, что, поскольку в гостях будет Сэйдзи, ему хотелось бы воспользоваться случаем и познакомить всех со своей девушкой.

Для меня его девушка была новостью. Для мамы – тоже. Она стала волноваться, не надо ли ей переодеться или сходить за тортом. Но когда появился Сэйдзи с женой, она полностью занялась ими.

Мои родители были единственными родственниками, присутствовавшими на свадьбе Сэйдзи в Токио восемь лет назад. Думаю, тогда и я в первый раз увидела его жену Мисато.

– Я так рада, что вы приедете к нам, хотя, к сожалению, дедушки и бабушки больше нет, – сказала им мама.

– Конечно, мы хотели бы сходить на их могилы, но и сам по себе город вызывает столько воспоминаний у нас обоих… – извиняющимся тоном ответил Сэйдзи. – Конечно, так говорить неправильно, поэтому раньше я молчал, но, если б не тот случай, мы могли бы никогда не встретиться… Поэтому оба надеемся как-нибудь приехать к вам.

Говоря случай, он имел в виду убийство Эмили.

Когда Сэйдзи учился в Токио в колледже и был членом теннисного клуба, он положил глаз на Мисато, которая ходила в тот же клуб и училась на первом курсе в женском колледже. Многие хотели завоевать ее расположение, а ему сложно было отделаться от роли старшекурсника. Но однажды, когда они всей компанией из теннисного клуба пошли куда-то посидеть и разговаривали о своих планах поехать на Обон в родной город, Сэйдзи похвастался:

– В моем городе нет ничего примечательного, но там самый чистый воздух во всей Японии.

На что Мисато неожиданно отреагировала:

– Я бы хотела туда как-нибудь съездить.

Она и ее родители были из Токио, и ей очень нравилась идея поехать куда-нибудь за город. Сэйдзи, успевший к этому моменту немного выпить, храбро спросил:

– Хочешь, поедем вместе? – На что Мисато улыбнулась и кивнула.

Как и все в нашей семье, Сэйдзи человек серьезный и любит заботиться об окружающих. У него тогда появился шанс провести ночь с девушкой, которая ему нравилась, но он решил, что после семейного ужина она просто переночует у нас дома и потом уедет в Токио. Сэйдзи лег в спальне брата, а Мисато – в моей комнате. Даже я, при всей моей неискушенности в вопросах любви, удивилась, что он не воспользовался случаем побыть с любимой девушкой.

Они приехали на железнодорожную станцию около шести вечера и вскоре пришли к нам. Бросили чемоданы, немного отдохнули, потом мама сказала:

– Ну, все собрались, несу скияки. – Но, не обнаружив собственных детей, возмутилась: – Куда подевались дети?

В этот момент меня за руку привел домой брат. Я не заметила, что там были Сэйдзи и Мисато.

Мама впала сразу в панику и выбежала на улицу. Там выли полицейские сирены, и один из моих дядей сказал, что пойдет взглянуть из любопытства, что там происходит. К этому моменту уже волновался весь Западный район.

Естественно, развлекать гостей было некогда, и Мисато сказала, чтобы мы не обращали на нее внимания. Тетя Йоко забронировала им номер в рёкане[8] в ближайшем городе, и Сэйдзи с Мисато туда уехали. Городок тот тоже ничего из себя не представлял, там только были горячие источники, но на Обон приехало много людей, и это был единственный свободный номер.

На Мисато, конечно, произвела впечатление новость о том, что только что произошло преступление в маленьком провинциальном городке, куда она впервые попала. Но Сэйдзи сказал ей:

– Не переживай, я сумею тебя защитить.

Это ее успокоило и послужило началом их отношений. Думаю, что, если б убийства и не случилось, они все равно были бы вместе. Разве вы поедете на праздники в захолустье, какой бы чистый воздух там ни был, да еще отправитесь в дом родителей человека, который вам не нравится? Но я согласна, что преступление подогрело их чувства к друг другу…

Перемотаем все на четырнадцать лет вперед. Не знаю почему, но детей у Сэйдзи и Мисато не было. Со дня свадьбы прошло восемь лет, и я не без зависти видела, что отношения у них как у новобрачных.

Пока я наблюдала за ними, мама сказала бодрым голосом:

– Кодзи обещал сегодня привести свою девушку.

Кодзи был источником ее радости и гордости, она с волнением предвкушала встречу с его избранницей. Возможно, посмотрев на Сэйдзи и Мисато, мама думала, как ей хочется увидеть Кодзи также в счастливом браке.

Сэйдзи и Мисато только успели сказать, что им интересно, кого он выбрал, и что они тоже очень ждут этого знакомства, как появился сам Кодзи. С Харукой и Вакабой. Вакаба – дочка Харуки, тогда она была во втором классе.

Мама вежливо с ними поздоровалась и пригласила в комнату. Потом увела меня на кухню и спросила:

– Это… это ведь она? Правильно? – Имея в виду, что женщина, которую он привел в дом, чтобы представить нам, была не кто иная, как Харука, о которой сплетничали все в окру́ге. Я и сама была изрядно удивлена, но, увидев, как мама в панике бегает взад-вперед по кухне, немного успокоилась.

– Да, это она, все правильно. Но они бывшие одноклассники; может быть, за этим ничего не стоит… Не привлекай к ним всеобщее внимание, это невежливо.

Я заставила маму вернуться к гостям с бутылкой сока и большим количеством пива, она еле все унесла.

Мне показалось, что отец пьет немного больше пива, чем обычно, но это могло объясняться присутствием Сэйдзи и его жены. Ужин прошел гладко. Харука скромно сидела рядом с Кодзи – ее почти не было видно за его широкой спиной, – практически не ела, но была очень внимательна, подливала остальным пиво, подавала суси, забирала грязные тарелки.

Если б все то же самое делала я, то выглядела бы неуклюжей, и кто-нибудь уже обязательно успел бы попросить меня не «помогать», но у Харуки все получалось очень естественно и незаметно. На ней наверняка было ее лучшее платье, очень дешевое, такое, как продавалось в ближайшем супермаркете в соседнем городке. И если уж зашла речь об одежде, мой обычный наряд состоял из коричневого тренировочного костюма.

Казалось, что Харука всю жизнь прожила здесь, а слухи, которые ходили о ней, – полная чушь.

Мама сперва держалась мрачно, молча подала скияки. Но когда Вакаба сказала ей с милой улыбкой «спасибо» за то, что та подала ей уже разбитое специально для нее сырое яйцо[9], мама заставила себя тоже улыбнуться и проследила, чтобы у девочки на тарелке было достаточно мяса. Отец, отметив это, как бы невзначай сказал:

– Знаете, а я могу разбить яйцо одной рукой, – и показал как.

Когда же он увидел, как это порадовало Вакабу, велел мне сбегать в минимаркет и купить для нее мороженое.

Это был наш единственный минимаркет во всем городе, его построили три года назад рядом с начальной школой. Сэйдзи вспомнил, что у него закончились сигареты, и вышел вместе со мной.

– Кодзи собирается жениться на этой женщине? – спросил он меня по дороге.

– Да я толком не знаю…

– Лучше бы не надо. Она вроде и ничего, но не стоит.

Мне показалось странным, что Сэйдзи, который ничего не знает о прошлом Харуки, так уверенно выражает свое мнение. Если б я только в тот день с ней познакомилась, мне она показалась бы подходящей парой.

– Почему? – спросила я Сэйдзи, но он в этот момент воскликнул:

– Вот это да! Парковка в три раза больше самого магазина!

«И что? – подумала я. Непонятно. – Сэйдзи вырос в большом городе, и есть куча вещей, которые мне совершенно непонятны…»

Мы уже заходили в минимаркет. Видя толпы людей внутри, Сэйдзи сказал:

– Это, вероятно, самое популярное место в городе. – Голос у него был удивленный. Он купил мороженое, кое-какие закуски, которые хорошо идут с выпивкой, сигареты и что-то вроде еженедельного журнала, из тех, что читают офисные работники. И мы пошли обратно.

Больше он ни слова не сказал о Кодзи. О чем мы говорили на обратном пути? Сэйдзи шел молча, курил, а потом вдруг спросил меня об убийстве. Ничего особенного, наверное, потому что я не помню, чтобы у меня заболел лоб…

– Акико, тот убийца был тем же извращенцем, который украл во время праздника кукол? Так?

Я просто ответила:

– Да, правильно.

В нашем доме не было никогда французских кукол. У нас стоял деревянный резной медведь, сувенир с Хоккайдо. Поэтому до того, как Сэйдзи заговорил об этом, весь эпизод с куклами вообще выпал у меня из памяти.

Ужин завершился в более приятной атмосфере, чем я предполагала, так что, подумала я, Кодзи неправильно оценил обстановку. На следующее утро после завтрака, когда Сэйдзи и его жена вместе с нами пили кофе и обсуждали поездку на горячие источники в соседний город, Кодзи неожиданно выпалил:

– Мама, папа, мы с Харукой собираемся пожениться.

Он не спрашивал разрешения – просто сообщал о своем намерении.

– Не будь дураком! – закричала мама. Она вскочила, потом резко села, явно паникуя.

– Как ты можешь жениться на такой, как она, – продолжала вопить мама, – когда есть столько женщин вокруг, которые гораздо лучше? У Ямагата дочка, которая работает в лаборатории «Адачи маньюфэкчуринг», она училась с тобой в колледже. А девочка из семьи Кавано, она ходила в музыкальную школу и преподает теперь там?.. Обе будут счастливы стать твоей женой, почему же ты хочешь жениться на такой женщине?!

Тут необходима небольшая корректировка – не девушки хотели выйти за Кодзи, а их родители желали их за него выдать. Соседка, которая сплетничала про Харуку, приходила до этого к нам домой с разговорами о невесте для Кодзи, но он сказал ей: «Я не собираюсь жениться до тридцати лет».

– Ты единственный, на кого мы рассчитываем оставить всё после нашей смерти! Не поддавайся увлечению! – закричал и отец.

Мне неприятно было слышать, что, будь я другой, он не возражал бы против этой женитьбы, и, кроме того, мне было неловко перед братом. Кодзи всегда обо мне заботился, а теперь из-за меня он не мог жениться на той, которую любил… Прошлое Харуки меня тоже беспокоило, но я решила, что настал час отплатить брату за его добро.

– Я не думаю, что Харука такая уж плохая, – сказала я. – И я позабочусь о вас, мама и папа, когда вы состаритесь…

– Не смеши нас. Не такой затворнице, как ты, говорить об этом. Я от тебя ничего не жду. Только не доставляй проблем остальным, вот и всё, достаточно. Не влезай.

Это мамины слова. Она была права, просто никто до этого не говорил мне все так откровенно. Я так переволновалась из-за присутствия в доме гостей, которые крайне редко у нас бывали, что забыла свой статус неуклюжего медведя.

– Сэйдзи, скажи ему что-нибудь, – обратилась к нему мама. – И, Мисато, тебе разве не кажется, что в этой женщине что-то не так? – И она стала пересказывать им все слухи о Харуке, которые о ней ходили.

Она не должна была говорить все это в присутствии Кодзи, думала я. Но, к моему удивлению, тот ничего не отрицал. Когда же Сэйдзи спросил его: «Это правда, Кодзи?» – мой брат молча кивнул, а потом сказал:

– Мне жалко Харуку. Обе девушки – Ямагата или Кавано – могут быть счастливы с кем угодно. Но единственный человек во всем мире, способный сделать счастливой Харуку, – это я. Если вы против нашего брака, я заберу Харуку и Вакабу, и мы уедем из города.

Он говорил тихо, но уверенно. Брат встретился с Харукой взрослым, когда уже был сотрудником мэрии. Она пришла подать заявление о помощи для матерей-одиночек, а Кодзи как раз работал в этот день. Как я догадываюсь, он постарался сделать для нее все возможное, потому что всегда был готов помочь людям. Наверное, дал ей много советов – и как сотрудник отдела защиты населения, и как бывший одноклассник. В итоге он захотел по-мужски ее опекать.

Отец молча сидел за столом, мать только громко вздыхала. Сэйдзи и Мисато не проронили ни слова, просто смотрели на Кодзи. А я думала: «Со свадьбой Кодзи и Харуки решено». Затем почувствовала тяжелую руку на голове.

– Спасибо, Акико, что поддержала меня, – произнес Кодзи, поглаживая меня по волосам.

У меня потекли слезы, и я не могла их остановить. Возможно, я заплакала первый раз после убийства.

* * *

В следующем месяце, в начале сентября, Кодзи официально зарегистрировал свой брак с Харукой. Церемония прошла в буддистском храме поблизости, присутствовали только родственники. Все это было больше похоже на поминальную службу, но Кодзи и Харука выглядели очень счастливыми. Сперва жители нашего города задавались вопросом, почему он женился на такой женщине, но родители Харуки были весьма порядочные, честные люди, а сама Харука – тихая, сдержанная и вежливая, и постепенно все стали желать им добра. Репутация Кодзи в городе даже улучшилась: на него смотрели как на человека с сильным характером.

Кодзи и Харука пока что снимали часть двухэтажного дома в десяти минутах ходьбы от нас, надеясь когда-нибудь построить большой дом, чтобы объединить в нем два поколения. Невысокое здание снаружи выглядело шикарно, почти как жилой корпус «Адачи маньюфэкчуринг».

Как только Харука официально стала членом семьи, родители сразу резко поменяли к ней отношение. Возможно, они радовались тому, что их скучный дом украсила хорошенькая маленькая девочка, и использовали любой предлог – например, могли сказать, что у них есть свежие яблоки или виноград, – чтобы пригласить Вакабу в гости, сводить ее в минимаркет и там купить ей какие-нибудь любимые сладости или напитки.

Вакаба очень привязалась ко мне. Как-то раз она пришла к нам в подавленном настроении, а когда я спросила, в чем дело, сказала:

– Я не умею прыгать через веревочку.

Прыгать через веревочку – сейчас это сразу вызывает много воспоминаний…

– Хочешь, потренируемся у нас в саду? – спросила я и принесла розовые прыгалки. Их купили для нее же, но не отрегулировали размер, они были слишком длинными. Однако, поскольку она выразила желание поучиться, я решила ей показать, как это делается, пока их не укоротили.

Прыжки толчком двумя ногами, прыжки толчком одной ногой, двойные прыжки… Я не брала в руки скакалку, наверное, лет десять, и сперва у меня не очень хорошо получалось, но уже через пять минут я вспомнила все навыки. Я задыхалась? Нет! Я же по-прежнему полдня тренировалась с тяжестями. Какая-то скакалка не могла меня утомить.

– Акико, ты классная! – радостно закричала Вакаба. Думаю, ее забавляло, что при такой громоздкой фигуре я могла легко прыгать.

После этого она ежедневно после школы приходила ко мне тренироваться. Я купила себе в минимаркете подходящую по росту скакалку, и мы прыгали вместе.

– Давай, еще немного! Вакаба, ты можешь, я знаю! – кричала я ей.

Вакаба тренировалась до темноты. Потом мама всегда приглашала ее с нами поужинать – при этом специально готовила то, что может порадовать ребенка, – но Вакаба никогда с нами не ела.

– Ура! – восклицала она. – Я могу поесть вместе с вами?

Однако перед ужином всегда приходила Харука и уводила ее домой.

Мама приглашала и Харуку поесть с нами, но та всегда отказывалась. И хотя мама заранее знала весь сценарий, она все равно готовила любимую детскую еду типа гамбургеров или жареных креветок. Наблюдая, как мы с отцом тоскливо поедаем все это, она никогда не жаловалась вслух. Думаю, это объяснялось тем, как искусно Харука каждый раз отвергала приглашения. «Хочу дождаться Кодзи дома, – говорила она, – и пообедать семьей, потому что Вакаба так любит папочку…»

После упоминания имени сына мама уже ничего не могла возразить. Иногда Харука приглашала родителей и меня поужинать с ними. Как я уже говорила, жили они рядом с нами, но я восхищалась тем, что невестка приглашает родителей мужа в дом без особого повода вроде дня рождения.

За ужином брат выпивал немного пива и рассказывал о чем-то типа поездки с Вакабой от школы на рисовые поля, чтобы помочь убрать урожай. Он казался по-настоящему счастливым, но меня беспокоила одна вещь. Харука готовила только то, чем обычно кормят детей. Дома мы в основном ели японскую еду. И не потому, что с нами долго жили бабушка и дедушка. Просто все мы, включая Кодзи, любили простую японскую кухню.

Мне казалось, что Харука должна готовить хотя бы одно блюдо, которое любит Кодзи, но все подчинялось вкусам Вакабы. Может быть, оттого что она видела, как мама каждый вечер готовит что-то детское, Харука ошибочно решила, что у нас в семье любят такую еду? Вот какая мысль пришла мне в голову.

– Поживи у нас в выходные, Вакаба, – звала ее мама. – Пусть мама с папой побудут одни хоть иногда. Они же еще молодожены, в конце концов. А ты ведь хочешь как-нибудь получить братика или сестричку, правда?

Мама не возражала против меню Харуки и с удовольствием ела жареные кусочки курицы со вкусом карри. Она любила Вакабу и, я уверена, хотела иметь собственных внуков как можно скорее.

– Не говори так при ребенке, – одергивал ее брат, хотя не очень огорчался от ее речей.

Однажды, зайдя к нам в гости, он нашел свою детскую бейсбольную перчатку и сказал, как хочется ему иметь сына. Однако…

– Не знаю, как это может получиться. Вакаба крутится всю ночь.

Харука при этом выглядела искренне озабоченной.

Атмосфера казалась дружеской и теплой, но в итоге Вакаба ни разу ночевать к нам не пришла. Однако даже после того, как она поступила в третий класс и стала здорово прыгать через веревочку, по-прежнему заходила к нам. Мы с ней отрабатывали сальто на перекладине. Дома у нас этого снаряда не было, и мы ходили тренироваться в ближайший парк. Сальто? Конечно, я могу его сделать. Могу сделать много раз подряд, правильно держа ноги. Меня учили этому специально, когда я была ребенком.

Шло время. После праздников, в мае, кое-что произошло. Харука подарила мне красивые кроссовки.

– Ты всегда так заботишься о Вакабе… – сказала она. В свободные дни они с Кодзи и Вакабой ездили в универмаг в городе – и там их и купили.

Это были дизайнерские кроссовки, сделанные не спортивной фирмой, а компанией по производству женской обуви, розово-бежевые, кожаные. Хорошенькие и не похожие на тряпичные туфли, которые я обычно покупала в супермаркете.

– У меня еще есть для тебя вот это, – сказала Харука и протянула мне джинсы. – Я их купила, но у меня большая попа, и они плохо сидят на мне, я практически их не носила.

Харука была очень тоненькая, и я не сомневалась, что мне они будут малы.

– Акико, – продолжала она, – у тебя широкие плечи, и ты довольно крепкого телосложения выше талии, но у тебя красивые стройные ноги, и ты напрасно носишь такие широкие брюки. Прости, что я это тебе все так прямо говорю, просто я тебе завидую.

Я никогда в жизни не сравнивала свои ноги с чужими, даже ни разу не рассматривала внимательно свои собственные. Но, поскольку она так мило подарила мне джинсы, я сняла свои коричневые тренировочные штаны и надела их. И с удивлением обнаружила, что они идеально на мне сидят, просто немного коротковаты. Но если носить их с хорошей обувью, то это будет очень красиво.

Мама, вернувшись домой после похода с Вакабой в минимаркет, с удивлением посмотрела на меня в новом наряде.

– Ну вообще-то… – сказала она и принесла черную футболку с надписью «Хард-рок кафе», сувенир, который мама получила от нашего соседа в подарок во время своего медового месяца. Все это время она стеснялась ее носить. Когда я ее надела, Вакаба захлопала в ладоши и закричала:

– Акико, ты клево выглядишь!

Больше всего картину портили мои неприбранные волосы, кое-как схваченные в хвост с помощью резинки. Харука отправила меня в салон в соседнем городе, где работала ее подруга. Я поехала туда с Вакабой, которая хотела подровнять волосы. Впервые я пошла в салон красоты, а не, мужскую парикмахерскую, и мы в первый раз ехали на поезде вдвоем с девочкой.

Я до сих пор не вполне понимаю, что имеют в виду, когда говорят привести в порядок кончики волос, но меня довольно коротко постригли, подровняли брови и посоветовали перекусить перед тем, как ехать домой. Мы с Вакабой с удовольствием выпили кофе с пирожным рядом со станцией.

Пока я ела свою тарталетку с фруктами, мне не известными, Вакаба внимательно смотрела на меня.

– Ты правда классно выглядишь, Акико, – сказала она. – Мама говорит, мне было бы лучше, если б я родилась мальчиком, но, по-моему, из тебя получился бы гораздо лучший мальчик, чем из меня.

– Правда? Твоя мама так говорит? Но, если б я была мальчиком, я стала бы твоим старшим братом или отцом.

– Да, действительно…

– Ты любишь папу?

– Ага, очень. Он ездил со мной за город сажать рис, помогает с домашней работой. Он такой хороший… Как-то ночью я его толкнула, так он даже не рассердился.

– А? Ты спишь в одной комнате с ними?

– Ага, я сплю между ними. Мама говорит, что дружные родители всегда так спят.

Голос у нее и правда был радостный. Я всегда считала, что она должна спать в отдельной комнате, но третьеклассница еще довольно маленькая девочка. Я спала в одной комнате с братом до четвертого класса, поэтому не особо удивилась.

Однажды в середине июня маме Харуки стало плохо, когда она работала на ферме, и ее увезли в больницу. Харука была единственным ребенком, поэтому она поехала к матери, а мы присматривали за Вакабой, пока она отсутствовала. Тем не менее Вакаба ни разу не осталась у нас на ночь. До больницы нужно было добираться два часа поездом, поэтому мама предлагала, чтобы девочка пожила у нас, а Харука ночевала бы в больнице. Но та ежедневно возвращалась. Она утверждала, что не может существовать без Кодзи и Вакабы.

Мама сказала мне по секрету, что подозревает у Харуки психическое заболевание. Поскольку она многое пережила из-за токийского якудзы, даже сейчас, когда всё в порядке, не спускает глаз с дочки, боясь, что та может исчезнуть.

Я ответила, что мама удивительно смогла соединить все это в единое целое, а она призналась, что видела похожий сюжет в корейском телевизионном сериале. Мы решили, что будем стараться не слишком волноваться.

