Джанрико Карофильо

ТРИ ЧАСА НОЧИ

От автора

Эта книга и ее персонажи (за исключением одного) являются плодом воображения, однако сюжет основан на реальной истории. Благодарю тех, кто поделился ею со мной.

Мне исполнился пятьдесят один год. На момент событий, о которых пойдет речь, моему отцу было столько же. Поэтому я решил, что время написать о тех двух днях и двух ночах наконец пришло.

Будь папа жив, в этом году ему стукнуло бы восемьдесят четыре. Мне странно думать о нем как о пожилом человеке. Честно говоря, сколько ни пытаюсь, не могу вообразить его стариком.

Маме восемьдесят один год, она энергичная и очень красивая дама. Говорили, что в юности она была похожа на киноактрису Антонеллу Луальди. На то, что мама стареет, указывает лишь факт, что она все чаще рассказывает истории из далекого прошлого. Во многих действие разворачивается в дни их с отцом молодости.

Марианне было тридцать семь, и ей всегда будет тридцать семь. О ней у меня нет никаких сведений — не знаю даже, жива ли она. Мне известно только, что ее дом находился на Рю-де-Рефюж в Панье — старом районе Марселя.

Мне было семнадцать. До тридцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, дня моего восемнадцатилетия, оставалось несколько недель.

1

Когда это началось, я не знаю. Может, мне было семь, может, чуть больше, точнее не скажу. В детстве ведь еще не понимаешь, что нормально, а что нет.

Если вдуматься, во взрослом возрасте этого тоже не понимаешь. Впрочем, я отвлекся, а мне хотелось бы по возможности не отвлекаться.

Итак, примерно раз в месяц со мной творилось нечто странное и весьма неприятное. Без какого-либо перехода или внешнего повода я вдруг ощущал, что отрешаюсь от окружающего мира, а все мои чувства чрезвычайно обостряются.

Обычно мы выбираем, на какие раздражители извне будем реагировать, а какие оставим без внимания. Нас окружает множество звуков, запахов и видимых объектов, однако мы улавливаем не все звуки, от которых колеблются наши барабанные перепонки, ощущаем не все запахи, которые долетают до нашего носа, отслеживаем не все объекты, которые оказываются в поле нашего зрения. О том, какие сигналы внешнего мира донести до сознания и какие явления заметить, заботится наш мозг.

Прочая информация остается за пределами нашего восприятия и в то же время никуда не исчезает. Можно сказать, она от нас прячется.

Отложите книгу и сосредоточьтесь на раздающихся вокруг вас звуках, о которых еще несколько секунд назад вы вообще не имели понятия. Даже если вы находитесь в тихой комнате, ваш слух непременно уловит шум проезжающей по улице машины, шелест, гул, людские голоса, произносящие слова, которых вам не разобрать, но которые все равно звучат. Теперь осознайте движения, происходящие в вашем теле: дыхание, сердцебиение, урчание в животе и так далее.

Состояние включенности всех органов чувств может оказаться болезненным — именно таким оно было для меня. В мгновения, о которых я рассказываю, мой мозг переставал сортировать сигналы и принимал их все. Пока это происходило, взаимодействовать с другими людьми я не мог: при таком количестве раздражителей это было попросту неосуществимо. На несколько минут я утрачивал дар речи и сидел как пьяный.

На протяжении многих лет я ни с кем об этом не говорил. Я даже не предполагал, что со мной творится что-то не то, и потом, пожелай я поделиться с кем-нибудь своими наблюдениями, я едва ли сумел бы это сделать. В моем лексиконе не имелось слов, которые передали бы ощущения, переполнявшие меня в те странные минуты.

Правда выплыла наружу, когда я пришел в гости к школьному другу Эрнесто, сыну офицера-карабинера, который жил в огромном служебном доме. Мы были в столовой и играли в настольный футбол. Незадолго до того матча (сам не знаю, почему эта деталь врезалась в мою память) мы поели ирисок.

Мать Эрнесто сидела в кресле и, по-моему, вязала.

Была моя очередь ходить, и я уже приготовился бить по воротам из крайне выгодной позиции, но не успел. Неожиданно и как никогда прежде мощно на меня лавиной обрушилась жуткая какофония. Импульсы от других органов чувств тоже стали невыносимыми. Поток был такой силы, что я потерял сознание.

Очнулся я в кресле — том самом, в котором еще недавно сидела мама Эрнесто. Сейчас она стояла, склонившись надо мной, и гладила меня по лицу.

— Антонио, Антонио, как ты себя чувствуешь? — спросила она с тревогой.

— Хорошо, — ответил я заплетающимся языком.

— Что с тобой случилось?

— Э-э… А что со мной случилось?

— Сначала ты замолчал и как будто перестал слышать. Потом упал в обморок.

Сумятица в голове прекратилась, но я по-прежнему был не в себе и не мог ответить ничего вразумительного. Мать Эрнесто позвонила моей маме и обо всем ей рассказала. Дома мама устроила мне новый допрос:

— Что с тобой случилось, Антонио?

— Да не знаю. Вроде бы ничего особенного.

— Мать Эрнесто говорит, ты ни с того ни с сего то ли оцепенел, то ли уснул. Она обращалась к тебе, но ты ни на что не реагировал.

— У меня иногда бывает…

— Что у тебя бывает?

Я попытался описать то, что происходило со мной время от времени и повторилось в тот день в более тяжелой форме.

Сперва возникало ощущение, словно в груди кто-то бьет в барабан. Дыхание становилось таким отчетливым, что я твердо понимал: если отвлекусь, если перестану держать фокус на нем, то умру от удушья.

Привычные звуки превращались в оглушительный гвалт.

А еще нередко складывалось впечатление, будто бы все, что имеет место сейчас, со мной уже было. Позже мне объяснили, что это явление называется дежавю и что его можно не опасаться. Но тогда я этого не знал, и подчас мне казалось, что я живу в мире призраков.

Мама позвонила папе, и он приехал буквально через полчаса. Это навело меня на мысль, что проблема достаточно серьезна и что, возможно, я недооценил симптомы. Родители развелись, когда мне было девять, и с тех пор отец почти не бывал в доме моей матери, который раньше был и его домом. Вечерами он к нам вообще не наведывался. Когда отец забирал меня к себе, он подъезжал к дому, ждал, пока я спущусь по лестнице и сяду в его машину, после чего мы ехали к нему.

Папа задал мне те же вопросы, что и мама, а я, по-моему, дал ему те же ответы, что и ей. Затем родители позвонили доктору Плачиди, нашему семейному врачу. Это был приветливый пожилой господин с пышными седыми усами, лопнувшими капиллярами на красном носу и сладковатым запахом изо рта, который я сумел идентифицировать лишь годы спустя. Интересно, догадывались ли папа с мамой, что наш отзывчивый доктор не был трезвенником?

Он приехал к нам, провел осмотр и, разумеется, засыпал меня вопросами. Первым делом осведомился, бывают ли у меня судороги. Доктор Плачиди объяснил, что это, и я ответил: нет, такого у меня ни разу не было. Далее он поинтересовался, доводилось ли мне видеть красочные галлюцинации или, наоборот, полную темноту перед глазами. Я помотал головой.

Ничего из вышеперечисленного я никогда не испытывал. У меня случались только сенсорные перегрузки, во время которых я оставался в сознании и мог ориентироваться в пространстве, хоть и с трудом.

В гостях у Эрнесто на меня нахлынули более интенсивные ощущения, закончившиеся кратковременным обмороком, однако в целом они не слишком отличались от тех, что возникали, когда в школе я переставал слушать учителя и фантазировал о чем-то своем.

— А тебе случается отвлекаться на уроках? — уточнил доктор.

— Иногда.

— И ты как будто не слышишь, что говорит преподаватель?

Я мельком взглянул на родителей. Сперва мне не захотелось делиться этими сведениями с ними, но потом я все же решил, что должен помогать доктору в его работе, и кивнул. Он одобрительно улыбнулся, точно услышал правильный ответ. Запах из его рта был чуть сильнее, чем всегда.

Доктор Плачиди попросил меня выполнить несколько упражнений: постоять на одной ноге, потом на другой, закрыть глаза и коснуться кончика носа сначала правым указательным пальцем, затем левым и напоследок крепко сжать большие пальцы в кулаках.

— Беспокоиться не о чем, — наконец изрек доктор, повернувшись к моему отцу. — Обычное нейровегетативное расстройство, у детей такое случается. Особенно у высокочувствительных. В подростковом возрасте эти симптомы пройдут. — Он перевел взгляд на меня и добавил: — Твой мозг обладает повышенной электрической активностью, Антонио. Это признак большого ума.

Скажем прямо, диагноз получился расплывчатый. Нейровегетативное расстройство означает что угодно и ничего конкретного. Все равно что человек обратился к врачу по поводу головной боли, а после осмотра ему сказали, что у него болит голова.

Тем не менее выглядел и говорил доктор Плачиди уверенно (разве что его дыхание несколько портило общую картину), и родители облегченно выдохнули. Жизнь вернулась в прежнее русло, и события того дня быстро забылись.

2

Шли годы, ничего из ряда вон выходящего не случалось.

Несмотря на приблизительность диагноза, версия доктора Плачиди оказалась правильной.

Теперь я отключался от внешнего мира не чаще раза в месяц, а яркость возникающих при этом ощущений постепенно снижалась. Все, что меня по-прежнему беспокоило, — это периодически наступающее состояние дежавю и связанное с ним чувство сюрреалистичности происходящего.

Прочие мои опасения развеялись, и я уже собирался выкинуть их из головы, как, наводя порядок в своей комнате, выкинул бы тетради в крупную клетку, дидактические пособия, фартук, коробки солдатиков, мягкие игрушки, машинки и прочие ставшие ненужными вещи.

Я учился в четвертом классе средней школы. Был самый обычный день, я вернулся с занятий, мама приехала из университета и готовила обед, а может, разговаривала по телефону. Сейчас уже не вспомню.

Сидя в кресле-качалке у себя в комнате, я читал один из комиксов про Текса.

Вдруг оконные рамы задребезжали — полагаю, из-за ветра, — и звук был таким пронзительным, что я испугался, не начинается ли землетрясение. Осторожно встав, я поразился тому, насколько отчетливы и громки звуки: голоса из телевизора в соседней комнате, тарахтение мопеда на улице, дыхание из моего рта (как у героев документального кино про подводный мир или у персонажей остросюжетных фильмов), стук моих шагов…

На кровати лежало светлое, почти небесно-голубое покрывало. Внезапно этот прямоугольник успокаивающего мягкого цвета показался мне подозрительным, он будто бы ожил, подскочил ко мне, точно психоделическая сущность, и резко пронесся сквозь меня. В следующее мгновение с кровати поднялся столп переливчатого света — сперва голубого, потом синего, желтого… Сделавшись ослепительно-белым, он распался на сияющие лучи, которые тут же принялись переплетаться, соединяться, отделяться друг от друга и множиться, заполняя все поле моего зрения.

Грохот стал невыносимым. Я закрыл уши руками и попытался позвать на помощь. А потом отключился.

Мама нашла меня на полу. Мое тело били судороги, глаза закатились. Я был без сознания. Что примечательно, мама рассказала мне об этом лишь годы спустя.

В моем личном фильме о тех событиях за эпизодом с покрывалом сразу шел другой, в котором я лежал на больничной койке. Мебель в палате имела оттенок сгущенного молока.

Рядом находились люди, но в тот миг, когда я очнулся, на меня никто не смотрел. Мои родители и несколько человек в белых халатах, расположившись поодаль от кровати, вполголоса о чем-то переговаривались.

Кто-то заметил, что я проснулся.

Мама с папой подошли ко мне.

— Антонио, как ты себя чувствуешь? — спросила мама, взяв меня за руку и погладив по лбу. Она почти никогда так не делала, и мне почему-то вдруг захотелось плакать.

— Что со мной? — спросил я в ответ.

— Ты… у тебя было недомогание, ну, сильное головокружение… — В ее голосе звучали незнакомые мне интонации. Мама всегда говорила четко, полными предложениями, точно читая выверенный и утвержденный сценарий. Всегда, но не сейчас.

— Да, у тебя было недомогание, — подхватил отец, — но беспокоиться не о чем, сейчас мы в больнице. Врачи тебя осмотрят, и мы сразу поедем домой.

Хоть я и пребывал в ступоре под действием валиума, расхождение между папиными ободряющими словами и выражением его лица от меня не укрылось. У отца был вид огорошенного мальчика, которому только что открыли правду об истинной природе мира и наводнявших его смертельных опасностях.

Сбоку от отца встал мужчина в белом халате. У него было смуглое лицо, короткая черная бородка и низкая линия роста волос. Он принялся расспрашивать, как я себя чувствую, что ощущал перед тем, как потерял сознание, и тому подобное.

Меня одолевала сонливость; казалось, я открыл глаза на несколько секунд, желая разобраться, что происходит вокруг, и вот-вот снова усну.

О том, что было дальше, у меня тоже остались весьма смутные воспоминания.

Конечно, все пошло не так, как обещал отец. Сразу меня домой не отпустили, я пролежал в больнице полторы недели.

Находясь в палате, я практически утратил ощущение времени. Я пребывал то в полудреме, то в тревожном сне, едва замечая, как одетые в белое мужчины и женщины подходят ко мне, берут кровь, делают уколы, дают таблетки и ставят капельницы.

Иногда меня водили в клинику, полную старомодной и страшноватой на вид аппаратуры. Какие-то люди присоединяли к моей голове электроды, велели выполнять упражнения на равновесие и, позевывая, рассматривали листы, выходившие из самописца.

Затем меня возвращали в палату, я валился на койку и опять лежал без движения. Мне не хотелось даже листать книги и комиксы, которые приносили мама с папой или родственники, навещавшие меня и старательно изображавшие беспечность. В палате со мной находился еще один мальчик, которому было хуже, чем мне. Он тоже все время проводил в постели, ему постоянно делали капельницы, и вид у него был совершенно отсутствующий. Его проведывала только мать, преждевременно постаревшая дама с землистым цветом лица, в глазах которой я иногда замечал вспышки темной злобы.

Пока я лежал в больнице, у меня произошло еще два приступа, но куда менее тяжелых. Кроме того, я узнал название своей болезни: идиопатическая эпилепсия. Читай: эпилепсия, первопричину которой врачи были не в состоянии установить. В лучшем случае они выдвигали более или менее обоснованные предположения. Может, эпилепсия возникла у меня на фоне родовой травмы, может, по иным причинам, до которых мы, вероятно, никогда не докопаемся.

Придя к этому мало обнадеживающему выводу, врачи составили сложный план лечения и решили, что меня пора выписать.

Худшее было уже не за горами.

3

Дни на больничной койке, проведенные без сил и малейшего желания что-либо делать, и последовавшие за ними дни в собственной кровати, без сил и малейшего желания что-либо делать, слились в моей памяти в один непрерывный бесцветный поток.

При выписке невролог выдал нам кипу рекомендаций и рецептов. Мне предстояло принимать по четыре таблетки в день: противосудорожное средство, витамины, второе противосудорожное и еще что-то. Лекарства надлежало пить в разное время. Уже одно это существенно усложняло жизнь.

Однако настоящие трудности были связаны не с таблетками. На последнем листке перечислялись правила поведения, которые мне следовало строго соблюдать. Правила отличались разнообразием и, если рассматривать их в ретроспективе, некоторой абсурдностью.

Мне предписывалось избегать людных мест, особенно с высоким уровнем шума, воздерживаться от контактных видов спорта, в том числе футбола, ложиться рано и спать по девять часов в сутки, отказаться от кофе и любых других алкалоидов или возбуждающих веществ, а также вести размеренный образ жизни.

Кроме того, я не должен был употреблять газированные напитки, даже минеральную воду.

Газированные напитки. Их прием, объяснил врач моим родителям, тут же усомнившимся в наличии научных предпосылок этой странной рекомендации, мог вызвать неизвестную реакцию, которая, в свою очередь, могла вызвать новый эпилептический припадок.

Вот, значит, как. Истинная проблема заключалась в этих словах, в их неприятном звучании, в стыдливом ощущении, которое они порождали.

Эпилептический припадок. Эпилепсия. Больной эпилепсией.

Я болен эпилепсией. Иными словами, со мной произошло нечто необъяснимое, после чего проявилось психическое заболевание, о котором лучше не болтать направо и налево.

Еще лежа в больнице, я подозревал об этом, и подозрения подтвердились, когда накануне моего возвращения в школу мама, смущаясь, завела со мной неловкий разговор:

— Ну вот, сынок, завтра снова пойдешь учиться. Ты рад?

Особой радости я не испытывал. Я был вялым, все внутри и снаружи казалось блеклым. Я неуверенно пожал плечами. Мое поведение не облегчало маме задачу.

— Я тебя отвезу. Занесу в медкабинет справку о том, что с тобой все в порядке.

Со мной все в порядке?

— В справке написано, что у тебя было сотрясение мозга при падении, тебя госпитализировали и сейчас все в порядке. — По форме это было утверждение, но в интонации проскальзывала нерешительность, будто бы мама формулировала гипотезу или план действий и просила моего одобрения. — Доктор считает, это твое… состояние может пройти, то есть непременно пройдет, за несколько лет, главное — принимать лекарства и соблюдать правила. А трезвонить на каждом углу о том, что с тобой было, незачем. — Она посмотрела на меня, проверяя, слежу ли я за ее мыслью. Я следил. Мама выразила словами мое первое неявное ощущение: я болею чем-то постыдным и свою хворь мне лучше держать в секрете. — Дети, да и взрослые, впрочем, тоже, бывают очень глупыми. Они навешивают на человека ярлыки просто потому, что у него имеется какой-то недуг. Так что, когда будут спрашивать, почему ты отсутствовал, отвечай, что споткнулся дома, сильно ударился головой, тебя положили в больницу, но, к счастью, теперь все в порядке. Договорились? — Последние несколько фраз она выпалила на одном дыхании, будто стремясь покончить с неким маетным и досадным делом. Мама явно была не в своей тарелке, ведь ей нравилось думать о себе как о человеке, который всегда говорит правду, а тут получалось, что она нарушает один из главных принципов своей жизни.

— Хорошо.

Она снова взглянула на меня. Очевидно, это был еще не конец беседы.

— Антонио…

— Да?

— В ближайшее время не играй в футбол, не лазай по деревьям и вообще будь осторожен. По мнению доктора, то, что с тобой случилось, больше не повторится, но ты должен стараться не попадать в ситуации, которые могут спровоцировать… проблему. Через несколько месяцев состоится повторный осмотр, и вскоре после него ты наверняка снова сможешь заниматься, чем хочешь.

— Когда?

— Пока сложно сказать, — растерянно вздохнула мама, которая обычно знала ответы на все вопросы. Думаю, моя болезнь пробудила в ней ощущение слабости, которого она раньше не испытывала и которое было для нее нестерпимым. — Дождемся осмотра, пусть сроки уточнит врач, — изрекла мама и хлопнула рукой по столу. Этот жест был призван ознаменовать завершение разговора, но на деле не выразил ничего, кроме горечи.

Затем мама еще раз прочла вслух список правил поведения.

Сильнее всего меня уязвило то, что больше нельзя играть с ребятами в футбол после уроков и пить газировку у киоска в сквере сразу после матча.

Я почувствовал себя инвалидом. Я осознал, что болен, что о моей болезни нужно молчать и что моя жизнь изменится к худшему.

— Все будет хорошо, волноваться не о чем, — заверила мама, приведя мне столь же красноречивый пример диссонанса, что и отец в больнице: ее слова говорили об одном, а выражение лица — совсем о другом.

4

Разумеется, все пошло совсем не так.

Меня освободили от физкультуры, и это лишь затруднило мое возвращение в школу. Не знаю, то ли одноклассники не поверили сказочке о том, что я упал дома и ударился головой, то ли решили, что на самом деле я все выдумал и никакой проблемы со здоровьем у меня нет, однако я постоянно чувствовал: за мной пристально наблюдают.

Возможно, это была паранойя, типичная для человека в такой ситуации, но мне казалось, что другие ребята, учителя и даже дворники относятся ко мне с нарочитой, чрезмерной, оскорбительной осторожностью. Когда я проходил мимо компании одноклассников, у меня возникало ощущение, что все разом умолкают и многозначительно переглядываются.

Короче говоря, я начал чувствовать себя не только инвалидом, но и изгоем. По утрам, понукаемый мамой, я плелся в школу, сразу после уроков возвращался домой и никуда больше не ходил. Я не мог играть в футбол, не хотел ничего объяснять или лгать друзьям и потому проводил дни напролет в одиночестве, лежа на диване перед телевизором, поедая все, что отыскивал в холодильнике и кладовке, и предавался мрачным размышлениям о мире, где царят злой рок, болезни и смерть.

В прежние времена я обожал читать. К чтению пристрастился очень рано, в третьем классе. Недостатка в хорошей литературе я не испытывал, ведь наш дом был битком набит книгами, включая различные энциклопедии, собрания сочинений Сальгари, Дюма, Конан Дойла, а также богатую коллекцию романов о Мегрэ.

После приступа и больницы чтение перестало меня интересовать. Максимум, на что я был способен, это рассеянно листать старые комиксы, развалившись на том же диване, с которого смотрел телевизор. Никакой тяги к книгам я не чувствовал и даже недоумевал, как они раньше могли мне нравиться.

Трудно сказать, чем конкретно была вызвана эта апатия — приемом лекарств или тем, что я воспринимал себя как нездорового человека. В любом случае, чем больше времени проходило, тем хуже мне становилось.

Родители не могли этого не замечать.

Однажды в феврале к нам заглянул отец. Они с мамой поздоровались в той обычной учтивой манере, которая меня ужасно раздражала. Еще я не понимал, почему мама не таит на отца ни малейшей обиды, ведь вроде бы это он инициировал их развод.

— В следующий понедельник мы едем в Марсель, — сообщил мне папа без всяких предисловий.

Мама слушала молча — очевидно, она уже была в курсе дела.

— Куда? — опешил я.

— В Марсель. Это во Франции.

— И что мы там забыли?

Отец объяснил: они с мамой увидели, что мое самочувствие не улучшается («Надо же, какая догадливость!» — едва не съязвил я в ответ), и сделали вывод, что, похоже, нынешний план лечения не вполне эффективен. Следовательно, надо обратиться к другим врачам, которые его скорректируют. Поиски показали, что лучшим в Европе специалистом по этому заболеванию (кажется, родители никогда не произносили слово «эпилепсия» в моем присутствии) является профессор Анри Гасто из Марселя.

Список желающих попасть на прием к этому светилу медицины очень длинный, но отец дозвонился его секретарше, и ему улыбнулась удача: через четыре дня у Гасто будет окно в расписании, потому что один из пациентов отменил прием. Секретарша осведомилась, получится ли у нас приехать так скоро. «Получится», — ответил папа. Он взял билеты, обменял валюту, забронировал гостиницу и явился к нам, чтобы поделиться новостью: мы втроем едем во Францию.

В Марсель я категорически не хотел, и на то было несколько причин. Из какой-то книги или, может, телепередачи я знал, что это опасный город. Меня бесило, что папа и мама со мной не посоветовались и поставили перед фактом. К тому же перспектива совместной поездки с родителями, которые расстались много лет назад, нагоняла на меня невыразимую тоску.

Я возмущенно фыркнул в знак протеста.

Тремя днями позже мы прилетели в Марсель.

Город показался мне серым и неприветливым. Был сезон дождей, с неба лило как из ведра. Марсель стоит на берегу моря, но я совершенно его не запомнил. Впрочем, это неудивительно, ведь в течение нескольких дней поездки я не видел ничего, кроме гостиницы, больницы и снова гостиницы.

В номерах отеля «Прованс» лежали ковры и витал какой-то металлический запах. Других воспоминаний о гостинице у меня не сохранилось. Мама заняла одноместный номер, мы с папой двухместный. Родители вели себя друг с другом вежливо и отчужденно, будто двое малознакомых людей.

Такое положение дел нервировало и печалило меня, и я ловил себя на мысли, что хочу быть взрослым, здоровым и самодостаточным.

5

Центр «Сен-Поль», специализировавшийся на лечении эпилепсии, располагался в непримечательном на вид большом современном здании где-то на выезде из Марселя. Добрались мы туда на такси: папа сидел с одной стороны, мама с другой, а я посередине.

В отличие от больницы, куда меня привезли после приступа, в центре «Сен-Поль» все работало как надо и царила атмосфера спокойствия и деловитости. Казалось, это заведение находится в другом мире, а с учетом того, насколько новым оборудованием оно было оснащено, и в другой эпохе.

Нас встретил ассистент доктора Гасто, отвечавший за предварительное обследование. «Профессор примет вас, когда мы выполним все необходимые процедуры и заполним документы», — пояснил он моим родителям, которые бегло говорили по-французски. Поймав себя на мысли, что никогда не смогу так запросто общаться ни на одном языке, кроме итальянского, я невольно взгрустнул.

Чего только ни делали со мной на протяжении двух последующих дней! Память путается, образы накладываются один на другой: электроды на голове, кушетки, компьютеры, графики, рентгеновские снимки, всякие футуристические устройства, особенно то, на экране которого с бешеной скоростью мелькали цветные картинки, погружавшие меня в галлюциногенный бред.

До сих пор помню многих врачей, медсестер, а главное — детей и подростков. Кто-то из ребят носил шлем, кто-то сверкал щербатой улыбкой, а кто-то ходил весь в синяках или с перевязанной головой.

Это было тревожное зрелище. Мне рассказали, что при тяжелых формах эпилепсии припадки бывают частыми и сильными. Во время приступов больные теряют сознание, падают и получают различные травмы.

Глядя на других пациентов (а за три дня, проведенных в центре «Сен-Поль», я всякого насмотрелся), я испытывал два противоречивых, почти противоположных чувства. С одной стороны, мне наконец стало понятно, что я счастливчик и что все могло быть гораздо хуже. Ведь я лишь однажды упал в обморок и не обзавелся слегка пугающей беззубой улыбкой.

С другой стороны, я пытался понять, действительно ли мне ничто не угрожает, или же, наоборот, риск обострения велик и я вот-вот окажусь в этом адском кругу своих немощных и явно несчастных сверстников.

Настало время познакомиться с профессором Гасто.

Ровно в одиннадцать часов дверь его кабинета распахнулась, и мы вошли. Впервые увидев доктора Гасто, я отметил про себя, что он похож на киноактера Мишеля Пикколи.

Гасто производил впечатление веселого и по-гасконски решительного человека. У него была пышная борода с проседью, густые брови и живые темные глаза, в которых поочередно мелькали веселье и гнев.

Он пролистал мою медицинскую карту, задерживая внимание то на одном, то на другом документе. Неожиданно его брови удивленно приподнялись. Пробормотав что-то о газированных напитках, доктор продолжил чтение.

Наконец он взглянул на меня и улыбнулся:

— Антонио, скажи, а чем ты любишь заниматься? Может, у тебя талант к музыке, рисованию, чему-нибудь еще? — Он хорошо говорил на итальянском и искренне радовался, демонстрируя это умение.

Вопрос застал меня врасплох.

— Люблю рисовать, — ответил я секунд через десять.

— Нарисуешь мой портрет? Хотя бы эскиз.

— Э-э… хорошо, попробую.

Доктор вручил мне лист бумаги и два карандаша. Ощущая на себе изумленные взгляды родителей, я набросал его портрет.

Когда рисунок был закончен, я протянул его Гасто. Он посмотрел на мое произведение и одобрительно кивнул: то ли ему понравился рисунок, то ли он увидел в нем подтверждение какой-то своей догадки.

