Майн Рид

Пронзенное сердце и другие рассказы

© перевод с английского А. Грузберг

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Пронзенное сердце

Около четверти столетия назад тихий приморский городок Е. был потрясен ужасным происшествием. Могильщик церковного кладбища, раскапывая могилу, в которой несколько лет назад была похоронена молодая девушка, случайно задел киркой крышку гроба. Любопытство заставило его открыть крышку и заглянуть внутрь. То, что он увидел, заставило его выронить полуистлевшую деревянную крышку, словно она из раскаленного железа, отскочить от могилы и убежать с вставшими дыбом волосами. Опытному взгляду поза девушки сразу подсказала, что ее похоронили заживо! Тело лежало не на спине, как во время похорон, а на левом боку, с согнутыми коленями, с правой рукой над головой; волосы на голове растрепаны, а саван в беспорядке.

Такие странные обстоятельства не могли не вызвать крайнего возбуждения во всей округе, тем более в такой спокойной, как городок Е. Испуганный могильщик, убежавший с этого страшного места, вскоре поделился своим рассказом, который, подобно лесному пожару, пробежал по всему городку и с той же быстротой распространился по окружающей местности.

Отовсюду жители устремились в Е., пока толпа, собравшаяся на церковном дворе, не стала такой плотной, что спины людей даже перегородили ворота.

Среди тех, кто поддался общему возбуждению: была молодая леди по фамилии Инглворт, богатая наследница уже вступившая в права, – жившая по соседству.

Мисс Инглворт приехала в ландо в сопровождении джентльмена чуть постарше ее и совсем не ее родственником. Но большинство собравшихся знало, что он скоро станет ее родственником; ибо капитан Уолтон сделал предложение наследнице, и оно было принято. Поскольку молодая леди была сама себе хозяйкой – у нее не было близких родственников, кроме престарелой больной тетки, тоже мисс Инглворт, жившей с нею, – она могла по своему усмотрению распоряжаться и своей рукой, и наследством; и собиралась и то и другое вручить капитану Генри Уолтону.

Как принято среди селян, все еще почтительно относящихся к живущим среди них дворянам, собравшиеся расступились, образовав проход перед молодой леди и ее кавалером, позволив им подойти к свежераскопанной могиле. К этому времени гроб уже подняли. Он лежал поблизости на могильной плите, охраняемый несколькими полисменами; рядом стояли чиновники магистрата и другие представители городской власти. Рядом был другой гроб, новый, со сверкающими серебряными табличками и свежим крепом, окруженный молчаливыми горюющими родственниками. В нем лежал труп матери молодой девушки; назначенный час ее погребения миновал – его отложили из-за неожиданного и поразительного открытия. Однако причин для дальнейшего откладывания не было, поэтому решили, что второй гроб будет опущен туда, откуда подняли первый; останки матери будут лежать под гробом дочери, а не над ним, как предполагалось первоначально! Сцена производила впечатление: в церковном дворе глаза увлажнились не только у родственников покойных.

Когда мисс Инглворт подошла к недавно откопанному гробу и увидела тело все в той же позе, в какой его обнаружил могильщик – никто не посмел потревожить его кощунственным прикосновением, – все заметили, как она вздрогнула и побледнела; казалось, она вот-вот потеряет сознание; ей пришлось опираться на руку своего жениха по пути к экипажу, куда она сразу направилась. По пути домой она выразила сожаление, что вообще поехала на кладбище; а он, чтобы подбодрить ее, ответил бодрым тоном:

– Элен, не думайте больше об этом! Вспомните, что, когда мы в следующий раз вдвоем пойдем в эту церковь, у нас будет гораздо более приятный повод. Двенадцать месяцев! Ах, как это долго! Я почти решился оставить военную службу и с вашего согласия устроить свадьбу пораньше.

Он имел в виду их свадьбу, дата которой была уже определена; впрочем, не точный день. Потому что он зависел от времени возвращения молодого офицера с Мальты, где ему предстояло провести со своим отрядом целый год. Но не мысль о разлуке омрачала лицо его невесты; и меланхолическая улыбка, с которой она ответила, не была связана со словами жениха. С того самого мгновения, как девушка увидела страшное зрелище на церковном дворе: на лице ее лежала тень; и оставалась на нем не только в этот день, но и часто появлялась впоследствии; когда девушка вспоминала о произошедшем, ужас охватывал ее сердце.

* * *

Пошел почти год, и капитан Уолтер, освободившись от военной службы, вернулся в Англию. Подобно древним крестоносцам, он считал необходимым прежде всего приветствовать свою возлюбленную и направился к ней. Он знал, что она его ждет: незадолго до отъезда с Мальты он написал ей о своем возвращении и на почте в Марселе получил ее ответ. Но так как он не мог назвать ни дня, ни часа своего возвращения в Е., его не ожидал экипаж, и ему пришлось добираться до поместья Инглвортов в наемной карете.

По дороге он проезжал мимо церкви, расположенной немного в стороне от городка. Проезжая вдоль ограды кладбища, капитан с любопытством посмотрел туда, где двенадцать месяцев назад стоял с невестой у могилы погребенной заживо девушки. Но тут же увидел нечто такое, что заставило его вздрогнуть и приказать кучеру остановиться. За роскошной позолоченной оградой, окружавшей усыпальницу Инглвортов, была свежая могила. За оградой лежало несколько белых мраморных плит, очевидно, материал для надгробия.

На мгновение кровь застыла у него в жилах, а сердце глухо забилось. Но только на мгновение. Вспомнив больную тетушку, капитан сказал самому себе: «Ах, значит она умерла. Жаль. Добрая была душа и всегда одобряла мои ухаживания за племянницей».

– Чья это могила? – машинально спросил он у могильщика.

– Которая, капитан? – Могильщик узнал спрашивающего и почтительно приподнял шляпу.

– Вон та, за оградой Инглвортов.

– Мисс Инглворт, сэр, – удивленно ответил могильщик. И немного понизив голос, с искренним сочувствием добавил: – Мы только позавчера ее похоронили. Но, сэр, мне казалось, вы должны об этом знать.

– Я не знал. Меня не было в Англии. Вернулся только сегодня утром и ничего не слышал о ее смерти. Бедняга! Я знал, что она долго не проживет. Поехали, Ярви!

Кучер взмахнул кнутом, экипаж тронулся, а могильщик остался на месте, на лице его было выражение удивления и замешательства.

Какое неприятное событие, – размышлял капитан Уолтон. – Не хочу сказать, что зловещее, но приехать в такое время. Моя Нелли очень жалела старую тетушку; это печальное происшествие, конечно, очень ее расстроило. Придется отложить свадьбу, которую мы так долго ждали. Как будто мы с ней обречены на разочарования.

Тень, упавшая на лицо говорящего, почти рассеялась к тому времени, как он подъехал к дому Инглвортов; но черная траурная табличка на двери дома вернула ее; в молчании подъезжал он к двери.

Не дожидаясь, пока кучер слезет со своего сидения, капитан выпрыгнул из кареты и позвонил.

Ответил слуга с печально вытянутым лицом.

– Мисс Инглворт дома, Джеймс?

– Да, капитан.

– Доложите.

Слуга ушел и тут же вернулся.

Прошу вас, сэр. Мисс Инглворт в гостиной; она ждала вас сегодня. Печальная новость, сэр, особенно для вас.

Капитан Уолтон не стал задумываться, почему новость особенно печальна для него. Его ждет невеста и возлюбленная; торопливо пройдя мимо слуги, он распахнул дверь гостиной и вошел. То, что он увидел, на мгновение остановило биение сердца. Любимая Нелли не вскочила с кресла и не побежала ему навстречу; он увидел на диване больную тетушку в той же позе, в какой не раз видел ее в прошлом. Мгновенно, как при вспышке молнии, ему все стало ясно. Вопрос «Где Элен?» прозвучал механически; не дожидаясь ответа, капитан добавил:

– Можете не говорить. Я знаю, я все знаю: она умерла!

Так оно и оказалось.

* * *

Как только опечаленный возлюбленный оправился от самого острого приступа горя, ему рассказали подробности смерти его невесты. Долгой болезни не было: Элен Инглворт умерла скоропостижно, почти в тот же час, что почувствовала себя плохо. Капитан знал это и сам: ее письмо, которое он получил в Марселе, было написано накануне смерти, но в нем ни о какой болезни не упоминалось; было только возбуждение от приближающейся свадьбы и радость. Элен, когда писала его, была, очевидно, в прекрасном настроении – увы! Как оказалось, это была знаменитая предсмертная лебединая песня.

Причиной смерти была болезнь сердца – как заявила ее тетка и как было подтверждено свидетельством врача Элен.

Для жениха, которого смерть так жестоко разлучила с невестой, было слабым утешением узнать, что он не потерял имущество, которым овладел бы в результате брака. Вскоре ему вручили завещание, и он прочел, что является единственным владельцем всего поместья Элен Инглворт, за исключением некоторых денежных сумм. Хотя капитан Уолтон был беден – в сущности, кроме офицерского жалования, у него ничего не было, – его деньги не очень интересовали. Если бы удалось вернуть Элен Инглворт к жизни, он с радостью отказался бы от всего и был бы доволен самым скромным домом в ее поместье. Увы! Этому не бывать. Она мертва – мертва и погребена; он больше никогда ее не увидит.

Он просмотрел завещание – это было его официальной обязанностью, – и один из пунктов поразил его своей необычностью. Помимо десяти тысяч фунтов, оставленных тетушке, такая же сумма была завещана врачу Элен! Десять тысяч фунтов за профессиональные услуги, как говорилось в завещании!

– Какие профессиональные услуги? Что бы это могло быть? – спрашивал себя капитан Уолтон. Задав вопросы, он узнал, что услуги состояли в посещении поместья дважды в неделю в течение двенадцати месяцев и в нескольких часах, проведенных возле умирающей. Сто фунтов за каждое посещение! Плата, никак не соответствующая услугам; однако никакая причина в этом необычном пункте завещания не была указана. Правда, доктор Лэмсон, счастливый наследник, был семейным врачом Инглвортов – много лет. Но это не могло объяснить, почему Элен Инглворт завещала ему такую огромную сумму; и капитан Уолтон был крайне удивлен и заинтригован. Тетя ничего не могла ему объяснить. Она была тоже удивлена эти пунктом и уязвлена тем, что чужак, врач, получает по завещанию племянницы столько же, сколько она.

Не сумев найти удовлетворительного объяснения этому странному пункту завещания, капитан Уолтер тем не менее решил его исполнить. Он бы единственным исполнителем воли умершей. А эта воля была высказана совершенно ясно, черным по белому, подписанная самой Элен Инглворт – как дрожали руки капитана, когда он разглядывал эту такую знакомую ему подпись! – и заверенная двумя свидетелями: клерком адвоката, который писал завещание, и молодым человеком, который был чем-то вроде помощника доктора Лэмсона. Это тоже показалось не совсем обычным, хотя, по мнению молодого офицера, не свидетельствовало ни о каких темных делах врача. Возникновению такого подозрения мешал сам характер завещания; к тому же капитан Уолтер не был склонен к злобным или несправедливым предположениям. К тому же тетушка рассказала, что Элен знала о своем больном сердце. Она часто жаловалась на учащенное сердцебиение. Но какая разница теперь, чем она болела: Элен мертва: и в свидетельстве врача указывалась причина смерти.

Так заключил капитан Уолтон и с печальным сердцем принялся исполнять завещание. Но не успел он выплатить доктору Лэмсону завещанную ему крупную сумму, как до него дошли слухи, которые давали достаточный повод, чтобы воздержаться от этого – по крайней мере на время. Слухи, распространившиеся по округе, касались имени врача, дотоле незапятнанного и безупречного. До сих пор его винили только в излишней любви к деньгам, граничившей со скупостью. К тому же он был человеком молчаливым, замкнутым, необщительным и немного циничным; и, хотя все признавали, что он хороший врач и ведет безупречный образ жизни, доктор Лэмсон не был популярен среди простого населения.

Конечно, известие о крупной сумме, завещанной ему мисс Инглворт, сразу распространилось повсюду; все были поражены внезапной смертью от болезни, которая тогда была малопонятной; и эти два факта, неизбежно сопоставленные, давали основание для слухов о грязной игре со стороны врача.

Очень скоро подозрения приобрели форму обвинений; округа пришла в возбуждение; требовали эксгумации тела Элен Инглворт. Даже если бы капитан Уолтер захотел, он не мог бы противиться этому требованию. Но он не хотел: к этому времени он и сам кое-что увидел и услышал, и это заставляло его не только согласиться на эксгумацию, но и торопить ее. Впервые услышав зловещие толки, он решил, что его долг – повидаться с доктором Лэмсоном и рассказать ему об услышанном.

Делая свое неприятное сообщение, молодой офицер заметил, как врач вздрогнул, побледнел и не успокоился до конца. Затем ответил только насмешливым презрительным смехом, повторил причину смерти, указанную в его свидетельстве, заметив, что «невежественные деревенские жители всегда были склонны к таким нелепым предположениям». Что касается подозрений против него самого, он не снизошел до ответа на них.

В остальном врач оставался раздражительным и неразговорчивым; заметив это, капитан Уолтер извинился за свое вторжение, совершенные с самыми благими целями, и ушел, Врач проводил его до дверей.

Он шел пешком; и, возвращаясь домой, встретил молодого человека, в котором узнал помощника доктора Лэмсона, того самого, который был одним из свидетелей при составлении завещания. Этот молодой человек, в потрепанном тесном черном костюме, худой и костлявый, бледный: с нездорового цвета кожей, выглядел так, словно доктор постоянно пускал ему кровь. Однако выражение лица молодого человека свидетельствовало, что он вряд ли покорно сносил такое обращение. Напротив, лицо у него было хитрое и злое, какое часто бывает у младших клерков юристов.

Как уже говорилось, капитан Уолтер знал этого человека. Звали его Ньюдин. Вспомнив, что он был одним из свидетелей, подписавших завещание, молодой офицер решил с ним заговорить.

– Кстати, мистер Ньюдин, вы ведь один из свидетелей завещания мисс Инглворт. Могу ли я спросить, как случилось, что вы его подписали?

– Я подписал его по просьбе доктора Лэмсона, капитан Уолтон. Он специально послал за мной для этого. Я был в комнате для приготовления лекарств; он тоже, когда адвокат Лакетт попросил найти свидетеля. Доктор предложил мне вместе с ним пойти в дом Инглвортов. Его это дело очень волновали; неудивительно, учитывая, какую сумму он получал по завещанию.

– Но ваша подпись совсем не была обязательной для этого. Любой человек мог подписать завещание, если бы его сочли достаточно ответственным. В доме был дворецкий; и старший садовник. Оба они люди честные, с хорошей репутацией. Он мог попросить любого из них стать свидетелем. Однако не попросил.

– Возможно, вы удивляетесь: капитан; но я нет, – ответил помощник врача, многозначительно пожимая плечами. – У доктора были свои причины.

– Правда? А могу я их узнать?

– Если пообещаете, что ничего ему не расскажете…

– Конечно, обещаю. Вряд ли мы с ним будем вообще об этом говорить.

– Что ж, капитан Уолтон, по правде говоря, я думаю, он хотел, чтобы никто не знал о завещании. Лакетт и доктор Лэмсон – близкие друзья; между нами, я считаю, что адвокат получить часть этих десяти тысяч, когда они попадут к доктору Лэмсону. Конечно, капитан, я только высказываю свои предположения; и не стал бы вообще этого делать, если не чувствовал, что здесь что-то нечисто.

– Ах, капитан, есть кое-что еще более странное; и поскольку вы мне дали слово молчать, я вам расскажу и об этом.

Капитан Уолтон весь превратился в слух.

– Со дня составления завещания, – продолжал Ньюдин, – но особенно со дня смерти молодой леди доктор сам не свой. Он встревожен, как обжегшийся горностай; и однажды, когда он уснул в своем хирургическом кресле, я слышал, как он во сне говорил что-то об иглах, которые всаживают в людей; и тут же упомянул мисс Инглворт и наследство в десять тысяч фунтов. Странно, не правда ли?

– А как вы это понимаете, мистер Ньюдин?

– Я ничего не хочу сказать, капитан. Рассказываю только, что видел и слышал. Но мне пора. До свидания, сэр.

С этими словами он ушел неслышной вкрадчивой походкой, оставив капитана Уолтона размышлять над своим непрошеным свидетельством.

К этому времени требование произвести эксгумацию тела мисс Инглворт приобрело официальную форму; было собрано жюри коронера в составе нескольких медиков: самых известных в округе; им поручили произвести осмотр. Гроб выкопали и поставили на мраморную плиту внутри ограды: день был ясный, и расследование решили производить на открытом воздухе. Помимо представителей власти, присутствовали также несколько джентльменов мировых судей; все они находились внутри ограды, а жители города и окружающих деревень теснились снаружи. Двор церковного кладбища Е. никогда не был так полон с того дня, двенадцать месяцев назад, когда было случайно открыто тело молодой девушки.

Среди вызванных жюри свидетелей были адвокат Лакетт, его клерк, сам доктор Лэмсон, а также его помощник Ньюдин. Конечно, присутствовал и капитан Уолтон; в сущности, он был главным организатором расследования.

Трудно описать его чувства, когда крышку сняли с гроба и он увидел свою невесту, закутанную в саван. Хотя лицо у нее было белое, словно у мраморной статуи – совсем не такое, каким он видел его в последний раз в расцвете здоровья и молодости, – разложение еще «не стерло черты, на которых покоится красота», и Элен Инглворт даже в смерти была прекрасна. Опечаленный возлюбленный не мог вынести это зрелище. Чтобы не смотреть на это неподвижное, словно вылепленное из глины лицо, он отвернулся, сел на могильную плиту и заплакал.

Тем временем расследование одновременно с посмертным осмотром продолжалось. Тело извлекли из гроба и положили на большую мраморную плиту, предназначенную для надгробия. Вначале обнажили только голову и грудь. Больше ничего не потребовалось, потому что внимательный взгляд одного из хирургов тотчас заметил небольшую припухлость на коже непосредственно над сердцем. Более тщательное изучение показало, что часть кожи как будто надрезана; кусочек кожи приподняли, и под ним обнаружилось отверстие, такое крошечное, что вряд ли заслуживало названия раны. В отверстие просунули зонд и услышали звон металла о металл; с помощью пинцета извлекли стальную иглу, такую, какими пользуются при плетении соломенных шляп! Игла в несколько дюймов длиной, нацеленная прямо в сердце, очевидно, пробила его насквозь.

Шум возбуждения пробежал среди собравшихся; все пришли в ужас. Даже серьезные медики на время утратили самообладание. Потом старший из них – по всеобщему молчаливому согласию он руководил осмотром – сказал, обращаясь к коронеру:

– Мне кажется, в настоящее время нет необходимости продолжать осмотр. Вот это, – продолжал он, указывая на иглу, – явно причина смерти.

Остальные врачи поддержали, и коронер объявил начало слушаний. Первым в качестве свидетеля вызвали доктора Лэмсона, единственного врача покойной.

На вопрос о причине смерти доктор Лэмсон просто повторил то, что говорилось в свидетельстве о смерти; он продемонстрировал также собственную копию этого свидетельства, сданную в регистратуру. Ему показали иглу, рассказали, где ее обнаружили, и спросили, знает ли он о ней что-нибудь.

– Знаю, – сразу и совершенно неожиданно ответил он.

Все были поражены; присутствующие затаили дыхание; все пристально смотрели на свидетеля и напряженно ждали, что он еще скажет.

– Будьте добры, – продолжал коронер, – рассказать все, что знаете; и помните, доктор Лэмсон, что вы под присягой.

– Не нужно мне напоминать об этом, – резко возразил свидетель. Иглу, которую вы обнаружили, я воткнул собственной рукой.

Такое открытое признание не могло увеличить общего изумления: оно и так достигло пика; но со стороны зрителей донеслись гневные восклицания. Призвав всех к молчанию, коронер продолжал:

– Мы просим вас объяснить свои действия, доктор Лэмсон.

– Сейчас объясню. За несколько месяцев до смерти мисс Инглворт узнала о своей болезни. Я сам, убедившись в этом, рассказал ей. И тогда она заговорила о том, что занимало ее мысли. Несомненно, большинство присутствующих помнит необыкновенное происшествие, которое год назад собрало на этом же месте большую толпу. Я говорю о том случае, когда нашли тело девушки; поза говорила о том, что девушку погребли заживо. Мисс Инглворт была одной из свидетельниц, и сама говорила мне, что это зрелище ее сильно поразило. Она постоянно об этом думала; ею владел страх; она боялась, что с ней произойдет то же самое. Я попытался высмеять ее опасения, но она оставалась серьезной и, к моему удивлению, попросила, чтобы после ее смерти – если она умрет, – я бы принял меры против такой ужасной возможности. Она даже сама предложила способ и вручила мне иглу, которую вы сейчас держите в руке. Вначале я отказался наотрез и попытался отговорить ее. Тем не менее она продолжала настаивать; и, чтобы добиться моего согласия, назвала ту большую сумму, которую, как вы знаете, завещала мне.

– Продолжайте, сэр, – сказал коронер.

– Не могу ожидать, – продолжал свидетель с видом оскорбленного, – что мне поставят в заслугу то, что я противился ее воле. Еще меньше надеюсь, что мне поверят, если я скажу, что не обещанное наследство заставило меня наконец согласиться. Она меня умоляла, и я согласился – себе на горе, как вижу теперь.

– Есть ли у вас доказательства этой просьбы, которую я могу назвать весьма необычной?

– Они у меня были – в виде ее собственного заявления, подписанного и снабженного личной печатью, я предвидел как раз такую возможность и попытался защититься. Она вручила мне этот документ, но, к своему горю и досаде, я только вчера обнаружил его исчезновение. Я неосторожно оставил его в открытой ячейке в своей комнате для приготовления лекарств, и кто-то его похитил.

В этот момент капитан Уолтон, который внимательно слушал, бросил внимательный взгляд на помощника Лэмсона Ньюдина; тот, как один из приглашенных свидетелей, дожидался своей очереди за пределами ограды. У него всегда было бледное лицо, поэтому нельзя сказать, что он побледнел; но капитан Уолтон заметил то, что осталось незамеченным другими: подергивание мышцы на шее и дьявольское выражение в глазах, словно говорившее:» Я в этом виноват».

По-прежнему держа в руках иглу, коронер снова обратился к доктору Лэмсону:

– Расскажите жюри, как вы действовали этим.

– Рассказывать особенно нечего. Убедившись, что наступила смерть, я действовал в соответствии с обещанием, данным молодой леди, и ввел иглу, которую она сама мне дала. Конечно, я сделал это, когда остался наедине с телом. Если бы я сделал это открыто, наверно, никто не стал бы мне мешать; но пошли бы разговоры о таком необыкновенном происшествии, и меня, несомненно, обвинили бы – как винят сейчас.

– И не просто винят! – воскликнул один из зрителей за пределами ограды; этот возглас подхватили многие.

– Тишина! – приказал коронер. – Я арестую всякого, кто помешает проведению расследования.

Затем, повернувшись к доктору Лэмсону, он добавил:

– Готовы ли вы под присягой показать, что причиной смерти мисс Инглворт была болезнь сердца?

– Да, я готов поклясться. Но зачем меня расспрашивать? Заканчивайте посмертный осмотр, и он вас удовлетворит. Как видите, на игле нет ни следа крови; нет и кровоподтека вокруг отверстия, образованного иглой. Мне нет необходимости напоминать присутствующим здесь собратьям медикам, что так не могло бы быть, если бы игла вошла в тело живого человека. Пусть вскроют грудную клетку и убедятся, что я в свидетельстве указал верную причину смерти. Готов в этом поручиться всем своим искусством врача.

Приняв его вызов, медики продолжили осмотр, чтобы проверить правдивость его слов. Было очевидно, что многих их них слова доктора Лэмсона убедили. Тем не менее необходимо было продолжить вскрытие.

Однако делать это на открытом воздухе было неудобно. Поэтому предложили перенести тело в ризницу. Его туда перенесли, и там разрешено было присутствовать только коронеру, членам жюри и другим официальным лицам.

Когда вскрыли грудную клетку и обнажили сердце, стало ясно, что доктор Лэмсон говорил правду. Покойная умерла от болезни сердца, от той ее разновидности, которая называется атрофией; во всяком случае она страдала этой болезнью. Но, возможно, смерть вызвана не самой болезнью; и эта неуверенность, наряду с многочисленными сомнениями членов жюри, вызвала и у врачей расхождение во мнениях.

Можно ли было сердце в таком болезненном состоянии так пронзить иглой, чтобы не вызвать кровотечения? Снаружи не была затронута ни одна вена или артерия; этим объяснили отсутствие кровоподтека. Может, так же было и внутри сердца и игла пронзила его, когда оно еще билось? Несомненно, такой вопрос никогда не возник бы, если бы не наследство в десять тысяч – сумма, поражающая воображение.

Разумеется, доктор Лэмсон на вскрытии не присутствовал: его вместе с остальными свидетелями попросили подождать в прихожей.

Обсуждение продолжалось очень долго, приближалась ночь, и коронер решил перенести неоконченное расследование на следующий день; свидетелям сообщили, в котором часу им нужно явиться.

Некоторые члены жюри предлагали немедленно арестовать доктора Лэмсона, но сомнения победили, и ему разрешили вернуться домой. Когда он проходил через церковный двор, его встретили свистом; но поскольку он ответил полным равнодушием, что само по себе явилось доблестью, толпа устыдилась своего поведения и отказалась от дальнейших демонстраций недружелюбия.

Капитан Уолтон вернулся домой в сопровождении джентльмена, по имени Чарлкот, которого пригласил поужинать. Это был его старый друг, один из членов магистратуры города.

Когда они после обеда пили вино и курили, разговор, естественно, зашел о событиях этого дня и о показаниях доктора Лэмсона.

– Его рассказ, хотя и очень необычный, кажется мне правдоподобным, – заметил магистрат. – А вы как считаете, Уолтон?

– Я считаю его не только правдоподобным, но и правдивым. У меня для этого несколько причин. Отсутствие кровоподтека, по-моему, доказывает невиновность этого человека в преступлении, что бы ни думали о его поведении.

– Могу я спросить, почему вы считаете его невиновным?

– Причина в одном не совсем обычном человеке. Среди тех, кого я вызвал в качестве свидетелей, вы могли заметить худого сутулого типа, по имени Ньюдин.

– А он тут при чем?

Описав встречу с Ньюдином на дороге и передав содержание разговора, капитан добавил:

– Я считаю, что Лэмсон сказал правду: моя бедная Нелли дала ему этот документ. А украл его Ньюдин. Клянусь богом, – воскликнул молодой офицер, – хоть у меня нет причин любить Лэмсона, и я презираю его алчность, если окажется, что он говорил правду, десять тысяч фунтов будут ему вручены немедленно.

– Доктор Лэмсон, сэр! – объявил слуга, входя в комнату. – Он просит разрешения повидаться с вами, сэр.

– Конечно. Проводите его сюда.

– Мне уйти? – спросил магистрат.

– Останьтесь, если посетитель не будет возражать. Посмотрим.

Вошел врач, мрачный и бледный.

– Может, хотите поговорить со мной наедине, доктор Лэмсон? – спросил капитан. – В таком случае мистер Чарлкот…

– Нет, – прервал его врач, поклонившись магистрату. – Я предпочел бы, чтобы вы оба выслушали меня и увидели то, что я покажу. Мне, напротив, повезло, что мистер Чарлкот оказался здесь. Я как раз собирался сегодня же вечером идти к вам домой, сэр, и попросить у вас дружеского совета.

– В чем совета, доктор Лэмсон? – спросил магистрат.

– Вот в чем, сэр; вначале я решил показать это капитану Уолтону, чтобы убедить его в своей невиновности в том преступлении, которое приписывают мне сплетники. Вернувшись домой после расследования, я обнаружил на столе наряду с другими письмами вот это; как видите, оно прислано мне по почте.

Говоря это, он протянул капитану Уолтону письмо; на конверте, уже распечатанном, было написано только «Доктору Лэмсону», и стоял один почтовый штемпель – города Е. Дата на штемпеле свидетельствовала, что письмо отправлено в тот же день. В письме говорилось:

«Если доктор Лэмсон согласится расстаться с одной тысячей фунтов из десяти тысяч, завещанных ему мисс Инглворт, он вернет себе подписанный ею документ, и это поможет ему избежать петли на виселице. Если он согласен на это предложение, пусть известит: зажжет в своей спальне голубой свет сегодня в полночь; завтра с утренней почтой он получит новое письмо с указаниями, как передать деньги и подучить документ, так ему необходимый».

Ни подписи, ни адреса не было; только то, что передано выше.

– У вас есть подозрения, кто мог это написать? – спросил капитан Уолтон, обращаясь к врачу.

– Ни малейших. Почерк мне совершенно незнаком.

– Мне тоже, – сказал мистер Чарлкот, рассмотрев письмо. – Мне кажется, почерк сознательно изменен.

– Возможно, я смогу вам подсказать, – вмешался капитан Уолтон, пошептавшись немного с магистратом. – Если не ошибаюсь, у вас работает человек по имени Ньюдин.

– Да. Честный парень. Во всяком случае я так считаю.

– Возможно, вы переоцениваете его честность. У меня есть основания считать, как раз наоборот: он не только нечестен; больший предатель никогда не служил доверчивому хозяину.

– Вы поражаете меня, капитан Уолтон! Я всегда считал его преданным человеком.

– Потому что не сумели его раскусить. Сейчас у вас есть такая возможность. Он ночует в вашем доме?

– Нет, он у меня только днем. На ночь уходит к матери, она живет на краю города.

Капитан Уолтон и магистрат обменялись взглядами. Их подозрения подтверждались.

Первым заговорил мистер Чарлкот.

– Как вы сказали, доктор Лэмсон, вы хотели попросить у меня дружеского совета. К счастью, после разговора с моим другом капитаном Уолтоном я могу вам его дать. Советую вам, не теряя времени, передать мистера Ньюдина полиции. Как магистрат, могу дать вам необходимое распоряжение; если хотите, мы немедленно выпишем ордер.

– Доктор, вы хорошо сделаете, если послушаетесь совета мистера Чарлкота, – сказал капитан Уолтон. – Это в ваших интересах.

– Но, джентльмены, разве не ужасно, если мы арестуем невиновного молодого человека?

– Если он окажется невиновен, – вмешался мистер Чарлкот, – ему это не причинит вреда. Напротив, вам не нужно будет жалеть о принятых мерах.

– Доктор Лэмсон, – сказал капитан, – у меня есть основания считать, что именно Ньюдин украл у вас документ, о котором вы говорили. Я мог бы вам рассказать обо всем и сделал бы это, если бы не обещание, которое не могу нарушить. Но в этом нет необходимости, это не может затруднить наши действия. Я могу только сказать, что ваш верный помощник вас предал. У меня есть доказательства этого, и, если вы последуете совету мистера Чарлкота и немедленно отдадите Ньюдина в руки полиции, вероятно, у него окажется и документ, за который неизвестный автор письма просит у вас тысячу фунтов.

Доктор Лэмсон был потрясен; но наконец, убедившись, что его помощник может быть виновен, попросил магистрата дать ордер на арест.

Ордер был немедленно выписан, к нему мистер Чарлкот добавил записку начальнику полиции; доктор Лэмсон, поблагодарив джентльменов за неожиданно дружеский прием, ушел.

В одиннадцать он добрался до полицейского участка, и менее чем через час Ньюдин был арестован. Его нашли не в доме матери, а на одной из пустых улиц; он не сводил взгляда с окон доктора Лэмсона, дожидаясь синего света. Несомненно, у него был план, как благополучно получить деньги за свой шантаж. Как и предсказывал капитан Уолтон, в кармане поношенного пальто Ньюдина оказалось потерянное доказательство невиновности его хозяина.

Документ был написан мисс Инглворт. В нем она подробно описала все касающееся своего договора с доктором Лэмсоном: свой страх перед погребением заживо; инструкции, которые она дала, чтобы это стало невозможно; она даже написала, что сама дала иглу, которой следовало пронзить ей сердце. Заканчивался документ подтверждением, что доктор Лэмсон согласился с большой неохотой, уступил только самым настойчивым просьбам – короче, подтверждались все показания врача.

Не могло быть сомнений в подлинности документа. Почерк, несомненно, принадлежал Элен Инглворт, он был известен сотням людей; документ был подписан ею собственноручно, к тому же к нему прилагалась семейная печать.

На следующее утро, когда возобновилось расследование, документ предъявили жюри – вместе с показаниями полицейских, когда и в каких условиях документ был обнаружен. Медики уже представили свой доклад, который полностью снимал с доктора Лэмсона обвинения в убийстве молодой леди: врачи единодушно признали причиной смерти атрофию сердца. Доказательства невиновности доктора Лэмсона удовлетворили жюри; и случай, который едва не стал поводом для уголовного дела, был закрыт.

Но хотя доктор Лэмсон был оправдан и больше никто не связывал его имя с обвинением в убийстве, с ним по-прежнему связывалось что-то дурное, главным образом из-за десяти тысяч фунтов, которые были ему вручены.

Обнаружив, что жизнь в городе Е. стала неприятной и не приносит выгоды, доктор Лэмсон исчез. Подозревали, что он под вымышленным именем уехал в Австралию.

Что касается Ньюдина, то он отправился туда же – хотя и недобровольно. Попытка таким предательским и грязным способом выманить деньги произвела впечатление на жюри и судью, и Ньюдин был приговорен к десяти годам каторги на Тасмании.

С тех пор тихий приморский городок Е. стал модным и популярным курортом; но среди его старейших жителей есть немало таких, кто помнит описанный выше случай и может подтвердить правдивость рассказа о пронзенном сердце.

В манграх

– Я живу на юге острова – за Батабано. Мой дом в вашем распоряжении.

Так сказал мне знакомый пассажир почтового парохода «Оспри», когда мы входили в пристань Гаваны.

Тот, кто так щедро предложил мне свой дом, был коренным жителем «вечно верного острова». Но он из тех, кто не очень доброжелательно смотрит на эту верность. Напротив, мой собеседник – сторонник «Куба либре» [Свободная Куба (исп.) – Здесь и далее – Прим. перев.].

– Мой дом в вашем распоряжении.

Я знал, что обычно такая фраза ничего не значит: это пустая формальность. Но я знал также, что дон Мариано Агуэра сделал свое предложение искренне и рассчитывал, что оно будет принято.

Он продолжал уговаривать:

– Если вам нравятся развлечения на природе, я покажу вам кое-то такое, что вы еще не видели.

Это было сказано человеку в костюме для стрельбы, с дополнительными карманами для патронов.

– К тому же, – говорил кубинец, – помимо природы, могу предложить вам и другие развлечения. Я холостяк, живу в одиноком «богио» [Хижина из дерева (исп.)] с сестрой, которая ведет хозяйство. Это необразованная креольская девушка, манеры которой не напомнят вам фешенебельных леди Лондона и Парижа. Но могу поручиться, что у нее горячее сердце и она гостеприимно встретит друга своего брата. Ну, кабальеро! Соглашайтесь!

Развлечения на природе уже склонили меня к согласию. А упоминание о «необразованной креольской девушке» окончательно заставило принять решение.

– Кон мучо густо [С большим удовольствием (исп.)], – ответил я дону Мариано.

– Моя сестра, – продолжал он, – сейчас живет у тетки, на окраине города. Мы отправимся туда, заберем ее и поедем в Батанабо.

Сойдя с парохода и распорядившись, чтобы наш багаж отправили на железнодорожную станцию, мы сели в воланте [Двухколесный экипаж, распространенный в прошлом веке на Кубе; кучер сидит верхом на лошади]и вскоре тряслись между двумя огромными колесами по пригородам Гаваны.

Меньше чем через час мы увидели красивый сельский дом, с цветниками и красивым крыльцом с колоннами. На террасе стояла девушка; она словно кого-то ожидала. Когда наш экипаж свернул к дому, она побежала нам навстречу с протянутыми руками и вскоре обняла моего друга; на щеки его обрушился дождь поцелуев, которые доставили бы удовольствие и Сарданапалу.

Я почувствовал, что встретился со своей судьбой. Сердце сказало мне, что это она, та идеальная женщина, которую я искал, женщина, желания которой я всегда должен исполнять – в счастье и в горе, для добра и для зла. Передо мной стояла сама Венера, но не Венера Кипрская, в морской раковине, с волосами того цвета, который легко подделать современными красителями; нет, Венера Киферийская, какой она должна быть в южном климате, с соответствующей фигурой, с золотистой кожей, с алыми щеками, с зубами, подобными нитке жемчужин из ее родного моря, с волосами…

Бесполезно пытаться описать красоту Энграсии Агуэра.

Остаток этого дня и весь следующий мы провели под крышей тиа [Тетка (исп.)], гостеприимной пожилой леди, которая всегда носила на поясе связку ключей.

На следующее утро нас отвезли на железнодорожный вокзал Гаваны; мы взяли билеты до Батабано и скоро по камино де хиерро [Железная дорога (исп.)] уже двигались среди таких природных сцен, которые заставляют всегда держать раздвинутыми занавеси на окнах.

У уроженца севера, оказавшегося в поезде среди тропической природы, всегда возникают гротескные мысли. Пар, этот символ современной цивилизации, кажется неуместным среди пальм. И когда смотришь, как он вьется среди пальмовых листьев, поневоле возникают мысли о святотатстве. Железный конь несется по первобытному лесу, пар из его ноздрей поднимается среди ветвей величественных фиговых деревьев, испанских кедров и красного дерева. Иногда в вагоне становится темно, словно поезд проходит через туннель. Выглянув в окно, вы видите мощные стволы, переплетенные лианами, словно оснасткой корабля. Множество великолепных орхидей, усеянных цветами; часто они так близко к окну вагона, что можно дотянуться до них ручкой зонтика. Или просто протянуть руку и нарвать букет, за который в Ковент Гардене заплатили бы бешеные деньги.

Наконец мы добрались до конечного пункта – вокзала Батабано.

* * *

В городе мы оставались недолго. Дон Мариано накануне прислал распоряжение, поэтому нас ждал экипаж для багажа и оседланные лошади для нас самих.

Сев верхом, мы выехали и сразу оказались окруженными дикой тропической природой – девственным лесом, которого не касался топор лесоруба; над нашей тропой ветви деревьев образовали арку, а гладкие стволы пальм напоминали колонны большого храма, купол которого – из причудливых узоров листвы.

Иногда лес прерывался, и мы на мгновение видели море и берег – полоски пляжа, с песком, похожим на серебряные опилки, смешанные с золотой пылью, усеянные раковинами всех цветов радуги. Были и кораллы, красные, как губы Энграсии; раковины-жемчужницы, выбеленные до белизны ее зубов. Но потом тропа снова погружалась в тень, темную, как ее волосы, и в этой тени мелькали огоньки – большие кокуйос [Светлячки (исп.)], символизирующие взгляд ее глаз.

Наконец показался и дом – жилище дона Мариано. Не маленькая хижина – богио, как он скромно ее охарактеризовал, а внушительный особняк, с большими воротами, с ведущей от них аллеей из двойного ряда пальм.

Я увидел первоклассную кофейную плантацию с сотнями рабов, трудившихся на полях.

* * *

Шесть дней прожил я в раю. Бродил с ружьем по тропическому лесу или собирал раковины на берегу прекрасного Карибского моря. Ездил верхом по кафетал [Кофейная плантация (исп.)] в сопровождении владельца, который красноречиво описывал достоинства своих растений. Еще приятнее были прогулки с его прекрасной сестрой в тени апельсиновых деревьев и пальм. Мы слушали воркование голубей, песни кубинского соловья и крики красного кардинала; но слаще птичьих песен был голос Энграсии Агуэра.

Однако никогда этот голос не звучал слаще, чем на шестой день, когда мы вдвоем шли по лесу. Я был влюблен всей глубиной души; если страсть останется безответной, она поглотит меня. И я собирался признаться в своей страсти, несмотря на все опасения. Вскоре мне предстоит вернуться в Гавану. Уеду ли я полный счастья или с разбитым сердцем? Я должен знать.

Час казался благоприятным; к тому же произошло событие, которое можно истолковать как счастливое предзнаменование. С нашей тропы вспорхнули два паломитас, прекрасных маленьких кубинских голубя. Они отлетели недалеко, сели на ветку рядом друг с другом и продолжали ворковать и целоваться. Наше появление их как будто не испугало, и они не собирались улетать; они продолжали ласкать друг друга, пока мы не оказались так близко, что едва ли не могли их коснуться. Они как будто почувствовали, что мы тоже влюблены.

Мы остановились и смотрели на красивых птиц, символ чистой страсти.

– Видите этих голубей, сеньорита? – спросил я. – Что вы о них думаете?

– А вы?

– Я хотел бы быть одной из них.

– Какое странное желание – хотеть стать паломита!

– Но только при условии, что кто-то станет голубкой.

– Кто?

– Донья Энграсия Агуэра.

Она покраснела, но ничего не ответила. Я решительно продолжал. Не время говорить загадками.

– Энграсия, ту ми кверас?

– Йо те кверо [Энграсия, вы меня любите? – Люблю. (исп.)], – услышал я ответ, тоже без попытки утаить что-то.