Вакаба приходила к нам после школы, делала домашнее задание, потом мы с ней всегда тренировались на турнике и играли с мячом. После работы появлялся Кодзи, и все мы ужинали, потом Вакаба принимала ванну, и мы провожали их домой.

Мама готовила еду, которую любят дети, специально для Вакабы, и радовалась, когда та с удовольствием уплетала кусочки курицы с овощами, тушенные с соевым соусом. Тарелка с ними стояла в центре стола.

– Объеденье! – говорила Вакаба.

Маму это вдохновляло, и она делала еще и другие японские блюда, которые у нее так хорошо получались. Я удивилась, когда Вакаба сказала, что не знает обычной японской еды – никуяга, мясо с картошкой.

Мне стало казаться, что Харука не умеет готовить. Хотя то, что она делала в западном стиле, было очень вкусно, сейчас, когда я снова думаю об этом, понимаю, что ей просто больше нравилась западная еда.

Мой отец, как типичный дедушка, потакающий во всем внукам, ежедневно покупал для Вакабы кучу сладостей. Кодзи его за это ругал. Когда на уроках физкультуры во второй четверти дети должны были учиться езде на одноколесном велосипеде, папа купил его для Вакабы.

Я помогала ей делать домашние задания. С арифметикой у нее более или менее получалось, а вот с иероглифами была беда. После занятий мы с ней катались на ее новом велосипеде и вместе принимали ванну.

Я раньше тоже никогда не ездила на одноколесном велосипеде. Мы ходили тренироваться в парк, а потом до темноты играли в мяч. Вакаба на самом деле была моей сводной племянницей, но по сути – моим единственным другом.

И вот наступили перемены.

В начале июля, примерно через две недели после того, как мы с Вакабой стали вместе принимать ванну, я обнаружила у нее на теле синяки. В области талии кожа была красной и вспухшей, я спросила, что случилось. Она опустила глаза и сказала:

– Не знаю… – А потом добавила: – Может, из-за велосипеда?

У меня на коленках были похожие синяки, и я ей поверила.

Истинную причину я узнала неделю спустя, вечером накануне школьных каникул.

Город гудел из-за новости о том, что Саэ убила своего мужа, а Маки оказалась замешана в эту ужасную историю с нападением на учеников. Наш город проклят, говорили люди. Последние пятнадцать лет все было тихо, но вдруг вспомнили:

– Стойте, разве не они тогда играли с девочкой, которую убили? Убийцу ведь не поймали? Что это все значит? – И постепенно начали вспоминать подробности убийства Эмили.

Конечно, в мэрию стали звонить и предлагать, чтобы тележурналисты занялись расследованием, поскольку срок давности за то преступление еще не истек.

– С чего бы мэрии этим заниматься? – возмущался за ужином брат. – Обе они жили далеко отсюда, это просто совпадение. Акико живет спокойно, а они начинают раскручивать то, чего не было… Это очень бесит.

Он повернулся к Вакабе, сидевшей рядом с ним, и предупредил:

– Если с тобой заговорит незнакомый человек, никогда и никуда с ним не ходи. Мы с мамой должны быть осторожны! Ты ведь очень хорошенькая, Вакаба.

Я решила ничего не рассказывать о двух письмах, которые пришли от мамы Эмили. После того как я их получила, лоб опять стал гореть, причем постоянно.

Что было в письмах? Я боялась прочитать их. Даже не открыла. Они были отправлены одно за другим, прямо перед сроком окончания ответственности за преступление. Я была уверена, что мне хотят снова напомнить об убийстве. Они лежат в ящике стола у меня в комнате; если хотите, можете прочитать их.

Так вот, после того как мы закончили делать с Вакабой домашнюю работу и она ушла с братом домой, я обнаружила, что она оставила свою тетрадку и ключ от квартиры.

Утром Вакаба отправлялась прямо в школу, не заходя к нам, и, хотя шел дождь, я решила отнести ей ключ и тетрадку. Было десять вечера. Я знала, что Харука возвращается каждый раз домой около одиннадцати, и подумала, что отдам все Кодзи, поскольку Вакаба уже, скорее всего, спит.

Их спальня была на первом этаже, в задней части дома. Мне надо было бы пойти к входной двери и позвонить по домофону. Но я прошла через парковку сзади дома и увидела свет в кухне; окно было слегка приоткрыто, и я подумала, что вызову Кодзи через окно и отдам то, что забыла Вакаба.

Однако когда я заглянула внутрь, никого в кухне не увидела. Я уже собралась идти к входной двери, когда услыхала слабый голос из дальней комнаты:

– Помогите!

Что происходит? Вакабе плохо? Я почти крикнула в ответ: «Ты в порядке?» – когда до меня долетели звуки другого голоса:

– Не бойся. Сейчас уже лучше, правда? Это что-то вроде такого ритуала, мы становимся настоящими родственниками. Дети и родители, которые живут дружно, всегда это делают.

Болеть сразу начал не только лоб, а вся голова целиком. Казалось, что она сейчас расколется. Я не понимала, что происходит, но чувство отвращения заполнило меня всю, такое же ощущение, как при виде мертвой Эмили. Мне не надо было туда входить тогда. Как много раз я потом об этом жалела…

Я развернулась спиной к окну и собралась уйти, чтобы голова не заболела еще больше, но опять услыхала голос, зовущий на помощь. И второй:

– Ты всегда была умницей. Что с тобой сегодня? Кого ты зовешь на помощь? Разве не я тебе всегда помогаю?

Она просила о помощи. Что мне было делать? В испуге я зажмурилась и услышала внутренний голос:

Стой! Подожди немного! Я знаю, ты можешь, Акико!

Я должна была сделать это. Для этого я так долго каждый день тренировалась.

Для этого момента.

Я открыла глаза, глубоко вдохнула, достала ключ, который принесла, отперла дверь и тихо вошла. Затем осторожно направилась к комнате, откуда доносились голоса, и изо всех сил дернула дверь.

Там был медведь.

В темной комнате, куда свет попадал только из кухни, сверху на обнаженной маленькой девочке лежал медведь. Я застыла на месте, а он медленно поднял голову. Я ожидала увидеть ужасное страшное лицо, но вместо этого на меня смотрело лицо спокойное и добродушное. В тени медведя мелькнуло лицо девочки.

Это была Эмили.

Плача, она смотрела на меня.

На Эмили напали. Но она была жива. Спасибо тебе, Господи! Иначе ее задушат. Преступником был медведь. Я должна помочь Эмили. Помочь ей прямо сейчас. Иначе ее задушат, убьют…

В углу, рядом с маленьким рюкзачком, лежала скакалка. Я схватила ее и накинула на шею медведя, который все еще давил своим телом на Эмили. Кажется, он попытался закричать, но я затянула скакалку изо всех сил. Глаза у него расширились. Я еще туже стянула скакалку, и он с глухим звуком упал на Эмили, которая все еще неподвижно там лежала.

В этот момент раздался ее страшный крик.

Слава богу, я спасла ее! Пойду к ее маме, скажу, чтобы она ее забрала.

Я обернулась и увидела стоящую прямо передо мной маму Эмили.

Понятно. Она волновалась и сама пришла за дочерью.

Мать Эмили молча стояла, будто окаменевшая, и смотрела на рухнувшего медведя.

– Это было опасно, – сказала я, – но я спасла ее. Потому что я такая сильная!

Я была уверена, что она поблагодарит меня и погладит по голове. И я навсегда избавлюсь от своих ужасных головных болей, когда мне просто кажется, что голова сейчас взорвется.

Я ждала – но услышала совсем другие слова:

– Зачем ты сунула нос куда не надо…

В этот момент я услышала звук падения.

* * *

Напали на Вакабу. На Вакабу напал медведь. Я убила медведя. Это преступление? Возможно, да…

Когда вы сказали, что хотите всё услышать про убийство, вы это убийство имели в виду?

Тогда мне надо было сказать об этом раньше.

Я слышала, что Вакаба попала в детский дом. Мама сказала, что во всем виновата Харука, и опять это прозвучало как в корейском сериале. Она сказала, что Харука никогда не любила моего брата. Но она приняла его предложение, потому что брак помог ей наладить ее испорченную жизнь.

Даже если она его не любила, раз уж вышла за него, то должна была быть ему преданной женой, а она даже не позволяла Кодзи дотронуться до себя. Харука, вероятно, не хотела больше детей. Наверное, все это последствия ее отношений с тем якудзой. Могла ночевать только дома и готовить только то, что ему нравилось, – вот следствия этой травмы. Но если б только она поговорила с нами о своих проблемах…

Вместо этого Харука выбрала самый жестокий сценарий.

Она хотела спокойной жизни, но не хотела, чтобы мужчина – мой брат – даже прикасался к ней. И поэтому предложила ему Вакабу. Сам Кодзи не мог такое придумать. Если б она откровенно поговорила с ним, решение нашлось бы. Но она шаг за шагом втягивала его именно в это. Не беспокоилась совсем, что же будет с ее собственной дочерью. Кто знает, может быть, она сама не понимала, что страдает от пережитой травмы…

Вакаба была хорошенькой – светлая кожа, точеные черты лица, тонкие длинные руки и ноги. Наверное, похожа на своего отца-якудзу. Но для Харуки она была всего лишь способом обрести счастье.

Как только в разговоре всплывала тема Вакабы, мама начинала плакать. Мы не можем с ней встречаться, но она жива. Детский дом находится в нашей префектуре; кто знает, может, когда-нибудь я с ней увижусь…

Всё. Достаточно для семьи медведей. То, что случилось, не было виной Харуки. Просто все мы забыли, чему нас учил дедушка. Попытались получить в жизни больше, чем нам положено, и за это понесли наказание. Если б только Кодзи не гордился так собой и не считал, что может осчастливить несчастного человека, а женился бы на нормальной здоровой девушке, которая стала бы ему подходящей парой, и они родили бы хорошеньких детей… И тогда все смогли бы о них заботиться. Все тогда страшно обрадовались, что красивая девочка зашла в логово медведей, и никто не заметил, что же происходит в реальности.

Нет, Сэйдзи знал. Он же говорил, что Кодзи не надо на ней жениться. Если б только он тогда погромче это сказал!

Кого правда надо винить, так это меня.

Мне задолго до случившегося надо было бы сообразить, что что-то не так… Все пятнадцать лет я думала об одном и том же… И вместо этого носила те хорошенькие кроссовки, ездила в салон красоты, ела пирожное, стала подругой этой девочки.

Если б мать Эмили об этом знала, она точно отомстила бы. Возможно, застрелила бы медведя. Она богатая, поэтому у нее есть ружье.

Я не боюсь, просто мне интересно, могу ли я рассказать что-то еще полезное?

Вот еще что!

Это случилось в прошлом году, когда у нас в доме останавливался Сэйдзи. Ночью я проходила мимо гостевой комнаты в туалет и услышала, как он говорит Мисато:

– Помнишь, как четырнадцать лет назад мы приехали на вокзал? Ты оглянулась и посмотрела на проходившего рядом мужчину, а я, типа, приревновал и спросил: «А, значит, вот такие тебе нравятся?» А ты сказала: «Он похож на моего учителя в начальной школе». Посмотри, это не он?

Я услышала, как перелистывают страницы в журнале, и потом Мисато сказала:

– Это он. Я вспомнила. Тогда я еще подумала: «Что господин Нандзё делает в таком месте?» Потому что я слышала, что произошел какой-то случай, после которого он уехал в Кансай. Мальчик в его бесплатной школе устроил пожар. Уверена, что это он. Странно представить, что он руководил такой школой. Вообще-то он был хорошим учителем, очень ответственным…

Это полезная информация? То, что Мисато увидала кого-то, кто неожиданно тут оказался? А что, если это убийца?.. Да, я забыла про историю с французскими куклами. Тот извращенец, который их украл, и убил Эмили. Поэтому Сэйдзи спрашивал меня об этом по дороге из минимаркета.

Тот, кто живет в Кансае, даже дальше, чем в Токио, не поедет же сюда воровать французских кукол…

Поздно уже. До истечения срока давности осталось пять дней.

Хочу спросить – вы правда профессиональный психолог? Вы мне очень напоминаете маму Эмили… Но это мне, наверное, кажется.

Простите, у меня раскалывается голова. Можно мне уйти домой? Дождь еще немного идет. Мне бы хотелось, чтобы меня забрали отсюда, но у меня нет мобильника; вы не могли бы им позвонить? Номер я не знаю… он дома. Позвоните в отдел защиты населения, в мэрию, если нетрудно.

Десять месяцев и десять дней

Схватки по-прежнему идут с интервалом в двадцать минут, так что, наверное, меня еще не положат в предродовую. Если вы не против, мы можем поговорить тут. Я знаю, что приемное отделение в большой больнице среди ночи выглядит темным и жутковатым, но здесь нас никто не побеспокоит, так что это, видимо, вполне подходящее место, чтобы поговорить о том происшествии. Тут и автоматы с напитками есть. Мне просто любопытно – вы когда-нибудь покупали кофе в банке в автомате?.. Правда? И вам нравится? Вот никогда не подумала бы!

Сегодня здесь еще пять женщин, схватки у них каждые десять минут, так что персонал вроде бы занят. Сестра кисло посмотрела на меня и сказала:

– Нечего было так рано приезжать…

Я и сама не собиралась появляться здесь заранее, просто заехала поздороваться, но вы не думаете, что с ее стороны это прозвучало грубо? Мне казалось, что рождение ребенка – торжественное событие, и люди должны относиться к этому с большим уважением. Особенно в связи с тем, что рождаемость в районе падает.

Когда я первый раз пришла сюда на осмотр, здесь было гораздо меньше народу; не знаю, почему сегодня так сложилось. Мне постоянно кажется, что я малость лишняя в этой жизни, но я никогда не думала, что, когда дойдет дело до рождения ребенка, ко мне будут относиться как к детали на конвейере. Мне, как всегда, не везет.

До даты, которую мне определили, еще далеко – неделю назад на последнем осмотре мне сказали, что ребенок может родиться чуть позже, – и сегодня я вышла пройтись вечерком. Я нечасто это делаю – возможно, новолуние на меня повлияло. Я слышала, так часто бывает.

Вообще-то мне определили четырнадцатое августа. В году триста шестьдесят пять дней; вам не странно, что получилось именно четырнадцатое августа? Достаточно было изменить дату на день раньше или день позже, но доктор назвал именно это число; ничего не могу с этим поделать.

Удивительно, большое количество людей не знают, как точно рассчитать период вынашивания. Прежде всего, то, что говорят о десяти месяцах и десяти днях, – неправильно…

Например, скажем, ваш доктор говорит, что ваша дата – десятое октября; после этого большинство людей просто вычтут десять месяцев и десять дней и получат первое января как день зачатия. Но это не так. Нельзя получить правильную дату, прибавив десять месяцев и десять дней к тому дню, когда люди занимались сексом. Нужно прибавить 280 дней, или сорок недель, к первому дню последней менструации. Это немного сложно, но на самом деле вы таким образом вычитаете три месяца от того, когда была последний раз менструация. Если не можете отнять три, прибавьте девять, а потом еще семь дней к первому дню последней менструации.

В примере, который я приводила, день начала последних месячных будет третье января, поэтому, вероятно, зачатие было между пятнадцатым и девятнадцатым января, – отсчитывая неделю на менструацию после овуляции.

Вы рожали, поэтому мне не надо это вам объяснять. Большинство людей не придают значение тому, в какой именно день произошло зачатие. Но моя подруга по старшей школе, Ямагата, чуть не развелась из-за этого.

Ямагата вышла замуж за серьезного, сознательного мужчину. Когда появились первые признаки беременности, она отправилась к врачу и узнала, что срок у нее три месяца. Ямагата в восторге сообщила об этом мужу, тот тоже очень обрадовался и обвел предполагаемую дату рождения в календаре. Но потом он отнял десять месяцев и десять дней, чтобы точно узнать дату зачатия, и увидел, что в тот день был в командировке. С этого момента его стали мучить сомнения.

– Ты уверена, что это мой ребенок? – строго спросил муж. – Ты с кем-то переспала, пока меня не было?

Он стал давить на Ямагату, настаивал, чтобы она показала ему свой телефон. Скандал нарастал. Она же знала только дату, которую ей назвал врач, и не понимала, как можно высчитать день зачатия. Поэтому объяснить ничего не могла, а только повторяла:

– Я никогда, никогда тебе не изменяла!

Вскоре Ямагата начала думать, что, возможно, муж обвиняет ее, потому что сам виноват, и стала проверять свои подозрения. Все закончилось большой ссорой. Ни один из них не уступал, и муж заявил, что, если убедится, что ребенок не его, он с ней разведется. Не знаю, можно ли определить такое при беременности всего три месяца, но на следующий день они потопали в больницу и настояли на тесте ДНК.

Там им объяснили, как правильно рассчитывать дату рождения, и они поняли, какую ошибку совершили. Зачали они этого ребенка в первую ночь после возвращения мужа из двухмесячной командировки, когда страстно занимались любовью после такого большого перерыва. То есть ссора была абсолютно на пустом месте. Ямагата вообще-то работает в «Адачи маньюфэкчуринг», хотя это не важно… Хорошо, когда все выясняется. Их сомнения разом исчезли. Было бы ужасно для женщины, которая ни разу не изменяла своему мужу, знать, что он в душе сомневается в ее верности, причем только из-за неправильно рассчитанной даты рождения ребенка.

Есть и другая категория людей: те, кто вздыхает с облегчением, когда они ошибаются в подсчетах.

Как муж моей старшей сестры.

Если отнять десять месяцев и десять дней от четырнадцатого августа, получится четвертое ноября. Мы с ним вместе спали двадцать первого ноября, поэтому он решил, что ребенок не его. Так он подумал – вернее, убедил себя в этом.

А я никогда не говорила, что это его ребенок. Я сказала родителям и сестре, что не могу назвать им имя мужчины, что у меня были отношения с начальником на работе, и они поверили, как сказал мне муж сестры.

Отец ребенка, которого я должна родить, на сто процентов муж сестры. Но я не могу его ни в чем обвинить, поскольку сама соблазнила его. Впервые сестра привела его в наш дом десять лет назад, и я сразу полюбила его.

Что мне в нем нравится? Больше, чем внешний вид или характер, мне нравится место его работы… его профессия, я имею в виду. Я полюбила его потому, что он полицейский. Мне всегда нравилось смотреть по телевизору детективы, но особые чувства полицейские стали вызывать у меня с момента убийства Эмили.

Вы, наверное, уже слышали от других девочек, что сразу после того, как мы нашли Эмили, Маки велела мне бежать в местный полицейский участок. Он был по дороге к школе, я каждый день проходила мимо него, но внутрь зашла впервые. У меня раньше не было причин туда заходить – я ничего не теряла и не делала ничего плохого.

Хотя Эмили считала меня воровкой. Вы не знали об этом?

Простите, мы можем прерваться на пять минут? Живот болит невыносимо…

* * *

Думаю, Маки уже упоминала о том, как мы играли в исследователей. Не удивительно ли, что все, рассказанное тогда на родительском собрании, оказалось потом в интернете? Очевидно, кто-то из родителей все записывал, и это вынуждает меня спросить – может быть, вы тоже сейчас все записываете? Не то чтобы это имело какое-то значение…

Именно я узнала, что можно попасть внутрь того заброшенного дома. Наша семья выращивает виноград, а больше всего я ненавидела участвовать в сельскохозяйственных работах. Я считала, это крайне несправедливо – просто потому что имела несчастье родиться в семье фермера, я должна бесплатно заниматься тем, чего никогда не делала бы, родись я в семье служащих. Тот дом давал мне отдохнуть от неприятного занятия. Наши поля граничили с его территорией, и когда меня заставляли работать, я иногда уходила к тому дому и разгуливала вокруг, как будто он был мой. Снаружи дом выглядел необыкновенно. Я много раз пыталась заглянуть внутрь, представляя, какой он красивый, но окна и двери были плотно забиты досками.

Если вы устроитесь перекусить под большой белой березой рядом с домом, разве не почувствуете себя девочкой, приехавшей издалека и устроившей тут пикник? Эта идея пришла в голову моей сестре. Она на три года меня старше и здорово придумывала, как весело провести время. Я тогда ее очень любила.

– Надо взять еду, которая подходит для такого дома, – говорила сестра.

Она испекла печенье и сделала какие-то хитрые сэндвичи накануне наших работ на винограднике. Я говорю «хитрые», но на самом деле они были самые обычные. В захолустных магазинах не продают ничего, кроме сэндвичей с сыром и ветчиной. Сестра же сделала их с вареным яйцом, ветчиной, огурцом… Потом завернула их в очень красивую бумагу – а сами сэндвичи были в форме сердца – и положила в корзинку, на дно которой постелила платочек в клубничку.

У сестры была тяжелая форма астмы, поэтому ее редко просили помогать в поле. Все это она сделала ради меня. Да, астма… Она бывает даже у тех, кто живет в городе с самым чистым воздухом в Японии.

Однажды в начале июня, во время отдыха от полевых работ, я отправилась к заброшенному дому с печеньем, которое испекла сестра. В тот день я заметила, что кое-что выглядит чуть по-другому. Была видна задняя дверь в дом, обычно закрытая широкой доской, прибитой к стене гвоздями. Темно-коричневая, с позолоченной дверной ручкой.

«Может быть, она открыта», – подумала я с восторгом и потянула за ручку, но дверь была заперта. Полная разочарования, я стала смотреть в замочную скважину под ручкой и вспомнила, что в каком-то сериале по телевизору кто-то открывал замок шпилькой для волос. Я вытащила из прически шпильку и вставила ее в замочную скважину. Я даже особо не ждала, что это сработает, а получала удовольствие от самого процесса. Я повернула шпильку внутри скважины, почувствовала, что она во что-то уперлась, потом еще раз медленно повернула ее – и услышала щелчок, как будто открылся замок. Все это заняло меньше минуты.

Я медленно толкнула тяжелую дверь и вошла. Внутри была кухня. Несколько встроенных полок, но никакой посуды, кастрюлек, сковородок. В глубине виднелась барная стойка, и мне вдруг показалось, что я попала в другую страну.

Мне не хватило храбрости пройти внутрь. Первой мыслью было: «Я расскажу об этом сестре», – но я сомневалась, стоит ли вести ее в такое пыльное помещение. Когда ей становилось хуже, это было ужасно. Поэтому на следующий день я обо всем рассказала Маки. Та всегда неплохо придумывала интересные игры – правда, не настолько хорошо, как моя сестра.