— Существует множество разновидностей эпилепсии, — приступил он к главной теме беседы. — Состояние Антонио нетяжелое, и, к счастью, прогноз благоприятный. Полагаю, спустя несколько лет терапию можно будет отменить.

Далее доктор объяснил, что медицинские заключения никогда не бывают стопроцентно точными, но мой случай внушает ему уверенность и оптимизм. Что конкретно явилось причиной патологии, установить не удалось, это действительно была классическая идиопатическая эпилепсия, которая, скорее всего, имела связь с родовой травмой. Что касается плана лечения, Гасто поправил и упростил его. Четыре разных препарата, которые я принимал ежедневно, заменили на один. Говоря о мерах предосторожности, доктор посоветовал избегать бокса, регби и греко-римской борьбы, но в остальном я был волен заниматься всем, чем захочу, в том числе футболом. На повторное обследование мне предписывалось явиться через три года, — если показатели будут в норме, в деле о моей болезни торжественно поставят точку.

Слушая доктора, мы с каждой секундой ощущали все большее облегчение. Родители выглядели как двое подсудимых, которым судья зачитал оправдательный приговор. Я, конечно, тоже воспрял духом. Тем не менее кое о чем Гасто умолчал, а мне хотелось получить ответы на все вопросы.

— Зачем вы попросили меня нарисовать ваш портрет? — полюбопытствовал я, когда до меня дошло, что доктор ждет этого вопроса.

Он хитро улыбнулся:

— Я долгие годы исследовал возможные связи между эпилепсией и талантом, особенно художественным, написал на эту тему ряд статей. Многие великие люди были эпилептиками.

— Кто был эпилептиком? — осведомился я, понимая, что впервые могу произнести это слово вслух.

— Вот лишь несколько имен: Аристотель, Паскаль, Эдгар Аллан По, Федор Достоевский, Георг Фридрих Гендель, Юлий Цезарь, Гюстав Флобер, Ги де Мопассан, Гектор Берлиоз, Исаак Ньютон, Мольер, Лев Толстой, Леонардо да Винчи, Людвиг ван Бетховен, Микеланджело, Сократ, Винсент Ван Гог.

Пораженный ответом доктора, я задумался.

Удивительно, насколько по-разному мы можем относиться к одному и тому же обстоятельству в зависимости от угла зрения.

С момента, когда у меня диагностировали эпилепсию, я воспринимал ее как клеймо неполноценности, позорный знак, который следовало скрывать. Едва доктор Гасто перечислил имена гениев, у которых, по-видимому, была та же болезнь, что и у меня, в моем внутреннем мире произошел переворот. Из-за эпилепсии я ощущал себя изгоем, из-за нее же стал чувствовать себя избранным, членом особой касты высших существ.

— Оставь на рисунке автограф, пожалуйста, — обратился ко мне Гасто почти официальным тоном.

Я выполнил просьбу, и это показалось мне естественным, словно я только что подписал договор с новой жизнью, которая начиналась у меня здесь и сейчас.

Доктор встал, пожал мне и родителям руки, повторяя, что мы расстаемся на три года, и проводил нас до порога.

— Кстати, Антонио, — произнес он, берясь за дверную ручку.

— Да?

— Ты можешь ее пить.

— Что?

— Газировку.

6

Благодаря тому, что лечение упростилось и диагноз доктора Гасто возвратил мне ощущение собственной нормальности, жизнь постепенно вернулась в обычный ритм.

Томительная депрессия, в которой я пребывал после выписки из больницы, понемногу сошла на нет. Я снова делал то же, что и прежде, в том числе играл в футбол и пил газировку. Другими словами, опять стал таким же, как мои сверстники, при этом в глубине души желая сильно отличаться от них. Впрочем, подобная шизофрения — вести себя как все и мечтать о том, чтобы быть непохожим ни на кого, — свойственна каждому подростку.

Кстати, интерес к чтению тоже вернулся.

Три года тянулись нестерпимо медленно, как некое вечное настоящее. Эта странная пора была скорее полна фантазий, нежели знаменательных свершений.

Вместо того, чтобы испытывать те или иные переживания, я их представлял. В волшебном будущем своей мечты я писал книги, рисовал комиксы, выпускал мультфильмы, герои которых становились популярными и любимыми, как у Диснея или «Марвел».

Я грезил о прекрасной жизни, состоявшей из путешествий по миру, приключений, романтических встреч с очаровательными девушками.

Существование в реальном мире протекало куда скучнее. Как бы мне ни хотелось утверждать, что моя юность была полна незабываемых событий, увы, я не могу этого сделать.

Самые трогательные воспоминания того периода связаны с мечтаниями, которым я предавался, и с ситуациями, в которых я им предавался — на прогулке, лежа в кровати и слушая музыку, сидя на школьном крыльце и так далее.

А вот с фактами было туговато.

Некоторое время я встречался с девушкой по имени Мара, моей ровесницей. Мы познакомились на вечеринке, раза два ходили вместе в кино, несколько недель гуляли, держась за руки, обменялись парой-тройкой поцелуев и крайне неуклюжих ласк в каких-то сырых коридорах. То был мой первый опыт сближения с девушкой (хотя, пожалуй, опыт — это громко сказано), и потому я храню память о нем. Через два месяца все кончилось, девственность мы не потеряли, впрочем, об этом и речи-то не шло.

Если не считать отношений с Марой, пусть неловких, зато настоящих, большую часть времени я предавался воображаемой любви. Так, я был влюблен в похожую на Софи Марсо девушку, которая меня не замечала, потому что встречалась с двадцатипятилетними мужчинами, разъезжавшими на авто с откидным верхом и рокочущих мотоциклах. Оглядываясь назад, я понимаю, что правильно поступил, не сказав той девушке о своих чувствах: допустим, она обратила бы на меня внимание, может быть, мы даже поговорили бы и я отважился бы прочесть стихи, которые сочинил для нее, а она высмеяла бы меня и я опозорился бы на всю жизнь.

Еще от тех времен у меня осталось воспоминание, больше похожее на предрассветный сон, тревожный и пугающе правдоподобный — о самоубийстве парня из параллельного класса. Мы с ним толком не были знакомы, но часто виделись в вестибюле, столовой и других школьных помещениях.

О том, что случилось, мне поведал одноклассник по пути домой из школы. Он завел этот разговор, когда мы шагали мимо химчистки-прачечной, от дверей которой исходил безошибочно узнаваемый запах пара, утюгов, марли и реагентов. С тех пор, стоит мне приблизиться к заведению такого рода, я тотчас вспоминаю о неуклюжем прыщавом парнишке, который однажды утром, в районе восьми часов, не пошел в школу, а вскарабкался на парапет своего балкона, расположенного на седьмом этаже, и сиганул на асфальт.

Услышав новость, я тотчас прикинул в уме, что седьмой этаж — это примерно двадцать один метр от земли, и невольно задумался: успевает ли человек, падая с такой высоты, осознать, что совершил, и понять, что мог бы поступить иначе? «Да, успевает», — сразу же ответил я себе. Однажды в бассейне я на спор прыгнул с десятиметрового трамплина. Пока летел в воду, в голове ярко промелькнуло сразу несколько мыслей. Скорее всего, мозг того паренька тоже работал на полную катушку до последней секунды, и это представлялось мне самым ужасным в его гибели.

Я принялся искать в памяти предвестники той трагедии. Думаю, мы все их искали, стремясь убедить себя, что он был не таким, как мы, и что случившееся с ним не может случиться с нами.

Но никаких предвестников я не обнаружил. При жизни Энрико (так звали погибшего, хотя, кажется, я никогда не обращался к нему по имени) выглядел таким же, как все остальные. Никому не удалось выяснить, что же сподвигло его выброситься с балкона, хотя предположения высказывались разные.

Если его душа и имела какой-то изъян, если в ней и гнездилась какая-то склонность к суициду, они были так надежно укрыты от посторонних глаз, что его никто не замечал прежде и не мог припомнить теперь.

Смерть Энрико стала первым искажением смысла жизни, с которым я столкнулся на своем веку. Это было подобно соприкосновению с хаосом, с чем-то настолько абсурдным и непостижимым, что разум зашел в тупик, пытаясь найти объяснение произошедшему.

По-видимому, желая спастись от этого головокружительного ощущения несообразности, отойти от края этой бездны, спустя два дня мы, будто по молчаливому соглашению, перестали говорить об Энрико.

Забыли о нем, словно его никогда не существовало.

Поверили, что его никогда не существовало.

В начальной школе я входил в число первых учеников класса. У меня были высокие оценки по всем предметам, особенно по рисованию и математике. «Будущего математика сразу видно — весь в отца!» — повторяла учительница. В те годы мне нравилась эта похвала, но когда я подрос, она стала меня раздражать, а потом и бесить.

Перейдя в среднюю школу, по определенным причинам я попал в разряд бесталанных учеников, и мне было в нем комфортно. Я особо не старался и делал лишь необходимый минимум, так что вскоре принадлежность к числу лидеров стала детским воспоминанием.

Как-то раз я встретил свою учительницу начальных классов. Мы давно не виделись, и она принялась расспрашивать меня, как дела в школе. «По математике у тебя наверняка по-прежнему лучшие оценки в классе», — заметила она. Я ответил, что математика меня не интересует, что я ненавижу примеры и формулы и планирую выбрать профессию, которая вообще не будет связана с вычислениями. Помню, как оторопело и уязвленно учительница посмотрела на меня, услышав такое. Еще отчетливо помню чувство уныния, вины и удрученности, охватившее меня после того, что я ей сказал, за то, как я это сказал, за клубок хрупкости и обиды, который я нащупал в своей душе, выпалив эти слова.

Три года тянулись необычайно долго, и я давно позабыл о недуге, что одолевал меня в прошлом. Поэтому, когда однажды отец сказал, что записал меня к профессору Гасто, я ощутил крайнее удивление и досаду. Был май, учебный год близился к концу, прием назначили на начало июня.

— Почему именно в июне? — буркнул я сердито.

Отец озадаченно уставился на меня. Он не понял, с какой стати я говорю таким тоном и в чем смысл моего вопроса. Папе было невдомек, что, принимая один и тот же препарат дважды в день (таблетку утром и таблетку вечером), я чувствовал себя полноценным человеком. Я жил нормальной жизнью, лекарство не причиняло мне хлопот и не имело побочных эффектов; принимать его было все равно что чистить зубы или выполнять какое-то другое рутинное дело, практически не осознавая этого. Можно сказать, я нашел баланс. Стоило ли его нарушать?

Я стер из памяти слово «эпилепсия» и сам факт, что я эпилептик, вытравил клеймо инвалидности и инаковости, которое ощущал на себе в период от выписки после первой госпитализации до визита к Гасто. Я не хотел возвращаться к этой теме. Не хотел снова бояться.

— А чем тебе не нравится июнь? — спросил папа, с недоуменным видом закуривая сигарету.

Я занервничал сильнее.

— Не успею я закончить учебу и сразу должен куда-то переться? Может, мне охота ходить на пляж, расслабляться, а вместо этого вы предлагаете ехать в Марсель?! Нельзя, что ли, отложить до осени или до зимы? Какого хрена?

Лицо отца перекосила гримаса недовольства. С годами иметь дело со своим единственным ребенком ему становилось все труднее. Набрав в грудь побольше воздуха, папа заговорил нарочито медленно:

— Выслушай меня, Антонио. Прощаясь, Гасто сказал, что ждет нас на контрольное обследование через три года. Срок истек еще в феврале. Кроме того, я выяснил, что скоро доктор уходит на пенсию и планирует вести частный прием вне клиники, а значит, оборудования и всего прочего в его распоряжении уже не будет. Мы обернемся туда и обратно за два дня. Понимаешь? Два дня — и отдыхай в свое удовольствие!

— Со мной и так все хорошо, зачем нам туда таскаться?

— Да, к счастью, с тобой все хорошо, но ты продолжаешь пить лекарство. Ты ведь не хочешь принимать его пожизненно? Это барбитурат, психотропное средство, а такие без крайней необходимости пить нежелательно.

Конечно же, он был прав. Я поискал отговорку, которая не прозвучала бы по-детски, но не нашел. Так что я молча развернулся и поплелся к себе.

Спустя пятнадцать дней мы полетели в Марсель.

7

Мама с нами не поехала. Она должна была отправиться во Флоренцию и выступить там с докладом на международном конгрессе. Мама сказала, что, если я хочу, вместо Флоренции она полетит с нами в Марсель, но я взрослым тоном ответил, что об этом не может быть и речи, ведь конгресс важен для нее и ей не следует отказываться от участия.

Произнеся эти слова, я тотчас почувствовал облегчение: одна мысль о том, что поездка пройдет по сценарию трехлетней давности, вызывала у меня удушье.

В Марсель мы прилетели вечером. На руках у нас уже была медицинская карта со всеми необходимыми документами: я сдал анализы и сделал электроэнцефалограмму накануне отъезда. На следующее утро мы планировали побывать на приеме у Гасто, а во второй половине дня вернуться домой.

Отель находился в современном, немного безликом здании, но был определенно более комфортабельным, чем тот, где мы останавливались в прошлый приезд. Он располагался недалеко от Ла-Канебьер, самой известной улицы Марселя, которая соединяет буржуазный район Реформ со Старым портом.

Занеся вещи в номер, мы пошли искать заведение, где можно поужинать.

Территория вблизи отеля навевала ассоциации с обычным французским и вообще европейским городом, то есть с местом, где мы могли чувствовать себя спокойно.

Вскоре мы обнаружили, что это впечатление обманчиво. По мере приближения к порту Марсель зримо преобразовывался в североафриканский мегаполис: проститутки и сутенеры на каждом углу, снующие туда-сюда стайки магрибских мальчишек с хищными глазами, под завязку забитые товарами лавчонки, заколоченные досками магазины, пахнущие специями и жареной картошкой рестораны, тенистые кафе, эротические кинотеатры с вызывающими афишами… По пути мы были вынуждены несколько раз обходить лежавших на земле людей или переступать через них — пьяных, обнюхавшихся или просто безнадежно отчаявшихся.

Мы с папой шагали молча, но в каждом из нас нарастало беспокойство. Было уже темно, ощущение неизвестности и опасности усиливалось. Мне хотелось предложить вернуться в отель, но я не осмеливался и не находил нужных слов, боясь, что папа обидится и решит, будто я не верю, что он способен вызволить нас из передряги, в которую мы рисковали угодить в любую минуту.

Подозреваю, в голове отца мелькали похожие мысли, но, как и я, он ничего не сказал. Папа закурил, украдкой поглядывая по сторонам — похоже, опасался, что его любопытство покажется кому-то навязчивым и это может привести к печальным последствиям.

Неожиданно за нашими спинами раздались крики. Обернувшись, мы увидели юркого щуплого юношу-магрибца, перебегавшего дорогу. За ним гнались двое полицейских. Один из них двигался устрашающе, будто игрок в регби, преследовавший противника. Если какой-нибудь прохожий оказывался у него на пути, офицер, не сбавляя скорости, отшвыривал того в сторону. Парнишка несся во все лопатки, но полицейский, несомненно, был превосходным бегуном и методично его догонял.

Сцена разворачивалась на наших глазах в собственном ритме и была исполнена первобытной красоты.

Заключительный этап погони проходил вдоль трамвайных путей, которые выглядели почти как легкоатлетическая дорожка. Наконец полицейский настиг беглеца, сбил его с ног и повалил наземь. Это случилось примерно в пятидесяти ярдах от нас, и я приблизился посмотреть, что будет дальше. Я отчетливо чувствовал, что отец хочет меня остановить, но сдерживается.

Белобрысый офицер, напоминавший скорее немца, чем француза, поднял парнишку с земли, швырнул его на закрытые металлические ставни какого-то магазинчика и принялся обыскивать. Почти сразу же он нашел в кармане магрибца что-то, чего я не мог различить, и жутко разозлился: сунув предмет в карман, полицейский стал выкрикивать непонятные слова и изо всех сил дубасить паренька. Когда второй офицер догнал своего коллегу, вокруг уже собиралась толпа темнокожих людей, глаза которых были полны страха и ненависти.

Полицейские лихорадочно затараторили, первый свел руки задержанного за спиной и защелкнул на них наручники, второй, лысый и костлявый, гаркнул на зевак, которых было уже человек пятнадцать, а то и больше.

— Что он сказал? — спросил я у папы.

— Проваливайте, пока целы.

Но они не двигались, и выражения их лиц становились все суровее. Кто-то что-то выкрикнул, кто-то плюнул в офицеров, которым явно сделалось не по себе. Затем лысый полицейский вытащил пистолет, направил его на собравшихся и снова гаркнул. В его свирепом голосе прозвучали истерические нотки. Люди сделали шаг назад, однако никто из них не убежал.

Мы были метрах в десяти от места стычки. Отец тронул меня за плечо и произнес:

— Идем.

— Подожди, — отозвался я.

Он не настаивал. Полицейский поднял пистолет в воздух и дважды выстрелил. Через несколько мгновений, словно отвечая на зов, завыли сирены. Толпа разлетелась как стая птиц.

Подкатили две машины, из них вышли люди в форме. Мигалки на крышах автомобилей продолжали работать, пульсируя, будто огни светомузыки на дискотеке.

Правонарушителя погрузили в одну из машин, и та, пронзительно вжикнув шинами, умчалась прочь.

Мы вернулись к отелю, зашли в первый попавшийся ресторан и сели за столик. Обслуживание оказалось плохим, еда никудышной. Я хотел обсудить то, что случилось на наших глазах, но понимал: у меня нет ни слов, ни повода заговорить с папой на эту тему.

Осознав собственную беспомощность, я вдруг почувствовал укол сожаления и сильное смущение, словно бы это непроизвольное движение души поставило под угрозу мое самоощущение и статус семейного бунтаря.

Мы легли спать. Я долго ворочался в постели, размышлял над произошедшим, представлял завтрашнюю встречу с доктором и слушал, как отец сопит во сне. Его дыхание напоминало шелест примятых листьев. Время от времени он бормотал что-то бессвязное.

Стоило мне с грустью заключить, что впереди бесконечная ночь, я тотчас заснул, и мои мысли о Гасто плавно перетекли в сновидение о Гасто.

В этом сне доктор держался со мной крайне строго и холодно. Вместе с моей мамой он восседал на диване, стоявшем вовсе не в его кабинете, а в комнате, какой я никогда не видел наяву. Пролистав документы, профессор Гасто объявил, что, к несчастью, все пошло не так, как он надеялся, и что, к несчастью, у меня оказалась отнюдь не легкая форма эпилепсии. Мне придется вернуться к исходному плану лечения, перестать пить газировку и играть в футбол — иными словами, о нормальной жизни я могу даже не мечтать. «А я ведь говорила, не надо тебе играть в футбол!» — горько вздохнула мама.

В следующую секунду я осознал, что папа тоже находится в этой комнате.

Он молча стоял поодаль и вызывал у меня необъяснимую нежность.

8

Прием был назначен на десять.

После завтрака папа расплатился за номер, вызвал такси до больницы и первым вышел на улицу, держа в руках наши два полупустых кожаных чемодана, старых и потертых. Был восемьдесят третий год, чемоданы на колесиках еще не изобрели, хотя сегодня кажется, что они существовали всегда.

По плану отца, мы должны были отправиться в аэропорт прямо из больницы. Возможно, в этом плане имелась доля суеверия, однако основная причина спешки заключалась в том, что на другой день папе предстояло принимать экзамены в университете и он специально организовал нашу поездку так, чтобы не переносить их.

Лето только начиналось, воздух был свежим, дул приятный ветерок.

Город, пестрый и приветливый, так и располагал к прогулкам.

Больница выглядела иначе, нежели в моих воспоминаниях. Главное отличие касалось пациентов, встретившихся на нашем пути. Я не увидел ни одного человека в шлеме или со сломанными зубами. Просто совпадение? Тяжелобольных принимают в другие дни, в другом крыле здания, чтобы те, у кого болезнь протекает без особых осложнений, не впадали в тоску? А может, методы лечения шагнули так далеко вперед, что эпилептические приступы стали менее травматичными?

Меня отправили на обследование, для которого требовалось оборудование, имевшееся только в центре «Сен-Поль». Сразу после этого я должен был встретиться с профессором.

Так странно: я с точностью помню все процедуры, которые прошел в течение первого пребывания в этой клинике, хотя с той поры минуло больше времени, и напрочь не помню, что со мной делали в то июньское утро. В смысле, вообще ничего не помню, как будто в первые минуты визита меня накачали наркотиками и их действие прекратилось, только когда нас пригласили в комнату ожидания, примыкавшую к кабинету Гасто. Мои воспоминания отсчитываются именно с этого мгновения.

Медсестра попросила нас немного подождать. Из-за какой-то непредвиденной ситуации утренний прием сдвинулся, но нас скоро примут, пояснила она.

Мы с папой обменялись парой-тройкой реплик ни о чем, прикинули, не рискуем ли опоздать на самолет, успокоились, что пока торопиться некуда, ведь до рейса еще несколько часов, и одновременно достали книги. Отец читал «Силлабари» Паризе, я перечитывал «Повести о Глассах» Сэлинджера, которые нравились мне больше, чем «Над пропастью во ржи».

Прошло минут десять. Гасто отворил дверь и пригласил нас войти.

Здороваясь, он пожал нам с отцом руки и назвал меня по имени, а к папе обратился «профессор». То, что доктор так хорошо нас запомнил, произвело на меня впечатление.

— Ты вырос, Антонио. Продолжаешь рисовать? — осведомился он на своем превосходном итальянском с сильным французским акцентом.

Я сдержанно улыбнулся, и он сосредоточился на распечатках и результатах анализов.

Изучение медицинской карты заняло несколько минут, на протяжении которых я прокручивал в голове свой вчерашний сон и с ужасом гадал, не был ли он вещим.

Папа всматривался в лицо доктора Гасто, пытаясь отыскать на нем какую-нибудь подсказку насчет вердикта, который вот-вот должен был прозвучать. Тишину кабинета нарушал только тихий гул аппаратуры из соседних помещений.

Наконец доктор положил карту на стол, закрыл ее и обвел нас медленным взглядом. Если он хотел закрутить интригу, ему с блеском это удалось.

— Наши прогнозы оправдались.

Я выдохнул и посмотрел на отца. Тот протянул руку и сжал мою ногу чуть выше колена. В другой обстановке этот жест вызвал бы у меня недовольство, однако сейчас такого не случилось.

— С вероятностью восемьдесят процентов мы можем утверждать, что Антонио здоров, — продолжил Гасто. — Результаты обследований удовлетворительные, но на всякий случай надо проверить кое-что еще.

— Что именно? — спросил папа.

Гасто пустился в объяснения. Дабы удостовериться, что я полностью вылечился и, следовательно, могу прекратить прием препарата, необходимо понять, как мой мозг реагирует на стресс.

Для этого мне нужно не спать две ночи подряд и каждые восемь часов пить определенные таблетки, позволявшие продержаться без сна.

Если в условиях лишения сна, отмены привычного лекарства и приема этих таблеток (амфетаминов, кажется, но ни я, ни отец не переспросили, что это) со мной ничего не произойдет, это будет означать, что я поправился и могу вести нормальную жизнь семнадцатилетнего парня, забыв о больницах, энцефалограммах, барбитуратах и, главное, неврологах.

Официально данная процедура называлась «комплексная провокационная проба». По словам моего друга-психиатра, сейчас медицинская этика ее запрещает, но в ту пору эта проба применялась.

— А когда необходимо ее пройти? — ошеломленно спросил отец.

Гасто посмотрел на папу так, будто тот сморозил какую-то глупость, и ответил:

— Немедленно. Не ложитесь спать этой и следующей ночью, а послезавтра утром жду вас здесь. Если все пройдет благополучно, мы простимся навсегда.

— Но мы должны вернуться сегодня… у нас самолет…

— Уважаемый профессор, если вам угодно, мы перенесем окончательную оценку состояния здоровья вашего сына на более поздний срок. В этом случае нам придется назначить новую встречу, и произойдет она не раньше чем через полгода. Антонио будет принимать барбитураты еще несколько месяцев кряду. Я считаю, лучше провести пробу сейчас, но решение, конечно, за вами. — В вежливом голосе Гасто прозвучала нотка раздражения.

— У него может случиться припадок?

— Не думаю, хотя теоретический риск есть. Это… как правильно по-итальянски… Ах да, маловероятно, но не исключено.

— Что нам делать, если такое произойдет?

— Сразу приезжайте сюда, хоть днем, хоть ночью, и мы со всем разберемся. Если у Антонио случится припадок, это будет означать, что он не вылечился и ему надо продолжать прием препарата. Повторяю, это маловероятно, но не исключено.

Отец повернулся ко мне и спросил:

— Ты все слышал? Согласен?

Я кивнул, но в большей мере не потому, что был согласен, а потому, что меня тронул тон, которым он ко мне обратился. Как мужчина к мужчине, уважительно.

— Хорошо. Давайте так и поступим, — заключил папа, вставая.

Гасто сказал, что это правильный выбор, еще раз напомнил, что вероятность приступа крайне мала, вручил отцу упаковку таблеток, которые мне надлежало принимать каждые восемь часов, и на прощание добавил, что ждет нас послезавтра в девять утра.

— А пока, Антонио, занимайся, чем тебе вздумается. Нагружай себя физически, пей кофе и вино, если они тебе нравятся, но не перебарщивай. Считай, что у тебя каникулы. До встречи через два дня.

9

— И что теперь? — спросил я, когда мы вышли из больницы и ждали такси, которое вызвал для нас услужливый сотрудник регистратуры. Маме мы уже позвонили. Рассказ о наших планах на ближайшие дни ее насторожил, но, поскольку отец открыл ей лишь самую суть замысла, мама довольно быстро успокоилась.

— Вернемся в отель. Надеюсь, свободные номера еще есть, иначе придется нам искать другое жилье. Затем надо найти бюро путешествий и перенести вылет. А дальше… а дальше посмотрим, — заключил папа, ослабляя узел галстука и закуривая сигарету.

Портье сказал, что наш номер уже заняли, но нам могут предложить другой — более просторный, с прекрасным видом из окна и, разумеется, более дорогой. Отец пожал плечами и ответил, что мы снимем его на две ночи.

— Впрочем, ночами нам, пожалуй, лучше вообще сюда не возвращаться, а то сами не заметим, как ляжем и уснем, — заметил он, повернувшись ко мне, пока администратор заново вписывал наши имена в регистрационный журнал.

— Тебе никто не мешает спать по ночам, — отозвался я.

Отец коротко взглянул на меня и молча покачал головой.

— Я сморозил херню?

— Ага. Но, учитывая ситуацию, не вижу в этом ничего удивительного. Я имею в виду, в херне.

Как правило, папа не выражался. Он всегда следил за тем, что говорит (о маме я такого сказать не могу), и использовал ругательства лишь в исключительных случаях. Никогда прежде я не слышал, чтобы он произносил бранные слова тем естественным, будничным тоном, которым разговаривал сейчас. Похоже, я чего-то недопонимал.

Заселившись в новый номер, мы сообразили, что должны непременно посетить магазин одежды или универмаг. У нас с собой не было чистых рубашек, нижнего белья и футболок, ведь мы рассчитывали провести в Марселе всего одну ночь.

Мы вышли на улицу, купили два бутерброда с сыром (они оказались жутко безвкусными) и два пива, устроились на скамейке перекусить, а потом направились в турбюро, которое нам порекомендовали в отеле.

