Вернер Гроссманн

На передней линии обороны. Начальник внешней разведки ГДР вспоминает

От автора

Когда в декабре 2000 года я закончил написание этой книги, а в феврале 2001 года состоялась ее презентация в г. Берлине, я стоял на пороге своего 73‐летия. Причем 38 лет, больше половины прожитых лет, я отдал службе во внешней разведке — в Главном управлении «А»[1] Министерства госбезопасности ГДР.

От начала и до конца моей служебной деятельности рядом со мной всегда находились граждане Советского Союза. Для меня, как и для всех моих сослуживцев, они были представителями Великой страны, которая освободила нашу Родину от фашизма, наследниками знаменитой ЧК, успешными разведчиками, работавшими в разных странах мира. Я гордился тем, что вместе с советскими друзьями участвую в борьбе за сохранение мира на планете.

Я познакомился со многими советскими чекистами. Со многими мы тесно сотрудничали по работе, многие стали моими хорошими друзьями в жизни. К ним принадлежат генералы Шебаршин, Бобков, Шишкин, Новиков и многие другие, но прежде всего — это полковники Олег Герасимов и Володя Будахин, которые длительное время являлись офицерами связи, а также их жены — Инна и Катя.

Это были люди разных национальностей: русские, украинцы, белорусы, уроженцы среднеазиатских, закавказских и прибалтийских республик. Перед нами всеми стояла политическая задача — принимать активное участие в защите социалистических стран от внешней угрозы, содействовать их экономическому и социальному развитию и увеличению благосостояния их граждан.

Эти 38 лет моей жизни — были годами холодной войны между двумя мировыми системами, которые обладали высокотехнологичным оружием. Это были годы, когда существовали ситуации возникновения опасности перерастания холодной войны в горячую, вплоть до применения ядерного оружия. Именно поэтому мы сообща отдавали все силы в борьбе за сохранение и укрепление мира на земле. Основная сложность в нашей работе заключалась в необходимости соблюдения строгих правил конспирации и обеспечении безопасности деятельности наших источников.

Между Главным управлением разведки МГБ ГДР и Первым Главным управлением КГБ СССР существовал регулярный обмен информацией, который существенно способствовал правильной оценке и анализу политического и военного положения в мире. К великому сожалению, данная информация не всегда правильно воспринималась и учитывалась политическим руководством наших стран.

Наше сотрудничество имело своей задачей достижение конкретных общих целей, но мы всегда с пониманием и уважением относились к позициям и возможностям друг друга. Тем не менее, мы сознавали, что нам отводится роль младшего партнера. За многие годы сотрудничества я неоднократно испытывал искреннюю радость за успехи нашей службы, достигнутые с помощью советских друзей. В знак признания я также награжден многими советскими орденами и медалями, а также другими знаками отличия. Моей жене и мне посчастливилось неоднократно бывать в вашей прекрасной стране, проводить отпуска в пансионатах и санаториях.

К сожалению, многие наши сотрудники и я пережили чувство глубокого разочарования, не получив никакой поддержки, особенно в последний период существования нашей службы в 1989–1990 годах, когда мы очень в ней нуждались и ожидали ее. Сегодня я знаю, что многие наши бывшие советские боевые друзья испытывают те же чувства.

С сожалением и горечью я и мои друзья воспринимаем тот факт, что государственное и политическое руководство Советского Союза, за исключением прежнего Председателя КГБ Крючкова В.А., не предприняло никаких усилий при переговорах с Правительством ФРГ, чтобы защитить наших кадровых сотрудников и разведчиков от уголовного преследования.

Разведчики, чьи достижения во времена холодной войны играли огромную роль для развития политической, военной, экономической и научной мощи СССР, после объединения Германии были приговорены к длительным срокам заключения и крупным денежным штрафам. Но чего можно было ожидать от таких людей, как Горбачев, Шеварднадзе и их приспешников, которые ради собственного благополучия и за объятия Запада предали собственный народ, своих бывших товарищей и боевых соратников из ГДР.

И тем значимее было прочитать в книге Крючкова В.А. «Личное дело» о высокой оценке нашей работы по обеспечению безопасности СССР и других стран социалистического содружества и сохранению мира на планете. Он пишет:

«Это находило выражение в том огромном вкладе, который наши боевые друзья — разведчики ГДР вносили в укрепление Советского государства, в развитие его экономики, науки и обороноспособности.

Целые отрасли промышленности, науки получили у нас развитие в значительной мере благодаря усилиям немецких друзей по линии разведки. Материалы по фундаментальным исследованиям, новейшим технологиям, технические образцы передавались нам безвозмездно в рамках сотрудничества. За десятки лет сотрудничества, если это можно перевести в денежное измерение, мы получили от друзей ценностей на десятки миллиардов долларов.

От друзей поступала политическая информация. Она учитывалась при разработке важных политических мероприятий, в том числе упреждающего характера.

Они оказывали нам бесценную помощь в обеспечении безопасности советских учреждений и граждан за рубежом. Помогали предупреждать нападения, похищения людей, провокации. Мы тоже не оставались в долгу, старались помогать со своей стороны, и все-таки надо признать, что разведка ГДР делала для нас куда больше».

Для меня и некоторых моих сослуживцев явилось особенным событие, когда по случаю 90‐летия Ю.В. Андропова, Академией безопасности, обороны и правопорядка за заслуги и достижения в работе мы были награждены орденом, который носит имя этого великого государственного деятеля, человека, которого все мы очень уважаем. Это говорит о том, что мы и наша работа не забыты.

В моей книге я не стал упоминать о другом аспекте моей тесной связи с русским народом. Это касается родственных отношений. Сейчас я хотел бы об этом сказать. Я хотел подчеркнуть, что я и моя семья с большим уважением относимся к русским людям, которых мы очень любим, понимаем и ценим.

С 1970 года моя дочь училась пять лет в МГУ имени Ломоносова в Москве. Там она познакомилась со своим однокурсником, русским парнем, родители которого жили в Баку. Они полюбили друг друга и в 1973 году поженились. Для меня и моей жены свадебная церемония показалась чем-то необыкновенным и прекрасным. Незабываемым остался праздник в кругу родных и друзей.

Наш зять — любящий муж и отец, интеллигентный и трудолюбивый ученый, любимый всеми членами нашей семьи, за короткое время добился больших успехов. Он защитил докторскую диссертацию. В семье не было деления на немцев и русских, там царила атмосфера единства мыслей и поступков в личных и общественных делах.

Переезд нашего зятя в ГДР произошел после того, когда мне было отказано в просьбе помочь ему с пропиской в Москве. Планировалось, что дочь с мужем будут и дальше учиться и работать в Москве. Этого не произошло. Почему мне было отказано в просьбе, никто мне так и не сказал. Самым большим потрясением для зятя было то, что на его глазах был порван его комсомольский билет, потому что он женился на иностранке (не было сказано на гражданке ГДР) и уезжает жить в ГДР.

Этот неправедный поступок потряс нас, но мы покорились имеющимся тогда политическим обстоятельствам. В 1990 году дочь и зять оказались безработными и пытались выживать, открыв собственное дело. К сожалению, в 1992 году наш зять умер от инфаркта. Родители зятя, жившие в Баку, также умерли. Моя жена и я навещали их в Баку, они тоже были у нас в Берлине. Наша семья, в особенности наша дочь, поддерживает связи с братом нашего зятя, проживающим в Московской области. Он очень помог мне в подготовке издания данной книги, за что я очень благодарен ему и его семье.

С момента издания моей книги в 2001 году прошло уже несколько лет. Я по-новому взглянул на события тогдашнего времени в Советском Союзе, приобрел новые знания и нашел понимание по отношению к действиям тогдашних боевых друзей. Это нашло свое отражение в изменениях, которые имеют место в данном издании.

Я очень рад, что моя книга появится в России на русском языке.

Пролог

Оглядываясь на прожитое

31 марта 1990 года после 38 лет службы я покидаю Главное управление разведки, внешнюю разведслужбу ГДР, а вместе с ними и Ведомство национальной безопасности. В отделе кадров я быстро, но не безболезненно улаживаю все необходимые формальности.

Ровно в 61 год я заканчиваю свою профессиональную деятельность. Когда в 1986 году я стал руководителем Главного управления, я решил для себя, что пойду на пенсию в свой 65‐й день рождения. Более молодые сотрудники были бы тогда готовы и достаточно квалифицированы для того, чтобы стать достойной сменой. Только вот на самом деле все вышло иначе. Полон грусти, а также и гнева, в полной неизвестности я прощаюсь со всеми. Меня сопровождают вопросы о собственных успехах в жизни, раздумья о собственной ответственности, о вине и невиновности.

Пребывание в «должности» пенсионера для меня удручающе. Выработанный за долгое время ритм жизни нарушен, день проходит совсем иначе. Воспитанные привычки в один миг больше не важны, не хватает друзей и товарищей. Все, что я говорю и решаю, касается по большому счету только меня и моей семьи.

Когда я уехал в Берлин 1 апреля 1952 года и приступил к службе в институте научно-экономических исследований, мне только что исполнилось 23 года.

Все больше я размышляю над тем, откуда я, где мои корни.

Детство и юность

Я появился на свет в одно прекрасное воскресенье в Оберэбенхайте у Пирны в квартире моих бабушки и дедушки. Это было 9 марта 1929 года. В Европе царит лютый холод. В Германии 3,2 млн. безработных зарегистрированы как особо нуждающиеся в поддержке. Денег хватает только для 800 000 из них Моя мама, 2‐й ребенок в семье из 5, живет все еще у своих родителей. После 8 лет школы она работает домработницей у мясника в Пирне. Ее отец работает сортировщиком на ж/д в Пирне, а мама обеспечивает быт всей большой семье.

Мой отец самый старший из 5 детей, живет у своих родителей в Куннерсдорфе у Пирны. В поисках работы он, получивший образование плотника, путешествует по Германии и Австрии. Однако к моменту моего рождения он как раз снова дома. Будучи строителем, зимой он не работает и надеется на лето.

Сначала мои родители не оформляют своих отношений. Им не хватает денег на собственную квартиру и обеспечение жизни. Только в 1934‐м они строят маленький домик с подвалом на участке своих родителей. Дом моих родителей состоит из кухни-столовой и одной комнаты. В маленьком сарае сложены дрова, которые собираются летом.

На Пасху 1935‐м я иду в школу. В Эбенхайте у Пирны преподают два учителя в двух классах детям из трех деревень. Малыши с 1 по 4 год обучения учатся в одном помещении, старшие, с 5 по 8 класс, в другом. Девочки и мальчики вместе.

В конце 30‐х годов в вечерних разговорах бабушки и дедушки, родителей и их братьев и сестер я постоянно слышу слово война. Слухи расползаются по стране. Люди, живущие вблизи границы с Чехословакией, боятся оказаться между двумя фронтами. Они опасаются разливов открытых водохранилищ на верхней и нижней Эльбе, а также горящей нефти на реке. Паника взрослых способствует появлению ужасных видений в моих детских фантазия.

Страхи приграничного населения исчезают, когда 1 октября 1938 года вермахт оккупирует Судеты и в марте 1939 году вступает в Прагу, Гитлер провозглашает имперский протекторат Богемии и Моравии. Мы, дети, чувствуем толь ко лишь ужас взрослых перед будущим, незнание, что ждет каждого, страх мамы, что отец должен стать солдатом. Многие выжидают, покоряются неизбежному, чувствуют себя бессильными. Все надеются, что хуже уже не будет.

После нападения немцев на Польшу в сентябре 1939 года ситуация в нашей деревне полностью меняется. Первые мужчины должны идти на войну. Семьи держатся только на женщинах. Весной 1941‐го мой отец становится солдатом. Мы получаем полевые письма из оккупированной Польши.

Моя жизнь тоже меняется. Мой учитель рекомендует моим родителям отправить меня с Пасхи 1940 года в государственную среднюю школу для мальчиков в Пирне. Мама и папа усматривают в этом для меня шанс позже вырваться из жалких условий существования. Но моего самосознания не хватает, чтобы радоваться этому. В результате своего воспитания и ограниченного пространства, в котором я расту, я не готов к тому, чтобы утвердиться в другом месте. Для нас, деревенских, в городе живут лучше и выше по статусу. Мои родители колеблются. Мой учитель их все-таки убеждает.

На Пасху 1942‐го для меня начинаются занятия для мальчиков в средней школе в Пирне. Из первых 3 классов я единственный из семьи рабочих, да еще из деревни. Почти все мои новые школьные товарищи из городского среднего слоя. Они производят на меня впечатление самоуверенных и ловких. У каждого есть велосипед, а в карманах звенит мелочь. Мальчишки из моего класса не боятся прикасаться ко мне и не ограничивают себя в общении со мной. Но они не понимают моей замкнутости. Когда они идут в единственное в городе итальянское кафе-мороженое, я остаюсь снаружи. Мне не хватает требуемой мелочи.

Занятия доставляют мне много сложностей. Я никогда не пойму, почему должен учить латинский. Этот предмет становится моим кошмаром. Мой первый классный руководитель очень старается мне помочь. И хотя я послушный, я, наверно, чересчур спокоен и сверх меры замкнут. Это заметно уже по первым отметкам. Мое нежелание учиться становится все больше.

22 июня 1941 года гитлеровский вермахт нападает на Советский Союз. Моя мама говорит: «Это разобьет Гитлеру затылок». Страх потерять своего мужа ее больше не покидает, и она постоянно надеется на прекращение убийств.

Я радуюсь, если моих успехов в школе достаточно для перевода в следующий класс. Моя мама этого абсолютно не понимает. От ее слез мне очень больно. Я все больше активен в спорте и в службе в Югендфольк. Другие мальчишки уважают меня как лучшего гандболиста школы. Мое самосознание растет, я хочу стать твердым как сталь Круппа, быстрым как борзые, жестким как подошва.

Я не осознаю этого, но моя мама очень чутко на меня влияет. Ее честная манера любить и уважать людей, помогать другим, жить прилежно и ответственно незаметно озаряет мое поведение.

Во время своего отпуска мой отец также заставляет меня задуматься. Он рассказывает об избиениях немцев во время Варшавского восстания, о которых он слышал. В кругу семьи, друзей и знакомых растет количество сообщений об убитых и тяжело раненных. В непосредственной близи от места нашего проживания, в Зонненштайне в Пирне, мы наблюдаем автобусы с завешанными окнами. Слухи становятся фактами: они едут в крематорий лечебницы для умственно отсталых людей. Там сжигают жертв эвтаназии.

Когда рожденные в 1927–1928 годах ученики покидают школу и призываются солдатами или помощниками зенитчиков, нам нетрудно догадаться, что скоро и нам предстоит то же самое. Желания учиться у нас вообще больше нет. Скоро приходят первые сообщения о первых погибших школьных товарищах. Военный церемониал в школе в Пирне явно показывает нам нашу дилемму: в школу мы больше не хотим, а фронта боимся. 14 февраля 1945 года на кладбище Пирны падают несколько бомб. Мама, которая там работает, остается невредимой. Позже мы узнаем, что эти воздушные мины предназначались Дрездену.

Уроженцев 1929 года учителя в марте 1945‐го провожают из школы. Мы попадаем в военно-оздоровительный лагерь Альтенберга в Эрцгебирге. Футболисты известного дрезденского спортивного клуба DSC, служащие там унтер-офицерами и одновременно тренирующиеся, обучают за каждый учебный курс больше сотни молодых парней. Большинство хотят только одного — невредимыми пережить последние дни войны и в добром здравии вернуться домой.

В середине апреля 1945 американские войска продвигаются на территорию Чехословакии. В скором времени они уже стоят перед стенами Хемнитца. Во время одной из утренних поверок должны вызваться добровольцы для защиты Альтенберг. Потому добровольцы, что не каждый парень в лагере имеет оружие. Те, которые не желают, рассматриваются как трусы, но им разрешается поехать домой. Я уже знал об этом, так как во время караула подслушал с несколькими друзьями разговор командиров. Итак, мы идем на утреннюю поверку уже подготовленными и, конечно же, не идем в добровольцы.

Сразу после поверки мы пакуем наши вещи и едем по узкоколейке, так называется узкоколейная железная дорога Альтенберг-Дона, до конечной остановки и потом небольшой отрезок по государственной ж/д до Пирны. Меня обнимает счастливая мама. Мы собираемся вместе дома ждать окончания войны. Уже на следующий день перед дверью стоит руководитель местной группы СА. Он приказывает, чтобы я зарегистрировался в народных штурмовиках в школе Адольфа Гитлера. Мое штурмовое объединение расквартировали в одной из школ в Пирна-Роттвендорф. Один из старых унтер-офицеров посылает нас небольшими группами строить окопы вокруг Пирны. Наряду с этим мы учимся обращаться с оружием. В этот раз каждый получает стрелковые боеприпасы.

Когда мы ждем наступающие советские войска, мы попадаем под огонь гранатомета. Моему лучшему другу отрывает обе голени. Он истекает кровью в коляске мотоцикла, который должен был доставить его к доктору. Я хочу только одного — прочь отсюда.

Наш унтер-офицер, с которым мы, четверо юношей, выкапываем окопы на западной окраине Пирны, просто посылает нас домой. Он тоже хочет быть со своей живущей неподалеку семьей. Мы договариваемся, что каждый из нас может прийти к другому, если вдруг дома у кого-то из нас небезопасно. Я бросаю свое оружие в речушку Готтлеуба, снимаю в нашей квартире форму и закапываю ее в лесу.

Аэрофотосъемка последствий американской бомбардировки Пирны 19 апреля 1945 г. Видны разрушенный мост через Эльбу и горящий вокзал

Моя мама опасается, что за мной кто-нибудь наблюдал, и отправляет меня к бабушке и дедушке в Оберэбенхайт. Я еду туда на дребезжащем велосипеде. Едва прибыв, там в крестьянских дворах гнездятся обращенные в бегство эсэсовцы. Я еду в Гуннерсдорф у Кенигштайна к родителям моего товарища. Там я остаюсь в течение трех дней. Когда я слышу о безоговорочной капитуляции, я еду домой части, как в принципе, и в ближайших окрестностях. Первое время боевые объединения лишь проезжают по местности. Они маршируют назад, в направлении Востока. Кроликов, петухов, уток, часы и велосипеды они берут с собой. Позже останавливаются элитные подразделения, солдаты очень дисциплинированны. Офицеры располагаются в квартирах, чьи жильцы ищут приюта у других семей. По истечении короткого времени совместная жизнь нормализуется. Советская Армия создает в Пирне комендатуру, солдаты расселяются в казармах.

Наш дом, как и другие дома и квартиры, остается невредимым. Только вот начинается охота на продукты питания. Голод подгоняет нас. В Эбенхайте, где живут мои бабушка и дедушка, я работаю с раннего лета до самой осени у крестьян за несколько грошей почасовой оплаты, но зато получаю достаточно продуктов питания.

Осенью 1945‐го вновь открываются школы. Неохотно я беру книги и вновь становлюсь учеником. Я чувствую себя уже слишком взрослым, зубрить у меня нет никакого желания. Между тем мой отец снова дома. У него тяжелое желудочное заболевание. В Польше он попал в советский плен и из-за своей болезни был скоро отпущен. Мы часто сидим вместе и дискутируем о будущем, о том, что необходимо. Я хочу начать что-то новое. Он одобряет мое желание и говорит: «В стране много руин, будут нужны каменщики». В декабре 1945 года школьная дверь окончательно захлопывается за мной. Я хочу основательно поменять свою жизнь.

На стройке

На следующий день после наступления нового 1946 года я надеваю белый костюм каменщика, закидываю рюкзак на плечи и отправляюсь вместе с отцом в строительную фирму Ульбрих в Пирне. Это мой первый день в качестве ученика каменщика. Мой отец работал там еще до войны. После его возвращения мастер сразу же восстановил его на работе. Он принадлежит к так называемым кадровым рабочим, которые уже долгое время хранят фирме верность. Тем временем я учусь обращаться с мастерком и известью, с теркой и штукатурным раствором. Моего отца уважают в кругу его коллег. В скором времени его выбирают в члены производственного совета.

Моя цель достаточно ясна. Сначала я хотел стать подмастерьем, потом как-нибудь получить аттестат об окончании средней школы и потом поступить в ВУЗ. Я уже представляю себя строительным инженером или архитектором. Ремесло дается мне легко и доставляет радость. Через некоторое время подмастерья признают во мне своего товарища. У них я учусь, как выложить вертикально стену, как квалифицированно вывести угол и как чисто положить оконную перемычку из раствора. Настроение разлома в стране захватывает и меня. Война пережита, повсеместно я слышу клятву от родственников и знакомых, от коллег и друзей: «Лучше всю жизнь есть сухой хлеб, чем снова вступить в войну». КПГ делает из этой мысли удобный для себя лозунг: «Нет фашизму нет войне». Он задевает людей за живое, хотя для многих 8 мая 1945 года мир, в переносном смысле, рухнул. Без какого-либо ориентира они прежде всего обеспечивали свое ежедневное выживание. Все-таки необходимо сначала привести новый мир в порядок.

Мой интерес к политике взрастает. Я замечаю, что отец моей мамы социал-демократ, а семья моего отца — коммунисты. Эти различные направления присутствуют в виде разных вещей во многих семьях. В расположенных одна на другой деревнях здесь больше социал-демократов, а там — больше красных.

В нашей деревне на меня влияют коммунисты, которые знают моего отца. Когда он возвращается из военного плена, это влияние увеличивается. Деревенские жители избирают моего отца в первое представительство общины. Я присутствую при многих разговорах. 1 марта 1946 я становлюсь членом КПГ. Меня абсолютно устраивает, что КПГ и СПГ объединяются. И мой отец тоже.

10 апреля 1946 года я вступаю в только что образованный ССНМ. Будучи самым младшим в местной группе СЕПГ я должен создать группу ССНМ. Это мне быстро удается, так как в нашей маленькой деревне и в пограничной Пирнской местности мало что происходит. Молодые люди снова хотят предпринимать что-либо вместе, танцевать или просто вместе сидеть. Но у нас есть также и политические амбиции. 30 июня в Саксонии проводится референдум. Люди должны решить, должны ли быть экспроприированы большие заводы у национал-социалистов и военных преступников. Опросить людей в Саксонии имеет смысл так как они являются пробным камнем для всей Восточной зоны. 40 % промышленного потенциала Востока сконцентрировано здесь. Рассчитывают также на то, что об успехе лучше всего может позаботиться сильнейшая организация СЕПГ в оккупированной Советским Союзом зоне. В наших деревнях очень легко агитировать за это. Всем жутко надоела война, а богатые люди здесь не живут. Нет ни одного представителя молодежи между 14 и 18 годами, который бы нас не поддерживал, независимо от того, кто его родители, рабочие или крестьяне или занимаются промыслом. Мы мастерим транспаранты и рисуем плакаты. Когда 77,62 % избирателей Саксонии голосуют за экспроприацию, это и наш успех тоже. Когда открытые представления вновь разрешают, наша организация ССНМ ставит театральные постановки, строит кулисы и устраивает для жителей местечка «яркие вечера». С нашей программой мы странствуем по земле. На деньги с входных билетов мы покупаем материал, что смастерить игрушки и одежду для детей из бедствующих семей.

Каждую программу должен одобрить офицер культуры из советской комендатуры в Пирне. Он германист и разбирается в немецкой литературе, истории и искусстве лучше, чем я, неудавшийся абитуриент. Наши с ним разговоры для меня служат уроками.

Меня озадачивает, что он запрещает определенные вещи в программе. Когда мы хотим петь песню «Мысли свободны», он беспощадно это вычеркивает. Я слушаю долгий доклад о свободе и необходимости. Он заканчивает тем, что можно бы не делать и соответственно думать, что хотелось бы. До конца я это так и не понял и еще долго размышлял об этом. Появляются первые переводы советских книг. Они представляют собой сброшюрованные тома, которые переходят из рук в руки. Я читаю «Поднятую целину» Михаила Шолохова и «Мои университеты» Максима Горького. Меня сильно впечатляет Павел Корчагин, герой книги «Как закалялась сталь» Николая Островского. Я даже хочу походить на этого молодого коммуниста. Мы долго обсуждаем фильм Вольфганга Штаудте «Убийцы среди нас». Старшие, те, которые, как мой отец, были долго на войне, и мы, молодежь, которые видели ее лишь в народном штурме в качестве помощников зенитчиков, чувствуем себя задетыми. Вопреки всей культуре и политике у нас постоянно урчит в животе. Мы постоянно пребываем в поиске съестного и отапливаемого. Продуктовые карточки на предстоящую неделю очень быстро заканчиваются. Во время сбора урожая мы идем на поле и собираем колосья и картофель. Мы молем зерна, мама готовит из этого суп, картофелем мы делимся с 10 кроликами, которые когда-нибудь закончат свою жизнь на сковородке.

Брикетов и дров мы почти не получаем. В выходные дни мы собираем в лесах ягоды и грибы или выкорчевываем корневища. Обливаясь потом, мы выкапываем пни вместе с корнями из земли и перевозим громоздкие грузы в тележках домой. Там мы измельчаем их клинами, кувалдами и топором. Иногда отец приносит полный рюкзак древесных отходов со стройки, а однажды мы идем в близлежащий лес и тайно валим одно из государственных деревьев.

Если голод становится чересчур сильным, я добываю ночью колосья, картофель и свеют на полях, где еще не успели собрать урожай. Мои родители боятся. Отец думает о позоре, если бы кто-нибудь застал сына представителя общины за воровством. Наичестнейшая мама с ужасом смиряется, она все-таки хочет снова поставить на стол для ее мужчин на следующий день что-нибудь съедобное. Она тихо терпит.

Однажды моя честность снова подвергается вызову. У школьного забора в Пирне стоит шикарный легкий мотоцикл марки Ява. дин из расквартированных в школе солдат видит мои жадные взгляды и дарит мне его. Для него это «капут». Однако повозка новенькая и исправная. В переднем колесе не хватает нескольких спиц. Я разбираю мотоцикл дома и прячу его отдельные части на чердаке и в сарае.

Позже можно легализовать обладание приобретенных таким способом вещей, нужно их лишь зарегистрировать и оплатить. Так как я еще несовершеннолетний, за меня все улаживает мой отец. Машина стоит 250 марок Отец ездит на нем на работу, я гоняю на нем без водительских прав по полям и лесным дорогам.

По прошествии двух третей времени обучения осенью 1947‐го я овладеваю ремеслом и выполняю норму подмастерья.

Собственно говоря, этим я закончил свое обучение. Что еще мне здесь делать? Вдруг я узнаю, что при ВТУЗе в Дрездене открываются подготовительные курсы. Появляется возможность стать абитуриентом. Я непременно хочу попасть туда, но мой отец очень болен. У него рак желудка. После операции надежды на выздоровление нет. Что я должен делать? Мой отец уговаривает меня поступать. Он очень гордится, когда все удается. Отсутствие диплома о специальном образовании меня вообще не беспокоит.

Отец мужественно борется за жизнь. Моя мама и я ухаживаем за ним долгое время дома и скоро отчаиваемся от нашей беспомощности. Ежедневные уколы морфия снимают боль лишь на короткое время. С начала учебного года в октябре вечера я провожу дома, силы мы на исходе. 7 ноября 1947 года мой отец умирает.

По большому счету мы были вместе лишь 14 лет. Но все это время он был моим старшим другом, который помогал мне встать на ноги и направлял меня политически, особенно в 1946–1947 годах. Я уже достаточно взрослый и интенсивно забочусь о моем аттестате зрелости и о политической активности.

Меня беспокоит мама. Она, та, которая всю жизнь до сегодняшнего дня слишком много работала и слишком многого была лишена, потеряла еще и мужа. Всю свою силу и безграничную любовь она направляет на меня, чтобы сделать мой дальнейший путь легче, насколько это возможно.

От слушателя к студенту

Я снова сижу на школьной скамье. Неожиданно учеба доставляет мне удовольствие. У меня есть цель, а с нею и мотив. На подготовительных курсах обучаются прежде всего дети рабочих и крестьян. И хотя они выросли из нормального школьного возраста, здесь они могут достигнуть зрелости высшей школы. Поставленный перед выбором получить аттестат зрелости за один или за 2 учебных года, я выбираю двухгодичный курс обучения. Здесь я не отношусь к какому-либо классу, я оканчиваю курс. Мы также не являемся учениками, мы — слушатели. Каждый курс выбирает представителя по защите интересов. Выбор падает на меня. Я вступаюсь за права моих сокурсников по отношению к учителям и руководству. Так я часто беседую с руководителем нашего курса, г-жой доктором Вайнерт. До того, как прийти на подготовительные курсы, почти пятидесятилетняя, она на протяжении многих лет успешно преподавала в одной из средних школ для девочек в Дрездене. Она является членом либерально-демократической партии Германии.

Сначала мы должны привыкнуть друг к другу. Я состою в СЕПГ, она — член ЛДПГ. Будучи руководителем местной организации ССНМ, я привык высказывать свое мнение без промедления, опытный педагог считает, что необходима привычка для того, чтобы ученики так осознанно хотели повлиять на происходящее в школе. В математике я далеко не блещу, она же строгая, честолюбивая и добросовестная, не знает снисхождения в своем предмете.

На занятии она очень быстро обуздывает нас, сорвиголов, обнаруживает пробелы в знании предмета. Но она все-таки помогает нам запоминать их и признает наши притязания, если они оправданы. Упрямая требовательность и бескорыстная помощь создают смесь, которая мне все больше нравится.

От девочки, с которой я каждый день езжу из Пирны в Дрезден, я слышу только хорошее о моем руководителе курса. Изящную Бригитту с белокурыми волосами я знаю по организации ССНМ в Куннерсдорфе. Г-жа доктор Вайнерт учила ее математике в средней школе для девочек в Дрездене. Бригитта очень хвалит ее. Неудивительно, думаю я про себя, если любишь математику. Но, несмотря на не дающиеся мне интегральные и дифференциальные исчисления, Бригитта нравится мне все больше. Она почти день в день мне ровесница, но родом совсем из другой семьи. Она — единственная дочь в семье мещан из Дрездена. Ее отец был чиновником в саксонском Министерстве финансов, а во время войны казначеем в вермахте. 13 февраля 1945 года во время ночной бомбардировки квартира ее родителей в Дрездене-Нойштадте была разрушена. Она переехала со своей мамой к бабушке с дедушкой в Пирну. Ее отец вернулся в 1945‐го из военного плена и подвергся денацификации. Сейчас он — рабочий на печной фабрике. Бригитта покинула среднюю школу и пошла учиться на специалиста по сбыту и снабжению. Вскоре после моего знакомства с ее семьей в феврале 1949‐го от воспаления легких умирает ее отец. Ее мама меня сердечно принимает.

Бригитта и я все еще являемся членами ССНМ в Куннерсдорфе, мы много времени проводим вместе. Мы начинаем строить и свои личные планы. Мы оба росли единственными детьми и хотим, чтобы у нас была большая семья. Достаточно легкомысленно мы видим наше будущее. Мы молоды и настроения разлома в стране в точности соответствуют нашим чувствам, а также и политическим взглядам.

Мне остается совсем немного до экзамена на аттестат зрелости. На подготовительных курсах царит атмосфера, которой не найти в нормальных школах. Слушатели и учителя делают общее дело и идут в одном направлении. Одни хотят передать их знания как можно лучше, другие — как можно лучше их усвоить. Это дополнительно мотивирует. Успехи учеников соответствуют требуемому уровню аттестата зрелости.

Я выбираю специальность. Стране нужны учителя. После 1945 года обвиненные в нацизме педагоги были удалены из школ, в школы пришли быстро обученные новые учителя. Вот только СЕПГ не перестает агитировать не только среди своих товарищей за то, чтобы больше абитуриентов выбирали педагогику. Будучи представителем нашего курса и секретарем ССНМ в моей общине, мне стало доставлять удовольствие общение с молодыми людьми В стройке я тоже разбираюсь. Итак, я поступаю в ВУЗ в Дрездене на факультет педагогики и культуроведения.

До начала учебы в сентябре 1949‐го я обручаюсь с Бригиттой. Предстоящее время мы хотим провести вместе. Я во всем чувствую себя превосходно. Я люблю мою будущую жену, и моя будущая профессия мне все больше нравится.

Я учусь с полной отдачей. На семестровых каникулах я преподаю в профессиональном училище в Пирне, в основном будущим каменщикам и плотникам. Когда я, молодой попрыгун, должен обучать будущих портних, я немного выхожу из равновесия, но чувствую себя, как петух в корзине, прекрасно. Совсем другим вызовом является для меня работа с грудными подростками в трудовой колонии в крепости Кенигштайн в закрытом учебном заведении. Здесь я знакомлюсь с осколками войны, молодыми людьми с прошлым, которое постоянно оттеняет будущее. Им необходим смысл и задание, чтобы вновь взять свою жизнь под контроль.

Увеличивающееся знание в теории и возрастающий опыт в практике укрепляют мое самосознание. Я выбрал правильную профессию: учитель для учеников.

9 июня 1950 года перед нашим домом на Куннерсдорфской улице, 22 разбивались старые тарелки и чашки. Родственники и знакомые, наши друзья из ССНМ бросают их перед дверью. У Гроссманнов вечеринка накануне свадьбы. В этот вечер состоится маленький уличный праздник. На следующий день я и Бригитта расписываемся в ЗАГСе Пирны. Мы вселяемся в квартиру ее мамы. Бригитта работает между тем в офисе одной из Пирнских фабрик, а я учусь дальше в Дрездене. Мы живем на ее зарплату, мою стипендию и на то, что обе мамы кладут в кассу молодой семьи из их жалких окладов.

На второй день празднования Рождества 1950‐го рождается наша дочь Ингрид. Я хотел бы присутствовать при этом, но решительная акушерка, г-жа Франке, которая готовила Бригитту к родам, выпроваживает меня из комнаты. Это женское дело. Я сижу в гостиной и жду. Потом я слышу первый крик своей дочери и могу войти в комнату. Теперь мы настоящая семья. Бригитта несет самую тяжелую ношу.

Я продолжаю каждый день ездить в Дрезден. Наряду с учебой я все еще добровольный деятель ССНМ — в деревне и в ВУЗе. Я веду переговоры с профессорами и доцентами, а также беседую со многими студентами других отделений. Ежедневный объем заданий я едва выполняю.

Осенью 1951‐го на территории всей ГДР 1‐й и 2‐й штатные секретари должны усилить влияние ССНМ в университетах и ВУЗах. Руководство партии ТВУЗа в Дрездене просит меня прервать на год свое обучение и стать 1‐м секретарем руководства организации ВУЗов. Быстро решившись, я соглашаюсь. Год я потом быстро нагнал бы и закончил бы обучение на год позже. Я бы служил при центральном совете ССНМ в Берлине. Конечно же, меня также привлекает зарплата в 600 марок и перспектива получить в Дрездене квартиру. Бригитта снова могла бы работать по профессии. Когда же мы действительно переезжаем в маленькую квартиру в Дрездене, расставание с родственниками, друзьями и больше всего с нашими мамами дается нам очень сложно.

Итак я — штатный работник. Довольно быстро я замечаю, что это будет сложно.

Я уверенно проясняю большинство проблем в интересах студентов с ректором, профессором доктором Козоком. Еще лучше мои отношения с проректором по общественным наукам и по делам студентов, профессором доктором Херманном Лейем. Он — человек образованный во всех областях. Стоматолог по профессии, он как член запрещенной КПГ активно противостоял фашистскому террору и был много раз схвачен. После защиты докторской диссертации в 1948 году его приглашают в университет в Лейпциге и ТВУЗ в Дрездене на должность профессора теоретической педагогики и диалектического материализма. И хотя он старше нас, он производит впечатление, что намного моложе и неформальнее.

Мы, штатные и добровольные члены руководства группой ВУЗов ССНМ, чувствуем себя отдаленными от факультетов. Добровольные деятели заняты там своей учебой и мало что могут предпринять. Центральный совет ССНМ, которому мы подчиняемся, оторван от реальной жизни в университетах и ВУЗах. Руководство земли в Дрездене чувствует себя некомпетентным.

В марте — апреле 1952‐го, до сего момента только уполномоченный 1‐й секретарь, хочу выдвинуть свою кандидатуру в собрание делегатов. Но до этого не доходит.

События быстро сменяют друг друга. Один из сотрудников ЦК СЕПГ говорит со мной, ректором, руководством партии и моей женой с 1 апреля 1952 года я должен посещать школу ЦК СЕПГ в Берлине, чтобы потом быть допущенным к ответственным функциям государства или партии.

В этот раз я принимаю решение не так легко. В конце концов я хочу окончить оставшиеся 2 семестра и получить диплом. Профессор Лей предлагает мне защитить диплом заранее. Я отклоняю это предложение. Без подготовки я боюсь провалиться. Новый вызов меня все-таки уже подстегивает.

Еще сложнее для Бригитты согласиться с этим требованием. Ей нужно будет сначала по быть одной с нашей дочерью в Дрездене, кроме того, она только что сообщает, что у нас будет второй ребенок. В конце концов моя жена соглашается.

Мы оба не знаем, что это решение повлияет на всю нашу дальнейшую жизнь, что этим решением мы обрываем почти все отношения с нашими прежними друзьями — слово «конспирация» мы тогда еще не знаем. Мы еще совсем не догадываемся, что этот отъезд через 38 лет закончится поражением, которому мы будем испуганно противостоять.

Глава I

Секретная школа

1 апреля 1952 года я прощаюсь в Дрездене с моей женой Бригиттой и маленькой дочерью Ингрид. Я уезжаю в Берлин. Там я должен посещать школу Центрального Комитета СЕПГ для подготовки к ответственной государственной или партийной работе. Несмотря на такой шанс для профессионального роста, расставание дается тяжело. Мы молоды, оба 1929 года рождения, женаты полтора года. Совсем недавно мы въехали в маленькую, но хорошую квартиру. Бригитта ждет нашего второго ребенка.

Я обещаю написать сразу же по приезде, потому что адреса школы, не говоря уж о моем будущем адресе проживания, я не знаю. Я должен явиться в ЦК СЕПГ. «Все уладится», — утешаю я жену.

С легкой поклажей я иду на Центральный вокзал. Хоть я и прожил в Дрездене уже какое-то время, сдал экзамены на подготовительном отделении, которое стало предшественником основанного в 1949 году рабоче-крестьянского факультета, меня все еще пугает руинный ландшафт. Будучи профессиональным каменщиком, я знаю, какого труда будет стоить снова поднять город из такого хаоса. Моя жена воспринимает разрушения еще болезненней. Она родилась здесь. В ночь с 13 на 14 февраля 1945 года, когда англо-американская военная авиация уничтожила 15 квадратных километров городской территории, ночь, когда погибло 35 тысяч человек, сгорела и квартира ее родителей в дрезденском районе Нойштадт. Она и ее мать остались в живых и переселились к родственникам в Пирну. Отец был на фронте.

Центральный вокзал — все еще временное сооружение. Поезд, который должен доставить меня в Берлин, отходит с опозданием. Никто не нервничает, в этом нет ничего необычного. Благодаря везению и быстрой реакции я занимаю сидячее место. Кондуктор дает зеленый свет и свистком подает сигнал к отправлению. Итак, побеждает любопытство: я еду в Берлин!

Что меня ожидает, где я буду жить, каким требованиям я должен соответствовать, как сложатся отношения с преподавателями и сокурсниками? Что я буду делать после года учебы в школе? Впрочем, я не из робких, могу хорошо приспосабливаться к новой ситуации, быстро нахожу общий язык с людьми и не падаю духом.

Выхожу на Восточном вокзале Берлина. Надземкой доезжаю до Александерплатц и иду пешком до здания ЦК, расположенного на углу улиц Вильгельма Пика и Пренцлауер Аллее. О моем прибытии знают, на проходной меня встречает человек. Без лишних церемоний меня усаживают в легковую машину, и мы мчимся в направлении района Панков. В Нидершенхаузене мы сворачиваем в тихую улочку. Проезжая мимо, я читаю табличку с названием «Улица Чайковского». Затем машина останавливается перед небольшим зданием.

Берлин послевоенный

Меня приветствует человек лет сорока пяти. Не называя своего имени, он представляется сотрудником отдела кадров Центрального Комитета СЕПГ. В последующие дни я узнаю, что его зовут Петер Шайб. В Главном управлении разведки он работает заместителем начальника отдела кадров, а впоследствии уходит на партийную работу. Сегодня он проводит первичный инструктаж. Я должен сдать мое удостоверение личности и другие документы. Это в какой-то мере вызывает у меня раздражение, но я все же думаю, что товарищи хотят еще раз проверить личные данные.

Мне с трудом удается скрыть свое удивление при получении нового удостоверения личности, выданного на другое имя. «Отныне твоя фамилия Олльдорф», — как бы между прочим говорит инструктор по кадрам и настрого приказывает мне не называть своей настоящей фамилии. Некоторое облегчение я почувствовал, увидев, что могу оставить свое имя.

Памятуя свое обещание сразу же написать жене, справляюсь о почтовом адресе. И что вижу на лице своего визави: усмешку или недовольство? Все же он называет мне номер абонементного почтового ящика. «Письма, которые ты захочешь отправить, сдавай в секретариат школы». Обычными почтовыми ящиками, по его словам, я не имею права пользоваться. И никаких телефонных звонков.

Войдя во вкус, инструктор по кадрам продолжает свои наставления: «Ты не можешь в письмах давать адрес или телефон школы, что-либо писать о делах школы, сообщать о преподавателях или других курсантах». Я объясняю это себе тем, что Центральный Комитет должен защищать себя от классового врага.

То, что по вечерам покидать территорию я могу только в сопровождении какого-нибудь другого слушателя, а возвращаться не позднее 22 часов, кажется мне чрезмерным. Однако дальше — больше: «Запрещается также рассказывать другим курсантам подробности о прошлом и личных связях, называть адреса, только место проживания, никаких точных данных о профессии и последнем месте работы». Итак, я никому не могу рассказывать, что 2 года учился в Дрезденском техническом университете на отделении подготовки учителей по профобучению факультета педагогики и культурологии, но не окончил, недоучился 2 семестра до получения диплома. Собственно, я обязан был прервать учебу, чтобы стать первым секретарем комитета Союза свободной немецкой молодежи (ССНМ) университета, что я и сделал. Но потом ко мне несколько раз подходил сотрудник ЦК СЕПГ, разговаривал со мной, с проректорами, партийным руководством и моей женой. И вот я здесь, и зовут меня теперь не Вернер Гроссманн, а Вернер Ольдорф. После инструктажа получаю распорядок работы школы. Предъявляю удостоверение и могу войти в общежитие. Оно расположено напротив учебного корпуса. Там я буду проживать в одной комнате с еще двумя курсантами.

Меня ожидает сюрприз, когда я вместе с инструктором вхожу в комнату: за столом сидит молодой человек, которого я знаю по Дрезденскому университету. Когда я с радостью называю его по имени (я же свое сохранил), он подносит указательный палец правой руки к губам и говорит: «Его они мне тоже изменили». После школы Гюнтер Хершель, по профессии электротехник, будет работать заместителем начальника отдела оперативной техники.

Лишь много позже я получу свое дежавю. Будучи уже в отставке, читаю в книге Вольфганга Леонгарда «Революция отпускает своих детей» о том, как автор молодым человеком в 1942 году был зачислен в Советском Союзе в школу Коминтерна. Вплоть до деталей узнаю правила поведения, которые стояли и в распорядке нашей школы. Его «партийное имя», как его определяет Леонгард, — Линден. Там он встречает бывших соучеников московской школы им. Карла Либкнехта, которых он больше не должен знать. Яна Фогелера, сына немецкого художника Хайнриха Фогелера, зовут Ян Данилов, Мишу Вольфа, моего будущего начальника и предшественника на посту шефа Главного управления разведки, — Ферстер.

На следующий день на улице Чайковского начинается школьная жизнь. В маленьком помещении сидят 30 слушателей потока. Нам представляются руководитель школы Бруно Хайд и его заместитель — философ Ханс Ольшевски. Он слепой. Как о личностях мы не узнаем о них ничего, даже о Бруно Хайде. Нам было бы интересно узнать, что до 1933 года он являлся членом группы «Красные студенты» Берлинского университета им. Гумбольдта и работал в разведке КПГ. Для нас они — ответственные сотрудники ЦК СЕПГ без биографии.

А мы учимся в школе ЦК. Учебный план первых месяцев не позволяет сделать никаких выводов. В учебный план включены исторический и диалектический материализм, политическая экономия капитализма и социализма, история КПСС, рабочее движение Германии. Курс должен продлиться один год. Моя семья получает 300 марок и деньги на оплату квартиры. Я получаю. как и любой другой, еще 90 марок на книги. Как и другие курсанты, я покупаю на них произведения Маркса и Энгельса, а также тома Ленина и Сталина.

Отпуск дают летом, а также на Рождество и Новый год В период между ними посещение семей не предусмотрено. Для наших жен мы доступны только по письмам через абонементный почтовый ящик Они могут оставлять сообщения по телефонному номеру в Центральном Комитете. Пройдут недели, прежде чем мы их увидим.

5 октября 1952 года родился мой сын Харальд. Жена сразу же отправляет телеграмму. Мне сообщают об этом лишь через 14 дней. Я прошу о предоставлении мне отпуска на выходные дни. Просьба отклоняется. Неоднократные разговоры с заместителем, а затем и с руководителем школы безуспешны. Только после того, как я энергично настаиваю на поездке домой, неожиданно свершается демократический акт. Руководство школы отдает принятие решения на усмотрение слушателей курса. На партсобрании все голосуют за молодого отца. Бруно Хайд больше не противится, и я могу, наконец-то, поехать к семье.

Начальник школы не находит подхода к курсантам. Он постоянно перемещается по школе с мрачным взглядом. Он догматичен и схоластичен в своих распоряжениях, мало эмоционален и некоммуникабелен. Будущий министр культуры ГДР, а позже директор издательства «Нойес Лебен» Ханс Бентциен представляет его в своей книге «Мои секретари и я» бюрократичным, закоснелым, неприветливым и грубым. С 1960 года Бруно Хайд работает сначала исполняющим обязанности начальника отдела литературы и книжного дела, затем начальником Главного управления издательств и книготорговли в Министерстве культуры вплоть до своей замены в начале семидесятых годов.

Одной страсти Бруно Хайда мы, курсанты, в настоящий момент вообще не понимаем. Она дает повод к вечным издевкам: у него под рукой постоянно книга о правилах хорошего тона — свод советов по изысканным манерам и безупречному умению держаться. Позже мы поймем: он хочет научить нас хорошим манерам, дабы мы, будучи разведчиками, могли соответствующим образом вращаться в буржуазном обществе. Особо внимательно он следит во время обедов, правильно ли мы обращаемся с ножом и вилкой. Но делает это так неуклюже и неловко, что становится настоящим посмешищем.

Во время занятий мы работаем с полной отдачей сил. На лекциях и семинарах, в часы самообучения мы штудируем произведения классиков марксизма. Сюда же относится, конечно, и Сталин. После каждой мысли Ленина, которую мы обсуждаем, ведущий семинара задает вопрос: «Что сказал по этому поводу Сталин?» Вскоре мы сами, не дожидаясь этого вопроса, приводим мысль Сталина. Мы, курсанты, почти все одного возраста, и каждый в послевоенные годы был занят, прежде всего, тем, чтобы овладеть надежной профессией. Столь основательное изучение общественных наук никто не считал возможным.

Спустя полгода мы встречаемся на общем собрании. Рихард Штальманн, заместитель директора АПН, приоткрывает нам завесу тайны: мы находимся в школе внешнеполитической разведки и во втором полугодии получим необходимые профессиональные знания. И больше ничего не объясняет. Мы снова в растерянности и не знаем, что нас ожидает.

После собрания в дружеском кругу, который все же образовался, мы пытаемся угадать, где будем работать: вероятно, на радио или в газете в качестве сотрудников отдела внешней политики. Все-таки речь идет об информации. Никто не имеет никакого понятия о секретной службе. Мы также не знаем, что Рихард Штальманн относится к основателям Института научно-экономических исследований, легендированного института службы внешнеполитической разведки, заместителем руководителя которого он является. В 61 год он — старый коммунист. Мы не подозреваем, что уже в 20‐е годы он нелегально работал по заданию Коммунистического Интернационала в Великобритании, Китае, ЧСР и Франции. В 30‐е годы он был секретарем Георгия Димитрова в нелегальном берлинском Балканском бюро и партизанским командиром в Испании.

Лишь когда начинаются первые лекции по теории и практике разведывательной службы, нам становится ясно, где мы находимся. И в какой-то степени понимаем, что нам необходимо соблюдать конспирацию. После того, как один из курсантов в конце недели тайно уезжает к больной жене в Лейпциг, коллектив должен привлечь его к ответу. На собрании школьное и партийное руководство терпят фиаско. Слушатели большинством отклоняют наказание Руди Клуземана. Его настоящее имя я узнаю позже. В Главном управлении разведки он будет работать в отделе перемещений и оперативной документации и станет одним из лучших графологов, удивительно похоже подделывающим любой почерк.

Мы, молодые, предприимчивые и жадные до жизни мужчины, — потому нас и выбрали — конечно, пытаемся найти лазейки в строго регламентированной жизни нашей школы. Помимо ограничения увольнений до 22 часов, действующего и в выходные дни, существует обширный список кафе и ресторанов, где нам нельзя бывать. Разумеется, нас тянет туда, чтобы узнать причину запрета на одиозные места: ответная реакция, которую руководство школы, вероятно, недооценивает, равно как и переоценивает дисциплину и страх перед наказанием.

Так, я встречаю то в баре, то в пивной, стоящих в запрещенном списке, тех, кто сидит со мной за одной партой в неприметном здании по улице Чайковского. Временами кто-то на кого-то доносит. Со мной и моими друзьями этого не происходит. Между Вольфгангом Ланге, Герхардом Шаафом и мной в период учебы возникает тесная дружба. Несмотря на запрет на разглашение наших настоящих имен, мы вовлекаем в наш круг семьи главным образом жену Вольфганга и детей, уже проживающих в Берлине. Согласен, что весьма легкомысленно преступать строгие правила конспирации, ибо санкции за такие проступки драконовские. Но нам это вреда не приносит, а, скорее, усиливает нашу силу воли и чувство собственного достоинства. Мы вспомним наши похождения, когда Вольфганг будет работать начальником отдела разведки окружного управления Франкфурта-на-Одере, а затем Берлина, а Герхард — в Главном управлении в секторе науки и техники.

Лекции, а позже и практические занятия по разведдеятельности увлекательны и интересны. У нас преподают настоящие профессионалы, проявившие себя в нелегальной работе и партизанской борьбе.

Мы по-настоящему узнаем Рихарда Штальманна и Роберта Корба. О Герберте Хенчке мы знаем, что молодым слесарем он вместе с родителями в 1934 году эмигрировал в Советский Союз, работал там во время войны в Национальном комитете «Свободная Германия» и сражался за линией фронта в партизанском отряде. Естественно, мы не знаем, что он какое-то время был узником НКВД. Лекции по политике и экономике читают, среди прочих, Антон Аккерманн, Роберт Науманн, Фред Ельснер, Петер Флорин. Эти опытные партийные деятели, обладающие не только огромными знаниями по предмету, черпающими их из своей яркой жизни, являются для нас непререкаемыми авторитетами. Многое у них мы воспринимаем некритично. Даже то, что Маркус Вольф почти наш ровесник, но уже являющийся руководителем Института научно-экономических исследований, а практически нашим шефом, пишет на доске левой рукой, вызывает у нас веру в то, что обучение письму левой рукой, возможно, относится к профессии агента разведслужбы.

Маркус Вольф в начале карьеры

Позднее мы замечаем, что многое, о чем нам рассказывали лекторы по разведработе на темы конспирации, установления контактов, сбора сведений, вербовки, мало увязывается с насущными требованиями. Нелегальная работа во времена фашизма и партизанская борьба есть нечто иное, нежели разведывательная работа, которая предстоит нам в дальнейшем. С этой точки зрения, у первого потока сотрудников секретной службы отсутствует научный фундамент. Это скорее такое же экспериментальное поле, как и будущая практическая работа, которая превратится в многолетнее самообразование.

С началом второй части курса в школе становится неспокойно. Курсантов вдруг начинают вызывать на собеседования в отдел кадров. Мы не знаем причин и не угадываем намерений. Сокурсники вдруг исчезают, их здесь просто больше нет. Никто этого не объясняет, никто не решается спросить.

Потом просачиваются причины таких бесед. По некоторым имеются «сомнения в кадровой и политической благонадежности». Другие уже готовятся непосредственно к работе разведчика или их забирают в конце 1952 года в штатные сотрудники находящейся в стадии строительства службы.

Неуверенность среди курсантов получает новую пищу, когда вдруг неожиданно исчезает Бруно Хайд. Причин мы не узнаем. Позднее догадываемся о взаимосвязи со снятием с постов Франца Далема и Пауля Меркера. Бывший борец за свободу Испании Франц Далем будет исключен из Политбюро и Центрального Комитета в связи с процессом над Сланским в Чехословакии. Член Политбюро Пауль Меркер спотыкается о так называемую «аферу Ноеля — Филда» и приземляется беспартийным заведующим общепитовским кафе в Лукенвальде.

Перемена в руководстве школы для нас, курсантов, как благословение. С приходом нового шефа Роберта Корба на улице Чайковского все меняется в лучшую сторону. Конечно, конспирация и соблюдение тайны и далее определяют нашу совместную жизнь, но общая атмосфера становится человечнее, более нормальной, приятной и сносной.

Зрелый возраст Роберта вызывает наше уважение, не говоря уже о его политической борьбе во времена фашизма, его интеллигентности, его громадной общей эрудиции и знании общественно-исторических связей. И не в последнюю очередь, его общительной и человечной натуре. Он интересуется не только каждым курсантом, но и его семьей. Он урожденный чех, и не только знает Швейка, но и может его играть. Смех — неотъемлемая часть его повседневной жизни. Роберт Корб умеет общаться с людьми, привлекать их на свою сторону и воодушевлять. Он один из нас, и в то же время — признанный идеал. Позже он станет начальником ЦИАГ — Центральной аналитической группы Министерства госбезопасности. Популярны его политические доклады, а также организация часов досуга курсантов, когда он рассказывает о своей нелегальной работе и иногда даже играет на аккордеоне.

В начале 1953 года я неожиданно получаю в берлинском районе Фридрихсфельде небольшую трехкомнатную квартиру. Дом, сильно пострадавший во время войны, вскоре был быстро восстановлен. Радость от того, что жена и дети, наконец-то, смогут перебраться в Берлин, явно компенсирует недостатки нашего нового жилища.

Отпуск мне не дают, и моя жена все должна устраивать сама. Мы очень надеемся отпраздновать мой день рождения в начале марта уже в новом жилье. Однако переезд в Берлин, расчлененный город, в 1953 году непрост. Бригитта заполняет бесчисленные формуляры, вносит в списки всю мебель, каждую кофейную ложку. Учитывается все, и на все требуется разрешение. Из-за открытой границы мы не имеем права доставить мебель на автомашине Наше имущество переправляется по железной дороге, что занимает не менее трех дней. Итак. Бригитта оказывается поначалу без крова, выбивает в ЦК СЕПГ гостиничный номер и попадает, к своему ужасу, в ночлежку вблизи от Александерплац.

Она одна оборудует квартиру, просит родственников привезти детей в Берлин. Я же окончательно увязаю на улице Чайковского так как в связи со смертью Сталина 5 марта 1953 года руководство школы объявляет тотальный запрет на увольнения. Маркус Вольф произносит траурную речь. Для нас умер не только последний классик марксизма, произведения которого мы досконально изучаем, конспектируем и цитируем, но и вождь всех трудящихся, победитель германского фашизма — наш великий идеал.

Через несколько дней после моего дня рождения в марте жена, наконец, встречает меня в новой квартире. Я и в дальнейшем не имею права сообщать ей свое место пребывания. Все остается по-прежнему, кроме того, что я отныне могу чаще бывать дома.

Надежда что в апреле закончится обучение в школе, а с этим и раздельная жизнь, вдруг рушится. Непосредственно перед Пасхой 1953 года к противнику переходит Готтхольд Крауз, сотрудник создаваемой службы внешнеполитической разведки. Западногерманские власти объявляют акцию «Вулкан» и «арестовывают 35 восточногерманских агентов». Но об этом мы в школе ничего не знаем, как и о том, что эта акция оборачивается для противной стороны большим провалом. Так как этот человек знает немного, он пускает в ход свою фантазию. Западные средства массовой информации для нас недоступны, наши газеты информации об этом не дают, а руководство школы хранит молчание. Мы лишь замечаем, что произошло нечто неприятное. Снова объявляется тотальный запрет на увольнения, и нахождение в школе продлено на неопределенное время. Вновь растет большая неуверенность. Снова мы не знаем, как все пойдет дальше.

Времени для передышки у нас не остается. О 17 июня 1953 года, о забастовке строителей на Сталиналлее, о демонстрациях в центре Берлина, о советских танках мы читаем в газетах. Для нас ясно: контрреволюция на марше. Когда все позади, мы должны изучать на улицах Берлина настроение населения. Отчеты, которые мы пишем, весьма скудные. Я исхожу, в основном, из рассказов жены и ее знакомых в жилом районе.

Некоторым из нас предстоят, наконец, настоящие испытания. Я должен установить контакт с проживающим в Западном Берлине агентом и тайно провести его через границу для встречи в восточной части Берлина. Подготовка краткая и сжатая и по будущим масштабам довольно непрофессиональная.

Рихард Штальманн забирает меня на машине у школы. Во время поездки в лес напротив западноберлинского района Фронау он показывает мне фотографию мужчины на паспорт, называет его имя, номер телефона, место встречи и пароль. Я пытаюсь все запомнить. В лесу мне надо пересечь небольшой ров — это граница секторов — затем поехать в центр Берлина и вернуться с агентом к согласованному часу на то же место.

Пытаюсь узнать у Рихарда, что я должен сказать, если меня кто-то увидит в лесу и спросит куда я иду. Не задумываясь, он рекомендует мне «Ну, и скажи, что ты ищешь чернику». Я сердито ставлю под сомнение правдоподобие этой легенды, ибо на мне костюм и галстук Никто перед этим не сказал мне, что меня ожидает. Благо, ввиду отсутствия любознательных прохожих мне не приходится разыгрывать лесного духа. Без осложнений я встречаюсь с ожидаемым партнером и легко уговариваю его перейти в Восточный Берлин. Трудности возникают потом, когда я не нахожу условленного места для перехода.

Ввод советских войск в Берлин. 17 июня 1953 г.

Вмиг все улицы и жилые дома во Фронау начинают казаться мне одинаковыми. Тогда мы идем прямо в направлении границы. Мы вынуждены долго плутать, прежде чем найдем тех, кто нас ждет. Молодой чекист Олльдорф выполнил свое первое настоящее задание.

В таких делах плевелы отделяются от пшеницы. Некоторые трусы отказываются от выполнения заданий в Западном Берлине. Некоторых из них я позже вновь встречу в Главном управлении. Как водится, это стоящие навытяжку и идеологически закаленные сотрудники. К счастью, ни одного из них не направили на оперативную работу. Такие работают на административных должностях и оседают в аппарате.

Следующая встряска для нас, курсантов, скорее, терапия делом. Неподалеку от границы сектора мы проходим по 2 человека курс так называемых «контрольных переходов» У нас нет ни удостоверения на законность такой деятельности, ни конкретных заданий, ни мест явки, чтобы сообщить о возможных инцидентах. По возвращении мы должны написать отчеты о впечатлениях.

Однажды, когда мы с Герхардом Пайерлем выполняем задание, нас вдруг арестовывает советский военный патруль. Вместе с другими взятыми под стражу гражданскими лицами солдаты привозят нас в грузовике на водный стадион «Фридрихсхайн». После длительного ожидания нас допрашивает офицер. Благодаря хорошему знанию русского языка Герхардом — он был в советском плену — нам, в конце концов, верят, что мы выполняем задание ЦК СЕПГ. Солдаты отпускают нас, и мы, весьма смущенные, появляемся в школе. Кстати, в будущем Герхард Пайерль сам станет преподавателем школы и будет работать в отделе перемещений и документации.

В районе по соседству с Фридрихсфельде напряженная атмосфера. Это я постоянно слышу от жены. В нашем Кице живет много семей, приехавших из Саксонии. Мужья работают, большей частью, в государственных учреждениях, в аппарате СЕПГ, в ССНМ, в профсоюзах. Для коренных берлинцев они остаются нежелательными чужаками, въехавшими в квартиры, в которые не пускают назад прежних квартиросъемщиков. Патрульные обходы советских солдат, комендантский час по ночам подогревают ситуацию. Недовольство соседей направлено против молодых женщин, большинство из которых целыми днями сидит дома Последние теснее сплачиваются и помогают друг другу. Пропасть между берлинцами и саксонцами не исчезает.

Я все еще нахожусь на улице Чайковского и вместе с другими курсантами анализирую западные газеты. Пользы от этого никакой. Очевидно, все еще неизвестно, как пойдут дела дальше.

В конце концов, нас отпускают в летний отпуск почти на 6 недель. На это время мы не получаем зарплаты и денег на квартиру. Наш протест вызывает удивление руководства школы. Штатные сотрудники не могут себе представить, что мы не имеем никаких сбережений, которые покрыли бы расходы на этот срок. Наконец, мы получаем нашу первую зарплату.

Глава II

Годы учебы на разведчика

С сентября 1953 года курсанты первого выпуска один за другим покидают школу. И вот я — сотрудник службы внешнеполитической разведки. Для семьи, родственников и знакомых я работаю под легендой, что моим рабочим местом является министерство внутренних дел. 1 октября я отправляюсь на метро из зеленого Фридрихсфельде в серый и все еще отмеченный руинами центр. На Александерплац я пересаживаюсь на линию метро У2 и проезжаю еще одну станцию. На углу Клостерштрассе и Роландуфер в районе Митте находится мое новое место службы. Стою перед главным входом, а он закрыт. Я еще не знаю, что прямо напротив в большой комнате сидит мой новый шеф: Маркуса Вольфа я знаю по школе как лектора.

Через большие ворота, ведущие во двор, вернее, черным ходом, которым и только которым мы будем пользоваться в будущем, я вхожу в ту часть здания, в которой сорок сотрудников службы внешнеполитической разведки занимаются своим конспиративным ремеслом. Быстро знакомлюсь со всеми. Руководящие кадры, исключая тридцатилетнего Вольфа, намного старше меня. Все остальные сотрудники — молодая поросль. Некоторых я знаю по улице Чайковского. Мой письменный стол стоит в отделе IV (Западные союзники). Руководит отделом Хорст Йенике, призванный на службу незадолго до этого. Вновь встречаю двух моих прежних сокурсников Вернера Штайнфюрера и Герхарда Пайерля, а в лице Вернера Прозецки и Хайнца Лерхе — двух бывших деятелей ССНМ. Молодая команда хочет преуспеть в деле. Всем нам где-то по 25, мы честолюбивы и жаждем действий. Хорст Йенике старше нас на 6 лет. В советском плену он посещал антифашистскую школу. Сейчас он начальник нашего отдела. Всех нас отличает одно: слабое понятие о разведывательной работе.

Тем больше мы уважаем старших по возрасту руководящих сотрудников службы. Это Рихард Штальманн и Герхард Хайденрайх — заместители Маркуса Вольфа, Герберт Хенчке — начальник главного отдела I (Политическая информация). Альфред Шенхерр — начальник отдела Западного Берлина, Хайнрих Вайберг — начальник отдела экономической разведки Вилли Вель — начальник отдела кадров и Рихард Гроскопф — начальник отдела изготовления паспортов и документов. Все они были и эмиграции подпольщиками, офицерами сражались против фашизма либо в Испании, либо в партизанских отрядах. Мы хотим стать такими же, как они.

Наша задача ясна. Мы должны создать работоспособную, эффективную службу внешней разведки, одновременно внедряясь в места службы противника и получая оттуда информацию.

Энтузиазм прорыва

В высшей степени заинтересованные, вооруженные смелыми представлениями о том, как надо работать, мы не имеем даже самых примитивных материальных условий. У каждого из нас есть письменный стол, стул, металлический шкаф, письменные принадлежности и задание. Я должен оперативно обрабатывать учреждения британской оккупационной власти в Западном Берлине. Для 23‐летнего парня это означает сдачу нормы по вольному стилю в бассейне с акулами. Любая ошибка начинающего может иметь катастрофические последствия.

Во время работы я усваиваю практическую таблицу умножения разведки, добываю первый общий план объектов британцев, их задачи, их караульные посты и занятых там лиц. Любой сбор информации, даже в Восточном Берлине, становится испытанием на прочность. У меня нет ни служебного удостоверения личности, ни каких-либо других документов, с помощью которых я мог бы удостоверять свою личность при получении сведений. Поневоле учусь и приобретаю практический опыт на каждом этапе работы под легендой, тренируюсь в использовании нелегальных методов, соблюдении конспирации. Учебников нет, пройденное в школе едва ли пригодится. Никто не может помочь, каждый должен рассчитывать на себя и свою ловкость, каждый — «кузнец своего счастья», кое-кто обжигает пальцы о раскаленное железо, за которое вынужден хвататься.

Советские советники, прикрепленные к каждому служебному подразделению, пытаются помочь. За наш отдел отвечает офицер секретной службы в летах. Он отлично говорит на нашем языке, но немецкий менталитет ему довольно чужд. Кроме того, он едва разбирается в нелегальной работе. Но по долгу службы он руководит нами и контролирует нашу работу. Мы не можем следовать многим его советам в оперативной работе, ибо они далеки от жизни в условиях разделенного на части Берлина и расчлененной Германии, далеки от наших представлений и оторваны от реальной ситуации. Он этого, конечно, не понимает. Мало действенной помощи и от созданного по советскому образцу руководящего аппарата. Формуляры, с которыми мы сражаемся каждый день, довольно нескладно переведены с русского языка на немецкий. При подшивке и работе с делами завербованных агентов мы, оперативные сотрудники, прежде всего, боремся против «заговора вещей». Каждый отдельный лист мы должны не просто подшивать, а пришивать, согласно советскому примеру, иголками и шпагатом к соответствующему делу. Плохо натренированные в данном виде ручной работы мы, молодая поросль, вскоре капитулируем перед этим бредом. В металлических шкафах собираются неподшитые бумаги. Систематика раз и навсегда нарушена. Мы тренируем нашу память — важное условие для каждого сотрудника секретной службы. Так мы говорим себе.

Самоучки проверяют себя в час «Ч» при создании службы разведки. Мы действуем с энтузиазмом целинников, как мы это себе представляем по советским романам.