Руки наши соединились; пылающая щека коснулась моей груди, позволив мне прижаться губами к губам слаще меда Хиблы [Город в Сицилии, в древности славившийся своим медом]!

* * *

Седьмой день моего пребывания на плантации должен был стать последним: дело, которым я так долго пренебрегал, требовало моего возвращения в Гавану. Я хотел в этот день совсем отказаться от охоты, но хозяин предложил мне поохотиться на фламинго.

Мы уже собирались выступить, когда к дому подскакал всадник; он отвел дона Мариано в сторону и что-то ему сказал. Говорил он негромко, но судя по его виду и возбужденным жестам, я понял, что дело серьезное. Как только разговор кончился, всадник повернул лошадь и ускакал. Дон Мариано, подойдя ко мне, сказал:

– Сеньор, мне очень жаль, но я не смогу пойти с вами. Меня неожиданно вызывают в другое место; но пусть это не мешает вашему развлечению. Гаспардо отведет вас туда, где водятся фламинго; и вы сможете подстрелить, сколько захотите, и без моего участия. Я вскоре вернусь, и мы вместе пообедаем. Так что теперь адиос. Хаста ла тарде [до свидания. До вечера (исп.)].

С этими словами он сел верхом и торопливо уехал.

Такое изменение программы и неожиданный отъезд хозяина не показались мне чем-то необычным. Я даже догадывался о причине. Не впервые видел я незнакомцев в его доме, они торопливо приходили и уходили. Что это, как не «Куба либре»?

Поэтому эксцентрическое поведение хозяина не удивило меня в то утро, как не удивляло и раньше. Но когда мы выезжали, что-то подсказывало мне, что приближается опасность, что в атмосфере «вечно верного острова» накапливается электричество, готовое разразиться ужасной бурей; а молниями этой бури будут горящие дома, ее громом – рев пушек, а дождем – алая кровь.

Испытывая это неприятное предчувствие, которое никак не мог объяснить, я потерял всякий интерес к охоте и даже собирался совсем отказаться от нее. Пребывание в доме казалось мне гораздо более привлекательным.

Но тут мне пришло в голову, что дону Мариано покажется странным, если я останусь в доме в его отсутствие; тем более что он видел меня верхом и готовым к отъезду. Он еще не знал о нежных отношениях, установившихся между мной и его сестрой.

Соображения деликатности решили дело: пришпорив лошадь, я двинулся вперед в сопровождении Гаспардо.

Этот Гаспардо – человек необычный и заслуживает описания. Не простой раб, а «касадор» [Охотник (исп.)] плантации; в его жилах смешивалась кровь европейская, эфиопская и индейская, и вдобавок еще и немного дьявольской для остроты. Тем не менее это был добрый парень, богобоязненный – по-своему, но не боявшийся никого из людей. У меня были доказательства его храбрости и мужества.

По пути мы заметили всадника, двигавшегося в том же направлении, что и мы сами. Но мы его не догнали. Не успели. Он свернул на боковую тропу и почти сразу исчез из вида.

Своеобразная личность, судя по беглому взгляду, который я успел на него бросить; модно одетый в расшитую бархатную куртку и брюки из того же материала с разрезами по швам, перепоясанный алым шарфом, со свисающими концами. На боку сабля в ножнах, звякающая о шпоры. На спине короткое ружье, а в одной руке гитара.

Все это я увидел за один взгляд; увидел и его лицо, когда он оглянулся. Лицо производило неприятное впечатление.

– Кто это, Гаспардо?

– Всего лишь годжиро.

– Годжиро? А кто это такой?

– Парень, который весь день пьет, а всю ночь танцует. Но у которого ничего нет, кроме одежды, что на нем, и лошади под ним; часто и этого не было бы, если бы он расплатился с долгами. Обычно и лошадь, и седло краденые; скорее всего так и у того парня, который только что ускользнул от нас. Бьюсь об заклад, Рафаэль Карраско раздобыл свою нечестным путем!

– Его зовут Рафаэль Карраско?

– Да, сеньор; и вблизи Батабано не встретишь большего негодяя. Дон Рафаэль, как он себя называет, – все равно что дон Дьявол. Он часто приходил к нам, пока хозяин ему не запретил.

– А почему запретил?

– Кабальеро, если обещаете не выдавать меня…

– Обещаю. Можешь говорить без страха.

– Ну, Карраско был очень дерзок – только подумать! – Он попытался ухаживать за сеньоритой.

– Правда? – Я неожиданно заинтересовался. – А как именно? Расскажи подробней.

– Что ж, сеньор. Однажды у нас была фиеста, и он захотел спеть. Должен сказать, что хоть он и негодяй, но поет хорошо и на гитаре играет тоже. Большинство годжирос это умеют; и они сами сочиняют свои песни. И вот этот джентльмен спел несколько строк – он сказал, что сам их сочинил, – с похвалами сеньорите, описывал ее прелести и, как говорят, слишком вольно. Потом пел о том, как он ею восхищается. И с ним был покончено. Дон Мариано очень рассердился и приказал больше никогда не впускать его в дом.

– А сеньорита рассердилась?

Пытаясь скрыть свои чувства, я ждал ответа.

– Ах, кабальеро! Не могу сказать. Женщины странные существа. Мало кому их них не нравится, когда их хвалят, особенно в стихах. Каждая из них способна проглотить сколько угодно таких похвал. Донья Эусебия Гомес, дочь одного из наших знатных вельмож, убежала с годжиро и даже вышла за него замуж. И все потому, что он пел кансионес [Песни (исп.)], восхвалял ее красоту и сверкающие глаза и тому подобное. О, да: в своем тщеславии все мучачас [Девушки (исп.)] одинаковы – и бедные девушки, и знатные леди.

Должен признаться, что не рыцарственные рассуждения Гаспардо причинили мне боль, вызвав мысли, которые не следовало бы иметь. Что-то более сильное, чем простое любопытство, заставило меня расспрашивать дальше.

– Я полагаю, мастер Карраско отказался от своих намерений?

– Квен сабе, сеньор [Кто знает, сеньор? (исп.)]? Мог и отказаться. Только подумать, что он мечтал о союзе с такой знатной леди, как донья Энграсия Агуэра! Это такое же скромное желание, как если бы я захотел стать алькальдом-мэром Батанабо. Но кто может сказать, что задумал Рафаэль Карраско? У него хватит мозгов на что угодно; к тому же он хитер, как сам сатана. Не думаю, чтобы на всем побережье нашелся больший пикаро [Мошенник (исп.).]; и, если говорят правду, у него тайный союз с контрабандистами, работорговцами и прочими людьми того же сорта. Только на прошлой неделе его видели в обществе Эль Кокодрило.

– Эль Кокодрило! А это кто такой?

– Что? Вы не слышали об Эль Кокодрило?

– Не слышал.

– Ну, я вам расскажу. Это беглый раб – черный; когда-то принадлежал моему хозяину. Плохой раб, и дон Мариано продал его другому плантатору, соседу, а от него тот сбежал. Это было несколько лет назад; и с тех пор он стал симмарон – раб, которого не могут поймать. Думаете, он прячется? Нет, все время дает возможность его поймать. Недели не проходит, чтобы он не появился на какой-нибудь плантации, любил негритянских девушек и грабил хозяев. Несколько раз образовывали охотничьи отряды и пускали собак по его следу – лучших ищеек. Но он от всех уходит.

– Должно быть, хитрый мошенник. Но почему его зовут Эль Кокодрило?

– Отчасти потому, что у него кожа в оспинах; знаете, такая бывает у крокодилов и кайманов; к тому же он рослый и уродливый, как эти животные. Но я думаю, что он получил прозвище, потому что скрывается в сьенега [Трясина (исп.)], где живут эти звери. Кстати, сеньор, это как раз то самое болото, в котором, как говорят, он прячется. Оно называется Ла Запата и тянется вдоль всего берега. Хотелось бы мне увидеть этого урода. У меня самого есть кое-какие счеты с симмароном.

* * *

Мы достигли гнездовья фламинго и, как и опасались, застали его опустевшим. Время насиживания миновало, и птицы отсутствовали; несомненно, улетели в какую-то другую часть острова, где много раковин и мелкой рыбешки. Я видел десятки их своеобразных гнезд, усеченных конусов, на которых они во время насиживания сидят или вернее стоят, расставив длинные ноги. Теперь гнезда опустели, вокруг раскиданы куски скорлупы и сброшенные во время линьки перья. Я видел многое, что могло бы меня заинтересовать, если бы был в настроении заниматься орнитологией. Но я был не в настроении. Испытанный утром страх все еще не оставлял меня; на мне лежала тень, которую я не мог стряхнуть.

Добравшись до края болота, касадор расстался со мной. Он попросил разрешения навестить знакомого, жившего поблизости. Дорогу назад я знал, и необходимости в проводнике больше не было. И мы расстались со взаимным «Хаста луего» [До свидания (исп.)]. Я отъехал, и Гаспардо кликнул мне вслед: «Ва кон Диос!» [Да хранит вас Господь! (исп.)]

Не успел он скрыться из виду – его голос еще звучал у меня в ушах, – как я услышал другой звук. Вначале я решил, что это плеск волн. Но звук был мягче и равномерней. И к тому же доносился сверху.

Посмотрев вверх, я увидел, что его вызвало. Голубое небо украсили алые блестки – на вытянутых крыльях летели большие птицы. Фламинго!

Они были у меня прямо над головой на высоте в сто ярдов. Ружье у меня было заряжено дробью; я остановил лошадь, поднес ружье к плечу и выстрелил из обоих стволов прямо в середину стаи. В ответ раздался резкий крик, и фламинго полетели быстрей. Но я заметил, что одна птица отделилась от остальных и начала снижаться. Со своим опытом охотника я понял, что дробь номер один пробила тело птицы, поразив какой-то жизненно важный орган.

Я стрелял с полоски открытой земли; по одну сторону густой мангровый лес, по другую – мангровое болото. Два типа местности, которую особенно не любят кубинские плантаторы, когда думают о сбежавших рабах. Потому что в мангровом лесу беглец находит пропитание, а болото дает ему убежище, где его не могут найти.

Лес состоит из своеобразных деревьев рода ризопора; внешне они напоминают баньян; только нет большого ствола, а множество отдельных стволов диаметром в несколько дюймов, и растут они не из земли, а из своеобразных подмостков, образованных корнями, переплетенными, как в старинных стульях, и напоминающими лапы гигантских пауков. Они погружены в грязь, и между ними остаются бесчисленные проходы; по этому лабиринту коридоров и ущелий ползают крабы и существа уродливой ящеричной формы; среди других крокодилы и кайманы – оба вида гигантских рептилий являются туземными обитателями Кубы.

Фламинго упал в манграх; заметив место, я слез с седла, привязал лошадь к дереву и направился за добычей.

Оказавшись в зарослях, я принялся перебираться по корням.

Цепляясь за стебли и перепрыгивая с корня на корень, я надеялся вскоре забрать добычу. В этом я не был разочарован, хотя отыскал ее по чистой случайности. Попав в заросли, я почти тут же потерял представление, в каком направлении лежит птица. Меня вели к тому месту ее крики. Но оказалось, что это крики орла каракара: две таких птицы ссорились над добычей, которую не они сбили. Фламинго был мертв, лежал с распростертыми крыльями, как яркая шаль, покрывавшими ветвь; а длинная шея, отягощенная большими хватательными мандибулами, свисала вниз.

Я подобрал добычу и решил возвращаться по своим следам.

Следы! Их не было.

Через пять минут я бродил в лабиринте, заблудившись так же безнадежно, как королевская любовница, которая, пробираясь к Розамунде, потеряла шелковую нить [Прекрасная Розамунда, фаворитка английского короля Генриха II. По легенде, король заключил ее в дом, куда можно было пройти только через сад-лабиринт. Элеонора Аквитанская проникла туда, используя клубок ниток, и отравила соперницу].

Вначале я не вполне сознавал всю серьезность ситуации. Но вскоре остановился с тяжестью на сердце, какая бывает у всякого, кто понимает, что заблудился – и не на обычном шоссе или среди полей пшеницы, а в тени бездорожного леса или посредине бесконечных прерий.

Страх охватил меня, и я принялся громко кричать, так что спугнул каракарас. Ответа не было, только птицы продолжали кричать, и их крики, разносясь над болотом, напоминали вопли маньяков. Казалось, они смеются надо мной!

Отчаяние охватило меня. Я предпринимал множество усилий, чтобы добраться до прочной поверхности – сначала шел в одном направлении, потом в другом; как ленивец, перебирался с ветки на ветку и от корня к корню. Наконец я оказался на месте, где видна была сорванная кора. Присмотревшись, я убедился, что сорвал ее сам своими сапогами. Я вернулся по собственным следам!

Несколько часов бродил я по манграм; наконец усиливающаяся темнота под листвой предупредила меня, что приближается ночь.

И тут мое внимание привлек какой-то темный предмет. Я двинулся в ту сторону. Подобравшись ближе, я разглядел нечто вроде навеса на подпорках. Очевидно, это не игра природы, но работа человеческих рук. Подойдя еще ближе, я увидел платформу на столбах из бамбука, вбитых среди корней мангров; наверху – крыша из листьев, широких листьев банана. С трех сторон платформа окружена плетеной стеной; четвертая сторона открыта, давая доступ внутрь.

Поднявшись на платформу, я обнаружил множество предметов, свидетельствующих о том, что тут живет человек, хотя самого обитателя нет дома. Между двумя столбами подвешен гамак; есть и бамбуковая кровать. С потолка свисают нитки чилийского перца, лук, связки красного подорожника; в углу корзина со сладким картофелем, и еще одна – с апельсинами, манго, черимойей, авокадо и разными другими фруктами – рог изобилия тропиков.

Снаружи с ветки свисала тушка большой ящерицы игуана, со снятой шкурой, освежеванная и готовая к насаживанию на вертел. О том, что ее можно поджарить, свидетельствовали угли на подушке из грязи в центре платформы.

Мне не нужно было строить догадки, что все это значит. Увидев эту так странно сооруженную хижину, я сразу понял, что это убежище беглого раба – дом преследуемого маруна.

И кем может быть обитатель хижины, кроме ужасного Кокодрило? Я был так уверен в этом, словно увидел человека с оспинками у очага и был приглашен воспользоваться его гостеприимством.

Вспомнив описание Гаспардо, я решил, что не хочу заводить такое знакомство. При данных обстоятельствах свидание с ним может кончиться совсем не дружественно.

Посматривая на висящую ящерицу, – она так напоминала повешенного человека с содранной кожей, – я решил ни на мгновение не задерживаться в убежище беглого раба.

Теперь у меня появилась надежда добраться до берега. Потому что, хоть день почти закончился, в тусклых сумерках я различил нечто напоминающее тропу между пучками корней. Белые пятна свидетельствовали о коре, содранной жесткими ороговевшими подошвами негра.

Я двинулся по этой тропе и прошел несколько сотен ярдов. Но тут спустилась ночь, черная, как смола, и я больше не видел никаких следов. Идти дальше означало только снова заблудиться – и, может, лишиться последней возможности на спасение. Опасаясь этого, я решил отказаться от дальнейших попыток и провести ночь в манграх, дожидаясь утра.

Чтобы устроиться поудобней, насколько позволяют обстоятельства, я выбрал место, где корни переплелись особенно плотно, и лег на это подобие решетки. Но прежде чем попытаться уснуть, предпринял дополнительную предосторожность, привязавшись поясом к ветке. Иначе я мог бы упасть в грязь и предоставить кайманам полуночную закуску.

Положение было неудобное – не говоря уже о мириадах москитов, безжалостно жаливших меня. В манграх эти надоедливые насекомые свирепствуют особенно сильно.

Но я очень устал от долгих часов карабканья по корням, от тревоги, которая не покидала меня весь день, и потому наконец заснул беспокойным сном.

Впоследствии я не мог сказать, сколько проспал. Наверно, около часа. Меня мучили страшные видения. Я видел своего хозяина дона Мариано Агуэру и его сестру, теперь почти мою невесту; она была подобна ангелу, со светящимся нимбом вокруг головы, но лицо у нее было печальное и измученное. Рядом с ней стояли два дьявола: один роскошно одетый, похожий на Люцифера; другой, рослый и черный, что-то вроде Вулкана, с кожей, обожженной искрами в кузнице Тартара. Конечно, первый был подсказан внешностью годжиро, а второй – описанием «Эль Кокодрило», данным Гаспардо. Это были главные демоны; вокруг толпилось множество их помощников. Казалось, девушке угрожает страшная опасность. Я слышал, как она кричит, зовет меня на помощь.

И чувствовал, что не могу ей помочь. Я связан по рукам и ногам и не могу пошевельнуться. Тем не менее я попытался вырваться; и это, наряду с продолжающимися криками, разбудило меня.

Проснувшись, я вспомнил, что действительно связан – привязан поясом к ветке. Это не мое воображение; не воображение и крики, только их издает не Энграсия Агуэра, а птица куа – разновидность выпи, населяющая болота Кубы.

Вырвавшись из своего ужасного сна, но не избавившись от его тяжелого впечатления, я лежал и прислушивался. Крики ночной птицы чем-то отличались от обычных.

Скоро она закричала снова – это явно был сигнал тревоги!

Но я больше ее не слушал. Мое внимание привлекли другие звуки, полные смысла, – несомненно, человеческие голоса! Послышался скрип и шорох раздвигаемых веток.

«Возвращается в свое логово Эль Кокодрило в сопровождении сообщника!» Такова была моя догадка.

Тем временем взошла луна, освещая разрывы в манграх. Один из таких разрывов был близок ко мне; я отвязал пояс и сел. И увидел при свете луны две темные фигуры. Фигуры человеческие, хотя заняты дьявольским делом. Было очевидно, что они делают что-то жуткое.

Перебираясь через корни, они вдвоем тащили какой-то сверток. Продолговатой формы – что-то вроде гроба или человеческого тела; скорее последнее.

«Крокодил тащит в логово добычу. Она слишком тяжела, и ему потребовалась помощь сообщника. Или слишком хрупка, и он боится ее сломать».

Так я рассуждал. Они прошли в десяти шагах от того места, где я сидел. На мгновение лунный свет упал им на лица, и я ясно их разглядел. Это было достаточно, чтобы я подумал, словно продолжаю спать и видеть сон! Именно эти лица я видел в так меня встревожившей фантасмагории – лица двух главных демонов!

Увлеченный зрелищем их лиц, я ни на что иное не обращал внимания, пока они почти не скрылись из виду. И только тогда, посмотрев на их ношу, почувствовал, как у меня вдвое быстрее забилось сердце, а кровь похолодела в жилах. Внизу тащилось что-то белое. Похоже на светлую шаль или полу женской юбки.

Они несут женщину? И если так, то жива ли она? Или это труп, закутанный в белый саван?

Меня охватило стремление пойти за ними и проследить. Это было не простое любопытство. Вспоминая сцены своего сна, я испытывал совсем иное чувство. Неужели здесь участвует и третий персонаж моего бреда … неужели это она… Энграсия Агуэра?..

Нет – нет! Такое предположение нелепо, слишком невероятно. Не будь я в таком возбужденном состоянии, оно бы мне и в голову не пришло.

Я вернулся к прежнему предположению: что вижу сцену грабежа, и грабители намерены спрятать свою добычу. Или это контрабанда. Судя по рассказу Гаспардо о годжиро, последнее более вероятно.

Подумав, я решил предоставить грабителей самим себе – по крайней мере на эту ночь. Я случайно отыскал их убежище. Если дом обокрали, я буду знать, где искать украденное, и смогу предпринять шаги, чтобы вернуть его.

Ярко светила луна, и я решил, что сумею отыскать дорогу в мангровом болоте. Тем более что приметил, с какого направления шли эти двое. А они явно шли со стороны суши.

Я уже собирался отыскивать их следы, когда появилось нечто иное, обещавшее лучше помочь мне.

Посмотрев вверх, я увидел на горизонте светлое пятно. Не луна и не звезды. Красновато-желтое зарево, похожее на пожар!

Но пожар в центре мангров вряд ли возможен; тем более на море за ними. Очевидно, огонь на суше.

Решив руководствоваться этим свечением, я снова пошел. И вскоре оказался на краю мангровых зарослей, спрыгнул с переплетения корней и оказался на прочной поверхности.

Осмотревшись, я понял, что нахожусь на том самом месте, где выстрелил во фламинго. Поблизости дерево, к которому я привязал лошадь; войдя в его тень, я увидел лошадь на том месте, где ее оставил; как и я, она сильно страдала от укусов москитов.

Негромкое фырканье свидетельствовало о том, что она рада моему появлению.

Отвязав узду от ветки и перебросив поводья через шею лошади, я сел в седло. Теперь я хорошо знал дорогу и при ярком свете луны не мог заблудиться.

Меньше чем через двадцать минут я въехал в ворота плантации и направился к дому.

Нет, не к дому. Дома не было; устояла только одна стена, крыша пылала, и искры вздымались к небу!

Посмотрев вдоль двойной аллеи пальм, я увидел, что дальний ее конец ярко освещен – освещен красным пламенем пожара!

Мне не нужно было говорить, что дом подожгли. Инстинктивно я это знал и опасался больших несчастий. Сердце мое тоже вспыхнуло, я ударил бока лошади шпорами и поскакал.

Подъезжая, я увидел множество людей; мужчин и женщин; их темные фигуры силуэтами виднелись на фоне огня. Я слышал их крики и восклицания – все тона ужаса и отчаяния.

Еще через мгновение я оказался в их середине и принялся всматриваться в лица в поисках двух белых – хозяина горящего поместья и его хозяйки.

Но белых лиц не было – только черные, коричневые, желтые. Рабы и работники плантации.

Подбежал человек и схватил повод моей лошади. При свете пожара я узнал Гаспардо. Не дожидаясь, что он скажет, я спросил:

– Где они – дон Мариано, донья Энграсия?

– Исчезли, оба исчезли! О, сеньор, разве это не печально?

– Исчезли? Куда? Пожар! Что все это значит? Рассказывай. Побыстрее!

– Ради Бога, кабальеро! Не могу. Сам не знаю. Я вернулся домой полчаса назад. И увидел то же, что и вы; только огонь был не такой большой. Мы пытались его погасить, но не смогли: старый дом весь сгорел.

– Кто это сделал? – машинально спросил я. Что-то говорило мне, что я уже знаю.

– Люди говорят, что из Батанабо приходили солдаты – арестовать хозяина, потому что он один из патриотов. Ему повезло, что он отсутствовал. Им пришлось убираться без него. Но потом, когда наступила ночь, пришли другие, совсем не солдаты, но люди в масках. Они увели синьориту и подожгли каса гранде. С тех пор он горит; а она – побресита [Бедняжка (исп.)]! Никто не знает, куда ее увели и что с нею сделают.

Первое я знал; второе – нет, хотя меня томили ужасные предчувствия. Теперь я не сомневался, что грабители, которых я видел, несли Энграсию Агуэра.

Жива ли она? Или они ее убили, и я видел ее труп?

– О Боже! Боже! – с болью простонал я, чувствуя, как страх охватывает мне душу.

– Гаспардо! Ты храбрый человек! Ты ведь рискнешь жизнью, чтобы освободить нинью [Хозяйку (исп.)]?

– Десять раз! Скажите только как. Испытайте меня, сеньор, и вы увидите.

– Бери ружье и лошадь.

– Все здесь.

Он указал на лошадь, стоявшую у ограды.

– Садись верхом и следуй за мной! Не теряй ни мгновения!

Касадор прыгнул в седло. Я не слезал со своего; и мы поехали, оставив красное пламя позади.

Мы направились прямо к болоту Ла Запата.

Менее чем через двадцать минут были на его краю.

Спешившись, мы привязали лошадей к тому самому дереву, у которого моя лошадь провела день и вечер. Завязали им пасти, чтобы они не заржали. Наше дело требовало осторожности, тишины и вкрадчивой поступи тигров.

По пути я рассказал Гаспардо, что со мной произошло, и сообщил свой план действий; он его одобрил.

Мы собирались ступить в схватку с двумя людьми, не менее сильными, чем мы сами; освободить пленницу, которую они не отдадут без борьбы. Борьба будет не на жизнь, а насмерть, рукопашная и поневоле отчаянная. Мой спутник понимал это, но не дрогнул. Он был храбрец и настроен не менее решительно, чем я.

Я не сомневался в нем и не думал, что он дрогнет или предаст меня.

Опасался я только того, что не встречусь с врагом лицом к лицу. Смогу ли я вернуться к убежищу беглого раба? Этот вопрос больше всего меня тревожил; но теперь рядом со мной касадор, и я беспокоился меньше. Выслушав мой рассказ, он сказал, что найдет дорогу. Говорил он так, словно знаком с ней. В своих блужданиях по манграм я приметил дерево выше остальных – оно само не мангровое, но растет среди мангров. Оно недалеко от убежища беглого раба. Я особо отметил его, испытывая смутное ощущение, что впоследствии мне оно пригодится, если понадобится ориентир. Потребность эта возникла быстрее, чем я ожидал.

– Я хорошо знаю это дерево, – сказал охотник. – Это махагуя, она выросла из семечка, которое уронила птица в манграх. Помню, я как-то застрелил на нем птицу – большого орла гарпию, который сидел на его ветке. Это было много лет назад, но я могу прямо пройти к тому месту. Но это неважно; я и без дерева могу найти тропу, о которой вы говорили. Там, где человек ступал на корни, я всегда сумею найти его след, уж поверьте мне. Найду даже ночью. Не бойтесь, кабальеро! Идемте и покажите мне место, где вы вышли из болота.

Как только я вывел его на след, он пошел впереди, а я – за ним.

Мы прошли около трехсот ярдов, когда, несмотря на удивительное мастерство касадора, вынуждены были остановиться. Луна неожиданно зашла за облако, и царапины на коре стали не видны. Задержка выводила меня из себя. Каждое мгновение может привести к ужасным последствиям. В воображении я видел картины из своего сна, когда Энграсия пыталась вырваться из грязных объятий дьяволов! О! Если бы она закричала! Я услышал бы, и ее крики привели бы меня туда, куда ее утащили.

Мы прислушивались, но не слышали ни звука человеческих голосов – только шумы ночи, какие можно услышать в мангровых болотах. Ужасные звуки: стоны больших южных сов, вопли птицы куа, кваканье гигантских лягушек и рев аллигаторов. Все это соответствовало нашей ситуации и, казалось, насмехается над нами. Я был в отчаянии; мне казалось, что, несмотря на все наши усилия, мы потерпим поражение и вынуждены будем вернуться, не освободив пленницу. И из какого плена! Слишком страшно, чтобы думать об этом.

Я повернулся к спутнику, надеясь, что он как-то подбодрит меня. Но нет! Он только прошептал:

– Ничего не поделаешь, кабальеро! Надо ждать, пока не пройдет это облако. Если попытаемся пойти… Ха! Что это – вон там? Свет? Каррамба! Надеюсь, это не Фаррол ди Диабло!

Я посмотрел туда, куда он указывал. И действительно, сквозь ветви деревьев виднелся свет. Но судя по красному оттенку, я видел, что он исходит от настоящего огня, а не от блуждающих огоньков, которые Гаспардо назвал «лампой дьявола».

Посмотрев на огонь, мы убедились в его подлинности; и как только это стало нам ясно, двинулись к нему.

Подходили неслышно и оказались в двенадцати шагах от места; тут мы остановились, чтобы осмотреться – перевести дыхание перед последним броском. К этому времени мы все поняли и знали, что перед нами.

Это был навес беглого раба.

Мы подошли к нему с открытой стороны и смогли видеть все внутри.

В очаге горел недавно разожженный огонь; рядом сидел сам Эль Кокодрило. Он держал в руках игуану, собираясь насадить ее на прут. Очевидно, ящерица должна была стать главным блюдом ужина.

На бамбуковой кровати сидели двое: один распрямившись, другой согнувшись. Прямо сидел годжиро, согнувшись – Энграсия Агуэра. Я видел ее растрепанные волосы и разорванное платье. Видел и ее печальное лицо – бледные щеки, побелевшие губы, глаза, полные слез!

С трудом я сдерживался, чтобы не броситься вперед и не освободить ее.

Меня удержало благоразумие – интуитивное ощущение, что пока девушке ничего не грозит, но опасность вернется, если я буду действовать слишком поспешно.

Мы были еще в нескольких шагах от платформы, на которой разыгрывался последний акт драмы, и за один прыжок туда не добраться. Нужно подобраться поближе, прежде чем наступит развязка.

Мы подбирались, беззвучно переступая с корня на корень, Гаспардо держался рядом со мной. Двигались мы неслышно, как оцелоты, выслеживающие добычу. И тут я услышал:

– Итак, прекрасная леди! Что вы теперь думаете? Ага! Донья Энграсия Гуэра! Вы теперь в моей власти и в ней и останетесь – как кайман держит свою добычу, когда сомкнул челюсти. Сегодня мы с вами будем спать на одной кровати!

– Нет! – воскликнул я, вскакивая на платформу, не в силах больше сдерживаться.

Схватив негодяя за горло – Гаспардо одновременно проделал то же самое с беглым рабом, – я продолжал:

– Сдавайтесь, Рафаэль Карраско! Если будете сопротивляться, эта кровать сегодня же, сейчас же превратится в место вашей смерти!

Никогда в жизни не был я так удивлен результатом своей речи. Это следствие было скорее нелепым, чем трагичным, – как фарс, следующий за мелодрамой. Предвидя отчаянное сопротивление со стороны свирепого раба и веселого годжиро, я едва не рассмеялся, когда они оба упали на колени и жалобно взмолились о милосердии.

Я предоставил их обоих касадору, который связал их по рукам и ногам. Ни один не пытался сопротивляться.

Повернувшись, я обнял освобожденную пленницу.

Она прижалась к моей груди, я чувствовал, как бьется ее сердце, и знал, что она в безопасности; губы наши встретились, и она получила первый поцелуй любви.

* * *

Обоих преступников мы оставили на платформе, надежно связанных и ожидающих отправки на суд.

Потом, вернувшись по путанице корней – с Энграсией обращались гораздо нежней, чем на пути вперед, – мы добрались до суши и сели на лошадей. Девушка сидела в моем седле вместе со мной.

Мы быстро вернулись на плантацию, но не остались там. Каса гранде все еще пылала. Только что рухнула крыша, обгорелые балки падали одна за другой. Оставаться дольше означало только увидеть дымящиеся руины.

Мы задержались, чтобы бросить последний взгляд на сцену опустошения. Потом повернули лошадей и поехали в Батабано.

На следующее утро первый же поезд камино де хиерро повез нас через остров в Гавану; и еще до завтрака моя новия [Невеста (исп.)] была в безопасности в доме своей тетушки. Я тоже воспользовался ее гостеприимством.

* * *

Прежде чем опустить занавес над этой маленькой драмой из кубинской жизни, необходимо рассказать, что стало впоследствии с ее персонажами.

Вначале расскажем о преступниках. Они оставались связанными и дождались нашего возвращения. Их перевезли с платформы в прочную тюрьму – калабозо Батабано —, затем их судили и приговорили к смерти. Вернули в темницу, потом снова вывели и казнили при помощи гароты.

Судьба честных персонажей остается неопределенной. «Необразованная креольская девушка» все еще девушка и живет под защитой своей тиа, в небольшом доме в пригороде Гаваны. А ее брат – генерал в армии Сеспедеса; храбрый Гаспардо рядом с ним, оба сражаются за свободу и «Куба либре».

Да пошлет им победу Бог!

В плену у конфедератов

Случай времен американского восстания

Путешествуя по Соединенным Штатам в самом начале великого восстания и желая послужить в армии, я принял предложенную мне капитанскую должность в кавалерийской части дивизии Тарбета.

Мы располагались вблизи Винчестера, в долине Шенандоа, незадолго до знаменитого рейда Шеридана; город занимал генерал конфедератов Ирли, его части удерживали переход через ручей Опекан.

Часть, которой я командовал, находилась на крайнем левом фланге дивизии Тарбета; нам поручено было патрулировать лесистую местность по обе стороны от дороги.

Перед линией, на которой я разместил своих стрелков, протекал узкий, но очень глубокий ручей, приток Опекана, но с удобным бродом, вблизи которого я разместил свой командный пункт.

Я только что вернулся с проверки постов и грелся у небольшого лагерного костра. Хотя стоял еще сентябрь, утро было холодное, густой туман переходил в дождь.

Неожиданно я услышал топот кавалерии и звон удил и сабель. Казалось, звук доносится сзади. В ста ярдах от того места, где горел наш костер, протекал упоминаемый ручей. В районе брода его пересекала узкая лесная дорога; на нашей стороне она резко поворачивала и дальше шла параллельно ручью в направлении Беривилла. С этой дороги и доносились звуки; и, хотя нет ничего естественней, чем появление нашего кавалерийского отряда с этого направления, я встревожился.

Повернувшись к сержанту, худому рослому мужчине родом из Мэна – только он не спал, – я спросил:

– Тоттен, кто бы это мог быть?

Тоттен не только не спал; как и я, он насторожился; прилег на землю и прижался к ней ухом, внимательно вслушиваясь в топот приближающихся всадников.

Когда я заговорил, он вскочил на ноги и возбужденно ответил:

– Будь я проклят, кэп, не похоже на наших лошадей! Половина не подкована!

Не успел он закончить, как из-за поворота показались всадники; без всяких колебаний они направились к броду через ручей и к нашему костру. Все они были в синих кавалерийских мундирах и большинство в кавалерийских шляпах Союза [в гражданской войне воевали Конфедерафия – южане и Союз – северяне]. Нас у костра было пятеро: сержант Тоттер, трое рядовых – они все спали – и я сам. Лошади наши стояли поблизости, оседланные и готовые к любой неожиданности; револьверы в кобурах, карабины висели на ближайшем дереве, прикрытые индейским одеялом для защиты от дождя. Мы занимали очень изолированную позицию в полумиле от ближайшей части; конечно, нас с ней соединяла цепь часовых, которые видели бы друг друга, если бы не густой кустарник. А так, если только не выйдут на открытое пространство, они не могут увидеть, что происходит дальше пятидесяти ярдов от их поста.

Неожиданность, с которой появились всадники, была, конечно, главной причиной того, что я почувствовал подозрения. Они у меня появились еще до того, как я увидел всадников.

Они, должно быть, вышли из леса на дорогу совсем недалеко от нас: топот копыт не усиливался постепенно, а прозвучал сразу громко и близко. Во всяком случае они уже были рядом с нами, и никто из часовых их не заметил. Держа револьвер в руке, я громко крикнул:

– Стойте! Кто идет?

– Друзья! – последовал немедленный ответ.

– Спешивайтесь, один из друзей! Приблизьтесь и…

Я не договорил. Передний всадник перебросил ноги через круп своей лошади, как будто выполняя мой приказ; но неожиданно, отдав негромкую команду, снова сел в седло; через секунду вся группа переправилась через ручей, поднялась по склону и оказалась рядом с нами!

Я выстрелил из револьвера, убив одну из лошадей; одновременно крикнул своим спутникам.

Слишком поздно – бесполезно; нас только пятеро, мы совершенно не готовы и захвачены врасплох; а их не меньше двух десятков, все они готовы и сознают свое преимущество.

Однако один из спящих, услышав выстрелы и крики и повинуясь инстинкту и привычке, вскочил и бросился к лошадям. И тут же был безжалостно застрелен; понимая, что такая же судьба ждет всех, если мы попытаемся сопротивляться, окруженные врагами, которых гораздо больше, чем нас, я сразу крикнул:

– Не стреляйте! Мы сдаемся!

Через десять минут после того как эти партизаны в синих мундирах показались на дороге, мы были в плену; нам приказали сесть на лошадей; и вот мы стремительным галопом движемся по плохой глиняной дороге, ведущей к Шенандоа; и по обе стороны от нас скачут по шесть всадников Мосби [Полковник армии Конфедерации времен гражданской войны. Сформировал кавалерийский партизанский отряд].

Все закончилось прекрасно – для конфедератов: искусно и аккуратно.

От раздражения и стыда у меня закололо в кончиках пальцев. Захватили нас четверых: сержанта Тоттена, двоих рядовых и меня; всадник, лишившийся лошади, взял ту, что принадлежала убитому. Я не надеялся на то, что будут предприняты попытки освободить нас. Несомненно, поднимут тревогу, но слишком поздно, чтобы преследование принесло какую-то пользу. Прежде чем соберут достаточно сильный отряд, нас увезут уже далеко.

По дороге я сумел пересчитать конфедератов. Всего их оказалось девятнадцать рядовых и два офицера; командовал отрядом красивый черноглазый южанин, с приятными чертами лица; такой прекрасной лошади, как у него, я никогда не видел. Вообще все лошади у них были отличные, и наши северные не выдерживали рядом с ними сравнения. Очевидно, отряд состоял из отборных солдат, подобранных для особого задания. До встречи с нами они явно проделали долгий путь: хотя лошади их по-прежнему могли держаться наравне с нашими, они тяжело дышали и проявляли безошибочные признаки усталости.

Мы проехали молча не меньше десяти миль; никто не произнес ни слова; неожиданно командир отряда остановил лошадь, развернул ее и крикнул:

– Можете расслабиться, ребята!

Мы оказались у подножия крутого скалистого холма; тропа превратилась в русло протекающего в дожди ручья, полное камней и рытвин. Здесь нам приказано было выстроиться цепочкой; мы начали подъем, проехали таким образом с три четверти мили и добрались до вершины. Дорога стала получше; она проходила по широкому плоскогорью, густо поросшему кустарниковым дубом. Черноглазый командир подъехал ко мне и добродушно сказал:

– Капитан, прошу прощения за то, что потревожил вас таким ранним утром; но по правде сказать мы были так же удивлены, увидев вас, как вы – нас. Когда мы наткнулись на вас, мы и понятия не имели, что находимся так близко к вашему расположению.

Я все еще был в дурном настроении и ответил с горечью:

– Жаль, что вы не наткнулись на нашу линию чуть повыше: встреча была бы более равной.

– О! – со смехом ответил он. – Этого мне совсем не хочется; я вполне доволен тем, как все получилось.

– Странно, – заметил я, пристально глядя на него, – что один из офицеров Мосби заблудился вблизи Шенандоа. Говорят, вы превосходно знаете местность.

– Это правда, – ответил он. – Большинство наших офицеров прожили здесь всю жизнь, они здесь охотились и побывали в каждом уголке долины. К несчастью для вас, – добавил он с улыбкой, – я лишь недавно в этой части и время от времени могу заблудиться; в противном случае, уверяю вас, мы и не подумали бы будить вас сегодня утром. Мне приказали этого не делать. Но когда все-таки это произошло, я решил, что смелые действия – самые лучшие.

– Особой смелости не понадобилось, – возразил я, – чтобы вести двадцать человек против пятерых, трех спящих и двух безоружных.

– Конечно, – согласился он, – но откуда мне было знать, что поблизости нет целого эскадрона? Однако мы подъехали к бабушке Китти, и я думаю, пора нам позавтракать.

Общительный и приятный собеседник, этот капитан конфедератов; не сомневаюсь, что при других обстоятельствах знакомства такой спутник мне понравился бы.

Мы оказались в конце плоскогорья, и перед нами открылась река Шенандоа. На некотором удалении от дороги стояла бревенчатая хижина, а вокруг нее – обработанные поля. У дверей мы увидели старую негритянку; при нашем приближении она возбужденно вскинула руки и приветствовала наших пленителей поклонами и поздравлениями.

– Да благословит вас Бог, капитан Гарнер! Вы вернулись вовремя. Четверо янки, и еще их лошади и оружие! И один из них настоящий джентльмен, – со смехом добавила она, указывая на бедного Тоттена, который по какому-то недоразумению сидел верхом на маленькой лошади; его длинные ноги едва не касались земли, и это делало его смешным.

– Да, бабушка, – ответил капитан. – У меня сегодня разыгрался аппетит, и я голоден, как техасец. Чем покормишь нас?

– Ничего особенного, масса: молоко и кукурузные лепешки.

– Для таких голодных животов, как наши, сойдет, – сказал капитан. – Парни, – обратился он к своим людям, – мне кажется, вон в той пристройке найдете продовольствие. Разрешаю вам забрать все. Я заплачу бабушке деньгами Конфедерации; она отдаст их хозяину, когда тот вернется.

Для партизан конфедератов нет ничего лучше разрешения на грабеж; через три минуты полдюжины солдат накинули веревку на корову, из которой приготовят обед; еще столько же гонялись за курами и утками, принадлежащими маленькой плантации.

Четверых пленников усадили на бревно вблизи входа в хижину; капитан конфедератов и его лейтенант уселись на пороге. Они негромко разговаривали; но у меня очень острый слух, особенно в такой момент, и, слушая их внимательно, я понял, что с нами скоро останется только шестеро, и командовать ими будет лейтенант. Я раньше не обращал на него особого внимания, заметил только, что это совсем молодой человек с мрачным и зловещим лицом; когда он смотрел на нас, в глазах его были ненависть и презрение. Теперь, услышав эти слова, я повернулся на бревне и посмотрел на лейтенанта внимательней.