Замена билетов отняла массу времени. Сотрудник, очевидно, особым умом не отличался и потому по несколько раз переспрашивал отца и показывал жестами и мимикой, что ничего не понимает, хотя папин французский был безупречен. При этом с лица сотрудника не сходило раздражение: казалось, бедолаге срочно нужно бежать по неотложным делам, а вместо этого он вынужден тратить бесценные минуты на заполнение дурацких бумажек для докучливых итальянцев.

Я нервничал и сокрушался, что не говорю по-французски, иначе вступил бы в беседу и осадил этого тупицу. Мне было важно поддержать отца, который, как я считал, тоже досадовал на хамоватого француза.

К моему удивлению, папино лицо излучало спокойствие и выглядело странно помолодевшим. На улице припекало, пиджак и галстук отец оставил в гостинице, его волосы были взлохмачены (впервые в жизни я видел папу растрепанным). Судя по взгляду отца, неучтивый сотрудник турагентства даже улучшил ему настроение.

В конце концов мы получили билеты и папа распрощался с французом чрезвычайно любезным голосом, в котором сквозило адское негодование.

На улице мы посмотрели друг другу в глаза, и у меня возникло ощущение, что мы никогда не делали этого прежде.

— Теперь поищем телефон, — бодро проговорил отец. — Я должен позвонить на факультет и предупредить, что завтра меня не будет.

— В следующем году мне поступать в университет, — заметил я невпопад.

— Я помню. И как, есть идеи, куда именно?

— Пока нет. А ты уже знал за год до окончания школы, кем хочешь быть?

Он неопределенно махнул рукой:

— Еще во времена учебы в средней школе я не сомневался, что буду изучать математику или в крайнем случае физику. Других вариантов не рассматривал.

Отец закурил. Интересно, сколько сигарет он выкурил сегодня? И не сосчитать. Мы молча шли, озираясь в поисках телефонной будки. В моей голове крутился еще один вопрос, но я не был уверен, что его стоит задавать.

— А мама? — решился я наконец.

— Что мама?

— Знала, на какой факультет хочет поступать?

— Скорее всего, да. Она с юности мечтала заниматься гуманитарными науками. Уже учась в университете, она стала изучать историю искусств. Твоя мама никогда не думала о том, чтобы посвятить себя, например, инженерному делу или медицине.

— Некоторые мои друзья, как и ты, выбрали профессию еще в средней школе. Меня это так удивляет!

— Ну, тут все зависит от мотива, — отозвался папа, туша окурок о стену и бросая его в мусорный бачок.

— Дети врачей хотят изучать медицину, дети юристов хотят изучать право. Но разве можно лет в двенадцать быть уверенным, что ты готов посвятить себя медицине или праву? А может, у тебя к этим наукам душа вообще не лежит? По-моему, ребята просто стремятся подражать своим родителям, точнее, отцам — матери-то у них не работают.

— Согласен, это стремление часто заводит людей не туда. Мои одноклассники, пошедшие по стопам своих отцов, никогда не казались мне счастливыми.

— А помнишь, как ты водил меня в свой кабинет в университете? Я был там всего однажды.

— Помню-помню. Тебе было лет шесть или семь. Ты очень расстроился, увидев, что у меня такой тесный и невзрачный кабинет.

Я тогда и вправду огорчился не на шутку. Зная, что папа дружит с великими учеными из разных уголков мира, я считал его важной персоной, которой по статусу положен роскошный кабинет. До того, как я там побывал, мне представлялось, что отец работает в просторном светлом зале с большими окнами, где размещается хитроумное оборудование и хранятся тысячи книг. Что ж, книг там и в самом деле оказалось предостаточно, а в остальном мои фантазии не сбылись.

Папин кабинет был закутком, в котором имелось всего одно нормальное окно. Шкафы, полки, стол и даже хлипкие столики у стен ломились от учебников и другой литературы.

Войдя туда, я испытал разочарование, но никогда и никому о нем не рассказывал. Я очень удивился, узнав, что отец заметил это в тот день и не забыл спустя столько лет.

То, как спокойно он сейчас об этом говорил, меня озадачило. Я сунул руки в карманы и шел рядом с отцом.

Наконец на нашем пути попался телефон-автомат. Папа стал набирать университетские номера и со второй или третьей попытки сумел дозвониться до того, кто мог ему помочь. С кем именно он разговаривал, понять было трудно, поскольку отец ко всем обращался на «вы». В этом они с мамой тоже разнились: мама легко и быстро переходила на «ты» с любым собеседником. Можно сказать, она во многих отношениях являлась представительницей другой, более поздней эпохи, нежели та, в которую она родилась и выросла.

— Так-с, отлично, с этой минуты у нас с тобой маленькие каникулы, — произнес отец, повесив трубку. — Иногда человек мнит себя незаменимым и верит, что без него мир остановится или вовсе рухнет. Затем происходит нечто, и он понимает: во-первых, это не обязательно так, а во-вторых, быть заменимым совсем неплохо.

— И чем мы теперь займемся?

— Первым делом купим по две пары трусов. Еще нам нужны рубашки и футболки. Давай найдем универмаг и немного облегчим кошелек.

Мимо проходила худощавая пожилая дама с вытянутым подбородком, улыбчивая и с огоньком во взгляде. Отец спросил у нее, где находится ближайший универмаг, между ними завязался диалог, внезапно дама перешла на итальянский и поинтересовалась, не из Италии ли мы. Оказалось, она наша землячка, переехала в Марсель с родителями незадолго до войны и живет тут уже сорок пять лет, но город нынче не тот, что прежде, он сделался опасным, нет, конечно, она не расистка, но с появлением всех этих мальчишек из Алжира, Туниса и Марокко Марсель перестал быть похожим на французский город, и, возможно, ей следовало бы отсюда уехать, но ведь в Марселе проживает и много итальянцев, и потом, у итальянцев и марсельцев немало общего, те и другие разговаривают, будто поют, ну а вы, что вас сюда привело, извините за нескромный вопрос, просто Марсель не тот город, куда стоит ехать туристам, да, он красив необычайно, но туристы могут угодить тут в передрягу, если не умеют правильно себя вести, вот я и решила, что вы не туристы, о, простите, что я трещу как сорока, дело в том, что я счастлива возможности поговорить по-итальянски, вот и тараторю без умолку…

Отец остановил этот словесный поток при помощи изящной и эффектной лжи. Он ответил, что мы прибыли в Марсель, чтобы совершать вылазки по разным уголкам Прованса, но, вот беда, потеряли чемодан, и теперь нам нужно срочно купить одежду и другие вещи, потому-то мы и ищем универмаг.

Дама охотно объяснила, как пройти к ближайшему супермаркету, посоветовала быть осторожными в некоторых районах, не приближаться к Старому порту и Панье ни вечером, ни даже утром, после чего пожелала нам хорошего отдыха в Провансе. Через несколько дней, добавила она, зацветет лаванда, и это будет чудесно, впрочем, мы наверняка и так об этом знаем, раз приехали сюда в июне. В завершение дама заметила, что приятно удивлена тем, что такой симпатичный молодой человек, как я, путешествует с отцом, ведь у меня на примете наверняка много девушек, которые хотели бы провести каникулы в моей компании.

Я не стал уточнять, что, насколько мне известно, дело обстоит совсем не так и, если где-то и водятся девушки, жаждущие моего общества, они тщательно от меня скрываются, потому что я их ни разу не встречал.

В конце концов нам удалось отделаться от словоохотливой синьоры Марты Моничелли (она успела сообщить нам свое полное имя, добавив, что, по ее сведениям, режиссер-однофамилец не приходится ей родственником). Поблагодарив ее и откланявшись, мы поспешили в супермаркет.

Он оказался красивым и современным. В те времена я любил подобные заведения, где можно сразу приобрести все необходимое. Мы быстро решили проблему с чистой одеждой, взяли по несколько синих и белых рубашек, а также футболки, носки и трусы. Чистые брюки мне не требовались, но папа настоял, чтобы я выбрал себе новые джинсы.

Выйдя из отдела одежды, мы направились в те, где продавались товары для дома, электроника, книги (там мы взяли путеводитель по Марселю и его окрестностям) и, наконец, еда. Ярче всего мне запомнился сырный прилавок, источавший запахи на грани между ароматом и вонью. Пишу эти строки, и слюна течет рекой. Названия на ровно расположенных карточках-этикетках звучали как слова из детской песенки или список участников футбольной команды: конте, реблошон, камамбер, бри, рокфор, шевр, бофор, сен-нектер, канталь, канкуайот, броччо…

— Что-то я проголодался.

— Я тоже, — отозвался папа. — Думаю, эти сыры вкуснее того желтого пластилина, который был в наших бутербродах.

— К чему ты клонишь?

— Инстинкт нашептывает: «Возьмите сыра трех-четырех сортов, хлеб и бутылку хорошего красного вина, идите в какой-нибудь парк и там все это съешьте». Но…

— Что «но»?

— Нам ведь двое суток не спать. Если поужинаем сейчас, ночью опять разыграется аппетит и дотянуть до утра будет тяжело. Лучше разработаем другую стратегию.

То, как отец разговаривал, удивляло меня все сильнее. Перемены коснулись не только его лексикона (слов «инстинкт», «стратегия» я отродясь не слыхивал из его уст), но и ритма речи, и даже интонаций.

Возможно, я просто впервые обратил внимание на то, что он сказал и как он это сказал, и потому почувствовал себя первооткрывателем.

— Который час?

Папа взглянул на уличные часы:

— Почти семь вечера. Пойдем в гостиницу, примем душ, почитаем, заглянем в путеводитель. Затем наденем новые рубашки и отправимся искать ресторан получше, чем тот, где мы ужинали вчера. Что скажешь?

Я кивнул и зашагал дальше.

— Антонио…

— Что?

— Держи. — Отец протянул мне блистер с таблетками от Гасто, которые должны были помогать мне не спать. — Думаю, настало время выпить лекарство. Дальше принимай по таблетке через каждые восемь часов. Пусть упаковка будет у тебя.

10

Вернувшись в номер, мы улеглись на кровати и взяли книги. Папа читал путеводитель по Марселю, я — Сэлинджера.

Еще у меня с собой было «Имя розы». Книга вышла тремя годами ранее, ее читали и нахваливали все, и по этой причине, а также из уважения к моему внутреннему герою, молодому интеллигенту-нонконформисту, я откладывал ее чтение.

До недавних пор мама тоже относилась к этой книге с предубеждением. Пока «Имя розы» было у всех на устах, она и слышать о нем не желала. Когда же шумиха улеглась и книга вышла в мягкой обложке, мама купила ее, прочла и оценила весьма высоко, хотя я ожидал, что она разнесет ее в пух и прах. Чувствуя, что теперь я тоже вправе прочесть «Имя розы», перед самым выходом из дома я положил эту книгу в свой чемодан.

Но я еще не брался за нее, потому что не мог оторваться от историй о Фрэнни, Зуи и остальных членах семейства Глассов. Пробегая глазами по репликам умничающих персонажей, я со смущением и гордостью узнавал в них себя. Они были личностями незрелыми и в то же время вдумчивыми, и это восхищало меня до глубины души.

В их словах я слышал себя и узнавал признаки того, что ранее принимал за свой неповторимый стиль мышления, а подчас во время чтения у меня возникало впечатление, будто я наблюдаю за самим собой. Персонажи обладали моими же недостатками — ну или тем, что мне нравилось считать недостатками, — но эти качества были представлены в таком свете, что я не мог ими не восторгаться. Я подчеркивал и переписывал отрывки текста и фрагменты диалогов, тем самым присваивая их.

Например, в мой блокнот перекочевали фразы: «у меня почти не остается времени на собственные мысли», «нескольким угнетающе глубокомысленным студентам» и «ум — это моя хроническая болезнь». Или вот такая: «Симор уже начал… понимать… что образование, как его ни назови, будет сладко, а может, и еще сладостнее, если его начинать не с погони за знаниями, а с погони… за незнанием»[1].

— Так странно, — вдруг произнес папа, отрывая взгляд от путеводителя.

— Ты о чем?

— О том, что я и не помню, когда в последний раз в моем распоряжении были целых два дня ничегонеделанья. Никаких тебе обязательств, никаких «надо» и «должен».

Я повернулся к нему.

— Знаешь, наблюдая за вами, взрослыми, я часто думаю, что вы угодили в ловушку вещей и дел, которые вам безразличны. Как это происходит? Когда это происходит?

Отец подтянулся и сел, опершись на спинку кровати. Загнул уголок страницы, на которой остановился, и закрыл путеводитель.

— Трудно сказать. Это не мгновенное изменение, процесс тянется изо дня в день, будто оползень. Лишь спустя годы человек начинает что-то замечать. Он нагружает себя лишним имуществом, обязательствами, отношениями и так далее, с каждым днем все больше запутываясь в невидимой паутине.

Я тоже сел в кровати, в точности повторив папино движение. Положил раскрытую книгу на матрас белой обложкой вверх.

— Если человек все осознает, почему он не пытается как-то вырваться из паутины?

— В этом и ловушка. Он прекрасно понимает, что тратит кучу времени на бесполезные дела, но остановиться не может. Ты слышал про Кавафиса?

— Нет, а кто это?

— Греческий поэт, который много лет прожил в Александрии. У него есть стихотворение как раз в тему. Называется: «По мере сил»[2]. — Отец помолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать этот разговор. Затем спросил: — Прочесть тебе?

— Да, — отозвался я чуть смущенно.

Отец потер подбородок, будто пытаясь сосредоточиться и вспомнить текст, но я видел, что он тоже стесняется. Шутка ли — читать стихи своему почти восемнадцатилетнему сыну, с которым ты толком не знаком. Наш диалог заходил на неизведанную территорию. Папа откашлялся и продекламировал:

Когда не можешь сделать жизнь такой, как хочешь,

ты попытайся быть способным хоть на это

по мере сил: не унижай ее мельчаньем

в несметном скопище сует, общений, связей,

речей, свиданий, посещений, жестов.

Не унижай преувеличенным значеньем,

и выворачиваньем с ходу наизнанку,

и выставленьем напоказ для любований

в бессмыслице собраний и компаний,

пока она не надоест, как жизнь чужая.

Отец умолк. Мы долго сидели, не говоря ни слова.

— Очень красиво, — вымолвил я наконец. — А повторить можешь? Я запишу стихотворение себе в блокнот. — Мой голос прозвучал так вежливо, что я сам себе удивился.

Папа снова продекламировал произведение Кавафиса, и я аккуратно записал его на одной из правых страниц своего недавно начатого блокнота.

Нынче этот поэт в моде, его цитируют по поводу и без. Но тогда эти пронзительные строки еще не были заезженными и воспринимались чрезвычайно ярко. Они до сих пор там, в том старом блокноте, датированы началом июня восемьдесят третьего — границей между до и после.

— А в Марселе есть на что посмотреть. Это и вправду не лучший город для туристов, как заметила наша землячка синьора Марта, но, по крайней мере, завтра нам скучать не придется, — сменил тему отец.

— А теперь пошли ужинать.

— Точно, — кивнул он и ловко вскочил с постели.

11

Портье в отеле порекомендовал нам ресторан, расположенный прямо напротив Старого порта. Он сказал, что рестораном владеет его кузен и что он сейчас же позвонит ему, забронирует столик и попросит, чтобы нас обслужили по высшему разряду. Там нас угостят настоящими блюдами традиционной марсельской кухни — в частности, мы непременно должны отведать оладьи из нутовой муки, тосты с тапенадом и, разумеется, буйабес.

Дорога до Chez Papa[3] (так назывался ресторан) пролегала вблизи Ла-Канебьер. Со вчерашнего вечера этот район ничуть не изменился, но враждебным уже не выглядел, а лица его обитателей не казались нам грозными. Возможно, причина заключалась в том, что еще не стемнело и у нас была не только четкая цель, но и подробное описание маршрута. В любом случае, мы не чувствовали себя в опасности и не боялись заблудиться.

Место, где мы вчера наблюдали погоню и арест, сегодня было безлюдным. Я опустил глаза и водил взглядом по мостовой и трамвайным путям, выискивая пятна крови или другие следы произошедшего, но так ничего и не увидел.

По пути я размышлял о том, что, похоже, за целую жизнь ни разу не разговаривал с отцом по-настоящему. Нет, конечно, мы с ним разговаривали, но, если не считать отрезка моего детства, который предшествовал разводу родителей, я всегда ощущал, что мы общаемся через силу, отчужденно, а то и со взаимным снисхождением. В папином поведении я замечал лишь попытки соответствовать стереотипу того, каким должен быть отец.

Когда мы проводили время вместе, он стремился казаться естественным, но у него ничего не получалось. «Будь естественным» — совет парадоксальный и невыполнимый, даже если человеку его дают не окружающие, а он сам.

Полагаю, всякому, кто спросил бы отца, какие у него отношения с единственным сыном, он ответил бы, что с годами между нами воздвиглась глухая стена неприязни. Откуда она взялась и что с ней делать, он не понимал.

Так продолжалось на протяжении многих лет, но я осознал это лишь во время прогулки по Ла-Канебьер к ресторану Chez Papa.

Месье Доминик, кузен нашего портье, встретил нас у входа и проводил за столик у окна, накрытый красно-белой клетчатой скатертью. Оттуда открывался вид на Старый порт, два главных мола и перпендикулярные им деревянные причалы меньшего размера, к которым были пришвартованы сотни различных судов и суденышек. Казалось, мы попали в настоящий лес из такелажа и мачт, сквозь которые просачивались тысячи лучей закатного солнца. В двадцать минут девятого оно скрылось за далекой линией горизонта.

С выбором блюд мы управились в два счета — просто заказали все, что нам порекомендовали, а еще кувшин прованского розового вина.

Когда принесли закуски и вино, папа стал наполнять мой бокал, и я уже решил, что он нальет вина сантиметра на полтора, а сверху добавит воды, как в былые времена, но папа наполнил бокал вином доверху. Затем налил себе, поднес свой бокал к моему, и они отразились один в другом. Мы чокнулись и отпили по глотку. Вино оказалось приятным на вкус, прохладным и обманчиво легким.

Чуть позже, заметив, как я уплетаю буйабес, папа вспомнил, что в детстве я терпеть не мог рыбу, потому что боялся костей, и из рыбных блюд ел исключительно тресковые палочки. Мои прежние представления об отце в очередной раз пошатнулись: выходит, папа не только знал, что я не любил рыбу и предпочитал рыбные палочки, но и помнил об этом столько лет?..

Мы съели все подчистую, осушили кувшин вина, искренне поблагодарили месье Доминика за вкусный ужин и попросили счет. Его нам принесли вместе с печеньем на блюдечке и двумя рюмками бренди — комплиментом от заведения. К этому времени все столики в ресторане уже были заняты, царила расслабленная веселая атмосфера. Казалось, мы переместились в другую эпоху — в шестидесятые или более ранние годы.

Отец огляделся, на его губах заиграла мальчишеская улыбка.

Если бы до этой минуты кто-нибудь попросил меня описать папино лицо, мне пришлось бы непросто. Да, я упомянул бы выдающийся нос, очки, темные глаза и густые седые волосы. Но сказать, что у отца ямочка под подбородком, длинные ресницы и шрам над левой бровью, я бы не смог, потому что никогда их не замечал. Как так вышло, что я никогда их не замечал?

— Откуда у тебя этот шрам? — полюбопытствовал я.

— Который? — отозвался папа. Затем увидел, куда я киваю, и дотронулся до шрама, словно проверяя, на месте ли он. Отхлебнул бренди, закурил и произнес: — Он у меня на память о твоей маме.

— Серьезно? Она что, тебя била?!

Отец расхохотался.

— Нет, конечно! Просто из-за нее меня ударил другой человек, да так сильно, что остался шрам. — Смех уступил место задумчивости. — Давненько я об этом не вспоминал.

— Расскажешь, как все было?

— Расскажу. Ты что-нибудь слышал о голиардах?

— Ага, от учителя физкультуры в средней школе. Он учился на медицинском, но диплом так и не получил. По словам учителя, студенческие годы в компании голиардов были лучшими в его жизни. Мол, только благодаря голиардам он и почувствовал себя человеком. Его друзья сдали выпускные экзамены и стали врачами, он же ограничился преподаванием физкультуры.

— Знаешь что?

— Что?

— Иногда, слушая тебя, я словно возвращаюсь во времена твоего детства и изумляюсь тому, какой у тебя слог и кругозор.

Не зная, что ответить, я молча кивнул. Кивок всегда уместен, потому что собеседник вкладывает в него свой смысл. Выждав полминуты, я вернул разговор к прежней теме:

— Так что за история у твоего шрама?

Папа улыбнулся, глядя вдаль:

— Все произошло, когда твоя мама поступила на первый курс, а я перешел на четвертый. Говоря на жаргоне голиардов, я был четырехштампником.

— То есть?

— То есть в моей зачетке стояло четыре штампа, по одному за каждый начатый учебный год. Среди студентов попадались и такие, у кого в зачетке было целых десять штампов. Эти люди имели кучу задолженностей. Таких еще называют вечными студентами. Многие из них, подобно твоему физкультурнику, так никогда и не закончили учебу. Он правильно сказал, это была лучшая пора его жизни. А больше всего студенты вроде него любили начало учебного года.

— Почему?

— В первые недели учебы старшекурсники, особенно эти неучи с неудами, подкарауливали первокурсников, чтобы слегка поглумиться, и вымогали у них деньги на выпивку или что-нибудь еще. С юридической точки зрения голиарды нарушали сразу несколько законов. Делали они вот что: собирались группами по четыре-пять человек, подходили к первокурснику, окружали его и начинали издеваться. Насколько затянется и во что выльется этот диалог, зависело от того, что за голиарды в нем участвовали и как реагировал на их подначки свежеиспеченный студент.

— Никто не бунтовал?

— Как правило, нет. Кстати, в армии между новобранцами и солдатами второго года службы тоже происходит подобное. Новички напуганы и неприкаянны, не понимают, куда попали, не знают, как себя вести. Вот и первокурсники инстинктивно включаются в эту игру, которая в большинстве случаев действительно только игра, терпят шуточки или тумаки старших, откупаются от них, и на этом все заканчивается.

— И сколько раз за первые недели учебы студент мог угодить в такую переделку?

— Один, на этот счет действовало строгое правило. Студенту выдавали «пергамент» — так голиарды называли карточку, которая свидетельствовала о прохождении ритуала. Своего рода охранная грамота. Если тебя останавливала другая компания голиардов, ты предъявлял «пергамент», и тебя отпускали. Словом, это была вполне безобидная забава. Вскоре голиарды остывали и возвращались к излюбленным занятиям — вечеринкам, пирушкам и походам в казино, которые в те времена еще были легальными. — Конец фразы — тот, что касался казино, — прозвучал с несколько иной интонацией, чем все предыдущие слова отца. — А иногда дело принимало дурной оборот. В одних ситуациях первокурсники были не настроены терпеть эти мелкие, а порой и отнюдь не мелкие придирки, в других — голиарды попадались глупые, злые или просто перегибали палку. Сочетание этих двух факторов могло закончиться плачевно. Самая идиотская потеха голиардов заключалась в том, чтобы схватить первокурсника — особенно если он не хотел им подыгрывать — и окунуть его в фонтан. Учти, дело происходило в ноябре, так что было уже весьма нежарко.

— А как голиарды вели себя с девушками?

— Всякое бывало, но, как правило, к девушкам они относились мягче. Как правило.

— Так что же случилось, когда они подошли к маме?

Отец снова закурил, посмотрел куда-то вдаль и отрешенно повторил мои слова:

— Когда они подошли к маме…

Я вдруг осознал, что прежде мы ни разу не говорили с папой о них с мамой, да и с мамой я никогда по-настоящему не обсуждал папу. Тем временем он приступил к главной части своего рассказа.

В половине девятого утра отец шел по университетскому городку на занятия. Он заметил небольшое скопление студентов, услышал возбужденные голоса и предположил, что это голиарды проводят свой обычный ритуал. Они его никогда не интересовали, и папа уже хотел дальше пойти своей дорогой, как вдруг понял, что голиарды пристают не к парню, а к девушке.

Он приблизился и прислушался. Студентка настойчиво потребовала, чтобы голиарды ее отпустили, потому что она не желает участвовать в их забавах.

На это голиарды хором ответили, что девушка нарушает правило. Один из них, по-видимому главарь, рявкнул: «Если не заплатишь, тебе не поздоровится!» — и кивнул на фонтан. Студентка пригрозила позвать карабинеров, на что обидчики велели ей придержать язык — никто сроду не натравливал карабинеров на голиардов. Вокруг девушки образовывалась враждебно настроенная толпа — к голиардам подоспела подмога. Несчастная студентка сникла и была готова расплакаться.

— Вы что творите? — возмутился мой будущий отец.

— Это еще кто? — фыркнул один из голиардов.

— Тот, кому охота прослыть героем, — хмыкнул другой.

— Желаешь окунуться в фонтан вместо этой первокурсницы? — подначил третий.

— Вам не приходило в голову, что всему есть предел? А что-нибудь про уважительное отношение к женщинам вы слышали? — отозвался папа бесстрашно.

Самым крутым в компании голиардов был невысокий мускулистый парень с короткой стрижкой и выступающей нижней челюстью. Он числился на медицинском факультете и все никак не мог получить диплом. Этот вечный студент увлекался боксом и вообще любил раздавать затрещины, о чем мой отец узнал уже после стычки. Медик-голиард комплексовал из-за своей низкорослости, и потому ему нравилось ввязываться в драки с теми, кто выше его. Разочарованный незадавшейся академической карьерой, он частенько выпускал пар в схватках со смельчаками. Вызвав на бой моего папу, он мог убить одним выстрелом сразу двух зайцев и, вероятно, сам это чувствовал.

— Думаешь, раз ты в очках, я не дам тебе в морду? — сказал он отцу и сильно его толкнул.

— Может, и дашь, — ответил папа. — Но тогда и сам получишь.

Противник уставился на него с недоумением. Неужели тощий очкарик всерьез собрался его ударить? Ситуация усложнялась, и голиард решил ее упростить.

— Снимай очки, педик.

Отец снял очки. Опыта ссор и драк у него не было. Возможно, он решил, что хулиган сдастся или ограничится символической оплеухой.

Увы, его предположение не сбылось. Не успел папа убрать очки, как бесноватый голиард дважды ударил его в лицо — правой рукой в левый висок, а левой в правый.

Почему он так поступил? Наверное, потому что мог. Эта элементарная причина практически всегда лежит в основе насилия.

Удар правого кулака голиарда пришелся на папину левую надбровную кость, и та треснула. А когда трескается надбровная кость, начинается обильное кровотечение. Так произошло и в тот раз. Поднялся переполох, кто-то закричал, кто-то стал звать на помощь, большинство студентов разбежались. Из всего, что происходило дальше, когда окружающий мир вдруг утратил четкость (а такое бывает, если ты снял очки, а потом тебе заехали кулачищами в лицо), память отца сохранила только две детали.

Первая — брызги холодной воды из фонтана, приносимые порывами ветра. Колкие капли больно врезались в лицо и смешивались со струйками стекающей крови.

Вторая — мамины глаза.

— К моменту этого мордобоя ты уже был знаком с мамой?

— Нет, но много о ней слышал.

— В смысле?

— Она была красавицей. Была и остается по сей день. Этим и прославилась еще в те годы.

«Красавицей, говоришь? Почему же тогда ты от нее ушел?» — этот вопрос, не имевший, впрочем, особого смысла, загорелся и замигал в моей голове, будто неоновая вывеска. Про себя я уже не раз задавал его отцу.

— Но в той неразберихе я не сразу ее узнал, — продолжил он.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться к теме нашего разговора.

