Костюковский Борис

Поездка к Солнцу

Костюковский Б.Л

Поездка к солнцу

От автора

Андрейка Нимаев вместе с матерью, отцом, бабкой, Нянькой, Рыжиком, Катей и Дулмой живёт в далёкой Забайкальской степи. Родители Андрейки — колхозные чабаны. Андрейка помогает им пасти отару.

Климат в Забайкалье суровый: зимой пятидесятиградусные морозы, а летом сорокаградусная жара! Снег обычно выпадает неглубокий, и поэтому пасти овец здесь можно круглый год. Зимой и летом, осенью и весной отары передвигаются с места на место. Когда овцы съедят траву, чабаны собирают юрту и откочёвывают туда, где лучше корм. На новом месте ставится юрта, огораживается щитами хотон — так буряты называют место, куда загоняют отару на ночь.

Самые лучшие чабаны в Забайкальской степи — буряты. Они привычны к холоду и жаре, к шурганам (так здесь называют снежные бури) и кочевой жизни. Даже в русских колхозах в большинстве своём чабануют буряты.

Пусть вас не смущает, что Андрейка часто говорит с животными. Степные животные очень умны, всё понимают и только не могут отвечать. Впрочем, Андрейка, не согласен с этим: с ним разговаривают все — и лошадь, и собака, и коза!

Когда я пытался рассказывать своим маленьким и даже взрослым друзьям об Андрейке Нимаеве, мне очень часто не верили. Не верили, что мальчик или девочка могут ездить верхом на лошади с четырёх-пяти лет, что с раннего возраста родители приучают их к труду, к самостоятельности, закаляют на морозе. Не верили, что Андрейка приучил ходить рядом в упряжке собаку и… козу, что он чуть-чуть не доехал до радуги и даже ездил к солнцу…

Да, да, не удивляйся, мой читатель! Но не буду забегать вперёд.

И тогда я решил написать эту книжку и рассказать в ней всё, что я знаю об Андрейке Нимаеве, о Дулме и дяде Косте, о Рыжике, Кате и о Няньке.

Я очень бы хотел не только познакомить своих читателей с Андрейкой Нимаевым и его друзьями, но и заставить полюбить, как люблю их я.

Начну с Няньки.

Итак, кто же такая Нянька?

Нянька

Когда Андрейка был совсем маленьким, отец привёл в юрту собаку. В первую зиму Арсен Нимаев не брал её с собой в отару. Собака была рыжая, и потому, наверно, старые хозяева прозвали её Лисой. Но вскоре в юрте у Нимаевых она получила новое имя. И вот как это случилось.

Очень часто Андрейка оставался в юрте один.: Мать с отцом угоняли отару в степь. Андрейка же с Лисой домовничали (Андрейке не было тогда ещё и трёх лет). Мать, уходя из юрты, обращалась к Лисе, показывая поочерёдно на два сваренных куска баранины:

— Этот тебе можно, а этот нельзя.

Один кусок — для Лисы — мать клала в деревянную миску, стоявшую постоянно на полу, а второй — для Андрейки — оставался на маленьком обеденном столе тоже в деревянной миске.

Лиса была бесхитростная и честная собака. Проголодавшись, она съедала своё мясо, Андрейкину же миску с мясом приносила ему в зубах. Если Андрейка не хотел есть. Лиса относила миску на место. Андрейка не боялся щупать у Лисы острые зубы и даже язык.

Часто, когда Лиса подходила к кровати, Андрейка садился на неё верхом, вцепившись руками в густую шерсть, и Лиса ходила по юрте, Андрейке нравилось так кататься, и Лиса это отлично знала. Если Андрейке хотелось спать. Лиса забиралась к нему в постель на тёплое овчинное одеяло, от которого пахло шерстью и сухой травой.

Где и у кого Лиса выучилась ухаживать за Андрейкой — этого никто не знал. Во всяком случае, не знал об этом Арсен Нимаев, отец Андрейки, а мать, может, и знала, но не говорила.

Однажды отец видел, как Лиса опустилась на пол и Андрейка забрался к ней на спину. Лиса поднялась, открыла дверь юрты, вышла, а потом мордой закрыла за собой дверь.

— Шибко хорошая собака. Не собака, а нянька, — задумчиво сказал отец.

И, может, с этого дня мать и отец стали звать Лису Нянькой, а маленький Андрейка — Нокой, потому что не мог выговорить трудного слова «Нянька».

Так и стали они дружно жить — черноглазый, черноволосый Андрейка и рыжая Нянька.

Никто не знал и не подозревал, что Нянька может быть злой. Но как-то в зимний вечер, когда отец подгонял отару к хотону, он вдруг услышал такой лай, вой и возню, что, пришпорив лошадь, бросился к юрте.

Он успел только заметить, что около открытой двери стоял неодетый Андрейка, а за плетнём, где помещались корова и коза с маленькой козочкой, дико рыча, оскалив злобно зубы, рвали друг у друга шерсть два зверя. Один из них был волк, но и второй, с поднявшейся рыжей шерстью, словно она вмиг выросла в несколько раз, тоже походил на разъярённого волка. И это была Нянька.

Отец не помня себя соскочил с лошади, выдернул из саней оглоблю и перепрыгнул через плетень. Нянька мёртвой хваткой впилась в горло волка. Вся её морда была в крови, уши висели лохмотьями, вокруг валялись клочья шерсти, а немножко в стороне — только что задранная мёртвая коза Катя.

— Нянька, иди сюда! — крикнул отец.

— Нока! — позвал Андрейка, и она разом выпустила волка и бросилась к юрте.

Отец поднял оглоблю и с силой опустил на голову волка. Но он и без того уже был мёртв.

Отец пошёл в загородку и взял на руки дрожавшую козочку, родившуюся месяц назад.

Поздно вечером, когда мать вернулась из села, куда ездила за продуктами, она удивилась, увидев на плетне около юрты какие-то развешанные шкуры. Подойдя ближе, она поняла, что это свежие волчья и козья шкуры, и очень испугалась.

В юрте, устало развалившись на овчине, дремала Нянька. Она подняла навстречу хозяйке морду с заплывшим глазом и жалобно заскулила.

После этого случая в юрте стала жить козочка-сиротка. Нянька и тут оправдала своё имя. Она заботливо, по-матерински, облизывала козочку, спала с ней вместе, играла, то догоняя, то убегая от шалуньи. Козочку, как и её мать, назвали Катей, выкармливали коровьим молоком из бутылки с детской соской.

Когда Катя выросла и её уже невозможно стало держать в юрте, мать переселила её во двор. Первое время Катя очень тосковала, по ночам кричала и сразу успокаивалась, когда к ней выпускали Няньку.

Из всех остальных обитателей юрты Катя признавала только Андрейку. Она всегда откликалась на его голос радостным, дребезжащим, как колокольчик, блеянием, подпускала к себе близко, любила пить из его рук молоко и есть хлеб. По примеру Няньки она даже разрешала Андрейке садиться ей на спину и катала его по степи. Нянька в таких случаях ревновала Андрейку, бежала тут же рядом и небольно покусывала то Катю, то Андрейку. Иногда Катя и Нянька устраивали по степи настоящие скачки, играли и забавлялись друг с другом. Но вскоре для Няньки наступили другие времена. Отец стал брать её с собой в отару, приучая охранять в ночное время овец от волков.

Теперь Нянька стала серьёзной, взрослой собакой и у неё оставалось для Андрейки и Кати очень мало свободного времени. Правда, по утрам она заходила в юрту, клала передние лапы на Андрейкину постель и, тыча мордой в бок, облизывала его руки и лицо. Андрейка спросонья отталкивал её. Нянька открытой пастью хватала Андрейкин кулачок, а когда не помогало и это, стаскивала овчинное одеяло, и тогда Андрейка, долго протирая глаза, окончательно просыпался.

Вот только в это утреннее время Нянька имела возможность побыть со своим воспитанником.

Потом она уходила с отарой на целый день, и Андрейка оставался с Катей.

Правда, иногда мать или отец говорили Няньке:

— Иди посмотри Андрейку.

Это было для собаки великое счастье.

Нянька мчалась к юрте, иногда за несколько километров, и уже никакая сила не могла её потом вернуть обратно.

После того как Андрейка однажды пошёл в степь разыскивать отару, заблудился и отморозил себе уши, отец с матерью решили днём не брать с собой Няньку, а, как в прежнее время, оставляли её беречь юрту. Ночью Нянька оберегала хотон, а днём была в полном распоряжении Андрейки.

Но к этому времени у Андрейки появился новый друг. Это был конь рыжей масти, которого отец привёл с колхозной конефермы специально для Андрейки. Коня звали Рыжиком.

Отару овец Арсена Нимаева должны были обслуживать три чабана, но чабанов не хватало; зато лошадей в колхозе было с избытком. Зимой их содержали в табунах и пасли, как и овец, на подножном корму. Вот почему правление колхоза охотно раздавало лошадей чабанам в отары. Колхозный шорник сделал для Рыжика седло, удобное и на загляденье красивое. И вот Андрейку посадили на Рыжика, дали в руки повод. Он очень обрадовался. Раньше Андрейку брали к себе в седло мать или отец, иногда сажали его в седло одного, но держали за ногу, чтобы не упал. Несколько раз Андрейка падал с лошади, но не плакал — очень боялся, что взрослые запретят ездить верхом. А вот теперь у него свой конь, и это куда интереснее.

Нянька следовала по пятам за своим хозяином. Когда Андрейка сидел на Рыжике, он смотрел на Няньку сверху вниз и она казалась ему маленькой.

Рыжик был удивительно умный и послушный конь. Он опускался на брюхо, а когда Андрейка забирался на него, вставал на ноги и весело ржал. Или Рыжик нагибал голову — Андрейка на неё верхом. Рыжик поднимал голову — Андрейка скатывался на спину лошади, потом переворачивался, держась рукой за гриву, и доставал повод.

Наступил в жизни Андрейки и такой день, когда его впервые взяли с собой в отару. В этот день Андрейке исполнилось ровно четыре года. Как обычно, Рыжик был удивительно умный и послушный конь.

Утром его разбудила Нянька, потом он пил солёный чай с молоком и коровьим маслом. И вдруг отец, посмеиваясь, сказал:

— Когда мне стало четыре года, то мой отец взял меня в отару чабанить. Вот и я тебя хочу сегодня взять в отару. А маму оставим дома. Согласен?

Надо ли было спрашивать Андрейку, согласен ли он! Ездить на Рыжике вокруг юрты уже надоело. Андрейка не допил свой чай, мать стала одевать его.

У Андрейки было всё настоящее, как и у отца: дэгыл — шуба из беленьких мерлушек, обтянутая сверху синим сатином и отделанная красной шёлковой полосой, унты из овчины, сшитые бабушкой Долсон как раз по ноге Андрейки. Малахай на белом меху с кисточкой из красных шёлковых ниток на самой макушке; овчинные рукавички — однопалки: когда палец замёрзнет, вытаскивай его, и он быстро согреется вместе с другими пальцами в густой и тёплой шерсти.

В общем, по виду был Андрейка чабан как чабан, только маленького роста.

Посадил отец Андрейку на Рыжика; мать наказала: как замёрзнет, пусть сейчас же едет в юрту. Нянька увивалась тут же.

Мать долго стояла около юрты и смотрела им вслед. Отара медленно двигалась к пастбищу.

Год для зимней пастьбы выдался хороший, снегу в степи почти не было, и овцам удобно было щипать прошлогоднюю траву.

Нянька уже хорошо знала своё дело: она не давала ленивым овцам отставать, а непослушным разбредаться во все стороны. Заботливо она обегала со всех сторон отару, ворчала, когда видела непорядок, а иногда и пускала в ход зубы.

Андрейка объезжал отару, подгонял овец, щёлкая длинным бичом. Но овцы почему-то не очень боялись Андрейкиного бича. Отец посматривал на Андрейку с чуть заметной улыбкой, иногда спрашивал:

— Замёрз?

Андрейка отрицательно мотал головой.

До обеда Андрейка выдержал хорошо. Ему так понравилось быть чабаном, что отец с трудом отправил его в юрту. Нянька побежала за своим маленьким хозяином. Завидев ещё издали юрту, Нянька стала лаять. Она давала о себе знать матери Андрейки. Мать вышла из двери и помахала рукой. Андрейка стегнул Рыжика и поехал рысью.

Нянька обогнала его, успела добежать до мамы, лизнула ей руку, снова помчалась навстречу Рыжику.

— Очень замёрз? — спросила заботливо Андрейку мать.

— Не-а, — ответил Андрейка, и не успела мать протянуть руки, чтобы помочь ему сойти с лошади, как он перекинул правую ногу через седло и скатился на землю.

Мать погладила руки Андрейки — они были тёплые, щёки красные, и только под носом холод выжал светлую каплю. Нянька высунула свой длинный язык, хотела было лизнуть Андрейку, но мать прогнала её.

— Нянька дура!

— Нока дура! — повторил за матерью Андрейка.

Мать прошла в юрту и положила на тарелку Андрейке большой кусок баранины, какой давала всегда отцу.

Андрейка с жадностью стал есть. Оказывается, он очень проголодался на холоде. Только через некоторое время он вспомнил о Няньке. Она сидела у двери и, часто моргая ресницами, смотрела на маленького чабана. Ей тоже хотелось есть, но она была приучена к порядку и не просила мяса, а только помахивала хвостом.

Андрейка не съел и половины куска и уже был сыт. Мать вышла в это время из юрты, и Андрейка бросил всё мясо на деревянную тарелку. Нянька быстро расправилась с куском и, когда вернулась мать, как ни в чём не бывало сидела на своём месте.

— Всё съел? — удивилась мать, увидя, что на тарелке у Андрейки ничего не осталось.

— Всё, — подтвердил Андрейка.

Пусть мать думает, что он умеет обедать, как отец. Ведь настоящий чабан съест и побольше.

С этого дня Андрейка и стал считать себя настоящим чабаном.

Правда, отец редко брал его с собой в отару. То было в степи очень холодно, то не отпускала мать, то приезжала бабка Долсон, то Андрейке хотелось одному поездить по степи, чтобы ни отец, ни мать не видели, как он скачет на Рыжике.

Часто Андрейка затевал игры с Нянькой и Катей. Он гнал изо всех сил Рыжика по степи. Нянька и Катя старались не отставать. Рыжик вначале позволял себя догонять, но потом вдруг вырывался вперёд. Катя была быстрой, но её хватало ненадолго. Нянька, вывалив язык, бежала изо всех сил и, когда уже совсем отставала, начинала сердито лаять, как будто кто-то был виноват.

Рыжик, услышав её лай, тут же сбавлял бег и останавливался. Он косил своим горячим глазом назад, хотя Андрейка изо всех сил натягивал повод.

Нянька нагоняла Рыжика, они ждали Катьку.

Андрейка сползал на землю, а трое его друзей ложились тут же, вытянув вперёд морды.

Катька, конечно, не могла улежать долго, вскоре вскакивала на свои тонкие ножки и начинала носиться вокруг.

Андрейка смотрел на неё укоризненно, Нянька начинала недовольно подвывать, да и Рыжик подавал свой голос.

И всё же её не удавалось угомонить.

Андрейка лез на Рыжика, и всё начиналось сначала.

Так развлекался Андрейка со своими друзьями.

Прошло ещё два года. За это время Андрейка подрос и стал лихим наездником. У него появился новый друг — Дулма.

Кто же такая Дулма?

Дулма

У чабана Бутид Балбаровой в юрте поселилась радость. Пасёт ли Бутид свою отару, уедет ли за продуктами в село, там, в юрте, остаётся эта радость и манит, и зовёт к себе, и заставляет торопиться обратно. Её зовут Дулмой. Ей сейчас пять лет. Это внучка колхозного чабана Бутид Балбаровой. Мать у Дулмы умерла, и теперь Дулма живёт с бабушкой. Вот уже год, как она не отстаёт от бабушки ни на шаг — с тех пор, как умерла мать. Чуть забрезжит рассвет, Дулма на ногах; быстро наденет свой маленький дэгыл, возьмёт в руки плётку, и вот бабка уже подсадила её на коня.

Дулма помогает выгнать овец из хотона и почти целый день ездит за бабкой. Бабка в шутку назвала её однажды «любимой». Так здесь зовут цепкую степную траву. Осенью и зимой сухие колючки этой высокой травы пристают к обуви, к одежде — сколько ни обирай, не оберёшь! Так и ходят чабаны, утыканные колючками «любимой». Вот почему бабка Бутид и назвала так свою внучку: вцепилась в бабку Дулма — не оторвёшь…

У Дулмы есть друг — зовут его Андрейка Нимаев. Он на целый год старше Дулмы и уже два года чабанует вместе со своим отцом Арсеном Нимаевым.

Андрейка всё так же ездит па Рыжике. Он за ним ухаживает, кормит, чистит его щёткой, отдаёт ему украдкой свой сахар. Сахар Андрейка любит сам, но никто об этом не знает. Все считают, что он не любит сахар. Настоящий мужчина не ест сладостей.

Дулма частенько приезжает в гости к Андрейке. Надо немножко проехать на лошади, и станет видно юрту Нимаевых.

Дулма приезжает одна, ей уже не нужно в степи проводника. Андрейка, конечно, рад Дулме, но вида не показывает. Настоящий мужчина не должен обнаруживать радость при виде какой-то девчонки.

Но всё же он уезжает от отары к юрте. Там они с Дулмой играют. Игры они придумывают сами. Это даже и не игры, а всё настоящее. Просто они — Дулма и Андрейка — чувствуют себя здесь взрослыми колхозниками.

Иногда это бывает «стрижка овец». Андрейка берёт овчину и вместе с Дулмой выстригает на ней всю шерсть. От отца, конечно, потом нагорит. Но это не страшно. Хуже другое: по совести сказать, разве это работа! То ли дело, когда отяжелевших от шерсти овец весной пригоняют на электрострижку! Несколько дней отара стоит около самого села, и тогда Андрейка толчётся между колхозниками-стригалями. Овцы после стрижки делаются маленькими, худыми, чистыми. Прямо не узнать отару…

Нет, скучно стричь «овцу» ножницами, когда знаешь, что существует на свете электрострижка! Там только надо подставлять к шерсти нож, который и на нож-то не походит, а, скорее, на скребок, каким чистят Рыжика, — и шерсть сама отваливается от овцы, ложится мягкой пушистой шубой. Эту шубу взрослые называют «руно», сворачивают её в тугой ком и несут на весы. Хорошо, если руно от одной овцы весит пять килограммов, а ещё лучше, если десять. В колхозе есть баран по кличке «Сынок», так от него настригли целых восемнадцать килограммов!

Андрейка не раз видел, как стригут Сынка. Баран лежал со связанными ногами и смотрел на Андрейку круглыми испуганными глазами. Может, он думал, что ему сделают больно или даже зарежут… Но никто не собирался резать Сынка.

Андрейкин отец сидел на связанном Сынке, одной рукой держал его за круглые рога, а во второй у него был нож. Стоило отцу нажать кнопку — нож начинал громко стрекотать. Сильный Сынок, самый большой баран, храбрец, который никого не боялся и мог с разбегу налететь на любого барана и ударить его рогами, начинал испуганно дрожать, стоило только отцу подставить к его шерсти электрический нож. Два ряда острых зубов на этом ноже двигались, впивались в густую шубу Сынка, и рядом ложилась целая гора шерсти. Взвесив от Сынка шерсть, отец сказал однажды Андрейке:

— Знаешь, сколько из этой шерсти костюмов сделают? Вот таких синих, как я себе купил? От одного Сынка выйдет шесть костюмов.

Удивительно, конечно, что из грязной шерсти Сынка могут получаться синие костюмы. Отец говорил, что на фабрике эту шерсть вымоют, а потом выкрасят. Но всё равно Андрейка в это не очень-то верил, потому что отец сам ни разу не был на фабрике. Может быть, всё-таки чёрные костюмы делают из чёрных баранов, а синие — из синих? Только вот беда: Андрейка ещё никогда не видел синего барана… Однажды они вместе с Дулмой попробовали выкрасить синими отцовскими чернилами Катю, но чернил не хватило даже на один Катин бок, и всё равно Катя не стала синей, а какой-то грязной и некрасивой. Хорошо только выкрасились Андрейкины руки. Отцу это почему-то не понравилось, и он наказал Андрейку: не брал его с собой в отару целый месяц, спрятал седло и запретил ездить на Рыжике даже вокруг юрты. Вот как иногда невесело кончалась игра в «стрижку овец» и в «фабрику»…

Есть более весёлые игры: например, Дулма изображает бабку Долсон. Это родная бабушка Андрейки. А кто не знает, что бабка Долсон — настоящий колхозный герой? Это знает и Дулма. Ещё год назад, когда Долсон спасла отару, Андрейка не позволял Дулме изображать его знаменитую бабку. Он делал Это сам. И Дулме нечего было возразить: бабка-то всё-таки Андрейкина! Но недавно хитрая Дулма узнала слабое место гордого Андрейки. Как же это так: он ведь не девчонка, а хочет быть бабушкой? Хорошо, тогда она будет чабаном Арсеном Нимаевым — отцом Андрейки, или лучше всего председателем колхоза Фёдором Трифоновичем… Этого уж Андрейка стерпеть не мог. Всё, что угодно, но Арсеном Нимаевым и председателем колхоза (конечно, по очереди, то тем, то другим) он должен быть сам. Скрепя сердце Андрейка уступил свою отважную бабку Долсон трусихе Дулме. К его удивлению, Дулма сразу делалась сутулой и, честное слово, здорово была похожа на бабку. Говорила, покачивая головой, ходила ссутулившись. Ну и самое интересное — очень хорошо спасала отару. А ведь это и было самое главное в игре.

…В январские морозы бабка Долсон осталась одна с отарой овец. Арсен Нимаев с женой и Андрейкой поехали в село помыться в бане и посмотреть кино.

Ночью разыгрался шурган — такая снежная буря, что по земле несло не только песок, но и мелкие камни.

Щиты, огораживающие хотон, разметало, и овец понесло по степи. Бабка выскочила из юрты, на ходу накидывая поверх дэгыла доху, и бросилась за отарой.

Глаза слепило снегом и песком. Сколько она сможет так пройти и что она сумеет сделать, Долсон не знала.

Так шла по степи старая бурятка за овцами всю ночь. Шурган не унимался. К утру ветер чуть стих, Долсон удалось отогнать отару на несколько километров в сторону и завернуть её в укромное место — в небольшой распадок между сопками. Здесь шурган не мог хозяйничать, как в открытой степи. А ветер подул с новой силой.

Три дня и три ночи, голодная, без сна, Долсон Нимаева бродила вокруг отары, не позволяя ей выйти из укрытия. Три дня и три ночи не переставал бушевать шурган.

К исходу третьих суток у бабки Долсон не было уже сил держаться на ногах. Она легла на землю, завернулась в доху, и её занесло снегом.

(Дулма тоже ложилась на землю и терпеливо лежала, пока её разыскивал Андрейка.)

А в это время десятки верховых искали в степи пропавшую отару и старую чабанку.

(Андрейка садился верхом на Рыжика и разыскивал Дулму. Это было не так уж легко, потому что Дулма ловко пряталась. Но Андрейка в это время был не просто Андрейка: это был Арсен Нимаев — следопыт и вообще храбрый человек, который когда-то воевал с фашистами и лучше всех на свете знал степь.)

Арсен Нимаев с группой колхозников нашёл отару и откопал из сугроба умирающую мать. Долсон привезли в юрту, отогрели, снегом оттёрли лицо, руки, ноги, поили водкой, кормили вкусным молодым барашком. Бабка осталась жить. К ней приехал в гости председатель колхоза Фёдор Трифонович.

— Ты, Долсон, исключительно молодец! — сказал он (председатель любил повторять слово «исключительно»). — Ты спасла всю колхозную отару. Просто не знаю, как тебя и благодарить, чем одарить…

Так сказал Фёдор Трифонович, а он зря не похвалит.

Когда Андрейка находил Дулму в степи, он вёз её к юрте, посадив впереди себя на Рыжика. Дулма и в самом деле замерзала, хотя поверх дэгыла была закутана в полушубок матери Андрейки, заменявший ей доху. В юрте Андрейка почти до крови натирал суконной рукавичкой и без того красные, как яблоки, щёки Дулмы, растирал её маленькие руки и ноги. Дулма терпела. Вместо водки Андрейка поил Дулму крепким чаем, кормил её бараниной. Дулма всё съедала, Андрейка глядел на неё с завистью, но не ел. Другое дело, когда он заходил в юрту, как Фёдор Трифонович. Тогда он становился гостем. И Дулма, то есть «бабка Долсон», угощала его так, как умеет угощать любая хозяйка юрты, тем более — добрая и гостеприимная бабка Долсон. А гость обязан есть много — всё, что ему подадут! Андрейка, то есть «Фёдор Трифонович», ел. Только после этого он говорил «бабке», блестя круглыми, измазанными в сале щеками и чёрными плутоватыми глазами:

— Ты, Долсон, исключительно молодец! На вот тебе сахару…

Вот какая была у Андрейки бабка!!

Очень интересно было так играть.

Но у Дулмы тоже хорошая бабка. Нынче она заработала много трудодней. Ей дали тридцать овец и столько хлеба, что, как говорят, он не вместился бы в целую юрту. И денег получила бабка Бутид одну тысячу рублей.

Андрейка говорит, что это много, но меньше, чем получил его отец. Андрейку никогда не переспоришь. Притом бабка уже старая, маленькая, у неё болят кости, и по ночам она плохо спит. А отец Андрейки молодой — вон какой большой! — и у него не болят кости… Сегодня Андрейка и Дулма поговорили о школе. Это был плохой разговор.

Дулма, натягивая варежки, сказала:

— Я потом приду к тебе — в школу играть будем.

— А как в неё играть? — насторожённо спросил Андрейка.

Дулма этого не знала. В селе очень красивая, большая школа, но Дулма в ней ни разу не была — откуда же ей знать! Мама Дулмы училась в этой школе и жила в доме, который называют «интернат». А бабка Бутид в школе не училась… Нет, не получится игра в школу.

— А ты пойдёшь учиться? — спрашивает Дулма.

— Не-е! — Андрейка решительно мотает головой, и красная кисточка на его малахае тоже мотается из стороны в сторону, тоже говорит «нет».

— А тебе уже надо, — наставительно произносит Дулма.

— Почему надо? — прикидывается непонимающим Андрейка.

— Твоя мама говорит: лето пройдёт, Андрейке семь лет будет. Ему в школу пора. Он в интернате жить будет.

— А ты?

— А я тебя моложе. Мне не пора.

— И мне не пора, я не хочу учиться! — Андрейка опять сердито встряхивает головой, и кисточка подтверждает: «Не хочу».

— А что ты будешь делать?

— Чабаном буду.

— А вот и не будешь! Дядя Арсен учился?

— Учился, — мрачно соглашается Андрейка.

— Много учился?

— Не. Семь классов. Семь лет.

— Все чабаны учатся, а ты не хочешь! Значит, не будешь чабаном!

— Нет, буду! — упрямо говорит Андрейка. Но кисточка даже не шелохнулась.

Дулма в затруднении. Однако ненадолго.

— Ты будешь глупый чабан. Плохой чабан. Как хромой дедушка Бадма… — Она решительно говорит: — Лето пройдёт, зима пройдёт, ещё лето, и я пойду в школу. Потом ветеринаром в колхозе буду.

Андрейку терзают сомнения. Он не может разобраться, почему ему не хочется учиться. Но он твёрдо знает, что не хочется. А Дулма будет учиться… И Андрейку при этой мысли одолевает зависть. Э, нет, тогда и он пойдёт в школу…

— Ладно, ветеринар! — как можно насмешливее говорит Андрейка. — Ты не ветеринар, а любимая. Прицепилась… Вот!

Это сказано, чтобы оскорбить. Так может звать Дулму только бабка, на неё Дулма почему-то не обижается.

— Я поеду! — сердито ударяя рукавичками по бокам, говорит она и выходит из юрты.

Ну и пусть! Всё равно ей самой не сесть верхом. Позовёт ещё. Андрейка ждёт, но Дулма молчит.

Через несколько минут он слышит топот копыт.

Скучно Андрейке! Поехать, что ли, к овцам? Но на дворе уже вечер. Скоро отец пригонит отару.

Андрейка выходит из юрты и старается не смотреть в ту сторону, куда ускакала Дулма. Но всё же смотрит. И сидеть-то верхом не умеет! Ветеринар! Не может он этого допустить, он сам хочет быть ветеринаром…

Андрейка приказывает Рыжику лечь, снимает с него седло, потом скребёт Железной щёткой его вспотевшую спину и подбрасывает в кормушку сена. Через час Андрейка слышит блеяние овец. Значит, возвращаются к юрте отец с матерью. В другой раз Андрейка поехал бы к ним навстречу, но сегодня мрачно сидит на месте. Почему всегда, когда Дулма собирается уезжать, он ругается с ней?

На этот вопрос Андрейка не смог бы ответить. Хорошо только, что он не помнит обиды. Дулма — другое дело: она сердится долго и не приезжает к Андрейке. До самой весны не приезжает.

Весенний день

Переменчив апрель в Забайкалье. С утра вовсю светит солнце, сгоняя с косогоров остатки снега; днём дуют холодные ветры, а к вечеру становится тихо, и воздух — не надышишься! — свежий, бодрый.

Обманчивый, жаркий на глаз закат как будто отдаёт своё нерастраченное за день тепло, окрашивает всё вокруг в живые цвета, и воздух делается густым.

У председателя колхоза Фёдора Трифоновича весной много забот. Он встаёт рано, с первыми петухами, а ложится, когда на небе зажигаются все звёзды. И спит там, где его застанет ночь: то на полевом стане, то в бригаде, то в юрте у чабана.

Сегодня в отаре Арсена Нимаева воскресник — там строят кошару.

— Ну, как твой конь? Всё в порядке? — спрашивает Фёдор Трифонович у шофёра Миши — высокого, сутулого мужчины лет сорока, которого почему-то все в колхозе — и взрослые и дети — так запросто Мишей и зовут.

— Да вроде… — отвечает Миша. — Заправил, как вы велели, полный бак бензина.

Миша нежно вытирает тряпкой дверцу своего «коня».

— Тогда побежим, — говорит ему Фёдор Трифонович.

Председатель всегда о «Победе» говорит так, будто речь и в самом деле идёт о коне. «Надо обскакать пять бригад», «Обежать Завитуйскую падь», «Напоил ли ты своего коня?», «Что-то наш конь всё на переднюю ногу хромает» (это когда спускает покрышка).

— Перво-наперво, — говорит председатель, — заедем к Арсену Нимаеву. Посмотрим, как воскресник идёт.

Минут через двадцать Фёдор Трифонович произносит:

— Резвый коняга! Уже и домчал.

На склоне сопки виднеется длинный неоконченный сруб кошары. В отаре Арсена Нимаева со дня на день ожидается окот, а кошара ещё не готова. Вот почему здесь сегодня объявлен воскресник.

Не успела остановиться «Победа», как около неё оказался Андрейка. Он очень сердит.

— Мы кошару строим. Леса не хватает. Напишу в газету, — старательно выговаривает Андрейка чьи-то слова.

— Не пиши! — заискивает председатель.

— Напишу, — не очень уверенно повторяет Андрейка.

— Сам напишешь?

— Не… — упавшим голосом, еле слышно произносит мальчик.

— Кто это тебя научил так говорить?

— Я сам, — говорит Андрейка, срывается с места и бежит к юрте, но вдруг останавливается. Он слышит рокот тракторного мотора.

К месту строительства идёт трактор и тащит прицеп с лесом. Андрейка быстро отвязывает осёдланного Рыжика, дёргает его за повод. Рыжик ложится на землю и принимает в седло своего маленького наездника. Наколачивая ногами бока Рыжика, Андрейка мчится навстречу трактору.

Надо видеть его сияющее лицо, когда он, гарцуя вокруг трактора, подъезжает к кошаре!

— Испугался Фёдор Трифонович — живо пригнал лес, — посмеиваясь, говорит шофёр Миша.

Андрейке очень смешно, радостно, весело.

Фёдор Трифонович снимает с себя пальто, берёт топор и начинает ошкуривать лесину. Пока председатель сельсовета Василенко, который сегодня за старшего на воскреснике, с двумя парнями разгружает лес, Андрейка не может найти себе дела. На воскреснике все работают: и бухгалтер, и электрик, и счетовод, и зоотехник. Даже сам председатель колхоза работает, и на его груди поблёскивает красный флажок. Андрейкин председатель колхоза — не простой человек: он слуга народа. Недавно отец с матерью и бабка Долсон избрали его депутатом Верховного Совета.

Если уж точно говорить, то избрал Фёдора Трифоновича он, Андрейка. Отец, мать и бабка отдали Андрейке розовые листки и сказали:

— Опусти их в ящик. Как опустишь, так наш Фёдор Трифонович депутатом станет.

Сразу, конечно, председатель депутатом не стал. Ящик из юрты увезли, а потом Фёдор Трифонович в Москву съездил и приехал оттуда с маленьким красным флажком на груди. Теперь уже каждый видит, что Фёдор Трифонович — депутат.

Андрейка не любит сидеть без дела, он начинает приводить в порядок седло на Рыжике. Седло это очень нарядное. Передняя и задняя луки выкрашены в ярко-красный цвет и по краям обиты серебряными полосками. На кожаных крышках седла — серебряные бляхи. Стремена из жёлтой меди. Всё это Андрейка сейчас, заставив Рыжика лечь на землю, начищает песком до блеска.

Но как только падает последнее бревно с прицепа, Андрейка оказывается около трактора.

— Поеду за лесом, — заявляет он решительно.

Тракторист — русоволосый, широкоплечий мужчина в зелёной гимнастёрке, туго опоясанный ремнём с пряжкой, на которой медная звезда, — видно, хочет взять с собой Андрейку. Он вопросительно смотрит на председателя колхоза.

— Ладно, поезжай, Андрейка, — соглашается Фёдор Трифонович. — Смотри, чтобы брёвен побольше накладывали да получше. Будешь вроде за представителя правления колхоза. Понял?

— Понял! — сияя от счастья, выкрикивает Андрейка, зная только, что ему разрешили ехать.

Шофёр Миша подбрасывает его в кабину к трактористу.

Через полчаса Фёдор Трифонович едет дальше. По дороге он нагоняет трактор, просит Мишу остановить машину и кричит:

— Андрейка, иди сюда, поедем лучше целину смотреть!

В последнее время Андрейка всё чаще и чаще слышит это слово — «целина». Неплохо бы её посмотреть и узнать, почему о целине так много разговаривают.

Андрейка колеблется несколько секунд и переходит в «Победу». В ней вкусно пахнет бензином, а Андрейка очень любит запах бензина. Машина идёт по ровной степной дороге, редко где тряхнёт. Снег в долинах стаял и только в некоторых местах белеет островками и полосками.

Огромная сопка впереди тоже сверкает снежными пролысинами. Голый редкий березняк на ней издали похож на молодой фиолетовый багульник.

Машина въезжает в неоглядную долину, залитую солнцем. Степь отливает золотом прошлогодней травы.

Председатель, Миша и Андрейка выходят из «Победы» и становятся рядом. Миша и Фёдор Трифонович заложили руки за спину и смотрят на степь…

Андрейка стоит рядом с ними и тоже заложил руки за спину.

Он жмурится от солнца. Птички летают в голубом поднебесье: то взовьются вверх, то падают чуть не до самой земли. Желтовато-серенький суслик пробежал и почти у самых Андрейкиных ног скрылся в норе. По небу медленно плывёт облако, похожее на большую кучу только что остриженной овечьей шерсти. От облака на степь падает тень. Плывёт облако на небе — плывёт облако по степи.

А степь, вся степь вокруг покрыта белыми и голубыми цветами.

Это ургуй — забайкальские подснежники. Однако Андрейка недалеко от себя разглядел засохший стебель саранки, быстро нагнулся и выкопал луковицу. Летом и осенью вместо ургуя цветут здесь яркие жёлтые саранки, ромашки, качаются на длинных стеблях лилии. Очень много цветов в степи; у некоторых из них нет луковиц, а саранка обязательно с луковицей. Очень вкусная саранка! Она мягкая, белая, маслянистая, и ничего, что вместе с ней на зубах похрустывает песок. От саранки человек становится сильным. Так говорит отец.

Солнце поднялось уже высоко и стоит прямо над Андрейкиной головой. Вся степь от ургуя, птичек и солнца очень весёлая. Птички поют свои песни, им тепло, хорошо; они так носятся, что за ними не уследишь. И всё потому, что солнце. Ах, какое оно круглое и горячее! Вот бы дотронуться до него руками — наверно, как огонь! Ни мать, ни бабка Долсон, ни даже отец не могут рассказать как следует о солнце. Откуда оно приходит и куда уходит? Почему оно такое жаркое? Почему летом от него тепло, а зимой нет? Можно ли сделать так, чтобы солнце не уходило, а всё время стояло над головой? Ведь тогда будет тепло и Андрейке, и овцам, и Рыжику. Всем будет тепло. Это Андрейка замечал не раз. Ну ладно, если нельзя всё время держать солнце над головой, то можно ли до него доехать, когда утром оно показывается из-за горы? Бабка Долсон сказала, что солнце там ночует. Доехать бы до него и посмотреть близко-близко… Притронуться бы рукой… Или оно такое горячее, что рукой нельзя?

Мать недавно сказала Андрейке:

— Ты, сынок, вырастешь, станешь такой большой, как папа, — тогда обязательно до солнца доедешь.

— А почему папа не доехал? — тут же спросил Андрейка.

Мать посмотрела на отца; он засмеялся, хотя смешного ничего не было, и долго не отвечал. Потом наконец мать сказала:

— Твой папа не хочет ехать к солнцу. Зачем ему туда ехать?

Странно это Андрейке: а почему отец не хочет?

Много Андрейка думает о солнце. Однажды он придумал, что от солнца можно отрубить кусочек… Вот будет интересно! Но мать даже рассердилась на Андрейку:

— Перестань! Надоело мне слушать… Иди лучше дай Кате сена.

А почему это лучше давать Кате сена? Вот так почти всегда кончаются разговоры. Никто не может ответить на Андрейкины вопросы. Приходится самому выдумывать ответы…

— Эк как солнце сегодня припекает! — сказал председатель колхоза. — Эка дружная нынче весна! Эка красота! Исключительно! Посмотри, Андрейка, какая красота кругом!

Андрейка и без того смотрит на степь.

— Да уж, красота, ничего не скажешь! — говорит за Андрейку дядя Миша. — Клин будет отменный. Земля добрая, сильная.

Только Андрейка не видит здесь никакого «клина», и уж тем более ему непонятно, почему это земля «добрая» и «сильная». Обыкновенный Пронькин лог— так зовут это место. Андрейка его хорошо знает — тут в прошлое лето стояла юрта отца.

Овец сейчас нет, людей нет, воскресник отсюда далеко, брёвна уже, наверно, на прицеп погрузили… Андрейка раскаивается, что поехал с председателем на «целину». Спросить бы, что такое целина, да неловко…

В полдень повалил снег. И сразу наступила зима. Председатель забеспокоился и велел Мише гнать машину в село.

— Как бы шурган не разыгрался, — сокрушённо вздохнул он. — Ох уж этот снег весной, много от него бед бывает…

Да и Андрейка знает это. Ещё в прошлую весну вот так же пошёл снег, потом поднялся ветер — закружил, завихрил всё вокруг, чуть юрту не унёс.

— В юрту хочу, — сказал Андрейка.

— В юрту нам сейчас ехать нельзя. Придётся тебе подождать. Надо посылать людей в помощь чабанам.

Андрейка беззвучно заплакал, уткнувшись в подушку сиденья: вдруг шурган, а его не будет в отаре…

Но тревога оказалась напрасной. Уже подъезжая к селу, председатель сказал:

— Выведрило. Таять начнёт.

И вправду, минут через пятнадцать — двадцать выглянуло огромное, яркое солнце. Сверкающий снег слепил глаза.

На земле, на крышах домов и скотных дворов, на деревьях и заборах — везде пушистый снег. Здесь даже, кажется, его было больше, чем в степи.

И вдруг снег на глазах стал опадать, как тесто в квашне, таять и валиться комками с деревьев и крыш. С бугорков потекли тонкие извилистые ручейки. Сразу стало жарко. Солнце быстро высушило Андрейкины слёзы.

Около правления колхоза Андрейка уже выскочил из машины как ни в чём не бывало.

— Ну что ж, Андрейка, теперь можешь ехать к себе в отару, Миша тебя мигом домчит, — сказал председатель. — А шургана не будет. Обошлось. Ты на меня даве осерчал, я знаю, но рассуди, чудак человек: если бы и взаправду шурган, мне бы надо все машины в степь послать, людей верховых — всем отарам помочь, а то получилось бы, как с твоей бабкой Долсон. Одному-то, чабану трудно — сам знаешь.

Да, Андрейка знает, но ему очень захотелось к отцу с матерью. А теперь всё хорошо. И ещё то хорошо, что председатель не видел и не слышал, как он плакал. Фёдор Трифонович посмотрел на весёлое Андрейкино лицо, всё в полосах от недавних ручейков, и протянул на прощание руку.

Андрейка строит кошару

Кошара стояла почти готовая. Осталось только настелить крышу. Пока она была сделана из редких жердей и похожа на рёбра барана, когда с него срежут всё мясо. Потом на прибитые жерди стали накладывать толстым слоем солому. Андрейка в это время был внутри кошары, смотрел на небо в частые просветы между жердями. В кошаре становилось всё темнее и темнее. Ему это не нравилось. Он вышел на волю и увидел, что отец гонит отару. Андрейка залез на Рыжика и поскакал навстречу.

— Кошара беда плохая, — запыхавшись, сказал Андрейка, поправляя съехавший на глаза малахай.

— Почему — плохая? — усмехнулся отец, издали любуясь высокой крышей кошары.

— Темно там, совсем темно! — с отчаянием произнёс Андрейка, уже зная, что отец его всё равно не поймёт. Ведь если в кошаре так неуютно Андрейке, если там темно, то и овцам будет нехорошо, а уж маленьким весёлым и быстрым ягнятам и совсем скучно.

— Как — темно? — удивился отец. — Они же рамы должны поставить…

Отец перестал улыбаться, погнал лошадь к кошаре.

Андрейка тронул вслед Рыжика и с завистью смотрел на широкую отцовскую спину. Андрейка очень хотел походить во всём на отца: он и сидеть в седле старался так же — небрежно, чуть свесившись набок и помахивая плёткой. Отец носил пушистую шапку из лисы, которую добыл в прошлом году. Андрейке хотелось иметь такую же. И только одно не нравилось в отце: он курил трубку, а от табачного дыма у Андрейки всегда болела голова.

Отец подъехал к кошаре, слез на землю и, закинув повод на шею лошади, пошёл к двери кошары. Он вышел оттуда через минуту недовольный и очень сердитый. Уж Андрейку не проведёшь: когда отец рассердится, у него сразу бледнеет лицо, глаза делаются совсем узкими и куда-то деваются губы — их совсем не видно. Ого, тогда к нему не подходи!..

Не приму кошару, — нахлобучив на самые глаза лисью шапку, сказал отец председателю сельсовета Василенко.

— Чего так? — удивился тот. — Мы тебе в ударном порядке поставили кошару, а ты ещё будешь ломаться!

— Рамы обещали поставить. Где рамы?.. Света нет! — с сердцем сказал отец. — И так затянули дело, у нас овцы не сегодня-завтра начнут ягниться, а кошара не готова.

— Оно, конечно, верно ты говоришь… — Председатель сельсовета зачесал в затылке. — Но теперь поздно, надо было в стенках рамы поставить. Да рам-то нету.

— Знать ничего не знаю! — стоял на своём отец. — Не погоню сюда овец, и всё тут.

— А ведь не погонит! — то ли с осуждением, то ли с одобрением сказал Василенко. — А что тут придумать, ума не приложу… Хотя вот что! — вдруг обрадовался он. — Возьмём с парников взаймы штук десять рам и настелим их прямо на крышу: сразу светло станет. С крыши-то оно ещё светлее. Да и солнышко будет пригревать.

Андрейке очень хотелось спросить: как это дядя Василенко сделает, чтобы в кошаре стало светло, когда на крыше уже лежит солома, но ему неудобно было вступать в разговор взрослых. Очень часто Андрейка думал: почему взрослые такие недогадливые?

Отец перестал сердиться, глаза у него снова стали широкими, губы улыбались. Он попрощался с Василенко и поехал к отаре.

Отец забыл об Андрейке и не позвал с собой. Андрейка очень обиделся, низко склонился к луке седла…

Никто сейчас не обращает внимания на Андрейку. Председатель сельсовета Василенко задумчиво говорит:

— Раньше нам надо было о рамах думать… Разве Нимаев у нас такую кошару примет? Его, брат, не проведёшь!

Василенко внимательно смотрит на Андрейку и, словно прочитав все его мысли, говорит:

— Вот ты-то мне и нужен, Андрей Нимаев! Помоги, брат!

Андрейка сразу забыл, что он сейчас сердитый, и изо всей силы натянул повод. Рыжик сразу заплясал под ним в нетерпении.

— Я напишу записку Фёдору Трифоновичу, а ты мигом отвези её в правление. Пусть он сейчас же пошлёт нам десять рам. Понял?

— Понял, — с замиранием сердца произносит Андрейка и жалеет, что сейчас нет здесь отца. Пусть бы посмотрел, как дядя Василенко разговаривает с Андрейкой! «Помоги, брат, ты-то мне и нужен, Андрей Нимаев». Андрей Нимаев! Ведь по фамилии только отца называют. А раз такое дело, он, Андрей Нимаев, готов не то что в правление колхоза — хоть в Читу поехать!

И он мчится по дороге в село, крепко зажав в кулаке белый листок бумаги. От напряжения у него даже немеет рука. Он хочет переложить записку r левую руку, но шальной ветер вырывает её. Вот ведь несчастье! Андрейка с трудом останавливает разгорячённого Рыжика, идёт искать бумажку. Она лежит в лужице на дороге. Обрадованный Андрейка схватил её и зажал в кулаке со всей силой. Теперь уж он не сваляет дурака и не выпустит драгоценной записки до самого правления колхоза.

Очень хорошо весной скакать по степи. Совсем не холодно, даже жарко, щёки горят, как возле печки в юрте, в ушах музыка — то ли на гармошке играют, то ли громкоговоритель гремит: это уж как Андрейке захочется, потому что ветер всегда слушается Андрейку и даже песни поёт, совсем как бабушка Долсон или мать.

И каким лёгким становится весной человек! Зимой он сидит в седле, как мешок с мукой. Час сидит, два сидит — всё тяжелее под ним лошади. А весной он как птица, в нём и весу-то нету, и ему кажется, что вот-вот встречный ветер подхватит его, подбросит над головой лошади и он полетит, плавно поднимаясь в синий воздух.

Во сне Андрейка часто летает, но такие сны всё равно бывают только весной.

Скоро вечер наступит. Вон какое большое солнце светит, и от него будто зажгли большущий, во всё небо, костёр. Небо полыхает, а степь — вот уж смешно! будто на неё опрокинули целую гору земляники. Андрейка любит землянику, он любит её собирать в степи, около берёзовых колков — лесочков, а ещё лучше, когда землянику привозит в большой корзине бабка Долсон, она её собирает где-то в лесу, там много растёт земляники. Придёт опять лето, и бабушка Долсон привезёт землянику. Сколько кругом ургуя!! Но пока видно только ургуй, а вот скоро вся степь покроется цветами.

Пахнет оттаявшей землёй, снегом, ургуем и… земляникой. Ох как пахнет земляникой! Это уж с Андрейкой бывает так всегда: стоит ему вспомнить о землянике, как запахнет земляникой. Захочется очень есть — и вся степь начнёт пахнуть варёной бараниной. Но он сейчас не думает о еде. Какая тут еда, когда он выполняет такое важное поручение…

Андрейка услышал музыку. На крыше колхозного клуба стоял белый громкоговоритель, и оттуда далеко-далеко разносились слова песни:

Ай да парень, паренёк,

Дайте парню только срок…

Быстро домчался Андрейка до правления колхоза, вошёл прямо в кабинет к председателю и без слов разжал над самым столом свой кулак.

— Что это? — спросил председатель и, опустив со лба на нос очки, взглянул на грязную Андрейкину ладонь, на которой лежал смятый и уже не белый, а серый клочок бумаги.

— Читай! — коротко бросил Андрейка.

От быстроты скачки, от гордости Андрейка не мог говорить.

Председатель осторожно взял бумажку, попытался её развернуть, но она была мокрая, грязная, с отпечатками Андрейкиных пальцев.

— В чём дело? — Председатель насупился. — Тут ничего нельзя разобрать. Кто тебя послал?

— Дядя Василенко, — упавшим голосом ответил Андрейка.

— Вот беда-то! А что ему надо, он не говорил тебе?

— Говорил.

— Ну!

— Надо десять рам. Беда кошара тёмная. На солому дядя Василенко рамы положит — в кошаре светло станет.

— Но? — сказал председатель и снова поднял очки на лоб. — А где я ему рамы возьму?

— С парников — вот где!

— Ну что ты скажешь! — засмеялся Фёдор Трифонович. — А ты откуда всё знаешь? Ещё в школу не пошёл, а уже такой смышлёный.

Андрейка молчал. Ему не нравилось, когда с ним разговаривали, как с маленьким. А зачем человеку глаза и уши? Ведь так говорила мама.

— Спасибо, паря Андрей! Поезжай и скажи, что рамы пришлю сегодня же.

— Как отец там живёт? — спросил какой-то незнакомый человек, сидевший у председателя в кабинете.

Но Андрейке некогда разговаривать: у него опять есть срочное задание и ему надо спешить к кошаре.

— Беда хорошо живёт! — на ходу бросает он и пулей выскакивает из правления.

Он уже не слышит, как Фёдор Трифонович, смеясь, говорит:

— Это он от бабки Долсон научился. Та ведь всегда, если надо сказать «плохо», скажет — «беда плохо», если «хорошо», то тоже — «беда хорошо». Вот тут и разберись…

Заботливый хозяин

Рамы для кошары, как и обещал Фёдор Трифонович, привезли поздно вечером.

Оказалось всё очень просто. И как это раньше Андрейка не догадался? В разных местах крыши раздвинули солому и на жерди положили рамы.

Утром Андрейка пришёл в кошару и убедился: там светло. Отец рано угнал отару в степь, оставив в кошаре несколько овец, которые по всем приметам должны не сегодня-завтра объягниться. Андрейка потолкался между овцами, заглянул за перегородку. Там уже, нетвёрдо переступая на длинных непослушных ножках, ходили два новорождённых ягнёнка. Они часто тыкались мордочками в землю и жалобно блеяли.

Вот как вовремя построили кошару! Иначе этой ночью ягнята бы родились в степи.

По пятам Андрейки ходила Нянька. Она сегодня была недовольна — может быть, потому что хозяин не обращал на неё внимания. Андрейка взял на руки ягнят и понёс их во двор. Овца-мать жалобно блеяла. Кошара уже со всех сторон была огорожена забором из тонких жердей, и в дневные часы овцы могли свободно разгуливать по просторному двору. Вовсю светило солнце, хотя с утра ещё было прохладно. Андрейка сел на землю, зажал в коленях ягнят; на них почти не было шерсти и проступала розовая кожа. Ягнятам было холодно, и они мелко дрожали. Нянька старательно облизывала шершавым языком маленькие головки ягнят.

— Пойдём в юрту, — сказал Андрейка ягнятам.

Но они не поняли, поняла только Нянька. Она волчком завертелась вокруг Андрейки и в восторге, поднявшись на задние лапы, передние положила на плечи своему другу.

— Нянька дура! — презрительно, сквозь зубы, процедил Андрейка.

Нянька сразу сделалась меньше ростом, подобрала хвост и поплелась за хозяином на почтительном расстоянии.

В юрте Андрейка раскинул около железной печки мягкую, выделанную овчину и положил на неё ягнят. Он подкинул в печку сухого кизяка, и через несколько минут в юрте стало тепло. Нянька развалилась около овчины, и ягнята, разомлевшие в тепле, уткнувшись носами в пушистый живот Няньки, спали.

Бабка Долсон как-то рассказала Андрейке, что раньше, давным-давно, у неё была совсем холодная и бедная юрта. Огонь разводили прямо на земле, от дыма было больно глазам. На деревянных решётках юрты лежали старые овчины, куски кошмы, рваные остатки одежды. Ветер свободно гулял по юрте. А теперь у Андрейки юрта покрыта толстым войлоком, никакой ветер её не пробьёт; на кирпичах стоит железная печка с железной трубой — весь дым уходит в небо. Днём в юрте светло — по бокам двери вставлены две рамы со стеклом. И на земляном полу лежат дощатые щиты, по ним можно ходить босиком. Стол, деревянные скамейки около него очень маленькие, но ведь и юрта небольшая; а в ней много разных вещей: буфет для посуды, две железные кровати, сундук для одежды, столик, а на нём — радиоприёмник…

Правда, приёмник давно уже молчит. Отец ездил в сельпо покупать для него батареи, но батарей там не было. Это очень обидно, потому что в юрте теперь скучно, особенно когда Андрейка остаётся один.

Андрейка подошёл к приёмнику, начал вертеть ручки, но всё бесполезно. Если бы в юрте было электричество, как в селе, тогда приёмник заговорил бы без батарей. А в сельпо Иван Кириллович — такой пьяница и лентяй — не хочет, чтобы в юрте у Андрейки заговорило радио. Надо Ивана Кирилловича убрать из сельпо, тогда будут батареи. Так говорит отец, так думает Андрейка.

— Лежи тут, — шепнул Андрейка Няньке в самое ухо.

Собака приоткрыла один глаз и вильнула хвостом. Нянька всё понимает. Вот, например, какая собака сообразит отодвинуть ягнят подальше от раскалённой печки? А Нянька поднимается на лапы, берёт зубами овчину и оттаскивает её вместе с ягнятами, потом ложится поудобнее и осторожно кладёт лапу на спящего ягнёнка.

«Бе-еда-а умная Нянька!» — ухмыляется про себя Андрейка и выходит из юрты. Он лезет пальцем себе в рот и щупает зуб. Мать не велит трогать зубы, но Андрейка никак не может удержаться. Зуб шатается — наверно, скоро выпадет. У бабки Долсон тоже выпадают зубы и почему-то не растут новые. А у отца и матери все зубы на месте. Почему так бывает? Этого ещё Андрейка не знает. Да и некогда ему думать: дел сегодня по горло. Во-первых, надо накормить Рыжика и козу Катю, задать сена овцам в кошаре, а во-вторых, подмести хотон. Потом Андрейка сварит баранину без соли. Солить он не умеет, обязательно лишнего насыплет, а поэтому сама мать посолит, когда вернётся к обеду. Потом… Но стоило Андрейке переступить порог юрты и посмотреть в степь, как он сразу обо всём забыл.

С ближней сопочки верхом на лошади приближалась Дулма. Андрейка подбежал к осёдланному Рыжику, скомандовал: «Ложись!», как всегда, быстро вкатился в седло и поскакал навстречу Дулме. С гиком он промчался мимо Дулмы. Дулма остановилась, потом повернула и стала догонять Андрейку. Он оглянулся, ещё раз гикнул, испустил понятный только Рыжику посвист: «Пссе-е, псе-е!», пригнулся к шее и помчался, как на настоящих скачках.

Украдкой Андрейка оборачивался, бросал взгляд на Дулму, но где той было угнаться! Она сразу же отстала и становилась всё меньше и меньше. Интересно: когда скачешь от Дулмы, она делается маленькая, прямо с пуговку, а когда навстречу, то и Саврасуха большая, и Дулма почти как Андрейкина мать или бабка Долсон. Андрейка хочет проверить это своё наблюдение ещё раз и, круто осадив Рыжика, даже подняв его на дыбы, что удаётся очень редко, поворачивает и скачет навстречу Дулме. И вправду, вскоре Саврасуха начинает расти, расти, и маленькая Дулма на ней превращается в настоящую Дулму. Очень смешно…

Андрейка тяжело дышит и не может сказать ни одного слова.

Рыжик и Саврасуха идут теперь рядом, помахивая хвостами. Они часто ходят рядом и, наверно, о чём-то разговаривают, поворачивая друг к другу головы.

— Сбросит тебя Рыжик — будешь тогда знать! — наконец нарушает молчание Дулма.

— Меня? — удивляется Андрейка и вытирает рукавом своё вспотевшее лицо.

— Я думала, слетишь: гляжу. Рыжик на дыбы встал, — пояснила Дулма.

Андрейка доволен, что, оказывается, Дулма заметила это, но небрежно бросает:

— Так я и дался!

Ну не смешная ли эта Дулма! Кто во всём колхозе лучше Андрейки умеет скакать на коне? Ведь даже на районных скачках Андрейку в прошлую осень посадили на колхозного рысака, которого и зовут-то, из-за того что он такой быстрый, Самолётом, и Андрейка обогнал на нём всех рысаков в районе. Но Андрейка не хочет сейчас напоминать об этом Дулме: сама должна знать.

Они не спеша возвращаются к юрте.

— Как играть будем? — спрашивает Дулма.

Андрейка задумывается. В электрострижку — нельзя: в юрте всего одна овчина, и на ней лежат ягнята. В бабку Долсон — неинтересно: сейчас не зима; весной, когда такое тепло, Андрейка ни за что не поверит, что Дулма замерзает, а когда Андрейка не верит, ему не хочется играть. Какую бы интересную игру придумать? И Андрейку вдруг осеняет мысль. Он поедет сейчас к юрте, возьмёт свой укрюк — длинную палку с ремённой петлей, которой чабаны ловят овец, и они начнут с Дулмой новую игру. Дулма слезет на землю, станет овцой, а Андрейка — чабаном и будет её ловить укрюком.

Дулма быстро соглашается. И вот Андрейка пытается «заукрючить овечку» — Дулму.

Догнать её на Рыжике сущий пустяк, но в отличие от настоящей овцы Дулма увёртливая, хитрая — то спрячется за Саврасуху, то перескочит через новую ограду кошары, а Рыжик не умеет прыгать; а то и совсем залезет под ноги к Рыжику, и Андрейка никак не может её достать. Андрейка тоже начинает хитрить. Он знает, что, пока Дулма под брюхом у Рыжика, того не сдвинуть с места. Андрейка просит Дулму снова сесть на Саврасуху. Он сам помогает Дулме сесть в седло. Но, пока Андрейка садится в седло, Дулма уже умчалась. Это явно не по правилам, потому что овца никак не может ездить верхом. Андрейка скачет, прижав под правым локтем укрюк, и, конечно, быстро догоняет Саврасуху. Пожалуй, когда Дулма сидит верхом, на неё ещё легче накинуть петлю. Но не тут-то было! Дулма прижимается к шее лошади, и попробуй тут накинуть петлю…

— Давай голову, не прячь голову! — кричит Андрейка.