Внешне он совсем еще мальчик; высокий, худой, с маленькими глазками, как у хорька. Совершенно очевидно, он не похож на своего красивого и откровенного командира. Я сразу понял, что передо мной безжалостный враг; такой прикажет расстрелять нас так же легко, как выстрелит в белку, если мы дадим ему малейший повод. Тем не менее я обрадовался, услышав, что вскоре мы будем предоставлены его заботам: я надеялся на его молодость и самоуверенность. Я знал, что застать его врасплох в десять раз легче, чем такого беззаботного внешне капитана.

Тем временем лошадей расседлали, и несколько солдат принялись ухаживать за ними. Лошадей напоили из расположенного поблизости колодца, принесли из хижины мешок кукурузы и высыпали в длинное корыто, проходившее вдоль всего строения.

Старуха негритянка продолжала делать в наш адрес насмешливые замечания. Время от времени она показывалась в дверях, хлопала в ладоши, ударяла себя по коленям и восклицала:

– Слава Богу! Четверо янки за раз!

Немного погодя она вынесла ведро с водой и старую оловянную чашку. Поставив ведро рядом с нами, она наклонилась, делая вид, что убирает что-то из воды. И тут я услышал, как она негромко, словно сама с собой, говорит:

– Добрые люди, солдаты Линкольна! Не обращайте внимания на слова старухи! Она просто болтает. Берегитесь этого масса Баркера: он убьет вас, если сможет.

Поймав наконец то, что ловила, она выбросила это воображаемое нечто на землю; потом наполнила чашку и с улыбкой протянула мне.

Итак, у нас есть один тайный друг. Я сразу понял, что «масса Баркер» – это лейтенант; старуха считает его опасным человеком; я знал, что к ее предостережению нельзя относиться легкомысленно. И решил действовать осторожно и зря не рисковать. Однако дал себе слово, что при малейшей возможности нужно попытаться сбежать, как бы рискованно это ни было.

Я поймал взгляд Тоттена и понял, что он думает о том же. Смотрел он бесстрашно. У меня есть товарищ, на которого можно рассчитывать.

Примерно в час дня мы снова двинулись – начали пологий спуск в долину Шенандоа. Но не доезжая реки капитан с большей часть солдат свернул в сторону; они поехали по тропе вдоль ручья; с нами остались лейтенант и шестеро рядовых.

Лошади осторожно спускались, и я умудрился отъехать подальше от цепочки мятежников. У нас с Тоттеном появилась возможность обменяться несколькими словами, которые не услышат ни наши товарищи, ни конфедераты.

– Тоттен, – сказал я, – вам, наверно, не хочется отправляться в тюрьму Либби [Тюрьма конфедератов для офицеров-северян в г. Ричмонде представляла собой переоборудованный склад табачных изделий фирмы «Либби энд Сон», без отопления и вентиляции]?

– Будь я проклят! – ответил он; такова была его обычная форма согласия. – Я скорее соглашусь на пулю. Готов рискнуть, лишь бы не отправляться туда.

– Боюсь, этот молодой мятежник не даст нам возможности уйти.

– Не думаю. Он, наверно, такого о нас плохого мнения, что считает, будто мы ни на что не решимся. Будь я проклят! Если бы мне удалось ударить его по башке, он увидел бы звезды! Заметили, как он на нас смотрит, как разговаривает с нами? Словно мы собаки.

– Сержант, вы можете растянуть лодыжку во время следующего привала? Скоро они будут менять лошадей. Я слышал, как один из них сказал об этом. Если мне придется ждать вас и перевязывать вам ногу…

Но закончить мне не удалось. Подъехал лейтенант и с тех пор держался рядом с нами.

Спустившись с холма, мы выехали на поляну. На ней стояла ферма. Большое бревенчатое здание с двумя крыльями; двор между ними был под крышей; одно из крыльев имело жилой вид; второе без окон, только один вход со двора.

Во дворе нам приказали спешиться. После того как мы привязали лошадей к длинной жерди, нас повели на задний двор; он находился на несколько футов ниже поверхности. Мы с Тоттеном шли рядом; и как раз, когда добрались до ступенек, ведущих на этот задний двор, сержант запнулся, попытался остановить падение, но безуспешно, и тяжело упал. Двое мятежников, шедшие перед нами с ружьями в руках, услышав шум, повернулись. Увидев лежащего в пыли сержанта, они рассмеялись; казалось, зрелище доставляет им много веселья.

Тоттен упал с такой силой и так естественно, что я подумал, не ранен ли он на самом деле. И уверился в этом, когда он попытался встать, но со стоном опустился и воскликнул:

– Капитан, я сильно растянул лодыжку!

Теперь подошел лейтенант и грубо спросил, в чем причина шума. Получив ответ, он приказал отвести нас в маленькую конюшню в углу двора. Я попросил разрешения оставить Тоттена во дворе и мне самому остаться с ним, чтобы поливать его ногу холодной водой и проверить, сможет ли он ходить, прежде чем мы двинемся дальше.

– Можешь лечить его и в конюшне! – с улыбкой ответил этот волчонок.

– Но, лейтенант, здесь удобней, – самым мирным тоном сказал я. – Тут вода под рукой.

– Уберите этих двоих! – приказал он, показывая на рядовых: Хилла и Гэри. – Лошадей отведите на старое поле; четверо получат свежих лошадей и должны быть готовы ехать со мной.

Хилла и Гэри увели в конюшню и закрыли там; у входа поставили двух часовых.

Я с большим трудом дотащил Тоттена до веранды дома и устроил под большим деревом; он прислонился спиной к стволу и смог сидеть. Затем, используя ладони как ковши, я принялся поливать ногу сержанта холодной водой.

Один из часовых оставался у дверей конюшни, в которой находились Хилл и Гэри, второй подошел к нам. Это был худой, но сильный солдат с настороженным выражением маленьких зеленых глаз.

Я с радостью заметил, что конфедераты сняли с лошадей седла, провели животных по узкой тропе и отпустили на большое огороженное поле.

Вернувшись, четверо конфедератов зашли во вторую конюшню, больше по размерам. Немного погодя они снова вышли; каждый вел по лошади. Этих лошадей они привязали перед домом.

Все эти лошади были оседланы и взнузданы; через открытую дверь конюшни я видел, что она пуста. Эти четыре лошади – единственные запасные у конфедератов.

В каждое из крыльев дома можно было заходить через расположенную в середине дверь. Дверь из тяжелого дуба открывается внутрь, ее можно закрыть снаружи на крепкий засов; вдобавок у каждой двери был прочный металлический брус.

Вскоре после того как я подвел Тоттена к веранде, я заметил, что дверь оставлена полуоткрытой; лейтенант тоже вошел внутрь и сел.

Мне было видно, что происходит внутри. В углу лежала большая груда очищенной кукурузы; на скамье у окна ружья и пистолеты тех, кто отправился с лошадьми. Снаружи на пороге лежит тяжелый висячий замок от этой двери.

Оседлав лошадей, четверо солдат сели на ступеньке. Через несколько минут двое из них снова встали и ушли в кладовую; там они начали протирать свои револьверы.

Потом еще один ушел внутрь и улегся на груде зерна. Четвертый оставался на пороге, он чинил порванную упряжь. Вскоре он тоже встал, вошел в дом, и я слышал, как он просит шило. Сердце у меня забилось быстрее, на лице появилась краска: у меня возник план бегства.

Хотя я слышал, как колотится у меня сердце, ударяя о ребра, словно молотом, чувствовал я себя спокойным и сосредоточенным, как никогда в жизни. Я знал, что каждое мгновение уменьшает шансы на успех. В любой момент лейтенант конфедератов может приказать выступать.

Солдат, чинивший упряжь, снова вышел и подошел к лошади.

Застегнув починенную упряжь, он направился прямо в кладовую. Подошел к товарищам и сел рядом с ними.

Я посмотрел на Тоттена и потом негромко спросил караульного, нет ли здесь капустного листа, чтобы перевязать поврежденную лодыжку.

– Капустный лист? – переспросил тот. – Какого дьявола! Откуда здесь капуста?

– Вон там! – Я показал на угол поля, где заметил несколько огородных грядок.

– О! – ответил он со смехом. – Если считаете, что они подойдут, можете воспользоваться.

– Спасибо, сэр, – сказал Тоттен. – Не хотите ли табаку?

И сержант достал из кармана плитку жевательного табаку, которая, к счастью, у него оказалась.

Мятежник подошел и с готовностью взял табак; сунув его в рот, снова отошел.

Как и хотел Тоттен, при этом караульный оказался на несколько футов ближе к нам.

– Наверно, табак получше капустного листа, – с улыбкой сказал солдат.

– Не для нас, – ответил Тоттен, посмотрев на меня. Если бы солдат заметил этот взгляд и сумел бы разгадать его, это могло нам помешать.

– Рюб! – позвал караульный второго стражника, который сидел в пятидесяти шагах от нас, у самого огорода. – Принеси головку зелени: янки хочет перевязать ею ногу.

Рюбен прислонил свое длинное ружье к бревну, на котором сидел, медленно встал и направился к «зелени».

Я взглянул на Тоттена. Он подобрал под себя ноги и энергично растирал одной рукой лодыжку. Наш часовой, разговаривая со вторым, полу отвернулся от нас; конец его ружья упирался в ногу в десяти футах от сержанта. Я был рядом с Тоттеном, но чуть в стороне, и хорошо видел конфедерата. Я понял, что сержант готов; он внимательно наблюдал за мной.

Второй часовой добрался до грядки и наклонился, чтобы сорвать «зелень». Наступило время действий: я поднял правую руку.

С быстротой рыси Тоттен бросился на ничего не подозревающего часового. Одновременно я взбежал по ступенькам, закрыл тяжелую дверь и запер ее на засов – прежде чем внутри кто-нибудь успел пошевелить рукой или ногой.

Я успел вовремя. Когда я ставил на место железный стержень, мятежники изнутри навалились на дверь, испуская громкие проклятия.

Но засов оказался прочным, он не поддавался их усилиям; и я смог навесить замок и закрыть его. Сделав это, я спрыгнул с крыльца и побежал к оставленному вторым часовым ружью.

Все это время Тоттен и первый часовой продолжали бороться. Бросившись к противнику, Тоттен ухватил его за ноги, одновременно схватил ружье и свалил часового. Я знал, что мало кто сравнится с сержантом в физической силе; удовлетворенный тем, что он побеждает противника, я оставил его кончать дело.

Владелец ружья, пришедший в себя, тоже бежал к нему; при этом он громко кричал и все еще держал в руке головку капусты. К счастью я бежал быстрей и оказался у бревна первым; но, когда я наклонился, чтобы схватить ружье, мятежник яростно набросился на меня. Одной рукой ухватив ложе, он второй сильно ударил меня по лицу. Но я успел прочно схватиться за ствол; напрягая все силы, я завладел оружием, заставив солдата опуститься на колени. Прежде чем он смог оправиться, я нанес ему сокрушительный удар ложем по голове, и он упал на землю.

Потребовалось несколько секунд, чтобы добежать до маленькой конюшни и выпустить наших товарищей. Затем мы все побежали к сержанту, который продолжал сражаться с часовым.

Тоттен схватил противника за горло; он, несомненно, задушил бы его, конфедерат оказался очень силен и держал сержанта за запястья.

Наше прибытие положило конец схватке; часовой, видя, что нас много и что к его голове приставлено ружье, воскликнул:

– Сдаюсь!

Пока все это происходило, оставшиеся в кладовой делали отчаянные усилия, чтобы вырваться. Но дубовая дверь оказалась прочной, засовы крепкие, и мы видели, что конфедератам потребуется еще немало времени, чтобы освободиться.

Прежде чем они сумели это сделать, мы все скакали на свежих лошадях.

Можно было не опасаться преследования со стороны тех, кто остался в бревенчатом доме. У них уставшие лошади, мы намного опередили их, и они не смогут нас догнать.

Судьба оказалась к нам благосклонна. Скача с головокружительной скоростью, мы не встретили ни души, пока в нескольких милях от того места, где были захвачены, не увидели большой отряд нашей кавалерии. Можно было больше ничего не опасаться.

Когда я вернулся в свою часть, мне пришлось объяснять, откуда у меня под глазом фонарь, полученный по другую сторону Шенандоа.

Двенадцать миль вброд

Приключение в Мексиканской долине

– Итак, вы участвовали во второй мексиканской кампании?

Этот вопрос я задал полковнику Уорину Калхуну, офицеру, с которым я служил во время экспедиции Скотта в Мексику в 1846-48 годах. С тех пор мы не встречались, хотя я слышал, что он принимал участие во Втором Восстании – конечно, на стороне Юга, потому что сам был южанином, – а когда оно потерпело поражение, поступил на службу к императору Максимилиану. Я пригласил его спокойно провести со мной Рождество, и мы сидели за обеденным столом вдвоем: женщины ушли.

– Да, – слегка печально ответил он, – и это было не очень удачно. Жалею, что я так сделал. Видите, что я получил от этого – вернее, потерял. – И он с мрачной улыбкой взглянул на свой пустой левый рукав.

– Да, старина. Вижу, и мне жаль. Но как это произошло?

– О, обычная история. Огнестрельная рана, пуля раздробила кость, пришлось ампутировать руку.

– Но где вас ранило? Расскажите все.

– Ну, о самой ране особенно рассказывать нечего. Но мне кое-что пришло в голову. Вам стоит послушать. Представьте себе брод длиной в двенадцать миль!

– Вы меня заинтересовали. Продолжайте!

– Так вот. Но чтобы было понятно, я должен начать с самого начала. То есть как обстояли дела в имперской мексиканской армии.

– Мне это тоже интересно. Но сначала наполните заново свой стакан.

Полковник послушался и продолжил свой рассказ.

– После того как с Джефферсоном Дэвисом и остальными сэсэшами было покончено, я понял, что территория дяди Сэма не очень благоприятна для пребывания конфедерата, и потому направился в Мексику [Сэсэш – прозвище южанина в годы Гражданской воны в США; Джефферсон Дэвис – президент Конфедеративных Штатов Америки, союза южных штатов во время Гражданской войны]. Со мной отправился молодой англичанин по имени Блаунт. Во время войны я командовал частью из Южной Каролины, а он служил в ней капитаном. Как вы знаете, большинство южан встало в Мексике на сторону Максимилиана; и большинство англичан из аристократов – тоже. Блаунт был из числа таких англичан. Мы совсем недолго пробыли в Мексике, как поняли, что ошибались; и я часто думаю, что заслужил наказание за то, что отдал свою саблю на защиту такого неправедного и греховного дела. Наказание даже легче, чем я заслуживаю.

Ну так вот. Мы с Блаунтом привезли в Мексику рекомендательные письма к «императору». Они нам помогли и позволили получить должности в императорской армии. Впрочем, в званиях нас не повысили, совсем напротив: я был назначен капитаном, а Блаунт – первым лейтенантом. Так что нас не повысили, а понизили; впрочем, это нас не особенно интересовало.

Хуже всего были рядовые, которыми нам пришлось командовать. Назвать их солдатами значит опозорить это слово; и их лошади – отряд был кавалерийский – вполне соответствовали хозяевам: маленькие косматые мустанги, большинство Россинанты в миниатюре. Когда мы с Блаунтом впервые увидели их на площадке для маневров, то едва не рассмеялись. Контраст между ними и нашей прежней частью «кавалеристов в сером» был так велик, что заставлял смеяться над нелепостью. Отряд оказался сбродом, в котором встречались представители всех национальностей. То, что осталось, после того как Луи Наполеон струсил и улизнул из Мексики. Бедный Макс! Я говорю бедный, потому что его стоит пожалеть. Каковы бы ни были его амбиции, он желал добра мексиканскому народу; и никого не обманывали так подло, как Базен его. Ясный случай лисы и козла отпущения: роль лисы сыграл француз, а роль козла – австриец. Потому что, уводя свои войска – не неторопливо и упорядоченно, а поспешно, кружным путем через Оризаву, – Базен все время слал покинутому нерешительному императору подбадривающие сообщения, чтобы самому уйти беспрепятственно, пока он со своими приближенными не оказался в безопасности на кораблях [Максимилиан – эрцгерцог австрийский, которого Наполеон III уговорил принять корону Мексики. Максимилиан оказался не в состоянии вести борьбу со своим противником президентом Мексики Хуаресом. Преданный своим главнокомандующим французским генералом Базеном, он был расстрелян в 1867 году].

А теперь, – продолжал Калхун, отпив вина из стакана – после такого военно-политического отступления ему потребовалось смочить горло, – вернемся ко мне и молодому англичанину. Мы вместе присутствовали при фиаско империи, и история у нас одинаковая. Вместе со сбродом, называвшим меня «капитан», а Блауна – «тенант» – большинство наших солдат оказались мексиканцами и испанцами, – мы должны были занять пост на Теотихуакане. Прошел слух, что «хуаристы» угрожают горному проходу в Отумбе со стороны Тлакскаллы. Уход французских войск вызвал у мексиканцев прилив надежды; поведение французов перед уходом – а вели они себя не как солдаты, а как бандиты, – еще больше усилило гнев против захватчиков. Во многом это объясняется позорным указом, продиктованным Базеном и подписанным императором; говорят, он подписал его недобровольно, и этому вполне можно поверить. Согласно этому указу несколько тысяч невинных людей были преданы военно-полевому суду и после этого немедленно казнены. Это убийство так разгневало мексиканцев, что самые робкие из них превратились в отважных львов и свирепых тигров.

Я совсем недолго пробыл в Теотихуакане, когда понял все это; понял и то, что защитить нашу позицию с помощью имевшихся в моем распоряжении сил невозможно. Будь я предоставлен самому себе, я бы немедленно покинул эту позицию и занял более удобную в Тескоко. Однако я не мог принимать решения; мной командовал тупоголовый австрийский майор, который и не подозревал об опасности. Он даже считал нас в такой безопасности, что вместе со всем отрядом отправился в безрассудную ночную вылазку к древним пирамидам. Там мы попали в засаду, и врагов было втрое или вчетверо больше, чем нас. К своему стыду должен сказать, что мы сопротивлялись очень слабо; по крайней мере мои солдаты тут же побросали ружья и разбежались. Мы с Блаунтом, вторым лейтенантом ирландцем Макуином и десятью-двенадцатью лучшими солдатами попытались отбиваться; но остальные нас покинули, нас вполне могли проткнуть копьями, и нам тоже пришлось бежать. Впрочем, случай не тот, ради которого стоит пожертвовать жизнь. Что касается меня самого, то я достаточно потерял в этой стычке и вышел из нее с безжизненно свисающей рукой.

Последовало беспорядочное отступление в Теотихуакан. Но здесь мы не остановились; задержались всего на минуту, чтобы прихватить свои самые ценные вещи; потом снова бегство к Тескоко; первым бежал храбрый австрийский майор со своими солдатами в белых мундирах. Я со своими двумя лейтенантами и остатком отряда остался позади; с каждой минутой мы отставали все больше. Макуин был ранен тяжелее меня, ему копье пробило бедро, и он с трудом держался в седле. Оставить его означало обречь на верную смерть, может, и на пытки. Тогда действовал закон «зуб за зуб», и никто не проявлял милосердия. Ни Блаунт, ни я не могли решиться оставить товарища и потому решили держаться рядом с ним, пока есть возможность. Это было нелегко: утомительно и тревожно; каждую минуту мы ожидали появления преследователей.

Я так никогда и не узнал, почему нас не начали преследовать немедленно. Вероятно, потому что у врага были в основном пехотинцы, и их задержал грабеж оставленного нами добра в Теотихуакане. Во всяком случае мы беспрепятственно достигли Тескоко вместе с раненым товарищем. Но какое разочарование! Не только наш майор со своими быстрыми всадниками уже исчез из города – его оставил весь императорский гарнизон. Эвакуация произошла час назад по приказу из штаба, и курьер, посланный к нам в Теотихуакан, встретился с отступавшими беломундирниками и повернул назад вместе с ними.

Для нас положение не стало бы хуже, если бы не Макуин. Мы тоже могли бы продолжать отступление к столице, но с ним это было невозможно. Он больше не мог ехать верхом и вообще не мог передвигаться. Он потерял очень много крови, и рана причиняла ему ужасную боль. Не было другого выхода, кроме как оставить его в Тескоко, и мы его оставили; но в месте, которое давало ему возможность сохранить жизнь, если рана не окажется смертельной. Он был католиком, и один из городских священников, добросердечный старик приходский пастор, пообещал спрятать его и заботиться о нем, насколько сможет.

Все это заняло немало времени. Но как только мы устроили товарища, Блаунт, я и наши подчиненные – всего нас было теперь около двадцати человек – снова сели в седла и продолжили отступление. Теперь раненый нас не сдерживал, и мы могли перейти на галоп; взошедшая луна позволяла хорошо разглядеть дорогу. Большое озеро лежало справа от нас; мы смотрели на его гладкую, словно скатерть, поверхность и хотели бы оказаться на его противоположном берегу, где расположен город Мехико.

Мы в неплохом настроении – насколько оно может быть неплохим у отступающих солдат – миновали старый мост через Рио де Коатепек и по дефиле Корро дель Чималхуакан приближались к деревушке Сан Антонио; отступление всегда бесславно; к тому же у нас было несколько раненых. Но Большая Национальная дорога теперь была всего в лиге от нас, мы уже почти ее видели; а когда доберемся до нее, можно будет считать, что все опасности остались позади: мы знали, что ее патрулируют сильные отряды императорской кавалерии. Успокаиваемые такими мыслями, мы замедлили скорость: наши лошади уже сильно устали. И вдруг белая пыльная дорога перед нами потемнела, на ней показалось темное пятно; при лунном свете мы увидели, что это всадники; блеск оружия свидетельствовал, что перед нами солдаты. Они двигались из Сан Антонио, и по мере того как они выезжали из-за домов, мы увидели, что их не меньше двух сотен.

При виде приближающейся колонны мы натянули поводья и остановились; пытались установить, кто перед нами; может, это патруль, на который мы надеялись. Вы лучше представите себя наши чувства, чем я смогу описать: неподвижный ночной воздух донес до нас возглас: «Мира! Уна патрида де лос инвасорес! (Смотрите! Отряд захватчиков!)»; за ним последовали восклицания: «Анда-аделянте! Вива Хуарес! Вива ля република! (Быстрее вперед! Да здравствует Хуарес! Да здравствует республика!)». Последовавший стук копыт говорил, что всадники перешли на галоп.

Этого было достаточно; мы повернули лошадей к Тескоко. Но даже если бы мы благополучно добрались, надеяться там было не на что. К этому времени наши преследователи, как ни медленно они передвигаются, уже достигли Тескоко, и мы окажемся между двумя группами противника. Да и скакать нам пришлось недолго: когда мы снова оказались в виду моста через Коатепек, то увидели, что он занят еще одним отрядом всадников; они тоже кричали: «Вива Хуарес! Вива ла република!»

Невозможно было усомниться в том, кто это: те самые, кто недавно нанес нам поражение.

Мне нет надобности объяснять вам, в каком ужасном положении мы оказались. Каждый из отрядов в десять раз превосходил нас по численности, и, если мы попытаемся остановиться или пробиться в любом направлении, это верная смерть для всех нас. Сдаться в плен – то же самое: их мстительные крики говорили, что нам нечего ждать милосердия.

Была слабая надежда уйти вверх по течению ручья. Мы уже собрались направиться туда, когда услышали крики: третий отряд подходил со стороны Коатепека – по той самой дороге, по которой мы собрались уходить. Оставался только один путь – по берегу ручья у подножия Чималхуака. Ручей впадает в озеро, он протекает по полуострову, и, если нам повезет, мы могли бы переправиться через него и выйти на национальную дорогу, с другой стороны. Выбора у нас не было; не раздумывая, мы оставили дорогу и двинулись по полоске ровной земли между озером и горой. Поверхность была твердая, устойчивая, и луна позволила нам двигаться галопом. Но те же самые обстоятельства благоприятствовали и нашим преследователям, и теперь все зависело о того, чьи лошади крепче и дольше выдержат.

Так я считал; однако вскоре понял, что ошибаюсь. Мы достигли конца полуострова и уже поворачивали, как вдруг! – снова перед нами всадники, и они направляются к нам. Преследователи разгадали наши намерения и послали отряд мимо Сан Августина нам наперехват.

Мы оказались в ловушке; казалось, все кончено. Все так считали, и я тоже; похоже, жить нам оставалось не больше десяти минут. Но так казалось только с полминуты. У меня появилась мысль – отличная мысль, обещавшая спасение. Так и получилось, иначе я не смог бы вам об этом рассказывать. Этой мыслью я обязан вам, друг мой.

– Обязаны мне! О чем вы, Калхун?

– Может, вы помните, что когда-то предложили покататься в лодке по озеру Тескоко и настояли на том, чтобы я сопровождал вас?

– Помню не только свое предложение, но и то, как мы его осуществили.

– Тогда вы должны помнить, что, когда мы остановились у Креста посреди озера, один из наших богадорес (гребцов), которые отталкивались шестом, рассказал, что в озере нет места, где глубина достигает шести футов; по больше части она всего три фута.

– Я помню его слова; помню, и как они меня удивили.

– Я тоже вспомнил их, вспомнил с радостью, видя, что противники приближаются к нам с обеих сторон. Это воспоминание было подобно спасательному кругу, брошенному с неба тонущему: все же нужны усилия, чтобы добраться до этого круга. Но я решил предпринять эти усилия; шпорами заставил лошадь вступить в воду, криком призывая остальных последовать моему примеру.

Мне кажется, они вначале решили, что я лишился рассудка; и неудивительно. Хотя луна светила ясно, противоположный берег не был виден; не видно было суши и слева и справа. Я словно приглашал товарищей вслед за собой ехать верхом по океану. По-прежнему сомневаясь в моем рассудке, они какое-то время колебались – все, за исключением молодого англичанина Блаунта. Он повел лошадь вслед за мной с возгласом: «Я с вами, капитан! Мы выплывем или утонем!» Колебание остальных кончилось: крики преследователей были слышны совсем близко. Все устремились за нами.

Первые полмили вода оставалась мелкой, как молоко в чашке, и мы продвигались почти так же быстро, как по суше; шли добрым галопом. Брызги взметались над головами, и в лунном свете казалось, что мы едем под потоком сверкающих жемчужин. Оглянувшись, мы увидели, что преследователи остановились на берегу. Но ненадолго: вскоре и они вступили в воду. Мы слышали их удивленные восклицания; они подбадривали друг друга возгласами: «Анда, анда! Муэран лос инвасорес! (Вперед, вперед! Смерть захватчикам!)

Снова казалось, что все решают силы и выносливость лошадей. Я вспомнил рассказ гребца о том, что дно озера везде твердое; та часть, которую мы миновали, подтверждала это. Поэтому, когда вода достигла подпруг и поднялась даже выше, я не испытывал страха в этом отношении; мои подчиненные, с которыми я поделился своими знаниями, – тоже. Они больше не считали меня сумасшедшим.

Мы уже на две мили ушли в озеро и опередили преследователей на милю – впрочем, мы их видели и ясно слышали их возгласы, – когда неожиданно между нами словно задернули занавес. С северного конца озера надвинулся туман, постепенно закрывая всю его поверхность.

Мы обрадовались, решив, что это нам на пользу; хотя нам пришлось остановиться, то же самое вынуждены были сделать и преследователи. Их восклицания, по-прежнему доносившиеся до нас, свидетельствовали, что они в замешательстве и потеряли направление. Тем не менее они продолжали кричать, и это было нам на руку. Пользуясь их криками как ориентиром, мы снова двинулись, повернувшись к ним спиной.

Теперь мы были на глубоком месте: вода доходила лошадям до бедер; поэтому они издавали меньше шума; только когда какая-нибудь лошадь спотыкалась, слышался всплеск. Но мы не опасались, что эти звуки нас выдадут: их невозможно было расслышать среди криков водных птиц; испуганные появлением незваных гостей, птицы с криками летали у нас над головой. Вскоре преследователи перестали кричать; во всяком случае мы их больше не слышали. Невозможно было сказать, отказались они от преследования и вернулись на берег или молча ощупью пробираются за нами. Мы надеялись на первое.

Их молчание, однако, снова заставило нас остановиться, потому что у нас не было ориентиров для движения. Если поедем вслепую, можем наткнуться на них. Мне нет необходимости говорить вам, что в тумане никто не может идти прямо, даже на суше; а в нашем положении тем более. Поэтому нам пришлось остановиться. Странно выглядел отряд кавалеристов, наполовину погрузившийся в воду!

Так мы простояли почти час. Но вот наши лошади начали беспокоиться. В холодной воде, разгоряченные долгой гонкой, они могли охрометь. Опасаясь этого, мы решили рискнуть и двинулись дальше.

Еще час продолжали мы двигаться вброд, постоянно оглядываясь. Но вот впереди показался в тумане темный предмет; его вид принес нам облегчение. О крайней мере мне: это был Ла Крус – старый крест. Моим товарищам он сообщил, где мы находимся – в самом центре озера. Но мне он подсказал и другое: в какую сторону двигаться дальше. Когда наши гребцы, сняв шляпы и распевая церковные гимны, миновали его, я внимательно разглядел это своеобразное деревянное сооружение и заметил, что он расположен строго с севера на юг; на стороне, обращенной к западу, вырезано изображение девы Марии; именно в эту сторону нам нужно двигаться. Теперь, если мы не собьемся, все будет хорошо.

И мы сумели выбраться; мы растянулись цепочкой так, чтобы видеть друг друга, и двигались, все время обращаясь лицом на запад.

Мы прошли вброд не меньше двенадцати миль, потому что озеро в длину достигает десяти. Но все кончилось благополучно; на рассвете мы выбрались на сушу и услышали колокола городских соборов.

Через час мы проехали через ворота святого Лазаря. Какое зрелище представилось прохожим на улицах города! Мы все, и наши лошади тоже, побелели, словно от инея, и иней этот сверкал бриллиантами! Соленая вода озера оставила на нас, когда мы высохли, толстый слой соли.

Жизнь хароко

Мое внимание постоянно привлекает разница между крестьянами тевтонского и латинского типов. Не знаю, насколько этим вопросом занимались этнографы и вообще занимались ли. Но я наблюдал эту разницу в обоих мирах, и она очень заметна как в Старом, так и в Новом.

Возьмите английского работника, допустим, из Бэкингемшира или Беркшира; поставьте его рядом с испанским крестьянином, например, из Галисии или Каталонии, – какой контраст! Все равно что невзрачный индюк рядом со сверкающим павлином! Как различаются мешкообразный кафтан с его нелепыми украшениями и вышивками и ярко окрашенная одежда Испании – короткий жилет из сукна или бархата, сверкающие пуговицы на груди, веселый шарф, свисающий с пояса на бедро!

Но контраст не сводится к одному костюму. Он заметен также в поведении и манерах, в осанке, походке и жестах. Работник из Бэкингемшира приветствует вас, дернув себя за волосы; в то время как в каждом движении иберийского крестьянина видно изящество рисунков Хогарта.

Было бы любопытно порассуждать о причине этих замечательных различий между тевтонской и латинской грацией. Возможно, это различие скорее умственное, нежели физическое, и имеет социально-политическое происхождение. Но это слишком серьезный вопрос для легкого очерка нравов и обычаев, который вам предлагается.

Однако какова бы ни была причина, результат одинаков по обеим сторонам Атлантического океана. Перемена неба не смягчает разницу между двумя расами, а как будто усиливает ее.

«Бедный белый» из Кентукки, в своем пальто цвета купороса, в грубых башмаках, в смысле элегантности так же далек от крестьянина «гуапо» из Испанской Америки, как одетый в мешковину пахарь из Бэкингемшира отличается от «махо» из Мадрида или Севильи.

Нигде в Испанской Америке грациозность романской расы не проявляется так ярко, как в Мексике; а в Мексике никто не обладает ей в такой степени, как харокос.

Читатель, я предвижу твой вопрос: кто такие харокос?

Попытаюсь ответить, руководствуясь своим опытом жизни среди этих своеобразных людей, когда я провел несколько месяцев в их стране. Прежде чем идти дальше, позвольте объяснить вам, как правильно произносится это слово. Первый согласный – обычное «х», а последний – полумягкое «к»: хароко. В таком случае сам хароко вас поймет.

Хотя я пользовался его гостеприимством и принимал участие в его развлечениях, не могу сказать, почему он так называется. Знаю только, что и сам он называет себя «хароко», и так же называют его горожане.

Более определенно могу судить о месте его обитания, ибо хароко можно встретить не везде в земле Монтесумы. Его истинное местопребывание – тропический пояс, или тиерра калиенте, – который простирается от побережья залива до подножий великих Кордильер. На высокогорных плато и по всей Мексике можно встретить людей, напоминающих хароко по одежде и обычаям; но истинные хароко живут только на жарких равнинах побережья, и обычно в их жилах смешана кровь по крайней мере двух, а часто трех различных рас.

Называть хароко крестьянином кажется мне не совсем правильным. Больше подходит «бедный джентльмен», хотя и это не вполне соответствует характеру хароко. Когда я вспоминаю его красочный костюм: просторный плащ (манья) из синей, алой или фиолетовой ткани; его шляпу с широкими полями и обязательной золотой или серебряной лентой, с шелковым платком, защищающим от солнца шею; шарф из китайского шелка на поясе, брюки, украшенные кружевами и обшитые пуговицами от пояса донизу; его кожаные сапоги с золотыми или серебряными шпорами, звенящими на ногах, – когда я думаю о нем, одетом таким образом, вооруженном длинным, напоминающим меч ножом, который висит у него на поясе, и дробовиком в руках или прикрепленном к седлу – само седло изготовлено из тисненой кожи, с глубоко вделанными украшениями, искусно сделанное и украшенное золотой тканью: оно повязано на лошади так, что этому позавидовал бы араб, когда я вспоминаю хароко таким, каким видел его десятки раз, я не могу думать о нем как о бедном джентльмене. Такое название подсказывает только его скромный дом – простая хижина, или хакал, с прилегающим садом в пол-акра, – и знание, что этим и ограничиваются его владения. Короче, все свое имущество он носит на себе и ездит на нем. Лошадь, богато украшенное седло, великолепный наряд часто представляют собой все богатство хароко.

Но еще не правильней было бы отнести его к крестьянам. И тем не менее он именно один из паисанос (крестьян) тиерра калинте, расположенного в пределах штата Вера Крус.

Правда, есть и гораздо более скромные крестьяне: меднокожие индейцы или черные африканцы; они ниже хароко по положению, хотя в его жилах может течь их кровь. Гордый хароко отвергнет название «крестьянин», как мы его понимаем, и способен пронзить своим мачете всякого, кто так его назовет.

Таков обычно хароко по костюму и характеру. А теперь позвольте рассказать о нем подробней – описать его дом и обычаи, его развлечения и занятия.

Как уже говорилось, дом его – простая хижина, сооруженная из бамбуковых стволов; называется он хакал и обычно располагается в тени огромного амбрового дерева или пальмы коросо. Дом стоит на поляне обычно не больше акра площадью. На этой не очень тщательно обработанной и прополотой земле растут десятка два бананов, такое же количество пальм, может быть, небольшая полоска маиса, немного ямса, дыни, испанский перец и нут.

Если хароко дома, возле хакала обязательно стоит его лошадь, оседланная и взнузданная. Если его нет, снаружи, в тени дерева, сидит жена, ее черные волосы свисают на плечи; она вышивает ему новую манью, чистит маис, из которого готовят тортильи, или очищает бананы – поджаренные на небольшом количестве жира, они составляют главную пищу хароко. А сам хароко в это время присматривает за порученным ему скотом или прогоняет ягуара, охотящегося на этот скот; возможно, он уехал на ежегодное клеймление – херрадеро – в поместье, в котором работает; или на праздник какого-нибудь святого в соседнюю деревню; или, возможно, он занят контрабандой. Все это – его обычные занятия – то одно, то другое, как ему вздумается; но все это обязательно в сочетании с монте – национальной мексиканской игрой, в которую играют испанскими картами; колоду этих карт каждый хароко обязательно держит в кармане!

Он возвращается, веселый, если повезло, мрачный, иногда грубый, если счастье от него отвернулось.

В первом случае он может взять свою харану (нечто среднее между банджо и гитарой) и играть на ней приятные мелодии, импровизируя слова: ибо каждый хароко – нечто вроде современного трубадура или поэта. Во втором – он больше склонен поиграть своим куарто (хлыст без рукояти) по плечам любого, кто его заденет. К сожалению, часто этими несчастными бывают его жена и дети.

Однако, как правило, хароко не отличается дурным характером, он обычно весел и общителен. Он очень гостеприимен и щедр, насколько позволяют обстоятельства; он поделится с гостем, будь это сосед или незнакомец, своей последней тортильей или разделит последний глоток каталонского коньяка или калабаш с вином домашнего приготовления. Такое вино обычно делается из сока пальм.

Еда его разнообразна, но главная ее составляющая часть – индейское зерно, маис. Но маис не раздробляется, превращаясь в муку, как делают тевтонские колонисты в Штатах. Хароко обращается с маисом совсем по-другому. Этот способ распространен у мексиканцев, и они просто заимствовали его из кухни древних ацтеков. Початок чистят, зерно собирают в большой, в форме урны, сосуд из красной глины – он называется олла, – наливают воду и кипятят. Добавляют небольшое количество щелочи: соды или гашеной извести, чтобы лучше проварилось; оллу держат на огне, пока зерна не размягчатся так, что из легко превратить в пасту.

Затем оллу снимают с огня, чтобы содержимое остыло.

Когда нужно садиться есть – и только тогда, – жена хароко с помощью дочери, если таковая есть, или какой-нибудь родственницы женского пола принимается печь хлеб. Для этого необходимо три приспособления, которые можно найти в доме любого мексиканца, в том числе и не у хароко. Во-первых, это метате – камень, которому придана форма стула на ножках; верхняя часть наклонная, так как две ножки короче. Во-вторых, тоже камень круглой цилиндрической формы примерно восемнадцати дюймов в длину, очень похожий на огромный оселок для серпов. В-третьих, простая тарелка из чугуна или ковкой стали – короче, сковорода, только, в отличие от обычных сковород, она не круглая, а квадратная. Разжигают огонь в грубом очаге, сложенном из камней, которые не дают хворосту разлетаться; на огонь ставят эту сковороду. Жена хароко наклоняется к метате, который высоким концом обращен к ее переднику, и берет в обе руки круглый каток. Предварительно правую руку она опустила в оллу и бросила на метате некоторое количество вареного зерна. Катком она давит зерно, превращая его в пасту; каток прокатывается по поверхности метате сверху вниз, в результате в нижнем конце собирается груда размельчённого зерна. Помощница берет в свои маленькие руки немного размельченного зерна – у всех мексиканских девушек руки маленькие, – разминает тесто и очень быстро превращает его в плоскую лепешку, которую бросает на сковородку. Лепешка получается равномерная по толщине, гладкая, как листок бумаги, и круглая. Это и есть тортилья – ежедневный хлеб мексиканцев, который они едят за каждой едой.

И пекут его тоже к каждой еде; хотя зерно варят заранее и держат в олле, сама лепешка должна быть свежеиспеченной.

Когда тесто оказывается в сковородке, приготовление окончено. Зерно уже сварено, необходимо всего несколько секунд, чтобы лепешка потемнела; плоским ножом ее ловко переворачивают на другую сторону; еще две секунды – ее выкладывают на деревянную тарелку, на груду из двух десятков таких же лепешек, и сразу подают на стол – если в доме есть стол.

Пока пекутся тортильи, хозяин дома и другие члены семьи, а также гости уже начинают есть; сигналом к началу еды служит появление первой тортильи; поэтому тем, кто печет хлеб, приходится есть в перерывах или по очереди за вторым столом.

Впрочем, обычно они заканчивают к середине обеда, и тогда тортильи держат в стопке, чтобы они не остывали.

Если тортилью оставить одну хотя бы на несколько минут, качество ее резко ухудшается. Только что снятые с огня, эти лепешки сочны и очень вкусны; впрочем, они достаточно прочны, чтобы их можно было сворачивать в руке и не только есть, но и использовать в качестве ложек! Их разрывают на куски, сворачивают в форме совков и подбирают жаркое; таким образом, импровизированная ложка поедается вместе с содержимым. Мексиканцам приходится так есть, потому что крестьяне Мексики почти не знакомы со столовым ножом, вилкой и ложкой.

Другой распространенный способ употребления тортилий таков: одну сторону лепешки намазывают соусом чили колорадо (красный перец) и поджаренными на небольшом количестве жира помидорами, иногда с кусочками тасахо (вяленого мяса). Так намазывают две тортильи, затем складывают намазанной стороной внутрь, так что получается нечто вроде круглого сэндвича. Это излюбленный способ запасать провизию для небольшого путешествия; я помню как-то раз в разведочной экспедиции в терра калиенте мы захватили большой груз таких тортилий-сэндвичей. Их везли в корзинах на нескольких вьючных мулах; и тщательно завернули в широкие пальмовые листья. Тортильи готовили крестьяне для гверильерос, с которыми мы воевали. Хватило всем разведчикам на хороший обед; впрочем, опасаясь яда, я заставил погонщиков мулов предварительно съесть по сэндвичу.

Остывая, тортильи утрачивают мягкость, они становятся жесткими, сухими и безвкусными, как стружки. К тому же начинает ощущаться неприятный привкус щелочи.

Тем не менее и в таком виде мексиканские солдаты в пути питаются ими: это дешевая пища, и ее удобно нести в ранце. В покинутых лагерях врага я часто видел на траве белые кусочки таких тортилий, как стружки на лесопильне.