— А потом?

— Меня отвели в травмпункт. Кто именно меня туда провожал, не помню, может быть сотрудник университета, но мама тоже отправилась с нами и ждала, пока мне накладывали швы и давали лекарства. После этого мы с ней пошли попить кофе и покурить. Вот, собственно, и вся история нашего знакомства.

— Почему ты никогда не рассказывал ее мне?

Отец пожал плечами:

— Сам не знаю. Как-то к слову не приходилось.

— Сколько тебе было лет?

— Двадцать один.

— А маме?

— Восемнадцать.

— И с тех пор вы были вместе, пока… э-э, пока не разошлись?

На лице отца появилось странное выражение, губы тронула грустная улыбка.

— Нет. Через три года мы расстались.

12

Однажды после школы (дело происходило спустя пару лет после развода родителей) мне, как обычно, не хотелось садиться за уроки. Поэтому я решил приготовить бутерброд с тем, что найду в холодильнике, и устроить себе перерыв.

Строго говоря, в данной ситуации слово «перерыв» звучит неуместно. Перерыв устраивают, когда какая-то работа уже частично выполнена, а я еще даже не брался за учебники. Впрочем, должен сказать, языковые тонкости никогда не оказывали на меня большого влияния. Я и сейчас периодически устраиваю себе перерывы в работе задолго до того, как начинаю ее выполнять.

Свет в кухне не горел. Я включил его и обнаружил, что за столом, подперев голову руками и поставив локти на столешницу, сидит мама. На ней было пальто, сумка лежала рядом на полу. Похоже, мама уже собралась уходить, но вдруг ее что-то остановило, и она застыла в полумраке кухни, таком привычном и внезапно ставшем таким пугающим, в позе, в которой я никогда ее не видел, и с выражением глаз, которого я тоже никогда у нее не видел.

Глядя на маму, я забеспокоился. Мои ноги подкосились.

Мама медленно подняла голову и несколько секунд смотрела на меня, будто не узнавая. Затем вздрогнула и произнесла:

— Иди ко мне, сынок.

Я подошел, и она взяла меня за руку.

— Прости меня, прости меня, сыночек мой.

— Ты о чем, мама?

— Иногда мне кажется, что я никудышная мать, что я плохая мать. Прости меня.

Мне хотелось ответить: «Что за глупости! Вовсе ты не плохая мать! Ты не виновата в том, что папа ушел. Я в этом тоже не виноват. Ни ты, ни я в этом не виноваты. И вообще, нам и без него прекрасно живется».

Но я не сумел произнести эти слова вслух, как и во многих других случаях, когда должен был что-то сказать и не мог этого сделать. Мама заплакала, я тоже заплакал, стыдясь своей внезапно нахлынувшей немоты, молча обнял маму, ощутил кожей мягкую ворсистую поверхность ее красного пальто и вдохнул запах ее кожи, гладкой и сухой, точно старинный кристалл талька.

Мама встряхнулась, подняла руку и кончиками пальцев вытерла слезы с моего лица, а потом попросила, чтобы я не волновался, потому что у любого человека бывают минуты отчаяния.

Бывают и проходят, добавила она.

После чего встала, погладила меня, поцеловала в лоб, сказала, что опаздывает, и ушла.

13

Слушая воспоминания отца о временах их с мамой студенчества, я улавливал в его поведении некую двойственность. Он то испытывал явное облегчение и даже был счастлив, что у него наконец появилась возможность вести со мной этот откровенный разговор, то смущался и замыкался в себе. Я чувствовал, что он колеблется.

Когда, рассказав, что спустя три года после помолвки они с мамой расстались, отец в очередной раз погрузился в молчание, я с нажимом произнес:

— Мне хотелось бы услышать эту историю целиком.

Он взял салфетку и тщательно протер очки, которые были идеально чистыми.

— Мы обручились спустя несколько месяцев после происшествия у фонтана и прожили вместе около двух с половиной лет. Мне было двадцать четыре года, меня только-только приняли на должность ординарного ассистента, когда… скажем так, мы с твоей мамой расстались.

— Ординарный ассистент? Что это за должность?

— Сейчас ее уже упразднили. Иерархия была такова: если после получения диплома научный руководитель предлагал выпускнику продолжать деятельность на кафедре, этот выпускник становился ассистентом-волонтером. То есть он выполнял ту или иную работу, но ничего за это не получал. Дальше ассистенты-волонтеры участвовали в конкурсе на должность ординарного ассистента. Тот, кто побеждал в этом конкурсе, официально становился сотрудником университета, ему назначали оклад и давали преподавательскую нагрузку. Следующей ступенью иерархии была должность ординарного профессора.

— Именно в этой должности сейчас находитесь вы с мамой.

— Ну да.

— Стать ординарным ассистентом в двадцать четыре года было нормой для тех лет?

— Такое случалось не очень часто, но особой сенсации в этом не было.

— Когда ты стал профессором?

— В двадцать восемь.

— А это было нормой?

— Вообще-то нет. Как правило, звание профессора дают не раньше тридцати пяти — сорока лет.

— А почему вы с мамой решили расстаться — ну, в те времена, когда оба были еще студентами?

— Я не уверен, что говорить об этом — хорошая идея.

— Ты родился в тридцать втором году?

— Да. А при чем тут это?

— И расстались вы с мамой, когда тебе было двадцать четыре? То есть в пятьдесят шестом?

— Верно. К чему эти уточнения?

— Мы говорим о событиях почти тридцатилетней давности. Должно быть, случилось нечто ужасное, раз ты не уверен, что говорить об этом — хорошая идея. — Мне понравилось, как ловко я это сформулировал. С долей язвительности, но не выходя за рамки приличия. Получилось высказывание, достойное взрослого человека.

Отец кивнул и закурил еще одну сигарету. В этот миг я впервые в жизни заметил, что ногти и первые фаланги указательного и среднего пальцев его правой руки желтые от никотина.

— Ладно, на самом деле не совсем правильно говорить, что мы решили расстаться. Решение приняла твоя мама, а я лишь смирился с ним. Все произошло в одну из мартовских пятниц. Вечером мы собирались сходить в кино. До сих пор помню, что за фильм мы хотели посмотреть — «В последний раз, когда я видел Париж» с Элизабет Тейлор. Он снят по рассказу Фитцджеральда, который на тот момент был одним из моих любимых писателей. Я заехал за твоей мамой, но она неожиданно заявила, что хочет пройтись, потому что у нее есть ко мне разговор. — Папа невесело хмыкнул. — В общем, сынок, будь начеку, если твоя девушка или жена ни с того ни с сего изменит планы и предложит прогуляться и поговорить. Велика вероятность, что тебя ждет какой-то подвох. — Отец помолчал несколько секунд, по-видимому мысленно склоняя слово «подвох». — В том или ином виде, но подвох, — заключил он.

— И что мама тебе сказала?

— Несколько весьма избитых фраз. Но тогда я не знал, что они весьма избитые.

— Какие именно?

— Что ей нужно время подумать. Она заканчивала учебу, собиралась стажироваться за границей и хотела получить стипендию. Ей требовалось разобраться со своими чувствами, и она считала неправильным давать мне обещания, которые, возможно, не сумеет сдержать. В общем, все в таком духе.

— Это стало для тебя неожиданностью?

Еще один безрадостный смешок.

— Математикам, особенно молодым, свойственно не замечать таких мелочей, как изменчивость человеческой души. Иными словами — да, это стало для меня абсолютной неожиданностью.

— И что ты ответил?

— Хороший вопрос. Представляешь, я прекрасно помню, что мне сказала твоя мама, но собственный ответ начисто вылетел у меня из головы. Я был ужасно расстроен и ошарашен. По-моему, я попросил ее объясниться… A-а, точно: я брякнул, что ее решение кажется мне скоропалительным. Ну не идиот ли? Почему скоропалительным-то? Она ведь наверняка долго размышляла, прежде чем сказать мне об этом. Но в те времена такие нюансы были для меня тайной за семью печатями.

— А потом? Во второй раз?

Отец ответил не сразу. Он наморщил лоб, будто расплетая клубок спутанных нитей или спрашивая себя, стоит ли ворошить сейчас эту старую историю.

— Разве мама никогда не рассказывала тебе о нас?

Я помотал головой. Именно этого ответа он ожидал.

— Мы разошлись, потому что она так решила. Я остался один и с разбитым сердцем.

Если бы еще вчера кто-нибудь мне сказал, что папа использует в своей речи такие обороты, да к тому же в отношении самого себя, я ни за что в это не поверил бы.

— Впрочем… Я уже плохо помню, каково это — остаться с разбитым сердцем. У меня сохранились лишь отголоски воспоминаний о том, какую бурю эмоций я тогда испытал. То, что это была настоящая буря, я точно помню, потому что много раз повторял себе эту фразу, но описать, что тогда творилось у меня на душе, уже не могу. — Он резко умолк, словно подошел к краю пропасти. Потушил сигарету и погрузился в подавленное молчание.

Мне же теперь отчаянно захотелось узнать, что было дальше. Внезапно это показалось мне безотлагательным делом. Как вышло, что, расставшись молодыми, они с мамой снова сблизились, поженились, произвели на свет меня и спустя девять лет опять расстались, теперь уже окончательно? Что произошло? Кто принял это решение во второй раз? Я всегда считал, что инициатором развода был отец, но сегодня это и многие другие убеждения, на которых основывалось мое чувство самоидентичности, — кто я, почему моя жизнь сложилась так, а не иначе и кто в этом виноват — теряли связность, пошатывались и уступали место чему-то другому.

Небольшой шрам над папиной бровью и история его появления распахнули передо мной дверь в тускло освещенные потайные комнаты. Я был не в силах отвести взгляд от того, что находилось внутри.

— Пожалуйста, продолжай.

Отец в замешательстве провел рукой по лицу.

— Произошло столько всего, что рассказать тебе об этом здесь и сейчас я не успею. Впрочем, многие события были совершенно непримечательными.

— А через сколько лет вы встретились опять?

— Время от времени мы так или иначе встречались.

— А когда вы… ну, снова обручились?

Неестественно безучастным голосом отец ответил, что спустя несколько лет они с мамой опять стали проводить время вместе, а спустя несколько месяцев поженились. Рассказ прозвучал так линейно и плоско, что показался мне лишенным всякой сути.

Тут к нам подошел месье Доминик и спросил, все ли нам понравилось и не хотим ли мы еще бренди. Отец поблагодарил за вкусный ужин и добавил, что мы уже выпили достаточно. По-моему, он был рад, что нас прервали, словно это избавило его от необходимости продолжать неловкий разговор. Папа принялся о чем-то расспрашивать хозяина ресторана. Я в общих чертах понял, что они обсуждали.

Папа спросил месье Доминика, чем мы можем заняться после ужина, если не хотим спать. Месье Доминик понял его по-своему и уточнил, не желаем ли мы познакомиться с девушками? Кажется даже, в его реплике прозвучало слово putains, произнесенное с вопросительной интонацией. Хозяин заведения был немало удивлен. Отец улыбнулся и покачал головой. Нет-нет, в данный момент знакомства нас не интересуют. Нам бы найти место, где можно послушать музыку, или кинотеатр, открытый допоздна, или что-то в этом роде, потому что мы не хотим идти спать. Месье Доминик расцвел в ответной улыбке и затараторил так оживленно, что я мигом потерял нить их с папой беседы. Затем ресторатор достал блокнотик для записи заказов, что-то нацарапал печатными буквами, вырвал страничку и отдал ее папе.

Мы поднялись и пожали руку месье Доминику. На прощание он пригласил нас сюда следующим вечером — по крайней мере, я так понял.

— Что он там такое начиркал? — полюбопытствовал я, когда мы отошли на несколько десятков метров от ресторана и двинулись в сторону пристани.

— Адрес заведения, где играют джаз. Который сейчас час?

— Половина одиннадцатого.

— Он сказал, что играть там начинают не раньше полуночи. Давай прогуляемся по округе, а потом отправимся слушать джаз.

14

Мы шли к порту, приближаясь к границам района Панье, но не пересекая их.

Окружающая обстановка вызывала противоречивые чувства. Нам было комфортно, как в родной стране, и в то же время мы не могли отделаться от ощущения подстерегающей опасности: словно бы нечто неведомое ползало по закоулкам, хищно поглядывая на нас, и от этого нам становилось не по себе.

Притомившись от ходьбы, мы зашли в бар. Гасто предписал мне на протяжении этих двух дней вести жизнь нормального семнадцатилетнего парня, но мы с папой условились, что понятие нормальности не будет включать в себя злоупотребление вином и бренди, пусть даже под непосредственным наблюдением (и при участии) моего отца.

Итак, мы заказали две чашки кофе — вероятно, худшего за время нашего пребывания в Марселе, и продолжили болтать. Всю свою предыдущую жизнь я почти не интересовался тем, что за человек мой отец. Теперь же вопросы сыпались из меня один за другим:

— Каким ты был в моем возрасте?

— Не знаю. О себе рассказывать сложно. Я давно заметил: если просишь близких, чтобы они тебя описали, ничего путного у них не выходит. В лучшем случае перечислят пяток стереотипов, с которыми ты у них ассоциируешься. А может, произнесут ложь, в которую им самим важно верить.

— Допустим. Тогда скажи, что тебя увлекало в те годы?

— Музыка и математика. Я мечтал быть джазовым пианистом и великим математиком. Будем считать, и первое, и второе мне удалось максимум наполовину.

— Как так?

— Джазового пианиста из меня не вышло, а математиком я стал разве что хорошим. Я мечтал войти в историю как тот, кто доказал теорему Ферма, но эта мечта не сбылась, и теперь уже никто не помнит о моих скромных выкладках.

— Кто такой Ферма?

— Французский математик и юрист, живший в семнадцатом веке. В прошлые времена часто случалось, что один и тот же человек был и юристом, и математиком. Однажды мой друг, профессор гражданского права, сказал, что для настоящего понимания юриспруденции необходимо иметь особый склад ума, очень напоминающий математический. Я отреагировал на его замечание скептически, а он в ответ процитировал великого польского математика Стефана Банаха. По мнению Банаха, хорошие математики видят аналогии, а великие математики видят аналогии между аналогиями. Блестящее определение! Мой друг добавил, что оно применимо и к юристам: хорошие подмечают аналогии, сходства и отличия, великие — аналогии между аналогиями. Короче говоря, эти люди способны перевести обсуждение на совершенно другой уровень. Так вот, вернемся к Ферма: он сделал ряд важных открытий, но вечную славу ему принесла теорема, для которой он якобы нашел поразительное доказательство. К сожалению, писал Ферма, поля книги, на которых он его выводил, были слишком узкими, чтобы вместить текст целиком. Не знаю, удалось ли ему на самом деле доказать свою теорему, у меня есть много сомнений на этот счет, но с тех пор над ней бьются математики всего мира. Увы, по сей день никто не сумел ответить даже на вопрос, доказуема ли теорема Ферма. По этой причине многие ученые предпочитают называть ее не теоремой, а гипотезой.

— Я правильно понял: он доказывал ее на полях какой-то книги?

— Да, «Арифметики» греческого математика Диофанта Александрийского.

— И дело было в семнадцатом веке?

— В одна тысяча шестьсот тридцать седьмом году.

— И с тех пор теорему так и не доказали?

— Возможно, кто-то подошел к ее решению ближе, чем другие, но однозначного доказательства не было и нет. При этом учти, что алгебраические инструменты, которыми мы располагаем сегодня, куда более мощные и точные, чем в эпоху Ферма.

— Ты когда-нибудь подходил близко к решению?

— Мне часто казалось, что да, но всякий раз я ошибался. Двадцать лет пыхтел, а потом бросил. Как ни крути, математика — спорт для юных атлетов. — Он помолчал с полминуты. — Но рано или поздно кто-нибудь докажет теорему Ферма. Пока что это удалось сделать только персонажу одного художественного произведения.

— Какого?

— В последнем романе Орианы Фалаччи, который я, правда, еще не читал, главный герой умудряется доказать теорему, но, поскольку он сидит в тюрьме, в одиночной камере, и у него нет ни бумаги, ни ручки, записать решение он не может и, увы, все забывает.

— Такое возможно?

Папа задумался.

— Видишь ли, пути гениальности бесконечны, внезапная догадка является фундаментально важной частью многих научных открытий, в том числе математических, но, скажем так, очень маловероятно, что она возникнет, если ей не будет предшествовать долгий инкубационный период, который, по сути, представляет собой много часов работы с бумагой и карандашом в руках. Впрочем, если отвлечься от художественной литературы, сотни математиков мира на определенном этапе своих рассуждений были твердо уверены, что доказали гипотезу Ферма, но потом сами или с чьей-нибудь помощью понимали, что их выводы ошибочны.

— Почему математика так важна для тебя?

— Точнее сказать, не важна, а была важна. Я понял это лишь несколько лет назад, когда прекратил попытки доказать гипотезу Ферма. Я любил математику, потому что наслаждался ее красотой. Практические аспекты того, что я изучал или пытался сформулировать, меня не интересовали. Единственным критерием была красота. Чистая и простая красота. — Он снял очки, прищурился и протер их. Протянул руку к своей чашке, но, должно быть, вовремя вспомнил тошнотворный вкус кофе, который был в ней, и положил ладонь на стол. — Тогда же, несколько лет назад, я понял, что математика была для меня еще и инструментом успокоения тревоги, борьбы с тоской бытия и его непредсказуемостью. Защитой от страха. В немецком языке, который, кстати, является одним из самых точных языков современности и в котором практически для каждого понятия есть отдельная лексическая единица, для обозначения тревоги, боязни и страха употребляется одно общее слово: Angst. Подобным образом математика служила мне защитой от страха, лекарством от хаоса и способом его укротить. — Отец сделал паузу. Думаю, его остановило изумление в моих глазах. — Антонио, с тобой все хорошо?

— Да. Просто поймал себя на мысли, что никогда не ожидал услышать от тебя такое.

— Ни один из нас не ожидал, что мы окажемся в той ситуации, в которой сейчас находимся, и будем обсуждать то, что сейчас обсуждаем. Это к во просу о непредсказуемости и неуправляемости.

— Ты прав. Продолжай, пожалуйста.

— Многим математикам, даже если им не хватает смелости сказать об этом прямо, нравится считать, что все в мире можно свести к символам и формулам. Я и сам раньше был убежден, что Вселенная имеет математическую структуру, нужно просто ее обнаружить.

— Но это не так?

— Не так. Математика не предшествует математическим открытиям. Это система, которая объясняет многое, но не все. — Он помолчал. — Ты следишь за моей мыслью?

Я кивнул.

— Математики любят чувствовать свое превосходство. Есть одна байка, которая великолепно это иллюстрирует.

Тут к нам подошел белый песик с черными пятнами, фокстерьер-полукровка. Он позволил себя погладить, с достоинством виляя хвостом и выражая дружелюбие, но не демонстрируя ни малейшей покорности.

— Tati, viens içi[4], — позвала его коротко стриженная дама, словно сошедшая с одной из картин Модильяни.

Песик убежал.

— Ты знаешь, кто такой Тати?

— Нет.

— Так звали одного французского комедийного актера. Его шутки были высокоинтеллектуальными и сюрреалистичными. Он умер в прошлом году. — Отец перевел дыхание. — Твоей маме он нравился.

Упоминание о маме на время погрузило нас в молчание.

— Так вот, байка. Астроном, физик и математик едут по Шотландии на поезде. Проезжая через поля, они видят за окном черную овцу. Астроном восклицает: «О-о, как интересно — овцы в Шотландии черные!» Физик укоризненно качает головой: «Вы, астрономы, в своем репертуаре. Одни обобщения на уме. На самом деле единственное неопровержимое утверждение, которое мы можем сделать, таково: в Шотландии обитает по крайней мере одна черная овца». Математик оглядывает их обоих, вздыхает и поучительным тоном изрекает: «Право же, не знаю, как вас обоих назвать. Все, что мы можем сказать, это: в Шотландии есть по крайней мере одна овца и по крайней мере один бок у этой овцы черный».

Я сказал, что это хорошая шутка, таким тоном, который позволил мне почувствовать себя взрослым. Отец подтвердил, что шутка и вправду хороша, что ее наверняка придумал математик, ну или хотя бы логик и что она точно отражает отношение математиков к другим ученым.

Папа закурил еще одну сигарету.

Мне подумалось, что в его постоянном курении, в этом проявлении слабости, выстраданном и превратившемся в собственную противоположность, есть нечто трагически непоправимое. В повторении одних и тех же действий — вынуть из кармана мягкую пачку, постучать по верхней грани, взяться двумя пальцами за охристый фильтр, зажать его в зубах, чиркнуть спичкой, коротко вдохнуть — ощущался осознанный выбор, сделанный в пользу самоуничтожения.

— Иногда мне кажется, что я устал.

— Устал от чего?

— Если ты прожил много лет, веря, что являешься хранителем высшего знания, то, когда эта вера рушится, ты обнаруживаешь, что потерял себя. Внезапно тебе кажется, что больше тебя ничто не интересует.

— Но ведь у тебя столько увлечений: ты слушаешь музыку, читаешь книги…

— Как раз на примере чтения и поясню. Ты прав, я с детства много читал. Но в глубине души мое отношение к книгам было неправильным. Опасно неправильным.

— Ты не преувеличиваешь?

— Дай договорить. Я читал книги самых разных жанров, но меня никогда не покидала мысль, что написанное в них не имеет особого значения. Что настоящие знания дает наука, в первую очередь математика, а все прочее — лишь болтовня, пускай местами и гениальная. На романы, книги по философии, политике, социологии я смотрел примерно так же, как некоторые напыщенные умники — на детективы или фантастику. То есть я не считал чтение такой литературы зазорным, но и всерьез ее тоже не воспринимал. Труды математиков — вот истинный источник знания, думал я, а все остальное — не более чем развлечение, пусть утонченное, пусть высокоинтеллектуальное, но все равно развлечение. Таким был мой подход к эссе Сартра — я относился к ним как к легкомысленному чтиву, которое позволяло скоротать время в перерыве между серьезными занятиями. Теперь же я пришел к выводу, что заблуждался, и у меня словно выбили почву из-под ног.

Папа вдруг показался мне таким уязвимым. Меня охватил порыв сжать его плечо, но я не посмел этого сделать.

Он потер виски и прищурился.

— Может быть, все дело в том, что я не оправдал собственных ожиданий, но, подозреваю, даже если бы мои мечты о математической славе сбылись, такой момент рано или поздно наступил бы. Полагаю, причина банальна и проста: я старею, я боюсь смерти и… — Отец оборвал себя на полуслове. — Мне не следует говорить с тобой о таких вещах, — добавил он и тряхнул головой.

— Тебе есть с кем говорить о них?

Папа уставился на меня так озадаченно, будто не понял, кто и о чем его только что спросил.

— Нет, не с кем.

— Тогда поговори со мной.

Мне показалось, мое предложение его ошеломило. В отцовских глазах мелькнул проблеск решимости.

— Верно, — прошептал он. — Я поговорю об этом с тобой. — В его голосе не было ни намека на иронию. — Всю жизнь я считал, что никогда не состарюсь. Я и представить себе не мог, что однажды скажу: «Мне сорок лет». Нынче мне уже за пятьдесят. — Он докурил сигарету, затянувшись так сильно, что на щеках образовались две глубокие борозды. — Мне следовало умереть молодым. Не в буквальном смысле, конечно, а как математику. Сменить работу, уйти из университета, едва только я начал понимать, что силы заканчиваются. Как бы ни был хорош человек — а я был весьма хорош, — настает день, когда он сравнивает себя с выдающимся талантом или гением и убеждается в собственной ущербности. Нам необходимо умение остановиться на пике своих возможностей, но, увы, на это мало кто способен.

— Когда ты обнаружил, что у тебя талант к математике? — В моем вопросе прозвучал упрек: мне не понравилась ни папина речь, ни темы, которые он в ней затронул.

Похоже, он это почувствовал и потому постарался ответить чуть более оптимистично:

— Вообще, я с детских лет был с математикой на «ты». Но окончательно понять, что у меня есть к ней способности, помог один случай. Он стал для меня своего рода предопределением, которое…

— Да не тяни уже!

— Это произошло, когда я перешел в среднюю школу. Учитель математики на первом уроке рассказал нам историю об известном математике Гауссе. Гауссу было девять лет, он сидел на уроке математики, а в классе поднялся дикий гвалт. Учитель, пытаясь хоть как-то приструнить учеников, дал им задание сложить все числа от одного до ста. Он надеялся, что это займет их надолго и урок пройдет относительно спокойно.

К нам подошли парень и девушка моего возраста или чуть постарше, в сандалиях и длинных рубашках в стиле хиппи.

— Hi, brothers! — поздоровались они и спросили, нет ли у нас сигарет.

Отец вынул из пачки несколько сигарет и отдал им.

— Пять тысяч пятьдесят, — произнес я, когда наши с папой взгляды снова встретились.

— А?

— Сумма всех слагаемых от одного до ста — пять тысяч пятьдесят.

— Погоди, так я уже рассказывал тебе эту историю?

— Нет.

Папино лицо вытянулось от изумления.

— Как ты подсчитал? — проговорил он медленно.

Немного подумав, я ответил:

— Мысленно увидел все числа от одного до ста, расположенные на отрезке. Отрезок выгнулся, и его края сомкнулись в круг, в котором крайние числа, сто и один, оказались рядом друг с другом. Я сложил их, получилось сто один. Затем из точки между единицей и сотней вышла линия диаметра. Она пересекла центр круга и остановилась в точке между пятьюдесятью и пятьюдесятью одним. Я сложил эти два числа, обнаружил, что их сумма равна сумме ста и одного, и понял: сумму чисел от одного до ста можно разложить на пятьдесят пар, сумма слагаемых в каждой из которых равна ста одному. Дальше умножил сто один на пятьдесят и получил пять тысяч пятьдесят.

— Сможешь перевести это в формулу?

— Думаю, да.

Он протянул мне черный блокнотик и перьевую ручку, которые всегда носил с собой, и я вывел: n / 2 (n + 1). Потом зачеркнул и переписал в таком виде: n (n + 1) / 2.

— Так лучше.

Я вернул ручку папе. Он рассеянно взял ее как сигарету и, по-моему, был готов поднести к губам и сделать затяжку.

— Сколько ты получил по математике в первом семестре?

— Шесть.

— Шесть. А за год?

— Шесть.

— Почему?

— Что почему?

— Ты понимаешь, о чем я.

Я пожал плечами. Отец наклонился вперед.

— В начальной школе ты учился блестяще, а как только перешел в среднюю, тебя словно подменили.

Он оставил нас, когда я учился в четвертом классе, и моя успеваемость, до того момента превосходная, упала настолько, что меня едва не отчислили.

К переходу в среднюю школу дела с учебой уже шли лучше: я закрепился в статусе тихой посредственности, вылез из двоек, получал шестерки и семерки. Талант к математике, который имелся у меня в детстве, канул в прошлое.

Я снова внимательно вгляделся в отцовское лицо. На нем проступила такая невыносимая боль, что я поспешил отвести глаза.

— Ты не закончил рассказ про своего учителя в шестом классе.

Папа слегка вздрогнул.

— Ах, да. В общем, он сказал нам, что Гаусс ответил на вопрос учителя уже через несколько секунд, и спросил, способен ли кто-нибудь из нас сделать то же самое.

— И ты поднял руку.

— Ага.

— А он?