У службы внешнеполитической разведки молодой ГДР не остается времени на самостоятельное взросление. В 1953 году она становится главным отделом XV ведомства государственной безопасности. Мы, молодые люди, этого совсем не замечаем. Лишь когда в 1954 году я получаю служебное удостоверение и меня аттестуют на старшего лейтенанта, реально понимаю, что отношусь к ведомству госбезопасности. Легендой все равно остается, как и с самого начала, наша работа в Министерстве внутренних дел. Едва ли кто-то воспринимает тесное переплетение внешней разведки и внутренней секретной службы как нечто особое В недостатках, а также в определенных преимуществах, например в использовании совместних ресурсов, я конкретно разберусь позже. Включение Министерства госбезопасности в качестве ведомства Министерства внутренних дел всегда виделось в увязке с увольнением министра Вильгельма Цайсера после 17 июня. И это правильно. В конечном счете, ГДР и здесь следует советскому образцу. Перед этим в Советском Союзе госбезопасность, включая разведку, была переведена в Министерство внутренних дел.

В 1954 году наша служба покидает здание на Роландуфер. Отдельные отделы переезжают на различные объекты, в большинстве — на восточные окраины Берлина. Наш отдел размещается на берлинской вилле в районе Каролиненхоф. Позже здесь образуется центральный конспиративный объект управления Главного управления разведки. Теперь резиденция нашего отдела находится не в центре, обезображенном оставшимися после войны руинами, а в великолепном доме с ухоженным садом, причалом и лодкой на озере Лангензее. Однако при всем комфорте, который предлагает нам новое место, моя дорога на работу удлиняется. Кроме того, мы — те, кто, собственно, изо всех сил должен вести разведку у противника, — еще должны сами вместе с двумя штатными охранниками стеречь наш объект во время частых ночных дежурств.

С трудом налаживаю первые контакты с теми, кто работает в британской ставке в Западном Берлине. Долгое время пытаюсь завербовать секретаршу, родственники которой живут в Восточном Берлине. Наконец, я завожу беседу с британским мастером по ремонту домов, который вместе с женой передает первую информацию из британских служебных инстанций. Маленький успех молодого человека в дебрях секретной работы. В общем и целом у меня жалкие результаты. Самое важное приобретение — это мой опыт. На длинные рассуждения времени не остается. Мне поручают подготовить реферат по обработке ведомства Бланка. Это учреждение, носящее имя своего руководителя — депутата бундестага от ХДС Теодора Бланка, существует с 26 января 1950 года и подготавливает формирование вооруженных сил в Западной Германии. Официально Бланк является уполномоченным и доверенным лицом федерального канцлера «по вопросам, связанным с увеличением союзнических войск». Он привлекает в качестве первых своих советников бывших генералов фашистского вермахта, таких, как Адольф Хойзингер, ставший со временем генеральным инспектором бундесвера, как доктор Ханс Штайдель, в будущем командующий сухопутными войсками НАТО в Центральной Европе.

После того, как в 1954 году распадется запланированное Европейское оборонительное сообщество (ЕОС) — западноевропейский военный блок в рамках НАТО, в который должны быть интегрированы и войска ФРГ, канцлер Конрад Аденауэр будет энергично настаивать на включении ФРГ в НАТО. Ведомство Бланка увеличит свой персонал с 1953 по 1955 год до 1300 сотрудников. Здесь будут служить преимущественно бывшие генералы и офицеры фашистского вермахта. В 1955 году их возьмут в федеральное Министерство обороны и бундесвер.

В связи с образованием нового сектора мы реагируем на данное развитие ситуации, но, по сути, здесь противостоят друг другу Давид и Голиаф. Наша маленькая рабочая группа пытается хитростью положить гиганта на лопатки с помощью разведки.

Мотивация у нас есть, настроение прорыва молодой ГДР окрыляет нас. 17 июня 1953 года мы, молодые курсанты, поняли вовсе не как предупреждение о дефиците демократии, а восприняли исключительно как контрреволюционный акт. Снятие министра госбезопасности Вильгельма Цайсера казалось правомерным, его как троцкиста и врага партии исключили из рядов СЕПГ. После завершения второй мировой войны мы хотим не допустить больше никогда войну и фашизм в Германии. Поступая на нашу службу, мы присягали на Конституции ГДР и взяли на себя обязательства делать все для мира и единства, внешней безопасности и мирного развития ГДР.

Ремилитаризацию Федеративной Республики, образование западного военного блока мы рассматриваем как опасность для ГДР и Советского Союза. Мы хотим остановить классового врага. Это побуждает нас выполнять порученное нам дело на совесть. Я не знаю никого из моего окружения по службе и вне ее, кто бы думал и действовал иначе.

К этому следует добавить: кроме семейного тыла, маленький отдел IV представляет для меня сообщество, в котором один уважает другого и оказывает ему помощь и поддержку, в котором каждый хочет успешно работать. Несмотря на все трудности, давление с целью быстрого получения оперативных результатов, очень большие затраты времени, личные ограничения, мы никогда не сомневаемся в смысле нашего дела. Мы убеждены, что со всем справимся, потому что должны это сделать и потому, что это правильно.

Даже наши жены, которые работают или смотрят за детьми и занимаются их воспитанием, самоотверженно поддерживают нас. При этом мы никогда не имеем права посвящать их в детали. Они не знают, где находится наша работа. Они могут позвонить нам только по общему номеру и никогда напрямую.

В 1955 году, через 10 лет после безоговорочной капитуляции Германии, Федеративная Республика Германии становится членом НАТО. Бундестаг одобряет закон о привлечении на службу офицеров вермахта. До 1 января 1959 года должны быть подготовлены 12 дивизий сухопутных войск, а годом позже — военно-морской флот и военно-воздушные силы. В ГДР Народная полиция на казарменном положении — это тоже армия со всеми родами войск. Соответствующее представление о враге углубляется в обоих немецких государствах, по обе стороны фронта. В период «холодной войны» закапывание в окопы становится все глубже. Мой сектор получает подкрепление. К нам приходят выпускники второго выпуска школы, которая теперь находится в Гранзее под Берлином.

В ноябре 1955 года госбезопасность выделяется из Министерства внутренних дел в самостоятельное министерство. Во главе становится 57‐летний Эрнст Волльвебер, член КПГ с 1919 года, депутат рейхстага, а после эмигрант. И в этих переменах мы снова следуем Советскому Союзу. Там еще в 1954 году был образован самостоятельный государственный комитет госбезопасности.

Это, конечно, не остается без последствий для разведки. Из главного отдела XV Министерства госбезопасности в 1956 году образуется Главное управление «А», состоящее из главных отделов и отделов. С одной стороны, благодаря этому разведка внутри министерства приобретает более высокий статус и большую самостоятельность, с другой, важные посты занимают офицеры контрразведки. Они должны улучшить «оборонительное поведение» разведчиков и усилить «пролетарский элемент» среди сотрудников Главного управления разведки, считающихся «элитой и интеллектуалами». Отдел IV относится отныне к главному отделу II, которым руководит теперь Альфред Шольц, офицер контрразведки. Доверенное лицо госсекретаря Эриха Мильке, он в советском плену посещал антифашистскую школу, был членом Национального комитета «Свободная Германия», членом партизанского отряда в Белоруссии и разведчиком Красной Армии. Позднее он поднимается до должности заместителя министра госбезопасности.

Начальником IV отдела становится Отто Кнай, до этого занимавшийся в главном V отделе МГБ группой против возможных диверсионных актов Западного Берлина. Я его заместитель. Находкой для разведки оказывается прежний шеф берлинского Управления МГБ Ханс Фрук. Генерал становится заместителем Маркуса Вольфа. В его задачи входит руководство IV отделом. Естественно, мы тесно работаем вместе. Вскоре между нами возникают добрые отношения. Он не только мой начальник, но и учитель, и старший друг — пример и партнер одновременно. Беседы с ним и общие встречи с разведчиками и агентами явились для меня обучением на практике. Коренной житель Берлина, родившийся в 1911 году, квалифицированный токарь-инструментальщик, он стал членом Коммунистического Союза молодежи. После 1933 года руководил группой сопротивления в имперской столице. В 1944 году его схватили и приговорили к 5 годам лишения свободы. Вплоть до освобождения он сидел в тюрьме Герден города Бранденбург. С 1950 года он состоит на службе в МГБ. Его необычный образ мышления, прямая и открытая манера поведения, прагматизм не только плодотворно влияют на секретную работу, но имеют неоценимое значение для подчиненных ему людей. Он не из тех, чья жизнь заключается только в службе. Что бы ни случилось, один раз в неделю Ханс с женой ходит в театр. Он знаком почти с каждой постановкой, идущей в Берлине. И рассказывает об этом. Некоторых из нас он побудил сходить в Немецкий театр, театр им. Максима Горького, Государственную оперу и Комише опер.

Х.Фрук

Несмотря на то, что я моложе его на 16 лет и располагаю меньшим жизненным опытом, он прислушивается ко мне и с уважением относится к моему мнению и моим взглядам. За то, что после его ухода со службы я буду его преемником и стану заместителем начальника Главного управления, я, конечно, должен быть благодарен не только ему одному, но ему прежде всего.

За структурными и кадровыми изменениями в службе следуют улучшение условий трудовой деятельности. Из тесной виллы в Каролиненхофе IV отдел в 1956 году переезжает в Карлсхорст, а в 1957 году вместе с другими отделами ГУР в Йоханнисталь.

Резиденты и источники

Мы усиленно пытаемся закрепиться в ФРГ. Переселяем в ФРГ граждан ГДР, большей частью членов СЕПГ, бездетных, с такой же политической мотивацией, как у нас, и обладающих необходимыми чертами характера и психики. Они должны сами внедряться в качестве источников в объект противника или вербовать подходящих для совместной работы граждан ФРГ. Чтобы обезопасить их работу, нам нужны резиденты и помощники. Для этого мы подыскиваем подходящие пары в самой ГДР. Поручители в государственных и общественных организациях рекомендуют нам потенциальных кандидатов.

Первый большой десант высаживают мои бывшие сокурсники Герхард Пайерль и Вернер Штайнфюрер. Они в 1955 году после года обучения переселяют в ФРГ 25‐летнюю Розали Кунце (псевдоним «Ингрид»). Она предлагает себя в качестве секретаря в федеральное Министерство обороны и получает работу в главном штабе военно-морских сил. Резидент Хорст Щецки, только что прибывший в ФРГ, берет на себя руководство ею и инструктаж Двумя годами позже за мужем следует Эвелин Щецки. Вплоть до их раскрытия в 1960 году мы получаем документы высочайшей секретности из Министерства обороны. В 1961 году Розали Кунце приговорена к четырем годам, Хорст Щецки к 5 годам и Эвелин к одному году лишения свободы.

Вскоре выясняется, что именно в такой комбинации можно быстрее и эффективней получать интересную информацию. Поэтому в последующие годы мы занимаемся в основном засылкой в ФРГ в качестве резидентов супружеских пар и их устройством там. Мы тщательно подбираем их, ибо, кроме желания работать, мужества и решимости, это дело требует способности к обучению, терпения и выдержки. Так как наши разведчики выезжают уже не под своими именами, а под фамилиями реальных людей, то они должны не только вжиться в чужую биографию, но и жить по ней. Как правило, они меняют и профессию. Они не имеют права посвящать в это кого-либо, даже самых близких родственников. Их жизнь полностью переворачивается: супружеская пара покидает свою привычную среду и принимает фиктивные условия труда, тяжело угадываемые другими. Или они тайно исчезают под покровом ночи.

Обучение разведслужбе перед внедрением обходится довольно дорого. Успех же не всегда гарантирован. Непредвиденные обстоятельства именно в разведке возникают сплошь и рядом. Дитер и Хильде Штапфф (обоим примерно по 25 лет) пришли к нам по призыву кампании «Акция 100». Мы интенсивно обучали обоих выполнению разведзаданий. Они должны были не только идентифицировать себя с новой жизнью, но и освободиться от диалекта, на котором говорят в Рудных горах, оторвать себя от родины и привыкнуть к большому городу. По завершении их легализации мы располагали надежным опорным пунктом в Кельне. Но через короткое время мы должны были в спешке отозвать их назад в ГДР. Во время коллективной экскурсии от предприятия Дитера Штапффа узнает бывший житель его родной деревни в ГДР. Громко и возбужденно он заговаривает с ним и раскрывает его как бывшего сотрудника местной районной службы МГБ. Из-за этого у нас стало резидентов меньше на одну супружескую пару.

Испытываешь боль, когда потеря супружеской пары, подготавливаемой в течение длительного времени, связана с личной трагедией сотрудника. В лице Зигфрида Гюнтера из Лаузица я нахожу великолепного кандидата. Он должен стать резидентом. Благодаря хорошей атмосфере в семье я привлекаю к беседам даже его отца, чего, вообще-то, никогда не бывает. Этим я смягчаю обычную психическую нагрузку кандидата. Как и в большинстве случаев прошу Зигфрида принимать участие в разработке его легенды. В связи с тем, что в молодости он работал в цирке, он выбирает себе работу по уходу за животными. Несколько необычно для начала карьеры в ФРГ, но не всегда гладкие легенды являются самыми действенными. Зигфрид Гюнтер должен поселиться под Бонном. Вскоре после перехода в ФРГ он потрясающе быстро находит себе место мастера по обивке мягкой мебели на заводах Форда в Кельне. Все подготовлено, его жена тоже переезжает туда. Ее мы обучили как помощницу. По прошествии двух лет так называемый источник еще не подключен, но оба устроены. Работу можно начинать. Однако, когда женщина во время поездки домой через Берлин беседует со мной, я отмечаю некую несуразицу в ее речи. Письма, которые она после этого пишет секретными чернилами и которые поступают ко мне, становятся все более сумбурными. Когда Зигфрид сигнализирует, что с его женой не все в порядке, ее обследуют в Берлине. Врачи устанавливают шизофрению. Я прерываю их работу. Оба возвращаются назад в ГДР. Брак распадается. Она живет снова в Лаузице и часто бывает на лечении в Берлине. Я чувствую ответственность за них и забочусь о них в дальнейшем. Через несколько лет она умирает. Таков трагический конец даже не начавшейся по-настоящему карьеры разведчика. Что стало причиной болезни: тяжесть конспиративной жизни или что-то другое — медики сказать не могут.

Для других успешно заброшенных резидентов и помощников мы определяем источники. Вскоре мы в состоянии вести в ФРГ источники, хотя и немногочисленные поначалу. Резиденты переправляют информацию нам в ГДР. Ценный материал предоставляют Рут Мозер и Норберт Мозер, подполковник федеральных ВВС, Бруно Винцер, майор и пресс-офицер группы ВВС «Зюд», Петер Келлер, работающий в телетайпном центре Министерства обороны ФРГ. Супружеские пары, великолепно обученные в профессиональном плане, такие, как Хайнц Баудэ и Инге Баудэ, Йохен Пингель и Карин Пингель, Ханс Фирян и Эвелин Фирян, Руди Архут, заботятся о том, чтобы документы и информация доходили до нас. Все супружеские пары, к моменту их перемещения в возрасте примерно 25 лет, работавшие в ГДР учителями или в государственной администрации, умеют общаться с людьми и руководить ими. После разоблачения (никто из них не виноват лично) они ведут себя как профессионалы. Все возвращаются назад в ГДР.

Однако контингент резидентов все еще недостаточен. Мы хотим уплотнить сеть передачи информации. Для облегчения выбора кандидатов на засылку МГБ начинает «Акцию 100». Из районных служб приходят первые сообщения. Технологию отбора выдерживают не 100, а лишь около 15 кандидатов. Наша сеть в оперативном плане становится плотнее. Каждый день мы набираемся опыта и этим закладываем основу для грядущих успехов. С некоторыми провалами, личными поражениями я справляюсь, но человеческие страдания моих разведчиков не отпускают меня.

У нас возникает новая проблема. По разным причинам один за другим возвращаются назад в ГДР первые резиденты и источники. Для них снова начинается жизнь в совершенно других условиях. При вхождении в нее мы, конечно, помогаем. В официальный аппарат Главного управления разведки мы их, как правило, не имеем права принимать. Строго прописанные инструкции МГБ по кадровой политике запрещают это. Безопасность в работе секретной службы стоит на первом месте. Но для нас это люди, с которыми мы связаны дружескими узами. Они также располагают опытом и знаниями, которые мы можем использовать. В отдельных случаях их все же удается устроить на работу непосредственно к нам.

Хайнц и Инге Баудэ, как и Дитер Штапфф, например, по возвращении работают в аппарате Главного управления. Я беру на себя поручительства. Это письменные заявления, которые могут испортить личное дело. Каждый, кто дает такое поручительство, отвечает головой и карьерой в случае возможных инцидентов. В конспиративных офисах мы организуем внешние оперативные группы с несколькими вернувшимися разведчиками и аттестуем их как офицеров по особым поручениям. Эти сотрудники не имеют права появляться в Центре, но мы осуществляем их непосредственное руководство. Таким образом, мы одним ударом убиваем, по меньшей мере, двух зайцев. Бывшие разведчики получают задание и твердое жалованье. Кроме того, наряду с немногими штатными единицами мы располагаем дополнительно опытными сотрудниками, которые консультируют нас по текущим оперативным вопросам и помогают нам. Кто-то после выполнения задания возвращается по своей воле к прежней профессии или начинает с нашей помощью совершенно новое дело.

Горячий уголь

В январе 1954 года в Берлине проводится встреча министров иностранных дел США, Великобритании, Франции и СССР. Германский вопрос находится — в центре переговоров. Мы пользуемся присутствием многих журналистов, чтобы установить контакты, поговорить со многими людьми, собрать информацию. С этой целью мы тесно сотрудничаем с работниками пресс-центра Совета Министров. Как-то они рассказывают мне о гражданине ФРГ, в разговоре с которым просматривалось, что у него наилучшие отношения с руководящими лицами в партиях и государственных учреждениях страны. Я устанавливаю с ним контакт и годами веду его дело в папке под псевдонимом «Уголь». Так как он практически сам себя предложил и быстро изъявил готовность работать с нами, проверяем мы его весьма дотошно. Может, его подослали к нам с заданием?

Во время войны он был лейтенантом, а сейчас работает свободным журналистом. Он представляет для нас интерес из-за связей с ведомством Бланка, с вновь образуемой там службой контрразведки под началом полковника Ахима Остера и из-за его тесных отношений с верхами руководства СДПГ, такими, как депутат бундестага Фритц Ерлер.

Мы проверяем его данные и встречаемся с ним только в ГДР. Мы не подключаем к нему других агентов в качестве связников. Для нас он остается горячим углем, который надо брать осторожно. В ответ на вопрос о мотивах сотрудничества с нами «Уголь» называет свои военные переживания. Ремилитаризацию ФРГ он рассматривает как опасную для укрепления мира в Европе. В этом наши взгляды совпадают. «Уголь» постоянно поставляет много информации, а вскоре и фотокопии документов. Некоторые, как он утверждает, происходят из сейфа генерала Шпейделя, генерального инспектора бундесвера. Они носят название ДЕКО I и ДЕКО II — учебные игры по военной аннексии ГДР. Мы просто не верим, что в 1954–1955 годах реально планируются такие сценарии.

Мы снова проверяем данные «Угля». Нас интересует секретарша, от которой он, якобы, получает документы. Мы ее действительно находим по указанному адресу. Впрочем, женщина безоговорочно отшивает агента, которого мы посылаем к ней и который заговаривает с ней об «Угле».

Так настоящий «Уголь» или нет? Мы этого не знаем. В любом случае, его информация вписывается в 1959 году в политическую концепцию «холодной войны». На пресс-конференции в Берлине правительство ГДР представляет общественности военные планы боннских «ультра». Опровержения не последовало. «Уголь» тем не менее арестован в ФРГ. Его мать во время заключения сына поддерживает с нами контакты.

Возрождение милитаризма в Западной Германии

После освобождения он поселяется в Австрии. Через свою подругу он снова предлагает свои услуги. Однако мы все сильнее сомневаемся в его надежности, а в частных беседах с ним получаем неясные, тяжело проверяемые ответы, поэтому не проявляем больше никакого интереса. «Уголь» обрывает связь с нами. Более поздняя попытка поговорить с ним уходит в пустоту.

Чтобы проверить данные «Угля», я еду в венгерскую столицу. Это особая командировка. Идет 1957 год, на пороге лето. Осенью прошедшего года по Венгрии пронеслось восстание. Советские танки снова восстановили порядок реального социализма. На Маргаретенинзель, в роскошном Гранд-отеле, в котором я живу, мало чувствуются противоречия венгерского общества. Все по-другому в Министерстве внутренних дел, где сидят мои партнеры по переговорам. Сотрудники служб разведки и контрразведки сообщают, что их служащим устроили бойню и линчевали. Моя переводчица защищала свое место службы с оружием в руках. Для нее, ее коллег и для меня нет никаких сомнений в контрреволюционном содержании восстания. По нашим понятиям советские войска спасли социализм не только в Венгрии. Меня не терзают сомнения по этому поводу. Напротив, это еще больше побуждает меня к тому, чтобы отразить все атаки на социализм.

Крещение огнем в Женеве

Летним июльским днем 1955 года я прощаюсь со своей женой на длительный срок. Мне предстоит командировка. Для жены в этом нет ничего особенного, такое случается часто. Она желает мне успешной работы в Варшаве и верит, что я лечу в Польшу. В аэропорту Шенефельд я встречаю Рихарда Гюптнера. Он является начальником главного отдела Министерства иностранных дел. Г-жа Гюптнер, которая прощается со своим мужем в аэропорту, спрашивает меня, почему со мной не приехала жена. Они знают друг дружку, мы живем в одном квартале. Я бурчу что-то об уходе за детьми и судорожно подыскиваю другую тему. Мне остается надеяться, что обе женщины не встретятся сразу же. Тогда уж точно Бригитта сразу узнает, что я не в Варшаве, а в Женеве. В отличие от Рихарда Гюптнера я в таких случаях связан правилами конспирации даже по отношению к жене. Мы с Гюптнером первыми поднимаемся в «Ильюшин-14» авиакомпании Люфтганза ГДР». Сначала мы летим в Прагу. Из Западного Берлина есть, между прочим, более быстрая связь с Женевой, но она для нас табу. При этом мы оба — члены небольшой делегации ГДР под руководством госсекретаря и первого заместителя министра иностранных дел Георга Хандке, отправляющиеся на конференцию на высшем уровне великих держав — США, Великобритании, Франции и СССР. Речь идет о коллективной безопасности в Европе, двустороннем отказе от применения силы между НАТО и Варшавским Договором, но в центре внимания, собственно, находится германский вопрос.

Это моя вторая поездка в Женеву. С Георгом Хандке я уже летал однажды в Швейцарию в конце 1954 года. Они оба совершают поездку как официальные лица. Я еду под псевдонимом. Несмотря на то, что я состою на секретной службе, Хандке и Гюптнер берут меня, молодого салагу, под свою опеку. Оба опытные конспираторы и помогают мне в работе.

Георг Хандке работал в руководстве КПГ, был главным редактором «Рабочей газеты». В 1933 году ушел в подполье, а после ареста был приговорен к 15 годам тюрьмы. После образования ГДР его призвали на работу министром внешней торговли, затем перевели в Министерство иностранных дел.

Рихард Гюптнер, родившийся в 1901 году, был председателем Союза Коммунистической молодежи Германии, затем помощником Георгия Димитрова в Коминтерне, жил в эмиграции в Скандинавии, Франции и Советском Союзе. Оттуда он вернулся в Германию вместе с группой Вальтера Ульбрихта. Вскоре после нашей командировки он уедет послом в Пекин.

У меня здесь есть еще и третий ангел-хранитель. Перед моей второй поездкой в Цюрих я познакомился в Берлине с Вадимом Кучиным. Он считается одним из самых опытных советских разведчиков, проявившим себя во многих сложных ситуациях. Он прекрасно говорит по-французски, английски, немецки, причем, при необходимости, на отменнейшем саксонском диалекте, который я когда-либо слышал.

Когда мы встретились в берлинском районе Карлсхорст, он поприветствовал меня на родном диалекте. И мы разговариваем с ним на саксонском диалекте до умопомрачения.

В Женеве он не только мой партнер, но и мой учитель. Я живу в маленькой гостинице в центре, в которой проживает делегация наблюдателей из ГДР, не наделенная официальным статусом или хотя бы дипломатическими полномочиями. По прибытии я чувствую, что за мной кто-то наблюдает.

Умница Кучин тоже заметил, что за мной следят. Он показывает мне соответствующих людей, дает мне еще пару хороших советов и оберегает меня от слишком больших ошибок во время выполнения моего первого крупного задания в зоне проведения операции. Нельзя не заметить одного журналиста, постоянно появляющегося там, где и я. В гостинице он всегда сидит за соседним столом. Когда я с кем-нибудь разговариваю, он стоит поблизости. Я становлюсь все осторожнее. Когда позже в Берлине я описываю этого человека, Маркус Вольф замечает сухо: «Это английский резидент».

По официальной версии я сопровождаю Георга Хандке и Рихарда Гюптнера на переговорах и принимаю их гостей. Многие их партнеры прежде всего политики и журналисты, здесь, в Женеве, в связи с главной темой конференции — германским вопросом, — ищут обмена мнениями с представителями ФРГ и ГДР.

Неофициально я беседую и с агентами из ГДР, которые работают здесь журналистами, и с вверенными мне агентами из зоны выполнения операции, которых я еще не знаю лично. Среди них один депутат бундестага и один штабной офицер, уволенный из бундесвера.

Для меня все это целина, и я в высшей степени сосредоточен. Но все происходит более прозаично, чем я себе представлял, и далеко не так гладко, как об этом будет позже написано в учебных материалах, пособиях и инструкциях Главного управления разведки по проведению операций. Для меня пребывание в Женеве — это испытание огнем, практический курс, занятия по 24 часа в сутки. Я знакомлюсь с разными людьми, общаюсь с ними под легендой, знакомлюсь с условиями капиталистического общества и пытаюсь вписаться в необычную обстановку. Уже только поэтому стоило ехать в командировку. Моя актуальная информация с места событий определенно интересна, но ничего не решает.

Впечатления подтверждают, что я занимаюсь правильным делом. С ГДР на официальном уровне обходятся как с парией. Не признавая на международной арене ее делегацию, между тем принимают к сведению, но никоим образом не обращаются с ней с дипломатическим почтением. При этом политики ГДР носят в карманах дипломатические паспорта, которые признают во время промежуточной посадки в Праге, но которые ничего не значат в Женеве. Там дипломатическое представительство делегации ГДР берет на себя, по договоренности с СССР, китайская делегация. Мы благодарны китайским представителям, не только их дипломатам, за их дружественное поведение.

По возвращении моя жена позволяет мне кое-то время рассказывать об интересных впечатлениях о Варшаве, а потом задает вопрос: «Что ты посмотрел в Польше, я теперь знаю, как же все-таки было в Швейцарии?» После секундного ужаса я испытал облегчение. Все же я могу кое-что рассказать об этой прекрасной стране, о Женеве, Монтре и Берне. О конспиративной работе я, конечно, молчу, как и прежде.

Новый вызов

Стремительное создание бундесвера и его растущая роль в НАТО не остаются без последствий для нашего отдела. От нас все настойчивее требуют размещать источники не только на «шефских этажах», но и закрепляться в низах. Давление становится все больше. По высокому распоряжению мы образуем сектор массовой инфильтрации. Мы должны вербовать военнообязанную молодежь из ФРГ. Для меня и других совершенно абсурдное дело. Серьезно мы этим не занимаемся.

Наша цель — проникнуть в верхи бундесвера и командование родов войск. Речь идет о военно-политическом и военно-стратегическом планировании. Позже мы также проявляем интерес к военной технике и внедряемся в федеральное ведомство по военной технике и закупкам в Кобленце. Там и на Хардтхеэ в Бонне, а не в казармах с рядовым составом бундесвера, находится важная информация. Массовая инфильтрация предается забвению и мы рады этому.

13 августа 1961 года, вскоре после полуночи, в моей квартире звонит телефон. Ничего непривычного — с моей-то профессией! Меня вызывают на службу. Я не единственный, кто туда прибывает. В боевую готовность приведены все сотрудники. Мы узнаем, что боевые группы рабочих и солдаты ННА с полуночи закрыли границы с Западным Берлином и Западной Германией. Руководство приказывает находиться в служебном здании в постоянной боевой готовности. Так как наши «уши» больше по ту сторону границы, а приказ о неразглашении тайны между отдельными подразделениями МГБ явно сработал, то эта тщательно спланированная акция застала нас врасплох. Мы, конечно, обсуждали вопрос, как можно воспрепятствовать тому, чтобы ГДР не была обескровлена вследствие массовых побегов, но безрезультатно. О переговорах между ГДР и СССР на высшем уровне и принятых решениях мы ничего не знали.

Итак, растет то, что люди называют «стеной» и что официально именуется «антифашистским защитным валом». Всем сотрудникам нашего отдела в эту ночь становится понятно: наша работа станет трудней. В то время, как люди в разделенном на части городе думают о том, что их семьи тоже разделены, мы занимаемся тем, что пытаемся удержать связь с нашими источниками и резидентами. В высшем партийно-правительственном руководстве ожидают, что мы еще больше, а не меньше, будем получать информации с той стороны. В последующий период мы организуем новые возможности по обеспечению оперативного перехода границы с востока на запад и наоборот.

С политической точки зрения я нахожу верным решение Советского Союза в условиях разгула «холодной войны». Граница между военными блоками должна быть укреплена, чтобы остановить развитие ситуации, которое таит в себе непредсказуемую опасность вплоть до военного столкновения.

Строительство «Берлинской стены»

Для более гибкой организации работы разведки в Главке упраздняются главные отделы и создаются самостоятельные отделы. Эта мера повышает эффективность нашей разведработы и подтверждает свою правильность до последних дней. Мы остаемся IV отделом. После того, как наш начальник Отто Кнай в начале 1962 года возвращается в контрразведку, руководство возлагается на меня.

После 13 августа мы обеспечиваем, прежде всего, связь с двумя великолепно внедренными источниками. Работающий на нас с 1960 года западногерманский журналист Хельмут Эрнст («Генри») имеет тесный контакт с двумя женщинами. Он вербует для нашей службы сначала мать, а затем и ее дочь, будущего секретаря в федеральном ведомстве по военной технике и закупкам в Кобленце. Другая, завербованная под французским флагом, находит себе работу секретаря в федеральном министерстве обороны. Обе передают документы об электронных системах вооружения, ракетах, отчеты военной разведки, финансовое планирование бундесвера. Информация поступает к до конца 1973 года. В декабре агент «Генри» попадает на скользкой дороге в тяжелую аварию. В багажнике его машины полиция находит шпионское техническое оборудование и пленки, на которые засняты секретные документы. С их помощью устанавливаются источники.

В 1966 году начинается одна из самых успешных оперативных операций. Лотар и Ренате Лутце, а также завербованный ими Юрген Вигель работают в «интеллектуальных» подразделениях Министерства обороны ФРГ. Их ведет супружеская пара резидентов Франк и Кристине Герстнер. Источники годами передают большое количество секретных документов: конструкционные чертежи оружия, планы строительства атомных установок и оружейных складов, ежегодный анализ состояния бундесвера и планы чрезвычайных ситуаций НАТО. Абсолютным хитом стала документация по нефтепроводу НАТО в Европе. Этот трубопровод снабжает все подразделения НАТО горючим. Тот, кто знает маршрут пролегания этого провода, может в случае войны сильно ограничить мобильность всех подразделений. Когда через 10 лет разведчики будут разоблачены в результате акции «Регистрация», проводимой федеральным ведомством по охране конституции, в кругах НАТО огромное возмущение вызовет особенно тот факт, что Варшавский Договор точно знает, где проходит нефтепровод. Соответственно сурово и наказание. Лотар Лутце получает 12 лет, Ренате Лутце, Юрген Вигель, Франк Герстнер и Кристине Герстнер по 7 лет лишения свободы. Лотару Лутце ФРГ откажет в обычно принятом обмене, как и в улучшении условий пребывания в тюрьме по завершении двух третей срока заключения Он отсидит в тюрьме 11 лет и дольше всех наших разведчиков будет искупать вину.

С апреля 1966 по июль 1967 года я посещаю Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Москве. Это важно не только для моей дальнейшей карьеры, но и для исполнения моей мечты. Я провожу один год в поразительной стране, изучаю русский язык — на интенсивном курсе обучения, на семинарах и лекциях, а также в обыденной жизни.

Снова занимаюсь философией и экономикой. Мы читаем, конспектируем и обсуждаем труды Маркса, Энгельса и Ленина. Для слушателей из ГДР непривычно то, что почти не делается ссылок на высказывания живущих партийных деятелей и ученых. Я в восторге от профессора Янтцена. Его лекции и семинары по философии — одно наслаждение. На немецком языке он в убедительной форме преподносит теорию и практику.

Напротив, скучно проходят учебные занятия по экономике. Доцент резко критикует «Новую экономическую систему планирования и руководства» в ГДР. Чтобы вывести слушателей из ГДР на верный путь, он рекомендует читать Маркса и ориентироваться на экономическую практику Советского Союза.

Точно так же, как учебные занятия, важны многочисленные разговоры с другими слушателями курса. Это партийные и государственные деятели, ведущие экономисты из республик СССР, ЧССР, Болгарии, Венгрии и Монголии. Мы встречаемся вечерами, беседуем и отмечаем вместе праздники. Мы — маленькая интернациональная семья.

В свободное время мы бродим по Москве, ездим по окрестностям. Во время многодневного пребывания в Новосибирске знакомимся и с небольшой частью Сибири. Я разговариваю со многими людьми на улице, в магазинах, в ресторанах.

Люди, условия их жизни, сама атмосфера убеждают меня в том, что социалистическое строительство в СССР продвигается вперед. Я непосредственно ощущаю дружбу с нами, гражданами ГДР, несмотря на чудовищные потери, причиненные Германией. Не столько учеба, сколько пребывание в Москве укрепляют мою убежденность в том, что на западном фланге содружества социалистических государств необходимо сделать все, что обеспечит мир и безопасность в Европе.

Глава III

В поле зрения — Бонн

В апреле 19б7 года я в последний раз за время моего пребывания в Москве на учебе лечу в Берлин. Я рад увидеть жену и детей. Забот у меня нет. Бригитта, как всегда, все держит в своих руках. Она работает, справляется с домашним хозяйством, интересуется домашними заданиями 17‐летней Ингрид, 15‐летнего Харальда и 12‐летнего Франка, участвует в родительском активе, решает большие и маленькие проблемы по воспитанию детей и проводит с ними выходные дни. Итак, тревожных новостей из квартиры на Альбекерштрассе в районе Пренцлауэр Берг не поступает. Тем, что я вне очереди могу поехать домой, я обязан Харальду. У него праздник совершеннолетия. Я все же несколько обеспокоен. Мне назначено время официальной встречи с Маркусом Вольфом. Странно, потому что я так или иначе вернусь на прежнее место службы, когда приеду в Берлин. Вероятно, он хочет поговорить о моем дальнейшем прохождении службы.

В.Гроссманн

Ровно без пяти минут три я стою в секретариате шефа Главного управления разведки. Я жду. Вольф разговаривает по телефону. Через четверть часа гаснет лампочка на пульте телефонной связи секретаря. Он зовет, я должен войти. Обычно недоступный для многих сотрудников, парящий по коридорам служебного здания, неизменно производящий впечатление очень изысканного человека, он приветствует меня рукопожатием. У нас хорошие отношения. Впрочем, трудно догадаться, что мы хорошо понимаем друг друга, ведь мы достаточно сильно различаемся по происхождению, биографии, характеру и частной жизни.

Вольф быстро переходит к сути. Я рассчитываю на то, чтобы снова работать в моем прежнем отделе. Поэтому получается довольно неожиданно, когда он предлагает коронную драгоценность Главного управления — отдел I. Он считается весьма успешным и занимается правительством ФРГ. Сам Вольф — заместитель министра — курирует отдел. Он даже является членом соответствующей первичной партийной организации, регулярно принимает участие в ее собраниях.

Почему я должен стать начальником этой роскоши?

Во-первых, потому, что это место вакантно. Прежний начальник Хайнрих Фольк тяжело болен. У него прогрессирует опухоль. Крайне самоуверенный и как бы отталкивающий от себя человек, во время войны он сражался в партизанском отряде на советской территории, оккупированной немецким вермахтом. Вместе с Красной Армией он вернулся назад в Германию. В пятидесятых годах он относился к тем офицерам контрразведки, которые должны были укрепить пролетарский элемент в разведке.

Маркус Вольф явно ищет кого-то, чьи способности дополняли бы его собственные. Стратег, человек с большими планами, у которого новые идеи по оперативной работе бьют, как фонтан, однозначно нуждается в человеке, способном к осуществлению замыслов, неуклонно стремящемся к достижению однажды поставленных целей и при этом привносящем собственные идеи. Два его заместителя — Ханс Фрук и Хорст Йенике — подобного склада.

Кроме того, Вольф быстро заметил в моем случае, что Харри Шютт, мой заместитель, в период моего отсутствия использует шанс и хорошо работает. Министерством обороны ФРГ и без меня занимаются наилучшим образом.

Явно активно рекомендовал меня и заместитель начальника Главка Ханс Фрук, мой старший друг и наставник в годы учебы на разведчика. Я чувствую себя польщенным, радуюсь новому назначению и принимаю его без возражений. Вольф ничего другого и не ожидал.

В августе начинается моя новая деятельность. Я переживаю совершенно другую ситуацию по сравнению с той, когда я взял на себя отдел IV. Команда, в которую я прихожу, состоит из испытанных разведчиков, которые с чувством собственного достоинства и не без гордости ссылаются на результаты своей работы. Оба моих заместителя старше меня, начальники секторов — одногодки.

Многих я уже знаю, теперь же нам работать вместе. Руди Геншов, обладающий большим авторитетом и занимающий должность заместителя начальника отдела, с самого начала на моей стороне. Быстро присоединяются и другие, всегда готовые к выполнению очередного поручения. Наша важнейшая цель — внедрение источника в ведомство федерального канцлера. В отличие от других правительственных учреждений и министерств мы получаем оттуда совсем мало информации. На других участках уже проведена солидная работа. Там есть и источники, и квалифицированные агенты с перспективой, иначе говоря, смена, которая готовится к выполнению заданий.

Хорошая исходная ситуация для выполнения трех главных задач: препятствовать превращению «холодной» войны в «горячую», поддержать СДПГ, если она возьмет на себя ответственность за правительство, признать усилия Запада по разрядке напряженности и содействовать им.

Создание в Бонне в декабре 1966 года Большой коалиции под руководством Курта Георга Кисингера было первым знаком. Выборы члена СДПГ и министра юстиции Густава Хайнеманна президентом ФРГ в марте 1969 года стали его четким сигналом. С образованием социал-либеральной коалиции под руководством канцлера Вилли Брандта в октябре 1969 года новая немецкая восточная политика становится официальной политикой правительства. Эгон Бар это метко определяет: «Перемены через сближение».

От нас заранее ожидают информации изнутри обо всем, что задумывает осуществить в политическом плане по отношению к Востоку новое правительство в Бонне. Конечно, мы не поддерживаем эту политику безгранично и не доверяем ей. Мы умножаем наши усилия и добываем ценную информацию в большом объеме. Министр иностранных дел Отто Винцер все еще определяет эту политику как «контрреволюцию в войлочных шлепанцах». Мы же хотим сделать все, чтобы стал возможным переход от конфронтации к кооперации. Настроенные таким образом, мы принимаемся за работу, и в период с 1970 по 1974 год сталкиваемся с тяжелыми проблемами.

В марте и мае 1970 года встречаются премьер-министр Вилли Штоф и канцлер ФРГ Вилли Брандт в Эрфурте и Касселе. В мае 1970 года начинаются переговоры Эгона Бара в Москве по договору о неприменении силы. 12 августа 1970 года следует подписание Московского Договора. Основными пунктами являются сохранение мира и пути к разрядке напряженности, неприкосновенность границ, отказ от территориальных притязаний и признание линии по Одеру и Нейсе в качестве западной границы Польши. 7 декабря 1970 года договор будет подписан в Варшаве. Вновь четко фиксируются линия Одер — Нейсе в качестве западной границы Польши, безоговорочное уважение территориальной целостности и отказ от территориальных притязаний. 3 сентября 1971 года заключается четырехстороннее соглашение о Западном Берлине между правительствами США, Великобритании, Франции и СССР. Западный Берлин получает особый статус, он не относится к ФРГ и не должен оттуда управляться. 17 декабря 1971 года подписывается Соглашение о транзите между ГДР и ФРГ, а 20 декабря 1971 года — Соглашение о пассажирских перевозках, заключенное между ГДР и западноберлинским Сенатом.

17 мая 1972 года западногерманский Бундестаг ратифицирует восточные договоры. 3 июня вступает в силу Берлинское соглашение.

8 ноября госсекретари Эгон Бар и Михаэль Коль подписывают Договор об основах отношений между Федеративной Республикой Германии и Германской Демократической Республикой.

11 мая 1973 года Договор одобряет Бундестаг. Оба немецких государства обязуются иметь нормальные добрососедские отношения равноправной основе. Спорные вопросы должны решаться мирным путем, без угроз и применения силы. Каждое из обоих немецких государств признает государственную власть другого на его собственной территории. Ни одно из них не должно представлять другого на международном уровне. Это важное условие для будущего членства ГДР в ООН.

Было принято решение разместить при резиденциях правительств постоянные представительства. 20 июня 1974 года вступают в должность в качестве постоянных представителей Гюнтер Гаус от ФРГ и Михаэль Коль от ГДР.

Для нас из этого вытекают совершенно новые последствия. Справимся ли мы с ними?

Министерство иностранных дел «оккупировано» нами блестяще. Там сидят три важных разведчика. С доктором Хагеном Блау я встречаюсь в ГДР и за рубежом — в целях безопасности местами встреч мы никогда не назначаем странах НАТО, с Людвигом Паули — только в ГДР. Личные контакты с Клаусом фон Рауссендорфом[2] оставляет за собой Маркус Вольф.

Мотивы разведчиков

Хаген Блау в конце пятидесятых годов изучает японологию в Западном Берлине. Он читает марксистскую литературу, занимается совокупностью идей социал-демократии и примыкает к молодым социалистам. Он член районного правления СДПГ в Берлине и занимается кружком внешней политики при правлении СДПГ в Берлине. В своей партии он относится к левым.

Члены СДПГ, с которыми у него совпадают политические взгляды, обращаются к нему. Он не знает, что они действуют по нашему заданию. Они говорят ему: «Поехали с нами в Берлин, мы там знаем хороших собеседников». После нескольких встреч сотрудники разведки раскрываются. Они быстро поняли, что Хаген Блау не может быть источником, который просто передает информацию. У молодого человека твердые политические убеждения, которые очень близки их собственным. Времена войны и фашизма, которые Хаген пережил ребенком и которые сидят у его родителей в печенках, он никогда не забывает в отличие от официального общества страны экономического чуда. Он хочет лучшего, мирного и человечного общества.

В связи с перевооружением ФРГ, запретом КПГ, привлечением прежних нацистов в политику и экономику он видит альтернативу реставрационной политике республики Аденауэра в социалистическом государстве на немец кой земле. Блау заявляет о своей готовности работать с нами. Его собеседники из Главною управления чувствуют: если мы ему предложим деньги, сделаем финансовые пожертвования основой нашего сотрудничества, он его тут же и безвозвратно прекратит.

В 1961 году Хаген Блау устраивается на работу в Министерство иностранных дел. В качестве защитившегося японолога с обширными специфическими знаниями и способности ми в других областях, таких, как языки, политика и история, он считает себя подходящи экспертом для дипломатической службы. Его уверенная манера держаться, его внешность, его превосходное умение вести себя в обществе действуют убедительно на его будущего работодателя. Благодаря аналитическим способностям и четкой манере формулировать, он быстро становится необходимым и уважаемым сотрудником Министерства иностранных дел. Сначала атташе, затем советник-докладчик посольства и, наконец, заместитель посла в Коломбо в Шри Ланке. Таланты Хагена, позволившие ему сделать дипломатическую карьеру, отличают и его отчеты для нас. Они деловые, точные, аналитические и написаны осторожно, чтобы не навредить ФРГ. Он старательно избегает сообщать данные об отдельных лицах из своего окружения. К шпионам он себя не причисляет. Своей работой хочет способствовать тому, чтобы «холодная» война не превратилась в «горячую», чтобы политика служила на благо человека, чтобы Восток и Запад сближались. Лишь поэтому он добывает материал, который получает также в посольствах ФРГ в Лондоне, Японии, Вене и боннском МИДе.

Хаген хочет соответствовать своим политическим задачам в качестве посредника, особенно в годы социал-либеральной коалиции в Бонне. Его информация способствует тому, что, в итоге, так называемые «восточные договоры», удовлетворяющие обе стороны, будут подписаны. Он, как множество других разведчиков. в том числе и мы, работает не против этих договоров, а, наоборот, стремится к тому, чтобы они были заключены. Наша информация дает партийно-государственному руководству ГДР толчок к размышлению.

Естественно, мы способствуем тому, что точно соответствует нашей задаче: чтобы не прошел исключительно вариант ФРГ. Мы поражаем, особенно во время подготовки Московского Договора в 1970 году, нашего советского офицера связи, который немало удивлен тем, что мы уже заранее знаем все позиции противоположной стороны по переговорам.

В 1979 году я — уже заместитель начальника разведки — встречаюсь с Хагеном Блау в Стокгольме. В эту пору он работает представителем посланника ФРГ в Вене. Мы беседуем без опасений на конспиративной квартире. Нам обоим становится не по себе, когда два месяца спустя выходит «Шпигель» с фотографией на обложке, где точно виден Маркус Вольф перед домом в Стокгольме, в котором встречались Хаген и я. Отныне ореол Вольфа — человека без лица» разрушен, но нас интересует нечто иное: следили ли за домом уже во время нашей встречи? Мы проводим расследование и узнаем, что перед визитом Маркуса Вольфа резидент Главного управления разведки устроил настоящую суматоху. Он организовал ремонт квартиры и заказал новую мебель. Заинтересованные службы кое-что заподозрили.

Когда шумиха вокруг фотографии на обложке «Шпигеля» улеглась, Хаген Блау продолжил беседы с своими кураторами, работающими за рубежом и в ФРГ, прежде всего с Фолькером М. Свои отчеты Хаген все больше увязывает с рекомендациями по политике ГДР Он также хочет услышать наше мнение по определенным темам, познакомиться с нашей позицией. К встречам с ним мы подготавливаемся особенно тщательно.

Обложка того самого «Шпигеля»

Для меня он не только информатор. В беседах с ним я нахожу ответы на вопросы, которые особо волнуют меня в восьмидесятые годы. Все яснее он выражает свой пессимизм по поводу развития социалистических стран, в частности ГДР. При этом он берет под сомнение даже смысл нашей деятельности. С полным правом он спрашивает: «Имеет ли вообще смысл еще мой риск, исходя из реальной политики социалистических стран?» Он имеет в виду профсоюзное движение в Польше и внутриполитическое развитие в ГДР. И добавляет: «Приносит ли моя информация кому-то еще пользу, когда все рушится?» Иногда мы его уверяем, вопреки лучшему его знанию, что ГДР, естественно, справится со всеми проблемами. Мы уверяем — и в это мы верим свято — что Советский Союз никогда не бросит нас на произвол судьбы.

Хаген Блау не занимается второстепенными вещами, он попадает в суть главного. Честный и прямолинейный, он ждет и от нас, его партнеров, такого же отношения. При этом возникает тесная связь. Даже нечто большее, чем связь с определенной целью между руководящим офицером и информатором. С Фолькером М., его куратором из ГДР в течение многих лет, по сей день его объединяет тесная дружба.

Вернер Ройч, все эти годы проработавший непосредственно с Хагеном и отвечавший за него, после перемен предаст его. Несмотря на то, что Хаген никогда не стремился к тесным личным отношениям с ним, как с Фолькером М., предательство глубоко задело его.

Разочарован Хаген и в нас из-за того, что после ареста и вынесения приговора мы не даем о себе знать ни ему, ни его жене. Правомерный упрек. Я сам боролся в это время с предварительным расследованием и обвинением, поэтому не заметил этого промаха. Когда Хагена отпускают из заключения, он звонит мне. Мы встречаемся у меня дома. Он остается нашим другом.

Совсем другой тип Людвиг Паули. Немного полноватому, темно-русому старшему советнику Министерства иностранных дел чуть за сорок, когда я знакомлюсь с ним. Давно уже работает на разведку ГДР. Он спокоен, на него можно положиться, немного мечтателен очень музыкален от природы. При каждой встрече он дарит мне пластинку с классической музыкой. Очень привязан к своей матери, у него почти нет друзей, женщины — лишь изредка. Лица, с которыми у него устанавливается действительно тесная связь, — это его кураторы из Главного управления. Особо дружеские отношения связывают его с Бернхардом Шормом, начальником нашего сектора, работающего по Министерству иностранных дел ФРГ. Бернхард Шорм принимает большое участие в дислоцировании источников в МИДе ФРГ и других учреждениях.

Когда к нам приходит Людвиг Паули мы подготавливаем хороший вечер с вкусными блюдами. Мы мало говорим о профессиональных вещах разведывательной работы, ими Людвиг владеет отлично, все происходит по-семейному. В разговоре переплетаются политические и личные темы, мнения о книгах и театральных постановках Людвиг наслаждается этой открытой и дружеской атмосферой, которой ему, вероятно, недостает в МИДе, а особенно во время его многочисленных зарубежных командировок как сотрудника консульств в Эдинбурге, Палермо, Ливерпуле и Зальцбурге.

Людвиг — социалист. Эта позиция подпитывает его политический мотив годами вести разведывательную деятельность в пользу ГДР.

Он никогда не был трусливым, и с ним никогда ничего не происходило. Его информация зачастую важна для выживания других разведчиков. В консульской сфере он знает личные дела многих сотрудников разведки ФРГ и узнает многое об их работе, особенно в период его пребывания в Зальцбурге. Мы можем своевременно реагировать на запланированные вылазки БНД. В нескольких случаях мы предупреждаем наших советских партнеров о том, что запланированные ими операции в Австрии и ФРГ уже раскрыты Федеральной разведывательной службой.

Когда я в 1976 году принимаю отдел I, в ведомстве канцлера ФРГ источников у нас нет. Над этим мы напряженно работаем. До этого времени разведка получала из верхов ХДС ценную информацию от Адольфа Кантера. Его псевдоним «Фихтель». Он самый старый на службе разведчик и пришел еще из партийной разведки, организованной западногерманской КПГ и руководимой СЕПГ.

«Фихтель», 1925 года рождения, является одним из основателей Союза свободной немецкой молодежи (ССНМ) после второй мировой войны в земле Рейнланд-Пфальц. Из карьерных соображений он вступает в 1949 году в Союз молодежи и становится председателем районной организации. Гельмут Коль, к этому времени член окружного правления Союза молодежи, принадлежит с той поры к ближайшему кругу знакомых «Фихтеля». К его ближайшим друзьям относится и менеджер концерна «Флик» Эберхард фон Браухич. В 1967 году «Фихтель» неожиданно попадает в большие неприятности. Счетная палата ФРГ обвиняет его в том, что он, будучи директором Европейского дома, расходовал деньги не по назначению. Европейский дом — это международное место встреч ведущих политиков и экономнстов на курорте Бад Мариенберг в Вестервальде. Прокуратура заводит дело на «Фихтеля». Коль и Браухич прилагают усилия к тому, чтобы дело было прекращено, а прокурор Аббот освобожден от должности. Несмотря на это, репутация «Фихтеля» все же подмочена, и доступ к буржуазному обществу затруднен. К информации, важной для нас, он больше не имеет доступа.

Позднее ему удается реабилитироваться Он станет заместителем руководителя боннского бюро концерна «Флик». Благодаря тесным связям с председателем правления Эберхардом фон Браухичем, но, прежде всего с министром ведомства канцлера Филиппом Йеннингером, он вновь превращается в ценный источник. Он плетет тесную сеть отношений, соединяющих концерн «Флик» с партиями и правительственными учреждениями. Поскольку он совместно с другими даже принимает решения о передаче пожертвований концерна, то попадает в удобное положение доверенного лица каждой из сторон. При этом он многое узнает. Мы получаем в высшей степени интересную политическую информацию, можем развернуто и точно наблюдать и подтверждать документально общие игры капитала и политики. Все толще становится наша папка о потоке пожертвований на партийные нужды и о соответствующих получателях. Но исчезали ли взятки в бумажниках частных лиц или просачивались в партийные кассы, даже «Фихтель» не может определить.

К нашему удивлению, в более поздних прокурорских расследованиях и судебном разбирательстве председатель ХДС Гельмут Коль и шеф СДПГ Ханс-Дитер Геншер играют неподобающую им роль. Это не соответствует тому, что у нас в деле. Так как мы хотим защитить наш источник, а также по политическим соображениям, мы оставляем наши знания при себе. Об этом ничего не узнает и партийное и государственное руководство ГДР. Эти дела мы уничтожаем в 1989–1990 годах при ликвидации собранной информации.

Мы неоднократно задаем себе вопрос, почему Адольф Кантер так мощно и убежденно работает на разведку ГДР? Для этого существуют различные причины. Его целью с юношеских лет было найти свое место в высших слоях общества по политической и профессиональной линии. При этом он рано попал под жернова отмеченного коррупцией капиталистического общества. Многие используют его, но не уважают и не признают. По-настоящему он не поднимается по карьерной лестнице, а остается слугой и подручным исполнителем. Другое дело — у нас. Здесь он находит свое пристанище. Свою роль играет также финансовая сторона. У нас он кладет деньги в свой бумажник, тогда как обычно они попадают в чужой. Впрочем, от нас он получает суммы, которые Флик и Браухич, несомненно, назвали бы грошами.

Федеральное ведомство по охране конституции разоблачает куратора «Фихтеля». Мы узнали об этом своевременно и смогли уберечь его от ареста. Но «Фихтель» все равно попадает в поле зрения Федерального ведомства уголовной полиции (БКА). Предварительное расследование хоть и прекращается, он все же теряет свои позиции в концерне «Флика». Его политические связи сужаются, приносят мало пользы, а наши контакты с ним становятся более рискованными.

Мы, однако, не обрываем связь с ним, невзирая ни на что. Из соображений безопасности мы больше не встречаемся в ФРГ и, лишь в особо редких случаях, в ГДР. Для Адольфа Кантера сверхважно увидеть своего куратора Вернера К. Мы, Вилли Отто — заместитель начальника отдела, Харальд Фишер — начальник сектора «Министерство внутренних дел ФРГ», а позже и я, ведем с ним беседы, но всегда не более нескольких часов. Вернер К. является постоянным доверенным лицом Адольфа. Если у Адольфа и был когда-то друг, то это знающий и чуткий Вернер. «Фихтель», достигший определенного возраста разведчик, нуждается в его сильной руке, которая упорядочивает его жизнь и помогает справиться с повседневностью.

В 1994 году Кантера снова арестовали и приговорили к двум годам лишения свободы. Это дело остается почти под покровом тайны. Обо всем договариваются спокойно и быстро. Кто-то из журналистов узнает об этом, когда все уже позади. Многое остается неизвестным. Не в пример другим делам против разведчиков Главного управления этот процесс проходит бесшумно. Неупомянутыми остаются интересные детали, имена почти не называются. Независимый суд играет свою молчаливую роль. Влиятельные мужи за кулисами осторожно окутывают все пеленой.

Вернер К. поддерживает отношения также с молодым Александром Дамсом, с которым вскоре знакомлюсь и я. Перспективный агент родился в 1942 году и в 1963 году был завербован по политико-идеологическим соображениям. Мы встречаемся недалеко от Братиславы. Александр живет в Андернахе. Через Вену он прибывает в ЧССР. Бернхард Шорм, длительное время работающий с Александром, хочет внедрить его в МИД ФРГ. Мы советуемся, как это сделать. Александр еще учится на юриста. Он согласен с оперативной целью и хочет заняться этим после сдачи экзаменов.

Ему не удается стать чиновником федеральной пограничной охраны (ФПО), но он становится начальником полиции дирекции ФПО в Кобленце. От него мы узнаем о внутренних делах не только его службы, но и Министерства внутренних дел, Федеральной разведывательной службы, Федерального ведомства по охране конституции и Европейского союза, прежде всего в плане подготовки Шенгенского соглашения. Благодаря его информации мы можем укрепить сеть наших агентов. Куратором Александра в течение многих лет является Вернер К., который не только поддерживает связь с Центром, но и гармонирует с ним как человек Своим деловым и спокойным поведением старший по возрасту Вернер действует на импульсивного и эксцентричного Александра успокаивающе и уравновешивающе. Во время одной из командировок в ФРГ Вернер П. попадает в поле зрения сотрудников ведомства по охране конституции. Мы смогли своевременно предупредить его, и он успешно ушел из-под наблюдения. Александр не был подвергнут опасности. Он продолжил оперативную работу.

Мы назначаем и других кураторов из числа граждан ГДР для такой же совместной работы, как у Вернера К. с «Фихтелем» и Вернера К. с Александром Дамсом. Некоторые обязуются работать в штате, другие занимаются этим делом наряду с их профессиональной и официальной политической деятельностью В большинстве своем — это, с политической точки зрения, подкованные, с профессиональной — с солидным образованием, с человеческой — достойные доверия сотрудники. В своей разведывательной функции инструкторы образуют соединительное звено между Центром и разведчиком. Они видели белый свет и, большей частью, являются полиглотами. В Ганновере или Гамбурге, Токио или Цюрихе, Париже или Стокгольме они должны уверенно перемещаться, не привлекая к себе внимания. От наших источников мы знаем, что ведомство по охране конституции пытается распознать наших сотрудников уже при переходе в Западный Берлин, во время пребывания там и в дальнейшем пути следования. С некоторыми это действительно удается, с большинством — нет.

В 1996 году Александра Дамса приговаривают к шести с половиной годам лишения свободы. И Александр Даме, и Вернер К. все еще дружат. С Бернхардом Шормом сердечные отношения сохранились вплоть до его смерти в 1999 году.

Министерство внутренних дел ФРГ, когда-то прозрачное для нас учреждение, после ареста наших разведчиков «Цанге» и «Министер» в 1961 году превратилось в терра инкогнита. Еще в 50‐е — начале 60‐х годов оба суперисточника передавали от 800 до 1000 страниц документов ежемесячно. Начальник сектора Главка, отвечающего за них, Ахим Кальмайер, завербовавший обоих, получал в свои руки документы НАТО, и прежде всего те, которые разрабатывались в связи с подготовкой законов о чрезвычайном положении. Побочно разведка получала материалы с обзором внутренней жизни федеральной службы по охране границ и федерального ведомства по охране конституции.

29 июля 1967 года в бундестаге идет первое чтение законов о чрезвычайном положении. К этому моменту мы уже давно прочитали так называемые «законы для длинных ящиков», знали планирование на случай войны, включая интернирование (!) граждан ФРГ, классифицированных как опасные. Прием бундестагом 30 мая 1968 года в третьем чтении чрезвычайной конституции подтверждает добытую нами ранее многолетнюю информацию.

Но это вчерашние успехи. Мы должны залатать дыры в сети источников, расширить сеть и привлечь, прежде всего, молодых квалифицированных людей, сделать из них перспективных агентов. В этот период в ФРГ студенты вы ходят на улицы. Они выступают против структур буржуазного государства, против замалчивания нацистского прошлого в их стране. Многие читают Маркса, Энгельса и Ленина, некоторые их даже понимают. Че Гевара, соратник Фиделя Кастро по кубинской революции и повстанец, потерпевший трагический крах в Боливийских Андах, становится путеводной фигурой поколения, названного позже «поколением 68‐го года». Его «Боливийский дневник» лежит на столах в каждой общине. Портрет Че с красной звездой на черном берете висит почти в каждой студенческой комнате как икона. Сознание левых, революционная романтика и сексуальная революция определяют образ жизни и мышления многих студентов и по-разному оказывают влияние на их дальнейшую жизнь. Для некоторых это удовольствие, другие будут потом оценивать свою позицию как юношескую глупость, некоторые изменятся, шествуя по служебной лестнице в стремлении сделать карьеру, а кто-то видит альтернативу в реально существующем социализме.

Мы замечаем шанс в том, чтобы найти партнеров среди этих молодых людей. Нам это удается, многие затем будут успешно работать нашими разведчиками.

Ромео и Джульетты

Если верить ставшим сенсацией многочисленным сегодняшним сообщениям в средствах массовой информации о Ромео, то разведка МГБ ГДР должна была быть средоточием отчаянных голов. Но большинство историй, связанных с этим, нельзя просто так привести к общему знаменателю (даже частично). Нередко из любовной истории развивается сотрудничество на секретной службе, из конспиративных контактов любовь, из сексуальной интрижки надежная совместная работа. Конечно, в некоторых случаях чувства партнера становятся лишь инструментом, средством для достижения цели. В секретной работе это так же, как и в обычной жизни. Но здесь, как и там, длительная связь на такой почве не позволяет себе погибнуть. Именно в этом мы заинтересованы. Кратковременные успехи в нашей профессии лишь изредка оправдывают себя.

Принимая отдел I, я понимаю, что одной из задач является сбор сил в единое целое. Я предполагаю, что в других подразделениях Главка есть агенты и даже источники, работа которых входит в сферу моих полномочий. Это подтверждается. В двух случаях Маркус Вольф поддержал их передачу под мою ответственность. Оба источника случайно оказались женщинами: Хельга Редигер, псевдоним «Ханнелоре», живет в Бонне и работает секретарем в ведомстве федерального канцлера при госсекретаре Манфреде Ланштайне. Ее завербовали два весьма активных и успешных сотрудника нашей службы — начальник отдела XV в Карл-Маркс-Штадте Эгон Лоренц и его сотрудник Готтхард Шрамм. Они же завербовали и источники: доктора Габриэле Гаст (БНД) и Вольфа-Хайнриха Прелльвитца из Министерства обороны ФРГ.

Хельга Редигер не относится к невостребованным Джульеттам, всю жизнь прождавшим своих Ромео, жертвам, неожиданно попавшим в духовную или, более того, сексуальную зависимость. Она приняла сознательное решение о сотрудничестве. По политическим мотивам. Она влюбляется в Герда Швенке, а он в нее. Некоторое время назад он — наш человек — был заброшен в ФРГ, действует там как ведущий агент и проживает легально под псевдонимом в Кастроп-Раукселе. Они женятся.

Хельга переходит со своим шефом Манфредом Ланштайном в Министерство финансов Когда Герду Швенке и Хельге грозит опасность быть раскрытыми, оба приезжают в ГДР. Отношения между ними на этом не прекращаются. Они женятся официально, ибо в свидетельство о браке западногерманского ЗАГСа вписана не настоящая фамилия ведущего офицера, который в ГДР подписывается как Герд Швенке. Совместная жизнь, теперь без нервного напряжения нелегальной работы, длится недолго. Герд вскоре умирает от рака печени. Сердечные отношения, которые связывают мою жену и меня с Хельгой, сохраняются и сейчас.

Второе дело, которое мой отдел берет на себя, до сих пор находилось в руках Герхарда Франке, заместителя начальника сектора науки и техники. Он завербовал в ФРГ в агенты инженера Герберта Шретера. Мужчина средних лет умеет обходиться с женщинами и, как говорится, не допускает возгорания. Это не Ромео, слушающий с любимой пение соловья по ночам, а, скорее, наглый сердцеед. Он обращается в Париж в Альянс Франсез. Там изучают и совершенствуют знания французского языка многие немецкие служащие.

Герберту Шредеру не приходится долго искать. Герда Остенридер, которая посещает тот же курс, что и он, — привлекательная и жизнерадостная женщина. Между ними вспыхивает искра. Мужчина с жизненным опытом и 19‐летняя молодая женщина находят и единый политический язык.

Он приглашает ее в Берлин, там они встречаются с Герхардом Франке. Герда знает, что напротив нее сидит человек из Главного управления разведки. Когда она соглашается на сотрудничество, то это происходит без принуждения и обмана. Она уверена, что с политических позиций она поступает правильно, и соглашается попытаться найти работу в министерстве иностранных дел ФРГ. В лице Герхарда Франка она находит понимающего собеседника. Позже она назовет его «старшим другом» в документальном фильме Элизабет Пфистер «Дело «Ромео». Когда мой отдел принимает дело, Герхард Франке выходит из совместной работы. Это ввергает Герду в минорное состояние. Я беру ее под личную ответственность и встречаюсь с ней и Гербертом в Югославии. Финляндии и Польше. К этому времени они уже поженились. При том, что у меня с ним складываются наилучшие отношения, между нею и мной всегда остается неуловимая дистанция. Личный контакт, необходимый для очень хороших отношений, устанавливают мои сослуживцы Клаус Венглер и Бернхард Шорм.

В 1966 году Герда Остенридер работает в отделе «Телко» МИДа ФРГ. Туда поступают все шифрованные сообщения и отчеты, из посольств. Их сохраняют на магнитной ленте. После того, как магнитофонные ленты обработаны, ими больше никто не занимается. Герда складывает их в сумки и уносит домой. Главный отдел III (электронная разведка МГБ) взламывает код и передает нам расшифрованный текст. Ворох информации дает нам объемное представление о внешнеполитической деятельности ФРГ.

В начале 70‐х годов Герду Остенридер направляют в представительство Западной Германии в Варшаве. Герберт Шретер остается в Бонне. Как и у других пар в таких ситуациях разлука не остается без последствий. Они расхолятся. Не удерживают даже узы секретной работы Герда знакомится с журналистом. Начинается новая любовь. И все происходит, как в шпионском бестселлере. Ее друг — агент службы федеральной разведки. Герда сначала раскрывается ему. потом ведомству. Мы теряем важный источник.

Герда ведет себя не как соблазненная, обманутая или разочарованная Джульетта, она реагирует на изменившуюся ситуацию как всегда, последовательно, самоуверенно и без больших колебаний. Как жена Герберта Шретера она ведет себя по-человечески, как наша сотрудница — профессионально. Прежде чем она выдаст себя как источник Главного управления, она предупредит своего мужа. Герберт своевременно скроется в ГДР.

Ущерб, нанесенный нам, находится в допустимых пределах. Конечно, потеря такого источника, успешно работавшего в течение многих лет, очень болезненна. В итоге мы приходим к простой правде, что в жизни часто бывают переломы, которые нельзя предвидеть, на которые нельзя повлиять, которые нельзя запланировать. Как часто пары расходятся из-за того, что один или оба находят свою большую любовь в другом. Герда Остенридер ни в одной из фаз не является жертвой. Она всегда сама принимает решения. Когда ее вербовал Герберт, когда она поставляла нам информацию и когда она, в завершение, разошлась с ним и с нами. Мы признаем ее личное решение, никто из нас никогда больше не обращается к ней с новыми требованиями.

С 1960 года Главное управление разведки руководит источником «Комтесса». Она работает секретарем в Министерстве иностранных дел. Наш агент «Линднер», заброшенный из ГДР в ФРГ целенаправленно знакомится с ней в 1960 году. Они образуют пару. Он быстро понимает, что молодая женщина никогда не стала бы работать на социалистическую страну, и вербует ее, на жаргоне секретных служб, «под чужим флагом». Так как в ее жилах течет английская кровь, он выступает как агент британской внешней разведки «МИ-6». Заинтересованность Англии в мирном развитии Германии и в отношениях между Восточной и Западной Европой ей понятна. Политического единомыслия, какое мы ищем и находим у многих наших партнеров, здесь, конечно, нет.