У нас была большая детская компания, но мы попали бы в неприятную историю, если б наши товарищи по школе или их родители узнали, что мы играем в заброшенном доме. Поэтому мы особо никому об этом не рассказывали, только одноклассницам из Западного района. Тем самым девочкам, которые оказались потом на месте убийства.

Как только мы открыли дверь, все пятеро вошли внутрь с замиранием сердца, а потом стали веселиться от души. Я впервые в жизни увидела настоящий камин, кровать с пологом, ванну, стоящую будто на лапах. У Эмили в доме тоже было много необычных вещей, которые я до того никогда не видала, а ничто не опустошает душу так, как вид чудесных вещей, которые принадлежат другому. Конечно, заброшенный дом мне не принадлежал, но, с другой стороны, остальным – тоже. К тому же и Эмили обалдела от вида камина – она увидела его впервые. Этот дом стал нашим общим замком, тайным убежищем.

Эмили внесла интересное предложение.

– Давайте спрячем в камине сокровища, – сказала она. – Это будут не просто сокровища, а наши памятные подарки; к каждому мы приложим письмо тому человеку, кому хотим его оставить.

В этом возрасте все придумывается легко, и мы полностью погрузились в игру. Принесли наши ценности из дома, выложили их в гостиной, чтобы написать письма. Я написала свое сестре, которая якобы умерла:

Дорогая сестра, спасибо, что была всегда ко мне добра. Я изо всех сил постараюсь, чтобы мама с папой не грустили, отдыхай на небесах.

Так я написала, насколько помню. Пока писала, почти сама поверила, что сестра умерла, и даже всплакнула. Я положила в красивую жестяную коробочку письмо вместе с книжной закладкой с засушенным цветком, который сестра купила мне во время школьной экскурсии. Коробочку принесла Эмили, сказав, что раньше там было печенье.

Каждая из нас запечатала письмо, никому его не показав, но сокровища мы друг другу продемонстрировали. Саэ принесла носовой платок, Маки – механический карандаш, а Акико – брелок. Типичные детские драгоценности. У Эмили же все было не так. Она принесла серебряное кольцо с красным камушком. Даже деревенские дети вроде нас сразу поняли, что оно не игрушечное. К тому моменту мы уже немного привыкли к тому, что у Эмили много дорогих вещей, но кольцо нас буквально очаровало.

– Можно померить? – спросила я, протянув к нему руку.

Но Эмили возразила:

– Никому, кроме меня, нельзя его примерять.

Это было похоже на слова какой-нибудь принцессы из сказки. Она аккуратно убрала его в коробочку.

– Тогда нечего было его приносить, – пробормотала я, слегка раздраженная. Эмили тем временем прятала жестяную коробку с нашими богатствами в камин. Кажется, она меня услышала.

Через неделю Эмили пришла ко мне домой.

Было воскресенье, середина дня. С утра, не переставая, лил дождь, и я валялась в постели, читая какую-то мангу и жалея, что сегодня не получится поиграть в том доме. Вдруг появилась Эмили. Мы особенно не дружили, поэтому я удивилась, увидав ее у себя дома. Я подошла к входной двери, и она проговорила тихим, но взволнованным голосом:

– Мама ищет кольцо. Юка, помоги мне попасть в дом.

Она имела в виду свое сокровище.

– Ты что, взяла его без разрешения? Маму не спросила? – удивилась я.

– Оно лежало у мамы в шкафчике, но это мое кольцо, – ответила Эмили.

Мне сложно было это понять. У нас в семье мама часто говорила, что, когда мы вырастем, она отдаст свое обручальное кольцо сестре, а мне – то, что подарил ей дедушка. Возможно, Эмили имела в виду что-то типа такого.

Я сразу поняла, почему она пришла именно ко мне. Только я могла шпилькой открыть замок на двери. Когда остальные увидели, как я достаю из пучка шпильку и отпираю ей дверь, все тоже захотели попробовать. И попробовали по очереди. Но почему-то больше ни у кого не получилось. Шпильки у них были точно такие же. Просто надо было уткнуться в замке во что-то и потом ее повернуть, но, как я ни объясняла это, ни одна из подруг не смогла отпереть замок. От Акико я ничего другого и не ждала, но удивилась, что Маки и Эмили, хорошо учившиеся в школе, не сумели этого сделать.

– Юка, какая ты умная! – сказала мне тогда Саэ.

Я никогда не считала себя особо умной, но всегда умела хорошо делать все руками. Я не отличалась силой, но могла вытащить плотно сидящие пробки в бутылках, развязать сложные узлы, и, кроме этого, у меня хорошо получались небольшие задания «сделай сам», которые вкладывались в журналы с мангами.

Мы с Эмили направились к заброшенному дому. Без проблем отперли заднюю дверь и зашли в гостиную, где находился камин.

– Спасибо, Юка. Подожди минутку, – сказала Эмили и заглянула в камин. Через секунду она заявила: – Все исчезло.

Мы положили жестяную коробку в правый угол, но там ее не было.

– Ты права. Ничего нет, – согласилась я. Повернулась и увидела, что Эмили пристально на меня смотрит.

– Это ведь ты взяла, Юка!

Сперва я даже не сообразила, что она хочет этим сказать. Заглянув в ее ледяные глаза, я поняла, что она обвиняет меня. Я совершенно не понимала почему и громко воскликнула:

– Я не брала!

Но Эмили стала на меня кричать:

– Это точно ты, Юка! Только ты можешь отпереть дверь. Ты тогда разозлилась на меня, потому что я не разрешила тебе примерить кольцо, поэтому и забрала его. Это воровство! И я уверена, что ты и раньше этим занималась. Ты взяла ластик Саэ; я видела, как ты потихоньку им пользовалась, а она думала, что потеряла его… Если ты не вернешь мне кольцо, я все расскажу папе. – Тут она начала кричать еще громче: – Верни кольцо! Ты воровка, воровка…

Мне многое хотелось сказать ей в ответ, но я подумала, что толку от этого не будет.

Что хотелось сказать? Такой ластик, как потеряла Саэ, был у всех девочек Западного района. Их дарили всем на рождественской вечеринке для детей годом раньше. После того как Эмили услышала, что Саэ свой потеряла, она случайно увидела такой же у меня в руках, вот и всё. И я вовсе не пользовалась им потихоньку.

Теперь мне интересно, подумала бы Эмили то же самое про Акико и Маки, если б увидела их с такими же ластиками?

Как по-вашему, что такое алчные глаза? Мама мне часто говорила, еще когда я была маленькой девочкой, что у меня такие. У нас с сестрой одинаковая форма глаз, но почему-то она говорила это только мне.

Однажды мы шли по улице, мама и я, и встретили моего одноклассника с мороженым в руках. Я ему просто помахала, а мама меня обругала:

– Перестань рассматривать, кто что несет! А то подумают, что ты завидуешь!

Она смотрела на меня с отвращением. Было жарко, и я правда думала, что неплохо бы съесть мороженое, но совсем не умирала от этого желания.

«Если ты так считаешь, надо было дать мне зрение получше», – подумала я. Когда я была в третьем или четвертом классе, зрение у меня сильно испортилось, очки не давали должной коррекции, поэтому я постоянно щурилась, чтобы разглядеть все как следует. Вероятно, поэтому она так говорила…

Простите, я увлеклась. Мы говорили про обвинение Эмили.

Она плакала не переставая, что меня очень огорчало, и я сказала:

– С меня хватит. – И ушла домой.

В тот же вечер Эмили пришла к нам домой с отцом. Мама открыла им дверь и пригласила войти. Я так испугалась, что они пришли обвинять меня в воровстве, что спряталась в ванной, но потом мама позвала меня, и голос у нее был добрый.

Я вернулась в гостиную и увидала там пучеглазого пришельца – вашего мужа. Мы с ребятами так звали его за глаза. Вам смешно, но вас тоже так звали… Простите, продолжаю.

Они с Эмили пришли, чтобы вернуть мне мое сокровище. Когда Эмили осталась в доме одна, она не знала, что делать, потому что сама запереть дверь не могла. Рассказать все матери тоже было невозможно – тогда бы та узнала, что Эмили взяла кольцо, и ей бы попало. Поэтому она позвонила по телефону-автомату отцу на работу и попросила его ей помочь. Хотя все происходило в выходной, он сидел на работе.

Отец пришел к заброшенному дому, и, стоя около него, Эмили все ему рассказала. Как раз в этот момент появился агент по недвижимости из другого городка. Он уже раньше привозил сюда клиента из Токио, который хотел там открыть школу. Для этого ему необходимо было осмотреть здание. Агент успел показать ему дом утром, а после обеда у того человека была назначена где-то встреча, поэтому агент отвез его на станцию, а сам снова заехал взглянуть на дом. Он хотел повесить более надежный замок на заднюю дверь, чтобы никто не мог попасть внутрь. Клиент, очевидно, нашел жестянку с нашими сокровищами.

– Больше не залезайте внутрь, – сказал агент и вернул им коробку.

Эмили протянула мне мою закладку, которая лежала все это время в той коробке. И большую коробку конфет из известного токийского магазина, со словами:

– Это очень вкусно; надеюсь, тебе понравится.

Эмили улыбалась, но при этом не извинилась за то, что называла меня воровкой. Она была уверена, что больше всех пострадала она сама, ей простят все, что угодно, и со временем все забудется. Она была такая же, как вы.

Я никогда никому об этом не рассказывала, поскольку считала, что коробка конфет – взятка за мое молчание, чтобы я никому не говорила, что меня назвали воровкой. Сперва я отказывалась их брать.

– Спасибо, не надо, – сказала ей я.

Конфеты были очень красиво упакованы, и, конечно, мне хотелось их попробовать, однако я решила отказаться, пока Эмили не извинится. Но мама их взяла.

– Эмили с папой пришли к нам специально, нельзя так себя вести, – заявила она мне. А им сказала: – Простите ее; надеюсь, вы останетесь подружками.

Эмили с отцом ушли, вполне удовлетворенные, но я чувствовала несправедливость происшедшего. А мама еще ругала меня после их ухода. Ругала не потому, что узнала от Эмили, что мы лазили в заброшенный дом. А потому, что моя сестра сказала:

– Мне тоже было интересно туда попасть. Почему ты мне не рассказывала?

Я ответила:

– Думала, что там для тебя слишком пыльно.

– Ну уж прости, у меня астма! – с сарказмом произнесла она и расплакалась.

– Зачем ты так заносчиво держишься с сестрой? – спросила мама, но это было неправдой.

После того как ушли Эмили с отцом, сестра спустилась вниз и поинтересовалась, что происходит. Мама ей сообщила:

– Юка и эти девчонки пролезли в заброшенный дом за нашим полем.

Я была готова защищаться, но сестра сказала:

– Юка не виновата, мне надо было быть терпеливее.

Услышав это, мама произнесла:

– Ты ни при чем, Маю, – и разрешила ей первой выбрать себе конфету из коробки, которую принесла Эмили.

Мама постоянно переживала из-за того, что Маю родилась такой болезненной, и, я думаю, из-за того, что она не смогла родить папе сына. Но то, что я родилась такой близорукой, ее как-то не очень беспокоило.

Близорукость я получила со стороны отца, но все это, конечно, не было маминой виной. Ни разу не слышала, чтобы кто-то в семье ее упрекал. Кажется, ей самой нравилось себя ругать. Мазохизм? Что-то вроде того.

Вы не думаете, что это ужасно, когда ваша дочь, попав в жуткую ситуацию с убийством, не побежала сразу к вам?..

Наконец-то мы вернулись к теме убийства.

Подождете пять минут? И я продолжу.

Когда мы с Акико в тот день расстались у заднего входа в школу, я побежала прямо в полицейский участок. Полицейские там меняются каждые два-три года, а тогда работал молодой человек по имени Андо, человек-гора; он был бы неплох в дзюдо. Мне велели все рассказать ему про убийство, но я испугалась, вдруг он разозлится, что такой маленький ребенок пришел один. Господин Андо разговаривал с пожилой дамой, которая хотела ему о чем-то сообщить; я увидела, что он очень предупредительно держится с ней, и вздохнула с облегчением.

Я пришла сообщить об убийстве и должна была сразу ему обо всем рассказать; мне нужно было прервать их разговор. Но я впервые оказалась в полиции и честно ждала в стороне, когда он освободится, как в очереди в поликлинике. Вряд ли господин Андо думал, что я собираюсь сказать ему нечто важное. Очень мягким голосом, не соответствующим его внешности, он произнес:

– Пожалуйста, присядь там, – и указал на складной стул рядом с той пожилой дамой.

Она рассказывала про кражу французских кукол. Человек, взявший их, наверняка был из Токио, говорила она на немного устаревшем языке, который используют только немолодые люди. Я надеялась, что она скоро замолчит. Неожиданно я вспомнила, кто она такая, вспомнила, как ее внук хвастался, что на Обон поедет в Диснейленд вместе с семьей. «Наверное, ей скучно одной», – подумала я и немного ее пожалела.

Конечно, все это происходило сразу после убийства Эмили. Вы разочарованы, что оно не испугало меня, как других девочек? Честно говоря, мне не было страшно. Не потому, что я бесчувственная или еще какая-то, и не потому, что Эмили обвинила меня в воровстве. Просто я недостаточно внимательно рассмотрела все на месте убийства.

За два дня до случившегося я убирала квартиру к приезду родственников и наступила на свои очки. Мне пришлось надеть старые. А в них я видела не очень хорошо. Поэтому все, что я смогла увидеть в раздевалке, – то, что Эмили лежала на полу, а это меня не слишком напугало. Только потом, вернувшись в бассейн, я поняла, что случилось что-то ужасное.

Пожилая дама ушла, и полицейский обратился ко мне.

– Прости, что заставил тебя ждать, – ласково сказал он. – Что случилось?

– Моей подруге стало плохо в бассейне, – ответила я, описав то, что увидела.

– Надо было сразу мне это сказать! – воскликнул господин Андо и вызвал «скорую помощь». Возможно, он решил, что она захлебнулась. Тут же посадил меня в патрульную машину, и мы поехали к школе.

Полицейский в конце концов сообразил, что произошло нечто серьезное, когда мы подъехали к бассейну и он увидел вас. Вы сидели в раздевалке для мальчиков, прижимая к себе Эмили и без конца обращаясь к ней по имени. Вот тогда я поняла, что Эмили и правда умерла.

Возможно, с точки зрения полиции было бы правильно оставить тело на месте преступления, чтобы не нарушать картину случившегося. Они на это мягко намекнули, но вы их не услышали.

Там был еще один человек – Саэ; она сидела снаружи с закрытыми глазами, зажав уши руками, и не реагировала на свое имя. Поэтому объяснять всю ситуацию пришлось мне.

Мы играли в волейбол в тени, около спортзала. Подошел человек в рабочей одежде и попросил одну из нас помочь ему проверить вентиляцию в раздевалках бассейна. Затем увел с собой Эмили. Мы играли до шести вечера, пока не услышали музыку «Зеленые рукава», после чего пошли проверить, что там в бассейне. И нашли Эмили, лежащую на полу в мужской раздевалке.

Полицейский, внимательно все выслушав, записал что-то в блокнот.

Вскоре приехала «скорая» и патрульная машина префектурной полиции, стали приходить местные жители, посмотреть, что случилось… Вокруг бассейна собралась толпа. Мама Саэ примчалась в панике и унесла ее на спине домой. Потом появились мамы Акико и Маки. Я помню, как мама Акико, очень расстроенная, говорила:

– Моя дочь пришла домой, и у нее сильно шла кровь из головы.

Мама Маки искала ее, громко звала. Но стоял такой шум, что голоса их не были слышны.

Про меня все забыли. Я была среди тех, кто непосредственно связан с убийством, но никто не обращал на меня никакого внимания. Местный полицейский доложил приехавшему коллеге из префектуры все то, что я ему рассказала.

«Может быть, убийца здесь, в толпе? – думала я. – Он меня заберет, и никто даже не заметит…» Кругом металось столько людей, но ни один меня не спас бы… разве может быть что-то страшнее?

Поскольку я очень хотела, чтобы полицейские обратили на меня внимание, я стала изо всех сил вспоминать, что еще могу им сообщить. Я принесла им волейбольный мяч, сказав, что на нем могут быть отпечатки пальцев, показывала, как Эмили лежала на полу… Я была в полном отчаянии – меня не замечали.

Ко мне подошел полицейский из префектуры и задал много вопросов об убийстве. Я очень обрадовалась, что про меня наконец вспомнили, и пыталась рассказать все как можно лучше, хотя детали восстановить не могла. Я абсолютно забыла, как выглядел тот мужчина. Как я уже говорила, со своим зрением я многое упустила. Когда мы играли и старались коснуться мяча сто раз, прежде чем он упадет на землю, я испортила игру, пропустив пас, и мяч улетел в сторону, где стоял убийца. Если б на мне были сильные очки, я бы лучше рассмотрела его лицо – я не говорю о родинках и шрамах, но по крайней мере запомнила бы общие очертания его лица. Однако я не могла их восстановить, и это меня очень мучило.

Я сердилась на свою мать – она постоянно заставляла меня вставать на стул и протирать полки, потому что для сестры они были чересчур пыльные. И еще злилась, что полгорода уже собралось у школы, а она все еще там не появилась. Дом наш находился в Западном районе, довольно далеко от школы, и, возможно, она с опозданием узнала о том, что случилось. «Она должна прийти с минуты на минуту», – думала я и очень ждала ее. Конечно, я ее очень любила, хоть и сердилась.

Расследование шло допоздна, но около девяти полицейский отвез меня домой. Я открыла дверь, и мама увидела полицейского. Выглядела она смущенной.

– Я так переживаю, что тебе пришлось это пережить, – обратилась она сперва ко мне, а потом к полицейскому. – Я как раз собиралась забрать ее. Госпожа Синохара позвонила мне и сказала, что в школе случилось что-то ужасное, но проблема в том, что моя старшая дочка плохо себя чувствовала с самого утра. У нее очень тяжелая астма. Она не могла ничего есть, а вечером согласилась съесть немного овощного супа, и я его ей готовила. В таком состоянии может есть только мой густой суп. А мой муж и сын заняты с родственниками, которые приехали погостить на Обон.

Только что убили человека, а мама могла с улыбкой такое говорить… Я начала плакать. Не знаю почему – может, оттого, что чувствовала себя несчастной… Я вспомнила вас, громко всхлипывающую над телом мертвой дочери. Если б убили мою сестру, уверена, мама так же рыдала бы – а если меня, возможно, она даже не пришла бы.

Мой отец? Он пил с родственниками весь день и к вечеру был уже никакой. Но если б и не это, вряд ли он пришел бы меня забирать. Представляю даже, как он говорит: «Слишком много беспокойства». В своей семье он рос как наследник, его очень баловали, а к не-наследникам он относился весьма равнодушно, особенно к такой неудачной младшей дочери, как я. И не потому, что ему некому было передать кучу денег. Конечно, нет.

Пока я плакала, мама добавила мне настроения, сказав:

– Ты уже в четвертом классе, могла бы прийти домой сама.

Тогда мне не было бы так неудобно, услышала я в этом заявлении. Им было все равно, что со мной. А уж если родители так относятся ко мне, то все остальные и вовсе не должны меня замечать, несмотря на то насколько хорошо они видят. Таким представлялся мне окружающий мир.

Я раздумывала над всем этим, когда полицейский сказал:

– Это я ее задержал; пожалуйста, извините меня. – Он повернулся ко мне, нагнулся, погладил по голове и добавил: – Ты, наверное, очень испугалась… Спасибо, что все мне рассказала. Теперь полиция всем займется, а ты отдохни как следует.

Его огромная теплая рука почти обхватила всю мою голову, никогда не забуду это ощущение. И с тех пор я искала руку, которая заставит меня почувствовать себя так же.

После убийства очень сильно изменилось отношение ко мне моей сестры.

Мама, возможно, единственная из всех, кто не пришел забрать своего ребенка, наверное, испытывала угрызения совести. Она стала относиться ко мне необыкновенно ласково.

– Ты не голодна? – спрашивала она. – Может, приготовить тебе что-нибудь? Хочешь, привезу тебе из соседнего города какое-нибудь забавное видео?

Так примерно она говорила, впервые в жизни проявляя активную заботу.

– Хорошо, я бы съела запеканку с макаронами, – отвечала я.

Но когда садились есть, на столе оказывались холодная лапша, курица на пару и салат с черносливом.

– Твоя сестра не может есть горячее, – объясняла мама. – Ей от него становится хуже.

Что же касается видео, то выяснилось, что сестра терпеть не может шумные мультики, и в итоге мне ничего не привозили.

С сестрой все стало понятно. Все, видимо, пожалели, что убили не меня.

Не в силах терпеть это дальше, я опрокинула миску с лапшой и закричала. Я никогда раньше себя так не вела. Всегда думала, что сестра переживает за меня, и старалась быть терпеливой. Но теперь стало ясно, для кого наступили плохие времена. Сестра разрыдалась.

– Простите меня, это я виновата, – сказала она. – Если б я была здоровой, Юке было бы легче. Я сама могла бы приготовить ей запеканку, раз она так расстроена. Хотела бы я быть другой, крепкой… Почему я должна так страдать? Почему, мам? Скажи мне!

Она со слезами жаловалась на свою жизнь, и мама сказала ей:

– Прости меня, Маю, мне так жаль… – Она крепко обняла сестру и громко заплакала.

Все это происходило на следующий день после убийства.

Потом всякий раз, когда мне нужно было идти с мамой в полицию на допрос, состояние сестры ухудшалось, и меня приходилось сопровождать матери Маки. Новость об убийстве Эмили прошла по телевизору. Когда отец пытался расспросить меня, какие вопросы задавали в полиции, сестра сразу заявила, что все это так ужасно, что у нее пропал аппетит, и положила на стол палочки для еды. Вскоре тема убийства стала запретной, так как расстраивала Маю. Как и раньше, все волновались только о ней, а обо мне никто не вспоминал.

Я знала, что бессмысленно роптать по этому поводу, но это не значит, что я не переживала из-за этого. Скорее наоборот. С каждым днем во мне росло беспокойство. Я была уверена, что полиция в ближайшее время поймает преступника, но ничто не наводило на мысли о его скором аресте. И возможно, мы были в этом виноваты. Конечно, все мы были просто детьми, но, с другой стороны, – единственными свидетелями. А мы, как одна, заявили, что не помним его лица. Я понимала, что Саэ, жуткая трусиха, и Акико, слегка дурная и раньше, а теперь еще с травмой головы, могли все забыть. Но я не верила, что Маки тоже не помнит его лица. Хочу сказать, что я бы запомнила, если б видела нормально.