— Стал расспрашивать, как я считал. Я объяснил, что представил числа в виде точек, расположенных на отрезке, и сложил стоявшие по краям единицу и сотню. Потом обнаружил, что девяносто девять плюс два тоже будет сто один… Дальше было легко. Но твое решение с превращением отрезка в круг куда изящнее. Не сомневаюсь, твои способности к рисованию имеют к этому отношение.

— А Гаусс как подсчитал?

— Этого никто не знает. Неизвестно даже, какова доля правды в этой истории про урок математики. В любом случае, позже я выяснил, что наш учитель давал это задание в начале каждого учебного года всем, кто поступал в среднюю школу. По моим сведениям, правильно его выполнили всего два ученика, один из них я. Кто был вторым, я так и не сумел выяснить.

— Наверное, учитель был счастлив.

— Сказал, что поставит мне девять. По идее, добавил он, верное решение за такое короткое время заслуживает и десяти баллов, но, поставь он мне десятку, это означало бы, что улучшать уже нечего, а мой талант еще предстояло огранить. — Он сосредоточенно нахмурил брови. — Не помню точно его слова, но смысл в них был такой: разбрасываться талантами нельзя.

15

Часы показывали одиннадцать.

— Ну, ты хочешь пойти туда, где играют джаз?

— Да, но я никогда его не слышал. Интересно, понравится ли мне.

— Тебе только кажется, что ты его никогда не слышал. Как сказал один человек, джаз повсюду.

— Кто этот человек?

Отец усмехнулся:

— Я. Но вообще на тему джаза бытует много крылатых выражений. Самое известное из них принадлежит Луи Армстронгу: «Если вы спрашиваете, что такое джаз, вам этого никогда не понять».

Он развернул карту и, сверившись с листочком, на котором месье Доминик написал адрес, быстро нашел нужное место.

— Так-с. Пешком идти минут сорок. Если хочешь, давай возьмем такси.

— Нет, пойдем пешком. Заодно скоротаем время.

— По словам Доминика, район там весьма захудалый.

Я пожал плечами:

— Порт тоже не самый благополучный район, и что с того?

Отец молча кивнул, и мы снова отправились в путь вдоль Ла-Канебьер. Людской поток редел, и, может быть, именно поэтому создавалось ощущение, будто неоновые огни сияют ярче и живут своей жизнью.

Мы прошли мимо магазина интимных товаров, потом мимо еще одного такого же. Когда на нашем пути попался третий, отец спросил, не хочу ли я зайти.

— Ты шутишь?

— Будь ты здесь один или с другом, зашел бы?

— Да, — ответил я без колебаний.

— Я тоже. Так что давай заглянем внутрь и немного отвлечемся.

Мы переступили порог, отворив дверь и отодвинув тяжелую черную полиэтиленовую занавеску, за которой, казалось, открывался совсем другой мир.

Я помню все так, словно это происходило вчера: свет был ярким и холодным, как в киношной прозекторской, а помещение просторным, хотя при взгляде с улицы возникало впечатление, что за дверью находится магазинчик площадью в несколько квадратных метров. Вдоль стен, уходивших далеко вглубь, тянулись полки с товарами, в центральной части мерцали стеклянные витрины. Пять-шесть покупателей бродили по залу, избегая встречаться взглядами. Единственным сотрудником был невзрачный худощавый парень чуть старше меня, который стоял за прилавком и сам с собой играл в шахматы.

Видеокассеты, журналы и книги были педантично сгруппированы по темам: оргии, лесбиянки, подчинение, геи, порка, животные. Ассортимент игрушек поражал воображение, а еще тут и там стояли баночки с мазями и бутылочки с маслами, этикетки которых на четырех разных языках обещали эффектное увеличение размеров («до восьми сантиметров», как гласила подпись под соответствующей картинкой на одной из коробочек с мазью, изготовитель которой, очевидно, не особенно полагался на воображение покупателей).

Время от времени я поглядывал в сторону отца. Он с непринужденным видом прохаживался от полки к полке, внимательно все осматривая, точно инспектор, составляющий отчет о проверке торгового заведения. В какой-то момент он взял плетку-девятихвостку и легонько хлестнул ею по своему предплечью.

В дальней от входа части зала располагались кабинки. Подойдя ближе, я увидел, что возле каждой из них закреплен приемник для монет. Опустив в него пять франков, можно было войти в кабинку, поставить что-нибудь из обширной подборки фильмов в видеомагнитофон и насладиться несколькими минутами уединенного просмотра.

На каждой двери была надпись: «Prière de laisser cet endroit aussi propre que vous désirez le trouver en entrant» — «Просим вас оставить это место после себя таким же чистым, каким вам хотелось бы видеть его при входе».

Рука уже потянулась в карман за пятифранковой монетой, как вдруг до моего слуха донеслась череда нечленораздельных гортанных звуков, словно кому-то срочно потребовалось прочистить горло. Звуки раздавались из одной из кабинок и вскоре сменились стонами нарастающей громкости, завершившимися протяжным выдохом.

Спустя полминуты из той кабинки, распространяя запах вонючих сигарет, вышел старик, на ходу застегивающий испачканную ширинку; судя по всему, просьбу на дверной табличке он не выполнил.

Я инстинктивно вытащил руку из кармана и понял, что рядом со мной стоит папа.

— Может, пойдем? — произнес он нейтральным тоном.

Мы направились к выходу. Продавец-шахматист даже не соизволил взглянуть на нас; похоже, тут никому и в голову не приходило проверять, не воруют ли покупатели.

Некоторое время мы шли молча.

— Мне почему-то вспомнилось, что, когда я был маленьким, ты изредка играл на пианино, — сказал я. — На том, которое до сих пор стоит у нас дома.

— Да, было дело.

— А что именно ты играл, я не помню.

— Всего понемножку, но в первую очередь старый джаз.

— Я забыл, ты в детстве занимался музыкой?

— Несколько лет ходил к преподавателю, но в итоге выучился играть то, что мне было по душе, только после того, как перестал брать уроки. В университетские годы мы с тремя друзьями создали группу: фортепиано, барабаны, контрабас и саксофон. Играли на танцевальных вечерах, на свадьбах и так далее. Даже кое-что зарабатывали. Было весело. А еще мы планировали записать собственный альбом. Потом выпустились, и каждый из нас пошел своей дорогой, которая не была связана с музыкой.

— Ты тоже сочинял мелодии?

— Да, мы написали несколько произведений. Два-три из них мне даже нравились.

— Как давно ты не играл?

— Вообще-то я не прекращал играть все эти годы. Помаленьку упражняюсь, стараюсь не растерять навык.

— Но у тебя дома нет пианино.

Он кивнул.

— И где же ты упражняешься?

— Хожу к другу, который работает в магазине музыкальных инструментов, и играю. Каждый раз сажусь за новое пианино.

— Почему ты не забрал пианино из нашего дома?

— Сам не пойму. Возможно, оставляя предмет, который нам дорог, в месте, которое нам не хочется покидать, мы пытаемся сохранить связь с этим местом, потому что надеемся на возвращение… В общем, не знаю.

Папин ответ поверг меня в ступор. Он ведь сам бросил нас с мамой. Что же тогда означают его слова?!

Больше вопросов на эту тему я решил не задавать. Я чувствовал, что ответы на них перевернут мои представления о нашей семье. К этому я пока не был готов.

— А тебя какая музыка интересует? — спросил отец.

— Не могу сказать, что я меломан. Я слушаю кое-кого из исполнителей авторской песни, люблю рок-баллады. В общем, мне по душе композиции, которые рассказывают какую-нибудь историю или позволяют ее представить. Слова меня привлекают больше, чем музыка.

— Приведи пример.

Поразмыслив секунд десять, я ответил:

— Мне очень нравится одна из баллад Дона Маклина, но, думаю, ее название ничего тебе не скажет.

— Имя музыканта я точно слышал. А песня как называется?

— «American Pie». Она посвящена авиакатастрофе пятьдесят девятого года, в которой погибли трое музыкантов. В тексте песни полно разной символики, я обожаю ее слушать, потому что каждый раз непременно открываю для себя новый смысл или подтекст. Композиция длится почти девять минут.

— Я хочу ее послушать, — сказал отец серьезным тоном.

— Хорошо, когда вернемся, я дам тебе запись.

На папиных губах мелькнула неуверенная улыбка.

— Я сейчас вдруг подумал, что почти ничего о тебе не знаю. Я понятия не имею, чего ты хочешь в жизни, чем мечтаешь заниматься. Но, наверное, это со всеми родителями так.

— Да я и сам не пойму, чего хочу. Одно время ломал голову над этим вопросом, но мне постоянно казалось, будто я задаю его в пустоту. Если я тебе кое в чем признаюсь, можешь пообещать, что не станешь тревожиться? Это уже дело прошлое.

— Хорошо, обещаю.

— Иногда я пытался вообразить, что ощущает человек, совершая самоубийство.

Он и бровью не повел.

— Каким способом?

— В том-то и загвоздка. Я не мог найти способ, который показался бы мне надежным. В смысле, такой, чтобы точно ни капли не страдать.

— Эти мысли до сих пор тебя занимают?

— Уже нет.

— Понятно. Меня, кстати, они когда-то тоже посещали.

— Правда?

— Ага. Во времена учебы в старшей школе. И представляешь, спустя несколько лет, когда я был старшекурсником, у нас с друзьями зашел разговор на эту тему. Один из них к тому моменту уже сдал последний экзамен и вот-вот должен был получить диплом. Мы сидели, болтали и выпивали. Разговор становился все более откровенным, и неожиданно для себя я признался, что в школьные годы помышлял о самоубийстве. Я полагал, мои собутыльники будут поражены. Так оно и случилось, но вовсе не потому, что их ошеломил мой рассказ. Как выяснилось, каждый из них тоже когда-то думал о самоубийстве и тоже считал, что эти мысли не приходи ли в голову никому кроме него.

Мы помолчали. Я чувствовал, что переживаю одно из тех мгновений, которые отпечатываются в памяти на всю жизнь, потому что в такие мгновения наше видение мира переворачивается с ног на голову. Слова отца будто бы вывели меня из туннеля подростковости, по которому я блуждал до этой минуты. Блуждал и наивно верил, что мои переживания уникальны, невыразимы, трагичны, а главное — совершенно непонятны другим.

— Год назад один парень из моей школы покончил жизнь самоубийством.

— Да-да, помню.

— Что, действительно помнишь?

— Я хотел поговорить с тобой об этом, но не нашел нужных слов. Ты хорошо его знал?

— Нет, мы почти не были знакомы. Так, пару раз играли в футбол после уроков.

— Удалось установить, почему он это сделал?

Я развел руками:

— Никто так ничего и не выяснил.

— В людских головах и душах случаются короткие замыкания, которые никому и никогда не обнаружить. Тот, кто пытается до них докопаться, рискует сойти с ума, — заметил папа и вынул из кармана пачку сигарет и коробок спичек.

— А ты не думал о том, чтобы курить поменьше? — выпалил я на одном дыхании, сам себе удивившись.

Несколько секунд отец не сводил с меня глаз. Затем убрал сигареты и спички обратно в карман.

Мы подошли к перекрестку. Отец остановился, чтобы свериться с картой. На переходе не было никого, кроме нас.

— Нам сюда, — сказал папа, кивая на уводившую влево улочку. — Уже близко.

16

Чем дальше мы шли, тем сильнее Марсель преображался. Казалось, теперь мы шагаем по безлюдному пригороду, в котором почти нет машин. По пути нам попадались зловонные, заросшие сорняками дворы, зарешеченные дома-призраки, казавшиеся почти необитаемыми многоэтажки с двумя-тремя тускло освещенными окнами, высокие ветхие заборы, за которыми темнели заброшенные склады. Всюду ощущались запустение и упадок.

К переходу подошла стайка собак. Впереди выступал метис овчарки, остальные следовали за ним ровным строем. Вереница четвероногих пешеходов напомнила мне фото на обложке альбома «Битлз» «Abbey Road». Перейдя дорогу, собаки одна за другой шмыгали в переулок и растворялись во мраке. Спустя несколько секунд их и след простыл. Я помотал головой, гадая, видел я этих собак на самом деле или же они мне просто померещились.

— Ты уверен, что нам сюда?

Отец показал мне карту. Название улицы, которую мы переходили, совпадало с тем, что было написано на листочке месье Доминика.

— Судя по всему, заведение на этой улице. Место для музыкального клуба, конечно, странноватое.

— Возьму-ка я вот эту штуковину. На всякий случай, — произнес я, поднимая с земли ржавый арматурный прут, по-видимому выдернутый из какой-то бетонной конструкции.

Папа, кажется, хотел сказать: «Не глупи, ну что ты, в самом деле», но, судя по изменившемуся выражению лица, тоже пришел к выводу, что хоть как-то вооружиться нам не помешает.

Мы продолжили идти. Мимо нас проехало такси. Метрах в ста оно остановилось, три человека вышли из машины на улицу и быстро скрылись из виду. Такси мигом умчалось прочь — вероятно, водителю не хотелось задерживаться в этом районе ни на минуту.

— Может быть, клуб там? — предположил я.

— Очень на то похоже, — ответил отец и двинулся вперед.

Вскоре мы очутились возле полуприкрытых ворот, за которыми располагался двор. В глубине двора стояло невысокое здание с зелено-фиолетовой вывеской над входом: «En Fusion»[5]. Я бросил металлический стержень на тротуар, и мы подошли ближе. Возле здания были припаркованы несколько машин, у дверей переминались с ноги на ногу двое парней, внешний вид которых не внушал особого доверия. Один был рослым здоровяком с гладким светлым лицом порочного Будды, второй — полной противоположностью первого: худым, смуглым, жилистым, с мускулистыми руками, напоминавшими кожаные канаты. Одного взгляда на этих ребят хватало, чтобы понять: в спор с ними лучше не вступать.

Они спросили, есть ли у нас пригласительные. Папа ответил, что пригласительных у нас нет, мы и не знали, что они понадобятся, просто месье Доминик из Chez Papa посоветовал нам прийти сюда послушать музыку, потому-то мы и здесь.

Упоминание о Доминике сработало. Охранники переглянулись, высокий (видимо, старший в их тандеме) кивнул. Тощий взял с каждого из нас по сотне франков и, не выдавая никаких билетов, открыл входную дверь.

За ней обнаружился большой скудно освещенный зал с ветшающими кирпичными стенами, в котором уже собралась тьма народу. Окна были нараспашку, пахло чугуном, дымом и потом. У одной стены размещался бар с деревянной стойкой, вокруг которой валялись опилки, у другой — сцена, на которую как раз поднимались музыканты.

Папа закурил.

— Странное место, правда?

— Да уж.

— Я, пожалуй, чего-нибудь выпью. Тебе, наверное, лучше…

— …тоже чего-нибудь выпить. Гасто ведь сказал, я могу делать все, что делал бы нормальный семнадцатилетний парень. А назначения врача надо выполнять.

Отец поднял руки, точно пасуя перед моей несокрушимой логикой. Мы подошли к стойке бара и взяли два коктейля «Попугай» из пастиса, мятного сиропа, воды и льда. Освежающий и приятный на вкус, этот коктейль относился к числу тех напитков, которые пьются очень легко, однако вскоре после первого бокала ты замечаешь, что мысли путаются, а ноги становятся ватными.

Я смотрел по сторонам и разглядывал публику. Все собравшиеся были явно старше меня, среди них попадались и девушки, в том числе красивые, в облегающих юбках и брюках, с грубовато-веселыми голосами. Я прислушался к себе, пытаясь понять, что чувствую этой бесконечно долгой ночью, и угадать, что буду чувствовать во все другие ночи моей новой жизни (ибо меня не покидало ощущение, что у меня начинается новая жизнь), и радостно ответил себе, что чувствую себя хорошо, что не спать — это здорово и что, возможно, человеку по силам отказаться от сна навсегда, и тогда его жизнь станет длиннее и во сто крат интереснее.

Музыканты на сцене выступали по очереди. Каждые четверть часа менялся то барабанщик, то саксофонист, то контрабасист, то трубач. За исключением одной девушки с полубезумным взглядом и, как мне показалось, виноватым выражением лица, какое-то время игравшей на барабанах, все музыканты были мужчинами. Не покидал своего места за инструментом лишь пианист, парень в белой рубашке, черном галстуке и серой борсалино с загнутыми полями. Перед каждой композицией он закуривал новую сигарету, делал пару затяжек и клал сигарету в пепельницу. Пока он играл, дым от нее поднимался и рисовал перед его лицом смертельные петли.

На сцене, пояснил мне отец, проходил джем-сейшен.

— Музыканты, иногда даже не знакомые между собой, собираются и играют без всякой заранее оговоренной программы. Они по очереди сменяют друг друга и импровизируют на основе стандарта.

— Что такое стандарт?

— Слушай. Стандарт — это… как бы сказать… известное джазовое произведение, ставшее классикой. То, что играют все. Некая музыкальная тема, своего рода канон, от которого джазмены отталкиваются в своих импровизациях.

Столик, расположенный прямо перед сценой, освободился, и мы поспешили его занять. Папа был прав: я ошибался, полагая, будто никогда не слушал джаз. Нет, целенаправленно я его и в самом деле не слушал, однако в раздававшихся в этом клубе диссонансах, соло, ударах, ответах и цитатах я то и дело улавливал нечто знакомое.

Вид у отца был по-настоящему счастливым. Едва музыканты начинали играть новую композицию, папа с лету сообщал мне ее название и имя автора. Затем сосредоточенно слушал, отстукивая ритм и сопровождая наиболее удачные пассажи движениями головы.

Теперь на сцене звучали четыре инструмента: рояль, ударные, контрабас и труба. Барабанщик с длинными седыми волосами, собранными в хвост, оглядывался по сторонам, словно кого-то искал. Он сильно потел и время от времени вытирал лицо полотенцем.

Контрабасист, высокий красивый мужчина, смотрел прямо перед собой и выглядел застенчивым. Он обнимал инструмент, как жених невесту на старинной свадебной фотографии.

На трубе играл чернокожий мужчина лет пятидесяти, с рябым лицом и беспросветной скукой во взгляде. «Я знаю то, чего больше не знает никто, но никому и ничего не расскажу», — казалось, говорили его глаза. Ему не было дела ни до чего, кроме музыки, которую он играл, кроме нот, которые звучали томно, пронзительно и гипнотически. Он закрывал глаза, вены на его шее вздувались, и возникало впечатление, что вместе со своей трубой он пытается сделать какое-то важное открытие, вывести какую-то умопомрачительную формулу, объясняющую все на свете.

Отец стучал ладонью по столу и топал. Он смотрел на музыкантов (точнее, на трубача), и по его губам бродила едва заметная улыбка.

— Я, конечно, мало что в этом понимаю, но, по-моему, трубач играет лучше всех, — заметил я.

— Так и есть. Остальные играют хорошо, некоторые даже очень хорошо, но интенция есть только у него.

Не успел я спросить, что такое интенция, а папа уже продолжил:

— Произведение называется «So What». Его автор — Майлз Дэвис, один из гениальнейших музыкантов нашего века… Хотя, пожалуй, не только века, но и всех времен. Человек, изменивший историю музыки.

В эту минуту (может, и позже, но памяти свойственно вносить правки в воспоминания и придавать им больше значения, нежели событиям, с которыми эти воспоминания связаны) какой-то человек поднялся на сцену и подошел к пианисту. Он что-то прошептал ему на ухо, и пианист, подхватив с пола свой бокал, встал из-за рояля, извинился перед коллегами, коротко поклонился публике, надвинул шляпу на лоб и под аплодисменты удалился. Другие музыканты прекратили играть, а человек, который только что разговаривал с пианистом, обратился к зрителям и осведомился, не хочет ли кто-нибудь сесть за рояль.

Желающих не нашлось. Он повторил приглашение два или три раза. Никто не откликался.

Отец поерзал на стуле, чуть привстал, но тут же сел обратно, будто урезонив себя — мол, не глупите, профессор, что вы еще тут удумали.

— Ты хочешь? — спросил я вполголоса.

— Нет, нет. Лучше не надо, — ответил он так же тихо.

— Почему не надо? Ты ведь умеешь играть. Что тебя останавливает?

— Лучше не надо, — повторил он, не отрывая глаз от сцены и пустого табурета у рояля.

— Иди же! — поторопил я и неожиданно для самого себя добавил: — Мне будет приятно послушать, как ты играешь.

Он медленно повернулся и посмотрел мне в глаза, проверяя, правильно ли понял мои слова. Затем кивнул, встал и помахал рукой, привлекая внимание парня на сцене.

Когда папа шел к роялю, я вдруг испугался. А что, если он и впрямь выставит себя неумехой? Да, в молодости он играл на свадьбах и студенческих вечерах, а сейчас время от времени музицирует на магазинных пианино, но этого мало для выступления с профессионалами. Я же вынудил отца выйти на сцену и опозориться перед толпой незнакомых французов, которым будет только в радость освистать и унизить его.

И кто меня за язык тянул?! Я опустил глаза и стал через соломинку высасывать растаявший лед со дна бокала, предчувствуя, что вот-вот случится трагедия.

Папа сел на табурет, отрегулировал его высоту, взял пару аккордов, покрутил головой, перевел взгляд на клавиатуру и снова сыграл несколько аккордов. Затем повернул голову и вопросительно посмотрел на других музыкантов.

— «So What», ça va[6]? — обратился к нему трубач.

— Ça va, — ответил отец, и они заиграли, не обмениваясь больше ни словом.

Поначалу папа явно был не в своей тарелке. Я мало что понимал в музыке, а в джазе и вовсе не разбирался, но у меня сложилось впечатление, что он не успевал брать ноты и был излишне сосредоточен, пытаясь отыскать точку входа.

Потом мало-помалу его пальцы задвигались по клавишам свободнее, звуки рояля сделались полнее и ярче. Казалось, отец вошел в комнату, где уже текла какая-то беседа, внимательно прислушался к собравшимся и вежливо вступил в общий разговор.

Забывая дышать, я наблюдал за каждым его движением. Ничто из происходящего не вписывалось в мои привычные представления об отце, и это было поразительно.

Он то закрывал глаза, то раскачивался взад-вперед. Его руки были проворными и быстрыми, их движения передавали ощущение чего-то крайне важного, и это было так же красиво, как точно подобранная метафора или удачно найденный индивидуальный стиль.

Композиция длилась минут десять. Когда трубач играл соло, на сцену снова поднялся пианист в борсалино. Он остановился и с улыбкой слушал музыку. Заметив его, отец кивнул, как бы говоря: да-да, вижу, сейчас освобожу твое место. На что пианист махнул рукой: продолжай играть. Папа улыбнулся.

Трубач заметил этот беззвучный диалог — видимо, он не был так отрешен от реальности, как мне думалось, — сыграл финальный пассаж и повернулся к отцу. «Давай, теперь ты», — словно бы предложил папе этот рябой негр, отдавая дань уважения пианисту-любителю, имевшему смелость взойти на сцену и сыграть в компании профи.

Папа заиграл соло. Я не признался бы в этом даже самому себе, но меня переполняла гордость за него, и мне хотелось кричать: смотрите, этот высокий худощавый господин с элегантными манерами, который сидит за роялем и выглядит намного моложе своих пятидесяти с хвостиком, — мой отец!

Когда он сыграл последний аккорд, уверенно доведя до конца меланхолическую музыкальную фразу, раздались одобрительные аплодисменты. Я захлопал вместе со всеми и хлопал до тех пор, пока не убедился, что папа это заметил. Мне не хотелось, чтобы у него возникли сомнения насчет того, понравилось ли мне его выступление.

В последующие годы я слушал много джазовой музыки самых разных направлений. Я разучил термины, о которых той ночью в Марселе не имел ни малейшего понятия: вариации, парафразы, диссонансы, кластеры, хроматизмы, интерплей, модальная импровизация, фри-джаз.

Но все то, что мне по-настоящему известно о джазе, я постиг именно в ту ночь.

17

Мы решили вернуться пешком той же дорогой, которой пришли сюда. Можно было бы взять такси, но мы оба считали, что коротать время за ходьбой лучше, чем за ездой на автомобиле.

— «Коротать время. Что за идиотское выражение! Время и без посторонней помощи прекрасно себя скоротает»[7], — хмыкнул отец.

— Да уж. Есть такие устойчивые выражения, что диву даешься, как они могли прийти кому-то в голову. Например, «друг ягуара». Что оно вообще означает?

— Точно не помню, но, кажется, оно из какой-то старой байки.

— С детства терпеть его не могу. Наверно, все дело в том, что его любила повторять учительница, которую я на дух не переносил.

Я увидел на тротуаре арматурный прут, который выбросил перед тем, как мы с отцом зашли в клуб, и, немного подумав, поднял его.

— Так, на всякий случай.

Как и в первый раз, папа ничего не сказал. По-моему, сейчас он даже не обратил внимания на то, что я сделал.

— Насчет коротания времени мне вспомнилась одна меткая фраза, — сказал он и пнул пластиковую бутылку.

— Какая?

— Очень рано стало поздно.

Я хихикнул, но в том возрасте был еще не в состоянии полностью осознать убийственную точность и правдивость этой фразы.

— Никогда бы не подумал, что ты так умеешь играть, — признался я, когда мы прошли пару кварталов.

— Ты не представляешь, как я трусил, когда поднялся на сцену и сел за рояль. К счастью, получилось недурно. Это была одна из моих любимых композиций.

— Еще я никогда бы не подумал, что джаз мне понравится.

— А в результате?

— А в результате понравился, хоть я и не могу объяснить почему.

— Красота джаза в его несовершенстве. Несовершенстве в этимологическом значении этого слова.

— Как так?

— Слово «совершенный»[8] происходит от латинского perficere, то есть «исполнить, закончить». Таким образом, «несовершенный» значит «неисполненный», «незаконченный». Именно незаконченность отличает джаз от прочих музыкальных жанров. К примеру, в классическом произведении партитура содержит все ноты, которые необходимо сыграть. Исполнитель разучивает партитуру и играет точно по написанному, ни нотой больше, ни нотой меньше. Работа состоит в том, чтобы дать звучание ровно той последовательности нот, которую предложил композитор. Тогда как в джазе партитура — лишь отправная точка.

— Ты это имел в виду, когда рассказывал мне про стандарт — ну, канву, на основе которой импровизируют джазовые музыканты?

— Все верно. Они отталкиваются от стандарта, то есть от данных в партитуре нот, и пускаются на поиски чего-то нового. На поиски других вещей, о которых до начала игры даже не подозревали. Джазовый музыкант не только исполнитель, но и соавтор произведения, которое он играет.

— Про трубача ты сказал, что у него есть интенция. Что это означает?

Папа закурил и немного сбавил шаг, словно желая лучше обдумать свой ответ.

— Пожалуй, это понятие из числа тех, про которые можно сказать то же самое, что Блаженный Августин говорил о времени: если никто не спрашивает, я знаю, что это такое. Если я хочу объяснить это тому, кто спрашивает, то уже не знаю, что это такое. — Он молча докурил сигарету и продолжил: — Сформулируем так: интенция — это точка, в которую хочет прийти музыкант, играя ту или иную композицию. Точнее даже, не только сама точка, но и путь, которым он хочет к ней прийти. Интенция — одновременно и пункт назначения, и дорога до него. Есть разные типы интенций: серьезная, драматическая, фривольная, тонкая, остроумная… Понятнее объяснить не могу.

— Тот трубач имел серьезный вид.

— Он действительно был очень серьезен.

Мимо нас прошел парень в пижаме, он вел на поводке огромного мастифа. Человек и пес смерили нас подозрительными взглядами, недоумевая, что мы, явно чужаки, делаем тут глубокой ночью.

Я посмотрел на часы и задумался, на какую прогулку этот хозяин вывел своего питомца — последнюю ночную или первую утреннюю? Очередной вопрос на тему интерпретации времени.