Андрейка пытается «заукрючить овечку» — Дулму.

Дулма тихо смеётся, поворачивает к нему разгорячённое лицо, но зачем ей подставлять голову под укрюк, ей и так хорошо.

— Катя-а, Катя-а! — яростно кричит Андрейка.

Коза, услышав хозяина, перемахнула через ограду около юрты и побежала на зов. Дулма приподняла голову, взглянув на свою любимицу Катю, и в следующее мгновение почувствовала на шее петлю.

— Попалась!.. — торжествует Андрейка.

Вот так никогда и ни в чём нельзя верить Андрейке: уж он обязательно обманет.

Дулма под охраной Андрейки подъезжает к юрте.

— А теперь ты будешь моей мамой, а я Арсеном Нимаевым.

— Не хочу быть твоей мамой! — упрямо говорит Дулма. — Хочу своей бабушкой быть.

— Ладно, — соглашается Андрейка. — Будешь тогда бабушкой Бутид.

Ему, собственно, всё равно: ведь бабушка Бутид тоже умеет варить баранину, солить её и подметать в юрте. А это-то сейчас и надо Андрейке. Пока он, Арсен Нимаев, будет кормить Рыжика, Катю и подметать хотон, бабушка сварит баранину, подметёт в юрте, помоет посуду. Потом надо отнести ягнят к овце, чтобы они пососали молока. А в общем, дела найдутся. И Андрейка с Дулмой начинают новую игру.

Андрейка превращается в Арсена Нимаева. Удивительно, до чего у него всё ладно получается! Прежде всего он начинает таскать в кошару сено. Очень трудно брать сено из копны, потому что оно слежалось. Андрейка выдёргивает его клочками, а потом охапками переносит в кормушки. Ну вот, с этим делом покончено, и Андрейка идёт к хотону. У него своя метла; он сметает ею овечий помёт в одну кучку — земля в хотоне становится гладкая, чистая. Отец за это похвалит. Тут Андрейка спохватывается: он сам сейчас и есть Арсен Нимаев, и потому хвалить его некому. Он берёт ягнят и в сопровождении Няньки уносит их к овце в кошару. Оттуда возвращается с сеном для Кати. Таким образом, вся мужская работа окончена.

Дулма тоже справилась со своими делами и стоит на пороге юрты, вытирая тряпкой мокрые руки.

— Беда хорошая трава будет нынче, Бутид! — солидно откашливаясь, говорит Арсен Нимаев — отец Андрейки.

— Откуда ты узнал это, Арсен? — тоненьким голоском, спрашивает Бутид — бабушка Дулмы.

— Хотон подметал — беда трава зелёная лезет. Рано нынче. Снег вчера большой выпал; стаял снег земля мокрая. Беда хорошо!

— Беда хорошо! — повторяет Бутид. — У тебя нынче, Арсен, всё ладно: кошару поставили, сена стоит вон сколько… Смотри, всех ягнят сохрани! Давай соревноваться будем…

— Не угнаться тебе, Бутид, за мной, — вздыхает Арсен Нимаев — отец Андрейки. — У меня ведь красный флажок… — Андрейка прерывает на полуслове, лицо его вытягивается: совсем близко он слышит знакомый шум тракторных моторов.

Так и есть: вдали показались тракторы и, что совсем было замечательно, ехал на колёсах дом.

— Поедем скорей туда! — Андрейка показал в сторону тракторов, сразу забыв, что он Арсен Нимаев. — Стереги юрту! — поспешно приказал он Няньке.

Няньке не хотелось оставаться, но делать было нечего. Покорно она легла около двери юрты.

Весело переговариваясь, ехали Андрейка и Дулма навстречу тракторам. Андрейка сразу узнал вчерашнего своего знакомого тракториста и, сорвав с себя малахай, помахал им в воздухе.

Тракторист почему-то погрозил ему пальцем и что-то, смеясь, крикнул.

Андрейка с Дулмой объехали вокруг тракторов? их было четыре. За каждым тянулся плуг. А позади домик на колёсах.

Андрейка и Дулма пристроились за ним.

— Это что? Юрта? — громко спросила Дулма, показывая на домик.

— «Юрта»! — фыркнул Андрейка. — Это вагончик, трактористы в нём спят.

Дулма мотнула головой:

— Всё равно юрта!

— Беда спорить любишь! — хмыкнул Андрейка.

— Юрта, — стояла на своём Дулма.

Андрейка не выдержал и зло крикнул:

— А ты, любимая, беда много понимаешь!

Дулма хлестнула Саврасуху и, круто дёрнув повод, поскакала в сторону от тракторов.

Вот уж эта Дулма! Теперь ни за что не вернётся. Да она и не нужна сейчас Андрейке. Хмуро насупив широкие брови, едет он за вагончиком; глаза его — узкие щёлочки, губы сжаты и не хотят говорить. Он, пожалуй, сейчас сердитее, чем сам Арсен Нимаев.

Вдруг тракторы останавливаются. Андрейка подъезжает к знакомому трактористу; тот широко улыбается, показывая целый ряд металлических зубов. Андрейка ещё вчера заметил эти красивые и крепкие зубы. Вот бы ему такие! Ими можно всё, что хочешь, перекусить… Андрейка украдкой ощупывает незаметно два своих верхних зуба: шатаются, вот-вот выпадут. Тут же он решает, что не будет ждать, пока вырастут новые, а поедет в больницу и вставит себе стальные. Ого, с такими зубами он не станет разговаривать с Дулмой, а оскалит их, как Нянька! Живо напугается Дулма и не будет уже больше спорить.

Тракторы выстраиваются в ряд, моторы глохнут.

Знакомый тракторист спрашивает Андрейку:

— А куда парнишка делся, который с тобой ехал?

— Это не парнишка! — смеётся Андрейка.

— Значит, девчонка?

— Ага, — кивает Андрейка, и красная кисточка на его малахае весело рассыпается во все стороны.

— Так куда же она делась?

— В свою юрту уехала! — Андрейка махнул рукой и снова рассердился.

— Ты пошто сердитый? — рассмеялся теперь тракторист.

— Не, я так, — смутился Андрейка.

— Что ж ты бросил меня вчера? Трактор, можно сказать, на «Победу» променял.

Укор этот был справедлив, Андрейке даже нечего было ответить.

— Мы завтра вот эту землю будем пахать.

— Эту? — насторожился Андрейка. Он оглянулся и узнал то место, где вчера был с председателем колхоза.

— Конечно, эту. А потом здесь пшеницу посеем. Здорово она на целине вырастет!

— А где целина? — решился наконец спросить Андрейка.

— Вот целина! — Тракторист обвёл вокруг рукой.

— Это же Пронькин лог… А я вчера здесь был.

— Ах, ты уже, оказывается, был здесь? — притворно удивился тракторист. — Значит, готовил нам фронт работ?

Андрейка не знал, что такое «фронт работ», но всё же сказал:

— Ага. Шибко Миша вёз.

— Тогда другое дело. Пожалуй, приму в свою бригаду. Будешь на моём тракторе пахать, но уговор дороже денег: на работу выходить рано, чуть солнышко покажется.

Уж об этом Андрейку не надо предупреждать! завтра он будет здесь раньше всех.

Тракторист весело подмигнул и снова показал свои крепкие, стальные зубы.

Бывают же на свете хорошие люди! Не то что Дулма…

Первая борозда

Тракториста зовут дядей Костей Суворовым, Оказывается, он бригадир тракторного отряда, и, кроме того, о нём почему-то говорят: «Наш знаменитый полководец», «Старшой велел сделать».

Назавтра Андрейка приехал к тракторам до света. Рыжика он оставил у вагончика и пошёл туда, где слышались голоса людей и шум моторов.

— А вот и Андрей! — приветливо сказал дядя Костя. — Я, брат, думал, что ты проспишь… А собаку зачем привёл?

— Это Нянька, — сказал Андрей. — Шибко умная собака.

— Нянька? — засмеялся дядя Костя. — Хорошее имя!

— Хорошее! — обрадовался Андрейка.

— Отведи её к вагончику. Она умеет караулить?

— Хорошо караулит! — подтвердил Андрейка.

Пока Андрейка отводил Няньку к вагончику, три трактора ушли, а один остался. Около него стоял дядя Костя и смотрел в степь.

— Так вот, друг Андрей, — сказал он и положил руку на плечо Андрейке. — Сейчас я тебе про наш трактор объясню. Ты буквы не знаешь?.. Жалко! А то бы прочитал. Вот тут написано «ЧТЗ». Это, брат, значит — Челябинский тракторный завод. Но я тебе по секрету скажу, что я зову его «Черепанов Тимофей Захарович». Это был у меня во время войны командир танка. Фашисты его убили. Самый лучший друг мой был. Вот я и зову свой трактор «Тимоша». И ты так зови. Это, брат, сильный трактор! Видишь, плуг какой тянет? Пять лемехов. А если бы не целина, то свободно бы и десять потянул. Но здесь земля тяжёлая, никогда не паханная. Силы-то на неё много надо. Понял?

По совести говоря, Андрейка не всё понял, но то, что большой трактор звали «Тимоша», ему понравилось.

— Сядем, — сказал дядя Костя и опустился на землю.

Он поджал под себя ноги, и Андрейка сделал в точности так же. Больше дядя Костя ничего не говорил и даже не курил. Андрейка вообще заметил, что он не курит.

Дядя Костя смотрел в сторону, откуда поднималось солнце.

Почему всегда, когда солнце всходит, Андрейке так весело, как будто каждый день праздник? Андрейка любил смотреть на солнце. Вот оно выкатывается медленно, неохотно. Утром оно ленивое, доброе, сонное, большое, и на него совсем не больно смотреть. А днём оно вдруг становится маленьким, злым; посмотришь на него — и больно, слёзы потекут как будто уколешь глаза сухим сеном. Кто это выталкивает по утрам солнце? Наверно, какой-нибудь богатырь. Доехать бы до того места и посмотреть… На «Тимоше» долго ехать, он ходит медленно, а вот на председательской «Победе»… Надо бы попросить председателя не на целину, а к солнцу поехать — в-о-он на тот край, за Крестовую сопку! Лучше всего, конечно, шофёра Мишу попросить, он добрый. А председатель — он только к чабанам ездит, на фермы да на участки или на целину.

Около вагончика громко залаяла Нянька, и Андрейка перестал думать о солнце и целине.

— Чего это она? — прислушиваясь, спросил дядя Костя. — Сбегай-ка посмотри.

Андрейка что есть духу помчался к вагончику. Он увидел лошадь, запряжённую в телегу, на которой лежали железные бочки. Прижавшись к оглобле, стоял старик с седой бородой. Нянька яростно его облаивала.

— Ну и злая собака! — проговорил старик, не выпуская из рук оглоблю.

— Нянька, на место! — повелительно крикнул Андрейка.

Нянька сразу смолкла, опустила хвост и легла около Рыжика.

— Ты чей будешь? — спросил старик, всё с опаской поглядывая на Няньку.

— Я-то? Колхозный, — не задумываясь, ответил Андрейка.

— Колхозный — это я и без тебя знаю. Сын чей будешь, спрашиваю.

— Нимаева Арсена.

— Богатым тебе быть — не узнал я тебя. Это ведь ты в прошлом году на нашем колхозном рысаке Самолёте скакал?.. Андреем звать?

Ага, — проговорил Андрейка.

— А меня Егором зовут. Дед Егор. Я тут трактористам воду и бензин возить буду… Суворов-то где?

Андрейка показал рукой.

— Пойдём к нему, — сказал дед Егор и пошёл так быстро, что Андрейка едва за ним поспевал.

— А, дед! — приветствовал старика дядя Костя. — Вот хорошо, что рано приехал. Воду привёз?

— Нет, пустые бочки! — обиделся старик. — Впервой, что ли?

— Ну, ну! примирительно проговорил дядя Костя. — Ты вот что, дед: иди сейчас прямо к солнцу… Не доходя до Крестовой сопки, остановись и жди нас. Вместо вехи стой, а мы на тебя, значит, первую борозду будем делать.

Андрейка понял только то, что дед Егор почему-то пешком пойдёт к солнцу; а ведь Андрейка твёрдо знал, что туда надо ехать на «Победе». А почему дед должен стоять «вместо вехи» и как это можно «на него» делать «первую борозду» — в этом ещё надо было разобраться.

Андрейка, конечно, немало знал о тракторах. Как и зачем пашут, он тоже знал. Вот, например, стоило отцу перекочевать с юртой с одного места на другое, как вскоре обязательно появлялся трактор и опахивал землю вокруг юрты и хотона. Зачем это делается? Осенью и ранней весной, когда в степи кругом сухие травы, может случиться пожар. Загорится трава, огонь подберётся к юрте, к овцам — тогда беда. А если ветер ещё и ночь… Даже подумать страшно, что может быть! Бабка Долсон рассказывала, что раньше, когда не было ещё колхоза («Как это могло не быть колхоза?» — думал Андрейка), когда буряты не пахали землю, не сеяли хлеб («А что же они ели?» — спрашивал Андрейка), когда не было вокруг ни одного трактора, ни одного плуга («Неужели ни одного трактора, ни одного плуга? Как же это можно?»), то юрты не опахивали. А теперь Андрейка сам видел, как однажды горела степь, огонь подобрался к чёрной вспаханной полосе, которая опоясывала юрту, но перескочить через неё не смог.

Видел Андрейка не раз, как пахали землю на тракторах и лошадях, как сеяли зерно, косили сено и даже убирали хлеб комбайнами. Видел он всё это издалека, чаще всего сидя верхом на своём Рыжике, но самому пахать землю ему, по совести говоря, ещё не приходилось.

Андрейка не мигая смотрел, как дед Егор быстро-быстро шёл на своих тонких ногах прямо к солнцу. И чем дальше он шёл, тем делался всё меньше и меньше — в точности как это всегда получалось с Дулмой.

Солнце уже показало свой край… Дед Егор до него не дошёл и остановился.

И вот тогда-то дядя Костя, до этого молча наблюдавший за дедом, посадил Андрейку на сиденье трактора и сам сел с другой стороны. Сердце у Андрейки громко забилось. Заработал мотор, и тогда Андрейка перестал слышать, как у него стучит сердце, и забыл обо всём на свете. Он привстал, оглянулся назад и увидел, что на сиденье плуга забрался уже прицепщик.

— Начали! — крикнул дядя Костя, блестя своими замечательными зубами.

Трактор тронулся.

Андрейка не знал, куда глядеть: впереди было солнце и дед Егор, позади оставалась широкая прямая полоса. Трактор шёл, за ним тянулась и тянулась эта полоса. Слева и справа — правда, далеко друг от друга, величиной с овечек, — двигались другие тракторы. Они тоже оставляли за собой чёрные ленты, но только совсем узенькие, не то что «Тимоша». Когда Андрейка вспомнил, что трактор зовут этим именем, ему почему-то стало весело.

«Тимоша» шёл вперёд — прямо на деда Егора. И опять Андрейке стало смешно. Дед Егор вначале походил на суслика, потом, когда подъехали ближе, на тарбагана. Они стоят на задних лапах, как столбики. Мать говорит, что суслики и тарбаганы потому так стоят, что караулят, как бы к ним кто-нибудь не подобрался, — вроде сторожей, значит. А зачем дядя Костя поставил так деда Егора? Обязательно надо спросить. Но вот дед уже совсем близко, и теперь ясно видно, что это и не суслик, и не тарбаган, а настоящий человек, с ногами и бородой. Видно даже, что он машет руками, смеётся. Когда подъехали вплотную, «Тимоша» остановился, перестал греметь гусеницами, а дед крикнул:

— С первой бороздой на целине поздравляю!

— И мы тебя поздравляем! — ответил дядя Костя.

— Лиха беда начало, теперь уже пойдёт и пойдёт! Ишь какую прямую борозду проехал, как по линейке…

Андрейка оглянулся назад и опять удивился: широкая борозда от трактора тянулась вдаль, туда, где виднелся вагончик, совсем узенькой прямой стрелой.

Да, она походила сейчас на огромную стрелу, какие рисуют на дорожных столбах.

Потом «Тимоша» пошёл так, что солнце осталось у Андрейки слева; потом повернул назад, и первая борозда, с которой поздравлял дед Егор, была справа. Позади тянулась новая борозда, а про солнце Андрейка успел уже забыть. Не в солнце сейчас было дело.

Андрейка вытащил из-за пазухи кусок хлеба, с силой куснул и почувствовал острую боль и солёный привкус. Андрейка выплюнул на ладонь хлеб вместе с зубом и даже почему-то обрадовался, хотя было больно.

Помощник бригадира

Андрейкина мать никогда не спит. Отца ещё иногда Андрейка видел спящим, но мать всегда на ногах, всегда что-нибудь делает. Вечером, когда уставший за день отец и Андрейка засыпают, мать сидит при свете керосиновой лампы и чинит одежду, сбивает в деревянной маслобойке масло или шьёт из овчины унты… Утром Андрейка, продрав кулаком глаза, видит, как мать хлопочет у котла, от которого идёт вкусный запах варёной баранины. В юрте так тепло от печки, что, оказывается, Андрейка спал, сбросив с себя одеяло.

Андрейка слышит, как щёлкает отцовский бич, как топочут овцы. Закрыв глаза, он видит овец, тесно прижавшихся друг к другу, медленно плывущих в ворота хотона. И только за воротами овец становится много, они заполняют собой всю падь.

Раньше Андрейка тоже щёлкал бичом, покрикивал, объезжая на Рыжике вокруг отары, сгоняя овец в кучу… Но всё это было до знакомства с дядей Костей, а теперь у Андрейки другие заботы.

Он быстро встаёт, под пытливым взглядом матери моет руки и нос, уверяя, что щёки и шея уже успели высохнуть сами, без полотенца, пьёт кислый-прекислый айрак прямо из ковша с длинной ручкой, которым мать черпает айрак из высокой длинной кадушки — долбянки. Об этой кадушке и об айраке вот что однажды рассказала Андрейкина мать.

Далеко-далеко отсюда росло могучее дерево. Его срубил степной бурят Нимай — отец Арсена Нимаева; отрезал кусок, выдолбил середину и налил туда овечье молоко. С тех пор в этой кадушке всегда был айрак — кислое молоко, такое вкусное, что у людей обязательно закрывались глаза, когда они пили айрак. Нимай — отец Арсена — пил его день и ночь и стал самым сильным батором в степи[1]. Но кадушка всегда оставалась полная. Потом айрак стал пить Арсен Нимаев и тоже стал таким сильным, что ни разу не болел и мог побороть в колхозе любого силача.

Теперь айрак должен пить Андрейка, и он станет сильнее своего отца, Арсена Нимаева. Андрейку не нужно было уговаривать: ему нравился айрак, он хотел стать самым сильным батором в своём колхозе и во время сурхэрбана — летнего спортивного праздника — побороть на поясах своего отца.

Андрейка удивлялся, что айрак в кадушке всегда был, сколько бы его ни пили. Откуда брался айрак? «Так сделал дедушка Нимай», — улыбаясь, отвечала мать. Это всё-таки очень хорошо, что айрак всегда есть в юрте! В любую жару выпей стакан айраку — и ты напился.

Поел баранины — выпей айраку. Очень хорошо! Можешь целый день ездить потом по степи, и тебе не захочется пить. Вот почему ни мать, ни отец, ни Андрейка не пьют воду, а только айрак.

Андрейка совсем забросил отару, с утра уезжал на Пронькин лог и не сходил с трактора весь «световой день». Андрейка узнал, что световой день бывает, когда светит солнце. До тех пор, пока солнце видно на небе, можно ездить на «Тимоше» и пахать целину. Стоило солнцу исчезнуть за сопкой — и «Тимоша» останавливался, а Андрейка возвращался на Рыжике к своей юрте.

На вагончике висела доска показателей. Когда учётчик против первой фамилии «Суворов» выводил мелом цифру «5», похожую на след от подковы, дядя Костя становился весёлым и говорил Андрейке:

— Неплохо вчера мы с тобой поработали! Перевыполнили план на полгектара.

Больше всего дядя Костя радовался, когда против его фамилии стояла цифра «7», похожая на литовку, которой отец косил прошлым летом сено для Кати.

Бывали случаи, когда против фамилии дяди Кости рисовали подкову, а кто-то из трактористов получал литовку. Дядя Костя, правда, огорчался, но не очень. Андрейка этого не мог понять. Ведь красный флажок, который украшал радиатор «Тимоши», в таких случаях переходил на другой трактор, и это было обидно до слёз. В прошлом году у отца хотели отобрать красный флажок «Лучшему чабану колхоза», потому что кладовщик напутал и записал шерсть, остриженную с овец Арсена Нимаева, другому чабану. Отец и мать тогда стали скучные, сердитые, и никто из них не смеялся — до тех пор, пока не выяснилась ошибка. Потом уж, когда флажок по-прежнему висел в Андрейкиной юрте, кладовщика сняли с работы. Конечно, такой человек не может быть кладовщиком.

Вообще Андрейка считал, что один флажок должен всегда быть в его юрте, а второй — на радиаторе «Тимоши».

Дядя Костя, наверно, этого не понимал.

— Ты пошто сердитый? — спрашивал он.

— Не, я так, — чуть не плача, отвечал Андрейка.

— Да уж я вижу, что сердитый, — продолжал допытываться дядя Костя.

Андрейка хмурился:

— Беда флажок жалко! Зачем флажок отдал?

— Так ты пойми, чудак человек, я же бригадир!

Бригадир не только о своём тракторе думать должен. А ведь ты помощник бригадира!

Тем, что дядя Костя считал его своим помощником, Андрейка гордился, но то, что у «Тимоши» отбирали флажок, а дядя Костя отдавал его, — это было совсем плохо.

Через день-другой дядя Костя становился грустным и говорил:

— Вот мы с тобой сегодня заберём флажок, зато все тракторы, кроме «Тимоши», не выполнили плана.

Нет, иногда всё-таки дядя Костя был непонятным человеком. Если бы не Андрей, то дядя Костя, чего доброго, и совсем бы отдал свой флажок на другой трактор.

Андрейка всё больше и больше привыкал к «Тимоше», к дяде Косте, к деду Егору, прицепщику Васе, к другим трактористам и прицепщикам, хотя, кроме дяди Кости и прицепщика Васи, который всё время находился на сиденье плуга, со всеми остальными он встречался только раз в день, за обедом.

Первые дни Андрейка уезжал на обед в свою юрту, но потом дядя Костя строго сказал:

— Раз он помощник бригадира, прими его, дед Егор, на котловое довольствие.

— Слушаюсь! — по-военному отвечал дед Егор, который не только доставлял в бригаду воду и бензин, но выполнял и обязанности повара.

Как тут Андрейке было не подчиниться! Он остался обедать в бригаде. Через несколько часов на своей лошади, сопровождаемая Нянькой, приехала обеспокоенная мать. У неё были, так же как у Андрейки, свекольно-красные щёки, она ловко сидела на лошади в своём новом праздничном дэгыле. Весной мать всегда любит принарядиться сама, принарядить отца и Андрейку.

Мать поздоровалась с дядей Костей.

Мать увидела, что Андрейка благополучно сидит в кабине трактора, и поехала рядом с «Тимошей». Она ничего не говорила, только поздоровалась с дядей Костей.

— Сайн, товарищ Суворов! — сказала она громко.

Дядя Костя тоже сказал «сайн» и улыбнулся ей.

Улыбнулся и Андрейка. Он очень смешной — с запылённым лицом, без двух передних зубов. У него выпал ещё один зуб. Однако Андрейка уже забыл о своём желании иметь стальные, как у дяди Кости, зубы. Малахай и дэгыл на Андрейке покрыты пылью. Тут уж ничего не поделаешь: всем был хорош «Тимоша», но у него открытая кабина, не то что у «ДТ-54», на котором ездит молоденький тракторист Сеня Правосудов. Правда, дядя Костя предлагал Андрейке перейти к Сене.

— Там будешь ездить, как в «Победе», — говорил он. — Видишь, какой всегда Сеня чистый! А мы с тобой как черти грязные.

Андрейка обиделся. Неужели дядя Костя думает, что он променяет «Тимошу» на «Дэтэшку», как сам называл «ДТ-54»? Или дядя Костя всё не мог забыть того случая, когда Андрейка ушёл с трактора и поехал на «Победе» с председателем колхоза? Так тогда Андрейка был ещё глупый, не знал, что трактор зовут «Тимошей», не умел переключать рычаги, не знал даже, где у трактора находится мотор, а где тормоз. Многого тогда не знал Андрейка. А теперь он ни за что не уйдёт от дяди Кости, хотя здесь у него забивает пылью глаза, нос, уши, даже волосы под малахаем и песок постоянно хрустит на зубах…

Когда проехали до конца борозды, дядя Костя остановил «Тимошу».

— Спасибо Няньке, а то бы не нашла тебя, — сказала мать Андрейке. — Подъезжаю к вагончику, а там Рыжик пасётся да Нянька бегает. Ты пошто обедать не приехал?

— А он с нами обедал, — ответил дядя Костя.

— Нехорошо так делаешь! — Мать покачала головой. — Я обед готовила, ждала, а ты людей тут объедаешь.

— Я не сам, дядя Костя велел… — Андрейка нахмурился и перестал улыбаться.

— Вы не беспокойтесь, — сказал дядя Костя. — Андрейка ведь всё время со мной, а еды у нас хватает.

— Мешает он тут вам.

— Андрейка-то? — удивился дядя Костя. — Помогает!

Андрейка покраснел от удовольствия, это видно было даже сквозь слой пыли.

И отец и мать были уверены, что Андрейка поездит на тракторе день-два и ему надоест. Но дни проходили за днями, а Андрейка исправно уезжал на Пронькин лог. Если в тракторе случалась неисправность, Андрейка во все глаза смотрел, как дядя Костя управлялся с ней. Он был счастлив, если тракторист говорил ему:

— А ну-ка, помощник, бери тряпку да протри мотор, а то все свечи песком позабивало.

Нет, Андрейке нравилось здесь! Он видел, как Пронькин лог с каждым днём всё больше покрывается пахотой. Немало здесь поездил взад-вперёд и «Тимоша», а на нём Андрейка. Пока Пронькин лог весь не перепашут, Андрейка ни за что не расстанется с дядей Костей и «Тимошей»…

— Отец шибко ругается, — жаловалась мать. — Говорит, Андрейка совсем от рук отбился.

— Ничего, он у нас тут в крепких руках, — сказал дядя Костя.

— В юрту к нам приезжай, — пригласила мать дядю Костю, — обязательно приезжай! Ждать будем.

— Теперь уж до осени о гостях забыть надо! — засмеялся дядя Костя. — А осенью обязательно приеду. Вот Андрейку в школу провожать будем. Обязательно приеду.

— Не пойду в школу! — заявил Андрейка и отвернулся.

— Шибко упрямый, — пожаловалась мать, — учиться не хочет. Я вчера в школу ездила, записала его. Дулму и то записали в школу — шибко хочет учиться, а ей шесть лет. Бабка Бутид сказала в школе, что Дулме семь лет, только бы записали её.

Андрейка быстро повернулся к матери: правду говорит или нет? Конечно, правду: мать никогда не обманывает.

— Э, Андрейка, не знал я, что ты такой! Все ребятишки пойдут учиться в школу, будут грамотными, а ты? — Дядя Костя осуждающе посмотрел на Андрейку.

Хорошо говорить дяде Косте, ему не нужно разлучаться с «Тимошей». Андрейка как вспомнит, что придётся в школу уехать, так почему-то тоскливо становится. Хорошо ещё что он не девчонка, а то бы, наверно, заплакал. Он в школу уедет — а Нянька, а Рыжик, а Катя? Дулма вот тоже останется! Так думал раньше о Дулме Андрейка, но мать сейчас сказала, что Дулма пойдёт нынче в школу.

Андрейка по-прежнему жалел Рыжика и Катю. Только ведь если Дулма станет грамотной, то она засмеёт Андрейку. Скажет опять, что он будет глупый, хуже, чем хромой дедушка Бадма. А кто не знает, что дедушка Бадма самый плохой чабан в колхозе? Неграмотный, ленивый, жадный… Недаром бабушка Долсон, родная бабка Андрейки, та, что спасла от бури отару, говорит: «У хорошего чабана пот течёт, а у жадного Бадмы — слюна». Совсем не хочется Андрейке походить на такого чабана, как дедушка Бадма.

— Придётся мне потолковать как следует со своим помощником, — говорит дядя Костя недовольным голосом, и Андрейке делается не по себе. — Если он в школу не пойдёт, то мне такой помощник не нужен. Лучше уж я один…

— Пойду в школу! — вдруг сразу соглашается Андрейка и думает в эту минуту, что Дулма сильно удивится, когда увидит его в школе.

Пусть удивляется! Не уходить же ему, в самом деле, с трактора!

— Вот это другой разговор! — Дядя Костя хлопает Андрейку по плечу.

— Фёдор Трифонович привёз тебе из Москвы ремень с пряжкой, костюм серый и фуражку, — говорит мать, и Андрейке становится совсем весело.

— А где ремень?

— В юрте. Шибко нарядный ремень.

Если ремень уже в юрте, то Андрейка сегодня вечером его увидит. Теперь уже недолго осталось ждать. Костюм и фуражка его интересуют почему-то меньше.

Мать заслоняется ладонью от солнца, смотрит на Пронькин лог, спрашивает:

— Что сеять будете здесь?

— Пшеницу, — отвечает дядя Костя.

— Шибко хорошо! — одобряет мать. — Много хлеба будет. Баэртэ! — прощается она с дядей Костей и едет к вагончику.

— Баэртэ! — отвечает дядя Костя.

В этот день, как обычно, работу, кончили поздно.

Дядя Костя и не подозревал, что его помощнику не терпелось скорее уехать домой и посмотреть ремень.

К юрте Андрейка подъезжал, когда «световой день» уже кончился и на небе высыпало много звёзд.

Смотреть на звёзды тоже очень интересно. Как они там держатся так высоко, почему не падают? И вдруг Андрейка увидел, что одна звезда оторвалась от неба и полетела прямо в степь. Андрейка погнал Рыжика, потому что звезда упала где-то совсем близко. Неплохо бы найти такую штуку и показать Дулме. А потом он пристроил бы звезду на крышу юрты: далеко-о-о ещё, а звезду видно.

Нянька бежала впереди Рыжика, Андрейка во все глаза смотрел, но звезда исчезла. Он совсем загнал Рыжика. Нянька, казалось, добросовестно искала звезду, и всё-таки увидел звезду сам Андрейка. Она блеснула в траве! Андрейка кубарем скатился с седла и… чуть не закричал от обиды: это оказалась вовсе не звезда, а маленькое озерцо, величиной с котёл, в котором варит дед Егор обед. Нянька полакала воды, потянулся к воде и Рыжик, но Андрейка не стал его разнуздывать, подозвал Няньку, встал на неё, потом всунул ногу в стремя, крепко уцепился за Рыжика и снова очутился в седле.

Где теперь искать звезду?

Он поездил ещё немного, уже потеряв всякую надежду. Звезда спряталась. Не прими Андрейка озерцо за звезду, он, конечно, нашёл бы её, потому что, хорошо видел, куда она упала. А теперь он потерял это место. И Нянька не ко времени захотела пить. Перестала глядеть вперёд и тоже забыла, в каком месте упала звезда.

Если теперь рассказать об этом Дулме, то она не поверит. Не поверит отец, даже дядя Костя не поверит. Все они знают, что звёзды живут на небе и незачем падать им в степь. Только ему, Андрейке, удалось увидеть такую звезду. Он мог бы спокойно везти её сейчас в кармане дэгыла. Сам виноват, не надо было торопиться.

Из-за этой звезды Андрейка совсем забыл о ремне. Ему очень хотелось спать, но отец заставил его ещё умываться, а мать дала большую кружку айрака и кусок хлеба. Андрейка не мог уже есть. Не раздеваясь, он свалился на кровать. Отец усмехнулся:

— Уставшему коню и узда тяжела.

«Разве Рыжик устал?» — думает Андрейка. Вот уж никогда он не замечал, чтобы Рыжику была тяжела узда…

В самую последнюю минуту, засыпая, Андрейка увидел, что перед ним снова блеснула звезда и легла ему на грудь. Андрейка выронил из руки несъеденный хлеб и, боясь выпустить, крепко схватил звезду обеими руками…

Утром Андрейка проснулся и увидел, что держит в руках ремень с медной пряжкой. Он выскочил в дверь юрты, посмотрел на пряжку: она загорелась на солнце, как вчерашняя звезда.

Рыжик

Как-то в июньский день Андрейка не поехал в тракторный отряд. Этому была серьёзная причина. Отец ещё вчера приходил в правление колхоза, и ему там сказали, чтобы он передал Рыжика на всё лето в сенокосную бригаду. Правда, сенокос ещё не начался, но сегодня Рыжика уведут на конеферму и, как сказал отец, поставят на откорм.

Ещё вчера вечером, возвращаясь, как обычно, в юрту, Андрейка и не подозревал, что его там ожидает плохая весть. Наоборот, переступив порог юрты, он увидел при свете керосиновой лампы бабку Долсон и очень обрадовался. Бабушка приезжала редко, всегда на один-два дня, зато обязательно привозила Андрейке какие-нибудь гостинцы, каждый раз удивляясь, что Андрейка опять вырос, и гладила шершавыми ладонями его щёки и волосы. Андрейка любил бабку Долсон. Вообще, по его твёрдому убеждению, это была самая лучшая бабка. Конечно, и у Дулмы неплохая бабушка Бутид, однако свою Андрейка любил почему-то больше. Он и сам удивлялся: ведь бабка Бутид тоже не оставляла его без гостинцев, тоже гладила его щёки и говорила, что он вырос — «совсем большим мужиком стал», но разве Андрейка обрадовался бы так сейчас, если бы вместо бабки Долсон в юрте сидела бабка Бутид? Конечно, нет.

Бабка увидела Андрейку и, как всегда, сказала:

— Беда какой парень большой вырос. Вот дождь пойдёт, ты постой под дождём — ещё больше вырастешь.

Это Андрейка знает давно: он не пропускает дождя — всегда постоит под ним с непокрытой головой. Андрейка подошёл к бабке; она прижала его голову к своей груди. И вдруг мать подозвала его к себе и сказала, что завтра отец уведёт Рыжика на конеферму. Зимой лошадям делать нечего, а летом их не хватает. Вот и Рыжик будет работать на сенокосе. Андрейка сначала ничего не понял. Он посмотрел на отца, на бабку, на мать. И, хотя отец сказал, что после сенокоса Рыжика отдадут обратно, всё равно Андрейка не мог больше терпеть: слёзы так и покатились по его запылённым щекам. Андрейка понимал, что он теперь хуже любой девчонки, и всё-таки ему стало так жаль своего коня, что он не мог не плакать, хотя здесь были и отец и бабка Долсон. В другой раз Андрейка никогда при них не заплакал бы, даже если бы порезал себе палец или на всём скаку упал с лошади, как это с ним и случилось однажды. Тогда было очень больно, и вот Андрейка не заплакал, только рассердился. А сейчас крови нет и синяков нет, а слёзы, как назло, текут и текут…

Андрейка всегда засыпал сразу, в эту же ночь долго не мог заснуть — всё думал и думал о Рыжике. Завтра уже Рыжика не будет! Завтра Андрейка станет обыкновенным парнишкой, а вовсе не чабаном, которым привык считать себя. Завтра он, как и все парнишки, будет ходить пешком. Как он станет добираться теперь до Пронькина лога? А как он покажется Дулме? Нет! Без Рыжика Андрейка не мог считать себя сильным, смелым, ловким. Если бы у него отобрали Няньку или Катю… Нет, это тоже не годится, и Рыжик, и Нянька, и Катя — все они нужны Андрейке. А вдруг приедет Дулма на Саврасухе? Это даже невозможно было себе представить. А что, если не отдавать Рыжика? Поехать в правление колхоза к председателю и попросить не забирать его… Или поехать в степь и спрятать там Рыжика…

Так ничего и не придумал Андрейка.

Утром он не стал завтракать и, ничего не говоря, ушёл к Рыжику, сел на него верхом, позвал с собой Няньку и Катю и уехал в степь. Рыжик шёл шагом, и Андрейка его не торопил. Ехать бы и ехать так по зелёной степи, и пусть на спине лежала бы, как сейчас, тёплая лепёшка солнца, а по бокам шли Нянька и Катя. Больше Андрейке ничего не надо.

Андрейка и не заметил, как перевалил за Острую сопку. Здесь должна была стоять юрта Дулмы. Но, видно, бабка Бутид перекочевала в другое место, юрты здесь нет… Вот почему Дулма давно не приезжала! Андрейка натянул повод, чуть прижал пятками бока Рыжика и поехал рысью. Нянька и Катя побежали вперегонки. Андрейка усмехнулся, глядя на них: ишь как веселятся, им не жалко Рыжика. Нынче будет хорошая трава. Сколько кругом зелёной травы! Может, Рыжика запрягут в сенокосилку, он будет косить этот луг? Но представить себе Рыжика в сенокосилке, как любую другую лошадь, Андрейка не мог и не хотел. Лучше об этом не думать.

Когда Андрейка вернулся к юрте, матери уже не было — она угнала в степь отару. Отец не спросил, куда ездил Андрейка, а бабка Долсон увела внука в юрту, усадила за стол.

Андрейке есть не хотелось.

— Ты теперь о школе думай, — ласково сказала бабка Долсон, — а Рыжик поработает и обратно придёт. О школе-то думаешь?

— Ага, — отрезая ножом у самых губ мясо, ответил Андрейка.

Бабка гладила Андрейкину голову.

— Шибко хорошо грамотным быть. Большим человеком будешь.

— Трактористом буду.

— Однако, председателем колхоза будешь, — с улыбкой сказала бабка.

— Не, — Андрейка замотал головой, — трактористом буду, как дядя Костя.

В юрту вошёл отец, принёс седло и узду Рыжика. Андрейка перестал есть.

— Поведу сейчас Рыжика, — сказал отец, подвешивая HQ крюк седло и уздечку.

Как радовался Андрейка, когда отец впервые привёз от колхозного шорника седло и уздечку, каким нарядным в них выглядел Рыжик!

А теперь седло и узда зря будут висеть в юрте и напоминать о Рыжике.

— Ты побудь здесь, мать, я приеду скоро, — обратился отец к бабке Долсон.

— Ладно, побуду.

Андрейка вышел из юрты. Рыжик в старой и некрасивой узде стоял около осёдланного отцовского Воронка. Андрейка подошёл к Рыжику и отдал ему три кусочка сахару, которые не опустил сегодня в чай. Рыжик съел сахар и положил морду на Андрейкино плечо. От этого было щекотно, тепло и почему-то опять стало больно в глазах, как будто к ним поднёс кто-то большую едкую луковицу.

— Рыжик, Рыжик… — шептал Андрейка.

А Рыжик не больно покусывал его за плечо и, как всегда, вдруг ухватил зубами малахай, высоко задрал свою голову. Андрейка протянул руку за малахаем, Нянька стала подпрыгивать, но не смогла достать. Тогда Рыжик выпустил малахай и громко заржал. Андрейка знал, что Рыжику не нравится старая узда, что он сердится на отца, зачем тот унёс седло. Андрейка осмотрелся по сторонам, встал на Няньку, охватил руками голову Рыжика, придвинулся к самому его уху и горячо зашептал:

— Убеги от них! Беда тебя ждать буду… Убеги, Рыжик, скорей на Пронькин лог, убеги! Там ждать буду…

И Рыжик опять громко заржал.

Что за умная лошадь Рыжик! Понял, всё понял Андрейка соскользнул на землю и, не оглядываясь пошёл в степь. Нянька и Катя следовали за ним Вдруг Андрейка задел ногой что-то мягкое. Он на гнулся и поднял маленькую рукавичку. Это была рукавичка Дулмы, которую она потеряла в последний раз, когда они играли в «овечку». Ладно, надо будет отдать рукавичку Дулме. «В школе отдам», — решил Андрейка и засунул рукавичку в глубокий карман своего дэгыла.

Андрейка спустился в лощину, сел за старым колодцем и стал ждать. Нянька послушно уселась около него, и только Катя прыгала, играла и не хотела лежать.

— Возьми Катю! — приказал Няньке Андрейка.

Собака в два прыжка догнала Катю, крепко схватила зубами за шерсть и приволокла к Андрейке. Катя, зная по горькому опыту, что с Нянькой шутки плохи, улеглась и больше не вставала.

Через несколько минут Андрейка увидел отца. Отец ехал верхом на Воронке, а Рыжика вёл на длинном поводу. Рыжик упирался, не хотел идти. Отец поворачивал Воронка и подгонял Рыжика бичом, Андрейка тяжело дышал. Нянька, ничего не понимая, высунув длинный язык, смотрела то на Андрейку, то на Рыжика и готова была сорваться с места. Рыжик так упирался передними ногами, что Андрейка вдруг вспомнил, как говорил отец: «Усталому коню и узда тяжела». Рыжик, конечно, сейчас не устал, но ему была тяжела чужая узда. Рыжик не хотел никуда идти без него, Андрейки.

Отец слез с Воронка, снял с него седло и оседлал Рыжика. Андрейка видел, как отец вскочил в седло, как Рыжик поднялся на дыбы, потом кинулся в сторону, всё время норовил сбросить отца, но вдруг понёс спокойной рысью. Воронок вырвал повод и побежал к юрте.

Андрейка выпустил Няньку, и она бросилась догонять Воронка. А сам Андрейка выбежал из своего укрытия и громко позвал:

— Рыжик, Рыжик! Псе-е! Псе-е-е!

Рыжик громко, радостно заржал и махом помчался на знакомый голос. Он как вкопанный остановился около своего хозяина. Отец вытирал вспотевший лоб, улыбался:

— Дикий твой Рыжик. Не конь, а дьявол!

— Хороший Рыжик… — только и смог сказать Андрейка и чуть опять не заплакал.

Отец махнул рукой:

— Ладно! Отдам в сенокосную бригаду Воронка, а с Рыжиком они там не справятся. Дьявол, а не конь! — повторил он так же весело.

И оттого, что Рыжик был здесь, оттого, что отец смеялся, Андрейке вдруг стало легко и радостно. Не задумываясь, он протянул руки отцу; тот нагнулся и подхватил его в седло.

— Псе-е! Псе-е! — крикнул Андрейка, и Рыжик, вдруг снова став послушным узде, с приветственным ржанием понёс отца и Андрейку обратно к юрте.

Богатырская вода

— Непорядки у нас! — сказал однажды дед Егор. — Надо бы съездить в лес да привезти веток, чтобы бочки с бензином накрывать. Солнце-то вовсю шпарит — греются бочки, вот и утечка бензина.

Андрейка первый раз пропустил эти слова мимо ушей, но, когда дед Егор всерьёз стал собираться в лес, он, будто невзначай, спросил:

— Дедушка, а мне можно с тобой?

— Тебе?.. — Дед Егор задумался. — Да это, брат, вёрст тридцать надо трястись — умаешься ты.

— Возьми, дедушка, не умаюсь! — просил Андрейка. — А там какой лес?

— Стой, паря… да ты, однако, в своей жизни ещё леса не видел? — засмеялся дед Егор.

— Не. Берёзы в Кривом логу видел.

— «Берёзы»! Какие там берёзы! Смех один. А я бы тебе лиственницы настоящие показал, осины… А берёзы там такие, что втроём ствол не обхватишь.

— Возьми его, — вмешался дядя Костя, — пусть наш степняк лес посмотрит.

— Мне — что, мне не жалко, — согласился дед Егор. — Только чтоб не жаловался — там по лесу дорога тряская… Да и пилу поперечную возьму с собой. Андрейка-то дрова со мной пилит, а теперь пускай на настоящем дереве силёнку спробует…

Жалко, что нет сейчас здесь Рыжика. Теперь на Рыжике отец ездит, а Воронка увели на конеферму. Каждое утро отец сажает Андрейку впереди себя на Рыжика, отвозит его на Пронькин лог к дяде Косте, а потом уезжает к отаре. Вечером он или мать возвращается за Андрейкой. Рыжик послушно ходит под отцом.

Недавно отец привёз в тракторную бригаду барана.

— Варите, ешьте, — сказал он дяде Косте. — Я получил по дополнительной оплате тридцать баранов. Весь молодняк мы сохранили.

— Нет уж! — заупрямился дядя Костя. — С чего эго ради мы будем брать у тебя мясо?

— Как это — с чего? — обиделся отец. — Мой Андрейка здесь обедает? Обедает. Разве мне барана ему жалко?

— Ну и что, в самом деле! — вмешался дед Егор. — Арсен от чистого сердца барана даёт.

— Ох и хитёр ты, дед Егор! — насмешливо сказал дядя Костя. — Баран, конечно, нам не помешает. Раз привёз, Арсен, то оставляй, но больше этого не делай.

Отец, конечно, правильно сделал, что барана привёз: Андрейка любит мясо, а в бригаде его не хватает. Дед Егор часто ворчал: «Как на неделю растянешь этот кусок мяса? Нас, почитай, девять мужиков». Андрейку он при этом не считал, но всегда в обед давал ему самую вкусную порцию баранины.

— Он бурят, а бурят без мяса — всё одно, что русский без хлеба либо китаец без риса, — рассуждал при этом дед Егор.

И правда, Андрейка почти не ел хлеба и был всегда сыт мясом.

— Баранина — это вор, — сокрушался бригадный повар, когда получал в кладовой не говядину, а баранье мясо.

— Пошто вор? — спросил Андрейка.

— А то нет? — сердился дед Егор. — Вот я сварил полбарана — кажется, на глаз много, а хвать — там и мяса нет, а больше кости. Няньке твоей дело сподручное — кости глодать.

Как бы там ни было, а в лес с собой дед Егор взял кусок баранины.

— В лесу аппетит большой приходит, — пояснил он.

Андрейка сидит на телеге, свесив ноги. Дед Егор правит лошадью, всё время чмокая губами. Нянька бежит по траве, что-то вынюхивает, гоняется за птичками.

Дорога тянется по степи, то поднимаясь на сопки и бугорки, то опускаясь.

Небо ясное, и по нему плывут облака, как будто медленно передвигаются отары овец.

Дед Егор тоненьким голосом напевает:

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной узкою тропой…

Андрейка вслушивается, старается вникнуть в смысл слов, но всё равно ничего не понимает. Кто такой бродяга? Что это Сахалин? Почему звериная тропа узкая?

"Укрой тайга его густая — бродяга хочет отдохнуть…" — выводит дед Егор жалобно.

Андрейке жалко неизвестного бродягу, который должен куда-то бежать, жалко его старушку мать… Он очень не любит, когда приходит такое настроение. Будто снова отец принесёт в юрту седло, узду и поведёт Рыжика на конеферму… Андрейка упрямо мотает головой и начинает свою песню. Дед Егор на полуслове замолкает и слушает. Это хорошая, весёлая песня, которую часто поёт Андрейкина мать. Но Андрейка каждый раз придумывает к песне новые слова, только мотив всё тот же. О чём поёт Андрейка?

О Няньке, о Рыжике, о «Тимоше», о дяде Косте и дедушке Егоре.

Нянька, услышав Андрейкин голос и своё имя, побежала рядом с телегой и пытается ухватить зубами унты хозяина. Андрейка подставляет ей то одну, то другую ногу в такт песне:

— Спасибо тебе, дед Егор, что ты взял с собой Андрейку! Но не надо петь про бродягу. Хочешь, я спою тебе вон про то облако? К ночи оно опустится на землю и станет озером. Хочешь, я спою тебе, как однажды с неба упала звезда и я чуть не нашёл её?..

Ну, что ты там лопочешь? — прерывает дед Егор.

— Песню пою.

— Пел бы по-русски.

— Не, это бурятская песня, по-русски нельзя.

— А я вроде слышал: Нянька, Егор, Костя, Тимоша.

— Ага, — обрадовался Андрейка, — это бурятская песня. Сам пою! — Он стукнул себя кулаком в грудь. — Что хочу, то пою.

— Ишь ты, как ладно! — позавидовал дед Егор. — Ну-к, давай ещё.

Андрейке ничего не стоит. Он уже забыл, о чём пел раньше, но песня поётся и поётся. Лукаво посматривает он на весёлые щёки деда Егора, все в мелких морщинках, на чистую, как снег, бороду, раздуваемую ласковым степным ветерком, и поёт о том, как повар любит пересолить суп, как его за это ругает дядя Костя. Что хочет, то и поёт сейчас Андрейка. Однажды у деда Егора из бочки вытекла вода, на целый час остановились тракторы. Дядя Костя даже не хотел обедать, да и все трактористы сердились на деда Егора… А почему вытекла вода? Об этом знает один Андрейка. Знает, но никому не скажет.

Коня у деда Егора зовут Быстрый, а он совсем не умеет бегать, всё шагом и шагом. Только с горы телега катится сама, толкает Быстрого, и он начинает бежать рысью…

Вот о чём поёт Андрейка. И очень смеётся. Потому что дед Егор всё равно ничего не понимает.

Потом он вдруг увидел вдалеке сплошную зелёную полосу. И чем ближе становилась эта полоса, тем отчётливее были видны деревья. На опушке леса разбежались во все стороны низкорослые берёзки и весело переливались на солнце заросли багульника.

И берёзки, и багульник были знакомы Андрейке— они водились и в степи, а вот дальше, поднимая к небу на прямых стволах зелёные вершины, стояли совсем незнакомые деревья.

Когда строили кошару, то возили брёвна с коричневой корой. Вот, оказывается, откуда берутся брёвна!

Телега въехала в лес. Сразу стало прохладнее. Вокруг звенело такое щебетание птиц, какого Андрейка ещё никогда не слышал. Он вдыхал в себя свежий лесной воздух и с беспокойством поглядывал то по сторонам, то в небо, то на деда Егора. Деревья стояли близко друг к другу, и солнце еле-еле пробивалось сквозь густую зелень. Оно на мгновение мелькало острым лучиком, и Андрейка с замиранием сердца вытягивал шею, стараясь не упускать его из виду.

Нянька носилась между деревьями, перескакивала через пни и то и дело приносила Андрейке в зубах лиственничные шишки. На какое-то мгновение Андрейке становилось страшно: а вдруг дед Егор заблудится и они не выедут из этого леса? И никогда больше не увидишь широкую степь, круглое солнце, Рыжика, юрту, отца, мать, дядю Костю, «Тимошу»…

В груди от этого становилось тесно. И уже не хотелось слушать пение птиц и принимать от Няньки шишки. В степи, конечно же, просторнее, легче, веселее.

Ну что можно делать в лесу? Тут не поскачешь на Рыжике, не будешь пахать на «Тимоше» целину, не поиграешь с Дулмой в «бабку Долсон» или в «овечку». Что можно делать в лесу?

— Вот здесь и привал сделаем… Тпру-у! — сказал дед Егор и остановил Быстрого.

Андрейка соскочил с телеги и пошёл по мягкой, густой траве, которую он видел впервые в жизни. Как объяснил дед Егор, это был мох.

Почти из-под самых ног у Андрейки с громким хлопаньем вылетела одна птица, потом вторая и третья…

— Ах ты язви тебя! — закричал вне себя дед Егор, — Да это же рябчики! Эх, нет ружья, а то бы мы их тут нащёлкали…

Рябчики сели на деревья и с любопытством глядели на Няньку. Она громко лаяла на них; они посматривали вниз и не улетали.

— Это уж завсегда так! — сокрушался дед Егор. — Когда ружьё с собой не возьмёшь, птица сама к тебе в руки лезет. Вишь, сидит себе и сидит… Чего ей бояться? Значит, у птицы своё понятие есть. — И вдруг дед Егор рассмеялся: — Да и забыл я, что не сезон сейчас! А вот смотри — сова сидит! — Дед Егор показал рукой. — Это ночная птица, её редко днём увидишь. Глазищи-то какие вылупила!

Андрейка долго не мог увидеть сову. Но вдруг она захлопала крыльями и полетела. Андрейка заметил большие, круглые, как у коровы, глаза и торчащие уши.

Хорошо, что у деда Егора нет сейчас ружья! Иначе бы Андрейка подумал, что он плохой человек.

Андрейка не видел ещё ни одного плохого человека. И, если говорить правду, он вообще не верил, что в степи могут жить плохие люди. Мать, отец, бабка Долсон, председатель колхоза, шофёр Миша, Дулма — всех их, даже Дулму, которую он так часто обижал, Андрейка не мог считать плохими. Только в сказках, которые рассказывает бабка Долсон, были злые люди: ведьмы, воры, убийцы. Но всегда — как это хорошо! — появлялся отважный батор и убивал стрелой из лука или мечом всех плохих людей. Во сне потом Андрейка иногда видел злого человека. Батор — это был сам Андрейка — сражался с ним и, конечно, побеждал. И, может, Андрейка долго бы ещё не знал, что плохие люди живут в степи, если б не один случай.

В прошлом году, весной, днём и ночью над степью летели журавли, гуси, утки, лебеди. Андрейка однажды увидел, как на тракте остановилась «Победа»; оттуда вышли два человека, один из них был в городской одежде, а другой — в дэгыле и малахае. Андрейка даже заметил, что он хромает. В руках они держали ружья и смотрели в небо. Андрейка тоже посмотрел в небо и увидел лебедей. Вдруг раздалось два выстрела — один за другим. Лебедь медленно стал валиться вниз и тяжело упал на землю. Все лебеди полетели дальше, только один отделился от стаи и всё кружил и кружил с громким криком над степью. Он то снижался, то поднимался ввысь. Охотники несколько раз ещё стреляли, но не попали в него.

— Почему он не улетает? — спросил Андрейка у матери.

— Он не хочет бросать лебедиху, сынок, — ответила мать.

— Почему все улетели, а он остался? — допытывался Андрейка.

— У этого лебедя плохие люди убили лебедиху, а лебедь никогда не бросит лебедиху.

Андрейка очень хотел, чтобы лебедь улетел. Но лебедь не улетал, совсем снизился над землёй и вдруг, после новых выстрелов, также камнем упал рядом со своей подругой.

Мать ударила плёткой лошадь и поскакала к машине. Андрейка — за ней. Но их заметили. Не подобрав убитых лебедей, тот, что был в городской одежде, сел в «Победу» и уехал. Хромой тяжело бежал по дороге и что-то кричал вслед. Андрейка ещё никогда не видел мать такой, как в ту минуту, когда она догнала хромого. Она наехала на него лошадью и ударила по лицу плёткой.

— Ты хуже коршуна, Бадма! — крикнула мать.

Андрейка тоже узнал его. Это был хромой старик Бадма, самый ленивый чабан в колхозе.

— Сдурела, Сэсык? Пошто бьёшь меня?

— Ты пошто лебедей стреляешь?

— Мне начальник велел. Он стрелял, и я стрелял.

— Уехал твой начальник, испугался! Я теперь всем расскажу. В суд на тебя Арсен мой напишет!

— Ударь ещё, Сэсык, — попросил Бадма, — а в суд не надо писать.

— Эх ты, козёл поганый! — Мать, даже не взглянув на Бадму, поехала к отаре.

С тех пор Андрейка не любил всех, кто стреляет в птиц. Стрелять можно в волков, потому что волки забираются в хотоны и губят овец, потому что они задрали козу — Катину мать. Можно было убивать лис — они очень хитры, вороваты, из них шьют такие красивые малахаи…

Рябчиков Андрейка видел впервые, они ему очень понравились. Вот почему он был рад, что дед Егор не взял с собой ружьё. Но дед Егор всё равно не стал бы стрелять в рябчиков. Он хороший, не то что хромой Бадма, которого даже из колхоза теперь исключили.

Дед Егор распряг лошадь, привязал её вожжой за дерево, чтобы она могла щипать траву и не ушла, а сам взял топор, пилу и приступил к работе.

Андрейка подождал, пока дед подрубил дерево топором, а потом взялся за ручку пилы — и пошла работа.

Они пилили тонкую берёзу. Жёлтые опилки падали на траву и попадали Андрейке на унты. Вскоре пила пошла совсем туго, дед Егор вытащил её и плечом подтолкнул берёзку в сторону.

Андрейка сбросил с себя малахай, дэгыл и остался в чёрной сатиновой рубашке и широких брюках, заправленных в унты. Дед Егор посмотрел на его отросшие волосы с упрямыми хохолками на лбу и макушке, на всю его крепко сбитую фигурку с широкими плечами и с удивлением сказал:

— Как это только ты не упаришься от жары? Дэгыл на тебе, малахай… Я вон в одной рубашке на телеге ехал, и то весь спёкся.

Андрейка пожалел, что разделся: не так уж ему было жарко, мог бы и потерпеть, зато дед Егор удивился бы ещё больше.

— Устал? — спросил дед Егор.

— Не… — Андрейка повёл плечами.

— Отдохни, а я ветки порублю.

Когда ветки были обрублены, дед Егор сказал, что теперь берёзу надо разрезать на четыре части: будут ножки для обеденного стола на стане.

Потом стали пилить лиственницу.

— Дедушка, а где у лиственницы листья? — спросил Андрейка.

Дед Егор надолго закашлялся.

— А у неё нет листьев. Вишь, иголки заместо листьев, — наконец ответил он.

— А почему говоришь «лиственница»? — допытывался Андрейка.

Дед Егор посмотрел на дерево, хмыкнул и почему-то с сердцем сказал:

— Это уж не меня спрашивай — не я называл! Испокон веку так зовут — лиственница да лиственница.

Дед Егор нарубил воз зелёных веток и вместе с Андрейкой напилил девять чурбаков одинакового размера. А один чуть побольше.

— Это заместо стульев будет, — пояснил он, — а то на земле сидеть-то — оно не очень удобно.

Андрейка поставил самый большой чурбачок и попытался сесть на него, но упал: было слишком высоко.

Дед Егор засмеялся:

— А ты ведь на свой стул сел, не ошибся! Да только я его ещё в землю врою — вот он помене и станет.

У Андрейки ныли плечи и горели ладони. Он взглянул и увидел, что они покраснели, покрылись белыми бугорками, на них поднялись мозоли, а в нескольких местах даже лопнули.

— Ну-к, покажи, — попросил дед Егор. — Эх, неладно мы с тобой сделали. Руки у тебя теперь будут болеть, мать заругается.

— Не заругается, — заверил Андрейка.

Дед Егор сокрушался:

— И как это я, старый дурак, не догадался, что руки-то у тебя ещё непривычные к пиле! Задаст теперь мне Суворов за тебя, обязательно задаст!

— Не задаст! Стану я ему показывать! — сказал Андрейка. Ему было больно, но он даже не поморщился. Настоящий мужчина должен уметь переносить боль.