Однако не думаю, что это была единственная причина неудачного расследования. Убийство произошло в Обон. Если б убийца просто приехал в наш город на машине, то кто-то обязательно запомнил бы его. Но во время Обона приезжали бесконечные родственники – и на поездах, и на машинах; там и сям мелькали номера автомобилей из других префектур, плюс еще машины, взятые напрокат… Уверена, что заметить какой-то подозрительный автомобиль было практически нереально.

Кроме того, даже если б местные жители увидели кого-то неизвестного, идущего по улице, они бы тоже подумали, что это чей-то приехавший родственник, если только он не был в одежде, испачканной кровью, или что-то типа того. Поэтому, если убийца снял свою рабочую одежду, засунул ее в сумку, переоделся, ничто не могло отличить его от какого-нибудь родственника, приехавшего погостить на праздники.

Буквально годом раньше люди могли бы удивиться незнакомцу на улице даже в Обон, но после того как у нас появился завод «Адачи маньюфэкчуринг», город наводнился незнакомыми людьми, и мало кто обращал внимание на новые лица. Таково безразличие городской толпы.

Может, безразличие и хорошо, если к нему привыкнуть. Я же хотела обратного – чтобы на меня обратили внимание. Вспомнила про господина Андо – полицейского, который тогда привел меня домой после убийства. Я знала, что он выслушал бы меня и защитил от убийцы. И стала изо всех сил придумывать предлог для того, чтобы пойти в полицейский участок.

Люди типа вас – дружелюбные и общительные – могут удивиться, почему мне нужен был предлог, чтобы отправиться туда. Вы бы просто зашли, поздоровались с улыбкой, поболтали бы о школе и о чем-нибудь еще. Но я так не могла. И если б я зашла внутрь, он спросил бы: «Что случилось?» – и я не смогла бы ответить; наверное, сразу убежала бы…

Кроме того, что к сестре относились совсем иначе, чем ко мне, по воскресеньям мне всю жизнь говорили: «Мы заняты, не беспокой нас». Никто не мог подсказать мне, что не нужна особая причина, чтобы иногда вести себя как слегка избалованная девочка, испытывать желание обратить на себя внимание.

Сперва я ходила в полицию, чтобы сообщить о чем-то, что может помочь следствию. Например, хоть я и не могла восстановить в памяти лицо убийцы, я помнила, что его голос был похож на голос известного актера. Говорила, что хотя в Западном районе французские куклы были более чем у двадцати семей, украли те, которые считались лучшими. Не то чтобы все это являлось очень важной информацией – и на пятый раз мне уже нечего было им рассказать.

Я появлялась в участке и когда находила на земле потерянные монеты. Но такое происходило нечасто, и я начала приносить стоиеновые монетки из собственного кошелька. Теперь мне это кажется похожим на ситуацию в баре, когда женщины платят мужчинам, чтобы они посидели и поговорили с ними. Примерно лет через десять после всех событий я и правда оказалась в таком баре. Только сейчас понимаю, как мне хотелось пойти в такое место.

Знаете, я вас терпеть не могу, не получаю никакого удовольствия от общения с вами, но когда я с кем-то разговариваю, начинаю понимать вещи, которые без этого не осознавала. После убийства мы четверо больше не играли вместе и никогда не обсуждали случившееся. Но вполне возможно, что, поговори мы обо всем, эти ужасы не случились бы.

Ужасы в моем случае – это… Через полгода после убийства я впервые совершила кражу в магазине.

Ох, больно… Пожалуйста, сделаем паузу на пять минут.

* * *

В итоге я оказалась оторванной от девочек, с которыми мы раньше играли вместе каждый день, а моя сестра, всегда так ласково ко мне относившаяся, держалась со мной как с врагом.

Я все больше убеждалась в том, что родители меня не любят. Причины посещать полицейский участок постепенно закончились. Я была очень, очень одинока…

Однажды мне потребовался карандаш для школьных занятий по рисованию, но у меня было всего тридцать иен.

– Мне нужен карандаш для урока рисования, – сказала я маме.

Но она возразила:

– Я тебе уже дала карманные деньги, бери из них.

Я не сказала ей правды и отправилась в канцелярский магазин, где оказалось, что он стоит пятьдесят иен.

Это был маленький магазинчик около школы, его содержала пожилая женщина. Карандаши стояли в пластиковом стаканчике, я взяла один из них в руки и подумала: «Что делать? Что делать?», при этом крепко его сжимая… И незаметно засунула карандаш в рукав куртки. Сама не веря в то, что совершила, я повернулась и пошла к двери, чтобы меня не увидел продавец. И чуть не закричала. Там, за стеклянной дверью, лицом ко мне стояла моя сестра. Она зашла внутрь и сказала:

– Ты пришла купить карандаш, так? У меня есть такой, как тебе нужно; ты могла бы его взять. Ты уже купила?

Я молча покачала головой.

– Отлично. Я пришла купить автоматический карандаш, давай и тебе тоже возьмем? У других ребят в начальной школе такие вряд ли есть. Сможешь похвастаться. Можно одинаковые, только разного цвета. Ты хочешь розовый или светло-голубой?

Сестра с улыбкой протянула мне два хорошеньких автоматических карандаша, каждый по триста иен. Впервые после убийства она мне улыбнулась. Я удивилась и молча продолжала смотреть на карандаши. Почему сегодня она такая добрая? У нее произошло что-то хорошее? С сомнением я протянула руку к голубому – и в этот момент почувствовала, как что-то твердое впивается мне в руку. Карандаш в рукаве.

Может, сестра видела, как я украла карандаш, и планировала рассказать все маме, придя домой? Если мое воровство обнаружится, они еще активнее начнут подлизываться к ней, а я буду вызывать у них еще большее отвращение. Ее бы это порадовало. Надо вынуть из рукава карандаш, сказать ей, что мне не нужен автоматический, и попросить ее вместо него купить тот, что я хотела… Но я и представить не могла, что она сказала бы, если б увидела украденный карандаш.

Пока я мучилась, сестра рассматривала ластики и цветные шариковые ручки, и не в силах вынести свою вину или просто в приступе отчаяния, что она может поймать меня с поличным на краже в магазине, я выскочила на улицу. Домой я не пошла, друзей у меня не было, и ноги сами понесли меня в сторону полицейского участка. Немного странно идти в полицию сразу после кражи, но я знала, что там единственное комфортное для меня место.

Я подошла к зданию полиции, но сомневалась, заходить ли внутрь. Однако господин Андо меня заметил и окликнул:

– Привет, Юка! Сегодня холодно; заходи, погреешься.

Он не спросил: «Почему ты сюда пришла? Что случилось? Что-то произошло?» Просто сказал: «Очень холодно». Я достала из рукава карандаш и сказала:

– Я его украла, я так виновата… – И расплакалась. Я это сделала не для того, чтобы получить прощение или что-то такое. Господин Андо мог бы и рассердиться, но он был спокоен. На самом деле именно этого я и хотела.

Господин Андо совсем не сердился. Он усадил меня на стул около керосиновой печки и достал пластиковый прозрачный пакет из ящика стола. В нем лежали стоиеновые монеты, тридцать штук.

– Это ведь на самом деле не монеты, которые кто-то потерял, правда? – сказал он. – Я думаю, тебя очень волновало, как продвигается следствие, и ты приходила сюда, делая вид, что нашла монеты на улице. Мне очень жаль, что убийцу до сих пор не нашли. Я знаю, что тебе страшно. Тебе не надо ничего придумывать, чтобы приходить сюда; просто заходи, когда захочешь, и всё. А сейчас возьми эти деньги и пойди заплати за то, что ты взяла. Скажи продавцу, что забыла дома кошелек и пошла за ним, он тебя простит.

Господин Андо вложил мне в руки пакетик с монетами. Моя рука утонула в его огромной ладони; пакет вернул мне уверенность в себе, как в день убийства, когда полицейский погладил меня по голове. Я почувствовала, что не одинока. Поблагодарила господина Андо и пошла в канцелярский магазин, но хозяйка сказала мне, что сестра за меня заплатила. Сама она ничего не заметила, но сестра ей все рассказала и извинилась за меня.

– Какая у тебя замечательная сестра! – сказала она.

Когда я вернулась домой, мать не пустила меня в дом. Она заперла меня в сарае и сказала:

– Дети, которые воруют, сидят тут до утра.

Там не было ни света, ни постельных принадлежностей, но когда я достала из пластикового пакетика монетки и вспомнила тепло руки полицейского, страх прошел и грусть тоже.

Меня очень огорчало, что в следующем месяце господин Андо уезжал от нас. Он сдал какие-то экзамены, и его перевели на работу в полицию префектуры. Это повышение для меня стало настоящим ударом. В день его отъезда я молча стояла с поникшей головой около полицейского участка и не знала, как лучше с ним попрощаться. Когда господин Андо меня заметил, он сказал:

– На моем месте будет работать опытный человек. Если тебя что-то будет беспокоить, приходи к нему.

Однако человек этот – немолодой, сутулый, семейный – не выглядел надежным, поэтому я ни разу к нему не пришла.

И поэтому – хотя, возможно, я выгораживаю себя – я часто после этого выносила что-нибудь из магазинов. Я делала это не потому, что находила удовольствие в данном процессе, и не потому, что мне не хватало денег. Просто хотела, чтобы кто-то обратил на меня внимание. За мной не пришли родители, чтобы забрать меня в день убийства. Хотя, если б полицейские им тогда позвонили и велели прийти, они бы там появились. Вероятно, моя ловкость играла против меня, потому что владельцы магазинчиков вообще не замечали, что я ворую. Единственные, кто заметил и сказал мне об этом, были ребята из средней школы, которые болтались неподалеку допоздна. В итоге я нашла себе компанию.

Все это происходило через год после убийства. Два года спустя вы позвали нас четверых к себе домой.

* * *

Три года спустя после убийства вы позвали нас, тринадцатилетних, к себе – и сказали нам нечто невероятное. В этом возрасте девочки, даже если они живут абсолютно нормальной жизнью, полны сомнений и переживаний относительно самих себя, а вы назвали нас убийцами. И заявили, что мы или должны найти убийцу Эмили, или каким-то образом искупить свою вину так, чтобы это вас удовлетворило. Иначе вы нам отомстите.

Вы вообще когда-нибудь давали себе труд подумать, какое эмоциональное воздействие это может оказать на детей? После возвращения в Токио вы разве не забыли через пару дней о своем заявлении?

Вы с Эмили хоть и не были похожи внешне, характеры у вас совершенно одинаковые. И… вы обе похожи на мою сестру.

Маю опять начала вести себя как добрая старшая сестра, какой она была когда-то, за два месяца до того, как вы зазвали нас к себе домой. Объяснение было очень простым. Она уже училась в старшей школе, и у нее появился мальчик, который буквально носил ее на руках. Они встречались каждый день в школе, тем не менее по вечерам подолгу говорили по телефону, а те дни, когда не было занятий, проводили вместе с утра до вечера. Сестра показывала мне фотографии, сделанные одноразовой камерой, с восторгом рассказывая, как они пять раз подряд прокатились на американских горках в парке развлечений. Я не знала, как реагировать.

Мама была счастлива и говорила:

– Она растет и становится крепче.

При этом по-прежнему волновалась:

– Ничего, что ты часто ходишь куда-то? Что ты ела на обед? Может быть, на следующей неделе лучше побудешь дома?

Поскольку у сестры был бойфренд, эти вопросы, в целом совершенно естественные, злили ее. Я всегда считала, что сестра радуется, когда перед ней лебезят, но оказалось, что ей просто нравится полностью кого-то использовать.

Теперь забота матери была ей в тягость, и та стала вмешиваться в мою жизнь. Мне это показалось весьма эгоистичным, но не могу сказать, что такое положение дел меня очень беспокоило.

– Может быть, тебе надо обратиться к специалисту по психосоматическим расстройствам? – однажды спросила она меня, чем очень удивила. Прошло три года со дня убийства, почему вдруг такой вопрос? К тому же я не понимала, какие именно последствия имело убийство в моей повседневной жизни.

Когда же я ответила, что не вижу в этом необходимости, мать со слезами в голосе сказала:

– Я думаю, твои магазинные кражи и то, что ты все время где-то болтаешься, связаны с убийством. Я имею в виду, что до него ничего похожего не происходило. Ты в целом серьезная девочка, поэтому я надеялась, что со временем ты перерастешь это, но убийцу так и не нашли, а тебе становится все хуже. Я ничего не говорила, и владельцы магазинов не всегда ловят тебя за руку, но я в курсе, что вчера ты тоже этим занималась. Я вижу это в твоих глазах. Поэтому и заговорила о врачах.

Я была уверена, что ни одна душа не знает, что я делаю. И мама, казалось, не обращала на меня внимания, а только на сестру. Я не предполагала, что ей все известно. Она видела это у меня в глазах… что она имела в виду? Я ушла к себе в комнату, представила, что хочу что-то вынести из магазина, и внимательно стала рассматривать в зеркале собственное лицо. Никаких изменений.

Я уже подумывала о том, что пора все это прекращать. И тут как раз вы позвали нас к себе. После этого я пришла домой и пообещала маме, что никогда не возьму ничего в магазине. Я свалила вину на вас. Я сказала, что вы угрожали мне, требовали, чтобы я вспомнила лицо убийцы.

– Это меня напугало, – сказала я маме. – И я сама не понимала, как тащила вещи из магазинов. Но сейчас всё в порядке. Потому что мама Эмили возвращается в Токио.

Я перестала общаться с той компанией и начала спокойную жизнь. Все ребята там были старше меня, поэтому они не очень беспокоились по поводу моего отсутствия. Я окончила старшую школу и была одной из двух человек, получивших работу в сберегательных и кредитных организациях в соседнем городке, то есть мне было чем гордиться. Возможно, этому помогло ваше отсутствие.

Не смотрите так на меня. Я говорю все как есть. То, что вы тогда совершили, называется запугиванием. Три другие девочки из-за ваших угроз решили искупить свою вину. Это, конечно, было глупо с их стороны – они ничего плохого не совершили. Я сначала хотела все проигнорировать, но в итоге сделала другой выбор.

Я решила найти убийцу.

Не ради вас, однако… Ради мужа моей сестры.

Схватки становятся чаще, я немного ускорю рассказ.

* * *

Моя сестра четыре года назад вышла замуж. Она окончила колледж в городе, в нашей префектуре, проработала три года в универмаге и вышла замуж. После замужества с работы она ушла. А за полгода до свадьбы привела своего жениха в дом, познакомиться. Я жила тогда в квартире в соседнем городке и накануне приехала помочь маме убрать дом и приготовить все для встречи. В этот раз я не разбила очки.

Жених сестры оказался высоким и худощавым, с бледным доброжелательным лицом, очень подходящий для работы в универмаге, как мне показалось. Но сестра заявила, что он полицейский из отделения в префектуре. Вся наша семья посмотрела на него в сомнении, способен ли он ловить преступников. Слегка извиняясь, молодой человек пояснил, что работал все время в информационном отделе полиции и бо́льшую часть времени проводил за компьютером. Я впервые тогда услышала, что в полиции существует такой отдел, но легко вообразила юношу сидящим весь день перед монитором.

Я спросила, где произошло знакомство, и они ответили, что все непросто. Какая-то женщина, работавшая в отделе продаж страховой компании, занимающейся делами и универмага, и полиции, устроила вечеринку. «Правильное место для знакомства», – подумала я. Сестра всегда умела сделать так, чтобы интересующий ее мужчина обратил на нее внимание. Однако, к моему удивлению, именно он первый заметил сестру, влюбившись с первого взгляда. Когда он об этом рассказывал, его слова звучали несколько сентиментально.

Внешне он был как раз того типа, который всегда нравился моей сестре, а мне – нет. Я поздравила их и пожелала счастья. При этом пожала ему руку. Именно в тот момент все и произошло. Его рука была такая же, как у господина Андо…

Главным оказалось не то, что я видела, а что почувствовала. Ощущение его руки сказало мне – я его хочу. Хочу трогать его руки, хочу, чтобы они прикасались ко мне, принадлежали только мне. Было понятно, что желание мое невыполнимо. И в тот день, и вообще всегда он смотрел только на сестру.

Мне всегда хотелось иметь то, что было у нее. Не то чтобы она злобно отнимала у меня что-то. Мама полностью принадлежала ей, а теперь и этот человек, с момента моего знакомства с ним. Вот что я имею в виду.

Два года назад у сестры были большие проблемы. У нее случился выкидыш, и после этого ей сказали, что детей никогда не будет. Родители тогда были очень заняты, поскольку для фермеров это была самая тяжелая пора, и какое-то время она жила у меня, чтобы прийти в себя. Когда же услыхала, что у ее одноклассника родился сын, начала рыдать. Она также не могла без слез видеть рекламу подгузников по телевизору. Недели две спустя ей стало получше, и она спокойно вернулась в дом, где жила с мужем. Жильем их обеспечивала полиция.

Сестра вышла на неполный рабочий день в том универмаге, где трудилась раньше, до замужества. Мой зять? Он так много времени проводил на работе, что, по-моему, не особо замечал, дома жена или нет. Он просто радовался, что она опять здорова.

Но моя сестра совершила ужасную ошибку.

Я встречалась с шестью разными мужчинами… Вас это удивляет? Знаете, даже такие, как я, могут найти себе пару. Правда, все отношения не были продолжительными… Все они говорили, что я слишком беспокойная. А я просто хотела, чтоб они были счастливы… Вы спрашиваете, травмировало ли меня убийство? Определенно нет. Возможно, потому, что я четко не видела тело Эмили, в каком виде была ее одежда и так далее…

Все мужчины, с которыми я встречалась, были крупными, как будто занимались дзюдо или регби, поэтому сестра решила, что мне нравится именно такой тип, и она была уверена, что я не интересуюсь такими мужчинами, как мой зять. Она не замечала, что я хотела только его, и иногда просила меня помочь по хозяйству в его отсутствие.

Нет, может быть, она все-таки замечала… Она же первая заметила мое воровство в магазине, поэтому должна была понимать, что я испытываю к ее мужу. Она знала – вернее, верила, – что он ее не предаст, и получала удовольствие, наблюдая за мной. Если это так, то она все и спровоцировала.

Я хотела бывать у них ежедневно, но, с учетом расстояния, могла появляться там только в выходные, чтобы помочь с домашней работой. Мне так это нравилось! Обычно я ехала туда утром в субботу, готовила обед, потом кормила им зятя. Мы бывали только вдвоем. Иногда смотрели кино или видео, играли во что-нибудь… Вечером, когда я собиралась уйти, сказав, что мне пора, он никогда меня не задерживал. Кроме одного раза.

В прошлом ноябре пришла новость о том, что в отделении префектурной полиции произошло нарушение режима секретности. Писали ли об этом?.. Не знаю. Какая-то очень секретная папка с именем, фамилией, адресом и прочей информацией, касающейся несовершеннолетнего преступника, была случайно отправлена в городскую сеть по борьбе с преступностью. Такая вот новость.

Это произошло по вине моего зятя. Точнее, случилось из-за нового компьютерного вируса, который внедрил в их систему какой-то хакер. Но муж сестры, как ответственное за безопасность информации лицо, пострадал. До этого сестра зарезервировала поездку на курорт на Хоккайдо, а теперь сказала, что не будет отменять ее и платить в связи с этим штраф, – и уехала одна. Мы остались с ним вдвоем.

Руки, о которых я так долго мечтала, на одну ночь были моими. Это случилось две недели спустя четырнадцатого августа минус двести восемьдесят дней. Но в тот раз все не закончилось. Потому что во мне зародилась новая жизнь. Этот ребенок теперь изо всех сил пытается появиться на свет.

Простите. Прервемся на минуту…

* * *

Когда я поняла, что беременна, я почувствовала, что приобрела нечто потрясающее.

Я могла родить ребенка моего зятя, ребенка, который никогда не появился бы у моей сестры. Может быть, после его рождения зять развелся бы и женился на мне… Я надеялась на это, и мне стало казаться, что это реально.

Родители были в шоке. Мама причитала, что не сможет смотреть в лицо родственникам и соседям из-за позорной беременности. Однако когда отец ей сказал: «Но это ведь значит, что у нас будет наследник!» – она немного успокоилась, сходила со мной в местный храм для получения благословения и сопровождала меня к врачу, хоть я и настаивала, что вполне справлюсь сама. А когда узнала, что родится мальчик, стала еще добрее, готовила мне любимые блюда, когда я заезжала домой, разрешала смотреть сколько угодно телевизор и видео. Даже в присутствии сестры.

После того как сестра снова вышла на работу, она начала курить. Каждый раз, когда она доставала сигарету, мама делала ей выговор, что меня очень трогало. Удивительно. Правда? Мама относилась ко мне гораздо лучше, чем после того, как я пережила это убийство. Такие перемены заставляли меня лишний раз радоваться беременности.

Хотя в целом жилось скучновато. У меня был сильный токсикоз, и даже пришлось бросить работу. Но как только утро заканчивалось, я начинала чувствовать себя нормально – и жалела, что теперь нельзя взять отпуск по беременности.

Мне казалось, надо сделать что-то, способное порадовать моего зятя. Я вспомнила, что сестра говорила как-то, что во время следующих кадровых переназначений его вполне могут отправить работать в какое-нибудь захолустье. Сначала я подумала, что, если б он возглавил небольшой полицейский участок в каком-нибудь городке, это было бы неплохо, но потом сообразила, как тяжело для него окажется такое понижение в должности. Надо сделать что-то хорошее для моего зятя, моего зятя-полицейского…

Если б он как-то отличился, ему не пришлось бы покидать префектурный офис. Например, поймал бы преступника… Срок ответственности за убийство Эмили скоро заканчивался… Такие мысли крутились у меня в голове, и я подумала: «Если б это было так легко, полиция давно арестовала бы убийцу. Вот что помогло бы. Я почувствовала, что решение найдено.

Вы когда-нибудь слышали о том, что беременные женщины часто выигрывают в лотерею? Не думаю, что это суеверие. В тебе развивается новая жизнь, и неудивительно, что при этом появляется некая божественная энергия… Правда, глядя на все это сегодня, я думаю, что просто была чересчур чувствительной.