Приготовление такого хлеба – а его нужно печь ежедневно, и по три раза каждый день, – составляет главную заботу мексиканских домохозяек. В сущности, это большая часть их работы по дому.

Вдобавок к тортильям, хароко используют еще один вид хлеба – из корня маниоки. Но главное блюдо – все-таки маис.

Питается хароко также бананами, которые жарит на небольшом количестве жира; сладким картофелем, или ямсом; и бесконечным разнообразием тропических фруктов: гуавы, гренадина, авокадо и всего семейства Auranticaceae. Слегка поцарапав почву и бросив семена, харако получает замечательные дыни; с помощью такого же процесса – испанский перец, помидоры и нут. Три дня работы снабжают его овощами на весь год. Неудивительно, что он не любит работу и предпочитает наслаждаться дольче фар ниенте [Сладостное безделье (итал.)].

В силу привычки он становится настоящим рабом такого образа жизни. Когда дует холодный северный ветер, в хакале становится холодно и требуется разжечь огонь, хароко приходится искать дрова. В лесу, на расстоянии в триста ярдов, их в изобилии. Но рубить дрова и нести их домой – для этого нужны слишком большие усилия. Гораздо легче сесть на лошадь, которая почти всегда стоит под седлом, отыскать дерево, сваленное когда-то бурей, обхватить один его конец лассо и притащить к дому.

Он возвращается; бревно тащит лошадь; дерево отвязывают и зажигают с одного конца; оно сгорает постепенно, и его по мере сгорания передвигают, пока не сгорит все; тогда таким же образом доставляется новое.

Примерно так же добывает хароко воду для домашних нужд. У него есть пара глиняных олла, примерно таких же, как та, в которой варится маис. Оллы связаны полоской оленьей шкуры. Хароко подвешивает их, как корзины, по обе стороны седла и едет к ближайшему ручью. Возможно, как и упавшее дерево, этот ручей всего в трехстах ярдах от его дома. Здесь хароко вводит лошадь в воду, пока оллы не наполняются сами собой; затем возвращается домой и оставляет воду у двери; вешает седло на крюк, давая лошади возможность обсохнуть; снова ложится в свой гамак, подвешенный между двумя деревьями; сворачивает бумажную сигарету и, закурив, снова предается сладостному безделью.

Так живет хароко дома.

Вне дома это совсем другой человек. Взгляните на него в саванне, когда он исполняет обязанности пастуха (вакуэро), ибо это его основное занятие. Смотрите, как он гонит стадо! Понаблюдайте, как он вертит над головой лассо и бросает его, захватывая рога какого-нибудь свирепого быка и сбивая его с ног! Заметьте, как энергично он пользуется шпорами! Как искусно владеет лошадью, как уворачивается от бегущего стада и заставляет лошадь встать неподвижно, чтобы противостоять рывкам плененного животного! Заметьте, каким огнем горят его глаза; как в каждом движении каждой мышцы видны энергия и сила; и тогда вы перестанете обвинять хароко в лени.

Посмотрите на него вовремя херрадеро – ежегодного клеймления скота и приручения мустангов. Понаблюдайте, как он подскакивает на спине дикой лошади, на которую никогда не садился человек. С каким искусством, неведомым профессиональным укротителям лошадей Старого света, с какой храбростью подчиняет он себе животное. За двадцать минут он укрощает мустанга, заставляет подчиниться себе!

Именно в таких картинах раскрываются лучшие качества хароко.

Есть и другие сцены, в которых он раскрывает особенности своего характера, – во время «фиесто» и «фанданго».

Если днем он занят скотом, то по вечерам развлекается во время танцев: ибо он известный поклонник Терпсихоры. Место не всегда одно и то же. Сегодня танцы здесь, завтра – там, в маленьких пуэблитас (деревнях), лежащих в пальмовых лесах этой тропической страны; все это в десяти милях в окружности; хотя в таких случаях хароко способен проехать и двадцать миль.

В тиерра калиенте, вблизи Вера Крус, есть два десятка таких деревень: Санта Фе, Вергара, Меделлин, Манантиал, Малибран, Мато-Кордера, Эль Пасо де Зопилотес и тому подобные; в каждой своя фиеста не реже раза в неделю; с обязательными петушиными боями и танцами.

Хароко нужно только выбрать, какой из праздников он посетит, облачиться в свой красочный наряд, сесть верхом и приехать туда.

Будучи холостяком или даже супругом, не очень преданным жене, он совершает такие поездки не реже трех раз в неделю.

Я имел удовольствие присутствовать на одном из таких праздников; описание того, что я увидел, дает хорошее представление о жизни хароко – той ее части, которая связана с развлечениями.

Дело происходило в одной из пуэблитас, расположенной к югу от Вера Крус и живописно раскинувшейся на берегу реки Хамапа. Художник нашел бы достойным кисти почти все, что я увидел: в самой деревне, в небольшой церкви морисканской [Мориски – североафриканские мавры, поселившиеся в Испании] архитектуры; в хижинах, тесно окружающих церковь; в вечнозеленых деревьях, нависающих над хижинами; но больше всего в костюмах людей, прогуливающихся по улице или стоящих на деревенской пласа (площадь). Для постороннего наблюдателя каждый объект, одушевленный и неодушевленный, кажется достойным перенесения на холст.

Был день святого деревни, и, конечно, устраивалась фиеста. Утром в церкви отслужили мессу; после этого состоялась грандиозная религиозная процессия, изображавшая сцены из жизни Спасителя. Затем очередь петушиных боев; причем священник, возглавлявший религиозные церемонии, принимал участие в боях со своим собственным петухом! Рядом играли в карты – как и во всех частях Мексики, играли в монте.

Вечером фейерверк и танцы.

Дневные развлечения не стану описывать. В религиозных церемониях, особенно в сценах из жизни Спасителя, наблюдается причудливое смешение нелепого и искренне религиозного. Игра в карты, бой петухов и фейерверк одинаковы повсюду; но когда дело доходит до танцев – до фанданго, – тут я становлюсь свидетелем сцены, которую стоит описать подробней.

Танцевальный зал частично аль фреско (на свежем воздухе), от ночной росы танцующих защищает только большой навес или павильон на ровных гладких колоннах – стволах пальм коросо; накрыт павильон широкими пальмовыми или банановыми листьями. Вокруг стоят и другие колонны; это стволы пальм, которые поднимаются на высоту до ста футов; их кроны вздымаются над крышей павильона и четко и зубчато вырисовываются на фоне звездного неба. Пространство под навесом ярко освещено. В стебли банана вставлены факелы, а сами стебли привязаны к стволам пальм; факелы ярко горят среди гирлянд ароматных цветов, которыми обвиты колонны.

Такова мизансцена; перейдем к описанию действующих лиц.

С одной стороны, на помосте три или четыре человека, мужчины, с гитарами в руках, играют танцевальную музыку; время от времени они поют под аккомпанемент гитар; это импровизированные песни. На площадке, покрытой травой, танцует два десятка пар; танцуют хоту, сапатадео, болеро или контраданс. Вокруг павильона под открытым небом толпятся зрители; некоторые сидят, другие стоят; третьи возвышаются в седлах лошадей, склоняются со своих богато расшитых седел и в живым интересом наблюдают за танцами.

Сами лошади тоже как будто охвачены возбуждением, они гордо изгибают шеи, нетерпеливо кусают удила и время от времени заглушают музыку своим резким громким ржанием.

В стороне видны другие группы; там разговаривают, прогуливаются, пьют каталонский коньяк или пальмовое вино.

Больше всего мое внимание привлекли костюмы. Я видел их и раньше, но не в таком завершенном виде и не такие красочные. Костюмы не все одинаковые. Они разные, но без той причудливости, которая портит впечатление от костюмированного бала. Я мог бы вообразить, что нахожусь на сцене театра, на которой идет грандиозное представление «независимо от расходов». Но даже оно уступало бы живописности того, чем я был окружен. Женщины в легких полупрозрачных платьях, не скрывающих их великолепных фигур, с черными волосами, в которые вплетены белые восковые цветы апельсина или красные цветы гренадина, сорванные прямо с деревьев; мужчины во всем великолепии своих белых вышитых сорочек, бархатных жакетов и кальсонерос (брюк), с рядами сверкающих пуговиц, с алыми шарфами, в кожаных сапогах со стальными шпорами, украшенными золотом и серебром.

Трудно представить себе, что находишься в окружении крестьян, однако так оно и есть. С полдюжины присутствующих хасенадос, или владельцев земли, одетых в полуевропейские костюмы: белые жилеты и брюки, – кажутся самыми скромными из собравшихся; никто не догадается, что перепоясанные яркими шарфами щеголи, важно расхаживающие перед ними, на самом деле их работники и пастухи. На фанданго различия в классе незаметны.

Внутри продолжаются танцы, снаружи – выпивка; и под действием постоянных возлияний характер хароко, и так не очень хладнокровный, вскоре жарко разгорается. Когда видишь этих смуглых полукровок, когда они стоят в свете факелов, у каждого на поясе длинный нож, глаза полны огнем, в них то выражение любви, то ревности, – невозможно не почувствовать, что в воздухе не только радость, но и электричество опасности.

Не успел я так подумать, когда опасность проявилась в форме ссоры между двумя зрителями, стоявшими недалеко от меня. Этот случай дает мне возможность рассказать о еще одной особенности жизни хароко – наиболее пикантной и распространенной.

Конечно, причиной ссоры была женщина. Красавица бала или одна из красавиц; среди баядер Хамапы многие заслуживали такое название. Но сеньорита Луисита была из самых привлекательных. По правде говоря, это была редкая красавица, хотя с кожей смуглой, как у истинной дочери Монтесумы. По классификации, принятой у испано-американцев, она квинтеронка. В ней достаточно африканской крови, чтобы волосы ее слегка вились, гармонируя с прекрасно развитой фигурой; в глазах ее постоянно горел тот странный свет, который у других вспыхивает только в моменты возбуждения. Это выражение можно увидеть в глазах потомка одновременно негров и испанцев. Как почти всегда, у такой девушки есть примесь индейской крови, которая еще усиливает ее привлекательность. Особенно прекрасны посадка головы и миндалевидный разрез глаз.

Платье не отвлекало внимание от грациозной фигуры. Оно не очень отличалось от платьев других женщин, поскольку такова обычная праздничная одежда крестьянских девушек хароко. Состоит она из нижних юбок двух цветов: алого и желтого, покрытых верхней юбкой из тончайшего муслина, украшенной дорогими кружевами; на ногах у девушки синие сатиновые туфельки, плотно облегающие ее маленькие ступни; верхняя часть тела – в рубашке из тонкого батиста, вышитой на груди, без рукавов, с кружевами на плечах; обнаженные руки с браслетами на запястьях и нитка кумранских [Кумана – приморский город в Венесуэле] жемчужин на шее.

Но самым необычным в наряде этой крестьянской девушки была ее прическа. Принцесса севера, украшенная всеми бриллиантами Бразилии или Голконды, не могла бы сравниться великолепием с такой прической. Истинные драгоценности хароко – это живые светлячки кокуйос. Несколько десятков этих насекомых со вкусом вплетены в черные волосы девушки, размещены в виде звезд, полосок, букетов. На месте их удерживает булавка, проходящая между сегментами тела под грудью, не причиняя насекомому вреда или даже боли. В противном случае блеск больших золотых пятен под крыльями вскоре потускнел бы.

Но напротив, во время танца светлячки как будто все больше возбуждались, начинали светиться все ярче, пока голова девушки хароко не оказалась окруженной ореолом золотого света! Это был триумф лесного ювелирного искусства, намного превосходящий то, что добывают в шахтах и потом обрабатывают в мастерских.

Девушка плыла в медленном грациозном танце, бросая нежные взгляды то на Карлоса, то на Хуана, двоих своих самых горячих поклонников. Неудивительно, что эти двое хароко почувствовали ревность друг к другу, которая могла разрешиться только стычкой.

Наконец дошло и до этого. Какое-то незначительное обстоятельство привело к кульминации: насколько я могу судить, спор по поводу того, кто предложит Луисите стакан каталанского или чичи.

Как бы то ни было, началась ссора, и известие об этом сразу распространилось среди слушателей. Все говорило о том, что дело серьезное и разрешится только пролитием крови.

Менее чем через десять минут все было готово для схватки – дуэли на мачете. Место выбрали то же самое, на котором десять минут назад упражнялись поклонники Терпсихоры. Танцующие отошли в сторону; танец временно прервался для интерлюдии, которая может закончиться смертью! Даже женщины остались посмотреть, и среди них Луисита.

При свете факелов соперники встали в центре расчищенного пространства в шести футах друг от друга. Каждый извлек свое мачете и взял в правую руку; левая рука у обоих казалась распухшей: такое впечатление производил обмотанный вокруг руки серапе, который должен был служить защитой.

Последовала серия выпадов, защит, уходов и других приемов, которые свидетельствовали о постоянной практике в применении этого оружия.

Огонь сверкал в глазах соперников; искры срывались с лезвий их мачете; время от времени при виде искусных парирований или ударов зрители начинали восхищенно восклицать.

Оба бойца были искусны в владении оружием, но Карлос, очевидно, более опытен; и я каждое мгновение ожидал, что он вонзит свой длинный нож в тело противника.

Никто и не думал вмешиваться; казалось, ни у кого нет для этого достаточной власти. Когда хароко собираются для развлечений, среди них нет официальных лиц; и спорщики, такие, как Карлос и Хуан, имеют полную свободу решать свои проблемы друг с другом и с секундантами.

В данном случае победил Карлос. За искусным парированием последовал быстрый удар, и нож Карлоса коснулся плеча противника. Когда Карлос отдернул лезвие, оно было красным; в то же мгновение на батистовой рубашке его противника появилось красное пятно.

Левая рука Хуана безжизненно повисла; и теперь зрители вмешались: дуэль закончилась без смертоубийства одного из противников. Вообще дуэли хароко редко заканчиваются смертью.

Мне было любопытно узнать, как восприняла эту дуэль сеньорита Луисита. Еще через десять минут на том самом месте, где происходила дуэль, девушка снова танцевала на легких ногах, и волосы ее сверкали так же ярко, как и раньше.

В тот раз я имел удовольствие быть партнером красивой поблана (крестьянки) и потому воспользовался возможностью спросить ее, кого бы она хотела видеть победителем.

– Ни уно, ни отро (Ни того, ни другого) – шепотом ответила она; если бы Карлос услышал этот ответ, он мог бы нанести и мне удар мачете.

* * *

Эта сцена из жизни хароко произвела на меня глубокое впечатление; заинтересовала меня и «леди в кокуйос». С этого дня разведывательные экспедиции в окрестностях реки Хамапа стали моим любимым занятием; и я не упускал возможности оказаться там со своим отрядом.

Меня так очаровали эти живописные и – могу добавить – поэтичные люди, что я с удовольствием провел бы среди них остаток жизни.

Но судьба повелела иное; и теперь дома, в цивилизованном мире, я не могу не сравнивать этот мир и простых «дикарей» хароко – и сравнение в пользу последних.

Испытание любви

Случай в Гаване

В прекрасном Гаванском заливе стоит на якоре шлюп; сходство с клиппером, четкий рангоут, стройная оснастка свидетельствуют, что это частная яхта; в то же время паруса, хотя и свернутые, говорят об английской принадлежности судна. В расправленном состоянии они соединяются только с гафелем; будь корабль американским, паруса крепились бы не только к гафелю, но и к гику. Это английская яхта – «Снежинка», порт Коус, остров Уайт.

Белые полированные палубы, начищенный нактоуз и аккуратно свернутые тросы свидетельствуют, что хозяин яхты – подлинный моряк; а обстановка кают говорит об утонченном вкусе, элегантности и богатстве.

Если бы мы заглянули в каюту в то время, к которому относится наш рассказ, то увидели бы в ней двух джентльменов разного возраста. Младшему около тридцати, это высокий красивый молодой человек с военной выправкой и аристократическими чертами лица; кожа его, от природы смуглая, еще больше потемнела от пребывания на солнце и морском воздухе. Будучи военным, он служил в Индии и в других тропических странах, а на этой самой яхте проделал не одно плавание. Он владелец яхты, и зовут его сэр Чарлз Торнтон.

Второй джентльмен по крайней мере на десять лет старше; у него сильная фигура и спокойный, склонный к юмору характер; наружность его выдает возраст, а также роль ментора, которую он и исполняет в данный момент. Это майор Лоуренс, в прошлом сослуживец сэра Чарлза, вышедший в отставку; на борту яхты он гость и спутник ее владельца.

«Снежинка» уже три месяца стоит в Гаванской бухте, и все это время баронет и его друг живут на борту. Сэр Чарлз как истинный яхтсмен не любит жить в отелях и всегда остается на своем корабле. Если не считать экипажа и парусного мастера, на борту больше никого нет; яхта стоит уже гораздо дольше, чем первоначально намечалось; причина задержки – в женщине, в которую баронет безвозвратно влюбился.

Отплытие «Снежинки» задержала мисс Изабель Мейсон, единственная дочь англичанина, гаванского купца, недавно скончавшегося; мать ее – прирожденная кубинка. Вдова приняла сэра Чарлза у себя в доме как соотечественника покойного мужа; сверкающие глаза Изабель нанесли непоправимый ущерб его сердцу. Ущерб, впрочем, был взаимным; красивый яхтсмен произвел не менее благоприятное впечатление на красавицу полу испанку, и они уже обручены.

Именно о ней и говорят джентльмены. Сэр Чарлз доверился майору, надеясь получить от него совет.

– Вы считаете, что завоевали ее сердце! – говорит старший офицер. – Вы в этом уверены, Чарли?

– Да, насколько мужчина может быть в этом уверен. Я знаю, Лоуренс, вы скептически относитесь к женской любви. Но будь вы на моем месте, когда прекрасная девушка положила руку мне на плечо, посмотрела прямо в глаза и призналась, что любит меня…

– Она в этом призналась?

– Так, что невозможно усомниться в ее искренности. Я скорее поверю, что лжет ангел, чем Изабель Мейсон.

– В таком случае я думаю, «Снежника» простоит здесь на якоре еще месяца два – или шесть?

– Ни одного – ни одной недели!

– Ни одной недели! Совсем немного времени для церемонии.

– Какой церемонии?

– Брачной! Вы ведь намерены жениться?

– Конечно. Но перед этим совершу кругосветное плавание – в течение года. Это самое меньшее. А потом вернусь сюда и сделаю Изабель своей женой.

Секунду или две майор сидит в задумчивости. У него просят совета, дело серьезное, и он не может отвечать легкомысленно.

– Сэр Чарлз Торнтон, – наконец серьезно говорит он, – вы просите у меня совета. Дело слишком деликатное, чтобы давать советы; но поскольку уж вы обратились ко мне, позвольте спросить: а вы не считаете опасным оставить девушку так надолго? Не забывайте, Изабель Мейсон – совсем молодая девушка; к тому же она наполовину испанка, выросла здесь, в Гаване; а тут некоторые обычаи и привычки не совсем соответствуют английскому идеалу.

– Тем больше оснований проверить ее. По правде говоря, именно по этой причине я решил отсутствовать – по крайней мере год. – Сэр Чарлз встает и начинает расхаживать по каюте. Говорит он совершенно искренне. – Но я не боюсь: она меня любит и будет мне верна до самого моего возвращения.

– Значит вы в ней уверены? Тогда к чему рисковать?

– Что касается опасности, на которую вы намекаете, то я ее не боюсь. Если что-то произойдет, пусть произойдет до брака, а не после.

– Верно, верно, – соглашается его друг.

– Если бы я считал, что девушка, которая призналась мне в любви и пообещала быть моей, могла бы передумать, подумать о ком-то другом, я бы…

– Что вы бы сделали? – прерывает его майор.

– Могу вам сказать только, что я не сделал бы – не сделал бы ее своей женой. Вы смеетесь, Лоуренс; я так и знал. Ваши представления о браке отличаются от моих: не зря вы решили на всю жизнь остаться холостяком. Для меня брак – это священный союз, и я считаю, что в брак можно вступать только раз в жизни. Я отдал сердце Изабель Мейсон, и, если бы она сейчас умерла или была бы для меня утрачена, а никогда не посватался бы к другой. Я хочу убедиться, что она так же любит меня; даже если она будет считать меня мертвым, останется мне верна и никогда никому не даст согласия на брак.

– Довольно необычно – привязать к себе так женщину.

– Я низко оценил бы женщину, не способную на это.

– Ну что ж, – со смехом отвечает майор. – Мне кажется, это довольно трудно проверить. Если вы даже предъявите такое условие мисс Мейсон, как вы проверите, соблюдает ли она его; я предполагаю при этом, что вы умрете, исчезнете из мира.

– Ага! У меня есть план, с помощью которого я сумею проверить ее постоянство. В должно время я его обсужу с вами, Лоуренс. Мне понадобится ваша помощь в его осуществлении, и думаю, что могу на вас рассчитывать.

– Конечно, можете.

– Спасибо, спасибо! Я знал, что могу на вас положиться. Начнем операцию и сделаем первый шаг для проверки моей возлюбленной. Я сегодня увижусь с ней в последний раз, а в следующий…

– Когда будет следующий?

– Только когда я буду знать, что она выдержала испытание. Поэтому, майор, если у вас есть какие-то дела в Гаване, уладьте их сегодня. Завтра «Снежинка» отплывает.

* * *

Сала, или гостиная в испано-американском стиле, с крашеным и натертым полом, с окнами, открывающимися на веранду, с китайскими циновками вместе ковров – так прохладней, с дорогой элегантной мебелью, изготовленной из различных редких сортов древесины, с несколькими картинами в позолоченных рамах на стенах, и среди них – изображением святой девы, Мадонны, с ореолом вокруг головы, с распятием, прижатым к груди, – работы старого испанского мастера. Это гостиная в доме миссис Мейсон – в Гаване она известна как сеньора Мейсон, – расположенная в самом фешенебельном пригороде столицы Кубы. Картина с изображением девы Марии и другие признаки католической религии, которые заметны в помещении, показывают, что вдова английского купца, который был протестантом, все еще придерживается религии своих предков или вернулась к ней. Будучи кубинской креолкой, она, конечно, родилась католичкой и выросла в этой вере.

Недавно миновал полдень, и жаркое тропическое солнце, которому мешают прорваться спущенные жалюзи, освещает помещение неярким приглушенным сиянием. Однако света достаточно, чтобы разглядеть двоих: одна из присутствующих очень красивая девушка с явно испанскими чертами лица, но с кожей слишком светлой, чтобы быть чисто андалузской крови. Короче, она наполовину англичанка. Это Изабель Мейсон. Второй человек, находящийся в гостиной, сэр Чарлз Торнтон.

Они сидят рядом – она на диване, он на стуле поблизости – и заняты разговором, который ведут уже некоторое время. Судя по оживленным возбужденным лицам, разговор очень интересует их обоих. Но вот он приблизился к критической точке; баронет ближе придвигает стул, наклоняется и берет руку девушки, затем одевает ей на палец кольцо – знак обручения – и в то же время вопросительным тоном произносит:

– Вы обещаете быть мне верной? Обещаете, Изабель?

На это слова, произнесенные страстным лихорадочным тоном, следует столь же страстный ответ:

– Обещать? Но почему вы об этом спрашиваете? К чему вам обещания? Если вы во мне сомневаетесь, я готова поклясться.

– Я не сомневаюсь в вас, Изабель. Как я могу сомневаться, когда вы смотрите на меня с такой искренностью и любовью?

– Но зачем вам уплывать? И на такое долгое время? Больше года, вы говорите! О Чарлз! Если с вами что-то случится, какое-нибудь несчастье, это убьет меня.

– А меня убьет, если я вернусь и узнаю, что вы неверны.

– Опять сомнения! Чарлз, дорогой Чарлз, как вы можете? Почему вы так говорите? Неверной вам – никогда! В таком случае я не отпущу вас с простым обещанием! Вы получите мою клятву – мой обет. Клянусь!

С этими словами она встает с дивана и поворачивается лицом к изображению святой девы на стене. Опустившись на колени и перекрестившись, она одну руку прижимает к сердцу, другую протягивает к Мадонне и говорит:

– Матерь Божья! Будь свидетельницей моего обета! Если любовь, которую я испытываю к Чарлзу Торнтону, не будет принадлежать ему всю жизнь – после моей смерти не прижимай меня к своей святой груди!

Баронет наклоняется, обнимает девушку и поднимает ее; прижав ее к сердцу, осыпает ее губы дождем благодарных поцелуев.

Выпустив ее, он некоторое время стоит молча, почти жалея о своем замысле. Это может быть поспешно, неблагоразумно, даже опасно, как говорит майор. Однако вскоре решимость возвращается к нему; отбросив колебания, он в последний раз целует девушку и говорит:

– Адиос, моя возлюбленная Изабель! Бог поможет тебе сдержать твою клятву! – И с этими словами торопливо уходит.

– Мадре де Диос (Матерь Божья)! – шепчет девушка на языке матери. – Почему он меня покидает так надолго? Ай де ми (Горе мне)!

Слова ее заканчиваются долгим вздохом, она снова поворачивается к картине, встает на колени и принимается молиться за его благополучное возвращение.

* * *

Яхта плывет по Нью-Йоркскому заливу мимо Стейтен Айленда, направляясь в гавань. Это «Снежинка» из Гаваны, благополучно прибывшая после недельного плавания. День отличный, и владелец яхты вместе со своим другим майором Лоуренсом сидит на юте. Сидят они на стульях, принесенных из капитанского салона, держат в руках стаканы с вином, а в зубах – сигары и наслаждаются великолепным видом, который предлагает Нью-Йоркский залив приплывающим и уплывающим.

– Если ветер продержится, – замечает баронет, – мы еще сможем выбраться в город и пообедать у Дельмонико.

Замечание показывает, что сэр Чарлз знаком со столицей западного мира; это на самом деле так: перед плаванием на Кубу он провел здесь несколько недель и много раз обедал в знаменитом ресторане Дельмонико.

– Сколько времени вы намерены провести в Нью-Йорке? – спрашивает майор.

– Думаю, хватит пары дней.

– Пары дней! Стоило ли ради этого плыть сюда? Вы не шутите, Чарли?

– Нисколько, я говорю серьезно. Не собираюсь оставаться в великом Готеме [Одно из прозвищ Нью-Йорка] ни на час дольше, чем необходимо. Для моей цели может хватить и одного дня или даже меньше, если удастся найти нужного человека, не затратив много времени.

– О ком вы говорите?

– О том типе, с которым мы здесь познакомились. Он пишет в газеты.

– А! Райан, репортер – из «Уорлд» или «Геральд», не помню точно. Найти его нетрудно – когда он трезв. Он будет в том же баре, в котором мы его впервые увидели. Говорят, он там всегда пьет. Но зачем он вам, Чарли? Вам нужна газетная заметка?

– Именно.

– И вы не намерены оставаться дольше двух дней?

– Даже меньше, если удастся. Конечно, если вы не возражаете, майор.

– О! Мне все равно. С меня хватило нью-йоркской жизни в первый раз. Но вы – вам здесь нравилось. Помните, я с трудом уговорил вас уплыть.

– Ах! С тех пор многое изменилось.

– Да, понимаю. Девушки янки вас больше не привлекают. Вам больше нравятся красавицы креолки с Кубы – и особенно одна из них, прозванная «красавицей Гаваны».

– Послушайте, майор. Не нужно больше шутить. Я не в настроении, как вы могли заметить. Дело, которое привело нас в Нью-Йорк, слишком серьезно для шуток. И оно не позволяет мне показываться на улицах и в общественных местах. Когда я говорил об обеде у Дельмонако, то имел в виду отдельный кабинет. Там будем только мы с вами и этот Райан. Все остальное время мы будем инкогнито; вы ведь заметили, что я даже убрал название «Снежинка» с борта яхты: теперь она называется «Изабель».

– Но зачем все это, Чарли? Могу я узнать?

– Да, майор, можете и должны. Я вам объясню. Дело в том, что Изабель Мейсон должна считать меня мертвым.

– Ага! Теперь понимаю. Для этого вам нужен газетный репортер. Так вы собираетесь испытать ее?

– Совершенно верно. Я все продумал. В Нью-Йорке издается газета на испанском языке, хорошее иллюстрированное издание. Называется «Ла Иллюстрасьон». Она распространяется во всех испано-американских республиках и особенно популярна на Кубе. Я видел ее в доме миссис Мейсон и знаю, что она эту газету выписывает. Райан должен напечатать заметку в этой газете, сколько бы это ни стоило.

– Он, конечно, сможет это сделать – легко и недорого. Нью-йоркская газета – как раз то, что нужно, для распространения такой «затонувшей утки», как здесь говорят.

– Затонувшая утка! Очень подходящее название для заметки, которую я собираюсь спустить на воду: она действительно имеет отношение к потоплению. Ха-ха!

– Понимаю вас, Чарли. Но дело может оказаться совсем не смешным. Я прошу вас еще раз подумать, прежде чем печатать сообщение. Я еще раз предупреждаю, что вы задумали опасное дело.

– А я еще раз говорю вам, майор, что намерен – нет, принял твердое решение – рискнуть опасностью, на которую вы намекаете. Лучше это, чем то, что возникает в моем воображении. То, о чем я говорю, должно быть сделано любой ценой.

В тот же вечер все было сделано – у Дельмонако; именно там сэр Чарлз Торнтон и его друг майор Лоуренс встретились с газетным репортером; там репортер получил небольшой текст, который за плату пообещал напечатать в «Ла Иллюстрасьон».

На следующий день заметка появилась в газете – газета еженедельная, но как раз был день ее выхода. А еще через день почтовый пароход, отправляющийся в Вест-Индию, увез множество экземпляров; и на одном было написано «Сеньора Мейсон, Гавана, Куба».

Выходя из Нью-Йоркского залива, пароход обогнал яхту, которая тоже направлялась в океан. Это была бывшая «Снежинка», теперь «Изабель». Никто, кроме Райана, не знал, что ее владелец побывал в Нью-Йорке.

* * *

Мы возвращаемся на Кубу, в дом сеньоры Мейсон, и, заглянув в гостиную, снова видим дону Изабель – домашние называют ее «ла нинья». Прошло примерно три недели с необычной сцены ее расставания с возлюбленным, и с тех пор у нее не было от него никаких сообщений и никаких известий о нем. Ее это не очень тревожит: расставаясь, он говорил, что не знает точно, когда сможет ей написать. Он собирался совершить кругосветное плавание, пересечь все океаны, заходить во множество портов и увидеть мир, насколько это может сделать богатый владелец яхты, – короче говоря, продолжительность и направление путешествия совершенно неизвестны. Но со временем он вернется. Она это знает; и, хотя его отсутствие ее сердит, она утешает себя мыслью, что через какое-то время он снова будет с ней. Сидя в гостиной, в которой видела его в последний раз, девушка не сомневается в нем и ни в чем не подозревает. Она думает только о часах, проведенных с ним, – сейчас эти часы кажутся краткими мгновениями. Разве это не благословенные мгновения? Ежедневно с его отплытия она одна приходит в эту комнату и, встав на колени перед изображением Мадонны, молится за него – мужчину, завоевавшего ее сердце. Вот и сегодня, спустя три недели после «Адиос!», она снова стоит на коленях и произносит:

– Святая дева! Взгляни с небес и услышь молитву твоей служанки. Матерь Божья! Я знаю, ты слышишь даже самых ничтожных просителей. Если грешно обращаться к тебе с земными мыслями, чистая дева, прости меня! Я всего лишь мирская девушка. Но ты, знающая все желания, все стремления человеческого сердца, все самые тайные склонности, знаешь, какая чистая моя любовь к нему. Руководи его шагами, защити от несчастий, направляй его странствия так, чтобы он вернулся ко мне невредимым телесно и не изменившимся духовно, с тем же самым сердцем. Иначе мое сердце перестанет биться. О мать Христа! Услышь мольбу твоей ничтожной служанки, которая всегда будет молиться за твою честь и славу. Аминь!

Так ежедневно молится Изабель Мейсон, воспитанная в монастырской школе и привыкшая к строгой дисциплине. В вере она так же предана, как и в любви.

Она встает с колен и смотрит на кольцо на пальце – кольцо, которое подарил ей жених. Девушка смотрит на него с удовольствием и гордостью; ей приятно думать, что однажды она станет женой такого красивого и благородного мужчины. И прославленного: вдобавок к титулу и древнему роду сэр Чарлз Торнтон прославился на военной службе и был героем не одного доблестного сражения. Она слышала об этом; возможно, эта репутация отчасти и благоприятствовала тому, что она его полюбила. К тому же она знает, что английский баронет богат. Впрочем, это ее мало интересует. Она сама единственный ребенок и наследница всего состояния отца. Многие домовладельцы в Гаване и хозяева плантаций по всему острову платят миссис Мейсон арендную плату. И все это после смерти матери будет принадлежать ей.

Но она думает не об этом, глядя на кольцо на пальце; только о долгом ожидании, на которое обрек ее жених; она думает, зачем он так сделал, но даже не догадывается, что это проверка ее верности. Тем не менее ей грустно, и грусть эта слегка окрашена раздражением. Он мог бы по крайней мере указать ей причину.

Так рассуждая, она слышит звон колокольчика входной двери: кто-то просит впустить его. Это оказывается почтальон с письмами и газетами; впрочем, все адресованы ее матери. Девушка знает, что одна газета, отличающаяся большим размером, с нью-йоркским штемпелем, «Ла Иллюстрасьон» – любимое чтение кубинских леди, потому что сообщает им последние моды; в газете, помимо чертежей и рисунков туалетов, можно найти прекрасные иллюстрированные любовные истории. Разорвав конверт, Изабель садится на диван – тот самый, на котором сидела, слушая прощальные слова своего любимого, – и начинает разглядывать картинки, разрезая страницы перламутровым ножом. Но вот ее взгляд падает на небольшую заметку. В заметке говорится:

«Только что прибывшая в Нью-Йорк шхуна из Саванны сообщает, что английская яхта, принадлежавшая сэру Чарлзу Торнтону, попала в бурю у мыса Гаттерас и затонула со всем экипажем; наряду с остальными погиб и ее благородный владелец. Хотя торговый корабль попытался отправить на помощь лодки, это оказалось невозможно из-за шторма. Ни одного человека с яхты не удалось спасти».

Когда Изабель Мейсон дочитала заметку, газета выскользнула у нее из руки; девушка побледнела, болезненно вскрикнула и без чувств опустилась на пол.

* * *

Прошел год и месяц; яхта «Изабель», бывшая «Снежинка» прошла под пушками «Эль Морро» в Гаванскую бухту. Краска на ее бортах потускнела, паруса и оснастка местами порвались – все это свидетельствовало, что весь этот период или большую его часть яхта провела в море. Так оно и было: яхта проплыла четыре или пять океанов, бросала якорь в десятках портов, но нигде не останавливалась надолго. Все это время персонал яхты не менялся. Тот же экипаж и те же пассажиры; пассажиры – владелец яхты и его старый друг и сослуживец. Они повидали жизнь во всех частях земного шара; и вот английский баронет выполняет обещание, данное невесте, и возвращается на Кубу – конечно, если невеста оставалась ему верна. С тех пор, как в последний раз видел ее – она стояла на коленях и мелодичным голосом давала клятву верности, – сэр Чарлз ничего о ней не слышал. Отчасти из суеверия, отчасти по более важным стратегическим соображениям он нигде о ней не расспрашивал. И она не должна была ничего о нем знать, кроме той поддельной заметки в «Ла Иллюстрасьон». Она не могла получить о нем другую информацию, даже если усомнится в известии о его смерти, – не могла, как бы тщательно ни искала. Не сэр Чарлз Торнтон обошел вокруг земного шара на яхте «Изабель», а джентльмен под именем Томпсон – без всякого титула. Под этим именем баронет посетил множество портов, а там, где случайно встречал знакомых, узнававших его, дружеский разговор и просьба позволяли сохранить инкогнито. Все это было заранее рассчитано, все направлено на исполнение плана.

Заходя в бухту Гаваны, сэр Чарлз чувствует, как ускоренно бьется его сердце. Он близок к концу игры, которую сам организовал. И какие ставки в игре – счастье или несчастье всей его жизни! Выиграл он или проиграл? На вопрос, который так его волнует, вскоре будет получен ответ. Нетрудно будет разузнать о судьбе девушки. В прежнее посещение Кубы он приобрел много знакомых, даже друзей. Они расскажут ему о случившемся, и он будет знать, сдержала ли Изабель Мейсон свою клятву, свой обет, сохранила ли верность ему, вернее, его памяти. Он надеется на это; но, если другой мужчина нашел дорогу к ее сердцу, она может быть уже замужем. Горя от нетерпения, нервничая и тревожась, он, как только яхта бросает якорь, приказывает спустить лодку; спрыгнув в нее вместе с Лоуренсом, просит грести к берегу. Небольшой переход позволяет им выйти из района верфей, они оказываются на главной улице города и видят большое количество горожан, стоящих группами или прогуливающихся взад и вперед. Ничего удивительного, можно даже не спрашивать. Идет неделя «Ла Навидад» (рождественская) – во всех католических странах это время демонстраций нарядов и церемоний. Однако внимание путников привлекает особенно большая и плотная толпа. Она собралась у входа в большое здание, похожее на церковь или монастырь. Это действительно женский монастырь – монастырь святой …

– Зачем они собрались? – спросил английский баронет у комисарио (полицейский), который «подметил» иностранцев и сразу предложил свои услуги.

– О, сегодня большая церемония.

– Что за церемония?

– Ну, это называется брак, но не совсем обычный. Сегодня постригается новая монашка – или, как говорят наши падре, выходит замуж за Спасителя.

– Правда? – без особого интереса отзывается сэр Чарлз. Потом, подумав о судьбе монашки, добавляет:

– Бедная девочка! Мне ее жаль. Она молода, по-видимому?

– Си, синьор, мучача, не старше двадцати. Мне тоже ее жаль, – искренне продолжает комисарио, – да и кто бы ее не пожалел? Каррамба! Должно быть, невесело всю жизнь провести в этих мрачных стенах, и никаких развлечений, кроме четок и бормотания патерностеров! А ведь девушка не только красива – она богата! Так богата, что может купить пол Гаваны! Но ведь это ее решение, никто ее не заставлял. Ну, разве что мать, у которой за спиной стоят падре. Но все равно не могу поверить, чтобы они заставили ее надеть черную вуаль, если она не хотела. Двенадцать месяцев она носила белую вуаль; конечно, это дало ей время поразмыслить и уйти из монастыря, если бы она не захотела в нем оставаться. Но, наверно, она считает, что есть вещи похуже, чем стать монашкой.

– Какие вещи?

– Ах, сеньоры, значит вы ничего не знаете? Наверно, вы только что приехали. Если бы пробыли здесь неделю, даже день, услышали бы. Все в Гаване говорят об этом.

– Расскажите нам, пожалуйста.

– Видите ли, мучача была обручена с мужчиной, который уехал и оставил ее. После этого ее ничего в мире не интересовало, и она только хотела стать монашкой. И вот становится ею. Так говорят; но я в это не верю.

– Почему?

– Потому что это не имеет смысла. Чтобы такая молодая леди, богатая и красивая, добровольно согласилась всю жизнь провести в мрачном монастыре! Правда, в нем немало таких, и многие хотели бы выбраться. Я знаю это от своего двоюродного деда, который работает привратником в этом монастыре. Каспита (Черт возьми)! Если бы это была моя милая или сестра, я бы ее вытащил – даже если бы это привело меня к гарроте!

– Все же, любезный, – замечает майор, – из ваших слов не следует, что девушка становится монахиней против воли.

– Из слов, может, и нет, сеньор. Но я кое-что слышал, и кое-что знаю сам – о ее матери.

– Ага! Что же вы о ней знаете?

– Что сеньора ужасно ападреадо.

– То есть находится под влиянием священников?

– Вот именно. Падре охотятся за ее собственностью и, конечно, получат ее в конце концов. Так они часто поступают, поэтому в монастырях так много богатых девушек. А бедные их не очень интересуют: ведь это невыгодно.

– Похоже, вы не очень высокого мнения о священниках?

– Каррамба, си! А кто бы подумал по-другому, зная их привычки? Но послушайте, кабаллерос! Позвольте провести вас в монастырскую церковь, чтобы вы сами увидели церемонию. Она еще не кончилась. При помощи моего родственника привратника я могу раздобыть для вас хорошее место, откуда вы все увидите. Я и сам хочу бросить последний взгляд на дону Изабель, пока ее прекрасное лицо не скроется навсегда от мира.

– Как ее зовут? – спросил сэр Чарлз, с тревогой посмотрев на собеседника. – Вы сказали, что ее зовут Изабель?

– Си, сеньор. Дона Изабель Мейсон. Она дочь…

Но баронет его не слышал. Схватив Лоуренса за руку, он потащил его в монастырскую церковь. Внутри комисарио, который пошел с ними, остановился и, указав на проход, шепотом сказал:

– Мира, кабаллерос (Смотрите, господа)! Вот она идет! Все кончено. Ее уводят в келью!