— Ну вот что, паря Андрей, — решил вдруг дед Егор, — я сейчас запрягу Быстрого, и мы доедем с тобой до Кислого ключа — тут недалеко. Там, брат, такая вода — все болезни лечит, от неё все раны затягивает! Когда я партизанил в гражданскую войну, ранен, значит, был в ноги, — так за две недели раны затянуло… Давненько я там не был…

Андрейка с любопытством взглянул на деда Егора, будто увидел его впервые. Как это партизанил дед Егор? И какая там гражданская война была? С фашистами?

— Ну, милый, это долго рассказывать, — с непривычной суровостью сказал дед Егор. — Гражданская война давно была. Это не только тебя на свете не было, а, почитай, ещё твои отец и мать не родились… И вот тогда мы решили отобрать власть у всех буржуев и кулаков и установить, значит, свою Советскую власть. Прогнали мы всех буржуев и кулаков. Рабочих и крестьян власть стала. А фашисты — это уже потом отнять захотели эту власть. И тут, значит, твой отец, Костя Суворов и другие, кто помоложе меня, воевали с фашистами и власть Советскую защищали от них. Ну, а когда фашистов разбили, тогда и ты родился.

Так вот, оказывается, кто такой дед Егор! Андрейка даже и не подозревал, что дед Егор, этот маленький старичок, был на войне и прогонял буржуев и кулаков. Андрейка ни разу в жизни не видал ни одного буржуя, ни одного кулака, даже ни одного фашиста. Но если против них воевали дед Егор, дядя Костя и отец — значит, это самые плохие люди. И Андрейка не любил их так, как только мог. Отец ведь немало ему рассказывал об этих фашистах, и пусть дед Егор не сомневается: Андрейка вырастет и покажет им…

Дед Егор увязал верёвкой воз с ветками, запряг Быстрого, и они поехали к Кислому ключу.

Дед Егор сидел теперь на передке, а Андрейка забрался на самый верх. Он снова уже надел дэгыл, и на голове его, как всегда, был малахай с красной кисточкой.

У деда Егора такая тонкая шея, вся в глубоких морщинах, и седые волосы выглядывают из-под фуражки…

Андрейке почему-то становится стыдно, что он пел о том, как дед Егор пересолил суп и выпустил из бочки воду. Подумаешь, какое дело: суп всё равно весь съели. Андрейка и не заметил бы, что он пересоленный, если бы не сказали другие. А с водой дед Егор тоже не виноват. Если уж говорить правду, то эту воду выпустил не дед Егор, а Рыжик — захотел пить, вытащил зубами пробку из бочки, а вода вся и вытекла. Это большая Андрейкина тайна, он тогда вперёд всех пришёл к вагончику и увидел, как Рыжик подставил морду под струю воды; а дед Егор в это время на телеге уехал за горючим. Андрейка всё понял, но не захотел выдавать Рыжика. В общем, всё тогда обошлось. Дядя Костя сделал деду Егору выговор, даже погрозился рассказать об этом председателю колхоза. А Рыжик был ни при чём. И никто ему не делал выговоров, даже бичом не ударили. Андрейка, конечно, очень был рад, что всё так хорошо обошлось, и песню сегодня пел. Ему нисколько не было стыдно.

А сейчас он сидел на возу, у него очень жгло в ладошках; он сердился на Рыжика, на себя и даже на Няньку: ведь могла отогнать Рыжика от бочки! А Нянька не знала, заскочила на воз и лежала рядом, высунув язык. Когда Нянька вдруг лизнула его ладошку, Андрейка нахмурился, тяжело вздохнул, глаза его стали узкие, как семечки, и он зло прикрикнул:

— Нянька дура! Не трогай!

— Чего это ты? — Дед Егор обернулся к нему.

— Нянька ладошки лижет. Беда хитрая! — неизвестно почему добавил Андрейка. Хотя сам-то он был уверен, что Нянька в эту минуту чувствовала свою вину.

Они выехали на большую поляну.

Андрейка увидел здесь старую избушку, которая глубоко вросла в землю. Через поляну бежали столбы с натянутыми проводами.

— Это электричество? — полюбопытствовал Андрейка.

— Телеграфные столбы. Недавно линию провели. Телеграммы по ним передают, — ответил дед Егор.

Так вот, оказывается, как передают телеграммы! А то раньше, когда отец получил из Москвы телеграмму, где было сказано, что его наградили Золотой медалью, Андрейка всё думал и никак не мог себе представить, как это прилетела телеграмма со Всесоюзной выставки в колхоз. Письма — те везут на поездах (которые Андрейка видел только в кино) и на самолётах (Андрейка видел их каждый день над степью), а вот как идут телеграммы? Теперь-то ясно стало, что телеграмму кладут на проволоку и она летит по ней, пока не долетит до места. Неясно было только одно: как телеграмма перескакивает через верхушки острых столбов? Но Андрейка не спросил деда Егора. Спросит как-нибудь в другой раз.

— Вот это и есть Ямар — Кислый ключ, — сказал дед Егор. — Тут-то мы и лечили свои раны. И зимовье это партизаны ещё строили… Пойдём к ключу.

Кислый ключ находился в тальниковых зарослях.

В небольшой круглой ямке, как в котле на огне, кипела и пузырилась вода. Нянька первая подбежала к ней, начала было лакать раз-другой — и не стала пить.

Дед Егор опустился на колени, зачерпывал воду в пригоршни и пил с наслаждением.

— Давай, давай! Опускай прямо туда руки! — приказал он Андрейке.

Вода была холодная, как зимой в проруби. В ладошках немного защипало, но от холодной воды Андрейке стало легче. Он зачерпнул воды и приложился губами: вода была не только кислая, но ещё и солёная и пощипывала во рту. Такой воды Андрейка никогда не пил, она показалась невкусной.

— Красота! — отдуваясь, говорил дед Егор и продолжал пить воду. — Ох, проклятая, и холодная же, руки ломит! Мы её, бывало, нагреем — да в бочку. Залезешь в бочку, накроешься кожухом, посидишь там в пару — так тебя прогреет, что все болезни как рукой снимет! И пить её хорошо. Человек от этой воды сильным становится, здоровым. Прямо богатырская вода! Ты пошто не пьёшь-то?

— Не, я так, — смущённо сказал Андрейка и торопливо пригоршнями стал пить богатырскую воду.

Мало ли что она солёная и невкусная. Если от неё человек становится сильным, здоровым, то отчего и не попить её.

У Андрейки уже ныли зубы, очень ломило руки — они замёрзли, как зимой, но Андрейка вдруг почувствовал, что внутри у него растёт и растёт богатырская сила. Ладони перестали гореть, в животе было прохладно.

И тут Андрейка заметил, что Нянька не пьёт воду. Это его возмутило.

— Нянька, иди сюда!

Нянька послушно подошла. Он пригнул её голову к ключу и приказал:

— Пей, пей, беда хорошая вода!

Нянька поупрямилась немного и стала пить. Как бы там ни было, она давно не пила, разомлела на жаре, а вода была холодная.

— Вот теперь и закусить не грех, — произнёс дед Егор.

Андрейка понял, что сейчас не хватит целого барана. Он ел с жадностью баранину, которая после холодной воды показалась тёплой. Нож то и дело мелькал около самых губ Андрейки.

— Не обрежь нос, — ухмыльнулся дед Егор, который ел неторопливо, закусывая хлебом и запивая водой.

И, как всегда, Андрейка вспомнил о Няньке, когда уже был почти сыт. Он бросил ей кость, кусок хлеба и сам стал есть не торопясь, как и дед Егор.

Он решил, что следует, пожалуй, ещё подбавить себе силы, и зачерпнул кружкой кислой воды. На этот раз он пил её с большим удовольствием.

Дед Егор заметил это и сказал:

— Ты бы здесь пожил с месяц — так к этой воде привыкнешь, что и не станешь простую-то воду пить…

Ну как, подзаправился? — спросил он, заталкивая в мешок нож, кружки и кусок оставшегося хлеба.

— Ага, — подтвердил Андрейка и снова сунул руки в ключ, потому что они начинали гореть.

— Тогда тронемся.

Дед Егор набрал в котелок воды и пожалел, что не захватил с собой железную бочку: вот бы побаловать трактористов!

Тронулись в обратный путь.

Андрейка по-прежнему устроился на ветках. Нянька рядом с ним. Ехали лесом, телегу трясло на неровной дороге. Пахло свежими берёзовыми листьями, мхом и лесной сыростью.

В лесу было не так уж плохо, но Андрейка с нетерпением ждал, когда же начнётся степь. Нянька соскочила с воза и побежала впереди Быстрого.

Степь появилась как-то внезапно. Вдруг телега выехала на ровное место, будто Андрейка на всём скаку верхом на Рыжике вылетел на самую высокую сопку. И глазам открылись такой простор, такая красота, такая вольная воля!

Было то время, когда кончается световой день, и там, где пряталось солнце, небо горело багровым цветом. Степь тоже была цветастая, яркая. Просто трудно было понять, где кончается степь, а где начинается небо. Пахло солнцем, степью, ветерком — всем, всем таким родным, привычным!

Если бы Андрейка не сидел на возу с ветками, то разом забыл бы, что на свете существуют лес и лесные запахи.

Никогда ещё вечером Андрейке не было так весело, так радостно, как сегодня. На минуту ему даже показалось, что это утро. Никогда он ещё не был таким сильным, таким смелым.

Это, понятно, от кислой богатырской воды. Надо обязательно довезти её до бригады и хоть бы немного дать отцу и матери.

И вдруг Андрейка запел. Это был всё тот же мотив, но слова совсем новые, необыкновенные.

О лесе, о кислой воде, о своей богатырской силе пел Андрейка. Он очень хвалил деда Егора, который воевал с буржуями, и обещал, что будет защищать свой колхоз.

Очень жаль, что дед Егор не понимал по-бурятски, а то бы он узнал из песни не только всё это, но и то, что воду из бочки выпустил совсем не он, дед Егор, а Рыжик.

Радуга

Дед Егор сделал из веток навесы, и бочки с горючим были теперь в тени. Обедали за новым столом. На берёзовые стойки, вкопанные в землю, била прибита столешница свежеструганных досок, вокруг стояло десять стульев-чурбачков. Только один «стул» был вкопан в землю. На нём всегда сидел Андрейка.

В один из душных дней Андрейка остался на стане помогать деду Егору чистить картошку: на ужин предполагалось жаркое из баранины. Дома Андрейка не любил чистить картошку, ну, а здесь — другое дело… Он сидел в шалаше из густого кустарника, покрытого сверху брезентом. Дед Егор тоже чистил картошку и рассказывал. Андрейка и Нянька слушали. Нянька помалкивала, высунув язык; Андрейка нет-нет да перебивал деда Егора вопросами.

— …Был я в ту пору таким же парнишкой, как ты. Страсть до чего мне хотелось грамоту узнать, в школу пойти, — не торопясь, как всегда, говорил дед Егор и в это время чистил картошку.

А Андрейка забывал о том, что держит в руках нож и картошку: он не мог сразу делать два дела — слушать и работать.

— Школы у нас в ту пору на селе не было. Надо было ехать в Захаровну. А жить там негде.

— Как— негде? — удивился Андрейка. — В интернат надо идти.

— Не было тогда интернатов. Это не то, что сейчас, а то дело было при царе-косаре.

— А кто царь-косарь?

— Боже мой, слова тебе сказать нельзя! Откуда я знаю, кто был царь-косарь?

— А пошто говоришь? — настаивал Андрейка.

— Ты не учи меня, как говорить! — обиделся дед Егор.

Он любил обижаться, но тут же забывал об этом.

— При царе-косаре — это давно, значит. Как я понимаю: когда царь косарём был. А никто не помнит такого, чтобы сам царь косарём был. Вот тебе и значит, что давным-давно.

— А кто такой царь? — спросил Андрейка.

— Царь-то? — Дед Егор уставился на него. — Что ты за дитё неразумное! Как я тебе объясню про это? Был такой кровопиец — сам не работал, кровь из народа сосал…

Андрейка на минуту представил себе царя и ужаснулся.

— Ты вот что: хочешь слушать — так слушай, а нет — так я и рассказывать не буду. Я об этом царе не токмо что рассказывать, я сам о нём забыл, и нет мне нужды вспоминать о нём, прости господи! Не о нём сейчас речь… Вот и жил я так. Сестрёнка и братишка у меня — помоложе меня. Отец и мать на работе в поле, а я нянчусь с ними. Нянчусь себе и нянчусь…

Нянька навострила уши, приподнялась на лапах и завиляла хвостом.

— И ты туда же! — буркнул дед Егор. — Не тебе я это говорю, не ты одна нянька. Вот я, например, тоже в няньках ходил…

Нянька встала, подошла к деду Егору, улеглась и положила на его сапог лапу.

— Ну то-то! — примирительно сказал дед Егор. — Да, так о чём я толковал? — продолжал он. — И вот стукнуло мне не то десять, не то одиннадцать годков. И ставят к нам на квартиру одного ссыльного… — > Дед Егор с опаской поглядел на Андрейку и поспешно добавил: — Это был такой человек, что хотел царя к чёрту спихнуть, чтоб народу полегче жилось.

— Убить хотел царя? — со сверкающими глазами спросил Андрейка.

— Во-во! — удовлетворённо подтвердил дед Егор и нисколько не рассердился. — Звали его Алексей Фёдорович. Такой тихий да ласковый, и вот, поди же, боялся его царь, ужас как боялся! И вот спрашивает меня Алексей Фёдорович: «Ты, говорит, Егорка, хочешь грамоте обучаться?» А я рад-радёшенек, от радости на седьмое небо чуть не подпрыгнул.

Андрейка хотел было спросить, где находится седьмое небо, но вовремя спохватился и промолчал.

— И вот стал меня каждый день учить этот добрый человек. Буква за буквой, слово за словом. Ну, до чего же интересно! Через год я уже книжки стал читать. Хвалит не нахвалится мной Алексей Фёдорович: «Я, говорит, тебя за три года грамотеем сделаю». Ну, да не пришлось ему, — вздохнул дед Егор, — видно, слуги царские спокою не знали, угнали моего Алексея Фёдоровича ещё дальше и запрятали, чтоб он и людей не видал. Плакал я, конечно, убивался. Бегу, значит, это я за Алексеем Фёдоровичем, слезой горючей обливаюсь, спрашиваю его: «За что они тебя?» И вот что он сказал мне на это: «Ты, говорит, Егорка, не реви. За то они меня на каторгу гонят, что я тебе счастья хочу. Ты запомни это. У вас тут в народе говорят: «Вору не любы лунные ночи, а злому — добрые люди». Признаёшь ты меня за доброго человека? — спрашивает. — Ну, а коли так, то ты не забывай, чему я тебя учил!» Не-ет, не пропала для меня даром учёба Алексея Фёдоровича! Я, может, и в партизаны потому пошёл, что на всю жизнь мне слова эти в память запали. Мне так больше в жизни и не привелось учиться, а книжки я страсть как полюбил читать! Вот кабы мне нынче снова парнишкой стать! — вздохнул дед Егор. — Я бы в школу пешком удрал. Ваше дело теперь — учись да учись. Мне-то оно не досталось, это счастье, а по всему выходит, что Алексей Фёдорович не только об Егорке думал, но и об Андрейке Нимаеве, обо всех ребятишках наших. Вот какой добрый человек был!

— А у тебя собака была? — спросил Андрейка.

— Нет, не было. А что?

— Нянька беда бы всех покусала, а Алексея Фёдоровича — нет.

— Нянька-то? — Дед Егор нагнулся и погладил Няньку по голове. — Да, уж она у тебя собака верная. С такой собакой не пропадёшь!

— Не пропадёшь! — с гордостью подтвердил Андрейка.

По брезенту вдруг забарабанили крупные капли дождя.

— Ну, слава тебе, хоть землю смочит! обрадовался дед Егор. — Раньше-то мы, ребятишки, песню пели: «Дождик, дождик, пуще, дам тебе я гущи…»

Андрейка выскочил из шалаша, сдёрнул с себя малахай и стал под дождь.

— Вырасти хочешь? — спросил дед Егор.

— Ага! — довольно ухмыльнулся Андрейка и провёл ладонью по мокрому лицу. — Нянька, иди, — позвал он.

Нянька не любила дождя, но вышла и стала рядом с хозяином. Ей тоже следовало подрасти.

Дед Егор выглянул из шалаша, поднял к небу голову, увидел освещённые розовым отсветом от солнца косые струи дождя, посмотрел на мокрую Няньку, которая под дождём сразу стала гладкой, словно её причесали густым гребнем, на Андрейкину мокрую, чёрную, как воронье крыло, голову и заключил:

— Хорош дождь — в рост пойдёт.

Это Андрейка и без деда Егора знает.

Давно он уже не вставал около двери юрты, давно бабка Долсон не делала зарубку. Сегодня, после дождя, Андрейка обязательно вырастет; надо будет проверить.

Если проводить ладонью по волосам, вода стекает на землю; но если хочешь по-настоящему вырасти, то надо стоять прямо и не бояться воды: пусть попадает за воротник, течёт по спине и груди.

— Дождик, дождик, пуще, дам тебе я гущи! — весело запел дед Егор.

— Дождик, дождик, пуще, дам тебе я гущи! — изо всех сил заорал и Андрейка.

Нянька подняла вверх морду, закрыла глаза и залаяла.

— Проси, проси! — подбодрил дед Егор. — Дождик этот нам во как нужен!

— Дождик, дождик, пу-у-ще! — требовал Андрейка, требовала Нянька, и дождь пошёл с такой силой, будто бы там, наверху, открыли пробки у всех бочек.

Ударил гром, словно над самой головой быстро проехали тракторы, гремя гусеницами. Потом тракторы ушли подальше, громыхнули ещё раз, ещё — и заглохли.

Кончился дождь так же внезапно, как и начался. Нянька стала отряхиваться, и с её шерсти во все стороны полетели брызги. Дед Егор вышел совсем сухой и задрал бороду в небо. Андрейка промок до нитки и. по примеру Няньки, тоже пытался стряхнуть с себя воду.

— Ишь, кажись, радуга высвечивает, — сказал дед Егор.

Андрейка посмотрел на ясное, умытое небо: действительно там раскинулась огромная многоцветная дуга. Она была ещё еле-еле видна, но Андрейка уже по опыту знал, что теперь она начнёт густеть, станет яркой и опустится концами на землю. Андрейка уже не мог оторвать взгляда от радуги: ух, какая красивая! Дед Егор внимательно следил за радугой, и, когда её конец упал на степь — неподалёку, всего, может, за двести метров, — он засуетился:

— Эх, Андрей, Рыжика твоего нет, а то бы ты слетал до радуги! Старики-то у нас говаривают: если кто в свет радуги попадёт, многолетний человек будет. Ни хворь его не возьмёт, ни старость.

Андрейка с отчаянием оглянулся вокруг: как ему хотелось очутиться сейчас там, где кусок зелёной степи окрасился необыкновенным светом радуги! Ах, Рыжик, Рыжик, как бы ты сейчас пригодился!

И вдруг раскосые Андрейкины глаза загорелись весёлыми огоньками: он увидел Быстрого и попросил деда Егора подсадить его на спину лошади.

Андрейка натянул повод, дед Егор несколько раз хлестнул Быстрого вожжами, и конь побежал.

— А ну давай ногами его, ногами!

И Андрейка старался изо всех сил. Не подведи. Быстрый, Андрейку! Беги быстрее! Нет, не туда, а вправо. Раз я тебя бью левой ногой, то беги вправо. А теперь прямо: я бью тебя обеими ногами. Вот так, вот так, Быстрый! Уж ты получишь от меня сахару! Доедем до радуги, никогда болеть не будем, никогда старыми не будем. Так дед Егор сказал. И ты, Быстрый, старым не будешь болеть не будешь. Может, даже научишься бегать, как Рыжик.

Ну ещё, ну ещё. Быстрый! Близко, совсем близко… Видишь, какая трава в степи, никогда такой травы не было. Теперь уж близко, вот уже она!

— Раду-у-га! — изо всей мочи закричал Андрейка, но Быстрый вдруг резко остановился.

Андрейка от неожиданности взмахнул руками и свалился на траву вниз лицом. Трава была мокрая, блестела огоньками — то ли от света, то ли от радуги. Андрейке захотелось пить. Захватив рёбрами ладоней траву, он собрал в пригоршни воду и поднёс её ко рту. Ведь это тоже, наверно, была богатырская вода. Она, правда, не кипела, не пузырилась, но, видно, от радуги стала красная. Вот это вода так вода! Она, оказывается, тоже солёная.

Если бы вместо Быстрого был здесь Рыжик, то Андрейка наверняка доехал бы до радуги.

Нянька побегала вокруг Андрейки и стала лаять на Быстрого. Даже Нянька понимала, что это ленивый и упрямый конь.

Когда Андрейка отнял свои красные, ладони от лица, во рту по-прежнему оставался какой-то очень знакомый, солёный вкус. Уж не выпал ли у него опять зуб? Андрейка с досадой провёл ладонью по лицу, и — удивительное дело! — дед Егор оказался прав: ведь это шла из носа кровь, а больно не было. И всё потому, что Андрейка пил богатырскую воду.

В школу

Андрейку собирали в интернат. С вечера он надел новый серый костюм, подпоясался ремнём, но остался в малахае: фуражка не нравилась, в ней было тесно и холодно голове.

Приехала бабка Долсон и, как всегда, привезла леденцов.

Андрейка забрал конфеты и украдкой вышел из юрты. Первым делом он угостил Няньку и Рыжика, а потом попробовал сам. Это были вкусные леденцы, они хрустели на зубах. Рыжик и Нянька, правда, умели хрустеть громче, но и Андрейка старался не отставать от них. Бабка знала, что Андрейка любит леденцы, а про Рыжика и Няньку ничего не знала… Они стояли сейчас втроём и громко хрустели конфетами; громче всех Нянька.

— А мне сумку новую купили! — пережёвывая конфеты, похвастался Андрейка.

Нянька, конечно, сразу поняла, в чём дело, — замахала хвостом и лизнула Андрейкину руку. Рыжик на этот раз тоже оказался сообразительнее: ухватил губами малахай и снова опустил его на голову хозяина.

— Завтра я в школу поеду учиться, — ободрённый друзьями, продолжал рассказывать Андрейка. — Дядя Костя в гости приедет, провожать меня будет. На ещё! — подставляя ладонь с леденцами Рыжику, говорил Андрейка, и Рыжик осторожно подбирал их большими мягкими губами. — Катя! — осторожно позвал Андрейка.

Коза вынырнула откуда-то из темноты.

— На, Катя! — Андрейка угостил её леденцами: Катя тоже была сладкоежкой. — Ложись, Рыжик, ложись! — приказал Андрейка.

Рыжик лёг. Андрейка сел, поджав под себя ноги. Нянька и Катя, не дожидаясь приглашения, тоже улеглись и внимательно смотрели на Андрейку. Он подсовывал им конфеты и вёл неторопливую беседу. Рыжик и Нянька были в курсе Андрейкиной жизни, а вот Катя последнее время — с тех пор как он стал работать на целине — ничего не знала. И поэтому Андрейка, чувствуя свою вину, больше обращался к ней: скоро Андрейка станет учеником, завтра он уедет в интернат. Лучше всего было бы никуда не ездить, а жить всё время в юрте. Или, как сейчас, пахать на «Тимоше» Пронькин лог. А знает ли Катя, кто такой «Тимоша»? А знает ли она, что у него есть свечи? Но совсем не такие, какие бывают в юрте — мягкие, белые, с ниткой посредине. Катя любила лакомиться такими свечами. А у «Тимоши» железные свечи; Катя ни за что не стала бы их есть. Потом, у «Тимоши» есть мотор, и находится мотор под капотом. Дядя Костя говорит, что мотор — это «Тимошино» сердце. «Тимошу» убили фашисты, а сердце его осталось, оно всё время громко стучит. Андрейка, конечно, по секрету скажет сейчас своим друзьям одну вещь, но только это большая тайна. Даже дядя Костя этого не знает.

Недавно «Тимоша» стал разговаривать с Андрейкой. Первый раз это случилось во сне. Андрейка вначале не поверил, но «Тимоша» внятно сказал несколько слов:

«Надо идти в школу. Надо идти в интернат. Дул-ма идёт в школу. Мне не нужен такой помощник. Так. Так. Так…»

Андрейка проснулся и слышал ещё, как стучало «Тимошине» сердце: так, так, так… Он поехал на Пронькин лог, сел на «Тимошу», прислушался. «Тимоша» разговаривал. Но слышал это только один Андрейка, а дядя Костя — нет. Как это раньше Андрейка не замечал, что «Тимоша» с ним всё время разговаривал! Но это тайна. Ведь никто не знает, что ты. Рыжик, и ты. Нянька, и ты, Катя, умеете разговаривать. Знает об этом только Андрейка. Интересно, как вы будете здесь жить, когда он уедет в школу? Кто вам будет давать сахар и конфеты? Няньке вообще не надо было давать конфет — за то, что не нашла звезду. И сейчас звезда где-нибудь лежит в траве. Андрейка тяжело вздыхает. Нянька виновато помалкивает, Катя облизывает клейкие Андрейкины ладошки. Конфет уже больше нет, остался только пустой пакет. Надо бы Катю взять с собой хоть раз на Пронькин лог — пусть бы посмотрела на «Тимошу», на дядю Костю, на дедушку Егора.

И Нянька и Рыжик тянутся к Андрейкиным рукам, но Андрейка поднялся на ноги и внушительно говорит:

— Всё. Больше нету. В юрту пойду.

Все трое сопровождают Андрейку до дверей юрты, но только Няньке разрешается войти внутрь.

Спать он лёг не раздеваясь: не хотелось расставаться с костюмом и ремнём. И очень удивился утром, увидев аккуратно сложенный на столике костюм.

Андрейка быстро оделся, провёл пальцами под ремнём, расправляя гимнастёрку — так делал дядя Костя, — посмотрел на себя в настольное круглое зеркало, потом выбежал без дэгыла из юрты, показался Рыжику, Няньке, Кате, посмотрел в степь, не едет ли дядя Костя — никого не было видно, — и вернулся в юрту.

— Сядь! — непривычно строго сказала бабка Долсон.

Андрейка послушно сел. Отец и мать молчали, с почтением посматривая на бабку.

— Я вчера в интернат заезжала, — сказала бабка, обращаясь к внуку, — посмотрела, как жить будешь. Понравилось. Твой отец тоже жил в интернате. Хорошо жил, учился хорошо. Ты тоже хорошо учись. Дружно живи со всеми, не дерись. Почему так драться любишь? Отец твой Арсен смирным был.

Андрейка не выдержал и прыснул: чего это он драться будет? Тоже выдумала бабка!

— Ты не смейся! — укоризненно сказала бабка. — В степи тебе не с кем драться, и то обижал Дулму.

— Так ей и надо! — огрызнулся Андрейка.

— Не спорь с бабушкой! — строго сказал отец.

— Со всеми дружно живи, тогда тебе хорошо будет и нам хорошо будет, — сказала бабка. И загадочно добавила: — Старые буряты говорят: «Человек с друзьями — как степь, широкий, а без друзей — как ладонь, узкий».

Андрейка украдкой взглянул на свою ладонь: она была, как всегда, широкая.

Потом бабка подвела Андрейку к двери юрты, поставила его плотно к деревянной стойке и сделала над головой ножом новую зарубку. Андрейка положил ладонь между старой и новой зарубкой: вот как он вырос с весны!

— Скоро с отца будешь! — довольно произнесла бабка, и у Андрейки от удовольствия покраснели уши: вырасти с отца — это было самым горячим его желанием.

— Пора ехать, — сказал отец, посмотрев на ручные часы.

Андрейка быстро надел дэгыл и вышел из юрты. Рыжик и бабкина лошадь были осёдланы. Рыжику сегодня повезло — он проводит Андрейку до самой школы, а вот Нянька и Катя остаются дома…

Андрейка положил руки на голову сначала Няньке, а потом Кате и каждой поочерёдно шепнул:

— Не деритесь, дружно живите…

Он хотел добавить что-то насчёт широкой степи и узкой ладони, но уже успел забыть, как это говорила бабка. Посмотрев на свою ладонь, он показал её Няньке и Кате и многозначительно закончил:

— Не деритесь. Приеду — беда бить буду!

— Давай, давай! — торопил отец. — С бабушкой и матерью прощайся, хватит тебе с Нянькой шептаться!

Андрейка послушно подошёл к бабке Долсон. Она погладила его щёки, уткнулась лицом в его волосы, подержала руками голову и легонько подтолкнула к матери.

Андрейка охватил мать руками и стоял так, не поднимая головы, пока не подошёл отец и не взял его на руки. Он подсадил Андрейку на Рыжика и сказал:

— Ехать пора.

Андрейка отвернулся от отца, опять взглянул в ту сторону, где был Пронькин лог, и тяжело вздохнул: дядя Костя так и не приехал. И дед Егор не приехал.

Мать, вытирая глаза, не оглядываясь, пошла к хо-тону, открыла ворота, и овцы сплошной массой, как серая вода, устремились в степь.

— Плакать любишь, — усмехаясь, сказал отец.

— Нянька! — позвала мать.

Нянька несколько секунд поколебалась, повернула голову к Андрейке, но он махнул рукой, и она, опустив хвост, пошла к отаре.

Отец легко вскочил на бабкину лошадь, и Андрейка вслед за ним тронул Рыжика. Мать угоняла овец в другую сторону; она низко опустила голову, и кисточка на её малахае жалобно вздрагивала.

— Ма-а-а-ма! — что есть силы крикнул Андрейка, мать оглянулась, прощально махнула рукой и тоже крикнула:

— Приезжай скорее! Дулму не обижай!

Нянька носилась вокруг отары, бабка Долсон и Катя смотрели вслед Андрейке. Рыжик перешёл на рысь. Давно уже он не ходил под своим маленьким хозяином…

Андрейка вспомнил, что едет в новом костюме, что скоро увидит Дулму, и у него сразу отлегло от сердца.

То там, то здесь высятся в степи огромные зароды свежескошенного сена. Сопки, что повыше, отливают желтизной, а в падях ещё зелёное многотравье и пестрота цветов. Тени от облаков плывут по степи. За Рыжиком тоже неотступно тянется тень: Андрейка взмахнёт рукой — и тень взмахнёт рукой.

Андрейка уже свыкся с мыслью, что сегодня он покидает степь, будет жить не в юрте, а в интернате и станет учеником. Этого хотели все: отец, мать, бабка Долсон, дядя Костя, дед Егор и даже Дулма. Да, если говорить по совести, и самому Андрейке хочется теперь в школу. Какая она, школа? Андрейка вспоминает, как он играл с Дулмой… Он лезет в карман дэгыла: рукавичка Дулмы на месте.

Интернат

В селе отец заехал в книжный магазин, купил букварь и цветные карандаши. Андрейка положил коробку цветных карандашей в карман рядом с рукавичкой Дулмы, а букварь в сумку — и так доехал до интерната.

Дом с зелёной крышей, с белыми резными наличниками и ставнями стоит на очень высоком месте. Его видно со всех сторон. Под окнами и во дворе шумят жёлтой листвой прямые тополя. Дом этот давным-давно принадлежал кулаку, а теперь здесь живут дети чабанов и табунщиков. Это и есть интернат. Здесь Арсен Нимаев и оставляет Андрейку.

Воспитательница показывает Андрейке кровать и тумбочку. Он кладёт на тумбочку букварь и смотрит в окно; по улице на Рыжике едет отец и ведёт в поводу бабкину лошадь. Рыжик идёт весело, пританцовывая тонкими ногами в белых «чулках». Он не уросит, не ржёт: Рыжик тоже считает, что Андрейка должен учиться…

Андрейка с любопытством осматривает большую комнату: только в одной этой комнате уместились бы две, а то и три Андрейкиных юрты. Здесь стоит много кроватей, и около каждой тумбочка и табуретка. Посредине большой стол со скамьями по бокам. На стене — два портрета. На одном — Ленин. Такой же портрет висит в Андрейкиной юрте. А на втором портрете — совсем знакомый человек. Но всё-таки кто это — с такими весёлыми глазами и щеками в мелких морщинках? И старенькая кепочка на голове… Да это дед Егор, честное слово! Только почему-то он в очках и бородка у него подстрижена клинышком…

Нынче весной приезжал из Москвы фотограф и сделал портрет отца для Всесоюзной выставки достижений народного хозяйства. Отец сидел на Воронке, а кругом были овцы.

Воронка и овец Андрейка узнал сразу, а отца не узнал: он был какой-то очень большой, выше сопки, а лицо маленькое, и вместо лисьего малахая на нём была шляпа, которую снял со своей головы фотограф и надел на отца.

Андрейка сразу сообразил, что деду Егору фотограф отдал свои очки и подстриг бороду, чтобы красивее был, а только об одном забыл — оставил деда Егора в старенькой фуражке.

— Чего смотришь так? — спросил высокий мальчик-бурят. — Это товарищ Калинин.

Андрейка хмыкнул.

— Знаю, — сказал он, хотя до сих пор не знал фамилии деда Егора.

Очень это хорошо, что Ленин и дед Егор — такие знакомые люди — смотрят со стены на Андрейку, улыбаются ему, как один всегда улыбался в юрте, а второй — на Пронькином логу. Они очень рады, что Андрейка приехал в интернат.

К Андрейке подходит худенький мальчик. У него курносое лицо и выгоревшие на солнце светлые волосы.

— Тебя как звать?

Андрейка охотно называет своё имя.

— А меня Афанасий.

Андрейка меряет его недоверчивым взглядом с ног до головы.

— Чего? — хмыкает он.

— Афанасий, — менее уверенно повторяет мальчик.

— Его зовут Афоня, — вмешивается высокий мальчик-бурят. — Он тоже будет учиться в первом классе. И его кровать стоит рядом с твоей. Соседи будете.

— А тебя как зовут? — по-бурятски спрашивает Андрейка.

— Меня зовут Тудуп, — по-русски отвечает мальчик. — Я учусь в седьмом классе.

Тогда Андрейка опять по-бурятски спрашивает, откуда приехал в интернат Афоня. И Тудуп по-русски отвечает, что Афоня приехал из Малой Большаковки — соседнего села, с которым Большая Большаковка объединилась в один колхоз.

Афоня смеётся. У него нет двух передних зубов.

— Ты по-русски плохо разговариваешь? — спрашивает он.

— Хорошо разговариваю, — отвечает Андрейка, улыбаясь, и Афоня видит, что у него тоже нет двух зубов.

— Он ещё робеет перед тобой, Афоня, — поясняет Тудуп.

Андрейка презрительно фыркнул.

— А у тебя конь есть? — вызывающе спрашивает он и делает шаг вперёд.

— Нет коня. А у тебя есть?

— Видел, я на Рыжике приехал? Это мой конь.

— А у меня коньки есть. «Снегурочки». — Афоня быстро подходит к тумбочке, достаёт оттуда пару коньков и протягивает Андрейке.

Тот бережно принимает коньки, гладит их пальцами. У него нет коньков, он первый раз держит их в руках.

Но Андрейка не хочет сдаваться:

— А у меня Нянька есть.

— Нянька? — весело смеётся Афоня. — А зачем тебе нянька?

Андрейка смотрит на Афоню с обидой, с недоумением.

— Беда умная собака! Нянька волка загрызла! — веско отвечает он.

Афоня явно посрамлён: он совсем не думал, что Нянька — собака.

— У меня нет собаки, — признаётся Афоня. — А хочешь, я тебе коньки дам покататься? — вдруг предлагает он.

Андрейка прижимает к себе коньки, но тут же протягивает их Афоне.

— Где кататься? — спрашивает он, пожимая плечами.

И опять в разговор вступает Тудуп:

— Речка через месяц замёрзнет — вот и покатаешься. Мы все на речке катаемся.

— Ладно, — соглашается Андрейка.

В это время в комнату входит воспитательница, а за ней идут бабка Бутид и Дулма.

— К тебе гости, Андрюша, — говорит воспитательница.

— Мэнду! — здоровается бабка.

Андрейка и Тудуп отвечают на приветствие, и даже Афоня знает, что такое «мэнду» — это по-бурятски так же, как и «сайн», — «здравствуйте».

Дулма остановилась около дверей комнаты, а бабка прошла к Андрейке.

Она ему что-то говорит, и Андрейка мрачнеет. Оказывается, бабка Бутид привезла сегодня Дулму, но в школу её не приняли: узнали, что Дулме не семь, а шесть лет. А Дулма так хочет учиться! Но ничего но поделаешь: придётся год подождать.

— Иди поиграй с Дул мой, а я с Тудупом поговорю, — велит бабка Бутид.

Андрейка идёт к Дулме, и они вместе выходят во двор интерната.

— Как играть будем? — спрашивает Дулма.

— Не хочу играть! — отрезает Андрейка.

Он смотрит на осёдланных лошадей, привязанных к изгороди, и ему очень хочется уехать отсюда.

— Я рукавичку твою нашёл! — спохватывается Андрейка и отдаёт Дулме пушистую рукавичку из верблюжьей шерсти.

— А я ещё одну потеряла, — безразличным тоном говорит Дулма.

Разговор у них явно не клеится. И тут Андрейка вспоминает, что Дулма ещё не видела его костюма и ремня. Он распахивает дэгыл, и Дулма притрагивается рукой к блестящей пряжке.

Как это Андрейка забыл показать костюм и ремень Афоне? Надо обязательно показать.

Дулма очень завидует Андрейке. Новый костюм и ремень окончательно убедили её в Андрейкином превосходстве; он теперь ученик, а она просто Дулма.

— Возьми себе рукавичку, — говорит Дулма, — мне бабушка другие свяжет.

— Ладно, — говорит Андрейка, пряча рукавичку в карман дэгыла. — Я буду на коньках кататься, — зачем-то добавляет он.

Потом он говорит, что напишет Дулме письмо, а она пусть съездит к Рыжику, Няньке, Кате и расскажет, как он тут живёт. Дулма, конечно, соглашается. Она смотрит на своего друга с уважением, и ей стыдно признаться, что она не сумеет прочитать Андрейкиного письма.

На крыльцо интерната выходят бабка Бутид, Тудуп и Афоня.

— Смотри тут за Андрейкой, — наказывает Тудупу бабка.

Она идёт к лошадям, подсаживает Дулму в седло и тяжело вздыхает.

И вот Андрейка снова остаётся один. Он бредёт по двору интерната и даже не замечает сначала Афоню.

— С девчонками играешь! — презрительно говорит Афоня. — Не дам тебе коньки! — Он стоит около дерева, широко расставив ноги.

— Не хочу твои коньки! — говорит Андрейка, и голос его дрожит от обиды.

— Ты хочешь с девчонками играть, — невозмутимо говорит Афоня, и его синие доверчивые глаза темнеют и делаются злыми. — Кто с девчонками играет, тот на коньках не катается!

У Андрейки больше нет слов. Он молча смотрит на Афоню. Потом с размаху ударяет его по щеке. Афоня даёт сдачи. Андрейка хватает его, валит на землю, садится верхом и тузит кулаками.

Оба они сопят, но никто не кричит.

Около них появляется Тудуп, поднимает Андрейку за шиворот.

— Не успел приехать и уже дерёшься? — говорит он. — Как тебе не стыдно?

Афоня поднимается с земли, у него горит одна щека и на глазах слёзы. А у Андрейки нет слёз. Настоящий мужчина не плачет.

— Он дразнится, — говорит Андрейка.

— Я вот скажу отцу, что ты дерёшься! — обещает Тудуп.

Андрейке это не страшно. Лишь бы бабке Долсон не говорил.

Тудуп уводит Андрейку в интернат, снимает с него дэгыл.

Андрейка садится на табуретку около своей кровати. Входит Афоня и видит на Андрейке костюм и ремень. Такого ремня ещё нет ни у одного ученика в селе. Даже Тудуп заинтересовался ремнём.

Андрейка украдкой посматривает на «деда Егора»: он улыбается укоризненно. Ленин тоже не одобряет Андрейку. А тут ещё горит щека. Андрейка посматривает на свою ладонь и удивляется: она стала очень маленькой, узкой и грязной. Бабка Долсон оказалась права: Андрейка подрался и у него стала узкая ладонь.

Но дед Егор тоже был прав: Афоня ударил Андрейку, а у Андрейки нет слёз, ему не больно. Он чуть не доехал до радуги, пил айрак, богатырскую воду, а такой человек будет здоровым. Недаром Андрейка сразу поборол Афоню.

Первый день

В классе Андрейку посадили за одну парту с Афоней. Они не смотрят друг на друга. Андрейка сидит около самого окна, и ему видна улица.

За столом стоит учительница и говорит: — Меня зовут Вера Андреевна. Когда я вхожу в класс, вы все должны встать. Я скажу: «Доброе утро, дети», и вы должны мне ответить: «Доброе утро, Вера Андреевна». А потом сесть. Попробуем, ребята, сделать это сейчас. Вот я вхожу в класс…

Так начинается первый урок.

Андрейка сразу узнаёт много нового. Если ты хочешь спросить о чём-нибудь учительницу или выйти из класса, подними руку. На переменах нельзя бегать.

Каждое утро надо мыть руки, уши и шею. Под ногтями не должно быть грязи. (Андрейка не любил мыть руки, лицо, а особенно шею и уши. И у него под ногтями была грязь.)

Если ты плохо ведёшь себя на уроке — шумишь, мешаешь заниматься соседу, опаздываешь на урок, — то на первый раз тебя поставят за парту или в угол около доски. А если ты не исправишься, то выведут из класса. Все будут заниматься, а ты один будешь в коридоре. (Андрейка сразу решает, что лучше не стоять за партой, не стоять около доски, а быть в коридоре.)

На втором уроке Вера Андреевна читает сказку «Посадил дед репку…» Андрейке очень нравится, что Жучка тоже помогает тянуть репку. Но Жучка маленькая… Вот бы позвать Няньку… Андрейка поднимает руку, встаёт и спрашивает:

— А что такое репка?

И Вера Андреевна объясняет. Она показывает репку на картинке. Оказывается, репка растёт так же, как картошка, но репку можно есть сырой, она очень вкусная.

К концу урока весь класс повторяет за Верой Андреевной стихотворение. Его надо выучить наизусть. Потом учительница вызывает Андрейку. Все зловеще шепчут ему: «Встань, встань!» Андрейка спохватывается, поднимается за партой.

— Расскажи стихотворение, — просит Вера Андреевна.

Андрейка, не узнавая своего голоса, очень громко, отделяя слово от слова, говорит:

— Утром… рано… малышок… в школу… к нам… стучится… открывайте… шире… дверь… Я пришёл… учиться!

— Очень хорошо, Андрюша, — хвалит его учительница, — только не так громко надо.

И Андрейка косит глаза на Афоню.

— А теперь ты, Афоня, расскажи, — говорит учительница.

Афоня не знает, весь класс ему подсказывает, а громче всех Андрейка.

На перемене Андрейка носится по коридору и кричит: «Открывайте шире дверь! Я пришёл учиться!» Афоня скромно стоит у стены.

Третий урок вообще был замечательный. Вера Андреевна сказала, чтобы каждый нарисовал у себя в тетради всё, что он хочет. Это называется «рисованием на свободную тему».

Андрейка морщит лоб, перебирает цветные карандаши. Перед ним на парте лежит раскрытая тетрадь. Украдкой он смотрит вправо: видно, что Афоня рисует дом, из трубы идёт дым. Дыму очень много, будто пожар…

— Андрюша, ты почему не рисуешь? — спрашивает учительница.

Андрейка молчит. Весь класс шепчет: «Встань, встань!» Андрейка поднимается и молчит.

— Ты не знаешь, что рисовать? — опять спрашивает учительница.

Андрейка низко-низко опускает голову.

— Попробуй нарисовать юрту, — советует учительница.

Андрейка садится, берёт чёрный карандаш и на самой середине листа проводит одну линию, потом вторую сбоку. Он вдруг забывает о классе. Рядом с ним нет Афони, на него не смотрит учительница. Андрейка снова в степи. Вот стоит юрта. Из юрты идёт тоненький дымок. Это топится печка. Андрейка смотрит в синее небо. Оно синее, чем всегда. На небе горят, как огоньки, звёздочки. За Крестовой сопкой показался край солнца, а совсем рядом с юртой опустилась на землю радуга. Отара ушла далеко. Нет ни отца, ни матери. Нет Рыжика.

Катя залезла в юрту, её тоже не видно. На Пронькином логу стоит «Тимоша». И вагончик на колёсах. Дядя Костя куда-то уехал. Наверно, провожать Андрейку в школу. Дед Егор тоже. Вся степь зелёная, очень зелёная. Нынче хорошая трава. Рядом с юртой появляется Нянька… Но нет, пусть лучше это будет не Нянька, а телега. Нянька совсем другая, да и притом она сейчас с отарой. Однако телега тоже не получается, и тогда Андрейка мигом соображает, что это зарод сена. Зарод получился чёрный, но ничего: Андрейка знает, что скошенная трава попала под дождь, поэтому сено почернело. Для полноты картины — с неба льются струи дождя.

У Андрейки громко стучит сердце, и он не слышит, как к нему подходит учительница. Она берёт тетрадь, внимательно смотрит.

— Расскажи, что у тебя тут нарисовано? — ласково говорит она.

Андрейка тычет пальцем и невнятно бормочет:

— Юрта… звёзды… солнце…

— А это? — Учительница показывает на грязные полосы.

— Дождь.

— А почему у тебя дождь чёрный, а здесь вот красный, синий, зелёный, малиновый? — с улыбкой спрашивает недогадливая учительница, когда и так ясно, что это не дождь, а радуга. — Ты когда-нибудь рисовал?

— Нет, — признаётся Андрейка.

— Очень хорошо у тебя получилось, Андрюша, — говорит учительница. — Но только надо рисовать или ночь — тогда бывают звёзды, или утро — тогда бывает солнце. А у тебя не поймёшь.

— Утро, — быстро говорит Андрейка.

Как тут не понять! Утром ещё есть звёзды, и солнце есть. И дождь. А после дождя — радуга. Мать и отец угнали отару. Там Рыжик и Нянька.

— А в уголке здесь что нарисовано?

— «Тимоша».

— Тимоша? Это никак не похоже на человека.

Андрейка не выдерживает и смеётся. Оказывается, учительница не так уж много знает.

Афоня приподнимается на своём месте, заглядывает в тетрадь и громко кричит:

— Я знаю! Это трактор!

И тут совершается чудо. Андрейка вдруг слышит, как стучит «Тимошино» сердце. Рядом, совсем рядом, Андрейка уже различает какие-то слова: «Так, так, так! П-ф! П-ф! Я тут, я тут, я тут…» И снова Андрейка забывает о классе и видит… «Тимошу».

Андрейка выталкивает с парты Афоню и опрометью выскакивает из класса.

Вот он уже на улице. Около школы стоит «Тимоша», а навстречу идёт дядя Костя. Он подхватывает Андрейку на руки и подбрасывает вверх. Раз, ещё раз и ещё раз! У Андрейки захватывает дух, точно он скачет намётом на Рыжике.

— Как живёшь, Андрей Нимаев? — спрашивает дядя Костя, опуская Андрейку на землю.

— Почему не приехал в юрту? — вместо ответа говорит Андрейка.

— Виноват, брат, но не мог. Ты вот ушёл от меня, и «Тимоша» закапризничал, полдня провозился с ним вчера, а теперь вот в ремонт его погнал. Ремонт нужен… А ты почему на улице? — спохватился дядя Костя. — У вас перемена?

Андрейка оглядывается на школьную дверь и отрицательно мотает головой.

— Так ты с урока удрал?

— Ага.

— Ну и ну! — укоризненно произносит дядя Костя. — Я вот проверю, как ещё тут один сорванец учится, — загадочно заканчивает он и решительно идёт к дверям школы.

Но двери широко распахиваются. Толкаясь и крича, на улицу вываливаются ребята. Это началась перемена.

Дядя Костя отступает на несколько шагов. Совсем неожиданно для Андрейки появляется Афоня, бежит навстречу к дяде Косте — и тот подхватывает его на руки, подбрасывает вверх. Андрейка не может поверить своим глазам. Откуда Афоня знает дядю Костю? Почему дядя Костя такой весёлый, будто держит на руках не Афоню, а его, Андрейку? А тракторист берёт Афоню за руку и уже, не замечая Андрейки, ведёт к «Тимоше». Он подсаживает Афоню на сиденье, «Тимошу» со всех сторон окружают ребята. Андрейка тоже не выдерживает, подходит и, как сирота, останавливается позади всех.

Ребята что-то наперебой рассказывают дяде Косте. Какая-то девчонка кричит громче всех:

— Я видела, я видела!..

— Что ты видела? — спрашивает дядя Костя.

— Андрюша Нимаев бил Афоню. Вчера бил, а сегодня из класса убежал. Он недисциплинированный.

— А где Андрюша? — Дядя Костя осматривается по сторонам.

Ребята расступаются, и Андрейка, понурив голову, проходит вперёд.

— Подвинься, — говорит тракторист Афоне и подсаживает с ним рядом Андрейку. — Так почему вы дрались? — строго обращается дядя Костя к Афоне и Андрейке.

Афоня презрительно смотрит на девчонку и говорит:

— Мы не дрались. Она врёт.

— Дрались, дрались, дрались! — со слезами в голосе кричит девчонка.

Андрейка молчит, но почему-то очень рад, что Афоня так хорошо соврал.

— Папа, — говорит Афоня, — ты же знаешь Фиску-Анфиску, она плакса и ябеда.

Что такое, что такое? Кого это Афоня назвал папой? Андрейка дико смотрит на Афоню, на дядю Костю и только сейчас начинает понимать. Неужели…

— Вот что, Афоня, — говорит дядя Костя, — ты живи с Андрейкой дружно. Он со мной всё лето на тракторе работал…

— А мы с ним на одной парте сидим, — перебил Афоня.

— Вот видишь, как хорошо…

— Звонок, звонок! — вдруг кричит девчонка, которую Афоня назвал Фиской-Анфиской.

Ребята мигом рассыпаются. Дядя Костя снимает на землю Андрейку, потом Афоню.

— Так смотри, сынок!.. И ты, Андрейка… Чтобы никаких драк не было! Обещаете?

— Обещаем! — в один голос повторяют Андрейка и Афоня.

Взявшись за руки, они бегут в школу.

В классе они сразу прильнули к окну. Дядя Костя сел в кабину, «Тимоша» заговорил и двинулся по улице.

— И это называется ученики первого класса? — звучит тихий, укоризненный голос Веры Андреевны.

Все ребята были у окон, и только Фиска-Анфиска сидела за партой и встала, когда вошла Вера Андреевна.

Молча учительница пережидает, пока все усядутся по местам. Становится очень тихо.

— Андрюша Нимаев, почему ты выбежал из класса без разрешения? — строго спрашивает учительница.

Андрейка встаёт за партой.

— Я на улицу, там «Тимоша»…

— Ты мешаешь нам заниматься. Собери карандаши, тетради и иди в интернат. Я не оставлю тебя на последнем уроке.

Андрейке очень горько, он сильно сопит, возится за партой, точно поднимает что-то тяжёлое, и вразвалку идёт к дверям.

— А теперь, ребята, кто из вас перескажет сказку «Посадил дед репку»?

Андрейка замедляет шаг около самых дверей: ах, как хотелось рассказать сейчас эту сказку, он очень хорошо её запомнил!

В коридоре он стоит около дверей своего класса, и ему не хочется никуда уходить. Кто-то там рассказывает, как посадил дед репку, выросла она большая-пребольшая…

Но вот снова открывается дверь класса, и выходит Афоня.

— Я в уборную попросился, — шёпотом сообщает он Андрейке.

— Пойдём в уборную! — сразу веселеет Андрейка.

— Да нет, — Афоня машет рукой, — я не хочу в уборную, я к тебе…

— Пойдём в интернат? — спрашивает Андрейка.

— Пойдём, — не задумываясь, отвечает Афоня.

Они бегут по широкому коридору к вешалке.

Им загораживает дорогу какая-то женщина:

— Куда это вы?

— В интернат. Меня с урока выгнали! — радостно сообщает Андрейка.

— И меня тоже выгнали, — врёт ей Афоня.

— Вот какая красота! — ворчит женщина. — Не успели через порог школы переступить и уже проказничаете. Ищите свою одежду.

Через минуту одетые Андрейка и Афоня выходят из школы.

— Не надо туда идти! — Афоня хватает Андрейку за руку. — Там учительница увидит.

Ребята обходят школу с другой стороны. На дороге видны следы от гусениц «Тимоши».

Андрейка размахивает сумкой, и только тут Афоня вспоминает, что его сумка осталась в классе.

— Завтра возьму! — беззаботно говорит он. — Дай-ка руку пощупаю. Согни, согни её! Вот так. Ого, какой ты сильный!

У Андрейки будут нарты

В интернате у ребят много работы. Это только со стороны может показаться, что после школы сделаешь уроки, а остальное время играй и бегай.

Утром Андрейку будит горнист. На горне громко играет Тудуп. Андрейка пугается и вскакивает с постели. Если кто-нибудь не хочет просыпаться и натягивает на голову одеяло, Тудуп подходит к кровати и играет в самое ухо.

Когда уже все на ногах. Тудуп аккуратно завёртывает горн в полотенце, кладёт его в тумбочку и командует:

— На зарядку!

Ничего не поделаешь: Тудуп комсомолец, пионервожатый, ему уже много лет — целых четырнадцать.

И хотя Андрейка ещё не пионер, он идёт на зарядку в комнату игр. Делать зарядку вместе со всеми не так уж плохо, вот только не умеет Андрейка дышать. Он набирает полную грудь воздуха, краснеет от натуги и никак не может сразу делать упражнение и дышать. Когда Тудуп командует: «Руки в стороны, при-сесть!» — Андрейка это понимает. Но стоит Тудупу сказать: «Вдо-ох, вы-дох», как он только дышит и уже не разводит рук в стороны и не приседает. Сейчас же следует строгий окрик:

— Андрей, ты почему не делаешь зарядку?

Но ко всему можно приспособиться, и в конце концов Андрейка понял, что лучше не дышать. Этого Тудуп никогда не замечал.

Ещё тяжелее было каждый день умываться. И не раз, а несколько раз в день. Утром умывайся, перед каждой едой умывайся, на ночь тоже. В юрте Андрейке тоже приходилось умываться, но здесь — совсем другое дело. Обязательно надо мыть уши и всё лицо. Даже руки надо мыть по локоть. Даже шею! А кто не знает, что это самое большое наказание!

Вначале Андрейку избрали санитаром. На левую руку он надел повязку с большим красным крестом и каждое утро осматривал у всех ребят в классе руки, уши, шею. Быть санитаром очень почётно и удобно. Так первые три дня думал Андрейка. Сам он наскоро мыл руки и ещё немного нос. Андрейку никто не осматривал. Но подвела опять эта девчонка — ябеда Фиска-Анфиска. Она подняла руку и сказала учительнице:

— А почему у Андрюши Нимаева у самого грязная шея и ногти?

— Уши грязные! — добавил чей-то пискливый голос из задних рядов.

Учительница вызвала Андрейку, сама осмотрела его и покачала головой.

— Нам не нужен такой санитар! — сказала опять та же девочка из заднего ряда.

— Ты хочешь что-то сказать? — спросила учительница. — Тогда подними руку.

Девочка подняла руку, встала и повторила:

— Нам не нужен такой санитар.

Все ребята загалдели и решили переизбрать Андрейку. Как это ни было странно, но санитаром избрали эту ябеду Фиску-Анфиску.

Андрейке пришлось расстаться с нарядной повязкой и мыть шею и уши. Фиска-Анфиска не давала Андрейке покоя. Она по-хозяйски лезла ему за воротник, в уши, подозрительно осматривала ногти. Андрейка уже мыл руки и даже шею мыл и уши, но всё равно зловредная девчонка каждый раз находила у него какие-то полосы на щеках, на шее и обязательно грязь под ногтями. А что мог поделать Андрейка, если она откуда-то бралась, эта грязь, сколько ни мойся!

Один раз возмущённый Андрейка, понимая, что Фиска-Анфиска к нему придирается, запротестовал: пусть посмотрит весь класс — он мылся, и у него чистые уши и чистая шея. Под ногтями действительно есть грязь, это Андрейка и сам видит, но он не понимает, откуда она взялась.

Фиска-Анфиска покраснела от злости, все ребята столпились около Андрейки. Афоня авторитетно заявил:

— У него чистая шея. И уши. Я сам видел, как он мыл.

— А грязь, а грязь! — Фиска-Анфиска, чуть не плача, тыкала пальцем в Андрейкину скулу.

— Это от солнца, — опять сказал Афоня.

— От солнца! — радостно повторил Андрейка.

Фиска-Анфиска растерялась. И Андрейка почти торжествовал победу. Но не тут-то было. Фиска-Анфиска вытащила из карманчика свой чистый платок и решительно заявила:

— Давай на платок попробуем.

— Давай! — сгоряча согласился Андрейка, потому что он поверил Афоне. И потом, в самом деле он ведь умывался сегодня!

Фиска-Анфиска деловито поплевала на платок и провела им несколько раз по Андрейкиной скуле. Полосы не стало, а на платке появилась грязь. Фиска-Анфиска победно подняла платок, показывая его классу, потом снова поплевала и залезла в Андрейкино ухо. Ухо тоже стало чистым. Афоня смущённо помалкивал. Учительница как раз вошла в это время в класс и, к радости Андрейки, отругала Фиску-Анфиску за то, что она плевала на платок и вытирала у Андрейки щёку и ухо. Так и надо ябеде! Андрейка доволен: Фиска-Анфиска больше никогда не полезет к нему с платком.

Нет, не легко было Андрейке. После школы никак не хотелось делать уроки. Вот он уже знаком с тетрадью, с карандашом и выводит прямые палочки, похожие на стойки в юрте. Полстраницы заполняет он палочками. Это называется домашним заданием. Потом он пересказывает Афоне сказку про колобок.

После обеда и тихого часа ребята идут пилить дрова, таскают их к печкам. Опять распоряжается Тудуп. Андрейка умеет пилить дрова, носить их в охапке умеет, но растапливать такую большую печь ему никогда не приходилось. Это делает Тудуп. У него есть спички, которые он никому не доверяет. На коробке нарисованы какие-то животные с рогами, запряжённые в сани. Тудуп объяснил, что это олени, водятся они на Севере, а сани называются нартами.

— Очень быстро бегают олени, — сказал Тудуп.

— Быстрее коня? — спросил Андрейка.

— Сравнил! Конечно, быстрее.

— Быстрее «Победы»?

Тудуп на секунду задумался.

— Быстрее. Как ветер! — Тудуп энергично махнул рукой. — Олени везде пройдут, там, где и машина никакая не пройдёт.

— Как самолёт? — приставал Андрейка.

— Ну уж — самолёт! — покровительственно улыбнулся Тудуп. — Самолёт в воздухе, а олени — на земле.

Когда у Тудупа вышли спички, коробок он отдал Андрейке.