Это случилось в апреле. Откровение явилось ко мне через радио. Правда ведь, при беременности глаза очень быстро устают? Поэтому в тот день я слушала радио. Вы помните новость прошлым летом о мальчике, который жил в какой-то бесплатной школе и поджег ее?.. Школу собирались снова открыть и передавали интервью с директором. Спрашивали его, почему необходимы такие школы, что он думает по поводу возросшей подростковой преступности. Я слушала вполуха – и вдруг заметила, что у меня участился пульс.

Почему так стало биться сердце? Из-за голоса этого человека. Он был похож на голос того, кто убил Эмили. Что в нем было особенного? Все ведь звучат примерно одинаково…

Этот человек говорил очень четко, его легко было понимать, и всё; в остальном голос был совершенно обычный. У меня в старшей и средней школе было несколько учителей с похожим произношением. Может быть, я просто очень хотела найти убийцу и поэтому так восприняла его голос? Так я подумала. Забавная мысль…

Но в связи с этим интервью меня беспокоило кое-что еще. Бесплатная школа. В нашем городе было несколько детей вроде Акико, которые сами превратили себя в затворников, но никто из них не посещал такую школу. Тем не менее название звучало знакомо, однако я не понимала почему. В тот день, когда Эмили обвинила меня в воровстве, она упомянула о ком-то, кто хотел превратить тот заброшенный дом в подобную альтернативную школу…

Дом тот так и не продали, пять лет назад его снесли. Агент по недвижимости, занимавшийся тогда, давно, продажей дома, сейчас уехал. Я его знала, потому что в конце финансового года он пришел к нам домой, хотел убедить родителей купить этот участок. Работал он недалеко, и я просто так, без какого-то плана, отправилась к нему, ничего особенного не ожидая, думая о том, где потом жить мне, моему зятю и нашему ребенку. Его офис находился около станции.

Когда агент увидел мой живот, он с надеждой спросил:

– Полагаю, ищете новое жилье?

Мне пришлось его разочаровать – сказать, что я хотела кое-что узнать о человеке, осматривавшем пятнадцать лет назад заброшенный дом, в котором он планировал открыть бесплатную школу для особенных детей.

– Насколько я помню, – сказал агент, – школа должна была открыться для проблемных детей из города, поэтому речь шла о необходимости удобного подъезда. Но содержать ее – дело нелегкое. Помните, сожгли уже одну… Когда я увидел это по телевизору, удивился, что школами занимался один и тот же человек.

Вот что сказал мне агент по недвижимости. Мужчина, голос которого так напоминал голос убийцы, посещал заброшенный дом за два месяца до гибели Эмили. «Если это правда, то это потрясающее открытие», – подумала я. То, что мои предположения подтвердились, только усложнило ситуацию. Что со всем этим делать? Я запуталась.

Что из всего этого следовало? За два месяца до убийства человек, чей голос, как мне показалось, был похож на голос убийцы, посетил наш город. Но сам по себе голос ничего не доказывал. Кроме того, надо было еще учитывать кражу французских кукол.

Необходимы были более веские доказательства. Типа отпечатков пальцев… Что тогда говорила Эмили? Разве она не сказала, что человек, который нашел наши сокровища, приходил смотреть тот заброшенный дом? «Интересно, он трогал мою книжную закладку? В полиции были отпечатки пальцев с волейбольного мяча?» После того как убийца пошел с Эмили, он какое-то время постучал мячом о землю; может, на нем остались отпечатки? Что, если бы полицейские сказали, что отпечатки нашли и они совпали с теми, что были на моей закладке? Вот это помогло бы. Закладка не напоминала мне ни о чем приятном, но я хранила ее в память об Эмили.

Надо обо всем рассказать моему зятю…

И тут как раз случилось ужасное. Сестра пыталась покончить с собой. Я как-то пришла навестить родителей, она тоже была у них. В ванной вскрыла себе вены. Порезы оказались неглубокие, жизни ее ничего не угрожало. Мне кажется, скорее всего, это была демонстрация. Мама, конечно, обвиняла себя, что не дала ей крепкого здоровья, что у нее поэтому случился выкидыш. Но не думаю, что причина была в этом. Наверняка сестра догадалась, что мой ребенок от ее мужа.

Зять тоже во всем винил себя, проводил с сестрой все время, заботился о ней, как мог. То ли из-за проблем у него на работе, то ли из-за ребенка я потеряла возможность поговорить с ним об убийстве. Кроме того, это потеряло актуальность. Рождение ребенка не приближало его ко мне, да и я больше так не хотела его, как раньше. Я решила, что сама дам жизнь моему ребенку и самостоятельно воспитаю его. Он будет единственным, кому я нужна.

Думаю, эти десять месяцев и десять дней даны мне для того, чтобы почувствовать себя матерью.

Но именно вы мне этого не разрешали.

Больно! Дайте мне передышку… Не трогайте меня! Я не хочу, чтобы вы гладили меня по спине!

* * *

Мне не хотелось больше думать про убийство, но тут я получила ваше письмо. И копию письма Саэ. А потом – копию из еженедельного электронного журнала, где разместили признания Маки и ваше письмо. Я называю это письмом, но на самом деле там была всего одна строчка:

Я простила всех вас.

Разве это не странно? В чем вы нас обвиняете? Что мы сделали вам и Эмили? Когда вы читали письмо Саэ, вам разве не пришло в голову, что из-за вас она убила мужа? Когда вы обнаружили, как слова, брошенные вами в злобе больше десяти лет назад, подавили сознание этой девочки гораздо сильнее, чем вы могли представить, вы не знали, что делать? Так? В панике вы сделали копии письма и отправили их нам троим. После этого одна из нас совершила убийство.

Вы отправили нам эти письма, потому что хотели, чтобы мы забыли ваши слова, но это не сработало, и вы добавили фразу от себя. Однако все равно одна из нас убила. Она потом сказала, что не читала вашего письма. Вы подумали, что сможете спасти последнюю девочку, и поэтому примчались прямо ко мне.

Вы ведете себя смешно. Вините себя, что все так получилось, но при этом думаете только о себе. Не поэтому ли вы говорите, что прощаете нас?

Если б вы на свадьбе Саэ просто извинились перед ней, сказали бы, что жалеете о своих резких ужасных словах, может быть, она не думала бы все время о том обещании, которое, как ей казалось, дала вам. Если б к письму Саэ вы добавили бы всего одну строчку, что мы должны забыть о той договоренности, Маки не оказалась бы загнанной в угол. Я не знаю, насколько сильно вы повлияли на Акико, но то, что случилось со мной, не имеет к вам никакого отношения.

А вы разве и правда приезжали сюда перед этим?

Для меня было шоком то, что Маки в своем признании назвала имя человека, который управлял бесплатной школой. Я тогда подумала, что надо с ней встретиться. Сначала я думала увидеться с ее младшей сестрой… И тут случилось это несчастье с Акико. Происшествия с Саэ и Маки были далеко и произвели на меня не такое сильное впечатление, как то, что случилось с Акико в нашем родном городе. Я не полицейский, поэтому никто меня не обвинил бы, если б я ошибочно объявила кого-то убийцей. Это меня меньше беспокоило, чем попытка положить всему этому конец.

Я сказала мужу сестры, что мне надо сообщить ему что-то очень важное, и попросила приехать ко мне домой. Как он понял значение слова важное, стало ясно сразу, как только он добрался до моей двери. Он бросился на колени, кланялся в пол и повторял:

– Я буду помогать тебе деньгами, как смогу, но только, ради бога, никому не говори, что ребенок мой.

Из-за большого живота я не видела его лица, но было понятно, как он расстроен. Может быть, перед его уходом из дома сестра что-то ему сказала. Квартира моя была на втором этаже, рядом с лестницей, и мимо мог пройти кто угодно, но он по-прежнему стоял на коленях, опустив голову, умоляя, чтобы никто не узнал никогда, что ребенок его. Мысль о том, что такой человек был отцом моего ребенка, сильно расстроила меня. Зачем мне рассказывать ему мой важный секрет?

И тут мне неожиданно пришло в голову, что в префектурной полиции, возможно, работает господин Андо. Почему я раньше об этом не подумала?

Если я расскажу сейчас все, толку не будет, и я раздумала посвящать зятя в это дело. Я вышла из квартиры и хотела уйти, когда он неожиданно крепко схватил меня сзади. Это, разумеется, не было выражением нежности.

– Никогда не вздумай рассказать об этом Маю! – прошипел он, ошибочно полагая, что я направляюсь к ней. И, по-прежнему не отпуская, стал толкать меня к лестнице.

Мой зять хотел меня убить. Нет, не меня – ребенка во мне. Хотя это был его ребенок, он хотел убить его ради моей драгоценной сестры, ради нее – этого я допустить не могла!

Несмотря на то, что я была очень зла, что я в отчаянии пыталась защитить своего ребенка, мой зять все-таки был полицейским, хоть и тощим. Я никак не могла освободиться. Он подтолкнул меня к самому краю лестницы, одна нога у меня соскользнула, и я была уверена, что упаду. И именно в тот момент раздался телефонный звонок в кармане моего свитера. Звонок был музыкой из известного полицейского телесериала. И мой зять, вздрогнув, ослабил хватку.

Я вырвалась из его объятий и свободной рукой что было силы толкнула его в грудь.

Простите, эсэмэска от сестры…

Похоже, что мой зять не выжил.

Тот телефонный звонок был вашим. После того как зять скатился с лестницы, я вытащила телефон, чтобы вызвать «скорую», и там светился ваш номер. Это меня обеспокоило, но сперва я вызвала «скорую помощь», а после их приезда рассказала врачам, что случилось.

– Это моя вина, – объяснила я им. – Я вспомнила кое-что важное по поводу убийства, которое произошло пятнадцать лет назад, и попросила мужа сестры, полицейского, приехать ко мне, чтобы посоветоваться с ним. Мы собирались вместе отправиться в полицейский участок, торопились, я поскользнулась на ступеньке… Он пытался меня удержать – и сам упал. Мне так жаль… очень, очень жаль…

Я стояла там и плакала, у меня начал болеть живот, и, хотя еще немного рановато, я попросила их довезти меня до больницы. Вскоре вы дозвонились мне и сказали, что находитесь рядом и хотите встретиться, поэтому я дала вам адрес больницы. Но мне интересно – сперва вы ездили ко мне домой? И всё видели? Уж очень мне подозрительно время вашего звонка.

А… значит, я права.

Вы рады, что помогли мне? Или вы были не в состоянии вынести это? Зная, что последняя из нас четырех тоже убила кого-то прямо у вас на глазах?.. Не могли? Тогда почему не позвонили мне раньше? Разве вы не приехали к моему дому, увидели, что ко мне пришел мужчина, и чисто из любопытства стали ждать, чтобы посмотреть, что из этого получится?

В итоге ваши чувства к нам не были искренними. Возможно, вы по-прежнему ненавидите нас, считая ответственными за убийство Эмили.

Так я думала. Мы случайно оказались там в момент убийства. Убийца не выбирал жертву из нас пятерых, он с самого начала хотел убить Эмили. И ее сокровище, то кольцо, как-то связано с этим, а вы, поскольку оно принадлежало вам, имеете ко всему этому отношение.

Думаю, вы знаете этого человека, который управлял той школой для особенных детей, этого господина Нандзё.

Доказательство… слух, который дошел до меня от знакомой, той самой, которая спорила с мужем по поводу дня зачатия, что Эмили не родная дочь вашего мужа. Недавно вашу компанию возглавил новый президент, ведь так? И много чего случилось. Может быть, слух беспочвенный, но мне кажется, не стоит совсем уж сбрасывать его со счетов. И я полагаюсь не только на интуицию беременной женщины.

Миндалевидные глаза Эмили не похожи ни на ваши, ни на глаза вашего мужа. Можем ли мы пренебречь генетикой?.. И еще. Когда вы звали нас всех к себе домой, вы сказали: «Я ее родительница, только у меня есть такое право».

Только у меня…

Не знаю, докажет ли это что-нибудь, но я даю вам свою книжную закладку. Чтобы поблагодарить вас за, надеюсь, спасение моего ребенка… Я была уверена, что из всей нашей компании на меня одну убийство не повлияло, но оказывается, ваши слова зацепили и меня тоже.

Теперь все четверо чисты перед вами; что вы собираетесь с этим делать? У вас точно есть деньги и власть. Вы можете отправиться в полицию и заявить, что это я столкнула с лестницы своего зятя. Я не возражаю. Оставляю это на вашей совести. Но даже если вы этого не сделаете, не ждите, что я буду вам за это благодарна.

Кажется, скоро мне надо перебираться в родильную палату. Это был длинный день. Долгие пятнадцать лет. Я счастлива, что рождение моего истинного сокровища не будет четырнадцатого августа.

Это всё.

Покаяние

Если я виновата в том, что все вы совершили убийства, то как мне надо в этом покаяться?

С самого первого дня, когда я попала в этот город, гораздо более неприятный, чем я себе воображала, мне хотелось только одного – вернуться в Токио. Кроме материальных неудобств, которые тоже нелегко было пережить, сводило с ума невежество местных жителей. Они относились ко мне как к иностранке. Стоило мне пойти за покупками, и я чувствовала, как все рассматривают меня с головы до ног, шепчутся за моей спиной и высмеивают меня.

– Посмотрите, какая она нарядная! Может, на свадьбу собралась?

В продуктовом магазине, когда я хотела что-то купить, они цокали языками и комментировали:

– Городские, они такие.

И не потому, что я требовала нечто необычное. Говяжью рульку, камамбер, консервированный соус демиглас, свежие сливки… Только сам факт, что я хотела купить эти продукты, заставлял их относиться ко мне как к высокомерной богачке.

Несмотря на это, я пыталась как-то с ними сблизиться. Ради моего мужа. Если б он не занимал такое высокое положение, вряд ли я стала бы стараться вписаться в местные реалии. Но когда ты возглавляешь только что построенный завод, у тебя есть определенные обязательства. Я старалась изо всех сил, чтобы местные приняли «Адачи маньюфэкчуринг».

Вы слышали о мероприятиях по уборке территории? Однажды я в одном из них поучаствовала.

– Говорят, что это дело добровольное, – сказала я женам сотрудников компании «Адачи», – но мы должны принимать участие в таких мероприятиях.

Мне хотелось, чтобы пришло как можно больше людей. Когда же мы добрались до местного общественного центра, где все собирались, то столкнулись с невероятным отношением присутствующих.

– Вы, дамы из большого города, не утруждайте себя этим занятием… Как вы вообще собирались помогать в такой нарядной одежде?

Вот что они нам говорили. А мы пришли в джинсах и рубашках, не были против испачкаться, если надо, готовы были чистить канавы и что угодно. И не сказать, чтобы все местные были в рабочей одежде времен войны. Многие носили спортивную одежду, а несколько молодых людей оделись, как я. Если б я пришла в спортивном, не сомневаюсь, это тоже прокомментировали бы. Даже когда все приступили к уборке, нам сказали:

– Мы же не можем допустить, чтобы испачкались такие нежные белые ручки, правда?

После этого местная публика отправилась выдирать сорняки вдоль дороги и реки, а мы пошли мыть окна в общественном центре.

Не только меня огорчало такое отношение местных жителей. Группа женщин, жен сотрудников, часто обменивались жалобами по этому поводу в холле нашего жилого здания. Постепенно чувство солидарности объединило тех, кто раньше практически не общался. Они начали собираться вместе, устраивали чаепития и стали хорошими друзьями.

Но меня никогда не приглашали.

Как только в моей любимой кондитерской в Токио появлялся новый торт, мама мне его присылала. Я пыталась приглашать некоторых дам на чай, чтобы угостить их. Но такие вечера проходили крайне скучно, и потом меня все равно никто не приглашал. Я переживала, рвалась обсуждать с ними здешнюю жизнь, интересоваться их мнением о подготовительной школе, частных уроках для детей и всяком таком. Чуть позже я поняла, что меня сознательно исключили из общества, потому что им нравилось одно – жаловаться друг другу на «Адачи».

– Почему надо было строить завод именно тут? Мы только что закончили строительство дома в Токио… Получили возможность попасть в прекрасную школу по подготовке в вуз… – Мне не надо было особенно напрягать слух, чтобы услышать нечто подобное.

Таким образом, в городе существовали два мира, и я не попала ни в один из них.

В Токио все было по-другому. Меня всегда окружало много друзей, мы болтали без конца, ходили в любимые магазинчики и рестораны, бегали на концерты и в театр. Никто из нас особо не уставал от домашней работы, мы не обсуждали ничего типа специальной цены на яйца. И друзья, и я занимались собой… Те мои друзья, с которыми прошла лучшая часть моей жизни, делали меня счастливой и всем довольной.

Из разных источников я узнавала, что происходило со всеми вами после убийства – до сегодняшнего дня. И хотя я жалею вас, не могу полностью представить вашу ситуацию и посочувствовать.

Почему эти дети не могли нормально одеваться, играть с друзьями и наслаждаться жизнью? Если б я оказалась в ваших жизненных условиях, не знаю, на что было бы похоже мое существование.

У меня была подруга, мы знакомы с детства. Может быть, оттого, что мы ходили в частную школу, я не помню, чтобы мы когда-нибудь играли после уроков или на каникулах на территории школы. Мы ходили все вместе в ближайший парк. Что, если б туда пришел незнакомый мужчина, увел бы одну из моих подруг и убил ее? И если б его никогда не поймали, я бы жила потом в вечном страхе? Если б мама убитой прокляла меня, давило бы мне это постоянно на мозг?

Не думаю, что я продержалась бы так долго, как вы.

Я тоже потеряла подругу. Было время, когда я винила в этом себя, считая, что все случилось из-за меня. Но потом сказала себе: «Я не могу постоянно об этом думать. Я должна быть счастлива».

Я решила так относиться к собственной жизни. Мне тогда исполнилось двадцать два, ненамного меньше, чем вам сейчас.

* * *

Я подружилась с Акиэ на втором курсе женского колледжа, весной. Я училась на английском отделении. Большинство студенток, включая меня, попали туда без экзаменов, проучившись с начальной школы в этой системе[10]. Акиэ принадлежала к тем, кто пришел со стороны и сдавал вступительные экзамены. Однажды она упомянула название города, из которого приехала, но я раньше никогда о нем не слышала – там не было известных туристических мест или развитой промышленности.

Я вечно ходила развлекаться, посещая занятия только перед экзаменами. Но Акиэ никогда ничего не пропускала, всегда садилась в первом ряду и подробно все конспектировала. Впервые я заговорила с ней перед тестом – попросила ее тетрадки с записями. Она меня практически не знала, но легко их дала.

Конспекты у нее были на удивление подробные. Я даже подумала, что в следующем году можно убрать толстые учебники, по которым мы занимались, а вместо них использовать ее тетрадки. Мне пришло в голову купить ей в знак благодарности какое-нибудь пирожное в студенческом кафе, но я чувствовала, что этого недостаточно. Поэтому отдала ей один из двух билетов на концерт, которые случайно у меня оказались. Билеты мне подарил один мальчик, но я не обещала идти с ним, поэтому подумала, что будет правильно отдать один Акиэ.

Понравится ли такой серьезной девушке концерт, где играет молодая группа? Я задавала себе этот вопрос, но оказалось, к моему удивлению, что она большая фанатка поп-идолов.

– Я обожаю эту группу! – сказала она мне. – Ты уверена? Это нормально, что ты меня приглашаешь? Мне неудобно, я ведь просто дала тебе свою тетрадку…

Акиэ была так счастлива, что угостила меня чаем. Казалось, она впервые съела пирожное в кафе – и была очень тронута.

– Первый раз ем такое вкусное пирожное! – сказала она мне.

Акиэ меня заинтересовала.

В день концерта она слегка принарядилась, хотя пришла в тех же поношенных туфлях и с обычной старой сумкой. Меня поп-идолы интересовали гораздо меньше, чем ее, поэтому я не особенно следила за происходящим на сцене, а наблюдала за Акиэ, за ее восторженной реакцией. Как она могла ходить в таких стоптанных туфлях и не придавать этому никакого значения? Если б это была моя единственная пара обуви, я вообще не вышла бы из дома. «Что бы подошло к ее одежде? – размышляла я. – Может быть, те короткие зеленые сапожки, которые я на днях видела?»

«Точно, – решила я, – надо сводить ее на шопинг». Акиэ общалась только с приезжими девочками, поэтому я была уверена, что она не имеет ни малейшего представления о модных магазинах. И еще я хотела купить ей по-настоящему хороший торт, раз уж ее так порадовало то второсортное пирожное из студенческого кафе. Я знала одну кондитерскую, которая должна была ей понравиться.

Акиэ с удовольствием приняла мое предложение. В обувном магазине я спросила ее:

– Как тебе эти?

Она с сияющими глазами воскликнула:

– Классные!

Акиэ хотела купить кое-что в канцелярском отделе в подарок на день рождения своей младшей сестре, поэтому я отвела ее туда.

– У тебя такой хороший вкус, Асако, выбери ты! – сказала она.

А когда мы пришли в кондитерскую, заявила в полном восторге:

– Никогда, никогда ничего подобного не пробовала!

Я познакомила ее с мальчиками, с которыми мы проводили вместе свободное время. Мы стали вместе кататься на машине, ходить в кафе. Сперва Акиэ вела себя застенчиво, но ребята все были приятной наружности, разговорчивые, и постепенно она к ним привыкла.

– У тебя такие хорошие друзья, Асако, – сказала мне Акиэ.

– Ты тоже мой замечательный друг, – ответила я, и она засветилась от радости.

Я получала массу удовольствия.

До того момента я считала совершенно естественным, что все вокруг что-то делали для меня, я же никогда не пыталась сама никого осчастливить. Когда я получала подарки от мальчиков, всегда задавала себе вопрос, зачем им это нужно, они ведь ничего не получали взамен. Но теперь я поняла, что им просто нравилось дарить.

Было так приятно видеть счастливую Акиэ и слушать ее благодарности! «А вдруг я отношусь к людям, которые любят что-то делать для других больше, чем получать от них?» – думала я.

Если б я познакомилась с вами четырьмя сейчас, когда вам по двадцать пять, и при других обстоятельствах – например, Эмили бы представила вас как своих подруг, – возможно, я с удовольствием давала бы вам советы и покупала подарки.

Саэ, у тебя такая светлая кожа, четкие черты лица; если ты подстрижешь волосы покороче, у тебя будет менее робкий вид. Можно даже открыть уши и носить довольно крупные сережки. Я тут недавно купила как раз такие – я тебе их подарю. Почему бы тебе не надеть их на следующее свидание?