— Ты как? — спросил папа, когда мы миновали еще несколько кварталов.

— Прекрасно. А ты?

— Тоже неплохо. Усталости совсем не чувствую.

Было без двадцати три, мы шагали быстро, были бодры и в хорошем настроении. Каким-то образом я начинал приобщаться к тайнам города, по которому мы гуляли уже много часов подряд. Мой взор выхватывал из темноты укромные уголки, останавливался на таинственных окнах, за которыми мелькали людские тени. В ломаных линиях марсельских улиц я угадывал очертания своей нынешней и будущей жизни. Особенно будущей.

Взгляд отца был слегка затуманен, выражение лица хранило спокойную сосредоточенность.

— Тебе не кажется, что мы заблудились? — спросил я.

— Похоже на то.

— Сверимся с картой?

— А зачем? Мы ведь никуда не спешим, — ответил папа с ноткой веселого безумия в голосе.

Несколько мгновений я смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез. По моим ощущениям, он не был так уж серьезен и в то же время не шутил.

— Говорят, заблудиться в городе, будто в лесу, — это целая наука, — усмехнулся отец.

И мы с энтузиазмом стали постигать эту науку. Можно сказать, нас охватила душевная лихорадка: мы рассуждали не так, как обычно, замечали предметы и собственные ощущения, которые в другой ситуации ускользнули бы от нашего внимания.

— Иногда я задаю себе вопрос, что такое по-настоящему быть свободным, — брякнул я ни с того ни с сего.

— Думаю, свобода приходит к нам только в связке с риском и незащищенностью. Свобода — всегда шаткое равновесие, пребывание не в своей тарелке.

— Меня привлекает идея чувствовать себя не в своей тарелке.

— Много лет назад мы с твоей мамой тоже так считали.

Несколько минут мы шли в тишине, которую нарушало лишь папино сбивчивое дыхание курильщика, шорох шин изредка проезжавших мимо автомобилей да эхо наших шагов.

— По-моему, вон тот бар открыт, — заметил я, видя вдалеке светящуюся вывеску.

— Тогда давай зайдем туда и выпьем кофе.

— Окей.

— Эту штуку оставь снаружи, — сказал отец, кивая на металлический прут, который я упрямо продолжал нести, будто он был моим табельным оружием. — Если возникнут разногласия, нам лучше полагаться на свой дар красноречия.

18

Заведение оказалось не очень-то гостеприимным. Освещение было холодным и резким, на стенах висели плакаты с изображением футболистов команды «Олимпик Марсель», сборной Франции по футболу, а также типов в спортивной форме и боксерских перчатках, которые колотили друг друга по лицу; «Savate championnat national français 1981»[9] — кажется, так гласили надписи на последних плакатах. На высокой полке, расположенной рядом с ними, размещались какие-то наградные кубки.

За грязной старой деревянной стойкой с мраморной столешницей стоял мужчина примерно тех же лет, что и мой отец, этакий трущобный вариант одного из персонажей мультфильмов студии «Ханна-Барбера», рейнджер Смит с мрачным взглядом и двухдневной щетиной. Вдоль стен бара тянулись металлические столики с облупившейся синей краской.

За одним сидели трое посетителей, перед каждым из которых поблескивала рюмка с янтарной жидкостью. Они курили толстые сигареты без фильтра и что-то оживленно обсуждали.

При виде нас мужчины умолкли на несколько секунд, а потом снова затараторили. Папа спросил у хозяина, можно ли нам выпить кофе в его заведении, тот кивнул в ответ и, явно сделав над собой усилие, махнул рукой в сторону одного из свободных столиков.

Мы заказали два кофе. Бармен осведомился, не желаем ли мы пропустить по рюмочке пастиса. Отец вежливо отказался, пояснив, что нам необходимо сохранять ясность мыслей. По какой-то неведомой причине этот ответ понравился рейнджеру Смиту, и на его лице мелькнуло подобие улыбки.

— Пап, слушай, из нас двоих сохранять ясность мыслей нужно мне. Может, вернемся в отель и ты немного вздремнешь, а? Я почитаю, со мной все будет прекрасно.

— Нет уж. Если я перестану тебя контролировать, ты, не ровен час, тоже уснешь, и нам придется начинать сначала.

Я собирался возразить, но он добавил:

— Кроме того, мне не хочется спать. Мне приятно бодрствовать. Я всегда относился ко сну как к вынужденной необходимости, поэтому сейчас, имея право отказаться от него, ощущаю себя свободным.

— Тогда давай думать, чем займемся завтра, то есть уже сегодня.

— Который час?

— Пятнадцать минут четвертого.

Бармен принес нам кофе и поинтересовался, не итальянцы ли мы. Услышав «да», он мигом преобразился и стал сама приветливость. Он рассказал, что его дед был из Сорренто, что его самого зовут Жерар Яккарино и что, хотя родился в Марселе и никогда не бывал в Италии, он чувствует себя наполовину итальянцем. Смесь языков, на которой он говорил, была понятна и мне.

Вскоре мы узнали, что на финале прошлогоднего чемпионата мира, когда Германия в полуфинале обыграла Францию по пенальти, наш новый знакомый болел за Италию. Сильнейшим итальянским игроком он считал не Паоло Росси, а Клаудио Джентиле и утверждал, что итальянцы победили в чемпионате, потому что у них была лучшая защита в мире.

— А что это за вид спорта? — спросил я, кивая на плакаты с парнями в боксерских перчатках, мордовавшими друг друга.

Сават, ответил Яккарино. Вид спорта, зародившийся в Марселе. То же самое, что бокс, только бить противника можно и руками, и ногами. Один из атлетов на плакате — его сын, вице-чемпион Франции восемьдесят первого года.

В бар вошли четверо парней, они возбужденно переговаривались и, похоже, из-за чего-то спорили. Синьор Яккарино отправился обратно за стойку.

Уже не помню, как мы вернулись к теме секса, но во время беседы я вдруг спросил у отца, можно ли задать ему личный вопрос.

— Давай.

— Он очень личный.

— Если он слишком личный, я просто скажу тебе, что не хочу отвечать.

Это уточнение мне понравилось. Теперь оставалось самое трудное — задать очень личный вопрос вслух.

— Я прикидывал… в смысле, хотел спросить, когда ты первый раз был с женщиной.

Папа глубоко вздохнул и сидел молча секунд десять, если не больше.

— В девятнадцать лет, — произнес он наконец. Судя по интонации, это был не весь его ответ.

Мы еще немного помолчали.

Я никогда не затрагивал эту тему в разговоре со своими друзьями. Я знал, что кое-кто из них, как и я, пока не был с девушкой. Не занимался любовью. Другие уже делали это, но я стеснялся выспрашивать у них подробности того, как все происходит, как надо себя вести и так далее. Я боялся, что обо мне станут судачить как о жалком неудачнике, который почти дожил до восемнадцати лет и остается девственником, задает интимные вопросы и онанирует как тринадцатилетка.

Я быстро сосчитал в уме и понял: если папа впервые занимался сексом в девятнадцать, его партнершей была не мама. Это существенно упрощало дальнейший разговор.

Словно собравшись с духом, он продолжил:

— К тому времени почти у всех моих друзей секс уже был, я оставался в числе немногих, кто не мог похвастаться такими же успехами.

«Надо же, во времена папиной молодости у стольких его ровесников имелся сексуальный опыт», — мелькнуло у меня в голове. Впрочем, человеку свойственно мыслить шаблонами. Один из них как раз гласит, что во времена молодости родителей большинство людей начинали заниматься сексом только после того, как вступали в брак. Что свободы было меньше.

— Вы с ней… встречались? Это была девушка твоих лет?

Папа криво улыбнулся. Я ожидал, что он вынет из кармана сигареты и закурит, но он этого не сделал.

— В те времена не так-то часто случалось, чтобы девушка вступала в интимные отношения до брака. С парнями дело обстояло иначе: они могли посещать дома терпимости… закрытые дома.

Это было очевидно, но мне и в голову не могло прийти, что мой отец ходил к проституткам. Даже поставить слова «папа» и «проститутки» в одно предложение для меня было немыслимым.

— Тебе неприятно это слышать?

— Немного. Честно говоря, такого ответа я не ожидал.

— Понимаю. Меня самого до сих пор тяготит тот поступок. До того как совершил его, я считал, что со мной подобное никогда не произойдет. После того как это произошло, я долго не понимал, как вообще мог на такое решиться.

— А как работали эти заведения? Неужели можно было просто постучаться в нужную дверь, войти и… Я бы не отважился. Да и наверное, не отважусь никогда.

— Сам бы я тоже в жизни туда не пошел. Меня привели друзья. Они сказали, это в порядке вещей, это поможет мне разобраться, что к чему, и когда дело дойдет до секса с женщиной, которая мне нравится, я перед ней не опозорюсь.

Он умолк. Я тоже не издавал ни звука. Логичным продолжением папиной истории было бы поведать все до конца. Но, возможно, к такой откровенности мы еще не были готовы. Возможно, к ней мы не будем готовы никогда.

— А какая она… была, ну, то есть…

— Нормальная. Толстоватая немного, но в целом ничего. Она была похожа на консьержку из соседнего дома, причем так сильно, что на несколько секунд я всерьез решил, что передо мной она и есть. Все длилось минуты три-четыре. — Отец закурил и сделал пару торопливых затяжек, его лицо слегка расслабилось. — Долгое время я полагал, что, будь у меня шанс все изменить, я не переступил бы порог того борделя. Долгое время я раскаивался, что испортил свой первый секс, что у меня не осталось воспоминаний, которые вызывали бы нежность, пусть даже горечь, но не брезгливость. Совершая тот или иной поступок первый раз в жизни, мы часто не отдаем себе отчета, что он запечатлеется в нашей памяти как некая точка невозврата. Если мы все прошляпили, ничего уже не исправить. — Он залпом допил кофе и опять взялся за сигарету. — Знаешь, никогда бы не подумал, что расскажу эту историю кому бы то ни было, а уж своему сыну — тем более.

— Маме ты ее не рассказывал?

— Спустя несколько месяцев после первой помолвки у нас зашел разговор о публичных домах. В парламенте и по всей стране шли активные дебаты об их закрытии, которое и состоялось году в пятьдесят восьмом. Твоя мама с величайшим презрением высказалась о борделях, о тех, кто их держит, и, самое главное, о тех, кто их посещает.

— Представляю! — рассмеялся я.

— Она заявила, что мужчина, который ходит к проститутке, либо жалок, либо неадекватен, либо то и другое вместе. Я возразил, что, мол, не надо все упрощать, ведь из поколения в поколение многие мужчины получали сексуальную инициацию, назовем это так, от более старшей и опытной женщины, будь то гувернантка или хотя бы проститутка. И что, разве все эти поколения мужчин были жалкими, неадекватными или жалкими и неадекватными одновременно?

— А она?

— О-о, мои слова нисколько ее не убедили. Сам знаешь, какими суровыми могут быть ее суждения. Короче говоря, в конце той беседы я сказал, что она вольна думать по-своему, но мне все же кажется, что ее доводы слишком уж категоричны и что в жизни есть не только черное и белое. Еще я добавил, что мне тоже противна идея обращения с женским телом как с товаром, однако экстремизма твоей матери я не разделяю. Все в таком духе. В общем, я попытался сохранить свою позицию и поспешил перевести разговор. Я и так не собирался рассказывать твоей маме о своем первом опыте, а спор о публичных домах навсегда закрыл любую возможность затронуть с ней эту тему.

Я понял, что он имел в виду. По ряду вопросов мамино мнение было однозначным, и она могла высказывать его крайне резко. Я хорошо это знал, но то, как папа поделился со мной этой историей, позволило мне по-новому взглянуть не только на него, но и на их с мамой союз. На баланс — вернее, дисбаланс — их отношений, на мамину властность, которая лежала в их основе.

— Антонио…

— А?

— Не рассказывай об этом маме — не хочу, чтобы она знала.

— Я бы никогда ей ничего не рассказал.

— Я знаю, но мне все равно захотелось попросить тебя об этом.

Если бы неделю или хотя бы два дня назад кто-нибудь сказал мне, что мой отец был с проституткой, я испытал бы отвращение. Но теперь я не понимал, какие чувства вызвало во мне это папино откровение. Я ощущал смесь изумления, любопытства и нежности.

Выслушав его, я погрузился в смущенное молчание. Папа тоже ничего не говорил, и вскоре я сообразил: он ждет, что я отвечу ему откровенностью на откровенность.

— Я никогда не был с девушкой, то есть никогда не занимался сексом. Иногда мне кажется, что у меня его вообще не будет.

— Он у тебя будет, и очень скоро, и тогда твои нынешние заботы покажутся тебе смешными.

Папа закурил.

— Ты когда-нибудь курил, Антонио?

— Ни разу даже не притрагивался к сигарете. А ты во сколько лет начал?

— О, еще в детстве. Мы с ребятами покупали сигареты поштучно.

— Это как?

— Брать целую пачку было необязательно. Мы заходили к табачнику, просили, скажем, штук пять сигарет, он перекладывал их в белый бумажный пакет и протягивал нам. В шестидесятые годы поштучную продажу сигарет запретили, потому что решили, что она способствует курению детей. Так оно, впрочем, и было.

— Ты никогда не пытался бросить?

Отец улыбнулся и ничего не ответил. Его мысли были заняты другим.

— После твоей мамы мне не нравилась больше ни одна женщина, — произнес он, будто возвращаясь к давно прерванному разговору.

19

Однажды я слышал, как родители обсуждали своего университетского коллегу, то ли декана, то ли ректора, который ушел от жены к студентке.

Это был один из тех случаев, когда взрослые разговаривают, уверенные, что дети их не слышат, а если и слышат, то ничего не понимают. Думаю, в такую ситуацию хотя бы раз в жизни попадал каждый ребенок. Почему же, став родителями, люди забывают об этом и, считая своих детей то ли глухими, то ли глупыми, допускают, чтобы они слышали и понимали — причем понимали на свой лад — то, что вовсе не предназначалось для их ушей?

Помню, как меня поразило услышанное: пятидесятилетний мужчина, то есть лет на десять старше папы, обручился с двадцатипятилетней женщиной.

Я знал этого профессора: они с женой не раз бывали у нас дома. Это был невысокий седобородый господин плотного телосложения, с надменным взглядом из-под очков в тонкой оправе, которые, сам не знаю почему, вызывали у меня сильную неприязнь. Если бы мне пришлось отнести профессора к той или иной возрастной группе, я, тогда еще ученик начальной школы, назвал бы его почти стариком; по моим понятиям, он был ближе к категории дедушек и бабушек, нежели родителей.

Насколько я понял, слушая маму с папой и делая вид, будто читаю комикс «Человек-паук», основная проблема, с их точки зрения, состояла не в том, что кто-то расторг предыдущий брак и заключил новый, а в том, что со стороны университетского преподавателя, тем более высокого ранга, такое деяние было скандальным. «Впрочем, не он первый, не он и последний», — изрекла мама сурово. Я долго обдумывал услышанное и пришел к выводу, что взрослым, почти пожилым мужчинам, в особенности профессорам, свойственно бросать жен ради студенток и что, хотя такой поступок достоин порицания, увы, он повторяется весьма часто.

Года через два я узнал, что отец уходит.

Родители сами сообщили мне об этом. Они позвали меня в столовую и спокойно рассказали, что иногда мужу и жене, даже если они любят друг друга, необходимо на время расстаться, чтобы каждый мог побыть наедине с собой и все обдумать.

— То есть вы разводитесь? — с трудом сдерживая панику, спросил я, едва мне удалось вклиниться в поток слов, которыми папа с мамой наполнили тишину того октябрьского дня. Развод всегда представлялся мне загадочным и будоражащим событием. Экзотическим. Чем-то, что может произойти в чьей угодно семье, но только не в моей.

Родители синхронно замотали головами и пустились в интеллектуальные (и совершенно неподвластные моему тогдашнему пониманию) рассуждения об отличиях развода и раздельного проживания: они не разводятся, а лишь берут паузу, ну то есть расстаются на время, чтобы преодолеть кое-какие сложности. Но на мою жизнь их решение никак не повлияет: да, папа переедет в другое место, а я останусь здесь с мамой, но смогу бывать у него, когда захочу и сколько захочу, и так далее. Мне будет дана свобода выбора.

В чем состоят смысловые и юридические различия между разводом, расставанием и паузой в отношениях, я, конечно же, не понимал.

Однако мне было ясно, что мама и папа лгут, что ничего уже не будет как прежде и что на самом деле отец бросает семью, как это сделал его седобородый коллега в противных очках в тонкой оправе.

Итак, он уходил от моей матери — и от меня — к своей студентке, которой едва исполнилось двадцать. Я пришел к этому заключению в тот самый миг, когда мучительный разговор в столовой завершился. Тот факт, что родители скрыли от меня истинную причину происходящего, только укрепил меня в мысли, что такая причина действительно имеется и они не хотят называть ее мне, а все потому, что причина эта самая неблаговидная, а может, и постыдная.

С того дня я начал испытывать к отцу глухую враждебность. К матери, впрочем, тоже, но по иному поводу.

Если он вытворил нечто неправильное и аморальное, то она, со своей стороны, вытворяла нечто неуместное и отталкивающее, а именно — вела себя с ним слишком учтиво и доброжелательно. Он ушел, совершив поступок, который ранее она сама назвала недопустимым, а теперь держится с ним так спокойно, так примиренно. Почему? Да она должна была бы клокотать от ярости, заставить его жестоко поплатиться за содеянное, дать ему почувствовать, какая он мразь!

В последующие недели, месяцы и годы я ни на секунду не усомнился, что моя версия событий — вернее, фантазия несчастного ребенка, не находившего себе места из-за распада семьи, — была верной.

Меня не успокаивало, что за все это время я не обнаружил в отцовской квартирке ни намека на присутствие женщины. Наоборот, отсутствие всяческих следов ее пребывания там убеждало меня в том, что они с отцом тщательно скрывают свои отношения.

По мере взросления и появления проблем со здоровьем я выкинул из головы мысли о неуловимой юной подруге своего отца, однако антипатия к нему никуда не делась. Я просто перестал ее осознавать, и она превратилась в фоновый шум, который легко умолкал, стоило мне сосредоточиться на тишине или каком-нибудь звуке.

Фраза отца: «После твой мамы мне не нравилась больше ни одна женщина», произнесенная той ночью в том баре в неведомом уголке незнакомого города, перевернула все мои представления о том, почему родители расстались.

20

Из бара мы вышли примерно в половине пятого. Напоследок нас угостили горячими круассанами с маслом, только что доставленными из соседней пекарни.

Папа попросил синьора Яккарино объяснить, где мы находимся и в каком направлении нам нужно двигаться, чтобы вернуться в отель. Если у хозяина заведения и возник вопрос, как или почему мы оказались возле его бара, виду он не подал. Синьор Яккарино подробно расписал дорогу (что забавно, я бы пошел совершенно другим путем) и уточнил, что пешком мы доберемся до отеля минут за сорок пять. Можно попытаться вызвать такси, добавил он, но, скорее всего, ни один таксист сюда не поедет.

Мы поблагодарили синьора Яккарино за разъяснения, сказали, что с удовольствием прогуляемся, попрощались и вышли на улицу.

Утренний воздух был свежим и прохладным. Проходя вдоль обшарпанных домов с ветшающими приоткрытыми дверями, мы ощущали запахи плесени, сырости и мочи.

— Я заметил, что ты избегаешь люков, — вдруг произнес отец.

Подняв голову, сквозь полутьму я увидел, что он улыбается.

— В смысле?

— Не наступаешь на них. Я тоже так делал в детстве, потом по пути из дома в университет. Когда шел на экзамены, следил за этим особенно строго.

Папа угадал. Привычка обходить люки появилась у меня несколько лет назад. Я считал ее своей уникальной особенностью, одной из многих, которые делали меня непохожим на других.

— Зачем ты это делал?

— Затем же, зачем и ты. Маленькое персональное суеверие, такие есть почти у всех. Одни, как мы с тобой, сторонятся люков, вторые наступают на них, ставя ногу точно в центр. Третьи опасаются ходить по бордюрам тротуаров, четвертые пересекают дорогу только по некрашеным участкам «зебры», и так далее.

— А когда ты шел на экзамены…

— Я ни под каким видом не наступал на люки. Иногда я ругал себя за то, что поступаю абсурдно, что это суеверие глупее примет про черную кошку, монахиню, просыпанную соль… Я убеждал себя, что подобное поведение недостойно человека со столь рациональным математическим складом ума, как у меня. Но за четыре года студенчества я ни разу не наступил на канализационный люк по пути из дома в университет в дни экзаменов: слишком боялся возможных неприятностей, не хотел рисковать. Антропологи называют это магическим мышлением.

— Магическим?

— Да, это психический механизм, который побуждает нас видеть смысл там, где его нет, воображать несуществующие причинно-следственные связи и приходить к выводу, что мы воздействуем на реальность при помощи мыслей, символических или ритуальных действий. На принципе магического мышления основана вера в сглаз и талисманы. Не знаю, ясно ли я выразился.

— Ага, я понял, о чем ты. Я избегаю мест, где нужно идти под лестницей, так как считаю, что это может привести к беде, но между прохождением под лестницей и любым несчастьем, которое должно произойти, нет ни одной причинно-следственной связи, кроме той, что существует в моем воображении. Это все в моей голове.

— Метко сказано. Свои суеверия имеются у каждого. Есть замечательная байка о Нильсе Боре, одном из величайших ученых всех времен. На входной двери его дома висела подкова. Однажды к Бору пришел студент и, увидев эту подкову, пораженно ахнул: «Профессор, неужели вы в самом деле верите, будто подкова на двери приносит в дом удачу?» — «Нет, — ответил Бор, — конечно, не верю. Но вот поди ж ты, работает».

Казалось, папа был счастлив возможности рассказывать мне байки и делиться знаниями о мире. Он радовался, что я позволил ему это. Последний раз такой разговор состоялся у нас, когда я был совсем ребенком.

Тем временем небо начинало светлеть и на улицах появлялись люди — бегуны, заспанные рабочие с обеденными торбами через плечо, разносчики хлеба, дворники с метлами, полицейские, медсестры… Те, кто бодрствовал ночью, торопились в свои укрытия, не желая, чтобы дневной свет резал им глаза. Один из таких полуночников, проходя мимо, смачно харкнул и одарил нас таинственной улыбкой.

Мы с папой молча шагали по улицам. Спустя минут десять быстрой ходьбы у меня вдруг возникло поистине головокружительное ощущение, какого я никогда не испытывал прежде и почти никогда потом: я почувствовал себя частью множества и одновременно личностью, обозревающей жизнь этого множества с высокой вершины.

Люди, которых с наступлением рассвета становилось все больше и больше, стремительно заполоняли улицы, переулки, улочки и площади: они объединялись, разделялись и выстраивались в фигуры, точно птичьи стаи в небе. Все мы — я, папа, дворники, рабочие, головорезы, полицейские, медсестры, уголовники, мальчишки, бездомные — составляли единый гигантский организм, о существовании которого знал один лишь я.

Когда мы добрались до отеля, уже совсем рассвело. Портье сказал, что лифт сломался, а ремонтники придут только в седьмом часу. Наш номер располагался на четвертом этаже. Мы направились к лестнице и пошли наверх пешком. Поднявшись на четвертый этаж, папа начал задыхаться, и на какое-то время меня охватил настоящий страх.

— Теперь нам надо быть внимательными, — изрек отец, распахивая окна, за которыми открывался вид на старинные дома, нежно-розовые в лучах рассветного солнца.

— Внимательными?

— Нам нужно немного отдохнуть, но так, чтобы не заснуть среди бела дня. Иди в душ, а потом прими следующую таблетку.

Я повиновался. Теплая вода была приятной. Закончив мыться, я выпил лекарство, хотя, как мне казалось, необходимости в этом не было, потому что я хорошо себя чувствовал и вообще не хотел спать. Мне не терпелось опять выйти в город и увидеть, какие еще приключения уготовил нам с отцом наступивший день.

Пока папа мылся и брился, я взял плеер и одну из кассет, которые прихватил с собой в поездку. До сих пор помню, какие песни были на тех кассетах. Примерно так же мы не забываем состав футбольных команд, за которые болели в детстве.

«Romeo and Juliet», «Private Investigations», «Ragazzo dell’Europa», «Should I Stay or Should I Go», «Under Pressure», «Caterina», «Always on My Mind» в исполнении Уилли Нельсона.

Я растянулся на кровати, надел наушники и включил музыку.

Не знаю, на какой песне мои глаза закрылись. Помню только, как папа в халате мягко похлопал меня по плечу и сказал:

— Говоришь, таблетки тебе не нужны?

— Да я не спал, я музыку слушал…

— Ну конечно, а я в это время штангу тягал. Иди еще раз в ванную и прими холодный душ. Потом позавтракаем и составим программу на день.

21

После завтрака мы вернулись в номер отдохнуть. Мы легли в кровати, но продолжали бодрствовать.

— Я проштудировал путеводитель, — сказал отец.

— И?

— Судя по всему, первым делом нам следует побывать в Нотр-Дам-де-ла-Гард — это собор, который видно от самого порта. Он стоит высоко на холме, в темное время суток его фасады красиво подсвечиваются. Посетим собор, полюбуемся великолепной панорамой города, которая открывается с холма. Следующим шагом нам непременно нужно взглянуть на каланки.

— На что?

— Каланками называются скалистые острова и береговые фьорды, расположенные рядом с Марселем. Из Старого порта можно отправиться на трехчасовую морскую прогулку по ним. Что скажешь?

Протяжно зевнув, я потянулся. Я чувствовал себя неплохо, да и таблетка начинала действовать.

— Хорошо. Откуда начнем?

— Доедем на такси до Нотр-Дам-де-ла-Гард, осмотрим собор и насладимся панорамой. После этого спустимся в порт и поищем причал, от которого отходят экскурсионные корабли.

Получасом позже мы сидели в такси. Папа всю дорогу о чем-то болтал с водителем. Среди качеств отца, которые бросились мне в глаза во время нынешней поездки, меня особенно удивляла эта неожиданная разговорчивость, эта готовность общаться с чужими людьми и искренне интересоваться их делами. Мне стало любопытно, всегда ли отец был таким, и если да, то как я мог этого не видеть? А может, его поведение изменилось на фоне странных обстоятельств, в которых мы оказались?

Папа и таксист так тараторили по-французски, что я не мог разобрать почти ни слова и понял лишь, что таксист был родом из Бретани, ненавидел beurs — потомков североафриканских иммигрантов, ставших хозяевами города, и с удовольствием уехал бы из Марселя, если бы только ему представилась такая возможность.

Нотр-Дам-де-ла-Гард представлял собой монументальное неороманское строение с мраморными фасадами, возведенное в самой высокой точке города. Часы показывали половину девятого, воздух был свежим, весь Марсель лежал у наших ног, море сияло далеко внизу и, казалось, обещало что-то хорошее.

— Вон там Фриульские острова, — сказал отец, сверившись с путеводителем и указывая пальцем на небольшой архипелаг рядом со Старым портом. — На самом маленьком расположен замок Иф.

Я не сразу сообразил, откуда мне знакомо это название.

— Иф? Тот, о котором говорится в «Графе Монте-Кристо»?

— Ага. До начала века там была тюрьма.

— Я и не думал, что он существует на самом деле.

— Еще как существует. Завязка романа происходит именно здесь.