С удовольствием Андрейка рассматривал оленей: вот бы покататься на этих нартах!

И всё же время бежит быстро. Вот уже выпал снег, а потом и первый мороз ударил. Несколько раз за Андрейкой приезжал отец и увозил его в юрту. Это бывало в субботу.

А назавтра Андрейка ездил на Рыжике и целый день проводил около отары. Нянька, конечно, была тут же, и даже Катя в таких случаях уходила с отарой и не расставалась со своим хозяином.

Вечером отец и мать рассматривали Андрейкины тетради.

Сын за три месяца уже стал грамотным. Палочки и кружочки сменялись буквами и словами. Красными чернилами учительница пишет отметки. Пятёрок у Андрейки нет, и всё потому, что он торопится.

Мама читает и вздыхает. Вздыхает и читает.

«Андрюша, не изгибай палочки у всех букв. Точки и запятые делай меньше», — так пишет учительница.

Но это ещё ничего. А бывают очень короткие и сердитые слова, и они больше всего не нравятся маме. «Грязно», — читает мама и так укоризненно смотрит на Андрейку, что ему сейчас же хочется спать.

И всё же один раз прорвалась пятёрка. Андрейка написал: «Мостик, козлик, Саша», написал так чисто, правильно, что заработал первую в своей жизни пятёрку. А быть пятёрочником, оказывается, очень приятно. Мать и отец радуются, Рыжик, Нянька и Катя такие ласковые и весёлые, что Андрейка чувствует себя именинником.

И тут Андрейка решил показать отцу коробок.

— Сделай мне нарты, — попросил он. — Беда охота на нартах кататься!

Отец внимательно разглядывал коробок от спичек, потом сказал:

— Когда я в армии служил, у меня друг был — эвенк. Много рассказывал мне, как на оленях ездил. А ещё друг один был, с Чукотки родом, — на собаках ездил.

— На собаках? — Андрейка так и подпрыгнул. — Как это — на собаках?

— А вот так же, как здесь, — отец показал на коробок, — только вместо оленей в санки запряжены собаки.

— В нарты, — поправил Андрейка отца.

— В нарты, — согласился отец. — Говорит, шибко быстро собаки бегают.

— Няньку запрягу! — с горящими глазами проговорил Андрейка. — Сделай скорее нарты.

— Мало одной Няньки, ещё собаку нужно.

— Катьку запрягу.

— Катьку! — рассмеялся отец. — Ты выдумщик!

— Сделай нарты! — жалобно попросил Андрейка. Больше всего на свете ему сейчас хотелось иметь нарты.

Отец повертел в руках коробок, прищурился, словно прицеливаясь, и сказал:

— Учись хорошо. Сделаю тебе нарты. Упряжку сделаю. Пятёрки таскай. Будешь пятёрки таскать, тогда я тебя летом в Москву возьму. На выставку поедем.

От этих слов у Андрейки перехватило дыхание, но он всё же проговорил:

— А Дулму возьмём с собой?

Андрейка заболел

Легко сказать: таскай пятёрки! Андрейка изо всех сил старался, но пятёрки ему не давались. И у Афони были пятёрки, и у Фиски-Анфиски, а Андрейка получал пятёрки только по физкультуре. Физкультура на самом деле была игра: то надо перегнать всех — бежать изо всех сил, то бросаться снежками, то прыгать в длину, то в высоту, через верёвочку, то прыгать со скакалкой. А были и совсем замечательные игры: «кошка-мышка», «третий лишний», «догонялочка-выручалочка».

Учительница сказала, что Андрейка хороший физкультурник, и ставила ему пятёрки. Хорошо бы, совсем не было других уроков, кроме физкультуры, — Андрейка бы наверняка поехал тогда в Москву.

А тут ещё он научился кататься на коньках. Даже, если точно говорить, не на коньках, а на одном коньке. На другом катается Афоня. Дядя Костя как-то приезжал из МТС, где он сейчас ремонтирует «Тимошу».

— Обязательно давай Андрейке коньки, — наказал он сыну.

Только Афоня давал один конёк, а на втором или катался сам, или прятал в тумбочку.

— Расшибёшься ещё, — пояснял он. — Думаешь, мне жалко? А на двух ты не устоишь.

Очень хорошо, что речка осенью разлилась, а теперь замёрзла: получился настоящий каток.

Только выйдешь из интерната, перелезешь через низкий заборчик (для удобства потом кто-то проделал дырку: выломал пару дощечек) и сразу же попадаешь на лёд. Ну, а потом до самого вечера забываешь, что есть интернат и есть домашнее задание. Ах, если бы Андрейке иметь два конька! Но Афоня сам умел кататься на одном и почему-то не хотел, чтобы Андрейка научился кататься на двух.

Андрейка давно уже не видел Дулму. Он ей напишет письмо. Вот когда выучит все буквы — и напишет. Он пробовал про себя сочинять его в свободное время. А свободного времени совсем нет. Разве только когда ложишься спать.

«Куда ты далеко перекочевала? — закрыв глаза, сразу же начинал «писать» Андрейка. — Беда плохо без тебя! Я тут в новую игру играю, на коньках катаюсь. Шибко хорошо учусь, всех в классе перегоняю. Я теперь физкультурник. У меня хороший друг, зовут Афоня, лучше тебя…»

Андрейка засыпает, так и не успев «дописать» письмо. Очень уж быстро засыпает — наверно, лодырем будет. И только заснёт — уже утро, надо вставать. А на уроке сразу же неприятность: не выполнил домашнее задание — получил двойку. Непонятно всё-таки Андрейке: ему нравилось писать именно эти цифры — единицу и двойку, а когда их писала в тетрадь учительница, у него портилось настроение.

— Не дам тебе больше «снегурочку»! — пригрозил Афоня. — Что мне папа скажет, когда узнает?

А папа — это ведь дядя Костя. Верно, что он скажет? А что скажет Андрейкин папа? Не возьмёт его в Москву.

В интернате Андрейка до боли в глазах смотрит на двойку в своей тетради. Перелистает страницу, а там тройка. Тройка совсем похожа на пятёрку, только хвостик в другую сторону торчит. Андрейка берёт красный карандаш и делает хвостик правильно. Теперь получилась пятёрка, только с двумя хвостиками. Можно бы один хвостик стереть резинкой, но в тетради нельзя ничего стирать резинкой. С двойкой у него тоже хорошо получается: он капнул на неё чернила, так что вместо двойки вышла клякса. А рядом сам написал цифру «пять» с красивым одним хвостиком.

Вот теперь Андрейка закрывает тетрадь и просит у Афони «снегурочку». Афоня, конечно, видел, что Андрейка сегодня занимался, и молча вытаскивает из тумбочки завёрнутые в полотенце коньки.

— Попробуй на двух, — говорит Афоня мрачно.

Андрейка хватает коньки обеими руками.

В интернате уже третий день холодно — вышли все дрова, новых из колхоза не подвезли. А на улице тепло, даже жарко. Андрейка снимает с себя дэгыл, бросает на лёд, садится и подвязывает коньки. Oн встаёт на ноги и сразу же чувствует разницу: во-первых, он очень вырос — наверно, с отца ростом стал, во-вторых, он сейчас лёгкий, быстрый: покатится, как в кино!

А всё-таки Афоня добрый. Надо и Афоню взять в Москву.

Андрейка широко размахивает руками, катится на одной ноге — ах, как здорово! Ещё один взмах — вторая нога касается льда, но едет в сторону, и Андрейка падает. Это пустяки! Вот он уже снова на ногах, но почему-то так больно, что он снова валится на лёд…

…Андрейка лежит на кровати. Но это не интернат, а маленькая белая комната в незнакомом доме. Он хочет подняться, но не может: очень болит всё тело.

— Не надо, Андрюша, лежи, — говорит женщина в белом халате.

В белых халатах ходят ветеринары. Откуда здесь взялся ветеринар и почему он не даёт Андрейке встать?

— Выпей лекарство, Андрюша.

Какое ещё лекарство? Что он, овца? И Андрейка мотает головой: нет! Это он, значит, ещё спит.

Андрейка тяжело вздыхает.

— Ты ветеринар? — напрямик спрашивает он.

Женщина отворачивает одеяло, зачем-то лезет к Андрейке под рубашку и оставляет у него под рукой что-то холодное.

— Какой там ещё ветеринар! Лежи тихо, смерим температуру.

Ну конечно, это ветеринар. Когда овца заболеет, у неё меряют температуру.

Андрейка засмеялся: ветеринар ошибся и не туда поставил градусник.

— Ну, и чего ты смеёшься? Сломал ногу — и смешно.

— Сломал? — удивляется Андрейка.

— А то нет? На речке катался, упал и вот в больницу угодил.

— Тётьмаш, Тётьмаш, — шепчет кто-то над ухом у Андрейки, — а у него прямая нога будет?

Андрейка поворачивает голову и видит рыжую, в веснушках девчонку. Если бы она не была такая маленькая, он подумал бы, что это Фиска-Анфиска.

— Прямая, а то ещё какая? Если у тебя прямые ноги будут, то у него и подавно.

Уже на второй день Андрейка узнал, что девочку зовут Катей, — подумать только, ей кто-то дал Катино имя! — а Тётьмаш не ветеринар, а медицинская сестра.

Катя лежала в больнице уже давно. Она любила лазить по крышам, упала и сломала себе ноги. Катя ходила в белых негнущихся унтах, из которых почему-то выглядывали пальцы. Она ходила, держась за кровати, тумбочки, стены, переставляя прямые, как палки, ноги. У Андрейки на ноге такой же в точности белый унт. А зачем это?

— Ты кость сломал? Сломал, — разъясняла Тётьмаш. — Теперь надо, чтобы она у тебя срослась. Лежать будешь.

С врачом Дядьсаш Андрейка тоже познакомился.

В комнату вошёл толстый человек с красным весёлым носом, с белыми бровями, белыми усами и в белой шапочке.

— Как тут поживает наш мужичок с ноготок? — густым басом спросил он. («Мужичок с ноготок» — это про Андрейку.) — Как воюет товарищ Правосудова? («Товарищ Правосудова» — это про Катю.)

И с этого дня у Андрейки пошла новая, незнакомая и не очень-то весёлая жизнь. Его то и дело заставляли глотать горькие порошки, пить горькую воду. Теперь ясно, почему больные овцы не любили лекарства. Иногда Андрейке удавалось спрятать порошки под матрац, но он всё равно морщился изо всех сил, показывая, как ему горько.

Андрейку навещали родные и друзья. Отца с матерью сменила бабка Долсон, даже Фиска-Анфиска пришла. Она пришла со своей санитарной повязкой, и Андрейка тут же спрятал руки, натянув одеяло до подбородка.

— Я тебе букварь принесла, — деловито сказала Фиска-Анфиска. — Мы будем к тебе приходить, а то отстанешь. Мы уже букву «ч» прошли.

Андрейка фыркнул и ещё больше натянул одеяло.

— А ты умываешься здесь? — осведомилась Фиска-Анфиска и успела заглянуть Андрейке в ухо.

Утром Тётьмаш протирала у Андрейки лицо и руки, но ведь это не умывание…

— Не, — сказал он и добавил: — А у меня кость поломанная.

— Тебе больно? — Лицо Фиски-Анфиски жалостливо сморщилось.

Станет Андрейка говорить, что ему больно!

— Не, — мотнул он головой.

— Тебе надо умываться, — наставительно сказала Фиска-Анфиска.

— Тётьмаш сказала, что мне нельзя умываться.

— Все люди должны умываться! Покажи руки! — приказала Фиска-Анфиска.

Андрейка послушно протянул руки, и Фиска-Анфиска покачала головой, как это делала учительница, если бывала чем-то недовольна.

Когда Фиска-Анфиска ушла, Андрейка подозвал к себе Катю и показал ей букварь.

— Давай играть будем, — предложил он. — В школу играть будем. Ты буквы знаешь?

— Не знаю.

— Вот хорошо, — медленно, как учительница, сказал он. — А я почти все буквы знаю, я буду тебя учить. Запомни, — раздельно произнёс Андрейка слова своей матери, — начало ученья — буква «а», начало еды — чашка айрака.

И тут Андрейка замолчал: ему очень захотелось есть. Вот уже несколько дней его кормили супом и манной кашей.

— Как тут поживает наш мужичок с ноготок? — густым басом спросил Дядьсаш.

— Беда баранину хочу, айраку хочу! — забыв о своей новой роли учительницы, сказал Андрейка и тяжело вздохнул.

Большое воскресенье

Еле-еле Андрейка дождался, пока его выписали из больницы. На первом уроке по письму Андрейка сидел грустный: за время своей болезни он отстал от класса и не понимал, о чём сейчас говорит учительница. Только на уроке по ручному труду он оживился. Из раскрашенной бумаги ребята вырезали и клеили игрушки: звёздочки, корзиночки, флажки и даже маленькие ёлочки. Андрейка ещё ни разу не видел ёлки, кроме как в букваре. В степи они не растут, да и в лесу, куда он ездил с дедом Егором, не было ни одной ёлки.

Учительница сказала, что скоро будет Новый год. Колхоз пошлёт в лес машину, за триста километров, и оттуда привезут для школы настоящую большую ёлку.

— Вот эти игрушки, — учительница взяла в руки сделанную Андрейкой звёздочку, — мы повесим на ёлку. Зажгутся разноцветные лампочки («Как радуга», — подумал Андрейка), придут Дед-Мороз, Снегурочка и Мишка-медведь…

Скоро, скоро Новый год! Скоро большое воскресенье!

В обычное воскресенье ребята не ходят в школу, но день этот быстро кончается, и снова надо в школу. А в большое воскресенье пройдёт день, другой, третий — целых десять дней, и не надо идти в школу, можно жить в степи, ездить на нартах. Большое воскресенье — это и есть зимние каникулы.

Отец сказал Андрейке, что нарты почти уже готовы. Скорей бы большое воскресенье!

Андрейка тогда запряжёт в нарты Няньку, Катю и поедет прямо к солнцу. Тудуп говорит, что на нартах доедешь туда, где не пройдёт даже лошадь и «Победа». Хорошо бы доехать до солнца! На коньках Андрейка больше не катается. Он ещё немного хромает и очень боится, что это кто-нибудь заметит и подумает, что он похож на плохого человека, хромого лодыря дедушку Бадму. Андрейка очень старается получать пятёрки, но всё равно из этого ничего не получается. Даже по физкультуре теперь нет пятёрок, вообще нет никаких отметок. От физкультуры Андрейка временно освобождён. Только когда пройдёт большое воскресенье, ему снова можно будет бегать.

Андрейка не остался на ёлку. Приехал отец и привёл в поводу Рыжика.

Ёлка уже стояла в большом школьном зале. На самой её верхушке горела звезда. Настоящая, красивая звезда — может быть, та, которую так и не мог найти Андрейка в степи. Ёлка была уже украшена. Андрейка привёл отца посмотреть на неё и показать свои игрушки.

— Может, останешься? — спросил отец. — Я послезавтра опять за тобой приеду.

— Не, — сказал Андрейка, — домой охота.

Он несколько раз обошёл ёлку, высматривая свои игрушки, но так ни одной и не узнал.

— Подарки будут давать, — вставил Афоня, сопровождающий друга.

— Возьми себе мой подарок, — сказал Андрейка Афоне.

— Не надо, у меня свой будет.

— Возьми, — попросил Андрейка, — я потом Кате в больницу его увезу.

— Ладно, — наконец согласился Афоня, которому очень не хотелось, чтобы Андрейка уезжал.

Вместе они вышли из школы. Отец осторожно подсадил Андрейку на Рыжика, отвязал от изгороди повод и дал его в руки сыну. Не дожидаясь отца, не простившись с Афоней, Андрейка пустил Рыжика шагом. Теперь нельзя скакать, как раньше. И это очень жаль.

Вот кончилась деревня. А дальше началась степь. Зимой она не очень-то весёлая: кругом снег да кое-где голые кустики. Но это невесело тому, кто не знает степь, а Андрейка очень хорошо её знает. Дома его ждут нарты, там мать. Нянька, Катя. Приедет в гости Дулма…

Андрейка в нетерпении хотел стегнуть Рыжика, но посмотрел на отца, что-то вспомнил и продолжал ехать шагом.

А Дулма будто бы знала — ждала уже Андрейку в юрте. Отец сразу же уехал в отару к матери, и они остались одни.

Андрейка прежде всего принялся рассказывать Дулме о больнице. Какая там замечательная есть Тётьмаш и Катя! Да нет, вовсе не коза, а девчонка. А доктор Дядьсаш зовёт Андрейку «мужичок с ноготок». Всем хорошо было бы в больнице, но там кормят не бараниной, а манной кашей. (Вот и Дулма не знает, что такое манная каша!) Заставляют принимать горькие порошки. О порошках невозможно вспомнить…

— Давай в больницу играть, — сразу же предложила Дулма.

— Давай, — соглашается Андрейка.

Он ложится на кровать, и Дулма прежде всего перевязывает полотенцем его ногу. Дулма — это Тётьмаш. Вместо халата она закуталась в простыню.

— Выпей, Нимаев, порошок, — говорит Тётьмаш.

Боль в ноге Андрейка ещё терпит, но порошки… Ах, зачем он показал их Дулме! Это ведь он для Няньки и Кати привёз их.

— Не хочу порошки! — Андрейка передёргивается от отвращения.

— Пей, пей! — настаивает Дулма.

Андрейка берёт порошок, будто бы высыпает в рот и запивает водой. Порошок в это время он прячет под потник. Но Дулма обнаруживает обман и сердится.

— Так нельзя! — говорит она. — Ты выпил воду, а водой не лечатся. Пей порошок, а то я не буду больше Тётьмаш!

— Ну и ладно! — быстро соглашается Андрейка, встаёт и развязывает свою ногу. — Ты будешь девочка Катя, а Нянька станет Андрейкой. А я буду доктор.

— А Тётьмаш? — ехидно спрашивает Дулма.

— Тётьмаш?.. Тётьмаш дежурила ночью, теперь-выходная.

Андрейка тут же малюет красным карандашом свой нос, закутывается в простыню и зовёт Няньку. Он заставляет её лежать на кровати и перевязывает заднюю лапу.

— Ну, как сегодня мужичок с ноготок? — спрашивает Дядьсаш у Няньки и берёт её за переднюю лапу. — Лекарство пил? Э, не годится так! Выпьем при мне.

Дядьсаш берёт кусок баранины, обсыпает порошком и даёт «больному». Нянька осторожно нюхает мясо, фыркает, но всё же начинает есть.

— Великолепно! — одобряет Дядьсаш, — Теперь послушаем у мужичка его сердчишко. Так. С таким сердчишком никакие переломы не страшны. Дыши! Вот так. Глубже, сильнее дыши! Не дыши. Ага! Скоро в школу побежишь.

Нянька лежит на кровати, перевернувшись на спину и раскинув лапы. Она внимательно слушает «доктора» и портит дело только тем, что старается лизнуть его красный нос. Ей кажется, что Андрейка специально для этого подставляет свою голову.

Андрейка морщит нос и строго спрашивает:

— Ну-с, а как себя чувствует товарищ Правосудова?

У «товарища Правосудовой» связаны верёвкой ноги, и она молчит.

— Покажи язык! — требует «доктор». — Язык неважный… прямо скажем, плохой язык.

— Почему плохой? — удивляется Дулма.

— Не знаю, — признаётся Андрейка.

— А у тебя хороший?

— У меня хороший. — И уже голосом доктора обращается к Няньке: — Вот возьми пример с мужичка. Покажи язык! Замечательно! У этого желудок железо переварит.

— Какое железо? — опять спрашивает Дулма.

— Не знаю.

— Почему у меня язык плохой, а у тебя хороший? — настаивает Дулма. — Не хочу так играть! Давай в школу.

Правда, как это он забыл, что теперь можно играть в школу!

Андрейка развязывает Дулме ноги, сбрасывает с себя простыню.

— Ты будешь учительница, а я буду класс, — говорит он.

Дулма соглашается, но не знает, что должна делать учительница. Андрейка объясняет и вдруг решает, что лучше он сам будет учительницей.

Но Дулма заупрямилась: она не хотела быть классом.

— Дети, когда я вхожу, нужно встать.

Даже Нянька спрыгнула с кровати, а Дулма отвернулась, села и будто не слышала Андрейку.

— Я сама учительница! — упрямо произносит Дулма.

— Ты? — смеётся Андрейка. — Какая ты учительница, ты ни одной буквы не знаешь!

— Я знаю. Я не хочу с тобой играть!

— Это я не хочу с тобой играть!

— Ты хромой Бадма.

Это была неправда: Андрейка уже не хромал. Хуже Андрейку нельзя было оскорбить.

— Любимая! — зло выпалил Андрейка и толкнул Дулму кулаком в грудь.

Дулма заплакала. А Андрейке не было её жалко.

Дулма вышла из юрты. Пусть уезжает! Андрейка стал думать о том, как он на нартах поедет к солнцу.

Дулма заблудилась

Поздно вечером в степи появились первые признаки надвигающейся пурги, и небо почернело, стало без единой звёздочки. Вскоре к юрте прискакала бабка Бутид. Оказывается, Дулма не приехала домой. Дулма потерялась.

Пурга мела уже не на шутку.

Андрейка подумал о Дулме: «Так тебе и надо!» Бабка рвала на себе тоненькие косички и нехорошо, скучно плакала. Чего плакать? Куда она денется?

И всё-таки Андрейка готов был заткнуть уши, убежать в степь, только бы не слышать этих причитаний. Так можно и самому разреветься. А кто-нибудь видел, чтобы настоящий мужчина позволил себе реветь из-за девчонки?

Отец начал собираться в дорогу. Андрейку точно кто-то подстегнул:

— И я с тобой.

— Сиди ты! Виноват — и сиди! Надо было раньше Дулму отправить домой.

— Поеду! — засопел Андрейка, натягивая на голову малахай, и кисточка несколько раз упрямо повторила: «Поеду, поеду!»

Что с таким парнем сделаешь!

Отец молча взял Андрейкино седло и, пригибаясь, вышел в низкую дверь юрты.

В две минуты Андрейка был готов.

— Нянька пусть остаётся, — сказал отец. — Не отставай, не теряйся! — бросил он.

Андрейка и без того знал, что в такую погоду нельзя теряться.

А всё-таки жаль, что он не один ищет Дулму! Вот это было бы здорово!

Ночь тёмная, и Андрейке кажется иногда, что он находится в большой юрте без света. Только очень холодно.

— Ду-ул-ма-а, Ду-ул-ма-а-а! — надрывается бабка, но разве перекричишь пургу?

Иногда зовёт отец, у него голос громче. Только Андрейка молчит. Он всматривается в темноту так, что больно глазам. И кажется ему, что вот-вот вынырнет из темноты маленькая Дулма на лошади. Не так уж плохо она сидит верхом…

— Пропала девка, совсем пропала! — причитает бабка и опять кричит: — Ду-ул-ма-а-а!

Отец почему-то замолчал.

Андрейка боится, что отец скажет: «Поедем к юрте! Хватит. Всё равно не найдём».

Что же, тогда Андрейка останется с бабкой Бутид. И они объездят всю землю. Уж бабка не остановится, а Андрейка тем более.

А вдруг объездишь всю землю и не найдёшь Дулму? Андрейке стало очень страшно. Зачем только он ударил её? Больше никогда так не будет делать.

Отец закутал Андрейку в полушубок. Стало чуть теплее. Только нос очень мёрзнет. Интересно, почему нос мёрзнет, а глаза нет?

Глаза начинают видеть лучше. Это наступает рассвет — так долго они ездят по степи. Несколько раз отец растирал у Андрейки лицо.

Три года назад Андрейка остался в юрте один, заскучал и пошёл в степь искать отца с матерью. Тоже чуть не замёрз. Уши отморозил, а нос остался цел. Крепкий у Андрейки нос и щёки крепкие. Правда, сейчас даже щекам холодно…

Бабка перестала кричать. Она едет молча, опустила голову и не вытирает слёз.

И бабка и отец не зовут уже Дулму. Это совсем не нравится Андрейке. И тогда требовательно, сердито, оттопыривая губы, Андрейка выкрикивает:

— Ду-ул-ма-а! Где ты? Дул-ма-а? Это я-а-а!

— Ду-ул-ма-а! — словно проснувшись, совсем охрипшим голосом присоединяется к Андрейке бабка.

Отец — тоже. Вот какой хитрый Андрейка! Он снова молчит, но, как только становится не слышно бабки и отца, начинает кричать.

И вдруг отец срывается, бьёт ногами и хлещет плёткой уставшую лошадь, скачет вперёд.

Нет, это Андрейка первый увидел стог сена, а около него лошадь. Ему только мешает доха, он не может поднять даже руку. Андрейка сердит на весь мир — на отца, на бабку Бутид и больше всех на Рыжика: неужели не понимает, что сейчас надо скакать вовсю?

Около копны сена стояла лошадь Дулмы, в этом Андрейка не мог ошибиться, но самой Дулмы не было.

Андрейке стало страшно. Куда же делась Дулма? Где её теперь искать? А может, её уже волки задрали, и Дулма больше никогда не приедет к Андрейке и не будет с ним играть?.. Зря отпустил её Андрейка так поздно и не догадался проводить! Правда, он рассердился на Дулму… Вот только за что, не может сейчас вспомнить…

Отец сошёл на землю и стал зачем-то разгребать сено в копне.

— Бутид, вот она, твоя любимая! — закричал он вдруг.

Дулма сидела, зарывшись в сено, как в норе, намотав повод на руку. Она крепко спала и проснулась только сейчас.

Сначала она ничего не понимала и с удивлением смотрела на Андрейкиного отца, склонившегося над ней. Но вот отец взял её и поставил на ноги. Тогда Дулма увидела Андрейку, свою бабку, Саврасуху, копну сена и сразу всё вспомнила. Вчера, когда она возвращалась от Андрейки, вдруг пошёл снег, закрутил сильный ветер, стало темно и страшно.

Дулма огляделась по сторонам, но ничего не увидела и уже не знала, где юрта Андрейки, а главное — куда теперь ехать, чтобы попасть в свою юрту. Дулма опустила повод и поехала наугад, как вдруг Саврасуха подошла к копне сена.

Тогда Дулма решила остаться здесь. Она вырыла в сене глубокую ямку, залезла в неё и, не выпуская повода, чтобы не ушла Саврасуха, забилась в эту ямку, закрывшись с головой сеном.

Вскоре она заснула и проспала всю пургу. Вот как это было, но теперь всё прошло. Дулма даже засмеялась от радости.

Бабка Бутид соскочила на землю и что-то быстро-быстро говорила, прижимая к себе Дулму. Андрейка не особенно-то прислушивался к её словам, но всё же знал, что бабка не ругает Дулму, а говорит ей ласковые слова.

Андрейка тоже очень обрадовался, увидав Дулму живой и невредимой.

Но Дулма не могла увидеть, что Андрейка радуется, потому что он был настоящий мужчина и умел скрывать свои чувства.

Он не улыбался, молчал, а радость смеялась у него внутри и не показывалась наружу.

Зато бабка Бутид ласково приговаривала, тычась носом то в лицо, то в шею Дулмы.

— Ах ты, внучка, совсем я чуть не пропала! Чуть-чуть ты у меня сердце не вынула из груди…

Андрейка не выдержал и улыбнулся: тоже ведь скажет бабка Бутид!.. Как это маленькая Дулма могла вынуть сердце у большой бабки Бутид?

Отец громко рассмеялся:

— Ты же любимая, а любимая крепко за одежду держится. Пристанет — крепко вцепится. И ты за бабку держись, а то, видишь, на Андрейку-то плохая надежда.

Андрейка насупился, улыбки как не бывало. И вот так всегда: если Андрейка назовёт Дулму «любимая» — она сейчас же рассердится, а вот на бабку Бутид или на отца — нисколько.

— Одну меня не отпускай больше, бабушка, — сказала Дулма и даже не посмотрела на Андрейку.

А ему стало очень обидно: ведь он так беспокоился о ней.

Всё-таки хорошо, что её не съели волки и что она не замёрзла в степи.

— Ты ко мне больше не приезжай, Дулма, — сказал Андрейка, мрачно глядя в сторону. — Сиди в своей юрте. Пристала к бабке Бутид и держись, — повторил он слова отца.

Андрейка и сам не знал, почему он был так сейчас сердит.

Конечно, «любимая»! Даже ещё хуже!

Поездка к Солнцу

Не просто было научить Няньку и Катю ходить рядом в упряжке. Верхом — пожалуйста! — они готовы были катать Андрейку, это им привычно и радостно, а тянуть за собой нарты да ещё чувствовать, как шею и грудь сдавливает круглая колбаса — хомут из овчины, набитый до отказа шерстью, — это совсем не улыбалось Няньке и особенно Кате.

Как бы там ни было, но Нянька через два-три дня смирилась со своей новой участью, а Катя всё норовила высвободить шею из хомута: то пятилась назад, то тянула в сторону.

Всё-таки Катя глупая коза, и сколько Андрейка ни учил её уму-разуму, она не могла понять иногда самых простых вещей. Волей-неволей приходилось «разговаривать» бичом, если она не понимала ни просьб, ни окрика, ни приказаний. Только бич заставлял Катю бежать вперёд, да и то ненадолго. Стоило Андрейке поверить, что Катя наконец всё поняла, как она тут же останавливалась, и тогда хомут соскакивал с её головы. Катя пускалась наутёк, Андрейка посылал за ней Няньку. Через некоторое время Нянька догоняла Катю и доставляла её к хозяину.

Если бы Катя раз в своей жизни попила из Кислого ключа богатырской воды, если бы она попала в свет радуги, — возможно, она не была бы такой пугливой, упрямой и глупой.

Хорошо ещё, что Андрейку не так-то легко переупрямить, иначе он махнул бы рукой и оставил затею с поездкой к солнцу. Но в том-то и дело, что к солнцу рано или поздно доехать надо, а если это не сделать сейчас, в большое воскресенье, то потом и совсем будет некогда.

Большое воскресенье подходило к концу. Ещё два дня — и пора ехать в школу.

Дулма не появлялась: перепугалась, наверно, и сидит в своей юрте. Но Андрейке сейчас не до Дулмы, ему некогда даже вспомнить о ней. Сначала надо доехать до солнца и маленьким топориком отрубить от него один кусочек. Конечно, он будет горячий — его не засунешь в карман; однако Андрейка это уже давно обдумал. Он захватит с собой чугунок и положит кусочек солнца туда.

Вот позавидует ему Афоня! Этот чугунок Андрейка привезёт в интернат, и там всегда будет тепло, светло, не понадобится топить печи. Можно будет обойтись совсем без дров…

Афоня, конечно, и не подозревает, чем сейчас занят его друг Андрейка. Да что там Афоня! Ни отец, ни мать ничего не знают. Они думают, что Андрейка просто катается по степи, и смеются, когда он сердится на Катю. Андрейка ничего им не скажет. Зачем хвастать наперёд, сначала надо всё сделать. А потом даже интереснее: сами увидят.

Вообще-то одного кусочка солнца будет мало, хорошо бы ещё один для юрты. В юрте тоже станет светло и тепло. Удивительно, что раньше никто не догадался: ведь это так всё просто. Два кусочка поместятся в чугунке.

А когда уже все узнают, придётся ещё съездить: привезти Дулме, бабке Долсон, деду Егору, дяде Косте. Да и школе бы неплохо подарить кусочек солнца.

Сегодня к вечеру Нянька и Катя стали наконец дружнее бежать в упряжке. Значит, завтра Андрейка и поедет.

Утром он просыпается, когда в степи ещё темно, а отец с матерью спят. Тихонько выходит из юрты, ставит чугунок на нарты, кладёт в него топорик, а потом уже идёт за Нянькой к хотону. Овцы лежат на земле, прижавшись друг к другу, все в белом мохнатом инее, точно их засыпало снегом. Холодно, наверно, им на земле. А вот если бы в середину положить кусочек солнца, то в хотоне ночью стало бы как днём, и зимой — как летом. Может быть, в чугунок войдёт три кусочка?..

Нянька молча подходит к Андрейке, она тоже за ночь поседела от инея, и при виде её Андрейке самому становится холоднее.

Уже вместе с Нянькой он идёт за Катей. Катя не спит.

С тех пор как Андрейка стал запрягать Катю в нарты, она разлюбила его. Вот и сейчас она не радуется, всё пугливо посматривает туда, где стоят нарты. Ей тоже холодно — вон как скрючилась! Если бы Катя была поумнее, она поняла бы, что это не простые санки, а нарты, на которых можно доехать до самого солнца. А стоит доехать до солнца — и сразу станет тепло. Вообще, если разобраться, то солнца надо очень много, и всё равно в один чугунок оно не войдёт. Но доехать бы хоть раз, а там Андрейка узнает дорогу, и можно будет навозить солнца для всего колхоза…

Катя опять упирается, не хочет подходить к нартам.

— Ты пошто упрямая, как козёл? — голосом бабки Долсон спрашивает Андрейка.

Но Катя ничего не слышит и не видит: в такие минуты Катя упрямее козла и её надо бить бичом.

Несколько раз Катя убегает от нарт, и Нянька возвращает её. Несколько раз Андрейка замахивается бичом, грозится побить Катю, а потом не выдерживает и бьёт. Только тогда Катя разрешает надеть на себя хомут.

И вот наступает счастливая минута: Андрейка садится на нарты и едет прямо к Крестовой сопке. Но не тут-то было! Катя опять останавливается, хомут соскакивает с её шеи, и всё начинается сначала. Нянька догоняет Катю, приводит её к нартам. Андрейка очень зол на непослушную козу.

— Пошто дура такая? — спрашивает он со слезами в голосе.

На какое-то время Катя становится послушной, но это совсем ненадолго.

Андрейка устаёт уговаривать, ругаться и бить козу. Зря он так скучал по ней в школе! Оказывается, она очень вредная.

Но вот нарты поднимаются на сопку, и Андрейка видит, что над степью занимается заря. Всё вокруг становится весёлым, и даже Катя перестаёт упрямиться, бежит рядом с Нянькой. Андрейка тревожно смотрит по сторонам. Где же солнце? Вон впереди что-то чернеет. Неужели солнце? Сердце у Андрейки стучит так громко, как мотор «Тимоши». Если это солнце, то почему оно не светится? Но Андрейке некогда раздумывать, его охватывает такое нетерпение, что он готов соскочить с нарт и бежать впереди Няньки и Кати.

Свет над степью всё разгорается, а солнце сидит на месте, тёмное и неподвижное. Сегодня ему уже не убежать от Андрейки!

В порыве великодушия он решает, что, пожалуй, и на долю Кати отрубит хоть самый маленький кусочек солнца.

— Давай, давай! — подгоняет Андрейка.

Катя больше не выпрягается и не отстаёт от Няньки. Всё-таки она неплохая, эта Катя! И солнце тоже сегодня необыкновенное: стоит себе на месте и совсем похоже на юрту. Андрейка придерживает одной рукой чугунок, а другой цепляется за передок нарт.

Нос у него начинает пощипывать, глаза видят плохо, потому что на ресницах намерзает лёд.

И всё же Андрейка видит, что около солнца находится человек: кто-то опередил Андрейку. Вот ведь беда с этой Катькой! Из-за неё Андрейка так долго задержался. А человек что-то там делает. Вот нагнулся, у него что-то блеснуло в руке… Ну конечно, он отрубает кусочки солнца! Андрейка в ярости настёгивает Катю и Няньку, хотя и так они бегут теперь хорошо. В это время чугунок соскальзывает с нарт, и Андрейка в растерянности оглядывается назад: очень ему не везёт сегодня. Во что он положит теперь солнце? Повернуть разве нарты назад и найти чугунок? Тогда совсем худо будет: опять Катя начнёт упрямиться. И так по её вине Андрейка опоздал. Ух, как здорово мчатся нарты! Ветер свистит, снежную пыль поднимает. Нянька радостно лает. Катя кричит так, как будто увидела Андрейку, когда он приехал на большое воскресенье.

Нарты остановились, и вначале Андрейка ничего не понял.

— Да это же Андрейка Нимаев! — сказал кто-то голосом бабки Бутид.

— Ну да, Андрейка! — подтвердил голос Дулмы.

Вот, значит, кто успел доехать сюда и отрубал кусочки от солнца…

— Э, да он нос и щёки отморозил! — вскричала бабка Бутид. — Давай, Дулма, снег — оттирать надо.

Андрейке ничуть не больно. Бабка изо всех сил трёт ему щёки, нос, а он даже не чувствует. Но вот лицо начинает гореть. Бабка всё ещё не выпускает Андрейку и трёт так, что он не выдерживает.

— Больно! — кричит он и вырывается.

Первое, что он видит, — это лицо Дулмы. Она ехидно улыбается.

— А мы сюда скочевали, — говорит она, посмеиваясь.

Это Андрейка знает и без неё. Постой, постой… а где же солнце?

Вот стоит юрта, вот лежат дрова, возле них топор.

— Зачем так рано ехал? — спрашивает бабка. — Заблудиться мог. Мы бы сами к тебе приехали.

Андрейка низко опускает голову. Дулма теперь будет думать, что Андрейка ехал к ней.

Бабка вдруг замечает, что Катя высвободила голову из хомута, а Нянька покорно стоит в упряжке.

— И как это ты научил их санки возить? — спрашивает она.

— Это не санки, а нарты, — поясняет Андрейка.

— Беда выдумщик! — Бабка качает головой и принимается рубить дрова. — Идите в юрту, — говорит она Андрейке и Дулме. — Я сейчас дров принесу — чай варить будем.

Андрейка подходит к нартам, выпрягает Няньку, смотрит на свой топор и вздыхает. В юрту они входят целой компанией: Дулма, Нянька, Катя и Андрейка.

— Хорошо, что приехал, играть будем, — говорит Дулма.

— Не, я не к тебе, — к немалому удивлению Дул-мы отвечает Андрейка.

И в это время они слышат, что к юрте кто-то подъехал на коне. Маленькое оконце покрыто льдом — сквозь него не видно.

Открывается дверь юрты, входит с охапкой дров бабка Бутид, а за ней Андрейкин отец с чугунком в руках.

Андрейка очень обрадовался.

— Дай мне! — Он протягивает руки к чугунку.

— Я вот тебе дам! — строго сказал отец. — Ты это что ещё выдумал? Слова никому не сказал, собрался ночью в такой мороз и уехал. Мы с матерью просыпаемся, а его и след простыл. Недавно из больницы и снова в больницу захотел?

— Ай-яй! — Бабка Бутид укоризненно качает головой.

— Я на коня сажусь, — отец уже обращается к бабке, — скачу по следу, чугунок нахожу. Думаю, замёрз парень или волки уже задрали.

— Волки! Я бы их топором, — говорит Андрейка.

— Вот тоже герой какой! — ухмыляется отец. — А чугунок зачем взял? Волчатину, что ли, варить?

— Это он с Дулмой играть хотел, — говорит бабка.

Андрейка отворачивает лицо: ему очень смешно. Пусть думают, что он хотел играть с Дулмой.

Бабка поспешно добавляет:

— Ладно, ладно, он больше не будет… Не плачь, Андрейка.

И тут Андрейка не выдерживает и смеётся: с чего это бабка взяла, что он плачет!

— Ишь, мать там беспокоится, а ему смешно! — стараясь сдержать улыбку, говорит отец. — Иди дров ещё принеси! — не глядя на сына, приказал он.

Андрейка выходит из юрты, за ним следом Дулма. Нянька и Катя.

— А ты как в чугунок хотел играть? — спрашивает Дулма.

Несколько секунд Андрейка молчит в нерешительности, а потом всё же открывает Дулме свою тайну.

С опаской поглядывает он на юрту и шёпотом рассказывает, как он захотел поехать к солнцу, как думал привезти в чугунке кусочки солнца в интернат и для своей юрты. А вместо солнца здесь оказались юрта, Дулма и бабка Бутид.

— А солнце вовсе не здесь! — Дулма звонко рассмеялась. — Солнце — вон оно!

Андрейка взглянул, куда показала Дулма, и увидел, что оттуда поднимается большое, раскалённое, как железная печка, яркое солнце. Оказывается, оно находилось не за Крестовой сопкой, а за Верблюжьей.

— Ладно! — решительно сказал Андрейка. — Когда будет ещё большое воскресенье, мы с тобой, Дулма, вместе поедем за Верблюжью сопку. Два чугуна возьмём. Ладно?

— Ладно, — согласилась Дулма. — Я тогда в первом классе буду.

— А я во втором! — с гордостью сказал Андрейка.

— Я тогда все буквы узнаю и буду учительницей, — доверчиво глядя на Андрейку, просительно сказала Дулма.

— Ладно, будешь учительницей, — великодушно согласился Андрейка.

Бабка Бутид попросила отца оставить Андрейку поиграть с Дулмой. Когда отец уехал и бабка угнала отару в степь, Андрейка и Дулма, не дожидаясь будущего года, всё-таки поиграли «в школу». Правда, Андрейка был «учительницей», а Дулма — «классом». Андрейке-«учительнице» было очень трудно, потому что «класс» ну ничего, ничего не знал! Ни одной буквы! И «класс» забывал вставать, когда его спрашивали. Но «учительница» была очень хорошая, она сказала: «А сейчас дети, мы с вами выучим стихотворение…»

И скоро «класс» сам, без подсказок, громко, не хуже Андрейки Нимаева, отделяя слово от слова, говорил:

— Рано… утром… малышок… в школу… к нам… стучится… открывайте… шире… дверь… Я… пришёл… учиться!

— Очень хорошо, дети! Дулме я ставлю пятёрку. А Фиске-Анфиске… — Тут «учительница» почему-то замолчала. Она хотела было поставить Фиске-Анфиске двойку, но это было несправедливо, и потому она сказала: — А Фиске-Анфиске тоже пятёрку. Она, дети, ябеда! — неожиданно закончила «учительница» и засмеялась совсем как Андрейка Нимаев.

Очень интересно было так играть!

Они вышли из юрты и увидели, что солнце совсем поднялось. До него стало далеко, только самолётом можно, но на самолёте Андрейка ещё не летал. Он теперь знал прямую дорогу к солнцу, его больше но обманешь. Дорога эта лежала прямо перед Андрейкой: вон Крестовая сопка, а за ней Верблюжья. Именно между горбом и головой этой сопки и пряталось на ночь солнце.

Ах, скорей бы, скорей новое большое воскресенье!

Слово не воробей

Дни теперь стали длинные. Когда бы Андрейка ни заснул, утром он просыпается рано. Каждую ночь ему снится, что он спит в своей юрте. Снится, что его будит Нянька: подойдёт и стягивает с него зубами одеяло.

А во дворе кричит коза Катька, бодает рогами дверь юрты, стараясь открыть её. Рыжик весело ржёт, в нетерпении бьёт копытами, требует седло и уздечку с серебряными бляхами!

Бляхи звенят, звенят. Рыжик ржёт всё громче, Катька кричит-надрывается, к ней присоединяется Нянька со своим пронзительным лаем. А в общем оказывается, что Тудуп заиграл на горне и спугнул Андрейкиных друзей.

Раньше Андрейка постарался бы доглядеть свой сон, но сейчас он нарочно широко открывает глаза и молча поднимается на зарядку.

Тудуп думает, что Андрейка стал очень дисциплинированным. Андрейка же думает, что подкараулит утром «Победу» председателя колхоза, заберётся в багажник, туда, где шофёр Миша хранит запасное колесо, и тайком уедет в степь… Ну как ему жить одному в интернате, когда в степи светит такое солнце!

Тудуп — большой парень, комсомолец, ученик восьмого класса. Но что Тудуп знает о солнце? Ничего.

Что знает о солнце Афоня, друг Андрейки? Ничего. А учительница Вера Андреевна? Может быть, она знает, где на ночь прячется солнце, знает и молчит?

С Тудупом вообще нельзя ни о чём говорить, он учится только на пятёрки, а летом зарабатывает в колхозе трудодни. Ему некогда говорить, он всегда занят.

Афоня другое дело. Афоня рад говорить сколько угодно, но с ним только интересно баловаться. А про солнце он как-то сказал:

— Врёшь ты всё, Андрейка. К солнцу ты не ездил, всё врёшь и выдумываешь. На собаке разве доедешь до солнца! Если бы у тебя был самолёт, тогда другое дело. А самолёт таким маленьким не дают.

Андрейка, конечно, обиделся. Это очень плохо, но он не забывал обид. Раньше бы он просто побил Афоню, но теперь этого сделать нельзя. С тех пор как Андрейка узнал, что дядя Костя Суворов — Афонин отец, драться с Афоней ему невозможно. Ведь он дал дяде Косте слово не бить Афоню, а слово у настоящего мужчины крепче железа. Это знает всякий.

Отец, например, дал слово на колхозном собрании от каждой овцы настричь по пять килограммов шерсти. Кто бы стал уважать Арсена Нимаева, Андрейкиного отца, если бы он не сдержал своего слова? Как показался бы Андрейка на глаза тому же Тудупу или самой зловредной девчонке, какая только существует на свете, Фиске-Анфиске, если бы отец настриг от каждой овцы не пять, а четыре килограмма? Четыре — это тоже не мало, но для Арсена Нимаева мало. «Слово не воробей, выпустишь — не поймаешь», — говаривал дед Егор. И это правда. Воробей очень вёрткий, хитрый, быстрый, но поймать его можно, а слово… Слово не воробей. Человек выпустил его из своего рта, и оно разлетелось по всему свету и, сколько людей его услышало, каждому залетело в ухо и живёт там. Попробуй достань!

И вот наступает день, когда председатель колхоза надевает на нос очки, долго рассматривает какие-то бумажки, а все молчат и ждут, что он скажет. Происходит это недалеко от интерната — в колхозном клубе.

Андрейка тоже пробрался сюда и ждёт. Председатель колхоза Фёдор Трифонович говорит сначала непонятные слова, но все его слушают. Андрейка тоже. И вот Фёдор Трифонович сказал:

— С честью сдержал своё слово Арсен Нимаев. От каждой овцы он настриг по пять килограммов и триста граммов шерсти. От ста овец он получил сто десять ягнят и всех их сохранил. Хорошо поработал наш Арсен Нимаев. Исключительно!

Вот в эту минуту все захлопали в ладоши, и слово зашевелилось у каждого в ушах, зашевелилось и… улетело к Андрейке.

Отца на собрании не было: он не приехал. Андрейка стоял около самых дверей, и к нему слетались хорошие слова. Председатель осмотрел зал и спросил:

— А где же Арсен Нимаев?

Все стали осматриваться, и кто-то выкрикнул:

— Нет Арсена! Видно, не смог оставить отару.

Потом ещё кто-то шутливо сказал:

— Тут представитель от Нимаева есть — Андрейка у двери стоит.

Председатель нацелился очками на дверь, увидел там Андрейку и серьёзно сказал:

— Очень хорошо. Исключительно. Передай своему отцу, Андрей Нимаев, что он занесён на областную Доску почёта. Исключительно умеет держать слово Арсен Нимаев!

Да, слово не воробей. Его не поймаешь. Но если ты сдержал своё обещание, то слова сами к тебе слетаются. Как воробьи. Как ласточки, стрижи и бальжимуры — жаворонки.

Если колхозная Доска почёта, та, что у правления, очень большая, то как выглядит областная Доска почёта?

Арсена Нимаева не было на собрании, поэтому все слова летели в уши к его сыну Андрейке. И слова эти пели, смеялись, даже щекотали уши Андрейки.

Всё собрание смотрело на Андрейку Нимаева, как будто он сам в эту минуту стоял на областной Доске почёта во весь свой рост, в дэгыле и малахае с красными кисточками на макушке.

— Ага, Нимаев, кстати ты пришёл. Сколько же ты обещаешь настричь шерсти в этом году? Подумай суреозно и отвечай. Исключительно суреозно.

Вот она, эта минута! Слова уже не щекочут Андрейкины уши, они разлетелись в разные стороны, будто их сдуло сильным ветром, будто поднялся степной шурган.

Надо сейчас сказать слово. Оно улетит к председателю колхоза. Ко всем колхозникам. И это слово вместо отца должен сказать Андрейка Нимаев.

— Шесть!

Неужели это сказал Андрейка?

И, прежде чем Андрейка сообразил, колхозники захлопали в ладоши.

— Шесть! — что есть мочи закричал Андрейка.

И колхозники почему-то вдруг засмеялись и захлопали ещё пуще прежнего.

Только тут Андрейка оглянулся и увидел позади себя отца. Арсен Нимаев стоял в дверях и улыбался.

— Запиши шесть, Фёдор Трифонович, — сказал отец, всё так же улыбаясь. — Как думаешь, сын, сдержим мы своё слово?

Но тут Андрейка почему-то застеснялся и уткнулся лицом в тёплый отцов дэгыл.

— Пиши, Фёдор Трифонович, — сказал отец, крепко прижимая к себе голову сына. — Пиши, что я, моя жена Сэсык и мой сын Андрейка получат и сохранят от каждой сотни овец сто двадцать ягнят.

— Исключительно молодец! — сказал председатель.

«…и мой сын Андрейка!» — повторил про себя Андрейка и почувствовал, как слова снова полетели к нему в уши. Воробьи! Ласточки! Стрижи! Бальжимуры! Андрейка не выдержал и выскочил на крыльцо клуба.

У коновязи стояли Воронко и Рыжик. На Андрейку со всего маха набросилась Нянька и повалила его на землю. Он пытался подняться, но Нянька снова и снова опрокидывала его. Андрейка знал, что стоит ему сказать слово, и Нянька перестанет баловаться, но он нарочно молчал. Пусть Нянька потешится, пусть поваляет его по земле. Она хватала зубами его голые руки, она несколько раз лизнула Андрейкины щёки: пожалуйста, ей всё сегодня разрешалось.

Добрый Рыжик подумал, что Нянька обижает Андрейку, и громко заржал. Он рвался с коновязи на помощь своему маленькому хозяину. Андрейка же продолжал сопеть и молчать. Хорошо, когда у человека есть такие друзья, как Нянька и Рыжик. Воронко тоже хороший конь, но он молчит, а вот Андрейкин Рыжик выходит из себя. Интересно, почему отец привёл в поводу Рыжика и прихватил с собой Няньку? Он ведь никогда не разрешал Няньке уходить от отары. Всё-таки сильная собака Нянька, Андрейке с ней ни за что не справиться. И вдруг Андрейка чувствует над собой горячее, как из котла, дыхание и хватает руками ласковую морду. Ну конечно, это Рыжик. Он оборвал повод и примчался Андрейке на помощь.

Ах ты, Рыжик, Рыжик! До чего же у тебя большие и тёплые губы… Тебе обязательно надо пощупать губами Андрейкины волосы. Да, они теперь совсем короткие, ты их не ухватишь.

В интернате не разрешают носить длинные волосы. Но всё-таки. Рыжик, ты узнал своего хозяина!

Андрейке и вовсе теперь не встать. Рыжик поддел Няньку мордой и отбросил в сторону, но от Няньки не так-то легко отделаться. Она схватила Рыжика за хвост и тянет.

Не ударил бы Рыжик её задней ногой: он ведь не очень любит, когда его тянут за хвост.

— Н-но, Нянька! — негромко сказал Андрейка, и собака тут же выпустила хвост лошади!

Нянька завиляла хвостом, но потом увидела, что Андрейка лежит, — значит, можно продолжать игру. Она набросилась на него с таким громким лаем, что Рыжик отпрянул в сторону. Опять положением завладела Нянька, но ненадолго. Рыжик взвился на дыбы и грозно заржал.

Уйди, Нянька, не мешай Рыжику здороваться с Андрейкой!

Рыжик оборвал повод и примчался Андрейке на помощь.

Но разве Нянька уйдёт!

Тогда Андрейка приказывает:

— Ложись! Ложись, Нянька!

И собака тут же как подкошенная валится на землю рядом с Андрейкой. Рыжик думает, что он такой храбрец — напугал Няньку. Ну и пусть думает. Андрейке нравится обманывать Рыжика. Но самый сильный здесь всё-таки Андрейка. Не верите? Вот высится над ним огромный Рыжик, лезет мордой ему под дэгыл, валяет его по земле, и вдруг Андрейка негромко говорит:

— Ложись, Рыжик, ложись!

Длинные ноги лошади подламываются, она валится на землю. Теперь Андрейка встаёт во весь рост, растрёпанный, с соломинками в волосах, в измазанном дэгыле, и строго осматривает своих поверженных друзей. В сущности, он не так уж сердит на них, как это может показаться со стороны. Андрейка лезет в карманы дэгыла за сахаром, но — увы! — сахару там нет. И конфет тоже нет. Тогда он просто протягивает руки — левую Рыжику, а правую Няньке. Нянька облизывает руку, а Рыжик нюхает и легонько хватает ладошку губами, как будто руки сахарные. Андрейка начинает стряхивать с себя землю. Нянька помогает ему. Она рада облизать своего Андрейку с ног до головы. Но тут Андрейка вспоминает, как это не любит мама Сэсык, и угрожающе произносит:

— Н-но!

Нянька покорно опускает морду. А тем временем из клуба выходит отец. Он быстро окидывает взглядом коновязь, Андрейку, Рыжика, Няньку и, ничего не спрашивая, только произносит своё удивлённое «цха». Рыжик тут же идёт сам к коновязи, а Нянька ложится на землю и вытягивает морду. Ясно и без слов, что Андрейка ни в чём не виноват, — это всё они набедокурили. Отец подходит к Андрейке, поворачивает его кругом. Нянька тревожно вскакивает, на её спине поднимается шерсть. Может, Нянька думает, что отец хочет наказать Андрейку, и приготовилась его защищать?

Но нет, отец и не собирается наказывать Андрейку, он просто стряхивает с его спины грязь и треплет его волосы. Нянька начинает тереться своим боком о ногу отца. Рыжик тоже возвращается к ним, оборванная уздечка болтается на его морде. Отец берёт уздечку и забрасывает на шею Рыжика.

Потом он легко поднимает Андрейку и вскидывает в седло. Отец не отрывает от Андрейки своих рук. Он спрашивает:

— Ну, сын, сдержим слово?

Давно уже Андрейка не сидел вот так на своём Рыжике. А надо сказать, что стоит ему взобраться в седло, как он становится совсем другим человеком.

Разве это Андрейка несколько минут назад валялся по земле? Разве он разрешал Нянька лизать щёки и руки? Нет, то был совсем, совсем не он. Настоящий Андрейка сидит сейчас в седле, и отец задаёт ему вопрос. Лицо отца серьёзное, и в глазах нет улыбки. Это вопрос для взрослого человека. Для товарища. Для помощника. Не думайте, что, пока Андрейка баловался с Нянькой и Рыжиком, он забыл обо всём, что происходило в клубе. Он всё помнит. Надо теперь настричь от каждой овцы по шесть килограммов шерсти. Сохранить всех ягнят.

Чтобы на овцах росло много шерсти, надо их хорошо кормить. Надо выбирать пастбища и чуть свет выгонять из хотона овец, чтобы дотемна они успели выщипать как можно больше травы. Надо вовремя гонять отару на водопой. Не прозевать пору весенней стрижки, когда овцы начинают линять и зря теряют шерсть в степи. Надо… В общем, наш Андрейка знает многое из того, что должен знать настоящий чабан. Если вы спросите его, откуда он это знает, кто его Этому учил, едва ли он ответит. Он видел, как отец приезжает на новое пастбище, рвёт пучки травы и пробует их на зуб, а потом даже съедает. Зачем это делает отец? Андрейка никогда его не спрашивал, но сам всегда на новом выгоне жуёт травинки. Если трава сухая, как сено, если в ней мало сока, то Андрейка знает, что это плохо для овец. Может, надо перегнать отару вон в ту низинку? Там трава зеленее и свежее, а это поле пусть дождётся дождей и «наберёт силу». Как трава набирает силу? Об этом Андрейка думал часто и кое-что придумал. Возможно, мы с вами ещё узнаем его мысли на этот счёт.

Но отец задал вопрос, и надо ответить. Пусть отец не беспокоится. Ведь слово давал не только Арсен Нимаев, но и он, Андрейка. Не подоспей вовремя отец на собрание, и Андрейка один дал бы это слово. Отцу нечего беспокоиться. Всё будет в порядке. И мать, и Нянька, и Рыжик, и Катька — все будут помогать отцу и Андрейке выполнять слово. Но вот беда: всего этого Андрейка сказать не умеет. В его голове это складно и ладно, там столько всего, что отец, узнай он это, здорово удивился бы.

«Вот, оказывается, какой сын у меня вырос! — сказал бы он. — Всё знает мой Андрейка. И как овец пасти. И как охранять отару от волков. И как выбрать сочное пастбище. Даже умеет решать задачки, знает все буквы…» Андрейка вспомнил, сколько он узнал за эту зиму в школе, и ему самому даже стало удивительно.

— Ладно, — сказал Андрейка и сразу охрип. — Ладно. — Он кашлянул и вдруг выпалил: — Слово не воробей, выпустишь — не поймаешь!

Почему отцу стало так весело, почему он вдруг выхватил Андрейку из седла и высоко подбросил над собой?

— Ишь ты, воробей! — воскликнул он, снова усаживая Андрейку в седло.

Глаза отца искрились, блестели белые зубы, у носа собрались смешные морщинки. Отличное настроение! Ясно было, что отец твёрдо решил сдержать как следует своё и Андрейкино слово.

Бывают на свете чудеса

Арсен Нимаев приехал за своим Андрейкой, чтобы увезти его в степь. Как раз завтра кончаются занятия в школе. Придётся договориться с учительницей Верой Андреевной, чтобы она отпустила Андрейку на день раньше. Так уж совпало, что сегодня колхозное собрание и Арсену Нимаеву надо на нём побывать. Вот по пути он и захватит с собой Андрейку. Два дня подряд оставлять с отарой только жену Арсен Нимаев не мог. Время сейчас для чабанов очень ответственное: весна. А тут, глядишь, начнут овцы ягниться, только успевай поворачиваться. Чуть недосмотришь днём или ночью, новорождённые ягнята могут замёрзнуть. Сэсык сегодня угнала отару на пастбище, а в кошаре остались овцы, у которых вот-вот должны появиться ягнята. В обычное время Андрейка оставался у кошары и справлялся со всем хозяйством.

Начало мая — очень опасная пора в Забайкальской степи. Вот ясный день, светит солнце, парит оттаивающая земля, и вдруг налетит, закрутит злой ветер, поднимется такой шурган, что несёт над степью и снег, и песок, и камни. Очень осторожным надо быть чабану в это время года. Не заходить с отарой в открытые места, а держаться поближе к распадкам и укрытиям. Не только отары овец, но целые табуны лошадей и гурты рогатого скота подхватывал шурган и безудержно гнал их, и они падали и замерзали в голой степи. Я расскажу вам об одном таком несчастье, потому что оно случилось с близкими друзьями Андрейки Нимаева, да и сам Андрейка немало пережил… Но, пока ещё не дошла очередь до этой истории, давайте вместе с Арсеном Нимаевым и Андрейкой поедем к учительнице Вере Андреевне. Без её согласия Андрейке нельзя уехать с отцом в степь, а оставаться в интернате хотя бы на один день Андрейка ни за что не согласится. Тем более, что здесь уже Рыжик и Нянька. А коза Катька, и мать, и бабушка Долсон ждут не дождутся Андрейку… Но к учительнице я хочу вас свезти ещё и потому, что Андрейка должен узнать об этой женщине удивительную историю. Вам тоже не мешает поближе познакомиться с Верой Андреевной, потому что…

Одним словом, расскажу всё по порядку.