Никогда не представала взору человека такая горькая сцена, как та, что увидел сэр Чарлз. Он смотрел, но видел все словно в тумане, голова у него кружилась, сердце сжималось. Он увидел лицо своей невесты под черной вуалью, увидел бледные худые щеки с красным пятном на каждой, вызванном возбуждением от церемонии. Увидел покорное выражение, с которым она уходила в сопровождении священников, как беспомощная невинная голубка в когтях хищников, которые уносят ее в свое отвратительное гнездо!

Теперь опечаленный возлюбленный может воскликнуть: «Поздно, слишком поздно!» Та, которая должна была стать его новобрачной, стала новобрачной Спасителя!

* * *

На следующий день после церемонии миссис Мейсон сидит в сала своего дома. Он все еще во вдовьем наряде, хотя сейчас печалится не о покойном муже, а о дочери, которая для нее почти так же потеряна. Изабель, ее единственный ребенок, заключена в монастырь, больше она не оживляет дом! Монастырь очень строгих правил и жесткой дисциплины, и теперь она сможет видеться с дочерью очень редко и ненадолго! Опечаленной матери кажется, что ее дочь в гробу. Но она согласилась на это, хотя и пыталась отговорить дочь. Ибо девушка вступила в монастырь по собственному желанию; она высказала его в тот самый день, когда увидела злополучную заметку в «Ла Иллюстрасьон». Считая, что ее возлюбленный утонул, ни на мгновение не усомнившись в этом, она сразу отказалась от мыслей о мире, в котором для нее больше нет радости; и неделю спустя поступила в монастырь святой… в качестве послушницы. Это было двенадцать месяцев назад – именно такова продолжительность послушничества, прежде чем стать монахиней. Теперь этот период кончился, и девушка сделала последний безвозвратный шаг.

Мать, хотя и не побуждала дочь, в то же время и не противилась ей. Женщина недалекая, но преданная религии, она легко поддавалась влиянию священников. Они у нее часто бывали, но чаще других – ее исповедник монах францисканец.

Этот человек сейчас сидит рядом с ней, в сутане из синей саржи, с капюшоном, с четками и в наплечнике; это худой мужчина, с бледным лицом, с кротким выражением, но с властным взглядом. Он добился своего, он победил, и теперь между ним и желанной собственностью только эта слабоумная женщина. Никакой опасности больше нет: ее состояние все равно что уже принадлежит монастырю, то есть самому монаху и его собратьям. Внешне утешая, монах продолжает льстить. Пока еще не пришло время отбросить маску.

Конечно, говорят они о новообращенной монахине.

– Вы отдали ее Богу, – говорит монах, – и чего еще можно желать в это мире? В том вы получите награду, и ее разделит с вами ваша дочь. Не горюйте, сеньора, и не раскаивайтесь в сделанном. Это грех.

– Я не раскаиваюсь, отец. Но как мне не горевать? Только подумать: моя единственная дочь Изабель навсегда меня покинула!

– Нет, не навсегда. В этом вы ошибаетесь. Только на короткое время – а потом она будет с вами вечно.

Одновременно с последними словами раздается стук в дверь, входит слуга негр и объявляет о том, что пришел джентльмен. Он не назвался, сказал только, что он старый друг сеньоры и хочет повидаться с ней.

– Странный способ представляться леди – для джентльмена, – замечает монах, раздраженный тем, что прервано тет-а-тет. Ибо в этот час, когда сердце матери опечалено и, следовательно, смягчилось, он собирался попросить у нее очередное пожертвование в пользу церкви.

– Скажите джентльмену, что госпожа не может с ним встретиться, – резко сказал монах слуге. – По крайней мере не сейчас.

Негр уже собирается исполнять приказание, когда сеньора, которую раздражает такое властное вмешательство, нерешительно говорит:

– Погоди минутку, Педро! Ты говоришь, что джентльмен не назвался. А не знаешь, откуда он приехал?

– Прошу прощения, сеньора. Я это забыл. Он сказал, что он из Инглатерры.

– Англия! Должно быть, старый друг моего мужа. Я должна с ним увидеться, отец.

– О! Если хотите, – коротко отвечает исповедник – уступая, чтобы не вызвать более решительное сопротивление, – и уходит в соседнюю комнату.

Вскоре дверь открывается, в комнату входит мужчина; увидев его, леди вздрагивает, удивленно восклицает – почти кричит; а потом просто сидит и смотрит на него со страхом и недоверием. Только через несколько секунд она настолько приходит в себя, что называет его по имени:

– Сэр Чарлз Торнтон!

– Да, мадам, это я!

– Вы не утонули! Не умерли! Что это значит?

– Что я жив, сеньора Мейсон; и пришел к вам, чтобы униженно сознаться в ошибке – в преступлении!

– О, моя дочь! – прерывает она его. – Моя бедная Изабель! Что будет, когда она узнает? Считая вас мертвым, она постриглась в монашки – только вчера надела черную вуаль.

– Я знаю – слишком хорошо. Все знаю, сеньора. Но я не упрекаю. Виноват только я, и несчастье тоже мое – ах, горькое горе! Оно разобьет мне сердце.

– Ее тоже, я уверена, когда она узнает. О сэр! Изабель любила вас всем сердцем. Я, ее мать, говорю вам.

– Это грех! – прерывает ее серьезный укоризненный голос, и в комнате снова появляется исповедник

– Сеньора! – продолжает он. – Вы не должны так говорить, это неправильно. Вы позорите нашу святую церковь. Как один из ее священников, я не могу это слышать.

– Сэр! – восклицает английский баронет, поворачиваясь к францисканцу и глядя на него с таким же свирепым выражением, как и тот. – Разве кто-то мешает вам удалиться?

– О, сэр Чарлз! – вмешивается сеньора, охваченная страхом при появлении исповедника. – Не говорите так с достойным отцом. Он мой друг, мой исповедник.

– Кабаллеро! – насмешливо говорит священник, сознавая свою власть. – Вы навязываетесь этой благожелательной леди. Как ее духовный советник и защитник, я настаиваю на вашем уходе.

Баронет потрясен; несколько мгновений он смотрит в глаза той, которая, если бы не его безрассудный поступок, стала бы его тещей. И не видит ничего, кроме страха – страха перед этим человеком в монашеской сутане. С отчаянным вздохом и поклоном в сторону сеньоры он поворачивается спиной к ним обоим и выходит из комнаты.

* * *

В капитанском салоне «Изабели», все еще стоящей на якоре в бухте Гаваны, майор Лоуренс расхаживает взад и вперед с сигарой в зубах; владелец яхты лежит на диване. Не лежит спокойно и расслабленно, а непрерывно ворочается, словно в боли или нетерпении. Английский баронет страдает от того и другого, и майор Лоуренс пытается утешить его. Но пока тщетно, о чем свидетельствуют отчаянные слова сэра Чарлза:

– Безнадежно! – восклицает баронет. – Все потеряно!

– Ничего подобного, Чарли. В жизни всегда есть надежда; а вы ведь еще живы!

– Нет, нет! Она мертва для мира – и для меня. Ну почему, почему она так поторопилась? Так скоро погребла себя? Ах, почему она так сделала?

– По одной единственной причине: и эта причина должна доставить вам не печаль, а радость!

– Радость!

– Конечно. Вы должны радоваться, зная, что женщина – прекрасная женщина, так любит вас, что пошла на такую жертву. И в том, что она так поступила, виноваты только вы. Мало кто из женщин согласился бы отказаться от мира и его удовольствий ради одного мужчины. Чарли, вам повезло, и это должно утешить вас в такой – да, неприятности, согласен.

– Утешить? Ах, майор, утешить меня может только смерть!

– Вздор! Не говорите о смерти и не думайте о ней. Разве я не сказал, что в жизни всегда есть надежда? Поговорка стара, как сам Адам, но всегда справедлива. Есть возможность и вам доказать ее справедливость.

– Ни малейшей. Я ее не вижу.

– В таком случае вы слепы – слепы, как летучая мышь. Я предвижу возможность того, что вы с мисс Мейсон еще раз обнимите друг друга – вы ведь уже обнимали ее, Чарли? Ну, неважно, прошу простить вольность моей речи. Я хочу сказать, что вижу способ снова свести вас – не в стенах монастыря, но на борту яхты «Изабель».

– Невозможно, майор! Никакая сила не может извлечь ее из монастыря – не может даже генерал-губернатор Кубы. Это можно сделать только по особому разрешению папы; но я протестант и не могу получить такое разрешение.

– В этом вы полностью ошибаетесь. Есть колесики в колесах, и в монастыре тоже, и их можно повернуть в нужную сторону, конечно, если хорошо смазать. Мы в Индии называем это «бакшиш». У вас есть деньги, Чарли, и, если вы согласны их потратить – в конце концов может понадобиться не так уж много, – двери монастыря раскроются без скрипа и в одну из ночей выпустят прекрасную птицу, о заточении которой вы так сожалеете.

Баронет вскакивает, возбужденно восклицая:

– Пятьдесят тысяч фунтов, все мое состояние, чтобы достичь этого!

– Тысяча или даже меньше; возможно, хватит и сотни.

– Но как, Лоуренс, как?

– Неважно. Предоставьте это мне; дайте только полномочия действовать и деньги.

– Даю вам то и другое – карт бланш.

– Достаточно! Нет, кое-что еще. Вы должны своей рукой написать записку под мою диктовку.

– Но как она попадет в ее руки?

– Ну, это самое легкое. Вы, похоже, забыли комисарио, с которым мы вчера познакомились. В своей поглощенности вы не подумали поблагодарить его за услугу. Но я это сделал; в то же время записал его имя и адрес – «Кристофоро Куларес, Калле де Сан Фелипе, нумеро 9» – счастливый номер. Так вот, если названный Кристофоро с помощью своего дедушки не сумеет пронести эту записку, а если понадобится, и что-нибудь более существенное в стены монастыря, я признаю, что не разбираюсь в человеческой природе, особенно в том, что относится к испанским обычаям. А я о них кое-что знаю: не зря десять лет прослужил на Пиренейском полуострове.

С нетерпением слушает сэр Чарлз многословные объяснения своего друга и, когда тот заканчивает, восклицает:

– Я напишу записку немедленно. Скажите, что я должен написать.

Записка написана; менее чем через час майор с запиской в кармане и с кошельком, полным дублонов, отправляется на берег, оставив баронета на борту яхты в ожидании добрых известий.

* * *

Третий день после пострига, и Изабель Мейсон, теперь сестра Мерседес, сидит в своей келье. Келья совсем крошечная; стены даже не оклеены обоями, а просто побелены, а мебель очень простая и грубо изготовленная. Жесткая кровать свидетельствует, что келья одновременно является и спальней. Помимо кровати, здесь несколько плетеных стульев, рукомойник и туалетный столик, и то и другое крошечные, второй маленький стол, на котором лежит неоконченная вышивка, предназначенная для украшения монастыря, – вот и все. Остается назвать несколько изображений святых, приклеенных облатками к стенам, статую Девы в нише, молитвенник, четки, распятие и другие обычные принадлежности монастырской жизни. Все это давно знакомо Изабель Мейсон. Двенадцать месяцев, как послушница, она провела в этой или похожей на нее келье. Единственное изменение в том, что она знает: ей суждено всю жизнь провести в этой келье. Эта ли мысль затуманивает ее лицо и придает ему печальное выражение? Солнечные лучи, проходя в узкое окно, не разгоняют печаль девушки. Она думает о той торжественной церемонии, в которой играла главную роль, – люди монастыря называют ее «браком». Как не похожа она на другую церемонию, гораздо более счастливую. Она тоже была бы героиней той церемонии, если бы жестокая судьба не унесла ее жениха. Какова бы ни была причина, девушка страдает душой и телом. Все время послушничества она чахла, и легкая краска у нее на щеках не признак здоровья; она больше похожа на розовое прикосновение солнца к снежной вершине; вскоре солнце уйдет, и все застынет в холоде.

Кто может обвинить ее, если в этот момент печали и одиночества, когда весь мир и его радости навсегда для нее потеряны, девушка мысленно возвращается к тому краткому счастливому периоду, когда он был рядом с ней, к часам любви, самым счастливым и солнечным часам в ее жизни? Она вспоминает эти часы; но спустя немного словно спохватывается, пугается того, что позволила воображению вмешаться в чисто духовное существование, которому отныне посвящает себя; девушка встает на колени и начинает молиться и каяться. Потом, снова встав, покорно решает посвятить себя новой жизни и спокойным обязанностям.

Как мало она знает о том, что ее ждет! И не подозревает, что через десять минут страсть снова вспыхнет в ее сердце, келья станет невыносимой, стены отвратительными, как стены тюрьмы для осужденного на пожизненное заключение.

Она едва успевает сесть и взять в руки вышивку, как ее слуха достигает легкий звук; такой легкий, что она могла бы не расслышать его; но вслед за ним раздается шелест, и что-то падает на пол к ее ногам. Взглянув вниз, она видит при тусклом освещении что-то белое. Подняв, она видит это письмо, адресованное ей самой – «сестре Мерседес». Гадая, что бы это могло быть, она разрывает конверт, и пальцы ее слегка дрожат. Девушка читает:

«Изабель, вы считаете меня мертвым. Как бы я хотел, чтобы так и было! После того, чему я стал свидетелем – ибо я присутствовал на церемонии вашего пострижения – смерть меня не пугает; больше того, она принесла бы мне облегчение. Я знаю, что ошибся, согрешил, оставив вас. Но если бы вы знали, как я страдаю, вы бы меня простили. Ах! Неужели так все кончится? Неужели мы никогда не встретимся в этом мире? Если так, то я тоже вскоре покину его. Без вас жить не стоит, и я подыщу самый верный и скорый способ прервать свою жизнь. Да, Изабель! Вы понесете в своей душе – не вину, но сознание, что из-за вас я умру преждевременно. О, любимая и утраченная! Неужели вы это допустите? В вашей силе предотвратить такой конец. Да, вопреки всему, это возможно. Есть еще способ нам соединиться. Нужно ли мне говорить вам, каков этот способ? Это будет напрасно, если вы в глубине души его не одобрите. Но я рассчитываю на вашу любовь; я надеюсь, что вы все еще меня любите; эта надежда подкрепляется сознанием, что только любовь заставила вас предпринять такой шаг. Такое самопожертвование – и ради меня, недостойного его! Слабое утешение, если я скажу, что по-прежнему вас люблю, что остаюсь верным вам и не утешусь теперь, пока мое сердце не перестанет биться. Так скоро и произойдет, если вы откажете мне в моей просьбе – в моей искренней мольбе. Я прошу вас оставить монастырь, вернуться в мир, ко мне, и стать – на что я когда-то так надеялся – стать моей женой. Если вы так сделаете, в этом не будет греха. Обет, который вы дали, дан по недоразумению, и Бог, если не люди, освободит вас от него. Я придумал план вашего бегства, и вам остается только дать согласие. Ответьте на этом же листке и выбросьте ответ из окна кельи. Снаружи ждет человек, который подберет его и отдаст мне. Помните, Изабель! Согласившись, вы спасете мне жизнь; отказавшись – погубите ее. Отвечайте, любимая, и скажите «да». Если не ответите или скажете «нет», я сойду в могилу с такой печалью, какой никогда не знало сердце человека.

Чарлз Торнтон»

Еще не дочитав это необычное послание до конца, девушка в глубине души возблагодарила небо за то, что ее любимый жив. Дочитав, она восклицает:

– Сантиссима! Он любит меня! Он по-прежнему любит меня!

Никогда в груди женщины не возникали такие противоречивые чувства, какие боролись в Изабель Мейсон. Борьба между двумя видами любви, имеющими мало общего: любви к Богу и любви к мужчине. Но в ее случае эти чувства не были враждебны друг другу. Она выполнила свой долг по отношению к одному; и будет грехом, если она не сделает того же по отношению к другому. Она хорошо знает характер человека, который к ней обратился; знает его решительность; она верит, что он говорит искренне, что отказать ему – все равно что совершить убийство. Человеческая любовь побеждает, и дрожащими пальцами девушка отрывает чистую половину листка и пишет на ней:

– Я согласна!

Подойдя к окну и осторожно выглянув, она видит старика, который прохаживается внизу. Она узнает в нем привратника монастыря. Взгляды, которые он украдкой бросает на ее окно, говорят о его цели красноречивей слов. Убедившись, что старик внизу один, девушка перебрасывает листок бумаги через подоконник. И, не дожидаясь, пока внизу ее подберут, снова встает на колени перед изображением Девы и просит прощения за то, что сделала и собирается сделать.

* * *

Хотя главный вход в монастырь святой… находится спереди, есть и задний, выходящий в сад. Тень прекрасных широколиственных деревьев свидетельствует о тропической растительности. За высокой стеной монастырского сада узкая улица, ее почти закрывают ветви деревьев. В стене калитка с прочной дверью на железных петлях; она всегда закрыта. Хотя за стеной городская улица, на ней редко показываются прохожие и еще реже – экипажи. Тем не менее в одну из последних декабрьских ночей на этой улице появляется экипаж – но не движется, а стоит в тени стены и нависающих деревьев в двадцати или тридцати ярдах от ведущей в монастырь калитки. Экипаж закрытый, с одной лошадью; впрочем, некому его разглядывать, потому что ночь темная, и уже почти полночь. В экипаже никого нет, на облучке сидит кучер – человек, лицо которого удивительно напоминает Кристофоро Кулареса. Иначе и быть не может, потому что это он и есть. Он здесь недавно, и был не один: два джентльмена, которых он привез, только что выскользнули из экипажа, своим ключом открыли калитку – ключ раздобыл для них комисарио – и ушли внутрь, закрыв калитку за собой. Оказавшись внутри, они направились к темной задней стене монастыря, держась в тени деревьев и кустов. Оба в плащах, лица у обоих закрыты широкими полями шляп; в таком виде их не узнают самые близкие знакомые. Но читатель легко узнает в них сэра Чарлза Торнтона и его друга майора Лоуренса. Легко догадаться и о цели их проникновения в женский монастырь – похитить недавно постриженную сестру Мерседес. Благодаря Кристофоро Куларесу и его деду, старику привратнику, влюбленные обменялись еще несколькими письмами и обо всем договорились; план был обсужден в самых мелких подробностях. Теперь остается лишь искусно его осуществить.

Идя по темному саду, бесшумные, словно призраки, они не обращают внимания на сладкие трели кубинского соловья, льющиеся с вершины пальмы. Если им и приятно слышать ночного певца, то только потому, что его пение заглушает звуки их шагов, когда они ступают по усыпанным морскими раковинами и песком дорожкам монастырского сада.

Вскоре майор останавливается – ему предстоит выполнять роль часового; сэр Чарлз идет дальше и подходит к самой стене здания. Он ищет в темноте каменную лестницу с дверью наверху. Он знает, что она должна быть здесь.

В тот момент как он ее обнаруживает, монастырские часы своим большим колоколом и тяжелым языком начинают отбивать двенадцать – полночь. Первый удар вспугивает соловья, который перестает петь. Но почти в то же мгновение сэр Чарлз слышит другой звук, более резкий, чем птичье пение, хотя ему он кажется гораздо слаще, – скрип петлей двери. Посмотрев вверх по лестнице, он видит, как в верху ее осторожно отворяется дверь, появляется закутанная в белое фигура, заполняет отверстие и начинает неслышно спускаться. И вот сэр Чарлз, у которого сердце готово выскочить из груди, принимает в объятия свою возлюбленную Изабель. Сестры Мерседес больше нет; руки его смыкаются, и крепко, словно тигр, но осторожно, как будто девушка стеклянная, он несет ее по саду и на улицу; майор выходит следом, тщательно закрывает калитку и уносит ключ, который будет возвращен Куларесу.

Все заканчивается меньше чем за полчаса; еще через полчаса баронет вместе с невестой на борту яхты; тут же поднимают якорь, ставят паруса, и яхта выходит из Гаванской бухты. Еще не начинается рассвет, а она уже уходит от Кубы.

* * *

Стоит ли рассказывать о завершении этой маленькой драмы? Читатель без труда догадается, что заканчивается она счастливо: Изабель Мейсон становится леди Торнтон вскоре после прибытия в Англию. Иерархи Гаваны никак не могут догадаться, куда девалась монашка. В некоторой степени загадку разъясняет рассказ монаха, исповедника ее матери. Ужасное разочарование – держать почти в руках такое состояние и лишиться его! Потому что сеньора Мейсон, уступая просьбам дочери с противоположной стороны океана, вскоре продает свои кубинские владения; и, прихватив с собой деньги, присоединяется к своей единственной дочери в стране, где священники пользуются гораздо меньшим влиянием.

Охотник на игуан

Случай на побережье Вера Крус

Глава I

Касадор

Находясь в Вера Крус во время оккупации этого города американской армией, в которой я служил, я больше всего любил прогуливаться по меркаде, или рынку. Не для того чтобы закупить продукты, а просто поглядеть на множество незнакомых товаров.

Гумбольдт описывает, какое приятное впечатление на него произвели свежесорванные кокосовые орехи и другие тропические фрукты, небрежно брошенные на дно лодки, в которой он переправлялся с корабля, прошедшего Атлантический океан. Это было его первое знакомство с тропиками Южной Америки. Окажись он тогда на рынке Вера Крус, радость его была бы неограниченной. Он увидел бы здесь такое изобилие, что список продающегося казался бы бесконечным. Ибо здесь Флора предлагает свои лучшие дары, Помона – величайшие сокровища, настоящий рог изобилия, вплеснувшийся на петатес (циновки из пальмовых листьев). А смуглая кожа и темные блестящие глаза продавцов сами по себе напоминают, что вы на солнечном юге.

И продают здесь не только плоды растительности. Представлено и животное царство во всех своих пяти разделах: звери, птицы, рыбы, рептилии и насекомые. Можно купить тушу оленя или шкуру ягуара, или оцелота, можно даже купить самих этих живых животных. К вашим услугам огромное разнообразие птиц: куропатки размером с фазанов, пятнистые индюки, яркостью своей окраски соперничающие с павлином; другие тропические птицы; а если вам хочется купить живую птицу, чтобы она жила с вами, их тоже множество: самые разные попугаи, большие и маленькие, ара, волнистые попугайчики, туканы, трупиалы и великолепный трогон. Вам покажут самых занимательных насекомых. Одно насекомое покажется вам особенно странным: крупный светлячок, который здесь называют «кокуйо» (Elater noctilucus), на брюшке у которого светящийся диск, а в передней части два пятна размером с крупную дробь, сверкающие, как горящие уголья. Много рыбы, в том числе необыкновенно вкусной; кожа и чешуя рыбы сверкает всеми красками радуги, как хамелеон. И наконец вы увидите представителей вида рептилий и родственных им животных, и самих ящериц, и еще более любопытных и известных животных гораздо большего размера – игуан.

Из всех животных тропиков ни одно не заинтересовало меня так, как эта своеобразная ящерица. Во время вылазок в удаленные от побережья места я несколько раз видел игуан; они лежали, вытянувшись, на земле или медленно ползли по горизонтальным ветвям деревьев; и однажды – со стыдом признаюсь, что совершенно беспричинно, – я выхватил саблю и разрубил игуану надвое вместе с веткой, на которой она лежала. Однако я пошел дальше и использовал жертву, приготовив из нее блюдо. Я много слышал о том, какое вкусное мясо у этого животного, и решил попробовать; так я и поступил – зажарил игуану на лесном костре; в результате мы с товарищем, разделившим со мной еду, пришли к заключению, что все, что говорили об игуане, правда. Вкус ее мяса, насколько я могу его описать, представляет собой нечто среднее между молочным поросенком и каплуном, с привкусом дичи. Лучшая часть – вырезка из туловища вблизи хвоста; если ее правильно приготовить, она удовлетворила бы и Лукулла, если бы римлянин еще пребывал в мире живых.

После этого обеда в лесу я, прогуливаясь по рынку Вера Крус, никогда не упускал случая взглянуть на игуан. Этот деликатес можно было приобрести не всегда, обычно раз в неделю, потому что регулярно продавал игуан только один человек и появлялся он в городе еженедельно.

При встречах с этим человеком я заинтересовался им почти так же, как его ящерицами. Это был рослый мускулистый мужчина средних лет; в его угольно-черных волосах и бороде не заметно было ни сединки. Волосы чуть кудрявились, и это вместе с очень смуглой кожей как будто говорило об африканском происхождении; впрочем, в чертах его лица не было ничего негритянского. Напротив, лицо у него было вытянутое и худое, а большой орлиный нос придавал ему сходство с цыганом. Он был хароко, так называют крестьян с побережья Вера Крус.

Из разговоров с ним я узнал, что по призванию он касадор (охотник) и что его специальностью являются ящерицы, хотя он охотится не только на них. Еженедельно на муле, приученном и к седлу, и к вьюку, он привозил на рынок много и другой дичи, в шерсти и перьях.

Все это еще более обострило мое любопытство: помимо недавно приобретенной склонности к мясу игуаны, мне хотелось ближе познакомиться с этим животным в естественной обстановке – короче, поохотиться на него так, как это делают туземцы и чего делать мне еще не приходилось. Мне описали способ поимки игуан, хотя и не очень подробно, и мне хотелось не только стать свидетелем такой охоты, но и самому принять в ней участие. Такая охота обещала новое развлечение, всегда привлекающее спортсмена; будучи в то время заядлым охотником, я с нетерпением ожидал возможности поохотиться на игуан.

Лучше всего в этом помог бы мне касадор, если бы удалось уговорить его. Решив поговорить с ним об этом, я начал так:

– Вы мне не говорили, где живете, сеньор Хиль. – Охотника звали Хиль Вентано.

– Эн эль монте (в лесу), кабаллеро, – был его ответ.

– В какой части? В каком направлении? – продолжал я расспрашивать.

– Мой скромный дом, сеньор капитан, почти точно к северу от города, у притока Рио Антигуа, за Вергарой. Но туда ведет очень плохая дорога – после того как въезжаешь в лес. Я бы сказал, что до моего хакала восемь миль или чуть больше.

– До вашего хакала? А что это?

– Это мой дом, сеньор; конечно, это хакал – так мы, хароко, называем дом.

– Никогда не слышал такое название; мне было бы любопытно взглянуть на такой дом. – Я сказал это в надежде получить приглашение.

– О, сеньор капитан, вы видели их множество: я знаю, что вы были повсюду с вашими солдатами. У меня очень маленький дом и совершенно одинокий. Но если ваше превосходительство окажет мне честь своим присутствием, я буду очень горд и постараюсь вас развлечь.

– Спасибо, – с готовностью ответил я. – Вы очень добры, сеньор Вентано.

– Может, вы захотите взглянуть, как я ловлю этих господ, – продолжал он, указывая на пару игуан, которых я только что у него купил. – Мне доставит величайшее удовольствие показать вам.

– Именно о такой любезности я хотел попросить. Очень хочу посмотреть.

– Что ж, кабаллеро, увидите; увидите и хакал, если навестите мой. Особенно смотреть там нечего; но все, что есть, к вашим услугам; я уверен, что моя Рафаэлита обрадуется вам так же, как я. Когда ваше превосходительство хочет приехать?

– Как только у меня будет день, свободный от обязанностей.

– Если вы его назначите, сеньор, я встречу вас здесь на рынке и провожу. Как я уже сказал, дорогу найти нелегко.

Но я не мог точно назвать день. Пришлось оставить этот вопрос нерешенным; но я узнал у него все приметы дороги, какие он смог назвать. И на этом мы расстались.

Глава II

Погоня за волком

Меньше чем через неделю у меня выдался свободный день, и я решил воспользоваться приглашением. Капитан Иннис, из отряда драгун, такой же заядлый охотник, узнав о моем намерении, выразил желание сопровождать меня. Конечно, я только обрадовался тому, что он будет со мной. День приходился на канун Рождества; и помимо удовольствия от охоты на игуан, мы надеялись привезти с собой индюка для обеда на следующий день. Мясо дикого индюка несравненно вкуснее мяса домашнего, а мы слышали, что в окрестных лесах множество индюков.

Мы выехали очень рано, чтобы использовать прохладу утренних часов. На побережье Вера Крус не бывает зимы; в полдень даже в декабре может быть нестерпимо жарко. Нас сопровождал только большой волкодав, собака, которую я недавно купил у одного из жителей Вера Крус. В том районе, куда мы направлялись, до сих пор не было гверильерос, иначе мы бы поехали с охраной. Тем не менее мы прикрепили кобуры к седлам; в каждой находилась пара револьверов «кольт». Вдобавок у нас было охотничье оружие: у меня двуствольный дробовик, у Инниса ружье, которым он владел очень искусно. Иннис был родом с Миссури и вполне соответствовал представлению о жителях этого штата.

Пока мы не достигли Вергары, проехав три или четыре мили, никаких трудностей в отыскании дороги у нас не было. Здесь мы бывали и раньше. Но даже человек, впервые оказавшийся здесь, не собьется с пути: нужно только оставаться в виду морского берега. Дорога в сущности и проходит по берегу, и во время отлива всадники большей частью передвигаются по влажному плотному песку. Но когда приходится отступать от берега на сухие меданос (песчаные холмы), то дорога становится очень трудной даже для верховых лошадей; а в упряжках их число приходится удваивать.

Ла Вергара – небольшая деревушка из мазанок на перекрестке двух дорог: одна ведет дальше по берегу к Текспану и на север, другая, называемая «Большой Национальной» (раньше она называлась королевской) отклоняется на запад, покидает побережье и уходит к Халапе и к столице. Через эту деревушку проходят все наши интендантские маршруты, и поэтому предприимчивый янки открыл здесь импровизированный салун; здесь подается выпивка кучерам и всем остальным, кто заглянет в бар. После быстрого галопа мы с товарищем рады были воспользоваться гостеприимством янки; это гостеприимство приняло форму шерри-кобблера [Разновидность коктейля], охлажденного в снегу со склонов Оризавы. Приканчивая коктейль, мы получили некоторые новые и более подробные указания насчет дороги. Хозяин знал Хиля Вентано, покупал у него дичь и бывал в его доме. Мы должны были еще примерно четыре мили проехать вдоль берега, потом свернуть в лес у заметного кипариса. Дерево спутать невозможно: оно огромное и поросло «седой бородой». За ним окажется верховая тропа в двумя развилками; в первом случае мы должны двинуться по правой развилке; к сожалению, насчет второй он не помнил, нужно ли сворачивать направо или налево. Так что это вопрос остался нерешенным.

Поблагодарив гостеприимного хозяина, мы снова двинулись в путь и, как нам и было указано, держались берега. Дорога, как и раньше, шла то по влажному, то по сухому песку; в сухой песок наши лошади погружались до подпруги. Однако мы добрались до кипариса и, как нас и предупреждали, сразу его узнали. Лесной гигант – ауэуэте мексиканцев, побелевший от растения-паразита (tillandsia usneoides), известного под названием «испанский мох» или «борода старика».

До сих пор было легко; свернув в первобытный лес и оказавшись под деревьями, мы проехали еще с полмили и добрались до первой развилки. Но вскоре совершенно заблудились.

Ничего не оставалось как возвращаться, и мы уже собрались повернуть лошадей, чтобы вернуться на то место, где в подлеске потеряли тропу, когда увидели большое животное. Увидев нас, зверь тут же повернул назад в лес, поджав хвост.

Невозможно было не узнать в нем волка. Но даже если бы не узнали мы, узнала моя собака; повинуясь своей природе и инстинктам, она гневно залаяла, бросилась за волком и исчезла среди деревьев.

Нужно ли говорить, что хозяин собаки и его друг последовали за ней? Шкура большого мексиканского волка – завидный охотничий трофей. А за собаку я заплатил двадцать долларов и хотел убедиться, что заплатил не напрасно. К тому же собаке в схватке с таким грозным противником понадобится помощь. Я могу потерять свои двадцать долларов, если ее растерзают на части.

Мы как можно быстрее пробирались между тесно растущими деревьями, руководствуясь звуками лая. Проехали в этой беспорядочной погоне не менее полумили, когда лай сменился грозным рычанием. Собака предупреждала нас, что загнала зверя.

Так и оказалось. Прискакав на место, мы увидели, что животные стоят мордами друг к другу, скаля зубы, но ни то, ни другое не торопится вступать в схватку. Волк стоял в оборонительной позе, спиной к дуплу в упавшем дереве. Это, несомненно, было его логово. Мгновение спустя оно стало его смертным одром. Мой дробовик, заряженный крупной дробью, эффективно справился с этим делом; Инниса не понадобилось вмешиваться.

В целом мое новое приобретение, тут же на месте получившее кличку «Лобо», судя по первой охоте, оказалось вполне удовлетворительным, и с этого дня я не продал бы собаку и за вдвое большую сумму.

Глава III

Спящая красавица

В возбуждении охоты мы думали только о преследовании волка. Содрав с него шкуру и привязав ее к задней луке моего седла, мы приготовились покинуть это место. Но сразу возник вопрос, в каком направлении нам двигаться. Ответить на него было тем более трудно, что мы не представляли, где оказались и с какого направления пришли.

Кажется, определить это нетрудно; нам тоже так показалось – вначале. Но ненадолго. Вскоре мы поняли, как трудно это сделать; трудность становилась все яснее; мы проезжали милю за милей, не находя тропы или даже подобия ее. Следов было множество, но все это были следы заблудившегося скота или диких животных, которые только сбивали нас с толку. Куда бы мы ни сворачивали, нигде не было тропы или дороги со следами колес или верховой лошади. Короче, мы заблудились в лесу!

Прошло немало времени, прежде чем мы это поняли; вначале нам не хотелось в это поверить; но наконец пришлось.

Мы остановились и сидели, вопросительно глядя друг на друга.

Заблудились в лесу! Когда читаешь, кажется, какой пустяк! Но не для тех, у кого был такой опыт. Для опытного человека это серьезное дело, часто со смертельным исходом. Особенно опасно заблудиться в мексиканской «монте» – подлинных тропических джунглях, где следы тапира, ягуара и волка переплетаются, образуя лабиринт и уводя все дальше и дальше вглубь.

Заблудились в лесу! Это возможно даже в пяти милях от Вера Крус; но здесь вы в таком же диком и одиноком месте, как в джунглях Амазонки!

Мы оба это знали; и, зная, были сердиты на самих себя за то, что в погоне за волком оставили тропу. Охотничий инстинкт успокоился; и, если бы сейчас появился второй волк, он ушел бы от нас беспрепятственно. Лобо мог бы последовать за ним, но в таком случае ему пришлось бы самому позаботиться о себе.

Но собака не проявляла никаких признаков замешательства. Напротив, она казалась неудовлетворенной сделанным и готова была попробовать еще. Пока мы сидели в седлах, обсуждая возможный курс, она бегала кругами. Время от времени подавала голос, словно нашла новый след. Потом снова разразилась энергичным лаем. Это положило конец нашей нерешительности, и мы тронулись, чтобы посмотреть, в чем причина этого лая.

Добравшись до собаки, мы увидели, что лает она не на волка и не на другого дикого зверя: лаяла она на дом! Необычное сооружение, но, несомненно, жилое. Каким бы оно ни было, мы очень обрадовались. Вид этого строения избавил нас от неприятного ощущения, которое владело нами уже больше часа. Увидев перед глазами человеческое жилище, мы поняли, что перестали блуждать и найдем обратную дорогу.

Но человеческое ли это жилище? Этот вопрос задал мой товарищ, не я; я знал, что это дом человека. Иннис лишь недавно прибыл в нашу часть в Вера Крус и не знал Мексику; в то время как я немало поездил по ней. Сооружение напоминало гигантскую птичью клетку, стены сплетены из особой разновидности бамбука – мексиканского кана кавера; – стволы поставлены вертикально и очень близко друг к другу; образуется рама, которая держится на столбах прекрасных пальм коросо; листья других пальм накрывают крышу. Один конец сооружения, его задняя часть, очевидно, спальня; эта часть отгорожена ширмой из пальмовых листьев, которая передвигается на колесиках. Впереди, там, где входная дверь, ширмы нет, и потому сквозь стволы бамбука видно, что находится внутри. Разнообразная мебель и домашняя утварь – все это подтверждало, что дом обитаем. Немного в стороне от дома стояло нечто вроде загона или «корраля» – из таких же бамбуковых стволов, но закрытое сверху; внутри сидело около десяти больших ящериц; каждая очень походила на дракона святого Георгия; но я знал, что это безвредные игуаны. Собака встревожила их; в противном случае в такую жаркую погоду – был полдень, и термометр показывал 90 градусов (32,2 по Цельсию) – они бы лежали неподвижно или спали. Поведение Лобо вызвало у них гнев или страх, а может, и то, и другое; некоторые ящерицы бегали в поисках выхода, другие стояли у стволов, свирепо глядя на собаку, как будто готовы были ее укусить. Бедняги, они не смогли это сделать, даже если бы попытались. К своему удивлению, мы увидели, что у них сшиты пасти.

Не могу сказать, долго ли мы стояли, глядя на это странное зрелище и гадая о его причинах. Мы еще не успели прийти в себя от изумления, когда донесшийся изнутри хижины слабый звук привлек наше внимание. Мы повернулись. И то, что увидели, заставило забыть об игуанах. Как уже говорилось, задняя часть сооружения закрывалась своеобразной ширмой из пальмовых листьев, известной как «петате». Эта ширма была частично отодвинута и позволяла увидеть, что за ней: небольшое по размерам помещение, а в нем протянутый по диагонали из угла в угол гамак, подвешенный на двух столбах. Света было достаточно, чтобы мы увидели на этой подвесной постели одну из красивейших фигур, какие приходилось видеть. Молодая девушка; развитая фигура свидетельствовала, что это девочка, которая быстро становится женщиной. В одном конце гамака видна была свесившаяся через край округлая рука, в другом – нога, которую с удовольствием взял бы как модель Фидий. И хотя внутри все же было темновато, мы разглядели и исключительно красивое лицо. Кожа смуглая, но красивая; ресницы подобны двум черным полумесяцам, переброшенным через закрытые веки.

Мы сидели – потому что все еще не спешились – и смотрели на девушку, а она крепко спала. Казалось, ей что-то снится, потому что время от времени с уст ее слетали слова, произнесенные шепотом. Одно из таких слов мы и услышали. Грудь девушки поднималась и опадала в порывистом дыхании. Счастлив мужчина, который ей снится, если встречается с ней и наяву.

Мы с товарищем смотрели на эту спящую красавицу, смотрели молча, не произнося ни слова, но оба чувствовали, что могли бы смотреть бесконечно. Это была словно сказочная сцена, чарующая сцена из мира снов.

Мне уже приходила в голову мысль – ее подсказали клетки с игуанами, – что мы попали именно в то место, которое искали, и что это жилище касадора. Если это так, то в гамаке спит «моя Рафаэлита». В таком случае слова касадора о том, что в его доме не на что посмотреть, далеки от истины. В гамаке лежит та, чья ценность в глазах мужчины превышает все пряности Аравии и все драгоценности Индии.

Не могу сказать, сколько времени она спала, а мы ее не будили. Знаю только, что прошло немало минут, прежде чем мы смогли оторвать взгляд от этого зачаровывающего зрелища, да и то только потому, что вынуждены были это сделать.

Причиной послужил Лобо. Он и еще одна собака неожиданно появились на сцене. Вторая собака своим поведением свидетельствовала, что она дома. Террьер, не очень крупный, но такой смелый, что не уступит большому волку и схватится с ним, как только окажется рядом. Громкий собачий лай и разбудил спящую. Она выскользнула из гамака, как разворачивается прекрасная змея или как выходит из логова пантера, и выбежала из помещения, очевидно, направляясь к входной двери.

Мы с товарищем заторопились ей навстречу. Но встретили мужчину, который только что подъехал на муле и чье поведение, если бы не было других признаков, ясно показывало, что он хозяин дома и всего окружающего. Моя догадка оказалась верной: мы были у хакала Хиля Вентано.

Глава IV

Приятный обед

Охотник на игуан возвращался с промысла, и то, что промысел был удачным, доказывала привязанная к седлу ящерица длиной в целых четыре фута; хвост ее тащился по земле.

Мы обменялись приветствиями, и хозяин отнесся к нам очень радушно. Предварительно он привязал свою добычу к горизонтальной ветви дерева, на которой, несомненно, побывали многие ее предшественницы.

После того как позаботились о муле и наших лошадях, хозяин пригласил нас в дом. Нужно ли говорить, что мы оба с готовностью, с радостью приняли это предложение, испытывая самые приятные ожидания? С тех пор как красавица выскользнула из гамака, мы не обменялись с ней ни словом и вообще ее не видели. При появлении касадора – ее отца, как я предположил, – девушка вернулась в спальню, опустив предательскую петате, которая раньше была к нам так благосклонна.

«Моя Рафаэлита обрадуется вам так же, как я» – сказал охотник на игуан, приглашая меня к себе в дом. И теперь я ждал этой радости с легким нетерпением и с ускоренным пульсом.

Наконец встреча произошла, хотя и не с такой теплотой, на которую я надеялся. Девушка приняла нас с некоторой сдержанностью. Она родилась и выросла в лесу, истинное дитя природы, и все могло бы быть по-иному. Но в ее поведении была какая-то надменность, которая на первых порах неприятно удивляла. Однако, когда мы познакомились получше, она исчезла.

Как мы обнаружили – признаюсь, к моему глубокому облегчению, – она действительно оказалась дочерью охотника. Несмотря на разницу в возрасте, она могла бы быть женой Вентано. Молодость не помешала бы этому. Мексиканские девушки считаются готовыми к браку в двенадцатилетнем возрасте; некоторые из них выходят замуж и становятся матерями еще раньше. А, как мы уже говорили, наша хозяйка была вполне сформировавшейся женщиной.