Если говорить о делах, которыми мы занимаемся, в связи с так называемой «методикой “Ромео”», историю с «Комтессой» можно отнести к ним. То, что Главк является открывателем получения информации подобным способом, как позже будут утверждать, пожалуй, вызовет смех у служб других стран. Конечно, Хельга Бергер преднамеренно введена в заблуждение по поводу адресата ее информации, но ей никто не угрожает, не шантажирует ее. Во всяком случае, агент Линднер работает с ней с 1960 по 1976 год. Только в первые годы они спят вместе. В течение 16 лет она с готовностью и уверенностью, что работает на «МИ-6» передает документацию, доступную ей, как секретарю МИД ФРГ.

Когда ее в 1967 году отправляют в торгпредство ФРГ в Польше, уже идет подготовка Варшавского Договора. Благодаря информации, которую мы получаем через Хельгу Бергер, мы в состоянии оказывать влияние на заключение Договора. Мы ставим в известность не только партийно-правительственное руководство ГДР, но и польскую разведку. Она знает о нашей деятельности в Варшаве. Чтобы работать без помех, мы должны посвящать ее в наши дела. Ибо мы, прежде всего, нуждаемся в помощи в операциях по связи.

Несмотря на то, что мы в полном объеме информируем польскую сторону, у нее все же закрадывается недоверие. То, что мы не передаем им никаких документов в оригинале, а только обработанную информацию, соответствует правилам конспирации, у них же вызывает недоверие. Однажды наши польские партнеры потребовали оригиналы. Это унизительное требование мы, конечно, отклонили. Беседы, которые «Линднер», «Комтесса» и мы, — я сам присутствую — ведем на конспиративной квартире, предоставленной поляками, вроде бы снова примиряют с нами польских друзей. Хоть мы и уверены в том, что нас прослушивают, мы говорим о фактах. У нас нет никакого интереса дезинформировать польскую сторону. Через «Комтессу» мы узнаем, как ведут себя поляки на переговорах. Мы видим позиции, которые могли бы навредить ГДР или социалистическому лагерю.

Вальтер Ульбрихт и Эрих Хоннекер воспринимают это явно по-другому. Они опасаются, что Польша, невзирая на интересы ГДР и других социалистических стран, сближается с ФРГ. Я не знаю, каким образом они оба пытались повлиять на Владислава Гомулку, Первого секретаря ЦК ПОРП. Во всяком случае, они получили отпор.

Из-за всей этой возни мы ощущаем беспокойство за наш источник. Польские участники переговоров, детально проинформированные, дают понять, что они знают позицию ФРГ. Госсекретарь Дуквиц, мы об этом тоже узнаем, предполагает, что у польской стороны имеются закрытые данные для внутреннего пользования. Это бездумное обращение с нашей информацией и приведет, вероятно, к тому, что позже будет разоблачена и осуждена «Комтесса» — Хельга Бергер.

Это странно, так как наш источник в боннском представительстве не только собирает важные сведения о политике, но и дает указания, способствующие также безопасности польской разведки. Так, соответствующие подразделения польской контрразведки оснастили здание представительства ФРГ многочисленными подслушивающими устройствами. Когда «Комтесса» сообщает, что эксперты федеральной разведывательной службы ФРГ (БНД) собираются искать «жучки» в посольстве, мы даем знать об этом нашим польским коллегам. Электронщики БНД обескуражены тем, что не находят ни одного микрофона. Они бы удивились, если бы через неделю повторили проверку.

Вскоре после этого уникального случая намечается более сложная ситуация. «Комтесса» сигнализирует: в представительство ФРГ передали анонимное письмо. Автор, несомненно, знает внутренние дела представительства и предлагает свои услуги. Это мог быть лишь сотрудник польских органов безопасности. Мы беседуем с нашими польскими партнерами и договариваемся отслеживать «дело» совместно. Через короткое время мы передаем подсказки, по которым можно идентифицировать предателя. Однако вскоре замечаем, что польская контрразведка затягивает дело и якобы не приходит ни к каким конкретным результатам.

Маркус Вольф обращается к шефу польской разведки. Мне вместе с двумя другими сотрудниками позволено заняться непосредственно этим «делом». Один из них родился в Польше, прожил там какое-то время, на языке говорит без акцента и может передвигаться по стране, абсолютно не привлекая внимания. Мы все больше приближались к предателю, но должны были внезапно остановить работу. Шеф польской разведки сообщил мне с неприкрытой угрозой, что он больше не может прикрывать моих сотрудников от ареста. Что это? Отсутствие интереса у контрразведки? Или они сами схватили предателя? Или мы мешаем проведению активных действий польских контрразведчиков? Мы этого не знаем, и это вызывает наше недовольство. В любом случае, в опасности находится один из наших весьма успешных источников. Будучи в Москве, я рассказал об этом деле. Мои собеседники проявили большой интерес, но не стали вмешиваться и помогать.

Когда Хельга Бергер в 1976 году снова начала работать в МИДе в Бонне, ее арестовали. Мир обрушился для нее, когда она узнала для кого она поставляла информацию. Средства массовой информации ФРГ распространили в этой связи, как и в других так называемых «делах Ромео», тезис о сексуальной зависимости Сведение совместных действий двух человек в течение многих лет только к этому — абсолютная чепуха. Никто реально не может и подумать, что интеллигентной и владеющей профессией женщине годами будет достаточно лишь постели, чтобы работать на разведку. Женщинам доставляет много неприятностей не тот факт, что партнеры после ареста или по завершении совместной работы перестают быть их сексуальными партнерами, они страдают, прежде всего, оттого, что от них скрыли настоящую причину совместного настоящего и будущего.

Признаюсь, что страдания таких женщин, как Хельга Бергер, я тяжело переживаю, когда они, неважно по каким причинам, попадают под жернова юстиции и получают большие сроки. Мы пытались помочь ей, не отвернулись от нее. Но из-за понятных обиды и разочарования она, как и другие, кто был завербован и работал «под чужим флагом», отказалась от наших предложений о помощи. Мы должны относиться к этому с пониманием.

Главное управление разведки, в отличие от большинства разведслужб на Востоке и Западе, относится к подобным источникам не как к картотеке, которая после раскрытия и ареста откладывается в сторону. Мы заботимся и об этих сотрудниках. То, что Хельга Бергер в ее самые страшные годы в тюрьме отказывается от помощи, удручает меня. Тем более, что профессия разведчика предполагает дальнейшее отслеживание текущих событий даже после таких поражений.

Не без проблем такие случаи и для агентов-мужчин, которых мы, в основном под псевдонимом, посылаем как вербовщиков. В работе такого агента вербовка именно женщины не является основной целью. На первом плане находится объект-цель: министерство, партия, учреждение, в которые мы хотим внедрить наши источники. Устанавливается контакт с лицом, уже работающим на объекте, и его вербуют, или соответствующий перспективный агент сам устраивается туда на работу. Если связь устанавливается с женщиной и ее удается завербовать для совместной работы, то это происходит относительно просто, если вербовщик холост и вербовка идет для работы на ГДР. Так возникает немало браков, сохранившихся впоследствии. Сложнее и в моральном плане небезупречно, если вербовщик женат, а кандидатка ожидает интимных отношений и перспективы дальнейшего замужества. Так, как у «Линднера» и «Комтессы». Если интимные отношения прерываются, то продолжение совместной работы — большое исключение. Иногда мы отметаем морально-этические соображения ради успеха. Главным образом, это касается операций «под чужим флагом». Не каждый вербовщик может или хочет этого. И мы никого не заставляем.

Под чужим флагом

20 августа 1968 года войска Варшавского Договора вступают в ЧССР. Частей ННА среди них, как известно, нет, но работают наши сотрудники и агенты. «Пражская весна» проходит для нас разведчиков, которые в основном интересуются Западом, как нечто побочное. Так, наши сотрудники, находящиеся в ЧССР, не могут заполучить ни для чехословацкой стороны, ни для нас особо важную информацию, влияющую на события на месте. Поэтому мы используем шанс с расширением нашей сети источников в МИДе ФРГ. Руководитель группы, сотрудник Главного управления Гюнтер Амелунг, поддерживает контакт с сотрудниками торгпредства. Кроме того, он встречается с инспектором канцелярии Гербертом Кемпером. Из бесед с ним становится ясно, что он, как когда-то Хельга Бергер, не готов работать на секретную службу ГДР. Поэтому Гюнтер Амелунг «плавает» «под чужим флагом». На сей раз он называется ИТТ. Для этого международного концерна с именем директор канцелярии соглашается поставлять информацию. Наши агенты спешно прорабатывают структуру концерна и экономические интересы ИТТ. Вплоть до 1989 года они производят на Герберта Кемпера своим поведением и компетентностью впечатление, что они работают на этот трансконтинентальный концерн.

Так мы получаем ценную информацию из четырех посольств ФРГ в Европе и Африке затем из постоянного представительства ФРГ в НАТО.

С моральной стороны такая технология всегда уязвима независимо от того, идет ли речь о мужчине или женщине. Сотрудники секретной службы вынуждены жить с подобными сомнениями. Не бывает бесплатной информации, необходимой в интересах собственной страны. Несмотря на это, тот, кто моральный аспект ставит на задний план, должен ясно понимать, что это не может продолжаться беспредельно. Для нас информаторы, если они даже завербованы «под чужим флагом», всегда люди, за защиту и безопасность которых мы несем ответственность. Давление и шантаж также не подходят для того, чтобы вести серьезную работу, не говоря уже о том, что такие рабочие отношения не могут удерживаться годами. Я не знаю в Главке ни одного дела, которое основывалось бы только на компромате. С убийцами, торговцами наркотиками и оружием мы не сотрудничаем.

В случаях, когда наши сотрудники встречаются со своими источниками «под чужим флагом», они пытаются через определенное время раскрыть свою настоящую принадлежность. Если мы предполагаем, что агент после этого прервет сотрудничество из политических убеждений, то оставляем все, как есть.

Постоянное представительство в Бонне

Еще во время переговоров о Варшавском договоре начинаются беседы между госсекретарем при ведомстве федерального канцлера Эгоном Баром и госсекретарем при Совете Министров ГДР Михаэлем Колем. Руководитель посредников на переговорах Михаэль Коль в этот момент стоит в списке тех, кто получает нашу исходящую информацию. Естественно, ту, которая касается отношений ГДР и ФРГ. С ним, как и со многими деятелями госаппарата ГДР, у меня хорошие личные отношения. Это не отношения с агентом, партийные и государственные деятели для нас табу. Несмотря на это, мы ведем со многими открытые дружеские беседы. Михаэль Коль интересуется нашими прогнозами, рассчитывает на приемлемые советы и сам не скрывает своего мнения.

Со временем, а он станет руководителем постоянного Представительства в Бонне, а затем заместителем министра иностранных дел, нас свяжет дружба. В высших политических эшелонах это не остается незамеченным. От министра Мильке однажды я получаю выговор по телефону: «Линию нашей внешней политики определяют не Михаэль Коль и не Вернер Гроссманн, а другие!» Причиной этому было то, что Михаэль Коль сказал своему министру Оскару Фишеру, что он уже кое-что обсудил со мной. Фишер рассказал это Мильке, а тот схватился за телефонную трубку.

Когда постоянное Представительство ГДР в Бонне начинает свою работу, нам разрешают включить в его штат наших сотрудников. Таким образом, мы можем вести оперативные действия на легальном положении. Нашим первым резидентом становится Герхард Бенке. Историк по образованию, родом из Галле он работает в отделе I. На ускоренных курсах он готовится к своей политической деятельности. Ибо официально он будет 1‐м секретарем постоянного Представительства и научным сотрудником его руководителя. Он исполняет эти функции наряду с конспиративной работой. Михаэль Коль знает о двойной роли своего сотрудника.

По поводу нашей работы в официальных представительствах, а также в торгпредстве в Дюссельдорфе имеются четкие предписания. Чтобы не нанести ущерба политике, нельзя вербовать жителей ФРГ, нельзя вести агентов и разведчиков. Наши сотрудники в представительстве действуют лишь в оборонительном плане, а не наступательном, прямо противоположно методике советских разведчиков.

К этому различию мы не стремились, так сложилось само собой. Из-за «доктрины Халльштейна» и связанного с ней многолетнего непризнания ГДР в этих странах не было ее посольств. С самого начала мы вынуждены были работать нелегально. Мы воспринимаем это как преимущество по отношению к разведчикам других социалистических стран. Как часто советских разведчиков, работающих в посольствах, объявляли «персоной нон грата» из-за шпионажа? Из наших это произошло лишь с одним из сотрудников в Испании.

Западные разведслужбы тоже используют официальные дипломатические представительства для наступательного шпионажа в социалистических странах. Наши сотрудники зачастую довольно быстро распознают сотрудников ЦРУ и перевербовывают многих его агентов.

Несмотря на ограничения из-за работы в постоянных представительствах, наши сотрудники используют все легальные возможности. Они собирают обширную информацию, оказывают политическое влияние, знакомятся со многими людьми и проверяют, кого из них можно завербовать. Не в последнюю очередь они должны отражать атаки секретных служб, такие, как прослушивание, потому что они несут также ответственность за внутреннюю безопасность представительства.

По прошествии некоторого времени мы создаем систему прослушивания. Мы ловим станцию радиослежения противника, проводим анализ и целенаправленно записываем телефонные разговоры. Все это делается точечно, ни в коем случае не массированно. Мы не в состоянии заняться последним ни физически, ни технически. Будучи прагматиками, мы концентрируемся на основных моментах.

Непосредственное внедрение в постоянное представительство дает еще одно преимущество. Мы устраиваем наших людей в консульский отдел. Так мы можем напрямую и совершенно официально опекать посаженных в тюрьму разведчиков. Неофициально мы это делали всегда. Принцип Главного управления разведки — никого не оставлять на произвол судьбы. Если кого-то раскрывают или арестовывают, мы организуем адвокатов, обращаемся в полномочные ведомства ФРГ и находим возможности, чтобы навестить заключенных.

Именно в этой ситуации мы не оставляем потерпевшего одного. Когда Гюнтер Гийом и его жена Кристель Гийом были схвачены в 1974 году, руководство ГУР пыталось как можно быстрее вызволить обоих в рамках международного обмена шпионами. Мне поручается первоначальное зондирование. До тех пор я почти не имел никакого отношения к этой операции и лишь очень поздно узнал о существовании Гийомов.

В 1969 году, когда Брандт стал канцлером ФРГ, меня вызвал к себе в кабинет Маркус Вольф. Очевидно, он хотел сообщить мне нечто очень важное. Перед этим он предупредил меня о соблюдении высочайшей тайны. Я узнаю, что разведка совершенно неожиданно получила источник в высших кругах в ведомстве канцлера ФРГ. Просто Вилли Брандт забрал с собой из партийного центра СДПГ в новое ведомство своего личного референта Гийома, нашего разведчика. Теперь он, ведомый Куртом Гайлатом, начальником сектора СДПГ отдела II, находился на опасной должности, к которой мы и не стремились. Снова невычислимая вещь в работе разведслужбы. Нужна строжайшая конспирация. Чем меньше знают об этом деле, тем прочнее наш человек в горниле власти. Как начальника отдела I, для которого ведомство канцлера ФРГ — главный объект, Вольф должен поставить меня в известность о том, что есть такой источник. Мы не имеем права подвергать опасности Гюнтера Гийома какими-либо нашими действиями.

Гюнтер и Кристель Гийом

Больше я не имею никакого отношения к исполнению задания. Лишь во время и после ареста супружеской пары разведчиков я узнаю о дальнейшем развитии событий и их подоплеке. Я должен о них знать, так как мне нужно прозондировать отношение федерального канцлера Хельмута Шмидта к запланированному обмену. В поисках подходящей влиятельной личности, которая могла бы затронуть тему у Шмидта, мы выходим на Бертольда Байтца председателя наблюдательного совета концерна «Фрид. Крупп ГмбХ». Это тот, кто нам нужен.

Заместитель министра внешней торговли ГДР Хайнц Берендт, которого я очень хорошо знаю и у которого хорошие отношения с Бертольдом Байтцем, оказывает посредничество в организации встречи. И вот мы обедаем втроем во Дворце принцесс на Унтер ден Линден в Берлине. Байтц выслушивает мою просьбу и обещает при удобном случае спросить канцлера ФРГ о том, поддержит ли он обмен. Ответ Шмидта он сообщит мне, когда через несколько недель во время плавания по Балтийскому морю на паруснике он причалит в Штральзунде.

Спустя четыре недели я приветствую Бертольда Байтца в порту маленького ганзейского городка на Штрелазунде. Мы едем на моей «Ладе» в глубь страны, останавливаемся в деревенском кафе, расположенном в безлюдном месте, и беседуем за сосисками и картофельным салатом. Ответ Шмидта краток и ясен. Он против обмена. Гийом должен отсидеть свой срок Бертольд Байтц отправляется под парусами дальше.

Я уже забыл данный случай, как вдруг Байтц напоминает о себе. Он высказывает очень личную просьбу. Ему хочется посетить место, где он родился, увидеть отчий дом и положить букет цветов на могилу своих родителей. Я должен его сопровождать. Итак, мы отправляемся в путь. Мы едем в Цеммин, маленькую деревню в округе Нойбранденбург. В саду родного дома Байтц находит старый ручной водяной насос. Заржавевшую вещь он хотел бы иметь как воспоминание о детстве. Насос перебирается из маленького сада в небольшой мекленбургской деревне Цеммин в большой парк виллы «Хигель» в Эссене.

Ведомство канцлера ФРГ

Такой источник, как Гюнтер Гийом, едва ли заменим. Несмотря на это, мы работаем над тем, чтобы снова получать информацию из Центра. В 1973 году Дагмар Калиг-Шеффлер («Инге»), 1947 года рождения, проживающая в Гамбурге, берет на себя обязательство работать на Главное управление разведки и переехать в Бонн, чтобы попытаться там устроиться секретарем в Министерстве иностранных дел. В 1975 году она без согласования с нами по объявлению обращается в ведомство федерального канцлера, и ее сразу же берут на работу. С 1 сентября 1975 года она работает секретарем в отделе II (Иностранных и внутригерманских дел и внешней безопасности) и передает массу интересной информации. Ее подключают к супружеской паре резидентов в ФРГ. Ведомство по охране конституции арестовывает обоих, а также Дагмар в ходе операции «Регистрация». Сначала ее приговаривают к 3 годам после ревизии прокуратуры и нового судопроизводства к 4 годам и трем месяцам тюремного заключения.

Нам нужны долговременные наработки и мы должны планировать на перспективу Следует учитывать то, что социал-либеральная коалиция не продержится вечно. Мы делаем установку на смену правительства и подготавливаем кандидатов, у которых есть шансы в правом политическом окружении на то, чтобы подняться по служебной лестнице.

Одним из них является доктор Райнхард Отт («Рихард»). Он выходец из хорошо обеспеченной семьи, но придерживается левых взглядов, глубоко левых. Нам не требуется уговаривать его. Впрочем, он реагирует полной прострацией на сделанное ему в Берлине Харальдом Фишером и мной предложение вступить в ХДС.

Там он должен занять место, интересное для разведки. После того, как он отошел от тяжелого удара по его левому сознанию, он согласился. Его профессиональная карьера в качестве юриста, его происхождение образуют отличную почву для обещающего успех продвижения по правую сторону общества. Мне кажется, что игра вдруг начинает ему нравиться.

Госслужащим он, кстати, не станет, но позиции, которые он займет в кругах партийного руководства ХДС, представляют для нас интерес. Он станет референтом фракции ХДС в ландтаге Дюссельдорфа и сотрудником Курта Биденкопфа и Бернхарда Вормса. К сожалению, за свою службу он расплатится несколькими годами заключения. Он больше и не член ХДС.

Тот, кто хочет заполучить молодые источники, конечно, нуждается, соответственно, в молодых, динамичных и инициативных агентах в качестве вербовщиков в зоне действий. Их становится у нас все больше. Выросшие в ГДР, хорошо образованные и легко идущие на контакт, они быстро вступают в разговор со сверстниками. Некоторые из них, такие, как 32‐летний Вольфганг Хартманн, руководящий сотрудник госаппарата, профсоюзов и университета в Галле, сами в качестве руководящих агентов ведут завербованные ими источники. Вольфганг прекрасно ориентируется в политике, истории, литературе, искусстве и культуре и является хорошим психологом. Он вербует двух новых сотрудников: Кнута Грендаля («Тепфер» — «Хансон») на политико-идеологической основе и Хорста Мюллерса («Вебер») «под чужим флагом».

Кнут Грендаль, 1941‐го года рождения, по получении юридического образования работает в Министерстве по германо-германским связям, Хорст Мюллерс, год рождения 1937‐й, — в Министерстве по экономическому сотрудничеству. Между Вольфгангом и его партнерами Кнутом и Хорстом развиваются тесные дружеские отношения. Они сохраняются и после того, как Хорст Мюллерс узнает, что он годами передавал информацию не для ИГ «Остарбайт», фиктивного общества защиты экономических интересов концернов, а для секретной службы ГДР.

Четко очерченные личные политические цели Курта Грендаля почти совпадают с планами нашей разведки. Он не хочет ослабить ФРГ и дестабилизировать ее, а хочет поддержать политику разрядки и сотрудничества между Востоком и Западом. Как руководитель сектора федерального правительства по внутригерманским отношениям, он отдает все свои способности и знания тому, чтобы способствовать германской восточной политике, политике отказа от конфронтации и перехода к кооперации. Наши встречи все больше становятся похожи на совещания. Мы не только получаем от него информацию, но и передаем ему актуальные материалы о политике ГДР вплоть до документов Политбюро. В 1986 году Кнута Грендаля переводят в постоянное Представительство ФРГ в Берлине. Мы завершаем оперативную работу, хотя и с болью. Политические соображения не оставляют нам места для действий. Эрих Хонеккер хочет, наконец, совершить государственный визит в Бонн. Вероятное раскрытие разведчика ГДР в постоянном Представительстве ФРГ могло бы отодвинуть эти планы или даже разрушить их. Такой риск для нас слишком велик.

Выжатый Винанд

На время моего руководства отделом I приходится дело Карла Винанда («Штрайт»). На него обращает наше внимание занимающийся торговыми сделками между Востоком и дом Хорст Боссе. Он уже давно ведет беседы с Винандом и получает интересную информацию.

После смерти Боссе мы не хотим отказываться от важного источника и пытаемся установить с Винандом личный контакт. Нашему сотруднику Альфреду Фелькелю («Крюгер»), офицеру по особым поручениям, это удается в 1970 году весьма быстро. По отношению к Винанду экономист с высшим образованием выступает как сотрудник Совета Министров ГДР. Эта легенда продержалась до конца службы. Но мы отказываемся от вербовки напрямую. Нам нужен переговорно-информационный канал между ГДР и ФРГ на высоком политическом уровне. Этот канал с обратной связью функционирует блестяще. Ибо у Винанда даже в пору, когда он лично больше никаких официальных функций не исполняет, наилучшие отношения с главами партий и государства.

Вскоре мы узнаем, что Винанд информирует председателя фракции СДПГ Герберта Венера о своих разговорах и имеет на это его благословение. Для нас ясно, что мы здесь не только сможем получать, но и сами должны предоставлять информацию. Это получение с отдачей. Винанд получает от нас внутреннюю информацию о политике ГДР, равно как и мы узнаем от него важные вещи. Такой канал с обратной связью — не улица с односторонним движением, если он должен быть политически активным. Он таковым и является в определенный период времени и в связи с предстоящими политическими решениями.

Такая связь полна неожиданностей и не координируется, как работа с агентами Нам так никогда и не удалось охватить всю деятельность Винанда. В случае «Цюрихской модели» мы принимаем к сведению, что он связан с ГДР еще другими обратными каналами. «Цюрихская модель» — это модель партийно-государственного руководства на то время, пока не обуздают выбившийся из колеи баланс. ГДР хочет совместно с ФРГ учредить банк в Швейцарии, через который она получит доступ к валюте на международном рынке капитала.

Эта затея рушится. Но это не вина Винанда. Эрих Хонеккер сначала покровительствует «Цюрихской модели» и находит поддержку у федеральных канцлеров Шмидта и Коля. Позже генеральный секретарь прогнется под давлением Эриха Мильке и Александра Шальк-Голодковски, которые с помощью миллиардного кредита втянут в игру Штрауса. Очевидно, Эрих Хонеккер найдет выторгованные условия хорошими. В узком кругу он скажет: «Мы получили кредит, как девственница ребенка».

О «Цюрихской модели» мы узнаем не только из бесед Винанда и Фелькеля, но и, прежде всего, благодаря нашим контактам с профессором Нитцем из Института политики и экономики ГДР. Мы просим министра Мильке заняться «Цюрихской моделью». Но он реагирует с недовольством. Он отдает распоряжение, чтобы мы больше не волновались по этому поводу Модель, якобы, несерьезная, и ее сторонники с западной стороны хотели бы навредить ГДР. Это касается, в частности, господина Баля, через которого в деле присутствуют западные службы. Хольгер Баль является директором Цюрихского банка по кредитам и внешней торговле и поддерживает наилучшие отношения с председателем ХДС Гельмутом Колем.

Связка Мильке-Шальк-Штраус пробивает себе дорогу. С глубоким удивлением мы принимаем к сведению, что Мильке вдруг видит в Штраусе больше не врага № 1, а потенциального союзника. Когда руководство Советского Союза отвергает пожелание Штрауса быть принятым в Москве, Мильке пытается переубедить советскую сторону. В конце концов, Штраус летит в Москву. На горизонте вырисовывается миллиардный кредит, который выторговывают Александр Шальк-Голодковски и Франц-Йозеф Штраус.

В отношениях между ГДР и ФРГ множество подобных каналов с обратной связью на партийном, государственном и общественном уровне. Не говоря уже о таких связях с Москвой, которые Эгон Бар поддерживал десятилетиями. Никто из участников не будет после 1990 года преследоваться законом, кроме Карла Винанда.

Глава IV

Я в ответе за Западную Германию

На служебном совещании Главного управления разведки с руководящими работниками и 1‐м секретарем парторганизации СЕПГ 15 ноября 1975 года Маркус Вольф зачитывает приказ министра Мильке. Меня назначают заместителем начальника Главка. Вольф жмет мне руку. Впереди у меня куча работы. У подразделения, которое я принимаю, будет новая структура. Наряду с отделом I и отделом II (Политические партии и организации ФРГ) в нем снова отдел IV (Министерство обороны ФРГ), отдел VI (Перемещение, документация) и отдел RD (Служба тыла). Поскольку в 1977 году близится уход на пенсию Ханса Фрука, на меня возлагают общую ответственность за контакты с Александром Шальк-Голодковски. Мы используем для нашей оперативной работы несколько частных фирм по коммерческой координации.

В связи со структурными изменениями обработка политических центров принятия решений в Федеративной Германии и Западном Берлине впервые в истории Главного управления находится в одних руках. Я также имею полномочия курировать отдел XV окружного управления Берлина. Отделы XV (разведка территории) и без того уже находятся в двойном подчинении. Они непосредственно подчиняются соответствующему руководителю окружного управления и в профессиональных вопросах руководству Главного управления разведки.

Для меня важно, что сохраняется мое непосредственное поле деятельности. Мой секретарь Маргот Шульц и водитель Эккехард Цюль сопровождают меня на шефский этаж. Мы хорошо сработавшаяся команда, понимаем друг друга наилучшим образом, обоих любят за их человеческие качества и деловую компетентность.

Моим референтом я беру Вернера Грота из отдела I. Среди более молодых сотрудников он нравится мне своей интеллигентностью и уверенным поведением. Вернер, год рождения 1943, учился в школе кадетов в Наумбурге вплоть до ее расформирования и по окончании средней школы в Берлине поступил в институт. После окончания экономического института в Берлин-Карлсхорсте новоиспеченный экономист приходит к нам на службу. Умный, коммуникабельный, открытый, честный, быстро соображающий и действующий, но всегда уравновешенный, он человек, который подходит на эту должность. Он не подводит моих ожиданий. После 10 лет совместной работы ему поручают сектор в отделе II. Я неохотно отпускаю его, но меня волнует его дальнейшая карьера.

Строение 15 служебного комплекса МГБ ГДР. Здесь размещался аппарат Главного управления разведки

Кроме нескольких дел, которыми и дальше занимается сам Маркус Вольф, таких, как политик Вильям Борм из СвДП и Герхард Флемиг и Фридрих Кремер из СДПГ, я быстро знакомлюсь со всеми оперативными делами.

Меня поддерживают по всем вопросам начальники отделов Руди Геншов, мой преемник в отделе I, Гюнтер Нефе, а позже Курт Гайлат из отдела II, Герхард Шмутцлер из отдела IV, Гюнтер Ирмшер, а затем Гельмут Райнхольд из отдела VI, Тило Кречмар из отдела RD (Служба тыла) и Вольфганг Ланге из отдела XV.

За возросшую ответственность приходится расплачиваться. У меня остается мало времени на непосредственное участие в оперативной работе. Первая проверка показала: во всех вверенных мне по службе оперативных подразделениях число и качество источников и агентов не гарантируют разведку политики правительства ФРГ по отношению к ГДР и всему восточному блоку. Имеющиеся бреши мы должны прикрывать. В отделе II я их вижу, прежде всего в разведывательных действиях по отношению к ХДС. У отдела VI отсутствует источник в руководстве Министерства обороны ФРГ, а отдел I, которому еще в мою бытность начальником не удалось проникнуть в ведомство федерального канцлера, трудится над этой проблемой дальше.

Неудача с засылкой

Отдел VI, засылающий в район операции супружеские пары или одиночных агентов под чужим именем, внедривший многих разведчиков и агентов, ломает себе голову после чувствительного удара. Поначалу мы посылаем наших людей напрямую через открытую границу в ФРГ, позже лишь в исключительных случаях. Каждый сбежавший житель ГДР попадает в фильтрационный лагерь и автоматически регистрируется и допрашивается федеральными и союзническими секретными службами. Это с самого начала мешает будущим разведывательным операциям.

Наши эксперты рекомендуют брать имена немцев, которые живут на Западе. Это требует больших затрат. Сначала ведется поиск немцев в третьих странах и выясняется их жизненный путь. Кандидаты на засылку должны быть не только в соответствующем возрасте, но и детально подготовлены по биографии, профессии, языку, знать место проживания и страну. До засылки чаще всего проходит несколько лет. Если весь поиск проведен верно, технология срабатывает довольно гладко. Получается, что эмигрировавший житель ФРГ просто возвращается назад на родину.

Когда будут разоблачены некоторые наши агенты, которых внедрили по этой технологии, находчивые специалисты из абвера проверят и въезд из-за границы. Они запустят акцию «Регистрация» и, действительно, раскроют нескольких разведчиков. Противная сторона потому имеет успех, что мы допускаем одну ошибку, которой в разведке, по возможности, стараются избежать. Мы забросили нашего разведчика точно по шаблону. Только поэтому имело успех розыскное подразделение ведомства по охране конституции, работающее по методу «просеивания». Эта акция стартовала в начале и закончилась в конце 70‐х годов возвращением в ГДР разведчиков, находящихся в опасности. Ханс-Йоахим Тидге, бывший контрразведчик ведомства по охране конституции, описывает эту операцию подробно в своей книге «Перебежчик».

Особо пострадал от этой акции отдел II и снова его сектор ХДС/ХСС. Арестовали Урсулу Хефс, секретаря руководства ХДС, и ее мужа. Позже они приедут в ГДР. В целях безопасности мы возвращаем в ГДР Кристель Брочей, секретаря тогдашнего генерального секретаря ХДС Курта Биденкопфа, и Инге Голиат, секретаря депутата бундестага от ХДС доктора Вернера Маркса. Они приезжают с мужьями, которых когда-то забросили из ГДР.

Все три супружеские пары позже в средствах массовой информации и в документах службы Гаука упоминаются как «дело Ромео». Никому неинтересно, что они и сегодня живут в счастливом браке и остались по основным вопросам верны своим политическим убеждениям. Федеральное ведомство по охране конституции, в общем, не может похвастаться большими успехами в борьбе с нами, но в акции «Регистрация» они попадают в яблочко.

Конечно, мы извлекаем уроки из поражений. Засылка производится и дальше, хоть и в меньшем количестве. По возможности мы избегаем любых аналогов. Следующее «просеивание оперативную слежку за дорогами — мы своевременно раскрываем. Все уходит в песок. этом тоже пишет Ханс-Йоахим Тидге в своей книге «Перебежчик».

Получив новую должность, я пользуюсь предоставленной мне возможностью лично знакомиться с разведчиками. С Йоганной Ольбрих я встречаюсь в ГДР. В 1964 году она согласилась работать с нами. Несмотря на свои уже 38 лет и надежное положение на работе, она прервала свою карьеру в министерстве народного образования и перебралась по нашему заданию в Западную Германию. Мотивы такого решения она увязывает с собственной жизнью.

Ей было 19, когда война пришла в Лаубан, ныне Лубан. Из Верхней Силезии она бежит от надвигающегося фронта. Вблизи Катовиц она видит трупы в одежде заключенных. Люди, умершие от бессилия или застреленные, потому что они не могли больше бежать, валялись в кучах нечистот и выброшенных предметов. Дети с любопытством разглядывали скелеты, брошенные в уличную канаву. Эти картины никогда не отпускали ее. После выселения она оседает в Саксонии, становится учительницей. Доверенных ей детей она хочет уберечь от переживаний, выпавших на ее долю. В 1960 году ее приглашают на работу в Министерство народного образования ГДР. Здесь она работает главным референтом по немецкому языку и литературе.

Член партии, сознательно решившая вступить в ряды СЕПГ, она личные и карьерные амбиции отодвигает на второй план, когда ее просят поработать на разведку в Западной Германии. Аргументы собеседников из Главного управления разведки ей понятны. Она тоже хочет мирного будущего. Она тоже видит угрозу ему в эскалации «холодной войны» между общественными системами и гонке вооружений военных блоков на Востоке и Западе.

Йоганна Ольбрих 3 года готовится к засылке. Она вживается в образ женщины, прибывшей в ГДР из ФРГ. Учительница с высокой квалификацией и главный референт перевоплощается в конторскую служащую. Нелегкое дело для интеллигентной, образованной и уверенной в себе Ханны.

В 1967 году мы переправляем нашу новую разведчицу в ФРГ. Поначалу Ханна работает регистратором в страховой компании по правовой защите. Руководство быстро замечает, что новая сотрудница может больше. Ее повышают в должности, и она становится машинисткой, затем секретарем и заведующей бюро, в конце концов, мы советуем ей устроиться секретарем депутата от СвДП Вильяма Борма. Она, конечно, понятия не имеет о том, что он тоже работает на разведку. Для общества она, в любом случае, секретарь в бундестаге. У нее отличная легенда.

В 1973 году она переходит в федеральную канцелярию СвДП и работает 2‐м секретарем генерального секретаря Карла-Германна Флаха. Когда в 1974 году доктор Мартин Бангеманн становится генсеком СвДП, он берет ее шеф-секретарем. В 1975 году он уходит с поста, но сохраняет мандат депутата. Она сопровождает его в бундестаг в качестве секретаря.

Конечно, с ее образованием и профессионализмом, с ее биографией, которую она имеет в новом образе, она слишком хороша для ФРГ. Поначалу ей нужно было перестроиться, потом же она доросла до уровня самых высококвалифицированных секретарей в аппарате правительства. Интеллигентная, умная, уверенная в себе, способная к адаптации, объективная, прилежная, обходительная и всегда жаждущая знаний.

После первых прямых выборов в Европейский парламент осенью 1979 года Бангеманн получает мандат и место председателя тамошней фракции либералов. Йоханна становится сотрудником фракции в Брюсселе и по заданию шефа поддерживает связь с депутатами бундестага от СвДП, которые занимаются европейской политикой. С той же точностью, с которой она исполняет свои обязанности по работе, она выполняет разведзадания.

Когда в 1984 году СвДП проигрывает европейские выборы и в связи с этим Бангеманн теряет свой мандат, он берет на себя обязанности преемника ушедшего в отставку министра экономики Отто Графа Ламбсдорфа. Таким образом, Йоханна Ольбрих — шеф-секретарь Министерства экономики в Бонне.

Естественно, за время долгой совместной работы между Йоханной Ольбрих и Мартином Бангеманном и его семьей возникают дружеские отношения. Их Ханна никогда не предаст. Она не принесет вреда и Бангеманну как личности. Напротив, психограмма, которую мы составляем на основе ее отчетов, способствует уважительному отношению к нему, которым он пользуется у руководства ГДР, особенно у Эриха Хонеккера. И это решительно больше, нежели уважение многих ведущих политиков ФРГ.

В целях безопасности мы забираем в 1984 году нашу многолетнюю разведчицу назад в ГДР (ее фальшивые документы были украдены в Риме при возвращении со встречи в ГДР). О ее ситуации мы информируем Хонеккера. Он одобряет заботу о безопасности разведчицы и рекомендует поселить ее в ГДР с соблюдением конспирации. Для Правительства ФРГ ее настоящее имя и место пребывания в ГДР должны оставаться втайне.

Для Ханны это пытка. Оказавшись дома, она и дальше должна конспирироваться и прятаться. По истечении нескольких недель мы отменяем распоряжение. Она живет снова под настоящим именем.

Побег Штиллера и его последствия

Главный отдел II (контрразведка Министерства госбезопасности) в 1978 году наблюдает за Хельгой Михновски из тюрингского Оберхофа. Официантка из гостиницы «Панорама» подозревается в шпионаже в пользу БНД и контакте с сотрудником Главного управления разведки — очевидно, что БНД делает ставку не на Ромео, а на Джульетт. Не поставив нас в известность, главный отдел II сам занимается этим делом. Незадолго до того, как решится вопрос об аресте женщины, в панику впадет Вернер Штиллер, физик по образованию и сотрудник сектора науки и техники Главка.

Хельга Михновски — его любовница. Через нее он вышел на контакт со службой разведки ФРГ. Это было непросто, потому что, когда его подруга сообщила контактерам из БНД о готовности Штиллера к побегу, они не совсем поверили в это. Возымели действие их неудачи в вербовке перебежчиков. Пуллах требует доказательств того, что человек действительно является сотрудником разведки. Переданные сведения убедительны, оба должны быть переправлены через Варшаву. Но первая попытка предпринята так по-дилетантски, что оба снова вынуждены вернуться домой Штил лера охватывает страх, он берет инициативу в свои руки. 18 января 1978 года он в конце рабочего дня вскрывает металлический шкаф, стоящий в приемной начальника отдела. Там лежит спецпропуск, который ему нужен, чтобы пройти через пограничный контроль на вокзале «Фридрихштрассе».

БНД распространяет информацию о том, что Штиллер, якобы, уже длительное время является его активным агентом. Это чистая выдумка и целенаправленная дезинформация. Действия разведслужбы ФРГ после перехода Штиллера осуществляются так медленно, что мы успеваем предупредить выданных им разведчиков и переправить их в ГДР.

Предательство Штиллера — тяжелый удар по Главному управлению. Арестованы университетский профессор в Западной Германии и физик-атомщик во Франции. 14 сотрудников мы смогли предупредить. Они прибывают в ГДР, среди них физик, доктор Ханс Коппе из фирмы «Электрозаводы Гамбурга» и химик, доктор Ханс Петрас, доверенное лицо филиала заводов красок «Хехст» в Голландии.

Бесспорно, операция приносит большой вред нашим оперативным возможностям, прежде всего в области ядерной физики. Даже при том, что Штиллер не знает разведчиков других оперативных линий, его побег влияет и на их работу. Даже тот факт, что в наших рядах находился предатель, вносит смятение в души сотрудников и агентов.

В.Штиллер

Это чувство обостряется из-за реакции министра Мильке и руководящих сотрудников контрразведки. Особенно подогревает недоверие к разведке 1‐й замминистра Бруно Беатер. Он видит подтверждение своим давно сложившимся предубеждениям о политической неблагонадежности сотрудников разведки и о профессионализме в вопросах контрразведки.

При этом все не так просто. В отделах слишком мало сейфов. Всюду, даже в приемных начальников, стоят совершенно обычные металлические шкафы. Каждый, кто хочет, может открыть их отверткой. У нас в распоряжении нет ни соответствующей техники, ни необходимых денег, чтобы обезопасить помещения и инвентарь от проникновений, как это было со Штиллером. Конечно, секретным материалам и спецпропускам не место в металлическом шкафу секретаря. Это грубое нарушение со стороны ответственных за них, но это не является доказательством неблагонадежности всего Главного управления разведки.

Выводы отражают отрыв от реальности. Усиление политического влияния на сотрудников, улучшение воспитательной работы и служебный инструктаж, усиление взаимного контроля личных контактов должны в будущем навсегда исключить предательство. Это бред. Можно сократить риск путем таких мер, но гарантировать ничего нельзя. Это мы, разведчики, знаем лучше. Люди — не роботы, они страдают, у них есть мечты и страхи, они одолевают жизнь или она их, они обуздывают кризисы или нет. Они меняют свои взгляды и самих себя. Заглянуть в душу каждого тяжело.

Конечно, после такого поражения мы делаем выводы, чтобы свести ущерб до минимума и быть в состоянии отразить действия противника, которые, несомненно, последуют. Но министр Мильке и его 1‐й заместитель Беатер не являются людьми с дифференцированным подходом, оба реагируют нервозно и одновременно истерически. Недолго думая, они ранжируют все Главное управление как риск безопасности. Так с нами и обходятся. Главный отдел II, ответственный за контрразведку, усиливают отделом, который отвечает за внутреннюю безопасность министерства, а главный отдел кадров и обучения обзаводится дисциплинарным подразделением. Это подходит. Начальник главного отдела кадров и обучения Гюнтер Меллер до этого был руководящим офицером контрразведки главного отдела II. Там за внутреннюю безопасность теперь отвечает Эдгар Браун.

Позже своим поведением он подтверждает мой тезис, что люди в конфликтных ситуациях могут быстро менять свои взгляды и сами меняться. Браун становится при ликвидации Министерства госбезопасности, в частности, Управления по национальной безопасности, одним из самых усердных доносчиков ведомства по охране конституции, собеседником Эккарта Вертебаха, всегда готовым к выдаче сведений. Он вхож в кабинет президента ведомства Герхарда Бедена. Во время одного из таких визитов в Кельн его внезапно увидел наш еще действующий разведчик Клаус Курон. Стремление Брауна без сучка и задоринки попасть в ведомство по охране конституции явно напрасно, но он и дальше пользуется внешней благосклонностью.

Роковыми выглядят драконовские действия контрразведки по отношению к разведчикам, которых мы возвратили. Ушедшие от захвата противником, они вдруг превратились в оперативные дела контрразведки Министерств госбезопасности. Это особо затронуло тех сотрудников, которых мы завербовали из числа жителей Западной Германии и которым было достаточно трудно приспособиться к условиям в ГДР. Райнер Фюлле, годами работавший на нас в ядерном центре в Карлсруэ, возвратился в Западную Германию. Он с покорностью смирился даже с 4 годами лишения свободы.

Прямых последствий в работе своего подразделения я не замечаю, оно остается стабильным в плане политики и разведки, штатные сотрудники и агенты не позволяют себе закомплексоваться. Действуют тесные человеческие отношения, доверие, возникшее между нами, и взаимное уважение. Конечно, мы хотим знать, по какому пути идет Штиллер, где он остановился, каковы его планы, как БНД хочет использовать полученные сведения. Мы должны отбить вытекающие из этого атаки, направить запланированные ими действия в никуда. Имелось немало попыток Федеральной разведывательной службы ФРГ использовать выданные Штиллером сведения для того, чтобы вступить в контакт с сотрудниками Главного управления, завербовать их или склонить к предательству. Все они остаются безуспешными.

У Кристиана Штройбеля — заместителя начальника отдела XIII сектора науки и техники, одного из начальников Штиллера, офицера, ведущего фон Фюлле и его куратора в ГДР, — раздается звонок по служебному телефону от некоего господина Хольма. Мы знаем этого господина. Это Хорст Фраймарк из земельного ведомства Западного Берлина по охране конституции. Он хочет встретиться со Штройбелем в третьей стране. Сначала мы даем нашему сотруднику «зеленый свет». Может быть, Фраймарк хочет что-то предложить нам. Но мы не можем вычислить это. Кристиан Штройбель, пользующийся нашим полным доверием, договаривается о времени встречи в Вене. Наши сотрудники в тамошнем посольстве должны подготовить и обезопасить встречу. Но в последнюю минуту мы решаем сорвать ее. Никто не может исключить похищения. В условленное время наблюдатели от нас и от службы охраны конституции находятся на месте. Каждая сторона понимает, с кем имеет дело, но ничего не происходит. Позже мы узнаем от Тидге, что другая сторона тоже предполагала похищение и Хорст Фраймарк даже побаивался, что его застрелят из проезжающего мимо автомобиля. Мы с удовлетворением отмечаем: Австрия заявила решительный протест ведомству по охране конституции и запрещает подобные действия на своей территории.

БНД тоже активизируется. Она наводит на ложные следы, которые уводят от Штиллера. Некоторые предложенные адреса сразу же можно забыть. Не такие уж большие дилетанты БНД и ЦРУ, чтобы подвергать опасности такое сокровище по небрежности или из-за других профессиональных ошибок. Несмотря на все усилия, нам до конца не удается узнать, где живет Штиллер.

После перемен предатель Карл-Кристоф Гроссманн будет утверждать, что министр Мильке распорядился создать команду киллеров и назначил вознаграждение в миллион марок, чтобы предателя мертвым или живым доставить в ГДР. Это не только чушь, но и заведомая ложь.

Пестрые источники

После выборов в бундестаг в марте 1983 года партия «зеленых», представленная 27 депутатами, переезжает в бундестаг. Необычные по своим политическим взглядам, поведению и одежде народные представители «зеленых» поначалу шокируют других парламентариев и наталкиваются на непроходимую стену неприятия. Во фракции «кроссовок» заседает и Дирк Шнайдер от Альтернативного списка Западного Берлина.

С давних пор он поддерживает контакты с отделом XV окружного управления Берлина. Шнайдер до мозга костей политизированный человек. Его мотив работать на ГДР. разумеется, прежде всего, политический. Он давно действует во внепарламентской оппозиции и, конечно, в движении за мир. Борьба за мир объединяет многих людей во время войны во Вьетнаме и протестов против размещения ракет «Першинг» в Западной Германии. Мы не только собираем информацию об этой огромной общественной силе, но и пытаемся оказывать влияние. Наш интерес возрастает, когда в конце 70‐х годов внепарламентские группировки и деятели: «зеленые», «пестрые» и «альтернативные», пацифисты, социалисты и коммунисты, — формируются в одну партию. В январе 1980 года конгресс «зеленых» в Карлсруэ решает создать новую партию в Западной Германии.

Тремя годами позже ее представители уже заседают в бундестаге. Депутат Шнайдер последовательно выступает за восточную политику, начатую Брандтом и проводимую социал-либеральной коалицией. Он требует ее продолжения от коалиционного правительства ХДС/ХСС и СвДП, возглавляемого канцлером Колем. Эта позиция, а также его стремление к взаимопониманию, сближению и мирному сосуществованию двух немецких государств, объединяют нас.

Постоянная же проблема нашего сотрудничества состоит в том, что мы хотим знать больше о связях «зеленых» с оппозиционно настроенными жителями ГДР. Дирк Шнайдер решает это очень просто. Он информирует нас далеко не обо всех известных ему контактах с оппозицией в ГДР.

Мы должны отнестись к этому с пониманием, а нас за это критикуют, что мы, несмотря на имеющийся источник, не знаем обо всех действиях. Мы не находим никакого понимания того, что наша задача — не только получение информации от наших источников, но и поддержка в их политической работе. Нас все же поддерживают Герберт Хебер, руководитель западного отдела при ЦК СЕПГ, в будущем член Политбюро СЕПГ, и Гюнтер Реттнер, его преемник в западном отделе.

Головомойку от министра Мильке обеспечивает нам выходка Петры Келли, Герда Бастиана и трех других депутатов бундестага от «зеленых». 12 мая 1983 года они вытягиваются в цепочку на Александерплац и разворачивают транспаранты со словами «Мечи на орала» и «Разоружение Востока и Запада».

Министр Мильке спрашивает нас с упреком «Почему вы не смогли предотвратить это? Или вы сами, может быть, принимали участие в инсценировке?» Наш ответ, что мы не только ничего не знали об этой акции, но и не участвовали в ней, он воспринимает довольно скептически.

Когда позже делегация «зеленых» хочет нанести визит Эриху Хонеккеру, Дирк Шнайдер своевременно сообщает нам об этом. По согласованию с Гербертом Хебером, руководителем западного отдела ЦК СЕПГ, мы оказываем влияние на то, чтобы эта встреча вообще состоялась, а также на то, как она должна проходить.

Нас постоянно держит начеку Герд Бастиан, бывший генерал бундесвера и спутник жизни Петры Келли. Выдающийся «зеленый» как бывший военный является членом движения «Генералы за мир». Это свободное объединение бывших ведущих военных НАТО, ФРГ, США, Великобритании, Голландии, Италии и Португалии направляется нами. Если в объединении нам часто удается влиять на его высказывания и Бастиан этого не замечает и даже, пожалуй не предполагает, то через «зеленых» нам это удается лишь в малой мере. Мы постоянно ожидаем спонтанных акций, которые большей частью вдохновляет и организует Петра Келли.

Начало 1983 года. Посольство ГДР в Париже до сих пор не в полном составе. Несколько сотрудников еще наслаждаются отпусками в конце года. Мало что происходит. Пригласительные карты на новогодний прием уже давно разосланы, подготовка завершена. И тут в посольство на улице Марбо, 24 приходят два посетителя. Молодая супружеская пара хочет получить совет. Она говорит по-немецки, он по-английски. Дежурный сотрудник консульства при Посольстве ГДР не совсем верит в то, что слышит. Такие просьбы не часто раздаются здесь, в центре Парижа. Дорис и Георг Памфри хотят не просто как туристы отправиться в ГДР, они хотят стать гражданами страны. После того, как становится ясно, что это у них всерьез, записываются их персональные данные.

Г.Бастиан и П.Келли. 1985 г.

Несколькими неделями позже Дорис получает приглашение от ведомства паспортизации Берлина — столицы ГДР У Георга, тогда еще американского гражданина, нет соответствующих документов на поездку. По французскому разрешению он не может и не имеет права выезжать за границу. Дорис в одиночку зондирует почву. В Берлине напротив нее сидят двое служащих из ведомства паспортизации, так думает она. На самом деле она говорит с сотрудниками разведки из отдела XI (США). Они быстро завязывают разговор с молодой женщиной. Она рассказывает о себе и муже и приводит мотивы, почему они хотели бы жить в ГДР.

Дорис родилась в 1949 году в Германии, вы росла в доме евангелического священника и после школы изучала политологию и социологию в университете. Во время студенческих волнений она больше времени проводила на улице, нежели в учебных аудиториях. На одной из демонстраций против войны во Вьетнаме в 1969 году она познакомилась с Георгом.

Георг родился в 1946 году в штате Вашингтон. Его отец — сельскохозяйственный рабочий, мать — учительница. Он посещает среднюю школу, затем изучает драматургию и занимается спортом. В 1968 году он приезжает солдатом в Германию, здесь же и завершает военную службу. Он публично выступает против войны во Вьетнаме, против расизма и пытается организовать солдат, которые настроены, как он. В 1970 году его выгоняют из армии как «нежелательный элемент» и высылают назад в США. Дорис следует за ним. В том же году они женятся. Они знакомятся с членами партии «Черные пантеры», выступающими за права черного населения, и работают вместе с ними. Георга несколько раз арестовывают, выносят обвинения, ему угрожает полиция.

Преследуемые по политическим и расистским мотивам, они уезжают во Францию. Французская Республика признает Георга политическим эмигрантом, позднее он становится ее гражданином. Дорис и ее муж и дальше занимаются борьбой против расизма в США, против войны во Вьетнаме и при этом устанавливают контакты с африканским и латиноамериканским движениями за освобождение. В начале 80‐х годов они выступают против ядерных вооружений. Внешнеполитические усилия ГДР в борьбе за разоружение и разрядку напряженности соответствуют их убеждениям. В этой социалистической стране они хотят жить.

Когда мы анализируем нашу беседу на Норманненштрассе, для нас быстро становится ясно: об их посылке в США не может быть и речи. Отдел II (партии и организации ФРГ) берет дело на себя. Дорис и Георг прекрасно подходят для разведработы в Западной Германии. Они активны и общительны, многих знают, и их политические взгляды почти совпадают с нашими. Мы убеждаем их переехать не в ГДР, а поселиться в Западной Германии и работать там на нас.

Один из их собеседников в первой беседе для установления контакта, Рольф Кесслер, курирует их до конца. Он великолепно подходит им по своим чертам характера. С ним Дорис и Георг планируют свою работу. Они быстро договариваются. О разработке легенды не может быть и речи, так как Дорис и Георг довольно известны в международном движении за мир и антирасизм. Кроме того, они и в дальнейшем преследуют свои политические цели. Финансовые или материальные аспекты, судя по беседам, не играют никакой роли.

Поначалу они помогают нам лучше оценить западноевропейское движение за мир. В конце им удается стать сотрудниками депутатов фракции «зеленых» в бундестаге. Они работают с подъемом. В партии «зеленых» они видят прогрессивную силу и необходимый корректирующий фактор политики правительства Западной Германии. Поэтому и их, и наше стремление к тому, чтобы дать руководству ГДР четкую картину о «зеленых», совпадают. Некоторые «верхи» ГДР на эту новую политическую силу реагируют, как и благополучные партии Западной Германии. Седовласые политики ГДР принимают эту пеструю команду все еще за хаотичную, политически невычислимую толпу, которая подстрекает к оппозиции так называемых борцов за гражданские права в ГДР. Дорис и Георг хотят помочь в нормализации отношения ГДР к «зеленым», чтобы совместно реализовать имеющиеся общие политические интересы.

На прицеле военные заводы

Ханс и Бригитта Шрепфер живут во франкской Баварии. Из биографии Ханса и его семейной истории формируется мотив единых с нами действий. Ханс, родившийся в 1922 году, — сын сапожника-частника. Его отец был членом Коммунистической партии. В 1930 году пожар разорил его дело. Это был поджог. Как только нацисты пришли к власти, гестапо схватило его. Вначале он попал в пункт предварительного распределения в Вюрцбурге, затем в концлагерь Дахау. В итоге верховный суд Баварии приговаривает его за подготовку к государственной измене к 3 годам тюрьмы. Так как отец и после освобождения не прекращает дружбу с одной еврейской семьей то в 1937 году снова получает 6 месяцев тюремного заключения. Ханса в 1940 призывают на службу в вермахт, обучают на парашютиста и отправляют в дивизию «Бранденбург» адмирала Канариса. Вплоть до тяжелого ранения в 1943 году он принимает участие в многочисленных общевойсковых операциях в Советском Союзе и в конце войны в Африке. Выпущенный из английского, а позже из американского плена, он попадает до 1948 года в военную контрразведку Си-ай-си.

Через друга отца Ханс знакомится с сотрудником нашей службы и тут же заявляет о своей готовности к сотрудничеству. Вместе со своей женой Бригиттой он вербует математиков Петера К. и Хайдрун К. Они получают псевдонимы «Зигфрид» и «Кримхильд». Хайдрун работает в фирме МББ[3] по выпуску вооружений, Петер на предприятии в Оттобруне. Теперь этим делом занимается отдел IV. Там я с ними и знакомлюсь. Ханс в качестве резидента ведет обоих ученых. Его жена Бригитта, вместе с которой он продолжает отцовское дело и которая рожает ему близнецов, решает вопросы оперативной связи и технические задачи, и прежде всего обеспечивает безопасность передачи информации.

Более 20 лет оба передают секретные документы о проектах вооружения ФРГ и НАТО, которые добывают «Зигфрид» и «Кримхильд». Сам Ханс, благодаря знакомству с влиятельными политиками ХДС, добывает оперативно важную информацию о политической практике баварской правительственной партии.

Почти точно через 59 лет после ареста отца арестовывают Ханса, сажают в ту же тюрьму тот же суд выносит ему тот же приговор: государственная измена. Верховный суд Баварии осуждает в январе 1993 года Петера К. к 9 годам, Хайдрун К. к 7 годам, Ханса Шрепфера к 5 годам лишения свободы. Бригитта получает 21 месяц условно. Ханс вскоре умирает от рака.

«Бритта» — секретарь, «Клаус» изучает политологию, когда мы их уговорили стать штатными сотрудниками отдела IV. После того, как Клаус успешно завершает учебу, он не находит работу и регистрируется как безработный. Наш перспективный агент поначалу не имеет никаких перспектив в профессии. Несмотря на это, оба готовы, если позволит работа, дальше грудиться на разведку. В соответствии с задачами отдела IV объектом-целью является министерство обороны ФРГ. Все получается наоборот. Не у «Клауса», а у «Бритты» появляется шанс. Не проинформировав нас, она в 1981 году подает заявление о принятии ее в ведомство федерального канцлера, и ее берут секретарем на постоянную работу.

Наконец, так мы надеемся, мы будем снова получать информацию из центра государственной власти. Я передаю дело в отдел I. Не так успешны старания «Клауса». Временно он работает на депутата европарламента от СДПГ Катарину Фокке, после этого — во фракции СДПГ в городском совете Кельна.

Работа «Бритты» — тоже не под счастливой звездой. Уже в 1984 году Эрих Хонеккер изо всех сил хочет поехать с государственным визитом в Бонн. «Бритта» пока в секции экономической политики и может мало выяснить существенного по позиции ФРГ. Ну, и ладно, государственный визит все равно не состоится. Сближение ГДР и ФРГ, особенно осуществляемое Хонеккером и Гюнтером Митгагом, не вызывает доверия у Советского Союза. Хонеккер вынужден остаться в Берлине.

В 1987 году уже началась эра Горбачева. Путь в Бонн для председателя Госсовета свободен. Велико искушение, чтобы активизировать «Бритту». От нас ожидают обширную информацию. Но мы считаем непозволительным втягивание ее в добычу информации. Срабатывает «синдром Гийома».

Разумеется, и без нее мы располагаем достаточной внутренней информацией противной стороны как в 1984, так и в 1987 году, чтобы способствовать подготовке содержательной части государственного визита. Очень больно, что и в 1987 году мы отказываемся от находящегося прямо в центре источника. Я спрашиваю себя, должны ли мы предложить «Бритте» уйти из ведомства федерального канцлера. Но какой же разведчик откажется от такой возможности, если даже он не может ее использовать?

После объединения «Бритта» и «Клаус» будут обвинены в агентурно-разведывательной деятельности и в ноябре 1996 года приговорены к условному отбыванию срока. Суд не видит доказательств того, что, как упорно и настойчиво утверждает прокуратура, «Бритта» до 1989 года постоянно передавала документы из ведомства канцлера. Сначала судьи довольно недоверчиво относятся к фактическому положению дел. Не вписывается в их представления об агентах 007 то, что сотрудники Главной управления, которые мыслили и действовала в первую очередь, в интересах политики настолько серьезно воспринимали ответственность за вверенных им людей и страну.

Еще до моего назначения начальником Главного управления разведки Маркус Вольф возлагает на меня ответственность за оперативные подразделения, в работу которых я до этого мало вникал. К ним относится сектор науки и техники. Естественно, для меня не представляют проблем оперативная постановка задачи и оперативная методика, это мое ремесло. Научный же предмет — нечто новое для меня. Я вживаюсь в новую сферу и, помимо прочего, занимаюсь микроэлектроникой. Это необходимо потому, что получение некоторой документации и образцов стоит много денег, валютные же средства Главка довольно ограниченные. Я обращаюсь в определенных ситуациях к министру Мильке и убеждаю его выделять нам дополнительные средства. Хотя меня в таких случаях сопровождает на доклад к министру руководитель сектора науки и техники Хорст Фогель, я, конечно, не хочу быть при этом просто статистом. Наряду с прочим, я занимаюсь чипом в один мегабит и такой сложной вещью, как установка ионной имплантации и принцип ее действия.

В остальном я доверяю, разумеется Хорсту Фогелю и его сотрудникам, квалифицированным специалистам в оперативной работе и своей профессии. Они, например, великолепно работают с инженером Дитером В. Фойерштайном. Детство Дитер проводит в Ульме, затем его родители переезжают во Франкфурт. В гимназии он увлекается левыми теориями, и ему очень близка политика КПГ и дружественных ей организаций. Родители с двойственным чувством наблюдают за развитием своего сына. С одной стороны, они находят его деятельность положительной, с другой — они озабочены. Дитер этого вообще не понимает, потому что его отец и мать уж точно не аполитичные обыватели. Однажды они рассказывают ему свою историю.

В 50‐е годы они прибыли по заданию Главного управления разведки Министерства госбезопасности ГДР в ФРГ. С тех пор они работают нелегально. Они боятся, что сын своей активной политической деятельностью создаст угрозу их успешной оперативной работе. Дитер находит все, что он узнает, захватывающим и неплохим то, что он гражданин ГДР. Он тоже хочет бороться за социализм.

Его родители, разумеется, сообщают своим партнерам по сектору науки и техники, что их сын посвящен в их дела. Они беседуют с ним. После смерти отца Дитер тоже решает стать разведчиком и работать на благо социализма. Он, конечно, не знает, что его ожидает. Для сотрудников сектора науки и техники своя рубашка ближе к телу. И коль уж они занимаются новым источником, то они хотят внедрить его в один из интересующих их объектов. Им нужен технарь. Эта профессия совсем не подходит Дитеру с его амбициями. В школе он блистает по научно-философским предметам и языкам. Математикой и естественными науками Дитер интересуется постольку-поскольку, отметки по ним соответствующие.

Однако это меняется. Интеллигентный молодой человек изучает в Западном Берлине воздушно-космическую технику и заканчивает свое образование с очень хорошим результатом Вместе с тем он становится, пусть и неохотно членом Союза молодежи Германии. После 12 лет профессиональной подготовки «Петерманн» — таков его псевдоним — попадает в МББ на высокую руководящую должность. Шесть лет он работает успешно и плодотворно как источник Главного управления в исследовательском подразделении высоких технологий известного военного концерна. Он передает крайне секретную информацию о разработке системы «Торнадо» и «Еврофайтера», «интеллектуальных» ракетах и другой военной технике.

Как заведено в Главке, руководство сектора науки и техники вовлекает в это дело одного молодого сотрудника. Он должен обеспечивать многолетнее непрерывное обслуживание. Никто не мог предположить, что этот Франк Вайгельт в 1990 году незамедлительно перебежит в ведомство по охране конституции. Он выдаст ведомству и то, что Дитер в конце 1989 года сигнализировал нам, что в будущем хотел бы работать на КГБ.

Ведомство по охране конституции использует благоприятный случай. Ему необходимы доказательства того, что Главное управление разведки передает оперативные дела КГБ. А так как не находят их, то ведомство изо всех сил само хочет организовать факты. Вайгельт с готовностью берется за то, чтобы передать дело КГБ. Попытка в мае 1990 года терпит крах. Шокированный непрофессионализмом этой передачи, с одной стороны, и помнящий наше предостережение от этого шага, с другой стороны, Дитер отклонил наглое предложение. Лишь после объединения — наш разведчик в ведомстве по охране конституции Клаус Курон вплоть до своего ареста смог препятствовать этому — его и его жену арестовывают. Служба охраны конституции не признает своего поражения и даже годами позже утверждает, что Главное управление занималось попыткой передачи дел КГБ. Дитера Фойерштайна приговаривают в 1992 году к восьми годам лишения свободы, его жена получает один год и девять месяцев условно.

Дуэль секретных служб

Центры секретных служб противника для каждого разведчика являются притягательным сокровищем. Те, кто внедрит туда источник, может, благодаря получаемой информации, защищать собственную сеть источников и эффективно отражать атаки секретных служб противника. Наше главное внимание направлено на ведомство по охране конституции, Федеральную разведывательную службу (БНД), службу военной контрразведки и Центральное разведывательное управление США.

Одна из самых успешных операций начинается в 1968 году. Как куратор отдела XV окружного управления Карл-Маркс-Штадта я прослеживаю ее с самого начала: установлении контакта, вербовки и, наконец, засылки «Гизелы» в качестве источника в центр БНД в Пуллахе. Принципам конспирации нашей службы соответствует то, что сотрудники, не участвующие непосредственно в операции, не пользуются настоящим именем и уж тем более не упоминают его в разговоре или переписке с другими.

До 1984 года, когда к этому делу я был подключен лично, операция оставалась для меня табу. Личную ответственность за это несет Маркус Вольф.

Когда я становлюсь начальником Главного управления разведки, я хочу познакомиться с Габриэлой Гаст, она и есть «Гизела». Она отказывается. Не пытаясь узнать точную причину, я подчиняюсь ее решению. Много лет она проработала на полном доверии с Вольфом и еще ближе с ведущими ее офицерами. Любой новичок мог бы повредить уже установившимся отношениям. Это остается в приветах и заверениях в тесном единении. Успешной работе это никогда не мешает.

Я знакомлюсь с Габи лишь тогда, когда ее отпускают из мест лишения свободы. Так же, как ее брат посетил меня сразу же после ее ареста, она звонит мне после ее освобождения. Мы встречаемся в моей квартире. Между ней, моей женой и мною возникает дружба, которая сохраняется до сегодняшнего дня. Мы сожалеем, что не познакомились раньше. Время, когда она была разведчицей Главного управления, а также предательство Карла-Кристофа Гроссманна, она захватывающе описывает в своей книге «Разведчица мира».

Другие суперисточники работают вместе с Клаусом Куроном («Бергер», затем «Штерн») в контрразведке федерального ведомства по охране конституции, с Альфредом Шпулером и Людвигом Шпулером («Петер» и «Флориан») в БНД, в земельных ведомствах по охране конституции и в службе военной контрразведки.

С последней мы затеваем нечто особое. Мы планируем написать книгу о военной контрразведке ФРГ (МАД). «Зигберт», наш разведчик Герберт Клосс, хочет предоставить для этого соответствующий материал. Информацию он получает, в основном, от руководящих чиновников МАД. Публикацией мы хотим, самое главное, значительно сократить дееспособность аппарата военной разведки ФРГ. В этом проекте тесно сотрудничают отдел XV и эксперты по активным мероприятиям отдела X. Заинтересованно и умело Герберт Клосс ускоряет дело. Оно приобретает четкие контуры. К сожалению, мы вынуждены оставить реализацию этого шедевра, о чем я очень сожалею.