Учительницу Арсен Нимаев и Андрейка застали в постели, она даже не могла подняться им навстречу. За всю зиму Андрейка не видел Веру Андреевну больной. Ещё утром она была на уроке, а сейчас… Сейчас Вера Андреевна виновато улыбается и говорит:

— Пришла из школы и рукой пошевелить не могу. А завтра последний день. Завтра надо раздать ребятам табели.

— Что же это ты лежишь тут одна? — сказал недовольно отец. — Надо тебе врача позвать. Где болит у тебя, Вера Андреевна?

— Ничего, ничего. Это пройдёт. Это у меня бывает. Вот вы приехали, и мне немного лучше.

Отец недоверчиво покачал головой:

— Совсем бледная ты. Зачем неправду говоришь?

— Моя болезнь старая, товарищ Нимаев, ещё с войны. — Вера Андреевна высвободила голые руки из-под одеяла, и Андрейка сразу увидел на них шрамы. — Я на фронте санитаркой была, товарищ Нимаев. Мне всего восемнадцать лет было тогда. Вы ведь тоже воевали?

Отец кивнул.

— А на каком фронте?

— На Втором Украинском.

— Я тоже на Втором Украинском.

Отец заулыбался:

— Ишь ты! Значит, вместе мы с тобой были.

Андрейка глядел на учительницу во все глаза. Про отца Андрейка кое-что знал, но вот о Вере Андреевне, выходит, он ничего не знал.

— И так неудачно всё у меня получилось, товарищ Нимаев! Почти всю войну я прошла, сто тридцать семь раненых вынесла с поля боя и ни разу ни одним осколочком меня не задело, — рассказывала Вера Андреевна, а Андрейка в это время, кажется, даже дышать перестал. — И вот — верите? — Первое мая настаёт, сорок пятый год, победа — вот уж она! Ночью бой был. Немцы ведь знаете как сопротивлялись в эти дни. И я делала своё дело, как всегда. Вдруг слышу стоны. Подползаю в темноте, вижу — наш офицер молоденький ранен. Не русский. То ли казах, то ли узбек. «Спаси, говорит, сестрица, кровь из меня, наверное, вся вытекла». Я на нём гимнастёрку разрезала, а у него и вправду сквозное ранение в грудь. И всё от крови набухло, и даже земля под ним сырая от крови. Ну, перевязала я его, уложила на плащ-палатку и потянула в санбат. А он тяжёлый, сознание теряет, ногами помогать не может. Придёт в себя — скажет только: «Живой останусь — век не забуду».

Это все раненые так говорили. А потом я не видела ни одного из них. Да и этого я запомнила потому, что тут же и меня ранило. Вытащила я его на полянку, и тут мина разорвалась, нас накрыло осколками…

Дверь вдруг чуть приоткрылась, и Андрейка увидел Нянькину морду.

— Н-но! — сказал Андрейка.

— Пусть войдёт, — попросила Вера Андреевна. — Это твоя собака?

— Моя.

— Нянька?

— Да. — Андрейка расплылся в счастливой улыбке: Вера Андреевна помнила имя собаки, хотя Андрейка только один раз назвал его учительнице.

Нянька остановилась около Андрейки.

— Иди сюда. Нянька! — позвала Вера Андреевна и протянула руку, будто перевязанную у плеча толстой верёвкой — шрамом.

Нянька посмотрела на Андрейку.

— Иди, иди! — разрешил Андрейка.

Нянька подошла к кровати и положила морду на одеяло. Вера Андреевна погладила собаку по густой рыжей шерсти.

— Что это с нашей Нянькой? — удивился Арсен Нимаев. — Она вроде и видит тебя впервые!

— Собаки верят мне, товарищ Нимаев. На фронте у меня были собаки. Какие собаки были! Помогали раненых вытаскивать. Двух убило. Как друзей оплакивала их… — Вера Андреевна вздохнула. Видно, тяжело ей было вспоминать.

И всё же Андрейка еле сдержался, чтобы не спросить: ну, а дальше-то что? Нянька не вовремя зашла и прервала рассказ Веры Андреевны. Но тут помог отец.

— Что же с тобой потом было? — спросил он.

— А было вот что. Я потеряла сознание. Пришла в себя на рассвете… Открыла глаза и вижу цветы. Красные цветы. Они медленно-медленно поворачивают головки и открывают лепестки. Я даже и цветов этих не знала. Кажется, то были тюльпаны. Их было так много — целая поляна в парке! И я увидела, что они тянутся к солнцу и распускаются на моих глазах. Но тут я вспомнила раненого офицера. Где же он? Шевельнуться я не могла. Стала звать на помощь. Меня подобрал немец-садовник. Он и его жена, спасибо им, оказали мне первую помощь. А от них я попала к своим, в медсанбат…

— А куда офицер пропал? — спросил Арсен Нимаев.

— Не знаю. Плащ-палатку садовник нашёл, а мой офицер-узбек исчез, как сквозь землю провалился. Я думаю, он вместе со мной был ещё раз ранен. А потом, наверное, умер.

— К-ха… — кашлянул отец. — Может, ты знаешь, как звали офицера?

— Нет, товарищ Нимаев. Не знаю. Я, правда, спросила его имя. Он назвал его. Имя-то не русское, вот я и забыла. Он ещё пошутил: «По-русски, говорит, это будет Лев».

— Лев! — закричал отец таким страшным голосом, что Андрейка испугался. — Он сказал тебе, что его зовут Арсалан? Скажи мне скорей! — повторил отец. — Он сказал, что его имя Арсалан?

— Кажется, так… — Вера Андреевна тоже, как и Андрейка, испуганно смотрела на Арсена Нимаева.

— Арсалан не узбек. Арсалан бурят, — хрипло сказал отец. — «Арсалан» по-бурятски значит «лев»! Так меня звали в детстве. Потом меня стали звать Арсеном.

Вера Андреевна приподнялась на кровати. Лицо её стало таким белым, что Андрейка и совсем перепугался. Он ещё не всё понял, но на его глазах происходило такое, что, конечно, понять очень трудно. И всё же Андрейкино сердце бешено колотилось.

— Так это были вы, товарищ Нимаев?! — прошептала Вера Андреевна одними губами.

— Это был я. — Отец вдруг шагнул к кровати, схватил руку учительницы и, понуря голову, с трудом выговаривал слова: — Ты прости меня… Я думал, тебя убили… Я полз, полз… Не помню, как выполз на дорогу. Меня подобрала машина. Генерал ехал… Большой генерал взял в машину. А я ничего не помнил… Я думал, тебя убили, — сказал опять отец.

И тут случилось невероятное. Андрейка увидел, что отец всё ниже и ниже опускает голову, спина его становится сутуловатой, плечи вздрагивают. Неужели он плачет? Его отец, самый сильный в колхозе, которого никто не может побороть на поясах!..

— Да что вы, товарищ Нимаев! — сказала Вера Андреевна весело. — Что вы… Я так рада, что вы живой! Вот уж никогда не думала, что увижу вас! Бывает же такое на свете!

— Ты слушай, — сказал отец своим твёрдым голосом, и Андрейка с гордостью услышал этот отцовский голос; в нём не было слёз, Андрейка просто ошибся. — Слушай, что я буду говорить тебе. Ты спасла мне жизнь. Я всегда тебя помнил. Мне в медсанбате сказали, что я умер бы, если бы ты не перевязала меня и не тащила на себе. Спроси мою старую мать, спроси жену Сэсык, спроси сына Андрейку — знают ли они имя санитарки Веры? Спроси председателя колхоза Фёдора Трифоновича. Всем я рассказал.

— Рассказал! — подтвердил Андрейка. — Я знаю Веру…

И только тут в полной мере, после того как он сам произнёс это имя вслух, Андрейка понял, что санитарка Вера, убитая на фронте (её не раз оплакивала бабушка Долсон, бабушка не переставала молиться за неё своим бронзовым божкам), санитарка Вера, которую всегда вспоминают мать и отец, которую Андрейка один раз даже во сне увидел (почему-то она была похожа на маленькую девочку Дулму, с косичками, только в гимнастёрке с зелёными погонами и в пилотке с красной звёздочкой), — эта санитарка Вера вовсе не убита. Она вот она, лежит на кровати, и по её щекам текут слёзы. Нянька, конечно, лизнула щёку Веры Андреевны. Нянька не пропустит такого случая.

— Вера, — сказал отец, не выпуская руки Веры Андреевны, как будто учительница могла куда-нибудь убежать, — слушай меня, Вера. Мы с Андрейкой увезём тебя в степь, к себе в юрту. Ты будешь дочерью моей матери Долсон. Ты будешь мне сестрой. Потом я увезу тебя на Кислый ключ, и моя мать будет лечить твои ноги и руки богатырской водой. Ты всё лето будешь пить козье молоко, будешь пить айрак и станешь здоровой. Это я говорю, Арсен Нимаев. Ты будешь всё лето дышать степным воздухом, и твои щёки станут румяными. Мы тебя вылечим.

— Вылечим! — повторил за отцом и Андрейка.

Он готов был повторять за отцом все слова, да и своих слов у него было так много, что они распирали ему грудь и горло, даже мешали дышать. Вот когда она пригодится, богатырская вода! Андрейка пил её вместе с дедом Егором. Ну да, конечно, дед Егор рассказывал, что этой водой лечили раненых партизан. «Мы будем поить вас Катькиным молоком. Катька скоро родит маленьких козлят, и у неё будет своё молоко. Мы будем поить вас кислым бурятским молоком — айраком из долбянки дедушки Нимая. Айрак лечит все болезни. Мы накормим вас бараниной. Варёной. Жареной. От неё тоже проходят болезни… Я привезу вам, Вера Андреевна, кусочек солнца. Обязательно привезу. Я доеду до Верблюжьей сопки, отрублю кусочек и привезу вам. Солнце будет греть ваши руки и ноги. И у вас не будет шрамов…»

— Бывают же чудеса на свете! — сказала Вера Андреевна.

Она сказала это как раз вовремя. Андрейка про себя выговорил уже почти все слова, и ему стало легче дышать.

О том, что чудеса бывают на свете, Андрейка знал и раньше. Но такое чудо случилось с Андрейкой Нимаевым, пожалуй, впервые. Санитарка Вера жива! И она вовсе не санитарка. Учительница Вера Андреевна. Вернее, Вера Андреевна и санитарка Вера — одно и то же…

Нянька недовольно гавкнула.

— Что тебе, Нянька? — спросил отец.

Нянька подбежала к Андрейке и опять гавкнула.

— Чего ты беспокоишься. Нянечка? — сквозь слёзы проговорила Вера Андреевна.

А Нянька бегала от кровати к Андрейке, от Андрейки к отцу, просяще гавкала и скулила.

Ни Вера Андреевна, ни отец не знали, почему так ведёт себя Нянька. Знал это только Андрейка: Нянька не выносила слёз. Если слёзы, то это плохо. Упал с Рыжика на всём скаку Андрейка — ему больно, и он плачет. Плачет мама Сэсык, потому что маленький Андрейка ушёл без шапки в степь и отморозил себе уши. Откуда собаке было знать, что слёзы бывают радостные, если до сегодняшнего дня об этом не знал сам Андрейка!

Здравствуй, степь!

Возвращался ли ты когда-нибудь в степь? Скажем, ты долго-долго не был в родной юрте, а потом под вечер верхом на лошади едешь в степь.

Случалось ли узнать о своей учительнице то, что узнал Андрейка о Вере Андреевне?

Видел ли ты степь весной, когда солнце постепенно прячется за Верблюжью сопку?

Как люди могут жить в интернате, если на свете существует степь? Да, сейчас солнце прячется, и степные пичуги спешат перед сном порезвиться. Такой писк, свист, чириканье стоят в воздухе, что Андрейка неизвестно почему заливается смехом. У Рыжика пробегает по коже мелкая дрожь, словно его кто-то пощекотал. Андрейка гладит Рыжика по тёплой шее.

Чуть поотстал на Воронке отец. Нянька то обгоняет Рыжика, то ожидает Воронка. Она не понимает, почему они не идут рядом. Это отец, выехав за село, махнул рукой: «Поезжай вперёд, Андрейка».

Несколько раз Андрейка оглядывался: отец чуть свесился в седле набок, лисий малахай его сдвинут на затылок. Всё время отец о чём-то думает.

Из села он не уехал до тех пор, пока не привёл к Вере Андреевне врача. Это был старый Андрейкин приятель, Дядьсаш. Он сразу узнал Андрейку, потребовал, чтобы тот прошёлся перед ним, и сказал:

— Ну, видишь, всё в порядке. Совсем уже не хромаешь. В следующий раз катайся на своих коньках осторожнее и ноги не ломай.

— У меня нет коньков. Это Афоня дал, — ответил Андрейка.

— Будем считать, что виноват Афоня. А учительницу не ты до болезни довёл? — спросил Дядьсаш, строго сдвинув седые брови.

— Не я, это она на фронте…

— Посмотрим, посмотрим…

Пока Дядьсаш был у Веры Андреевны, Андрейка и отец молча дожидались его во дворе.

Дядьсаш вернулся к ним хмурый. Он взял отца за плечо и сказал:

— О том, чтобы везти её сейчас в степь, не может быть и речи. Немедленно в больницу! У неё же открылась рана! Надо посмотреть рентгеном, что там делается. Мне кажется, без операции не обойтись.

— Надолго это, доктор? — тревожно спросил отец.

— Твой Андрейка месяц пролежал с обыкновенным переломом ноги, а тут дело запущенное. Посмотрим, посмотрим…

В больницу Веру Андреевну отвезли на «Победе» председателя колхоза. Прощаясь, отец сказал ей:

— Приедем тебя проведать. Скорей поправляйся. Сразу в степь заберём.

— Спасибо, за всё спасибо. — Вера Андреевна посмотрела на Андрейку. — «Родную речь» обязательно читай, а то за лето всё забудешь. Обещаешь?

Андрейка пообещал.

Лебедь-Лебедин

Утро началось необычно. Катька ходила вокруг юрты и бодала кошму. Особенно доставалось тому месту, где стояла Андрейкина кровать. Няньки не было слышно, и это удивило Андрейку.

Он проспал сегодня. Отец уже угнал отару. А где же мама Сэсык и бабушка Долсон? Их не было ни в юрте, ни около юрты, ни в юрте бабушки Долсон. И не было нигде Няньки.

Рыжик ходил осёдланный далеко от юрты, щипал прошлогоднюю траву.

Андрейка свистнул. Рыжик поднял голову, заржал и помчался к юрте. Катька ходила за Андрейкой по пятам, какая-то непривычно притихшая и чем-то испуганная.

Рыжик остановился около Андрейки и прикоснулся губами к его плечу.

Отец утром, как всегда, оседлал Рыжика, завязал на его шее уздечку, чтобы она не болталась под ногами, и отпустил Рыжика в степь дожидаться Андрейку.

— Где мама? — спросил Андрейка у Рыжика.

Вместо ответа Рыжик попытался ухватить зубами волосы на круглой Андрейкиной голове и, когда это ему не удалось, оскалив зубы и мелко шевеля губами, заржал. Ну да, так Рыжик смеялся над стрижеными Андрейкиными волосами, которые короче прошлогодней сухой травы. Андрейка подставил ладошки к ноздрям Рыжика, и в ладошки дунуло теплом.

— Где Нянька? — спросил Андрейка у Кати.

И Рыжик и Катя сразу посмотрели на кошару. Катя схватила Андрейку за унт, потянула. Кошара стояла на горке, вдалеке от юрты. Коза тянула Андрейку к кошаре.

Андрейка приказал Рыжику лечь, взобрался в седло и поехал. Катька бежала впереди.

Чем ближе Андрейка подъезжал к кошаре, тем больше беспокоился. Он уже слышал приглушённые голоса матери и бабушки Долсон. Вдруг Катя призывно заблеяла. Рыжик заржал, и из кошары, как огненное пламя, вырвалась навстречу им Нянька.

Подбежав, она сделала круг и снова умчалась в кошару. Да что же там такое происходит?.. Андрейка заставил Рыжика лечь, слез с седла и побежал в дверь кошары. Мать и бабушка Долсон стояли у загородки. Нянька, подняв передние лапы на загородку, неотрывно смотрела перед собой, и вся её огненная шерсть поднялась. С крыши кошары сквозь отверстие падал свет на что-то белое. Андрейке показалось сначала, что это небольшой снежный бугорок. Катька забежала в кошару следом за Андрейкой и стала рядом с Нянькой. Нянька не лаяла, но это даже было хуже: она вся словно кипела, внутри у неё переливались хрипы и такое грозное урчание, что Андрейка тоже весь напружился, как будто приготовился к прыжку. И мать и бабушка Долсон молчали. Они вроде бы и не заметили, что пришли Андрейка и Катька. Вдруг Андрейка увидел, что белый сугроб зашевелился. Над ним поднялась голова птицы с красным клювом. Сомнений быть не могло: в загородке лежала живая птица и поводила из стороны в сторону своей гордой головой. Андрейка теперь рассмотрел и красное пятно на белом крыле. Он почувствовал, что на голове у него что-то зашевелилось. Андрейка поднял руку и пригладил волосы. Но они не слушались, стояли торчком. «Как у Няньки», — подумал Андрейка. Он погладил Няньку, но она ещё больше ощетинилась и даже не вильнула хвостом. Спина её напружилась и мелко вздрагивала. А Катька приветливо помахивала своим коротким хвостом и с любопытством рассматривала белое чудо. Откуда здесь взялась незнакомая птица? И почему на ней кровь?

Кто мог ответить на эти вопросы? Конечно, бабушка Долсон. Андрейка подошёл к ней и ткнулся головой в бабушкин дэгыл, словно боднул её, как это делала Катька, когда ей что-нибудь требовалось. Бабушка погладила Андрейкину голову и крепко прижала к себе. Волосы у Андрейки сразу легли и стали мягкими. Андрейка послушнее, чем Нянька. У него сейчас такие же волосы, как у Катьки, и такие же удивлённые чёрные глаза.

— Кто это? — шёпотом спросил Андрейка, словно мог спугнуть белую птицу.

— Лебедь. Это лебедь, сынок, — тоже шёпотом ответила бабушка.

— Почему он в кошаре? — допытывался Андрейка.

— Его на рассвете нашёл твой отец. Кто-то стрелял и ранил лебедя. Твой отец подобрал его в степи и принёс в кошару.

— Кто стрелял в лебедей? — громко спросил Андрейка, и волосы на его голове снова зашевелились.

— Кто стрелял, тот уехал на машине. Злой человек стрелял.

— Хромой старик Бадма стрелял! Я знаю! Мама, это хромой старик Бадма! — закричал Андрейка, и Нянька залаяла.

— Не знаю, Андрейка, не знаю, — сказала мама Сэсык и с опаской посмотрела на бабушку Долсон.

— Что ты, сынок! — ласково проговорила бабушка и снова постаралась пригладить колючие волосы внука; но волосы уже не послушались бабушкиной руки. — Бадма теперь стал ламой, он ушёл в дацан, в святой дом. Теперь хромой Бадма молится богам. Ему нельзя стрелять в лебедей.

— В прошлом году мы с Андрейкой видели, как Бадма убил двух лебедей, — осторожно, будто невзначай, сказала мама Сэсык.

— Да, видели!

— И машина городская была. К Бадме кто-то приезжал на машине из города, — сказала мама Сэсык.

— Перестань, Сэсык! — прикрикнула бабушка Долсон. — В прошлом году Бадма был худой человек. Он плохо пас отару, у него пропадали овцы. Бадма стрелял лебедей. Бадму прогнали из колхоза. Но Бадма всё понял потом. Он пошёл молиться богам. В дацан пошёл. Стал ламой. Я сама говорила с Бадмой. Теперь Бадма стал хороший.

— Старик Бадма худой человек! — закричал Андрейка что есть силы, а Нянька залаяла.

Но бабушка шлёпнула Андрейку по затылку и строго сказала:

— Если я говорю, должен слушать. Сэсык, скажи своему сыну: я мать его отца. Арсен слушает меня. Арсен верит своей матери. А сын моего сына не верит мне. Скажи ему, Сэсык: если он не будет меня слушать, я откочую от вас. Старую Долсон примут везде. — Бабушка Долсон, даже не взглянув на Андрейку, пошла из кошары.

Никогда ещё Андрейка не видел свою бабку такой сердитой. Он представил себе, как она и в самом деле навьючит свою юрту на верблюдицу Маю и откочует к чужим людям… Ему стало так страшно, что он сразу забыл всю свою обиду.

— Не надо, Андрейка, не спорь с бабушкой. Нельзя спорить с бабушкой, а то она откочует от нас. — Мама Сэсык подошла к Андрейке и тронула его за рукав дэгыла.

— Не буду спорить, — сказал Андрейка, потому что он не хотел, чтобы бабушка Долсон откочёвывала. И всё же он никак не мог согласиться с тем, что хромой Бадма стал хорошим человеком.

Андрейка опустил голову и пошёл из кошары. Нянька задержалась немного у загородки, но потом побежала за хозяином. Катька же вырвалась вперёд Андрейки и, взбрыкивая ногами, оказалась около Рыжика. Андрейка посмотрел в степь и увидел бабушку Долсон. Она шла не к юртам, а совсем в другую сторону от них. Андрейка забеспокоился: куда это пошла бабушка? Он оглянулся и увидел в дверях кошары маму Сэсык. Она тоже из-под руки смотрела в степь.

— Куда бабушка идёт? — спросил Андрейка.

— К Мае пошла. Во-он Мая пасётся, — ответила мать, показывая рукой.

Андрейка из-под ладони увидел вдалеке неуклюжую верблюдицу. Она почти сливалась с жёлтой степью, но всё же были видны её горбы и выставленная вперёд птичья голова на изогнутой дугой шее.

Бабушка идёт к своей Мае и станет жаловаться ей на Андрейку. Раньше бабушка Долсон никогда не жаловалась Мае на Андрейку. Она говорила с верблюдицей обо всём, хвалила своего внука Андрейку. Ругала кладовщика колхоза, который не хотел хранить в амбаре зерно, заработанное Долсон на трудодни… В общем, бабушка Долсон находила, о чём поговорить с Маей. Верблюдица понимала её, в этом Андрейка не сомневался.

Мая любит бабушку больше всех на свете и верит ей. Поверит она и в то, что Андрейка провинился сегодня.

Потом бабушка пойдёт в юрту и станет жаловаться на Андрейку своим бронзовым богам…

Андрейка тяжело вздохнул. Нянька лизнула Андрейкину руку, словно прося его не вздыхать.

— Не вздыхай, сынок, — попросила и мама Сэсык, потому что она тоже знала, о чём думал сейчас Андрейка. — Вот что, Андрейка. Надо нам побеспокоиться о лебеде. Съезди в юрту, привези большую белую миску. Из неё лебедь будет пить воду.

— А чем кормить лебедя? — быстро спросил Андрейка.

— Не знаю, сынок. Я уж думала об этом. Хлеба ему накрошим в воду. Овса насыплем. Крупы насыплем. Может, и поест что.

— А лебедь останется у нас жить?

— Куда же ему деваться? Пусть живёт.

— Навсегда?

— Навсегда.

— А как мы его звать будем?

— Как? — улыбнулась мама Сэсык. — Не знаю как. Пусть будет Лебедь-Лебедин?

— Хорошо, — согласился Андрейка. — Я буду сам кормить Лебедя-Лебедина. Он будет мой.

— Ладно, — сказала мать. — Привези миску. Хотя вот что, Андрейка, — спохватилась мать. — Я сама поеду. Твоему Лебедю-Лебедину нужно и корма привезти. А ты побудь здесь.

Мама Сэсык быстро пошла к Рыжику.

Легко она вскочила в седло. Рыжик прощально заржал: он не понимал, почему Андрейка остаётся. Нянька не тронулась с места. Катька тоже вернулась к Андрейке. Втроём они опять зашли в кошару. Андрейка даже не взглянул в ту сторону, где за другой загородкой находились овцы. Как будто их здесь и не было. А ведь у этих овец вот-вот могли появиться ягнята!

Лебедь-Лебедин лежал на прежнем месте. Смотрел на Андрейку. Зато Андрейка почему-то боялся смотреть на лебедя, хотя здесь рядом были Нянька и Катя.

Лебедь-Лебедин пошевелился и вдруг вытянул своё большое крыло. Наклонил голову и посмотрел на крыло. Оно всё было в крови. Лебедь не смог подобрать крыло к себе, только совсем склонил к нему голову, притронулся клювом и закрыл глаза. Ему было так больно, что он не мог больше смотреть на Андрейку…

Пусть сердится бабушка Долсон, но Андрейка знает: это злой и жадный старик Бадма стрелял в лебедей!

Так говорил отец.

Все лебеди улетели, а этот упал в степи. Хорошо ещё, что его подобрал Андрейкин отец…

«Тебя никто здесь не обидит. Ты будешь мой друг. Как Нянька. Как Катька. Как Рыжик. Только пусть скорее заживёт твоё крыло! Теперь ты навсегда останешься со мной. Тебе будет очень хорошо. Ты никуда не улетишь, а будешь ходить за мной, как Катька и Нянька».

Дядя Куку

К полудню приехал ветеринар Кукушко. Оказывается, отец съездил ещё утром на ферму и звонил оттуда по телефону в село. Он просил ветеринара приехать и полечить Лебедя-Лебедина.

У колхозного ветеринара было трудное имя: Альберт Изосимович. Андрейка не мог этого не только запомнить, но и выговорить. Поэтому звал его просто дядей Куку. Ветеринар не возражал. Повелось это издавна, с тех пор, когда Андрейка был ещё маленький. Ветеринар открывал дверь в юрту и вместо приветствия выкрикивал:

— Ку-ку!

Говорят, в лесах есть такая птица — кукушка. Андрейка никогда не видел такой птички и не слышал, как она кукует. Ветеринар был весёлый маленький человек. Он лечил в колхозе овец, коров, лошадей. Не часто, но раз в месяц он приезжал и в юрту Нимаевых. Однажды Нянька подавилась костью от рыбы. Она лежала на земле и задыхалась. Тогда приехал дядя Куку и вытащил у Няньки из горла кость. В другой раз дядя Куку вылечил Катьку: она выпила у мамы Сэсык разведённую краску и чуть не отравилась. Маленький ветеринар лечил и Андрейку. Вообще-то Андрейка никогда не болел. Но был случай, что у Андрейки разболелся живот и он начал очень часто бегать из юрты. И тут оказался дядя Куку. Он дал Андрейке крепко сваренного из какой-то травы чая, положил ему на живот горячую резиновую подушку, и наутро Андрейка выздоровел.

В общем, дядя Куку был необыкновенный человек. Его понимали не только Рыжик, Нянька, Катька, но и все овцы, которые вообще никого не понимают. Однажды ветеринар пощупал у больной овцы живот и спросил:

— Ну, голубушка, почему это ты вдруг заскучала?

Овца ответила:

«Бе-бе-бе!..»

Андрейка ничего не понял. А дядя Куку весело приговаривал:

— Да что ты меня обманываешь, голубушка! И вовсе ты не больная.

«Бе-бе-бе!..» — повторяла овца.

— Нет, не согласен, милочка. Никаких лекарств ты не получишь.

«Бе-бе-бе!..» — настаивала овца.

— Ну, знаешь ли! — уже сердился ветеринар. — Мне лучше знать.

«Бе-бе-бе!..» — закричала ещё громче овца.

— Вот это другое дело. Так бы сразу и сказала. А то стала выдумывать. К вечеру принесёшь двух ягнят. Давай-ка, Андрейка, загони её в кошару.

Андрейка и Нянька выполнили приказ. Но самое интересное было в том, что дядя Куку не обманул овцу: к вечеру у неё действительно появились два ягнёнка.

Этот человек умел лаять, как собака, кукарекал, как петух, мычал, как настоящая корова, ржал не хуже, чем Рыжик. Ох, как это было всегда весело!

Я и сам однажды был в степи около юрты Нимаевых, когда туда подъехал верхом на одноглазой лошадке какой-то человек. И вдруг я услышал в степи— не где-нибудь в лесу, а в Забайкальской степи! — кукование кукушки… Ничего не понимая, я огляделся кругом и увидел, как со всех ног бежал к приезжему, незнакомому мне человеку, Андрейка. Потом залаяла собака, и ей немедленно ответила Нянька. Потом заржала лошадь, и ей ответили лошадка приезжего и Рыжик. А уж когда пронзительно заблеяла коза и Катька радостно ответила, я сообразил, что всё это проделывал маленький приезжий человек. Из юрты вышла Сэсык Нимаева, и я понял по её лицу, что всё это ей знакомо, что приезжий тут желанный гость.

— Сайн, товарищ Кукушко! — приветствовала его Сэсык Нимаева.

— Здравствуйте, здравствуйте! — неожиданно басом ответил маленький забавный человек.

У него были такие густые и лохматые брови, как будто они достались ему от великана. Из-под них смотрели синие-синие развесёлые глаза.

Потом я узнал, почему колхозный ветеринар очень любил СВОЮ лошадь. Дело в том, что военврач Кукушко чуть не попал в плен к японцам. Это было в августе 1945 года под маньчжурским городком Ванемяо. Но его спасла случайно оказавшаяся здесь монгольская лошадка. Она была ранена в голову, однако дала сесть на себя и помчалась с такой быстротой, какой вовсе нельзя было ожидать от почти игрушечной лошадки. Вдогонку стреляли, монголку ранили ещё, но она не остановилась и вынесла седока из-под обстрела. В этот же день Кукушко сделал лошадке операцию. Она осталась без одного глаза. С тех пор Кукушко не расставался со своей спасительницей.

Когда он демобилизовался из армии, то выпросил у начальства монголку и привёз её в колхоз. А это как раз и был Андрейкин колхоз. Правда, Андрейка Нимаев тогда ещё не родился, но бабка Долсон пасла здесь свою отару. Мама Сэсык тоже ещё не была мамой, жила в интернате и кончала школу.

Андрейка, конечно, всё знал об одноглазой лошадке по имени Резвая. Монголка и в самом деле была резвой, быстрой, неутомимой в беге. Из всех лошадей в степи, исключая, само собой разумеется, Рыжика, Андрейка считал Резвую самой умной. Ни отцов Воронко, ни Сивый бабушки Долсон, ни даже Саврасуха Дулмы не могли сравниться с Резвой. Во-первых, она умела бежать, как будто её гонит сильный шурган. Только один Рыжик мог догнать её. Во-вторых, как уже сказано, Резвая была на войне, и дядя Куку даже говорил, что если бы не она, едва ли бы он вернулся в колхоз. Японские самураи схватили бы его и убили. Ну и, в-третьих. Резвую любил не только Андрейка, но и Рыжик, и Нянька, и Катька.

Стоило только дяде Куку приехать к Нимаевым, как Резвая убегала вместе с ними в степь, и что там они только не проделывали! Все игры затевала Резвая. Как она умела обманывать даже Рыжика! Вот она мчится — длинный хвост и большая грива словно несут её по воздуху, потому что не видно даже, как ноги касаются земли. Рыжик изо всех сил догоняет её, бедная Катька далеко позади, да и Нянька притомилась… Но вот Рыжик настигает монголку. Она резко поворачивается и бежит навстречу. Рыжик ничего не понимает, стоит на месте. Резвая проносится мимо Няньки, мимо Катьки — они не знают, гнаться ли за ней или догонять Рыжика… По привычке они всё же бегут к Рыжику. А время уже потеряно: Резвая опять впереди. Тогда Рыжик начинает жалобно ржать. Может, он плачет от обиды, что его так обманули. Он не хочет больше догонять Резвую, стоит и ржёт. Тогда Резвая откликается — весело, звонко, будто по степи рассыпаются серебряные колокольчики.

Не только Андрейка, но иногда и дядя Куку смотрел на эти игры и чему-то улыбался. Потом он начинал ржать так же, как Резвая. И тогда не только Рыжик, но и все — Резвая, Нянька, Катька — бежали на этот голос.

Ветеринар был необыкновенный человек. И конечно, отец правильно сделал, что пригласил его. Только дядя Куку мог помочь Лебедю-Лебедину.

Андрейка сразу повеселел, увидев ветеринара. Лебедь-Лебедин даже не смотрел на еду, которую привезла мама Сэсык. Не пил он и воду, хотя она была поставлена под самый его нос. Дядя Куку взял Лебедя-Лебедина на руки и вынес его во двор кошары. Лебедь не сопротивлялся, крыло его беспомощно опустилось почти до самой земли. Только высоко поднятая голова покачивалась из стороны в сторону. Но вдруг лебедь ткнул клювом в щёку дядю Куку.

— Слушай, дружочек! — строго прикрикнул ветеринар, опуская лебедя ниже. — Ты брось эти штучки, Я тебе добра хочу, а ты меня же норовишь ударить.

Наверное, Лебедь-Лебедин понял, что так делать нельзя. Он закрыл глаза.

Во дворе кошары стоял большой ящик, где хранился корм для овец. Ветеринар осторожно опустил на него лебедя. Позвал маму Сэсык, чтобы помогла держать птицу.

Андрейка отвернулся: он не мог больше смотреть на всё, что там делает дядя Куку, потому что Лебедь-Лебедин впервые закричал.

— Да, миленький, — сказал дядя Куку, — придётся тебе обрезать перо на крыле и посмотреть получше… О, да и лапа у тебя ранена! Какой же подлец стрелял в такого красавца? Руки бы и ноги ему за это переломать…

Андрейка чуть не крикнул, что это стрелял хромой Бадма, но вспомнил про бабушку Долсон и только тяжело вздохнул.

— Андрейка, — сказала мама Сэсык, — садись на Рыжика и поезжай к бабушке.

— Да, поезжай, — проговорил и дядя Куку. — Тебе, дружок, здесь не стоит находиться. Придётся лебедю делать операцию.

— Ладно, — буркнул Андрейка.

Он и сам не знал, хочет ли он остаться здесь или поехать к бабушке Долсон. Слово «операция» было ему хорошо известно. Даже тогда, когда дядя Куку делал операцию овце, даже тогда Андрейка уходил подальше, чтобы ничего этого не видеть. А белый лебедь… Нет, лучше уж Андрейка уедет к бабушке Долсон.

Она очень долго пробыла в степи. Андрейка посмотрел в ту сторону, где ходила верблюдица Мая. Бабушка сидела на земле, а Мая ходила около неё и щипала траву.

Андрейка медленно вышел за ограду кошары. Невдалеке стояла Резвая. Рыжик расчёсывал ей своими зубами спутанную гриву.

— Рыжик, Рыжик! Пс-се, пс-се! — крикнул Андрейка.

Рыжик сразу встрепенулся и побежал, но потом остановился, повернул голову к Резвой и заржал. Резвая стояла как вкопанная и вдруг легла. Рыжик вернулся к ней и стал бить копытом о землю.

— Рыжик! — ещё громче закричал Андрейка.

Но Рыжик будто и не слышал.

Не так часто сердился Андрейка на свою лошадь. Тем более, что он соскучился по ней. Но если лошадь не слушается, то как на неё не рассердиться!

За спиной Андрейки раздалось звонкое ржание. Это дядя Куку. Резвая вскочила на ноги, ответила своим тонким, весёлым голосом и помчалась к кошаре. Вот это лошадь! Пусть у неё всего один глаз, но это замечательная лошадь. Рыжик, конечно, тоже побежал за ней, но теперь уж это было Андрейке неинтересно.

— Дядя Куку, — сказал Андрейка, — я хочу на Резвой.

— Можешь и на Резвой, — ответил ветеринар.

Мама Сэсык подошла к Андрейке, подсадила его на монголку и убавила стремена, чтобы Андрейка мог достать до них ногами.

— Пускай в юрту бабушка едет, — сказала мать. — Зачем долго на земле сидит? Земля сырая. Простынет совсем. Заболеет.

— Ладно, — сказал Андрейка и взял из рук матери повод. Потом нагнулся и шёпотом попросил: — Не надо лебедю отрезать крыло.

— Хорошо, хорошо, сынок, — успокоила мама Сэсык. — Разве ты не знаешь: товарищ Кукушко плохо не сделает. Поезжай.

И Андрейка поехал. Он не позвал с собой ни Рыжика, ни Няньку, ни Катю, но они сами увязались за ним. Рыжик шёл почти рядом и больно укусил Резвую. Она взбрыкнула ногами и заржала. Андрейка хлестнул Рыжика плёткой. Почему это Рыжик стал кусать Резвую?

Плётка не помогла. Через несколько минут Рыжик опять укусил монголку и сам жалобно заржал, как будто это его обижали. Андрейка посмотрел на него сердито, снова было замахнулся плёткой, но не ударил. Нянька, конечно, стала лаять. А когда лаяла Нянька, то Катька не могла молчать.

— Н-но! — Андрейка сжал пятками бока Резвой.

Она будто ждала этого и пошла рысью. Но и Рыжик не отставал. Он жалобно ржал и наконец ухватил Андрейку зубами за полу дэгыла. Андрейка чуть не слетел с седла. Он натянул повод, остановился и скомандовал:

— Ложись, Рыжик, ложись!

Рыжик послушно лёг. Андрейка хмыкнул и подал новую команду:

— Встань, Рыжик, встань!

Рыжик послушно поднялся.

— Иди, иди! — позвал Андрейка и похлопал себя по колену.

Не успел Рыжик подойти, как Нянька подскочила и лизнула Андрейкину руку. Рыжик стал рядом с Резвой и хотел положить свою морду на загривок. Но Резвая испугалась, заржала и оскалила зубы. Андрейка снова хмыкнул и вытащил ноги из стремян. Он ухватился рукой за луку седла Рыжика, перебросил ногу, нащупал ею стремя и перебрался на Рыжика.

Ах, как обрадовался Рыжик! Он поднялся на задние ноги. Андрейка туго натянул повод. Рыжик, конечно, знал, как это любит Андрейка. Он покружил своего маленького хозяина, и все они очень развеселились. И больше всех — Нянька. Андрейка похлопал свою лошадь по шее и спросил:

— Будешь слушаться Андрейку?

Рыжик пошевелил ушами, повернул голову и достал губами Андрейкину руку. Он смотрел своими большими глазами, часто моргал длинными ресницами и так виновато прижимал к затылку уши, что Андрейка не выдержал и засмеялся.

Рыжик был прощён.

Андрейка не спеша ехал к бабушке Долсон.

День сегодня выдался на редкость тёплый и солнечный. И степь сразу изменила свои краски. Ещё вчера не было зелени, только кое-где на пригорках сквозь прошлогоднюю желтизну пробивалась свежая травка, а вот сегодня, куда ни посмотришь, везде глаза встречают зелень. А сколько подснежников! Они-то и сделали степь весенней. Как хорошо Андрейка поступил, что не сорвал тот первый подснежник, который он увидел, когда возвращался из школы в свою юрту… Да и вообще никто в степи не рвал цветы: ни бабушка Долсон, ни отец, ни мать, ни Дулма. Не потому ли так много расцвело подснежников этим утром?

Как назывались цветы, которые раскрыли свои лепестки на глазах у Веры Андреевны, когда она была ранена? Почему Андрейка ни разу не видел, как распускаются цветы в степи?

Боги бабушки Долсон

Андрейка и не заметил, как подъехал к бабушке Долсон. Нянька подбежала к ней и растянулась на земле, повиливая хвостом. Катька обнюхивала бабушкин дэгыл. Резвая подошла к Мае и посмотрела на неё своим глазом с таким любопытством, как будто бы впервые встретила такое забавное животное.

Бабушка держала в зубах трубку, которая давно уже погасла.

Андрейка посмотрел на Маю и почему-то вспомнил Лебедя-Лебедина. У Май также была изогнута шея, и её маленькая голова возвышалась гордо и неприступно.

— Дядя Куку приехал, — сказал Андрейка.

— Вижу, Андрейка.

— Откуда видишь? — удивился Андрейка и оглянулся на кошару. Даже он отсюда почти ничего не видел, а ведь у бабушки Долсон было плохое зрение. Глаза у неё постоянно слезились.

— Э-э, Андрейка, Резвая-то здесь ходит.

Ну да, Андрейка сразу сообразил: Резвая здесь, значит, и ветеринар здесь. Андрейка опустил голову и проговорил:

— Бабушка, ты пошто на земле сидишь? Земля сырая. Болеть будешь.

Кряхтя и охая, бабушка Долсон поднялась на ноги, спрятала свою трубку в кисет с табаком и засунула его за полу дэгыла. Она подошла близко к Андрейке, положила ему руку на колено:

— Умный ты у меня. Шибко бабушку свою любишь. Никто старую Долсон не жалеет. Один ты жалеешь.

— Мама Сэсык жалеет, — сказал Андрейка.

— Э, ладно, ладно! Все жалеют… А внук у Долсон один. Шибко славный парнишка.

— К юрте поедем. Садись на Резвую.

— Ишь ты, всё знаешь! Сама хотела сейчас идти. Только подумала.

Бабушка Долсон заковыляла к Резвой. Но одноглазая лошадка отскочила в сторону и остановилась, посматривая на Маю. Андрейка на Рыжике вплотную подъехал к Резвой и в поводу подвёл её к бабушке.

— Меня боится, тебя не боится, — засмеялась бабушка. — Ты ездил на Резвой? — спросила она.

Андрейка опять удивился:

— Ездил. А ты видела?

— Э, Долсон всё видит. Гляжу, стремя короткое. Кто ездил? Внук Долсон ездил. — Бабушка отпустила подлиннее стремена, легко села в седло и подъехала к верблюдице. — Оставайся тут. Вечером позову тебя.

Мая потянулась головой к бабушкиной руке.

— Тут оставайся, — повторила бабушка. — Вечером пух буду с тебя чесать. Мая. — Бабушка махнула рукой и поехала.

Андрейка подъехал к бабушке Долсон.

Мая не тронулась с места.

Андрейка несколько раз потом оглядывался. Мая всё смотрела им вслед.

Бабушка Долсон ехала рядом с Андрейкой.

— Ты любишь Маю? — спросил он.

Бабушка помолчала. Любила ли она Маю? Да она никогда об этом не думала. Она вырастила верблюдицу, и вот уже двадцать лет они не расстаются. Чего только не было за эти годы! Два сына ушли на войну. Все слёзы выплакала Долсон, ожидая их. Арсен вернулся, а Андрей навсегда остался далеко на чужой стороне. Он лежит в братской могиле… Сколько шелковистого верблюжьего пуха начесала от Май Долсон! Сколько тёплых рукавиц и тёплых носков связала она— и всё отправляла сыновьям на фронт. Все товарищи Арсена и Андрея ходили в этих носках и рукавицах старой бурятки. Они, незнакомые парни, писали ей письма, благодарили, И часто, очень часто она оплакивала этих незнакомых товарищей своих сыновей. Разве мало она молилась богам за них, разве мало баранов, шерсти, хлеба перевозила в дацан, чтобы ламы день и ночь просили богов сохранить сыновей Долсон и их товарищей? Но боги сохранили только Арсена. Андрея же они взяли к себе. Сильно меткий стрелок был её сын Андрей. Триста фашистов убил он. Пять орденов прислали Долсон с фронта, когда богам угодно стало забрать к себе Андрея. Долсон не ропщет. Она не хочет гневить богов. Если им нужен был её сын-мэргэн[2] то что она могла поделать? На то есть воля всемогущих богов. Одного сына они ей всё же оставили. Ох как долго она плакала, как долго молила неприступных богов! Они стояли в её юрте, начищенные до блеска, а в бронзовых мисочках перед ними всегда самые вкусные кушанья: мёд, конфеты, арса, самые жирные кусочки баранины. Все пять орденов своего сына Андрея прикрепила Долсон к флажку, на котором написано: «Лучшему чабану». Этот флажок передало ей правление колхоза на вечное хранение. Она пришила флажок с орденами к кошме юрты, как раз над столиком с богами. Перед каждым орденом стоит такая же бронзовая мисочка, как перед божком, и ни разу ещё Долсон не забыла переменить в них еду. Всегда еда должна быть свежая. Долсон так долго, так упорно молилась своим богам, что они сжалились над ней. Именно они, боги, послали ей маленького Андрейку. Да-да, они не остались глухими к её мольбам. У сына Арсена родился ребёнок. Боги сделали его похожим на дядю Андрея. Они вернули Долсон её сына, только сделали его маленьким…

Так любила ли Долсон свою верблюдицу Маю?

Ты ведь не знаешь, Андрейка, тебя не было ещё тогда на свете. В чёрный день пришла весть с фронта о гибели сына. Долсон пошла в степь. Она ничего не видела и не помнила. Следом за ней шла и шла верблюдица Мая. Кругом была ночь. Чёрная ночь, такая же беспросветная, как горе старой бурятки.

Долсон хотела, чтобы боги взяли её к себе, туда же, где теперь её сын Андрей. В степи поднялся шурган. Это был такой шурган, какого ещё не видывала на своём веку Долсон. И это было очень хорошо. Долсон пойдёт, пока хватит сил, а потом упадёт и окажется рядом с сыном. Разве можно далеко уйти, когда метёт снег вместе с песком и с земли поднимает камни? Так оно и случилось. Долсон упала на землю и увидела своего красавца сына. Он был таким же, каким уезжал на фронт: широкоплечий, невысокий, с круглым девичьим лицом — румянец во всю щёку, с чёрными блестящими волосами, с глазами, которые всегда смеялись, а на этот раз затуманились… Долсон протянула руки, взяла в них милую тёплую голову своего сына, и ей стало так хорошо, так спокойно, как было только давным-давно, перед самой войной.

И постепенно тепло отогрело её старые, промёрзшие кости, она окончательно успокоилась.

Но потом боги раздумали брать к себе Долсон. Это они послали верблюдицу Маю. Они сделали так, что Мая не отстала от своей хозяйки ни на шаг…

Когда Долсон очнулась, то почувствовала, что ей и в самом деле очень тепло. С трудом Долсон вылезла из-под снега. Оказывается, рядом с ней лежала Мая, и шурган закрыл их целым сугробом снега. Это Мая легла рядом со своей хозяйкой, загородила её от ветра, согрела своим теплом и не дала умереть. Так захотели боги. Иначе зачем же они позволили два дня и две ночи пролежать им под снегом и не замёрзнуть?

И когда уже весь колхоз считал Долсон мёртвой, когда все сокрушались и жалели старую чабанку, она вдруг верхом на Мае приехала в село. Люди выбегали из домов, радостно приветствовали Долсон, и целая толпа сопровождала её до правления колхоза.

В селе у Долсон не было ни одного родного человека. Но, оказывается, её очень любили. Сколько добрых рук пожала она в этот день! Сколько домов открыли перед ней свои двери! Как все радовались, что она осталась жить! Да, её спасла Мая. А кто послал Маю идти за ней? Боги. И если бы не Мая, то Долсон никогда бы не увидела маленького Андрейку. Так может ли Долсон не любить Маю?

…Уже когда подъезжали к юртам, бабушка Долсон подняла голову, посмотрела слезящимися глазами на Андрейку и сказала:

— Шибко хорошая верблюдица Мая. Скоро она принесёт ботогона. Ботогона тебе отдам. Большой верблюд вырастет — председатель колхоза Фёдор Трифонович спасибо скажет.

У Андрейки заблестели глаза, чёрные весёлые глаза, как у дяди Андрея, и он засмеялся звонко и радостно.

— Э, Андрейка, — сказала бабушка Долсон, — когда поставим твою кровать в мою юрту? Всю зиму тебя не видела, перекочевала к тебе, а ты не хочешь спать в моей юрте.

— Хочу! — сказал Андрейка. — Буду спать в твоей юрте.

Он быстро перекинул левую ногу и скатился на землю.

— Неси на место, — сказал Андрейка, протягивая Няньке бич.

Нянька зажала зубами бич и пошла к юрте. Бабка Долсон слезла с Резвой и, довольно покачивая головой, смотрела на собаку. Дверь юрты была закрыта. Нянька легла около неё, не выпуская из зубов бича.

— Всё понимает. Открой ей дверь, сынок, — сказала бабушка Долсон.

— Нянька караулить будет, — проговорил Андрейка.

— Ладно, пусть караулит, — согласилась бабушка.

— Бабушка, расседлай Рыжика, — попросил Андрейка. — Пускай пасётся. Больше не поеду.

Бабушка Долсон ничего не сказала, только одобрительно покачала головой. Всё знает её внук. Хозяин растёт.

Пока она управлялась с Рыжиком, Андрейка сходил в хотон — место недалеко от юрты, огороженное щитами, куда на ночь загоняют овец, — и посмотрел, что там делает Катька. А Катька ничего не делала. Просто легла на подстилку и лежала. Очень устала сегодня. Вообще Катька сильно изменилась за эту зиму. Совсем не та Катька стала. И бегает мало, и быстро устаёт.

— Андрейка! — позвала бабушка. — Пойдём, Андрейка. — Она несла снятое с Рыжика седло в свою юрту.

Андрейка вошёл за бабушкой и осмотрел юрту. Всё здесь было ему знакомо. Куда бы ни кочевала бабушка, вместе с ней кочевали боги. Их было много, все они или бронзовые, блестящие, или раскрашенные синей и голубой краской. Но, кроме богов, на красном флажке, около самого столика, висели ордена дяди Андрея. Знаменитый снайпер был дядя Андрей. Перед каждым орденом — бронзовая блестящая мисочка. Перед каждым богом — тоже. В них еда. Ни боги, ни ордена не ели. Они никогда ещё не попробовали мелко нарезанной баранины, не пили чаю с мёдом., И даже ни одной конфеты не съели. Всё это знал Андрейка. Он спрашивал бабушку Долсон: почему же боги не едят? Разве это плохая еда? Но бабушка отвечала, что боги едят в другом месте. Они ещё не полюбили юрту старой Долсон. Она молится каждый день, просит их об одном: пусть они никуда не ходят, пусть полюбят её юрту и едят только здесь.

На этот раз Андрейка сразу заметил, что на столике появился новый бог. Он был больше остальных, сидел, поджав под себя ноги, выставив вперёд руку с отставленными двумя пальцами. Между сжатыми пальцами ничего не было, но бог внимательно их рассматривал. Голова его была украшена синим малахаем. Перед новым богом стояла миска с самыми любимыми конфетами. В ней доверху были насыпаны леденцы. Бог, конечно, не обратил на них внимания. Даже леденцы не ест! Андрейка облизнул губы и отвернулся.

— Вот тут седло твоё будет, — сказала бабушка, вешая седло на деревянный крюк, — Тут кровать твою ставить будем, — и показала на свободное место напротив столика с богами.

Андрейка подошёл к столику и провёл пальцем по синему малахаю нового бога. Палец остался чистым: краска к нему не пристала.

— Зачем трогаешь? — прикрикнула бабушка. Но тут же заговорила ласково: — Нельзя бога трогать, сынок. Видишь, главный бог — Будда называется. Бадма дал. Говорит: «Долсон, тебе Будду даю. Никому не даю». Добрый Бадма стал. Завернул бога в шёлковый хадак[3]. Говорит: «Долсон, чаще в дацан езди». Надо Бадме барана привезти, мёду привезти, денег.

— Бабушка, ты купила у хромого Бадмы бога? — спросил Андрейка.

— Даром Будду отдал он, — недовольно ответила бабушка.

— А зачем барана и деньги повезёшь?

— Богам. В дацане богов много. Большой каменный дом стоит. Богов в нём много. Богам много баранины надо. Много мёду надо. Денег надо. У старой Долсон всё есть. Кладовщик ругается. Трудодней много. Хлеба дали, двадцать баранов дали. Куда старой Долсон девать? Сын Арсен не берёт, богам отдавать надо. Поедешь со мной?

— Куда? — спросил Андрейка.

— В дацан поедем.

— А что там делать?

— Богам помолимся. Глаза мои аршаном[4] лечить будем. Шибко хороший аршан. Глазам помогает. Все болезни лечит.

Андрейка сразу встрепенулся:

— Веру Андреевну лечить будем?

— Нельзя. — Бабушка тяжело вздохнула. — Учительница бурятским богам не верит, в дацан не поедет. Беда жалко Веру.

— Жалко! — подтвердил и Андрейка. Но сразу оживился: — А ты попроси аршана. Мы в котелке Вере Андреевне привезём.

— Всё знаешь! — довольно сказала бабушка. — Бадму попросим. Аршан привезём. Веру лечить будем.

Вдруг Андрейка насторожился. Издалека раздавалось: «Ку-ку! Ку-ку!..» Бабушка Долсон тоже прислушалась.

— Э, товарищ Кукушко тебя зовёт.

Андрейка выскочил из юрты и сразу увидел маму Сэсык и ветеринара. Они не спеша шли к юртам, и Андрейка отчётливо слышал весёлое: «Ку-ку! Ку-ку!..» Только тут Андрейка вспомнил всё о Лебеде-Лебеди-не и сорвался с места. Он побежал навстречу матери и дяде Куку, но позади себя услышал Няньку. Андрейка оглянулся: он велел ей караулить юрту, а она бежит с бичом в зубах.

— Н-но! — грозно прикрикнул Андрейка. — Иди на место!

И Нянька пошла. Виновато опустив голову, она вернулась к дверям юрты.

Совсем разбаловалась Нянька без Андрейки. Но ничего, он её научит.

— Ну что, дружочек? — сказал дядя Куку, когда Андрейка поравнялся с ним. — Ты уж, наверное, успел много дел сделать, а мы всё возились с твоим лебедем.

Андрейка тяжело дышал. Да и нога у него вдруг заболела. С тех пор как он сломал ногу на льду, она часто болела, и бегать он теперь уже не мог.

— И ты тоже хромаешь, — сказал участливо дядя Куку. — Это всё после неудачного катания на коньках? Теперь вас тут два инвалида будет — лебедь и ты.

Бабушка Долсон тоже шла им навстречу.

— Сайн, товарищ Кукушко! — приветствовала она ветеринара. — Однако, вылечил ты лебедя, нет ли? — спросила она по-русски.

— Сайн, Долсон Доржиевна! — ответил Кукушке и пожал ей руку. — Я хоть и давно лечу разную скотину и птицу, но не всё сразу вылечишь. Вот, смотрите, что у него в крыле было. — И с этими словами он протянул бабушке Долсон что-то в марле.

Бабушка трясущимися руками развернула марлю и скорбно закачала головой. Андрейке видны были на марле пятна крови.

— Какой-то подлец самодельной картечью стреляет, — сказал Кукушко. — Видите, тут рубленый кусочек свинца и бронзовый шарик. Только никак не пойму, что это такое.

— Ай-я-я! — Бабушка качала головой и вытирала рукой слезящиеся глаза. — Худой человек стрелял!

— Да уж куда хуже, — пробасил ветеринар. — Такая птица красивая, прямо царь-птица! Не знаю, сможет ли она теперь летать…

— Худой человек! — повторила бабушка.

Поздно вечером отец пригнал отару. Он ни за что не согласился отпустить Кукушко и оставил его ночевать. На такой случай в юрте была раскладная кровать.

Бабушка Долсон объявила, что забирает Андрейку в свою юрту. Отец сам перенёс Андрейкину кровать и постель.

Ветеринар сидел около маленького столика на скамейке, мама Сэсык всё уговаривала его:

— Всегда мало ешь, товарищ Кукушко. Хворый ты, что ли?

— Здоровый, здоровый! — смеялся ветеринар. — А вот к вам в юрту попадёшь и заболеешь. Ведь у вас если меньше барана съел, всё мало считается.

— Ешь, ешь, не обижай хозяйку! — сказал отец.

— Ешь, дядя Куку! — попросил Андрейка и затолкал себе в рот большой кусок баранины.

— Ну что с тобой поделаешь, дружочек, — расхохотался ветеринар, — мне от тебя отставать никак нельзя!

Когда кончили ужинать, отец взял у ветеринара марлю и, поднеся её к лампе, долго рассматривал и вертел в пальцах кусочек свинца и медный шарик. Андрейке тоже хотелось подержать их в руках, но отец не заметил этого.

— Вот что, Альберт Изосимович, — сказал отец, — ты оставь их мне. На память оставь. Я искать буду, кто это бьёт у нас в степи лебедей. — Отец почему-то посмотрел На бабушку Долсон, которая уже поднялась из-за стола и стояла у двери юрты. — Мать, ты видела — я с фронта привёз пули, осколки привёз? Мне доктор в госпитале дал. Сказал: «Храни, товарищ Нимаев, может, найдёшь, кто стрелял в тебя». Война большая. Разве найдёшь? А тут степь, тут я хозяин. Я найду. Тут, мать, я найду.

— Найди, Арсалан! — сказала бабушка Долсон.

Она очень редко звала отца этим именем.

— Такого человека судить надо. Правда, мать?

— Судить надо, Арсалан, — согласилась бабушка Долсон.

— Это худой человек. Волк! — сказал отец.

— Худой человек, — согласилась бабушка.

Она подошла к Андрейке, взяла его за руку и пошла из юрты. Около самых дверей она обернулась и сказала:

— Найди его, Арсалан. Сама судить буду.

Андрейка едет в дацан

Лебедь-Лебедин долго не брал пищи и не пил воды. Жалко было смотреть на его крыло. Все перья посредине крыла дядя Куку выстриг, и была видна кожа, вымазанная йодом.

Когда Андрейка первый раз появился в загородке кошары, Лебедь-Лебедин попытался встать на свою здоровую лапу — и тут же упал. Он угрожающе открыл клюв, готовясь защищаться. Андрейка сменил в миске воду и поставил почти под самый нос птице приготовленную мамой Сэсык еду.

Лебедь-Лебедин даже не взглянул на всё это. Андрейка думал, что Лебедь-Лебедин умрёт с голоду.

Вот почему он так обрадовался, когда бабка Долсон сказала, что едет в дацан и берёт с собой его, Андрейку. Ведь из дацана можно привезти аршан, который лечит все болезни. Бабушка Долсон будет лечить им глаза, Андрейка же даст аршан Лебедю-Лебедину. У него сразу заживут крыло и лапа, он начнёт есть и пить.

Утром отец и мать угнали в степь отару, а бабушка стала собираться в дорогу. Она не сказала отцу с матерью, что возьмёт с собой Андрейку: они не разрешили бы.

Как ни уважал свою мать Арсен Нимаев, как ни слушалась и ни любила бабку Долсон мама Сэсык, но Андрейку в дацан они не отпустили бы. Это хорошо понимала не только старая Долсон, но и её внук Андрейка.