Ни красота, ни застенчивость не помешали ей проявить свое искусство хозяйки. Обменявшись шепотом несколькими словами с отцом, она очень быстро накрыла стол, поставив на него еду и выпивку. Пока она спала, на огне томилось жаркое в ожидании возвращающегося с охоты касадора. Это было блюдо из множества составляющих, среди которых важную роль играли кайенский перец и чеснок. Тем не менее мы нашли блюдо восхитительным – в сопровождении маисовых лепешек тортилий и пальмового вина, в изобилии присутствовавшего на столе.

Однако время шло, и нам хотелось начать обещанную охоту на игуан. Но когда я предложил выступить, хозяин, к моему удивлению, возразил. Я уже заметил, что было в его поведении что-то необычное, словно он хотел что-то нам сказать и не решался. Но сейчас сказал.

– Ау Диос, кабаллеро! – сказал он виноватым тоном. – Никогда в жизни не было мне так неловко, как сегодня. Я это чувствую с тех пор, как вернулся домой и застал здесь ваши превосходительства. Но я занят.

– Заняты?

– Да, сеньор капитан. Как вы, должно быть, знаете, сейчас пускуас де Навидад (канун Рождества); сегодняшняя ночь – «ноче буэна»; и в Санта Люсии, деревушке на берегу, большой праздник. Эту фиесту я никогда не пропускаю и намерен идти и сегодня; мучача тоже. Видите, сеньоры, в каком я положении?

Мы, однако, не видели. Еще только что миновал полдень, и мы полагали, что до вечера можно еще поохотиться на игуан.

Однако мы ошибались, что выяснилось из последующих слов хозяина.

– Развлечения начинаются рано. Пор Диос! Они уже начались, а до Санта Люсии добрая лига.

Поскольку нашему хозяину, хотя он был явно расстроен, не терпелось отправиться на праздник, мы хотели уже идти к своим лошадям.

Мы были разочарованы тем, что не удастся поохотиться на крупных ящериц, но в лесу еще немало дичи, и мы найдем чем заняться.

Но хозяину мы этого не сказали; однако он, должно быть, прочел на наших лицах разочарование.

Казалось, это его глубоко расстроило; он стоял, опустив голову, как будто стыдился посмотреть нам в лицо. Но, оказалось, он размышляет, и эти размышления были не напрасными. Вскоре ему в голову пришла мысль, а на лице снова появилось довольное выражение.

– Кабаллерос! – воскликнул он. – А почему бы вам не отправиться с нами на фиесту?

Этот вопрос нам понравился, но прежде чем мы смогли ответить, хозяин продолжил:

– Вы, сеньор капитан, говорили мне, как вас интересуют харокос, наши привычки и обычаи. Если согласитесь сопровождать такого ничтожного человека, как я, могу обещать вам, вы увидите в Санта Люсии много нового для вас.

Что касается меня, то никаких уговоров не потребовалось; взглянув на товарища, я увидел, что он в таком же настроении.

– Мучас грасиес, сеньор Хиль! Мы принимаем ваше предложение.

Через двадцать минут мы уже направлялись в Санта Люсию: хозяин на своих двоих, а Рафаэлита боком на муле; ибо мексиканские леди ездят верхом так же, как когда-то знаменитая герцогиня де Берри, поражавшая парижан. Я с удовольствием посадил бы девушку на круп своей лошади и предложил ей это; но она отказалась, и сеньор Хиль ее поддержал.

Глава V

Харокос

«Фиеста», которую чаще называют «фанданго», на побережье Вера Крус – зрелище, достойное того, чтобы на него взглянуть. Здесь вы увидите хароко во всем его блеске, в великолепии его живописного наряда, со всеми украшениями и принадлежностями. По правде сказать, зрелище замечательное и оригинальное.

Развлечения фиесты – обычные сельские забавы, популярные среди жителей Вера Крус. В разных частях поля устраивались разные игры, а для спортивных занятий отведено было место на открытом лугу – что-то вроде общинного пастбища на краю деревни. Причем забавы эти менялись: то коррер эль галло (петушиный бой), то колеар эль торо (дерганье быка за хвост) или другие удивительные подвиги верховой езды, которые нигде не исполняются так искусно, как в странах Испанской Америки.

В таких развлечениях, естественно, участвуют только мужчины; женщины остаются зрительницами. Когда мы приехали в деревню, девушка с нами рассталась и ушла в один из домов – к подруге, как сообщил нам отец. Я ее не видел, и она не показывалась весь остаток дня.

По одну сторону от деревни на равнине стоял павильон, сооружение очень больших размеров, открытое со всех сторон; павильон представлял собой столбы из пальмовых стволов и лежащую на них крышу из листьев платана. Все свежее: стволы, ветви, пальмовые и платановые листья, – все свидетельствует о том, что павильон соорудили только что. В сущности, он предназначался только для праздника. Однако выглядел он неплохо. Круглые стволы пальм были обвиты причудливыми цветами, увешаны венками и гирляндами, и это придавало строению классическую элегантность. Нам сообщили, что этот лесной храм отводится для танцев, когда настанет их время – а будет это поздно вечером. Повсюду вокруг стояли киоски с выпивкой – пуэстос и венториллос; они словно говорили, что основным занятием празднующих будет все-таки выпивка, а все это место предназначено для грандиозного мотовства.

Сельские забавы, многие новые и интересные для меня, не утомляли, но мне тем не менее хотелось, чтобы поскорее наступил вечер. Может быть, дочь касадора, днем не появлявшаяся, покажется вечером. Иначе я бы не так торопил темноту. Однако день приближался к концу, а девушки все не было. Все мои надежды обратились к павильону, где она обязательно появится.

Моего товарища ее отсутствие огорчало еще больше. У него на то были причины: на следующий день ему предстояло быть дежурным офицером, и потому сегодня вечером, и не поздно, он должен был явиться в штаб. И потому не мог ждать ни конца фанданго, ни даже начала танцев; так что, если дочь касадора в ближайшее время не появится, ему придется уехать, не попрощавшись с нею. И уехать одному. Я уже дал ему понять, что, поскольку у меня самого срочных обязанностей нет, я дождусь конца праздника. К тому же никаких особенных причин для того, чтобы возвращаться вместе, не было. Всего час скачки галопом по ровной дороге, той самой, по которой мы добрались до Вергары. Добавляется только небольшой отрезок до Санта Люсии. Даже если стемнеет, хорошим указателем послужит шум моря.

Уже начинало темнеть; моему товарищу пришлось уезжать. Я думаю, он испытывал некоторую досаду – не на меня, а на свое невезение. Он немного подождал, все еще надеясь увидеть девушку; как ни странно, она не появилась, а уже спустились сумерки. Больше ждать было нельзя; сев верхом, он неохотно уехал, оставив меня моей судьбе, какой она ни будет.

Однако не успел он отъехать, как я пожалел, что не уехал с ним! В воздухе чувствовалось какое-то напряжение – явный предвестник опасности.

Глава VI

Фанданго

Темная ночь опустилась над деревенькой Санта Люсия. Но внутренности импровизированного танцевального зала были ярко освещены десятками масляных ламп и восковых свеч. Был и еще один источник света, который способен удивить человека, не знакомого с обычаями страны. Когда зал начал заполняться девушками, я заметил, что многие из них одеты словно в огненные платья. Муслиновые юбки усеяны ярко светящимися точками; когда девушки резко поворачивались, эти точки вспыхивали ярким пламенем. Впрочем, я знал, чем вызвано это свечение. Не впервые видел я, как красавицы тропиков цепляют на себя светлячков. Ибо это были светлячки, самые крупные и красивые представители своего вида, кокуйо. Они нашиваются на платье и накалываются на булавки в волосах женщины. Такое украшение кажется жестокостью, но на самом деле это не так. Грудь и живот насекомого соединяются толстой чешуей, в которой имеется отверстие для иглы; таким образом, насекомое не испытывает никакой боли, словно сама природа предназначила его для такой цели. Когда их снимают с наряда, жуки не улетают. Кокуйо встречаются достаточно редко, особенно в городах, где за них платят большие деньги. Держат их в небольших коробочках, похожих на клетки для бабочек, и кормят сахарным сиропом.

Та, чьего появления я так долго ждал, «нья Рафаэлита», как говорят на своем жаргоне харокос, наконец показалась. Она сверкала огоньками светляков; я заметил, с каким вкусом они насажены на ее платье – звездами, полумесяцами и крестами по всей юбке. Двойной ряд насекомых окружал голову девушки ореолом; жуков удерживали на месте булавки, вколотые в широкую ленту в волосах; чернота лента делала сверкание насекомых особенно заметным. Никакие бриллианты не сравнятся с этой короной из живого огня, почерпнутого из сокровищницы природы. Ни одна королевская корона не могла выглядеть величественней, и не было королевы или принцессы прекрасней той, на кого была одета эта корона. Когда она взошла на платформу, на которой собирались танцующие, я увидел, что все взгляды в восхищении устремились к ней. Всюду слышались возгласы «Линда линдиссима» (красавица). Я знал, что это говорят о ней.

Касадор явно гордился приемом, оказанным его дочери. Иначе он не был бы харочо. В этой земле личные достоинства человека занимают место богатства и титулов. Все, на что могут рассчитывать местные красавицы, это природная красота.

Стоявший рядом со мной довольный отец сказал:

– Кабаллеро! Что вы думаете о моей Рафаэлите? Разве она не самая красивая мучача здесь?

– Конечно, – согласился я. И чтобы еще больше польстить ему, добавил: – Не только здесь, но во всем штате Вера Крус, насколько я могу судить.

Он казался обрадованным; хотел, чтобы я с ним выпил. Я отказался под предлогом, что хочу посмотреть танцы, которые уже начались под музыку гитары, скрипки и арфы. Я видел, что он и так уже слишком много выпил. Но он хотел еще и ушел без меня.

Танцы были разнообразные, некоторые старые испанские, андалузские.

Но были и чисто мексиканские, и один очень своеобразный, встречающийся почти исключительно у хароко. Называется он мачете и чамарра (нож и шарф). В каком-то смысле это сольный танец, хотя в нем принимает участие несколько человек. Но главная участница – и единственная по-настоящему танцующая – женщина. Стоя в центре площадки, она совершает множество подвигов Терпсихоры в соответствии со своими способностями. Один из зрителей, предположительно добивающийся ее милостей, выступает вперед и протягивает ей шляпу; женщина берет ее, не прерывая танца. Потом так же поступает второй; таким образом у женщины теперь шляпы в обеих руках. Третий соискатель одевает шляпу ей на голову – это ответ первому, бросившему вызов. Такой вызов – вполне достаточное основание для схватки. И не на кулаках, а на мачете; часто такие схватки заканчиваются смертью и всегда – кровопролитием.

Все это делается в честь женщины; большего комплимента она не может получить и именно так это и рассматривает. Теперь первый снова приближается к танцующей с чамаррой – шарфом из китайского шелка, который он сматывает у себя с пояса и ловко прикрепляет к плечу танцовщицы. Тогда выступает второй и прикрепляет к другому плечу мачете – таким образом вызов считается принятым. Во время этого представления каждый из соперников произносит несколько импровизированных фраз, обычно стихотворных; в них он выражает свое восхищение девушкой и бросает вызов противнику. И во время всего танца, сколько бы предметов на нее ни навешали, девушка ни разу не сбивается и не пропускает шага. Но вот танец заканчивается, шляпы, мачете и шарф возвращаются к своим владельцам; каждый выкупает свою вещь за определенную сумму, сопровождаемую пышными изобильными комплиментами. А потом начинается схватка.

Многие девушки уже выступили в этом танце мачете и чамарра, когда на площадку вступила Рафаэлита. Ее появление вызвало необычное возбуждение у зрителей; все стихли и смотрели только на нее, как на приму-балерину, после того как кончилось выступление кордебалета. Я заметил, что у нее среди молодых хароко немало пылких поклонников, и два из них весь вечер уделяли ей особое внимание. Всем было ясно, что еще до конца фанданго прольется кровь, как оно на самом деле и произошло. Но я забегаю вперед. Сомневаюсь, чтобы девушка когда-либо училась танцам, но танцевала она как баядера.

Ни одна профессиональная танцовщица, развлекавшая восточных принцев, не обладала такой грацией. Все харокос великолепно танцуют, и это умение кажется у них наследственным и вполне естественным. Девушка была молода, но кокетлива: впрочем, это тоже особенность ее народа. Однако кокетливость сказывалась только в ее манерах; но движения ее в танце, хотя и чувственные, что неизбежно у женщины с такой великолепной фигурой, тем не менее оставались скромными, показывая, что она нисколько не развращена. К тому времени как танец закончился, соперники уже продемонстрировали свой характер и смотрели друг на друга вызывающе и с ненавистью. У каждого были друзья и сторонники; соперники обернули серапе вокруг левой руки, создав из них нечто вроде щита, и объявили, что готовы. Некоторые женщины выглядели испуганно, они проявляли свой страх в различных восклицаниях.

Возбуждение достигло пика; в это время ко мне присоединился касадор, девушка держалась за его руку, он выглядел торжествующим, а она дрожала. Не знаю, от страха или от сожаления об этой схватке, которая может кончиться смертью одного из ее поклонников. Мне хотелось узнать, на чьей она стороне, и я спросил ее об этом.

– Который, кабальеро? – повторила она, очевидно, взяв себя в руки, потому что слова сопровождались презрительным изгибом губ. – Ни уно, ни отро (ни тот, ни другой).

– Но, наверно, один из них интересует вас больше другого?

Я указал на толпу, окружившую соперников.

– Нет. Здесь нет ни одного.

– А где?

– Не спрашивайте меня, сеньор капитан.

Ее взгляд заставил меня прекратить расспросы.

С меня хватит фанданго, и я хотел уехать. А она?

– Разве не пора возвращаться домой? – спросил я.

– Этого я и хочу, сеньор. Но отец… Боюсь, он еще не захочет уходить.

– Попробую уговорить его.

Касадор снова ушел к будкам с выпивкой, и я отправился искать его. И обнаружил за уничтожением очередной порции. Теперь говорил он хрипло, хотя понял, что я ему говорю.

– Вам не кажется, что пора отсюда уходить, дон Хиль?

Казалось, я сохранил на него какое-то влияние, и оно подействовало. Возможно, он подумал о том, что я больше заплачу ему за игуан в следующий раз. Запинаясь, он ответил:

– Пор сиерто (конечно), сеньор. Я готов.

Через десять минут мы были уже в дороге. Я совсем не думал о происходящей сейчас дуэли, вполне возможно, со смертельным исходом.

Однако, как я узнал впоследствии, до этого дело не дошло: один из участников был ранен – тяжело, но не смертельно.

В отличие от пути на праздник, назад моя лошадь несла двойную тяжесть. Это уже не было вопросом выбора или застенчивости девушки. Ноги не слушались ее отца – результат обильной выпивки, – и ему поневоле пришлось ехать на муле.

Дорога в Санта Люсию – продолжение того берегового пути, который ведет к Вергаре, и поэтому мы вскоре добрались до кипариса, который служил ориентиром на пути к дому Хиля Вентано. Здесь по всем правилам вежливости и обычаев гостеприимства я должен был попрощаться со своими новыми друзьями и ехать прямо в Вера Крус, хотя было уже очень поздно. Но хароко не пожелал и слышать об этом. Нет, я должен вместе с ними вернуться в его хакал и провести там ночь. У него есть запасной гамак; а на следующее утро мы пойдем за игуанами.

Меня не нужно было уговаривать; никому не хотелось так расставаться с хозяевами, как мне. Впрочем, должен сознаться, что не хозяин был причиной моего нежелания. Я мог теперь проехать верхом до конца света, не почувствовав усталости.

И вот, по-прежнему неся двойную тяжесть, моя лошадь добралась до хакала.

Глава VII

Невинный поцелуй

Было далеко за полночь; луна, до этого скрытая облаками, теперь ярко светила. Светлячки на платье и на лбу девушки, казалось, потускнели. Серебристый свет луны приглушил их золотисто-красноватое свечение. Однако я заметил необычную бледность щек Рафаэлиты, которую объяснил испытанным возбуждением и усталостью от танцев и дороги.

Все же мне показалось, что есть еще что-то, она что-то хочет мне сказать, словно избавиться от какой-то тяжести.

Мы все спешились, и отец ее ушел. Он пьяным голосом заговорил об ужине, вспомнил мою склонность к мясу игуаны и отправился свежевать ящерицу, убитую сегодня утром.

Мы остались наедине, и девушка сказала:

– Я почти жалею, кабаллеро, что приехали с нами.

– Почему? – спросил я удивленно и слегка раздраженно.

– Потому что это опасно.

– Опасно? Для кого?

– Для вас, сеньор капитан.

– Но как? Каким образом, сеньорита?

– На фиесте были ваши враги – я хочу сказать враги вашего народа, американцев. Вы заметили мужчину в черной глазированной шляпе с ниткой жемчуга? Рослый мужчина с темно-каштановой бородой? На нем была фиолетовая манья.

Конечно, я обратил внимание на человека, соответствующего этому описанию; заметил также, что в толпе он не раз и не два бросал на меня враждебные взгляды – мрачно смотрел на меня из-под кустистых бровей.

В нем видна была военная выправка, и мне пришло в голову, что это мексиканский офицер – один из тех, кого мы захватили в городе и отпустили под честное слово.

– Да, – ответил я, – помню человека, о котором вы говорите. Ну и что?

– Об этой опасности я и говорю, сеньор. Он плохой человек, один из тех, кого называют гверильерос; говорят также, что он грабитель, вожак большой шайки.

– А вы откуда его знаете, сеньорита?

– Он был здесь.

– Правда?

– Да; приезжал неделю назад вместе с еще несколькими. Они вели себя очень грубо, заставили нас подать обед и избили бедного пса, который на них залаял. После этого я узнала бы его повсюду. Они чужаки в нашей местности, и мы подумали, что они уедут. Но они не уехали; я видела там и остальных. Один из них хотел, чтобы я с ним танцевала, но я не согласилась из-за того, как они себя здесь вели.

– А почему вы считаете, что мне от них грозит опасность?

– О сеньор, вы и сами это знаете! Гверильерос называют себя патриотами, а вы враг страны. Но если они сальтеадоры – а я в этом почти уверена; и отец со мной согласен – тогда, сеньор капитан, они захотят вас ограбить, если не сделать что хуже. Вы ведь богаты.

– Но они пока еще ничего не сделали. А если сделают, то немного получат. Лошадь и седло, ружье и пара пистолетов. Но прежде чем смогут взять их в руки, почувствуют на себе по-другому. Знаете ли вы, сеньорита, что в этих кобурах, которые вы видите у моего седла, жизнь двенадцати человек? И еще двоих – в моей двустволке.

Она с некоторым страхом посмотрела на мое оружие. Тогда револьверы Кольта были плохо известны мексиканцам; но они хорошо с ними познакомились, прежде чем мы покинули страну.

– Я знаю, вы очень храбрый человек, сеньор капитан, так сказал отец, иначе вы не поехали бы с нами. Но против вас будет много – на празднике их было человек двадцать – и если они придут сейчас – о Боже!

Она казалась серьезно встревоженной; я видел, что она дрожит; не только видел, но и чувствовал, потому что взял ее за руку. Благодарный за то, что она ее не отняла, я сказал:

– Вас, кажется, тревожит, что эти люди могут прийти сюда и причинить мне вред. Вас бы это опечалило?

– О, сеньор, зачем вы спрашиваете? Только подумать: вы наш гость, и с вами случится что-нибудь плохое … под нашей крышей… ах! Тогда мой отец… я…

Собачий лай прервал диалог, который мне так хотелось продолжить. Но у моего волкодава были на то причины: он не только лаял, но и всем поведением показывал, что близко враги. Лай подхватила хозяйская собака; она лаяла еще ожесточённее, очевидно, инстинктивно догадываясь, кто эти враги.

События начали происходить так быстро, что у меня не было времени гадать, кто приближается. Потому что приближалась группа людей. Я видел, как с различных направлений выехало несколько всадников; мне не нужно было вглядываться в них, чтобы понять, что это враги. В этом меня убедили только что произнесенные слова девушки. Но я заметил даже черную глазированную шляпу и нитку жемчуга, когда на них упал лунный свет.

Кажется, настало время продемонстрировать свою храбрость и действие той батареи, которой я хвастал!

Однако я не выстрелил. Мне не позволила Рафаэлита. Она, с хитростью своего народа и со знанием леса, придумала для меня способ уйти, не проливая крови. Схватив меня за руку – потому что как только залаяла собака, она свою отняла, – девушка торопливо потащила к лошади. К счастью, лошадь еще не была расседлана.

Еще через мгновение я был в седле, а Рафаэлита, взяв лошадь под уздцы, повела ее по тропе за домом. Это был единственный подход, не занятый противником: кроме девушки и ее отца, никто не знал о существовании этой тропы.

– Поезжайте по ней, пока не доберетесь до маленького ручья, потом сворачивайте вниз по течению к берегу; а на берегу найдете дорогу. Вперед! Вперед! Они уже возле дома. Святая дева, спаси и обереги его!

Несмотря на всю опасность и необходимость торопиться, я не мог не склониться с седла и не прижать губы ко лбу девушки. Я предпочел бы ее губы, но наше знакомство не зашло еще так далеко. Ее губы умоляюще произнесли:

– Поезжайте! Сеньор капитан, вперед! Храни вас Господь!

И она ускользнула, неслышно, как лесная нимфа; светлячки на ее юбке походили на хвост кометы.

В следующее мгновение я скакал по узкой тропе, скакал быстро, как мог.

Глава VIII

Короткая схватка

Некоторое время я продвигался медленно и проехал гораздо меньше, чем мне бы хотелось. Тропа была не только узкой – ее постоянно перекрывали ветви деревьев со свисавшими с них лианами, и все это серьезно замедляло продвижение. Пока я не мог решить, преследуют меня или нет. Несмотря на то, что стояла середина ночи, лес был полон звуков. Квакали лягушки, трещали цикады, кричали совы, стонали козодои, время от времени раздавалось рычание ягуара или меланхолический плач птицы куа, одной из разновидностей цапли. Все эти звуки казались мне приятными: все, что угодно, кроме голосов людей и топота копыт.

Я беспрепятственно добрался до ручейка, о котором говорила девушка, и повернул вниз по течению. Похоже, мне удастся выбраться: я уже слышал негромкие «вздохи» моря и чувствовал запах йода. Я опасался только того, что преследователи, лучше меня зная местность, проедут короткой дорогой и перехватят меня. Если я окажусь на берегу раньше их, у меня достаточно оснований считать, что опасность миновала: я верил в силы своей лошади.

Я действительно добрался до берега, но безопасности не достиг. Напротив, опасность была передо мной. Как и следовало ожидать, меня преследовали. И именно так, как я и догадывался: преследователи проехали более короткой дорогой, чем та, что ведет мимо кипариса.

Выехав из леса и посмотрев на север, я заметил на открытом месте какую-то темную массу. Темное пятно двигалось, оно приближалось ко мне; на фоне белого песка я без труда разглядел отряд всадников. Их было не меньше двадцати – в конце концов оказалось больше, – но вполне достаточно, чтобы я понял: если лошадь меня подведет, я погиб. Теперь я был уверен, что это те самые люди, которые подкрадывались к хакалу; знал их намерения; теперь же, когда они раздражены тем, что я от них ускользнул, я не могу надеяться на их милосердие.

Больше смотреть я не стал: повернув лошадь головой на юг, пришпорил ее и послал вперед галопом. Лошадь у меня чистокровная, лучшей породы; я знал, что она без труда донесет меня до Вергары или, если понадобится, до Вера Крус, и у разбойников не было бы малейшего шанса догнать ее – если бы был, отлив и я мог проехать по плотному влажному песку. К несчастью, был прилив, который вынудил меня подняться выше, на рыхлый песок; и здесь моя лошадь не могла развить большую скорость; она продвигалась с трудом, словно по болоту. А я знал, что мои преследователи сидят на мустангах, местных лошадях, легких и проворных, привыкших к такому пути и способных проскакать по песку с гибкостью коз. Сердце у меня сжалось: я заметил, что расстояние между нами сокращается. Наклонившись вперед, я расстегнул кобуры пистолетов и открыл их так, чтобы легче было схватить рукояти. Конечно, сражаться придется против превосходящего противника, однако у меня сохранялись какие-то надежды. Я очень надеялся на оружие, которое подарил миру полковник Кольт. К тому же, оглянувшись, я заметил, что мой волкодав бежит рядом. Я хорошо кормил собаку и заботился о ней; в благодарность она проявляла верность и преданность.

Минут двадцать продолжалось преследование; мне по-прежнему казалось, что преследователи постепенно меня догоняют. Вскоре я был уже в этом уверен. Я оказался в месте, где продвигаться было особенно трудно, и моя лошадь не раз спотыкалась. Мы находились в промежутке между песчаными дюнами, в углублении, напоминающем блюдце, и дорога, если ее можно так назвать, пролегала по этому углублению. Продвигаясь по его дну, я слышал крики преследователей гораздо ближе и мог даже разбирать отдельные слова. Оглянувшись через плечо, я увидел их на возвышении, которое только что миновал сам. Перед мной еще одно такое же возвышение; мне нужно преодолеть его или повернуть и сражаться в углублении. Я еще не решил, как лучше поступить, когда впереди показалось что-то темное: возвышение передо мной словно выросло на восемь-десять футов. Что бы это значило? У меня не было времени на размышления или вопросы: я увидел, что это еще одна группа всадников; судя по блеску металла при луне, они тоже вооружены.

– Враги или друзья? – подумал я.

Ответ пришел, прежде чем я смог задать вопрос, пришел тоже в форме вопроса:

– Это вы, капитан? …

– Я. – Я узнал голос Инниса. – Быстрее!

Но можно было и не торопить. Мой товарищ по неудавшейся охоте, теперь возглавлявший кавалерийский отряд, сразу увидел, как обстоят дела и, не дожидаясь объяснений, отдал приказ: «Вперед!» И вместе со своими тяжеловооруженными кавалеристами устремился вниз по склону. Всадники не остановились в том месте, где я почти уже решил сражаться, а с разгона принялись подниматься на противоположный склон, обнажив сабли. Из лезвия сверкали в лунном свете. Пришпорив лошадь, я поскакал за ними.

Я принимал участие не в одной кавалерийской схватке, но ни одна не оказывалась такой короткой и легкой. Грабители – потому что они действительно оказались разбойниками – были захвачены врасплох, у них не было времени даже повернуть своих мустангов, тем более ускакать, прежде чем рослые драгуны оказались рядом с ними. Короче говоря, мы их всех взяли в плен, за исключением трех или четырех. Эти попробовали оказать сопротивление и теперь лежали на песке, изрубленные саблями. Среди них и мужчина в фиолетовой манье с ниткой жемчуга на шляпе.

– Как вы здесь оказались? – спросил я Инниса, когда все было кончено. – Мне казалось, что вы сейчас должны лежать в постели. Вам снятся ваши обязанности дежурного или, что вероятнее, темноглазая красавица, цветок леса. Но неважно. Объясните!

– С удовольствием, старина. Это легко, как упасть с бревна. Помните янки в Вергаре, где мы в субботу пили шерри кобблерс?

– Конечно, помню.

– Так вот, возвращаясь, я решил заглянуть туда еще раз, как говорят псалмы; и тогда узнал, что вам грозит опасность. Меня о ней предупредил сам янки. Он рассказал, что подозрительные типы проходили через Вергару, направляясь в Санта Люсию. Некоторых он узнал. Это грабители, которые называют себя гверильерос. Вы были одни, и мне пришло в голову, что эти типы могут на вас напасть. Так оно и оказалось. Поэтому я галопом поскакал в наше расположение и привел своих парней – к счастью, как раз вовремя. Но доброе небо! Что если бы мы опоздали!

* * *

Если в тот день мне не удалось поохотиться на игуан, это произошло позже, и у меня была не одна возможность навестить хакал касадора и поблагодарить Рафаэлиту за то, что спасла меня от сальтеадоров.

Призрак у ворот

Рассказ Мексиканского плоскогорья

Глава I

После чаши «на стремена»

– Что ж, сеньор капитан, если вы твердо решили посетить Серро Энкантадо [Зачарованная гора (исп.)], я буду счастлив предоставить вам проводника. Жаль, что не могу отправиться сам; но, как вы знаете, мои люди готовятся к празднику ла нативидад [Рождество (исп.)], и наш достойный падре сочтет, что я не ревностный верующий, если я не останусь дома, чтобы присмотреть за приготовлениями.

Так говорил дон Дионисио Альмонте, владелец скотоводческой хасиенады в мексиканском штате Коагуила; а слова его были адресованы мне, офицеру конных стрелков США; я располагался со своей частью на юго-западе Техаса. Я познакомился с доном Дионисио несколько месяцев назад и, поскольку несколько раз оказывал ему дружеские услуги, когда он посещал наш военный городок на техасском берегу Рио Гранде, теперь получал десятикратное возмещение в его доме в Коагуила.

Дон Дионисио был одним из тех, кого соотечественники пренебрежительно именуют «янкиадо»: он не сторонился общения с нашими офицерами, а напротив, охотно в него вступал. В результате, насколько это касается меня, между нами установились теплые дружеские отношения, и сейчас я выполнял свое обещание и находился в гостях в неделю накануне ла нативидад (Рождества). Для этого мне пришлось получить разрешение временно отказаться от выполнения своих офицерских обязанностей. Хаисенада дона Дионисио «Лас Крусес» [«Перекресток» (исп.)] располагалась милях в сорока от нашего форта на мексиканской территории; поэтому я, разумеется, выехал не в мундире и появился у ворот хозяина в сопровождении единственного спутника – своего слуги-солдата.

«Лас Крусес» – обширное скотоводческое поместье, а сам дом хозяина, или «каса гранде», больше напоминает жилище средневекового барона, чем обиталище современного землевладельца. Массивное одноэтажное квадратное сооружение занимает большую площадь; полу мексиканское по архитектурному стилю, с двойными воротами впереди, ведущими во внутренний двор, или патио, откуда широкая каменная лестница ведет на плоскую, окруженную парапетом крышу – азотеа [Плоская крыша (исп.)]. Сзади располагаются другие дворы, или коррали, в основном для содержания скота; а еще дальше в глубине, на расстоянии в несколько сотен ярдов, находится группа ранчитас, или хижин, домов пеонов, вакерос и других работников поместья. С главным зданием соединяется капилла, или церковь, увенчанная копулом и колокольней; подобно баронам ушедших веков, дон Дионисие содержит священника, который удовлетворяет духовные потребности его семьи и работников; именно его он назвал «достойным падре», когда извинялся передо мной.

Был второй день, вернее, вечер после моего приезда в «Лас Крусес», и мы сидели за обеденным столом, курили и пили вино; дочь хозяина, единственная леди в доме, ушла. Нас было пятеро: сам дон Дионисио; вышеуказанный священник; молодой мексиканский джентльмен, по имени Гиберто Наварро, сын соседнего хасиенадо, чьи земли примыкают к «Лас Крусес»; и мажордом поместья, отдаленный родственник владельца, который поэтому был допущен в семейные церемонии; короче, жил на правах члена семьи.

Должен заметить, что мажордом в мексиканском сельском поместье совсем не то, что дворецкий, или управляющий, европейского хозяйства. Это не степенный, уравновешенный и часто напыщенный персонаж, одетый в черную визитку и короткие в обтяжку брюки; мексиканский мажордом, как правило, крепкий и сильный человек, внушительной внешности, молодой или реже средних лет; одетый в живописный костюм своей страны, в сапогах со шпорами, умеющий ездить верхом и укротить одичавшего жеребца, вооруженный длинным прямым ножом, или мачете; нож этот у него всегда с собой, и он готов его пустить в ход при малейшем поводе с такой же легкостью, с какой стегает хлыстом непослушного мустанга.

Тот, кто занимал должность мажордома в «Лас Крусес», человек по имени Мануэль Квироя, соответствовал этому описанию. Лет тридцати, высокий, смуглый, худой и жилистый, с некрасивым лицом и чуть косыми глазами, которые как будто свидетельствовали о каком-то отклонении от норм морали.

Серро Энкантадо (Зачарованная гора), ставшая темой нашего разговора, это одинокая вершина, стоящая в центре одной из обширных льянос Коагуилы, примерно в двадцати милях на юго-запад от Лас Крусес. Это утес, всеми сторонами обращенный к равнине; когда стены освещает солнце, его лучи отражаются тысячами блесков, как будто склоны горы усеяны кусками разбитого стекла. Я осматривал знаменитые Призрачные холмы Западного Техаса; и желание проверить, сходно ли геологическое строение вершины в Коагуиле, и заставило меня обратиться с просьбой к дону Дионисио. Отсюда его слова. В ответ я только повторил, что намерен туда отправиться, насколько это совместимо с вежливостью по отношению к хозяину. Священник полу доброжелательно-полунедоверчиво скривил губы, как будто не очень доверял искренности объяснения хозяина. Дон Гиберто ничего не сказал; я ясно видел, что мысли этого молодого джентльмена были очень далеки от Серро Энкантадо – его зачаровала леди, которая недавно сидела с ним визави за обеденным столом.

Этому я не удивлялся. Никогда взгляд не падал на девушку красивей Беатрис Альмонте. Ей едва исполнилось шестнадцать, но в жарком климате Мексики она уже была зрелой женщиной и обладала очарованием, способным пленить самое холодное сердце. Красота ее была южного испанского типа: волосы черные, как крыло ворона, кожа теплого золотистого цвета, который часто можно увидеть у дочерей Андалузии и который так им идет; короче, именно такое лицо Мурильо захотел бы изобразить на своем полотне.

Я заметил также, что ею восхищается не только дон Гиберто Наварро. Несколько раз со времени прибытия в Лас Крусес я замечал взгляды мажордома, которые можно было истолковать только одним способом – взгляды, которые он бросал, когда считал, что за ним никто не наблюдает; взгляды, которые говорили, что он страстно, безумно влюблен в девушку; причем в этой страсти очень большую роль играла ревность.

Стоит ли добавлять, что предметом ревности был молодой Наварро? Это было очевидно всякому, кто понаблюдал бы за отношениями этих двух мужчин. Они почти не разговаривали, и реплики их, обращенные друг к другу, были исключительно данью вежливости. Но однажды, когда взгляды девушки и дона Гиберто встретились и между ними словно состоялся обмен какими-то словами, я видел, как на лицо Квироя упала тень, черная, как ночь; он стиснул пальцами рукоять ножа, которым пользовался при еде, как будто готов был вонзить его в сердце соперника.

Хорошо знакомый с характером мексиканцев, я не видел в этом ничего необычного. А также в том, что, когда дон Гиберто сказал хозяину, что на следующий день собирается отправиться в место, которое называется Сан Джеронимо, желтоватое лицо мажордома на мгновение озарилось довольной усмешкой. Но мне показалось странным, что, когда я сообщил о своем намерении на следующий день посетить Серро Энкантадо, Квироя попытался разубедить меня, напомнив об опасности бродячих индейцев! Почему этот человек, совершенно мне незнакомый и раньше не проявлявший ко мне никакого внимания, вдруг единственный из всех озаботился моей безопасностью? В тот вечер я не понимал этого, хотя впоследствии понял.

* * *

Было еще рано, когда мы покинули сала де комер [Столовая (исп.)]. Мексиканцы не засиживаются за вином; и после того как дон Гиберто, который, конечно, собирался вернуться к себе домой, выпил «чашу на стремена», все разошлись по спальням. Проходя по коридору в отведенную мне комнату, я видел, как дон Гиберто просунул голову в отверстие алой манья [Накидка (исп.)] и вообще приготовился к отъезду. В этот момент я услышал шорох шелков и, посмотрев, заметил леди, в которой, несмотря на тусклое освещение, узнал донью Беатрис. Это не могла быть другая женщина. Очевидно, стараясь оставаться незамеченной, она держалась в тени и скользнула мимо дона Гиберто, который нагнулся, пристегивая шпоры. Оказавшись напротив него, она тоже наклонилась и негромко сказала:

– Я буду на азотеа, с южной стороны. Объезжайте вокруг дома.

Хотя слова эти были произнесены шепотом, я отчетливо их расслышал: звуки хорошо распространялись в тихой галерее. Тайное сообщение, но совершенно не мое дело; поэтому я пошел дальше, к себе в спальню.

Глава II

«Ла туя!»

Отпустив слугу с приказом на рассвете подготовить лошадь, я сел у окна и закурил сигару. Ночь была не темной, потому что на небе светила луна, временами скрывавшаяся за облаками. Однако перед окном росло большое дерево – магнолия, и его тенистые ветви закрывали все пространство вокруг. На одной из верхних ветвей сидел чензонтл (мексиканский соловей) и заполнял воздух своей несравненной мелодией. Я сидел, слушая его сладкий голос, пускал клубы дыма, пока птица неожиданно не замолчала. Песня ее оборвалась так внезапно, что я повернул голову в поисках причины. И услышал топот копыт и увидел всадника, который только что остановился под стеной в пяти или шести шагах от моего окна. Не нужен был свет луны, чтобы разглядеть красную манья на его плечах и понять, что этот тот самый человек, который только что у меня на глазах пристегивал шпоры. Он смотрел вверх, словно на что-то надо мной. Должно быть, увидел почти сразу, потому что моего слуха достигли звуки, более сладкие, чем песня чензонтла, – слова любви с уст Беатрис Альмонте. Слов было немного, произносились они торопливо, как будто говорящая опасалась, что ее услышат. Первые слова были произнесены вопросительно: «Вы здесь, Гиберто?» На что последовал немедленный ответ: «Си, си, кверида [Да, да, любимая (исп.)]!»

Наступило короткое молчание, как будто кающийся, застенчивый, но не сопротивляющийся человек готовился сделать признание.

– Вы пообещали мне дать сегодня вечером ответ, – сказал молодой человек тоном напоминания.

– И сдержу свое слово, – послышался ответ сверху. – Вот!

Я видел, как всадник поднял руки и поймал какой-то предмет, брошенный сверху. Было достаточно светло, чтобы я разглядел, что это не письмо, а что-то более темное. Я мог бы никогда не узнать, что это такое, если бы не возглас поймавшего предмет.

– Ла туя! – воскликнул молодой человек, поднося предмет к губам и страстно целуя его. – Могу ли я в это поверить, Беатрис? Вы согласны стать моей?

– Вашей, Гиберто, вашей навсегда!

Я знал, что он держит в руках ветку кедра, той его разновидности, которую мексиканцы называют туя и которая считается символом верности в любви.

В ответ молодой человек в самых страстных выражениях стал благодарить девушку. Наступил новый период молчания, который нарушила Беатрис. На этот раз она заговорила умоляющим тоном.

– Но, Гиберто, зачем вам ехать в Сан Джеронимо? Это очень опасная дорога. Я слышала, как отец говорил, что на ней часто встречаются индейские бравос [Разбойники (исп.)]. О, я так боюсь за вас!

– Не бойтесь, кверида! Поверьте, я сумею позаботиться о себе. Когда я на спине моего храброго Марко, – всадник ласково погладил лошадь по изогнутой шее, – ни один индеец в Коагуиле и на милю ко мне не подберется.

– Но вы знаете, что послезавтра Нативидад, – ответила девушка, все еще не успокоившаяся, – и отец намерен устроить большой праздник в честь нашего иностранного гостя – американо. Если вас не будет, мне будет совсем невесело. Я буду чувствовать себя такой одинокой.

– Пор сиерто [Конечно (исп.)]! Я буду на празднике, даже если придется всю ночь провести в пути. Но в этом нет необходимости. До Сан Джеронимо всего тридцать лиг, и Марко может преодолеть их за день, если я захочу. Я выеду утром и вернусь на следующий день самое позднее в полдень. Не думай, что я пропущу фиесту. Но мне нужно идти, кверида. Таково желание моего отца, и дело очень важное.

Девушка что-то ответила, но я не расслышал, что именно. Потому что мое внимание привлек другой звук, с иного направления. Посмотрев туда, я увидел зрелище, которое на время привлекло все мое внимание. Звук этот был шагами, негромкими и вкрадчивыми, а зрелище – фигура человека, смутно виднеющегося на фоне серой стены. Хотя человек стоял всего в двадцати футах от моего окна, я бы не заметил его, если бы не кокуйос [Светлячки (исп.)], перелетавшие в кроне магнолии с ветки на ветку. При их свете я видел, что человек стоит пригнувшись; пролетевший мимо светлячок озарил на мгновение его лицо, и я увидел, что это дон Мануэль Квироя! На лице его было почти дьявольское выражение, фосфоресцирующий свет делал призрачным смуглое лицо и одновременно отражался от ножа, который мажордом сжимал в правой руке. Я видел, что это мачете, которое он извлек из ножен и сжимал так, словно собирался немедленно пустить в ход. Дону Гиберто Наварро грозила смерть от руки убийцы!