Чреватую скандалами военную информацию мы получаем от Хусейна Йильдирима («Блиц»). Он работает автомехаником на военной базе США и поддерживает тесные контакты с унтер-офицером Джеймсом Холлом («Ронни»). В этом случае разведке совсем легко проложить дорогу сотрудничеству «под чужим флагом». «Блиц» — гражданин Турции, и американский солдат, конечно, верит, что тот работает на тайную разведку своей страны. «Ронни» годами передает документы из комплекса прослушивания на западноберлинской Чертовой горе, которые имеют стратегическое значение не только для ГДР, но и для всего Варшавского Договора. При таком положении разведработы политические мотивы не играют никакой роли, каждую информацию мы оплачиваем в твердой валюте.

Вдруг этот важный источник иссякает: «Ронни» отправляют в США. Но вскоре его усилия, направленные на то, чтобы его вновь послали в Германию, приносят успех. Он прибывает во Франкфурт-на-Майне в центральное аналитическое подразделение электронного шпионажа. «Ронни» посылает много секретных документе, но они для нас не так интересны. Гак как он рит в то, что работает на турок, соответственно этому подбирает и документы. Мы решаемся, наконец, ввести его в курс дела о его настоящем заказчике и завербовать для разведки ГДР.

Сотрудники Главка переправляют его через границу в ГДР и встречаются с ним в Берлине. Они с ним договариваются. «Ронни» получает псевдоним «Пауль». «Блиц» и дальше поддерживает контакт с ним и поставляет нам огромный объем информации.

Когда Джеймса Холла снова направляют в США, мы замораживаем с ним связь по линии разведки. «Пауль» работает в ведомстве национальной безопасности США. Мы надеемся, что «Пауль» в недалеком будущем снова окажется в Германии в нашем распоряжении. Чтобы обеспечить необходимые контакты в США, мы подбираем куратора. Манфред Северин — преподаватель английского языка университета имени Гумбольдта и завербованный нами агент. Он кажется подходящим инструктором для США. Однажды он встречается с «Паулем».

Мы не знаем, что уже к тому времени он работает двойным агентом в ЦРУ. Повод к перевербовке смешной. Во время пребывания в Западном Берлине хорошо оплачиваемый ученый крадет копеечный товар в одном из универмагов и попадается. Подключается земельное ведомство по охране конституции, выжимает его и передает представителю ЦРУ. Потребовалось немного времени, чтобы изобличить «Пауля» в шпионаже в пользу чужой державы. Случайное попадание американской контрразведки оборачивается для нашего разведчика кошмарным приговором: 40 лет тюрьмы. В 1987 году мы завершаем сотрудничество с «Блицем» и официально прощаемся с ним. Он познакомился с американкой, жить с которой хочет в США. Но и он попадает на мушку ведомства по уголовным преследованиям США. В 1989 году его приговаривают к пожизненному заключению. Мера наказания ни в коем случае не соответствует фактической разведывательной деятельности «Блица». Но власти США утверждают, невзирая на все собранные доказательства, что он является нашим ключевым человеком в работе против США, вербовал источники и вел их. Это не соответствует действительности.

Просьбы известных деятелей США и других стран пересмотреть приговор и, в случае необходимости, скорректировать остаются неуслышанными. Когда я в июле 1997 года обращаюсь по этому поводу к адвокату по помилованию в Соединенных Штатах Америки, я даже не получаю подтверждения получения письма.

В 1985 году в Посольство ГДР в Мексике обращается сержант военно-воздушных сил Джеффри Карней. Специалист по электронному шпионажу, он служил в последнее время в Техасе. Он чувствует, что подозревается контрразведкой США в шпионаже, за ним следят, и он просит о переселении его в ГДР.

В начале 80‐х годов Карней служил в Агентстве национальной безопасности (АНБ) на Чертовой горе в Западном Берлине. Наш от дел XI (США) завербовал специалиста по электронному шпионажу. До 1984 года он поставлял чрева тую скандалами информацию. США имели обширные познания по военным сооружениям Варшавского Договора, которые должны быть разрушены в случае войны. В 1984 году Карнея переводят в США. Итак, он чувствует угрозу, и мы хотим ему помочь. Вместе с начальником отдела по США Юргеном Рогаллой я организую пересылку «Кида». Мы избираем путь, которым пользуемся и в других случаях, чтобы переправить в ГДР находящихся под угрозой разведчиков. Почти во всех странах, в порты которых заходят грузовые суда мы можем относительно незаметно проводить на борт людей. Таким образом уже вернулись на родину незамеченными некоторые находящиеся под наблюдением и преследуемые ведомством по охране конституции наши разведчики. Сотрудники различных учреждений ГДР помогают бескорыстно и без всякой бюрократии, если речь идет о безопасности граждан ГДР. Так же и в случае с «Кидом».

Его пересылка хорошо подготовлена. Он вовремя покидает со своими сопровождающими посольство в Мехико. Они едут к грузовому порту в Мексиканском заливе. Судно германского пароходства загружает как раз последние контейнеры. Но дорога в сотни километров на машине длится дольше, чем запланировано. Судно уже покидает порт, когда легковая машина останавливается на набережной. Время для разгрузки и погрузки судна было ограничено, затягивание времени невозможно объяснить портовой службе. Капитан должен был бы заплатить дополнительно за стоянку сразу же и наличными.

Нервы всех участников на пределе. Прежде всего, «Кид» все сильнее нервничает. Мы просим о помощи наших кубинских друзей. Они реагируют моментально и в высшей степени профессионально. «Кид» летит через Гавану в ГДР.

Мы сводим его с сотрудниками соответствующего подразделения главного отдела III Министерства госбезопасности. Он помогает им расшифровывать военную радиосвязь на английском языке. И здесь мы не предполагаем, что произойдет после объединения. Сотрудники радиоразведки предадут «Кида». Он уже к этому времени стал гражданином ГДР и давно имел гражданскую профессию. Разведка незамедлительно среагировала и выкрала его из Федеративной Республики Германии в США. Там он предстал перед судом и был приговорен к 38 годам заключения. Дипломатические протесты со стороны ФРГ по поводу противоправного похищения гражданина Германии половинчаты, это лишь имитация исполнения обязанностей для сохранения лица.

Игра ва-банк

19 августа 1985 года во второй половине дня начальник окружного управления Магдебурга Министерства госбезопасности сообщает начальнику Главного управления разведки Маркусу Вольфу, что некий господин Тапперт обратился в пограничный пункт в Мариенборне. Гражданин ФРГ явно хорошо ориентируется в структуре Главного управления, потому что он хотел бы поговорить с кем-нибудь из руководителей отдела IX. Имя Тапперта Вольфу не небезызвестно. От Клауса Курона («Штерн») и Йоахима Мойцхайма («Виланд») он знает: этот человек — Ханс-Йоахим Тидге — в ранге правительственного директора возглавляет в ведомстве по охране конституции группу сектора IVБ. Она занимается разведслужбами ГДР.

Но Маркус Вольф сидит на упакованных чемоданах. Он собрался на лечение в Венгрию. Когда Тидге находится уже на объекте отдела IX в Прендене, излюбленном месте для прогулок берлинцев, Вольф сообщает об этом Мильке. В качестве исполняющего обязанности начальника Главного управления я уже информирован. Мы с давних пор знаем личные тревоги Тидге, которые привели его в ГДР. Частная жизнь опытного специалиста по контршпионажу была бы для любой секретной службы кошмарным сном. Алкоголик с мешком долгов, он находился на грани профессионального и общественного краха. Только его закадычный друг, президент ведомства по охране конституции Хериберт Хелленбройх еще защищал его. Такого человека, как Тидге, с его знаниями «потрохов» секретных служб, просто так в никуда не выгоняют. Такой внутри службы, а еще хуже вне ее, — это постоянный источник риска. Хелленбройх ставил на туза и проиграл.

А ныне Тидге сидит в Прендене и дает показания. Многое для нас не внове, но мы узнаем много деталей, которые нам еще не известны. Зная это, мы можем быстро и действенно организовать безопасность наших разведчиков. Перебежчик сообщает нам, кроме прочего, что агент Главного управления разведки Гарау давно работает на федеральное ведомство по охране конституции. Тидге, бывший контрразведчик, все еще не чувствует, что через Гарау мы уже давно ведем игры с ведомством по охране конституции.

Хорст Гарау, районный школьный советник из Коттбуса, с 1976 года часто ездит в качестве куратора в Западную Германию и поддерживает связь с поселившимся в Англии агентом. Его жена знает об этом и поддерживает его. В 1977 году тщеславный Гарау предлагает себя службе охраны конституции. Он уверен, что сотрудничество с нами помешало ему дорасти до окружного советника по школам или до Министерства народного образования. На Западе он ищет возможности овладения новой профессией Людям ведомства по охране конституции все равно, они вербуют его в качестве двойного агента. Так этот человек попадает в подразделение Клауса Курона, армейского специалиста федерального ведомства по охране конституции. Когда последний предлагает нам себя в 1982 году, мы узнаем о двойной игре Гарау. Мы не можем изъять предателя из оборота. Ведь этим мы бы поставили под опасность наш лучший источник «Штерн». А так мы ведем Гарау на длинном поводке. Когда ведомый им агент тоже уходит от нас, Гарау остается не у дел. Это могло бы вызвать недоверие противной стороны. Мы играем ва-банк и передаем в 1985 году куратору источник «Урсулу Рихтер». Она в течение многих лет отчитывается перед нами за партию переселенцев ФРГ. Чреватый проблемами материал передает «Лоренц», ее друг и спутник жизни. Он работает вольнонаемным в центре по обработке данных административной службы бундесвера и должен уничтожать ненужные больше секретные материалы. Но важные документы он не отправляет в бумагорезку, а мешками перебрасывает в согласованном месте через пограничное ограждение в ГДР. Интересная информация просто нагромождается у нас.

Возникает идея включить в игру «Урсулу Рихтер». Во время акции «Регистрация» она попадает в поле зрения федеральной службы по охране конституции и замечает, что за ней ведется слежка. Наши источники из центрального ведомства по охране конституции подтверждают это. Итак, она засветилась, и мы должны бы сразу забрать ее в ГДР. Когда мы передаем ее Гарау, мы оберегаем ее и ее друга. Служба охраны конституции не может ее арестовать, не поставив под угрозу ее двойного агента. Наш расчет срабатывает. Гарау и дальше пользуется доверием Хелленбройха и Тидге, Курон ведет на одного двойного агента больше и вне любых подозрений, «Урсула» и «Лоренц» передают информацию дальше.

Смена партнеров Тидге создает совершенно новую ситуацию. С одной стороны, мы можем неприкрыто пользоваться всей информацией Курона, с другой стороны, мы должны действовать. Противной стороне станет ясно, что мы все же знаем, какую роль играет Гарау. Кроме того, «Штерн» сигнализирует, что Гарау с женой хочет бежать в Западную Германию. Мы подаем «Урсуле» и «Лоренцу» условленный сигнал отстраниться от дел, распространяем возникшие на Западе слухи о том, что Тидге уже давно является нашим человеком и распоряжаемся об аресте Гарау и его жены. Более комплексной защита Курона быть не может.

«Урсула Рихтер» мчится с реактивной скоростью по транзитной дороге в ГДР, «Лоренц» следует за своими мешками и переходит в согласованном месте границу. Хорсту Гарау предъявляется обвинение, и ему выносится приговор о пожизненном заключении, его жену вскоре отпускают. При представившейся возможности мы вносим имя Гарау в список шпионов, предусмотренных для обмена. Западная Германия не реагирует, ответственным людям судьба их агента явно полностью безразлична.

Хорст Гарау без надежды вскоре попасть на Запад повесился в 1988 году на скрученной рубашке в своей камере в тюрьме Баутцен. Радости или даже удовлетворения от этой новости я не испытываю. Тщеславный и одновременно слабый и впечатлительный человек, Гарау стал преступником и жертвой секретных служб.

Жена Гарау, федеральные службы и средства массовой информации подозревают нас в том, что мы убили Хорста Гарау. Это полное сумасшествие. Не говоря уже о том, что я принципиально отвергаю и ненавижу смерть и убийство в качестве политического средства и средства секретных служб, мотива-то нет. Человек, осужденный на пожизненное заключение, более чем наказан. Другие оперативные действия вне опасности, даже если бы осуществил предложенный нами обмен. Остается примитивная месть. Она не соответствует нашему менталитету. Это было бы в высшей степени непрофессионально.

Глава V

Затянувшееся прощание Вольфа

В сауне впервые слышу от Маркуса Вольфа, или как его называли близкие друзья, коллеги — Миша, — что он собирается уйти из Главного управления разведки. Маленькая компания по парилке знает его недовольства. По его словам, он, в сущности, никогда не хотел этого поста в Главке, профессия тоже ему, якобы, не совсем подходила. С большим желанием он делал бы что-нибудь другое уже тогда, когда ему едва исполнилось 29 лет и его назначили директором Института научно-экономических исследований. Я знаю, что то, что он говорит, вовсе не кокетство. Это соответствует его душевному состоянию. В мыслях у него его отец — писатель Фридрих Вольф и его брат Конрад — кинорежиссер и президент Академии искусств. Оба стали выдающимися деятелями культуры, в то время как он много лет оставался «человеком без лица», превратился, прослужив не один год во внешней разведке, в легенду, которая в подполье и в тени.

Он, конечно, знает, что может нам доверять не только в те моменты, когда мы в сауне, что разговоры и мысли останутся в этом узком кругу. Такое, разумеется, зиждется на взаимности.

Мы — он и я — знаем друг друга всю нашу трудовую жизнь. В 1952–1953 годах я относился к тем курсантам, которые внимательно слушали молодого докладчика Маркуса Вольфа в школе разведслужбы. Затем он стал моим главным начальником по службе во внешнеполитической разведке, а позже в Главном управлении. И вот теперь я, конечно не без его участия, его заместитель. Более того, с 1979 года мы живем вместе на берлинской улице Оберзеештрассе в одном доме на две семьи. На службе, на улице Норманненштрассе, он сидит подо мной на девятом этаже, а я на десятом. В доме он живет со своей семьей на верхнем этаже, я с моей — внизу. Вместе мы отмечаем дни рождений и другие праздники, когда они приходят.

Каждый из нас знает, как в определенной ситуации поведет себя другой. Поэтому я сразу же улавливаю иной тон, когда он однажды заговаривает о том, что хотел бы оставить службу к своему 60‐летию. На сей раз он замышляет это всерьез. Как официально признании жертва фашизма он может — в соответствии с законами ГДР — уйти на пенсию на пять лет раньше, чем это предусмотрено нормой. Вскоре я замечаю, с какой серьезностью он продвигается к этой цели. По нарастающей он перепоручает мне множество административных и оперативных задач. Почти весь годовой анализ оперативной работы он отдает мне. Этот итоговый документ является не только важным рабочим инструментом для Главка, но и доказательством успехов службы перед министром, партией и руководством государства. Анализ текущих оперативных дел раскрывает передо мной детальную картину работы всех отделов и секторов, а также панораму службы в целом. Располагая подобными знаниями, я могу оказывать большее влияние на деятельность разведки, нежели прежде.

М.Вольф с офицерами Главного управления разведки

В 1982 году Вольфа постигает тяжелый удар. 7 марта умирает его брат Конрад. Старший брат всегда восхищался младшим и поддерживал его, когда это было необходимо. Я хорошо знал Конрада и понимаю огромную боль. Смерть брата явилась для Маркуса Вольфа окончательным толчком. Он изо всех сил и со всей последовательностью хлопочет о своем уходе из разведки и хочет сделать это до своего 60‐летия, исполняющегося 19 января 1983 года.

Первая попытка Вольфа найти понимание его жизненных планов у министра терпит провал. Мильке отказывает ему. Он вообще не понимает, как можно добровольно отказаться от своей должности. Вольф не сдается в своем стремлении подготовить уход со службы. Он знает, что никогда не сможет уйти, если сам не поможет закрыть брешь, которую оставляет после себя. Он прилагает все больше усилий к укреплению моего положения в Главном управлении разведки и МГБ. В 1983 году меня назначают первым заместителем. Мои друзья поддерживают меня. К ним относятся все заместители: Хорст Йенике, Хайнц Гайер, Вернер Прозецки, а также секретарь партийной организации Отто Ледерманн. Большинство начальников отделов и большое число сотрудников на различных должностях, которых я лично знаю с давних пор, тоже поддерживают меня. Маркус Вольф знает о моей поддержке по службе. Шаг за шагом он возлагает на меня все больше полномочий по оперативной работе.

Для себя он уже нашел новое дело. Конрад оставил ему завещание. В последние годы жизни он работал над документальным фильмом «Тройка», где хотел рассказать историю трех мужчин, которые, будучи детьми немецких эмигрантов, подружились в Советском Союзе и дороги которых разошлись после войны. Конрад Вольф стал режиссером и жил в ГДР, Виктор Фишер — профессор в США, Лотар Влох — предприниматель-строитель в Западном Берлине. Душераздирающая история, в которой переплетаются, перешагивая границы блоков, биографии трех. Их жизни отражают нашу эпоху, в которой противостоят две различные общественные системы, непримиримые друг к другу.

По просьбе Конрада Маркус Вольф пишет историю не снятого его братом фильма. Это дело — не просто вызов для бывшего журналиста, работавшего на «Немецком народном радио» в Москве, а после войны на Берлинском радио. На первом месте стоит обязательство по отношению к брату. Работа над книгой дает ему, наконец, шанс предстать перед общественностью, выйдя из анонимности профессии и тени брата и отца. Для работы над обширным проектом ему необходимо время, однако реальная возможность с честью покинуть службу никак не появляется. Мильке не принимает его официальное заявление. Я вижу две причины, по чему Вольфу не просто оставить службу в министерстве. Во-первых, он борется со своей собственной легендой, которой он стал вследствие многолетней работы начальником внешней разведки. С особым усердием ее плетут западные средства массовой информации. Все, решительно все, что они узнают о службе, носит его имя. Это действует на Мишу. Он чувствует подтверждение своему эгоцентризму. И министр Мильке — трудно в это поверить — согласен с западными средствами массовой информации. Работу разведки без Вольфа он себе не мыслит. Уже сейчас он верит в то, что журналисты напишут позже: с уходом Вольфа разведка будет обезглавлена.

Вторая причина, почему Мильке не хочет так просто отпустить своего начальника разведки, — это сам министр. Если 60‐летний Вольф добровольно уйдет на покой, то кто-нибудь из партийного руководства может потребовать и от него, гораздо более старшего по возрасту, собрать свои вещички. Если смотреть на это таким образом, то Мильке использует своего заместителя как щит. При этом 78‐летний министр имеет могущественного заступника. Эрих Хонеккер, лишь на семь лет моложе него, возмущен, услышав о намерении Вольфа уйти в отставку. Он говорит Эгону Кренцу: «Генерал свое войско не покидает». Войдя в раж, он сразу же отклоняет награждение Маркуса Вольфа орденом Карла Маркса. Затем после первых треволнений он изменит мнение. Свое 60‐летие Маркус Вольф отмечает все еще начальником Главного управления. Но вот он окончательно расставляет все по своим местам. В 1983 году меня вызывают на коллегию Министерства госбезопасности. Во второй раз в истории МГБ еще один человек из Главного управления разведки сидит рядом с Маркусом Вольфом в этом «сиятельном» обществе. Профессионалы знают: принадлежность к нему означает лишь то, что становится на одну представительскую обязанность больше. Коллегию Эрих Мильке не использует как совещательный орган и не привлекает к принятию важных решений. Это лишь фиговый лист, чтобы прикрыть авторитарное руководство министра. Разумеется, принадлежность к ней прибавляет веса внутри министерства и за его пределами. Для меня же с участием в коллегии двух представителей Главка возрастает, прежде всего, авторитет нашей службы.

Вот так все идет своим чередом или, как у нас проще говорится: «Все идет своим социалистическим путем». Я все больше занимаюсь оперативными направлениями, за которые прежде не отвечал. Маркус Вольф все больше отстраняется от дел.

Начальники моего уровня или рангом ниже необычно быстро привыкают к этому. И даже министр Эрих Мильке. Своим хаотичным стилем руководства он достает меня изо всех сил. Теперь вместо звонков Маркусу Вольфу по маленьким и большим проблемам постоянно загорается моя линия прямой связи. Определенное уважение, которое он выказывал Вольфу, и иногда сдержанный тон полностью исчезают по отношению ко мне. Это нервирует и меняется лишь со временем. Кое-кто не верит в то, что я когда-то смогу перечить министру. Даже не учитывая того, что те, которые этого требуют, сами того не делают, я не рублю сплеча. Я преследую, исходя из обстоятельств, цель, которая важна по службе, и таким образом отстаиваю свою позицию. Это не всегда срабатывает сразу, но вскоре действует и на Мильке и явно снимает напряжение с рабочей атмосферы.

Маркуса Вольфа это мало трогает. Он готовится к своей отставке и непрестанно пытается высвободить время для того, чтобы работать над книгой. Он делегирует все больше задач по руководству своим заместителям. Будучи первым заместителем, я уже давно являюсь непосредственным руководителем по ежедневной оперативной и административной работе. Вольф еще исполняет лишь самые важные функции по планированию и контролю. Он педантично выдерживает все договоренности о встречах, на которых представляет разведку. В своих воспоминаниях он напишет позже, что его последним рабочим днем было 30 мая 1986 года. Фактически эта дата на полгода удалена от его официального увольнения. Миша задолго до этого отпускает поводья, мысленно и на самом деле. С середины 1984 года он лишь эпизодически интересуется повседневной работой службы.

Я больше не выдерживаю, исполняя функции второго лица, делать работу за первое и нести за это ответственность. Таким образом, я ставлю Вольфа и Мильке перед решением вопроса: «или-или».

Министр все еще хранит молчание. Последний толчок, чтобы отпустить Вольфа в отставку, пикантным образом дает Федеральная разведывательная служба. Один из ее агентов знакомится в Болгарии с разведенной женой шефа Главного управления и хочет уговорить ее перебраться в Западную Германию. Для Кристель Вольф это совершенный абсурд. Но Мильке приходит в бешенство и подписывает отставку, к которой Вольф так долго стремился.

Генерал-полковника Маркуса Вольфа, начальника Главного управления разведки и заместителя министра государственной безопасности, с почестями провожает с активной службы 15 ноября 1986 года его министр. На служебном совещании, на котором присутствуют все руководящие сотрудники Главка и представитель ЦК СЕПГ, Вольф от имени Хонеккера получает орден Карла Маркса. Мы, его сотрудники, воспринимаем это не только как обычное протокольное мероприятие. Миша заслужил признание и почести своей успешной карьерой на посту начальника Главного, управления. Более старшие по возрасту сотрудники Главка почти всю их трудовую жизнь находились под его командованием. Я знаю его мотивы, чтобы покинуть министерство, понимаю и принимаю. После 35 лет службы разведчиком он хочет удовлетворить свои личные амбиции и пристрастия.

Рис. 5. М.Вольф и Э.Мильке. Прощание

Двумя годами позже, 9 марта 1989 года, он подарит мне на мое 60‐летие свою только что напечатанную книгу «Тройка», над которой он работал почти со дня смерти брата. Читаю посвящение:

«Переняв эстафету, ты дал мне спокойствие и уверенность в работе над этой книгой, новой вехой в моей жизни.

9 марта 1989 года, в день появления «Тройки». Миша».

Книга, а это подтверждает реакция общества, является хорошим стартом во вторую карьеру Маркуса Вольфа. Ровно через десять лет я беру в руки только что появившиеся воспоминания «Шеф разведки в тайной войне». Даже не говоря о том, что мы сами себя всегда считали работниками разведки, а наши сотрудники — разведчиками, я узнаю своего предшественника по службе с совершенно новой стороны. Фактически не один десяток лет в нем росло понимание того, что закат ГДР сдержать нельзя и что он на своем месте не может ничего сделать для ее сохранения. Поэтому он, якобы, работал на отставку. Он пишет, что сказал нам при прощании в узком кругу: ‘’…у настоящего коммуниста много шишек на голове, некоторые от противника. На моей стороне были мой преемник и мои заместители. Смогли бы они обойтись без этих шишек? Обладал ли каждый в отдельности той огромной силой, чтобы сопротивляться низвергающей мощи системы и военной иерархии, а в период перемен, неизбежно предстоявших, отстаивать свою собственную точку зрения?»

«Какие «шишки» он имеет в виду?», — задаю я себе вопрос. «И какое сопротивление?» Даже в сауне я не видел на нем шишек и не слышал от него каких-либо мыслей о сопротивлении. Да и в других беседах с глазу на глаз или не наедине. Когда он размышлял вслух о предстоящих неотвратимых переменах? Когда он противился системе, когда пытался подвести нас к позиции сопротивления? Или же он имеет в виду ни к чему не обязывающие разговоры, во время которых мы приходили в волнение от безнадежности внутриэкономической политики партийно-государственного руководства или от его позиции в отношении Советского Союза. В ту пору мы спорили в среде единомышленников, надеялись на то, что политика изменится с приходом в политическое руководство других людей. Мы называли это тогда довольно беспомощным выражением: «биологическое решение». Но никто не высовывался, Маркус Вольф тоже. А здесь-то и набили бы по-настоящему шишки.

Мои шишки я получу после перемен, когда наших разведчиков одного за другим будут предавать кое-какие сотрудники из министерства, когда будут осуждены и отправлены в тюрьму наши источники. Я почувствую себя зажатым в тиски, когда мы не сможем ни пол держать их, ни помочь.

Глава VI

Преемником становится прагматик

Об официальных изменениях в верхах Главного управления разведки, происшедших 15 ноября 1986 года, общественность поначалу ничего не знает. Для ГДР — обычная вещь. Однако и западные секретные службы, и средства массовой информации не знают, что в Главном управлении новый начальник и новый заместитель министра госбезопасности. Только лишь когда «Нойес Дойчланд» сообщает об уходе Вольфа в отставку и награждении его орденом Карла Маркса, на Западе начинают гадать о причинах и преемнике. Даже когда имя последнего становится известно, это мало что дает.

«Ди Вельт» от 23 июня 1987 года сообщает: «Новый шеф разведки ГДР Вернер Гроссманн пока не имеет «лица». Из данных о преемнике Маркуса Вольфа… на Западе имеется только рабочий адрес: Министерство госбезопасности Норманненштрассе, 22, (Восточный) Берлин, район Лихтенберг». Итак, еще один «человек без лица» во главе разведки и его искаженная биография. Когда секретные службы представляют досье новичка федеральному канцлеру, то оно пестрит ошибками. Не верны дата и место рождения; не соответствуют действительности данные о родителях, вплоть до профессии отца. До самого поступления на службу моя жизнь для противника почти что белое пятно, с пробелами и данные о моем профессиональном становлении в Главке и МГБ. О том, что я, между прочим, лучше ориентируюсь на их «шефских этажах», в их папках и архивах, нежели большинство их сотрудников, они, кажется, и не догадываются.

Такие находки — это клятвенная ложь секретных служб противника. Неточные и неверные данные забавляют меня, но они же меня и успокаивают. Ясно, что не происходит и малейшей утечки из нашего официального и неофициального аппарата. Даже через внутренний источник в МГБ или ЦК СЕПГ федеральная служба разведки явно не может получить информацию. Его просто нет. К сожалению, постыдное досье больше не существует, мы уничтожили его в 1989 году вместе с другими документами.

Еще Ханс-Йоахим Тидге уверял меня после своего перехода в ГДР в вероятности того, что федеральное ведомство по охране конституции располагает скупыми и противоречивыми сведениями о людях нашей службы. В большинстве своем они поступают от сомнительных источников. По словам Тидге, моего фото там точно нет.

В связи с недостатком фактов средства массовой информации прибегают к домыслам. Время успешной работы разведслужбы ГДР, якобы, прошло, разведка обезглавлена и существенно ослабла. Я снова переживаю феномен известный мне с давних пор. Мильке, как и другие правящие политики ГДР, относится к западным средствам массовой информации менее критично, нежели к информации и знаниям собственных людей. Это происходит и тогда когда мы предъявляем наши результаты партийно-государственному руководству. Нам верят всегда в последнюю очередь.

Приходит мой первый рабочий день в должности официального руководителя Главного управления разведки и заместителя министра. Отныне я сижу этажом ниже, меня сопроводили туда самые близкие сотрудники, Мой секретарь Маргот Шультц, проработавшая со мной много лет, снова правит в приемной. Гюнтер Ирмшер становится моим личным помощником. 54‐летнего полковника я знаю давно по совместной работе. В последнее время он, будучи начальником отдела VI и временно нашим представителем в посольстве ГДР в Мозамбике, набрался важного административного и оперативного опыта. В лице Хорста Йенике, заместителя начальника Главного управления, имею рядом с собой знающего и опытного генерала. Я попросил его уйти на пенсию на год позже, чтобы помочь мне справиться с начальными проблемами.

Итак, предварительные игры явно позади. Первый выпад министра Мильке на Главк я отразил. прежде всего, с помощью очень хорошо известных мне советских партнеров. Они сожалели об отставке Маркуса Вольфа, но беспрекословно поддержали мое назначение. Они же довольно четко выразили свое неудовольствие тем, что новый начальник разведки не становится заместителем министра. Они тоже увидели опасность того, что Мильке подобным образом хочет еще больше интегрировать Главное управление в МГБ. Он и некоторые руководящие лица из контрразведки хотели, например, ввести в память электронной системы МГБ, находящейся в стадии создания, оперативные данные Главка. Такие попытки я буду отбивать и в будущем, чтобы при любых обстоятельствах обеспечивать безопасность источников, а также сохранение в тайне всех оперативных дел.

Другую проблему я полностью решил до вступления в должность. Вольф, с самого начала руководитель службы, обладал безраздельным авторитетом благодаря своему происхождению, независимому поведению, интеллектуальному обаянию и, не в последнюю очередь, своей неприступности. Я пришел в аппарат молодым сотрудником, вместе со многими другими провел годы учебы. Нас связывают товарищеские отношения на «ты», мы знаем наши слабые и сильные стороны. Теперь же я должен поддерживать равновесие между сотоварищами и командиром. С некоторыми исключениями это удалось еще до того, как я фактически стал руководить службой. Прежде всего в оперативных отделах. Надо отдать должное, здесь я у себя дома, в этом моя сила.

Я должен завоевать авторитет у подразделений, которыми в течение десятилетий Вольф руководил непосредственно. Для сотрудников по информационному анализу с великолепной научно-теоретической подготовкой Вольф с его аналитическим умом и стратегическими способностями бесспорно был духовным лидером. Теперь же они должны найти общий язык с прагматиком Гроссманном. Предстоит еще сравнение между старым и новым шефом.

Самые важные источники в оперативной зоне, заранее проинформированные о предстоящей смене, сигнализировали об их готовности работать с новым шефом.

Несмотря на предсказание кое-кем беды, для меня и моих друзей исходная ситуация совсем неплохая для того, чтобы продолжить стабильную и успешную работу разведслужбы. Но мы знаем, что политическое и экономическое положение ГДР готовит нам, разведчикам, большие проблемы в оперативной работе.

Разведчики помогают политикам

Боевым крещением службы на эффективность при новом шефе считается подготовка визита Хонеккера в сентябре 1987 года в Бонн. Для ГДР этот государственный визит является выдающимся политическим событием года. До его начала мы должны все до деталей разузнать о переговорной стратегии ФРГ.

Если бы речь шла только об имеющихся источниках и их готовности добыть материал, сложностей не было бы. Но с 1974 года над нами довлеет «синдром Гийома», особо культивируемый Мильке и Хонеккером. Они хотят знать все, но без риска. Они хотят читать все документы ведомства федерального канцлера и других западногерманских правящих кругов, принимающих решения, но там никого не должно быть, кто бы их добывал. Страшно подумать, что нас ждет, если в это время в политическом окружении федерального канцлера или какого-то непосредственно участвующего министра будет разоблачен наш разведчик. Понятно, что разведслужба всегда живет с этим: не причиняя вреда политике, она хочет узнать столько, сколько возможно. Это, разумеется, имеет особое отношение к такому важному для Эриха Хонеккера лично и для политики ГДР событию. Иначе говоря, мы отважно танцуем без сетки под куполом на канате политики. Члены делегации ГДР спокойно ведут переговоры, им не надо опасаться сюрпризов. Некоторые после высказывают за это благодарности.

Во время визита мы в Главном управлении в относительном расслаблении. Работа сделана, полагаем мы. Но аппарат прямой связи трезвонит, не переставая. Неутомимое стремление нашего министра к постоянному получению информации держит меня в форме. Так как позицию ФРГ во время переговоров мы знаем в деталях заранее, то он ставит перед нами задачу точно знать во время визита о завершении беседы или нахождении в данный момент генерального секретаря. Это, конечно, знают и его люди из личной охраны, которых он постоянно держит на коротком поводке и которые находятся рядом с делегацией. Но от нас он тоже хочет это знать. Мы же ему не объясняем, что не подвергаем опасности наши источники из-за такой чепухи, а просто смотрим телевизор. Блестяще информируют нас прямые репортажи и сопровождающий текст. На все вопросы Мильке мы можем давать точные ответы. Откуда мы получаем нашу информацию, министра все равно никогда не интересовало. Нам достается стресс, пусть даже и с большой долей развлекательности. Вновь и вновь нас удивляет его непоколебимая вера в то, что мы фактически знаем все и в любой момент можем дать информацию по любой детали — подробную и безошибочную.

Генеральный секретарь ЦК СЕПГ Э.Хонеккер награждает В.Гроссманна

Бонн пережили, теперь на очереди Париж, затем должны последовать визиты в Великобританию и США. Мы предчувствуем нечто ужасное, когда вспоминаем о нашем министре, помешанном на подробностях. На январь 1988 года намечен государственный визит во Францию. Мы не располагаем даже приблизительно таким количеством информации, как перед визитом в ФРГ У нас нет в центральных французских учреждениях нелегально работающих источников. Разведчики, работающие в западногерманских и международных руководящих органах во Франции, не так многочисленны, и они дают информацию «из вторых рук». Но и квалифицированные офицеры легальной резидентуры в посольстве ГДР не волшебники. Мы дали им четкое распоряжение избегать нанесения любого политического вреда. Несмотря на информацию, добытую с большой осторожностью, но скудную по сравнению с визитом и Бонн, нам есть что сказать. Уточняющие вопросы не выходят за рамки, критика отсутствует.

Забота о молодом поколении

Два русских слова определяют дискуссии в стране: perestroika и glasnost’. Многие граждане ГДР, особенно члены СЕПГ, персонифицируют свои мечты о взлете в экономике и большей открытости в обществе. Носителем их надежд является Горбачев. Но руководство ГДР держится на дистанции от Генерального секретаря КПСС. Оно инстинктивно чувствует опасность, закладываемую новой политикой большого брата. У него же самого отсутствуют возможности, сила и воля, чтобы разработать собственную приемлемую концепцию и обсудить ее с гражданами страны. Ширится пропасть между народом и руководством. Мы тоже это ощущаем. В работе секретных служб появляется серьезная проблема.

Если в 50‐е, 60‐е и даже еще 70‐е годы мы вербовали многих наших разведчиков в Западной Германии на политической или даже идеологической основе, то в 80‐е годы нам это удается все меньше. Даже те, кто резко критикует общественные отношения в своей стране, больше не видят в реально существующем социализме убедительной альтернативы. И наши источники в оперативной зоне, с которыми мы работаем на базе политического согласия, задают критические вопросы, на которые мы едва в состоянии дать ответ. Местами мы водим аргументы вопреки нашим собственным убеждениям, был бы только успех. Мы твердо верим в то, что экономические и политические трудности ГДР преодолимы, и все еще абсолютно надеемся на помощь Советского Союза. Новая ситуация требует расстановки новых акцентов в работе разведывательных служб с целью получения информации в течение длительного времени. С самого начала нашей деятельности мы пытаемся, наряду с непосредственной добычей документов, использовать и интересные личности. То, что до сих пор было побочным явлением, в 80‐х годах мы делаем согласно плану планово, целенаправленно и на долгий срок. Ситуация для этого хорошая. Все больше происходит встреч на государственном и партийном уровнях между обоими немецкими государствами.

Мы создаем оперативную сеть в учреждениях ГДР за рубежом, привлекаем людей, которые принимают участие в официальных переговорах, и, благодаря контактам в политической и экономической области, знакомимся с интересными для нас партнерами. Успехи сказываются быстро. Сбор информации через интересных лиц оказывается надежным средством. Многие деятели в области политики, экономики и промышленности ищут диалога с их соответствующими противниками. Политики прямо-таки выстраиваются в очередь, средства массовой информации незамедлительно реагируют и сообщают о каждой встрече. Для официальных встреч на партийно-государственном уровне мы включаем в ту или иную делегацию высококвалифицированных сотрудников. Неважно, ведет переговоры Эгон Бар с Германом Аксеном или Эрхард Эпплер с профессорами Отто Райнхольдом и Рольфом Райсигом, мы всегда сидим за этим же столом, как и на всех переговорах между ГДР и ФРГ. Конечно. нас интересуют переговоры, но контакты, которые им сопутствуют, важнее.

Удивительно, с какой легкостью высокопоставленные лица ФРГ выбалтывают внутренние дела, важничают и при этом выдают секретную информацию, уничтожают политических противников, дабы возвысить себя. Такие человеческие слабости одаривают нас потоком информации. Наряду с фактами из профессиональной сферы партнера по переговорам, конечно, скапливается много сведений об интимной жизни политиков и других высокопоставленных лиц. Мы используем их лишь в очень редких случаях. Так, не мы опубликовываем соответствующие факты, например, из частной жизни Вилли Брандта, это делает федеральное ведомство по охране конституции — понятно, из политических соображений. Естественно, и мы в секретной работе не являемся благородными людьми. Если возникает необходимость, мы тоже используем личные дела в качестве компромата — как средство давления. Но мы сознаем, в противоположность КГБ что полученные таким образом обязательства не могут удерживаться долгое время.

Иногда мы не только не проявляем себя, но и пытаемся отвести угрозу, чтобы не подвергать опасности переговоры между Востоком и Западом. Отдел XV в Нойбранденбурге с давних пор сотрудничает с молодой женщиной, которая сначала работала в Институте государства и права в Бабельсберге, а потом во внешнеполитическом журнале «Горизонт».

После того, как Бригитта Рихтер познакомилась со спикером СДПГ по внешнеполитическим вопросам Карстеном Фойгтом и у них возникли любовные отношения, Центр взял агента на себя. Бригитта Рихтер проявляет мало инициативы, чтобы передавать нам политическую информацию, полученную от своего друга. Она использует связь с нами, чтобы и дальше на законном основании по работе ездить в Западную Германию и Западный Берлин. Мы обдумываем вопрос о том, чтобы прекратить связь с ней. Мы вмешиваемся, когда замечаем, что отношения между ними становятся все теснее. Мы хотим воспрепятствовать тому, чтобы Карстен Фойгт, — которого мы ценим как сторонника равновесия и разрядки, попал из-за возможной болтливости под перекрестный огонь средств массовой информации.

Нам известно, что Гюнтер Реттнер, руководитель Западного отдела Центрального Комитета СЕПГ, лично знает спикера СДПГ по внешнеполитическим вопросам. Мы просим его поговорить с Фойгтом. Тот поначалу выказывает испуг, но просьбу не комментирует. В одном из последующих разговоров Фойгт упоминает вскользь, что он любит свою подругу и имеет намерение жениться. Мы относимся этому с уважением и завершаем сотрудничество с Бригиттой Рихтер. При этом мы вспоминаем прежнего ведущего политика из СДПГ Хорста Емке, женившегося на чешке и не обратившего внимания на то, что она была связана с секретной службой своей страны. После перемен Карстен Фойгт и Бригитта Рихтер поступают не иначе, как идут в ЗАГС.

Но мы выносим политические решения и отбрасываем в сторону первостепенные интересы секретной службы не только тогда, когда речь идет о любви и страсти. Кое для кого, кто в силу причастности к германо-германскому процессу думает отправиться в путь на свой страх и риск, мы держим двери открытыми. Когда профессор Курт Биденкопф получает разрешение на временную работу в Лейпцигском университете, то происходит это благодаря нашим решительным действиям за кулисами. Когда член бундестага Антье Фолльмер без осложнений прибывает в ГДР, то это мы занимаемся тем, чтобы открыть двери.

Такими акциями мы не хотим ни дестабилизировать Западную Германию, ни дезавуировать ведущих лиц. Конечно, мы не хотим также ликвидировать ГДР. Но сближение обоих немецких государств и дальнейшая разрядка напряженности между Западом и Востоком уже в нашем сознании.

ПИД и ППР

В начале 70‐х годов мой шеф Маркус Вольф поручает мне, руководителю отдела I, координировать оперативную работу Главного управления против ПИД и ППР. ПИД — так называется у всех секретных служб социалистических стран «политико-идеологическая диверсия», а ППР — это «политическая подрывная работа» противника. Эту часть нашей работы ведет центральная информационно-аналитическая группа министерства. Для Вольфа и меня выполнение этого поручения относится непосредственно к нашей работе. Аргументация очевидна. Противник сражается в «холодной войне» с применением идеологического и психологического оружия. Радио и телевидение Запада, а также увеличивающиеся личные контакты с приезжающими из ФРГ влияют на граждан ГДР. Мы должны вести разведывательную работу в учреждениях, определяющих политическую стратегию, направление и содержание влияния на Восток. Какие действия скрываются, например, с практической точки зрения, за провозглашенными Эгоном Баром перемена ми путем сближения? Министр иностранных дел Отто Винцер сходу заклеймил это как контрреволюцию в войлочных тапочках».

Разведка концентрируется на отдельных министерствах, которыми мы с давних пор занимаемся по оперативной линии — применительно к ПИД мы называем их «руководящие органы», на определенных ведомствах, подчиненных федеральной власти, на землях и партиях — их мы обозначаем как «исследовательские органы», на некоторых малочисленных избранных центрах, прежде всего в сфере средств массовой информации, — они зовутся у нас «исполняющие органы». БНД относится конечно, к ним, так как ее знание состояния общества в ГДР немало влияет на ПИД.

В начале 70‐х годов секретные службы социалистических стран приступают к более тесному сотрудничеству в этой области. Ответственными являются подразделения контрразведки. Они организуют конференции по ПИД, проводимые каждые четыре года. В январе 1974 года я лечу в Гавану, соответственно, четырьмя годами позже это будут Будапешт, Москва и Берлин. Обнаруживается, что МГБ занимается этой проблематикой в самом большом объеме, и это касается качества и количества охваченных объектов противника.

Советская, польская, чехословацкая, венгерская и болгарская стороны хвалят действия ГДР, но сами ограничиваются «Радио Свободная Европа» и «Радио Свобода», сборными страны, эмигрантскими организациями и секретными службами. К точке зрения ГДР ближе всех лишь Куба. Румынию все равно никогда не приглашают.

В середине 80‐х годов министр Мильке требует в связи с ПИД и ППР все больше информации из все большего числа учреждений. В начале 1985 года мы получаем от него распоряжение под названием «Борьба с вражескими точками и силами в оперативной зоне, работающими на подрыв ГДР и других социалистических стран (кроме империалистических секретных служб и криминальных банд по продаже людей)», разработанное центральной информационно-аналитической группой. В этом памфлете упомянуты 225 персон и учреждений.

Документ по своим требованиям так безбрежен, что мы не воспринимаем его особо всерьез. Наших оперативных сил просто не хватит, чтобы соответствовать ему. Да и исходный изложенных там соображений просто противоречит нашей практике. Не любое оппозиционное поведение, не любая высказанная критика, не любое негодование, не любой отказ управляются и организуются извне. Многое, что 80‐е годы происходит в ГДР, вне и внутри СЕПГ здесь же и взращено. Конечно, я не возражаю, не записываю свои сомнения, не ставлю это под вопрос. Все снова идет своим социалистическим путем. Мы отдаем команду наблюдать за новыми поименованными силами и реагируем только тогда, когда что-то происходит.

Как во многих других документах, здесь тоже проявляется особенность немецких бюрократов. Они исписывают бумагу, чтобы оправдать свое существование. Если авторы в чинах, то аккуратность прет еще педантичнее, чем где-либо. ЦАИГ — это непрерывное производство. Ни один начальник не может все это прочитать, едва ли кто-то и когда-то берет это еще раз в руки после отметки о получении. Этот документ ПИД тоже томится в моих папках с секретными документами, которые ежегодно проверяются на наличие. Для повседневного использования в работе содержание слишком сложное и тяжеловесное.

Но все безумие определений и формулировок не устраняет с пути растущее недовольство большой части населения ГДР. Многие люди жалуются на недостаточную демократию, постоянно увеличивающиеся ограничения по поездкам за границу, дефицит в снабжении и предложении товаров повседневного спроса, особенно продуктов первой необходимости, которые где-то кажутся привычными. Обнародуемые успехи в производстве и темпы роста явно противоречат фактически возрастающим ощутимым нехваткам. Двухклассовое общество, в котором одни имеют западногерманские марки, а другие только марки ГДР, способствует всеобщему разочарованию. Телевидение и радио ФРГ подкрепляют все это звоном литавр и барабанной дробью. Верно, что под одну лишь музыку никто не совершает государственных переворотов, но под нее легче маршировать.

И еще, если произойдет нечто непостижимое. Чуть не до смерти вымученный лозунг «Учиться у Советского Союза — значит учиться побеждать» вдруг получает впрыск адреналина и захватывает массы. И — тут происходит нечто невероятное — советский Генеральный секретарь становится выразителем надежд, запрещен один советский журнал, реформаторские мысли по Горбачеву становятся контрабандистскими. ПИД вдруг приходит с Востока.

Репрессивная реакция государства усиливает небольшое, но расколотое внутри движение за гражданские права. С каждым днем оно становится все сильнее. Питательную почву подготавливает политическая неспособность руководства ГДР, его бессилие в восприятии действительных взаимосвязей и его догматическая закоснелость.

Следуя политической задаче МГБ усиливает репрессивную деятельность. Не государственная идея, не повседневный политический опыт народа, не процветающая экономика должны сплачивать страну, а ее должен зажать в своих объятиях некий орган безопасности. Вероятно, — как в эти дни часто вслух выражается министр Мильке, — чтобы иметь кого-то, «кто бы выполнял грязную работу и кого можно привлечь к ответственности».

И вновь удар ПИДа. Политбюро настаивает на своей точке зрения, что все, что внутри страны направлено против политического строя, управляется извне. Судьбоносная ошибка.

Чем сильнее нарастает гражданское движение, чем больше влияние, прежде всего, евангелической церкви, тем спешнее партийно-государственное руководство формулирует задачу для Главного управления. Мы должны доказать, что за всем кроются правительства, партии, политические институты и организации, более того, разведслужбы стран — членов НАТО. Служба внешней разведки для отмывки закоснелых политиков. Это поручение невыполнимо. Жесткая критика, что мы выполняем его недостаточным образом.

Конечно, мы получаем сведения о действиях и контактах партий, политических и религиозных кругов и отдельных лиц, об их политическом влиянии и материальной поддержке оппозиционеров в ГДР. Но мы не можем доказать изготовление секретными службами стрел, которыми потом стреляет оппозиция Исключением является Райнер Эппельманн. Как и главный отдел II (контрразведка МГБ), мы отрабатываем доказательства того, что Эппельманн постоянно с 1980 года нелегально встречается с сотрудниками ЦРУ, работающими в посольстве США под дипломатическим прикрытием.

Ирония судьбы: тот факт, что мы не находим несуществующий контрреволюционный центр, подталкивает партийно-государственное руководство к принятию политического решения по оппозиции. Когда речь идет о том, могут ли снова вернуться в ГДР Бербель Болей, Вера Волленбергер, Вернер Фишер и другие, мы должны играть решающую роль. Связи с разведслужбами у этих людей нет, сигнализируем мы.

Такая информация, позитивная для самих людей, может обернуться для нас обвинением, что мы не служба внешней разведки, потому что вовлечены в осуществление внутреннего подавления. Да, мы относимся к МГБ и обязаны выполнять все приказы и распоряжения, в том числе и по уничтожению внутренней оппозиции тоже. Но наша важнейшая легитимная задача состоит в том, чтобы выявлять влияние на ГДР лиц, живущих за ее пределами. К ним относятся лица, лишенные гражданства, или сбежавшие диссиденты. Нас интересует не то, чем занимаются на Западе Вольф Бирманн, Юрген Фукс или Роланд Ян, а то, что они делают против ГДР. Это в рамках закона. По БНД или службе по охране конституции мы знаем, как интенсивно обе службы интересуются бывшими деятелями КПГ и ГКП, которые переселились в ГДР. С точки зрения служб ФРГ — это нормальное дело.

Многие деятели культуры, покинувшие ГДР, нас не интересуют. Просто потому, что они, не желая того, целенаправленно воздействуют на ГДР. Разведке, например, вообще дела нет до Манфреда Круга или Ангелики Домрезе, или Хильмара Татэ и многих других деятелей культуры.

Естественно, мы работаем вместе с подразделениями контрразведки, оказываем помощь по службе в соответствии с теми или иными задачами. Если мы что-то узнаем о фирмах по оказанию помощи в побегах, то сообщаем туда об этом. Мы также информируем контрразведку, чтобы уберечь народное хозяйство от потерь, чтобы дать отпор террористам и устанавливаем конкретные связи секретных служб с движением за гражданские права.

Работа наших агентов внутри ГДР приостановлена даже на сбор информации для контрразведки. Но мы и не вербуем ни единого гражданина ГДР с целью работы внутри страны. Всех агентов в ГДР мы подключаем к внешней оперативной работе.

Активные мероприятия

В начале 80‐х годов все больше отделов поступает в мое подчинение. Среди них — отдел X (Активные мероприятия). Позднее я буду руководить им непосредственно.

Повторяю то, что Маркус Вольф утверждает в своей книге «Шеф разведки в тайной войне»: отдел X не был отделом лжи и сознательного введения в заблуждение в классическом смысле слова «дезинформация».

Мы хотим оказывать намного больше влияния на отдельные личности, учреждения и политические процессы и используем при этом, как правило, факты, добытые и официально, и неофициально. Их собирают другие оперативные отделы Главка в госаппарате, политических партиях и организациях, секретных службах и в средствах массовой информации ФРГ и Западного Берлина. К нам стекаются данные главного отдела III (Радиоразведка МГБ). В зависимости от потребностей и целей мы смешиваем факты с дезинформирующими или дезориентирующими формулировками. Это совершенно не относится к специфике работы Главного управления. С самого начала своего существования ГДР является целью «психологического ведения борьбы». Путем акций с воздушными шарами и листовками, в радиопередачах западногерманской и союзнической сторон через границу целенаправленно засылаются полуправда и ложь. Наши «Активные мероприятия» направлены, в первую очередь, против бывших нацистских палачей, которые в ФРГ вновь обрели солидное положение. Мы придумываем нечто против приспешников «холодной войны» типа Герхарда Левенталя, на длительный период против Франца-Йозефа Штрауса, Альфреда Дреггера, Вернера Маркса и Акселя Шпрингера. Еще у нас на прицеле секретные службы противника — БНД, федеральное ведомство по охране конституции и военная контрразведка, а также их руководители.

Мы оказываем влияние на увеличение прогрессивных сил в партиях и организациях. Неонацистской деятельности в ФРГ мы посвящаем себя в первую очередь. С середины 70‐х и до 1987 года через писателя Бернта Энгельманна мы оказываем влияние на «Комитет прессы «Демократическая инициатива» и журнал «Взгляд направо». Оба издаются публицистом Куртом Хиршем, преследовавшимся при нацистском режиме. Эти издания ставят заслон праворадикальному и ультраконсервативному течениям в ФРГ. Как и в других инициированных нами и находящихся под нашим влиянием пресс-службах, мы действуем здесь не в одиночку. В СДПГ поддерживают Хирша идейно и материально. Лишь в немногих случаях отдел X выпускает абсолютные фальшивки. За одну я несу ответственность. В связи с мистической смертью Уве Баршеля в 1987 году мы составляем в апреле 1988 года письмо, содержащее подпись Баршеля. Оно адресовано председателю ХДС земли Шлезвиг-Гольштейн и федеральному министру финансов Герхарду Штольтенбергу. Пишущий приписывает Штольтенбергу, что он якобы знал об интригах против Бьерна Энгхольма. Хоть это и вымысел, но мы недалеки от истины. Это позже публично подтвердит фрау Баршель. Она знает, что с той же датой ее муж направил письмо Герхарду Штольтенбергу.

Мы посылаем наше письмо вместе с другими на телеканал АРД и радиостанцию «Норддойчер Рундфунк». Редакции поручают экспертам проверить подлинность. Результат: все в порядке. Когда после 1990 года участвующие стороны выпускают кота из мешка, на радиостанции «Норддойчер Рундфунк» царит сковывающий ужас.

Почему мы пишем это письмо? Сразу же после смерти Уве Баршеля для средств массовой информации преступники определены. Кто, как не МГБ, может совершить такое преступление? Письмом мы лишь реагируем на подтасовку. Обвинения, увы, не прекращаются и в последующие годы. Вместо того, чтобы понастойчивее вести поиск в БНД, израильском МОССАДе и американском ЦРУ, колея вновь и вновь прокладывается в нашем направлении.

С середины 70‐х и до середины 80‐х годов у нас накапливается материал на деятелей ХДС Эберхарда Дипгена, Клауса-Рюдигера Ландовски и Петера Киттельманна, работавших прежде в Западном Берлине в объединении адвокатов. Эти трое сотрудничают с криминальными организациями, пособничающими в побегах, предоставляют паспорта и пропуска. Наш агент под псевдонимом «Люфт», дипломированный политолог, проживающий и работающий в Западном Берлине «свободным» журналистом, хорошо знает эту троицу и многих других деятелей в Западном Берлине и ФРГ. В 1978–1979 годах по заказу иллюстрированного журнала «Квик» он ведет поиск фирм, помогающих в организации побегов, а также государственных и общественных институтов и частных лиц, участвующих в этом деле. В процессе поиска он наталкивается на этих трех адвокатов и молодых политиков из ХДС. Запланировано несколько статей. Когда «Квик» осознает, что поиск чреват скандалом, главная редакция останавливает проект. «Люфт» получает подобающий гонорар в качестве компенсации в 1985–1986 годах этой проблематикой вновь занимается политический журнал публично правового телевидения. «Люфт» должен внести свою лепту в расследование. Эберхард Дипген и Клаус-Рюдигер Ландовски узнают об этом. Они призывают «Люфта», вступившего между тем в ряды ХДС, подтвердить в письменном виде, что он не располагает никакими данными по их личностям в связи с фирмами по оказанию помощи в побегах. После разговора со своим ведущим офицером «Люфт пишет для столпов общества требуемую смехотворную записку. Почему? Мы могли бы ‘Люфта, поддерживающего весьма интересующие нас контакты, списать со счетов, если бы он сделал результаты своего расследования достоянием общественности. А так он поручается за трех влиятельных политиков и передает нам дальше важную информацию.

Впрочем, «Люфт» должен был наладить, прежде всего, контакты с тогдашним госсекретарем ведомства Федерального канцлера профессором Вальдемаром Шрекенбергером.

Шрекенбергер, школьный друг и доверенное лицо федерального канцлера Коля, в 1982 году становится госсекретарем и шефом ведомства федерального канцлера. В 1984 году Коль ссорится со Шрекенбергером, заменяет его на посту шефа ведомства канцлера и держит его до 1989 года лишь для особых поручений.

Шпекенбергер был отстранен от должности, якобы из-за профессиональных проблем. В действительности одурачивание прежнего задушевного друга связано с аферой с подводной лодкой. В это неприятное дело впутаны Федеральный канцлер Коль, министр иностранных дел Геншер, министр обороны Герхард Штольтенберг и начальник отдела министерства Хорст Тельчик В 1983 году с Западной Германией ведет переговоры Южная Африка. Режим апартеида нуждается в документации и персонале для строительства подводных лодок и соответствующей верфи. Это, однако, противоречит решению Совета безопасности ООН 1977 года, в котором наложено эмбарго на оружие и вооружение для Южно-Африканской Республики. Официально правительство ФРГ в 1983 году отвергает просьбу Южной Африки.

Неофициально же идет поиск приемлемого пути. Канцлер ФРГ Коль отдает распоряжение Тельчику и Шрекенбергеру проверить ситуацию, включая возможность поставки готовых подводных лодок. В июне 1984 года дело доходит до заключения договора с Южной Африкой немецкими фирмами Ховальдсверке-Дойче-Верфт АО (ХДВ) и Инженерная контора Любек (ИКЛ). Франц-Йозеф Штраус посвящен в это дело целиком и полностью и, со своей стороны, держит в своих руках политические и экономические нити. Ведь речь идет о более чем 100 миллионах западногерманских марок. Без согласия Совета безопасности ФРГ западногерманские фирмы ХДВ и ИКЛ поставляют документацию Южной Африке.

В ноябре 1986 года в прессе вдруг всплывают сообщения об этом нелегальном военном бизнесе. Газета «Килер Нахрихтен» пишет: «Проекты строительства подлодок ХВД в Претории». Этим делом занимается бундестаг. Фракции СДПГ и «зеленых» добиваются подключения комитета по расследованиям, который не приходит ни к каким выводам. Представители правительства прячутся, молчат или ничего не знают. Тельчик и Шрекенбергер отправляют документацию в бумагорезку. Рассмотрением дел против представителей правительства в связи с противоречащими присяге лживыми заявлениями, а также против Федерального канцлера Коля, прокуратура не занимается. Все уходит в песок. Окончательно ничего не выяснено. Мы больше не можем выносить на суд общественности информацию об этом скандале и запутанных в нем высокопоставленных лицах из правительства ФРГ. Мы тоже отправляем нашу папку в 1989–1990 годах в бумагорезку, хотя совсем по иным соображениям, нежели Тельчик и Шрекенбергер. К сожалению, так как она пролила бы кое-какой свет на аферу с партийными деньгами и «левыми» счетами.

«Активные мероприятия» эффективнее всего осуществляются, когда задействована третья сторона. В силу своего профессионализма особенно подходят журналисты. С ними мы успешно осуществляем немало мероприятий. Здесь уместно вспомнить о «Звезде». Отдел X с помощью так называемых «легальных крыш» поддерживает многочисленные контакты учреждений ГДР с западными журналистами и через них открывает каналы для распространения целенаправленной информации.

Офицеры по особым поручениям, находящиеся на ключевых позициях, таких, как пресс-служба Правительства ГДР, фактически содействуют тому, чтобы свести с Главным управлением разведки каждого приехавшего журналиста. Мало кто из журналистов не видит этого или, по меньшей мере, не догадывается. Однако они идут на это, ибо тоже хотят узнать интересные вещи. Мы же держим ухо востро, дабы не попасться на запущенную к нам дезинформацию.

Мы, в основном, должны ограничиваться журналистами, приезжающими на короткий срок. В соответствии с задачами МГБ журналистами, аккредитованными на длительный срок, занимается главный отдел II (контрразведка). В связи с тем, что его руководство во всяком журналисте видит потенциального шпиона, за ними отменно следят и на работе, и в частной жизни. Если ГО II становится известна даже малейшая попытка Главного управления приблизиться к аккредитованному западному корреспонденту, возникает скандал. Однажды я сам прохожу через это.

Когда Фритц Пляйтген в 1977 году покидает свой корреспондентский пункт в Москве и становится руководителем студии АРД в ГДР, наш офицер связи от КГБ подсказывает мне с упреком: «С Пляйтгеном можно говорить, это стоит того». Зная возможности советской разведки по организации встреч с западными журналистами в Москве и других местах, намек воспринимаю всерьез.

Несмотря на неприятие ГО II нашей службы я провожу поиск в регистратуре МГБ и узнаю что ГО II уже охватил Пляйтгена. Сразу же мне звонит первый заместитель министра генерал Бруно Беатер. Я принимаю к сведению его приказ о прекращении всех дальнейших действий, касающихся Пляйтгена. «Пойми же, что все западные журналисты — это потенциальные шпионы и поэтому входят в сферу задач ГО II», — раздается из трубки. Так мы должны были отказаться от интересного и умного собеседника.

Равновесие паники

В середине 1982 года я лечу в Москву. Со мной в самолете сидят руководители подчиненных мне подразделений. Время от времени шефы соответствующих оперативных направлений встречаются поочередно в СССР или в ГДР для обмена опытом и идеями. Во время пребывания в Москве меня принимает для беседы заместитель Председателя КГБ и руководитель ПГУ В.А.Крючков.

Мы сидим в его кабинете на втором этаже здания ПГУ в Ясенево, расположенного непосредственно перед юго-восточным отрезком МКАД. Кроме нас, в помещении находится еще русский переводчик, знакомый мне с давних пор. Я знаю Владимира Крючкова довольно длительное время, но сегодня мы впервые разговариваем с глазу на глаз.

Шеф внешней разведки великой державы — Советского Союза, ведущей силы Варшавского Договора — знает, как хорошо сыграть выпавшую ему роль. Он ценит результаты работы более маленького партнера и знает, какое участие в этом принимает советская служба. Это в немалой степени определяет непринужденную дружескую атмосферу. Мы очень хорошо подходим друг к другу по характерам. Встречаемся без притворных любезностей, разговор ведем открыто и прямолинейно. Мы можем доверять друг другу и сдерживаем обещания.

На сей раз Крючков поражает меня. Вопреки своей обычной привычке начинать разговор издалека, он со всей серьезностью и настоятельностью отдается одной теме: размещению ракет в Западной Европе. Конечно, я подготовился и к этому. Но он говорит нечто, что является полной неожиданностью для меня. Он ведет речь о предстоящем ракетно-ядерном ударе государств — членов НАТО и ссылается на серьезные результаты разведки его службы. Я ошеломлен. От Райнера Руппа («Топаз»), присылающего с 1979 года сообщения из штаб-квартиры государств — участников НАТО в Брюсселе, не поступало никаких соответствующих этому сообщений. Конечно, Европа находится в лихорадке ракетного вооружения. Еще 12 декабря 1979 года союз НАТО принял решение о размещении 108 ракет среднего радиуса действия «Першинг II» в Западной Германии и 464 крылатых ракет «Гриффин» в прочей Западной Европе. С 20 января 1981 года, с того дня, как Рональд Рейган принес присягу президента, он агрессивно форсировал военную политику против Советского Союза. После одного выступления по телевидению, подумав, что микрофоны отключены пошутил: «Мы начинаем бомбардировку [Советского Союза — В.Г.] через пять минут».

В Западной Германии «зеленые» подали заявление против Правительства ФРГ, так как новое оружие США, которое должно с 1983 года размещаться в Западной Германии, «исключительно и однозначно обладает свойствами оружия первого удара». Западногерманское движение борцов за мир усиливается из-за растущей угрозы атомной войны, но она не стоит у порога. Шеф советской разведки, напротив, видит мир вплотную перед началом третьей мировой войны. Так он мне об этом и говорит. Поэтому Генеральный секретарь Леонид Брежнев, якобы, приказал провести операцию секретных служб под названием «РЯН» (ракетно-ядерное нападение). Советские резиденты в государствах НАТО сообщают в дневном ритме о возрастающей опасности развязывания войны. Крючков требует от Главного управления разведки, как и от всех других разведслужб стран — участниц Варшавского Договора, активно и интенсивно участвовать в главной разведывательной операции «РЯН». Для меня это приказ.

Мы включаем эту главную задачу в нашу деятельность. Удается нам это легко, потому что занимаемся этим давно с целью исключения любого милитаристского сюрприза Из документов высочайшей секретности, добытых нашими разведчиками, мы уже знаем: НАТО, в случае удара государств — членов Варшавского Договора с применением обычных вооружений, планирует не только первый удар с применением ядерного оружия на территории противника, но и в рамках своей стратегии «гибкого реагирования» даже на собственной территории.

Опубликованный сценарий угрозы западного союза также резко противоречит собственным оценкам ситуации. Вопреки публичной пропаганде, НАТО исходит из того, что Советский Союз, а вместе с ним и государства Варшавского Договора, не намереваются нападать на Западную Европу. Штабные офицеры на Западе не рассчитывают на массированный и ограниченный удар с применением обычных вооружений. Судя по документам командноштабных учений, НАТО не исходит из того, что Варшавский Договор планирует нанести первым ядерный удар, скорее, он идентично среагирует на ядерный удар противника.

Для нас «РЯН» стоит на повестке дня, и мы передаем нашим соответствующим служебным подразделениям критерии для разведки. Ежемесячно мы направляем в Москву наш отчет, в тот же период приходит отчет оттуда.

Уже вскоре подтверждаются наши прежние данные. Многое из того, что присылают разведчики, вписывается в проблему, но непосредственная угроза войны не просматривается. Если бы она была, мы бы знали это совершенно точно от Райнера Руппа («Топаз»), действующего в Центре НАТО. Результат: наши ежемесячные отчеты по «РЯН» становятся все скуднее, а с советской стороны вообще не приходят.

Когда Крючков в 1987 году приезжает в ГДР, завожу с ним об этом разговор. Я надеюсь, что он подтвердит наши данные и согласится на то, чтобы прекратить широко развернутую разведку в этой области. Своим выяснением я достигаю прямо противоположного. Он умоляет нас не ослаблять усилий и отдает распоряжение о том, чтобы мы вновь ежемесячно получали отчеты. Несмотря на нового Генерального секретаря, Москва, по-видимому, и дальше пестует мысль о внезапном нападении.

Я вижу здесь две проблемы. Несмотря на провозглашенную политическую оттепель в противостоянии между Востоком и Западом, «холодная война», разумеется, еще не окончена, и опасность военного конфликта не полностью устранена. Бдительность уместна, но все же с большим пониманием реальности.

Кроме того, мне неясно, то ли непробиваемые военные стратеги твердо держат политическое руководство в Москве в своих руках, то ли Кремль сам подталкивает военных к таким мерам, чтобы противодействовать сближению Востока и Запада. Или же приближающуюся опасность для реально существующего советского общества предчувствуют некоторые ведущие члены партийного руководства? Им нужна причина, чтобы усилить военно-промышленный комплекс? Мы испытываем все средства, чтобы сделать НАТО прозрачной для советской стороны с целью избежания ложных оценок и решений. Такие источник, как Райнер Рупп («Топаз») в НАТО, Петер и Хайдрун Краут («Зигфрид» и «Кримхильд») в фирмах производящих вооружение, Дитер Фойерштайн («Петерманн») из МББ и другие постоянно передают самые секретные документы. Мы и Москва получаем обзоры как военно-политического и стратегического планирования, так и военной техники. Политики могут реальнее оценивать военную ситуацию, чтобы удерживать равновесие между Востоком и Западом и стабилизировать отношения между блоками.

Когда НАТО в 1999 году начинает воздушную войну против Югославии, четко проступают элементы командно-штабных учений «Винтекс-Симекс» 1988 года, по которым мы вели разведку. Тогда союз НАТО разыграл советское руководство во главе с Горбачевым с военной интервенцией в Югославии, которая имела бы следствием военный конфликт с вариантом первого атомного удара НАТО. Цели в ГДР, Польше и ЧССР были определены. Одна из них называлась Дрезден. В 1999 году НАТО не нужно больше опасаться, что внутренние конфликты Югославии из-за вмешательства Востока и Запада станут международными и выйдут из-под контроля. Блок НАТО силен, Россия слаба. Опасное мышление для Европы и мира.