Маки, ты высокая, однако не надо ходить без каблуков. Ты, конечно, учительница, но не стоит одеваться так мрачно… Я поняла – нужен шарф! У тебя длинная шея, и он тебя украсит.

Акико, тебе надо больше выходить из дома. Тебе ведь нравятся хорошенькие вещицы? Я знаю столько чудесных магазинов, куда с удовольствием отвела бы тебя… Может быть, как-нибудь сходим вместе? Да, и моя подруга открыла школу икебаны, нам надо обязательно ее навестить.

Юка, у тебя красивые руки, ты должна за ними ухаживать. Ты когда-нибудь ходила на маникюр? Я бы хотела подарить тебе колечко, но опасаюсь, что ты не обрадуешься этому.

И пока я все это говорю, Эмили меня останавливает:

– Мама, прекрати! Ты вечно так себя ведешь, когда приходят мои подруги. Слишком суетишься. И мы уже выпили чай и всё съели, что могли; оставь нас на какое-то время одних.

И она бы выставила меня из комнаты…

Вспоминаю, что все вы приходили к нам в дом до убийства. Всего один раз, но я помню это. Никто из вас не умел правильно держать в руках вилочку для пирожных, и я подумала – а ничего, что у Эмили такие подружки? Но в тот вечер мне позвонила мама Маки и сказала: «Большое спасибо, что пригласили Маки. И ей так понравились ваши вкусные пирожные…»

Когда позднее я встретилась в магазине с другими мамами, они тоже благодарили и говорили, как довольны остались их девочки. И я поменяла свое мнение. Может быть, девочки лучше, чем мне показалось, решила я.

Но по правде говоря, вы не получили удовольствия. И Акиэ тоже…

Она всюду ходила со мной, когда я ее приглашала, старалась одеваться получше, но обувь оставалась той же, сношенной.

– Ты не хочешь купить те сапожки, которые я тебе показывала? – спросила я.

– Они чу́дные, – ответила Акиэ. – Когда мне заплатят за подработку, куплю какие-нибудь похожие, подешевле.

До того момента я не знала, что она подрабатывает в ресторане.

– Родители платят за мое обучение, это недешево, – пояснила Акиэ. – Поэтому я должна хотя бы сама содержать себя.

Я вообще ни разу не думала о стоимости моего образования, даже не представляла себе сумму. Но все мои друзья были такими же, никто из девочек не работал. Мы с жалостью относились к тем небогатым студенткам, которые вынуждены были это делать.

Мне стало жаль Акиэ, оттого что она должна подрабатывать. Я купила ей те сапожки. Не на ее день рождения или Рождество, а просто так. Решила, что друзья должны радовать друг друга независимо от праздников. Повязала коробку ленточкой, приложила карточку со словами «В знак нашей дружбы» и отправила ей домой.

С нетерпением ждала я нашей встречи в колледже. Она сразу их наденет? С чем? Что скажет мне? Но Акиэ пришла в старых туфлях. Может быть, еще не доставили? Или она хранит их на особый выход? Пока я все это крутила в голове, Акиэ протянула мне коробку с сапожками.

– Я не могу принять такой дорогой подарок, тем более без всякой причины, – сказала она.

Я не могла поверить своим ушам. Я нисколько не сомневалась, что она будет прыгать до потолка от радости.

– Не сомневайся, – сказала я – и услышала, что она и не думает сомневаться.

Я постепенно стала разочаровываться в ней.

– Ты не понимаешь, почему мне хочется так сделать? Глупо отказываться. Смотри. Я платила за тебя в кафе, познакомила тебя со своими друзьями. Если ты не хочешь принять мой подарок, тогда пригласи меня поужинать куда-нибудь, познакомь со своими друзьями. Под друзьями я имею в виду мальчиков. Я познакомила тебя с пятерыми, и ты теперь сделай то же самое.

На самом деле я не рассчитывала, что это произойдет. Просто настаивала на невозможном, надеясь, что это заставит ее принять мой подарок.

Однако на следующей неделе Акиэ действительно пригласила меня поужинать. За столиком небольшого ресторанчика сидели пятеро молодых людей и ждали меня. Один из них был он.

Он тоже учился в колледже, на два года старше Акиэ. Подрабатывал в том же ресторане, что и она; остальные четверо учились вместе с ним.

– Акиэ сказала, что мы ужинаем с потрясающей девушкой; надеюсь, ты не против того, что я пригласил еще и ребят?

Он сказал это шутливо, но все они показались мне серьезными и скучными. Еда была на удивление отличной, мы разговаривали о чем-то несложном, типа кто откуда родом. Через полчаса я уже умирала со скуки и не следила за ходом беседы.

Акиэ никаких мнений не высказывала, но участвовала в их разговоре. Скучала только я одна. Никто из моих знакомых не сдавал вступительных экзаменов, поэтому связанные с этим трудности мне были непонятны. Все мы проходили собеседование и делали какие-то тесты перед поступлением в начальную школу, а потом все шло само собой прямо до колледжа, по так называемой эскалаторной системе. Мои друзья не были особенно талантливыми, но и не напоминали недоучек.

Чем оживленнее шла беседа, тем грустнее мне становилось. В моей компании всегда были интересные разговоры, и я никогда не скучала. Я удивлялась примитивности присутствующих. Все они были из провинции, и мне стало интересно, умеет ли там хоть кто-то беседовать на сложные темы.

Он был единственный, кто заговорил тогда со мной, чтобы я не скучала.

– Все мы знаем провинциальные публичные школы, а чему учат девочек в частных школах? Какие-то необычные дисциплины? Забавные учителя? Что-то типа такого?

Вот на такие вопросы я могла ответить. Рассказала о нашем учителе по естественным наукам в средней школе. Он был повернут на прогулках и в хорошую погоду проводил уроки на улице. Показывал нам разные растения и цветы, говорил, как называются насекомые, почему краснеют листья, когда можно увидать радугу, почему стены школы кажутся белыми, хотя на самом деле они другого цвета… Меня удивило, что меня слушал не только он, но и все остальные.

Дети, выросшие за городом, не должны с удивлением воспринимать то, что касается природы. Почему же им было интересно? Я, в свою очередь, тоже слушала о чем-то с удивлением. Они с удовольствием вспоминали детство, игры, в которые играли тогда, как ловили стрекоз и раков в рисовых полях, строили секретные крепости…

Я ничего не знала про эти развлечения, а Эмили играла в такие игры с вами.

Я хотела правильно воспитать Эмили. Чувствовала, что это мой долг. Еще до того, как она научилась правильно говорить, я водила ее на дополнительные занятия и на уроки разговорного английского; она обучалась балету и музыке. Вы можете подумать, что я была неумной напористой матерью, но Эмили отличалась сообразительностью и всему училась очень быстро. Она легко поступила в элитную начальную школу.

Интересно, кем бы она стала? Я уверена, что ей было доступно все, даже такое, что вы не в состоянии вообразить…

И тут пришла новость о нашем переезде в провинцию. Родители уговаривали меня остаться с Эмили в Токио. Муж даже не возражал, но я решила, что должна ехать с ним. У него был перелом в карьере – строительство нового завода означало изменение его положения в компании, и я хотела, насколько возможно, поддержать его. Но еще важнее были чувства Эмили, поскольку она сказала, что хочет ехать с папой. Эмили очень его любила.

Муж должен был проработать на этом заводе от трех до пяти лет. Я подумала, что нам понравится жить за городом, на чистом воздухе. Словом, я отправилась туда с открытой душой, хотя все закончилось так печально…

Как только мы переехали, я сразу же пожалела об этом. Но когда Эмили более или менее адаптировалась, мне стало казаться, что все не так уж плохо.

Я слишком оптимистично была настроена до переезда. Думала, что даже если там не будет специальных образовательных программ для детей, то уж обязательно найдутся подготовительные школы и занятия в школе после уроков, типа тех, что были в Токио. Но оказалось, что, кроме музыкальной школы, ничего нет. Да и она была никудышная – учитель сам окончил какой-то никому не известный музыкальный колледж и не имел никакого опыта в проведении конкурсов; так и я сама могла бы преподавать, не хуже. Местная подготовительная школа начиналась только с пятых-шестых классов, занятия были по математике и английскому, а возглавлял ее учитель, который опять-таки окончил какое-то второсортное заведение.

Любой ребенок, живший в таких условиях, должен был быть необыкновенно умным от природы, чтобы потом поступить в какой-то приличный колледж. И это потребовало бы нечеловеческих усилий. Все это могло привести к нервному срыву и чуть ли не самоубийству. Некоторые матери из нашей фирмы поняли, что дело плохо, надо что-то предпринимать, и начали возить детей в подготовительную школу в более крупном городе, в двух часах езды. Они ворчали, что транспортные расходы превышают плату за обучение.

Мне казалось, что я наконец поняла то, что слышала, сидя в небольшом ресторанчике больше десяти лет назад, – о том, какое давление оказывается на детей. И решила не давить сильно на Эмили. Пусть пользуется преимуществами жизни за городом, делает то, что невозможно в большом городе. И мне казалось, она получала удовольствие от жизни.

Эмили возвращалась из школы, бросала рюкзак и убегала играть до темноты. Приходя домой, могла только говорить о том, как здорово вы провели время. Она видела раков, играла в классики около школы, бегала по полям, хотя все, что она делала, было секретом.

О вас, девочки, Эмили тоже рассказывала. Саэ, по ее словам, была тихая и надежная, Маки – самая усердная из всех, Акико – лучшая в спорте, а Юка – очень умелая в ручной работе. Любопытно, правда, как она пристально наблюдала за вами?

Эмили быстро вросла в загородную жизнь, внимательно наблюдая за подругами, и это совсем было не похоже на меня. Я всегда думала, что она только моя дочь; но тут стала замечать в ней и его кровь.

* * *

На следующий день после нашей встречи в том ресторанчике Акиэ сказала мне, что возьмет сапожки.

– Прости, я просто упрямилась; мне будет приятно их носить, если это и правда символ нашей дружбы.

«А, – подумала я, – значит, ей все-таки хотелось их получить». После этого мы иногда вместе отдыхали, но у меня уже не появлялось желание ее чем-то радовать. И, странно, меня стало раздражать хорошее отношение к ней моих друзей. Акиэ пользовалась у них успехом – наверное, потому, что они таких раньше не видели. Один из мальчиков, который, я не сомневалась, был по уши в меня влюблен, за моей спиной пригласил Акиэ на свидание.

Одновременно с этим те, кого она привела тогда познакомиться со мной, стали проявлять ко мне интерес. Казалось, сперва парни просто пришили мне ярлык недоступной богатой девицы, но, когда мы поговорили, поняли, что со мной можно вполне нормально общаться, и заявили, что нужно снова встретиться в такой же компании. И мы стали собираться раз в неделю. Один раз даже поехали вместе в городок на побережье, родом из которого был один из ребят, чтобы покупаться в море. И пока мы там были, все держались очень внимательно по отношению ко мне, следили, чтобы мне не было скучно, голодно и так далее.

Постепенно мне стало больше нравиться общаться с ними, чем со своими старыми друзьями. И не только из-за их отношения. Меня привлекала в них живость, непосредственность, с которой они обсуждали теории образования. И больше всего мне нравился тот парень, который первый заговорил со мной тогда в ресторанчике.

Сперва он был крайне заботлив, но после того как все стали относиться ко мне с теплотой, несколько отдалился. Я поняла, что во всех общих спорах всегда соглашаюсь с ним, постоянно наблюдаю за ним, и только за ним. Эти студенты отделения образования обсуждали свои проблемы с таким жаром, что я не сомневалась в том, что они хотят стать учителями. Но он единственный из всех собирался это сделать. Все остальные хотели стать служащими и изменить систему образования.

– Но как вы сможете что-то поменять в системе образования, если не будете иметь опыта преподавания? – постоянно говорил он друзьям. То, как он противостоял остальным, делало его еще более мужественным и привлекательным.

Мне он очень нравился, но я не понимала, что может из этого получиться. Я всегда обо всем говорила прямо, но раньше никогда не признавалась мужчинам в своих чувствах. Это они рассказывали мне, как влюблены в меня, и до того дня мне никто так сильно не нравился.

Если б я была уверена в его чувстве ко мне, то, возможно, и призналась бы ему. Но я не была в нем уверена. И решила обратиться за помощью к Акиэ. Они работали в одном ресторане, и я попросила ее, когда она окажется с ним наедине, рассказать ему о моих чувствах к нему.

К моему огромному удивлению, Акиэ отказала мне – не в лоб, но отказала.

– Не уверена, что это правильно, – заявила она.

Сначала я огорчилась, а потом подумала, что, будь на ее месте, я пожалела бы, что согласилась участвовать в этом, если б получила в итоге отрицательную реакцию. Будь я на ее месте… И тут меня осенило. Сначала я помогу ей подружиться с одним из моих мальчиков, а потом – в качестве благодарности за это – попрошу, чтобы она поговорила с тем, кто мне нравился, о его чувствах. Я знала, насколько она сознательная, и не могла представить, что собственное счастье заставит ее отказать мне в помощи.

Я пригласила к себе того парня, которому нравилась Акиэ. Не ходила вокруг да около.

– Тебе ведь нравится Акиэ? Не сомневайся ни в чем, действуй. Я уверена, что ты ей симпатичен. Ты даже выглядишь как певец, которого она любит. Она не пошла с тобой, когда ты приглашал ее, по одной-единственной причине – она очень застенчивая. Всегда сначала упрямится. Ты знаешь, что она не умеет пить. Скажи ей, что хотел поговорить обо мне, пойдите куда-нибудь посидеть вдвоем… Как только ты ее подпоишь, остальное сразу получится.

Моя стратегия сработала, и мы стали парой с тем, на кого я положила глаз. По крайне мере, так это выглядело. Как оказалось, только я одна считала нас парой. Со мной всегда так.

…Я радовалась, что вы дружите с Эмили, и надеялась, что таким образом улучшатся мои отношения с вашими мамами, да и с другими жителями города. Но на самом деле вы не приняли Эмили.

Больно признавать, что, когда ее убили, это стало очевидно.

* * *

В день нашего приезда в город я услышала, как звучит мелодия «Зеленые рукава», и поинтересовалась почему. По какому-то специальному поводу? Эта грустная мелодия очень соответствовала моему настроению. Женщина с завода, которая показывала нам город, объяснила, что это сигнал времени. В полдень звучит «Эдельвейс», а в шесть вечера из громкоговорителей общественного центра раздается мелодия «Зеленые рукава».

– Если необходимы какие-то публичные объявления или в случае опасности, текст передают таким же образом, поэтому прислушивайтесь к ним. Таким образом связываются сразу со всеми жителями.

«Вот какой это маленький городок!» – подумала я и почувствовала себя несчастной.

Однако музыкальный сигнал оказался удобным. Дети, даже если у них были часы, могли легко заиграться и забыть про время, но музыку эту слышали все. Я часто говорила Эмили, когда та уходила гулять: «Как услышишь музыку, сразу домой».

В тот день я тоже слышала привычную мелодию, пока готовила ужин. Завод частично работал даже в Обон, муж был на работе, а я дома одна. И тут раздался звонок домофона. «Наверное, Эмили», – подумала я и открыла дверь, но там стояла Акико.

– Эмили умерла!

Я подумала, что это какая-то идиотская шутка. Последние два месяца Эмили время от времени спрашивала меня: «Что бы ты сделала, если б я умерла?» Или: «Если случится что-то ужасное, можно умереть и снова родиться?»

Поэтому первой моей мыслью было, что она с подружками хочет меня разыграть, а сама прячется где-то за дверью, чтобы посмотреть на мою реакцию.

«Не говори так даже в шутку», – не раз упрекала я ее. Меня это очень огорчало.

Но Эмили не пряталась. «С ней произошел несчастный случай? – подумала я. – Где? В школьном бассейне? Она же умеет плавать, как же это могло случиться? Почему Эмили?»

В глазах у меня потемнело. Потом возникло лицо Акико, я выскочила из дома. Не забирайте у меня Эмили!

Когда прибежала к бассейну, я услышала, как громко плачет ребенок, но не поняла, кто именно. Это была Саэ. Она сидела, скорчившись, около раздевалок, двумя руками держась за голову.

– Где Эмили? – спросила я.

Она жестом показала куда-то за себя, не поднимая глаз.

В раздевалке? Она разве не упала в бассейн? Я заглянула в слабо освещенное помещение и увидела лежащую на полу Эмили, головой к двери. Она была сухая, и я не заметила никаких повреждений. Лицо ее закрывал носовой платок с изящно написанным иероглифом «кошка». «А, все-таки это шутка!» Ноги у меня подкашивались.

Обессилевшая и очень злая, я сдернула платок с ее лица – и увидела, что глаза Эмили открыты.

– Сколько это будет продолжаться? – спросила я и дотронулась до кончика ее носа.

Он был холодный. Я приложила ладонь ко рту и носу и поняла, что дыхания нет. Подняла ее, стала звать по имени снова и снова, но она даже ни разу не моргнула. Я трясла ее за плечи, кричала на нее, но Эмили не проснулась.

Я не могла поверить. Даже после похорон я не могла до конца понять, что ее больше нет. Все это будто происходило не с нами. Лучше б я сама умерла…

Прошло много времени; я не понимала, день это или ночь, постоянно спрашивая мужа:

– Где Эмили?

Не знаю, сколько раз он тихо отвечал мне:

– Ее больше нет с нами.

До этого я никогда не видела, чтобы муж плакал, но теперь, когда я увидела, как слезы льются из его глаз, я наконец осознала, что Эмили правда ушла от нас.

– Почему? – без конца повторяла я.

Почему ей надо было умереть? Почему ее должны были задушить? Почему ее должны были убить? Я хотела услышать ответы от самого убийцы. Его необходимо было поймать, и нельзя было терять ни минуты.

Я не сомневалась, что его скоро арестуют. Ведь, в конце концов, было четыре свидетеля.

Но все вы заладили одно и то же: «Я не помню его лица». Мне хотелось как следует треснуть каждую из вас. Если вы и правда не помнили, тут ничего уже нельзя было поделать. Но вы даже не старались вспомнить. Да и не только это. Вы дали какому-то незнакомцу увести Эмили и даже не пошли проверить, как и что, хотя бы через час. И не похоже было, что вы раскаиваетесь в этом. Ваша подруга умерла, а никто даже не заплакал.

Это потому, что вы не расстроились?

Я смотрела на вас и думала: «Эти девочки понимают, что случилось что-то ужасное, но им не жалко Эмили. Если б это был кто-то другой на ее месте, кого пытались бы увести, они не дали бы это сделать так спокойно. Или раньше заволновались бы и пошли проверить. И изо всех сил постарались бы вспомнить лицо убийцы».

Так вели себя не только девочки, но и их родители тоже. Мы с мужем зашли в каждый дом, чтобы расспросить о событиях того дня. И, помню, кто-то из них сказал:

– Вы что, полиция?

А другой закричал нам:

– Моя девочка достаточно перенесла! Хватит ее мучить!

Если б мы были их старыми знакомыми, разве они вели бы себя так? Сомневаюсь.

Все в городе были одинаковые. Любопытствующие прибежали к школе в тот день толпой, но никто не дал полезной информации. Домашние хозяйки, которых я в жизни никогда не видела, были в курсе, что я искала в магазине камамбер, а тут об убийце никто ничего не знает – разве такое возможно? Если б убитой оказалась местная девочка, шел бы буквально поток информации о всех подозрительных типах.

Кроме всего прочего, через громкоговорители поступали объявления, адресованные публике. Какое-то время после убийства в те часы, когда дети шли в школу и возвращались домой, оттуда доносилось: «Хорошие дети никогда не делают ничего в одиночку, всегда с кем-то из друзей или из родственников». «Если с тобой заговорит незнакомец, никуда с ним не ходи». Почему им было не сказать: «Если кому-то известна какая-то информация, которая поможет раскрыть недавнее преступление, не важно, насколько незначительная, пожалуйста, свяжитесь с полицией»?

Никто – ни один человек – не оплакивал Эмили. Никто не понимал ту боль, которую я испытывала оттого, что убили моего ребенка.

Так мало зацепок было в этом деле, что иногда я начинала подозревать, что вы сами убили ее. Убили и сочинили историю про преступника, которого не существовало. Не хотели, чтобы вас поймали на лжи, и поэтому твердили, что не запомнили его лица. А в городе все это знали и покрывали вас. Только я не знала, что происходит. Меня бросили совсем одну.

Вы являлись мне во сне, и каждую ночь одна из вас душила Эмили. Убивали ее ужасным смехом. И повернувшись ко мне, злобно говорили хором: «Я не помню его лица».

Я выбежала из дома босая, сжимая нож, не соображая, что делаю. Муж бросился за мной.

– Куда ты? – закричал он.

– Собираюсь отомстить за Эмили.

– Но убийцу еще не нашли.

– Дети – они ее убили! – завопила я.

– Этого не может быть, послушай… – Муж пытался успокоить меня, но не хотел говорить вслух о том, что Эмили изнасиловали.

Мне было наплевать. Это они – эти девчонки – убили ее!

Я кричала и кричала… ничего не помню, что было потом. Может, я потеряла сознание, может, мне как-то помогли жильцы нашего дома, может быть, дали успокоительное. Это все для меня в тумане.

Потом я не могла обходиться без успокоительных таблеток. Муж советовал мне поехать к родителям и там немного отдохнуть. Но я отказывалась. Если б я не приехала в этот город, Эмили не убили бы. Ее убил город. Я его ненавидела, но не уезжала из него, потому что тогда все сразу забыли бы об убийстве. И убийцу никогда не поймали бы.

Я еще как-то надеялась на вас, девочки. По мере того как медленно приходила в себя, я осознавала, что вы, в конце концов, всего лишь десятилетние дети. Наседать на вас и требовать, чтобы вы вспомнили, бесполезно. «Девочки сами не до конца восстановились после пережитого, – думала я. – Когда полностью отойдут от всего, они вспомнят что-нибудь. И может быть, наконец пожалеют Эмили. Кто-нибудь из них, может, даже придет на поминальную службу, помолится за нее…»

Но прошло три года, а вы говорили то же самое. Я убедилась, что это вы ее убили. Поэтому и сказала тогда:

– Я не прощу вас, если вы не найдете убийцу до истечения срока давности. Если вы не сумеете этого сделать, тогда искупите свою вину так, чтобы я приняла ваше искупление. Если и этого не будет, то говорю вам, что отомщу каждой из вас!