Несколько своих овец бабка в последнее время держала в загоне, подкармливала их сеном и не отпускала с отарой. Она отобрала трёх самых жирных овец, прикрепила к сёдлам Сивого и Рыжика бидоны с мёдом и маслом, и богомольцы тронулись в путь.

Нянька осталась сторожить юрты, а Катька вела за собой овец.

Степь сегодня ещё больше позеленела. Лошади шли бодро, бляхи позванивали о бидоны, и вся степь пришёптывала, присвистывала: «С-с-свись… С-сви-с-с-тим… тим… чим… Вес-с-с… Вес-село… л-ло-ло-ло…» Только надо прислушаться получше, и можно разобрать: «Свистим весело!»

Катька и овцы идут впереди, бабушка Долсон и Андрейка подгоняют овец бичами. Бабушка держит в зубах трубку, и, хотя бабушка ничего не говорит, Андрейка понимает, что ей тоже весело.

Бабка вынимает изо рта трубку и говорит:

— Пошто Дулма не едет к тебе? Совсем забыла ездить Дулма. В дацан бы взяли её.

Андрейка вспоминает, что. в самом деле Дулма ни разу ещё не приезжала к нему с тех пор, как он вернулся из школы.

Андрейка поднимает голову и вдруг видит в небе косяк гусей. Они летят длинной цепочкой мимо низкого облачка. Они гогочут, и откуда-то им отвечает нескончаемое гоготание. От облачка на гусей падает тень, они один за другим пролетают её.

Бабушка Долсон и Андрейка подгоняют овец бичами.

— Бабушка, смотри, смотри, гу-уси! — кричит Андрейка.

Бабка Долсон, не поднимая головы, говорит:

— Вижу. Солнце совсем встало. Проспал вожак. Слышишь, на Чёрном озере гуси кричат? Ночевали там гуси. Теперь полетят.

Андрейка оглянулся в ту сторону, где было Чёрное озеро: и правда, оттуда поднимались стаи гусей, и розовые от солнца птицы летели друг за другом, сразу вытягиваясь в цепочку.

Бабка Долсон плохо видела, но слышала она очень хорошо.

Катька бежала вперёд, как будто бы лучше всех знала дорогу в дацан. Овцы доверчиво шли за ней. Им некогда было останавливаться и оглядываться: то и дело сзади пронзительно свистели бичи.

Знаете ли вы, что такое бич в умелых руках чабана? Вы, может быть, думаете, что он им бьёт овец? Нет-нет, не думайте так. Посмотрели бы вы, как извивается бич в руках Арсена Нимаева! Да и у бабки Долсон он поёт свою песню: ж-ж-иг, жж-и-иг! Ж-ж-ж-ж-ж-ж-и-иг!.. На что овцы глупы, а и они понимают: «Иди вперёд! Не отбивайся! Не глазей по сторонам!»

Андрейкин бич овцы тоже понимают, но он короче бабкиного, и поэтому песня у него короткая, да и на песню не похожа: чик-чик!..

Что видит сейчас Андрейка? Вот стоят три берёзы. Они ещё не распустили зелёных листьев, но все их ветки в красных, синих, розовых, голубых, оранжевых, жёлтых лоскутках. Бабка Долсон подъезжает к берёзам, вынимает из кармана дэгыла сатиновые красные лоскутки и привязывает их к веткам. Она даёт и Андрейке несколько кусочков материи, и он старается достать повыше, чтобы прицепить их. Ему очень нравятся эти берёзы: они чем-то похожи на новогоднюю школьную ёлку.

Стоят берёзы круглый год в степи, и ветерок раздувает на них весёлые лоскутки. Поднимется злой ветер, закачаются берёзы, полетят лоскутки. Но всё равно берёзы эти стоят, распускаются на них весной листья. Пройдёт здесь жарким днём чабан с отарой овец, остановится у трёх берёз, полежит у них в тени и в благодарность оставит на ветках свои лоскутки. Так что никогда берёзы не бывают голые.

Андрейка долго ещё оглядывается на берёзы. Они машут ему на прощание всеми своими ветками, и огоньками сверкают на солнце подарки чабанов.

А вот вдруг перед Рыжиком выскочила лиса и помчалась с такой быстротой, что у Андрейки зарябило в глазах. Эх, нет ещё у него ружья, а то бы несдобровать хитрой лисе-воровке! Хотя Андрейка тут же успокоился: весной лисья шкурка никуда не годится, из неё малахай не сошьёшь. Мало того, что линяет — она похожа на пыльную прошлогоднюю траву. Отбежала лиса на сопку, остановилась и нахально смотрит на Андрейку. Бабка Долсон говорит:

— Скоро большой вырастешь. Ружьё тебе дам. Лису добудешь. Малахай тебе шить буду.

Андрейка знает, что из ружья стрелял дядя Андрей. Лучше всех в степи стрелял. У ружья два ствола. Оно лежит в чехле на самом дне сундука в юрте бабки Долсон. Только один раз в году мог видеть это ружьё Андрейка. В этот день, где бы ни кочевала бабка Долсон, к ней обязательно приезжал Андрейкин отец, а вместе с ним Андрейка. Они вспоминали дядю Андрея. И каждый раз отец и бабка Долсон рассказывали о нём что-нибудь новое: и как он спас отару от степного пожара, и как лучше всех стрелял из лука — на празднике сурхарбане седые старики пели ему песню почёта, и как обогнал на скачках всех джигитов в аймаке, и как никто не мог перепеть и переплясать его на ёхоре[5] и как он убил пять волков, напавших ночью на oтapy, и получил за это от колхоза в подарок бескурковое ружьё.

Каждый раз отец доставал из сундука это ружьё, чистил его, показывал Андрейке светлые стволы. Бабка говорила:

«Скорей расти большой. Много волков бить будешь».

Волки и лисы рыскали по степи. Волки по ночам забирались в хотоны и уносили овец. Лисы воровали кур с колхозной птицефермы. Они никого не боялись.

Скорей бы уж вырос Андрейка!

Хромой Бадма

Весело ехать по степи. То поднимешься на сопку, то спустишься в падь. То увидишь, как пробежал суслик. То стоит столбиком тарбаган. То прямо из-под копыт лошади выскочит мышь. То в небе пролетит быстрый самолёт и оставит позади себя белый хвост. Только успевай поворачивать голову.

А тут вдали показался дацан.

Что это дацан, Андрейка догадался сразу. Ведь бабка ему не однажды рассказывала, что за белой каменной стеной стоит большой дом под золотой крышей. В доме живут золотые боги. Это и есть дацан. Сюда едут бабка Долсон и Андрейка молиться богам. Только о том, что едет Андрейка, не должен знать никто. Андрейка будет просить у богов, чтобы они вылечили Лебедя-Лебедина. И чтобы стала здоровой учительница Вера Андреевна. За это боги получат трёх овец, мёд и масло.

Чем ближе подъезжал Андрейка к дацану, тем сильнее верил, что в таком красивом доме должны жить настоящие боги. И, конечно, они тут же съедят не только мёд и масло, но и живых овец. Это только в юрте бабки Долсон живут такие боги, которые ничего не едят.

Бабка Долсон слезла с Сивого, опустилась на колени и, что-то приговаривая, стала кланяться до самой земли.

Андрейка приказал Рыжику лечь, сошёл на землю, опустился на колени рядом с бабкой Долсон и стал стукаться головой о землю.

Бабка увидела это, и её губы зашептали быстрее. Андрейка не отставал от бабки: сколько раз она кланялась, столько и он. Не зная, о чём она шепчет, он тоже беззвучно шевелил губами. Так всегда о чём-то просила богов бабка Долсон.

Помолившись, бабка Долсон и Андрейка снова сели на лошадей и скоро подъехали к каменной ограде дацана. Тут уже толпилось немало народу. У коновязи стояли лошади, запряжённые в телеги и под сёдлами.

От ворот дацана, прихрамывая, к бабке Долсон быстро шёл толстый человек с круглым приветливым лицом. Глаза у него заплыли, их совсем не видно. Это и был старик Бадма. Он поздоровался с бабкой Долсон, помог ей сойти на землю. Потом протянул руки и Андрейке, но опоздал: тот уже слез сам.

— Удалой внук у тебя, Долсон, — сказал хромой Бадма.

— Беда удалой, — довольно проговорила бабка и стала отвязывать от сёдел бидоны. — Овец пригнала. Мёд привезла. Масло привезла. Забирайте, ламбагай[6].

— Боги не забудут твою щедрость, Долсон, — сказал Бадма ласково, и Андрейка увидел, как приоткрылись его веки и блеснули чёрные глаза.

Бадма забрал бидоны, унёс их в ворота и снова вернулся. Он смотрел на бабку своими толстыми веками, но вдруг повернулся к Катьке и схватил её за рога. Андрейка не успел опомниться, как Бадма повалил Катьку, скрутил ей поясом ноги и, подняв на плечо, понёс её к воротам. Катька так жалобно заблеяла, что Андрейка не своим голосом закричал:

— Это моя Катька!

— Ламбагай, вы пошто Катьку взяли? — крикнула бабка Долсон, но Бадма ничего не услышал.

Катька, надрываясь, орала и пыталась вырваться из сильных рук Бадмы. Андрейка бросился бежать, обогнал хромого Бадму, остановился перед ним и, сверкая глазами, опять закричал:

— Это моя Катька!

Бадма от неожиданности остановился, Катька рванулась и упала на землю. Бадма прижал её коленом и не отпускал. Бабка Долсон, запыхавшись, подошла и сказала:

— Ламбагай, пошто так делаете? Коза Андрейкина. Овец я привезла. Овец забирайте. Козу отпускайте.

Бадма неохотно развязал Катькины ноги, и она убежала к Рыжику.

— Я думал, ты и козу приносишь в жертву богам, — сказал Бадма.

— Не моя коза. Андрейка вырастил козу. Берите овец, ламбагай.

Бадма пошёл к овцам, но они побежали за Катькой.

— Позови Катьку, сынок, — попросила бабка Долсон.

Андрей позвал:

— Катька, Катька! Иди ко мне, Катька!

Услышав голос Андрейки, коза повернула обратно, а за ней и овцы. Катька прижималась к Андрейкиной ноге, бока её тяжело поднимались и опускались.

Бадма погнал овец в ворота. Андрейка прижал к себе Катькину голову, гладил её лоб между рогами, а сам всё смотрел на ворота дацана. Оттуда снова вышел Бадма.

— Пойдём, Долсон, в дацан, — пригласил он.

— Пойдём, сынок, — позвала бабка.

Андрейка ещё крепче прижал к себе голову Катьки и сказал:

— Не хочу, здесь буду.

Конечно, Андрейка не мог оставить Катьку. Он боялся, что Бадма заберёт её. А Бадма и в самом деле поглядывал на Катьку своими толстыми веками и чему-то улыбался.

— Ладно, оставайся, — сказала бабка. — Бич вот возьми мой.

Хромой Бадма и бабка Долсон скрылись за воротами. Андрейка огляделся вокруг и увидел, что подошла чёрная легковая машина. Из неё вышел незнакомый молодой бурят и, открыв заднюю дверцу машины, помог сойти старой женщине. Потом он подал ей небольшой бидон и белый узелок. Андрейка во все глаза смотрел на чёрную длинную машину. Она была красивее «Победы», и, что совсем замечательно, на её радиаторе был прикреплён скачущий олень.

Андрейка и не заметил, как подошёл к машине. Он всё смотрел на оленя.

Катька не отходила от Андрейки ни на шаг. И вдруг, как из-под земли, рядом с ним появился хромой Бадма.

Его толстые веки поднялись, и на какое-то мгновение блеснули глаза.

Андрейке стало страшно. Он ждал, что вот сейчас протянутся руки этого толстого хромого старика и схватят Катьку. Но Бадма смотрел на чёрную машину. Он подошёл к молодому буряту, спрятал свои глаза за толстыми веками и низко поклонился.

— Мать свою привёз, — нетерпеливо сказал молодой бурят.

— Спасибо, что не забываешь дацан. — Бадма ещё раз низко поклонился.

— Это ей спасибо говорите: она не забывает. — Бурят показал на старую женщину. — Она богам молится. Что с ней сделаешь! — Он махнул рукой и отошёл в сторону.

Старая женщина поклонилась Бадме, протянула ему бидон и свёрток. Бадма взвесил их в руках, посмотрел на машину, словно ожидая чего-то ещё, и, волоча ногу, побрёл к воротам. Старая женщина пошла за ним.

— Ну, а ты что здесь делаешь? (Андрейка оглянулся и увидел рядом с собой молодого бурята.) Я хоть из-за упрямой матери страдаю. Пристала, плачет: вези в дацан, и всё тут. Ну, а ты что? — повторил молодой бурят.

Он стоял перед Андрейкой в кожаном пальто, широкоплечий, с весёлыми хитроватыми глазами, такой знакомый, будто Андрейка знал его давным-давно.

— Я бабку Долсон привёз, — сказал Андрейка.

— Вот оно что! — удивился молодой бурят. — Выходит, мы с тобой товарищи по несчастью. На чём же ты привёз свою Долсон?

— Вон Рыжик и Сивый стоят. — Андрейка показал на коновязь.

— Понятно. А как же тебя звать?

— Андрей Нимаев.

— Та-ак. А отца как звать?

— Арсен Нимаев.

— Вот оно что! Давай-ка, товарищ Нимаев, познакомимся. Меня звать Чимит Балдонов. Я чабан из колхоза «Забайкальский партизан». Мы с твоим отцом знаем друг друга. Передашь ему от меня привет.

Андрейка крепко пожал руку своего нового знакомого.

— А машина чья? — спросил Андрейка.

— Моя. «Волга» называется. Недавно купил.

— А мне можно это потрогать? — Андрейка робко показал на оленя.

Чимит Балдонов рассмеялся:

— Можно, трогай. — И, подхватив Андрейку на руки, посадил его на машину.

Андрейка провёл пальцами по холодному блестящему металлу.

— Это олень? — спросил он.

— Олень. А ты откуда знаешь?

— На картинке видел. У меня книжка про оленя есть, — похвастал Андрейка. — А руль можно посмотреть? — уже совсем осмелев, спросил он.

— И руль можно. — Чимит Балдонов пересадил Андрейку на сиденье.

Андрейка дотронулся до белого руля.

— Смелее, смелее, Андрей. Можешь покрутить, — подбодрил Чимит Балдонов.

Этот чабан в кожаном пальто нравился Андрейке всё больше и больше.

— А тормоз где? — спросил Андрейка.

— Вот ты даже что знаешь? — искренне удивился Чимит Балдонов. — Вот это ручной тормоз, а это ножной, — показал он.

— Я много знаю, — опять похвастал Андрейка. — Я на тракторе ездил с дядей Костей Суворовым. Свечи знаю. Скорости знаю. Капот знаю. Много знаю.

— Это мне нравится. Ты уже в школе учишься?

— Ага. Первый класс кончил. У меня пятёрка по физкультуре была. Потом ногу на катке поломал. Вера Андреевна говорит, я теперь не физкультурник. На ту зиму опять физкультурник буду.

Удивительное дело, но Андрейке почему-то хотелось рассказать своему новому знакомому всё.

— Понятно. Это по физкультуре. Ну, а по остальным предметам у тебя хорошо?

— Ага. По всем хорошо. Я месяц в больнице лежал.

И Андрейка принялся рассказывать обо всём И про больницу. И как он жил в интернате. И о том какая замечательная учительница Вера Андреевна Не забыл он и своих друзей Няньку, Катьку и Рыжи ка. Вспомнил и Лебедя-Лебедина: как приезжал дядя Куку и делал операцию. И что он нашёл в крыле у Лебедя-Лебедина. И о том, что у бабки Долсон болят глаза. И про нового бога Будду. И как с бабкой Долсон гнали сюда овец. И как хромой Бадма чуть не унёс богам Катьку…

Тут Чимит Балдонов не выдержал, возмутился:

— Ну и жулик этот Бадма! Мало ему трёх овец, так он ещё и козу хотел забрать! Эх, и несчастные мы с тобой люди, Нимаев! — вдруг сказал Чимит Балдонов. — Ты только подумай: ведь хромой Бадма сначала был в нашем колхозе «Забайкальский партизан». Самый плохой чабан был. Всё норовил колхоз обмануть. Даже овец воровал. Выгнали его из нашего колхоза, он в ваш колхоз пристроился. У вас выгнали, а он теперь ламой в дацане заделался. И я вот свою мать к нему привёз, а ты — бабку. Они верят в богов. А мы вот с тобой не верим, а убедить их не можем. Стоим здесь с тобой, а они там богам молятся. Эх! — Чимит Балдонов в сердцах махнул рукой.

Андрейка хотел было сказать, что он верит богам и сам недавно молился, вместе с бабкой Долсон на коленях стоял. Он чуть не сказал, что очень хотел пойти в дацан и взять там для Лебедя-Лебедина аршану, который все болезни лечит. Но Чимит Балдонов заговорил снова:

— И что обидно, Андрей. Бадма почему хромой? Он ведь против Советской власти воевал, у Колчака был. Его наши партизаны ранили. Старики в нашем колхозе это хорошо помнят. А теперь этот тип ламой стал, хороших людей обманывает. Вот что обидно!

Андрейка понимал, что Чимит Балдонов разговаривает с ним как со взрослым человеком. И это Андрейке нравилось больше всего. Он не знал, кто такой Колчак, но если Бадма воевал против Советской власти, значит, он воевал против деда Егора, который тоже был партизаном. Значит, Бадма всегда был плохой человек. И потому он хромой. И все его зовут «хромой Бадма». А вот бабка Долсон думает, что Бадма стал теперь хороший. Надо бы спросить об этом Чимита Балдонова. Но тот вдруг предложил:

— А хочешь, Андрей, я покатаю тебя на машине?

Андрейка сразу забыл обо всём на свете.

— Хо-очу! — сказал он и покраснел от удовольствия.

Чимит Балдонов положил перчатки в карман, подвинул Андрейку и сел за руль. Но когда он закрыл машину, Катька боднула дверцу.

— Ты посмотри, что твоя коза вытворяет. — Чимит Балдонов осторожно приоткрыл дверь.

Катька пожаловалась своим тонким голосом.

— Что же с ней делать? — спросил Чимит. — Может, её здесь оставим?

Андрейка опустил голову.

— Не хочу ехать, — тихо проговорил он.

— А может, в машину возьмём её? — в нерешительности спросил Чимит. — Она ещё не ездила в машинах? Вот незадача! — Чимит задумался.

Но, пока они разговаривали, прошло, видимо, немало времени. Из ворот дацана стали выходить люди.

— Как-нибудь в другой раз покатаю тебя, — сказал Чимит Балдонов. — Видишь, там у них кончилось моленье. Народ выходит. Вон и мать моя идёт. Так ты обязательно передай отцу от меня привет. Передашь?

— Передам.

— А как меня звать?

— Чимит Балдонов.

— Молодец, Андрей! Хорошим чабаном будешь.

— Трактористом буду. Как дядя Костя.

— Тоже неплохо. Ну, прощай.

Андрейка вышел из машины и стал в стороне. Ему сделалось очень тоскливо.

Вот подошла мать Чимита Балдонова и устроилась на заднем сиденье. Чимит Балдонов открыл боковое стекло и крикнул:

— Скажи отцу — обязательно приеду в гости! — Он помахал рукой и тронул машину.

Из-под колёс поднялась пыль. Почти не слышно было, как работал мотор. Не то что у трактора, который тракторист дядя Костя и Андрейка звали «Тимошей». Мотор у «Тимоши» разговаривал с Андрейкой. Интересно, разговаривает ли мотор у «Волги»? Если разговаривает, то очень тихо…

А машина уходила всё дальше и дальше, оставляя позади себя пыль.

Андрейка огляделся, но нигде не увидел бабки Долсон. Люди садились на коней и разъезжались.

Но вот наконец Андрейка увидел бабку Долсон. Она шла рядом с хромым Бадмой и несла в руке бидон. Значит, бабка Долсон взяла один бидон обратно. Андрейка пошёл к бабке Долсон. Остановился неподалёку и услышал, как бабка Долсон говорит:

— Спасибо, ламбагай, за святой аршан, спасибо. Глаза лечить буду. Совсем плохо вижу. Слёзы забивают свет. Буду машину просить. Привезу хлеб. Много хлеба.

— Боги тебя не забудут, Долсон, — сказал Бадма.

— Ладно, ламбагай. Пускай боги лебедю помогут. Аршан ему дам. Опять худой человек в степь пришёл. Лебедей стреляет.

— Худой человек, — согласился Бадма.

— Раньше вы, ламбагай, лебедей стреляли. Вас Сэсык плёткой била.

— Один раз стрелял. Большой грех. Мало Сэсык била. Сам бил себя, — прижав руки к груди и склонив голову, сказал Бадма.

Бабка посмотрела на Андрейку. Пусть он слышит: это не хромой Бадма стрелял в Лебедя-Лебедина. Андрейка, конечно, слышал. Да, это стрелял другой плохой человек.

А бабка принялась рассказывать: приезжал товарищ Кукушко. Операцию делал лебедю. Картечь нашёл. Говорит, самодельная картечь. И медный шарик в крыле у лебедя был. Но ничего: Арсен сказал, что найдёт худого человека.

— Медный шарик где? — быстро спросил Бадма.

— Арсен взял. В юрте лежит. Говорит Арсен: «Найду худого человека. Судить его надо».

— Судить надо, — повторил задумчиво хромой Бадма. — Ну, да ничего. Ты, Долсон, привези мне картечь. Медный шарик привези. Когда Арсену искать худого человека: отару нельзя бросать. Я найду худого человека.

— Найдите, ламбагай. Привезу вам всё.

— В юрте кто остался? — спросил Бадма.

— Никого нет. Собака сторожит. Арсен и Сэсык отару угнали.

Бадма задумался. Потом вдруг сказал, что ему надо ехать как раз мимо юрт Нимаевых. А заодно он посмотрит лебедя. И медный шарик посмотрит. Надо скорей найти худого человека! Бадма попросил бабку Долсон подождать его и через несколько минут вывел из ворот осёдланную сытую лошадь вороной масти. Он ловко и легко вскочил в седло. Бабка Долсон и Андрейка дожидались его, сидя на Сивом и Рыжике. Очень будет хорошо, если Бадма найдёт худого человека.

К юртам подъезжали уже вечером. В дороге задержались из-за Катьки. Обратно она шла лениво, то и дело останавливалась пощипать траву. Бабка Долсон покормила её хлебом, но Катька всё равно еле-еле дошла до юрт. Только завидя их издали, побежала быстрее и закричала своим дребезжащим голосом. От юрт сразу же отделилось что-то огненно-красное и с бешеной быстротой покатилось навстречу трём всадникам. Андрейка не рассердился на Няньку, за то, что она убежала от юрт без разрешения. За день Андрейка очень соскучился без Няньки.

Ни отца, ни матери в юрте не было.

Бабка Долсон только успела сойти с седла, как тут же сходила в юрту и принесла Бадме знакомую Андрейке марлю. Бадма развернул её, и опять Андрейка увидел, как блеснули глаза этого человека.

— О-о-о! — испуганно протянул Бадма и поспешно завернул марлю. — Пойдём скорей в твою юрту, — сдавленным голосом проговорил он.

У Андрейки заколотилось сердце.

И хромой Бадма, и бабка Долсон забыли об Андрейке. Они ушли в юрту и не позвали его с собой. Андрейка секунду постоял, потом быстро подошёл к юрте и отвернул кусок порванной кошмы. Он увидел бабку Долсон и хромого Бадму около столика с богами.

— Долсон, слушай меня, Долсон, — громко говорил хромой Бадма. — Не худой человек стрелял в лебедя. Смотри, Долсон. Вот медный шарик. Такой шарик у Будды есть. Видишь? Боги послали тебе великую милость. В лебедя стрелял твой сын Андрей. Боги дали ему медный шарик.

— О-о-о-о! — застонала бабка Долсон, упала на колени и приникла головой к полу.

Бадма упал с ней рядом. Андрейке было так страшно, что сначала он хотел убежать, но ноги не слушались. Он уже ничего не видел, закрыл кошму, и всё же до него, как из-под земли, доносился голос хромого Бадмы:

— Боги, это боги, Долсон. Они сказали твоему сыну Андрею. Он послал лебедя тебе. Не давай Арсену искать, кто стрелял. Нельзя гневить богов.

— О-о-о-о! — жалобно стонала бабка.

— Всё хорошо, Долсон. Вовремя я приехал с тобой. Теперь всё хорошо. Пуще глаза береги лебедя. Скорей вези в дацан хлеб.

— Всё привезу, — донёсся до Андрейки слабый голос бабки Долсон. — Хлеб привезу, баранов привезу. Шерсть привезу, деньги привезу.

— Боги знают, боги видят твою щедрость, Дол-сон! — громко и радостно сказал Бадма.

Андрейка приоткрыл кошму и увидел, что толстые веки старика поднялись очень высоко. Круглые глаза смотрели прямо на Андрейку и больше не закрывались.

— Ба-а-бушка! — закричал от страха Андрейка, Он отскочил в сторону.

В дверях показался Бадма. Ни слова не говоря, он пошёл к Андрейке. Глаза его были всё так же открыты и смотрели в упор на Андрейку.

— Ты пошто кричишь? — тихо спросил хромой Бадма. — Боги накажут тебя. Ты подсматривал. — Он быстро протянул руку и схватил Андрейку за шиворот.

И в эту же минуту сам Бадма закричал страшным голосом.

Прежде чем Андрейка сообразил, что произошло, он увидел, что Бадма валяется на земле и над ним мечется Нянька. Она рвёт в клочья дэгыл хромого Бадмы, стягивает с его головы малахай. Рычание и стоны стоят в воздухе.

Быстро ковыляя, подошла бабка Долсон, и Андрейка уткнулся ей в колени.

— Нянька! Нянька!.. — молила бабка Долсон. Но всё было бесполезно. — Скажи Няньке… — Бабка тормошила Андрейку за плечи. — Скорей скажи! Загрызёт собака ламу.

— Н-но, Нянька! — прикрикнул Андрейка.

Нянька сразу отошла, а Бадма пополз от неё.

— Иди, Нянька, иди! — позвал Андрейка.

И Нянька, повиливая хвостом, подошла к нему. В зубах у неё торчал кусок ваты.

Андрейка стоял, широко расставив ноги, к нему прижалась покорная и верная Нянька. А хромой Бадма валялся на земле весь истерзанный и не мог подняться. Охая и приговаривая, бабка Долсон пыталась помочь ему.

— Зачем, ламбагай, Андрейку трогал? Нянька злая собака. Один раз волка загрызла. Никто не трогает Андрейку. Загрызёт Нянька. Ох!.. Ох!..

Да, никто не может тронуть Андрейку. Вот он стоит, сильный, большой. Он не боится никого. Хромой Бадма еле поднимается на ноги, ощупывает голову, плечи, руки. Он всхлипывает, как женщина, но Андрейке его не жаль. У хромого Бадмы опять нет глаз, а только толстые веки.

Нет, Андрейка нисколько его не боится.

Родился ботогон

Ни отец, ни мать так и не узнали, что Андрейка ездил в дацан. Не знали они ничего и о том, что сюда приезжал Бадма.

Отец, конечно, сразу заметил, что в хотоне недоставало трёх овец, но расспрашивать бабку Долсон не стал. Он давно смирился с мыслью, что его мать верит в своих богов, будет ездить молиться в дацан и возить туда приношения.

Андрейке ничего не стоило промолчать о своей поездке в дацан. Вечером он лёг рано и уже сквозь сон слышал, как издали приближалась отара. На разные голоса блеяли овцы, посвистывали бичи. Утром же Андрейка ещё спал, а овцы опять завели свою музыку: они рвались на свободу из тесного хотона и кричали так дружно и неистово, словно пели какую-то им одним известную песню. Но это не могло разбудить нашего Андрейку. Ему вообще казалось, что он ещё только лёг спать и овцы возвращаются с пастбища… Правда, утром они кричали громче и нетерпеливее.

Во всяком случае, когда Андрейка поднялся с постели, отец с матерью были далеко от юрт. Его опять разбудила Катька: она бодала юрту и даже просунула голову в кошму, как раз в то место, откуда вчера Андрейка наблюдал за хромым Бадмой. Андрейка сразу вспомнил приключения вчерашнего дня.

Боги смотрели всё так же, потупив глаза, и ничего не ели.

Андрейка вышел из юрты и увидел, что бабка Долсон развела костёр. Он сразу почуял запах еды. В большом закопчённом котле, подвешенном на проволоке, кипела вода.

Осёдланный Рыжик разгуливал неподалёку. Нянька смотрела на огонь, не сводя с него глаз и высунув длинный язык. Катька, успокоившись и видя, что Андрейка уже поднялся, больше не обращала на него внимания и выискивала в стогу сена вкусные стебельки.

Сивый ходил далеко от юрты и позванивал боталом — колокольчиком.

Бабка Долсон ничем не напомнила Андрейке о вчерашнем дне. Как будто этого дня и не было. Она сегодня чем-то очень озабочена.

— Э, Андрейка, съезди в кошару, посмотри лебедя, — сказала бабка Долсон.

Когда Андрейка сел на Рыжика, бабка вынесла из юрты бидон, отлила из него в судок воды и подала Андрейке.

— Налей лебедю, — сказала она, — из дацана аршан. Лебедь пить будет. Крыло заживёт.

Андрейка тронул Рыжика с места. Нянька посмотрела ему вслед, но продолжала лежать. Катька так увлеклась сеном, что и не заметила, как уехал Андрейка.

День обещал быть очень тёплым. В низинках ещё белело, и степь пахла не только свежей травой, цветами, дымом костра, шерстью Рыжика, сухим сеном, овцами, но и снегом.

Ветерок, которому никогда и ничего не мешает гулять по падям и распадкам, носил из края в край степные запахи. И всё же талым снегом сегодня пахло почему-то сильнее всего.

Уже отъехав от юрт, Андрейка оглянулся и увидел за копной сена верблюдицу. Она лежала, непривычно вытянув шею. Бабка Долсон несла к ней от костра ведро. Может, заболела Мая? Что это она разлеглась у юрты? Мая любит ходить по степи. Но Андрейке уже некогда думать о верблюдице. Теперь он торопится к Лебедю-Лебедину.

Держа в одной руке жёлтый судок с водой, Андрейка подъехал к кошаре. Рыжик по его команде опустился на землю.

И тут нашего Андрейку постигла неудача. Он попытался сойти на землю, оставив судок в руке за седлом. Судок перевернулся, и вся «святая вода» пролилась.

Это было очень обидно. Обычную воду Лебедь-Лебедин не хотел пить, а аршан из дацана он обязательно выпил бы.

Андрейка постоял в нерешительности, опустился на колени и зачем-то понюхал то место, куда вылилась вода. Пахло мокрой землёй и кизяком. Он собрал в миску из судка рассыпанное зерно и понёс в кошару.

Лебедь-Лебедин по-прежнему сидел за перегородкой. Он не стал, отодвигаться и с любопытством смотрел на Андрейку.

— Как живёшь? — спросил Андрейка голосом Дядьсаш, врача из больницы. — Как температурка?

Лебедь-Лебедин молчал. Он ещё не умел разговаривать, а может быть, и не понимал, о чём спрашивают.

Андрейка в больнице тоже не отвечал на вопросы врача Дядьсаш. И не знал, что такое «температурка». Но потом он всё узнал. У него на сломанной ноге был тогда гипс — белый твёрдый чулок. Лебедь встал на одну ногу, и Андрейка увидел, что вторая была у него обёрнута марлей. Крыло сегодня подсохло, и на него не так уж страшно смотреть.

Андрейка заглянул в корытце с едой, и у него радостно забилось сердце: там почти ничего не осталось. Значит, лебедь стал есть. И вода в миске была выпита. Андрейка быстро высыпал зерно в корытце и сказал:

— Ты молодец. Воды тебе привезу. Ешь!

Андрейка перелез через загородку. Лебедь всё ещё стоял на одной ноге.

Неужели хромой Бадма говорил правду и в Лебедя-Лебедина стрелял дядя Андрей? Нет, не мог он стрелять в такую красивую птицу, не мог он так искалечить ей крыло. Если бы дядя Андрей хотел послать бабушке Долсон и Андрейке Лебедя-Лебедина, то он попросил бы его сесть на юрту или на крышу кошары.

Лебедь-Лебедин всё рассказал бы и улетел к своей стае. Дядя Куку говорит: «Какой же подлец стрелял в такого красавца? Руки бы и ноги ему переломать!» Нет, хромой Бадма всё врёт. Андрейка пролил аршан, а Лебедь-Лебедин выпил простую воду и съел еду. Ему не надо аршана от хромого Бадмы.

— Ты молодец! — повторил Андрейка.

И, словно поняв его, лебедь протянул голову к корытцу и стал хватать клювом зерно.

«Надо скорее привезти ему воды», — подумал Андрейка и, довольный, вышел из кошары.

Он подъезжал к юртам в очень хорошем настроении. Бабушка Долсон стояла у входа в свою юрту, дымила вовсю трубкой и улыбалась.

— Лебедь-Лебедин всё съел, — доложил Андрейка.

— Аршан пил?

— Не, — Андрейка весело мотнул головой, — аршан я пролил. Воду выпил Лебедь-Лебедин.

— Ишь ты, ладно как! Иди смотри: ботогон родился. — Бабушка показала на Катькин сарайчик.

Андрейка, прихрамывая, побежал. Нянька и Катька замерли, глядя в щель сарая. Андрейка тоже прижался головой к щели и увидел что-то завёрнутое в потник.

Так они стояли втроём: Нянька, Катька и Андрейка, а в сарайчике, завёрнутый в потник, шевелился верблюжонок — ботогон.

Это был очень беспокойный и весёлый день. Приехал опять дядя Куку. Он полечил лебедя, но Андрейку с собой в кошару не взял.

— Нет уж, дружочек, пусть мне поможет бабушка Долсон, — сказал ветеринар, — я буду менять ему повязку на лапе, а это больно. Зато тебя лебедь не будет бояться. И хоть вылечу его я, а любить он будет тебя.

Пока дядя Куку и бабушка были в кошаре, Андрейка подмёл хотон и собрал в кучу все овечьи орешки. Они подсохнут на солнце и хорошо сгорят в печке.

То и дело Андрейка заглядывал в сарайчик: верблюжонок крепко спал в потнике. Ему, наверное, было очень тепло.

Мая лежала за стогом сена и не переставая жевала.

Но самое интересное началось, когда из кошары вернулись бабушка Долсон и ветеринар.

Андрейка и раньше много слышал о том, как трудно Мая подпускает к вымени своего ботогона.

Дядя Куку сказал:

— Интересно посмотреть, Долсон Доржиевна, как ты приучаешь свою верблюдицу.

Вот тут-то и началось. Ботогон уже давно начал подавать голос. Он кричал так жалобно и тонко, словно там, в сарайчике, плакал маленький ребёнок.

— Проголодался, дружочек, — сказал дядя Куку.

Он пошёл в сарайчик, развязал верёвку и высвободил ботогона из потника. Верблюжонок, голый, почти совсем без шерсти, со сморщенной стариковской кожей, стал мелко дрожать. Как и у большого верблюда, у ботогона было два горбика. Но голова скорее походила на голову только что вылупившегося из яйца гусёнка. Однажды в селе Андрейка видел таких гусят.

Дядя Куку вынес ботогона и подставил под солнце.

Ботогон поморгал своими птичьими глазами и впервые увидел не только Андрейку, но и всех. На него смотрели и Нянька, и Катька, и Рыжик, и Сивый, и даже Резвая своим единственным глазом.

Мир показался ботогону очень ярким, всеобщее любопытство невыносимым, и он постарался спрятать голову под руку ветеринара.

Дядя Куку обвёл всех взглядом и торжественно обратился к ботогону:

— Не стесняйся, гражданин любезный. Три часа ты существуешь на свете. Срок, дружочек, немалый. Давай-ка встанем на ноги. На все четыре. Ты должен доказать, что чего-то стоишь. Ну?

И ботогон доказал. Он стоял, широко расставив тонкие ножки. Они дрожали, подгибались, но он стоял и не падал. Высоко поднятая голова его поворачивалась, словно её кто-то раскачивал из стороны в сторону. Ботогон широко открывал беззубую и большегубую пасть и всё плакал и чего-то просил.

Бабушка Долсон пошла и привела в поводу Маю. Привязала повод к телеге. Мая даже не посмотрела на сына, будто его здесь и не было.

— Нет, не перестану я дивиться на этих верблюдиц, — сказал ветеринар. — Вы думаете, Долсон Доржиевна, одна она у вас такая? Да, считай, каждая вторая в колхозе не любит своих детёнышей. Родит, а потом не подпускает к вымени. Сколько верблюжат погибает из-за этого!

— Ну да ничего! — весело откликнулась бабушка Долсон. — Много ботогонов принесла Мая, ни один не помер. Всех кормила. Подноси-ка, товарищ Кукушко, ботогона.

Ветеринар снова взял верблюжонка на руки и понёс к Мае. Бабушка Долсон гладила голову верблюдицы, что-то ласково приговаривала, а ветеринар едва успевал выхватить верблюжонка из-под вымени. Ботогон обидчиво чмокал мокрыми толстыми губами, хватал пальцы ветеринара, отпускал их и плевался.

Дядя Куку раскатисто хохотал:

— Плюёшься ты, гражданин весёлый, как настоящий верблюд.

Он снова поднёс ботогона. Тот только успел вытянуть шею к вымени, как Мая опять взбрыкнула.

Нянька, молча наблюдавшая, не выдержала и начала от возмущения лаять. Катька опустила голову, словно приготовилась бодаться. Ветеринар укоризненно покачал головой:

— Эх, гражданочка по имени Мая, а ещё матерью называетесь! Какая же вы после этого мать, если так жестоко относитесь к своему сыну? Смотрите, Мая, всё общество возмущено вашим поведением.

Но «гражданочка по имени Мая» даже ухом не повела. Она принимала ласку бабушки Долсон, жмурилась от удовольствия, однако даже с закрытыми глазами чувствовала, когда к ней подносили ботогона, и тут же принималась лягаться. Ни уговоры бабушки Долсон, ни возмущённый лай Няньки, ни злые рога Катьки, ни грозное пыхтенье Андрейки не действовали на упрямую Маю. Даже то, что её так стыдил дядя Куку, называя на «вы», даже неистовые крики ботогона нисколько не трогали верблюдицу.

Она не любила ботогона и не подпускала его к себе.

— Э, Мая, совсем дурная стала ты! — сказала бабушка Долсон. — Музыку тебе надо. Песни слушать будешь.

Она пошла в юрту, вынесла оттуда табуретку. Потом вернулась и принесла патефон. Этот ящик с музыкой бабушке Долсон подарил колхоз за хорошую работу. Только по праздникам бабушка открывала его, заводила и ставила песни. Андрейка наизусть знал все песни. Их было шесть.

Андрейка тоже умел заводить патефон.

Он подошёл к бабушке Долсон и боднул её головой. Она улыбнулась и сказала:

— Слушай, товарищ Кукушко, Андрейка играть будет.

Я-то слушаю, а Мая будет слушать? — со всей серьёзностью спросил ветеринар.

— Шибко слушать любит Мая. — Бабка открыла патефон, подвинула рычажок к слову «медленно» и дала в руки Андрейке ручку.

Теперь Андрейка становился полным хозяином этого удивительного ящика. Он со знанием дела вставил ручку и стал заводить пружину.

Бабка отошла к ветеринару и присела, прижав к себе ботогона.

Медленно и тоскливо зазвучала музыка. Вся степь притихла, слушая её. Андрейка беззвучно шевелил губами, повторяя слова.

Мая тоже слушала песню и тревожно поводила ушами. А бабушка Долсон тем временем подвигалась к Мае и потихоньку подталкивала ботогона.

Когда песня кончилась, стало очень тихо. Опять Андрейка завертел ручку и поставил новую пластинку. И у этой песни знал Андрейка слова. Но сейчас пластинка еле-еле крутилась, и весёлые слова не были такими весёлыми, как раньше.

Через реки, горы и долины,

Сквозь огонь, пургу и тёмный дым

Мы вели машины, объезжая мины,

По путям-дорогам фронтовым.

Эх, путь-дорожка фронтовая.

Не страшна нам бомбёжка любая!

Помирать нам рановато.

Есть у нас ещё дома дела…

Песня эта показалась Андрейке такой тоскливой, что он совсем её не узнал, как будто это была новая песня. Дядя Куку посматривал то на Андрейку, то на Маю, то на бабушку Долсон и ботогона. Он потирал руки и с удовольствием повторял:

— «Помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела!» Это, дружочек, точно сказано. Ну-ка, давай, что ещё там?

А там была песня про водовоза.

У-у-у-диви-ительны-ый во-о-про-ос…

И это уже было совсем тоскливо. Мая повернула голову и смотрела на своего ботогона. Из глаз её текли слёзы. Она наклонилась и стала облизывать ботогона. Бабушка Долсон тут же подвинула его к вымени, и Мая даже не пошевелилась. Вся её морда была в слезах. А ботогон, широко расставив задние ноги, вздрагивая, сосал молоко.

Ветеринар задыхался от смеха и только повторял:

— Ох, ох! Ох, не могу!

Бабушка Долсон была серьёзна. Она медленно кивала в такт песне.

— Признала ботогона Мая. Теперь любить будет.

Но ведь плакала Мая, честное слово, плакала! — отдышавшись, проговорил ветеринар.

Медленно и тоскливо зазвучала музыка.

— Плакала, — подтвердила бабушка Долсон. — Песню слушает — всегда плачет. Ботогона жалеет. Теперь кормить будет.

— Ну спасибо, ну потешили вы меня! Никогда бы не поверил, что верблюдица может заплакать от музыки. Да ещё от такой. — И ветеринар снова стал хохотать.

Он смеялся, а из глаз у него катились слёзы. Крупные, настоящие слёзы. Нянька начала скулить. Она только было успокоилась, но её опять растревожили эти непонятные слёзы. Андрейка смотрел на дядю Куку и тоже ничего не понимал. Впервые он видел, чтобы человек смеялся так весело, так громко и в то же время по щекам его текли слёзы. А если не мог понять Андрейка, то откуда всё это было знать Няньке? Он ничего не мог объяснить ей, не мог её успокоить.

И всё же Андрейка на то и был Андрейкой, чтобы у него не испортилось настроение. Мая подпустила к вымени ботогона и заботливо облизывала его. Лебедь-Лебедин стал пить и есть. Только что играл патефон. И это Андрейка сам заводил его и менял пластинки. Чего же плакать?

— Но, Нянька! — прикрикнул Андрейка.

Дядя Куку тоже вытер свои щёки, и Андрейка услышал, как запел гургалдай[7]. Он пел, заливался, поднимался ввысь и снова затихал. Андрейка ждал, что вот-вот сейчас ему ответят. Но в степи не было гургалдаев. Это пел дядя Куку, очень весёлый человек, колхозный ветеринар.

Всё хорошо. И не стоит тебе. Нянька, так скулить и беспокоиться.

Чего хочет Лебедь-Лебедин?

Теперь каждую ночь кто-нибудь дежурит в кошаре.

Чаще всего не спит бабушка Долсон.

— Старому человеку зачем спать? — говорит она. — Молодым спать надо. Лучше-то меня кто за кургашками посмотрит?

И бабушка Долсон идёт с фонарём в кошару, и наутро оттуда раздаётся всё больше и больше тонких, звенящих голосов кургашек.

Маленьких ягнят Андрейка зовёт кургашками. И не только Андрейка, но и дядя Куку, и бабушка Долсон, и отец, и мать. Если не смотреть на кургашек, закрыть глаза, то кажется, что кричат маленькие дети.

Ночью в степи ещё холодно, а в кошаре так тепло, будто там кто-то не перестаёт топить печку.

Каждый день отец загоняет в кошару всё больше и больше овец.

Лебедя-Лебедина пришлось перенести в Катькин сарай, потому что в кошаре нужно много места для кургашек. Перенёс его на руках отец. Андрейка шёл рядом. Лебедь-Лебедин всё время смотрел на Андрейку чёрненькими, как волчьи ягоды, глазками и поэтому ни разу не клюнул отца.

Катька, конечно, очень обиделась, что её выгнали. Она не отходила ни на шаг от своего домика, будто её привязали здесь. И всё время сердито кричала на Лебедя-Лебедина.

Отцу это очень надоело, и он сказал Андрейке:

— Катька — лентяйка: ест, а ничего не делает. Ты любишь Катьку, а за что любить такую лентяйку?

— Катьку-то? — Андрейка даже опешил от такого вопроса.

Но это же Катька, дочка другой козы Катьки, которую задрал волк! Та самая Катька, что осталась сиротой. Андрейка выкармливал её молоком из бутылки с соской… И разве не Катьку он научил ходить в упряжке рядом с Нянькой и не она ли чуть-чуть не привезла Андрейку к солнцу?

— Катька хорошая, — мрачно сказал Андрейка.

— Все хорошие работают. Она могла бы стать хорошей, да ты не захочешь.

Как это Андрейка не захочет, чтобы его Катька была хорошей?

— Захочу, — упрямо проговорил Андрейка.

— Посмотрим, посмотрим. Пускай каждый день ходит с отарой. Катька умная коза. Будет идти всё время впереди, овцы за ней пойдут. Быстрей траву щипать станут. Шерсть лучше расти будет. Мяса много нагуляют овцы.

И назавтра после этого разговора Катька ушла с отарой. Вернее, она повела отару в степь. Бодрая и весёлая коза устремилась вперёд, да так, что овцы еле за ней поспевали.

Андрейка остался дома.

Проснулся в это утро он совсем рано. Небо едва стало светло-жёлтым, как Андрейка уже был на ногах. Он выбежал из юрты, когда овцы хлынули из хотона — большого, почти круглого загона, составленного из деревянных щитов. После тёплой постели стоять на утреннем ветерке зябко, но возвращаться в юрту не хочется.

Катька бежит впереди отары, и её звонкий голос зовёт овец. Сначала они идут, тесно прижавшись друг к другу, будто на степь легло огромное серое одеяло. Потом овцы разбредаются. Слышны только свист бичей да бесконечное блеянье.

Сколько овец в отаре, столько голосов. И как голос бабушки Долсон не похож на голос Андрейкиной матери, так отличаются призывные крики Катьки от овечьих ответов. Жалко, что нет сейчас рядом дяди Куку, а то бы он рассказал, о чём переговаривается Катька с овцами.

Из сарая требовательно позвал Андрейку Лебедь-Лебедин.

Андрейка взглянул на отца и мать, медленно едущих верхом по обеим сторонам отары, и пошёл к араю. Нянька неотступно следовала за ним. Лебедь-Лебедин, увидев в щель Андрейку, перестал кричать.

Нянька зевнула, широко раскрыв пасть и зажмурив глаза. Она легла у ворот загородки, примыкающей к сараю. Андрейка не позвал её с собой: собаке нечего было делать у Лебедя-Лебедина.

Он открыл дверь сарая и увидел, что лебедь, расправив крыло, пошёл прямо к нему. Андрейка не успел опомниться, как лебедь наскочил на него Грудью и сбил с ног. Андрейка задохнулся от обиды. Хотел крикнуть что-то злое, но не смог. Лебедь выскочил, захлопал крыльями, неистово закричал. Одно крыло было у него большое, а второе меньше: перья ещё не отросли. Лебедь подскакивал и падал на бок.

Андрейка поднялся, отряхнул с себя землю и позвал Няньку.

Но Няньку не надо было звать: она уже вертелась вокруг лебедя. Птица вытягивала длинную шею, стараясь клюнуть Няньку, била крыльями о землю и отступала назад. Нянькин лай разносился по степи и достиг слуха бабушки Долсон.

Она шла из кошары, прижимая к себе руками двух ягнят с торчащими длинными ушами. Из-под полы дэгыла выглядывали мордочки ещё двух кургашек.

— Почему это Нянька лает? — крикнула бабушка.

Андрейка не ответил. Он сопел и вместе с Нянькой наступал на лебедя. Когда бабушка подошла к сарайчику, Андрейка уже закрывал дверь на засов.

— С утра лаешь, — сказала бабушка Долсон Няньке. — Пошто лаешь?

Нянька завиляла хвостом и вывалила длинный язык.

— Пойдём, кургашек кормить будешь, — проговорила бабушка спокойно. — Десять штук родилось в эту ночь. Совсем тощие нынче кургашки.

В юрте бабушка положила кургашек на овчину, налила в бутылку молока, надела на неё соску. Андрейка сунул соску в открытые чмокающие губы кургашки. К бутылке потянулись и другие мордочки, Андрейка еле-еле успевал отнять соску от жадной кургашки, как тут же её подхватывали другие губы.

А как все кургашки кричали, как просили Андрейку, как обижались!

— Пошто Нянька лаяла на белую птицу? — повторила бабушка Долсон свой вопрос.

И тогда Андрейка рассказал всё, что случилось в сарайчике: как Лебедь-Лебедин сбил его, Андрейку, с ног, выскочил из сарая и стал размахивать крыльями.

— Он хотел улететь, — задумчиво сказала бабушка.

Андрейка засопел и надул губы.

Куда и зачем это хотел улететь Лебедь-Лебедин, когда ему так хорошо в Катькином сарайчике? Неужели он не боится, что хромой Бадма снова подкараулит его, выстрелит из ружья и попадёт в длинное крыло и в здоровую лапу?

Все работают!

Давно уже мы расстались с бабушкой Бутид. И Дулму давно не видели. Она всё не едет и не едет к Андрейке. Сколько раз Андрейка посматривал в степь с надеждой увидеть чёрную точку, которая будет расти, расти, а потом окажется, что это к Андрейкиным юртам скачет на Саврасухе Дулма.

Андрейка вбил себе в голову, что Дулма должна ездить к нему. А почему бы ему не сесть на Рыжика и самому не проехать до юрты Бутид Балбаровой?

Попробуйте сказать об этом Андрейке, и он замотает головой, так произнесёт своё «не-е-а», что вы рассердитесь на этого маленького упрямца. Но вы можете сердиться сколько угодно, а если не знаете степи, то к Дулме не попадёте.

Новый человек в степи немало будет блуждать там, где Андрейка пройдёт с закрытыми глазами! Для новичка вся степь одинакова: сопки похожи друг на друга, пади различаются только тем, вспаханы они или уже засеяны. А дороги… Степные дороги так же быстро рождаются, как исчезают. Прошла грузовая машина, примяла траву. Потом следом проехала телега. Тракторист, хоть ему это и не совсем прямо, повёл свой гусеничный трактор и окончательно проложил колеи. Ну, а потом пошло и пошло: машины, верховые лошади, отары, возы, гружённые сеном, верблюды с навьюченными юртами… Вот так живёт новая дорога в степи. Живёт до тех пор, пока однажды кто-то не заметит, что по ней ездить тряско, что колёса то и дело попадают в выбоины, что стала она пыльной. Тогда прокладывается новая дорога, а старая зарастает травой. Разобрать, куда ведут эти дороги, не просто.

Вот и узнай, куда тебе ехать. Если даже тебе расскажут, куда свернуть, на какую горку подняться, где повернуться к солнцу лицом, через какой сухой ручей переехать, то всё равно ты приедешь куда угодно, но только не туда, куда спешишь. Поэтому лучше обождать попутчика. Может, завернёт на своей Резвой дядя Куку. Может, председатель колхоза, «обегая» на «Победе» отары, остановится на несколько часов около юрт Нимаевых. А может быть, и сам Арсен Нимаев захочет проведать Бутид Балбарову.

А пока в степь окончательно пришла весна.

Андрейка все дни проводил в кошаре или у Лебедя-Лебедина. Уж что-что, а лентяем его не назовёшь.

Как только ему не надоест возиться с Лебедем-Лебедином! Был бы ещё у лебедя покладистый характер, как у Няньки или Рыжика, а то Андрейка принесёт ему для подстилки сена, а лебедь нарочно садится на голую землю. Поставит перед ним еду, а лебедь ни за что не притронется, пока не уйдёт Андрейка.

Однажды Андрейка долго задержался около юрты и пришёл в сарайчик, когда солнце стояло над самой головой.

Как только Андрейка открыл дверь, Лебедь-Лебедин поднялся, приступил на больную лапу и сердито закричал: «Где ты ходишь, Андрейка? В белой миске выпита вся вода и в корытце нет еды. Я хочу есть и пить!»

— Н-но-а! — ответил Андрейка. — Вот вода, а вот крупа. Пей. Ешь.

Лебедь-Лебедин обиженно отвернул голову.

— Ладно, — сказал Андрейка просяще, — ешь!

Лебедь вдруг вытянул шею, она стала у него длинной, сунул голову сначала под крыло, быстро-быстро перебрал перья, залез себе под живот, закинул голову через спину, потрогал больное крыло и так замер.

— Ешь, — ещё раз попросил Андрейка.

Голова Лебедя-Лебедина лежала теперь на спине, и Андрейка разглядел её. Чёрные полоски шли от глаз к самому клюву. Со всех сторон похожий на оранжевый жарок клюв словно обведён чёрной тоненькой ленточкой. И на самой середине тоже чёрная полоска.

Интересно, почему это у белого лебедя такие чёрные лапы и чёрные полоски на клюве?

Лебедь открыл клюв, поводил им из стороны в сторону, потом сунул его в воду и снова запрокинул.

Андрейка довольно хмыкнул и пошёл к овцам в кошару.

Спотыкаясь на длинных ножках, тычась мордочками куда попало, ходили новорождённые кургашки. А овцы есть такие, как верблюдица Мая. И они не хотят кормить своих детей.

Андрейка заходит в загородку, берёт двух кургашек и выносит во двор кошары. А кургашки кричат, надрываются. Андрейка сопит, сердится, ему жалко их, но что тут сделаешь? Няньки сегодня нет и Катьки нет. Они бы тоже сердились на упрямых и глупых овец.

Нянька и Катя каждое утро стали уходить с отарой. Катька идёт впереди всех овец, её не надо подгонять. Овцы идут за ней. Нянька обегает отару и помогает отцу собрать овец в одну кучу. Нянька стала теперь рабочей собакой, а Катька — поводырём отары. Все работают: отец, мать. Нянька и Катя пасут отару. Бабушка Долсон и Андрейка ухаживают за овцами и кургашками в кошаре.

Каждый день рождаются в кошаре новые кургашки, и надо, чтобы овцы не задавили их (а есть и такие неловкие овцы, что лягут и придавят кургашку).

Надо, чтобы кургашки сразу же начали сосать вымя. Самых слабых, голеньких кургашек Андрейка и бабушка Долсон забирают в юрту, кутают их в овчинные одеяла и поят молоком из резиновой соски, надетой на бутылку. День вот так поживут кургашки, поспят в юрте ночь, а потом Андрейка вынесет их на солнце. А на солнце кургашки начинают подпрыгивать, падают и снова становятся на ноги.

Бабушка Долсон уносит их к овце-матери, садится на корточки и начинает петь песни. Она поёт, а овцы слушают. Она поёт жалобно, тоскливо, а овцы не замечают, как в это время Андрейка подсовывает под вымя кургашку. От песен овцы становятся тихими и жалеют своих кургашек. Стоит только кургашке схватить сосок вымени, и тогда уже всё хорошо, тогда можно петь весёлые песни. Овцы не понимают, что Арсен Нимаев и Андрейка дали слово сохранить всех кургашек.

Нет на свете более глупых животных, чем овцы и верблюдица Мая.

Начались ливни. Вовремя хороший дождь — большая радость и для хлебороба и для чабана. А если вот так день и ночь льют и льют на степь потоки воды, то это уже беда.

Арсен Нимаев не гонял отару в степь, подкармливал овец прошлогодним сеном, но они всё равно были голодны и так кричали, что сердце чабана долго выдержать не могло.

Подошла очередь в колхозной электрострижке для отары Арсена Нимаева. Но перегнать отару по такому дождю за двадцать километров — дело нешуточное! И всё же Арсен и Сэсык Нимаевы выждали время, когда пошёл мелкий дождь, и погнали отару. Катька бежала впереди, а Нянька своим густым лаем подгоняла зазевавшихся овец.

Андрейка целые дни проводил в кошаре с ягнятами или у Лебедя-Лебедина в сарайчике. Бабушка Долсон варила бараний суп не на костре, а в юрте на чугунной печке. Это было кстати, потому что от сырости стало очень холодно.

Как-то бабушка Долсон сказала Андрейке:

— Помогай ягнят кормить, кошару чисть. Вечером тебе сказку расскажу.

Андрейка очень любил сказки, а поэтому обещание бабушки Долсон обрадовало его.

Целый день он возился с ягнятами, до тех пор, пока бабушка не позвала его:

— Иди в юрту, чай-сливанчик пей, совсем мокрый ты.

Когда Андрейка немного пообсох в юрте и выпил несколько кружек чая-сливанчика, заправленного молоком, маслом и солью, бабушка Долсон начала ему рассказывать сказку.

Сказка о Солнце и Золотой юрте

В далёкие-далёкие времена буряты ни разу не видели солнца и даже не знали, что это такое. Они жили в Тёмном краю. На самой высокой сопке стояли большие тёплые юрты нойонов — самых богатых и злых бурят. У них было много овец, лошадей и верблюдов.

А все бедные буряты замерзали в Тёмном краю от ветров и шурганов, были всегда голодны и в рваных дэгылах.

Плохо жили буряты. Они и не знали, что им можно жить лучше.

Только нойоны были хорошо одеты, только у них было полным-полно баранины, только нойоны спали под овчинными одеялами.

Но вот однажды в Тёмном краю появился новый человек. Белое лицо его освещали синие глаза. И волосы у него были светлые и борода и усы светлые.

Посмотрел он, как живут в Тёмном краю буряты, и сказал:

— Разве можно жить без солнца! Вам обязательно надо достать солнце, тогда у вас всё будет. И зелёная трава. И овцы. И вода. И еда, и тёплые юрты. Пойдёмте со мной, и мы добудем солнце.

Услыхали нойоны такие слова, спустились с Высокой сопки и сказали:

— Не верьте ему, буряты. Он заманит вас в болота, и вы не выйдете оттуда никогда. Там ещё хуже, чем в Тёмном краю. Кто из вас слышал о солнце?

Что такое солнце? Никто этого не знает.

Послушались буряты нойонов и прогнали человека со светлым лицом и синими глазами.