Стеклянная БНД

Секретные службы Западной Германии оживляются. Атаки на нас в 80‐е годы усиливаются. Это результат выполнения задачи, поставленной Клаусом Кинкелем 1 января 1979 года, когда он стал президентом Федеральной разведывательной службы (БНД). С помощью человеческих источников и развертывания электронной разведки он хочет шире внедриться в ГДР и весь восточный блок. Преемники Кинкеля — Эберхард Блюм с 1983 года и Ханс-Георг Вик с 1985 года — усиливают вербовку источников в ГДР. Мы это быстро устанавливаем. С давних пор мы занимаемся противником не в общем, а концентрируемся на направлениях, по которым проводятся реальные активные действия против ГДР и других ст ран Варшавского Договора. Чем лучше и постояннее мы собираем сведения о Федеральной разведывательной службе, Федеральном ведомстве по охране конституции и некоторым его земельным бюро, а также военной контрразведке, тем больше мы готовы к эффективному отражению. Мы увеличиваем информационный спектр через имеющиеся источники и открываем новые возможности для расширения объема сведений. Мы точно знаем оценку Федеральной разведывательной службой политической ситуации, располагаем конкретными сведениями о том, как все секретные службы ФРГ организуют свою агентурную работу. Поэтому нам легко удается парализовывать операции разведслужб.

БНД усиленно старается вербовать служащих Министерства госбезопасности, в основном Главного управления разведки, и руководящих сотрудников ННА, народной полиции госаппарата и народного хозяйства.

Зятю Маркуса Вольфа предлагают 500 000 западногерманских марок. Он отказывается.

Об одном сотруднике сектора по науке и технике Главного управления известно, что он не справляется с довольно сложными семейными проблемами. Контактное лицо хочет поставить его перед свершившимся фактом, закладывает тайник, передает зашифрованный материал и обещает высокие финансовые ассигнования. Вербуемый отказывается.

В нашем посольстве в Вене военным атташе работает сын бывшего министра обороны ГДР Хайнца Хоффманна. Ему агент предлагает один миллион западных марок. Хоффманн отказывается.

Также в Вене агент БНД ведет водителя штаба военных атташе ГДР. Сколько-то лет назад он был завербован местными службами в период работы в Швейцарии, а после перевода в Австрию его использует БНД. Он будет арестован в ГДР и осужден.

В Австралии сотрудники БНД пытаются завербовать дипломата из ГДР. Они действуют с помощью удостоверения МГБ, служебного задания от МГБ, на котором подделанная подпись Мильке, и других фальшивок. Гражданин ГДР сообразил, в чем дело, и ушел от объятий секретной службы.

В Норвегии жене посла ГДР под давлением предлагают сотрудничество. Она отказывается.

Ежегодно мы регистрируем до 40 таких попыток. Минимум 20 исходят от федеральной разведывательной службы. Метод простой. Много денег в игре, политическое давление и шантаж. Конечно, нас жутко интересует, удастся ли БНД внедрить в Министерство госбезопасности так называемый внутренний источник. У службы ничего не получается. БНД годами пытается скрыть свою неспособность и поэтому вновь и вновь внушает нам, а, вероятно и себе, что Штиллер был ее агентом в течение многих лет. Лишь после перемен Федеральной разведывательной службе и Федеральному ведомству по охране конституции удастся нанять несколько предателей из числа сотрудников Главка. Дешевый триумф, который дорого обойдется нашим разведчикам и источникам, но уже в объединенной Германии.

Федеральная служба разведки пристреливается как к Главному управлению разведки, так и к службам безопасности и государственным учреждениям других стран Варшавского Договора. Через наши источники мы узнаем имена агентов в СССР, Польше, Венгрии и Болгарии. В ГДР мы некоторых раскрываем. Мы или перевербовываем их как двойных агентов, или просто контролируем. Так мы узнаем главные задачи противника и знаем информацию, которую он получает. В некоторых случаях мы промахиваемся. Мы определяем предательство и его масштабы, но нам не удается разоблачить агента из-за отсутствия веских доказательств. Во всех подобных операциях мы тесно сотрудничаем с ГО II (Контрразведка).

Конечно, мы пытаемся внедрить в БНД все больше источников. Для этого мы получаем массу сведений о большом количестве штатных сотрудников в ФРГ и за рубежом. Прямая вербовка сотрудников БНД в последние годы нам не удается.

Мы пытаемся сделать это окольными путями Мы целенаправленно вводим внештатных агентов ГДР, завербованных нами и большей частью также контрразведкой МГБ, в поле зрения противника. Пять граждан ГДР, все внештатные агенты для работы с противником, вербуются БНД, не зная друг о друге. Они абсолютно надежны, что является безусловной предпосылкой успеха. Мы можем начинать так называемую «игру в информацию».

Четверо из пяти завербованных БНД, с которыми мы имеем дело, работают непосредственно в секции 12В (Политика ГДР) в Центре в Пуллахе, один — в филиале ВВ10 в Бремене. Мы знаем, что сотрудники БНД ведут не по одному агенту, а по несколько. В одном случае их пять. И все пять — наши внештатные агенты.

Годами мы снабжаем БНД информацией в зависимости от поставленных задач. Наши агенты, разумеется, в деталях сообщают о встречах со своими кураторами. Таким образом, мы можем наблюдать, как они работают, кое-что узнавать об их политических взглядах, профессиональной квалификации. Их духовная и частная жизнь вскоре перестают быть для нас тайной. Сравнение методов работы тоже дает интересные результаты. Сотрудники БНД встречаются с агентами ГДР (на самом деле, нашими внештатными агентами), как правило, в третьих странах.

В итоге мы решаемся сделать предложение ведущим. У нас в руках три козыря. Как они должны объяснить своей службе тот факт что годами имели дело с ГУР, были введены в заблуждение и дезинформированы? Сюда прибавляются наши внутренние сведения об их промахах в служебной и частной сферах. А в-третьих, мы делаем предложения по финансам.

Наши операции по вербовке мы начинаем в Австрии, Швеции и Египте. Мы должны учитывать, что БНД контролирует встречи своих штатных сотрудников и их агентов с помощью групп наблюдения. Эти группы или отдельные наблюдатели общаются между собой по радиосвязи. Мы врезаемся в нее и прослушиваем их разговоры, в нескольких случаях нам помогают специалисты ГО III (Радиоразведка МГБ).

С нашей стороны тоже посланы штатные сотрудники. Они ведут беседы по вербовке и должны быть защищены, как и наши агенты.

В одном случае мы узнаем через нашу радиоразведку до сих пор неизвестную фамилию и домашний адрес одного из сотрудников БНД. Он совершает капитальную ошибку, когда в открытую звонит своей жене домой. Знание настоящего имени в беседе по вербовке есть преимущество.

Для нас поразительно, что никто из пяти намеченных лиц не следует нашему предложению. Все открываются своим начальникам. Несмотря на срыв, мы утешаем себя. Все равно служба БНД не извлекла никакой сколько-нибудь значимой пользы из совместной работы. К тому же, она должна исключить своих сотрудников из сферы их деятельности.

Для нас еще одно подтверждение тому, что компромат и деньги совсем не обязательно ведут к успеху. Но любая служба разведки вновь и вновь будет осмеливаться на такие попытки, если представится случай.

30 ноября 1988 года к нам приходит страшное известие из Центра Федеральной службы разведки. В Пуллахе всплывает фотокопия одного совершенно секретного документа БНД для служебного пользования, сделанная в Главном управлении. Что делать? Нам нужно срочно ответить на 3 вопроса, чтобы предупредить наши источники. Когда мы будем знать, о каком документе идет речь, сможем сказать, кто из наших разведчиков в БНД прислал его нам. Тогда также будет ясно, кто из сотрудников Главка занимается этим и кто отправил в Пуллах. Копия копии должна вернуться к нам. Когда мы имеем ее на руках, то мы точно знаем, что этот документ прислал наш разведчик «Петер» из Пуллаха. Непосредственно он находится в опасности, так как в БНД круг рассылки этого документа очень мал. Мы сразу же предупреждаем Петера» и его брата «Флориана». Они сообщают нам, что БНД за ними уже установлена слежка. Для меня в опасности не только два источника, но и два человека, которых я очень ценю.

Сразу же после вступления в должность начальника разведки я встретится с «Петером и «Флорианом» в Будапеште. Меня сопровождали Харри Шютт, начальник отдела IX, его сотрудник Зигфрид Шлегель и их куратор Гюнтер Беттгер. Мы вели разговор о личной и оперативной ситуациях, о политике Горбачева и реформах, необходимых для ГДР. Атмосфера была непринужденной и гармоничной. Вместе сидели друзья, которые служат одним и тем же идеалам, работают над общим проектом я очень ценю обоих братьев, их серьезность и мужество.

С «Петером» (его настоящее имя Альфред Шпулер) и «Флорианом» (настоящее имя Людвиг Шпулер), мы контактируем с 1971 года. «Петер» поступает в 1958 году на службу в бундесвер на 12 лет. Он доходит до чина капитана, после чего подает заявление на службу в БНД. В 28 лет в 1968 году его туда принимают. Будучи сотрудником отдела II, он проходит курсы обучения в школе разведчиков бундесвера в Бад Эмсе, в войсковой офицерской школе в Ганновере и становится специалистом по радиоэлектронной разведке связи.

Альфред Шпулер — мечтатель, задумывающийся над смыслом своей работы и положением в мире. Углубившись в служебные дела, он определяет военное преимущество Запада над Востоком. Единственной возможностью сохранения мира ему видится баланс между двумя блоками. Он хочет в этом помочь. Он ищет контакты с левыми организациями, что довольно необычно для офицера секретной службы. Он находит людей, с которыми может обсуждать принципиальные проблемы обеих общественных систем. Вскоре он приходит к Марксу и Энгельсу. Как и многие молодые люди 60‐х годов, он ищет у них ответа на вопросы, которые задает себе в связи с состоянием этого мира.

Когда он решается найти прямые контакты с Главным управлением разведки, то посвящает в свои планы старшего брата Людвига. Тот хочет поддержать его. На стыке 1971–1972 годов Альфред встречается с начальником отдела IV Гарри Шюттом и начальником сектора Вернером Реклингом. У трех мужчин совпадают не только политические взгляды, но и человеческие. Альфред и Людвиг обязуются сотрудничать с разведкой. Когда Гарри Шютт становится начальником отдела IX, он продолжает вести это дело и дальше. Вернер Реклинг, к сожалению, умирает во время операции на сердце.

Если мы знаем документ, то для нас не составляет большого труда разоблачить и предателя. Строгие инструкции Главка по безопасности позволяют действовать быстро. Если пленки поступают от определенного важного источника, то проявляет их в лаборатории всегда один и тот же лаборант в присутствии полномочного оперативного сотрудника. Работающий с Альфредом Шпулером фотограф был до этого уволен из-за темных дел в личной жизни. Выяснилось, что он скопировал много пленок и унес домой, но в его аресте сыграл на руку БНД только этот документ. Ему предъявлено обвинение и вынесен приговор.

Мы предлагаем «Петеру» и «Флориану» немедленно приехать в ГДР. Оба хотят этого лишь тогда, когда действительно не будет больше другого выхода. Но после нашего предупреждения они и без того сразу же прекратили все оперативные действия. Если они правильно себя поведут, полагают они, то смогут избежать ареста. Если их посадят, то Федеральная разведывательная служба не в состоянии будет что-либо доказать. Поначалу они правы. Обоих братьев арестовывают 29 ноября 1989 года лишь на основе предположений. Они отказываются от дачи показаний и при допросах замечают, что БНД плутает в тумане. Доказательства представляет потом позднее предатель Карл-Кристоф Гроссманн, который после падения стены пособничает противной стороне.

В подробном заявлении коллегии по уголовным делам третьей инстанции Верховного суда Баварии Альфред Шпулер описывает, среди прочего, свои мотивы. «Это был мой свободный выбор сотрудничать с разведкой МГБ. Нашей общей целью было укрепление мира и борьба за дальнейшее строительство социалистического общества, таким образом, за справедливую общественную систему. Не было никаких низменных побудительных причин, которые привели меня к этому сотрудничеству. Оплата за предоставленную информацию не производилась, я бы отклонил подобное предложение. Суммы, предоставленные Главным управлением, служили для покрытия расходов. Единственное условие с моей стороны, касающееся обеспечения, состояло в том, что в случае моего разоблачения моя семья будет получать поддержку во всех отношениях».

И он без обиняков становится на защиту своего куратора — офицера по особым поручениям Гюнтера Беттгера, обвиняемого вместе с ним: «Как вскоре выяснилось, выбор Беттгера куратором был исключительно счастливым случаем для моего брата и для меня. Совместная работа с ним складывалась очень хорошо не только профессионально, она базировалась на обоюдном доверии, переросшем в короткое время в крепкую и чистую дружбу».

Господ начальников федеральной службы по охране конституции мы приводим прямо-таки в смятение. Почти обо всех запланированных ими акциях против разведчиков Главного управления нам своевременно сообщают наши источники в федеральном или земельных ведомствах. Мы быстро реагируем и заставляем работать абвер вхолостую. На Мерианштрассе, 100 в Кельне вне себя из-за длинной полосы неудач. Даже «контроль маршрута», с помощью которого они раньше часто могли выявить агента ГДР по дороге к источнику, в последние годы оказывается недейственным.

Как бы усиленно ни контролировали, ни следили на пограничных переходах чиновники службы защиты государства, в ловушку больше никто не попадается.

Когда они пытаются войти в контакт с сотрудниками Постоянного представительства ГДР в Бонне и Торгпредства ГДР в Дюссельдорфе, мы уже знаем людей, на которых они нацелены, какие служебные и жилые помещения Они хотят прослушивать. Мы также читаем персональные досье, с трудом составленные ими, с помощью которых они хотят склонить граждан ГДР к сотрудничеству. Хранителям конституции вербовка больше не удается. А когда они думают, что получилось, то мы уже на месте.

Начальник криминального отдела канцелярии Канцлера ФРГ О.М.Энгбердинг в своей книге «Цель шпионажа — экономика», написанной в 1993 году, констатирует: «Разведслужбы ГДР совершили весомые прорывы такого рода в нашу контрразведку, что мы, собственно, могли зачислить на наш счет лишь те разоблачения, которыми нас одаривал случай или авария противника на дороге, или те, которые нам, хорошо взвесив, предоставляла разведслужба противника».

Не лучше обстоят дела у коллег из военной контрразведки. Мы располагаем там намного меньшим количеством прямых источников, нежели в других службах, зато очень хорошими контактами для получения информации от разных лиц. Эти контакты не менее эффективны. Заместитель начальника военной контрразведки ФРГ и руководитель внешней разведки полковник Йоахим Кразе рассказывает на тему работнику разведки Герберту Клоссу («Зигберт»), «свободному» журналисту, так много вещей из внутренней жизни, что военная контрразведка лежит перед нами как раскрытая книга. Ограниченные строгими конспиративными правилами внутри Министерства госбезопасности, ни мы, ни главный отдел II (Контрразведка) не знаем, что оба используем Кразе в качестве источника. Ни единого раза мы не можем вместе проанализировать поодиночке добытые данные. А многие сотрудники военной контрразведки — настоящие болтуны. Видимо, чтобы компенсировать несостоявшиеся успехи, они постоянно преступают служебные предписания для контрразведчика, а также границу ГДР Особенно они пытаются устраивать слежку в столице.

В своем обвинительном заключении против меня и других руководящих сотрудников Главного управления от 10 июня 1991 года генеральный прокурор ФРГ ссылается на экспертное заключение сотрудника военной контрразведки ФРГ (МАД) Петерсена от 18 февраля 1991 года: «Эксперт пришел к выводу, что подразделения Главного управления разведки при использовании своих сведений, полученных в результате мероприятий по шпионажу, были в состоянии внедряться в контрразведывательные и превентивные мероприятия военной контрразведки ФРГ и проникать в разведывательные операции МАД В соответствии с этим нужно исходить из того, что, начиная примерно с 1983 года, МАД, ссылаясь на разведслужбы ГДР и СССР, не мог более в достаточной мере выполнять свои обязанности по контрразведке».

И не только это! Службы ФРГ, в отличие от нас, не выполнили также свою конституционную обязанность.

Надо признаться, что до такого успеха, который мы имеем по ведению разведки в службах Федеративной Республики Германии, нам далеко в других государствах НАТО. Даже очень. С агентами британских, французских и итальянских служб существует мало контактов, приносящих пользу. Это явно зависит от слишком малых затрат, собственного бессилия, но также и от того, что их активность против нас значительно меньше, чем у ФРГ.

Мы активнее в отношении ЦРУ. Прямая вербовка штатными сотрудниками, работающими в США, требует весьма длительной подготовки. Поэтому сначала мы сосредоточиваемся на замаскированных сотрудниках ЦРУ, работающих дипломатами в ГДР и странах «третьего мира». Это в значительной степени соответствует стратегическому устройству самого ЦРУ. Таким образом, мы располагаем контактами для получения информации и успешно работаем с «двойными» агентами. Совместно с главным отделом II мы, по существу, контролируем агентурную работу ЦРУ в ГДР.

Выдающегося результата мы достигаем в 1986 году. Мы заполучаем документ под названием «Canopy Wing», жизненно важный для обороноспособности государств — участников Варшавского Договора. Теперь мы знаем, что под руководством Агентства национальной безопасности Пентагона и специалистов различных военных секретных служб существует группа электронного ведения боя. Она должна парализовать обороноспособность стран Варшавского Договора по отражению ядерного удара. Если у нее это получится, то станет возможным нанесение силами НАТО первого ядерного удара, так называемого «обезглавливающего удара».

Ложь в один мегабайт

Меня как будто дубиной по голове ударили, когда я в августе 1988 года слышу решение Политбюро о том, чтобы с большой помпой сообщить о чипе в один мегабайт. «Наивысшее научно-техническое достижение ГДР» должен представлять не ответственный за это генеральный директор в своем учреждении, нет: статс-секретарь по экономике Гюнтер Миттаг планирует звон литавр для своего Генерального секретаря Эриха Хонеккера. И он должен по-настоящему греметь в ушах советского Генерального секретаря Михаила Горбачева в сентябре во время государственного визита. В Москве на выставке достижений СЭВ Эрих Хонеккер хочет продемонстрировать «товарищу Перестройка» превосходство науки ГДР. Мне этого не понять.

Сотрудники разведки, посвященные в данное дело, знают, откуда идут эти наивысшие достижения, которые должны доказать мировой уровень науки ГДР. Многие годы мы в нашей работе делаем упор на научно-техническую и экономическую разведку. Партийно-государственное руководство все больше взвинчивает требования, особенно в области микроэлектроники. Мы это понимаем, так как в ГДР постоянно увеличивается пропасть между потребляемым и производимым национальным доходом продуктом.

Прорыв на высший международный уровень в этой области должен принести успокоение. Уже в 1981 году эту взаимосвязь сформулировал на 6‐й сессии совместной комиссии экономистов СССР и ГДР ректор Академии общественных наук при ЦК СЕПГ Отто Райнхольд: «Тот, кто не может такими высокими темпами… идти в ногу, кто в некоторых областях не может как минимум совместно задавать самый высокий уровень, будет терять свои международные позиции в экономике и как следствие, влияние в политике». Речь идет о сборной солянке.

Мы в Главном управлении выполняем нашу задачу. Разведчики передают из западных научно-исследовательских лабораторий и конструкторских бюро результаты исследований и технические решения, которые на десять лет опережают современный научно-технический уровень в мире. Но общая тенденция снижающейся экономической мощи ГДР, вытекающая из ошибочной экономической политики, этим не сдерживается. В экономике ГДР отсутствует соответствующая среда, даже при том, что с 1986 года в микроэлектронику были инвестированы миллиарды.

Меня возмущает, прежде всего, то, рулевой экономики Миттаг хочет в Москве инсценировать ложь с мегабитом вместо того, бы тесно сотрудничать в этой области с СССР. Кульминация неблаговидного поступка, советское руководство знают, откуда взята основа для суперчипа ГДР.

Я должен что-то делать, но что? Я иду к министру Мильке и указываю ему на возможность международного позора. Вопреки ожиданию, Мильке реагирует немедленно. Он хватается за телефон и звонит Гюнтеру Миттагу. Он хочет попросить его воспрепятствовать запланированной демонстрации якобы научной силы. Но уже после нескольких фраз Миттаг грубо обрывает его: «Не вмешивайся в мои дела, позаботься о своих собственных». Мильке покрывается краской, что с ним редко случается, а я становлюсь еще и свидетелем этого оскорбления.

В такие моменты я задумываюсь над смыслом моей работы. Что происходит с результатами? Ведь это не только чип, мы поставляем важную документацию и для других областей народного хозяйства и науки. Особо мы сосредоточиваемся на военной технике и даже получаем полностью образцы. В итоге мы растрачиваем себя точно так же, как экономика ГДР.

Техника разведки

Федеральная типография на берлинской Ораниенштрассе, 91 в 1987 году выпускает первое удостоверение личности нового поколения. В последующие годы каждый гражданин ФРГ должен получить такой документ. Данные о личности больше не будут заноситься канцелярскими чернилами в бюро регистрации жителей, а будут впечатываться в типографии. Удостоверения в ламинированной обложке считаются абсолютно защищенными от подделки. Когда начинается кампания в прессе и Эрика Мустерманн становится самой знаменитой гражданкой ФРГ, мы уже приняли вызов. Если до сих пор наши подделанные нами документы считались мастерски исполненными, то теперь мы стоим перед почти неразрешимой проблемой. Путем точной координации работы многих внештатных и штатных сотрудников ее решение становится возможным. Специалисты оперативно-технического сектора (ОТС) МГБ анализируют и работают над полученными нами ноу-хау и специальной бумагой.

Нам нужен лишь новый печатный станок Министерство финансов выделяет средства Государственной типографии ГДР в Лейпциге нужно купить станок, она использует этот шанс и покупает в ФРГ два станка, один — для себя.

Уже в 1989 году — старые удостоверения еще действительны — кураторы из Главного управления разведки без осложнений ездят в оперативную зону с защищенными от подделки удостоверениями собственного производства. Личные документы ФРГ незримо имеют сертификат качества: «Сделано в ГДР».

Инвестиции в это блестящее дело значительны. Но мы тоже в какой-то мере мыслим по рыночному. Если в ГДР или других социалистических странах будут вводиться новые личные документы, то финансовые затраты будут погашены. Потом это станет лишним. Через годы я получу оригинал бесплатно в моем бюро регистрации жителей. Но я один из немногих, кто знает, что не так уж он и защищен.

Печатный станок заинтересовывает 7 марта 1996 года 2‐ю следственную комиссию бундестага в Бонне. Во время допроса мне никто не верит, что у нас был в наличии такой аппарат и благодаря ему мы сами смогли выпускать документы, защищенные от подделки. Депутат бундестага от СДПГ Юлиус Бойхер на моем допросе ссылается на соответствующую справку Правительства ФРГ. Она рекомендует обратиться к допросу Шальк-Голодковского. Он дал официальные показания для занесения в протокол, что получил соответствующий заказ но не успел реализовать. Кто, задаюсь вопросом, сделал заказ Шальку? Это было не Главное управление.

Бойхер страшно удивлен моей версии и едва в состоянии поверить. Дословно: «Да, да. Поэтому я с возмущением принимаю это к сведению». Возмущен он, прежде всего, потому, что Правительство ФРГ утаило от комитета, где остался печатный станок. Здесь я тоже могу помочь. В конце июня 1990 года уполномоченные правительства по ликвидации МГБ/ВНБ старший консисториальный советник доктор Ульрих Шретер, доктор Георг Бем и генерал Фритц Петер осматривают покинутые нами совершенно пустые помещения на Редернштрассе. Одновременно они заглядывают в рабочие помещения ОТС. Там, среди прочего, стоял печатный станок. Уполномоченные решили на месте, чтобы все печатающие устройства ОТС были перевезены в Министерство внутренних дел ГДР под ответственность министра доктора Петера-Михаэля Дистеля.

И по другим направлениям в оперативно-технической сфере мы идем в ногу со временем. Это окупается при обеспечении безопасности наших посольств и торгпредств. Группа высококвалифицированных сотрудников, оснащенная соответствующей контртехникой, находит подслушивающие устройства противника. В посольствах в Лондоне и Хараре (Зимбабве) они распознают руку британских секретных служб. Главное управление разведки, у которого плохо с валютой, это приносит побочный эффект: мы получаем высокочувствительную технику. Кроме того, наши инженеры подготавливают подробную документацию. Мы рекомендуем выразить резкий протест Министерству иностранных дел Англии. Когда министр Мильке говорит с Эрихом Хонеккером, тот отклоняет его. Он, скорее всего думает о своем государственном визите в Великобританию. Несмотря на то что мы точно знаем о подслушивающих устройствах в нашем Постоянном представительстве в Бонне и в Торгпредстве в Дюссельдорфе, ни в каком другом посольстве ГДР наши специалисты не наталкиваются на электронные «жучки». Открытым остается вопрос о том, являются ли электронщики другой стороны более находчивыми, нежели наши люди.

Важную и технически взыскательную сложную задачу выполняют сотрудники, наблюдающие при поддержке ГО III за станцией радио слежения противника. Конечно, мы контролируем не всю территорию ФРГ, а лишь те районы, в которых зачастую представлены. Благодаря полученной информации мы укрепляем нашу нелегальную сеть в оперативной зоне. Эта информация дополняет или подтверждает сигналы наших источников внутри секретных служб об угрозе опасности отдельным сотрудникам.

Братья из КГБ

Владимир Крючков, начальник 1‐го Главного управления КГБ, сидит рядом в моей служебной машине. Прекрасным летним днем 1987 года мы едем по ухабистой автостраде в Дрезден. Рабочая часть визита позади, теперь начинается туристическая. Крючков хорошо знает ГДР, но в Дрездене еще не был и хочет обязательно посмотреть этот красивый город. Меня удивляет, что Крючков интересуется частными владельцами в ГДР. Он хочет кое-что узнать о самостоятельных ремесленниках, розничных торговцах и деревенских трактирщиках. Он вслух обдумывает, как бы нечто подобное организовать в Советском Союзе.

Добравшись до Дрездена, мы едем на гору Белый олень. Там заходим не только к мяснику-частнику, но и в частный научно-исследовательский институт. Крючков хочет непременно познакомиться с Манфредом фон Арденне. Я сделал на нас заявку через окружное управление МГБ. Арденне приветствует нас как хороших друзей. Он рассказывает нам о своем принудительном пребывании в Советском Союзе сразу после войны. С благодарностью он вспоминает, как с ним обращались советские власти в период его нахождения в СССР и после возвращения в ГДР. Крючков находится под впечатлением.

Арденне сначала представляет свой метод поэтапной терапии кислородом. В возрасте 80 лет, применяя на себе этот метод, он своей жизненной энергией подтверждает действие метода. Затем, сосредоточившись, он излагает то, как представляет себе необходимое экономическое обновление ГДР. Прежде всего, как говорит он, должно развиваться среднее сословие ремесленников. Об этом он уже говорил Эгоном Кренцом. Разговор с Хонеккером или Митгагом он считает напрасным. То что гпавный рулевой экономики терпеть не может красного барона, в ГДР — для всех известная тайна. Но я это объясняю Крючкову позже. Манфред фон Арденне и несколько сотрудников представляют нам в теории и на практике новейшие результаты исследований отдельных подразделений института. Советский генерал, вдохновленный перестройкой и гласностью, — весь внимание. В восторге он прощается с физиком, который руководит своим собственным научно-исследовательским институтом, пусть даже и при долевом участии государства.

Едва мы добрались до гостиницы МГБ, как уже звонит телефон. У аппарата Мильке. Я не сообщал ему о визите к Манфреду фон Арденне. Это сделал Миттаг и накричал на моего министра, жалуясь, что у него не попросили раз решения, что следует делать, если кто-то хочет вторгнуться в сферу его деятельности. Войдя в раж, он запретил на будущее все визиты советских руководителей к Арденне. Каким бы резким ни был тон Миттага, но тот, в котором говорит со мной Мильке, определенно намного резче. Объяснение неизбежно. Вернувшись на службу, пишу требуемый отчет. Мильке хочет точно знать, как проходил визит и о чем велись разговоры.

Годом позже сопровождаю Мильке в Москву. Он должен получить очередной орден Ленина. Андрей Громыко, с 1957 по 1985 год министр иностранных дел СССР, а ныне Председатель Президиума Верховного Совета, припаивает взволнованному Эриху Мильке в Кремле 24 апреля 1989 года почетное звание Героя Советского Союза. В четвертый раз он получает орден Ленина и медаль «Золотая Звезда».

В другой атмосфере проходят переговоры с Председателем КГБ Виктором Чебриковым. Министр Эрих Мильке, на восемь лет старше и на 25 лет дольше в должности, нежели его визави, ведет себя, несомненно, более уверенно. Он критикует то, как вяло ведет себя в последнее время партийно-государственное руководство по отношению к движению за гражданские права в СССР и что публикуется и обсуждается в средствах массовой информации под прикрытием гласности. Чебриков отвергает критику. Он уверяет, что все под контролем и он не видит никакой опасности для политического существования Советского Союза как государства.

Затем обоих министров принимает Михаил Горбачев. Он поздравляет Мильке с награждением орденом Ленина. Горбачев очень высоко оценивает его достижения на посту министра государственной безопасности ГДР. Привыкший к успехам, Мильке с радостью принимает похвалу к сведению и внимательно слушает Горбачева, который красноречиво ратует за свою политику и новое мышление.

Перестройкой Мильке еще позволяет себя увлечь, гласность он считает сомнительной и опасной. По его словам, эту гласность можно практиковать в СССР, но не в ГДР. Однако он использует возможность и побуждает Горбачева к развитию кооперации между СССР и ГДР в области микроэлектроники. Генеральный секретарь проявляет заинтересованность и обещает наметить мероприятия, после чего Мильке впадает в эйфорию, что вообще едва ли с ним случается. Возвратившись в ГДР, он разочарованно констатирует, что Горбачев и не думает серьезно отнестись к своему обещанию.

Для общественности ГДР поездки не было. Газеты, радио и телевидение не сообщают ни о награждении Мильке, ни об официальной беседе министра госбезопасности с Генеральным секретарем КПСС. Партийно-государственное руководство, и особенно Хонеккер, препятствуют любому сообщению. Наши старания по налаживанию более тесной кооперации с Советским Союзом в области микроэлектроники остаются безуспешными.

В 1989 году в ГДР прибывает с делегацией только что назначенный начальник 1‐го Главного управления КГБ Леонид Шебаршин. В гостинице МГБ в Дамсмюле советская делегация встречается с разведчиками Главного управления. Шебаршин и Мильке много часов беседуют друг с другом. Беседой это, собственно, не является, говорит почти лишь Мильке. К тому же, довольно грубо. Он преподносит себя всецело как деятель, более опытный и умный в классовой борьбе. Это не только тщеславие, но и тактика. Мильке хочет придать своим словам весомость. Он критикует то, как снисходительно братские партии всех социалистических стран и КПСС обращаются с движениями за проведение реформ. Он усматривает жизненную опасность для реально существующего социализма. Он полагает, что его убедительная критика политики Москвы дойдет до Горбачева и заставит того задуматься.

Политически дифференцированный подход к оппозиции — не забота Мильке. Он видит только одну возможность — последовательно бороться с ней. Для него не подлежит сомнению то, что она подвержена влиянию и управляется извне. Свою логику, несущую отпечаток Коммунистического Интернационала как мирового революционного центра, который хочет в своих руках держать каждую деталь классовой борьбы в любой стране, он переносит на противника. Политические, военные, экономические, идеологические и, прежде всего, разведывательные действия противника являются для Мильке частью замкнутого и точного плана. Поэтому он требует:

«Вся успешная работа разведки более недостаточна. Мы должны проникнуть в конспирацию буржуазии. Мы должны знать, какие торги ведутся в центрах буржуазии, в высших руководящих кругах».

Шебаршин реагирует с испугом и смущением. «Я сижу здесь как обвиняемый. Мы не делаем политики, мы проводим ее».

Шебаршин после данного мероприятия довольно взволнован и раздосадован. Сначала мы выпиваем по водке. Обвинительный поток слов нам обоим надо еще переварить. Я знаю Леонида много лет, но и я перегружаю его во время нашего разговора, хотя и по-другому нежели Мильке. Я непоколебимо уверен в том, что Советский Союз поможет в проведении персональных, а с ними и политических изменений в ГДР. Но Шебаршин так же беспомощен, как и я. Выхода мы оба не видим. Мы сидим разочарованные. Ничего хорошего для начинающегося отпуска, который Леонид хочет провести в ГДР. Следующие за этим 14 дней мы много говорим о настоящем и будущем наших стран, но оптимизма у нас после этого не прибавляется.

Наряду с тесными контактами с советскими разведчиками мы поддерживаем дружественные отношения с разведслужбами других социалистических стран. Официально мы встречаемся каждые четыре года на совместных заседаниях, где обсуждаем политическую и оперативную ситуации, вырабатываем совместные стратегические направления. В 1988 году после Варшавы, Праги, Софии, Будапешта и Москвы на очереди мы. Делегации разведорганов СССР, ЧССР, Польши, Венгрии, Болгарии, Кубы, Вьетнама, Монголии и ГДР съезжаются в Берлин. Румыния, как всегда, не приглашена.

До, а особенно во время заседаний, заметны политические разногласия, которые углубились между отдельными странами после последней конференции в Москве в 1983 году. Весьма по-разному оценивают отдельные выступающие ПИД (политико-идеологическую диверсию) и движение за проведение реформ в их странах. Мы уже давно привыкли к умеренной позиции венгров, а теперь нечто похожее слышим от товарищей из Польши и ЧССР. Конечно, здесь отражается политика их партийно-государственного руководства.

Эрих Мильке как принимающая сторона читает основной доклад. Уже после первых десяти минут я замечаю, что он жестко выступает против всего, что лишь напоминает оппозицию. Он призывает всех противодействовать ей так же последовательно, как ГДР. Несмотря на различное понимание причин возникновения внутренней оппозиции, обращения с ней, необходимости политических и экономических реформ, никто не видит угрозы реальному социализму.

На следующей конференции мы хотим встретиться через четыре года, то есть в 1992 году, на Кубе. Венгры ожидают в октябре 1989 года в Будапеште руководителей внешней контрразведки разведорганов. Там мы говорим о возрастающей активности секретных служб противника, об объектах и лицах, на которые они нацелены, и о методике. Мы договариваемся об улучшении сотрудничества между отделами внешней контрразведки наших разведслужб.

Никто не чувствует, что мы ведем борьбу всего лишь с призраками.

Разведка в странах «Третьего мира»

В 1987 году я в третий раз лечу на Кубу. Поездка наполовину служебная, наполовину частная. На первую неделю календарь расписан.

Затем мы с женой хотим четырнадцать дней открывать Кубу как туристы. Я люблю кубинцев, все еще восхищаюсь тем, как они ко всем чертям отправили диктатора Батисту и как они поддерживают борцов за свободу в других странах. Между прочим, их буйный темперамент и их легкость в восприятии всех жизненных ситуаций создают мне пару проблем, поэтому я как человек с прусской дисциплиной к тому же и завидую им.

В аэропорту имени Хосе Марти нас приветствует начальник кубинской разведки генерал Луис Баррейро. Его я ценю особо, потому что у него чрезвычайно успешная команда. При необходимости он поддерживает нас безвозмездно и эффективно.

Мы с женой проживаем в доме для госте. Однажды я слышу, что к нам хочет приехать Рауль Кастро. Министр революционных вооруженных сил сразу завоевывает мою симпатию. Мы почти одного возраста и понимаем друг друга с полуслова. Многочасовая беседа подтверждает то, что я о нем слышал. Он человек с сильной волей, умный, его оценки реалистичны и содержат анализ. Для кубинца он производит впечатление просто объективного и трезво мыслящего человека. За политикой Горбачева он наблюдает с озабоченностью. Если Советский Союз ослабеет, то это таит в себе, естественно, опасность для существования социалистической Кубы здесь, в районе Карибского моря, под носом у США. Но он уверен, несмотря на любое развитие ситуации, в успешной защите Кубы, свободной от капитализма. Рауль говорит это также, как он уверяет, от имени своего брата Фиделя.

Стихийно кубинцы предлагают посетить наших друзей в Никарагуа. Я вспоминаю своего министра дома, в ГДР. Но он далеко, и я соглашаюсь. Кубинские партнеры и наш резидент в Никарагуа быстро организуют встречи с руководящими работниками маленькой службы разведки и с министром внутренних дел Томасом Борге. На кубинском самолете мы летим туда на три дня.

Моя жена и я потрясены разорением, бедностью и нищетой, которые оставил диктатор Сомоса. Не говоря уже о последствиях опустошительного землетрясения и гражданской войны. Столица Манагуа почти полностью разрушена. Перед сандинистами стоит едва ли преодолимая задача вновь нормализовать жизнь в стране.

Моя жена посещает школу, детский сад и больницу имени Карла Маркса, которую оборудовала ГДР. Она и потрясена, и восхищена одновременно. Для детей, выросших в нищенских условиях, делается все, чтобы облегчить страдания и нужду. Сандинисты пускают в ход все средства, чтобы каждому ребенку ежедневно давать кружку свежего молока.

Я договорился о встрече с шефом разведки комманданте де бригада Ренаном. Он сражался вместе с Че Геварой, и он один из немногих выживших из группы, которая хотела привести к революции крестьян и сельскохозяйственных рабочих в Боливии, но потерпела провал. У его молодых сотрудников, среди них и женщины, серьезный стимул трудиться с помощью кубинцев они получили хорошее образование для работы в разведслужбе, у них мало денег, и нет почти никакой техники Тяжелое положение, чтобы внедрять источники в влияния США. Я с интересом отмечаю, что сандинисты, как и кубинцы, ищут хорошие контакты с испанскими службами, а также, что к их целевым объектам относятся и западногерманские учреждения.

Для меня это важная информация. После признания ГДР в мире в начале 70‐х годов она представлена дипломатическими учреждениями в 75 государствах «третьего мира» Деятельность Главного управления разведки, которая ведется на базе представительств, ни в коем случае не направлена против граждан и учреждений соответствующей страны пребывания, а направлена против НАТО, в частности, против ФРГ, США и их разведслужб. Генералы Вернер Прозецки и Хорст Йенике, руководящие соответствующим подразделением Главного управления, добиваются выдающихся успехов в работе.

В первую очередь, они со своими сотрудниками обеспечивают на местах безопасность граждан ГДР и учреждений. В их задачу входит отражение террористических актов, выявление встроенных секретными службами противника подслушивающих устройств и предотвращение операций по вербовке граждан ГДР. В любом случае, 13 тысяч граждан ГДР трудятся в длительных командировках в этих странах, многие приезжают в эти государства на короткий срок. Их работа в сфере экономической и гуманитарной помощи зачастую связана с повышенным риском по линии безопасности. Это особо касается таких стран, как Эфиопия, Мозамбик, Ангола и Никарагуа, в которых свирепствуют гражданские войны.

Почти неразрешимая для нас проблема возникает оттого, что, зная потребность в помощи секретным службам в таких странах, мы не можем помочь, потому что не позволяют ресурсы Главка. Это занимает меня до конца 80‐х годов. Министр внутренних дел Мозамбика просит меня, например, срочно помочь со строительством нового жилья для сотрудников его министерства. Я не могу ему ничего обещать.

Если такие просьбы остаются на уровне министерств, то мы отклоняем их с тяжелым сердцем. Если прошения доходят до Генерального секретаря СЕПГ, то они беспрепятственно исполняются. В 1989 году Эфиопия выразила желание получить танки. Эгон Кренц, замещающий в это время Эриха Хонеккера, запрашивает наше мнение. Мы считаем политически неправильной поддержку войны Эфиопии против Эритреи. Международный отдел ЦК СЕПГ тоже придерживается данной точки зрения Эгон Кренц излагает настоятельную просьбу и нашу точку зрения Эриху Хонеккеру и получает от него указание на поставку танков.

Подобное происходит, когда секретные службы стран «третьего мира» просят помощи по логистике. МГБ, в этом случае, получает распоряжение — чаще всего ответственность за это несет Главное управление разведки — соответствовать просьбе. Сюда относятся обмен информацией, консультации по политической безопасности и обучение, а также материальная помощь, техническое оборудование, оружие и боеприпасы для полицейских мероприятий. Мы никогда не обучали или не вооружали террористов, не участвовали в военных конфликтах или внутренней борьбе за власть, в допросах, пытках или других нарушениях закона. С секретными службами Сирии. Ирака и Ливии у нас нет никакого сотрудничества.

Глава VII

Агония

В начале 1989 года недовольство среди населения ГДР растет, а летом принимает драматический характер. Заявки на выезд из страны поступают стопками. До 30 июня страну покидают уже 38917 заявителей. Люди спасаются бегством, оккупируют постоянное представительство Федеративной Республики и посольство США в Берлине, ищут убежище в дипломатических представительствах ФРГ в Варшаве, Праге и Будапеште. Больше всего решившихся на выезд оказалось в Венгрии. Венгрия не в состоянии избежать выезда из страны граждан ГДР на Запад. Она разрывает соответствующий договор с ГДР и 10 сентября 1989 года сенсационной акцией открывает границу. Правительство ФРГ ведет переговоры и добивается разрешения на выезд граждан ГДР, оккупировавших Посольство ФРГ в Польше и ЧССР. Сотням женщин, мужчин и детей, находящихся в постоянном представительстве Федеративной Республики в Берлине, Правительство ГДР гарантирует безнаказанность и разрешение на выезд, если они покинут здание. Руководство партии и государства беспомощно и, не имея никакой концепции, не в состоянии быть политически действенным. Ответственные органы правительства реагируют на все исключительно поиском прагматических решений непригодными на то средствами.

Министерство иностранных дел отрабатывает дипломатический инструментарий безуспешно вовне и бездейственно внутри страны. Министерство государственной безопасности и Министерство внутренних дел действуют уже годами применяющимися мерами, однако далеко не успокаивающе и стабилизирующе, а совсем наоборот. Главное управление разведки находится в это переломное для Министерства безопасности время немного в стороне. Конечно, от нас ожидают, как и повелось испокон веков, важных документов и оценок из враждебных центров, и мы их, конечно же, поставляем. Критика, что мы недостаточно сообщаем о влиянии извне на события внутри страны, умолкает. Министр Мильке полностью посвящает себя внутренним проблемам ГДР исчезают и его ежедневные звонки. На совещания на высшем уровне, которые он в последнее время собирает все чаще, меня приглашают все реже. А если это и случается, то Мильке комментирует это следующим образом: «Вообще то это не в твоей компетенции, однако не помешает, если ты, по меньшей мере, будешь знать проблему».

Мильке считает разведку в вопросах внутренней безопасности некомпетентной и бессильной.

И он прав. Я знаю намного лучше, как федеральная разведслужба, партии и Правительство ФРГ оценивают ситуацию в ГДР, чем то, какие выводы из этого для ГДР я в состоянии сделать. Когда-то мы сами в Главном управлении разведки поставили себя вне игры. Мы поставляем результаты своей работы и слишком долго принимаем во внимание оценки о развивающихся гражданских движениях, исходящие от спецотделов.

В конце концов, мы знаем, что большинством из них не управляют на расстоянии. Слишком поздно мы узнаем, что большинство, по крайней мере, к этому моменту времени, хотят обновить и стабилизировать посредством политических реформ, а не ликвидировать ГДР.

Мы в Главном управлении разведки вполне довольны своей ролью в министерстве. Конечно, и в наших рядах существует критическая реакция и ведутся негласные дискуссии о развитии ГДР. В конце концов, все сводится к мысли, что для того, чтобы дать реформам зеленый свет, необходимо изменение состава в руководящих кругах. Мы надеемся на биологическое решение и активность молодого пополнения, например Эгона Кренца. И мы непоколебимо верим во влияние и силу СССР. Он никогда не позволит ГДР сдаться.

Только в узком кругу мы выражаем сомнение и критику. Руководящие сотрудники контрразведки к этому не относятся. Между тем я чувствую и там некоторый страх и сомнение, но в разговорах это не обсуждается, никогда не придается огласке. Со служащими других министерств и Центрального Комитета мы говорим более открыто. Там многие размышляют о необходимых мерах и реформах, но это только в разговорах между двумя, максимум тремя людьми, и то без всяких выводов. Когда они с нами говорят, они надеются, что мы сможем хотя бы что-то расшевелить, привести в действие. Особенно волнующим получается обмен мыслями с Гюнтером Зибером, руководителем отдела международных связей в Центральном Комитете СЕПГ, а также с его заместителем Бруно Малоу. Оба пытаются использовать свои связи с советскими партнерами. Разговора с нами ищут также ответственные лица из Министерства иностранных дел, особенно его отделения в ФРГ и Западном Берлине, из Министерства внешней торговли и экономики. Министр Герхард Бейль критически оценивает деятельность Гюнтера Миттага и с озабоченностью наблюдает, как самопровозглашенный социалистический руководитель во время ежегодной ярмарки в Ганновере ищет разговора с Федеральным канцлером Колем и все чаще говорит с ним в его ведомстве с глазу на глаз.

Беседы с Шальком

В беседах с Александром Шальк-Голодковским невозможно не заметить осмотрительности. С начала 80‐х между ним и министром Мильке была договоренность: Главное управление разведки ежегодно получает от 1 до 1,5 миллиона западногерманских марок из подведомственной Шальку области коммерческой координации. В начале каждого года мы собираемся и обсуждаем методы. Это собрание становится в итоге просто обзором. Мы говорим, в основном, о международных темах, уделяя гораздо меньше внимания национальным. В качестве поверенного Эрика Хонеккера он заметно соблюдает дистанцию по отношению к нам. Любое критическое замечание об экономической политике ГДР, высказанное ему, опасно и бессмысленно. И даже если он считает чрезмерное субсидирование продовольствия и товаров широкого потребления безумным, он заканчивает свою мысль следующими словами: «Есть только один Генеральный секретарь, который определяет политику, и если он не хочет, ничего и не будет меняться».

Позже Шальк общается только с Мильке, считая Главное управление разведки все больше мешающей конкуренцией. Никому из его подчиненных не разрешается работать для нас, мы не получаем никаких данных из вверенного ему ведомства. Я получаю только лишь протоколы от рабочей группы ФРГ/Западного Берлина. Доклады Шалька о его разговорах с политиками Федеративной Республики и их экономическими боссами министр Мильке передает мне в выдержках и обработке. Очевидно, мы не должны знать о партнерах Шалька, как, например, о Франце-Йозефе Штраусе. Для нас, конечно же, не составляет труда идентифицировать источник этой информации. Это детская игра, тем более что Шальк напрямую получает исходящую от нас информацию. В списке информаторов Мильке, который он постоянно обновляет, он занимает авторитетное место.

Шальк был влиятельным человеком. Многие ищут пути сближения с ним, так как у него очень хорошие связи и он располагает пользующимися большим спросом вещами.

После переворота успешный становится жупелом. Шалька накрывает черная ненависть. Самоуверенному человеку, очевидно, не хватает сил противостоять этой волне. Он уходит в подполье и использует свои связи в другом направлении. Свое бегство он обосновывает страхами за свою жизнь. По слухам, он чувствует себя преследуемым со стороны Главного управления разведки. Лишь перейдя границу, он смог избавиться от своих преследователей. Я задаю себе вопрос: кто внушил Александру эти глупости? Главное управление разведки никогда не разрабатывает ведущих государственных и партийных деятелей ГДР — это нам запрещено. Больше того, в это переломное время мы настолько заняты нашим Министерством внутренних дел в ГДР и в районе операции, что мы не в состоянии проделывать что-то подобное.

Пока в ГДР царит официальное молчание, кучах накапливающихся проблем, мне предстоит пережить сюрприз на заседании Совета в мае 1989 года. Впрочем, это единственное собрание этого органа, в котором я принимаю участие и которое действительно соответствует требованиям, предъявляемым к собраниям такого типа. Центральная аналитико-информационная группа предоставляет документ о положении в ГДР. Авторы обобщили все отчеты, полученные из соответствующих инстанций в округах и районах. Эта работа рисует неприукрашенную картину настроения и экономической ситуации в ГДР. Члены Совета должны высказать свою точку зрения по данному поводу. Генерал Альфред Кляйне, руководитель Главного отдела XVIII, безопасности народного хозяйства, еще раз очень ясно и доходчиво объясняет крайне критическое положение экономики. У меня, нужно признать, такая же информация из наших источников в постоянном представительстве ФРГ, из федеральных министерств, из партийных органов и общественных организаций.

Участники заседания Совета рекомендуют немедленно и без всяких изменений передан отчет руководству партии. Министр Мильке ощетинивается. Он хочет передать часть ответственному за это члену Политбюро, тому чьей непосредственной специальности это касается. Эрих Хонеккер ни разу не получал всей информации, согласно свидетельству Эгона Кренца в его книге «Осень 89» Почему же Эгон Кренц ничего не предпринимает в это время, почему не действуют члены Совета, являющиеся, так же как и генерал Руди Миттиг и генерал Хорст Фельбер, членами ЦК СЕПГ, почему бездействую я? Потому что это далеко не первый раз, когда важная информация скрывается. Нам не хватает мужества.

Скованные замшелыми структурами, являясь частью целого, но, в конечном итоге, изолированные от этого целого, мы запутались в партийном благоразумии, партийной дисциплине и страхе перед собственными недостатками. Тем не менее, не унывая, мы верим в дальнейшее существование ГДР.

При этом мы в Главном управлении разведки становимся жертвами своей собственной профессии и всех вытекающих из этого последствий. Аналитики оценивают положение в ГДР реалистично, но они тоже не в состоянии предвидеть последствия. Раздобытые нами в правительствах и партийных центрах Бонна и Западного Берлина оценки положения описывают увеличение критической по отношению к режиму активности, хотя в то же время не ставят под сомнение существование ГДР. Как, впрочем, и постоянного представительства ФРГ. Мы тоже не ставим.

Когда в начале августа 1989 года Эрих Хонеккер покидает из-за воспалившегося желчного пузыря встречу руководителей Совета Экономической Взаимопомощи в Бухаресте, власть фактически попадает в руки Гюнтера Миттага и Эриха Мильке. Эгон Кренц, занимающий к этому времени пост заместителя Хонеккера, не противится отправлению его в отпуск. Миттаг и Мильке пытаются взять под контроль массовое бегство. Чтобы создать видимость государственного авторитета, они перевозят поездом людей из Пражского посольства по территории ГДР на Запад.

ГДР уже нетвердо стоит на ногах. Массовым выступлением многих граждан становится «Новый форум». Лозунг демонстраций в Лейпциге «Мы — народ» превращается в «Мы — один народ». Этот сигнал становится окончательным воззванием для всей страны. Лозунг «Штази — на производство», словно удары фанфар, доносится до берлинской Норманненштрассе. Нам становится понятно: гнев людей направлен, в основном, против нас.

Экономическая беспомощность ГДР, недостаток демократии, неспособность реформировать государство и общество, а также неудачная политика безопасности СЕПГ настигают госбезопасность сильнейшим ударом. Госбезопасность должна репрессивными мерами сдерживать падение и становится в результате козлом отпущения для нации. Никто в руководстве партии или государства, ни во времена Хонеккера, а уж тем более Модрова, не называет вещи своими именами: Министерство безопасности действует по поручению политического руководства. И это не государство в государстве, а инструмент власти господствующей партии, ее щит и меч, как часто подчеркивает Мильке. Однако власть имущие: Хонеккер, Кренц, а позже и Модров, — избегают ответственности сказать об этом вслух.

Празднованием 40‐летнего юбилея со дня основания ГДР руководство партии все еще хочет продемонстрировать стабильность и силу. Но оно боится контрдемонстраций. Носится слух, что готовится марш до Бранденбургских ворот, что планируется массовый прорыв через границу. Мы в Главном управлении узнаем от наших негласных сотрудников из Западного Берлина: сенат и союзники предписывают всем служебным инстанциям находиться в боевой готовности. К сожалению, мы не можем выяснить, кто же распространил пароль о прорыве через границу. Я убежден, что политические круги и тайные службы — не только немецкие — приложили к этому свои руки и запутали следы. Они ожидают, что созданный ими гордиев узел все-таки будет разрублен.

Никто в правительстве и в Министерстве безопасности не думает о применении огнестрельного оружия, чтобы предотвратить демонстрации, разве что при массовом прорыве через границу. Поэтому в день празднования во Дворце Республики не должно быть допущено любое скопление людей, ведь близко Бранденбургские ворота, срабатывает логика стоящей уже на протяжении 26 лет стены.

Меня одолевает разочарование. В качестве гостя на праздничном заседании я терпеливо выслушиваю речь Хонеккера во Дворце Республики. Скоро вместе со своей женой я покидаю вечерний прием. На демонстрацию ССНМ я не иду вообще. Это ни в коем случае не протест, это просто растерянность и беспомощность. Этой ночью никто не стреляет, однако бьют и арестовывают.

На следующее утро, в воскресенье очередное заседание у Мильке становится конспиративной встречей. В его кабинете сидят генералы из Министерства обороны и из Министерства внутренних дел. Из Министерства безопасности представлена только контрразведка, а меня, заместителя министра и начальника разведки, даже не пригласили. Между мной и Мильке нет никакой связи, я отрезан от всех решающих процессов в министерстве. Необычно в это утро лишь то, что в собрании принимают участие Эгон Кренц и руководитель отдела безопасности ЦК Вольфганг Хергер. Кренц зачитывает доклад о политическом положении, который он подготовил для следующего заседания Политбюро. Этим поступком Хонеккер фактически низложен. Присутствующие соглашаются.

Они верят, что отставкой Эриха Хонеккера и впоследствии Гюнтера Миттага, ответственного секретаря, и Йоахима Херманнса, секретаря пропаганды и агитации, решат проблему.

Новый закон о передвижениях призван приглушить недовольство населения. В этой области Главное управление разведки действительно компетентно. Однако и здесь обошлись без нас. Опубликование неприемлемого проекта 6 ноября не успокаивает, а, наоборот, подогревает еще больше и без того накаленную атмосферу. Ожесточенные протесты направлены не только против этого закона. Демонстранты хотят большего: «Стена должна быть уничтожена» и «СЕПГ должна быть ликвидирована». 4 ноября на Александерплатц в Берлине многие из миллиона собравшихся требуют немедленного проведения демократических реформ: устранения монополии власти СЕПГ, свободы выбора, ликвидации Министерства госбезопасности. Бывший руководитель ГУР, Маркус Вольф, выступает на этой демонстрации. Единственный из ораторов он защищает большинство сотрудников Министерства безопасности и призывает не обвинять их. Несмотря на «концерт» свистков и возгласы неодобрения, он хочет предотвратить превращение всех сотрудников министерства в мальчиков для битья. В то же время он признает свою ответственность, да и вину тоже, но и готовность содействовать обновлению. Мужественная, достойная позиция, которая по праву приносит ему уважение и признание не только со стороны сотрудников Министерства безопасности.

9 ноября 1989 года заседает ЦК. Политбюро выносит на обсуждение решение Совета Министров. Это инструкция о порядке исполнения закона ГДР о передвижениях. Вечером того же дня безразличный Гюнтер Шабовски обнародует на пресс-конференции, что все граждане ГДР могут «незамедлительно» и «безотлагательно» пересечь границу. Штурм начинается, стена падает. ГДР действительно на краю своего существования. Этот вечер я провожу дома. Министр Мильке даже не замечает, что меня нет на службе.

Выступление М.Вольфа на Александерплатц

Непосредственно после 10‐го заседания ЦК состоится заседание актива партийной организации Министерства безопасности принимает участие руководитель отдела по вопросам безопасности ЦК Вольфганг Xергер. Замминистра Руди Миттиг информирует о заседании ЦК, пытается оправдать деятельность Министерства безопасности. Это уничтожает критику в его адрес и в адрес его деятельности. Некоторые позволяют себе высказать свое мнение относительно ушедшего в отставку руководства партии. Нечто новое и совсем непривычное для этого круга. Я указываю на то, что большой объем информации, который был отправлен членам Политбюро, остался незамеченным и исчез в архивах или был уничтожен как недостоверный. Когда мы, к примеру, своевременно обратили внимание на уменьшающееся влияние Движения в защиту мира в западных странах, ответственный за это член политбюро Херман Аксен выслал нам этот документ назад со следующим комментарием: «Что за чушь». Он не принял к сведению нашу информацию, потому что ему не понравилось содержание. Эта оторванность от действительности, я считаю, просматривается также и в восприятии мира руководством партии и государства. Всей оппозицией в ГДР управляют из-за границы. Слишком долго мы передавали информацию, которая обосновывает этот тезис. Поэтому мы в Главке решили больше этого не делать. Однако аплодисментов за свой вклад я не получаю.

Порицание Мильке

13 ноября 1989 года, как и многие граждане ГДР, сижу перед телевизором. Телевидение ГДР транслирует 11‐е заседание Народной Палаты ГДР. Важное и гротескное, жизненно необходимое и второстепенное, серьезное и смешное обсуждают собравшиеся в час вопросов и ответов.

Президент Народной Палаты Малеуда благодарит присутствующего доктора Герхарда Шредера за ответ на вопрос, касающийся цен на яйца, выясняет, что есть еще 20 заявок на выступление и передает слово министру Мильке. Внезапно я пробуждаюсь. Что же он скажет? Уже более 30‐ти лет Эрих Мильке член парламента. Сегодня он впервые выступает перед этой публикой. Парадокс: служебные обязанности министра он еще выполняет — правительство ушло в отставку уже 7 ноября и партийных функций у него уже нет, 8 ноября ушло в отставку Политбюро СЕПГ, это, должно быть, последнее выступление восьмидесятидвухлетнего министра перед общественностью. Я жду, что он станет заступаться за своих коллег и спасет в интересах министерства все, что можно спасти. Спустя некоторое время я слышу первое предложение. Намечается катастрофа. В этой напряженной ситуации, когда на улицах из громкоговорителей раздается «Штази — на производство», он говорит: «И мы поставляем выдающуюся информацию, которая так увеличила развитие, достигшее таких масштабов, которые мы видим сегодня не только касательно ГДР, а также социалистического лагеря». Меня бросает в жар после предложения: «Но я все-таки люблю всех людей». Министра открыто высмеивают.

На следующий день в Министерстве безопасности и Главном управлении разведки обод далась одна-единственная тема. Многие сотрудники видели в новостях, по меньшей мере сокращенную версию позорного выступления их министра, другие слышали об этом. Реакция была разной: от растерянной до саркастичной и циничной. Мы собираемся у руководства Главного управления разведки с секретарем нашей партийной организации Отто Ледерма ном и составляем проект резолюции. Это необычный ход. Мы, генералы и сотрудники Главного управления разведки, письменно отказываемся от нашего, пусть даже еще действующего, министра. Гнев, а также известная доля беспомощности, подталкивают нас. Мы извиняемся за выступление нашего министра и адресуем написанное президенту Народной Палаты Гюнтеру Малеуда.

В тот же день меня вызвали по внутренней связи на совещание. Эрих Мильке хочет рассказать ведущим сотрудникам Министерства безопасности о внеочередном заседании Народной Палаты. Что он хочет нам поведать?

Резолюцию я беру с собой полный решимости сказать Мильке, что Главное управление разведки не может подписаться под его словами и его выступлением вообще. По дороге я встречаю первого секретаря районного комитета СЕПГ Хорста Фельдбера. У него тоже есть определенное мнение по этому поводу. Мы вместе читаем написанное ранее. Очень быстро мы сходимся в том, чтобы представить текст Главному управлению разведки. Мы вместе направляемся в секретариат, регистрируемся и оказываемся в кабинете Мильке с большим конференц-столом и двумя рядами кресел.

Министр сидит за своим рабочим столом. Мы стоя докладываем о цели нашего визита и критикуем его выступление в Народной Палате. Я готов к приступу ярости с его стороны. Однако он остается спокойным. Он выслушивает все, не перебивая. Потом он говорит, что он нас не понимает, что все сказанное им, да и само выступление, было правильным. Единственная ошибка, о которой стоит упомянуть, по его словам, это то, что он не достал из папки листок, дабы иметь перед глазами краткий конспект подготовленной заранее речи. Таким образом, он, возможно, забыл сказать что-то, хотя, по большому счету, он все-таки выбрал правильные слова и не упустил ничего важного. У нас в ушах все еще звучит предложение, которым он взывал к собравшимся: «Я нисколько не боюсь отвечать вам, не имея плана своей речи. Я не подготовил заранее никакого реферата». Этим своим заявлением он нас совсем «убил». Я говорю ему еще раз, что в этой напряженной ситуации он сослужил плохую службу министерству и всем его сотрудникам. Так же спокойно, как и прежде, он принимает это к сведению.

Мы молчим. Затем Фельбер и я идем в кабинет, где должно состояться совещание, там уже сидят другие заместители министра и руководители важнейших отделов. По истечении короткого времени приходит Мильке. Он еще раз дает объяснения по поводу своего выступления, пытается оправдать его, выражает абсолютное непонимание нашего недовольства, однако не противится тому, что мы остаемся при своем. Это очень необычно.

Вдруг я замечаю, что перед нами сидит старый подавленный человек. Он больше не понимает значения своей деятельности. Он отчаялся, больше не соответствует тому представлению, которое есть о нем у большинства сотрудников Министерства государственной безопасности.

Мои мысли витают где-то далеко, и я думаю о министре, которого я знал до настоящего момента и на которого совсем не похож человек передо мной. Мильке тоталитарно руководит министерством. Его слово имеет силу, чье-либо еще — никогда. Некоторых людей он вообще не знает. И хотя он со всеми на «ты» и обращается иногда по фамилии, никому не придет в голову мысль общаться с ним, используя привычное для партии «ты». Лишь Маркус Вольф, Ганс Фрук и некоторые старожилы контрразведки используют это доверительное обращение.

Холерик Мильке отчитывает за все, что не соответствует его представлению, независимо от того, говорите вы с ним по телефону или в личной беседе. В 1983 год, когда я дослуживаюсь до членства в Коллегии министерства, некоторые меня предупреждают: будь готов ко всему. В 1979 году после бегства Штиллера он буйствует по телефону, поливает нас грязью перед Главным управлением разведки, говорит, как мы глупы, что мы не в состоянии обнаружить взаимосвязей и не можем обеспечить безопасность.

Пока я являюсь руководителем Главного управления разведки, с 1986 года до конца, этих холеристических вспышек не возникает, этих «уничтоженных» других, если ему что-то не нравится, почти не наблюдается. Иногда, конечно, он снова выходит из себя. Наши служебные отношения становятся по большей части сугубо деловыми.

Каждое утро, а приходит он в министерство достаточно рано, он звонит всем ответственным руководителям и спрашивает: «Что нового?» Очень часто я отвечаю: «Товарищ министр, у нас нет ничего стоящего для доклада». В ответ — ничего, кроме бурчания, и он кладет трубку.

Мильке несомненно понимает необходимость усиления безопасности страны. Конечно, причиной тому послужила также реальная политика Запада, ярко выраженной целью которой является стереть когда-нибудь с лица земли ГДР и другие социалистические страны. Таким образом, любая выраженная в ГДР критика рассматривается как политико-идеологическая диверсия, направляемая империалистическим центром. Мильке всегда хочет точнее знать, кто есть кто. За этим стоит мнение: если знать каждого и о каждом, можно разоблачить тех кто по поручению империализма изнутри подрывает стабильность в ГДР.

Я замечаю, что в этот момент становлюсь несправедливым. Приписать все это только министру государственной безопасности — значит исказить порядок вещей, ведь эти мыс ли о безопасности были доктриной государства и партии. Притязания со стороны руководства партии на безопасность, чтобы сделать все для народа. Политико-моральное единство между народом и партией просто не допускало принятия критики и рассмотрения ее как чего-то продуктивного для общества. Сомнения в реальной политике могли исходить только от классового врага. Это было на руку государственной безопасности. Благодаря этому Мильке получил больше влияния и власти в государстве.

Дискуссия в Совете продолжается. Одни все еще воздерживаются, другие высказывают свое мнение, ничего не приукрашивая. Ясно одно, мы отправляем резолюцию президенту Народной Палаты. Короткое послание заканчивается предложением: «Мы вновь заверяем, что органы государственной безопасности решительно признают себя ответственными за обновление и поддержку социалистического общества в ГДР, а также, что будут осуществлены все необходимые для этого изменения внутри».

Ситуация внутри и вокруг Министерства государственной безопасности все больше обостряется. Я прощаюсь со своим пессимизмом и состоянием ожидания. Несмотря ни на что, моя позиция распространяется на подчиненных, ответственность за тысячи верных сотрудников вновь заставляет меня действовать Разведывательная деятельность между тем продолжается. В министерстве развивается и принимает все большие масштабы критическая позиция, особенно среди молодых сотрудников. Они больше не видят смысла в том, чтобы защищать какие бы то ни было представления, они сами хотят принимать участие в демонстрациях. И они отворачиваются от старослужащих партийных деятелей и начальников. Недовольство распространяется также и на действующую до того момента консервативную форму одежды, на запрет носить бороду, на запрет вступать на территорию Западного Берлина после падения стены.

Однако стремящиеся к порядку, дисциплине и сохранению работы сотрудники остаются в большинстве, и поэтому удается сохранить стабильность аппарата.

Глава VIII

Конец Службы

В конце ноября мы начинаем минимизировать документацию в отдельных отделах. Никто не может предвидеть, в чьи руки она попадет. Мы должны беречь свой источник 13 ноября 1989 года по предложению СЕПГ Народная Палата выбирает доктора Ханса Модрова (с единственным голосом «против») главой Правительства ГДР. В его коалиционное правительство из 28‐ми человек входят 11 выходцев из традиционных партийных блоков. В Лейпциге демонстранты впервые несут плакаты с надписью «Германия — единое Отечество». Несмотря на все дурные предсказания, перспективы нашей службы с созданием этого правительства кажется благоприятным. Министерства государственной безопасности больше не существует, но зато есть ведомство Национальной безопасности. Моего нового шефа зовут Вольфганг Шванитц, бывший зам. министра государственной безопасности. Эрих Мильке объявил 6 октября о своей отставке и назвал сначала Руди Миттига, а потом Вольфганга Шванитца своими возможными приемниками. Потом он объяснял мне почему речь не зашла о моей кандидатуре: «Шефу такого аппарата необходим опыт в контрразведке». Для меня это вовсе не проблема, я есть и буду оставаться разведчиком. Все это вчерашний день. Я оцениваю Вольфганга Шванитца очень хорошо, а знаю я его как человека и как служащего. Он именно тот человек для этой должности. Я буду поддерживать его всеми силами.

Сейчас я занимаюсь реформированием аппарата разведывательной службы. Мы начина ем сокращать кадры, переопределять часть целей и задач по-новому, а также минимизировать фонды документации и картотек. Попросту говоря: я даю распоряжения целенаправленно уничтожать документацию. Сотрудники справедливо спрашивают почему, если служба будет существовать дальше? С самого первого дня мы ожидаем, что раздраженные правозащитники ворвутся в наше здание. Но опасны не они, а агенты других секретных служб, которые действуют под их именем и целенаправленно ищут материал.