Возможно, я самый ужасный взрослый человек, какого можно представить, раз я сказала такое маленьким девочкам, которые едва пошли в среднюю школу. Но я подумала, что, если я не скажу что-то по-настоящему шокирующее, все вы забудете о Эмили. А вы четверо – единственные свидетельницы.

Вообще-то я была уверена, что, несмотря на мои слова, как только я уеду из города, вы забудете про убийство. Поэтому – хотя, разумеется, я ни на секунду не забывала про Эмили – я решила вообще стереть этот город из своей памяти.

В Токио у меня были родные и друзья, пытавшиеся меня утешить. Там я могла пойти в десятки разных мест, чтобы отвлечься от своих мыслей. Но больше всего меня успокаивал и утешал Такахиро. В отличие от Саэ, вы, скорее всего, не понимаете, о ком речь.

Когда Такахиро жил в вашем городе, он всего-навсего был ребенком, который заботился обо мне.

Двоюродный брат мужа приехал с женой в город в то же самое время, что и мы, чтобы работать на заводе «Адачи маньюфэкчуринг». Они, конечно, были нашими родственниками, но жена его тоже работала, и их собственные отношения не складывались, поэтому общались мы нечасто. Такахиро, по слухам, был умный мальчик. Но глаза его имели холодное выражение, и, если мы сталкивались с ним в нашем жилом здании, он не имел привычки здороваться.

Но после несчастья Такахиро пришел ко мне сам.

– Мне очень жаль, что я не могу ничего сделать, чтобы как-то вам помочь после этого ужаса. Я был в Токио, когда все это случилось, – сказал он. – Я хочу опросить всех ребят в школе: может быть, они знают что-то полезное для дела? Поэтому подумал, что, наверное, вы расскажете мне о том дне поподробнее. Лишь то, о чем вы в состоянии говорить…

Перед этим он подошел к столику, где были выставлены фотографии Эмили, зажег ароматическую палочку и помолился про себя. Он был единственным, кто сделал это, и я очень порадовалась. Такахиро спросил меня о связи убийства с кражей французских кукол, но мы не имели к ним ни малейшего отношения. Местные почему-то увязали всё это в одно, но этому не было никаких доказательств, так я и сказала Такахиро.

После этого он стал иногда заходить к нам. У него ни разу не появлялось никакой важной информации, но меня радовало, что он помнит про убийство и интересуется моим состоянием.

Наши семьи вернулись в Токио примерно в одно и то же время, и там Такахиро тоже продолжал иногда забегать ко мне.

– Ваш дом как раз у меня по пути из школы, и я решил заглянуть. Знаю, вы всегда угостите меня чем-нибудь вкусным… Простите.

Такахиро говорил извиняющимся тоном, а я каждый раз радовалась его визитам. Он рассказывал мне школьные новости, и это почему-то поднимало мне настроение.

Еще до того, как Эмили пошла в начальную школу, у меня был разговор с одной из мам, с которой я познакомилась, когда дети готовились к поступлению. Обсуждали, какие дети лучше – мальчики или девочки. Конечно же, я сказала – девочки.

– Их можно наряжать, болтать как с подружками, ходить по магазинам…

А она возразила мне:

– Я раньше тоже так думала, а теперь не уверена в этом.

У нее было двое детей, девочка постарше и мальчик – ровесник Эмили.

– Пока у меня не было детей, я хотела девочку. Представляла, что мы станем подругами, когда она вырастет. Поэтому я была на седьмом небе от счастья, когда она родилась. Но только когда появился мальчик, я поняла главное. Девочка-подружка – это здорово; но девочки соперничают друг с другом. Когда я вижу, что она по секрету что-то шепчет мужу, я расстраиваюсь. Мальчик же скорее ближе к любовнику, чем к другу. Хоть это и твой ребенок, но он другого пола, поэтому вам нечего делить. Ты хочешь делать для него все возможное безоговорочно. От него нужно всего лишь несколько теплых слов, чтобы у тебя поднялось настроение. С нетерпением жду, когда придет время и дочка заговорит о своих бойфрендах, но, думаю, у меня будут смешанные чувства, когда сын начнет ухаживать за девочками.

Услышав это, я представила, что было бы, если б Эмили была мальчиком. Когда она родилась, мне казалось, она похожа на меня, но потом я стала замечать, что она все больше напоминает отца. Если б она была мальчиком, я бы только обняла ее за это. И возможно, решила бы еще больше заботиться о ней.

Но сейчас это все не важно. Мальчик или девочка – это не имело бы значения, если б она была жива.

Итак, у меня появилось ощущение, что Такахиро – мой сын. Я спросила его, есть ли у него девочка; он засмеялся, ответил, что есть, и даже две, но все это несерьезно. Однако во мне немного проявилась ревность.

Иногда он навещал друзей в вашем городе и получал кое-какую информацию о вас. Все вы жили самой обычной жизнью, говорил он, рассказывать нечего. «Как я и предполагала», – думала я сначала, и это меня злило. Но со временем мне пришлось это принять.

Злиться я должна на убийцу. У каждой девочки своя жизнь.

Если б в вашей ситуации оказалась Эмили, я наверняка сказала бы ей, чтобы она забыла про убийство. Интересно, сколько лет мне понадобилось, чтобы прийти к такому выводу? Я и правда стала считать – то, что вы снова живете нормальной жизнью, хорошо.

Такахиро больше не ездил к вам в город, новостей не поступало, и я перестала о вас думать. «Вот так все и забывается», – пришло мне в голову.

Этой весной Такахиро появился у нас и сказал, что есть девушка, с которой он хочет встречаться, и попросил нас выступить посредниками при знакомстве. Мне немного стало грустно от мысли о его женитьбе, но я обрадовалась, когда нас с мужем попросили выступить в такой важной роли. Мужу нравился Такахиро, а когда он услышал, что девушка – сотрудница фирмы, которая является клиентом нашей компании, с удовольствием взялся за дело. Сказал, что свяжется с ее начальником по работе.

Но, услышав ее имя, я испытала шок. Одна из тех четырех? Я не могла поверить собственным ушам.

Сначала Такахиро извинился за это и объяснил, что, когда он приезжал в город, стал интересоваться Саэ, а в конце года неожиданно встретил ее в Токио с коллегами по работе и понял, что их сводит судьба. Перед уходом он снова извинился:

– Мне очень неприятно, тетушка и дядя, что я вернул вас к тяжелым воспоминаниям.

Тяжелым? Да нет, я так не думала. «Значит, Такахиро уже в таком возрасте», – размышляла я и удивлялась, что девочки, ровесницы Эмили, уже могли думать о замужестве. Мне не верилось, что прошло столько времени.

Если б только Эмили была жива… Я бы содействовала ее соединению с человеком, которого она полюбила, защищала бы ее…

– Извиняться не надо, – сказала я Такахиро. – Если любишь человека, тебе не нужны чьи-то разрешения, чтобы быть с ним вместе.

Они познакомились, стали регулярно встречаться и наконец решили пожениться. Поскольку девушка была из вашей компании, я была уверена, что не попаду на свадьбу, но мы с мужем оказались первые, кого Такахиро пригласил.

– Саэ надеется, что вы придете, – сказал он мне.

Саэ выросла очень хорошенькой, и было трудно поверить, что она из вашего захудалого городка. В белом свадебном платье, окруженная друзьями с работы, которые желали ей счастья, она прямо светилась радостью. Но, как только заметила меня, улыбка сошла с ее лица, и оно приняло испуганное выражение. Вполне естественная реакция – в самый счастливый день своей жизни столкнуться с кем-то, кто напоминает тебе о старой трагедии…

– Забудь обо всем и будь счастлива, – сказала я ей.

– Спасибо… – По щекам у нее бежали слезы.

Я тоже почувствовала, что с моей души свалился камень. К сожалению, я не могла сказать это вам всем – а давно было пора это сделать, – но порадовалась, что сумела успокоить хотя бы ее.

И тем не менее Саэ убила Такахиро.

Началась ужасная серия преступлений.

* * *

Когда муж рассказал мне про убийство, я решила, что это какая-то ошибка. Меньше месяца прошло после свадьбы, где Саэ выглядела такой счастливой, – и Такахиро убит?

Это несчастный случай? Может быть, кто-то ворвался к ним в дом и Такахиро пытался защитить Саэ? И поэтому она сказала: «Его убила я»?

Все случилось в другой стране, далеко от дома, поэтому я не видела Такахиро мертвым. Просто слышала, что Саэ в полиции призналась в убийстве мужа. Я не могла смириться с его гибелью.

Такахиро, который был мне как сын… Такахиро, который единственный утешал меня после убийства Эмили…

Если б я своими глазами увидела его тело, я бы возненавидела Саэ за то, что она отобрала у меня сына. Но прежде, чем это случилось, я получила от нее письмо.

Читая это длинное послание, я поняла, как ошибалась все это время. Я не могла предположить, что убийство Эмили так тяжело повлияет на нее. Она жила в постоянном страхе из-за того, что преступник все еще на свободе. Обычно со временем такие чувства притупляются. Но Саэ была не в состоянии забыть, и страх разрушил ее здоровье. Временами ей даже казалось, что преступник смотрит на нее.

Сложно было поверить, что Такахиро ездил в тот город, чтобы следить за Саэ. И что он украл французских кукол. Мне не хотелось этому верить, хотя думаю, что Саэ писала правду. Все-таки я не хочу сразу называть Такахиро извращенцем, я хорошо понимаю его чувства.

Как и я, он был в том городе очень одинок. Вы должны понять это. Из-за проблем в собственной семье он не умел строить отношения с людьми, включая местных детей. Он влюбился в кукол и следил за девочкой, которая ему их напоминала. Не осуждайте его за это. Какие бы у него ни были причины для этого брака, я уверена, что он хотел нежно относиться к Саэ всю жизнь.

Саэ со своей стороны тоже пыталась понять и принять его таким, какой он был. Именно поэтому она обрадовалась, что стала полноценной женщиной. Но тогда-то и случилась трагедия.

Была ли я в этом виновата?

Саэ восприняла мои слова тогда, обращенные ко всем вам, как собственное обещание. Поэтому она была не в состоянии забыть убийство, ее сознание и организм словно находились в тисках. Она изо всех сил пыталась забыть свое обещание, и все уже шло неплохо – и вдруг я появляюсь на ее свадьбе, в самый счастливый день ее жизни, чтобы снова напомнить обо всем этом…

Я просила ее забыть об убийстве, но, возможно, эти слова, напротив, заставили ее подумать, что та история постепенно уходит из ее памяти.

Я виновата в смерти Такахиро? Или это я связала ее с гибелью Эмили? Вот что я хотела бы знать… Нет, не так. Хорошо было бы услышать от Саэ: «Нет, вы ни при чем». Этого бы мне хотелось. Если остальные три девочки забыли про убийство и жили нормально, я решила бы, что Саэ – особый случай, исключение.

Кроме этого, я чувствую, что мне необходимо сказать вам: вы не знали, что происходило с Саэ после убийства. Так я поняла из ее письма. Поэтому сделала копии без ее разрешения и отправила это письмо всем вам. Это было ошибкой? Не знаю. Но я подумала, что вы трое, вы, кто был так близко связан с происшедшим, должны простить меня.

Я была просто не в состоянии взять целиком на себя вину за то, что с ней случилось. Поэтому и послала вам всем письмо Саэ. Почему ничего к нему не приписала? Потому что не знала, что сказать.

У вас троих всё в порядке, полагаю? Не могла же я такое написать.

Не совершайте глупостей. Тоже не лучше.

Но надо было что-то все-таки написать. Из-за того, что я отправила письмо Саэ без комментария, Маки тоже оказалась загнанной в угол. Это моя вина.

* * *

Впервые я услышала про историю в школе по телевизору, но она была и в интернете, и в еженедельных журналах. Один учитель смог противостоять преступнику, а второй убежал, причем первым учителем была женщина, а вторым – мужчина спортивного сложения. Отличная история для обсуждения в интернете.

Имена обоих учителей и их фотографии стали достоянием общественности. Когда я увидела Маки, то испытала шок. Но и обрадовалась.

«А, – подумала я, – она живет обычной жизнью». И наверное, это непросто ей далось. Если б она по-прежнему жила в страхе ожидания убийцы, то не смогла бы стать учителем и защищать детей. Я подумала, что Саэ и правда исключение, слабохарактерный человек, и не во всем виновата я.

Но это чувство облегчения было недолгим. Я стала искать новости, связанные с происшествием в школе, и натолкнулась на странное. Маки называли убийцей.

По телевизору в новостях сказали, что нападавший погиб, потому что поранил собственную ногу и упал в бассейн. Но в интернете писали, что, когда он пытался выбраться из бассейна, Маки несколько раз пнула его ногой, и это убило его.

Я знаю, что нельзя верить всему, что пишут в интернете, но проигнорировать это тоже не могла – и позвонила в начальную школу, где работала Маки. Видимо, там было уже немало телефонных розыгрышей, потому что меня сразу попросили назвать имя и предоставить личные данные, что мне не очень понравилось. Но я была полна решимости довести дело до конца, узнать правду, поэтому сказала, кто я, назвала фирму, где работает муж, и его должность, и сказала, что я мать одной из подруг Маки. Они ответили, что передадут ей мое сообщение.

Я сама позвонила, но на какой-то момент растерялась. Так много я хотела спросить, что не знала, с чего лучше начать.

Пока я размышляла над этим, Маки подошла к телефону.

– Послезавтра состоится внеплановое родительское собрание, – сказала она. – Мне хотелось бы, чтобы вы кое-что услышали, так что приходите.

Она резко повесила трубку, но я успокоилась оттого, что Маки говорила совсем не волнуясь. Человек, виновный в чьей-то смерти, не мог быть так спокоен. А то, что Маки подошла к телефону, означало, что она не арестована. Эти сообщения в интернете – ерунда, решила я.

Я поехала на синкансэне в ее город, чтобы посетить это собрание. Я хотела расспросить ее о Саэ. Я знала, что ей пришлось через многое пройти, но чувствовала, что, с ее характером и правильной жизнью, она послушает меня.

С самого начала меня ждало нечто удивительное: она сказала, что помнит лицо убийцы. Если это правда, почему ты никогда ничего не говорила? Ты убежала домой раньше других детей, но никто из взрослых тебя за это не упрекнул бы! Напротив, мне очень жаль, что ты не сообщила, как выглядел убийца. Если б ты это сделала, я уверена, что всю жизнь чувствовала бы себя обязанной тебе. И тогда бы вы с девочками не услышали тех слов, которые я сказала вам три года спустя после убийства Эмили…

Но, слушая Маки, я понимала, что не могу ее обвинять. Я знала, что она тоже была заложником того убийства – и моих слов.

Если б я тогда не сказала ничего, не отправила бы ей письмо Саэ, Маки все равно защитила бы детей. Но возможно, она не нанесла бы тот последний удар преступнику…

Я сидела в последнем ряду в спортивном зале, потрясенная серией происшедших убийств, и очень хотела оттуда исчезнуть. Но была не в состоянии даже встать. Потому что услышала имя, которое меня потрясло.

Когда Маки толкнула нападавшего, она вспомнила, кого напоминал ей убийца пятнадцать лет назад. Я была потрясена, что всплыло его имя. И, отметила Маки, кто-то еще напоминал его, причем даже больше, чем убийца.

Думаю, она хотела сказать: «Убийца был очень похож на Эмили».

Я только могла надеяться, что она как-то неправильно все восприняла.

Может быть, толкая этого нарушителя, она вспомнила лицо Эмили, и поэтому ей показалось, что перед ней лицо убийцы.

А потом у нее в сознании появилось лицо известного человека, напоминающее Эмили. Это звучит разумно. Может, она заставила себя это вспомнить?

Но перед тем, как думать об убийце, я должна была кое-что сделать.

Остановить эту череду убийств.

Я решила подытожить все, что Маки рассказала на собрании, и на этот раз добавить собственное сообщение. В тот же вечер все, сказанное на собрании в школе, появилось в интернете на сайте одного грязного еженедельника. Меня там представили как «госпожу А.», как они сказали – таинственный консультант.

С помощью знакомого мне удалось убрать все это, но перед тем я сделала две копии статьи и вложила их в конверты.

Я всех вас простила.

Вот что я приложила к статье. Я не делаю ничего ужасного. Убить другого человека вместо убийцы – не искупление. Я только могла надеяться, что остальные девочки услышат мои молитвы.

И тем не менее после этого Акико совершила убийство. И произошло оно в том же городе, и невероятно, но жертвой стал ее собственный брат…

Писать письма было уже некогда.

Я выехала в этот город.

Акико убила брата, чтобы защитить маленькую девочку.

Я должна попросить у нее прощения – но не за те слова, которые произнесла через три года после убийства Эмили, а за то, что случилось потом. В тот момент, когда услыхала про убийство Эмили, я, вероятно, оттолкнула Акико. У меня тогда почернело в глазах… я правда ничего не помню. Но хочу, чтобы вы знали: я толкнула ее не потому, что ненавидела. И конечно, никогда не считала, что Акико заслуживает такого обращения.

Но, думаю, это я виновата в том, что она совершила такое.

Акико не читала мои письма. Она решила, что они – напоминание о той договоренности. Может быть. Именно поэтому ее маленькая племянница и Эмили как-то слились в ее сознании.

Что мне надо было сделать?

К счастью, когда я связалась с семьей Юки из той больницы, куда увезли Акико, я узнала, что квартира Юки всего в трех остановках оттуда, и решила ее навестить. Мама Юки больше десяти лет не слышала мой голос и сперва не поняла, что это я, но, как только я назвала себя, она меня узнала.

– Я прекрасно понимаю, как вы хотите, чтобы убийцу арестовали до того, как истечет срок давности, – сказала мама Юки. – Но Юка должна скоро родить, у нее сейчас сложное время, и мне не хотелось бы, чтобы вы ее беспокоили.

После того, что случилось с Саэ, Маки и Акико, боявшимися мужчин после всего случившегося, мне было странно услышать, что Юка ждет ребенка. «Значит, она в порядке», – решила я. Я хорошо знала, насколько сильнее чувствуют себя женщины в таком положении. Если в тебе зарождается новая жизнь, ты не обращаешь внимания на те неприятности, с которыми не справилась бы в одиночку. Твой ребенок важнее, чем ты сама, поэтому я была уверена, что в таком состоянии Юка не предпримет никаких резких действий.

Тем не менее я не могла просто вернуться в Токио. У меня была одна фотография, и я хотела, чтобы Юка на нее взглянула. Я так и сказала ее маме:

– Всего одна фотография, которую я хочу ей показать.

Каким-то образом мне удалось убедить ее дать мне адрес дочери и номер ее мобильника.

Этот снимок у меня с собой. Я надеялась, что Маки ошибается, но названное ей имя принадлежало человеку, связанному с моим прошлым, о котором я очень жалела. Поэтому я хотела все знать наверняка.

Естественно, я планировала показать его и Акико тоже. Была вероятность, что все-таки, несмотря на все уверения, она помнит лицо убийцы. Но Акико сказала мне, что у нее в памяти не только не осталось его лица, но стерлись и все детали происшедшего. Показывать ей фотографию было бессмысленно, отчего я испытала некоторое облегчение. Однако Акико упомянула то же самое имя. Она сказала, что в день убийства ее двоюродный брат с женой, приехавшие к ним погостить, видели похожего на него человека на станции. Ее брат сказал, что мужчина когда-то был учителем жены в начальной школе.

Я боялась оставаться одна. И отправилась к Юке не потому, что хотела услышать от нее, что человек этот не убийца, а скорее потому, что кто-то должен был услышать о грехе, который я совершила когда-то. Но место и время были неподходящие, и я промолчала.

Поэтому я все и пишу сейчас.

После того как мы с ним начали встречаться, наши пути с Акиэ разошлись. Мы не поссорились и не то чтобы перестали ладить, но, как студенты старших курсов, оказались на разных семинарах, да и на занятия ходили реже, чем раньше.

Он преподавал второй год в начальной школе, а я проводила много времени у него дома, как будто была его женой. Пока он работал, я убирала и готовила, чего раньше никогда не делала, и мне это нравилось. Я как-то сказала, что не против того, чтобы мы поженились и жили вместе.

– После того как ты закончишь колледж, я бы хотел официально навестить твою семью, – сказал он, и это меня очень обрадовало. Мне бы успокоиться после таких слов, но я сгорала от нетерпения и добавила, что мне недостаточно устного обещания. Тогда он истратил свой крошечный бонус, чтобы купить мне кольцо. Кольцо в честь помолвки, с моим камнем по дате рождения, рубином. Я была в полном восторге, без конца примеряла это кольцо, а потом протирала и полировала его.

И однажды оно соскочило у меня с пальца и упало под письменный стол. И нагнувшись за ним, я заметила край тетрадки, торчащий из выдвижного ящика. Раньше я ее не видела. Ее засунули вглубь ящика, и это было похоже на секретную тетрадь.

«Может быть, там просто какие-то рабочие записи», – подумала я, вытащила ее и открыла. Я хотела о нем знать все. Но очень скоро пожалела, что раскрыла тетрадь. Это был его дневник. Я бы прочитала его с большим удовольствием, хоть и испытывая, возможно, некое чувство вины, если б в нем говорилось обо мне.

Но дневник рассказывал о его мечтах о другой, той, кого он не мог получить.

То обещание, которое мы дали друг другу, оно не вечно?

Почему твои чувства вдруг так переменились? Почему ты ничего не сказала?

Я знаю, что ты меня предала, но не могу не думать о тебе каждую ночь.

Я сразу поняла, что это «ты» относилось не ко мне. Я же была там, с ним, каждый день. Даты относились ко времени, когда мы уже встречались, и я с ужасом ощутила, что меня предали. Я ушла к себе домой, закрылась в комнате. Мне стало физически плохо, и я легла.

Есть мне не хотелось, меня лихорадило, как будто я была на воде и меня укачивало. Я даже представить не могла, что новость о том, что он любит другую, может настолько выбить меня из колеи. «Неужели я такая слабая женщина?» – удивлялась я. Я убежала, все бросив, а может быть, следовало дочитать до конца дневник… Тогда, по крайней мере, я узнала бы, о ком речь. Выяснить, кто эта женщина, и если она мне не конкурент, то, значит, всё в порядке, ведь он обещал на мне жениться…

Может быть, Акиэ знает, кто она. Надо спросить ее, не приходил ли кто-нибудь к нему тогда, давно, когда они вместе работали в ресторане…

Я сразу же позвонила ей. Незадолго до этого она рассказывала мне, что с тем парнем, с которым я тогда помогла ей наладить отношения, все сложилось. Поэтому я думала, что она поймет мое состояние и выслушает меня.