Моей первой мыслью было выскочить их окна и помешать злодейскому замыслу. Но взгляд на железные прутья решетки подсказал, что это невозможно. Надо крикнуть и предупредить молодого мексиканца об опасности. Но прежде чем я смог издать звук, послышался топот копыт; я услышал возглас «Буэнас ночес! [Спокойной ночи (исп.)]», такой же ответ сверху и лихорадочное: «Ва кон диос! [Храни вас Бог (исп.)]» Затем лошадь перешла на галоп, и я понял, что молодой человек в безопасности.

Убийца-неудачник сделал несколько шагов вперед, миновал мое окно и снова остановился в тени стены. Теперь он стоял спиной ко мне, но я видел, что лицо его обращено кверху. Прижавшись лицом к прутьям решетки, я смог разглядеть азотеа – крышу крыла, выступающего из главного здания. Луна вышла из-за облаков, и при ее свете мне видна была верхняя часть женской фигуры – великолепной фигуры, силуэтом очерченной на фоне более темного неба. Девушка стояла у парапета, опираясь руками о верх ограды, она смотрела вслед всаднику, фигура которого, постепенно уменьшаясь, наконец совсем исчезла на отдаленной равнине. Тот, что стоял под окном, продолжал внимательно наблюдать за девушкой; несомненно, он испытывал горькое чувство. Я подумал, что сейчас он выйдет на свет и заговорит с нею. Но он этого не сделал. Напротив, продолжал держаться в тени, пока она не ушла с азотеа, очевидно, к себе в спальню. Тогда мажордом, спрятав мачете, повернулся и прошел назад мимо моего окна; при этом произносил проклятия и выглядел, как негодяй в трагедии.

* * *

Я лег в постель и принялся размышлять, что делать в сложившихся обстоятельствах. Рассказать дону Дионисио все, что видел и слышал? Конечно, не немедленно, потому что в этом нет необходимости; но утром. Довольно деликатная тема для разговора с ганадеро [Скотовод (исп.)]. Преступник его родственник; к тому же я раскрою поведение дочери, что, конечно, ей не понравится. Не понравится и ее возлюбленному. Таким образом, со всех сторон я вряд ли мог ожидать благодарностей за свое вмешательство. К тому же какие у меня доказательства, что этот человек замыслил убийство? Я сам был убежден в его намерении убить Гиберто Наварро, если появится хоть малейшая возможность. Но если его обвинить, он легко найдет какое-нибудь правдоподобное объяснение своего странного поведения – скорее всего выставит меня на смех. А потом постарается отыскать возможность убить меня! Однако опасения не должны мешать мне выполнить то, что явно является моим долгом. К тому же молодой мексиканец мне нравился – красивый энергичный парень, джентльмен с головы до ног. Поэтому я решил, что по крайней мере его предупрежу об опасности. Приняв такое решение, я уснул.

Глава III

Охота на «тигра»

Повинуясь приказу, мой слуга поднял меня на рассвете, говоря, что завтрак уже накрыт в сала де комер [Столовая (исп.)], а лошадь моя оседлана. Он принес мне извинения дона Дионисио, который уже уехал по какому-то делу, но сообщил, что обещанный проводник будет ждать меня у передних ворот.

Легкий мексиканский завтрак – десайуна – состоит обычно из чашки шоколада и какого-нибудь печенья; второй завтрак, гораздо более плотный, бывает не раньше полудня. Я не думал, что увижу за завтраком донью Беатрис. Ее действительно не было; не было и никого другого. И хорошо: я испытывал бы странные ощущения, если бы пришлось завтракать с еще одним членом семьи – мажордомом. Но мне сказали, что он уехал очень рано. И никто не знал куда.

Быстро позавтракав, я приготовился выезжать. Лошадь я нашел во внутреннем дворе, в конюшне для кабаллос де люксо [Верховые лошади (исп.)]. Сев в седло, я выехал со двора и у передних ворот увидел человека, тоже верхом, одетого в живописный костюм мексиканского ранчеро, со всеми его звенящими украшениями. Это был обещанный проводник. Он застал меня врасплох, обратившись ко мне по-английски:

– К вашим услугам, капитан. Я тот, кто должен отвести вас на Зачарованную гору.

– Соотечественник? – спросил я.

– Да, капитан. Меня зовут Джо Гринлиф.

– Джо Гринлиф! – воскликнул я, узнав имя знаменитого обитателя равнин. – Неужели это вы?

– Я, и никто другой – не лучше и не хуже.

– Лучшего мне и не нужно; я рад иметь такого проводника. Я слышал о вашем мастерстве, мистер Гринлиф.

– О, ничего особенного, капитан; нечем похвастать. Да и вообще говорить не о чем: мы ведь идем всего до Зачарованной горы. Эта любопытная вершина почти на виду – была бы на виду, если бы между нами не были запутанные хребты. Наш путь как раз идет через них.

– Ну, во всяком случае я рад находиться в обществе соотечественника. Я ожидал, что мой проводник будет…

– Скотовод! – прервал он со смехом.

– Вот именно, – подтвердил я, – и поэтому приятно разочарован. Но как вы оказались в Коагуиле?

Мы поехали, и житель равнин принялся рассказывать. Он был на одном из фортов фронтира, где с ним случайно встретился дон Дионисио, и «ганадеро янкиадо», прослышав о его мастерстве охотника, пригласил его в качестве такового в свое поместье. Местность вокруг Лас Крусес изобиловала тиграми (ягуарами) и львами (кугуарами), которые производили опустошительные набеги на молодняк скота, и у Гринлифа был контракт на уничтожение их – короче, он стал тигреро поместья.

Он рассказывал о себе много интересного, поэтому время проходило незаметно, и вскоре мы оказались в хребтах, о которых он упоминал. Он хорошо описал их: посреди равнины неожиданно возник настоящий хаос перепутанных вершин, конических, продолговатых или с широкими основаниями, и тропа вилась между ними, поворачивая на все стороны света. Судя по пластам лавы, я мог определить, что вершины эти вулканического происхождения; в сущности, во многих из них были кратеры потухших вулканов; склоны их поросли редкой растительностью, которая еще больше усиливала впечатления опустошенности.

Теперь я понял, что без проводника не преодолел бы эту пересеченную местность. На твердой сухой почке, усеянной вулканической пемзой и шлаком, ни следа дороги или тропы, и путник, не знакомый с этой местностью, может ездить кругами, пока не заблудится окончательно и не погибнет. Но он или его лошадь погибнут не от голода, а от жажды: в этом лабиринте Плутона нет никакой воды.

Примерно час мы пробирались через эту горную пустыню и наконец увидели впереди просвет. Гринлиф воскликнул:

– Вот что мы ищем!

Я посмотрел в том направлении, куда он указывал, хотя в указании не было необходимости. Перед нами расстилалась широкая равнина, на запад и восток она уходила миль на двадцать, а на север и юг – еще дальше. У восточного ее горизонта поднималась одинокая вершина, той разновидности, которые мексиканцы называют мезу, с плоским верхом и почти отвесными склонами. Солнце миновало зенит, и его косые лучи падали на обращенный к нам склон, отражаясь тысячами искр, о которых я уже слышал. Это была Серро Энкантадо.

Мы уже собирались двинуться к ней, когда Гринлиф, посмотрев на землю перед ногами своей лошади, удивленно вскрикнул и заметил:

– Следы лошади! И совсем свежие! Хотел бы я знать, кто здесь проезжал!

Я увидел, что он разглядывает полоску наносного песка, на которой отчетливо видны были следы лошадиных копыт.

– Может, это дорога на Сан Джеронимо? – спросил я, припомнив вчерашний разговор.

– Начинается здесь, – ответил мой проводник. – Дорога на Джеронимо идет прямо через равнину, а наша поворачивает налево, на восток, как видите. Тот, кто тут побывал, должно быть, направлялся в городок – пуэблита, как называют его скотоводы. Но кто бы это мог быть? Не могу представить себе, чтобы кто-нибудь из Лас Крусес туда поехал.

– А я могу. Но не из Лас Крусес, а из соседнего поместья. Дон Гиберто Наварро. Он сказал вчера вечером, что у него дело в Сан Джеронимо и что он собирается выехать туда рано утром.

– Ну, тогда это, должно быть, он. Однако не похоже на след лошади молодого Наварро. Мы с ним много раз охотились вместе, и я знаю его лошадь. Великолепное животное! Нет в его копытах ни одного гвоздя, который не был бы знаком Гринлифу. Прежде чем отправляться дальше, капитан, мы должны убедиться, что это его следы.

Говоря это, он спрыгнул с седла и, склонившись к следам, принялся их разглядывать.

Продолжалось это недолго. Почти тут же распрямившись, он воскликнул:

– Нет, это не лошадь Наварро. Другая. С ее копытами я тоже хорошо знаком. Тут проехал дон Мануэль Квироя, мажордом Лас Крусес. Хотел бы я знать, что его сюда привело и что он тут делает. Должно быть, выехал очень рано, раньше нас, капитан.

У меня возникло подозрение, но такое смутное и невероятное, что я не стал его обдумывать, тем более делиться им с проводником. И мы поехали дальше, к Серро Энкантадо.

Глава IV

Зачарованная гора

Как я и ожидал, одинокая вершина оказалась сложенной из слоистых пород, среди которых преобладал гипс, представленный той пластинчатой формой, которая именуется селенитом; именно острые края этого минерала отражали солнечные лучи мириадами бриллиантов. Но золота здесь нет: ни зерен, ни песка, ни самородков; и, возможно, знай я это заранее, так никогда бы и не увидел Серро Энкантадо в Коагуиле. Должен сознаться, что надежда открыть вета [Жила (исп.)] этого драгоценного металла и вызвала у меня желание осмотреть гору.

Склоны со всех сторон круто обрывались к окружающей равнине, и лишь на узких карнизах слоистых скал росли многочисленные разновидности кактусов: замии, цикаса, древовидной юкки – и другие растения, характерные для этой местности. Подняться пешком или тем более верхом совершенно невозможно; сделать это можно только по большой расселине, проходящей почти точно в центре склона; расселина возникла в результате водной эрозии: тропические ливни, падая на плоскую вершину, бурными потоками стекают с нее здесь. По этой расселине, сейчас сухой, можно подняться даже на лошади. Гринлиф однажды здесь поднимался; и, хотя я разочаровался в надежде найти золото, мне хотелось внимательней разглядеть эту любопытную геологическую формацию. Больше того, я видел на вершине чащу вечнозеленой растительности – похоже на сосны и можжевельник; и по опыту знал, что там можно собрать богатый урожай для изучения естественной истории.

Мы поехали вверх по усеянной булыжниками расселине. Подъем оказался довольно трудным. Тем не менее мы добрались до вершины, и тут я был вознагражден за предпринятые усилия. Вершина оказалась совершенно гладкой площадкой в несколько сотен ярдов в длину и столько же в ширину, поросшей самыми разнообразными деревьями, но главным образом карликовыми кедрами и веерными пальмами, среди которых росли и древовидные юкки. В ветвях перелетали птицы, которых я раньше не встречал; особенно заинтересовал меня мексиканский дятел, который устраивает гнездо в высоких полых цветочных стеблях американской агавы.

Меня так заинтересовали эти орнитологические наблюдения, что я решил всю ночь провести на вершине. Благодаря предусмотрительности дона Дионисио Гринлиф прихватил с собой полную корзину еды; а для лошадей было достаточно травы между деревьями. Они напились из небольшого пруда у нижнего края расселины, а если захотят пить еще, можно срезать толстый ствол огромного мелокактуса, которые растут повсюду, и они утолят жажду.

Побродив с ружьями и набрав много образцов различных птиц, они оказались почти такими же ручными, как домашняя птица, и не подозревали об опасности, – мы выбрали место для ночевки и принялись разжигать костер. Место находилось вблизи края вершины, у склона, выходящего на обширную льяно, которую мы могли видеть во всех направлениях: на север, юг и запад. На западном горизонте виднелась темная горная полоска – сьерра; я знал, что это один из хребтов знаменитой Болсон де Мапими, одинокой закрытой долины, почти не известной современным мексиканцам; они осмеливаются посещать ее только под сильной охраной. Ибо это место обитания отрядов индейцев-бравос; здесь живут индейцы племени липанос, враждующие с мексиканцами, хотя и дружески настроенные по отношению к жителям Техаса.

Мы говорили об этих дикарях, с которыми Гринлиф был знаком. И в это время наше внимание привлек какой-то предмет внизу на равнине. Издалека небрежному взгляду виднелось только крошечное красное пятно, выделявшееся на фоне зеленой травы. Но если приглядеться внимательней, можно было различить под этим красным пятном другое, большего размера и черное; это пятно перемещалось и, следовательно, было живым. Когда я достал полевой бинокль, пятно оказалось всадником в красной накидке.

– Дон Гиберто Наварро! – воскликнул я.

Гринлиф, посмотрев в бинокль, подтвердил мое заключение.

– Это он, – сказал проводник, продолжая смотреть в бинокль. – Конечно, не он один носит красную манья; но я узнал бы его лошадь из десяти тысяч. Лучшей лошади не бывает. Это молодой Наварро на пути в Сан Джеронимо – вы ведь сказали, что он туда собирался.

– Странно, что он так поздно, – небрежно заметил я. Солнце уже начало заходить. – Я слышал, как он сказал, что выедет рано, чтобы успеть на праздник в Лас Крусес.

– Не бойтесь, капитан, он вернется вовремя. Не позволит, чтобы красотка Беатрис – она его возлюбленная, знаете, – танцевала с другими парнями, а его бы тут не было. Можете поверить мне на слово, он будет в Лас Крусес до Рождества.

– Но как это возможно? Праздник завтра, а ему еще далеко до Сан Джеронимо. Еще тридцать миль, не правда ли?

– Правда; но с такой лошадью это ерунда. Она может сделать за день шестьдесят. Я видел, как она проходила и больше. Видите, как скачет?

Я снова поднес к глазам бинокль и направил на далекого всадника, который невооруженному глазу казался вместе с лошадью размером с божью коровку. Когда мы впервые ее увидели, лошадь двигалась медленно, но теперь перешла на полный галоп, очевидно, направляясь к роще высоких деревьев, растущих почти точно в центре равнины.

– Дорога на Джеронимо проходит прямо через этот остров леса, – заметил Гринлиф, указывая на рощу. – Там, в середине, ключ. Поэтому и растут деревья; оттуда вытекает ручей; его можно заметить по зарослям ив и тополей по берегам. Ха! А это что, интересно?

Пока он говорил, всадник въехал в рощу, которая, состоя из вечнозеленой растительности, сразу скрыла его из виду. Однако не это вызвало удивленное восклицание моего спутника: из группы деревьев что-то поднималось – по-видимому, клуб дыма. Почти сразу вслед за этим показался второй дымок, а немного погодя – и третий; все три находились на некотором удалении друг от друга. Я счел бы это выстрелами, но не слышал никаких звуков. Тем не менее я, как и проводник, знал, что на такой высоте – несколько тысяч футов над уровнем моря – в разреженной атмосфере выстрел на таком расстоянии не слышен.

Пока мы рассуждали об этом странном явлении – синеватом дымке, который цеплялся за вершины деревьев; теперь я был уверен, что это дым от выстрелов, – что-то черное показалось из рощи и полетело по травянистой равнине, как ворон по ветру. Посмотрев в бинокль, я увидел, что это не птица, а лошадь, оседланная, с волочащимся поводом; но на спине у нее не было всадника!

Гринлиф, зрение которого гораздо острее, разглядел это невооруженным глазом и заговорил первым:

– Это были выстрелы, капитан, и один из них уложил Наварро. Бедняга! Мне его жаль. Но кто, во имя старого Ника [Прозвище дьявола] мог это сделать? Я сказал бы индейцы, но это на них не похоже. Конечно, некоторые из них пользуются огнестрельным оружием, особенно липанос; должно быть, это они. Кто еще?

У меня были свои подозрения относительно «кто еще»; но, как и раньше, я сохранил их при себе.

По-прежнему в бинокль я стал смотреть на рощу – со всех сторон. Она покрывала лишь небольшой участок равнины, всего два или три акра; и никто не смог бы незаметно из нее выйти.

– Что ж, капитан, – продолжал мой проводник, – если там краснокожие, нам нужно позаботиться о своих скальпах. Чем быстрее мы погасим костер, тем лучше. Какая неудача, что мы его разожгли!

Я вздрогнул, услышав эти слова: они имели смысл; торопливо отложив бинокль, принялся помогать Гринлифу гасить огонь. Воды у нас не было, но, к счастью, прутья еще не занялись, и жителю равнин тяжелыми кожаными сапогами скоро удалось затоптать искры, и даже тоненькой струйки дыма больше не поднималось над нашим костром.

Удовлетворенные сделанным, мы вернулись к краю утеса и снова стали смотреть на лесистый «остров», как назвал его Гринлиф. Я опять внимательно осмотрел рощу в бинокль, но никакой перемены не увидел: все казалось, как всегда; на просторах льяно больше не видно было черной лошади без всадника. Может, она ускакала назад в рощу? Или скрылась за скалистыми выступами на севере, через которые, подобно нам, прискакала сюда.

– Ха! А это что? – закричал Гринлиф, который невооруженным глазом, казалось, видит лучше, чем я в бинокль.

– Что?

– Смотрите туда, капитан!

Я посмотрел и успел заметить, как с южной стороны рожи выехал на черной лошади всадник в алой накидке! Он скакал быстрым галопом, как будто его задержали, и он торопился наверстать время. Конечно, это был дон Гиберто, направляющийся в Сан Джеронимо

Мы со смехом снова разожгли костер; Гринлиф посмеивался над собственным страхом перед индейцами; мы оба испытывали облегчение, увидя, что молодой Наварро жив. Теперь объяснились выстрелы и другие обстоятельства, которые показались нам странными. Мой проводник знал, что дон Гиберто достаточно американизирован, чтобы иметь с собой револьвер кольт; въехав в рощу, он вспугнул какое-то животное – может быть, пуму или ягуара – и трижды в него выстрелил. Третьим выстрелом, наверно, убил. Но, спешиваясь, забыл привязать лошадь; она испугалась и поскакала назад; потом передумала и вернулась к хозяину, пока мы гасили свой костер.

Таково было правдоподобное объяснение, данное проводником; мне оставалось только согласиться с ним. Как иначе объяснить странное происшествие?

* * *

Мы поужинали и легли спать, больше не думая о случившемся. Нам теперь хотелось, как можно раньше уехать с Зачарованной горы и вернуться в Лас Крусес к началу праздника. Дон Дионисио обещал познакомит меня с некоторыми костумбрес де Мексико [Мексиканскими обычаями (исп.)].

Глава V

Галоп ради жизни

С первыми лучами рассвета мы были на ногах, оседлали лошадей и готовы были садиться верхом, когда Гринлиф, посмотрев на юг, заставил меня еще раз вздрогнуть своим неожиданным восклицанием. Теперь это было не просто «Ха!», а несколько фраз, хотя и комичных и несколько богохульных, тем не менее с серьезным содержанием.

– Господь и ножницы! Смотрите туда! На этот раз индейцы, верно, как выстрел!

На южном краю равнины виднелось облако пыли, а под ним цепочка черных точек; только привычный взгляд проводника смог узнать в них всадников. Посмотрев на них в бинокль, я понял, что они скачут очень быстро, а к тому же заметил и то, чего не разглядел проводник: перед этим стремительным строем, намного опередив его, скачет одинокий всадник в алом. Теперь Гринлиф тоже увидел его и воскликнул:

– Клянусь Господом, дон Гиберто! И его преследует отряд краснокожих!

Так и есть. Я ничего не ответил, но с бешено бьющимся сердцем продолжал следить за погоней.

Когда мы увидели его впервые, всадника отделяли от преследователей по крайней мере полторы лиги, и Гринлиф подбадривающе воскликнул:

– Не бойтесь за него, капитан: ему не угрожает ни малейшая опасность. Лошадь уберется с равнины раньше, чем индейцы доскачут до середины. Вот увидите.

Но я не увидел этого. Напротив, увидел, что преследователи не отстают, а догоняют. Постепенно, но довольно заметно разделяющие их четыре мили превратились в три. Проводник тоже заметил этот все сокращающийся интервал и сказал:

– Очень странно! Ничего не понимаю. Черная лошадь, должно быть, ранена: уж очень тяжело она идет.

Пока он говорил это, преследуемый всадник приблизился к роще и явно пытался до нее добраться. Но что это ему даст? Если надеется спрятаться, это не поможет и на пять минут. Толпа преследователей сразу прочешет всю рощу. Тогда зачем он к ней едет?

– Может быть, – предположил Гринлиф, – его лошадь хочет пить, и он думает, что потом она поскачет быстрее. Возможно. Все-таки что-то случилось с лошадью.

Преследуемый добрался до рощи; преследователи – теперь я ясно видел, что это индейцы, – еще находились в трех милях за ним. Скакали они не быстро; очевидно, лошади устали после долгой скачки; и тем не менее расстояние сокращалось. Всадник, добравшись до рощи, исчез в ней.

Долго ли он там пробудет? Мы напряженно ждали, когда он покажется снова. Прошло пять минут – достаточно, чтобы вволю напиться лошади; шесть… семь… по-прежнему ни следа… а черная когорта все ближе и ближе. Неужели он отыскал убежище среди деревьев, собираясь дорого продать свою жизнь? Или в отчаянии решил умереть? А может, лошадь, напившись, упала замертво?

– Ура! Он выехал! – воскликнул мой спутник, когда по другую сторону рощи показалось красно-черное пятно и заскользило в сторону Лас Крусес. – Теперь посмотрим, стало ли легче лошади после питья, – добавил он. Мы стояли молча и смотрели.

Мы надеялись, что преследователи задержатся в роще, чтобы обыскать ее. Но нет; они скакали широким фронтом; и не успел всадник в красной накидке отъехать на сто ярдов, как индейцы на флангах его увидели. Поэтому в рощу они вообще не зашли; проскакали мимо. Теперь снова все дело решала скорость лошадей, и черная лошадь, несомненно, скакала резвее. Но я заметил, что скачет она как-то странно, неровно, временами подскакивая, словно от удара хлыстом или шпорами. Однако в бинокль я не видел никаких движений всадника, а повод был не у него в руках, а свисал с шеи лошади. Я дивился всему этому; рассказал спутнику – невооруженным глазом он этого не видел, – и он тоже удивился.

Наше удивление еще не достигло кульминации, хотя дело шло к этому. Индейцы продолжали догонять; наконец дикари, размахивая оружием, устремились вперед. Дюжина индейцев догнала всадника и поскакала рядом с ним. Я ожидал увидеть на траве красную накидку, а под ней мертвое тело.

Но нет! Что они там делают?

– Что это? – спросил Гринлиф, удивленный не меньше меня: индейцы неожиданно остановились и, словно по приказу, попятились! И не стали возобновлять преследование; напротив, собрались группой, несколько секунд возбужденно жестикулировали, потом повернули лошадей и поехали назад, медленно и удрученно, словно в похоронной процессии.

На этот раз они вошли в рощу, видимо, намереваясь напоить лошадей, но вскоре снова выехали и направились туда, откуда появились. Мы следили за ними, пока их фигуры не потерялись на фоне сиерры, которая ограничивает равнину с юга; красная накидка давно исчезла из виду в противоположном направлении.

– Клянусь прыгающим жеребцом! – воскликнул Гринлиф, когда мы сели верхом и направились домой. – За четверть столетия жизни в горах и прериях ничего подобного не видел; а ведь я был в Скалистых горах вплоть до Орегона; никогда не встречал такую загадку! Если бы я не был уверен, что в красной накидке был молодой Наварро, я бы сказал, что это сам дьявол и что он пришел с Зачарованной горы. Потому что она действительно зачарованная, капитан; и чем скорей мы отсюда уберемся, тем безопасней для наших скальпов.

Глава VI

Фиеста де ла Нативидад

Мы вернулись в Лас Крусес вскоре после полудня и обнаружили, что фиеста уже в полном разгаре. «Гонка за быком», «петушиный бой», состязание всадников и другие национальные виды спорта проводились на обширной равнине вблизи каса гранде; здесь был воздвигнут большой навес, украшенный гирляндами цветов и ветвями вечнозеленых растений. Ибо, хотя наступило Рождество, Коагуила расположена в районе, где растут пальмы, и воздух был теплый, как весной на севере. Собралось очень много народу – короче, все, кто жил в округе в двадцать миль: вакерос, ранчерос и тому подобное, встречались и представители высшего класса – хасиенадос. Женщины были представлены смуглыми девушками, одетыми в лучшие платья; среди них встречались настоящие красавицы. Воздух был полон звуками музыки, гитарными аккордами; джарана [Шутки, веселье (исп.)] смешивались с веселыми голосами, песнями и смехом.

При нашем появлении все смолкли. Тигреро, отправившись к приятелям, рассказал, что мы с вершины Серро Энкантадо видели индейских бравос. Посреди заполненного людьми лагеря словно взорвалась бомба, крики и вопли могли показаться нелепыми и смешными. Но нет вдоль Рио Гранде района, где бы крик «Лос Индиос!» не вызывал страха и отчаяния. Сами мы удивились, что первыми сообщаем эту новость. А где дон Гиберто? Такой вопрос задал бы я, если бы мне не задал его мелодичный, но дрожащий женский голос.

– О, сеньор капитан! Вы его не видели?

Спрашивала донья Беатрис; она подошла ко мне, когда я слез с седла, и тревожно посмотрела в лицо.

– Кого не видел, сеньорита? – удивленно спросил я; я понимал, что она имеет в виду Наварро, но думал, что он давно вернулся.

– Дона Гиберто! – ответила она неуверенно и шепотом; на щеках ее появилась краска. – Говорят, вы видели индейцев, а он…

Ее прервало появление всадника, который прискакал галопом и спрашивал дона Антонио Наварро. Отец Гиберто присутствовал на фиесте, а прискакал один из его вакерос. Вскоре хозяин и слуга принялись оживленно разговаривать. Мы с молодой леди стояли недалеко от них и слышали каждое слово.

– Сеньор дон Антонио, – торопливо сказал слуга, – вернулась домой лошадь вашего сына.

– Ну и что? А с нею мой сын, я думаю.

– Увы, нет, сеньор! Лошадь пришла одна!

– Одна? О чем ты говоришь, хомбре [Человек (исп.)]? Как это одна?

– А вот так, сеньор. Седло было на лошади и уздечка тоже, но порванная и тащилась сзади. А дона Гиберто не было. Да спасет нас Господь!

– Да спасет нас Господь! – повторил слова вакеро испуганный отец. – Что с ним могло случиться?

– Боюсь, какое-то несчастье, сеньор. Лошадь ранена. У нее под ухом след от пули, и вся шея в крови и…

Продолжения я не слышал. Дочь дона Дионисио покачнулась и упала бы, если бы я не подхватил ее на руки; и среди криков и жалобных восклицаний женщин я отнес ее в дом.

* * *

Мы рассказали дону Дионисио все, что видели, не упустив и следов копыт на песке; мой проводник тигреро сказал, что это следы лошади мажордома, той, на которой он обычно ездил. Мажордом тоже отсутствовал; но дон Дионисио считал, что раньше ночи он не появится. Ночь еще не наступила, и поэтому можно ожидать его возвращения. Дон Дионисио о нем не беспокоился.

Однако наступила ночь, а мажордом не появился – и не было никаких новостей о нем. О доне Гиберто тоже. Старший Наварро в тревоге оставил Лас Крусес и вернулся домой, но между двумя поместьями постоянно скакали посыльные. Праздник внезапно прервался, с наступлением вечера все разошлись. На этот раз никакого фанданго, никаких танцев в сала гранде Лас Крусес; Рождество обещало быть печальным и тихим.

Но никто не был печальней прекрасной Беатрис – ах, и вполовину печальней! Она пришла в себя от обморока; и после того как разошлись гости, бродила повсюду, спрашивая всех встречных, нет ли новостей о доне Гиберто.

Бедная девушка! Мне было жаль ее: я знал, как она его любила, и был почти уверен, что она потеряла его навсегда. Чужой в доме, неожиданный гость, я в таких обстоятельствах не мог ждать к себе особого внимания. Все шло неладно; чем больше проходило времени, тем все более возбуждался дон Дионисио – он нервничал почти так же, как его дочь. Чтобы не мешать ему, я отправился на азотеа; здесь закурил сигару и стоял, глядя на льяно, которая на много миль тянется во все стороны от дома. На небе светила полная луна, и свет ее серебрил кактусы, пальмы и ветви других неподвижных растений, придавая им причудливый, неземной вид. Продолжая смотреть на них, я услышал за собой негромкие шаги и, повернувшись, увидел донью Беатрис. Весь день и вечер я видел, как она часто поднималась на крышу и тревожно осматривала окружающую равнину. Конечно, я понимал, почему, и предположил, что сейчас она поднялась за этим же. Но, очевидно, у нее на уме было что-то другое; подойдя ко мне и взяв меня за руку, она посмотрела мне в глаза и сказала:

– О, сеньор капитан! Вы солдат – храбрый солдат, как говорит мой отец; и ваш слуга тоже солдат. Вы будете участвовать в поисках дона Гиберто? Наш тигреро, ваш соотечественник, будет сопровождать вас, а также наши вакерос. Дон Антонио отправляет отряд, но вы, американос, муй валентес [Очень храбрые (исп.)]. Если вы их возглавите… Скажите, что вы согласны, сеньор!

– Да, сеньорита, – без колебаний ответил я. Я с тем большей готовностью дал согласие, что был уверен в печальной судьбе молодого человека и считал его мертвым. К тому же я и сам собирался сделать то, о чем она меня просила.

И вот в тот момент, когда она благодарила меня, я заметил что-то блестящее на равнине; посмотрев в ту сторону, я увидел движение. Глядя пристально, я различил очертания лошади и всадника на ее спине; сверкание, которое привлекло мое снимание, исходило от стальных удил и серебряных украшений конской сбруи. Донья Беатрис тоже увидела всадника; несколько секунд мы стояли молча, разглядывая его. Теперь мы были уверены, что это всадник и что он приближается к дому. Приближался он медленно, шагом; но вот в одном из корралей, примыкающих к дому, заржал мустанг; лошадь незнакомца ответила ему и поскакала прямо к дому. Вскоре всадник был так близко, что мы могли видеть его отдельно от лошади и разглядеть его одежду. На плечах у него была манья, которая в лучах лунного света казалась алой.

– Матерь Божья! – воскликнула девушка рядом со мной. – Это дон Гиберто!

Ни на мгновение не задержалась она на крыше, бегом спустилась по эскалера [Лестница (исп.)]. Когда я посмотрел через парапет, она уже стояла у ворот; всадник остановился здесь и оказался лицом к лицу с ней. Послышался странный крик – совсем не похожий на крик радости. Крикнув, донья Беатрис повернулась и, пошатываясь, направилась к дому.

Мне не нужно было спрашивать, в чем причина такого странного поведения. Лошадь, испуганная криком, повернулась, и лицо всадника оказалось ярко освещено лунными лучами. Я видел его так ясно, словно днем. Но это было не лицо дона Гиберто Наварро; напротив, это был дон Мануэль Квироя, и не живой, а мертвый!

Я сбежал с крыши и обнаружил, что меня опередили несколько слуг; они поймали лошадь. Все они в страхе смотрели на мертвое тело, застывшее, окоченелое, сидящее вертикально в седле – привязанное, как мы вскоре обнаружили, – похожее больше на призрак, чем на человека!

Мне это зрелище многое объяснило. Многое, но не все. Именно мертвеца преследовали индейцы, и неудивительно, что они позволили ему ускакать. Его невидящий взгляд привел их в ужас.

Это я понял; но многое оставалось непонятным. Алая накидка, покрывавшая плечи мертвеца, несомненно принадлежала дону Гиберто Наварро. Ее узнали слуги. А где же сам дон Гиберто? Он тоже мертв: я в этом не сомневался.

* * *

К счастью, я ошибался и с большой радостью убедился в своей ошибке. Пока мы снимали мертвого мажордома с лошади – это оказалась его собственная лошадь, – топот множества копыт предупредил нас о приближении группы всадников. По-видимому, это группа, организованная доном Антонио для поисков сына. Они должны были приехать в Лас Крусес, чтобы захватить нашу группу. Это действительно оказалась группа во главе с самим доном Антонио. Но они не собирались отыскивать сына хозяина – живого или мертвого. В этом не было необходимости. К моему удивлению – приятному, – я увидел, в чем причина: рядом с отцом ехал тот самый дон Гиберто, живой и не собирающийся умирать!

При их появлении дон Дионисио открыто не проявил свою радость, хотя его дочь не могла скрыть своей и выразила ее в самых страстных словах. Наварро и его сын сразу закрылись с хозяином, и разговор их продолжался долго. Посторонним они не дали никакого объяснения случившемуся. Дело слишком серьезное и затрагивает семейную честь.

Но правда все равно стала известна; ибо мне и моему недавнему проводнику Гринлифу нетрудно было разобраться в происшедшем. Мы видели именно след дона Мануэля на песке; сам дон Мануэль в ту минуту лежал в засаде в рощице, собираясь убить соперника. Мы видели дона Гиберто на равнине; он несколько запоздал с выездом из дома. Он, ничего не подозревая, въехал в рощу, и пуля, нацеленная ему в грудь, попала в голову его лошади; лошадь резко дернулась, сбросила всадника и ускакала назад. Но она не вернулась в рощу, как полагали мы с Гринлифом; потому что с другой стороны выскочила лошадь мажордома, тоже черная, которая была привязана к дереву возле лежавшего в засаде хозяина. И на спине ее мы видели не ее хозяина: он лежал мертвый в кустах на том месте, где надеялся убить Наварро. Преследование со стороны индейцев оказалось понять легче, хотя нужно пояснить, как удалось спастись дону Гиберто. Возвращаясь из Сан Джеронимо, он был замечен индейцами – это было племя липанос, – и они бросились за ним в погоню. Он понимал, что сражается за свою жизнь, и вскоре обнаружил, что лошадь не может соперничать в скорости с конями преследователей. Поэтому он придумал хитрость. Он знал, где в роще лежит мертвое тело; знал, что оно достаточно окоченело для его целей; поэтому он посадил мертвеца в седло, привязал его, набросил ему на плечи свою накидку и пустил лошадь вскачь. К хвосту животного он привязал ветку кактуса; уколы шипов и вызвали своеобразный галоп, который показался мне таким странным. И пока индейцы продолжали гнаться за мертвецом, он выскользнул из рощи, пробрался вдоль ручья, скрываясь в кустах на его берегах, и вскоре увидел, как возвращаются разочарованные преследователи. Его они не заметили. Они не подозревали, что на равнине находится еще один белый. После того как они уехали далеко, он выбрался из своего убежища и пешком добрался домой; как сделали и две лошади, причем вторая принесла тело своего мертвого хозяина.

Молодой мексиканец хитро придумал и доказал, как сообщил мне Гринлиф, что он настоящий житель равнин. Вне всякого сомнения, он тем самым спас себе жизнь, а может, и жизнь своей возлюбленной. И они были счастливы, когда двенадцать месяцев спустя соединились браком; я получил приглашение на эту церемонию и имел удовольствие в ней участвовать.

Рождество в охотничьем домике

Зимой 18.. года, получив короткий отпуск с корабля, я проводил Рождество в отцовском доме на западном берегу Ирландии. Отец уехал на рождественский прием в Дублин, и из всех членов семьи в доме оставалась только, моя сестра Кейт. Мне показалось, что в таких условиях рождественский обед предстоит скучный. Отца вызвали неожиданно, и в нашем доме не должно было состояться никакого приема; и поскольку о его отъезде никому из соседних помещиков не было известно – ближайший сосед жил в семи милях от нас, – нас никуда не пригласили.

И тут мне пришла в голову мысль, которая позволяла избавить нас от необходимости обедать вдвоем в большом зале. Мы проведем Рождество в нашем охотничьем домике. Во владениях отца был такой.

Я рассказал о своей идее Кейт, и она не только поддержала ее, но и искренне обрадовалась. Такое редкое развлечение и такое оригинальное! Нечто вроде пикника в середине зимы!

Тем не менее, поразмыслив, я почувствовал некоторые опасения – по причинам, которые вскоре станут ясны. Охотничий домик, о котором идет речь, расположен в шести милях от нашего дома, далеко от берега, в центре дикой горной местности, части хребта Сливениш. Здесь большая территория принадлежит нашей семье. Домик расположен в таком месте, куда почти невозможно добраться в экипаже на колесах; и, если бы не изобилие дичи по соседству, никто, кроме отшельников, не согласился бы там жить. Однако были у него и привлекательные особенности; домик расположен в очень живописном месте, в ущелье, которое тянется между высоких хребтов и заканчивается тупиком, известным среди местных жителей под названием «пакоун», или «козья дыра». В ущелье растет несколько искривленных деревьев, которые называются «сказочными колючками»; деревья окружают зеленый луг – газон перед домиком. Возле домика расположены сад, огород и небольшая конюшня. Все это по контрасту с голыми и мрачными окружающими горами придавало месту вид уюта и комфорта.

Сам домик представлял собой одноэтажное строение с крытой соломой крышей; одна гостиная, кухня и три спальни. Гостиная впереди, кухня сбоку, а спальни между ними. В тылу, над кухней, нечто вроде чердака, с маленьким окошком, выходящим на конюшенный двор; вообще все окна в доме маленькие и хорошо укрепленные – специально для защиты от сильных ветров, которые по ущелью прорываются прямо с моря с шумом, напоминающим звуки тысячи труб.

Я так подробно описываю домик и его окрестности, потому что это имеет непосредственное отношение к происшествию, о котором собираюсь рассказать. Теперь можно объяснить и причину, по которой мое предложение сестре следует назвать неблагоразумным. Вся страна находилась в возбужденном состоянии, и говорили о предстоящей высадке фений; сообщалось, что фении находятся в пути из Соединенных Штатов [Фении – члены тайного общества ирландцев, основанного в Нью-Йорке в 1857 году; фении боролись за освобождение Ирландии от английского владычества и создание независимой республики]. Побережье, самое дикое на западе Ирландии, не охранялось, и такая высадка вполне возможна. Ближайшая воинская часть – пехотный отряд – размещена в небольшом городке, центре графства, в пятнадцати милях отсюда. В пяти милях от домика находится полицейский участок; но, во-первых, так только сержант с несколькими полицейскими, а во-вторых, туда ведет почти непроходимая крутая горная дорога.

Объяснив это все сестре и намекнув на возможную опасность, я услышал взрыв смеха и ответ:

– Если есть опасность, тем лучше и забавней. Мне нравится мысль о приключениях в диких горах. Будет, о чем рассказать подругам, когда мы в следующий раз приедем в Дублин.

– Но моя дорогая Кейт…

– Но мой дорогой Морис, – прервала она меня, – бесполезно теперь возражать. Ты уговорил меня провести Рождество в охотничьем домике, и я проведу его там – в твоем обществе или без него. В чужих странах ты встречаешь множество приключений, и с твоей стороны эгоистично лишать меня маленького развлечения в горах Сливениш.

После выстрела такой батареи – я видел, что она готова к новым залпам, – пришлось сдаться. Тем не менее сестра снова выстрелила, сказав:

– К тому же мне кажется, с нами будет Элен Кросби. Дом Хиллвью недалеко от нашего охотничьего угодья; и, если она никуда не приглашена на Рождество, я уверена, она присоединится к нам. Я напишу и приглашу ее.

Аргумент неотразимый: Элен Кросби – известная на всем побережье красавица. Поэтому я не стал больше сопротивляться желаниям сестры. Договорившись, мы занялись подготовкой к переезду в охотничий домик в сопровождении различных припасов. Не забыли мы и о выпивке.

В конце концов нам нечего особенно опасаться фениев. Они считали, что наше семейство благосклонно относится к их движению; не потому, что мы как-то проявляли это отношение, а просто потому, что мы принадлежим к «доброму старому ирландскому роду», как они выражаются и потому должны им сочувствовать. Мне кажется, моя сестра им сочувствовала; думаю, что сегодня, если брак ее не изменил, она сочувствует гомрулю [Движение последней трети 19 – начала 20 века за ограниченное самоуправление Ирландии при сохранении верховной власти английской короны].

– Мой дорогой Морис, нам с тобой грозит не большая опасность от этих людей, чем от стада горных овец – ягнят, если хочешь. А если ты им не доверяешь, есть капитан Уотерсон, командир береговой стражи. Ты ведь говорил, что он твой друг? Почему бы не пригласить его пообедать с нами, прихватив с собой с полдюжины солдат в синих мундирах? Хоть домик маленький, я уверена, старая Пегги сумеет разместить их на кухне.

Совсем неплохая мысль; я велел оседлать лошадь и отправился на станцию береговой стражи.

Капитан Уотерсон, командовавший станцией, был моим старым другом: мы вместе плавали на «Стиксе». Я рассказал ему о нашем предложении и передал приглашение сестры. Он принял приглашение и сказал:

– Если вы намерены провести Рождество в своем охотничьем домике, я считаю разумным принять некоторые предосторожности. Правительство ожидает неприятностей от фениев; броненосец «Уорриор» с двумя пушками направлен сюда из Шеннона. Он только что прибыл.

– «Уорриор»! Рад это слышать. Ведь «Уорриором» командует наш старый друг Кокрейн, не правда ли?

– Да. Командир Кокрейн.

– Это хорошая новость. Надо пригласить его на Рождество в наш охотничий домик. Я напишу ему.

– Ну, я как раз собираюсь отправить ему несколько сообщений; если напишете сейчас, я отправлю и ваше письмо.