До сего момента мы еще понимаем, что не должно попасть в руки других секретных служб, однако гарантировать это на будущее не может никто, так как никто не знает, как долго еще будет существовать ГДР. Модров тем не менее говорит об ответственном сообществе, а бундесканцлер Колль представляет в конце ноября программу, десятый пункт которой звучит: объединение. Несмотря на это, мы надеемся и концентрируемся на обновление службы.

В.Шванитц

В аппарате, прежде всего со стороны более молодых сотрудников, увеличиваются недовольство, суета, спонтанные акции. Беспокойство, напряженное ожидание и неуверенность смешиваются.

Доска объявлений на первом этаже превращается в форум. Отдельные сотрудники и группы прикрепляют листочки с их мнением, другие срывают их и размещают свои взгляды. Для меня, старого офицера, эта ситуация абсолютно необычна, ситуация, к которой необходимо привыкнуть.

Молодые люди критикуют прежде всего старые кадры и требуют обновления. Первое их недовольство оборачивается против руководства партии, в котором они усматривают пособника руководства службы. Молодые партийные деятели переделывают партию в разведывательные службы. В конце ноября они организуют митинг во внутреннем дворе министерства. Этим они предваряют отставку районного комитета СЕПГ в Министерстве безопасности. Молодые сотрудники Главного управления разведки формируют ясные цели и помогают нам реформировать службу информации.

В конце ноября в Главном управлении разведки проходят собрания партийных организаций отделов Мы выбираем наших представителей, которых снова избирают на конференции делегатов Главного управления разведки делегатами на чрезвычайный съезд партии. В основных организациях Главного управления разведки изменяется соотношение между молодыми и старыми или попросту говоря между консерваторами и новаторами. Хотя молодые до конца еще не знают, чего хотят. Только одно ясно — должно быть по-другому, однако концептуально еще никто не думает. Только однажды речь идет о «преемственности власти».

На конференции делегатов в Главном управлении разведки царит совсем новый тон. Мы выбираем кандидатов по результатам обстоятельного «за» и «против». Такое мы, старики, знаем еще из 50‐х. Без каких-либо проблем я получаю в первичной партийной организации мандат для конференции Главного управления разведки, однако голоса тех, кто не хочет выбирать меня, становятся уже громче. Маркус Вольф, который после своего ухода со службы остался членом партийной организации, не ввязывается в дискуссию. По праву. Его выступление 4 ноября 1989 года на Александерплатц отмечают все. Он получает большинство голосов. Некоторые из его сторонников отклоняют мою кандидатуру. В то же время многие борются за мандат для меня в открытой дискуссии. Всего лишь с незначительным большинством голосов мне удается обойти. Я воспринимаю это как победу. Не мое служебное положение. не партийная функция, не мое воинское звание являются решающими, только моя личность. Дискуссию по поводу моей персоны я расцениваю как предупреждение, а также как поручение покинуть накатанные рельсы и присоединиться к новому. Перестройка и гласность наступают также и в Главном управлении разведки.

Но никто не ставит вопрос о существовании ГДР, никто не требует роспуска СЕПГ. Большинство требует обновить государство и партию демократически и социалистически, освободиться от сталинизма и догматизма. Сюда же относится самостоятельная, независимая разведслужба под демократическим контролем, обязанная не только одной лишь партии.

Стремительно развивающиеся события почти не оставляют времени и сил, чтобы систематически осмысливать эти требования. Будучи прагматиком, я ставлю своей первоочередной задачей охранять конфиденциальный (внеслужебный) аппарат, защищать наших разведчиков и источники от какого бы то ни было вреда. Я хочу избежать рассекречивания людей и нашей деятельности, а также попадания нашей информации в чужие руки.

В начале декабря во всех округах создаются Гражданские комитеты. Они хотят распустить окружные управления, действующие от Министерства безопасности, после того как уже почти все районные ведомства заняты. Также усиливаются требования удалить старое руководство Коллегия ведомства национальной безопасности уходит в отставку, первые руководящие кадры уволены. 7 декабря 1989 года в Берлине собирается Центральный «круглый стол» Его члены требуют от правительства прежде всего контролировать силами Министерств внутренних дел ведомство национальной безопасности и предотвратить уничтожение материалов и документов. В конце концов ведомство НБ должно быть распущено под гражданским контролем. Солдаты полка Феликса Дзержинского исчезают с Норманенштрассе, у ворот стоят только полицейские Народной полиции.

14 декабря 1989 года правительство Модрова решает распустить ведомство национальной безопасности. Должны возникнуть разведывательная служба и орган по охране конституции. Как же должна выглядеть новая служба разведки, спрашиваем мы себя, а о чая группа должна представить концепцию как можно скорее. Оказывается, что это край не сложно. Упорство сотрудников больше чем ожидалось. Они задают вопросы. В каком направлении должны измениться цели и задачи? Будет ли социалистическая ГДР существовать и дальше? Если ФРГ и другие государства блока НАТО останутся врагами, почему тогда служба должна уменьшиться? Кому будет подчиняться служба, где будет ее местопребывание?

Куча вопросов. Но прежде чем мы можем правильно на них ответить, возрастает давление со стороны населения и Центрального «круглого стола» против создания новой службы.

Мы находимся меж двух огней. Правительство держится далеко в стороне. К министр-президенту Модрову не подступиться. Он уполномочивает в этих вопросах госсекретаря Вальтера Хальбриттера, члена Народной Палаты быть доверенным лицом правительства за «Круглым столом». Некоторое время он занимается проблемой: кому же будет подчинена новая служба. Абсурдную идею подчинить нас МВД он отметает. Он прилагает усилия, чтобы организовать разговор между мной и ведущими Центрального «круглого стола». Я пишу записки этим господам, но они не отвечают. Чему удивляться: это некомпетентные сотрудники, которые не знают нашего занятия. Они ничего не знают и не берут на себя никакой ответственности.

В декабре 1989 года правительство Модрова объявляет амнистию. Мы просим исключить с соблюдением требований закона из амнистии осужденных агентов БНД и других западных шпионских служб и наталкиваемся на непонимание. Нас не могут или не хотят понять? Без взаимного исполнения обязательств никто не пойдет на уступки. Уже немного времени спустя, когда наши первые разведчики будут схвачены, никому больше не надо принимать нас в расчет.

Многие из наших сотрудников реагируют возмущенно, они думают, что руководство приложило недостаточно усилий. На самом деле правда в том, что наше правительство нас практически списало. В середине декабря 1989 года оно называет своих ответственных за роспуск ведомства национальной безопасности. Петер Кох наталкивается на стену. Мы хотим согласно нашему назначению сохранить службу и модернизировать ее, а он должен ее, со гласно его назначению, распустить. Он энергично сопротивляется тому, чтобы поддержать нас. Правительство и Центральный «круглый стол» видимо это сильно раздражает и в конце концов его отстраняют от дела. Считаем, что это не совсем справедливо. Он не предатель. Любой другой человек потерпел бы в таком деле в это время неудачу.

Министр-президент Х.Модров, 1989 г.

Правительство «вынимает из кармана» свой «козырь» и в январе 1990 года сразу после отставки Коха провозглашает новым уполномоченным бывшего руководителя Гражданской обороны, генерала-полковника Фрица Петера. Он должен тесно сотрудничать с выбранной Центральным «круглым столом» «группой трех», состоящей из доктора Георга Бема, Вернера Фишера и Готфрида Форка — епископа Берлин Бранденбурга.

В декабре 1989 года в ведомстве национальной безопасности начинается волна увольнений. До конца месяца устранены почти все руководители отделов в Главном управлении разведки, а также множество сотрудников. Некоторые подыскивают себе новые рабочие места, другие остаются безработными. Параллельно происходит разоружение. По приказу правительства мы передаем все оружие МВД и ННА Конспиративные квартиры и объекты ликвидируются, автомобили отбираются. Для дальнейшей распродажи мы инвентаризируем оборудование и мебель служебных помещений, а также технические средства.

Все еще относящиеся к Главному управлению разведки сотрудники работают над собственным роспуском, напряженные физически и психологически до предела. Они дисциплинированно выполняют все приказы и распоряжения, до конца многого не понимая и уж тем более не одобряя.

Без каких бы то ни было инцидентов они передают оружие. Каждый отдельно взятый с высочайшей ответственностью подходит к этому. Все избегают поступков, которые могут спровоцировать необозримые последствия. Все оберегают этим свои семьи, друзей и товарищей, все общество от вреда! Никто не видит в этом ничего необычного. В СМИ появляется тема мирных перемен, никто не отмечает в этом контексте сотрудников Министерства госбезопасности, ННА и МВД. Все действуют настолько ответственно, что не прогремело ни одного выстрела. Это успех исторического масштаба.

Потерянная честь

В распорядке дня Центрального «круглого стола» во дворце Нидершенхаузен 14 января 1990 года уже достаточно часто обсуждается тема Штази. Представители разведки и контрразведки соответственно должны в этот день отвечать на вопросы.

Доктор Хайнц Буш, заместитель руководителя отдела VII (аналитика), уполномочен выступать от имени руководства Главного Управления.

Еще осенью 1989 года ему было поручено вести официальные переговоры с представителями гражданского движения. После политического переворота мы тоже хотим прозрачности, чаще представать перед общественностью. Буш должен сначала поговорить с представителями гражданского движения, разъяснить им, что Главное управление является легитимной разведывательной службой и подчиняется конституции и законам ГДР, и не только не действует преступными способами, но и не нарушает прав человека. Он должен призвать к пониманию, что мы навредим своим коллегам, если раскроем конфиденциальные сведения о людях и положении вещей. Он должен также убедить законодателей в необходимости разведывательной службы, в ее праве на существование.

Буш, кажется, подходит для выполнения данной задачи. Он легко вступает в контакт и вызывает симпатию. Его нескончаемый, но в то же время ненавязчивый речевой поток вместе с мастерством, эрудицией и знанием впечатляет его партнеров. Когда мы выбираем кандидатуру Буша, мы принимаем в расчет и его прежнюю деятельность. Он собственноручно обрабатывает оригиналы документов военно-политической и военно-стратегической тематики, которые наши разведчики посылают в центр, но лично он не знает точных имен и источников. Поэтому он не может никому навредить, если вдруг в разговоре обнаружит свои знания в этих областях. Все, кажется, получается. Буш гордится своим заданием и подробно сообщает нам как убеждающе он действует в разговорах с правозащитниками.

Накануне, перед его выступлением на Центральном «круглом столе» мы договариваемся о подобном воздействии. Мы обсуждаем в основных чертах, что необходимо сказать перед этой публикой.

Самоуверенность Буша резко исчезает накануне его выступления перед «круглым столом». Абсолютно неуверенный он просит совета. Заместитель начальника Главного управления полковник Ральф-Петер Дево говорит с ним. Он поручает Бушу сконцентрироваться исключительно на гуманных аспектах сохранения источников разведки. Если ему все же предоставят слово на заседании «круглого стола» он непременно должен назвать мотивацию важнейших западных источников Главка, а именно: сохранение мира, разрушение конфронтации в системе и экономическое укрепление ГДР. Поэтому разведчикам необходима охрана и поддержка со стороны ГДР. Открытой же дискуссии о подробностях, касаемых источников и методов ГУР, он должен непременно избегать. Дево успокаивает его: будучи дешифровщиком Буш не попадет под уголовно-правовое давление. В добавок к этому они репетируют, как Буш может ответить на щепетильные вопросы участников круглого стола, которые критически настроены против министерства безопасности. Они проигрывают даже вербальные нападки, ложные представления и отсутствие фактических решений. Прощаясь, Буш говорит, что чувствует себя лучше подготовленным, что более осознанно и гибко подходит по иным вещам.

13 января 1990 года я прихожу домой поздно. Методу делом моя жена говорит мне. что звонил Хайнц Буш. Вроде бы это не срочно, он не сказал, что будет звонить еще и не просил перезвонить меня. Звонок меня абсолютно не беспокоит, так как д ля завтрашнего дня все уже было урегулировано.

Не следующий день 14 января Буш не появляется на заседании Центрального «круглого стола». Мы в шоке. Его жена говорит по телефону, что ее муж как обычно уехал утром на своей машине на работу. Больше она ничего не знает. На следующий день Буш тоже не объявляется. Когда он и дальше не появляется на службе, ближайшие его сотрудники стали бить тревогу, опасаясь, что он покончил жизнь самоубийством. О предательстве никто не думает.

В конце концов все становится известно. Хайнц Буш оказался перебежчиком. Позже он рассказывает журналу «Шпигель», что якобы никто из разведки ему не говорил о том, что он должен сказать на заседании Центрального «круглого стола». Генерал-полковник Вернер Гроссманн якобы не мог с ним поговорить, а его заместитель полковник Ральф-Петер Дево в конце-концов сказал ему следующее: «Ты пойдешь туда и скажешь, что ты знаешь». По утверждению Буша, — это тоже самое, что не сказать ничего. Сославшись на то, что задето его достоинство — достоинство офицера Министерства безопасности, он якобы возразил собеседнику: «так вести себя за круглым столом я не буду». При этом Дево тогда пригрозил ему, так, что Буш стал опасаться за свою жизнь. Ночью 15 января он сдается БНД.

Очевидно, этот поступок не противоречит его пониманию чести офицера. Для нас — это шок. До этого никто не сомневался в его политической стойкости, в его верности партии и государству. Он всегда считался надежным товарищем. Мы пытаемся понять настоящий мотив его поступка. Это не так сложно. Его личные качества, за которые ему поручили такое задание, раскрылись в непосредственном для нас направлении. Когда мы давали ему это поручение, мы договорились, что он будет действовать в интересах Главного управления разведки и своих собственных.

Однако в это нестабильное время переворота, когда карьера каждого офицера Министерства безопасности была под вопросом, он очевидно усмотрел шанс отличиться. Ему было не до кого, он видел только свою собственную выгоду.

Все следующие дни мы занимаемся исчезновением Буша. Мы должны знать где он скрывается. Мы также должны проверить: какую конкретную информацию и какие имена он выдал. И хотя он не знает точных имен, он знает из каких вражеских объектов нам поставляют материал. Некоторых разведчиков мы еще можем предупредить. Большего мы сделать не можем.

Буш до сих пор хвастается тем, что демаскировал топ-шпиона «Топаз», нашего разведчика в штаб-квартире НАТО в Брюсселе Райнера Руппа. Он, конечно же, умалчивает сколько получил за это от Федеральной разведслужбы. В различных процессах Буш изобличает многих своих коллег и больше всего разведчиков. БНД крепко держит его в своих руках. В суде уже знают, если Буш им нужен в качестве свидетеля, они должны обратиться в БНД. Скоро Буш становится уже бесполезным, как выжатый лимон и БНД теряет к нему всякий интерес. Когда он в очередной раз потребовался Верховному суду Дюссельдорфа для дачи свидетельских показаний, из Пуллаха пришел ответ, что там не знают никакого господина Буша.

Буря миновала

Новый форум призывает всех к демонстрации 15 января 1990 года перед главным зданием Министерства безопасности — Ведомства национальной безопасности. Участники должны принести с собой кирпичи и раствор, они должны заложить входы. Если все получится Министерство безопасности, а вместе с ним и разведслужба станут неработоспособными. Когда в городе появляются плакаты Нового Форума я, пользуясь случаем, при разговоре с Министр-президентом Модровым привлекаю к этому его внимание. Я жду, что он и другие присутствующие, среди которых Министр внутренних дел генерал Лотар Арндт и генеральный прокурор, что-нибудь предпримут. Несмотря на то, что никто из них не слышал о таком призыве, никто не реагирует. Без какой бы то ни было дискуссии, Модров переходит к повестке дня. Однако в своей книге «Я хотел новую Германию» он утверждает, что заранее об этой акции не знал. Читая дальше, вижу его предполагаемую речь в адрес собравшихся для штурма здания: «Какой толк для задниц от кресел, на которых они когда-то сидели».

Хотя даже не читая этого, позиция Министр-президента по отношению к ведомству национальной безопасности легко усматривается во многих его поступках. Он списывает нас со счетов, хотя и утверждает обратное. Это мы себе никак не можем объяснить. Может, это настроение всего населения по отношению к Министерству безопасности? А может, он просто не хочет попасть в водоворот, захвативший нас? Возможно, ему действует на нервы разожженная гражданским движением Штази-истерия. После 1990 года Ханс Модров старается помочь нам и нашим разведчикам.

Следующие несколько дней мы должны пережить без какой бы то ни было помощи со стороны правительства. Немного, но мы все-таки подготовлены к этому. Мы ждали таких действий от правозащитников уже давно. Маленькая группа высокомотивированных сотрудников хочет предотвратить вторжение чужих в наше здание. У главного входа мы прикрепляем табличку, на которой написано «Служба разведки». До сих пор гражданское движение допускало существование нашего учреждения.

Акты, которые еще не успели уничтожить, лежат в шкафах. Поэтому мы хотим избежать их попадание в чужие руки. Рабочей групп, отдан приказ: «Не допускать проникновения посторонних лиц в здание, пусть даже с помощью применения физической силы».

Руководство отдельных служебных подразделений находится на еще существующих конспиративных квартирах и оттуда наблюдает за происходящим. Они договариваются обо всем по телефону. А нам приходится импровизировать, так как используемые нами ранее прекрасно функционирующие мобсистемы больше не существуют. Некоторые здания, как и технические средства, нам больше не доступны, с определенными личностями больше не связаться.

Демонстрантам удается открыть главные ворота к комплексу МГБ и атаковать некоторые задания. Министр-президент Ханс Модров в последнюю минуту хочет спасти, все что спасти еще можно. Он появляется перед центром МГБ и в хаосе пытается говорить с людьми. Слишком поздно. Определенные отделы, например кабинеты контрразведки, уже обыскивают сотрудники спецслужб противника. Здание Главного управления разведки остается нетронутым.

Однако штурм Министерства госбезопасности не проходит без последствий и для нас. Вход контролирует члены гражданского движения. Больше мы не можем беспрепятственно войти в наше служебное здание. Нам все же удается договориться с ними, что от 20 до 30 поименно названных сотрудников могут заходить здание в любое время суток. Мне как руководителю вход также разрешен. Я настоятельно требую подписанный Министр-президентом документ. Госсекретарь Вальтер Хальбриттер достает мне удостоверение с надписью «Исполняющий обязанности руководителя службы разведки ГДР». С этим удостоверением я в любое время без особого контроля могу приходить в свой служебный кабинет. Кроме того, два ответственных сотрудника из руководства Главного управления всегда организуют и контролируют текущие работы. Эту службу несут по очереди генерал-майор Хорст Фогель, генерал-майор Хайнрих Таухерт, полковник Бернд Фишер, полковник Ральф-Петер Дево, полковник Готхольд Шралиц и полковник Манфред Зюз.

Руководство может снова собраться на обсуждение только в большем составе. Я пишу актуальный список руководителей отделов. Хотя мы, конечно, пользуемся некоторыми невредимыми конспиративными объектами и встречаемся там для необходимых договоренностей.

3 января 1990 года Совет Министров ГДР решает распустить Ведомство национальной безопасности и запрещает вплоть до выборов 6 июня 1990 года, основывать как ведомство по охране конституции, так и службу разведки. Два других партийных блока ЛДПР и ХДС блокировали в Народной Палате другое постановление. Таким образом, названия «служба разведки» и «и.о. руководителя» чисто фиктивны. Плевать, главное, что первое время они нам помогают.

Лед становится все тоньше. Однако мы можем продолжать. Мы не можем оставить в беде наших неофициальных сотрудников в ГДР и прежде всего наших разведчиков в зоне оперативного внимания. Со многими из них встречаемся также и за границами ГДР, и аккуратно заканчиваем оперативную деятельность. Габриэла Гаст описывает это в своей книге «Разведчица для сохранения мира». Пока мы еще располагаем средствами, мы выплачиваем на этих встречах недостающие деньги. Но все остается в разумных границах. Если в 1989‐м мы располагали всем годовым бюджетом, то в 1990‐м мы получаем только затребованные и обоснованные суммы, чтобы поддержать работоспособность службы. Слишком мало по сравнению с тем, что нам нужно. Этого не хватает, чтобы выполнить все обязательства.

Толпа погромщиков штурмует комплекса МГБ ГДР.

15 января 1990 г.

Сомнительное будущее разведслужбы все сильно усложняет. Роспуск ведомства национальной безопасности уже давно решенное дело, а нас, часть бывшего ведомства оставляют без внимания. Снова и снова появляются мысли передать часть аппарата Министерству обороны, до тех пор, пока не будет основана отдельная служба. Во всяком случае такой совет дает Министр-президент Модров новому уполномоченному правительства Фритцу Петеру и уполномоченным Центральным «круглым столом» Георгу Бему, Вернеру Фишеру и епископу Готфриду Форку.

Нам ясно одно: если мы, как можно скорее не отделимся от Министерства безопасности — Ведомства НБ, нам не удается избежать назначенного правительством гражданского контроля над процессом ликвидации (роспуска). Рано или поздно они появятся в нашем здании и будут требовать взглянуть в акты. Именно этого мы не должны допустить ни при каких обстоятельствах. И именно потому, что мы не знаем, получится это у нас или нет, мы используем каждый час и уничтожаем оперативные материалы, особенно акты, содержащие информацию о наших разведчиках.

Мы продолжаем прикладывать усилия, чтобы стать самостоятельными. Для этого мы хотим заручиться поддержкой компетентных представителей гражданского движения. В конце января 1990 года Ханс Модров содействует разговору с Вольфгангом Уильманном, Конрадом Вайс, Георгом Бемом и Ибрагимом Беме. Готтхольд Шрамм, руководитель отдела XVIII по подготовке саботажа и я едем в поздний час в отель Йоханнисхоф, где остановился Ханс Модров. Нам приходится ждать. Наши собеседники общаются с Министр-президентом. Уже за полночь, когда нас приглашают присоединиться.

Мне сразу же предоставляют слово, я описываю нашу ситуацию и предлагаю сделать разведку в дальнейшем самостоятельной службой и обращаю внимание на нашу обязанность охранять наши источники. Господа заинтересованы и сразу же выражают свои мысли по этому поводу.

Церковный историк Вольфганг Уильманн, министр в правительстве Модрова, рассуждает вслух о том, чтобы ликвидация не коснулась разведслужбы. Быть или не быть таким службам рассуждает он, это международный вопрос и поэтому должен быть урегулирован в рамках переговоров о разоружении Режиссер документальных фильмов Конрад Вайс не скрывает своего удивления, что наши оперативные сотрудники действуют не только в ФРГ но и в других странах. Он понимает трудность поддержания связи с ними и предлагает свою помощь. Вероятно возможно задействовать определенные структуры церкви, раздумывает он. Параллельно он хочет знать, можем ли мы что-то сказать о международном соединении неофашистских сил.

Около 2‐х часов утра мы расходимся. Готтхольд Шрамм и я идем еще немного вместе, дабы оценить услышанное. Важно то, что господа выразили понимание наших усилий. Распространяется ли эта позиция также и на других правозащитников?

Напряженные, не обольщая себя слишком большими надеждами, Готтхольд Шрамм и я собираемся в начале февраля на встречу с генерал-полковником Фритцем Петером, уполномоченным правительства Ульрихом Шретером, Готтфрида Форка и правозащитником Вернером Фишером. Мы делимся своими представлениями о структуре, постановке задач и численности новой службы разведки.

Ульрих Шретер ходатайствует о существовании разведслужбы, но критикует названное мною количество сотрудников. Он требует изменить его с 2000 до 1000. Наша будущая задача для него — это, прежде всего разведка в области науки, техники и экономики. Вернера Фишера мало интересует должна ли это быть одна служба или нет. Намного больше ему хочется знать: сотрудничаем ли мы с британскими секретными службами. Он якобы чувствовал себя под их постоянным контролем во время своего там пребывания. Без нашего содействия считает он, это вряд ли было бы возможным. Эта его наивность нас обескураживает, но мы заверяем его, что никогда не работали вместе с британскими службами. Фишер нам не верит.

Реакция Фритца Петера оказалась достаточно холодной. Все-таки генерал-полковник был заместителем начальника объединенного верховного командования Стран Варшавского Договора, а позже начальником штаба Вооруженных Сил ГДР. Он говорит только одно предложение: «Только распускать, ничего не сохранять или создавать заново». Ясно, что такой человек просто так говорить не будет. Будучи уполномоченным правительства он лишь передает мнение Министр-президента. Для нас это верный знак того, что Ханс Модров, вопреки своим словам в наш адрес, больше не думает о существовании службы разведки. Несмотря на все это я пишу Министр-президенту письмо, где предлагаю подчинить службу ему напрямую и, если необходимо, отправить меня на пенсию. Но ответа на свое послание я так и не получаю.

Очевидно, шансов у нас не осталось, но мы все равно пытаемся что-то предпринять. Мы начинаем с того, что переезжаем в Хоеншенхаузен на один из объектов по Редернштрассе и забираем с собой, конечно же, все акты. В то же время мы ведем переговоры с Министром обороны Теодором Хоффманном. Мы предлагаем ему включить нашу службу в его управление разведки. Адмирал и его начальник разведки, генерал-лейтенант Альфред Краузе, чувствуют себя втянутыми в переделку. С одной стороны, они понимают наше положение, с другой, — они не хотят отягощать себя бывшими служащими Министерства безопасности. Они боятся прямо ответить «нет». Они откладывают решение этой проблемы, в надежде, что другие найдут необходимые решения. Руководство Национальной народной армии все еще живет иллюзиями. Также, как и мы, они все еще верят в дальнейшее существование их разведслужбы. Они не отказываются от этих надежд, даже когда 18 марта 1990 года Райнер Эппельманн становится Министром по разоружению и обороне в кабинете де Мезьера.

Мое указание Альфреду Краузе своевременно уничтожить акты своей службы он пропустил мимо ушей. В результате за это взялась военная разведка. Многие их разведчики были схвачены и осуждены. Очень редко такое случалось в результате предательства из рядов своих. Полковник Эберхард Леманн из главного отдела II Министерства госбезопасности (контрразведка), тесно связанный с 1‐м главным управлением Комитета Государственной Безопасности СССР демаскирует сеть внештатных сотрудников управления разведки. Много лет назад Леманн был делегирован замминистра госбезопасности Бруно Беатером на должность руководителя управления разведки в Национальную народную армию. Затем он снова вернулся в контрразведку Министерства безопасности, однако, имеющейся у него после переворота информации хватило, чтобы выдать разведчиков.

Шредеры работают докрасна

Данное мною еще осенью 1989 года распоряжение по уничтожению письменных документов должно было сократить количество обширных личных дел внештатных сотрудников. Но так как многие сотрудники не видели смысла в этих действиях, акция началась нерешительно. Только к ноябрю — декабрю уничтожение набрало нужный темп. Одной измельчительной установки в Главном управлении разведки становится недостаточно. Мы используем также и немногочисленные волк-машины. Когда в декабре Центральный «круглый стол настоятельно требует прекратить уничтожение документов, правительство отдает нам соответствующее указание. Нам остается только работать на небольших шредерах. Они кромсают сутки напролет. Если они нагреваются, сотрудники охлаждают их в холодильниках., а сами набивают измельченной бумагой мешки. Между тем аппараты вновь готовы к работе.

В декабре новый руководитель нашего ведомства, генерал-лейтенант Вольфганг Шванитц запрещает дальнейшее уничтожение письменных документов. Уже 38 лет я офицер.

Поэтому приказ — значительная составляющая моей жизни. Молча игнорировать противоречащие смыслу указания и молчаливо принимать за это время от времени похвалу, — все это относится к школе умения быть Солдатом. Несмотря на это, я в первый раз в моей жизни вместе с моими заместителями осознанно делаем с точностью до наоборот то, что приказал начальник. Мы измельчаем дальше. Мы чувствуем себя морально обязанными и ответственными по отношению к нашим неофициальным сотрудникам в ГДР и в районе проведения операций. Аппараты работают непрерывно пока основная часть имеющихся в наличии актов не упакована в виде измельченных полосок бумаги в мешки и не подготовлена для окончательного уничтожения.

Многих оперативных работников связывают с разведчиками больше, чем только деловые отношения. Очень часто их связывает дружба. Поэтому у многих есть свой высокий мотив в уничтожении актов. Пока есть возможность, они сжигают материалы в печах и каминах у себя дома, в кострах на своих дачных участках. В этом хаосе, само собой разумеется, нет места полному контролю. Как и всегда, в нашей работе все основывается на абсолютном доверии.

Лишь не многие пользуются случаем и похищают материалы, зарабатывая себе на этом капитал. Для многих разведчиков в районе проведения операций это будет иметь роковые последствия.

«Розовое дерево» и SIRA

Более роковой оказывается акция ЦРУ «Розовое дерево», которая, как и прежде, покрыта мраком. Точно никто ничего не знает, однако многие философствуют и преувеличивают, особенно средства информации. С июля по август 1993 года появляется целая куча умозаключений в газетах и журналах. «Шпигель» от 7 июня цитирует госминистра Бернда Шмидбауера под заголовком «Народ под подозрением»: «Нужный нам краешек одеяла у нас в руках, а под ним 2000 следов». «Берлинский курьер» от 23 июня сообщает: «До сих пор неизвестным путем акты попали в Бонн. Есть мнение, что их получил госминистр Бернд Шмидбауер (ХДС) в бывшем Московском КГБ.» 28 июля «Шпигель» вновь цитирует Бернда Шмидбауера. «Это касается всех слоев населения. История «холодной войны» должна быть переписана из-за огромного количества предательств и предателей». «Бильд ам Зоннтаг» ликует 11 июня: «Дрожите все, Москва сообщила имена 300 шпионов ГДР». «Берлинская газета» от 12 июля пишет: «В течение двух следующих недель будут произведены первые 200‐ 300 арестов», в том числе «50 действующих, а также бывших политиков из федерации и земель (ФРГ)». «Фокус» от 12 июля знает точный источник появления актов: «Переданные русскими в начале июля немецкому Федеральному ведомству по охране конституции документы принадлежат отделу II ГУР, в котором обрабатывались госаппарат и партии ФРГ.»

Вплоть до августа 1993 года госминистр Бернд Шмидбауер хвастается тем, что службам ФРГ удалось раздобыть акты Главного управления разведки. Но 9 августа «Шпигель» сообщает, что документы представила тайная служба США — ЦРУ. Шум собственной похвалы агента 008 в ведомстве Федерального канцлера стихает.

Мы в Главке привыкаем к горькой правде о том, что благодаря своей акции «Розовое дерево» ЦРУ заполучило наши акты в свои руки. Очевидно, к ним попала картотека со всеми данными о людях и их действиях, а также статистические данные с установками на случаи мобилизации. В следствие этого большое число разведчиков демаскированы, и это далеко не названные средствами информации 200 человек, а все 2000. Одной из самых известных жертв оказался наш источник в НАТО, Райнер Рупп. До сегодняшнего дня не ясно, когда, где, как и сколько материалов попало в руки ЦРУ. Я считал эти документы уничтоженными.

«Шпигель» (3.99 г.) и «Фокус» (5.99 г.) в один голос утверждают, что старший лейтенант Райнер Хеммани передал документы в виде микрофильмированного материала связному офицеру КГБ Александру Принципалову в Берлине-Карлсхорсте по поручению руководства разведки. Но Райнер Хеммани никогда не получал от руководства Главного управления такого приказа и поэтому не мог его выполнить.

В «Шпигеле» от 6 декабря появляется новая версия. Офицеры КГБ Принципалов и Сюбенко передали материалы ЦРУ: «Оба умерли загадочной смертью: Сюбенко (1995) и Принципалов (1997) погибли за рулем своих автомобилей, по официальной версии от инфаркта миокарда.» Это уже история, достойная Джеймса Бонда, однако ее не только обсуждают, в ней постоянно копаются, смешивают все факты. Я знал Сашу Принципалова на протяжении многих лет совместной работы и ценю его и по службе и лично. Он действительно умер от 2‐го инфаркта миокарда. А вот как именно Сюбенко мог получить наши документы, логически объяснить невозможно. 8 и 14 декабря 1999 я пишу автору обеих статей в «Шпигель», руководителю ведомства Германия II, Йохену Бельше: «В смерти офицеров КГБ Принципалова и Сюбенко нет никакой мистики, а вот в том, что из этого делает Шпигель» ее полно. Мы называли подобное — «активными мерами». Целенаправленно опубликования фальшивая информация должна отвлечь от действительного. «Шпигель», очевидно, (не сознавая того?) стал распространителем заблуждения. Ссылаться на мертвых — излюбленный метод при проведении активных мер. Далее я написал: «Никто кроме участников акции «Розовое дерево» до сих пор не знает, когда и через кого, какой материал и в каком объеме получило ЦРУ».

Бельше ответил мне следующее: «В главном вы правы: мы (как и вы) не можем точно реконструировать акцию «Розовое дерево», мы можем лишь попытаться приблизиться к вероятному ее прохождению. При этом, у опубликованной нами версии есть одно достоинство — она звучит логично.»

Было ли это предательством коллег, продажа напрямую американцам или передача советской стороне и предательство оттуда как бы то ни было, нашим разведчикам сразу же пришлось за это жестоко поплатиться Наши усилия по уничтожению всех актов должны были помешать именно этому.

В конце 1998 года ведомство Гаука объявляет, что одному из сотрудников удалось реконструировать проект хранения данных Главного управления разведки SIRA (система поиска информации). SIRA охватывала входящую информацию отдела VII (политический анализ), V (анализ науки и техники), IX (внешняя контрразведка) и VI (вопросы режима). Для нас это еще один сюрприз, ведь все электронные носители информации должны были быть уничтожены еще до марта 1990. Даже если будут видны только псевдонимы, а не точные имена, и только заголовки содержащейся информации, а не детализированное ее содержание, все равно можно идентифицировать источник. Федеральная прокуратура сразу же принимается за работу, дабы раскрыть преступления по факту предательства страны. До сентября 2000 проведено 20 расследований не одному человеку предъявлены обвинения.

Откуда же взялись носители информации? Вероятно, речь идет о копии, явно не находившейся в фонде Главного управления. Из ответственного за обработку данных отдела XIII Министерства безопасности она должна была попасть в вычислительный центр ННА. Ведомство Гаука так описывает происхождение этой копии: «Некоторые из сохраненных носителей информации после 1990 года были обнаружены в вычислительных центрах вне Министерства безопасности — например в ННА. Но работа с материалами проходила очень сложно, пока не были обнаружены различные проекты Министерства безопасности (справочники среди актов отдела XIII МГБ, занимавшегося электронной обработкой данных).

Лишь в 1985 году Главное управление разведки начало создавать свой собственный вычислительный центр, проектирование SIRA продолжалось до 1988 года. Только с 1988–1989 годов он начал по-настоящему функционировать. До этого мы работали на установках отдела XIII. Так, вопреки строжайшей личной ответственности, резервная копия видимо все-таки попала в фонд этого отдела министерства. На сегодняшний день невозможно проверить когда, почему и кому было поручено сделать копию.

Фантом «Военной кассы»

Во время политического переворота и после объединения Германии начинается охота за одиозными миллионами Штази. Прежде всего их ищут журналисты и дают им удобное имя: «военная касса Главного управления разведки». Она была предназначена для выживания строя, который Главное управление разрабатывало с 1986 по 1989 годы.

Андреас Ферстер из «Берлинер Цайтунг» сообщает, что офицеры накопили миллионы за границей, что подставные лица Штази покупают дома и земельные участки.

17 августа появляется листовка с надписью «Сомнительная санация штазистов». Сотрудники разведки завладели, по его словам, 3,5 миллионами марок посредством создания фиктивной фирмы, а также отобрали у комитета по ликвидации недвижимость, офисное оборудование и товары на много миллионов марок.

21 февраля в «Бильд ам Зоннтаг» появляется заголовок «Исчезли 320 миллионов.» Там же вопрос: «Где же военная касса?» Другие утверждают, что военной кассе отдела шпионажа Министерства безопасности недостает 50 миллионов марок. О каких марках, ГДР или Западных, идет речь, не играет никакой роли. Мне немного грустно принимать к сведению такие громадные суммы. Мы никогда не располагали 50 миллионами марок разом. Такой суммы должно было хватить на четыре года оперативной работы. В нашем распоряжении было 13,5 млн. ДМ, за которые мы каждый квартал и еще раз в конце года должны были отчитываться перед финансовым отделом. К этой сумме добавлялись еще 1,5 млн. марок из области Коммерческой Координации от Шалька. Когда сектор науки и техники покупал необходимые товары народного хозяйства, указанные в списке КОКОМ (Координационного комитета по торговой политике между Западом и Востоком), мы получали деньги от Министерства науки и техники, от промышленности и научных исследовательских учреждений. Этими деньгами мы, конечно же, не могли распоряжаться самостоятельно.

«Берлинер Цайтунг» особенно зациклилась на миллионах штази. 19 апреля 1994 года под заголовком «Сокровища штази, сделки штази без конца» сообщает о фиктивной фирме Главного управления. Она якобы ликвидировала свой «золотой резерв» и перевела его в Швейцарию. Никаких уточнений и опровержений, конечно же, нет, когда это утверждение оказывается полным бредом.

Год спустя эта же газета объявляет 19 мая: «Монетный мельник попался в сети полиции.» Фирма Главного управления якобы перевела 2,5 млн. ДМ за границу. Автор Андреас Ферстер снова заблудился в тумане. Факты его абсолютно не интересуют.

Рихард Мюллер, коммерсант из ФРГ, поставлял товары высоких технологий наряду с другими странами и в Советский Союз, поэтому тесно сотрудничал с тамошней разведкой Армии (ГРУ). Он прикрывался списком КОКОМ и, конечно же, нарушал действующие законы. Когда в США и в западно-европейских странах выписали ордер на его арест и стали его разыскивать, он приехал в ГДР. Советская военная разведка попросила структуры Госбезопасности ГДР о правовой помощи. Министр Мильке самолично позаботился о том, чтобы Мюллер смог выполнять свою работу в Берлине. Шальк-Голодковский позаботился о недвижимости, сектор науки и техники в Главного управления поддерживал Мюллера и улаживал все правовые шаги, чтобы он мог создать фирму. Министр Мильке приказал нам не инвестировать в фирму ни копейки и не вступать ни в какие деловые отношения с ней. Мы обеспечивали безопасность Рихарда Мюллера и помогали ему установить необходимые контакты с учреждениями ГДР. Кроме того, мы заботились о том, чтобы его представитель, сегодняшний Министр внутренних дел ФРГ Отто Шили, без проблем мог получить свой мандат в ГДР. Тогдашний депутат от «зеленых» считал это, судя по всему, нормальным, но это мы открыли ему дверь.

Э.Мильке

В начале 1989 года Рихард Мюллер вернулся в ФРГ. Частным домом, недвижимостью фирмы и счетом в ДМ Рихарда Мюллера теперь заведовали сотрудники сектора науки и техники. В 1990 году Мюллер упросил перевести 2,5 миллиона на его личный счет в ФРГ — вполне нормальная операция для ФРГ. Никогда не было даже речи о счете третьего лица.

По этой операции Рихарду Мюллеру, полковнику в отставке Хорсту Мюллеру, майору в отставке Бернду Кадену и бывшему офицеру по особым поручениям Зигмунду Редеру было предъявлено только одно обвинение в суде земли Берлин. Процесс заканчивается оправданием в январе 1998 года. Судья определяет, что речь идет несомненно о личном имуществе Рихарда Мюллера и что сотрудники разведки не нарушали закона. Требуемая прокурором ревизия была отклонена в сентябре 1999 года.

7 марта 1996 меня 4 часа допрашивают как свидетеля действующей с ноября 1995 следственной комиссии, касательно имущества ГДР Я подробно рассказываю о финансах Министерства безопасности. И на вопрос, действительно ли деньги утекли за границу, я тоже, конечно же, отвечаю «нет». С чистой совестью все свидетели Главного управления твердо отвечают «нет». И по итогам всей проделанной работы комиссия не приходит ни к каким другим выводам.

29 ноября 1996 года полковник в отставке Эрих Гайда возвращается со своей женой и внуками из отпуска из Туниса. Уже в аэропорту его задерживают и переправляют для предварительного заключения.

Бывшего руководителя рабочей группы сектора наука и техники упрекают в открытии под псевдонимом счетов Штази, а также в том, что он растратил 17 миллионов марок социалистического имущества в период с 1989 по 1990 годов.

Андреас Ферстер, судя по всему, знает какую-то теневую сторону. Под заголовком «Все дороги ведут в Вену» он придумывает связь с Веной. 350 миллионов, утверждает он, утекло одному венскому коммерсанту. Становится ясно: журналист очевидно получает информацию от центральной службы розыска организованной преступности в правительстве (ZERV). В 1998 году он даже перерабатывает эти знания в книгу. Эриху Гайда он посвящает целую главу с подтасовками и предположениями.

Правда на самом деле обозрима и ясна. В коммерческом банке действительно был счет. Он принадлежал одному коммерсанту, который был связан с разведкой. Эрих Гайда доверительно заведовал этим счетом; не противозаконно, а осознанно, по поручению своих начальников. По распоряжению хозяина счета в 1989–1990 годах он его ликвидировал. Но факты Андреаса Ферстера не интересуют. Он и дальше собирает утверждения и выдает их за факты. В «Берлинской газете» он косвенно цитирует представителя СДПГ в следственной комиссии Юлиуса Беухера, и пишет, что сотрудники Штази переправили деньги в трехзначных миллионных величинах за границу. Главное управление разведки, а особенно сектор науки и техники, якобы в этом тоже участвовал. «По причине того, что ни обвиняемые, ни свидетели не признавались в содеянном, он спекулировал, что Гайда орудовал 17 миллионами ДМ не для себя, а по возможности направлял их в «общую кассу» бывших штази — офицеров.»

20 марта 1998 года прокуратура в суде земли Берлин предъявляет Эриху Гайда обвинения в хищении у государства 17 миллионов ДМ, в присвоении в свою и других пользу имущества. Прокуратура требует 6 лет заключения, защитники — оправдательного приговора. Судебная коллегия земельного суда по рассмотрению уголовных дел присоединяется к адвокатам: оправдание. Прокурор назначает ревизию, но через 2 месяца отзывает свое требование. «Берлинскую газету» и ее корреспондента оправдательный приговор уже не трогает.

Дружба без гарантий

Несмотря на неудачи и предательство некоторых сотрудников, уничтожение актов приносит всем участвующим уважение. Они тоже чувствуют себя в этой предельной ситуации обязанными защитить разведчиков в бывшей районе операции и еще существующей ГДР. Акты, которые позже могли подтвердить особо тяжкое преступление, только потому не исчезают в результате этой акции, что их просто уже не существует.

У Главного управления разведки, как и у Министерства безопасности, нет лобби. Кто скажет хотя бы слово о снятии обвинения с дежурного мальчика д ля битья, должен считаться с тем, что сам может попасть в переделку. Само собой разумеется, что за пределами нашего аппарата у нас есть хорошие друзья. Но они, к сожалению, уже не имеют влияние ни на что, кроме хороших слов и пожеланий. Больше всего мы ожидаем понимания и помощи от правительства. Только вот достигаем мы слишком малого. Поэтому в это время я ищу поддержки со стороны Советского Союза. С осени 1989 года генерал Анатолий Новиков, руководитель представительства КГБ, постоянно проживает в Карлсхорсте. Саша Принципалов исполняет уже давно обязанности нашего офицера связи. Обоих я хорошо знаю.

Я часто посещаю Анатолия в его служебном здании и прошу его, особенно в декабре 1989 и январе 1990 годов, сказать в Москве, что нам срочно необходима помощь. Разговор компетентного представителя Москвы с Министр-президентом Модровым, я считаю и надеюсь на это, мог бы повлиять на некоторые моменты. Анатолий считает точно также. Но несмотря на многочисленные обещания, Москва не вмешивается. Плюс ко всему она приводит неубедительные доводы. Поэтому Анатолий сам говорит с Модровым. Безрезультатно.

Советское руководство уже сдало ГДР. Однако мы еще твердо верим в нерушимую дружбу с Советским Союзом и боевое содружество с нашими советскими друзьями. Но жребий уже брошен.

На совещании в ЦК КПСС с Михаилом Горбачевым 26 января 1990 года Председатель Крючков констатировал, что ГДР больше не сохранить и политика должна взять курс на объединение Германии. Данная оценка существующего политического положения меня не обрадовала. Но тот факт, что с нами никто не захотел переговорить честно и открыто, меня очень расстроил. Это состояние сохраняется у меня очень долго.

Моя жена и я в 1990 году летим в Москву в гости к нашей дочери и русскому зятю, которые работают там в НИИ. Руководство 1‐го Главного управления приглашают нас на двухнедельный отдых в санаторий в Семеновское. И в московской гостинице, и в санатории я разговариваю с руководящими сотрудниками советских служб. Как всегда, все происходит строго по протоколу с достаточным количеством хорошей еды, многочисленными тостами. Они непрерывно клянутся в дружбе, предлагают помощь и поддержку. Генерал Геннадий Титов, на протяжении долгих лет представитель КГБ в Берлине-Карлсхорст, который провожает нас в аэропорту заверяет меня, что сотрудники органов безопасности не будут привлечены к уголовно-правовой ответственности и что пенсии нам гарантированы.

Он, к сожалению, не знает позицию Горбачева, которую тот занял в разговоре с Федеральным канцлером Колем по этому вопросу. Горбачев уклонился от ответов на конкретные вопросы Канцлера по данной проблематике и передал их решение на усмотрение Коля.

Достойно ведут себя также сотрудничающие с Главным управлением разведки офицеры связи Олег Герасимов и Володя Будахин, с их семьями я и моя жена находимся в дружеских отношениях, Александр Принципалов и Анатолий Новиков, Вадим Кирпиченко и Леонид Шебаршин. Конечно же, они тоже не всегда совсем открыты с нами, но они никогда нам не лгали. А это уже много в непростом деле тайных служб. К сожалению с «закатом» ГДР многие дружеские узы разрываются.

Многие из наших сотрудников были разочарованы тем, что советские друзья в Москве бросили нас в беде. Представители КГБ в Карлсхорсте конечно же, как и раньше заинтересованы в получении любой малейшей информации. Они хотят точно знать, что происходит в области нашей деятельности. Они очень беспокоятся о состоянии наших актов, которые не всегда защищены от доступа чужих Они охотно согласились бы взять их к себе на хранение. Конечно же мы обдумываем это, как думаем и о передаче оперативных дел. Новиков и Принципалов еще не раз спрашивают меня об этом. Генерал Юрий Дроздов делает тоже самое, когда останавливается в канун 1990 года в Карлсхорсте. Я принципиально отклоняю их предложения и распоряжаюсь не передавать никакой оперативной информации другим секретным службам, включая советские.

Для этого есть много причин: во-первых, о передаче не может быть и речи, если это не одобрит разведчик, которого это касается. Не каждый из тех, кто однажды доверился ГДР, испытывает те же чувства к Советскому Союзу. Во-вторых, мы не оставим наших разведчиков в такой нестабильной ситуации, которая сейчас развивается в Советском Союзе. В-третьих, мы не можем правильно оценить, как глубоко вражеские силы проникли в нашу сеть внештатных сотрудников.

Но некоторые руководители и сотрудники действуют по собственной инициативе. Когда я снова появляюсь в Карлсхорсте, я наблюдаю Вернера Ройча, заместителя руководителя VI отдела (переселение, документация), как он тащит в дом технические приборы, среди которых ценный цветной копировальный аппарат. Я распоряжаюсь возвратить уже доставленные приборы и внести их в список инвентаря. Никто не должен упрекнуть Главное управление разведки в криминальных действиях или присвоении имущества. Когда Ройч пытается достать советским сотрудникам КГБ нелегальные удостоверения, я запрещаю и это.

Ройч продолжает в том же духе. Он усердно ходатайствует о передаче материалов советской стороне. Свое предательство он мотивирует позднее полной этому противоположностью. Он якобы хотел предотвратить получение советской стороной материалов разведки. 23 февраля 1990 года заседает рабочая группа безопасности Центрального «круглого стола». Представитель Главного управления полковник Бернд Фишер обращает внимание на то, что необходимо гарантировать безопасность разведчиков. Итог: мы можем самостоятельно ликвидировать службу. Материал, еще имеющийся в наличии, направляют на объект на Редернштрассе. Там, в Хоеншенхаузен, был размещен ОТС Оперативно-технический сектор Министерства безопасности и отдел VIII (оперативная техника Главка).

Процесс уничтожения актов контролируют представители евангелистской церкви, а также уполномоченные центра «круглого стола», правительства и ответственные комитета по ликвидации Министерства безопасности — Ведомства по делам национальной безопасности.

Спокойная пенсия

С принятием рабочей группой безопасности Центрального «круглого стола» решения о ликвидации нашего ведомства для большинства дежурных сотрудников становится обозримым окончание их деятельности. Только 250 сотрудников переезжают с еще существующим материалом на Редернштрассе. Все оставшиеся увольняются со службы до 31 марта 1990 года согласно решению рабочей группы. Это касается и меня. Полковник Бернд Фишер, один из самых способных и квалифицированных наших руководителей, берет на себя ответственность до окончательного роспуска 30 июня. Его поддерживают опытные руководители и сотрудники. Все до последнего предателя точно исполняют свои обязанности.

В середине марта 1990 года последняя группа заканчивает переезд. Мне запрещено появляться на Редернштрассе, за событиями я наблюдаю только из дома. Мои коллеги поддерживают контакт с источниками. Отчеты, например от Клауса Курона из Федерального ведомства по охране конституции, я получаю как и раньше. Мы вместе оцениваем информацию. Я предлагаю необходимые меры.

Конечно же, всего этого недостаточно, но я все-таки горжусь тем, что сделал все для безо пасности наших разведчиков. Многие сотрудники и руководители, а также мои заместители самоотверженно препятствуют тому, чтобы имеющий течь корабль вдруг утонул в водовороте. В интересах наших разведчиков и внештатных сотрудников мы используем все возможности и трюки.

Упреки от следующего федерального уполномоченного по документам Штази, Йоахима Гаук, и некоторых правозащитников в том, что мы их обманули, не так уж несправедливы.

Освобожденный от царящей вокруг суматохи, я наконец-то нахожу время поговорить со всеми руководителями отделов, а также с некоторыми заместителями. Мы встречаемся у меня или у них дома, иногда у общих знакомых. Большинство из них я знаю уже десятилетия, мы более или менее тесно сотрудничали (работали вместе) с ними. Поэтому-то разговоры у нас ни в коем случае не последние, да и прощание не окончательное. Мы продолжаем чувствовать себя связанными друг с другом и хотим поддержать друг друга. Мы обещаем друг другу защищать наших разведчиков всеми средствами.

И хотя мы говорим больше о прошлом и пережитых вместе событиях, нас, конечно же, угнетает неизвестное будущее. Прежде всего у сотрудников между 45 и 60 годами очень мало возможностей. Они не могут, как, например, это планирую я, после того, как они станут безработными, — уйти на пенсию. Даже в полученных ими ранее профессиях у них почти нет шансов. К этому добавляется еще и истерия Штази. Для многих начинается круговорот безработицы, переквалификации без каких бы то ни было гарантий трудоустройства, некоторые, кто немного посчастливее, могут рассчитывать на некоторое время на мероприятия по обеспечению занятости, но в конце концов снова становятся безработными.

Глава IX

Предатели и слабаки

Такой спокойной, как я того боялся, моя пенсия все-таки не получается. С моей прежней работой, с моими бывшими сослуживцами, которые ликвидируют на Редернштрассе службу разведки, меня соединяет еще много ниточек. В середине апреля 1990 года я узнаю, что полковник Вернер Ройч, бывший исполняющий обязанности руководителя отдела IV сдался Ведомству по охране конституции. Мы напуганы. Тот, кто его знает, считают способным «смущенного философа» на неловкость, совершенную в результате суеты и ошибочной оценки, ошибку, но не в коем случае не предательство.

Однако вскоре появились новые сообщения в прессе. Четверо наших разведчиков, которых Ройч знает лично, были арестованы:

Доктор Хаген Блау, исполнительный советник посольства в Министерстве иностранных дел — уже в ноябре 1990 года его приговорят к б годам заключения.

Клаус фон Руссендорф, исполнительный советник посольства в Министерстве иностранных дел — приговорен в июне 1991 года к б годам заключения.

Людвиг Паули, советник главного управления в МИД — в марте 1992 получает 4 года заключения.

Александр Даме, директор полиции в дирекции Федеральной пограничной охраны — получает в феврале 1991 года 6 лет и 6 месяцев тюрьмы.

Руководитель штаба ликвидации сразу же отстраняет Ройча от службы. Предатель возмущенно отвергает обвинения со стороны своих начальников и энергично уверяет в своей невиновности. Мы все же знаем, что Федеральное Ведомство по охране конституции ведет своего нового информатора под кодовым названием «Бауштейн».

4 мая 1990 года я получаю от Ройча письмо Он пишет:» Я не уступлю в борьбе за свою реабилитацию. И факты указывают на это, и я утверждаю еще раз, что не имею ничего общего с этими арестами». Я читаю еще что-то о «подобной мафии компании» против него и о «большом вреде, причиненном ему и его семье». Он просит меня поддержать его в выяснении этого вопроса. Сначала я, немного ошеломленный, откладываю лист в сторону. Что он от меня хочет? Я на пенсии. Но тогда я все-таки оживаю. Быть может можно еще что-то спасти.

В тот же день я говорю с Ройчем. Я прошу присоединиться полковника Гельмута Райнхольда, руководителя отдела IV ГУР.

Ройч сначала лжет, а затем признается, что тайно сговорился с Ведомством по охране конституции и, что предал четырех разведчиков. Рыдая, он сожалеет и обещает сохранить вред в рамках, что означает, что он не станет выдавать дальнейшую оперативную информацию. Но Ройч не сдержит обещания и разболтает обо всем, что есть мочи. В конце нашего разговора он записывает свое признание на бумаге:

«В начале апреля я вошел в контакт с Федеральным ведомством по охране конституции Всего было три встречи. Было выдано много имен разведчиков «Бреде», «Мерден» «Орел» и «Демон», но с условием, что их не арестуют.

Целью Федерального ведомства по охране конституции было, как выяснилось в разговоре со мной, предотвратить передачу советской службе разведки информации и соответственно взять под контроль эту передачу.

В разговорах интересовала ситуация на Редернштрассе, каков личный состав, какая работоспособность.

Большой интерес возник по вопросу местонахождения актов. (Беспокойство, что могут быть скомпрометированы политики).

По отдельным разговорам я готовлю протоколы бесед, чтобы восстановить общую ситуацию. Следующая встреча назначена на 22.5.1990 г., на 14 часов в Западном Берлине.

Подпись Тел. Кельн 7390173

Брокмейер»

Ройч не делает никаких протоколов, он избегает каждого следующего разговора. Г-н Брокмейер из Ведомства по охране конституции вероятно запретил ему это.

Некоторое время спустя Министр внутренних дел Петер-Михаэль Дистель приглашает меня на разговор с уполномоченным правительства Фритцем Петером и руководителем штаба по ликвидации Берндом Фишером. Я информирую Дистеля о предательстве Ройча и требую наказать его, чтобы предотвратить дальнейшее причинение вреда. Доктор Дистель осуждает поведение Ройча, но считает его увольнение со службы справедливым, но достаточным для него. Он отклоняет предложение о его аресте и решительно добавляет, что позаботится о том, чтобы Ройча не ожидало безоблачное будущее.

Затем он подходит собственно к темам этой встречи: состоянию процесса ликвидации Главного управления разведки и только что начавшейся в общественности дискуссии об амнистии. Федеральное правительство требует в качестве условия нашей безнаказанности чтобы мы назвали свои источники, и особенно в гос. учреждениях. Дистель предлагает нам показать свои добрые намерения и демаскировать от 3 до 5 наиболее важных источников. По его словам, если бы то же самое сделала Федеративная Республика, можно было бы все-таки подвести итог. О бог, думаю я, какой же он наивный.

3 пункта заставляют нас задуматься.

Во-первых, кто должен решать, какие источники самые важные? Федеральное ведомство по охране конституции оценивает это, возможно, совсем иначе, чем мы. Но принять решение можно, если только знать их все. Итак, мы должны были открыть все источники.

Во-вторых, если мы положим маленький пальчик в рот Федеральному ведомству по защите конституции, оно откусит нам целую руку, а иначе оно действительно не было бы секретной службой.

И в-третьих, мы не выдадим никаких точных имен, если до этого не будет обеспечена безнаказанность разведчиков, которых это будет касаться. Все остальное является предательством и не подлежит обсуждению.

Разговор заканчивается ничем Все дальнейшие переговоры, проходящие до середины июня, Бернд Фишер прежде всего ведет с доктором Вертебахом, руководителем отдела в федеральном Министерстве внутренних дел и советником Министра внутренних дел ГДР.

Снова и снова Вертебах требует одного — оперативной информации, а особенно имена наших разведчиков в гос. учреждениях федеративной республики. Дистель и Вертебах исходят из того, что штатные сотрудники разведслужбы не будут подвергнуты уголовно-правовому наказанию. Доктор Вертебах уверяет в этом до конца и ссылается при этом на федерального Министра внутренних дел доктора Шойбле.

Как и прежде, мы отказываемся выдать наши источники без их об этом ведения и одобрения. Мы предлагаем, чтоб федеральное правительство создало такие условия, при которых все разведчики могли бы раскрыть себя. В конце июля доктор Вертебах прерывает контакт и разговоры с нами. Позже он обосновывает это «упрямой позицией Главного управления разведки».

В конце разговоров по инициативе доктора Дистеля мы разрабатываем концепцию, которую он передает вместе с клятвенным объяснением Маркуса Вольфа, Вернера Гроссманна и Бернда Фишера доктору Вертебаху.

Концепция звучит следующим образом: «Размышления и предложения по проблематике службы разведки в процессе объединения Германии.

1. В деятельности разведслужбы ГДР, Главного управления разведки бывшего Министерства безопасности/ Ведомства национальной безопасности исходили из статьи № 51 Устава ООН и статей 7,23,33 Конституции ГДР.

Бесспорно при этом: ГДР действовала как самостоятельное государство и субъект международного права. Исходя из сложившегося положения, которое согласно статье № 23 основного закона приведет к объединению обоих немецких государств. Необходимо так провести общий анализ этой стороны немецко-немецкой проблематики, чтобы не последовало никакого нового осложнения для процесса объединения, вызванного бывшей деятельностью службы государственной безопасности.

В этом смысле не должно было состояться сенсационного открытия познания одной из сторон о деятельности разведслужб другой стороны. В особенности это не должно было привести к открытию ранее работающих на разведку ГДР личностей.

Бывшие сотрудники разведки ГДР дисциплинированно работали до настоящего момента над ликвидацией бывшего Главного управления. Раскрытие источников не приняли бы и абсолютно обвинили перевешивающее большинство. Такого рода меры привели бы к непониманию с непредсказуемым риском не только в ГДР, а также во всем мире.

Необходимое решение должно соответствовать интересам как затронутых людей, так и интересам безопасности ФРГ.

Открытие личностей неизбежно влечет за со бой преследование. Моральное обвинение в совокупности с материальными последствиями сравнимо с уголовно-правовым обвинением.

При этом нужно принимать во внимание:

— Знания стороны ГДР о деятельности службы разведки, которые основываются на архивных материалах и обширной и детальной информации от бывших сотрудников всех слоев разведки и частично контрразведки, не могут больше вести к государственным реакциям против интересов ФРГ.

Эти познания касаются и интересов ряда европейских государств, прежде всего вопросов внутренней безопасности ФРГ.

Мирное решение этой всеобщей проблематики было бы «всеобщим прощением» (закон о всеобщей амнистии) для всех внештатных сотрудников касаемо их деятельности против интересов ФРГ.

2. Разведывательная деятельность Главного управления полностью прекращается 24 февраля 1990 года.

По многим позициям, среди других в ФРГ, это происходит заметно раньше (частично в конце 1989 года).

Отдельные акции по ходу и защите окончания деятельности разведслужбы, а также по урегулированию гуманитарных вопросов происходили в исключительных случаях еще до конца июня 1990 г. При этом не было дано никаких заданий.

Необходимые для этого сильно уменьшенные радиопередачи для агентуры были закончены 31 05.1990.

Прекращение работы произошло в соответствии с основными политическими линиями и положениями Правительства ГДР и для защиты источников и посвященных людей, а также принимая во внимание внешнеполитические интересы ГДР и ее союзников.

Совместная работа с органами безопасности других государств была прекращена. Ни структуры, ни агентура не были и не будут переданы. Группа советников, соответственно офицеры связи которые действовали в шести государствах (Южный Йемен, Мозамбик, Ангола, Танзания, Эфиопия, Никарагуа), закончили свою деятельность в феврале 1990. Все служащие вернулись до конца марта 1990 в ГДР и были распущены 31.03.1990. Работа со всеми резидентами и агентствами была закончена с 24.02.1990. Но большей частью это произошло в декабре 1989 г. Им запретили передавать документы, технику и материальные ценности другим секретным службам и органам госбезопасности страны. Открытие оперативной информации в отношении секретных служб и органов государственной безопасности страны было тоже запрещено. Все сотрудники, включая офицеров особого назначения, были уволены с 31.03.1990 года. Все внештатные сотрудники освобождены от своих служебных обязанностей.

Вместе с ликвидацией районных управлений/окружных управлений ведомства национальной безопасности свою разведывательную работу прекратили также и отделы «15». Это происходило с небольшими территориальными различиями до марта 1990 г Состав сотрудников бывших отделов «15» также был полностью распущен.

Архив Главного управления разведки, состоящий из 45 непрерывных метров актов, а также картотек был заложен на хранение 22.06.1990 г. Здесь речь идет о важном прежде всего для безопасности ГДР, ее союзников, а также ФРГ и других государств материале. Принимая во внимание значение материалов, потребовалось особенно надежное архивирование.

Процесс ликвидации в своей сущности был направлен на завершение 540 (с конца марта 1990) больше не происходящих процессов в области проведения операции, по большей части вне ФРГ, включая относящиеся к этому соединительные позиции. При этом речь идет в большей степени о курьерах, кураторах, резидентах, помощниках и технических силах, которые были необходимы для обеспечения безопасности процесса. Прекращение событий было закончено до конца июня 1990 (до начала арестов).

Кадровая и материальная ликвидация Главного управления разведки была закончена к 30 июня 1990 года.

Со стороны бывшего руководителя разведки ГДР и ответственных за ликвидацию объявлена полная лояльность по отношению к действующему Правительству ГДР и будущему Правительству Германии, которая содержит:

— признание вольного, демократического и социального строя общества в смысле Конституции ФРГ (согласно Государственному Договору и Договору об объединении),

— категорическое признание будущего соотношения сил и признание недейственным их разведслужб против интересов Германии,

— усиленное, соответствующее обстоятельствам влияние на бывших сотрудников для сохранения конспирации, особенно во избежание разглашения тайны о разведывательных связях, прежде всего сенсаций для общественности также в других странах,

— соблюдение обязательства бывших сотрудников прекратить любую разведывательную деятельность и угроза уголовно-правовых последствий при нарушении,

— прекращение всякой деятельности против интересов ФРГ,

— никакой передачи от внештатных сотрудников другим секретным службам, как через бывших руководителей, так и через ответственных за ликвидацию,

— последующее уничтожение всех документов, которые могут послужить восстановлению агентств или структур.

Со стороны бывших руководителей Главного управления Маркуса Вольфа, Вернера Гроссманна и выполняющего обязанности руководителя по ликвидации разведки Бернда Фишера возникает неограниченная готовность к передаче клятвенного объяснения, что к моменту полного прекращения разведывательной деятельности среди бывших разведчиков Главка в ФРГ не было министров, госсекретарей, соответственно чиновников или офицеров с похожими функциями или рангами (нет второго Гийома).

В соответствии с интересами безопасности Федеративной Республики могло бы последовать требование явки с повинной от ответственных за это органов ФРГ относительно граждан ФРГ, которые работали на Министерство безопасности, что было бы связано с одновременной гарантией различной оценки и безнаказанности.

Такое объяснение могло бы быть поддержано представителями ГДР (правительством, бывшими ответственными за разведку) в том смысле, что, ссылаясь на гарантированную безопасность, будет объявлено, что может последовать явка с повинной, если это свободное решение каждого затронутого.

Явка с повинной могла бы произойти у выбранных адвокатов ФРГ и ГДР (так называемая амнистия по поверке). При условии, что совещательный орган или временная рабочая группа (представители юстиции или прокуратуры и эксперты) была бы действенной с обеих сторон, могли последовать индивидуальные проверки на основании:

— накопленного опыта органов контрразведки ФРГ по отдельным личностям;

— по внесенным со стороны ГДР предложениям;

— явка с повинной бывших внештатных сотрудников.

Благодаря этому могло быть достигнуто, что отдельные позиции политической актуальности (например, носители служебной тайны) будут устранены голосованием отвечая интересам безопасности ФРГ.

Правительственная комиссия под руководством МВД — госсекретаря Эберхарда Штифа, члена национально-демократической партии Германии, разрабатывает, кроме прочего, основные положения по обращению с письменными документами, затрагивающими личности бывшего Министерства госбезопасности (МГБ) — Ведомства национальной безопасности (ВНБ) в рамках договора об объединении;

«1. Ответственность за хранение письменных документов бывшего МГБ — ВНБ на специальном складе, их надежное хранение и использование вменяется в обязанность Правительства ГДР, а после объединения Федеральному правительству объединенной Германии. Содержащиеся в законе Народной Палаты правила касательно задач и ответственности чрезвычайно уполномоченного вместе с комиссией продолжают действовать.

2. После объединения парламентский контроль вменяется в обязанность комиссии, которая будет образована из членов Бундестага, а также парламентов земель Мекленбург/Форпоммерн, Бранденбург, Берлин, Заксен-Анхальт, Заксен и Тюринген.

3. Вопросы, возникающие в связи с прекращенной между тем разведывательной деятельностью бывшего МБ — ВНБ против ФРГ, должны быть решены по взаимному согласию перед вступлением ГДР в ФРГ.»

Так как пункт 3‐й оставляет открытым некоторые вопросы, мы предлагаем доктору Вертебаху дополнения:

«— Приостановление или прекращение уголовного преследования за бывшую разведывательную деятельность против ФРГ при гарантии полной лояльности бывших разведчиков и внештатных сотрудников по отношению к Конституции.

— Заверение для избегания разглашения тайны и злоупотребления приобретенными разведывательными познаниями во вред ФРГ.»

Ни наших дополнений, ни 3‐х основных положений нет в Договоре об объединении, который подписывается 31 августа 1990 года ведущими переговоры Шойбле и Краузе. Обязательства де Мезьера и доктора Дистеля, конечно же, отсутствуют, что они, однако, отклоняют. Они перекладывают «Черного Петера» ведущему переговоры от ГДР Гюнтеру Краузе. Сторона ФРГ не видит в этой фазе больше никакого основания принимать во внимание специальные интересы ГДР. Не принятие 3‐х пунктов, как мы узнаем позже, доктор Вертебах рассматривает как личное поражение.