Обиделся человек и так сказал:

— Ладно, я уйду. Раз вам нравится жить в Тёмном краю, раз вы не хотите узнать, какое бывает солнце, раз вы не хотите увидеть солнечный день, оставайтесь здесь. Но если среди вас найдётся отважный ба-тор, пусть он поведёт вас в Светлый край. Я живу там в большом доме, рубленном из брёвен. В моём доме три окна, и днём в нём всегда светло. Но за днём всегда наступает ночь, когда солнце спит и люди спят. Вот ночью мы и пойдём к солнцу. Но знайте: пусть каждый принесёт с собой посудину из глины, пусть у каждого будет топор. Вы отрубите кусочки от солнца и положите их в посудины. Эти кусочки вы принесёте в свой Тёмный край. Тот, кто поведёт вас, самый храбрый и честный из вас, соберёт кусочки вместе и слепит из них круглый шар. Он отвезёт этот шар на верблюде в конец вашего Тёмного края и оставит его там. Потом верблюда он угонит в другой конец Тёмного края и станет ждать. Шар поднимется, и от него пойдёт такой свет, что вы не узнаете всё вокруг. Шар поплывёт по небу, и все звёзды исчезнут. Шар поплывёт к верблюду, сядет между горбами, отдохнёт. Тогда снова появятся звёзды и будет ночь. Светлый шар отдохнёт и опять поднимется в небо, опять поплывёт в другой конец. И снова будет светло. Так свет будет приходить и уходить.

Сказал всё это человек со светлым лицом и ушёл.

Много времени опять прошло. Буряты не знали, сколько они ждали. Дня нет. Лета нет. Однако зима есть. Как считать будешь? Совсем забывать стали о человеке с синими глазами и светлым лицом. Может, его и не было вовсе, приснился он? Или рассказал улегерши[8] такую красивую сказку?

Но родился в Тёмном краю человек по имени Алтан-Шагай-мэргэн. Быстро рос он. Самым сильным стал среди бедных бурят. Захотели нойоны заманить его к себе на Высокую сопку и оставить у себя. Но не так-то легко было обмануть Алтан-Шагай-мэргэна. И купить его было нельзя.

Услышал храбрый мэргэн о человеке с синими глазами и светлым лицом. Услышал, что есть не только Тёмный край, но и Светлый край есть. Услышал, что можно принести кусочки солнца и слепить светлый шар.

Задумался Алтан-Шагай-мэргэн. Долго думал.

Бедные буряты ждали. Они верили юному Алтан-Шагай-мэргэну. Он не захотел променять свою рваную юрту на белую, тёплую юрту нойонов. Он отказался стать нойоном. И вот что сказал Алтан-Шагай-мэргэн своим друзьям:

— Зачем нам сидеть сложа руки? Что мы смотрим на Высокую сопку и ждём милостей от нойонов? Сколько уже терпели вы! Сколько ещё терпеть будете? Нойоны отбирают ваших овец и коней, нойоны боятся света. Если станет светло, все буряты увидят, что плохо и что хорошо! Буряты захотят прогнать нойонов с Высокой сопки. Я хочу поехать в Светлый край. Дайте мне сто коней, сто самых отважных бурят, сто глиняных посудин и сто топоров. Но со мной поедут только те сто бурят, которые верят мне во всём. Если попадёт хоть один, кто не верит мне, пускай лучше остаётся здесь. С ним не видать нам удачи.

Дали буряты всё, что просил у них Алтан-Шагай-мэргэн. Сели на сто коней сто самых храбрых людей из Тёмного края. И у каждого в правых тороках топор, в левых — глиняная посуда.

Алтан-Шагай-мэргэн объехал всех на своём гнедом коне, посмотрел каждому в глаза и вдруг сказал:

— Откройте свои сердца. Я увижу: у кого горит сердце, те верят мне, те хотят привезти в свой Тёмный край по кусочку солнца.

Открыли буряты свои сердца. Горят они, как звёзды. И видит Алтан-Шагай-мэргэн: только одно сердце не горит. Подъехал батор совсем близко и узнал обманщика нойона.

Пробрался он к бедным бурятам с Высокой сопки, хотел всё узнать и рассказать своим чёрным братьям-нойонам.

Умный и хитрый был Алтан-Шагай-мэргэн. Сделал вид, что не узнал обманщика нойона. Так сказал:

— Теперь вижу — у всех сердца горят. Все вы верите мне. Но я вижу одно сердце, которое горит ярче всех. — И показал бичом на обманщика нойона. — Твоё сердце горит ярче всех. Тебя я выбираю своим помощником. Будь всегда рядом со мной.

Обрадовался обманщик нойон.

Каждый обманщик думает, что его не видно. Каждый обманщик думает, что сердце у него может гореть, как у всех честных людей.

Усмехнулся обманщик нойон, низко поклонился Алтан-Шагай-мэргэну, чтобы скрыть свои глаза.

Решил обманщик нойон ехать вместе со всеми ч Светлый край, вместе со всеми достать кусочек солнца, но на обратном пути погубить Алтан-Шагай-мэргэна, забрать у всех кусочки солнца и привезти не бедным бурятам, а своим чёрным братьям-нойонам.

Алтан-Шагай-мэргэн тоже усмехнулся. Но не стал прятать свои глаза. Пусть думает обманщик нойон всё, что ему угодно. Пусть он едет всегда рядом. Зато чёрные нойоны ничего не узнают и не пошлют погони за Алтан-Шагай-мэргэном и его товарищами.

Так поехал Алтан-Шагай-мэргэн в Светлый край за солнцем для своих братьев-бурят. Долго он ехал. Глаз не спускал с обманщика нойона.

Обманщик думал, что это так любит его Алтан-Шагай-мэргэн.

Все обманщики думают, что их можно любить, как честных людей. Но в том-то и дело, что у них в груди нет сердца, а вместо сердца чёрный холодный камень, а камень ничего не чувствует.

Нелегко было доехать до Светлого края даже на хороших конях. Но Алтан-Шагай-мэргэн вывел своих товарищей к Светлому краю.

И то, что увидели здесь буряты, так удивило их, что долго они не могли произнести ни слова. Трава была зелёная. Вода голубая. Цвели луга. Ходили табуны сытых лошадей. Еле передвигались тучные отары овец. Пели в чистом небе птицы.

Да и друг друга не узнали буряты. В глазах у них отражался свет солнца. Блестели их белые зубы. Губы, оказывается, были красные, и на щеках играл яркий румянец. Особенно красивый был Алтан-Шагай-мэргэн.

В Тёмном краю люди не знали, что такое красота, а при свете солнца они увидели, как может быть красив человек.

Но Алтан-Шагай-мэргэн не хотел медлить. Он помнил о тех, кто остался в Тёмном краю, и хотел скорее помочь им.

Обманщик нойон тоже спешил. Ему надоело прятать свои глаза и мысли. Он тоже хотел скорее вернуться к своим чёрным братьям-нойонам.

Поэтому он сказал Алтан-Шагай-мэргэну:

— Разреши мне поехать вперёд и найти рубленный из брёвен дом светлого человека.

— Что же ты ему скажешь? — спросил Алтан-Шагай-мэргэн.

— Скажу, что ты ждёшь его в конце Светлого края.

— А не подумает ли светлый человек, что я очень гордый? Нет, лучше мы все вместе поедем к нему.

Промолчал обманщик нойон, только в злобе, как волк, зубами лязгнул. Но опять склонил голову.

Посмотрел Алтан-Шагай-мэргэн на солнце и сказал:

— Пойдём за солнцем. В том конце Светлого края оно отдыхает. Там стоит дом светлого человека.

Так и сделали. Опять долго шли. Ночь наступила. Устали все. Спать легли.

Один обманщик нойон всю ночь не спал. Никто не видел и не знал, что он делает. Даже Алтан-Шагай-мэргэн всё проспал: так устал. А когда он проснулся, обманщик нойон спал как ни в чём не бывало.

Поднял тогда всех своих людей Алтан-Шагай-мэргэн, и они тронулись в путь.

В конце Светлого края увидели они дом из брёвен. Три окна смотрят на бурят. Из дома вышли на крыльцо три светлых человека, похожих друг на друга, как близнецы.

Растерялся Алтан-Шагай-мэргэн: кто же из них тот, кто приходил в Тёмный край и предлагал помощь бедным бурятам?

Поклонился мэргэн и спросил об этом.

И один из трёх стоявших на крыльце сказал:

— Долго вас ждал наш отец. Все глаза просмотрел. Старый стал. Не дождался вас и умер. Наказал он нам, своим сыновьям, дождаться вас, показать дорогу к солнцу. Солнце спит сейчас в золотой юрте. Мы сторожим его. Скоро пора выпускать солнце. Взяли ли вы с собой глиняную посуду, как велел наш отец?

— Да, взяли, — ответил за всех Алтан-Шагай-мэргэн.

— И топоры взяли?

— И топоры взяли.

— Тогда пойдём к золотой юрте. Вот три золотых ключа от трёх золотых замков на золотой юрте. Мы, трое братьев, откроем замки. Каждый из вас войдёт в золотую юрту и отрубит кусочек солнца.

Так и сделали.

Светлые братья привели бурят к золотой юрте, открыли тремя ключами три замка и велели первому войти Алтан-Шагай-мэргэну. Тот полез в свои правые торока — нет глиняной посудины, полез в левые торока— нет топора.

— Выронил всё, потерял, — сказал Алтан-Шагай-мэргэн. — Чем солнце буду рубить? Класть кусочек солнца тоже некуда!

Задумались светлые братья и сказали так:

— Отец наказал нам: если кто придёт без топора, без посуды глиняной, пускай откроет перед солнцем своё сердце. Если сердце честное, то в него войдёт кусочек солнца. Придётся тебе, отважный мэргэн, везти солнце в своей груди до самого Тёмного края. Только не открывай в юрте глаза.

Так и сделали.

Вошёл в золотую юрту Алтан-Шагай-мэргэн, раскрыл своё сердце, и оно из светлого, цвета звезды, стало красным. Но позабыл зарок мэргэн и взглянул на солнце. И глаза его стали сверкать, как два огня. Запахнул мэргэн на себе дэгыл, вышел из юрты, и все увидели, что у храброго Алтан-Шагай-мэргэна глаза совсем другие стали.

— Не выдержал, посмотрел ты на солнце? — спросили светлые братья.

— Посмотрел, — ответил мэргэн.

Твоё счастье. Теперь в твоих глазах всегда будет жить солнце. Хорошо, у тебя совесть чистая, а то выжгло бы тебе глаза.

Обманщик нойон решил взять по кусочку солнца в сердце и в глаза.

Нойон был уверен, что он честный человек.

И вот один за другим буряты стали входить в золотую юрту. Все они выходили оттуда с глазами, в которых сверкали солнечные огоньки.

Вошёл в юрту и нойон. Он отрубил кусочек солнца, положил его в посудину. Потом открыл свою грудь. Но чёрный камень как был чёрным, так и остался.

Нойон посмотрел на солнце и сразу ослеп.

Но сам нойон это не заметил. Только когда вышел из золотой юрты, все увидели, что вместо глаз у него чёрные угли.

И сказал тогда Алтан-Шагай-мэргэн:

— Все смотрите на него. Это нойон. Один из чёрных братьев с Высокой сопки. Он хотел обмануть нас, но солнце не обманешь. Возьмите у него посудину с кусочком солнца и прогоните его.

Так и сделали.

Обманщик нойон обрадовался, что Алтан-Шагай-мэргэн забыл о сердце. Ведь нойон тоже открывал своё сердце перед солнцем.

Нойон ушёл от бурят и до сих пор ходит один и никуда не может прийти. Он думает, что у него в сердце и в глазах солнце. Но люди-то теперь видят, что вместо глаз у нойона чёрные угли, а вместо сердца — чёрный холодный камень.

Алтан-Шагай-мэргэн со своими товарищами поспешил вернуться в Тёмный край.

И было там потом всё, как обещал человек с синими глазами и светлым лицом.

Собрал Алтан-Шагай-мэргэн все кусочки солнца в большую глиняную посуду. Стал большой шар. Увёз на верблюде этот шар в самый конец Тёмного царства, толкнул шар в небо, и все буряты впервые увидели светлый день.

Запели птицы. Растаяли снега. Потекли голубые реки. Расцвели цветы. Зазеленели луга. Деревья распустили листочки. А на Высокой сопке, где жили нойоны— чёрные братья, высохла вся трава и не стало воды. Захотели нойоны спуститься в долины и пади, но буряты их не пустили.

Алтан-Шагай-мэргэн с тех пор сторожит солнце, когда оно спит. Да и нельзя не сторожить. Буряты знают, как плохо было жить без солнца в Тёмном краю.

Немало ещё злых людей бродит вокруг. Тот же обманщик нойон. Те же чёрные братья с Высокой сопки. Ох, как мешает им солнце! Но поделать они ничего не могут.

Теперь уже навсегда за ночью наступает день. И ни разу Алтан-Шагай-мэргэн не дал солнцу проспать.

Навсегда перестали буряты звать свой край Тёмным. Теперь здесь Солнечный край…

Андрейка слышал эту сказку много раз и всегда удивлялся: зачем и от кого сторожить солнце?

Но тут вдруг Андрейка вспомнил о хромом Бадме и призадумался. Нет, всё-таки ещё надо сторожить солнце, пока в степи ходит хромой Бадма.

И надо следить, чтобы солнце не проспало.

Ах, если бы Андрейка всё-таки мог доехать до солнца! Он дал бы Алтан-Шагай-мэргэну отдохнуть. Андрейка и Нянька постерегли бы солнце.

А уж с Нянькой не проспишь.

Дулма осиротела

Пока Андрейка слушал сказку бабушки Долсон, в степи началось наводнение. И юрты и кошара стояли на высоком месте, а в низинах шумела вода. Её мутные потоки соединялись в ручьи и целые реки. Хотя дождь прекратился, но казалось, что вся его сила скопилась по падям и распадкам, а теперь вот обрушилась на степь.

Бабушка Долсон вышла из юрты, осмотрелась кругом слезящимися глазами и сказала:

— Беда плохо. Однако, кто в низинах стоит с отарами, шибко худо.

И, не сказав больше ни слова, пошла в свою юрту, упала на колени и стала молиться богам.

К вечеру Андрейка услышал лай Няньки, а потом топот копыт. Он приложил ухо к земле и замер: приглушённо и дробно отдавались удары. Конечно, это скакал конь.

Через некоторое время показался всадник. Но, кажется, он был на лошади не один. Андрейка узнал Воронка, а на Воронке сидел отец, кого-то крепко прижимая к себе одной рукой.

Долго Андрейке гадать не пришлось: впереди отца сидела Дулма. Андрейка хмыкнул от удовольствия: всё-таки сама к нему приехала Дулма.

Но, когда Воронко остановился около юрт, Андрейка замер от удивления. С губ Воронка хлопьями падала розовая пена. Видно, отец гнал его, не жалея, и разодрал в кровь поводьями губы. Арсен Нимаев был неузнаваем. Даже на его смуглом лице, выдубленном ветрами, проступила такая бледность, что он был похож на тяжелобольного.

Арсен Нимаев молча кивнул, осторожно передал бабушке на руки Дулму.

— Мать, — сказал он, — положи Дулму под овчинное одеяло, разотри ей спиртом ноги, спину и грудь. Совсем застыла она. Жар у неё большой.

— Беда, беда! — завздыхала бабушка Долсон. — Мокрая вся девка!

— Э, что там! — Арсен Нимаев махнул рукой. — Еле добрались: кругом вода. Воронко вон молодец, а то бы пропали.

У Дулмы глаза были закрыты чуть вздрагивающими веками, и в уголках застыли слезинки.

Андрейка сразу посерьёзнел и не отрывал взгляда от Дулмы.

Арсен Нимаев снял с Воронка седло и укрыл его спину тёплой кошмой. Отдав повод Андрейке, отец велел привязать Воронка к изгороди.

— Пускай выстоится. Покарауль его, Андрейка.

Арсен низко опустил голову и молча стоял, расставив широко ноги, пока удалялась бабушка.

— Беда, беда, — сказал он таким же тоном как и бабушка Долсон. — Не говори пока бабушке, Андрейка, не говори… — Арсен Нимаев так сжал челюсти, что его и без того бледные щёки совсем побелели. — Вода беды наделала… Почти всю отару Бутид Балбаровой унесла… Юрту унесла… Бутид вытащила Дулму на сопку… Овец спасала… Штук сто выгнала и вынесла из воды… Эх! — простонал Арсен. — Носила, носила, пока сама не упала. Залило её водой. Пропала Бутид Балбарова… Дулма сиротой осталась. — Арсен отвернулся и помолчал. — Одна Дулма осталась. Никого нет. Брат у Бутид есть. Худой человек. Хромой Бадма Балбаров. Из колхоза выгнали, ламой в дацан ушёл. Сам знаешь, много рассказывал тебе о нём.

Глаза Арсена Нимаева сузились, под бледной кожей заходили желваки. Он сжал кулак и погрозил им куда-то в сторону.

— Не отдам девчонку хромому Бадме! Драться буду, не отдам! Мама сказала: дочкой нам будет. Не отдам!

Когда расцветают жарки

Дулма не вставала с кровати. Лечить её приезжал дядя Куку и даже сам Дядьсаш, заведующий сельской больницей. Бабушка Долсон почти не отходила от Дулмы. Отлучалась только, чтобы помолиться своим богам.

Над степью как будто и не было непогоды. Снова засверкало солнце. Вся вода ушла, оставив после себя размытые песчаные следы и провалы. Зелень буйно ожила, а в небе заливались жаворонки.

Трудно сказать, что думал Андрейка глядя на Дулму. Но он понимал, что всё теперь изменилось.

Ему никогда теперь не захочется дразнить Дулму. Он не станет её обижать, как раньше. И вообще, скорее бы она встала на ноги и больше не болела!

Дулма очень похудела, и голос у неё стал такой тонкий, как у самой маленькой кургашки. Она почти ничего не говорила, только очень часто повторяла:

— Пи-ить!

Бабушка Долсон уговаривала её поесть, но Дулма только мотала головой.

И тогда Андрейка, который не любил манную кашу, сел рядом с Дулмой и, к удивлению бабушки Долсон, съел несколько больших ложек каши.

— Вкусно! — сказал он, причмокивая языком. — Дулма, хочешь каши? Вкусная каша. — Андрейка протянул ложку к губам Дулмы.

И та, не смея отказаться, стала есть.

Лекарства она тоже приняла из Андрейкиных рук без всяких возражений. Бабушка Долсон ласково и понимающе качала головой, глядя на них.

— Ничего, скоро здоровой будешь, — приговаривала она.

Нянька всё время не уходила из юрты, как будто понимала, что теперь главное — это быть здесь, около больной Дулмы.

Андрейка всё чаще и чаще стал вспоминать одну сказку бабушки Долсон.

Это была сказка о том, как в далёкие-далёкие времена бедный и больной бурятский мальчик отдал незнакомому умирающему старику последний кусок мяса и глоток воды. Старик этот в благодарность открыл ему тайну жарка.

Цветёт в Сибири удивительный цветок, и за то, что он похож на раскалённый уголёк, его назвали жарком.

Иногда в степи можно встретить целые поляны, усеянные жарками. Когда дует лёгкий ветер, так и кажется, что поляна охвачена язычками пламени.

Старик сказал, что если мальчик подкараулит, как расцветает жарок, то должен сорвать этот цветок, заварить его с чаем и выпить. Тогда мальчик станет самым здоровым и сильным в степи.

И мальчик долго приучал себя вставать рано. Долго караулил, пока не увидел, как распускается жарок.

Тогда он сорвал его, бросил в кипящий чай и выпил.

С тех пор мальчик вырос, стал таким здоровым и сильным, что народ назвал его Алтан-Шагай-мэргэном…

И вот Андрейка всё думал и думал о чудесном жарке.

Вдвоём с Нянькой он долго ходил по степи и что-то высматривал в траве, а Нянька, не понимая, принюхивалась.

Однажды утром Андрейка поднялся так рано, что это и нельзя было назвать утром: солнце ещё и не думало показываться из-за Верблюжьей сопки. Он тихонько оделся, пошёл вместе с Нянькой и лёг в траву в том месте, которое выглядел ещё вчера.

В степи было очень тихо. Только где-то неподалёку звенел боталом Рыжик да рядом, словно после бега, часто дышала Нянька. Звёзды с удивлением смотрели на мальчика: им было непонятно, зачем он сюда пришёл.

Нянька тоже ничего не понимала, но, привыкнув слушаться во всём своего маленького хозяина, смотрела на него преданными глазами и в нетерпении скулила.

— Нно-а! Тихо! — приказал мальчик.

На тонких стеблях покачивались круглые тёмные шарики. Андрейка дотронулся до одного из них пальцем: шарик был мокрый от росы.

Хорошо! Андрейка вот так будет лежать и смотреть на этот шарик, пока из шарика не получится настоящий жарок. Он будет лежать сколько угодно и смотреть. Лишь бы увидеть, как расцветают жарки…

У Андрейки стали слипаться глаза, он клюнул носом раз, другой и опустил голову на руки… Под боком уже похрапывала Нянька. От неё шло тепло, как от печки… Проснулся Андрейка, когда солнце уже светило вовсю. К его радости, зелёные шарики качались на своих стеблях и не думали распускаться.

На следующее утро он опять пришёл на это же место, но дал себе твёрдое слово.

И он не заснул. Это было очень трудно — вот так лежать и смотреть на круглые шарики. Постепенно всё стало светлеть, и из тёмных шарики сделались зелёными. Свет проникал в траву и будил там кузнечиков. Они посвистывали, попискивали и прыгали перед самым Нянькиным носом. Нянька то и дело разевала пасть и щёлкала зубами.

Степь уже не была тихой. На сотни голосов разливались птицы и пичуги, звенели степные пчёлы и осы, из кошары доносились то жалобные, то развесёлые голоса кургашек, переливчатые и дрожащие голоса овец.

Зелёные шарики всё качались и качались от лёгкого ветерка. Андрейка терпеливо ждал. Вдруг ему показалось, что один шарик стал чуть шире. Зелёный листочек отделился от самой макушки. Андрейка засопел и подвинулся на руках вперёд. Нянька щёлкнула за его спиной зубами и стала что-то с хрустом жевать. Шарик делался шире, словно изнутри его кто-то распирал. И тогда стало видно, что вокруг шарика прилепилось несколько зелёных листиков. Они разошлись настолько, что сверху показался спрятанный цветок. Он и в самом деле походил на горящий в костре уголёк. Медленно повёртывался он к солнцу, а там, внутри него, расходились оранжевые лепестки. Он уже больше не был зелёным, а стал настоящим жарком — цветком, от которого человек становится здоровым.

Пока Андрейка смотрел на один жарок, вокруг распустилось ещё несколько шариков.

Теперь надо было сорвать их и бежать к юртам.

Андрейка так и сделал.

Он мчался к юртам что есть мочи.

У двери стояла бабушка Долсон и курила трубку.

От быстрого бега и волнения Андрейка не мог говорить.

— Бабушка… Скорей!.. Скорей!..

Андрейка протягивал ей жарки.

У бабушки Долсон от испуга затряслись руки.

— Э, что с тобой, внучек?

Нянька в восторге лаяла.

— Скорей… в чай… Дулме… Сам видел… Жарки видел…

И хотя Андрейка говорил всё это бессвязно, морщины на лице бабушки Долсон собрались ещё больше, она заулыбалась и не заметила, как трубка упала на землю.

Бабушка Долсон быстро взяла у Андрейки жарки и заспешила в юрту.

Мать и отец пригнали отару через десять дней. Издалека ещё заслышали Андрейка и Нянька голоса овец.

Дулма сидела на деревянной скамейке около юрты: она была ещё очень слаба и не могла ходить.

Андрейка помчался к отаре.

Впереди отца на Воронке, свесив на одну сторону ноги, сидела Вера Андреевна. Так в степи никто не ездил на лошадях.

— Здравствуйте, Вера Андреевна! — закричал Андрейка. — Вы насовсем приехали?

— Насовсем.

— Вы теперь совсем здоровая? — допытывался Андрейка, не замечая, что к нему ласкается Катька.

— Не совсем, мальчик.

— Здоровая будет, — заверил отец.

Катька забыла об отаре. Она не отходила от Андрейки и легонько боднула его пониже спины.

— Катька! — сказал Андрейка и нисколько не рассердился.

После этого Катька успокоилась и пошла рядом.

— Как Дулма? — спросил отец. — Поправилась?

— Поправилась. Дядя Куку приезжал.

— Знаю.

— Дулма наша будет? — спросил Андрейка.

— Наша Дулма будет, — с гордостью заявил отец. — Взял я Веру Андреевну из больницы. Мы с ней в сельсовет ездили. Председательница сельсовета сказала, что Дулма теперь твоей сестрой будет. В дочери мы её с мамой берём.

Андрейка повернулся и увидел мать.

Она ехала позади отары.

— Мама, — закричал Андрейка, — сайн, мама!

— Сайн, сайн, сынок! Забыл ты меня.

— Не-е-а! — сказал Андрейка радостно. — У нас ещё кургашки родились.

Андрейка думал сейчас о Вере Андреевне. Думал о Дулме. О кургашках. О Катьке. Одним словом, Андрейке было о ком подумать.

— Mного кургашек, — похвалился Андрейка.

— Кургашки не хворые?

— Не-е-а! Не хворые кургашки. Я их молоком кормлю.

— Что бы мы делали без тебя, сынок! — сказала мама Сэсык.

Да, интересно, что делали бы папа и мама, если бы Андрейка был чужой сын? Кто бы ухаживал за кургашками?

Кислый Ключ

Вера Андреевна вынесла из юрты скамейку и сидела непривычно тихая и задумчивая. Она смотрела то на степь, то на небо, то с улыбкой наблюдала за богогоном и заботливой Маей.

— Смотри, Андрейка, — сказала Вера Андреевна, — во-он, видишь, по небу Мая гуляет, а рядом с ней ботогон?

Андрейка посмотрел и увидел бело-розовое облако с двумя горбами и рядом облачко тоже двугорбое, с вытянутой головкой — точь-в-точь как Мая и её ботогон.

— В небе всё есть, — ответил Андрейка, — юрта вон! Нянька! Вон отара идёт!

Вера Андреевна пристально вглядывалась в облака и, к удивлению своему, узнавала в них и юрту, и Няньку, и отару.

— Как весело тут в степи, правда, Андрейка?

Ещё бы: это он давно знает.

— А в школе плохо, — говорит он убеждённо и заглядывает в глаза Веры Андреевны: что она скажет?

— Нет, Андрейка, в школе неплохо. Это ты так думаешь потому, что не полюбил школу. Тебе всё легко и просто даётся: и школа для тебя, и интернат, и учебники, и тетради. На коне тебя привезут в школу, на коне отвезут в степь. А был такой русский мальчик Миша Ломоносов…

И тут Андрейка узнаёт замечательную историю о том, как этот мальчик Миша Ломоносов пешком ушёл в большой город, чтобы там учиться, и как потом он стал самым большим учёным России, как его узнал и полюбил весь народ.

— Разве без школы из тебя выйдет хороший чабан? — спросила Вера Андреевна, закончив свой рассказ.

Андрейка задумался.

— Чабан выйдет, — сказал он чуть погодя, — из бабушки Долсон вышел чабан.

— Ох ты упрямый какой! — Вера Андреевна от досады прикусила губу. — Ну как тебе объяснить? Я не спорю, бабушка Долсон хороший чабан. А вот твои отец и мать разве хуже?

— Лучше.

Вера Андреевна довольно засмеялась:

— А почему лучше?

— Молодые потому что.

— Ну, ну, не только поэтому.

— Грамотные. В школе учились, на курсах учились.

— То-то! — удовлетворённо протянула Вера Андреевна. — В школе! А тебе вот школа почему-то не нравится.

— Мне школа нравится, — с обидой сказал Андрейка, — я скорее всё хочу узнать. Потом к солнцу поеду.

— К солнцу, к звёздам! — подхватила Вера Андреевна.

— А к звёздам можно?

— Можно. Наверное, можно. Только если будешь хорошо учиться. Я вот не думала, что научусь на лошади ездить, а научилась.

— «На лошади»! — презрительно фыркнул Андрейка. — На лошади все умеют.

— Ну, не скажи. Я, например, не умела, и этому очень трудно научиться, когда не умеешь. А теперь вот увидишь, буду много ездить верхом и быстро поправлюсь.

Но, хоть Вера Андреевна и говорит, что будет ездить верхом на толстой кобыле и от этого станет здоровой, отец думает не так.

— Увезу тебя, Вера Андреевна, и бабушку к Кислому ключу. Вода из-под земли бьёт, все болезни лечит. Там недалеко и Хоронор — Чёрное озеро. Грязь вам будут привозить, раны от неё затягивает. Сам после войны лечился.

Андрейка услышал слова отца и побежал к бабушке Долсон.

— Бабушка, — хриплым от обиды голосом сказал он, — папа говорит — повезёт Веру Андреевну и тебя. На Кислый ключ повезёт. Скажи папе, Дулму надо взять. Я тоже хочу. Лебедя-Лебедина надо лечить.

— Верно, внучек, говоришь, — согласилась бабушка Долсон, — только юрты нельзя оставлять без людей. Я с Дулмой здесь останусь.

Бабушка Долсон ушла в юрту к отцу, поговорила с ним, и было решено, что Вера Андреевна, Андрейка и Лебедь-Лебедин поедут к Кислому ключу, а чтобы им не было скучно. Нянька тоже будет жить с ними.

— С лебедем это ты правильно, Андрейка, придумал, — похвалил отец. — На Кислом ключе маленькое озерцо есть, пускай там плавает лебедь и поправляется.

И после этого начались сборы.

Андрейка в них принимал участие наравне со взрослыми; надо было припасти продукты, захватить чугунный котёл, чайник, вёдра, посуду, керосиновую лампу, банку с керосином, железную бочку, в которую можно наливать горячий аршан из Кислого ключа. Это чтобы Вера Андреевна лечила аршаном свои руки и ноги. Надо было не забыть многое: и нитки с иголкой, и соль, и спички, и постели. К Кислому ключу уезжали на целый месяц. Самым сложным оказалось перевезти Лебедя-Лебедина. Держать его на руках, сидя верхом на лошади, — не удержишь. Связать ему лапы, здоровое крыло и положить на телегу? Но с этим не соглашался Андрейка. Тогда отец придумал другое. Он погрузил на телегу большой ящик из-под корма, посадил в него лебедя и закрыл крышкой.

— Как в тюремной карете, — грустно сказала Вера Андреевна.

— Ничего, ничего, — успокоил отец, — довезём до места, а там получит полную свободу.

Андрейка, по своему обыкновению, хотел узнать, что это такое «тюремная карета», но сейчас было не до расспросов.

Вера Андреевна села на край ящика, и отец дал ей в руки вожжи. Сивый бабушки Долсон безучастно стоял в оглоблях. Он тоже должен был остаться на «курорте».

Отец сел верхом на Воронка. Мать подала ему в седло Андрейку.

Очень любит Андрейка уезжать.

Ему всегда не терпится. А мама Сэсык почему-то пригорюнилась. И бабушка Долсон держит Андрейку за ногу, словно не хочет отпускать.

Дулма стоит в дверях юрты, щурится от яркого утреннего солнца и пищит:

— Аидрейка, приезжай скорее!

Вот смешная эта Дулма: он ещё не успел уехать, а она уже просит его возвращаться.

Андрейка басом отвечает (по утрам у него всегда хриплый голос):

— Дулма, я тебе письма писать буду.

Отец засмеялся:

— Письма! А я почтальоном буду.

Но сколько люди ни говорят, сколько ни прощаются, а наступает пора уезжать. Отец трогает Воронка, легонько подстёгивает бичом ленивую кобылу. Нянька вырывается вперёд.

Вера Андреевна и Лебедь-Лебедин едут лечиться на «курорт».

Кислый ключ бьёт из-под земли на опушке леса. Лес этот совсем небольшой — всего восемь берёз. Во все стороны разбежался мелкий кустарник. Берёзы растут вокруг небольшого озерца шириной всего в несколько шагов. Но озерцо это не простое: вся кислая вода из родника уходит в него.

И вот первым делом, как только телега подъезжает к этому месту, отец открывает ящик и несёт к воде Лебедя-Лебедина.

Лебедь-Лебедин поплыл. Он делал круги по маленькому озерцу, скрывался с головой под воду, перебирал клювом перья на спине, хлопал по воде здоровым крылом.

— Как он рад! — сказала Вера Андреевна. — Ему бы ещё в воздух подняться.

Отец поставил просторный шалаш, накрыл его ветками и зелёной травой.

Вера Андреевна целыми днями хлопотала то у костра, готовя еду, то подогревала чёрную грязь, привезённую отцом с Хоронора — Чёрного озера. Опустив в ведро с грязью ноги, она по целому часу сидела так, всё время вытирала полотенцем вспотевшее лицо.

Отец наказал Вере Андреевне пить из источника воду. Андрейка тоже пристрастился к этой воде.

Иногда Вера Андреевна приходила к озерцу и купалась в нём. Лебедь-Лебедин насторожённо жался в стороне, но потом так привык, что подплывал к Вере Андреевне и брал у неё из рук мокрый хлеб.

Но особенно сдружился лебедь с Андрейкой.

Каждое утро чуть свет он кричал и требовал, чтобы Андрейка принёс ему еды.

Андрейка садился около воды на корточки, протягивал своему другу в миске кашу или, уже совсем осмелев, давал ему из рук хлеба, а лебедь быстро выхватывал его.

Только Няньке никак не удавалось подружиться с Лебедем-Лебедином.

Она часами просиживала у озерца, если её не останавливал Андрейка, бегала по берегу, гоняя птицу, но ни разу не решилась войти в воду. Нянька боялась воды больше всего. Вера Андреевна, желая утихомирить Няньку, брала в руку ковш с водой, и этого было вполне достаточно, чтобы Нянька тут же покорно улеглась на земле, вытянув вперёд свою острую лисью морду.

Спать ложились очень рано, вместе с солнцем. Зато и поднимались тоже вместе с солнцем.

Нянька спала около шалаша и не пугала лебедя. Иногда он круглым белым комом, запрятав под крыло голову, застывал посредине озерца. Иногда, прихрамывая, выходил на берег, и ни разу Нянька не потревожила его ночью.

Чтобы приучить лебедя к Няньке, Андрейка по утрам давал ей в зубы хлеб и, показывая в сторону озерца, говорил:

— Неси Лебедю-Лебедину. Неси!

Нянька послушно несла и останавливалась на берегу с торчащим куском хлеба в зубах. Но лебедь не подплывал.

— Положи хлеб, Нянька. Положи! — приказывал Андрейка.

Нянька выполняла.

— Иди ко мне. Нянька!

Нянька шла.

Тогда лебедь подплывал и хватал клювом хлеб.

По вечерам в шалаше, сквозь который кое-где просвечивали звёзды, Вера Андреевна рассказывала о прочитанных книгах. Андрейке особенно нравилось слушать о Тимуре и его команде. Эту книжку Вера Андреевна рассказывала десять вечеров. Каждый раз она говорила:

— Ну вот, на сегодня хватит. Завтра узнаешь, что будет дальше.

Этого «завтра» Андрейка ждал с нетерпением, и, когда Вера Андреевна спрашивала: «Так на чём мы вчера остановились?», Андрейка тут же отвечал.

Рассказ продолжался.

Потом, когда кончилась эта книжка, Вера Андреевна стала рассказывать о мальчике, которого звали сыном полка.

Арсен Нимаев, как и обещал, приезжал часто, привозил продукты и неизменно спрашивал:

— Ну как, Андрейка, не скучаешь?

Андрейка в ответ только отрицательно мотал головой и смеялся. Когда ему было скучать? Весь день он был занят то с лебедем, то с Нянькой, то ходил собирать сухие ветки для костра, то чистил картошку, то мыл с песком после обеда посуду.

Андрейка садился около воды на корточки и давал лебедю из рук хлеба.

А вечером он переносился в другой мир; вечером он сам уже был сыном полка, и с ним происходили чудесные приключения, от которых не только не заскучаешь, но и не захочешь спать.

В один из своих приездов отец предложил Вере Андреевне и Андрейке съездить с ним на Чёрное озеро. Они, конечно, с радостью согласились. Няньку оставили сторожить шалаш и Лебедя-Лебедина.

Андрейка сел с отцом на Воронка, а Вера Андреевна на телеге правила Сивым.

В полдень в степи стоял зной, и, только когда отец пускал Воронка вскачь, Андрейке было не так жарко.

Вера Андреевна отставала далеко, потому что Сивый шёл только шагом.

Вот так они и ехали к Чёрному озеру: отец с Андрейкой то мчались вперёд, то возвращались к Вере Андреевне.

До озера они доехали только к вечеру.

Хоронор — чёрное озеро

Ещё с сопки Андрейка увидел озеро. Оно лежало в низине, и вода в нём была не чёрная, а красная.

Солнце, большое и тоже красное, застыло в эту минуту на краю неба и словно смотрелось в Хоронор.

С трёх сторон к озеру с рёвом, гиком, свистом, блеянием, ржанием лошадей катились сверкающие на солнце облака пыли. Это было так неожиданно и красиво, что Вера Андреевна восторженно вскрикнула.

К озеру на водопой мчался табун лошадей и две отары овец. Табунщики и чабаны, непонятно почему, неслись наперегонки, свистели в воздухе бичами, выкрикивали что-то озорно и весело.

Андрейка и отец переглянулись. Отец, пришпорив Воронка и играя длинным бичом, прижал к себе сына и помчался к озеру.

А там уже творилось невообразимое.

Лошади бросались в воду, стояли тесно друг к другу, задние теснили передних, задирая головы, вставали на дыбы. Табунщики пытались их унять, но бесполезно.

Отары овец, вытянувшись сплошными косяками, как будто это были два тёмных ручья, в которых то и дело сверкали и переливались красные на солнце огоньки глаз, тоже приближались к озеру. Чабаны хотели их повернуть чуть в сторону от табуна, но это им не удавалось. Овцы горланили на все голоса, стараясь, наверное, перекричать лошадей. Табунщики и чабаны выходили из себя, их лошади и собаки помогали изо всех сил своим хозяевам, но в этой толчее трудно было навести порядок.

Отец направил Воронка к ближней отаре. И как же удивился Андрейка, когда увидел сначала свою маму, потом бабушку Долсон и Дулму! Это, оказывается, была Андрейкина отара.

Отец со всего маха врезался в отару и стал теснить её в сторону. Глупые овцы не видели, что там свободный берег. Отец так щёлкал бичом, так гикал, кричал, Дулма, и мама, и бабушка, и Андрейка так помогали ему, что овцы, будто перед ними встала стена, повернули от табуна и стали спускаться к берегу. Они тоже забредали в воду, тоже теснили друг друга, запрокидывали кверху головы, словно смотрели и не могли насмотреться на солнце. Пыль постепенно оседала, играя всеми цветами, как радуга.

Табунщики и чабаны собрались вместе и, посмеиваясь, смотрели, как лошади и овцы, дорвавшись до воды, пили и не могли напиться.

Мама Сэсык забрала к себе в седло Андрейку и шептала ему на ухо что-то ласковое. Она, может, и не шептала, а кричала, но ничего не было слышно. Только от её губ щекотно шее и уху. Андрейка смеялся, ёжился, но ему было очень хорошо.

Отец, наверное, нарочно не сказал, что мама Сэсык и бабушка Долсон пригонят сюда на водопой отару. Мама передала Андрейку в седло к бабушке Долсон, и та, сняв с головы Андрейки малахай, уткнулась ему лицом в волосы. Что могла говорить бабушка Долсон? Что шептали её губы? Наверное, вот что: «Ах ты, Андрейка, мой внучек. Совсем забыл ты свою бабушку. Голова твоя пахнет свежим сеном и солнцем. Ночью ты спишь на траве, а днём всё прикрываешь голову малахаем. Очень я по тебе соскучилась, Андрейка. Если бы не Дулма, давно бы прискакала к тебе на Кислый ключ. Ну да ладно, отец говорит, славно помогаешь Вере Андреевне, и лебедь поправляться на озере стал».

Андрейка посмотрел на Дулму, она почему-то улыбалась. Дулма уже ездит верхом, значит, поправилась.

— Сайн байна, Дулма-а! — прокричал Андрейка, но даже сам не услышал своего голоса.

Дулма ещё пуще заулыбалась: она поняла Андрейку, и губы её произнесли: «Сайн байна, Андрейка».

Мама Сэсык снова забрала к себе Андрейку.

— Как живёшь, сынок? — прокричала она.

— Хорошо! Вера Андреевна книжки мне рассказывает.

К отцу подъехал широкоплечий молодой табунщик с красным от солнца и загара лицом. Он о чём-то спросил отца и, быстро повернув лошадь, помчался навстречу Вере Андреевне.

— Это Дондок, жених Веры Андреевны, — громко, чтобы он услышал, прокричала Андрейке мама Сэсык.

Андрейка вскинул к ней удивлённое лицо, но ничего не сказал.

У Веры Андреевны, оказывается, есть жених Дондок, а Андрейка об этом ничего не знал. Когда есть жених, то бывает свадьба.

Будет ли свадьба у Веры Андреевны? Но не успел Андрейка ответить себе на этот вопрос, как ему показалось, что на земле блеснула красным светом звезда. Как это могло быть? Андрейка соскользнул с лошади, нагнулся и поднял какой-то блестящий камень. От неожиданности он лёг на землю и стал рассматривать камень. Он поворачивал его то так, то эдак, и камень горел в его руке, но был холодным. Подошла чья-то чабанская собака и понюхала камень.

Утром следующего дня Вера Андреевна посмотрела на камень и сказала, что Андрейка нашёл кристалл кварца. Андрейка не знал, что это такое, но камень ему нравился. Он положил его сначала в карман, но это место показалось ему ненадёжным, и он засунул камень за пазуху.

Ни днём ни ночью Андрейка не расставался со своим чудесным камнем. Может, это и была звезда, которая однажды на глазах у Андрейки упала с неба, а он её так тогда и не нашёл?

Рыжик — рабочая лошадь

Пришла в степь пора сенокоса.

На этот раз Андрейкин отец опять увёл в бригаду Воронка, а Рыжика оставил дома.

Воронка в паре с толстой кобылой Андрейка увидел через несколько дней запряжёнными в сенокосилку.

И кто бы, вы думали, красовался на сиденье сенокосилки и правил лошадьми?

Тудуп. Ученик восьмого класса.

Скошенная трава ложилась ровными рядками и сохла на солнце. Пахло свежесолёными огурцами, мёдом, может быть, парным молоком, зацветающей саранкой и ещё чем-то, чего Андрейка даже и не знал. Да и не об этом он сейчас думал.

Тудуп уже работает на сенокосилке, а Андрейка сидит верхом на своём Рыжике и смотрит. Когда он сможет вот так же работать?

Тудуп останавливает свою пару напротив Андрейки и жалуется:

— Ленивая кобыла попалась мне. Замучился с ней. Так и норовит отстать в упряжке. Сенокосилку-то Воронко на себе тянет. Хороший конь Воронко. Это ведь ваш конь?

— Наш, — отвечает Андрейка. — А мой Рыжик лучше Воронка.

— Ну уж и лучше! Под тобой-то он лучше, а в сенокосилке пусть бы походил…

— И в сенокосилке лучше.

— А ты откуда знаешь? Пробовал, что ли?

— Рыжик везде лучше, — упрямо твердит Андрейка.

— Может, и так, — соглашается Тудуп и понукает пару.

Опять застрекотала сенокосилка, и послушная трава падает и тянется за ней рядком…

Тудуп всё подстёгивает кобылу, а она только отмахивается от него хвостом, как от надоедливого комара. Плохая кобыла. А Воронко хороший. Хуже, конечно, Рыжика, но идёт он без бича, только косит круглым глазом на лентяйку.

В прошлом году отец повёл Рыжика и хотел отдать его работать в бригаду на всю уборочную, до самой осени. И что тогда было! Рыжик не хотел уходить. Андрейка, если говорить правду, ревел хуже девчонки. Только никто не видел…

И отец оставил Рыжика, а вместо него увёл Воронка.

А в этом году он с самого начала решил, что работать на сенокосе будет Воронко. И вот Воронко работает. Хорошо работает. Его хвалит сам Тудуп. А Тудуп и в школе и в интернате примерный. А летом в колхозе трудодни зарабатывает…

Уж как это случилось, трудно сказать, но Андрейке очень захотелось, чтобы вместо этой пузатой кобылы рядом с Воронком ходил Рыжик. Тогда Тудуп узнает, какой Рыжик!

Тудуп объезжает загон, второй, третий.

Жаворонки разыгрались над лугом. Они то стремительно поднимаются ввысь, то падают друг за другом чуть ли не на голову Тудупа. И как же они разливаются! Как поют! Тудуп нет-нет, а взглянет в небо и присвистнет от неожиданности. И почему это жаворонки летают над Тудупом? Андрейка видит, как на спину кобылы то и дело опускается бич.

Андрейка не выдерживает, кричит:

— Запряги моего Рыжика!

Тудуп сразу соглашается, перепрягает, и вместо кобылы в паре с Воронком идёт Рыжик.

Тудуп объезжает загон, второй, третий и ни разу не взмахивает бичом!

Жаворонки летают теперь над Рыжиком и поют ему свои весёлые песни.

Рыжик отвечает им заливистым ржанием.

Ну зачем теперь тебе бич, Тудуп? Ты можешь бросить его.

Бич нужен ленивым лошадям. И овцам нужен. Овец бичом не бьют, а пугают. Бичом ещё мама била хромого Бадму, когда он стрелял в лебедей. Хорошим лошадям и людям бич не нужен.

Весело теперь Тудупу работать. Он запевает песню, и ему помогают жаворонки.

Сколько угодно может Андрейка смотреть, как управляет Тудуп лошадьми, как шире и шире становится скошенный луг.

Тудуп останавливается около Андрейки, вытирает рукавом рубашки вспотевший лоб.

— Ух, жарко! Тебе жарко, Андрейка?

— Нет.

Тудуп смеётся:

— Тебе ни жарко, ни холодно не бывает.

Не бывает. — Андрейка вопросительно смотрит на Тудупа: Андрейку интересует сейчас совсем другое. — Рыжик как? — спрашивает он нетерпеливо.

Тудуп человек правдивый, и он говорит Андрейке:

— Твой Рыжик хороший конь. Да. Лучше Воронка. Ты точно говорил.

Андрейка счастлив от похвалы. Но вот его ухо улавливает близкий перестук тракторного мотора, и он поворачивает в ту сторону ленивую кобылу.

Она идёт неохотно, всё отмахивается хвостом, и в её большом животе переливается вода.

— Псе-е! Псе-е! — понукает Андрейка, но на кобылу это не действует.

От удара бича она отмахивается хвостом. И пятки Андрейки тоже не помогают.

Андрейка наконец увидел трактор. Трактор тянул прицеп, гружённый брёвнами. Он остановился, и двое голых по пояс парней сбросили с прицепа одно бревно.

Трактор двинулся прямо на Андрейку. Кобыла стала, как будто почувствовала, что дальше идти незачем.

Вот трактор остановился снова, и с прицепа упало ещё одно бревно.

Из кабины высунулась знакомая голова. Человек спокойно смотрел на Андрейку и чему-то улыбался.

— Сайн, Андрей Нимаев! — Во рту тракториста блеснули на солнце необыкновенные железные зубы.

Как это раньше Андрейка не догадался! Это же дядя Костя Суворов!

Андрейка понукнул кобылу, но она не тронулась с места.

Андрейка тогда соскользнул с седла и побежал к трактору.

— Сайн, дядя Костя! — закричал он что есть духу.

— Где это твой Рыжик? — Дядя Костя усмехнулся.

— Тудуп траву на нём косит, — с гордостью заявил Андрейка.

— Ишь ты, молодец какой твой Рыжик! — похвалил дядя Костя. — А мы вот столбы с ребятами растаскиваем. Электричество в бригады тянуть будут. Может, и в вашу юрту завернут.

— У нас две юрты. Бабушка Долсон с нами. Кошара большая.

— Ого, целый город, значит! Ну ничего, света на всех хватит.

— Я солнце достану…

— А ты всё солнце добываешь? Ну давай, давай. Ты, брат Андрей Нимаев, мужик упорный. Может, и достанешь солнце.

Дядя Костя внимательно рассматривает Андрейку, как будто видит его впервые.

— Вырос ты за этот год. Здорово вырос. Сразу тебя и не узнаешь. Я скоро на прицепном комбайне пшеницу в Пронькином логу буду убирать. Ездил смотреть. Растёт наша с тобой пшеница. Помнишь Пронькин лог?

— Помню.

— Может, приедешь нынче?

— Приеду.

— А отара ваша где нынче стоит?

— Там же и стоит.

— Ну и хорошо. Как услышишь моторы, так и приезжай. Договорились?

— Договорились.

— Как это у вас по-бурятски прощаются? Баэртэ?

— Баэртэ.

Трактор пошёл дальше.

Андрейка стоял и всё смотрел, как парни на прицепе сбрасывали по одному столбу. Проедут и сбросят. Проедут и сбросят…

— Сайн, дядя Костя! — закричал Анд рейка что есть духу.

Потом столбы поставят и протянут по ним провода. Может, и правда электричество в юрты придёт?

Не спеша уже Андрейка возвращается к кобыле, но не садится на неё, а ведёт в поводу к юртам.

Отец не верит своим глазам, а мать даже сердится.

Они не могут понять, почему Андрейка поменял Рыжика на ленивую кобылу да ещё так радуется.

А что тут непонятного?

Андрейка сам ещё не может косить траву. Пускай это делает Тудуп на Рыжике.

Сено будут есть Андрейкины кургашки. Они вырастут большие, и на электрострижке настригут с них много шерсти.

Так Андрейка выполняет своё слово, которое не воробей.

Окончится лето, и Рыжик вернётся.

Боги полюбили юрту бабушки Долсон

Боги бабушки Долсон всегда интересовали Андрейку. Он готов был молиться им, если бы это не было так скучно. Бабушка говорила, что, если попросить у богов, они могут сделать всё. Андрейка ломал себе голову: что бы это такое попросить у них? И не мог ничего придумать.

Когда болела Дулма, бабушка просила у богов, чтобы Дулма скорее поправилась. Андрейка тоже попросил один раз. Но боги молчали, и Дулма продолжала болеть. Тогда Андрейка вспомнил бабушкину сказку про жарки.

Стоило бабушке заварить жарки в чай-сливанчик и дать выпить Дулме, как она стала поправляться без всяких богов.

Но однажды утром случилось чудо, которого так долго ждала бабушка Долсон.

Проснулась она сегодня рано и позвала к себе в юрту Андрейку: вот, смотри, Андрейка, и молоко, и конфеты, и мёд боги съели. Сколько лет не ели, а теперь съели всё.

Бабушка, конечно, опять налила молока, положила конфет, настрогала варёной баранины, а одну медную мисочку, перед самым большим бурханом, заполнила светлым майским мёдом, который прислал ей нынче в подарок колхозный пасечник. Ешьте, боги, поправляйтесь!

И боги к следующему утру опять всё съели. Один бог, тот самый большой бог — бурхан, которого дал бабушке хромой Бадма, даже был вымазан в меду. Мёд был около него и под ним.

Бабушка Долсон очень радуется, а Андрейка не поймёт: почему он сердит на этих богов, почему они ему перестали нравиться?

А боги уже так полюбили юрту бабушки Долсон, что каждый день не оставляют в мисочках ничего.

Вот в это время, когда бабушка Долсон так ухаживала за своими богами, кормила их и поила, приехал к ней в гости хромой Бадма.

Бабушка встретила его низким поклоном и проводила в свою юрту.

Нянька, увидев его, ощетинила на спине шерсть и угрожающе зарычала.

Хромой Бадма даже не посмотрел в её сторону, зато увидел своими толстыми веками Дулму.

Вера Андреевна сидела на скамеечке и расчёсывала Дулме её длинные волосы.

Хромой Бадма остановился, приложил руку к сердцу и поклонился.

— Сайн байна! — поздоровался он ласково.

— Здравствуйте, — ответила Вера Андреевна.

А Дулма прижалась к ней и спрятала лицо.

— А-я-яй, нехорошо своего родного дядю не узнавать, — всё так же ласково произнёс Бадма и захромал к юрте бабушки Долсон.

— Ну что ты, глупенькая? — Вера Андреевна рассмеялась и подняла к себе лицо Дулмы. — Кого ты испугалась?

— Он не возьмёт меня? — прошептала Дулма.

— Да как это он может тебя взять! Ты теперь наша девочка. Ты дочка Арсена Нимаева и сестрёнка Андрейки. Разве дочку у отца с матерью может кто забрать?

Глаза Дулмы засветились радостью, и она доверчиво подставила голову под гребень Веры Андреевны.

А тем временем бабушка Долсон усадила хромого Бадму за стол и рассказала ему о том, что боги оказали свою милость её юрте. Хромой Бадма без удивления выслушал бабушку Долсон. Хромой Бадма сказал, что останется ночевать в юрте.

Отец и мать вечером пригнали отару, но не пошли здороваться с Бадмой.

Бабушка угощала ламу, потом оставила его в юрте одного, а сама ушла в кошару.

Там она устроилась спать на деревянном топчане.

Нянька не отходила от дверей бабушкиной юрты, насторожённая и злая.

Утром смущённая бабушка увидела, что вся еда в мисочках осталась нетронутой. Боги почему-то не стали есть при хромом Бадме.

Бабушка ничего не сказала своему гостю, но, поправляя мисочки с едой, тяжело вздыхала.

— Ты чего вздыхаешь, почтенная Долсон? Сегодня не съели боги твою еду, завтра съедят. Значит, разгневала ты их чем-то.

Бабушка не знала, чем она могла разгневать своих любимых богов. Но это хорошо знал хромой Бадма.

— Худо, однако, получается, почтенная Долсон Доржиевна. Пошто вы у родного дяди девку отняли? Ты сама знаешь, что я у Бутид Балбаровой один брат был. Сердилась она на меня, знать не хотела, а я её всегда любил. Теперь боги взяли Бутид к себе. Боги велели ей отдать мне девку. Пошто ты не скажешь Арсену? Худо твой сын делает.

— Ламбагай, ламбагай! — взмолилась бабушка. — Не забирайте у нас Дулму! Всё, что хотите, отдам вам, а Дулму не забирайте. Не отдаст вам Дулму Арсен.

— Если ты скажешь, отдаст. Ты мать ему, Долсон Доржиевна.

Бабушка Долсон ничего не ответила и медленно вышла из юрты.

Бадма не собирался уезжать.

Бабушка смиренно готовила ему еду и угощала с утра до вечера. А вечером она позвала своего сына в кошару и о чём-то долго разговаривала с ним.

Ночью Нянька лаяла и рвалась в юрту бабушки Долсон, где спал Бадма.

Утром в мисочках около богов ничего не осталось. Боги опять всё съели.

Бабушка грустно посмотрела на мисочки: боги хотят, чтобы маленькую Дулму взял к себе ламбагай Бадма. А если боги хотят этого, то что может поделать старая Долсон…

— Убери собаку, Долсон Доржиевна, — приказал хромой Бадма, — собака спать не даёт. Лает всю ночь.

— Возьми, сынок. Няньку, — попросила Андрейку бабушка. — Худо, когда собака на ламу лает. Беда худо.

Отец был мрачен и ни с кем не разговаривал. Но мама Сэсык выведала, о чём это разговаривала с ним в кошаре бабушка Долсон.

И тогда от Веры Андреевны Андрейка всё узнал. Хромой Бадма хочет увезти от них Дулму. И Андрейка больше никогда её не увидит.

Вот какое горе пришло к нашему Андрейке! И помочь не может никто: ни мать, ни отец, ни бабушка Долсон и ни её боги. Боги хотят, чтобы хромой Бадма взял себе Дулму. Так говорит бабушка Долсон, и слёзы стоят в её глазах.

Андрейка стал придумывать свой план спасения Дулмы. Надо спрятать её в степи. Спрятать и не показывать хромому Бадме, пока не уберётся он из юрты.

Как большую тайну, открыл Андрейка этот план Дулме. Она была во всём согласна со своим братом Андрейкой.

Так бы оно и случилось, но, когда они всё рассказали Вере Андреевне, та очень рассердилась. Она сказала, что есть сельский Совет, что на свете существует Советская власть, и она не даст в обиду девочку.

Андрейка вспомнил, где находится сельсовет (это недалеко от интерната, и там висит вывеска), и задумался.

Если бы сейчас был здесь Рыжик, а не толстая кобыла, Андрейка ускакал бы в село. Но Рыжик ходит в сенокосилке.

Тудуп! Ты уже большой, ты ученик восьмого класса!! Дай Андрейке Рыжика: пускай он съездит к Советской власти. Запряги в сенокосилку свою толстую, ленивую кобылу, а к вечеру Рыжик вернётся к тебе.

Вера Андреевна и Нянька остаются караулить Дулму, чтобы её не украл хромой Бадма, а наш Андрейка мчится в село.

И вот знакомая вывеска на доме. Андрейка поднимается на крыльцо и входит в просторную комнату. Там висит на стене бархатное знамя с золотыми буквами.

А за столом сидит Советская власть.

На голове у неё много рыжих волос, словно охапка жарков. Такой себе и представлял тебя Андрейка.

Следом за Андрейкой приоткрылась дверь, и чей-то знакомый пискливый голос сказал:

— Мама, я тебе молока и шаньги принесла.

Андрейка обернулся и увидел рыжую Фиску-Анфиску, которая была санитаркой в классе и привязывалась всегда к Андрейке, что у него грязная шея и в ушах тоже грязь.

Председательница Советской власти встала из-за стола и пошла к двери.

— Спасибо, дочка. А я-то проголодалась! Хозяюшка ты моя золотая!

Андрейка удивился бы меньше, если бы взмахнул сейчас руками и полетел. Во сне это с ним бывало. А вот узнать, что вредная ябеда Фиска-Анфиска дочь председательницы Советской власти — это да!

— Андрейка! — вдруг закричала Фиска-Анфиска. — Ты чего тут делаешь? Мама, это же наш Андрейка Нимаев! Он ногу себе сломал, когда на коньках катался. Он за кургашками ухаживает.

Андрейка хмыкнул.

— Ну, чего ты застеснялся! — ласково проговорила председательница Советской власти. — Моя Фиса много мне рассказывала о тебе. Очень ей нравится, что ты отцу с матерью помогаешь. Она тоже у меня помощница во всём.

Мог ли Андрейка думать, что Фиска-Анфиска что-то там рассказывает о нём Советской власти: не о грязной шее и не об ушах, а о том, что он кормит курташек! И откуда она всё это узнала?

— Что ты ко мне пришёл, милый? — спросила председательница.

Дорогая Советская власть, защити Андрейкину сестрёнку Дулму от злого, жадного Бадмы! Скажи бабушке Долсон, чтобы она не верила хромому Бадме!

Помоги же Андрейке! Он тебе всё расскажет.

Едят ли всё-таки боги?

Бабушка Долсон не хотела отдать Дулму хромому Бадме.