Книга «Граф Монте-Кристо», которую я прочел дважды, сначала в адаптированном для детей, а затем в полном варианте, была одной из моих любимых. Мне нравилось читать о приключениях героя в мире несправедливости, насилия и отмщения, я полностью себя с ним отождествлял. Особенно меня восторгала история жизни Эдмона Дантеса. Книгу я проглотил залпом, и в моей голове совершенно не отложилась мысль, что действие романа частично происходит в Марселе, то есть в городе, где я в данный момент находился. Меня вдруг охватило волнение, будто бы мне выпал шанс посетить Смоллвиль, Тополинию или Готэм-сити.

— Эх, жаль, фотоаппарата нет, — вздохнул я, любуясь панорамой Марселя.

— И правда жаль. Но кто бы мог подумать, что он нам понадобится? — отозвался папа, и его слова поразили меня, будто таинственная максима или судьбоносное пророчество.

Мы побродили по собору, осмотрели гигантскую статую Мадонны, установленную на колокольне, и разглядели город со всех сторон. Когда наши взоры пресытились — а виды, даже самые красивые, спустя некоторое время неизбежно начинают надоедать, — мы взяли такси и вернулись в Старый порт.

В киоске, где продавались билеты на морские экскурсии, сидела пышнотелая дама с приветливым лицом. Она говорила так неторопливо и разборчиво, что я почти все понял. Выдав нам два билета, дама поинтересовалась, есть ли у нас с собой купальные принадлежности. Отец помотал головой и уточнил: неужели во время прогулки на корабле можно будет искупаться? Дама закивала и пояснила, что нас отвезут в бухту с кристально чистой водой (там красивее, чем на Корсике, добавила она с ноткой гордости) и упустить такой шанс было бы обидно. При желании, певуче произнесла дама, мы можем заглянуть вон в тот магазинчик и приобрести там все необходимое.

В результате мы экипировались плавками, шлепанцами и пляжными полотенцами. Еще купили забавную сумку с рисунком в виде рыбок и морских коньков, в которую сложили все купальные принадлежности.

По пути к пристани папа неожиданно остановился.

— Ты как? — спросил я.

Он взглянул на меня, загадочно улыбнулся и ответил:

— Представляешь, мне очень весело.

От его слов у меня внутри что-то оборвалось. Я вдруг сообразил, что слышу их от него едва ли не впервые в жизни. Кое-как выдавив ответную улыбку, я промямлил:

— Мне тоже.

Я не солгал. Еще никогда в жизни мне не было так весело.

Помимо высокого плечистого бородача с татуировками на предплечьях, стоявшего за штурвалом, на борту находилось человек десять. Среди них была французская семья — отец, мать и двое молчаливых детей, а также компания немецких туристов, одетых так, словно собрались в поход. Мы с папой закрылись в маленькой каюте, переоделись и с довольным видом вышли на палубу. Море было спокойным, по глади бежала легкая рябь, то тут, то там на ней вспыхивали искры солнечного света. Почему-то этот идиллический морской пейзаж навел меня на мысли о вечности.

— Кто бы мог подумать, что в Марселе есть такие красивые места. Считай, прямо в черте города, — заметил отец, любуясь охристо-белыми скалами, которые обрывались в воду головокружительными уступами. На папином носу красовались темные солнцезащитные очки, нацепленные поверх обычных очков из оптики (в те времена купить солнечные очки с диоптриями было практически невозможно). В этих очках, белой рубашке и плавках он напоминал персонажа какого-нибудь фильма шестидесятых годов.

Побережье и вправду было умопомрачительно красивым. В просветах неба между заостренными утесами мой взгляд улавливал причудливые силуэты, будто нарисованные ярко-синей краской. Некоторые валуны на берегу выглядели так, словно гравитация им не помеха, — эти огромные камни покоились на краю обрыва или на вершине скалы в поразительно шатком равновесии. Наверху темнели тысячелетние пещеры, точно созданные для циклопов, внизу белели гигантские хребты, спускавшиеся в море, будто горки в аквапарке.

На прибрежной полосе загорали люди. Мы с папой недоумевали, как они туда забрались, ведь за их спинами одни лишь отвесные скалы. Отец задал этот вопрос рулевому, и тот ответил: на каланках есть тропы и дороги, но они крутые и опасные, так что для передвижения по ним нужна сноровка, иначе можно покалечиться или вовсе погибнуть.

Периодически наш корабль подходил так близко к скалистым стенам, что до них можно было дотронуться рукой. Они имели высоту в несколько сотен метров и вызывали почти религиозное благоговение.

Мы плыли уже больше часа, солнце палило все сильнее. Корабль вошел в бухточку, вода в которой была зеленой и прозрачной. Наш рулевой бросил якорь и предложил всем желающим искупаться.

Зажав пальцами носы, мы с отцом почти одновременно нырнули. Вода оказалась холодной. Мы доплыли до галечного пляжа, развернулись и направились обратно к кораблю. Рулевой вовсю махал нам, давая понять, что кораблю пора плыть дальше.

Взойдя на борт, я с горечью вспомнил, что в последний раз, когда мы с папой вместе купались в море, я был еще совсем ребенком.

На Каланк-де-Моржиу имелась пристань для яхт и рыбацкая деревушка. Отец спросил у нашего рулевого, нельзя ли прогуляться по берегу. Моряк ответил, что экскурсия этого не предусматривает, но, если нам так хочется, мы можем сойти и вернуться на следующем корабле, который будет здесь через два часа. Рулевой пообещал предупредить коллегу, чтобы тот забрал нас из бухты.

Мы спустились на пристань и направились в сторону поселка.

Если не считать маленького бара, поселок выглядел практически необитаемым. Мы заглянули в бар выпить кофе, и хозяин заведения рассказал, как за пять минут добраться до бухточки, где, по его словам, море просто потрясающее, а людей почти не бывает. Папа полюбопытствовал, сколько километров отсюда до Марселя по суше, а хозяин бара с гордостью ответил, что этот каланк — часть города, если точнее, его Девятого округа. Разумеется, пешком до центра Марселя не дойдешь, Старый порт находится примерно в пятнадцати километрах от Каланк-де-Моржиу, но это все равно Марсель, и такого моря, как тут, мы не найдем ни в одном другом городе Европы.

Следуя его указаниям, мы пустились петлять по скалам и через несколько минут сошли в бухту.

— Вот это да… — выдохнул я, озираясь.

На пляже было всего пять человек: у кромки воды отдыхали трое небритых потных парней с туристическими рюкзаками, а метров на пять-шесть выше, в тени сосны, растущей на белой скале, сидели две женщины. Они разбили самый настоящий мини-лагерь — со складными шезлонгами, сумкой-холодильником и даже столиком.

Места вокруг было в избытке, и мы расстелили полотенца на камнях метрах в десяти от тех двух дам. Стояла фантастическая тишина. Со всех сторон нас окружали обрывистые скалы, поросшие сосняком и кустарниками всевозможных оттенков зеленого.

Далеко вверху виднелись головокружительные тропы, о которых нам говорил рулевой экскурсионного корабля. Периодически на тропах появлялись крохотные людские фигурки, которые выныривали из зарослей и замирали прямо над пропастью.

За час, проведенный в бухте, мы успели искупаться несколько раз. Тем временем солнце поднималось все выше, становилось совсем жарко. Папа предложил посидеть в теньке, чтобы не обгореть. Мы взяли вещи и переместились ближе к двум женщинам, отдыхавшим под алеппской сосной, и попросили разрешения устроиться рядом с ними.

Одна из дам ответила на прекрасном итальянском:

— Вам придется заплатить за билет.

Мы ошарашенно уставились на нее.

Женщина продолжила с крайне серьезным видом:

— Угостите меня сигаретой и располагайтесь. — Затем она расхохоталась и добавила, глядя папе прямо в глаза: — Я пытаюсь бросить и потому не покупаю сигареты. Но стоило увидеть, как вы курите, мне тотчас жутко захотелось сделать то же самое.

Вторая дама произнесла что-то по-французски. В ее голосе одновременно слышались веселье и упрек.

Папа тоже засмеялся и протянул пачку первой собеседнице.

— Что она сказала? — полюбопытствовал я.

— Что ее подруга бросила курить, но только свои сигареты.

Мы уселись под сосной. Папа положил сигареты и спички на камни между нашими полотенцами и шезлонгами дам и сказал, что они вольны выкурить хоть всю его пачку.

— Где вы так хорошо научились говорить по-итальянски? — поинтересовался он у первой.

— После окончания университета я год прожила во Флоренции. Преподавала французский, изучала итальянский. А вас каким ветром сюда занесло?

Мы кратко рассказали о причине нашего пребывания в Марселе и спросили у дам, из этих ли они краев. Оказалось, они из Тулузы, а сюда приехали на неделю погостить к подруге.

Первую звали Адель, вторую Люси. На вид Адель была старше Люси, она выглядела лет на сорок и была красавицей, зато Люси имела совершенно неповторимый взгляд с нотками чувственной лености и от нее было трудно отвести глаза.

По профессии они были архитекторами и много лет занимались проектированием и реставрацией зданий, но ни одну из них это не вдохновляло. Как-то раз они забавы ради попробовали сочинять и иллюстрировать сказки для детей. Шуточная затея неожиданно оказалась удачной, их книги стали издавать во Франции, а потом и за границей. В какой-то момент Адель и Люси с удивлением поняли, что могут позволить себе уйти из основной профессии.

По словам Адель, прелесть их работы состояла в том, что она давала им много свободного времени. Адель и Люси создавали по три книги в год, на каждую уходило около двух месяцев работы, так что примерно шесть месяцев в году писательницы могли посвящать тому, что им было больше всего по душе, то есть путешествиям.

Главное, пояснила Адель, словно преподавая нам урок (а по сути, так оно и вышло), не работать сверх необходимого. Небольшие сбережения на случай непредвиденных обстоятельств, безусловно, нужны, но ударяться в скопидомство все же ни к чему.

— Сознательная бережливость, — кивнул отец, а я постарался накрепко запомнить их разговор и пообещал себе, что буду выбирать дело своей жизни, памятуя об этих словах и этой встрече.

— Вы голодны? — вдруг осведомилась Адель.

Вообще-то мы были зверски голодны.

Дамы достали из сумок бутерброды с ветчиной и сыром, огурцы и бутылку белого вина, и вскоре мы пировали, болтая, точно старые друзья.

Мы пили кофе из термоса, предусмотрительно прихваченного Адель и Люси, как вдруг на тропе, проходившей по скалистому гребню метрах в двухстах от нас, словно из ниоткуда показалась вереница туристов.

Увиденное напомнило мне фильм, который я смотрел пару лет назад в школьном киноклубе и который произвел на меня большое впечатление: «Пикник у Висячей скалы». Это экранизация реальной истории о группе австралийских школьниц, которые в тысяча девятисотом году отправились на экскурсию, рискнули забраться на крутой обрыв и заблудились. Найти удалось только одну из девушек, но она потеряла память и не могла объяснить, что же произошло.

Эта поэтическая и волнующая кинолента рассказывала о судьбе и загадках жизни, юности и смерти. Все начинается и заканчивается в надлежащее время и в надлежащем месте, как сказала главная героиня Миранда, девушка неземной красоты, которая много дней не выходила у меня из головы.

Едва я вспомнил эту фразу, один из туристов на тропе, по-видимому, неловко поставил ногу и рухнул с гравийного откоса. Он покатился вниз и чудом остановился почти на самом краю обрыва, возвышавшегося на полсотни метров над уровнем моря.

Мне стало страшно. Мужчина пытался подняться, но откос был слишком крутым, а остальные туристы, казалось, не знали, как помочь своему товарищу. Они что-то кричали, но я не мог расслышать, что именно.

Я с ужасом подумал, что вот-вот стану свидетелем смерти человека. Природа вокруг оставалась такой же безмолвной и прекрасной, какой была минуту назад и какой будет минутой позже.

Не отрываясь, я наблюдал за спасением упавшего туриста. Другие бросили ему веревку, затем осторожно, стараясь не упасть следом, вытянули его обратно на тропу. Судя по всему, он не пострадал, потому что вскоре туристы в полном составе снова отправились в путь и скрылись из виду.

Адель взяла еще одну сигарету. Люси и мой отец последовали ее примеру. Все трое курили молча, никто был не в состоянии разговаривать. Их сигареты еще тлели, когда в бухту вошел корабль, на котором мы должны были вернуться в город.

— Что ж, нам пора, — произнес отец, вставая.

— Куда вы? — спросила Адель.

— Приплыл наш корабль.

— Останьтесь, сейчас самое чудесное время.

— Мы бы с удовольствием, но не знаем, как вернуться.

— Мы вас отвезем, наша машина в поселке. Домчим прямо к отелю!

Я хотел сразу же ответить «да», но промолчал, не желая выглядеть ребячески. Папа, кажется, тоже был готов согласиться немедленно, однако тоже сдерживал себя. Он повернулся ко мне и спросил:

— Что скажешь?

— Давай останемся. Нам ведь до завтрашнего утра некуда торопиться.

Мы провели в бухте еще часа два, разговаривая о том о сем (Адель была очень впечатлена, узнав, что папа математик), пили кофе, купались и смотрели, как солнце постепенно клонится к закату, а белые скалы меняют цвет на желтый, охристый и серый.

Люси на ломаном итальянском сказала мне, что я похож на одного молодого актера из «Комеди Франсез». Она назвала имя, которого я никогда не слышал и потому быстро забыл. Пока я размышлял над ответом, Адель расхохоталась и заявила, что Люси сделала мне отменный комплимент, потому что этот актер — ослепительно красивый мужчина.

Часов в шесть вечера мы сели в машину Адель и Люси и вернулись в город по Шеман-де-Моржиу — дикой горной дороге, проходившей мимо марсельской тюрьмы (где, как нам сказали, содержались самые отъявленные преступники Франции), и по безликим спальным районам.

— Какие планы на вечер? — полюбопытствовала Адель, когда мы подъехали к отелю.

— Пока никаких. Для начала пойдем поищем, где поужинать, — ответил отец.

— Наша подруга Марианна устраивает у себя дома вечеринку. Приходите! Там соберутся интересные люди.

Не спрашивая моего мнения, отец от души поблагодарил Адель за приглашение и сказал, что мы с удовольствием придем. Когда мы прощались с дамами перед входом в отель («À tout à l’heure»[10], — сказал папа. «À tout à l’heure», — повторил за ним я), у нас была записка с адресом Марианны, по которому нас ждали в гости уже через несколько часов.

Мы шли на вечеринку. Я и папа. В Марселе.

22

— Тебе охота туда идти? — спросил папа, когда мы остались одни.

Мне невероятно хотелось на вечеринку, но я подумал, что лучше не подавать виду, и потому ответил как можно более ровным тоном:

— Да, конечно. Глядишь, ночь быстрее пройдет.

— Тогда купим пару бутылок вина, чтобы не являться в гости с пустыми руками. Магазины скоро закрываются, так что давай поспешим.

Мы в молчании прошагали несколько кварталов. Я чувствовал, как соль щиплет кожу, а голова слегка кружится от усталости и волнения. Папа, напротив, выглядел полным сил, и по взгляду на его лицо со свежим загаром ни за что было бы не догадаться, что он не спит уже второй день подряд.

— Они симпатичные, да? — наконец заговорил я.

— Твоя правда.

— Тебе понравилась Адель?

— Она интересная женщина и приятная собеседница. Такое нынче редкость.

— Как тебе кажется, сколько им лет?

— Адель чуть больше сорока, Люси, наверное, лет тридцать пять.

— А как ты думаешь, Адель к тебе клеилась?

Отец расхохотался, словно услышал смешную шутку.

— О чем ты? Они с Люси лесбиянки!

Лесбиянки? Я ничего такого не заметил. Эх, если папа прав, моим фантазиям о Люси и о том, что может произойти между нами на предстоящей вечеринке, не суждено сбыться… Я жутко огорчился.

— С чего ты взял? — спросил я предательски высоким голосом.

— Возможно, я ошибаюсь, но, судя по тому, как они переглядывались и вели себя, они не просто подруги. Кроме того, я видел, с каким вниманием они относятся друг к другу. Например, пару раз Адель убирала с лица Люси прядь волос и заправляла ее за ухо. Это был очень интимный жест, но, повторюсь, возможно, я ошибаюсь.

Не зная, что ответить, я стал размышлять, доводилось ли мне встречать гомосексуальные женские пары, и пришел к выводу, что нет. Это могло означать, что либо я и в самом деле никогда их не встречал, либо встречал и не понимал, что передо мной именно они.

Но папа-то как до этого додумался? Я всегда считал его человеком рассеянным, погруженным в мир абстрактных символов и нисколько не заинтересованным в людях. Теперь же я обнаружил среди прочего, что он замечает такие детали, как любящая рука, ласково поправляющая прядь волос, и дает им свое толкование.

Тем временем мы набрели на продуктовый магазин с большой старой витриной в темной деревянной раме. Чего только не было на его прилавках — мясо, сыры, сладости, лосось, селедка, вино, хлеб, шоколад, варенье. Продавец в белом фартуке, надетом поверх рубашки с элегантно завязанным галстуком, оказался человеком общительным — очевидно, эта черта была характерна для большинства марсельцев — и посоветовал нам взять «Шатонеф-дю-Пап». Это вино, рассказал он, производится на отличной винодельне примерно в ста километрах от Марселя и потому стоит не очень дорого, зато вкус у него отменный. Мы приняли предложение и взяли две бутылки.

— Ты читал какие-нибудь произведения Скотта Фицджеральда? — неожиданно спросил папа на обратном пути в гостиницу.

— «Великого Гэтсби». А что?

— Пока тот продавец разглагольствовал об окрестностях Марселя, мне почему-то вдруг вспомнилось, что действие одного из романов Фитцджеральда происходит в этой части Франции.

Я не понимал, к чему папа клонит. Впрочем, судя по выражению его лица, он и сам успел забыть, о чем собирался сказать.

— Ох уж этот недосып… — поморщился отец. — В голову лезут всякие мысли, только уцепишься за одну — а она словно растворяется в пустоте. Так вот, я имел в виду роман «Ночь нежна». Красивое название.

— В самом деле красивое. Действие происходит здесь?

— На Лазурном Берегу, но в первых главах герои находятся именно в Марселе, сейчас точно не помню почему.

— «Великий Гэтсби» мне понравился.

— Фицджеральд был великим писателем и несчастным человеком. Есть у него одна фраза, которую я периодически себе повторяю: «В самой темноте души всегда три часа ночи».

Эти слова засели у меня в памяти, поскольку выражали не только потрясающую интуитивную догадку, но и прямо противоположную ей мысль, как бывает с лучшими метафорами, об истинном смысле которых подчас не подозревают даже те, кто их придумал.

— Иди в душ первым. Только, пожалуйста, включи воду похолоднее, чтобы потом я тоже мог спокойно помыться и не опасаться, что ты опять задремлешь, — сказал отец.

Проведя в ванной минут пять, я кое-как вытерся, обернул полотенце вокруг бедер и вернулся в комнату. Окно было открыто, папа курил на балконе, от свежего воздуха по моей влажной коже побежали мурашки. Внезапно я с тоской подумал, как было бы здорово, если бы мы с отцом поселились тут навсегда и могли жить, как живем сейчас — без всяких распорядков дня и перерывов на сон.

Папа ушел в душ, а я принял таблетку, с книгой в руках перебрался на балкон и сел читать.

Вскоре выяснилось, что читать я не в состоянии. Фразы путались, знакомые вроде бы слова вгоняли меня в ступор. Создавалось ощущение, будто я держу в руках книгу на иностранном языке. Затем мне стало казаться, что балкон пришел в движение и крутится, точно карусель; меня замутило, я почувствовал сердцебиение, такое же громкое и болезненное, как в былые времена.

Я сообразил: начинается припадок. Надо позвать отца, пусть он немедленно везет меня в больницу. Немедленно.

Все попытки что-то сказать ни к чему не приводили. Организм не слушался моих команд. Я сидел в шезлонге, держа книгу на прикрытых полотенцем коленях, и не мог ни говорить, ни шевелиться.

При этом мой мозг лихорадочно продолжал работать. Как прошел припадок четыре года назад? Я мало что о нем помнил. Насколько мне было известно, ничего особенного со мной тогда не случилось, просто я как будто внезапно уснул. Может, эпилепсия — болезнь вполне безобидная, а может, я умираю. Эта мысль прозвучала в моей голове именно так, без вопросительной интонации: может, я умираю. Я отнесся к ней спокойно, почти безучастно.

— Антонио, ты в порядке?

Я ответил не сразу.

— Э-э… Голову что-то повело.

— Только это? Ты выглядел так, словно впал в транс.

— Да, только это. Хотя головокружение было довольно сильное, наверное, из-за недосыпа. Сейчас мне уже лучше. А как твое самочувствие?

— Тоже голова кружится. Перед ужином закажем крепкий кофе. Ты принял таблетку?

Следующие минут тридцать мы молча сидели на балконе, собираясь с силами. Смотрели на небо, затянутое облаками, — сперва белые, они постепенно темнели и уплотнялись. Я предположил, что вот-вот пойдет дождь, порадовался, что на протяжении этих двух дней нам везло с погодой, подумал, что на вечеринку мы, вероятно, отправимся на такси, в очередной раз поразился тому, какой удивительный человек мой отец, пообещал себе, что, когда мы вернемся домой, я непременно продолжу общаться с папой так, как общаюсь с ним здесь, ведь он рассказывает столько интересного и за эту поездку мы с ним, кажется, по-настоящему сблизились, и лучше поздно, чем никогда, а еще мне досадно, что Люси лесбиянка, потому что она мне очень понравилась, и мне, сам не знаю почему, почудилось, что я ей тоже…

Дискомфорт прекратился, но в голове по-прежнему царила неразбериха — мысли приходили и уходили раньше, чем я успевал их отследить.

В таком состоянии, одновременно приятном и тревожном, я пребывал до той минуты, пока мы не вышли на улицу и таблетка не начала действовать.

Мы с отцом надели белые рубашки, вид у нас был веселый, а лица загорелые и отдохнувшие, как и подобает, когда люди целый день проводят на пляже.

Выйдя на Ла-Канебьер, мы почувствовали себя почти как дома, хотя это была та же самая улица, где мы так перепугались два дня назад. Сейчас мы ощущали себя равноправной частью людского потока, движущегося навстречу ночным приключениям.

Прошагав несколько сотен метров, я стал прислушиваться к разговорам других прохожих и вычленять из них отдельные слова. Говорили по-арабски (я предположил, что это арабский), по-французски, по-арабски и по-французски вместе, переходя с шепота на крик и меняя интонации с дружелюбных на насмешливые, а подчас и угрожающие.

Я шагал и даже не думал о том, что, возможно, это моя последняя ночь в Марселе.

Адель подробно описала дорогу до дома Марианны.

— Панье не так страшен, как его малюют, — заверила она, протягивая нам листочек с адресом и маршрутом, — но на всякий случай держите ухо востро.

И действительно, переход через границу — пристань Кэ-дю-Пор, отделявшую порт от старого города, где мы еще не были, — воспринимался сегодня иначе: нас по-прежнему не покидало ощущение, что за нами наблюдают, и в то же время мы чувствовали, что вышли на новый уровень отождествления с городом.

Периодически на тротуарах мы натыкались на груды мусора, на одном из перекрестков увидели остов мопеда, с которого были сняты колеса и сиденье. То тут, то там из закоулков крадучись выходили стайки подростков, освещение было слабым, будто его только-только включили после длительного периода темноты, из дверей подъездов сильно пахло едой, потом и другими человеческими выделениями.

Мы добрались до Монте-дез-Акуль и поднялись по ней к Рю-де-Рефюж, где располагался дом Марианны. Здание, по-видимому, возвели в двадцатые годы или даже раньше, зеленые ставни на окнах выгорели и облупились, штукатурку на стенах не обновляли давным-давно. В фасаде дома ощущалось нечто преходящее и в то же время вечное — впрочем, пожалуй, то же самое можно было сказать обо всем старом квартале, в котором он находился. Дверь подъезда стояла нараспашку.

К квартире, расположенной на первом этаже, вел длинный темный коридор. Мы постучали в дверь колотушкой, потому что звонка на стене не оказалось.

Секунд через двадцать дверь открылась, и мы увидели Марианну.

23

— Vous devez être les italiens. Je suis Marianne[11], — сказала она, пожимая руку моему отцу, который с улыбкой кивнул и представился, тоже назвав лишь свое имя.

Марианна повернулась ко мне и несколько мгновений всматривалась в меня так, будто ей было трудно разобрать, что перед ней за человек. Наконец она протянула руку и мне.

На ней были очки в черной оправе, которая больше подошла бы мужчине, и с толстыми стеклами — очевидно, Марианна имела сильную близорукость. Однако даже эти уродующие лицо очки не могли скрыть иронию в ее умных темных глазах или испортить вид ее длинных, выразительно изогнутых бровей.

— Je suis Antonio, je ne parle pas français[12], — пробормотал я.

— C’est dommage[13], надо выучить. Английский знаешь?

— Да, немножко.

— Хорошо. Но французский ты все равно учи. Что ж, этим вечером мы с вами говорим по-итальянски — мне нужно практиковаться. Если буду делать ошибки, поправляйте.

Отец преподнес Марианне вино, она поблагодарила, сказав, что, хотя «Шатонеф» всегда званый гость в ее доме, нам не следовало так тратиться. С этими словами она отступила от двери и пригласила нас войти.

— Сегодня мы празднуем приезд Адель и Люси из Тулузы. Они мои лучшие подруги — впрочем, с ними вы уже знакомы. Еда слева, напитки справа. Угощайтесь и чувствуйте себя как дома. Надеюсь, магрибская кухня вам понравится.

Мы очутились в просторном помещении, напоминавшем скорее не гостиную, а переоборудованный склад. В воздухе витал сладковатый запах чего-то наподобие ладана, стены были оттенка морской волны, вдоль левой тянулся длинный узкий стол с двумя подсвечниками по краям, уставленный разными яствами, у правой размещался сундук из необработанного дерева, на котором стояли напитки и еще один подсвечник. Прочую меблировку составляли стулья, телевизор, диван со множеством подушек, ковер, стеллаж с книгами и всякими безделушками и стереосистема. Гости, всего человек двадцать, сидели или бродили и болтали.

— Унесу вино на стол. Располагайтесь, — улыбнулась Марианна и зашагала прочь. Я мысленно отметил, что она слукавила — ее итальянский был превосходным.

— Ладно, — произнес папа. — Давай осмотримся и попробуем магрибскую еду.

— Ты раньше такую ел?

— Да. Если она хорошо приготовлена, то это настоящее объедение.

Мы разошлись в разные стороны и принялись изучать обстановку.

В конце зала я увидел застекленную дверь, она вела во дворик с креслами и множеством растений в больших горшках. Во дворике ели, пили и курили другие гости, которые, надо сказать, представляли собой весьма разношерстную компанию.

Среди них были два бородача в рубахах с короткими рукавами, мускулистые, как носильщики (в сущности, они и походили на носильщиков или грузчиков), — они держались за руки и обменивались ласковыми взглядами; очень худая, почти прозрачная белокурая девушка, которая, однако, ела за троих; компания белых и черных парней примерно моих лет — они столпились в самом дальнем углу двора и всем своим видом показывали остальным присутствующим, что те проходят мимо шикарного косяка.

Особенно мое внимание привлек джентльмен лет шестидесяти, в костюме и галстуке, похожий на актера Марти Фельдмана. Сходство было таким разительным, что на миг я решил: в нынешней ситуации возможно все, а значит, это вполне может оказаться сам Фельдман! Я уже собрался подойти к нему, чтобы попросить автограф, сделать комплимент и сказать, что никогда в жизни не смеялся так, как во время просмотра фильма «Молодой Франкенштейн», но вовремя вспомнил, что Марти Фельдман умер годом ранее. Я слышал об этом в новостях.