В конце августа нам тайком говорят, что Маркус Вольф, Ханс-Йоахим Тидге, супруги Виллнер и некоторые другие должны вовремя до 3 октября уехать за границу, чтобы избежать ареста. Кроме них, никому из принадлежащих к службе разведки ГДР, находившихся в стране, не грозило уголовное преследование.

Мы разговариваем с некоторыми бывшими разведчиками, а также с Тидге. Некоторые решают эмигрировать, другие остаются в ГДР и ждут своей участи. Советские представители сразу же соглашаются, чтобы Тидге вылетел с армейского аэропорта Шперенберг в Москву.

Истерия

С 1990 года в средствах информации обоих немецких государств появляется истерический доклад. Сообщения полностью перевертываются после принятия 5 февраля 1990 года Народной Палатой постановления о свободе мнения, информации и средств информации Газеты и журналы ФРГ заполняют рынок ГДР Сообщения о творимых зверствах следуют одно за другим. Смерть, убийство, террор, похищение, шантаж и другие особо тяжкие преступления приписываются Штази. Министерство государственной безопасности, включая Главное управление разведки, превращается в империю зла и предается анафеме. Главное управление целенаправленно пыталось, как утверждают, дестабилизировать обстановку в ФРГ и в конечном итоге ликвидировать. Каждая демаскировка одного из разведчиков считается доказательством этого. Число так называемых шпионов очень велико. Результат сумасброден или безрассуден. Журналисты предполагают наличие шпионов в государственной канцелярии и во всех политических, военных, экономических центрах.

Целенаправленно увеличивается количество обвинений в адрес разведки, что оно якобы участвовало в особо тяжких преступлениях внутри страны и за границей. И этот процесс уже не остановить, когда в июне 1990 года Министр внутренних дел Дистель заявляет, что бывшие активисты Фракции Красной Армии арестованы в ГДР. Разведка якобы не только знала о пребывании этих людей в ГДР, но и принимала участие в их террористической деятельности. В сентябре 1990 года «Берлинер Моргенпост», к примеру, сообщает: «Штази непосредственно причастно к убийствам в Эфиопии». В феврале «Дер Шпигель» рассказывает о сделках Главка с оружием. В августе в «Бильд ам Зоннтаг» появляется заголовок «Постоянное представительство Хонеккера было центром контрабанды и шпионажа». В сентябре «Куик» пишет под заголовком «Ужасный документ, касающийся террора Штази» о так называемом злоупотреблении психиатрией.

Это заявление вызывает среди населения истерический настрой. Редакции мирятся с опровержениями, но читатели этого не узнают. Выборочно, как обычно, в прессу больше ничего не доходит. От «Тагесцайтунг» и «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» до «Ди Вельт», от «Штерн» и «Шпигель» до «Куик» и «Бунте», от публично-правовых учреждений до коммерческих передатчиков каждый печатает и передает все и не проверяя. Рассчитанные на внешний эффект заголовки часто заменяют солидные изыскания.

После вступления в должность правительства де Мезьера появляются робкие попытки сдержать давление, но это длится недолго. Де Мезьер упоминает в одном из интервью для «Ди Вельт» 23 апреля 1990 года, что необходима амнистия, подразумевая под этим больше участников фальсификации результатов выборов нежели кого-то еще. На вопрос о сотрудниках ГУР он отвечает: «С теми, кто самоотверженно работал», будет сложно, а про Маркуса Вольфа: «Нужно будет им заняться».

Когда в мае 1990 Министр внутренних дел Петер-Михаэль Дистель вводит в действие государственный комитет по ликвидации МГБ/ВНБ, он высказывает намерение привлечь Маркуса Вольфа. После этого в газетах поднимается такой шум, что Дистель снова быстро прячет голову. Тем не менее он призывает всех не ограждать бывших сотрудников Штази от общества, и требует для них в ежедневном обзоре от 17 мая 1990 г. «мирного сосуществования со всеми людьми в обществе в дальнейшей жизни».

С газетами и журналами в еще существующую ГДР приходят в начале 1990‐го также толпы журналистов из ФРГ. Каждый из них хочет свою историю Штази и стремительно обрушивается на бывших сотрудников Министерства безопасности.

Торговец информацией

В июле 1990‐го в калитку нашего дома в Хоеншенхаузен звонит незнакомый мне мужчина. Он представляется как Петер-Фердинант Кох из Гамбурга. Он якобы свободный журналист, издатель, автор книг и эксперт секретных служб. Уверенный, красноречивый, высокомерно и надменно вошедший мужчина подает себя понимающим и сочувствующим.

Без лишних предисловий он предлагает продать известную мне разведывательную информацию. Он мог бы обеспечить контакт с израильской секретной службой МОССАД и предлагает в связи с этим переехать с женой в Вену. У него также имеются связи с американскими службами и он готов проложить дорогу туда. Я так категорично отвергаю его предложения, что он никогда больше о них не заговаривает. Он сразу же меняет свою тактику и развивает тему совместного проекта книги. Он хочет помочь мне в ее написании, кладет на стол уже готовые проекты обложки и размышляет вслух о возможных финансовых выгодах. Он хочет убедить меня за 150 000 немецких марок разболтать имеющуюся у меня оперативную информацию, только об этом он думает в первую очередь.

Мужчина становится для меня все более подозрительным, мой инстинкт мне подсказывает, что я вижу напротив человека, у которого есть контакт со многими секретными службами или он его пока только ищет. Ему, очевидно, кажется, что связь со мной при этом способна ему помочь. Аксель Ешке из «Шпигеля» позже подтверждает мои подозрения и причисляет Коха к категории торговцев информацией. Кох быстро разоблачает сам себя. Когда он понимает, что не добьется от меня ничего, ни имен, ни конкретной информации о бывших оперативных действиях ГУР, он предпринимает другой маневр. «Совершенно случайно» он вступает в контакт с сотрудниками Федерального ведомства по охране конституции, «абсолютно неожиданно» у него появляются сотрудники Федеральной службы разведки. Все якобы знают о наших контактах и интересуются его следствиями (розысками) или хотят напрямую говорить со мной. Кох проявляет все большую активность в этой игре, хотя он сам снова и снова акцентирует, что не замышляет ничего предосудительного. Он все больше надоедает мне, чтобы я познакомил его с другими сотрудниками разведки. Я отклоняю это. Особенно он интересуется Карлом-Кристофом Гроссманном, который является мне не только родственником, но и свояком. Когда Кох дает понять, что он с ним уже говорил, я опасаюсь плохих последствий. Неустойчивого Гроссманна я освободил от его обязанностей исполняющего обязанности руководителя отдела IX (внешняя контрразведка) из-за финансовых и других неполадок и назначил его офицером специального назначения. Когда он взял на себя смелость отдавать указания отделам XV в окружных управлениях, его уволили и предоставили пенсию.

Коху очень быстро удается узнать детали об источниках у Гроссманна. Будучи бывшим исполняющим обязанности руководителя внешней контрразведки Главного управления, он знает лично некоторых из наших важнейших источников в спецслужбах противника. Гроссманн переходит на сторону Федерального ведомства по охране конституции и с этого момента значится под кодовым именем «Кардинал». Кох, который мне все это рассказывает, волнуется в противоположность мне только лишь о требовании Карла-Кристофа Гроссманна о награде за поимку преступника в 500 000 немецких марок. Он называет это бесстыдным. Мошенник, который себя искал и нашел, ограничивается тем, что его действительно интересует. Деньги. Из-за предательства Карла-Кристофа Гроссманна схвачены и позже приговорены следующие разведчики Главного управления:

Альфред Шпулер в ноябре 1991 года к 10 годам и Людвиг Шпулер к 5 годам и 6 месяцам лишения свободы. Доктор Габриэле Гаст в декабре 1991 года к 6 годам и 9 месяцам заключения. Клаус Курон в феврале 1992 года к 12 годам заключения.

Это предательство приносит не только горе и несчастье семьям разведчиков, а также разочарование быть преданным своим же. Когда мне делают определенные предложения, я думаю об основных положениях, которым я чувствовал себя обязанным, работая в ГУР на протяжении всей жизни:

1. Наша деятельность служит сохранению и гарантии мира, безопасности ГДР и других социалистических стран, включая их территориальную целостность и неприкосновенность границ, развитие социалистического государства, его экономики и других общественных сфер.

Наша деятельность никогда не имела своей целью дестабилизировать и ликвидировать другие государства, нарушить права человека или совершить особо тяжкие преступления.

Это обязуются выполнить все, кто неофициально приступает к работе с Главным управлением разведки, независимо от того, происходит ли это согласие в письменной или устной форме.

По завершении совместной работы все обязательства теряют свою силу и новых не возникает. Мы не передаем источники другим секретным службам и прекращаем все меры которые проводились раньше для разведки политики государств НАТО по отношению к тогдашним социалистическим странам. Итак, опасности для ФРГ и других государств больше нет.

2. Большая часть внештатных сотрудников обязалась работать с нами из политических, часть из идеологических мотивов. Они, конечно же, получали финансовые пособия. Но исключительно ради денег работали не многие, никого не заставляли, некоторые работали под чужим флагом, что означает, они не знали, что работают на разведку ГДР.

3. Совместная работа со многими длилась долгое время, частью десятилетиями. Тогда возникало много тесных, личных отношений и даже дружба.

4. В результате сотрудничества обязательства принимали не только внештатные сотрудники. Мы чувствовали себя ответственными за их безопасность и за безопасность их семей.

Наши совместные действия основывались на обоюдном понимании, уважении, на том, что мы ценили друг друга, обоюдном почтении и доверии, а также ожидании, что никто никому осознанно не принесет трудностей.

5. В конце концов, мы были офицеры, которым предательство должно быть чуждо не только потому, что он будет наказан. Совесть, мораль, честь офицера, а также и человека осознанно защищающегося политикой требуют этого. Каждый соответственно своей функции или позиции нес ответственность себя и своих сотрудников. Сюда же непременно относились также и внештатные сотрудники в ГДР и в районе проведения операции. Подлецом становился тот, кто свою ответственность перекладывал на других или за счет других для своей выгоды уклонялся от своей ответственности.

Большинство сотрудников придерживаются этих основных положений и после их роспуска вопреки усилиям секретных служб других стран. Они противятся заманчивым предложениям о безнаказанности за раскаяние. Для многих это очень не просто, так как после объединения 3 октября 1990‐го начинается концентрированная акция Федерального ведомства по охране конституции, Федерального криминального ведомства и Федеральной прокуратуры.

Только немногие сдаются сами. Некоторые все же предлагают свои услуги или не могут противостоять давлению или заманчивым предложениям. Они доверяются вражеским секретным службам и выдают то, что знают. То, что среди них находятся бывшие руководящие сотрудники, для меня ужасное разочарование.

Наряду с уже названными Бушем, Ройчем и Карлом-Кристофом Гроссманном предлагают себя еще и другие бывшие разведчики:

Франк Вейгельт, сотрудник в секторе науки и техники, получает от Федерального ведомства по охране конституции (БФФ) псевдоним «Бистро». По приказу своего нового начальника он пытается ведомого им разведчика Дитера В.Фойерштайна передать советской секретной службе КГБ. Когда Фойерштайн отклоняет это требование, его арестовывают и приговаривают к 8 годам заключения.

Андреас Отто, сотрудник отдела IX предает среди других Герберта Клосса, который в январе 1993‐го приговорен к 3 годам и 6 месяцам заключения.

Дитер Шланхоф, бывший исполняющий обязанности руководителя отдела XV в Дрездене, известный в БФФ под псевдонимом «Дорис», предлагает своего западно-немецкого внештатного сотрудника КГБ. Когда до нас это доходит, мы, конечно же, информируем Москву. Дальше дело не заходит.

Райнер Хольц, бывший сотрудник окружного управления в Потсдаме получает от БФФ псевдоним «Мальдивы».

Фолькер Летш, бывший руководитель сектора отдела XI (обработка органов власти США) стоит в списке служащих, получающих заработанную плату в БФФ.

Другие надеются на безнаказанность или смягчение наказания. Они разбалтывают то, что знают, изобличают разведчиков и способствуют их аресту и приговору.

К ним относятся:

— Петер Хауштейн, бывший руководитель сектора в отделе II;

— Имольф Фрейер, бывший и.о. руководителя отдела II.

— Гюнтер Нельс, бывший и.о. руководителя отдела IX;

— Петер Рихтер, бывший руководитель в отделе VII;

— Гюнтер Бонзак, бывший сотрудник отдела X;

— Юрген Грешке, бывший сотрудник отдела X;

— Монфред Лос, бывший руководитель сектора отдела IV;

— психолог Доктор Герд Липc, бывший сотрудник отдела VI, близкий друг Вернера Ройча.

— Карл-Хейнц Михалек, бывший сотрудник отдела XI.

Я не принимаю их мотивов. Как бы то ни было, это все бывшие руководящие сотрудники, которые требовали от своих подчиненных и внештатных сотрудников результатов, за которые их теперь приговаривают. Вынуть голову из петли за счет других я считаю подлым. Ответственность за других не заканчивается со службой.

И хотя мы в некоторых случаях получаем информацию о предательстве, мы больше не можем предостеречь разведчиков, которых это касается. Времени не хватает, оперативных возможностей больше нет, связные больше не способны действовать. Но ни в коем случае мы не отказываемся от возможного предупреждения. Мы никем не жертвуем.

Интервью

Петер-Фердинант Кох прощупывает почву на предмет моей готовности к разговору с журналом «Шпигель». Сначала я против. С одной стороны, я боюсь, что журналисты хотят знать что-то, о чем я не хочу говорить, с другой стороны, впервые в своей жизни я предстою перед общественностью. Для меня, старого разведчика, это непривычно.

Чем дольше я думаю об этом предложении, тем больше я нахожу аргументов за то, чтобы все-таки высказаться. Я могу информировать своих бывших сотрудников и разведчиков о том, что руководство Главного управления разведки никого не предаст, что все акты были уничтожены и поэтому демаскировка никому не угрожает. Каждый должен знать, что предложения о передачи другим службам исходят не от нас, и мы чувствуем себя солидарными со всеми разведчиками. В конце концов я соглашаюсь на интервью.

В первый раз я встречаюсь с редактором «Шпигеля» Акселем Емке в ресторане «Пекин на Лейпцигской улице в присутствии Коха. Емке гарантирует мне, что опубликует текст, авторизованной мною. От этого мне немного легче.

Изрядно волнуясь, я сижу пару дней спустя в берлинском «Гранд Отеле» на Фридрихштрассе напротив двух журналистов. Позади во времени волнения и беспорядки осени 1989‐го и первого полугодия 90‐го. Штази-истерия в стране, прежде всего подогреваемая средствами массовой информации, включая «Шпигель», не прошла для меня бесследно. Ситуация достаточно щекотливая, я больше не совсем уверен в своей независимости, как раньше. Редакторы Ули Фоерстер и Аксель Ешке выполняют свою ежедневную работу, а для меня интервью — премьера. Я терпеливо выношу 3 часа, людям из «Шпигеля» я не всегда отвечаю глубоко и подробно. Но этого они и не ожидают, так как пытаются облегчить мое интервью. Им очевидно достаточно уже того, что в их издании будет первое публичное выступление начальника разведки ГДР.

То, что потом 3.09.1990 г. появляется в гамбургском журнале, точно соответствует моему предположению. Кох позже утверждает в своей книге «Вражеские братья», что для меня главным был пятизначный гонорар. Несмотря на то, что нечистоплотный посредник наверняка прикарманивает не меньше, мне позже очень понадобится 10 000 марок для оплаты адвокатов. Своим первым интервью я доволен.

Прогулка с Ферчем

Кох снова возникает «чисто случайно». Встречает сотрудников Федеральной службы разведки (БНД). Они якобы попросили его организовать разговор со мной в Западном Берлине. Их имена мне не о чем не говорят. Итак, я отклоняю не только Западный Берлин как место встречи, но и партнеров. Я все еще гражданин ГДР. Если я поеду в Западный Берлин, они могут меня арестовать не мешкая. Кроме того, я бывший шеф Главного управления разведки и не буду встречаться с младшим по званию сотрудником БНД. Итак, я поручаю Коху сообщить, что либо на встречу приходит руководящий представитель БНД в Восточный Берлин., либо встречи не будет. Встреча будет и без того бессмысленной, если в БНД ожидают, что я назову имена и обстоятельства.

Есть еще и другая сторона. Ханс-Георг Вин, президент, вряд ли появится в столице ГДР. Вице-президента Пауля Мюнстерманна, который в 1967 году поменял федеральную почту на БНД, они тоже не пошлют. Пуфф-Пауле, как они зовут его в БНД, и друзья и враги считают не достаточно компетентным для любого секретно го дела. Когда о себе заявляет Фолькер Ферм, я доволен. Он является руководителем отдела оперативной доставки и считается 3‐м человеком в БНД. Он совсем другого калибра и принадлежит к постоянному составу в Пуллахе. 30 августа мы хотим пойти на прогулку в Тирпарк. Я очень хорошо знаю эту местность. В 50‐е годы я жил в Альтфридрихсфельде и гулял часто со своими детьми и женой в Тирпарке. С Ферчем я пройдусь по привычному маршруту. В этом случае мы будем гулять приблизительно 1,5 часа. Этого должно хватить. По привычке я готовлюсь к встрече. Я говорю с Гарри Шюттом, бывшим руководителем отдела IX Главного управления (внешняя контрразведка). Он знает БНД и биографию Ферча назубок. Только он и моя жена знают о моих планах на вечер этого летнего дня.

Перешедшим в плоть и кровь правилам конспиративной работы я придерживаюсь также и в этот день. За полчаса до условного времени я паркую свою красную «Ладу» перед крупнопанельной высоткой напротив Тирпарка на другой стороне четырехполосной магистрали город. Я перехожу по подземному переходу к главному входу рядом с медвежатником и покупаю два входных билета. За мной, очевидно, не следят. Ровно в 12 часов два черных лимузина решительно выезжают на тротуар и останавливаются перед входом. Здесь они чувствуют себя как дома. Я стою под большим деревом, Ферч подходит ко мне. Как всегда, когда я с кем ни будь встречаюсь, я задаю себе вопрос: «Ну и как он тебе?» У нас похожие телосложения и наши глаза встречаются на одном уровне, когда мы подаем друг другу руки.

Ферч на 6 лет младше меня. Нам обоим было 23, когда мы стали служить в секретных службах. Он начинал у Райнхарда Гелена, бывшего бригадного генерала, руководителя управления Иностранные армии Востока». Я регистрируюсь у Маркуса Вольфа, молодого коммуниста, который после победы над фашистской Германии вернулся из Московской ссылки. Ферч отвечает за сбор информации на Востоке в БНД ФРГ, я пенсионер и представляю несуществующее больше Главное управление разведки, ликвидированного Министерства безопасности еще существующей ГДР — билеты для Тирпарка я оплачиваю уже западными деньгами.

Мы направляемся ко входу в Тирпарк. Я протягиваю два входных билета в окошко, госпожа за ним разрывает их и возвращает. Два престарелых господина идут гулять в Тирпарк. Небо серое, настроение в парке печальное, мы встречаем мало людей. Мы оба чувствуем себя не совсем уютно. Ферч спрашивает, охраняют ли меня. Я отвечаю ему, что Главное управление распущено, и я пришел на эту встречу один.

О себе он такого сказать не может. Много людей находится вблизи для его охраны.

Ферч осторожен, не рубит сплеча. Это меня не удивляет, так как мы хотим на этой встрече сначала узнать друг друга. Конкретное мы хотим прояснить на дальнейших встречах. Я рассказал ему, что будучи молодым сотрудником внешнеполитической разведки при строительстве Тирпарка нес ночами караул. Это веселит его.

Я: «Возможно, мы должны были встретиться раньше».

Он: «Политика, скорее всего этого бы не позволила».

Со своей стороны он упоминает о дискутируемой в это время амнистии для бывших сотрудников разведки и осведомляется, работал ли я также ведущим офицером. Когда я подтверждаю это, он говорит: «Нехорошо — ответственные в ФРГ все больше и больше склоняются к тому, чтобы преследовать в уголовно правовом порядке ведущих офицеров». Он считает это бессмыслицей. «Я ходатайствую за амнистию», — уверяет он, — «Но кто же должен ее добиться?». Хорошо знать, думаю я, что по меньшей мере Ферч не верит в бред о добрых и злых шпионах.

Тем временем мы стоим возле ущелья бурого медведя. Бросается в глаза, что не хватает металлической вывески, на которой стояло, что сотрудники Министерства безопасности подарили это сооружение Тирпарку. Она исчезла Я снова быстро концентрируюсь на моем спутнике. Я гарантирую ему: разведывательная работа Главного управления окончена, контакты с разведчиками прекращены, передача источников другим секретным службам не происходит, оперативную информацию я не выдам. Ферч молча принимает это к сведению.

В двух независимо друг от друга высказанных предложениях я пытаюсь найти связь. Ферч говорит: «Пришло время говорить о совместной работе». Позже он устанавливает, что БНД заметила возросшую активность ЦРУ в ФРГ. Последнее будет больше занимать его службу в будущем, чем деятельность бывшего КГБ. Что касается общения с американцами, я немного ему рассказываю об инициативах и попытках вербовки ЦРУ резидентов в ГДР.

При слове попытка вербовки мы немного беседуем о старых временах. Мы обоюдно пытались завербовать штатных сотрудников. Что касается случаев, ставших известными, мы заверяем себя: много пытались, мало удалось. Я немного преувеличиваю, так как Ферч еще не знает наших разведчиков в БНД. Альфред Шпулер и доктор Габриэле Гаст исключены, но еще не демаскированы. По понятным причинам он хочет знать, кто обрабатывал в Министерстве безопасности работу БНД против сотрудников Главного управления. Очевидно, он не хотел бы, чтобы длинный список крахов и неудач попал в одни руки. Я говорю ему, что это делала наша рабочая группа безопасности. И в очень редких случаях контрразведка. Но, добавляю я к сказанному, дела, которые мы сделали на завербованных сотрудников БНД, также никуда не попали. Его очень успокаивает, что эти акты, как и все другие, прошли бумагорезательную машину.

Наша прогулка по парку заканчивается ровно через 90 минут. Ферч приглашает меня для дальнейшего разговора в конце сентября в Мюнхен и дает мне номер телефона. Я не спешу соглашаться, но обещаю, что позвоню. Конечно же, я хочу поговорить с ним еще раз. Может быть, я могу по крайней мере убедить руководство БНД поддержать амнистию. Но иллюзий у меня нет, так как Фолькер Ферч намекнул, что БНД мало что могло бы сделать против политики.

Когда мы прощаемся, вдруг вспыхивает вспышка фотоаппарата. Откуда объявился фотограф? Ферч его очевидно не заказывал, он вздрогнул и попытался отвернуться. Но это и не человек из мира прессы, в последующем в одной из газет не появляется фото. Кто же собирает здесь доказательства?

До дальнейшей встречи дело не доходит. Генеральный прокурор оказывается быстрее, 17 сентября 1990‐го он издает приказ о моем аресте.

В различных газетах я читаю затем много бреда о встрече. «Танго» пишет, что я якобы получил от Ферча 200 000 немецких марок. Мое опровержение «Танго» тоже печатает. И Кох, который затевал эту встречу тоже, но не узнал от меня о ее содержании, сочиняет в своей книге «Вражеские братья» о встрече 30 августа 1990 года. Правильные лишь дата и место встречи. Я приехал на метро, люди БНД на собственных машинах, меня охраняли 40 человек из разведки, затем один из бывших майоров Главного управления меня на бегу сфотографировал, и я якобы предложил наследство разведки, если БНД возьмет часть руководящих офицеров.

Агенты приходят

Мой разговор с Фолькером Ферчем становится длинной тенью. Летом 1997 года перед дверью моей квартиры по Гревесмюленерштрассе, 18 неожиданно появляются 2 сотрудника БНД: г-жа Вагнер и г-н Дитц и хотят со мной пообщаться. Мы идем в мой маленький кабинет, собственно детскую комнату в 3‐х комнатной квартире. Я должен помочь им демаскировать шпиона, которого они предполагают непосредственно в руководстве БНД. «Мы располагаем достаточно доказательной информацией из Москвы». Человек, которого это касается, раньше работал на Главное управление и был потом принят на связь русскими, во всяком случае, долгое время ведомый ими.

Ага, думаю я, его ты должен бы знать. Все же ни одного еще раскрытого источника в Пуллахе нет, ни одного из разведчиков мы не передавали в Москву. Я подозреваю, что БНД попалось на активные мероприятия русской разведки. Я припоминаю, что в начале 90‐х годов генерал Юрий Дроздов, тогдашний руководитель нелегальной линии советской разведки, распространил что-то подобное в общественности. Итак, кто же подогревает снова старые истории и почему?

Я догадываюсь, кого взяло на заметку БНД и спрашиваю моих гостей об отделе, к которой они относятся. Я так и думал, они работают в 5‐м отделе. А руководитель отдела безопасности Фолькер Ферч. Они напали на след своего собственного начальника! В БНД все резво продолжается и без вмешательства Главного управления разведки. Конечно же, я не высказываю своих мыслей, но мой интерес разбужен.

Когда эти двое приглашают меня и мою жену покушать, мы сразу же соглашаемся. Г-жа Вагнер и г-н Дитц из БНД хотят знать больше. Мы встречаемся 22 августа 1997 года в ресторане «Рейнхард’с» в берлинской Николайфиртель. Еще до того, как нам подают еду, я спрашиваю их прямо, что они хотят от меня узнать. Сегодняшняя русская разведка стояла бы для них на первом месте в списке обрабатываемых служб. Затем следует вопрос: готовы ли вы нам помочь?

Несмотря на то, что я ничего не знаю, я становлюсь принципиальным: «Помогать БНД означает служить ФРГ. И какие же мотивы должны быть у меня после того, как нас, бывших сотрудников Главного управления и наших разведчиков, преследуют, делают изгоями общества и ограничивают социально, чтобы служить этому государству? До сего момента оно всегда только что-то брало от нас и никогда ничего не давало!»

Оба под впечатлением. Только потому, что я еще не хочу заканчивать разговор, я становлюсь любезнее. «Поведение в то время ответственного советской разведки меня сильно разачаровало. От них я больше не получаю никакой информации. Вы действительно думаете, что бывшие партнеры из Москвы рассказывают мне, где и как они действуют в БНД?» Ну хорошо, моя жена и я наслаждаемся едой, и соглашаемся встретиться с людьми из БНД еще раз в сентябре, когда мы будем проводить несколько дней в баварском Бад Бирнбах.

К оговоренному сроку за столом появляется руководитель сектора обоих. В манере держаться, языке и жестах он — настоящий военный, думаю я. И он это уже подтверждает. Раньше он служил в бундесвере. Он тоже сожалеет, что бывшие сотрудники Главного управления разведки не получили ни единого шанса в БНД. Он резко добавляет: «После 1945‐го мы разделались с коричневыми, значит справимся и с красными после 1990‐го». У меня начинается легкая изжога. Несмотря на это, я начинаю принципиальную дискуссию с этим фактом.

В остальном: та же гема, похожие вопросы. Что все это значит? Затем нахальный руководитель сектора спрашивает, хотел бы я еще раз встретиться с господином Ферчем. Это меня воодушевляет, и я соглашаюсь. Они действительно подозревают своего шефа или хотят выработать доказательства: когда я с ним буду говорить? Все это меня значительно забавляет. Таким наивным не может быть никто.

Ни г-жа Дитц и г-н Вагнер, ни руководитель сектора не связываются со мной, чтобы договориться о времени предложенного разговора или чтобы отменить его. В высшей степени непрофессионально. Месяцы спустя я читаю в газетах первые заметки о шпионе в БНД Юрий Дроздов сообщает в своих мемуарах «Нужная работа», что уже в 1972 году в БНД был завербован некто «Д-104 Скорпион». Возбуждение велико. Президент БНД Ханс-Йорг Гайгер освободил от исполняемых обязанностей первого директора в БНД Ферча, который будучи начальником отдела безопасность/контрразведка должен «охотиться» на двойных агентов. Федеральная прокуратура начинает предварительное расследование и распоряжается обследовать сейф подозреваемого с чрезвычайно актуальным материалом. Через 9 месяцев воздух снова чист и Ферч возвращается в свои служебные помещения.

Подозрения не оправдывают себя, сообщает руководство БНД всем сотрудникам в циркулярном письме. Дискуссии прекращаются, президент Гайгер все-таки отправляет старейшего чиновника службы на пенсию. Ведомство Федерального канцлера в конце концов назначает 63‐летнего человека руководителем закрытой школы БНД.

Этой акцией БНД опозорилась донельзя, два сотрудника БНД, г-жа Вагнер и г-н Дитц, которые снова посещают меня в Берлине в ноябре, считают так же как и я. Они извиняются за надменное поведение их между тем переведенного руководителя сектора и просят о дальнейших разговорах.

Но выходит все совсем по-другому. От одного старого друга я узнаю, что г-н Лангер из БНД попросил его организовать разговор со мной. Тема: Фолькер Ферч. Я, наверное не расслышал. Мужчина не только больше не на службе, но и уже давно открыто реабилитирован. Кто закручивает дальше болт, резьба на котором уже стерлась, и зачем? Я передаю через своего друга г-ну Лангеру, что если он от меня что-то хочет, он должен бы сам напрямую связываться со мной. Ничего не происходит. В конце января 1999 года мне снова звонит г-н Дитц. С меня уже окончательно хватит. Я отклоняю любой дальнейший контакт и обосновываю это следующим.

Наряду с непрофессиональной работой Лангера для меня существует еще и политическая причина. Координатор секретных служб в ведомстве Федерального канцлера Эрнст Урлау только недавно объявил, что об одинаковом обращении со шпионами Востока и Запада не может быть и речи. «Пока наши разведчики не будут реабилитированы, — говорю я, — совместной работы со службами ФРГ не будет».

При этом я немного думаю о г-же Вагнер и г-не Дитц, которые не несимпатичны моей жене и мне. Они вели себя вежливо, корректно, по-деловому, профессионально и закрыто, т. е. так как подобает. Встречи и договоренности они соблюдали в точности. Их порядочная позиция по отношению к бывшим сотрудникам Главного управления разведки казалась ненаигранной, как и их сожаление, что политика ФРГ после 1990 года действует лишь конфронтативно по отношению к бывшему Главку. В этом они видели причину того, что большинство принадлежавших к разведке, с которыми они искали встречи, отвергали всякий контакт. Я принимал это с удовлетворением к сведению.

Чтобы не потерять: Дитц и Вагнер действуют по вывеской «Бюро по услугам и консультациям» в Мюнхене.

В конце февраля 1999 года чиновник БНД Лангер снова звонит моему другу. Он передает мне приветы от своего президента Августа Ханнинга и просит о встрече. Чего он хочет? В мае мы встречаемся в квартире моего друга. Господин Лангер приводит с собой г-на Бокхольца. Оба работают в отделе безопасности БНД. Начинает Бокхольц, очевидно старший по рангу. Он дает понять, что уважаем и влиятелен не только в БНД. Оба агента радуются встрече, так как до этого я не только не говорил, но и не давал никакой информации. Все-таки после переворота прошло 10 лет, многое изменилось, также и в БНД под руководством нового президента Августа Ханнинга. Бывшие сотрудники разведки были интегрированы все же только в ФРГ и имели такие же права и обязанности как и все граждане. БНД с самого начала считала неправильным то, как политика обошлась с сотрудниками разведки ГДР. Этим были напрасно потрачены шансы. Только в политике думают иначе.

Я вижу это иначе. Я так понимаю свои гражданские обязанности: я вижу себя обязанным, будучи гражданином ФРГ, не вредить этому государству, но необязанным ему помогать. Я не состою в распоряжении БНД.

Оба чиновника согласны, что неправильно преследовать разведчиков в уголовном порядке. Они считают, что проблемы с разведчиками можно было бы решать лучше, если бы БНД была приобщена с самого начала. Оперативный баланс Главного управления разведки несомненно хорош, и его сотрудники работали явно профессионально. Их вывод — это ошибка, не использовать эту силу.

Я спрашиваю: «С какой целью Вы хотите использовать эту силу?». Они сразу же называют русскую разведку. Они хотят предотвратить опасность для БНД. Нападки секретных служб на другие учреждения в политике, промышленности, экономике и в обороне их не интересуют. Немного раздраженный я спрашиваю их: «Вы действительно верите, что бывший разведчик ГДР сегодня еще в состоянии узнать служебные тайны русской разведки? Когда-то очень тесные связи уже давно больше не существуют. Кроме того, вряд ли кто-то еще служит из старых знакомых». Люди БНД быстро идут на уступки. Даже просто знания русского менталитета были бы преимуществом, но у сотрудников БНД оно отсутствует.

Почти произнесенная просьба уговориться о новом разговоре дает понять: они еще не назвали свою настоящую цель. Если бы я по меньшей мере был готов отвечать на отдельные вопросы. Я теряю всякое желание и категорично и ясно говорю «нет». В завершение они просят о еще одной встрече осенью. Скоро они снова объявятся у моего друга. Но я окончательно отказываюсь все же не только по причине здоровья.

Я остаюсь здесь

В последние недели перед вступлением ГДР в ФРГ на нас растет давление выдать источники. Положения закона об одинаковом обращении с бывшими шпионами на Востоке и Западе больше никто не ждет.

Ответственные за это члены последнего Правительства ГДР Министр-президент де Мезьер, его заместитель и Министр внутренних дел доктор Дистель и проводивший переговоры Госсекретарь доктор Гюнтер Краузе едва ли еще интересуются нашим вопросом. Лишь они могли бы сказать, может это уже заранее обговоренная тайная игра?

СМИ почти едины в мнении, что разведчики, как и штатные сотрудники Главного управления разведки, должны быть преследуемы в уголовно-правовом порядке. Хотя называют только Маркуса Вольфа, я не верю, что суды оставят меня в покое. Без иллюзий я спрашиваю себя: должен ли я остаться здесь и нести ответственность или скрыться за границей?

Я работал в службе разведки, главном управлении Министерства безопасности ГДР, законном учреждении самостоятельного признанного содружеством народов государства 38 лет. В эти годы я выполнял исключительно задания разведслужбы. Я не совершал преступлений против человечества или каких-либо других наказуемых поступков. На моих руках и на руках моих сослуживцев и разведчиков крови нет Моя деятельность соответствовала Конституции и законам ГДР и также действующим международным обязательствам в рамках Варшавского Договора. Будучи офицером, я присягал конституции и законам моего государства. Я действовал как сознательно занимающийся политикой человек, чтобы обеспечить мир во время «холодной войны».

В последние 3,5 года Министерства безопасности я руководил службой разведки и нес ответственность за тысячи офицеров и внештатных сотрудников. И сейчас я должен оставить в беде этих людей, которые действовали в соответствии со своими идеалами и обязательствами. Хотя после ликвидации службы я не обладаю ни полномочиями, ни организаторскими возможностями, я хочу показать своей позицией пример, попытаться предотвратить вред. Я хочу воспользоваться своим влиянием, чтобы никто необдуманно или, не желая того, не навредил внутреннему миру.

Я твердо решил остаться здесь, отвечать за свою жизнь и предстать перед ответственностью. Я не добываю для себя и своей жены фальшивых паспортов, у меня нет счетов за границей. И хотя возможности есть, я нигде не ищу убежища. Несмотря на то, что самые худшие враги заключили бы меня в объятия, если бы я согласился с ними кооперировать. То, что я этого не делаю, абсолютно не совпадает со стереотипом многих людей, для которых предательство относится просто к инструментарию начальника шпионажа.

В эти дни я много говорю об этом со своей женой. Бригитта, как и все 40 лет нашего брака, всем сердцем на моей стороне. Много сложных решений она принимала вместе со мной, и сейчас она делает так же. Мы вместе звоним семьям наших детей. По отношению к ним и их семьям мы все также несем ответственность.

Ингрид, Харальд и Франк подбадривают и хотят нас безгранично поддержать. Редко в жизни испытываешь такое счастье. Можно ли получить большее от своих детей? Слезы в процессе этого разговора — смесь из страха, беспокойства, боли, счастья, радости и сознания, что мы можем положиться друг на друга в этой ситуации.

Мне остается только лишь найти адвоката, который будет поддерживать меня в ожидаемых юридических столкновениях. Адвокат доктор Вольф будет представлять меня. Я знаю его лишь из одной бывшей мимолетной встречи, но ценю его компетентность и нравственную чистоту. С ним я в хороших руках.

Глава X

Процесс

Салют в ночь со 2 на 3 октября 1990 года мы с Бригиттой не слышали. Мы спали в нашем доме в районе Хоеншонхаузен вдали от залпов, вопреки немецкому объединению. Но в тот же день совершенно иное событие возвратило нас к реальности объединенной Германии. День присоединения ГДР к ФРГ мы восприняли как добровольную сдачу врагу. Утро 3 октября было наполнено чудесным солнечным светом. Мы не поехали в центр Берлина, а отправились к детям за город. У нас было много тем для обсуждения на семейном совете.

Арест в гостиной

Днем мы возвратились назад. С Конрад-Вольфштрассе через Оранкенштрасе мы въехали на тихую Оберзештрассе. Здесь, на берегу идиллического озера, в двухэтажных съемных домах из бетонных блоков, жили многие бывшие генералы Министерства государственной безопасности. Недалеко от нашего дома была припаркована машина с номерами Франкфурта-на-Майне. Здесь это сразу бросается в глаза. Я предположил, что это опять какой-нибудь журналист выискивает информацию. В редакциях спрос на подробности личной жизни бывших сотрудников Министерства госбезопасности.

Перед нашим домом номер 6–8 я остановился. Бригитта, как обычно, открыла ворота, и я въехал в гараж. Закрывая ворота, я увидел за матовым стеклом подвального окна тень, и тут же подумал: вор или сотрудники службы безопасности? Прежде чем я смог ответить на этот вопрос, подбежала Бригитта. «У меня не получается открыть дверь, ключ не подходит». Очевидно, кто-то поменял замок. Теперь я могу ответить на собственные вопросы. Бригитта подошла к двери и позвонила, я побежал через сад, чтобы попасть в квартиру через террасу.

В доме царило оживление: дверь открылась, перед нами стояло несколько мужчин, почти все без пиджаков, в рубашках с высоко закатанными рукавами. Они, казалось, были удивлены и испуганы. Недоверчиво посмотрели на нас. Правда, это длилось совсем недолго, они вновь быстро собрались с силами.

Один из шести мужчин представился главным криминальным комиссаром ФУУП Клаусом. Он спросил: «Вы г-н и г-жа Гроссманн?» Мы подтвердили. Те, кажется, были удивлены, но в то же время почувствовали какое-то странное облегчение. Очевидно, они подумали, что мы сбежали, когда, открыв в 11.30 дверь, ворвались в наш дом. Теперь мы просто стояли перед ними — невероятно.

Нахлынувшая на них радость по поводу неожиданной удачи на охоте была вдруг внезапно прервана: кто-то позвонил в дверь. Один из них вышел и быстро вернулся. Он показал мне два удостоверения журналистов, аккредитованных в ГДР, которые хотели со мной поговорить.

«Это правда журналисты или кто-то из Ваших сотрудников?» Меня удивил и развеселил его вопрос. Очевидно, сотрудник Федерального ведомства уголовной полиции (БКА) еще не в полной мере осознал, что с нуля часов район Берлин-Хоеншонхаузен находится на территории Федеративной Республики Германии и что Министерства государственной безопасности больше не существует. Неужели он действительно думает, что двое на все готовых Рэмбо из службы госбезопасности вытащат меня отсюда силой? Шесть следователей БКА явно чувствовали себя в доме бывшего шефа восточногерманской разведки, как на вражеской территории. Введение в бой за линией фронта. С облегчением они убедились что за дверью действительно стояли редактора «Шпигеля». Как обычно, профессиональное чутье их не подвело.

После этого переполоха все стали вести себя почти дипломатично. Главный криминальный комиссар Клаус поприветствовал меня рукопожатием формально, но в то же время очень вежливо. Затем он начал зачитывать мне приказ об аресте. Но сначала дело до этого не дошло. Сотрудник БКА Бюргер вдруг появился в дверях с большим пластиковым блюдом, от которого повсюду распространялся запах жареного. Он был в западной части города, чтобы принести своим голодным коллегам обед из столовой главного управления полиции.

Клаус проигнорировал фураж и продолжил зачитывать мне приказ об аресте, сообщив, что они доставят меня в главное управление полиции на Темпельхоф. Голубцы остынут. Нас это мало интересует, мы уже поели и после такого приема мы абсолютно сыты.

Мы с Бригиттой ожидали моего ареста. Мы говорили себе: конечно, существуют политические интересы, понятно, что договор об объединении не является мирным пактом со старым врагом в «холодной войне», и бюрократы еще найдут возможность продемонстрировать свою силу. Тем не менее нас удивил арест в день нового немецкого праздника.

Теперь мне хотелось бы знать, почему люди из БКА думали, что мы сбежали? Г-н Клаус указал на два пустых пластиковых чехла, которые лежали на моем письменном столе. Он предположил, что там мы хранили наши загранпаспорта. И так как оба чехла были пустыми, он счел, что мы сбежали. Я слегка возмутился. Да за какого же дилетанта они меня принимают?

Это задевало мою профессиональную честь. Ведь я, в конце концов, с самой низшей ступени познавал тонкости «ремесла» разведчика.

Господа также по-прежнему не понимали, почему мы не пытались бежать, когда догадались, что они находятся внутри нашего дома. Это можно было бы сделать, потому что они были полностью заняты обыском дома, не думая о том, что происходит на улице. Кто же их учил?

Прежде чем собрать свои вещи, я в тишине прочитал приказ об аресте. Мне бросились в глаза противоречия, которые совершенно очевидно должны были возникнуть между Главным федеральным прокурором, Федеральным верховным судом и следственным судьей при выдаче приказа. Я увидел здесь возможную за цепку для протеста против моего незаконного задержания, чтобы достичь отмены ареста, Я пообещал Бригитте, что скоро снова буду дома. Она хотела сообщить о случившемся моему адвокату доктору Фридриху Вольфу, который пока не отвечал на телефонные звонки. Я попрощался с женой.

Клаус и Бюргер шли со мной к машине, которая была взята на прокат. Может, так правда можно сэкономить деньги. Мы тронулись. Так как я явно был единственным в машине, кто ориентировался на местности, я показал им кратчайший путь через город. Они слепо следовали.

В главном управлении они отвели меня на самый охраняемый этаж, где располагались отделы госбезопасности. Между тем было уже 3 часа дня. Клаус и Бюргер все еще ничего не ели. Недолго думая, они предложили пойти мне в близлежащий ресторан. Почему я должен был отказываться? И мы пошли.

В коридоре мне навстречу шел высокий, худощавый человек. Он представился старшим прокурором Шульцом. Он вел себя дружелюбно, но производил впечатление достаточно надменного типа. Он едва мог скрыть ликование по поводу моего задержания. Мне он не понравился; я еще доставлю ему настоящую радость.

Когда я, Клаус и Бюргер расположились в соседнем китайском ресторанчике, появился и старший прокурор. Он начал уговаривать меня еще во время еды. Взволнованно он требовал, чтобы я назвал пока неизвестные источники Главного управления разведки в Федеративной Республике. Он взывал к моему гражданскому долгу и описывал преимущества статьи 153е уголовно-процессуального кодекса.

Я напомнил ему о том, что невольно являюсь гражданином ФРГ только в течение 15 часов и отказываюсь от отпущения грехов, обещанного в случае «деятельного» раскаяния. Впрочем, я считаю ресторан неподходящим местом для обсуждения серьезных вопросов. Я вообще не хотел разговаривать с этим человеком и замолчал. Он продолжил свой монолог, размышляя теперь о «незаконных действиях» моей службы. Человек оказался не просто наивен — он вообще нс имел ни малейшего представления. Когда я не ввязался с ним в полемику, лед нашего общения не только не тронулся, — к чему стремится любой ловкий собеседник, желая достичь хоть чего-нибудь в разговоре, — но стал напоминать гренландский. Два сотрудника БКА молча наблюдали сцену.

После возвращения в главное управлению старший прокурор пропал из виду, очевидно осознав, что своей отчаянной напористостью, исключил всякую возможность взаимопонимания.

Теперь начались формальности. Сотрудники спросили мои анкетные данные и составили протокол задержания. Г-н Клаус и г-н Бюргер пытались дозвониться до моего адвоката. Наконец позвонила Бригитта. Она была явно взволнована, произнося: «Доктор Фридрих Вольф будет завтра в главном управлении в 9 часов».

Между тем уже наступил вечер. На ночь я отправился в обычную тюрьму. Обращались со мной там, как с преступником. По пути в камеру было слышно, как шумят арестованные дилеры и пьяницы. Мое настроение ухудшилось до предела в тот момент, когда я, лишенный каких бы то ни было предметов, оказался в одиночной камере. Было ли это шоковой терапией или они просто не могли обеспечить мне другое размещение? Если они таким образом хотели смягчить удар, то достигли ровно противоположного.

Утром 4 октября появился мой адвокат доктор Фридрих Вольф. Мы обсудили дальнейший план действий. Я отклонил любую возможность обращения к статье 153 уголовно-процессуального кодекса и сказал ему, что заявлю то же самое перед следственным судьей и Верховным судом.

Прочитав еще раз приказ об аресте, мы оба пришли к мнению, что он может быть отменен. Я также счел вполне вероятным более длительное заключение и попросил поддержать мою жену. Мы попрощались. Около 11 часов я должен был быть доставлен на вертолете из Темпельхофа в Карлсруэ и в 15 часов предстать перед Верховным судом и следственным судьей. Вольф не мог меня сопровождать, у него были дела в Берлине. В дальнейшем мне пришлось справляться без адвоката.

Постепенно я проголодался. Я подарил себе тюремный завтрак в камере. В сопровождении двух служащих БКА я пошел в офицерскую столовую, сам заплатил за булку и с трудом запил кофе торжественное сообщение прессы о моем задержании.

Незадолго до отъезда в аэропорт я узнал, что полковник в отставке Бернд Фишер, бывший руководитель отдела I Главного управления разведки (госаппарат ФРГ) и шеф группы дешифровщиков ГУР, полетит на вертолете вместе со мной. Мне дали понять, что нам не разрешается говорить о каких-либо делах. И хотя мне было горько оттого, что Бернд тоже арестован, я радовался другу, который был на моей стороне.

Вертолет взлетел. В нем находились два «преступника», четыре сотрудника БКА и два пилота. Даже если бы у моего адвоката было время, для него бы не нашлось в вертолете места. Внутри было слишком тесно, неудобно и шумно — тем не менее я наслаждался видом. Я первый раз летел на такой машине и рассматривал с высоты птичьего полета знакомую мне территорию бывшей ГДР, которая была теперь нанесена на географическую карту Федеративной Республики Германии. Ровно в 15 часов мы приземлились около Верховного суда. Огромное количество журналистов и фоторепортеров удивляло и сбивало меня с толку. Десятилетиями я по возможности избегал такой публичности — теперь я должен был к ней привыкнуть.

В этот момент я принял окончательное решение: ни слова!

Два сотрудника БКА сразу отвели меня в кабинет следственного судьи Клауса Детера. Лично я с ним знаком не был, но слышал его имя от арестованных разведчиков. Во время допросов он вел себя очень достойно и корректно.

К моему удивлению он сообщил мне, что в соседней комнате ожидает адвокат доктор Гунтер Видмайер. Я могу с ним поговорить и затем принять решение, будет ли он представлять мои интересы в качестве защитника. Откуда вдруг появился адвокат? Кто ему позвонил?

Во время разговора с доктором Видмайером между нами проскочила та самая искра: мы быстро пришли к единому мнению по поводу стратегии защиты. Я подписал доверенность. Наверняка доктор Вольф проинформировал своего коллегу, чтобы эта авантюра не обернулось мне боком в отсутствии юридической помощи.

В своей книге «Проигранные процессы 1954–1998 годов» Фридрих Вольф поясняет все взаимосвязи: «Я не мог уехать из Берлина и был весьма растерян, и поэтому был очень благодарен профессору Фогелю, который, узнав по радио об аресте, посоветовал мне связаться с адвокатом доктором Видермайером и предоставить ему необходимые полномочия для защиты обвиняемого. Так я и поступил».

Доктор Видмайер до слушания дела был убежден, что я смогу покинуть здание Верховного суда вместе с ним. Другое мнение было у сотрудников криминальной полиции. Их машины стояли, готовые отвезти меня в тюрьму Мекенхайм.

Мои нервы были напряжены до предела. Арест, бессонная ночь в грязной камере, перелет на вертолете, незнакомая атмосфера не давали мне покоя. Тем не менее я сконцентрировался на предстоящем.

Следственный судья зачитал и огласил приказ об аресте, подготовленный третьей коллегией по уголовным делам Верховного суда от 17 сентября 1990 года, который предусматривает предварительное заключение. Меня обвиняли в секретной агентурной деятельности против Федеративной Республики Германии, повлекшей за собой серьезные последствия — статья 99 уголовного кодекса. Причиной ареста была названа угроза побега. Верховный суд опасался того, «что еще до вступления ГДР в состав Федеративной Республики Германии 3 октября 1990 года он скроется за границей, чтобы дождаться дальнейших изменений уголовного кодекса (например, принятие закона об амнистии) и начала их практического применения в уголовном судопроизводстве при рассмотрении подобных случаев».

Интересно, что федеральный судья Клаус Детер отклонил заявление генерального прокурора. Он не увидел никакой угрозы побега Только жалоба генерального прокурора проходит в соответствии с решением № 3, принятым коллегией по уголовным делам Верховного суда.

Детер призвал меня высказаться по предъявленной жалобе. Я заявил, что не желаю говорить ничего о разведывательной деятельности — ни о людях, ни о событиях. «Я считаю, что на территории бывшей тогда суверенным государством ГДР я занимался легитимной деятельностью. Моя работа оставалась в рамках законов ГДР, которая была в тот момент суверенным государством. Более того, она соответствовала обязательствам ГДР, взятым на себя при заключении Варшавского Договора. Я прошу также обратить внимание на то, что моя деятельность в соответствии с законами ГДР считалась легальной и поэтому — даже если она противоречит законам Федеративной Республики Германии — после объединения не может быть уголовно наказуемой, так как не нарушает международные правовые нормы».

Чуть позже я добавил: «Прежде всего я хотел бы сказать, что полностью вверяю свою судьбу правосудию. Я был руководителем Главного управления разведки и чувствую себя капитаном, который последним покидает корабль.

Именно из-за чувства ответственности по отношению к бывшим сотрудникам этого управления, которые столкнутся со многими личными и финансовыми проблемами, я хочу предстать перед этим судом».

Судья Детер выслушал все без видимой реакции. Корректно, хорошо подготовившись, серьезно и по существу он рассматривал мои аргументы.

Мое выступление и моя позиция, заключил он, подтверждают то впечатление, которое я произвел на него в интервью журналу «Шпигель». Он был убежден, что я осознаю свою ответственность и не сбегу. Поэтому он отказался выпустить приказ о моем аресте. Он также не был удивлен, что я не хочу говорить ни о сотрудниках, ни о деятельности моей службы. Когда он составлял свое впечатление обо мне, он, по его словам, учитывал тот факт, что я сорок лет прожил в ГДР. Он, к счастью, вырос в ФРГ. «Я хотел бы знать, — добавил он, — что бы из меня получилось, окажись я в другой части Германии».

Представитель федеральной прокуратуры, обвинитель Хекинг, действовал также невозмутимо и целенаправленно. Его выступление, лишенное миссионерской позы, выгодно отличалось от манерности старшего прокурора Шульца в Берлине.

Сотрудники БКА хранили молчание. Только главный криминальный комиссар Клаус один раз попросил слова. Пока обсуждался вопрос, могу ли я внести залог, он попросил учесть тот факт, который озадачил его уже в Берлине: «У господина Гроссманна нет собственного дома!»

Следственный судья оставил приказ об аресте в силе — государственный обвинитель видит, как и прежде, угрозу побега, — остановить действие приказа возможно в том случае, если я возьму на себя следующие обязательства я должен давать о себе знать раз в неделю в компетентные полицейские органы, сообщать заранее о смене места жительства или квартиры и мне разрешается покидать территорию Федеративной Республики Германии, если компетентные следственные органы дадут мне соответствующее разрешение. Мои документы, которые я отдал еще в Берлине, были, наконец, возвращены.

Таким образом, ожидания моего адвоката оправдались.

Получив статус условно освобожденного, я мог покинуть здание Верховного суда. Прежде чем я попрощался, государственный обвинитель Хекинг попросил меня поговорить с ним в неформальной обстановке. Мы выпили кофе в столовой Верховного суда. Он еще раз обратил мое внимание на возможность применения статьи 153е уголовно-процессуального кодекса. Однако он отказывается от каких бы то ни было угроз и глуповатых проверок Я же должен выполнять мои «новые» гражданские обязанности, как это делал старший прокурор Шульц в Берлине.

Мой ответ, что ни уголовное преследование, ни наказание, ни положения статьи 153е которые возможно, но не обязательно использовать — не могут изменить моей позиции, Хекинг спокойно принял к сведению. Он и не ожидал ничего другого. Но я не отъявленный преступник или идиот, который не хочет воспринять реальное положение вещей. Поэтому я предложу ему свою помощь, когда федеральная прокуратура будет готова гарантировать свободу от уголовного преследования моим сотрудникам и разведчикам. Но я также понимал опасение Хекинга, что до тех пор, пока наши источники будут находиться под защитой, КГБ мог бы работать с нашими разведчиками против Федеративной Республики. Поэтому я предложил ему убедить советскую сторону в составлении необходимого заявления об отказе. При этом я был убежден в том, что мой старый знакомый, генерал армии Владимир Крючков, на протяжении многих лет бессменный руководитель Первого Главного разведывательного управления, а в последнее время — Председатель Комитета государственной безопасности СССР, даст на это согласие. Однако мне было неясно, захочет ли вообще западнонемецкая сторона принять подобное развитие событий. Ведь синдром КГБ служил идеальным оправданием для того, чтобы продолжать преследования сотрудников Главного управления разведки и их агентуры. Может быть я был слишком наивен.

Когда меня отпустили, доктор Видермайер задал резонный вопрос, как я доберусь до дома и кто это должен оплатить? В конце концов, меня привезли сюда из Берлина на вертолете, а теперь выпустили буквально на улицу. Мы ехидно улыбнулись, осознав, как сотрудники перекладывают друг на друга ответственность. Представитель БКА оказался козлом отпущения. Под предлогом того, что для подобных случаев не существовало никаких фондов, я должен был самостоятельно найти возможность добраться до дома. Для нас с адвокатом это и не было собственно проблемой — нас веселило, как они избавляются от проблемы.

После краткого выступления перед камерами канала ARD мы покинули территорию Верховного суда. В неподалеку расположенном бюро доктора Видмайера я позвонил жене. Она обрадовалась, узнав, что я, по крайней мере, на свободе. Я узнал, что сотрудники БКА вплоть до вечера 4 октября безуспешно искали в нашем доме контрабанду. Тем временем сотрудники бюро доктора Видермайера пытались организовать мое возвращение в Берлин.

Госпожа Мюллер, адвокат в канцелярии отвезла меня во франкфуртский аэропорт. Она уже забронировала для меня билет в авиакомпании «Пан ам». Так как у меня не было больше документов, она подтвердила мою личность и провела через паспортный и таможенный контроль «Пан ам», которые как раз в это время ужесточили требования к безопасности. В аэропорту Тегель меня ждали после моей Одиссеи Бригитта и дети.

Против приказа об аресте

25 октября 1990 года мой адвокат доктор Видермайер передал генеральному прокурору Александру фон Шталю многостраничный письменный документ, в котором он указывал на недопустимость уголовного преследования. учитывая конституционные и международно-правовые нормы, и обращался с ходатайством об отмене приказа об аресте.

Видмайер и Шталь встретились для обсуждения этих вопросов. Генеральный прокурор считался сторонником амнистии, но в данном случае у него были иные намерения. Он подозревал меня в том, что я продолжаю поддерживать структуры Главного управления разведки, удерживая угрозами и давлением своих подчиненных от того, чтобы они не раскрыли внутренние дела и источники. Мысля стереотипно, он полагал, что мы могли бы передать информацию о наших источниках в другие службы, имея в виду КГБ.

А затем фон Шталь нанес более серьезный удар. Он уже тогда мог сказать, что, учитывая только занимаемые мною руководящие посты в Главном управлении и, наконец, будучи ее шефом, он должен был бы требовать на процессе лишения свободы сроком от 5 до 6 лет. Когда начальный этап расследования даже еще не начался, он уже определился с мерой наказания. Теперь же он последовательно продолжает свои действия, отказывая в ходатайстве об отмене ареста.

В решении судьи Верховного суда ФРГ от 30 января 1991 года я не прочитал ничего нового. Конституционные и международно-правовые нормы не являются достаточным основанием для прекращения уголовного преследования в случае, если речь идет о секретной агентурной деятельности в соответствии со статьей 99 уголовного кодекса.

Но при более внимательном рассмотрении я обнаружил интересные и заслуживающие внимания замечания судьи, основная часть которых была принята решением Федерального Конституционного суда в 1995 году. Чем больше я читал, тем более захватывающим это становилось. Помимо прочего там значилось: «Применение положений конституции в период с 3 декабря 1990 года при рассмотрении приписываемых обвиняемому уголовно наказуемых действий в соответствии со статьями 3 и 9 УК кажется сомнительным». Другое предложение привело меня буквально в состояние шока: «Поэтому принятие адекватного решения кажется возможным, учитывая закон об амнистии».

Я полностью был согласен и со следующим отрывком: «О дальнейшем уголовном преследовании бывших руководящих сотрудников секретных служб ГДР стоит задуматься и по другим причинам. Если даже присоединение ГДР ничего не изменило в международно-правовом статусе государства Федеративная Республика Германия, нельзя оставлять без внимания изменения состава федеративного государства ФРГ.

ФРГ, приняв в свой состав ГДР, увеличила количество федеральных земель до 16. На территории пяти из этих земель указанные сотрудники секретных служб занимались разрешенной тогдашним государством ГДР, более того — обязательной деятельностью. И в этой ситуации объединение ничего не изменило. Таким образом, уголовно наказуемые действия были направлены только против одной части (11 земель) нынешней ФРГ».

Несмотря на то, что приказ о моем аресте оставался в силе, меня взбодрили эти мысли. У меня снова появилась надежда на справедливое решение. Стало ясно, что федеральная прокуратура и судья не будут выступать единым фронтом. Здесь каждый играл свою демократическую роль.

Без компромисса

С января 1991 года я находился в постоянном контакте с доктором Иоахимом Вагнером, исполняющим обязанности главного редактора NDR и руководителем известного политического журнала «Панорама». Он много раз навещал меня в Берлине и предлагал помощь в решении «нашей проблемы». Кто за этим стоял и какие у Вагнера были мотивы — оставалось пока неясным. Вагнер намекал на тесные контакты с федеральной прокуратурой и говорил об их готовности пойти на компромисс. Он поспособствовал организации встречи в Карлсруэ.

Я использовал любую возможность, чтобы защитить своих бывших сотрудников и, конечно, себя. Вагнер гарантировал достойное обращение с нашими информаторами, отсутствие приказов об аресте, небольшие наказания и неприкосновенность руководящим согрудникам, если они раскроют какую-либо информацию. Все эти вопросы должны были быть детально проработаны во время нашей встречи. Тогда я смог бы прояснить кое-что для себя.

2 мая 1991 года мы с моим адвокатом доктором Видмайером стояли перед огромным зданием федеральной прокуратуры на Херенштрассе в Карлсруэ. Я хотел использовать любой шанс.

Руководитель отдела шпионажа доктор Мюллер принял нас в своем кабинете и представил нас федеральному прокурору Лампе и главному государственному обвинителю Колхазе. Доктор Мюллер начал разговор с курьеза. Он утверждал, что знал меня в течение многих лет по фотографии. Якобы я появился в 1978 году с Маркусом Вольфом в Стокгольме. «Он называл себя доктором Кремером, а Вы представлялись доктором Ленкхайтом». Боже мой, думал я, они до сих пор это не поняли. После своего перехода в 1979 году Штиллер думал, что узнал меня на этой фотографии, и передал эту информацию для протокола в федеральную разведывательную службу.

Доктор Мюллер, казалось, был немного разочарован, когда я сказал ему, что в это время я не был в Стокгольме ни как доктор Ленкхайт, ни как Вернер Гроссманн и уж тем более не с господином Вольфом. Нарочно не придумаешь: шеф разведки и его заместитель вместе в зоне проведения операции. Нельзя нарушить столько правил конспирации одновременно.

Небрежно выполненная работа западногерманских следственных органов. Даже после развала ГДР, когда западные службы получили доступ ко всем архивам, они не занялись разведывательной деятельностью, а продолжали верить своим старым легендам.

Таким образом попытка разрядить обстановку полностью провалилась. Однако это явно не играло никакой роли — три господина избрали жесткий метод обращения. Начал доктор Мюллер. Он никогда не говорил с доктором Вагнером о возможных компромиссах. Не было также оснований вести переговоры, так как на политическое решение вопроса рассчитывать не приходилось. В остальном же федеральная прокуратура руководствовалась основными соображениями законности, и поэтому не могло быть никаких общих установок Решение по каждому конкретному случаю принималось отдельно. В последнее время после разоблачения нескольких шпионов ГДР приказ об аресте не приводился в исполнение только по той причине, что у них было постоянное место жительство и социальное окружение, что практически исключало угрозу побега. «Из этих фактов, — сказал Мюллер, — вы не можете сформулировать общие правила. Подозрения в измене родине совершенно точно не предполагают никаких поблажек в вопросе заключения под стражу». Никто не давал сотрудникам разведки обещаний и в том случае, если они все расскажут. Меру наказания определяют независимые судебные органы. «Федеральная прокуратура может только порекомендовать учесть статью 153е, но она не дает никаких гарантий».

Моя надежда разумно поговорить друг с другом оказалась просто иллюзией. Федеральная прокуратура после присоединения ГДР к ФРГ и упразднения Главного управления разведки хотела не просто поставить на колени, а буквально раздавить каждого из нас. В одной комнате со всеми врагами Пруссии. Наши бывшие разведчики и сотрудники должны были сообщить всю информацию и, исполненные доверия, предоставить свои судьбы в руки федеральной прокуратуры — уж она-то потом и будет судить. Меня же они призывали к содействию. Я вышел из себя.

Тот, кто таким образом ведет переговоры, не хочет совместно решать проблему, он хочет лишь победить. Мне не осталось ничего другого, как просто отказаться от всей этой малоприятной затеи.

Теперь доктор Мюллер начал активно спорить. Он считал недопустимым сравнивать Главное управление разведки МГБ ГДР и БНД. них были разные цели: в одном случае политические, в другом оперативные, и это нельзя сравнивать.

Но теперь я усмехнулся. Я знал эту игру: разделить мир на хороших и плохих, всех разведчиков — на злых и добрых шпионов, при этом всегда воображая себя принадлежащими к лучшей части мира. Мы это называли классовым сознанием. Я думаю, что восточные немцы после объединения больше задумывались о себе и о течении времени, чем западные, для которых просто продолжался привычный ход жизни.

Естественно, такие мысли я держал при себе.

Я сказал господам, и я убежден в том, что «Главное управление под моим с Маркусом Вольфом руководством внесло свой вклад во время «холодной войны» в дело сохранения мира. И наша работа способствовала, как бы парадоксально это ни звучало, развитию отношений между ГДР и ФРГ».

Доктор Мюллер посмотрел на меня с таким непониманием, как будто бы я говорил с ним по-русски. Он упрекнул меня в том, что я защищаю людей, которые работали на нас из низких побуждений, часто из-за материальных соображений. Конечно, если это было необходимо, мы выплачивали за хорошую информацию большие суммы денег. Какая секретная служба этого не делала? Предложения БНД нашим сотрудникам тоже не были бескорыстными. Однако было заблуждением считать, что все можно получить за деньги. Многие лучшие и наиболее эффективные источники работали с нами прежде всего из политических соображений. Только этим можно было объяснить многолетнюю дружбу, возникавшую между руководящими офицерами и разведчиками. И именно поэтому, будучи последним руководителем разведки, я чувствую ответственность не только перед моими бывшими официальными, но и неофициальными сотрудниками. Невзирая на то, что сотрудники Главного управления несли службу в военной организации суверенного государства, они были связаны клятвой, подчинялись приказам и конституции, обеспечив себе тем самым свободу от уголовного преследования.

«Как бывший командующий — сказал я доктору Мюллеру в завершение, — я не буду спасать себя за счет или во вред моим бывшим подчиненным».

Мы попрощались холодно и кратко.

После этого разговора я обсудил с доктором Видермайером наши дальнейшие действия. Я записал главные моменты: в тот момент нельзя было ждать амнистии, поэтому вести себя так же, как раньше; не принимать никаких предложений деятельного раскаяния (статья 153е) или каких-либо других временных решений, дойти до конституционного суда. «Здесь стою я, я не могу по-другому». Доктор Видермайер, подмигнув, процитировал Мартина Лютера.

Обвинение

Генеральный прокурор работал в усиленном режиме. 10 июня 1991 года он выдвинул обвинение против меня, моего заместителя Ральф Петера Дево, руководителя отдела и группы де-шифровщиков Главного управления разведки Бернда Фишера, а также против его заместителя Бернхарда Шорма и руководителя отдела Зигфрида Керна в соответствии со статьей 99 УК «О секретной агентурной деятельности».

В случае Дево и Шорма — с отягчающими обстоятельствами; меня и Шторма обвинили также в измене родине (статья 94 УК) и получении взяток (статья 334 УК). Генеральный прокурор требовал отменить решение об условном освобождении Гроссманна и выполнив приказ об аресте, заключить под стражу Дево и Шорма и начать судебное производство. Обвинительный документ состоял из 195 страниц и 65 страниц отводилось для примечаний с результатами расследования.

Генеральный прокурор хотел провести показательный процесс, который бы выявил «преступления» на соответствующем руководящем уровне. Поэтому представитель каждого руководящего звена в иерархии Главного управления предстал перед судом: от начальника отдела до шефа разведки. Вся служба должна была быть признана юридически незаконной. Если этого удастся добиться, то будет открыт путь для того, чтобы подвергнуть наказанию любого оперативного руководителя. Они поэтому и отыскали Бернда Фишера, так как он возглавлял первый отдел. Этот отдел работал с Правительством ФРГ. Кроме того: из-за предательства Ройча весной 1990 года у них было больше данных об этом отделе, чем об остальных.

«Состряпанное» на скорую руку обвинение было полно ошибочных толкований, оценок и, кроме того, было чрезвычайно отрывочным. При всей серьезности положения его чтение оказывалось весьма веселым занятием. В восьмидесятые годы мы знали о внутренних делах федеральной разведывательной службы и федеральном правительстве больше, чем обвинение 1991 года о нас. При этом на тот момент Главное управление не существовало уже полтора года.