– Очень хорошо.

Приглашение Кокрейну было отправлено немедленно; вернувшись домой, я рассказал сестре об этой удаче.

Я радовался предстоящей встрече со своим старым другом Кокрейном. Мы учились в одной школе; потом, много лет назад, были вместе гардемаринами; и тогда дали друг другу слово, что, когда оба окажемся вблизи отцовских домов – мой был расположен в Ирландии, его – в Шотландии, – обязательно познакомимся с семьями друг друга. И вот впервые появилась возможность выполнить обещание; к счастью, я был дома и должен был знакомить его со своей семьей.

В то утро, когда мы с сестрой собирались отправиться в охотничий домик, я получил ответ Кокрейна; он написал, что приедет; но только на один день и на ночь не останется, поскольку никому из офицеров корабля не разрешалось ночевать на берегу. Он добавил, что опасности от фениев не ожидают, но правительство считает нужным подготовиться. Именно поэтому и прислали «Уорриор».

Прочитав письмо Кокрейна, мы с сестрой и моим слугой Коном, родом из Уайтчепеля [Беднейший район Лондона], уселись в тележку и в должное время прибыли в охотничий домик; как я уже говорил, он находится в шести милях от дома моего отца – по прямой, но по горным дорогам приходится преодолевать не меньше десяти.

– Добро пожаловать, ваша милость! – встретила нас старая Пегги, хозяйка домика. – Как я рада вас видеть, капитан, дорогой, и красивую леди вашу сестру.

– Спасибо, Пег, спасибо! Но я думал, ты меня не узнаешь после долгого отсутствия.

Я только что вернулся из четырехлетнего плавания по Тихому океану.

– Не узнаю вас, мистер Морис? Да я вас и через сто лет узнаю! Разве не старая Пегги держала вас на руках, когда вы были маленьким улыбающимся мальчиком?

– Послушай, Пегги, – вмешалась моя сестра, – я собираюсь тебя сместить. На одни сутки я стану хозяйкой домика. И поскольку мы ожидаем гостей, подготовь свое кухонное оборудование.

– Ну, мисс, не очень удобное место для приема гостей; но я постараюсь; хотя, конечно, мы не сможем сделать все, что можно в большом доме.

Пегги – известная кухарка, и в такой должности много лет провела в «большом доме». Но состарилась, вышла на пенсию, и в качестве постоянного жилища ей отвели охотничий домик; все равно кому-то нужно за ним присматривать.

Кейт и престарелая кухарка занялись приготовлениями по хозяйству, а мы с Коном и Шоном, нашим лесничим, которого в округе прозвали «Джеком-собачником», отправились на конюшню, чтобы присмотреть за собаками.

Приведя в порядок свое охотничье снаряжение, я принялся прочесывать окружающие горные склоны, на которых оказалось множество тетеревов и бекасов и изобилие зайцев. Проходил я недолго. Часть рождественского обеда должна была быть охотничьей добычей, и мы с «Джеком-собачником» быстро ее раздобыли. Принесли с собой много пушистых и пернатых обитателей гор и передали их Пегги и ее помощнице на кухне.

Вскоре появился и Кокрейн; с ним был один из офицеров корабля, молодой шотландец, по имени Сеймур; он тоже оказался моим старым знакомым: на фрегате ее величества, на котором я служил лейтенантом, он был гардемарином.

Отличное общество собралось на Рождество; не хватало только одного человека, чтобы я почувствовал себя счастливым; нужно ли говорить, что этим человеком была Элен Кросби; но, как оказалось впоследствии, к счастью, она была занята в другом месте.

Мужчины, служившие вместе и надолго расставшиеся, склонны к общению. Огромное удовольствие – говорить о старых временах; это знают и одноклассники, и солдаты, и моряки. Хотя, мне кажется, больше всего это свойственно моряку. Мир перед ним и за ним, он бывал во множестве стран и видел самые необычные сцены, и мозг его стал чем-то вроде склада или калейдоскопа; в нем люди и предметы между полюсами и экватором: от холодной Арктики до теплых островов Индийского океана.

Кейт встретила моих друзей с обычным радушием, и я видел, как восхищенно блестели глаза Фрэнка Сеймура, когда он смотрел на нее. Могу добавить, что моя сестра не только энергична и весела, она еще очень красивая девушка; именно такая способна пленить сердце моряка.

Теперь мы ждали только Уотерсона; но прежде чем садиться за стол, я получил записку от капитана береговой стражи; Уотерсон извинялся, что не сможет пообедать с нами, объяснив это каким-то неотложным делом. Однако пообещал, если появится возможность, приехать позже и выпить с нами стакан вина. Пришлось начинать без него.

Еда оказалась даже лучше, чем я ожидал: Пегги продемонстрировала все свое кулинарное искусство.

Мы уже перешли к вину и каштанам и ожидали, что вот-вот к нашему обществу присоединятся береговые стражники, когда в комнату вошел мой слуга Кон и прошептал мне на ухо, что какой-то человек хочет поговорить со мной по очень важному делу.

Выйдя, я узнал одного из работников отца.

– Что вас привело сюда, Мик? – спросил я.

– Слава Богу, я успел вовремя, – ответил он, с трудом переводя дыхание.

– Вовремя? О чем это вы, Мик?

– Опасность, ваша честь. Фении высадились в Балливурни и идут сюда за английскими офицерами, которые с вами в доме.

– Фении? Это правда?

– Клянусь святой девой, хозяин!

Я не сомневался в том, что этот человек говорит правду. Как ни неприятна эта новость, необходимо, чтобы гости ее узнали – и немедленно.

– Что ж, – сказал Кокрейн, услышав мое сообщение, – боюсь, старина, мы принесли вам неприятности.

– Вовсе нет, мой дорогой Кокрейн. Это я принес вам неприятности и сожалею об этом. Как мне ни хотелось с вами увидеться, не следовало приглашать вас сюда.

– Вздор, – ответил он. – Нам следовало лучше вас знать о положении. Если кто-то и допустил ошибку, так это мы.

– Что же нам делать, Морис? – нетерпеливо прошептала сестра. – Не стоит ли капитану Кокрейну и лейтенанту Сеймуру немедленно уйти? Они могут уйти по горной дороге за домом, если ты пойдешь с ними проводником. Нам с Пегги нечего опасаться. Не думаю, чтобы фении причинили нам вред.

– Ни в коем случае, мисс Френч, – вмешался Сеймур, подслушавший ее слова. – Мы и не подумаем так уходить. Кто знает, на что способны эти негодяи?

В это время в комнату вбежал «Джек-собачник» и принес еще более тревожную новость. Он возвращался к себе домой, но его остановили на дороге какие-то люди – это оказались настоящие фении – и велели возвращаться в охотничий домик. Они сами идут сюда и посылают ее с сообщением, что им нужны два английских офицера. Ни «мастеру Морису», ни «мисс Кейт» они не желают вреда.

– Они рассказали мне, ваша честь, – добавил лесничий, – что несколько их товарищей расстреляли солдаты, и они хотят выместить зло на офицерах.

– Сколько их? – спросил я.

– Человек двадцать; может, две дюжины.

– Вооружены?

– О, нет, ваша честь! Откуда им взять оружие?

– Как ты думаешь, поблизости есть еще такие же?

– Я знаю, что есть, потому что еще одна группа отправилась в дом лорда Барнхема, чтобы забрать там оружие.

– Очевидно, они серьезно настроены, – обратился я к друзьям. – Сейчас ночи темные. Не возражаете, если вам придется…

– Уйти тайком, – прервал меня Кокрейн, предвидя мое предложение. – Я отказываюсь по одной причине. На мне мундир ее величества, и я не собираюсь скрываться от этих трусливых негодяев! Но здесь ваша сестра. Мы не должны служить для нее источником опасности.

– Шон, – сказал я, обратившись к лесничему, – как вы думаете, сумеете вы благополучно доставить мою сестру в большой дом?

– Сумею и сделаю, мастер Морис. Даже если это будет стоить мне всей крови!

– Нет! – воскликнула Кейт, впервые догадавшись о наших намерениях. – Нет, брат. Я тебя не оставлю, никогда! Помни, я умею заряжать и стрелять тоже.

– Нет, нет, мисс Френч, – возразил Кокрейн. – Так не годится. Либо вы, либо мы должны отступить. Для нас это было бы позором; но для вас…

Крик с лужайки перед домом прервал его речь. Он означал появление врага. Фении уже у входа в пакоун, и теперь выскользнуть из тупика невозможно: они обязательно заметят.

О бегстве можно не думать. Нужно либо сражаться, либо сдаваться; а по тому, что мне шепотом сказал Шон, сдать наших гостей этой жестокой толпе означает для них верную смерть. Короче говоря, мы решили сопротивляться и принялись торопливо готовиться.

Нас было шестеро мужчин: мои два гостя, я сам, Кон, Шон и кучер англичанин, явившийся с Кокрейном. Было бы семеро, но работник Мик исчез, и мы его не нашли. Оружия у нас было достаточно: вдобавок к моей двустволке было еще ружье на уток, стрелявшее крупной дробью, еще одна двустволка с коротким стволом, мушкет и еще пара ружей – неплохая батарея для охотничьего домика. Как я уже сказал, окна в домике маленькие, их легко чем-нибудь прикрыть, превратив в отличные бойницы; дверь очень прочная, и, если мы ее забаррикадируем, открыть ее можно только с помощью тарана.

Не откладывая, мы принялись укреплять свою оборонительные сооружения, причем в этом принимали участие моя сестра и старая Пегги. И успели закончить как раз вовремя. Как только мы закончили, голоса снаружи сообщили нам, что толпа показалась на лужайке перед домом и двигается к передним воротам, там, где низкая каменная стена отделяет двор от кустарника.

Мы велели трем слугам защищать кухню, в то время как Кокрейн, Сеймур и я сам оставались впереди, в гостиной. Но прежде чем заходить слишком далеко, я решил, что благоразумнее будет попытаться вступить в переговоры.

– Добрые люди! – крикнул я в бойницу, оставленную в одном окне. – Зачем вы здесь? И что вам нужно?

– Мистер Морис Френч, – отозвался голос, который я сразу узнал, – мы не желаем вам и всем вашим никакого вреда. Нам нужны только английские офицеры, и мы намерены их взять.

Говорил человек по имени Салливан, один из самых больших негодяев, известный в округе под прозвищем Тиг на Доул (Том Дьявол).

– Салливан, – ответил я, – те офицеры, которые у меня, не англичане; они шотландцы.

– Неважно, они английские офицеры, а двоих наших расстреляли их моряки. Так что вы должны их нам отдать, мистер Морис Френч.

– Никогда! – без колебаний ответил я. – Эти джентльмены мои гости, и мой долг честного человека защищать их. Если ты сможешь их взять, то только через мой труп; и предупреждаю тебя о последствиях, если ты попробуешь это сделать.

– Откажись от них! – воскликнул кто-то другой из отряда. – Мы их все равно заберем, так что тебе лучше отказаться.

– Никогда! – повторил я решительно, как и раньше, в то же время прошептав стоявшим сзади друзьям: – Подготовьте оружие.

– Парни! – услышал я еще чей-то голос. – Я его давно знаю. Он говорит серьезно, этот Морис Френч. Так что нам лучше поискать в другом месте.

– Тем хуже для него, – вмешался Салливан. – Мы обойдемся с ним так же, как с остальными.

– Капитан Френч! – услышал я голос того, кто говорил, что давно меня знает. Этот голос тоже показался мне знакомым. – Капитан Френч, вы должны меня помнить. Меня зовут Диллон. Я служил с вами на «Сьюпербе». Может, вы забыли, как меня выпороли по вашей жалобе. Я не забыл, и теперь моя очередь, так что получайте!

Раздался звук выстрела, и пуля ударилась в подоконник прямо передо мной, бросив мне в лицо крошки штукатурки.

Я ожидал чего-то в этом роде и заранее зарядил дробовик крупной дробью. Еще через мгновение я поднес его к плечу и, руководствуясь блеском выстрела Диллона, разрядил оба ствола.

Крик боли свидетельствовал, что я его задел. В тот же момент Кокрейн и Сеймур из второго окна выстрелили в толпу, собравшуюся у ворот.

Ответили ружья врага; в ущелье слышались вопли, словно в ней поселился легион демонов.

Торопливо повернувшись и положив разряженное оружие, мы снова повернулись лицом к нападающим; а моя сестра и старая Пегги принялись хладнокровно перезаряжать наши ружья.

Некоторое время царила тишина, больше не слышалось выстрелов; и нам показалось: негодяи решили, что с них хватит, и разбежались. Ночь была очень темная, и нам ничего снаружи не было видно. В темноте едва виднелась серая каменная стена; и мы знали, что если они остались, то прячутся за ней. Я вглядывался в темноту, и мне показалось, что я различаю тут и там какие-то предметы, напоминающие человеческие головы. Но они поднимались и опускались так быстро и призрачно, что я мог бы и ошибиться.

Вскоре мы услышали шум; некоторое время слышались голоса многих людей; как будто шел ожесточенный спор. Не оставалось сомнений в том, что наши враги не ушли. Они прячутся за стеной и проводят что-то вроде совещания; теперь я был уверен, что темные предметы, показывающиеся над стеной, не галлюцинация, а головы.

В этот момент я отдал бы сто гиней, чтобы узнать, которая из них принадлежит Салливану. Было очевидно, что именно этот тип вместе с моим старым «сослуживцем» Диллоном являются предводителями и движущей силой нападающих. С Диллоном как будто покончено; еще один такой удачный выстрел в Салливана, и, по всей вероятности, будет кончено и все дело. Но стрелять наудачу не годится; и я держал ружье наготове, попросив Кокрейна и Сеймура делать то же самое.

Мы уже начинали думать, что наши выстрели запугали противника и что он не возобновит нападение; но тут с дальнего конца поляны послышались новые голоса, им ответили крики Салливана и его товарищей, которые продолжали скрываться за стеной. Я догадывался, что это значит. К врагам подошло подкрепление – та часть отряда, которая отправилась отбирать оружие у лорда Бернхема!

То, что им это удалось, доказывал залп, который прозвучал, как только новые враги присоединились к старым. Потом, словно потеряв осторожность от такого количественного перевеса, враги показались над стеной и бросились к дому. Мы втроем одновременно выстрелили в самую гущу; раздались крики и стоны. Еще несколько мгновений слышались проклятия и топот. Теперь мы были окружены, и враг был совсем близко.

Я снова повернулся за заряженными ружьями. Рядом со мной стояла сестра.

– Вот, Морис! – воскликнула она. – Вот это заряжено, оба ствола! Какие трусы, что так на нас нападают! Пошли в них содержимое!

– Сейчас, Кейт, – ответил я, беря у нее ружье.

– Погасите огни. Держись поближе к стене, сестра.

Свечи погасили, и мы оказались в темноте.

Но ненадолго. Не успели мы освоиться, как снаружи что-то вспыхнуло, как будто зажгли спичку, потом огонь снова погас. Я бы не понял, что это, но у моей сестры слух острее, и она услышала слова, объяснившие, что происходит.

– Они собираются поджечь крышу! – прошептала она. – Я слышала, как один их них сказал об этом.

Не успела она это сказать, как снова блеснул свет; но на этот раз не погас, а стал разгораться все ярче. Мгновение спустя в окнах стало красно, как будто на небе взошло солнце. Однако это было не солнце – горела соломенная крыша, насколько можно было судить по треску. Крыша над нами в огне!

– Боже мой! – крикнул я Кокрейну. – Мы поджаримся живьем? Или должны сдаться на милость рассвирепевшей толпы?

– Да, должны! – ответил голос снаружи; это говорил Салливан. – Выбирайте! Отдавайте своих английских гостей или поджаривайтесь вместе с… ах!

Это «ах», которым окончилась речь Салливана, очень походило на стон, и я удивился: так это было неожиданно и необъяснимо.

Но только на долю секунды; одновременно с этим восклицанием послышался треск флотских ружей, залп за залпом, которые для нашего привычного слуха прозвучали радостно. Мы узнали стрельбу нескольких рядов обученных солдат. Наступила глубокая тишина; все вокруг домика неожиданно стихло. Но вот из глубины ущелья послышался голос, который я узнал. Капитан Уотертон отдал приказ:

– Вперед! В штыки!

– Клянусь Иисусом, береговая стража! – воскликнул кто-то за окном; последовал торопливый топот, словно от разбегающегося скота; мы видели, как наши трусливые противники разбегаются во всех направлениях.

Но это им не удалось. Люди Уотерсона переловили почти всех пытавшихся выбраться из «козьей дыры». И среди них мастера Салливана, раненного пулей в ногу. В конце концов он оказался изменником и стал доносчиком, выдававшим других фениев.

Пожар погасить не удалось, домик мы не спасли. В огне погибло все мое охотничье снаряжение, хотя мой друг Сеймур потерял гораздо больше: еще до ухода корабля он признался моей воинственной сестре, что потерял свое сердце. А когда он рассказал мне об этом, я ответил, что не имею ни малейших возражений против такого зятя.

Скачка-родео, или Рождественское ночное бегство скота

Дело происходило в юго-западных прериях Техаса, вблизи мексиканской границы, где я командовал отрядом конных стрелков, действовавших вместе с техасскими рейнджерами. Наша цель – поимка похитителей скота, которые дважды пересекали Рио Гранде и грабили ранчо в низовьях Леоне. Рождество застало нас в поисках угонщиков, и вечером мы собрались вокруг костра, чтобы отметить праздник, как принято во всех христианских землях.

Хотя мы находились в пятидесяти милях от ближайшего военного поста или поселка, у нас было достаточно еды и выпивки, чтобы отметить этот день. Лучшие сорта ветчины, жареный индюк – дикий, подстреленный сегодня утром, – «цыплята прерий» перепела и другие деликатесы составляли меню нашего ужина, а вклад в виде выпивки внес бочонок лучшего виски бурбон, который мы прихватили с собой на вьючном муле.

Мешало нашему веселью только отсутствие дорогих друзей, особенно женского пола; мы думали, как они развлекаются дома – не только пируют, но и танцуют. Впрочем, у нас тоже были танцы, хотя не такие грациозные или модные. Время от времени вскакивал с десяток рейнджеров и начинал подражать походке гризли, а когда бурбон ударил им в голову, они исполнили «танец скальпов» команчей, к которому рано или поздно присоединились все.

В кружке вокруг офицерского костра было поспокойней; главным видом развлечений служили песни и рассказы; каждый должен был по очереди спеть или рассказать что-нибудь из своего личного опыта. Не одна шутка прозвучала в ночном воздухе, когда очередь дошла до лейтенанта Редвуда, молодого офицера рейнджеров. Он был совсем молод, в сущности еще мальчишка, но все знали, что у него большой опыт жизни в прериях. Он родился и вырос в Техасе и принадлежал к одной из известнейших в штате семей. Частично из-за этого, частично из-за полученного им прекрасного образования ему поручили командовать рейнджерами. И все знакомые с ним понимали, что он расскажет что-нибудь интересное.

– Что ж, друзья, – начал он, смочив горло глотком бурбона, – я мог бы рассказать много приключений, гораздо интересней того, о котором собираюсь говорить. Но мы находимся в том самом районе прерий, история произошла совсем недалеко от нашего нынешнего лагеря; к тому же тогда тоже была рождественская ночь; я думаю, вы найдете рассказ соответствующим обстановке.

Мы не нуждались в таком предисловии, чтобы слушать внимательно. Все с нетерпением ждали продолжения. Лейтенант стал рассказывать.

– Большинство из вас знает, что мой отец известный скотовод и торговец скотом, и я с детства помогал ему. Как раз шесть лет назад у нас собрался гурт; скот откормился и был готов к переходу в Гальвестон, откуда его должны были переправить морем в Гавану. Гурт очень большой, около пяти тысяч голов, и стоил не меньше ста тысяч долларов. За три дня до Рождества мы собрали скот и двинулись по старой испанской дороге через Голиад. Когда наступило Рождество, мы оказались в глубине прерии, и все шло хорошо. На ночь мы остановились, но о празднике и не думали. Отец опасался, что скот может понести; хотя, казалось, для этого не было причин. Трава роскошная, мы разрешали животным наесться вволю, после чего собирали их вместе, и они лежали и покорно пережевывали жвачку. К тому же нас было около двадцати человек; примерно половина – мексиканские вакерос; остальные – молодые представители семейств из южных штатов. Руководил всеми пастухами мексиканец по имени Моралес, вакеро с огромным опытом, который все знал о скоте – начиная от того, как принять теленка, до свежевания туши; думаю, это он что-то сказал отцу, заставив его так нервничать в ту ночь. Во всяком случае никто не пытался праздновать; только разожгли большой костер и сытно поужинали.

Покончив с ужином, мы уже готовы были завернуться в свои серапе, оставив дежурить четыре-пять человек. Как вы, наверно, знаете, когда по прериям гонят большое стадо, пастухи делятся на три части и по очереди дежурят ночью. Они ездят верхом вокруг гурта до смены. Делается это для того, чтобы животные не разбрелись в темноте, а также чтобы помешать волкам и койотам приблизиться и вспугнуть скот.

Так вот, первая вахта села верхом, а остальные, уставшие после проведенных в седле двенадцати часов – нам пришлось немало скакать галопом, потому что первые два-три дня скот обычно очень тревожится, – остальные уже ложились, когда Моралес, который уже какое-то время стоял в стороне, глядя в небо, быстро подошел к нам со словами:

– Сеньор Редвуд, мне это не нравится.

Обратился он к моему отцу, который удивленно ответил:

– Что не нравится, дон Игнасис? – Любой мексиканец, независимо от своего положения и профессии, сеньор или дон.

– Во-первых, – ответил вакеро, – мне не нравится вид неба; во-вторых, ощущение в воздухе. Именно в такую ночь скот может понести.

– Но какое может иметь к этому отношение состояние неба или атмосферы? – удивился мой отец.

– Самое непосредственное, ваша честь, – ответил мексиканец. – Как раз воздух часто, если не всегда заставляет животных панически бежать, хотя я не философ, чтобы объяснить, почему это так. Многие считают, что эту панику вызывают хищники, испугавшие стадо. Но причина не в этом. Если бы это было так, почему целое ганадо (стадо), тысячи голов – я сам это видел – бегут одновременно, хотя рассеяны на целой лиге или льяно и спокойно пасутся? Клянусь, сеньор, вы можете мне поверить; говорю вам, что-то есть в воздухе – я слышал, это называют электрисидад; и это и заставляет скот бежать, хотя почему и куда – кто знает?

– Что ж, – ответил мой отец, вопросительно взглянув на небо, – кажется, в воздухе сейчас ничего нет, иначе мы увидели бы молнию и услышали гром. И посмотрите на скот! Он совершенно спокоен; не шевельнет ни рогом, ни копытом. Животные слишком устали после…

Но закончить он не успел. Не успел он сказать еще слово, как все животные в огромном гурте одновременно вскочили на ноги, как будто каждое хлестнули бичом.

Никакой волк или койот не мог вызвать такое одновременное вскакивание; и действительно, никаких хищников и не было, иначе караульные их заметили бы и сообщили.

Но у нас не было времени для предположений. Моралес закричал:

– Каррамба, сеньорес! Как я и ожидал – естампеда (Паническое бегство скота)! – И ни слова не добавив, бросился к стреноженным лошадям.

Отец последовал за ним, понимая, что только мексиканец знает, что нужно делать. Бегство скота так далеко от привычных пастбищ, в глубине дикой прерии, может привести к потере большинства, если не всех животных. На ставке сто тысяч долларов – и дело решается словно подбрасыванием монеты.

Конечно, я тоже побежал; так же поступили и все мексиканцы и несколько техасцев. Но большинство молодых людей из Штатов остались у огня. Они были новичками в перегонке скота и не знали, что делать.

Да и все мы не знали бы, если бы Моралес не показал нам пример. Прихватив с собой кол из изгороди и лассо, он вскочил на спину своей неоседланной лошади с криком:

– Сеньор Редвуд! Есть только один способ спасти стадо! Мы должны заставить животных скакать в родео!

Не очень поняв его слова, мы тем не менее не стали дожидаться объяснений. На это не было времени: животные, постояв секунду-другую, с фырканьем и громким ревом устремились в бегство; земля задрожала под их копытами, словно началось землетрясение.

– Ауда! Аудела! – закричал Моралес, хлестнул своего мустанга и поскакал за стадом.

Все, кто успел сесть верхом, поскакали за ним, держась поближе к его лошади. Какое-то время скакали цепочкой. Но чем все это кончится, знал только сам вакеро и несколько его помощников.

Вскоре, однако, все мы поняли, что значит «скакать в родео». Нужно было держаться во главе стада и сбоку от него, заставляя передних животных поворачивать направо или налево – в соответствии с тем, на каком фланге мы находились.

Поскольку мы оказались слева, задача заключалась в том, чтобы повернуть скот направо, и, к счастью, было достаточно света, чтобы мы видели гурт. Луны не было, но небо было усеяно звездами, и в их бледном свечении мы различали темную движущуюся массу, вытянувшуюся в длинную ленту, так как более сильные обгоняли слабых.

Пустив лошадей в галоп, мы вскоре поравнялись с самыми первыми животными; Моралес и другие пастухи продолжали кричать изо всех сил и колотить бегущих животных по шее, спине и рогам.

Как мы вскоре поняли, эти действия вызвали желаемый результат. Авангард длинной ленты начал сворачивать направо, увлекая за собой остальных; постепенно линия перестала быть прямой, а приобрела очертания спирали, причем завитки этой спирали все время сокращались.

Все теперь понимали, зачем это нужно: заставить скот бежать кругами, пока он не выдохнется. Если бы мы попытались просто остановить животных или повернуть их назад, они скорее всего вырвались бы и разбежались в двадцати направлениях, и тогда у нас не было бы ни малейшего шанса собрать их снова.

Благодаря больше скорости лошадей мы легко направляли бег стада. Но Моралес предупредил нас об опасности, и потому мы продолжали держаться сбоку от стада, кричали и колотили самых проворных животных.

Так продолжалось почти час, пока стадо не бежало уже по кругу, причем голова колонны приблизилась к хвосту. Мы уже поздравляли себя с окончанием испытания: после дня пути скакать всю ночь в родео не очень приятно. Но тут мы увидели и услышали кое-что такое, что вызвало новую тревогу. Мы развели лагерный костер среди густого кустарника, который не давал возможности увидеть свет костра издалека. Уезжая в таких обстоятельствах, мы не заметили направления и не думали о нем до последнего времени. Но теперь услышали крики и увидели, как взлетают вверх горящие ветви, разбрасывая искры, – и все это внутри круга бегущего стада.

Конечно, мы сразу поняли, в чем причина криков и дикой жестикуляции. Нашим товарищам, оставшимся у костра, угрожала опасность. Черный круг стремительно сужался и скоро сомкнется; скот раздавит и людей, и костер своими бесчувственными копытами!

Не сомневаюсь, что именно таким был бы конец, если бы родео продолжалось еще несколько минут. Но Моралес знал, что теперь гурт можно остановить; заметив опасность, которой подвергались наши товарищи, он опередил гурт; мы поскакали вслед за ним и громкими криками и размахиванием руками сумели остановить передовых животных. Сделать это оказалось легко: сами животные страшно устали и были рады остановиться. То, что заставило их пуститься в бегство, больше не действовало.

Итак, друзья, – сказал в заключение лейтенант, – если кому-нибудь из вас придется гнать скот по равнине, и он понесет, вы знаете теперь, что делать. Заставить животных участвовать в родео.

Среди пальметт

Приключение в болотах Луизианы

Для охотника, которому нравятся новые живописные картины природы, который к тому же интересуется естественной историей, мало какой район представляет такой же интерес, как низовья Миссисипи, та их часть, которая расположена в штате Луизиана. Хотя местность здесь ровная, как поверхность океана, она совсем не монотонна. Ее обширные поросшие осокой болота, прерываемые полосками чистой воды: ручьями, озерами и бийу (заболоченная часть озера или пруда); ее обширные зеленые саванны, усеянные рощицами и окаймленные первобытными лесами, – все это предлагает взору необыкновенное разнообразие ландшафтов. Здесь много дичи для охоты с ружьем и собакой, дичь эта разнообразна; здесь можно удовлетворить стремление к добыче, а значительный риск для здоровья и даже жизни придает охоте здесь особую остроту. Обширные безлесные болота, неисследованные и покрывающие сотни квадратных миль, служат жильем для почти всех болотных птиц и водной дичи, известной на Североамериканском континенте; воды, блестящие под изобильной растительностью, и стоячие, и проточные, изобилуют жизнью; здесь водится множество видов рыбы, в том числе и очень необычные ее разновидности, такие, как рыба-кошка, рыба-бык и саргон, или морская щука; эта последняя опасна, как акула; здесь же бесконечное разнообразие рептилий: огромные черепахи, в твердых панцирях и в мягких раковинах; лягушки и тритоны невероятных размеров; ядовитые мокассиновые змеи и водные гадюки; и наконец короли или тираны этого мира – уродливые аллигаторы, которые в этой безлюдной местности, где их никто не беспокоит, достигают длины в семь или восемь ярдов. Охотник, проходящий по местности, где живут эти гигантские пресмыкающиеся, должен постоянно держать собаку под контролем, не отпуская от себя; в противном случае он рискует потерять ее и узнает о своей утрате только по визгу, когда собака, зажатая в челюстях рептилии, уходит под воду и больше никогда не покажется на поверхности. Эти чудовища особенно любят собачье мясо и могут даже нарушить свои привычки, чтобы раздобыть его.

Обширные луизианские леса, которые в определенное время года затопляются, называются «кипарисовыми болотами» – из-за болотного листопадного кипариса (Cypresses distichal); это самое распространенное здесь дерево. Кипарис здесь достигает большого размера, ствол его, на подпорках, и ветви покрыты своеобразным древесным паразитом, который обычно называют испанским мхом (Tillandsia usneoides), который рваными клочьями свисает отовсюду, придавая лесу причудливый призрачный облик. Местами, там, где наводнение покрывает не всю поверхность, растет вечнозеленый подлесок, состоящий главным образом из пальметт – это особая разновидность пальм без ствола; веерообразные листья растут прямо из земли на черенках длиной от фута до ярда; местами они создают колючие непроходимые заросли.

Тем не менее именно в такую заросль ушел олень, которого я выследил и подстрелил. Я ранил животное, и ранил тяжело; об этом я мог судить по его походке, когда олень исчезал в кустах. К тому же он оставил кровавый след на траве; крови было столько, что, казалось, ее не должно остаться в его теле. Конечно, я ранил его смертельно; ослабев, он скоро упадет. Так подумал я и, раздвигая листья пальметт, пошел по следу оленя.

Находить его след было нетрудно. Зеленые веерообразные листья росли из толстого слоя грязи, в которой острые копыта оленя оставляли отчетливые отпечатки. К тому же моя собака, с острым чутьем, могла взять след и без этого. Но поскольку помощь собаки мне не была нужна, я держал ее рядом с собой.

Сто ярдов через подлесок, потом двести и триста ярдов, а добычи не видно – ни на ногах, ни лежащей! Однако тут и там на листьях пальметт по-прежнему видны пятна крови. Олень должен уже потерять всю кровь.

Я уже начинал думать, что все это происшествие – lusus nature [Игра природы (латин.)] или сон. Но в грязи по-прежнему видны следы, а собака возбужденно лает и тянет меня вперед. Я мог бы спустить ее, но в этом по-прежнему не было необходимости: еще шаг-другой, и я остановлюсь над тушей погибшего самца. Потому что это был самец, причем десятилетнего возраста, насколько я мог судить по отросткам рогов в тот момент, когда целился и стрелял. Именно по этой причине мне особенно хотелось заполучить его и отнести в дом, в котором я гостил. Это был дом моего дяди, шотландца по национальности, давно поселившегося в Луизиане и женившегося на богатой креолке. Таким образом дядя стал владельцем обширной сахарной плантации. Были здесь и мои двоюродные братья, и сестры, и одна из сестер такая очаровательная, что, возможно, именно этим и объясняется моя охотничья страсть. Я был еще совсем мальчишкой, родился в Англии, за океаном появился совсем недавно, и мои кузены считали, что в охотничьих делах я еще совсем зеленый. Именно для того, чтобы убедить их в обратном, я в тот день пошел на охоту один; и, если принесу рога десятилетнего оленя, это докажет мое охотничье мастерство – и, может, завоюет улыбку Эжени, как звали мою любимицу в этой семье.

Вдохновляемый такими мыслями, я шел вперед, и с каждым шагом мое удивление от того, что олень не падает, все усиливалось. То, что он держится, говорили следы, еще более четкие и ясные, потому что почва становилась все мягче. Я заключил, что впереди должна быть вода, к которой направляется животное, руководствуясь инстинктом.

Так и оказалось, в чем я убедился, заглянув в просвет в листве, через который проходили солнечные лучи. Просвет означает, что впереди лес прерывается; должно быть, пруд или бийу. К несчастью, как я опасался и предвидел, оказалось, что это именно бийу – заболоченный ручей с медленным течением; след располагался перпендикулярно к ручью. Вода под лучами заходящего солнца блестела, как золото. Бросив один взгляд на нее, я убедился, что здесь слишком глубоко, чтобы переходить вброд. Так что, если оленю удалось переправиться на ту сторону, я могу отказаться от преследования и уходить домой.

В унынии, хотя и осторожно я приблизился к блестящей полоске; собака, приученная к молчаливому охотничьему поиску, оставалась рядом со мной. Мне пришло в голову, что, лишившись четвероногой добычи, я могу подстрелить какую-нибудь редкую птицу, может быть, орла. Белоголовый орел питается рыбой, и его часто можно увидеть на сухой ветке над прудом или бийу, готовым нырнуть за показавшейся в воде добычей. Хотя и нередкая в Луизиане, эта царственная птица считается достойным охотничьим трофеем, равным сумке, набитой пернатой дичью; и, если мне удастся сбить орла, я не буду испытывать разочарования от неудачи при охоте на оленя. Я продвигался вперед, но здесь мне не нужно было пригибаться: пальметты росли реже и стали выше, вершины их касались моего плеча; поэтому я мог идти, слегка наклонившись, оставаясь скрытым ими. Наконец я оказался на краю бийу и остановился, чтобы осмотреться. Полоска воды неширокая, не больше пятидесяти ярдов, но уходит направо и налево, насколько хватает глаз. И, очевидно, настолько глубокая, что всякие мысли о переправе вброд надо оставить. Конечно, я могу и переплыть, но в бийу встречаются аллигаторы, чудовищные по размеру; к тому же я знал, что тут водится и щука-саргон, настоящая акула по прожорливости и любви к человеческому мясу. Так что переправа вплавь невозможна.

Посмотрев на противоположный берег, потом направо и налево, я не увидел ни орла, ни другой птицы, достойной выстрела. Конечно, это олень, перебираясь через ручей, распугал птиц.

Раздраженный невезением – а ведь начиналось все так удачно, – я уже готов был повернуть назад, когда заметил кое-что, заставившее меня остановиться. Среди зеленых листьев пальметт на противоположном берегу что-то блеснуло. Заслонив глаза от солнца ладонью, я разглядел ствол ружья и в то же время увидел, что оружие держат руки человека. Но человека необычного и знакомого мне; я был знаком с его историей и прошлыми делами. Только сегодня утром за завтраком дядя говорил об одном из своих рабов – о сбежавшем мулате, который, как предполагалось, скрылся в болотах – «в месте, куда уходят плохие негры», как шутливо объяснил мне один из моих кузенов. Я до этого раз или два видел беглеца – «Желтого Джерри», как его называли – на плантации и слышал о нем много толков: что он смелый и отчаянный человек, который не остается в помещениях для негров на ночь, а умудряется уходить из-под замка и бродит по окрестностям, внушая ужас робким. Его смуглое лицо, с желтым оттенком, усатое и бородатое, нелегко забыть; поэтому, увидев его в рамке из листьев пальметт, я сразу убедился, что это он.

До сих пор он, очевидно, меня не заметил и вообще не подозревал о моем присутствии. Мы с собакой шли неслышно, словно по свежевыпавшему снегу, и прикрывались при этом листвой. Мулат сидел задумчиво, словно погруженный в какие-то размышления; верхняя часть его тела была накрыта пестрым одеялом, голова обвязана платком; длинное одноствольное ружье, которое он держал в левой руке, лежало на плече. По всей видимости, негр не подозревает, что кто-то находится рядом. Это меня удивило: ведь олень, переправляясь через ручей, должен был насторожить его; видя, что животное ранено, он либо должен был попытаться поймать его, либо встревожиться и насторожиться. Возможно, в конце концов олень и не пересекал ручей; он не мог этого сделать, не привлекая внимания беглеца с плантации.

Я задумался, как мне поступить. Обнаружить свое присутствие и сказать ему, кто я такой, – впрочем, это он и так узнает? Но это может быть опасно: ведь я наткнулся на его укрытие, и он естественно будет считать меня врагом, способным его выдать. Больше того, он пользуется репутацией первоклассного стрелка, способного застрелить енота или опоссума даже при слабом лунном свете; мне не хотелось, чтобы этот блестящий ствол нацеливался на меня; в то же время застрелить его самого – допустим, что я решусь на это или такой исход будет необходим, – вряд ли это удовлетворительное окончание приключения. К тому же, хоть я тогда был и молод, я уже усвоил принципы свободного общества, и беглый раб мог меня не опасаться.

Все эти рассуждения занимали меня совсем недолго, и я готов был уже удалиться так же бесшумно, как пришел, когда в осоке поблизости от меня послышался звук – полуфырканье-полурев, за ним последовал шум конвульсивных движений. Собака, которую невозможно было удержать, проскочила мимо меня и скрылась в осоке; я увидел, что в грязи лежит подстреленный мной олень. Забыв о мулате, я с ножом в руке бросился к добыче и перерезал оленю горло.

А когда распрямился и снова взглянул на противоположный берег бийу, увидел Желтого Джерри: он стоял и целился в меня из ружья!

– Подожди! – закричал я. – Зачем тебе стрелять в меня? Я не причиню тебе вреда.

– Я и не думаю, что причините, молодой масса: вы ведь англичанин. И если пообещаете, что ничего не скажете обо мне в большом доме, я и волосок на вашей голове не трону. Но вы должны пообещать мне это – поклясться. Если не станете, упадете!

Угроза вызвала у меня раздражение; впрочем, я не думал, что он говорит серьезно – только чтобы получить мое согласие. Я готов был дать его и без принуждения: что мне за дело до сбежавшего раба? Я скорее помог бы ему сбежать, несмотря на ущерб, который это причинит дядюшке. Я так ему и сказал, добавив:

– Мне незачем давать клятву; ты меня достаточно знаешь; хватит и слова.

– Конечно, молодой масса, – сказал беглец, опуская ружье. – Вы обещаете, и мне нечего вас бояться. Я вам верю. Но нужно что-то сделать с вашей добычей. Вы не сможете утащить ее отсюда на сухое место. И лошадь сюда нельзя привести. Поэтому Желтый Джерри вам поможет.

Насчет лошади он был совершенно прав: начинал я охотиться верхом и, только начав преследовать оленя, привязал лошадь к дереву.

И прежде чем я смог ответить на это неожиданное предложение, он отложил ружье, сбросил одеяло, вошел в воду и поплыл ко мне.

Потом взвалил оленя на плечи – иначе мне пришлось бы оставить его на месте, – и двинулся по тропе, по которой я сюда пришел.

Вскоре мы подошли к месту, где меня ждала лошадь; мулат, положив тушу ей на круп и привязав, ушел, сказав мне на прощание:

– Теперь, молодой масса, я рассчитываю на ваше обещание, но прошу вас держать его только несколько дней. После этого мне все равно, даже если вся плантация узнает о том, что мы встретились. Я думаю, что тогда буду далеко отсюда.

Мы расстались, не обменявшись больше ни словом, я вернулся домой со своим трофеем, который, как я и надеялся, вызвал всеобщий восторг и улыбку кузины. А Желтый Джерри пошел своим путем, каким бы он ни был.

Я больше ничего о нем не слышал; насколько мне известно, хозяин раба, мой дядя, тоже ничего о нем не знал. Вскоре началось восстание «сесешей», которое кончилось отменой рабства; несомненно, и Желтый Джерри оказался среди миллионов освобожденных.

Content

Майн Рид
Пронзенное сердце и другие рассказы

Пронзенное сердце

В манграх

В плену у конфедератов Случай времен американского восстания

Двенадцать миль вброд Приключение в Мексиканской долине

Жизнь хароко

Испытание любви Случай в Гаване

Охотник на игуан Случай на побережье Вера Крус

Глава I Касадор

Глава II Погоня за волком

Глава III Спящая красавица

Глава IV Приятный обед

Глава V Харокос

Глава VI Фанданго

Глава VII Невинный поцелуй

Глава VIII Короткая схватка

Призрак у ворот Рассказ Мексиканского плоскогорья

Глава I После чаши «на стремена»

Глава II «Ла туя!»

Глава III Охота на «тигра»

Глава IV Зачарованная гора

Глава V Галоп ради жизни

Глава VI Фиеста де ла Нативидад

Рождество в охотничьем домике

Скачка-родео, или Рождественское ночное бегство скота

Среди пальметт Приключение в болотах Луизианы