Из двора я перебрался в кухню, стены которой были выкрашены в охристо-желтый цвет, как на картине Ван Гога. На кухне работала невысокая темнокожая женщина с суровым, если не сказать сварливым выражением лица.

Оглядывая кухню, я заметил над дверью надпись крупными наклонными буквами. Мне понравилось, как черные строчки смотрятся на бирюзовом фоне. Надпись гласила: «Le merveilleux nous enveloppe et nous abreuve comme l’atmosphère; mais nous ne le voyons pas»[14].

— Антонио, привет! Как здорово, что вы с отцом тоже тут, — произнес за моей спиной голос Адель.

Я обернулся, а она прижала меня к себе и поцеловала, будто старого друга, с которым давно не виделась. От Адель пахло шампунем и лосьоном для тела, и она выглядела слегка возбужденной — вероятно, выпила уже не один бокал, а может, курнула косячок. Впрочем, слегка возбужденными выглядели все вокруг. К нам подошла Люси, она тоже обняла меня и поцеловала, и хотя я не забыл, что отец сказал о них с Адель, едва Люси меня коснулась, внутри у меня что-то оборвалось. Невероятное, головокружительное, пьянящее ощущение.

— Ты понимаешь, что тут написано? — спросила у меня Адель.

— Примерно. Некоторые слова не могу перевести. Мы окружены чудесами, но не замечаем их — так?

— Ага. Молодец, знаешь французский! Но ты наверняка голоден. Иди скорее к столу и положи себе еды, там есть из чего выбрать, — подмигнула мне Адель и скрылась вместе с Люси.

Я вернулся в гостиную, взял тарелку, наполнил ее тем, что мне приглянулось, — кускусом, салатом и блинчиками. Налил себе бокал вина и подошел к дивану. Отец уже сидел там и вовсю уплетал угощение.

— Необычная ситуация, правда? — хмыкнул он. Тон отцовского голоса был взволнованным.

— Да у нас с тобой уже два дня одна сплошная необычная ситуация, — ответил я, набивая рот кускусом с курицей.

— Ты прав. Будет о чем вспомнить и рассказать.

Услышав эти слова, я разом сник. Совсем скоро мы будем рассказывать кому-то о том, что с нами сейчас происходит, а значит, все уже почти кончено, но я не хотел, чтобы поездка завершалась, я желал оставаться в этом подвешенном состоянии, на этой грани. Ровно в точке между до и после.

Кот тигрового окраса вошел в гостиную и приблизился к нам такой спокойной походкой, будто встречал нас много раз и знал, что мы не причиним ему ни малейшего вреда. Он замурлыкал — звук напоминал урчание двигателя на малых оборотах.

— Настоящий Стрегатто, — улыбнулся я.

— Стрегатто?

— Кот из «Алисы в Стране чудес».

— A-а, Чеширский кот.

— Он самый. Имя Стрегатто ему дали в мультфильме Уолта Диснея.

— Теперь понял. Привет, Стрегатто, — поздоровался папа тем серьезным тоном, которым говорят чокнутые. Он принялся ласково гладить кота по голове, а кот жмурился и всем видом показывал, что поглаживания ему по душе. Папа допил бокал и закурил.

Мы втроем долго сидели на диване. Периодически я вставал и шел за вином для нас с папой, периодически то же самое делал он. Мы не перебарщивали, однако не сбавляли темп.

Происходящее вокруг напоминало легкую галлюцинацию. Люди, которые бродили мимо нас, присаживались на диван, вставали и снова куда-то исчезали, слонялись по двору или выглядывали из других комнат, казались доброжелательными тенями или дружелюбными призраками.

Мы с папой разговаривали, но, по-моему, нам обоим это давалось с преогромным трудом. Нить беседы то и дело ускользала, слова путались. В какой-то момент в поле моего зрения попали Адель и Люси, нежно чмокающие друг друга в губы.

— Ты был прав, — сказал я отцу. Но он в это время смотрел в другую сторону и не понял, о чем я, а я был не в состоянии что-либо объяснить.

Начался дождь, и гости, болтавшие во дворе, поспешили в дом. К счастью, гостиная была просторной, места хватило всем. Я пытался вступать в диалоги, но у меня ничего не получалось. Время от времени я ощущал головокружение, на несколько мгновений мир вокруг приходил в движение и вращался, точно колесо рулетки. Затем он замедлялся и останавливался, а мне чудилось, будто я вышел на новый уровень то ли осознанности, то ли бессознательности.

Мой взгляд остановился на одном из подсвечников. Воск таял, капал, остывал в воздухе и превращался в длинные сталактиты, которые свешивались с чаши и дотягивались до поверхности стола. Мне подумалось, что в этих удлиненных ветвистых формах сокрыта какая-то тайна, но постичь ее я не мог. Все в мире стало для меня непостижимым. Глаза слипались, я уже был готов провалиться в сон, но тут, на мою удачу, принесли десерты: нугу, пончики с миндалем, выпечку из тонко-тонко раскатанного слоеного теста, нарезанное квадратиками мягкое пирожное с начинкой из чего-то, похожего на айвовое варенье, которое я ел в детстве.

Я уплетал миндально-кунжутную нугу, когда к дивану приблизилась Марианна. Усевшись на ковер, она положила ладонь на мою ногу. Этот жест был очень небрежным и естественным, но в том спутанном состоянии ума, в котором я пребывал, он показался мне обдуманным и спланированным заранее.

— Мои подруги рассказали, что ты математик, — заговорила Марианна, обращаясь к папе.

Тот с улыбкой кивнул. Возможно, отец хотел что-то сказать, но, как и я, соображал он сейчас туго. Не дождавшись ответа, Марианна повернулась ко мне:

— А ты, Антонио, что изучаешь?

Услышав, что через год я только оканчиваю школу, она изрядно удивилась. Ей показалось, что я уже студент, потому что выгляжу очень взрослым. Я тоже изрядно удивился ее словам, поскольку считал, что выгляжу совсем юнцом. Тут к дивану подошли две женщины и двое мужчин, которые уходили и хотели попрощаться. Когда Марианна поднялась, чтобы поцеловать их, я заметил на внутренней стороне ее предплечья татуировку в виде мифического животного с орлиными крыльями и львиной головой.

Сегодня люди с татуировками встречаются чуть ли не на каждом шагу. В те времена дело обстояло иначе: татуировки носили художники, психи, хиппи, байкеры и те, кто отсидел тюремный срок.

Мне стало интересно, чем занимается Марианна. Ни в одну из этих категорий она вроде бы не вписывалась. А может, она художница? Я велел себе непременно задать этот вопрос Марианне, как только она проводит гостей. Еще мне было любопытно, куда подевался Марти Фельдман. Он что, ушел, не простившись?

Я составлял в голове одно предложение за другим, стараясь формулировать их максимально просто, словно мне предстояло общаться с малоумным собеседником. Фактически, малоумным в этот момент был я сам — мысли разбегались, я не мог догнать ни одну из них.

— Антонио! — Голос отца звучал заторможенно и раздавался откуда-то издалека. — Ты как?

— Схожу умоюсь, — отозвался я и встал с дивана. На то, чтобы совершить эти два элементарных действия, мне потребовалось гигантское усилие.

Стены в ванной были выкрашены в синий. Идея оформить все комнаты дома в разных цветах вдохновила меня, и я пообещал себе, что поступлю так же, когда обзаведусь собственным жильем. Я долго умывал лицо холодной водой, но, почувствовав, что этого недостаточно, включил душ и сунул под него голову.

Приглаживая мокрые волосы, я, сам не знаю почему, шагнул к настенному шкафчику и открыл его. Внутри обнаружились таблетки аспирина, ополаскиватель для рта, флаконы и баночки с какими-то лекарствами, перекись водорода, пара мазей и упаковка презервативов.

При виде этой упаковки я смутился, сонливость как рукой сняло. Я закрыл шкафчик, вылетел из ванной и вернулся в гостиную.

— Все хорошо? — спросил папа.

— Все отлично.

— У тебя волосы мокрые.

— Да, полил немного воды на голову.

— Гости расходятся. Может, и нам пора?

За окном хлестал дождь.

— Может, и пора. Но давай лучше побудем тут, пока дождь не перестанет.

Марианна вернулась к дивану и снова села на пол напротив нас. В руках она держала бокал вина и сигарету.

— Люблю этот момент на своих вечеринках. Почти все разошлись, можно спокойно поболтать.

— Где ты так хорошо научилась говорить по-итальянски? — полюбопытствовал я.

— О, я долгое время жила в Палермо и Реджоди-Калабрии.

— Почему именно там? — осведомился папа.

— Я антрополог. Изучаю сходства между первобытными племенными культурами и криминальными сообществами, в частности теми, что существуют в Южной Италии — сицилийской «Коза Ностре» и калабрийской «Ндрангете».

Папа ответил, что это крайне увлекательная тема. Я уверен, не будь он таким уставшим, наверняка забросал бы Марианну вопросами. Однако в том состоянии, в котором он теперь находился, максимум, что ему удавалось, это держать глаза открытыми и произносить короткие фразы.

— А вы почему в Марселе? — поинтересовалась Марианна как бы невзначай.

Отец собрался с мыслями и начал отвечать, планируя, по-видимому, соврать что-нибудь насчет турне по Провансу. Я не дал ему договорить и выложил Марианне истинную причину, которая привела нас в Марсель. Мой рассказ прозвучал без лишних подробностей, но и без малейшей лжи. Слушая собственный голос, я гадал, с чего это меня прорвало на откровения. Все произошло само собой. Замолчав, я понял, что поступил правильно. Сказав Марианне правду, я почувствовал себя энергичным, сильным и трезвомыслящим. Почувствовал себя мужчиной.

Папа ничуть не удивился тому, что я сделал; наоборот, на его лице как будто промелькнуло облегчение и расслабление.

— То есть вы не спите уже вторую ночь подряд?

— Да.

— А чем бы вы занялись, если бы не пришли сюда сегодня вечером?

— Снова гуляли бы по городу, — ответил я.

— Но, конечно, в такой дождь это не так… так хорошо, как вчера, — вмешался отец. — Большое… спасибо за гостеприимство. Нам л-лучше уйти. — Его язык заплетался.

— Допустим, сейчас вы уйдете, а вдруг кто-нибудь из вас уснет прямо на ходу? И потом, дождь все еще льет. Оставайтесь. Я сварю кофе, мы посидим тут и поговорим. Утром вы вернетесь в отель.

Отец пытался что-то возразить, но Марианна велела ему замолчать и не отрывать зад от дивана. Ее слова прозвучали шутливо и в то же время серьезно.

— Сейчас еще кое с кем попрощаюсь, а потом вернусь к вам.

24

Возможно, на несколько минут я все-таки отключился.

Следующее, что я помню, — мы с Марианной сидим на ковре возле дивана. Папы рядом нет, гости ушли восвояси. Все происходящее воспринимается словно сквозь сон.

— Что это за существо? — спрашиваю я, кивая на татуировку Марианны.

— Грифон наоборот, — отвечает она.

— Как так?

— У грифона тело льва и голова орла. У этого создания тело орла и голова льва.

— Почему ты выбрала такой рисунок?

— Сама не знаю. Я часто делаю что-нибудь, чтобы выделиться. Да, это очень по-детски, но по-другому я просто не могу.

— Нарисовано красиво.

— Татуировку мне сделал один сосед, который десять лет отсидел в тюрьме. Именно там он и научился татуажу.

— Тебе не страшно жить одной в таком районе?

— Для меня это самое безопасное место в Марселе, все эти люди — мои друзья. Я могу спокойно гулять по здешним улицам одна и в любое время суток.

Я озираюсь.

— Мы остались одни?

— Да.

В этот момент возвращается мой отец. Должно быть, он ходил в ванную. «Надеюсь, в шкафчик папа не заглядывал», — почему-то мелькает у меня в голове. Отец снова садится на диван. Чеширского кота больше не видно. Из-за двери, которую я прежде не замечал, появляются Адель и Люси, босые, в длинных ночных рубашках, — очевидно, наши знакомые уже ложатся спать. Они целуют нас на прощание и, кажется, нисколько не удивляются, что мы до сих пор тут, — вероятно, Марианна им обо всем рассказала. Спустя минуту дамы опять исчезают за дверью.

— Давай сварим кофе, — говорит мне Марианна.

Мы встаем, папа тоже пытается подняться и последовать за нами.

— Сиди, где сидишь, — велит ему хозяйка дома. — Отдохни, поспи, в конце концов.

— Мне нельзя, — отзывается папа. Вид у него совсем измученный.

— Можно, можно, не волнуйся. Я присмотрю за Антонио.

— Который сейчас час?

— Почти три.

Обдумав предложение Марианны, отец решает, что ей можно доверять, и остается на диване, а мы тем временем удаляемся в кухню.

— У меня есть мокко из Италии. Или ты предпочитаешь французский кофе? — осведомляется Марианна.

— Лучше итальянский. Спасибо.

— В самом деле, глупый вопрос. Можно было и не задавать, — хмыкает она.

Напиток готовится быстро. Вскоре мы вдвоем сидим за столом и прихлебываем кофе.

— Мне неудобно, что из-за меня ты не идешь спать.

— Завтра у меня никаких дел нет. Когда вы уйдете, я лягу и посплю.

— Не понимаю, почему ты заботишься обо мне.

Помедлив, Марианна отвечает:

— Может, по той же причине, по которой я набила себе именно такую татуировку: просто захотела. Может, все дело в том, что твоя ситуация — balikwas, а мне приятно быть ее участницей.

— Как ты сказала?

— Balikwas. Это слово из тагальского, одного из основных языков Филиппин. Перевести его очень трудно. Резким прыжком внезапно переместиться в другую ситуацию и испытать удивление, изменить свою точку зрения, увидеть знакомые объекты в новом свете — вот его примерное значение.

— Еще два дня назад я толком не знал своего отца, — брякаю я невпопад.

— Это тоже balikwas.

Далее Марианна рассказывает мне о себе, я не успеваю понять всего, что она говорит, но очень стараюсь и, по-моему, улавливаю главное. Она упоминает, что была замужем, что ей тридцать семь и она старше меня на двадцать лет, а потом разглагольствует о том, что и я, и она, и все люди в мире — фрагментарные сущности, цепочки эмоций, склонностей, черт, противоречивых желаний, которые тянут нас в разные стороны, а еще о том, что, если нам посчастливилось испытать радость, ее необходимо растратить, потому что это единственный способ ее сберечь.

Марианна повторяет эту фразу несколько раз — очевидно, ей важно, чтобы я ее запомнил:

— Радость нужно растрачивать, потому что это единственный способ ее сберечь. Потом она все равно исчезнет.

Мы сидим за кухонным столом, наши локти соприкасаются, и у меня возникает странное чувство, что я ничего не понимаю и в то же время понимаю все. По-моему, в этом и заключается смысл того, о чем говорит Марианна. Я ловлю себя на мысли, что у нее очень красивое лицо. Мне нравятся ее щеки, как у ребенка. Нравится ее верхняя губа — было бы здорово, если бы я попробовал ее нарисовать. На губе капли пота, но поскольку нарисовать их я тоже не могу, я решаю поцеловать ее и слизнуть капли, делаю это и думаю, что сейчас Марианна меня оттолкнет, назовет мальчишкой, спросит, что на меня нашло, и выставит за дверь меня и отца, не подозревающего, что я натворил.

Я представляю себе эти события так отчетливо, будто смотрю кинофильм и верю, что дело происходит наяву. Мне по-настоящему неловко за то, что папе приходится терпеть унижение из-за моей несдержанности.

Но Марианна меня не отталкивает, губы у нее сладкие от алкоголя и кофе, а язык кислый от сигарет. Мы целуемся, не вставая из-за стола и чуть скрючившись. Безмолвие нарушает только звук дождя, который продолжает идти, но, кажется, посте пенно стихает.

Марианна поднимается, берет меня за руку и ведет в свою спальню. Стены в ней кремового цвета, кровать тоже. В воздухе витает аромат свежевыстиранного постельного белья.

— Я никогда не занимался любовью, — говорю я, полагая, что в такой ситуации нужно быть честным.

Марианна ничего не отвечает и усаживает меня на кровать. Прикладывает палец ко рту, веля не шуметь. А может, мне только так кажется, но я угадываю ее посыл: сейчас не время для болтовни, особенно глупой и бестолковой. Думаю, она права: бестолковой болтовни лучше вообще избегать. Глупой, кстати, тоже.

Спустя какое-то время я ложусь на кровать. Марианна выходит из комнаты и вскоре возвращается, держа в руке какой-то квадратик. Это то, что я видел в шкафчике в ее ванной. Я шепотом говорю, что не знаю, что делать, а она спокойно, будто отдавая распоряжение, напоминает, что я не должен шуметь.

Марианна сама надевает его на меня, аккуратно и уверенно. Краем сознания я отмечаю, что никто и никогда прежде не прикасался ко мне с такой нежностью и добротой.

«Ты так добра, Марианна», — хотел бы я сказать в эту минуту. Но непомерность происходящего столь велика, что у меня пропадает дар речи. Balikwas. Надо запомнить. Резким прыжком внезапно переместиться в другую ситуацию — кажется, так.

Прыжком.

Внезапно.

Она снимает очки. Становится более молодой и хрупкой.

Она забирается на меня и, когда мы наконец соединяемся, берет мои руки, кладет их себе на бедра и учит меня.

— Тихо, тихо, — шепчет она. Французский акцент звучит отчетливее, дыхание учащается, словно подстраиваясь к ритму дождя, струящегося в водосток за стеной. Она смотрит на меня, я смотрю, как она двигается, щурится и стонет раз, потом другой, словно давая мне разрешение делать то же самое.

Неожиданно мы вдвоем оказываемся на крутом обрыве. Мир катится, летит вверх тормашками и взрывается фейерверком красок.

25

Когда мы вернулись в гостиную, Стрегатто сидел на диване в одиночестве.

Папа стоял на улице и курил, глядя куда-то за дворовую ограду. Дождь уже прекратился, мебель, пол и растения, усеянные капельками воды, поблескивали в полумраке. Конец ночи был подобен предзнаменованию. Ночь завершалась, наступающее утро и вся дальнейшая жизнь будут не похожи на то, что было прежде.

Если папа и заметил, что мы вернулись, то не подал виду. Когда я дотронулся до его плеча, он повернулся медленно, точно сквозь сон. Я никак не мог сообразить, что сказать.

— По-моему, мы собирались выпить кофе, — вымолвил он с едва заметной улыбкой. Папа притворялся, будто ничего не произошло, и в то же время не выглядел как человек, который притворяется, будто ничего не произошло. Его волосы были влажными и аккуратно причесанными, лицо посвежело.

— Сейчас сварю. Вы подождите меня тут, — ответила Марианна и тоже улыбнулась.

От ее улыбки по коже побежали мурашки. На несколько секунд меня охватило безумное подозрение, что они с папой договорились обо всем заранее, еще до нашего приезда в Марсель.

Когда Марианна принесла кофе, папа взял чашку и вышел во двор. Мы с Марианной остались стоять в гостиной и не произносили ни слова, точно участвовали в прощальном ритуале.

Но вот мы допили кофе, отец вернулся, Марианна проводила нас до двери. Я хотел спросить у нее номер телефона, хотел признаться, что надеюсь, нет, мечтаю увидеть ее снова, но не мог найти ни подходящих слов, ни достаточной смелости.

Марианна обняла папу и потерлась щекой о его щеку.

Потом повернулась ко мне и после секундного колебания погладила меня по лицу и поцеловала в губы. Поцелуй был легким и быстрым, точно прикосновение крыльев бабочки, чем-то настолько эфемерным, что вскоре я уже не понимал, было это на самом деле или просто почудилось.

Пустынные улицы Панье сверкали от недавно пролившегося дождя и, казалось, содержали в себе все обещания будущего. Когда мы прибыли в Старый порт, утренний свет вовсю расцвечивал огромные белые облака.

Обратно мы шли намного дольше, чем туда. Войдя в гостиницу, мы уже еле волочили ноги. Это не укрылось от внимания бдительного портье, и он проводил нас озадаченным взглядом.

Мы собирали багаж, двигаясь, будто в замедленной съемке. Нервы были истощены до предела. Каждое действие — взять вещь, положить ее в чемодан, наклониться, чтобы поднять с пола бумажку, выпрямиться — требовало громадных усилий. Наверное, так чувствует себя человек, который в тяжелой, промокшей одежде бредет сквозь туман. Мы молчали, потому что сил не осталось даже на раз говоры.

Я ощущал на себе слабый запах Марианны и желал сохранить его как можно дольше. Поэтому, когда пришел момент принять последний душ в этом отеле, я попросил отца пойти первым. Он уже начал возражать, но быстро сообразил, что в этом нет необходимости. Наше путешествие длиной в две ночи завершалось.

Такси высадило нас перед главным входом в центр «Сен-Поль» без десяти минут девять. Папа вынул пачку сигарет, покрутил ее в руках и сунул обратно в карман. У него было лицо человека, который готовится проститься с чем-то важным.

— Антонио…

— Папа…

— Спасибо тебе. Я давно не чувствовал себя таким… бодрым. Иногда самое банальное слово оказывается самым уместным. У меня появилось желание многое сделать, когда мы вернемся. Долгие годы мне казалось, что я уже стар и мое время ушло. Я только теперь понял, что это сущая ерунда.

Бывают ситуации, когда нужно говорить, докапываться до истины и ничего не принимать на веру. А бывают ситуации, когда нужно молчать, чтобы не спугнуть нечто бесценное и не выразимое словами.

Бывает так, а бывает эдак. Понять, в какой ситуации мы находимся в тот или иной миг своей жизни, — вот что самое сложное.

В тот раз говорить следовало не мне, а папе. Я ни на секунду в этом не усомнился. Мои рефлексы были заторможены, зрение затуманено, однако я точно знал, что должен выслушать отца.

— А с тобой все будет хорошо, и это главное, — вымолвил папа напоследок.

Он ласково потрепал меня по щеке и направился к дверям больницы.

26

Профессор сказал, что я выздоровел.

Затем он в точности повторил те же слова, которые произнес двумя днями ранее (по моим ощущениям, это было целую жизнь назад): я могу забыть о больницах, энцефалограммах, барбитуратах и, главное, о неврологах. Возможно, Гасто сделал это специально, желая показать, что хорошо помнит наш разговор; возможно, это была стандартная фраза, которую он обычно произносил в подобных обстоятельствах.

Я словно бы очутился на американских горках и испытал два противоположных чувства.

Сперва меня охватила эйфория.

Я опять стал нормальным парнем без изъянов, о которых лучше помалкивать, без волнений о будущем и без предписаний, как надо жить. Парнем, которому незачем принимать сильнодействующие лекарства и убеждать себя, что в этом нет ничего страшного.

Затем эйфория угасла и сменилась тревогой.

Ритуал, связанный с приемом таблеток, служил мне идеальной защитой, позволявшей избегать любой ответственности и чувствовать, что мир мне чем-то обязан. Теперь эта защита исчезла. Кивок и короткий монолог, произнесенный с французским акцентом, лишили меня привычных отговорок.

Внезапно я оказался в открытом море. К такому я не был готов.

Но разве кто-нибудь когда-нибудь бывает готов к такому?

А дальше мы отсыпались.

Мы закрывали глаза в такси, которое мчало нас в аэропорт; клевали носом перед выходом на посадку, дремали, заполняя документы и проходя досмотр; спали почти весь полет и проснулись буквально за пять минут до приземления.

Папа привез меня домой на такси. Мы оба чувствовали себя гораздо лучше, однако между нами постепенно повисало неловкое молчание. Проведя столько времени вместе, мы успели сблизиться, но теперь, оказавшись в привычной обстановке, возвращались к привычным отношениям. Отец попросил таксиста подождать его и вышел из машины вместе со мной. Я вытащил свой чемодан из багажника и замер, будто бы в нерешительности. Но я точно знал, что делать.

Я поставил чемодан на землю и крепко обнял отца; когда я в последний раз его обнимал, мне было девять лет. Прижавшись щекой к его пиджаку, я ощутил легкий запах одеколона и сигарет. Запах человека из прошлого.

На пороге дома я обернулся. Папа поднял руку и помахал мне. Я удивился тому, что он до сих пор не закурил.

Разумеется, я виделся с ним и позднее. Но когда я просто вспоминаю об отце либо вижу его во сне, он предстает передо мной именно таким: замершим возле багажника такси, немного растерянным, машущим рукой.

Мы стоим так несколько секунд — а может, часов, — после чего я просыпаюсь.

Эпилог

Папа провел занятие, вышел из аудитории, сказал вахтеру, что плохо себя чувствует, и попросил вызвать врача. Вахтер усадил его на стул, помог ослабить узел на галстуке и побежал звонить в скорую. Когда он вернулся с вестью, что врач вот-вот подъедет, было уже слишком поздно.

Это произошло в апреле восемьдесят четвертого, спустя десять месяцев после поездки в Марсель.

Письмо и другие вещи из отцовского стола мне принесла мама. Ее глаза блестели, она еще никогда не выглядела такой потерянной.

Почерк был разборчивым, точки острыми, линии плавными, а строчки ровными, хотя лист не был разлинован. Всего одна страница, текст легкий, почти веселый. Письмо не было сложено и запечатано в конверт — очевидно, оно не предназначалось для отправки почтой.

Отец писал, что счастлив той неожиданной возможности провести время вдвоем, которая выпала нам в Марселе, и рад, что мы о многом успели поговорить, а еще больше рад, что многое осталось невысказанным — это давало нам повод встречаться вновь и вновь. Он обещал рассказать мне обо всем, что я захочу узнать.

На протяжении месяцев, последовавших за нашим путешествием в Марсель, я думал точно так же — мы непременно обо всем поговорим, у нас впереди масса времени.

Письмо заканчивалось фразой великого математика Джона фон Неймана: «Если люди отказываются верить в простоту математики, то это только потому, что они не понимают всю сложность жизни».

Я выписал ее на листок и повесил его на стене своего университетского кабинета.

Может быть, это все, что нужно знать.

Примечания

1

Все цитаты в данном абзаце приведены в переводе Р. Райт-Ковалевой. — Здесь и далее, кроме отдельно оговоренных случаев, примеч. перев.

2

Перевод Ю. Мориц.

3

«У папы» (фр.).

4

Тати, иди сюда (фр.).

5

«В стиле фьюжн» (фр.).

6

«So What», идет? (фр.).

7

Цитата из романа Дж. Карофильо «Ни здесь, ни где-либо еще. Одна ночь в Бари». — Примеч. автора.

8

Perfetto (ит.).

9

Национальный чемпионат Франции по савату 1981 г. (фр.).

10

До встречи (фр.).

11

Вы, должно быть, итальянцы. Я Марианна (фр.).

12

Я Антонио, я не говорю по-французски (фр.).

13

Очень жаль (фр.).

14

«Чудесное обступает нас со всех сторон, мы вдыхаем его вместе с воздухом, но глаза наши его не замечают» (фр.). Цитата из статьи Ш. Бодлера «О героизме современной жизни», опубликованной в сборнике «Салон 1846 года». — Примеч. автора. (Цитата приведена в переводе Н. И. Столяровой, Л. Д. Липман. — Примеч. перев.)

Content

Джанрико Карофильо
ТРИ ЧАСА НОЧИ

От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Эпилог

Примечания