Может быть, сотрудники федеральной прокуратуры догадывались об этом. То, что они большей частью узнали от предателей, должно было теперь хватить для составления обвинения в тяжких преступлениях вплоть до измены родине! Какой гротеск!

10 июля 1991 года мой адвокат доктор Видермайер отреагировал на всю эту писанину подав заявление в Верховный суд Берлина: «в соответствии со статьей 100 § 1 положением 1 приостановить судопроизводство по делу и истребовать решения Федерального Конституционного суда о конституционности предписания ст.315 § 4 ВЗУК[4], в редакции Приложения № 1 к договору об объединении от 31.08.1990 ФВЗ[5] II стр. 889), применительно к таким преступлениям, как измена родине и угроза внешней безопасности (ст. 93—100а УК).

Он утверждал: «Предписание ст.315 § 4 ВЗУК нарушает — применительно к таким преступлениям, как измена родине и угроза внешней безопасности (ст. 93—100а УК), — запрет на об ратное действие ст. 103 § 2 и противоречит конституции».

В своем заявлении от 24 октября 1990 года он еще раз указал на отмену приказа об аресте. Уголовное преследование обвиняемого нарушает положение о равенстве всех перед законом ст. 3 § 1 конституции и международно-правовой запрет на осуществление наказания, следующий из статьи 31 Гаагского положения о военных территориях.

Не в последнюю очередь он ссылался на решение судьи Верховного суда ФРГ от 31 января 1991 года.

Аргументу, что 31 статья Гаагского положения о военных территориях является особым военно-правовым постановлением и не может применяться при рассмотрении мирного случая Видмайер противопоставил так называемое правило приоритета. Он писал: «Если бы объединение Германии — при худшем варианте развития событий осуществлялось военными средствами, то граждане ГДР, работавшие в службе внешней разведки ГДР, в соответствии с нормами международного права, были бы свободны от уголовного преследования. Трудно представить, что после мирного объединения, проникнутого духом свободы, равенства и братства, можно прийти к иным результатам».

Вердикт

22 июля 1991 года первая коллегия по уголовным делам Верховного суда Берлина единогласно постановила: «Приостановить судопроизводство по данному делу. Направить в Федеральный Конституционный суд обращение для разрешения следующих правовых вопросов:

1. Нарушает ли ст. 315 § 4 УК в редакции Договора об объединении статью 3 § 1 конституции, которая оставляет в силе уголовное преследование тех лиц, которые занимались секретной агентурной деятельностью и могли в этой связи совершить измену родине или получить взятки, а также действия которых распространялись из бывшей ГДР и к моменту, когда 3 октября 1990 года Договор об объединении Германии вступил в силу, все их жизненные ресурсы находились на территории бывшей ГДР?

2. Может ли быть применено к категории лиц, указанных в п.1, общее для военного времени правило международного права статьи 31 Гаагского положения о военных территориях, в соответствии с которым возвратившийся к своим войскам шпион не должен нести ответственность за ранее совершенный шпионаж?»

Первая коллегия по уголовным делам отклонила заявление федерального генпрокурора в котором содержалось предложение об отмене условного наказания г-на Гроссманна и приведении в действие приказа об аресте, а также о подготовке соответствующего приказа об аресте Дево и Шорма со следующим обоснованием:

«Коллегия считает уголовное преследование обвиняемых в действиях, указанных в заявлении, несовместимым с основным положением конституции о равенстве всех перед законом (ст.3 § 1 конституции) и намерена отклонить ходатайство об аресте, отменить приказ об аресте и решение об условном освобождении Гроссманна и отказать в открытии судопроизводства по этому делу».

Интересно и важно для нашего чувства собственного достоинства:

«Ни один из обвиняемых не был готов раскрыть какую-либо информацию о сотрудниках. источниках и других лицах, вовлеченных в деятельность Главного управлении разведки».

И наконец Верховный суд сформулировал противоположное генеральной прокуратуре понимание аргументации:

«Не уголовно наказуемые действия обвиняемых. а ставшее возможным из-за присоединения ГДР уголовное преследование не соответствует, по мнению коллегии, статье 3 § 1 конституции…

Упразднение Конституции ГДР (УК ГДР) и вступление в силу УК Федеративной Республики Германии на присоединенных территориях привело к тому, что разведывательная деятельность против Федеративной Республики Германия оказалась уголовно наказуемой; а сотрудники и агенты службы разведки Федеративной Республики Германии остались безнаказанными. Уже только этот факт свидетельствует о нарушении принципа равноправия согласно статье 3 § 1 конституции…

«Наступательный» или «оборонительный» характер осуществляемой шпионской деятельности не может быть оценен с правовой точки зрения. Критерием могут служить только содержание и смысл разведывательных действий. Принимая во внимание эти обстоятельства, обвиняемые согласно результатам расследования не занимались деятельностью, отличной от той, что практикуют прочие секретные службы…

Уголовное преследование обвиняемых по факту измены родине и занятий секретной агентурной деятельностью основывается, таким образом, не на законодательном решении, связанным со становлением единства Германии, а является результатом обстоятельств, что в контексте данного вопроса исключается из рассмотрения…

Таким образом, нельзя сравнивать ненавистный населению государственный аппарат с секретной службой главного управления разведки, которая имела автономное положение и занималась такой же деятельностью, как и все прочие государства. Тот факт, что обвиняемые, подчиняясь Министерству госбезопасности, были вовлечены в действия, нарушающие права человека или аналогичные уголовно наказуемые деяния, а также тот факт, что они выполняли указания Министерства госбезопасности, направленные на подавление человеческой личности, и за которые они якобы должны ответить по закону, — расследование не подтвердило».

По поводу актуальности для данного процесса Гаагского положения о военных территориях Верховный суд постановил:

«Утверждение, что положение, согласно его тексту, рассматривает только военные случаи, соответствует действительности. По мнению коллегии по уголовным делам, из текста данного документа можно также заключить, что он имеет юридическую силу и в случае мирного, основанного на договоре, вступления одного государства в состав другого.

Поэтому коллегия по уголовным делам приняла решение применить предписание статьи 31 Гаагского положения о военных территориях в рассматриваемом конкретном случае и освободить обвиняемых от уголовного преследования по факту их разведывательной деятельности».

Решение коллегии по уголовным делам Верховного суда Берлина вызвало разные реакции. Естественно, одобрение и радость у нас, у обвиняемых и наших защитников. Оно укрепило нас в наших представлениях и позиции. Реалисты от политики и юстиции, казалось, вздохнули с облегчением.

Руководство федеральной прокуратуры ненадолго впало в оцепенение и растерянное непонимание, но вскоре, собравшись с силами, нанесла контрудар.

В тот момент в Мюнхене в Верховном суде земли рассматривалось дело генерал-майора в отставке Хари Шюта, бывшего руководителя отдела IX Главного управления, офицера по особым поручениям Гюнтера Бетгера и братьев Шпулеров, неофициальных сотрудников. Шют и Шпулеры находились в следственной тюрьме. Бывший генерал разведки подал жалобу на заключение под стражу, сославшись на то, что сотрудники немецких спецслужб не могут подвергаться уголовному преследованию.

Спустя один день после принятия решения Верховным судом Берлина третья коллегия по уголовным делам верховного суда в Карлсруэ отклонила принцип одинакового обращения с восточными и западными шпионами: «Подобное положение дел является следствием правового оформления объединения Германии и только при поверхностном рассмотрении может означать неравное обращение Одинаковая оценка деятельности обеих разведывательных служб могла была быть сделана только при исключительно формальном рассмотрении вопроса».

То есть утверждалось, что спецслужбы Федеративной Республики Германии даже в том случае, если они занимались внешней разведывательной деятельностью, лишь защищали свою страну. Деятельность же спецслужб ГДР напротив, угрожала внешней безопасности ФРГ.

Гарри Шют был отпущен на свободу 17 сентября 1991 года под залог в 25 000 марок, но 15 ноября 1991 года за пособничество в измене родине был приговорен к двум годам лишения свободы условно.

Гюнтер Бетгер получил 14 месяцев условно, Альфред Шпулер за измену родине 10 лет и штраф 60 000 марок, его брат Людвиг — 5 с половиной лет и штраф 40 000 марок.

Для Верховного суда был очевиден тот факт, что есть хорошие и плохие шпионы.

Естественно, БНД заботилась о внешней безопасности и защите Федеративной Республики Германии. Точно так же и мы защищали ГДР, это было нашим заданием. И мы выполняли его лучше, чем наш противник. И несмотря на то, что сейчас они одержали победу на всех фронтах, они нам никогда этого не простят.

Почему они думают, что мы только тем и занимались, что наносили вред другой стороне?

В конституции прежней ФРГ сохранение единства страны было конституционной обязанностью. То есть, называя вещи своими именами, это не означало ничего другого, как ликвидация ГДР. Никогда перед ГУР не ставилась задача дестабилизировать ситуацию в Федеративной Республике или вовсе ее ликвидировать — всегда только укрепить позиции ГДР.

Клаус Кинкель, тогда министр юстиции ФРГ, безоговорочно поддерживал аргументацию Верховного суда. В интервью, опубликованном в «Юном мире» 18 сентября 1991 года, он достиг высшей точки этой аргументации: «Верховный суд два раза в этом году рассматривал этот круг вопросов. Он сделал следующее заявление: работа западных разведывательных служб только при поверхностном и формальном рассмотрении может быть приравнена к деятельности Главного управления разведки Министерства госбезопасности ГДР.

Западные разведывательные спецслужбы выполняли защитную, оборонительную функцию, в то время как деятельность Главного управления разведки Министерства государственной безопасности носила агрессивный, угрожающий внешней безопасности ФРГ, характер.

По мнению Верховного суда, это была ситуация «замедленного действия». Бывшие сотрудники главного управления станут теперь работать на КГБ — что подтверждают свидетельские показания, данные федеральному генпрокурору — и будут продолжать угрожать безопасности Федеративной Республики Германии.

Затем министр юстиции попытался оспорить прописанное в Конституции положение о независимости немецкого судьи: «Я надеюсь, что Федеральный Конституционный суд присоединится к правовому взгляду федерального верховного суда на обстоятельства дела».

Таким образом, доктор Клаус Кинкель, будучи министром юстиции, публично озвучил официальную политическую позицию, делающую возможным дальнейшее уголовное преследование штатных и внештатных сотрудников разведывательных служб ГДР. Чисто по-человечески это можно было понять. Президент федеральной разведывательной службы с 1979 по 1982 годы потерпел в сражении с разведкой ГДР настоящий нокаут, только стоя.

Федеральный генпрокурор Александр фон Шталь поддержал и несколько улучшил абсурдную теорию Кинкеля и даже оказал ему помощь в сборе доказательств. 13 декабря 1991 года он послал министру юстиции исследование на тему: «К вопросу о практической сопоставимости деятельности главного управления разведки Министерства государственной безопасности (МГБ) ГДР и Федеральной разведывательной службы (БНД)».

На 20 страницах Шталь обосновал отличие БНД от Главного управления, заключающееся, по его мнению, в том, что Главное управление входило в состав Министерства госбезопасности. Оно якобы выполняло задания СЕПГ и приказы Министерства госбезопасности. Разведка, по утверждению Шталя, использовала человеческие ресурсы службы контрразведки и располагало отделами, которые особенно активно вели подрывную деятельность. Он называл Главное управление частью службы «с ленинским фоном чекизма». Конечно, и Федеральная разведывательная служба была вовлечена в некую систему. Чтобы выполнять свои задания она использовала возможности, которые были связаны с работой других служб и которые предусматривали конспиративные действия внутри страны. В состав БНД, помимо таких отделов, как 14А (сеть пограничного оповещения), 14В (контроль почтового и телефонного сообщения), 14С (служба допросов), входило также много скрытых филиалов и сотрудников, внедренных в другие федеральные службы.

Неужели всего три отдела БНД занимались политической, военной, научно-технической и экономической разведкой в ГДР? Разве не существовало такой области деятельности, как контрразведка? Разве не было тайных представителей БНД в Западном Берлине, где в то время согласно нормам международного права нельзя было размещать какие-либо служебные инстанции ФРГ?

Разве не было большого числа иностранных резидентов, которые, помимо всего прочего, постоянно пытались вербовать сотрудников ГДР в иностранных представительствах ГДР, часто используя в качестве метода шантаж? В восьмидесятые годы нам ежегодно становилось известно о приблизительно 20 случаях подобных попыток. Настоящие цифры должны были быть такими. Разве не использовала БНД также сильную, хорошо функционирующую электронную радиоразведку? Как раз во время президентства Кинкеля эта сфера значительно укреплялась за счет техники и людей. Разве не Кинкель был тем самым руководителем, который создал в БНД группу Штамбергер, выполнявшую особые задания на территории стран Варшавского Договора? Это было абсурдно. Если бы все это было неправдой, оставался бы вопрос: зачем же тогда вообще существовала и существует Федеральная разведывательная служба?

Стратегия защиты

Видермайер и Вольф использовали аргументацию следственного судьи Верховного суда Детера. Они указывали на то, что после объединения Германии стали очевидны различия между населением 11 старых и 5 новых федеральных земель. Они писали: «Объединение не способно преодолеть раскол Германии на два самостоятельных государства, на две нации с самостоятельными, если не противоположными системами правопорядка».

Мои адвокаты использовали также результат поисков доктора Вольфа. Он изучил, основывалось ли составление § 4 статьи 315 ВЗУК во время переговоров по поводу оформления договора об объединении на сознательном решении законодателя или же договорное регулирование не учитывалось. Результат: обе стороны исходили из того, что пунктом, требующим урегулирования в договоре об объединении или в еще готовившихся правовых инструкциях, является уголовно-правовое рассмотрение вопроса о судьбах шпионов ГДР, которые жили на территории Федеративной Республики Германии. Но на тот момент никто ничего об этом не знал, ответственные лица хранили молчание. Штатные сотрудники Главного управления разведки, жизнь которых протекала, в основном, на территории ГДР, не должны были, таким образом, подвергаться уголовному преследованию.

Мы начали приглашать в качестве свидетелей непосредственных участников тех переговоров: доктора Петера-Михаэля Дистеля, бывшего заместителя премьер-министра и Министра внутренних дел ГДР, Гюнтера Эйхорна, бывшего руководителя комитета разведки Министерства государственной безопасности — Служба национальной безопасности и президента Федеральной службы по охране конституции, доктора Экарта Вертебаха, бывшего советника Министерства внутренних дел ГДР.

Федеральный Конституционный суд обратился сначала в различные инстанции за рекомендациями относительно уголовного преследования. Федеральный министр юстиции подтвердил его в своем девяностостраничном заключении от 15 января 1992 года. Как и правительство земли Тюрингия. Их документ от 14 января 1992 года подписал премьер-министр от христиан-демократов (ХДС) Йозеф Дучак, бывший советник округа Эрфурт, а теперь руководитель филиала фонда им. Конрада Аденауэра в Венгрии.

Прокуроры в действии

Федеральная прокуратура после решения Верховного суда Берлина сделала все для того, чтобы, предъявляя обвинения и возбуждая процессы против бывших руководящих сотрудников Министерства государственной безопасности, а особенно против разведчиков Главного управления, создать прецедент. Это должны были быть обвинения в измене родине и секретной агентурной деятельности, чтобы оказать влияние на Федеральный Конституционный суд.

В ноябре — декабре 1992 года в Штутгарте, в Верховном суде земли шел процесс против полковника в отставке Герберта Келера, бывшего руководителя отдела XV.

После обвинения, предъявленного Гроссманну и другим четырем руководящим сотрудникам Главного управления, Генеральная прокуратура хотела с помощью этого процесса раскрыть деятельность структур разведки на уровне окружных управлений и продемонстрировать тем самым масштаб шпионской деятельности, направленной против ФРГ.

Федеральная прокуратура требовала для Келера заключения сроком на два с половиной года, суд приговорил его к 21 месяцу условного заключения и денежному штрафу в размере 20.000 марок. Верховный суд земли в Штутгарте, так же как и Мюнхенский Верховный суд земли в делах Шюта и Бетгера, приняли сторону Федерального верховного суда, отклонив, таким образом, позицию Верховного суда в Берлине.

Точно такое же решение принял Верховный суд земли в Дюссельдорфе. В августе 1992 года были предъявлены обвинения в измене родине и секретной агентурной деятельности полковнику в отставке Курту Гайлату и Гюнтеру Нефе, бывшему руководителю отдела, Герхарду Бенке и Вернеру Гроту, бывшему заместителю руководителя отдела.

Это была очевидная месть руководящим офицерам, которые вели успешную разведывательную деятельность в политических партиях и их организациях на территории ФРГ. Это юридический ответный удар Курту Гайлату, бывшему офицеру, руководившему деятельностью Кристель и Гюнтера Гийома, который, будучи нашим разведчиком, с 1970 по 1974 годы был доверенным лицом Федерального канцлера Брандта. Дело Гюнтера по состоянию здоровья не рассматривалось в уголовном порядке. В июне 1994 года Курт Гайлат был приговорен к двум годам заключения условно, Герхард Бенке к полутора годам условно, Вернер Грот к одному году и девяти месяцам условно.

В ноябре 1991 года служба госбезопасности арестовала редактора северонемецкого радио Берндта Михельса. С 1976 по 1985 годы он работал пресс-секретарем СДПГ в земле Шлезвиг-Гольштейн и одновременно был сотрудником Главного управления разведки. Федеральное ведомство по охране конституции не могло отыскать его след, его предал бывший сотрудник отдела X Гершке.

Затем в ноябре 1993 года были предъявлены обвинения полковнику в отставке Берндту Михельсу, полковнику в отставке Рольфу Вагенбрету, бывшему руководителю отдела X, полковнику в отставке Рольфу Рабе и его заместителю Вольфгангу Мутцу. Обвинитель упрекнул их в том, что они дестабилизировали ситуацию в Федеративной Республике Германии. Распространение дезинформации, любимый всеми разведывательными службами прием, кстати, был расценен в данном случае как предосудительный и особенно серьезно угрожающий ФРГ.

Верховный суд земли Шлезвиг отсрочил начало судебного разбирательства по делу, ожидая решения Федерального Конституционного суда.

В марте 1993 года федеральный генпрокурор при Верховном суде Берлина выдвинул обвинение в измене родине против генерал-лейтенанта в отставке Гюнтера Кратча, бывшего руководителя главного отдела II (контрразведка) и трех его сотрудников.

Первая коллегия по уголовным делам постановила, как и в случае Гроссманна, закрыть дело и призвать Федеральный Конституционный суд к принятию решения.

30 июля 1993 года 3 коллегия по уголовным делам Верховного суда отклонила пересмотр приговора Гари Шюта и Гюнтера Бетгера. Она передала дело обратно в Верховный суд земли в Мюнхен с условием учесть не только содействие в измене родине, но и соисполнительство. Это предполагало более суровое наказание.

17 марта 1994 года Верховный суд земли Бавария признает двух подозреваемых виновными в совершении этого преступления, но наказание осталось прежним — два года и 14 месяцев условно соответственно.

После возвращения Маркуса Вольфа в Федеративную Республику средства массовой информации были совершенно вне себя от радости. Федеральная прокуратура не скрывала своей радости и облегчения. Надеясь на скорое обвинение и приговор, служба госбезопасности сразу же арестовала Вольфа. Он заплатил залог в 250 000 марок и 4 октября 1991 года вышел на очень строгих условиях на свободу. Он должен был давать о себе знать компетентным органам полиции два раза в неделю и не менять своего места жительства в районе Берлина «Митте».

В сентябре 1992 года он предстал перед Верховным судом земли в Дюссельдорфе. Судебное разбирательство длилось 7 месяцев. Верховный суд земли приговорил его к шести годам лишения свободы — Федеральная прокуратура просила 7 лет — за измену родине в трех случаях, в каждом из которых имела место идеальная совокупность преступлений (в том числе дача взяток 7 лицам). Вольф должен был понести все расходы, связанные с делом.

Вместе с Райнером Руппом («Топазом»), нашим бывшим разведчиком в штаб-квартире НАТО, который был арестован в июле 1993 года, обвинение было также предъявлено его супруге и его кураторам.

17 ноября 4‐я коллегия по уголовным делам Верховного суда земли в Дюссельдорфе приговорила Райнера Руппа к 12 годам лишения свободы и штрафу 300000 марок, его жену Анну за пособничество в измене родине к одному году и 10 месяцам. Полковник в отставке Клаус Реслер, бывший руководитель отдела XII (НАТО/ЕС) и полковник в отставке Карл Ребаум, бывший заместитель руководителя отдела, получили два года условно по обвинению в измене родине.

Обвинения, процессы, дела, «состряпанные» на скорую руку, аресты тех, кто отказался выполнить процессуальные обязанности, продолжались. Были арестованы: полковник в отставке Вольфганг Хартман, бывший руководитель отдела XV УМГБ в Нойбранденбурге, генерал-майор в отставке Карли Кобургер, бывший руководитель Главного отдела VIII (наружное наблюдение, установка) Министерства госбезопасности, генерал-лейтенант в отставке Альфред Краузе, бывший шеф управления разведки Министерства национальной обороны, полковник в отставке Юрген Рогала, бывший руководитель отдела XI (США), старший лейтенант Рольф Визель, бывший заместитель руководителя отдела I (государственный аппарат ФРГ).

В лихорадочной спешке федеральная Генпрокуратура преследовала бывших разведчиков, обвиняя их в измене родине, секретной агентурной деятельности и даче взяток. Подготовленные прокуратурой, коллегии по уголовным делам выносили решения о длительных сроках заключения и высоких денежных выплатах.

Средства массовой информации сопровождали все это сенсационными сообщениями Аресты, явившиеся результатом предательства Ройча в начале 90‐х годов, привели к большому резонансу в средствах массовой информации. Эта ситуация повторилась в связи с арестами доктора Хагена Блау, Клауса фон Рауссендорфа, Людвига Паули и Александра Дамса. Кульминацией ажиотажа со стороны СМИ стали аресты разведчиков доктора Габриэллы Гаст и Клауса Курона, выданных Карлом-Кристофом Гроссманном.

Многие журналисты наблюдали за процессами против братьев Альфреда и Людвига Шпулеров, а также против Дитера В. Фойерштайна, инженера МББ, выданного бывшим штатным сотрудником Вейгельтом. Ставший возможным из-за предательства Буша арест и обвинительный приговор Райнера Руппа стал кульминационным моментом.

Федеральная прокуратура выступила и против бывших разведчиков, которые уже много лет назад были возвращены на территорию ГДР. Так, например, Верховный суд земли в Дюссельдорфе приговорил в феврале 1994 года Хану Ольбрихт к более чем двум с половиной годам заключения. В данном случае при вынесении приговора действительно должно было учитываться Гаагское положение о военных территориях. Переехавшая из ГДР для выполнения разведывательного задания в ФРГ, Хана Ольбрихт вернулась спустя годы на родину и в качестве гражданки ГДР вышла на пенсию. Она была арестована, уже будучи гражданкой Федеративной Республики.

13 июля 1995 года федеральное правительство по малому запросу группы депутатов Бундестага от ПДС сообщило: с 1 января 1992 года федеральным генпрокурором было начато расследование в отношении 1622 официальных сотрудников Министерства госбезопасности, 35 официальных и 1499 неофициальных сотрудников Главного управления. Он выдвинул обвинение против 44 офицеров разведки ГДР и 99 неофициальных сотрудников, 11 штатных и два неофициальных сотрудника были осуждены в соответствии с законом. С 1 января 1992 года он начал вести предварительное расследование в отношении 2412 неофициальных сотрудников по подозрению в измене родине и особенно в осуществлении секретной агентурной деятельности. 72 неофициальных сотрудника были осуждены, 481 уголовное дело находится еще на рассмотрении. 17 осужденных находятся в заключении.

В 1998 году федеральный прокурор Лампе на открытом заседании своей службы озвучил следующие цифры: из 2700 дел, возбужденных против неофициальных сотрудников (Запад), 1400 было закрыто в силу малозначительности совершенных деяний, 700 из-за малой вины с условием выплаты денежного штрафа размером до 100 000 марок. Оставалось 400 обвинений и 300 приговоров, вынесенных в соответствии с законом. По моим данным, было вынесено, по меньшей мере, 320, может быть, даже 340 обвинительных приговоров.

18 июня 1999 года в своем докладе, прочитанном в академии политического образования в Тютцинге, Лампе по сравнению с 1 июля 1997 года увеличил эти цифры. Таким образом, Федеральная прокуратура начала расследование в отношении 4171 штатного и неофициального сотрудника, а также 2928 неофициальных сотрудников, как правило, источников Главного управления разведки. Из 82 обвиняемых, граждан бывшей ГДР, обвинительный приговор был вынесен 82, из 388 граждан Федеративной Республики — 252. За период после 1997 года даже после получения сведений от федерального правительства точных статистических данных не появилось.

Приговор

Пока органы уголовного преследования и суды активно и целенаправленно искали доказательства полномасштабной, угрожающей внешней безопасности ФРГ разведывательной деятельности, я до марта 1994 года практически ничего не слышал о своем деле.

Тогда же вице-президент Федерального Конституционного суда поручил профессору Эрнсту Готфриду Маренхольцу, незадолго до его отставки из института международного публичного права им. Макса Планка, составить правовую экспертизу нашего дела. Кто какие ожидания с этим связывал, я не мог оценить. В любом случае я надеялся, что ученые подтвердят незаконность моего уголовного преследования.

Я и мои адвокаты с разочарованием прочитали экспертизу от 1 июля 1994 года. Федеральный прокурор Лампе должен был бы аплодировать стоя. Снова федеральная прокуратура начала проявлять активность. 28 апреля 1994 года она передала председателю первой коллегии по уголовным делам Верховного суда Берлина письменный документ, в котором она отклонила ходатайство моего адвоката об отмене приказа об аресте. Представители прокуратуры указывали на то, что они рассчитывают на значительный срок лишения свободы как в моем случае, так и в случае Маркуса Вольфа. К тому же, якобы, в других делах было обнаружено множество фактов совершения господином Гроссманном уголовно наказуемых деяний. В том же документе федеральная прокуратура оспорила условия моего освобождения. К моему удивлению, она одобрила мое пребывание в Венгрии во время отпуска.

Чего же они теперь опасались, моего исчезновения или присутствия?

Чтобы оказать на меня давление. Федеральный прокурор выслал мне домой приговоры, вынесенные Вольфу, Шюту, Бетгеру и текст обвинений, выдвинутых против руководящих офицеров и одного неофициального сотрудника отдела Главного управления (активные мероприятия). Очевидно, они хотели преподать урок и первой коллегии по уголовным делам Верховного суда Берлина, продемонстрировав безответственность принятого ею 21 июля 1991 года решения.

14 сентября 1994 года Министерство юстиции направило президенту Федерального Конституционного суда промежуточный отчет Федеральной генпрокуратуры об уголовном расследовании фактов шпионажа, направленного против ФРГ. В нем прежде всего доказывалось, что в случае Главного управления разведки и его официальных и неофициальных сотрудников речь шла о шпионах из категории преступников. Наши действия были признаны соответствующими действиям разведывательных служб других государств, однако затем утверждалось:

«Тем не менее, различные результаты расследования доказывают, что на внешней разведке ГДР «лежал отпечаток» противоправной деятельности СЕПГ, и помимо угрозы внешней безопасности Федеративной Республики Германии имели место нарушения индивидуальных правовых ценностей граждан ГДР и ФРГ, осуществляемые характерным для тоталитарного режима Штази способом.

Оказалось невозможным найти приемлемые основания для разграничения области деятельности «чистой» внешней разведки от шпионажа, связанного с очевидными недостатками СЕПГ и Штази. В подавляющем большинстве случаев дифференциация по разведывательным организационным единицам, группам преступников, составу преступлений, целям нападений оказывается неэффективной».

После того, как были названы службы контрразведки, особенно подвергавшиеся влиянию «очевидных недостатков СЕПГ и Штази» и дана характеристика их деятельности, за Главным управлением разведки признали следующее: «Шпионская деятельность ГДР вкупе со значительными недостатками СЕПГ формируют состав преступлений, направленных, как правило, «только» против безопасности ФРГ — 93 (и далее) уголовного кодекса. Имели место доказанные случаи, когда офицеры Министерства госбезопасности в связи со шпионажем совершали такие преступления как незаконное лишение свободы, похищение и принуждение. Подобного рода случаи характеризуют также деятельность внешней разведки ГДР, которые согласно полученным на данный момент результатам редко…

Еще чаще имели место случаи, когда оперативные цели — наказание предателей, предотвращение побегов из ГДР с последующим заключением, диффамация критиков режима — не могли быть вменены в вину непосредственным исполнителям, выполнившим своими действиями состав преступления согласно ст. 93 (и далее)».

Я и мои адвокаты надеялись на то, что на объективных судей нельзя повлиять таким «топтанием на месте» («переливанием из пустого в порожнее»). Тем не менее, мы отреагировали своими возражениями на оценки федеральной прокуратуры. 8 января 1994 доктор Видермайер направил в Федеральный Конституционный суд письменный документ, где подробно излагалась наша позиция. В нем также содержались оценки, данные последним решениям верховного суда, уголовному преследованию сотрудников внешней разведки ГДР, различным дискуссиям и трактовкам этой проблемы в литературе и экспертизе, проведенной институтом им. Макса Планка, для промежуточного отчета федеральной генпрокуратуры.

В заключение было сказано следующее: «Если бы, несмотря ни на что, нужно было бы лишить юридической силы протесты против уголовного преследования граждан бывшей ГДР за шпионаж против Федеративной Республики Германии, то такое, возможное с юридической точки зрения, требование было бы лишено внутренней легитимации.

Уголовное преследование этих лиц противоречит принципу равноправия всех граждан перед законом, ключевому для правового государства принципу доверия и, наконец, всем международно-правовым принципам ст. 31 Гаагского положения о военных территориях (ГПВТ)».

По вопросу наказуемости граждан прежней ФРГ за шпионаж в пользу ГДР было сказано следующее:

«Если в данном случае законодатель не может решиться на амнистию, то тогда все сроки наказания должны быть радикально сокращены».

Наконец, после почти пяти лет Федеральный Конституционный суд вынес приговор по делу немецко-немецких шпионов. Решение второй коллегии по уголовным делам Федерального Конституционного суда от 15 мая 1995 года, принятое большинством голосов (5 против 3), в целом подтвердило нашу аргументацию. Правовые концепции Федеральной прокуратуры, Верховного суда и некоторых верховных судов федеральных земель потерпели очевидное поражение.

На самом деле, Федеральный Конституционный суд, в сущности, не принял наши аргументы и, соответственно, аргументы верховного суда Берлина, но признал наличие так называемого препятствия к уголовному преследованию. Тем самым он отклонил нашу правовую концепцию дела, поддержанную, в том числе и Верховным судом Берлина. Противодействующие политические силы в Федеральном Конституционном суде просто нашли компромисс. Это в первую очередь касалось разделения всех фигурантов дела на три группы, исключая граждан ФРГ, которые осуществляли для нас разведывательную деятельность. Это было неприемлемо, непонятно и, в конце концов, просто сложно. Тем более что бывшие шпионы западных спецслужб, осужденные в соответствии с законами ГДР, по решению комиссии по урегулированию последствий преступных деяний СЕПГ от 29 октября 1992 года, были реабилитированы в статусе жертв политических репрессий и получили щедрые денежные компенсации.

Для меня решение Федерального Конституционного суда означало то, что первая коллегия по уголовным делам Верховного суда Берлина 7 июня1995 года отменила приказ омоем аресте. Но федеральная прокуратура пока не сдавалась. Теперь она добивалась уголовного расследования фактов сопутствующих преступлений, например, дачи взяток или — что еще хуже — прекращения уголовного дела в силу малозначительности совершенных деяний по статье 153а Уголовно-процессуального кодекса. При таком развитии событий я должен был бы заплатить какой-нибудь общественной институции определенную сумму денег, автоматически признав тем самым свою вину. Я отказался от этого.

В письменном документе от 28 июля 1995 года федеральный генпрокурор отменил выдвинутое против меня обвинение. Дело было прекращено в соответствии со статьей 153с § 2 Уголовно-процессуального кодекса.

18 сентября 1995 года я получил еще и личные вещи, изъятые во время моего ареста 3 октября 1990 года. По решению первой коллегии по уголовным делам Верховного суда Берлина все расходы, связанные с пятилетним незаконно ведущимся уголовным процессом, должно понести государство.

Решение Федерального Конституционного суда коснулось, конечно, не только меня. Все приговоры, вынесенные против штатных сотрудников разведывательных служб ГДР, были признаны недействительными, а уголовные дела, срок действия которых еще не истек, были закрыты. Под «прицелом» федеральной прокуратуры оставался только Маркус Вольф. Против него «состряпали» еще одно обвинение. 27 мая 1997 года Верховный суд земли в Дюссельдорфе по обвинению в похищении и вымогательстве приговорил его к двум годам условно и денежному штрафу в 50 000 марок Федеральная генпрокуратура требовала три с половиной года.

При всей неполноте решения, принятого 15 мая 1995 года второй коллегией по уголовным делам Федерального Конституционного суда, заключающейся в продолжении уголовного преследования наших разведчиков, мы частично достигли успеха в деле закона и справедливости.

Фронт тех, кто требовал уголовного преследования бывших сотрудников разведывательных служб ГДР, заметно ослаб. Только федеральная прокуратура и особенно прокурор Лампе продолжали, довольно глупо, настаивать на своем. Их словесные экзерсисы вроде «ленинистский фон чекизма» или «недостатки системы СЕПГ — Штази» не произвели впечатления на судью Федерального Конституционного суда.

Аргументы следственного судьи первой коллегии по уголовным делам верховного суда Берлина Клауса Детера и адвокатов доктора Вольфа и доктора Видермайера, который сейчас занимает место профессора в мюнхенском университете, были убедительны и что особенно важно — юридически состоятельными.

Глава XI

Борьба за разведчиков

Президент Ведомства по охране конституции (БФФ) Герхард Беден снова подвергался давлению. Комиссия по внутренним делам Бундестага упрекала его в том, что он не выполнял своих конституционных обязанностей. До сих пор неразоблаченные шпионы Главного управления разведки отсиживаются по каким-то дырам, а бывшие ответственные руководители разведки хранят молчание. Их нужно как-нибудь расколоть. Неужели они наконец, не хотят предоставить необходимую информацию? Насколько тогда эффективна работа БФФ, которые ежегодно «заглатывают» около 200 миллионов марок? Беден уже не мог больше слышать сокращения «штази». Когда он в 1987 году, избалованный карьерными успехами вице-президент федерального управления уголовной полиции, перешел в Ведомство по охране конституции и стал его президентом, его предшественников на этом посту преследовали сплошные провалы и неудачи. И мы, Главное управление разведки при Министерстве государственной безопасности, сыграли в этом не последнюю роль. Беден тоже должен был получить свое. Один из его сотрудников, Клаус Курон, был разоблачен как разведчик Главного управления. А в ведомстве Курон пользовался хорошей репутацией. В 4 же отделе (контрразведка) он считался одним из наиболее успешных специалистов по вербовке агентов-двойников. Он перевербовывал агентов противника. В 1982 году он сам обратился к нам и был разведчиком Главного управления. Когда Курона разоблачили, это стало шоком для Бедена. Но, учитывая его возраст, ему не надо было больше заботиться о карьере, его бы в любом случае скоро отправили на пенсию. Но это не должно было произойти незаметно, он хотел достойно отойти от дел и оставить после себя нормальные условия. Наконец, его преемник, выдвинутый на пост президента Экарт Вертебах не хотел распутывать «гордиев узел» проблем со Штази, а чтобы разрубить его — у него не было острого меча.

Беден взял на себя инициативу и искал кратчайшие пути к офицерам государственной безопасности. Они должны были ему помочь добиться от еще неразоблаченных шпионов восточной Германии добровольного признания. Еще в октябре 1990 года он общался с генералом-майором в отставке Эдгаром Брауном, бывшим руководителем IX главного отдела и генерал-лейтенантом в отставке Гюнтером Крачем, бывшим руководителем II главного отдела. 26 октября 1990 года президент Ведомства по охране конституции Герхард Беде и доктор Экарт Вертебах встретились с генералами в берлинском филиале федерального Министерства внутренних дел. Браун и Крач хорошо ориентировались в этом достаточно большом комплексе зданий на Мауэрштрасе — ведь в одном из них располагалось Министерство внутренних дел ГДР.

Два хозяина, Беден и Вертебах, быстро перешли к делу. Они ожидали услышать от своих гостей конкретную информацию о работе служб госбезопасности на территории ФРГ и в Западном Берлине. По их утверждению, нужно было принять срочные меры по предотвращению опасности, угрожающей ФРГ. До сих пор действующие источники, особенно политические, должны быть разоблачены. В этой связи можно было бы говорить о судьбе сотрудников Штази в целом. Якобы существовали возможности для политических и юридических вариаций. Но сначала было необходимо предоставить информацию обо всех источниках.

«Вы тоже должны быть заинтересованы в скором решении вопроса, — сказал Беден, — хотя бы для того, чтобы разрядить ситуацию для себя и своих бывших сотрудников».

Гюнтер Крач заметил ему, что он явно не тот собеседник, если речь идет о работе в Федеративной Республике и Западном Берлине. Им нужно поговорить с господином Гроссманном. Они попросили Эдгара Брауна связаться со мной. И он сразу же был у меня.

Я был готов вести переговоры по поводу «возможности политических и юридических вариаций» только в том случае, если они не предъявят безоговорочного требования о сдаче наших источников. Полковник в отставке Бернд Фишер, шеф группы дешифровщиков Главного управления разведки и в этом качестве собеседник г-на Вертебаха, должен будет меня сопровождать. Помимо всего прочего, до начала нашего разговора им придется поставить в известность генпрокуратуру. В конце концов, на тот момент еще действовал приказ о моем аресте, и я отказывался от дачи показаний федеральной прокуратуре и судье. Я с напряжением ожидал, будут ли выполнены мои требования.

Уже 2 ноября 1990 года Эдгар Браун сообщил мне, что Беден и Вертебах больше не хотят с нами разговаривать, так как они не могут сделать нам столько уступок.

Совсем другим был публичный ответ. В ежедневной газете «Ди Вельт» от 19 ноября 1990 года я прочитал статью с заявлениями г-на Бедена которые он сделал во время многочасового визита в редакцию. Он утверждал: «Там существует еще много служебных связок в различных сферах вплоть до зависимости от распоряжений». Он якобы в коротком разговоре с двумя бывшими генералами Министерства госбезопасности разъяснил им суть их положения. «Оба сказали мне, что они сами все прекрасно понимают, но не могут ничего сделать, так как должны сначала поговорить с Гроссманном. а тот, в свою очередь, с Вольфом. Их ответ был не особенно утешительным».

Я сразу же позвонил Брауну и Крачу. Они заверили меня, что не говорили этого. Я им поверил, так как никогда не давал им распоряжения, и в настоящее время в том числе. А Маркус Вольф находился в то время за границей. Если бы я даже хотел это сделать, для меня это оказалось бы невозможным. Я мог понять, что г-н Беден со своим синдромом Штази хотел, наконец, выполнить конституционные обязанности. И он полагал, что может применять к побежденным определенные методы давления.

Между тем бывшие руководящие сотрудники Министерства государственной безопасности написали письмо, адресованное федеральному министру внутренних дел, доктору Шойбле. Письмо было подписано генералами в отставке Крачем, Меллером, Энгельхардом и Гроссманном.

Поводом для письма послужило усилившееся уголовное преследование бывших официальных и неофициальных сотрудников а также опасения, вызванные несерьезными методами работы министерства, что истерика по поводу штази может разрастись до невиданных масштабов.

Мы попросили встречи с компетентными представителями его службы. Мы хотели бы, чтобы «в отношении офицеров разведки и контрразведки были изложены конкретные предложения, как мы должны реагировать на постоянно раздуваемую в некоторых средствах массовой информации истерику по поводу Штази, как найти точки соответствия между деятельностью бывших неофициальных сотрудников разведки и интересами государственной безопасности и как может произойти интеграция бывших сотрудников Министерства госбезопасности в новые жизненные условия».

Г-н Беден показывал характер и пригласил нас для «дальнейших консультаций» 15 февраля 1991 года в здание бывшего Министерства внутренних дел. Генералы в отставке Гюнтер Меллер, бывший руководитель отдела кадров и обучения, Гюнтер Крач, руководитель II главного отдела (контрразведка), Герхард Ниблинг, бывший руководитель ЦГК (Центральной группы координации), и я собрались для обсуждения нашей позиции, изложенной в письме. Письмо было составлено Меллером и Ниблингом. Я принял этот документ как основание для следующего разговора, но тем не менее был не согласен с некоторыми конкретными формулировками. Так, например, с позицией о нашей готовности «… предоставить необходимую информацию о фактических взаимосвязях с программой «Передача источников в управление КГБ СССР в связи с упразднением Министерства госбезопасности». Для меня это вообще не являлось темой для обсуждения, поскольку ни один разведчик не был передан КГБ. Также и другие заявления мне не совсем нравились. Но я полагал, что каждый должен сформировать в этой ситуации свою собственную позицию и соответствующим образом суметь ее представить.

Во время разговора с Беденом и Вертебахом я понял, что в основном дело касалось наших разведчиков в ФРГ и Западном Берлине. Оба хотели только одного: имена и адреса. Без оказания ответной услуги они не получат от меня и размера обуви!

Я не заметил, потому что считаю это в принципе невозможным, как кто-то подсунул господам документ с новыми указаниями. Сначала Беден и Вертебах подчеркивали, что проблема дальнейшего существования и возможною использования КГБ наших источников обязательно должна быть решена. Доктор Вертебах обратился непосредственно ко мне: «Вы также должны быть заинтересованы в решении. И почти заговорщическим тоном добавил: «Уже слишком поздно, но может быть, возможно еще что-то сделать». Он попросил меня высказать свои соображения, но при этом заявил: «Если Ваши предложения не выйдут за рамки того, что мне сообщил г-н Фишер перед объединением, мы можем сразу же прекратить разговор».

Я не ушел. И хотя я не стал бы без оказания ответной услуги называть им имен, я был заинтересован в решении проблемы. От имени бывших официальных и неофициальных сотрудников Главного управления разведки я заявил следующее: «Мы лояльно ведем себя по отношению к ФРГ и ее правительству, мы не предпринимаем ничего, что могло бы угрожать внутренней и внешней безопасности объединенной Германии. Учитывая эти факты, вы должны дать возможность повлиять на наших бывших официальных и неофициальных сотрудников, а не выставлять на суд общественности «внутреннюю структуру» и так называемые «служебные связки».

Мы хотим помочь в установлении и сохранении мира в объединенной Германии. В связи с этим мы будем воздействовать на бывших неофициальных сотрудников, чтобы они не возобновили уже прекращенную разведывательную деятельность в пользу других спецслужб. Тем более что мы и не проводили ни с одной из спецслужб стран восточного блока совместных операций, и с прекращением работы Главного управления никто им не передавал никаких указаний.

И чтобы преуспеть в этом деле, все бывшие сотрудники должны отказаться от сенсационных заявлений в средствах массовой информации.

Мы готовы оказать содействие в доработке всех интересующих вопросов, касающихся деятельности Главного управления разведки. И это. в общем-то, не ново. Еще в июне — июле 1990 года мы излагали это предложение письменно. К сожалению, это не привело к диалогу и соответствующим соглашениям. Вместо этого началось полномасштабное уголовное преследование. В таких условиях наша готовность к совместной работе сводилась к нулю.

Должны быть выполнены следующие условия:

— отмена уголовного преследования бывших официальных и неофициальных сотрудников;

— создание специальной группы по анализу и оценке деятельности разведки, в составе которой, естественно, должны быть наши представители. Если будут выявлены факты уголовно наказуемых деяний, которые выходят за пределы разведывательной деятельности, то будут приняты соответствующие решения;

— создание правовых предписаний, которые бы позволили неофициальным сотрудникам Главного управления сдаться добровольно, гарантируя им свободу от уголовного преследования (амнистию) В этой связи я готов сделать публичное заявление, что воспринимаю эти меры как предотвращение опасности, угрожающей ФРГ, и никто при этом не должен чувствовать себя связанным прежними служебными обязательствами. Свободно избрав этот путь, каждый может действовать через доверенных лиц».

Господин Беден прервал меня и спросил, сколько разведчиков могут сдаться добровольно, если не будет гарантий свободы от уголовной ответственности? Я ответил: «Естественно, этого никто не сделает». Я продолжил и попросил предоставить мне возможность поговорить с бывшими разведчиками, которые были заняты в сферах, требующих особой деликатности. Можно было бы убедить их уволиться, не привлекая лишнего внимания, и покинуть место работы. Если станут известны детали их разведывательной деятельности, то, естественным образом, должен продлиться срок их свободы от уголовной ответственности.

Впоследствии должны быть созданы условия для устранения социальной и публичной изоляции официальных и неофициальных сотрудников Главного управления разведки, а также для предупреждения противоправных действий.

«Я отклоняю возможность сдачи наших источников без гарантии свободы от уголовного или какого-либо другого преследования».

Беден и Вертебах реагировали более позитивно, чем я ожидал. Они постоянно высказывали сомнения по поводу реализации моих предложений. Им, например, не нравилось, что я хотел сделать публичное заявление. Что касается остального, то что-то они сочли полезным и достойным обсуждения, что-то и вовсе были готовы выполнить сразу. Но сначала они должны были еще раз все обдумать и поговорить с министром. Серьезные сомнения вызывала у них возможность свободы от уголовного преследования для граждан ФРГ, которые тайно работали на ГДР. Доктор Вертебах заверил, что скоро со мной свяжется. Беден бормотал перед уходом: «Может, все-таки все получится с достойным уходом на пенсию?» Конечно, он имел в виду себя. Мы попрощались достаточно оптимистично.

Приглашения от доктора Вертебаха не последовало, вместо этого он раскрыл все тайные договоренности. Газеты опубликовали отрывки из документа, разъясняющего нашу позицию, и представили нас шантажистами федерального правительства. Тот, кто распространил этот документ, может собой гордиться.

Когда «Шпигель-ТВ» пригласил нас в студию мы хотели использовать эту возможность и публично представить нашу позицию. В дискуссии, транслировавшейся по телевидению апреле 1991 года, приняли участие генералы в отставке Шванитц, Энгельхардт, Ниблинг и Гроссманн.

В этом разговоре мы потерпели фиаско. Ведущий приписывал нам шантаж и недостойные способы оказания давления на наших бывших сотрудников. Нам не удалось убедительно прояснить настоящие взаимосвязи.

10 февраля 1992 года представители Ведомства по охране конституции вновь нанесли мне визит. После предварительного сообщения о своем приезде г-н Андерсен и г-н Гедке позвонили ко мне в дверь. Они пришли ко мне, как они сказали, по поручению президента БФФ доктора Вертебаха. Речь шла о еще существующих источниках Главного управления на территории ФРГ. Они хотели устранить существующую для Федеративной Республики опасность. Это было их служебным заданием, и поэтому они установили контакт со многими сотрудниками разведки — не совсем безрезультатно, но они по-прежнему были недовольны.

Все больше бывших сотрудников Главного управления заявляли о своей готовности к сотрудничеству, однако многие по-прежнему ссылались на Гроссманна. Он должен был якобы дать свое согласие или соответствующий знак.

Господа явно не знали, что еще сказать. Я не скрывал моего удовлетворения. Ведомство по охране конституции пыталось играть в старую игру: хорошие полицейские — плохие полицейские. Вертебах играл роль отнюдь не снисходительного начальника, эти двое — сочувствующих подчиненных. Один из моих бывших сотрудников якобы сказал им — они пытались польстить моему самолюбию — что я наверняка буду участвовать в принятии решения. Андерсен и Герке в напряжении ожидали, на что я готов пойти, что можно было бы совместно предпринять. Но это соответствовало и моим намерениям выбраться, наконец, из тотального осуждения. «Если Вы назовете источники, то можете также сказать, чем они занимались в действительности и таким образом снять с себя подозрения в контрразведке».

Они явно не принимали меня всерьез. Я должен был с ними разыграть ситуацию разговора. Правило № 1: Тот, кто не относится серьезно к противнику и не уделяет ему должного внимания, тот проиграл еще до первой фразы.

Допустим, я находился в более выигрышной ситуации. Благодаря нашим многолетним источникам в БФФ я знал эту организацию лучше, чем оба этих господина, которые там работали. Большинство сотрудников были именно такими, как их характеризовали многие наши разведчики: одержимые мыслью сделать карьеру, они выполняли работу всегда с учетом собственной выгоды.

Сначала я высказал удивление, что г-ну Вертебаху потребовался ровно год, чтобы сдержать свое обещание, данное по поводу дальнейших консультаций. Затем я подробно озвучил все наши инициативы, предложения и беседы, происходившие в период с середины 1990 года до сегодняшнего дня, и повторил мои соображения, которые я высказал Бедену и Вертебаху в феврале 1991 года. Окончательный итог: никакой безусловной капитуляции никакого откупа за счет остальных.

Господа решили попробовать еще один фокус. Некоторые предварительные уступки с моей стороны продемонстрировали бы мою готовность серьезно работать над поиском решения. Этим разговор и завершился.

Доктор Вертебах дал о себе знать через некоторое время в газете «Кельнский экспресс. По его утверждению, сотрудников разведки можно было бы амнистировать, если бы они заявили о своей готовности назвать до сих пор работающие на западе источники. Кроме того, он раздумывал над применением частичной амнистии по отношению к тем действующим на западе агентам, которые захотят добровольно сдаться и не будут уличены в особенно серьезных правонарушениях. Максимальное наказание, которое им грозит — от 3 до 4 лет лишения свободы.

Неужели он действительно считает наших разведчиков такими глупыми, трусливыми и продажными? Неужели Вертебах правда думал, что кто-нибудь сдастся добровольно в надежде получить только три года, потом еще три с половиной и поэтому не попасть под закон об амнистии. 25 февраля 1995 года г-н Андерсен дал еще раз о себе знать по телефону. Я ответил на его вопрос, как нам действовать дальше: «Высказывания Вашего президента по поводу амнистии не могут быть для меня основанием для следующего этапа переговоров. Я подробно изложил Вам мои представления. Они не совпадают с мнением Вашего президента. Поэтому оставим все так, как есть».

Как только я поставил точку в общении с Вертебахом и Беденом, нас пригласил адвокат доктор Питер-Михаэль Дистель, в правительстве де Мазьера заместитель Премьер-министра и Министр внутренних дел. Мы встречались 3 и 10 марта 1992 года в его доме в Зойтене, недалеко от Берлина. На первой встрече, проявив инициативу присутствовал также генерал-лейтенант в отставке Гюнтер Меллер, бывший руководитель главного отдела обучения и кадров, на вторую встречу я попросил приехать генерал-лейтенанта в отставке Хорста Йенике, вплоть до 1987 года многолетнего заместителя Маркуса Вольфа, а затем ставшего и моим заместителем.

Дистель встретил нас у двери своего дома. Он остался в памяти красноречивым и сильным господином. Инициатива, начал он разговор, исходила от государственного министра Берндта Шмидбауэра. Он якобы просил его найти возможность поговорить со мной. Он должен был разобраться, как можно прийти к решению об амнистии, если будут выданы все источники.

Прошло немного времени, пока я понял Шмидбауэр имел в виду свободу от уголовного преследования не для наших разведчиков, а для штатных сотрудников. Господин государственный министр не размахивал сам саблей, а угрожал. Дистель процитировал его: «Федеральный Конституционный суд вынесет жесткий политический приговор. Люди ожидают такого… Якобы существуют указания заключить под стражу всех генералов бывшего Министерства государственной безопасности». Дистель передал его вопрос. Почему процесс по делу Шюта не стал для нас сигналом?

У меня уже появилась практика представлять нашу позицию, это происходило уже не в первый раз. Новым оказался тот факт, что и Дистель называл наших разведчиков предателями. Я не потерплю этого. Гюнтер Меллер удивительно спокойно реагировал на эту подлость.

Меллер и Ниблинг уже неоднократно пытались убедить меня и бывших руководящих сотрудников Главного управления разведки не выступать так бурно в поддержку наших разведчиков: «В один прекрасный день все и так станет известно», — успокаивали они нас. В этом же ключе они дали письменные указания руководителям наших окружных управлений. Им в каждом отдельном случае следовало бы удостовериться в том, что можно применить статью 153. Я был расстроен, тем более что на тот момент не было заведено ни одного уголовного дела в отношении руководящих сотрудников контрразведки, зато шли тысячи процессов против резидентов и разведчиков.

Господа и так уже явно испугались до дрожи, услышав эти угрозы.

Когда я ехал от Дистеля домой в машине с Меллером, он заявил мне, что на него постоянно давили. Так, его, якобы, опять вызвали к начальнику отдела кадров Ведомства по охране конституции. Тот дал ему недвусмысленно понять, что от него, как от бывшего шефа по кадрам Министерства государственной безопасности, ожидалось, что он использует свое влияние, чтобы заставить нас одуматься. Это звучало как извинение. Большинство бывших сотрудников контрразведки вели себя очень достойно в сложных для себя ситуациях.

Когда я второй раз был у доктора Дистеля, он попрощался со мной и с Хорстом Йенике, сказав, что он будет разговаривать с Шмидбауэром и вскоре даст о себе знать. Потом наступило «радиомолчание».

Пройдет год, прежде чем абсолютно неожиданно на пороге моего дома в Берлине появится бывший президент Ведомства по охране конституции, а затем руководитель службы федеральной разведки и контрразведки Хериберт Хеленбройх. 16 марта и 24 апреля 1993 года он сидел в моем небольшом кабинете. Первый раз я разговаривал с ним один, второй — с Хорстом Йенике.

Сначала господин Хеленбройх назвал причину своего визита. Он тоже выступал за одинаковое обращение со всеми разведчиками. «Вы ведь делали то же самое, что и я». Но все-таки чуть лучше, подумал я и улыбнулся.

Он хотел «проложить путь» для правового принципа одинакового обращения. Он был зол и напуган, видя, как непрофессионалы юристы и политики, занимаются этими дела ми. С другой стороны, он, конечно, понимал, что наши источники до сих пор занимают влиятельные позиции, «неизвестные и поэтому как обычно шантажируемые. Разумеется, больше американскими, чем русскими, спецслужбами», Это нужно было прекратить. То есть разоблачить разведчиков.

Несмотря на то что он серьезно пострадал в деле Тидге и пока был на пенсии, он ощущал себя гражданином своей страны в той мере, чтобы отвратить угрожающую Федеративной Республике опасность. Уголовное преследование сотрудников разведки должно быть прекращено и «найдено достойное решение для неофициальных сотрудников. «В данной ситуации должно иметь место политическое, а не юридическое решение».

Он считал Берндта Шмидбауэра, который знал о его «миссии зондирования», компетентным человеком. Хеленбройх хотел теперь вместе со мной обдумать решение. По его словам, он всегда обладал житейской мудростью. Если проблемы обступали его, он всегда руководствовался своим девизом: «Оставить в покое прошлое — позаботиться о будущем».

Легко говорить человеку, у которого отняли только президентское кресло, у меня же — целое государство, да еще утопию в придачу.

То, что он говорил, было очень разумно. Я чувствовал, что он действительно ищет решение в отличие от фокусов и ловушек, расставленных Ведомством по охране конституции. Я заявил о моей готовности к диалогу, озвучил еще раз все предшествующие инициативы и их результаты, а также снова дал понять наши основные принципы. Мы по-дружески попрощались после первого разговора. Он хотел поговорить с государственным министром Шмидбауэром, я же посоветоваться с моими бывшими заместителями.

Во время второго визита он передал мне позицию Берндта Шмидбауэра, который утверждал, что прежние действия не привели к желаемому результату. Он больше не требовал безоговорочной капитуляции, но видел определенные трудности в том, чтобы убедить все стороны в амнистии и освобождении от уголовной ответственности граждан ФРГ, которые согласно закону ФРГ совершили уголовно наказуемые деяния. По просьбе Хеленбройха мы с Хорстом Йенике еще раз озвучили нашу позицию. Мы ни на йоту не отступим от требования прекратить уголовное преследование и настаиваем на добровольной амнистии. Не мы будем сдавать сотрудников, а каждый в отдельности предоставит необходимую информацию, если лично он в соответствии с гарантиями, которые еще предстоит обеспечить, посчитает это правильным решением.

Мы подчеркиваем: тот, кто не использует этот шанс и будет разоблачен без нашего участия, должен сам нести ответственность за последствия. Мы высказываемся за политическое решение проблемы и за необходимые в этой связи законодательные инициативы. Мы подчеркиваем нашу лояльность по отношению к государству и обещаем таким образом повлиять на наших разведчиков, чтобы с их стороны не исходила никакая опасность для Федеративной Республики.

Но этот разговор был не так естественен. Слишком часто мы заявляли о нашей позиции, слишком часто мы терпели неудачи, слишком часто — из-за менталитета победителей.

Тем не менее мы договорились с Херибертом Хеленбройхом сформулировать нашу позицию и предложения в «небумажном» формате. В начале мая 1993 года Хеленбройх передал письменный документ государственному министру Шмидбауэру.

В нем содержалось следующее:

«Осуществляемые в данное время следственно-разыскные мероприятия и уголовное преследование по статьям 94–99 УК в отношении бывших сотрудников Главного управления разведки Министерства государственной безопасности ГДР обнажили ряд проблем, который активно обсуждался общественностью и юристами.

Ими занимались государственные прокуроры и судьи — вплоть до Ведомства по охране конституции. Сотрудники Главного управления сформулировали по этому поводу следующую позицию:

1. Признается, что Федеративная Республика Германия заинтересована в обнаружении до сих пор скрытых источников Главного разведывательного управления на территории старых федеральных земель. Также и мы заинтересованы в том, чтобы исключить любую возможностъ работы наших бывших источников на какие-либо другие спецслужбы.

2. Ситуация складывается таким образом, что подавляющее большинство сотрудников Главного управления разведки чувствует моральную ответственность перед своими бывшими источниками на территории старых федеральных земель и не готово подвергнуть эти источники уголовному преследованию. Такое положение дел основывается, как правило, на тесных человеческих взаимоотношениях, возникших на протяжении многих лет совместной работы и общности идеальных целей. Офицерский кодекс чести будет определять и в дальнейшем поведение большинства бывших сотрудников разведки.

3. Осуществление следственных мероприятий и уголовного преследования в отношении сотрудников Главного управления разведки МГБ ГДР является, в силу сложности проведения расследований и количества подозреваемых лиц, дополнительной нагрузкой для и без того перегруженной криминальной полиции и органов правосудия. Возмутительным кажется факт срочного создания коллегий по уголовным делам. Правовая основа этого мероприятия кажется весьма сомнительной. К тому же, учитывая тот факт, что ГДР больше не существует, и с точки зрения общей превенции — это вообще бессмысленно.

4. Поэтому нельзя недооценивать тот факт, что уголовное преследование бывших сотрудников разведки рассматривается как очередное несправедливое действие не только ими самими и членами их семей, но по гуманистическим соображениям провоцирует также публичную критику этих мер. Публичная и социальная изоляция бывших сотрудников Главного управления и всего Министерства госбезопасности приняла такие размеры, которые не соответствуют и в принципе не соотносимы с правовыми государственными нормами. Угроза неконтролируемых реакций становится все более вероятной.

5. Принимая во внимания все перечисленные факты, остается только один выход: «Оставить в покое прошлое — позаботиться о будущем».

Мы предлагаем следующее:

а) Федеративная Республика Германия в обязательном порядке заявляет, что она предоставляет свободу от уголовного преследования тем бывшим источникам Главного управления разведки, которые сдадутся добровольно. Бывшие руководящие сотрудники разведки, имеющие непосредственное отношение к разработке этого заключения, обязуются, в свою очередь, обратиться к своим бывшим источникам с рекомендацией использовать возможность освобождения от уголовного преследования на указанных выше условиях.

б) Все следственные мероприятия и уголовное дела в отношении бывших источников, которые давно были возвращены в ГДР, должны быть прекращены и закрыты.

с) Все следственные мероприятия и уголовные дела в отношении бывших сотрудников разведки должны быть прекращены и закрыты».

Наконец в середине июля Хеленброх дал о себе знать. Он был разочарован нашей почти бескомпромиссной позицией, в отношении которой, якобы, обе стороны пришли к общему знаменателю. Нас это не удивляло вовсе, так как Шмидбауэр — агент его величества канцлера — официально заявлял, что история «холодной войны» должна быть переписана заново. Они шли по следу более чем 2000 преступников. По их утверждению, появилась лишь вершина айсберга.

Наши действия не увенчались успехом. Многие разведчики оказались в тюрьме. Мы приобрели горький опыт: не блестящая работа спецслужб, как утверждал г-н Шмидбауэр, привела к разоблачению наших разведчиков, а предательство некоторых из нас. Когда и через кого все те же спецслужбы США получили доступ к нашим материалам и, вероятно, прежде чем они успели их обработать, передали спецслужбам-партнерам — этот момент был явно упущен.

Итак, игра спецслужб продолжалась. Мы оказались всего лишь наблюдателями за этой информационной монополией. Но из происходящего сегодня в «подполье» мы вынесли два важных урока: если политики игнорируют реальность, всякая секретная деятельность теряет свое значение. И мы уже знаем, как можно жить после ликвидации секретной спецслужбы.

Послесловие

38 лет назад началась моя деятельность в службе внешней разведки ГДР. В конце я был одним из самых старых сотрудников Главного управления разведки, участвовал в формировании всех руководящих уровней, был свидетелем его развития и распада. Почти всю трудовую жизнь я был разведчиком — полным надежд, уверенности и убежденности в правильности своих действий. В это время борьбы я переживал успехи и поражения, радости и огорчения. Это счастливое для меня время завершилось периодом сомнений и разочарований.

Поражение, которое я должен был принять, касалось не только разведывательной службы, но прежде всего моего представления об этом мире, стремления многих людей к долгожданному спокойствию, социальной справедливости, уверенному будущему. Допустим, реально существовавший в ГДР и в других странах социализм не давал увидеть эту картину. Но она вновь обретет прежнюю силу. Господство денег — не последний ответ истории.

Ученик и учитель. Маркус Вольф и Вернер Гроссманн

Во время моей деятельности в разведке я работал в дружеской атмосфере со многими официальными и неофициальными сотрудниками. В книге я выборочно и в качестве примеров называю некоторые имена. Но я благодарю многих за их доверие и поддержку до и после падения стены. Для того, чтобы оценить по достоинству их жизненные достижения я в том числе, написал эту книгу. Я не хотел излагать историю Главного управления разведки, а записал ситуации, которые я, выполняя разные функции, пережил вместе с моими сотрудниками.

Я признателен всем, кто помог мне собрать, упорядочить мои знания и переживания и вдохновил их записать.

Отдельное спасибо я хочу сказать моей жене Бригитте и моей семье. Не будь их рядом со мной, все было бы иначе, чем сейчас и я был бы другим, чем являюсь теперь.

Вернер ГРОССМАНН

13 декабря 2000 г.

Об авторе

ГРОССМАН Вернер (Großmann Werner)

Родился 9 марта 1929 г. в г. Обер-Эбенхейт, округ Пирна, Саксония. в рабочей семье.

В 1945 г. был мобилизован в фольксштурм. После войны учился на каменщика, с 1947 г. учился на подготовительных курсах, в 1949 г. поступил в техническое училище в Дрездене, был секретарем ячейки Союза свободной немецкой молодежи.

С 1953 г. работал во Внешнеполитической разведке ГДР. Прошел все ступеньки служебной лестницы, став в 1975 г. заместителем, с 1983 г. — 1‐м заместителем начальника и с 1986 г. — начальником Главного управления разведки— заместителем министра госбезопасности ГДР.

Генерал-полковник (1989 г.)

После аннексии ГДР Западной Германией подвергался судебному преследованию со стороны новых властей.

Скончался 28 января 2022 г. в Берлине.

Примечания

1

Существуют разные варианты написания перевода этой службы. По-немецки она называется Hauptverwaltung Aufklärung (Hauptverwaltung А или HV A), то есть Главное управление разведки или ГУР. Также используется калька с немецкого сокращения Главное управление «А». В данной книге автор, как правило, использует первый вариант. — Прим. ред.

2

Клаус Курт фон Рауссендорф (р.1936), обер-лейтенант МГБ ГДР, оперативный псевдоним — «Бреде». В 1960 г. внедрен в МИД ФРГ, работал в посольствах ФРГ в Ливане (1961–1962), Сьерра-Леоне и Индонезии (1966–1969), представительстве при Организации экономического сотрудничества и развития в Париже (1977–1980), заместитель руководителя постоянного представительства ФРГ при ЮНЕСКО (1986–1990). В 1990 г. в числе других разведчиков выдан своим куратором В.Ройчем, арестован, приговорен к 6 годам тюремного заключения, в 1994 г. досрочно освобожден.

О Х.Блау и Л.Паули см. ниже. — Прим. ред.

3

Мессершмит-Бёльков-Блом — западногерманский аэрокосмический консорциум. — Прим. ред.

4

Вводный закон к уголовному кодексу.

5

Федеральный вестник законов.

Content

Вернер Гроссманн
На передней линии обороны. Начальник внешней разведки ГДР вспоминает

От автора

Пролог Оглядываясь на прожитое

Детство и юность

На стройке

От слушателя к студенту

Глава I Секретная школа

Глава II Годы учебы на разведчика

Энтузиазм прорыва

Резиденты и источники

Горячий уголь

Крещение огнем в Женеве

Новый вызов

Глава III В поле зрения — Бонн

Мотивы разведчиков

Ромео и Джульетты

Под чужим флагом

Постоянное представительство в Бонне

Ведомство канцлера ФРГ

Выжатый Винанд

Глава IV Я в ответе за Западную Германию

Неудача с засылкой

Побег Штиллера и его последствия

Пестрые источники

На прицеле военные заводы

Дуэль секретных служб

Игра ва-банк

Глава V Затянувшееся прощание Вольфа

Глава VI Преемником становится прагматик

Разведчики помогают политикам

Забота о молодом поколении

ПИД и ППР

Активные мероприятия

Равновесие паники

Стеклянная БНД

Ложь в один мегабайт

Техника разведки

Братья из КГБ

Разведка в странах «Третьего мира»

Глава VII Агония

Беседы с Шальком

Порицание Мильке

Глава VIII Конец Службы

Потерянная честь

Буря миновала

Шредеры работают докрасна

«Розовое дерево» и SIRA

Фантом «Военной кассы»

Дружба без гарантий

Спокойная пенсия

Глава IX Предатели и слабаки

Истерия

Торговец информацией

Интервью

Прогулка с Ферчем

Агенты приходят

Я остаюсь здесь

Глава X Процесс

Арест в гостиной

Против приказа об аресте

Без компромисса

Обвинение

Вердикт

Стратегия защиты

Прокуроры в действии

Приговор

Глава XI Борьба за разведчиков

Послесловие

Об авторе

Примечания