Акиэ была дома, в квартире, где она жила одна. До этого я только один раз там была и запомнила ее как простенькую маленькую квартирку. Акиэ сказала, что составляет свое резюме, чтобы найти работу после выпуска.

– Асако, ты не собираешься проходить собеседования для получения работы? А, хотя тебе не надо… Ты можешь со своими родственными связями и так получить все, что угодно, – сказала она. – А чего звонишь?

Какое-то время перед этим мы не общались, но голос подруги звучал холодно, как будто она была не рада моему звонку. Возможно, поиски работы проходили с трудом, она была раздражена, но все равно меня разозлило, что Акиэ говорит со мной таким тоном, когда мне плохо. Поэтому я сказала ей вот что:

– Ты права. Я хочу сказать, что собираюсь выйти за него. После моего окончания мы собираемся официально объявить обо всем моим родителям, и он уже подарил мне кольцо. Я говорила ему не тратиться, но он настоял, и я приняла его. Я еще никому об этом не рассказывала, но мне кажется, что я беременна. Поэтому, может, мы и не будем ждать моего выпуска. Я так счастлива, Акиэ, и все благодаря тебе, ведь это ты нас познакомила…

Не знаю, почему я вообще сказала тогда про беременность – наверное, только потому, что неважно себя чувствовала. Я старалась сама себя переубедить. Акиэ молчала. А меня несло. Я рассказывала, как забочусь о нем, какие фильмы мы вместе смотрим и все такое… Наконец она заговорила:

– Раз все так хорошо, почему бы тебе прямо сейчас не зайти ко мне? Я хочу обо всем услышать не по телефону. И кольцо покажешь. Наверное, оно шикарное…

Я посмотрела на часы – шел уже десятый час. Выходить в такое время было не очень приятно, но я завелась, рассказывая о своей любви, и подумала, что стоит пойти хотя бы для того, чтобы похвастаться кольцом.

– Сейчас соберусь и приду, – сказала я ей и повесила трубку.

На такси до нее ехать было примерно полчаса, но поскольку дело происходило в выходной, дороги были забиты и я добиралась почти час. Постучала в дверь, но никто не ответил. Подумав, что она просто не слышит, я нажала на ручку двери – та оказалась не заперта – и вошла. Комната была крошечная, десятиметровая, и я сразу же увидел Акиэ.

Она лежала на кровати вся в крови. С перерезанными венами. Мне не пришло в голову вызвать «скорую помощь». Я пришла в ужас и позвонила ему.

– Приезжай прямо сейчас, – сказала я. Он ответил, что очень устал и пошел с коллегами в ресторан; мол, можно встретиться завтра?

– Тебе прямо сию минуту надо приехать на квартиру к Акиэ. Она… она покончила с собой.

Он немедленно бросил трубку. «Приедет», – подумала я безучастно, присев рядом с Акиэ. Именно тогда и заметила незапечатанное письмо на письменном столе. Для меня, может быть? Ведь она пригласила меня заехать к ней. Открыв конверт, я обнаружила всего один листочек бумаги.

Хироаки, люблю тебя навеки.

«Что это? Акиэ любила его? Может, он тоже ее любил? Она убила себя из-за меня?»

Она действительно собиралась себя убить? Если б я не попала в пробки, приехала бы раньше, может, она выжила бы… Что мне делать? Он скоро будет здесь…

Я засунула письмо себе в сумку и выбежала из квартиры. Сосед как раз возвращался домой, и я велела ему вызвать «скорую», но Акиэ уже нельзя было спасти. А он так и не пришел. Не смог найти такси и, из желания скорее попасть в квартиру Акиэ, взял машину коллеги, жившего с ним в одном доме, и помчался, но по пути попал в аварию…

Авария была совсем незначительная – так, чуть помял крыло, и никто не пострадал. Но он сел за руль выпивши. Я по наивности не представляла последствий этого. Если учителя задерживали за то, что он вел машину в нетрезвом состоянии, его с позором увольняли с работы.

Все это так на меня навалилось… И я больше не встречалась с ним.

* * *

Идя к квартире Юки, я думала только об этом. Он убил Эмили? Но почему? Десять лет спустя, причем в том городе… Все эти годы я хранила письмо Акиэ. Тогда все решили, что она поступила так из-за того, что ей отказали в работе в компаниях, в которые она обращалась. Невроз в связи с трудоустройством, так говорили. Поймите меня правильно: Акиэ была серьезная, необыкновенная девушка. Если б она осталась жива, то, уверена, сделала бы прекрасную карьеру и сегодня занимала бы высокий пост. Но тогда общество не принимало таких, как она. Без связей, неизвестно откуда приехавшая… ей было сложно получить даже работу клерка, не говоря уж о перспективах карьерного роста. Ее резюме засунули бы в какую-нибудь папку, даже не взглянув на него, еще до того, как она пришла бы на собеседование или сдала письменный экзамен.

Но должна признать, что Акиэ была гораздо умнее многих знакомых мне женщин. Неудивительно, что он в нее влюбился. Один из них должен был рассказать мне правду. Если б они так поступили, я не стала бы им мешать. Меня не интересовали мужчины, которые любили других женщин.

Каким-то образом он осознал, что я сделала. Помешала им быть вместе, довела его любимую до самоубийства и убежала. Теперь, когда я думаю об этом, мне начинает казаться, не здесь ли рядом находится городок, который называется так же, как тот, из которого приехала Акиэ?

Пока все эти мысли крутились у меня в голове, я шла от станции к квартире Юки. Я представляла, как она внимательно смотрит через свои очки на фотографию, которую я ей показываю, и произносит: «Нет, не похож». Я уже почти стала подниматься по лестнице, когда услышала, как ссорятся мужчина и женщина. «Как не вовремя», – подумала я и спряталась в тени кустов. Тут я увидела их на лестнице, наверху. Это была Юка и какой-то мужчина. Было похоже, что он сейчас сбросит ее вниз.

Я быстро вытащила телефон и нажала ее номер в списке контактов. Раздалась знакомая музыка из детективного сериала, и мужчина скатился с лестницы. Было темно, поэтому я не поняла, почему он упал. Увидев, с каким спокойствием Юка вызывает «скорую помощь», я решила не показываться. Если б она рвала на себе волосы от горя, я бы сразу подошла к ней. Но не могла себя заставить это сделать, видя, что она совершенно не волнуется.

После того как Юка села в «скорую», я остановила такси.

В машине я через какое-то время успокоилась и вдруг подумала: «Последняя из девочек тоже сделала это». Если б я не спряталась, не позвонила ей, а вышла и сказала: «Остановись!» Я жалела, что все так получилось, но, с другой стороны, понимала, что все угрызения совести бесполезны.

Не исключено, что я постепенно начинала плыть по течению. Или во мне зародилось предчувствие, что все эти бесконечные трагедии в итоге настигнут и меня.

Скорее всего, именно поэтому я так спокойно выслушала историю Юки.

Я не имела никакого представления о том, что Эмили ходила играть в тот заброшенный дом. Хотя точно помню, что кольцо пропало.

Я не могла заставить себя выбросить кольцо, подаренное им, и предсмертную записку Акиэ. Я сложила их в коробочку и убрала в дальний уголок шкафа. Но когда разбирала вещи после переезда, Эмили случайно ее увидела и открыла.

– Какое хорошенькое! – сказала она, открыв коробочку и рассматривая колечко. – Почему оно тут лежит?

Я тут же ответила:

– Потому что оно будет потом твоим, Эмили.

– Давай оно будет моим прямо сейчас, – предложила дочь.

– Когда-нибудь, – возразила я, – когда придет время.

Кольцо я ей не отдала. Эмили была недовольна, хотя ей понравилось наше секретное соглашение – она любила такого рода вещи.

Когда-нибудь. Когда придет время. Со временем я должна была сказать ей, кто ее настоящий отец.

После своего расставания с ним я стала встречаться со своими старыми друзьями. Казалось, что это моя настоящая среда. У меня не было сил горевать по девушке, убившей себя, и одновременно поддерживать мужчину, потерявшего работу. Я не собиралась жить его неудачной жизнью. Друзья познакомили меня с человеком, который и стал моим мужем. Его дед был основателем «Адачи маньюфэкчуринг», сам он вышел туда на работу пять лет назад. Его глаза казались мне холодными и немного пугающими.

Однажды я спросила его:

– Тебе нравятся какие-нибудь другие девушки?

Он ответил:

– Если б нравились, меня бы тут не было.

– Тогда я согласна с тобой встречаться, – произнесла я с поклоном.

Он радостно засмеялся и ответил:

– Взаимно, – и протянул мне руку.

Я ее пожала, и с того момента мы начали общаться.

Кажется, на третьем свидании, когда мы где-то катались, меня стало тошнить, я попросила его остановиться и вышла из машины. У меня закружилась голова, и я упала в обморок. Когда пришла в себя в ближайшей частной больнице, он сидел около меня. Я хотела вскочить, но он велел мне лежать и отдыхать.

– Так лучше будет для твоего ребенка, – сказал он.

Я чуть снова не потеряла сознание. Бойфренд, с которым у меня были самые платонические отношения, узнаёт, что я в положении… «Все кончено. Это мое наказание за то, что я сбежала», – подумала я. Бог не собирался прощать меня за то, что я выбросила все из головы в поисках счастливой жизни. Я больше думала о том, что будет со мной, чем о моих отношениях с Адачи. Что скажут мои родители, когда узнают? А другие люди? Я знала, что одной мне не справиться.

Полагая, что нашим отношениям с Адачи пришел конец, я все рассказала ему про отца ребенка. Не касаясь темы Акиэ.

Когда я закончила, он сказал то, что меня поразило:

– Давай поженимся. Это будет мой ребенок.

Сказал он это так не из любви ко мне. Он не мог сам иметь детей из-за того, что переболел свинкой. Он не проходил специальное обследование в больнице, поэтому точно не знал, в этом ли причина. Но факт оставался фактом, ошибки быть не могло.

Он был амбициозен – внук основателя фирмы. Однако его отец – второй сын, а унаследовать компанию должен был старший сын, его брат. Но тот не отличался такими способностями, как мой жених, и поэтому он дал себе клятву стать в один прекрасный день президентом компании. Однажды он просто так прошел проверку – и узнал, что бесплоден. Позволят ли ему стать наследником, если у него не будет продолжателей? Кажется, тогда он забросил мысль о главе фирмы. Даже когда друзья нас познакомили, он сказал им, что не собирается жениться.

И тут услышал от врача, что я беременна.

Мы заключили сделку. Он обеспечивает мне стабильный уровень жизни, я же помогаю ему завоевать доверие окружающих.

И мы быстро расписались.

Когда родился ребенок – очевидно, чуть раньше срока, но совершенно доношенный, – мы сказали всем, что отношения у нас начались еще до брака. Дочку назвали Эмили; имя дал его дед, основатель компании. Очевидно, так звали девушку, в которую он был влюблен, когда учился за границей.

Но я всегда чувствовала, что Эмили только моя.

Не хочу сказать, что мы страдали от недостатка любви. Адачи заботился обо мне и любил Эмили как собственную дочь.

Я не подозревала, что приближается тот день. Кольцо по-прежнему лежало в коробочке вместе с прощальной запиской Акиэ там, куда я его положила, – в глубине шкафа в нашем жилом доме.

Как-то должна была состояться вечеринка для сотрудников компании; я решила надеть нитку жемчуга и достала шкатулку с украшениями из шкафа. И тут заметила, что крышка сидит немного криво. Я открыла ее и обнаружила, что коробочки и кольца нет. Записки Акиэ тоже. На следующий день кольцо вернулось на место, а записка – нет.

– Если бы папа узнал, что ты любишь другого человека, он очень расстроился бы, – сказала Эмили. – Поэтому я подумала, лучше хранить это где-то вне дома. Я вернула кольцо, но записку выбросила. Прости меня, прости…

Она говорила мне это и плакала, и я почувствовала приступ нежности к ней. Дочь ошибочно подумала, что это я написала те слова, хотя у меня никогда не было такого красивого почерка.

* * *

Эмили спрятала кольцо и записку в заброшенном доме. А он искал подходящее здание для своей школы и все это там обнаружил. Возможно, он рассматривал это место как вариант, потому что оно имело какое-то отношение к Акиэ. А там просто открыл ту жестяную коробку, которую нашел в том доме, и нашел кольцо, которое все ему живо напомнило. И предсмертную записку, адресованную ему.

Думаю, он сразу понял, что писала ее Акиэ.

После этого он стал заниматься расследованием. Он потерял женщину, которую любил, работу, в которую вкладывал всю душу, – меня в этом тоже надо винить? Где была женщина, укравшая у него все самое дорогое и сбежавшая неизвестно куда; чем она теперь занимается?

Эмили убили только из-за меня. Вы четверо просто попали в эту историю. То, что я сказала вам тогда, непростительно. Вы приняли всё близко к сердцу – и в итоге привели меня к убийце.

Я должна искупить свою вину перед вами.

После того как рассталась с Юкой, я отправилась к нему.

Пока добиралась до этой школы для особенных детей, которая широко рекламировалась в прессе, все мысли мои крутились вокруг искупления. О том, что мне нужно сделать ради вас четырех.

Нанять лучшего адвоката, чтобы всех объявили невиновными? Оплачивать ваши ежедневные расходы? Выплатить вам компенсацию?

Но я решила, что таким образом смогу лишь вызвать ваше презрение.

Я должна была сделать не это, а покаяться в своих грехах – и сообщить убийце, Хироаки Нандзё, правду.

Ты отец Эмили.

Я так и поступила. Сказала ему всё.

Думаю, все вы знаете из телевизора и газет, что с ним случилось. Наверное, понимаете, что я чувствую, хоть я и не пишу тут об этом…

Сможете ли вы простить меня?

Свободны ли вы теперь от проклятия, которое преследовало вас так много лет?

Асако Адачи

Последняя глава

Приближаются летние сумерки.

Женщины проходят мимо запертых ворот и перелезают через забор из металлической сетки. Двое. Одна несет старый, потертый волейбольный мяч, другая – небольшой букетик цветов.

Они направляются к школьной игровой площадке.

– Говорят про усиление антикриминальных мер, а попасть сюда по-прежнему очень легко… Кстати, о преступлениях, тебе здесь тяжело находиться? Тебе тут не по себе?

– Я в порядке. А ты? Нормально себя ощущаешь?

– Все хорошо. Только не уверена, что мы сможем с первого раза продержать мяч до ста касаний.

– Будем стараться, пока не получится. Как в тот день…

Они кладут свои сумки на землю и становятся лицом к друг другу.

Белый мяч перелетает от одной к другой.

Раз, два, три… пятьдесят один, пятьдесят два, пятьдесят три… девяносто один, девяносто два…

– Девяносто три… ой, прости!

Мяч укатился.

* * *

Мяч катится, за ним бегут пять девочек.

Мужчина в рабочей одежде, Хироаки Нандзё, подбирает мяч.

– Я пришел проверить систему вентиляции в раздевалках в бассейне, но совсем забыл, что понадобится лестница. Мне надо только подкрутить несколько винтиков; кто-то из вас может сесть мне на плечи и помочь это сделать?

Самая маленькая из девочек берет у него мяч.

– Меня возьмите, я самая маленькая.

Шаг вперед делает самая высокая.

– А вдруг ты не сможешь дотянуться до вентилятора? Надо пойти мне, я самая высокая.

Вмешивается девочка в очках:

– Кто-нибудь из вас умеет держать в руках отвертку? У меня хорошо получается.

– А что ты будешь делать, если они слишком крепко закручены? Я сильная; если что, смогу их подкрутить, – гордо утверждает самая крупная из всех.

Нандзё смотрит на всех по очереди.

– Нужен кто-то не очень большой и не очень маленький… У тебя могут упасть очки, а ты тяжеловата…

Он подходит к самой умной на вид девочке, Эмили.

– Ты подойдешь.

Та бросает беспокойный взгляд на остальных.

Самая высокая хлопает в ладоши и громко предлагает:

– Давайте все вместе поможем!

Три остальные соглашаются.

Нандзё в некотором замешательстве, но все еще улыбается.

– Спасибо, но раздевалка-то маленькая; если мы все туда набьемся, трудно будет работать. Я не хочу, чтобы кто-то из вас поранился. Лучше оставайтесь тут. Мы скоро закончим, а потом я вам всем куплю по мороженому.

Девочки радуются.

Нандзё берет Эмили за руку и уводит.

Не зная, что они родственники – отец и дочь.

* * *

…Они подбирают мяч и начинают игру снова.

– Сто!

Женщины переводят дух. Берут свои вещи, направляются к спортзалу и садятся на ступеньки у входа.

– Чем же для нас было это убийство?

– И пятнадцать лет после него…

– Когда я читала ее длинное письмо – скорее, на самом деле ее воспоминания, – я стала думать, в чем же смысл моей жизни?

– Может, я была жертвой… И поскольку я так считала, ее слова оказали на меня такое давление. Даже если и так, мы как-то влипли в это дело.

– В принципе, если ты совершал в прошлом такие ужасные вещи, то должен был бы задать себе вопрос сразу после убийства – не твоя ли это вина?

– Да. Но у нее с жизнью были другие отношения. Если человек задает себе подобный вопрос, не значит ли это, что в его прежней жизни не было ничего подобного?

– Может быть… Но я не могу винить ее. Она пострадала больше всех. И благодаря ей я теперь могу спокойно жить.

– Тебя обвинили в нанесении телесных повреждений, но срок дали условный, да?

– Да. Причиной смерти была потеря крови, а поранил он себя сам. Я не дотрагивалась до ножа, а то, что я толкнула его ногой в лицо, не было непосредственной причиной смерти. Преступлением сочли причинение телесных повреждений. Она собрала подписи в мою пользу, а некоторые родители написали петиции, прося смягчения приговора. Адвокат говорил, что мне надо продержаться до объявления вердикта о невиновности. Но когда они предложили условный срок, я подумала – всё, хватит. Кроме того, ушла с преподавательской работы.

– Что собираешься делать?

– Еще не решила. Надо взять паузу и подумать. Как бы пошла моя жизнь, не будь этого убийства? И я беспокоюсь о двух наших подругах.

– Им понадобится больше времени, чтобы вернуться в обычную жизнь.

– Самооборона и сумасшествие… И то и другое трудно доказать. Но они во всем сознались, и у них не было намерения убивать. Их защищают известные адвокаты; думаю, все должно получиться. Надеюсь, по крайней мере. Хотя, конечно, кто знает…

– Они будут действовать по рекомендации адвокатов, и все будет нормально. Знаешь, я, типа, слегка удивилась, что ты воспользовалась услугами ее адвоката…

– Думала, я не приму ее предложение?

– Я бы не стала.

– Ну… я решила идти вперед и воспользоваться ее добрыми намерениями. Поняла, что сама довольно беспомощна, и послала куда подальше свою дурацкую гордость. А в твоем случае… Я не могла поверить, что всё свели к несчастному случаю. Казалось, ты собиралась признаться, что столкнула его, хотя этого и не нужно было делать. Просто обратиться к ней.

– Потому что теперь речь не обо мне одной. Я – мать-одиночка, а ребенку сложно будет жить, если его мать считается преступницей.

– На самом деле мне кажется, я могу понять, что она чувствовала, когда убили Эмили. На ее месте я вполне могла бы сказать то же самое детям, игравшим вместе с ней.

– Матери страшны в гневе. Или, может, сильны?.. Ты сейчас живешь с родителями? Сколько еще пройдет лет, пока твой ребенок пойдет в школу?

– Ты разве не слышала? В следующем марте эту школу собираются закрыть. Рождаемость падает. Детям придется ездить на школьном автобусе в соседний город. Здания все старые, и, конечно, их хотят снести.

– Ты поэтому встретилась со мной?

– Прости. Ты сама сказала, нам четверым нужно держаться вместе.

– Да нет, всё в порядке. Я рада, что попала сюда до того, как здесь всё уничтожат… Давай как-то завершим всё это вдвоем.

– Да, все закончилось… Скоро этот город сольется с соседним и перестанет существовать сам по себе.

– Это плохо. В нем же самый чистый воздух во всей Японии.

– Чистый воздух сохранится.

Они улыбнулись друг другу.

Тихо играла мелодия «Зеленые рукава».

– Пойдем?

Они встали. Посмотрели на маленький букетик.

– Он как тот тортик.

– Это правда. Я попросила флориста сделать букет, который понравится десятилетней девочке.

Найдите убийцу до того, как истечет срок давности за преступление. Если вы не сумеете этого сделать, тогда искупите свою вину так, чтобы я приняла ваше искупление.

Они подошли к бассейну.

– Давай помолимся за Эмили. Почему мы не понимали тогда? Вот что мы должны были сделать!

– Может, нам нужно было прожить эти пятнадцать лет, чтобы понять?

Их тени на площадке становятся длиннее.

Маленький город окутывают сумерки.

Сноски

1

«Синкансэн» – высокоскоростная сеть железных дорог в Японии и общее название поездов, передвигающихся по таким дорогам.

2

Сибуя – район Токио.

3

Обон – один из самых главных и массовых буддистских праздников в Японии. Отмечается летом. Люди возвращаются в родные места, чтобы почтить память предков в семейном кругу.

4

Школьное образование в Японии делится на три ступени – начальная школа (6 лет), средняя (3 года) и старшая (3 года). Обычно они размещаются в разных зданиях.

5

Кёгэн – традиционный комедийный театральный жанр.

6

Термин «бесплатная школа» почти всегда используется для обозначения альтернативных учебных заведений, предназначенных для детей, бросивших школу. Бесплатные школы обычно предлагают менее структурированную учебную среду, чем государственные. Они управляются частными организациями.

7

Скияки (сукияки) – блюдо японской кухни, главным компонентом которого традиционно являются тонко нарезанные ломтики говяжьего мяса.

8

Рёкан – гостиница в японском стиле, где спят на циновках, без кроватей.

9

Скияки обмакивают в соус с разбитым сырым яйцом.

10

Многие японские частные университеты имеют единую систему (т. н. эскалаторную) детских садов, начальных, средних и высших школ. Те, кто поступил в такой детский сад и прошел все ступени школы, принимаются в университет без экзаменов.

Content

Канаэ Минато
Искупление

Французская кукла

Внеплановое собрание родительского комитета

Медвежата

Десять месяцев и десять дней

Покаяние

Последняя глава

Сноски