Во всяком случае, она и слова не сказала, когда Вера Андреевна разговаривала с ламой. А разговаривала Вера Андреевна очень строго, как умела только она. Хромой Бадма выслушал учительницу спокойно и угрожающе ответил:

— Сам поеду. В сельсовет жаловаться буду. Я законы знаю. Моя девка! Всё равно приеду, заберу Дулму.

— Так ли уж нужна вам Дулма? Я думаю, что вы больше заботитесь о добре, которое заработала в колхозе Бутид Балбарова.

— Зачем так говорить? Бутид сестра мне родная была. Не чужим людям — брату добро должны отдавать.

Вера Андреевна сказала тихо, чтобы не слышала бабушка Долсон, и довольно внятно, чтобы услышал хромой Бадма:

— Уезжали бы вы отсюда подобру-поздорову. Нечего вам здесь делать.

Бадма усмехнулся и глянул в упор своими толстыми веками на бабушку Долсон.

— Гонят из твоей юрты ламу, почтенная Долсон Доржиевна.

Бабушка поклонилась и сказала:

— Совсем глухая стала.

Хромой Бадма громко закричал:

— В сельсовет поеду! На сына твоего жаловаться буду!

Бабушка Долсон горестно развела руками:

— Совсем глухая стала, ламбагай!

Хромой Бадма молча пошёл к юрте, вынес оттуда седло и заковылял к своей лошади, которая паслась неподалёку.

Бабушка Долсон пошла в юрту, погладила Дулму и Няньку и сказала Дулме всего два слова:

— Сиди тут.

Она вышла проводить хромого Бадму. Покорно стояла она, сцепив на животе пальцы рук и непрерывно кланяясь ламе.

— Приеду ещё, — хмуро проронил старик.

— Ждать буду, ламбагай.

Бадма усмехнулся: услышала его Долсон всё-таки. Хромой Бадма тронул лошадь, и она с места пошла рысью.

А в это время как раз возвращался на Рыжике Андрейка.

Бадма придержал коня, смерил мальчика своими невидящими глазами, и тут Андрейка увидел за толстыми веками ламы чёрные угли.

На ночь Андрейка снова попросился спать в юрту к бабушке Долсон. Он должен увидеть, как едят боги.

Андрейка знал уже, что большие боги, которые стоят в дацане, едят всё. Люди кладут на медные тарелки бумажные, серебряные деньги. Боги съедают их. Они едят живых баранов и шерсть, бидоны с мёдом и сметаной, куски новой мануфактуры. Они едят всё, что приносят им в дар люди.

Но куда помещается еда у маленьких богов бабушки Долсон? Вот что было интересно. Очень Андрейке надо посмотреть, как едят боги. Но это нелегко. Все люди едят днём, а боги — ночью. Обязательно ночью.

Андрейка засыпает в юрте бабушки Долсон. Но так думает бабушка. На самом деле Андрейка закрывает глаза и ждёт.

В оконце светит луна. Боги поблёскивают на своём месте. Они не шевелятся и ждут, когда уснёт мальчик. Они ждут так долго, пока он на самом деле не засыпает.

А утром мисочки около богов стоят чистые. Боги не только всё съели из них, но и вымыли мисочки.

И опять бабушка рада: хромой Бадма уехал, но боги на неё не сердятся за это.

На вторую и на третью ночь, как ни старается Андрейка, всё равно засыпает.

И на четвёртую ночь Андрейка тоже заснул.

Проснулся он в одну секунду. В юрте было темно, но что-то упало — и он проснулся. Было слышно, как кто-то возится около стола. Конечно же, это ели боги: Андрейка сразу догадался.

В окошечко юрты пробивался слабый свет.

Андрейка пригляделся — и то, что он увидел, несказанно удивило его.

Ещё бы: Нянька стояла на задних лапах, положив передние на столик с богами, и вылизывала из миски мёд.

Андрейка тихо и радостно рассмеялся. Теперь он знал всё. Он закрыл глаза, сделал вид, что спит, а потом и в самом деле заснул.

Ну, а когда проснулся, бабушка весело сказала, что ночью тот бог, который ел мёд, слез на землю, и вот пусть Андрейка посмотрит: бог этот стал чистый, как будто вымылся в воде. На нём больше не было мёда.

Андрейка вспомнил всё, что он видел ночью, и посмотрел на Няньку: она лежала на овчине, тоже будто спала, а на самом деле поглядывала одним глазом то на бабушку, то на Андрейку. Она не была такой хитрой, как Андрейка, и поэтому часто-часто помаргивала длинными рыжими ресницами.

И вдруг он задумался: а кто же ел из мисочек, когда в юрте ночевал хромой Бадма? Нянька ведь в юрту не заходила. В первую ночь в мисочках осталась еда. Кто же съедал её потом?

Надо всё рассказать учительнице и спросить её.

Летят лебединые стаи

Целые поляны цветов, жёлтых, голубых, оранжевых, красных, смешались в зародах[9] сена с травой.

Степь всё лето стояла пёстрая, цветистая, а сейчас в тех местах, где прошли сенокосилки, она стала гладкой, ровной и удивительно чистой. Она не была уже такой зелёной и особенно по утрам, подёрнутая инеем, словно бледнела. Но это только по утрам.

А стоило солнцу чуть подняться, и степь будто оттаивала и принимала свою прежнюю окраску.

Когда солнце поднимается ещё повыше, зароды начинают дышать теплом. Так и кажется, что всё тепло собралось в этих могучих степных великанах. Да что там тепло! Самые вкусные запахи, какие только есть в мире: и мёда, и свежесолёных огурцов, и красных, завитых в колечки саранок, и стеблей степного чеснока, и парного молока с белой пеной, и маслянистых клубней саранок, и шершавых синих цветов с толстыми сочными лепестками… Все эти запахи медленно разносились кругом, щекотали ноздри и только к вечеру, наверное, опять возвращались в зароды. Иначе почему бы даже Рыжик мог часами стоять около огороженных зародов и раздувать ноздри!

Андрейка перелезал через жердьё, вытягивал пучки цветов и перебрасывал Рыжику. Рыжик так осторожно подбирал их губами, так медленно и со вкусом пережёвывал, что Андрейка тут же выбирал перья степного лука, чеснока, кудрявые саранки и всё отправлял себе в рот. Очень вкусно! Только Рыжик и Андрейка понимают, как это вкусно — стоять у зарода сена и жевать.

Рыжик был доволен. Но, чем больше жевал Андрейка, тем сильнее вокруг начинало пахнуть варёным мясом, айраком, саламатом, чаем, забелённым молоком, и мягкими лепёшками с хрустящей коркой.

Тогда Андрейка торопливо шёл к юртам, и Вера Андреевна неизменно говорила:

— Вовремя ты пришёл. Только хотела звать тебя.

Вера Андреевна стояла в переднике около котла и отмахивалась от ос. Их здесь почему-то было так же много, как и около зародов. Осы старались ужалить — учительницу, а бабушку Долсон и Андрейку не трогали.

— Почему это они меня кусают, а вас всех нет? — удивлялась Вера Андреевна.

— Белая ты, сладкая, нет ли? довольно отвечала бабушка Долсон.

Вера Андреевна и в самом деле белая, румяная, голубоглазая, с капельками пота под глазами и на верхней губе. И осы почему-то вьются около неё, будто она и в самом деле сладкая.

Совсем не та Вера Андреевна стала. А всё богатырская вода и чёрная грязь из Хоронора.

Давно уже Вера Андреевна не напоминает Андрейке о «Родной речи» и задачках. Наверное, забыла о школе.

Она помогает бабушке Долсон, или уезжает на целый день с отарой, или сидит и читает книжку. Вот в эти минуты Андрейка вспоминает о «Родной речи». Но он всё забыл, и лучше уж ему не брать в руки книжку. Все последние дни Андрейка вообще ни о чём не мог думать, кроме как о лебеде. Что случилось с ним? Почему он стал таким, будто опять у него болит крыло? И не ест он, и не пьёт. И не замечает Андрейку.

Ведь какими друзьями они были!

Что с тобою, Лебедь-Лебедин? Такой красивый ты ходил в загородке! Так весело плескался недавно в озерце! Так размахивал большущими крыльями, словно собирался подняться в небо. А как набрасывался на еду, как грозно вытягивал шею, стоило только появиться Няньке!

И всё это разом кончилось. Лебедь был такой же белый, так же клювом перебирал перья на крыльях, но всё чаще и чаще тревожно кричал по ночам и, стоя на месте, хлопал крыльями.

Началось это с того дня, как полетели гуси.

Отец привёз с озера живых карасей в ведре. Андрейка сам поставил ведро в сарайчик. Но лебедь даже не подошёл к ведру.

Андрейка перестал выпускать лебедя в загородку. Ему казалось, что лебедь поднимется и улетит. (Правда, ещё ни разу ему не удавалось летать. Да, кажется, он и не старался это сделать.)

Но вот пролетела лебединая стая. Как уж там в небе узнали, что в сарайчике сидит закрытый Лебедь-Лебедин, но стая подняла такой крик, а лебедь так отвечал им, так бил крыльями, так наскакивал грудью на дверь, что Андрейка испугался: вдруг расшибётся насмерть?

Стая улетела, а Лебедь-Лебедин совсем затосковал. Он уже больше не узнавал Андрейку, не радовался, когда видел его. Высовывал клюв в щель сарайчика и стоял так часами. Что бы Андрейка ни делал, всё время перед ним был этот торчащий клюв, похожий по цвету на жарок. Торчал в щели и словно в чём-то укорял Андрейку.

Андрейка нарочно все эти дни избегал взрослых. Он понимал: все против него. Вера Андреевна прямо сказала: лебедя надо выпустить. Это нечеловечно — держать его взаперти, одного. Неужели Андрейка хочет, чтобы лебедь умер от тоски? Вот он уже ничего не ест, не пьёт. Пройдёт ещё несколько дней, пролетят в тёплые края последние стаи; Андрейка, Дулма и она, Вера Андреевна, уедут в школу, выпадет снег — и Лебедь-Лебедин замёрзнет. Не лучше ли его выпустить на волю, к своим товарищам? Он улетит в Индию — там так тепло! — и будет вспоминать Андрейку. В Индии Лебедь-Лебедин расскажет всем птицам, как он жил в Забайкальской степи целое лето, как за ним ухаживал Андрейка Нимаев, какой добрый этот Андрейка Нимаев. Ведь он очень полюбил Лебедя-Лебедина, но всё же выпустил его на свободу.

И вот пройдёт забайкальская зима. Лебедь-Лебедин соскучится по Андрейке и на следующую весну прилетит к нему. Он покружит над юртой и сам спустится в загончик. Он, конечно, будет не один, а со своей подружкой. Они проживут всё лето, а потом снова улетят.

Ну, разве так будет не лучше?

Андрейка знал, что так будет лучше.

Но он думал, что Вера Андреевна говорит неправду: если выпустить Лебедя-Лебедина, он уже больше никогда не вернётся.

Лебедь-Лебедин знал, что его судьба зависит от Андрейки. Всё время Андрейка чувствовал на себе его взгляд. Если бы Лебедь-Лебедин мог говорить! Но он только открывал клюв и даже не кричал.

Андрейка уже понимал, что не сможет сопротивляться всем взрослым. Одна Дулма до сегодняшнего дня понимала Андрейку. Но утром, уезжая с отарой, она попросила Андрейку выпустить Лебедя-Лебедина.

Окончательно Андрейка понял, что пришла пора расстаться с любимой птицей, когда приехал дядя Куку.

Как всегда, ещё издали он позвал Рыжика. И Рыжик помчался к нему. Он позвал Няньку, но Няньки не было. Он позвал Катю, но и она была с отарой. Он закричал, как верблюд, но Мая со своим ботогоном была далеко от юрты и не услышала.

И только Лебедь-Лебедин сразу же отозвался на крик и стал биться в сарайчике.

Андрейка сначала очень обрадовался: вот едет дядя Куку, он не даст Андрейку в обиду. Рыжик уже вышагивал рядом с одноглазой лошадкой ветеринара. И, словно заканчивая все приветствия, над степью понеслось кукование. Это уже относилось к Андрейке.

Дядя Куку быстро разобрался в обстановке, ему всё рассказала Вера Андреевна.

Бабушка Долсон с полудня не выходила из своей юрты. Она зажгла свечи, молилась богам. Дядя Куку зашёл к ней, молча постоял и тут же вышел.

Он объяснил Вере Андреевне и Андрейке, что бабушка Долсон кается в своих грехах. В эти осенние дни наступили моления, когда надо было выпрашивать прощения у животных. Бабушка Долсон каялась перед Нянькой, что однажды ударила её. Каялась перед Маей, что с весны плохо кормила её. Но больше всего она каялась перед Лебедем-Лебедином: ведь в эту белую птицу, как сказал лама Бадма, переселилась отважная душа её сына Андрея.

— Вот видишь, степнячок, — сказал, посмеиваясь, дядя Куку, — твоя бабушка верит не только в своих божков. Она верит каждому слову хромого Бадмы. Мы-то с тобой знаем, что всё это ерунда. Ведь знаем?

— Знаем, — охотно подтвердил Андрейка, потому что он верил дяде Куку и не верил ни одному слову хромого Бадмы.

Неужели бабушка Долсон забыла, как этот жадный старик хотел отобрать у них Дулму? Неужели она забыла, как он схватил Катьку и чуть не унёс её в дацан? А кто стрелял в лебедей? А кто схватил Андрейку за шиворот? Кто чуть не забрал из колхоза хлеб, овец, деньги, заработанные бабушкой Бутид? Всё хромой Бадма.

— Слушай, дружочек, — проговорил дядя Куку и положил руку на плечо Андрейке, — мне тоже жалко расставаться с твоим лебедем. Но ничего не поде-лаешь. Ему надо летать, а ты его закрыл. Он без этого жить не может. Ему нужны небо и вода. А ты хочешь его лишить свободы. Ты вот подумай хорошенько: если бы тебя оставили в больнице — помнишь, когда ты сломал себе ногу, — оставили бы тебя и кормили, чем только ты захочешь, и любили, и жалели… Но вот беда: нога у тебя уже зажила, а врач не хочет тебя отпустить. Говорит, чтобы ты навсегда оставался в больнице. И ты больше не мог бы попасть в школу и не приехал бы сюда, в степь. А как без тебя жили бы твои отец и мать? И бабушка Долсон? А что сказали бы Нянька и Рыжик? Ты об этом подумал?

По правде говоря, Андрейка обо всём этом не подумал. Он сразу вспомнил, как не хотел оставаться в больнице, как скучал там, как ничего не хотел есть. Нет, он ни за что не хотел бы остаться в больнице!

— Ты подумай, подумай, степнячок, — продолжал дядя Куку. — Ведь лебедь-то к нам с тобой попал, как в больницу. Мы его с тобой вылечили, а отпускать вроде бы и не желаем. Хорошо ли это?

И вот тут Андрейка окончательно понял, что это и в самом деле нехорошо. Он поднял к дяде Куку лицо, посмотрел на лохматые смешные брови и рассмеялся.

— Отпустим лебедя? — спросил дядя Куку.

— Отпустим, — ответил Андрейка.

— Вы прирождённый педагог, — похвалила Вера Андреевна. — Мы все уговаривали Андрейку и не смогли уговорить, а вы так легко его убедили.

— Так уж и легко, — отозвался дядя Куку. — Просто мы с Андрейкой большие друзья и понимаем друг друга. Ведь так, Андрей?

— Да, — ответил Андрейка.

А Лебедь-Лебедин слушал весь этот разговор, высунув в щель сарая свой клюв-жарок.

— Теперь, степнячок, следи за небом. Как увидишь лебедей, зови нас, — сказал дядя Куку.

— Ладно. — Андрейка тут же задрал голову кверху.

— Пойдёмте, угощу вас супом, — предложила Вера Андреевна.

— Ох, не откажусь, не откажусь, — отозвался своим бодрым баском ветеринар.

Андрейка остался один. Через несколько минут из своей юрты вышла бабушка Долсон. Не оглядываясь, она подошла к сарайчику и опустилась на колени, О чём она просила Лебедя-Лебедина? Её губы беззвучно шевелились, а голова то и дело кланялась до самой земли.

Бабушка Долсон ещё не знала, кого это Андрейка высматривает в небе. Надо ей сказать. Он неслышно подошёл к бабушке и постоял в нерешительности. В щели сарая торчал клюв и поблёскивали круглые глазки. Лебедь-Лебедин чуть склонил набок голову и внимательно слушал бабушку.

Андрейка тоже опустился на колени, но он не хотел молиться. Бабушка его даже не заметила. Он обиделся, встал и пошёл к зароду.

Он шёл, запрокинув голову, и смотрел в небо. Ну где же вы, лебединые стаи? Почему вы не летите, когда вас так ждёт Андрейка?

Он подошёл к зароду и поднялся по лестнице.

Отсюда хорошо видно всю степь. Вон Рыжик и Резвая ходят. А за дальним бугорком разгуливает Мая со своим ботогоном. Но Андрейке надо смотреть в небо. И он ложится на спину. Теперь перед его глазами всё небо. Оно поднялось над степью необъятной юртой.

Никогда ещё Андрейке не приходилось лежать вот так на зароде и смотреть в небо. А там, в высоте, плывут бело-розовые облака. Через минуту Андрейке кажется, что это плывут не облака, а зарод стронулся с места и медленно движется, высматривая лебединую стаю. Откуда бы она теперь ни появилась, Андрейка всё равно её увидит.

И он увидел.

Вдалеке показалась длинная цепочка, будто прочертил кто-то розовым карандашом. Пылало вечернее небо, облака стали багровыми, а лебединая стая розовой.

Не помня, как это случилось, Андрейка оказался на земле и что есть силы побежал к юртам.

— Летят, летят! — кричал он.

Из юрты вышли Вера Андреевна и дядя Куку. Бабушка всё ещё стояла на коленях.

Ветеринар посмотрел в небо и зычно скомандовал:

— Открывай, степнячок, сарай!

Андрейка сорвался с места и отодвинул задвижку у двери.

Лебедь-Лебедин гордо, не замечая бабушки Дол-сон и Андрейки, вышел не только из сарайчика, но и в открытые воротца загородки. Он закричал.

И тотчас же оттуда, с высоты неба, ему ответила стая.

Лебедь-Лебедин расправил крылья и несколько раз взмахнул ими. И опять закричал жалобно и протяжно.

— Ну, смелее, — подбодрил ветеринар.

Стая дружно звала Лебедя-Лебедина в небо. Неужели он не поднимется? Ну, ну, смелее!

И вдруг Лебедь-Лебедин оторвался от земли и полетел. Он кричал не переставая, а широкие крылья несли его всё выше и выше.

Подождите, лебеди! Подождите!

Бабушка Долсон подошла к Андрейке. Она ничего не говорила, только крепко прижала к себе голову внука.

Молчали Вера Андреевна и дядя Куку. Все неотрывно следили за лебедем.

И, когда около дальнего розового облака он догнал стаю, Андрейка побежал к зароду. Он взобрался по лестнице на вершину и стал смотреть. Но стаи уже не было видно. Андрейка уткнулся лицом в сено и снова поплыл, поплыл куда-то. Над самым ухом стрекотали кузнечики, зарод дышал цветами и нёс Андрейку над степью.

Со всей степи к зароду слетались дикие пчёлы и осы. Они звенели, жужжали, и от этого Андрейке почему-то было очень тоскливо. Он уже больше никого не ждал.

Но оттуда, где садилось солнце, поднялась новая стая лебедей. И опять они кричали.

Зачем они кричат? В сарайчике уже никого нет. Лебедь-Лебедин улетел. Не кричите! Всё равно вам никто не ответит.

Но вдруг от юрт раздался знакомый голос Лебедя-Лебедина. Андрейка вскинул голову и прислушался… Да это же дядя Куку!

Ох, если бы Андрейка так мог!

Он бы прокричал вам, лебеди, чтобы вы летели быстрее. Догоняйте, скорей догоняйте Андрейкиного Лебедя-Лебедина! Скажите ему: пусть он быстрей возвращается!

Лебедь-Лебедин оторвался от земли и полетел.

Никогда, никогда больше Андрейка не будет закрывать его в сарайчике…

Летите! Летите! Летите, лебеди!

Сурхарбан — спортивный праздник

Когда вся степь в цвету, но не так жарко, как в первые дни сенокоса, в колхозе устраивают спортивный праздник — сурхарбан.

Нет для Андрейки более весёлого и радостного дня во всём году, чем этот.

«Сур» — по-бурятски «стрела», «харбан» — «лук», вот и получается, что сурхарбан — стрельба из лука. Но не в птиц-тетеревов стреляют из луков самые меткие стрелки, а в скатанные из шерсти и. выкрашенные в разные цвета кубики.

Кубики ставят в ряд на землю; стрелки в праздничных одеждах, с опущенными вниз луками и колчанами, полными стрел, ждут своей очереди шагах в пятидесяти.

По обеим сторонам от стрелков сидят старики.

Андрейка пристроился здесь же.

Сегодня предстоит не только стрельба из лука, но и борьба на поясах и верховые скачки на лошадях.

Андрейке надо не только всё это посмотреть, а и самому скакать верхом на Рыжике.

Но скачки потом, к концу дня.

А сейчас стрельба из лука. В шеренге стрелков стоит и Андрейкин отец, Арсен Нимаев.

Один за другим выходят стрелки на линию, поднимают луки и целятся. Выпущенные из луков стрелы, то перелетая, то не долетая до цели, поднимают пыль. Зрители зорко следят за стрелами, но зорче всех видят старики. Они на своём веку немало постреляли, а теперь сидят, как строгие судьи, и стоит стреле выбить из шеренги шерстяной кубик, старики тут же награждают мэргэна — меткого стрелка — песней почёта. Особенно славят старики тех, кто вышибает стрелой красный кубик, что стоит посредине.

— От твоих глаз не скроется ни один тетерев, твоя стрела летит всегда к цели, — дружно поют старики, и Андрейка вскакивает на ноги, чтобы увидеть победителя. — Ты храбрый мэргэн, в твоей груди бьётся сердце льва.

Андрейке хочется, чтобы эту песню спели его отцу!

Наконец Арсен Нимаев выходит на линию, поднимает лук, натягивает тетиву, и одна стрела, несколько раз ковырнув землю, уходит в сторону. Следующая стрела тоже летит мимо.

Старики молчат, попыхивая трубками. И вот третья стрела вышибает красный кубик, и старики в один голос начинают протяжно восхвалять Арсена Нимаева.

У Андрейки становится жарко в груди, и он бегом бросается к отцу.

Нянька успевает перегнать его; ластится к ногам отца, поскуливает в такт песне.

Но, к удивлению Андрейки, отец расстроен.

— Плохо нынче стрелял, сынок, — говорит он, — два раза мимо пустил. Плохо!

Андрейка понимает отца, хочет сказать ему какое-то бодрое слово, но не находит его.

— Пойдём, скоро борцам выходить, — поглаживая Андрейку по плечу, говорит отец.

И тут же Андрейка находит эти слова.

— Ты поборешь всех, папа! — говорит Андрейка, яростно сжимая кулаки.

Отец смеётся:

— Зачем всех? Мне бы побороть Дондока.

Андрейка вздыхает. Он знает, что побороть Дондока очень трудно. В прошлом году Дондок вышел победителем на сурхарбане. Правда, тогда отец был в Чите на совещании чабанов и поэтому не боролся с Дондоком.

С этой минуты Андрейка думает только о том, как отец станет бороться с Дондоком. Он даже забывает на какое-то время о том, что самому ему ещё предстоит бежать на Рыжике, чтобы обогнать колхозных скакунов.

Правда, на этот раз все колхозные рысаки не бегут на сурхарбане. В сурхарбане принимают участие только рабочие лошади. А Рыжик честно заслужил на сенокосе своё право на скачки.

Несколько последних дней Андрейка объезжал его под седлом в степи, бабушка Долсон скармливала ему овёс и хлеб, отец чистил его до блеска скребком. И вот Рыжик стоит сейчас у коновязи, неподалёку от колхозного стадиона.

Но Андрейке пока не до Рыжика.

С замиранием сердца он ждёт выхода борцов.

Лучшим стрелкам успели раздать подарки, старики продолжали неустанно славить победителей в стрельбе из лука.

Гордые, с подарками в руках, стрелки прошли по всему стадиону. Арсена Нимаева среди них не было. Вместе с другими борцами он ушёл в раздевалку стадиона.

Отзвучала последняя песня стариков.

Колхозники, до этого толпившиеся кто где мог, потянулись к скамьям, а кому не хватало мест, садились прямо на земле.

Все ждали выхода борцов.

И тут Андрейка неподалёку от себя увидел Веру Андреевну. Она всё-таки не выдержала и приехала посмотреть на отца и своего ученика Андрейку.

Она кивнула в сторону раздевалки:

— Папа там?

— Там, — ответил Андрейка.

Из динамика раздался торжественный марш. Стадион замер.

Борцы, в трусах, подпоясанные широкими поясами, с загорелыми лицами и шеями, строем пошли по стадиону.

Андрейка сразу же среди них отыскал отца и Дон-дока. Отец почти ничем не отличался от остальных борцов, но на его ногах, на животе и спине было много шрамов. На белой коже они выделялись очень чётко. А Дондок, молодой парень, с воинственно торчащей щёточкой волос, широкоплечий, с могучей шеей, как у породистого бычка, с толстыми икрами, на которых при ходьбе перекатывались мускулы, выглядел непобедимым.

Как настоящий борец, он добродушно улыбался, высматривал кого-то на стадионе и, когда поравнялся с Андрейкой, приветственно поднял руку и чуть не вышел из строя. Андрейка почувствовал, как чья-то рука сжала ему плечо, взглянул на Веру Андреевну и понял, что Дондок улыбается не ему, Андрейке, а учительнице. Андрейка отодвинул своё плечо: он вспомнил, как Дондок приезжал недавно к юртам. Вспомнил он и слова мамы Сэсык: «До осени здоровой станешь. Свадьбу твою играть будем. Дондок-то ждёт свадьбы не дождётся». Вера Андреевна досадливо отмахнулась и покраснела. Сейчас она тоже покраснела. Значит, она приехала смотреть не на отца, а на Дондока. Хорошо. Пускай смотрит. Отец покажет Дондоку, кто в колхозе самый сильный.

Борцы прошли круг и остановились около трибуны. По радио объявили имена борцов. Ни отца, ни Дондока пока не назвали. На поле стадиона вышли три пары, пожали друг другу руки и схватились за кушаки.

Борцы топтались вокруг, то пробовали приподнять противника, то подставить друг другу подножку, то обхитрить и сильным рывком опрокинуть на землю.

Андрейка всё это видел и не видел. Он ждал, когда выйдут отец и Дондок. Этого ждал и весь колхоз: Дондок вызывал Арсена Нимаева, а Дондока нынче не вызывал никто, так как он уже был признанным победителем. Чемпионом колхоза Дондок мог считаться после того, когда поборет Арсена Нимаева.

Одна за другой менялись пары.

Солнце палило вовсю, и тела борцов покрывались потом.

Стадион шумел, кричал, радовался и сердился.

Вот так же произошло, когда над стадионом разнёсся голос, объявивший борьбу между Арсеном Нимаевым и Дондоком Улзытуевым.

Андрейка восторженно ахнул, увидев, как чуть вразвалку вышел на своих толстых ногах Дондок и как отец подал ему руку. Отец и Дондок не торопились отнять руки, словно измеряя силу. Андрейке нравилось, что оба они улыбаются, глядя друг другу в глаза.

Понравилось Андрейке, как они взялись за пояса, не стараясь перехитрить один другого, словно давая понять, что они будут бороться всерьёз, меряясь больше ловкостью и силой, а не хитростью.

Положив головы на плечи друг друга, они пошли вокруг всё быстрее и быстрее. Потом вдруг Дондок оторвал отца от земли и пронёс его по воздуху. Нет, он и не пытался положить Арсена Нимаева: просто показал, что у него в руках есть сила. И стадион это понял и что-то крикнул своей мощной грудью.

Но и Арсен Нимаев не остался в долгу. Он резко остановился, поднял Дондока над головой и подержал так. Дондок напружился, расставил ноги ножницами и ждал, что Арсен бросит его на землю. Вместо этого Арсен плавно, со всей осторожностью, словно боясь разбить, опустил Дондока на землю.

Стадион захохотал: он понял шутку Арсена, и она ему пришлась по душе.

Борцы продолжали улыбаться. Казалось, ничто не может их рассердить. Легко они завертелись волчком, да так, что нельзя было понять, где находится Дондок, а где Арсен. И это хорошо. Андрейка видит, как отец обхватил своей ногой короткую ногу Дон-дока, как лица и шеи борцов налились краской.

— Жми его, Дондок! — закричал кто-то за Андрейкиной спиной.

— Арсе-е-ен, не давайся! — пронзительно выкрикнул чей-то женский голос.

И стадион его поддержал:

— Не дава-а-йсь!

Андрейкин отец и не думал даваться. Он рванул Дондока в сторону, тот покачнулся, оторвал от земли ногу, но сразу же ухватился ею за ногу Дондока.

И тут случилось такое, что заставило всех зрителей закричать и захлопать в ладоши. Всех, кроме Андрейки.

Дондок вдруг резко присел, нога Арсена Нимаева соскользнула, и в этот-то момент Дондок повернул Арсена вокруг себя. Андрейкин отец на какую-то секунду задел рукой землю.

Он был побеждён и уже сам упал вниз лицом и замер.

Дондок протянул ему руку, поднял с земли и дружески обнял за плечи.

Так на сурхарбане Дондок стал чемпионом колхоза по борьбе на поясах.

Вера Андреевна сказала Андрейке:

— У твоего папы раненые ноги и руки, а Дондок здоровый и молодой.

Андрейка чуть не плакал.

Но настоящий мужчина не плачет, даже если его отца победили на сурхарбане.

Андрейка потёр кулаком глаз и, не глядя на Веру Андреевну, ответил:

— Я вырасту, тогда поборю Дондока.

Нянька помешала

В середине дня, когда больше всего припекает солнце, должны были начаться скачки на лошадях.

Кони выстраиваются на одной линии.

Верхами сидят парнишки и парни, взрослые чабаны и табунщики, пожилые колхозники и даже старики. Рядом с Рыжиком приплясывает от нетерпения Резвая. На ней сидит дядя Куку. Он никому не доверяет свою одноглазую лошадку.

— Держись, Андрей, — дразнит дядя Куку. — Я нынче обставлю тебя.

— Не-е, не обставишь! — Но Андрейка всё же с опаской поглядывает на Резвую: маленькая, а удалая.

Там впереди, у самого стадиона, куда сейчас поскачут лошади, нетерпеливо ждут колхозники.

Там отец, Вера Андреевна и Нянька ждут, что Андрейка придёт на Рыжике первым.

И тогда два самых старых и уважаемых старика в колхозе подведут Рыжика под уздцы к столу, покрытому красной скатертью, а сам Андрейка будет сидеть в седле.

Председатель колхоза Фёдор Трифонович встанет из-за стола, пожмёт Андрейке руку и протянет приз. Может, это будет фотоаппарат?

В прошлом году, когда Андрейке подарили тёплую женскую шаль, Фёдор Трифонович пожалел:

— Эхма, недоучли! Такому парню надо бы фотоаппарат приготовить, а то и похлеще что.

«Похлеще» Андрейка считал двуствольное бескурковое ружьё, но ничего не сказал.

Шаль он отдал бабушке Долсон.

Андрейка скакал в прошлом году на колхозном жеребце по кличке «Самолёт». И жеребец был действительно таким быстрым, что пришёл первым.

Фёдор Трифонович надел на шею Самолёта венок из ярких жарков. Старики опять повели победителя через весь стадион. Андрейка, конечно, был рад, но нынче он будет радоваться больше, потому что скачет на Рыжике.

Сто, а может, и больше лошадей ждут сигнала. Раздаётся выстрел. Всадники срываются сразу в галоп.

Горячий блин солнца распластался на Андрейкиной спине.

Ни одна лошадь в мире не мчит, как Рыжик. Сидеть на нём так удобно, так хорошо, как будто ты и не скачешь, а купаешься в реке. Тёплый воздух ласкает и без того разгорячённое лицо. С. гиком, свистом бичей несутся колхозные джигиты. Андрейка чуть придерживает Рыжика. Впереди него идут три лошади: Резвая, Буланый с остриженным хвостом и Серко, на котором сидит маленький старичок Ванечка. Дядя Куку и конюх, которого почему-то все в колхозе с незапамятных времён зовут Ванечкой, — это самые опасные Андрейкины соперники. О Резвой и дяде Куку говорить нечего. Своего Серко Ванечка кормит только овсом, варит ему вкусный суп. У Серко подобранный живот, сухие ноги, как у настоящего породистого коня.

Нынче Серко бежит на сурхарбане второй раз. В прошлом году эту молоденькую, серую в яблоках лошадку ещё не знали, но опытные зрители и болельщики сразу отличили её.

Андрейка чуть придерживает Рыжика. Он знает, что Рыжику пока надо идти позади Резвой; Буланого он скоро обгонит, а вот Серко… Андрейка немного опускает повод и ещё ниже наклоняется к шее Рыжика. Как это здорово — обходить противника! Какое-то мгновение, и Андрейка слышит позади рассерженный выкрик седока на Буланом. Ванечка оглядывается, и Андрейка замечает, что ветер сбил в сторону седую бороду Ванечки, отчего он стал похож на мальчика. Ванечка гикает так пронзительно, таким тонким, звенящим голосом, что Андрейке становится страшновато. Нет, не обойти ему Серко. Расстояние между ними не только не уменьшается, но даже увеличивается. И всё же Андрейка знает, что ему рано пускать Рыжика во весь мах. Так учил отец. Рыжик ещё чувствует узду, Андрейка ни разу не ударил его ногами, ни разу не крикнул своё «пс-се-ее!».

Солнце как легло на Андрейкину спину, так и лежит на ней.

Из-под копыт лошадей поднимается пыль. Хорошо тем, кто скачет впереди, им не приходится глотать пыль. Хорошо Ванечке и дяде Куку. И совсем плохо тем, кто отстал. Андрейке некогда поворачиваться назад и по сторонам, но изредка он видит, как растянулись по дороге лошади. Наездники боятся, чтобы лошади не спотыкались о камни в траве, поэтому все жмутся поближе к дороге.

Ванечка оборачивается, видит, что Андрейка его не догоняет, и победно вскидывает бич над самой головой.

Рано ты радуешься, Ванечка! Хотя Серко мчит тебя во весь дух, но Рыжик-то себя ещё не показал.

Андрейка ударяет несколько раз Рыжика по бокам и сразу же слышит тяжёлое дыхание Ванечки.

— Пос-то-ой, я тебя-а! — грозится Ванечка.

Но Андрейке нисколечко не страшно, а смешно. Р-р-раз! — и Андрейка ветром обгоняет старого Ванечку.

А где-то впереди уже горланит толпа. Там ждут победителей! И, хотя ничего не понять и никого ещё не видно, Андрейку обдало жаром пожарче, чем тот, что грел его спину.

— Пс-е-е! Пс-е-е-е! — вырвалось из Андрейкиной груди.

Разом он ослабил повод и часто застучал ногами по бокам Рыжика. И Рыжик всё понял. Ветер засвистел в Андрейкиных ушах ещё сильнее, когда Рыжик обходил Резвую.

У дяди Куку было сердитое лицо, он тоже, как и Ванечка, что-то крикнул, но Андрейка не расслышал.

Рыжик нёс его по дороге впереди всех, и другие теперь глотали пыль.

Перед Андрейкой была только дорога и гул толпы.

Рыжик, Рыжик, теперь только от тебя зависит, чтобы Андрейка получил приз — фотоаппарат или что-нибудь «похлеще». Да, да, «похлеще» может оказаться двуствольным бескурковым ружьём.

Андрейка оборачивается и видит позади себя не дядю Куку, а Ванечку.

Дедушка Ванечка, тебе не нужен фотоаппарат, и без ружья ты обойдёшься!

Но, видно, Ванечка думает по-другому.

— А-а-а! Анд-р-ей-к-а-а! Дого-ню-у-у! — кричит он.

И Ванечка догоняет. Андрейка опять слышит, как он дышит.

Но в эту минуту к нашему Андрейке неожиданно приходит помощь. Со стороны стадиона, там, где толпа, с лаем покатилась навстречу Нянька.

У неё не видно ног, она и в самом деле будто не бежит, а катится по дороге. Только по знакомому лаю Андрейка догадывается, что это Нянька. А у Рыжика словно прибавилось сил. Андрейке уже не слышно, как дышит Ванечка.

Рыжик оторвался от земли и понёс Андрейку по воздуху. Так Андрейке казалось, потому что он слышал, как люди кричали:

— Андрейка-а! Нима-а-ев! Рыжи-ик!..

Вы никогда не скакали впереди всех? Если это так, то едва ли вы поймёте, что переживает сейчас Андрейка, какой он лёгкий и счастливый.

Но что это?., что это?., что это?..

Нянька, куда же ты? Нянька!

А Нянька ничего не слышит, ничего не понимает, она катится прямо под ноги Рыжику.

Рыжик вдруг сбавляет бег и уходит в сторону от дороги.

Нянька, счастливая, глупая Нянька, подбегает и лаем приветствует Рыжика и Андрейку.

Рыжик останавливается. Нянька достаёт до его морды языком.

Но Андрейке теперь всё равно.

Ванечка на своём Серко несётся к стадиону, к столу с красной скатертью, на котором лежит фотоаппарат, а может быть, и ружьё.

Зачем только Андрейка учил Няньку останавливать на всём скаку Рыжика? Зачем Андрейка любил играть с Нянькой в степи?

Вот Нянька и остановила Рыжика.

Андрейка валится головой на шею своей лошади. Няньке удаётся лизнуть Андрейкину мокрую солёную щёку.

И опять Нянька не понимает, почему это её хозяин недоволен и сердито отворачивает лицо.

Иногда Нянька не понимала людей, даже Андрейку. Но Нянька была умная собака. Она знала, что Андрейке сейчас не нужно надоедать, и принялась играть с Рыжиком. Она не подозревала, что так жестоко подвела сегодня своего Андрейку.

Как в клубе погас свет

На обратном пути Арсен Нимаев и Андрейка встретили председателя колхоза Фёдора Трифоновича. Фёдор Трифонович не торопясь шёл по улице, почти каждого встречного останавливал и спрашивал:

— В клуб придёшь? Будь другом, приходи. Это же Омский хор. Заслушаешься. Деньги небольшие, а песни редкие. Наши. Сибирские. И вообще…

Вот так же после слов приветствия Фёдор Трифонович стал уговаривать и Арсена Нимаева. Но к тому же здесь был Андрейка, поэтому председатель взялся ещё более горячо:

— Чудак ты человек, Арсен! Суреозно тебе говорю, исключительно суреозно. Когда к нам ещё такой хор приедет? А твоему парню послушать такой хор — это же на всю жизнь память. Исключительно! Парень-то небось песни любит? Ведь любишь песни, Андрюха?

«Андрюхой» Андрейку не называл никто, кроме председателя колхоза. И никто не умел так уговаривать, никто так не произносил слова «исключительно» и «суреозно». Недаром Андрейка, когда играл с Дул-мой в колхозницу и председателя, сразу становился похож на Фёдора Трифоновича, повторяя эти два слова.

Любит ли Андрейка песни? Об этом можно и не спрашивать. Но Андрейка знает, как ответить председателю, и он отвечает басом:

— Исключительно суреозно.

И отец и председатель смеются до слёз, так им нравится ответ.

Арсен Нимаев уже без разговоров повернул Воронка к клубу, а Рыжика заставлять не надо.

И вот лошади стоят у коновязи.

Отец покупает себе билет, а Андрейке не покупает.

— Купи билет, — стал просить отца Андрейка.

— Маленьким можно без билета.

— Я не хочу без билета.

— Ладно, — сказал отец, — куплю тебе билет.

В клубе Андрейка неожиданно для себя сел рядом с Ванечкой.

— Хи-хи! — тоненько засмеялся Ванечка. — Это ты, Андрейка? А я-то голову ломал, куда это ты подевался? Как сквозь землю сгинул.

Андрейка наклонил низко голову и ничего не ответил.

— Собака его подвела, — сказал отец и положил тёплую, как солнце, руку на спину Андрейке. — Если бы не собака, он бы тебе показал, Ванечка, хвост Рыжика.

Впереди, рядом с Дондоком, сидела Вера Андреевна. Она услышала разговор и быстро обернулась.

— Я бы на вашем месте, дедушка, отдала свой приз Андрейке, — сказала она Ванечке. — Вы же видели, как помешала ему Нянька.

— Я что, я согласен, — заспешил Ванечка и тут же стал разворачивать какой-то свёрток.

Сердце у Андрейки забилось часто-часто, он боялся посмотреть, что там в свёртке.

— Не надо, — глухо сказал он, — не хочу.

— Нет уж, ты не отказывайся, — посмеиваясь, говорил Ванечка. — И взаправду ты бы первым пришёл, не встрянь твоя собака. А мне что, мой Серко ещё молоденький, он на своём веку, поди, не таких призов нахватает. На, держи!

Андрейка наконец поднял глаза и увидел, что Ванечка протягивает ему блестящий электрический чайник. Значит, Ванечка получил совсем другой приз, а не фотоаппарат.

Очень довольный этим, Андрейка засмеялся и выпалил:

— Мне не надо. Мой Рыжик тоже нахватает призы.

— Не надо, не надо, Ванечка, — подтвердил и Арсен Нимаев, — ты честно заработал свой приз. У тебя Серко молодой, а у нас Андрейка молодой. Нынче у нас неудача с ним, на будущий год поправимся: я Дондока положу, Андрейка тебе нос утрёт.

— Утрёт не утрёт, а только ноне мы с Серко празднуем, — не сказал, а прямо пропел Ванечка.

— Тихо! — сказал кто-то.

— Ш-ш-ш! — предостерегающе пронеслось по залу.

В это время открылся занавес, и все увидели стоящих на сцене мужчин и женщин, одетых в разноцветные рубахи и платья.

Вышла женщина, оглядела зал, подождала, пока совсем не станет тихо, и сказала:

— Омский народный хор счастлив приветствовать колхозников колхоза имени Ленина, знаменитого на всю Сибирь…

У Андрейки от этих слов перехватило дыхание. Вот, оказывается, колхоз какой у него! Даже эта незнакомая женщина, чем-то похожая на Веру Андреевну, знает, и весь Омский хор знает.

— Дорогие друзья! — продолжала женщина. — Сейчас наш хор исполнит…

И вдруг на сцене погас свет.

— Ещё не лучше! — сказал кто-то из зала.

— Эко горе! — простонал женский голос.

— Порядочки на станции!

— Давно этого пьяницу взашей гнать надо! — выкрикнул Ванечка.

— Это какого? — спросил Арсен Нимаев.

— Знамо, какого: Фёдора, который на движке робит. Не робит — время проводит.

— Тихо, товарищи! — сказал председатель колхоза Фёдор Трифонович с первого ряда. — Ванечка исключительно любит шум устраивать.

— Я правду говорю.

— Ладно, ладно, Ванечка, тебя не переговоришь, ты у нас герой.

— Пускай спасибо Няньке скажет! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

Зал громыхнул хохотом.

— Тихо, тихо! — призывал председатель. Когда смех поулёгся, он продолжил: — Нечего на механика напраслину нести. Какой он пьяница? Двигатель старый, вот и ломается. Потерпите немного, я послал узнать, что там стряслось.

— Зазря обижаешь меня, Фёдор Трифонович, — перебил Ванечка, — я сам его по весне пьяным видел.

— Брось! — строго перебил женский голос. — Не пьёт мой мужик, весь колхоз знает. Больным он домой шёл, а ты его за пьяного принял. Только скажу вам, товарищи-друзья, запить от такого двигателя можно. Горе же одно с ним!

— Не будет света! — закричал кто-то от дверей, запыхавшись.

— Вот те и хор!

— Эхма, обида какая!

— Товарищи, товарищи! — попросила женщина со сцены. — У меня есть предложение. Наш хор будет исполнять сибирские песни, а вы нас в зале поддержите, пойте вместе с нами.

— Исключительно правильно! — обрадовался председатель. — А мы тем временем керосиновые лампы сообразим. Товарищи, спичек зажигать не надо, кто это там балует?

— Поём песню сибирских партизан «По долинам и по взгорьям», — объявила женщина. — Знаете её?

— Зна-а-ем! — ответил зал.

Даже Андрейка знал эту песню. В прошлом году его научил петь её дед Егор.

Хор тихо начал:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперёд…

Зал, и вместе со всеми Андрейка, подхватил знакомые слова. Было необыкновенно интересно, вот так, в темноте, петь со всеми. И почему-то так хорошо пелось, как будто бы Омский хор стоял не там, на сцене, но и в зале. Андрейке легко было представить себя среди других на сцене в атласной розовой рубахе.

Когда затихли последние слова песни, все стали громко хлопать в ладоши.

— «Славное море»! — попросили из зала.

— Поём «Славное море», — согласилась женщина.

И эту песню знал Андрейка.

За несколько минут он успел уже забыть все свои сегодняшние обиды и неудачи.

Никогда он не думал, что в темноте так хорошо можно петь. И он пел так громко, как только мог. Он хотел петь громче всех, и действительно, голос у него был такой сильный, могучий, какой бывает только у баторов и мэргэнов в сказках.

Он пел ещё одну песню деда Егора, а сам всё время жалел, что не достал кусочек солнца для клуба. Как бы он здесь сейчас пригодился! Андрейка бы вышел на сцену и сказал:

«Не надо керосиновой лампы. У меня есть кусочек солнца. Вот он».

То-то бы все удивились и обрадовались!

Хорошо ли иметь сестру?

Конечно, Андрейка скучал по своему лебедю. Это замечали все, и, может быть, поэтому отец перестал брать с собой в отару Няньку. Уж кто-кто, а Нянька никогда не давала Андрейке скучать.

Дулма не отставала от мамы Сэсык. Раньше она любила играть с Андрейкой, а теперь очень редко они оставались вдвоём. Дулма всё ездит с отарой и зовёт Сэсык Нимаеву мамой. Когда это случилось в первый раз, Андрейка не мог тогда ничего возразить. Но Сэсык Нимаева была ведь его мамой…

Потом Андрейка ко всему привык.

Дулме сшили новый дэгыл с шёлковыми полосками на груди. Новые унты. Коричневое платье. Белый фартук, чёрный фартук, и вообще у неё всё было новое: белые, коричневые, чёрные ленты, сумка с двумя ремнями на застёжках, круглый пенал из настоящей стали, такой блестящий, что в него можно было смотреться, как в зеркало, карандаши, тетради и новый букварь. Бабушка Долсон связала ей из верблюжьего пуха рукавички-однопалки и чулки.

У Андрейки же всё было старое. Костюм старый, ремень старый. Пенал деревянный, в чернилах. Сумка с простой ручкой, тоже залитая чернилами.

И никто этого не замечал. Никому до этого не было дела. Раньше другое дело. Раньше всё было для Андрейки. А теперь даже леденцы делят пополам.

Но настоящий мужчина должен уметь скрывать свои обиды. Всё-таки Дулма его младшая сестра. А не у каждого человека есть сестра. У Афони, например, нет сестры.

И если разобраться, то старший брат вполне может обойтись без лент и фартуков. И даже без блестящего пенала и без сумки с двумя ремнями. Всё равно он бы не стал носить её за плечами, как Фиска-Анфиска. И это хорошо получилось, что Андрейкиной сестрёнкой стала Дулма, а не рыжая Фиска-Анфиска.

Может, она нарочно приезжала с Советской властью, чтобы посмотреть, чистые ли у него уши? Может, она тоже хотела посмотреть, нельзя ли стать Андрейкиной сестрой? Но нет, если уж надо иметь обязательно сестру, то пусть это будет Дулма, а не Фиска-Анфиска.

Дулма, как и Нянька, осталась дома.

Сначала она долго сидела на своей кровати в юрте и перебирала карандаши, ленты, тетради и рассматривала картинки в букваре.

Бабушка Долсон шила Андрейке тёплые штаны из овчины. Вера Андреевна уехала с отарой на Воронке, а отец — на Рыжике.

Андрейка постоял около бабушки, посмотрел, как она шьёт большой иглой штаны, но веселее ему от этого не стало. В таких штанах тепло зимой в степи, а в школу их не наденешь. Зато, когда будет «большое воскресенье» и Андрейка приедет в юрту, он не будет снимать эти штаны все десять дней. У Дулмы нет и не будет таких штанов, и это немножко утешило Андрейку. Он сходил в пустой сарайчик, поднял с земли три белых пера и сказал сопровождавшей его Няньке:

— Улетел Лебедь-Лебедин. Вера Андреевна говорит — прилетит обратно. Ты знаешь, где Индия?

Нянька виновато моргала длинными ресницами. Она не знала, где Индия.

— За Читой Индия, — сам ответил Андрейка.

— А почему он так хотел улететь? — раздался голос Дулмы.

Андрейка обернулся к дверям, но там Дулмы не было. Она хихикнула, и тогда в щель сарайчика Андрейка увидел её глаза.

— Там тепло, снегу нет.

— Совсем нет? — удивилась Дулма.

— Совсем.

— А в Чите есть снег?

Андрейка помедлил и честно признался:

— Не знаю.

— А папа сказал: когда лето придёт, повезёт меня в Читу.

— Ну и пускай. А я лебедя ждать буду.

— И тебя повезёт, — утешила Дулма.

— Хочешь, перо тебе дам? Мне лебедь три пера оставил.

— Дай, — согласилась Дулма.

— Не потеряй перо, — предупредил Андрейка. — Если потеряешь, он больше не прилетит к нам. В букварь положи.

— Положу. Хочешь, я тебе пенал отдам?

У Андрейки радостно забилось сердце, но он отрицательно покачал головой.

— Нет. У меня есть пенал. — Андрейка подошёл к стенке сарайчика и просунул в щель перо. — Возьми. Видишь, какое белое?

Дулма взяла перо и убежала.

— Я сейчас! — крикнула она.

Андрейка и Нянька вышли из сарайчика.

А Дулма тем временем положила в букварь лебединое перо, взяла свой пенал и побежала с ним к Андрейке.

— Вот. Возьми, — запыхавшись, проговорила она.

Андрейка повертел в руках замечательный, блестящий на солнце пенал, поднёс его к глазам и увидел себя с такими широкими губами и большим носом, с такими зубами, как у Рыжика… Ему стало очень весело. В пенале были карандаши, и Андрейка подумал, что Дулма совсем не жадная, а очень добрая.

— Нет, — сказал Андрейка, медленно поворачивая перед глазами круглый пенал. — У меня лучше. Мне этот не нравится. Этот для девчонок. — Не глядя на Дулму, он возвратил ей пенал.

Дулма тоже повертела его перед глазами и засмеялась.

— Сумку возьми. Я твою возьму, — великодушно предложила Дулма.

Но Андрейка снова отказался.

— Не-а. — Он мотнул головой. — Моя лучше. Твоя для девчонок. Афоня смеяться будет.

Он уже и сам вполне верил в то, что говорил. Пенал у него хоть и в чернилах, но зато в пенале есть перегородка и место для резинки. Да и сумка всё-таки не на ремнях, а с ручкой.

Андрейке очень хотелось подарить Дулме что-нибудь, но у него ничего не было. Тогда он вспомнил о камне, который нашёл на Чёрном озере. Камень он и отдаст Дулме.

Однако он тут же забыл об этом своём намерении. С Пронькиного лога, где в прошлом году тракторы распахивали целину, а нынче выросла пшеница, он услышал глуховатый перестук мотора.

И сразу же Андрейка вспомнил: дядя Костя Суворов сказал, что скоро приедет с прицепным комбайном убирать пшеницу.

Эх, нет Рыжика, а то Андрейка обязательно съездил бы сейчас в Пронькин лог!

Очень интересно было бы посмотреть, как работает комбайн.

И вдруг Андрейка решил.

— Дулма, — сказал он, — пойдём в Пронькин лог! Там дядя Костя на комбайне.

— Мама ругаться будет.

Андрейка сразу решил, что не отдаст Дулме камень.

— Ладно, — проговорил он презрительно, — один пойду.

— Мама ругать будет, — упрямо повторила Дулма. — Нельзя без разрешения.

Вот какая была эта девчонка Дулма. Стоило маме, папе или Вере Андреевне сказать ей что-нибудь, и уж она обязательно послушается их, а не Андрейку.

— Я с Нянькой пойду, — независимо сказал Андрейка.

Не глядя на Дулму, Андрейка, свистнув Няньке, пошёл в Пронькин лог.

Конечно, ему идти одному очень скучно.

Хотя Пронькин лог, по Андрейкиным расчётам, находился близко, хотя шум работающего трактора становился слышнее, хотя Андрейка уже не видел своих юрт — они скрылись за буграми, — а Пронькин лог тоже не показывался, Андрейка уже начал каяться, что пошёл один: лучше бы завтра съездил на Рыжике! Но и вернуться сейчас к юртам он не мог. Тем более, что впереди призывно стучал «Тимошин» мотор.

Где-то далеко, еле слышно он выстукивал: «Так! Так! Так! Иди! Иди! Скорей! Скорей! Скорей! Так! Так! Так!»

И Андрейка спешил. Но времени, наверное, прошло много, потому что очень захотелось есть. И на степь стали ложиться вечерние тени.

Ветерок бежал по степи, прижимал к земле и без того короткую траву, обдувал Андрейкины горячие щёки, доносил всё громче и громче голос «Тимоши».

Андрейка поднимался на горку, Нянька позади. Сколько уж раз эти горки обманывали Андрейку! Ведь он хорошо помнил, что Пронькин лог за такой вот горкой.

Андрейка поднимался и видел опять перед собой степь и новую горку впереди. Хорошо ещё, если встречались копны сена.

Андрейка сразу вспоминал, что это Рыжик и другие лошади ходили здесь в сенокосилках, что это отец, Тудуп и другие колхозники косили, собирали и метали сено в копны.

Но вот Андрейка увидел знакомый зарод.

Всего дней десять назад комсомольцы приезжали сюда на воскресник и дружно, с песнями и шутками сметали этот зарод. Теперь уже было близко. Андрейка заспешил к зароду. Он обошёл его со всех сторон, но лестницы не было. К зароду были прислонены жерди, весь верх был укрыт ветками. Пойдёт дождь, и вода будет скатываться вниз. Хорошо бы забраться сейчас на зарод, но без лестницы это трудно. Андрейка постоял, понюхал, как сладко пахнет свежим сеном, и стал подниматься выше на сопку. Он уже не чувствовал усталости, и Нянька тоже повеселела. Она обогнала Андрейку, выскочила на вершину сопки и радостно залаяла. Ей не терпелось, чтобы хозяин взобрался поскорее.

Вот раскинулся Пронькин лог. Ух, как обрадовался Андрейка! Вот «Тимоша» тянет за собой комбайн, а рядом с комбайном пристроилась грузовая машина. Ветер свободно гуляет по Пронькиному логу и прижимает к земле несжатую пшеницу. Ветер тут разгулялся не на шутку.

Сколько же пшеницы выросло на прошлогодней целине, которую вспахал «Тимоша»! Узнал ли ты, «Тимоша», своего Андрейку? Это он протирал тряпками твой радиатор, это с ним так много разговаривал твой мотор.

Кто-то с комбайна заметил мальчика и стал размахивать руками. Может, человек и звал Андрейку, но из-за рокота мотора ничего не было слышно. Андрейка стал спускаться в долину. Вскоре он шёл уже по пшеничному полю. Пахло спелым, нагретым на солнце зерном и пылью. За комбайном клубилась пыль, и, просвечиваемая солнцем, она была похожа на облако.

Трактор остановился. Из кабины, наполовину высунувшись, смотрел дядя Суворов.

Потом он спрыгнул с подножки и побежал навстречу Андрейке.

— Здравствуй, парень! — на ходу закричал он.

— Сайн! — ответил Андрейка.

Дядя Костя подхватил Андрейку на плечо и понёс прямо к комбайну.

На мостике комбайна стоял паренёк, похожий на негра с картинки. Всё его лицо было покрыто густым слоем пыли, и только блестели в улыбке белые зубы.

— Знакомься, Василий Иванович! — крикнул дядя Костя. — Это мой помощник Андрейка Нимаев. Мы здесь с ним в прошлом году целину поднимали.

— Здоров, здоров, товарищ помощник. Хорошо вспахал землю, ничего не скажешь. Пшеничка уродилась на славу.

Сидя на плече дяди Кости, Андрейка с гордостью оглядел Пронькин лог.

Да, кругом шумела пшеница. Только на небольшой поляне лежали кучки соломы. Андрейка знал, что здесь уже прошёл комбайн.

Кузов автомашины почти доверху был загружен зерном. Из кабины машины смотрел на Андрейку незнакомый паренёк-шофёр, почти такой же молоденький, как комбайнер Василий Иванович.

— Как же ты добрался до нас? — спросил дядя Костя. — Где же твой Рыжик?

— Папа на Рыжике к председателю уехал.

— Н-да… — Дядя Костя почесал в затылке. — А дома-то у тебя знают, что ты к нам пошёл?

— Дулма знает.

— А кто это такая Дулма?

— Сестра моя, — без запинки ответил Андрейка.

— Постой, постой, — удивился дядя Костя, — да у тебя и сестры никакой не было.

— Не было, — подтвердил Андрейка. — Бабушка Бутид умерла, Дулма сестрой стала.

— А-а, вот оно что! — сказал дядя Костя. — Теперь припоминаю. Этой весной чабанка Балбарова в наводнение попала.

— Ну да.

— А Дулма — та девочка, с которой ты ко мне приезжал в прошлом году? Я ещё её за парнишку принял?

Андрейка кивнул.

— Ну и задачку ты нам задал!.. — Дядя Костя задумался. — Я ведь тебя звал, думал, ты на Рыжике приедешь. А ты вон что придумал. Пешком шёл?

— Ага.

— Вот тебе и «ага»! — засмеялся дядя Костя. — Василий Иванович, что с парнем-то делать будем? Ведь вечер настаёт.

Василий Иванович крикнул:

— Пока светло, отправляй его обратно!

— Видишь, брат Андрей, ничего поделать не могу: начальство приказывает. Василий Иванович у нас мужчина строгий. Мы ведь всю ночь с фарами будем работать. Так что я тебя и проводить не смогу. Приезжай лучше завтра на Рыжике. Да пораньше! Давай как в прошлом году. Помнишь?

— Помню.

— То-то. Мы ведь теперь почти совсем не спим. Василий Иванович нам спать не даёт. Он у нас мужчина знаешь какой? Ого-го!

Андрейка уже с восторгом смотрел на «строгого мужчину» Василия Ивановича.

Вот какие молодые бывают на свете комбайнеры, и он уже начальник над дядей Костей!

— Так приедешь завтра?

— Приеду.

— Проголодался? — заботливо спросил дядя Костя. Он всё ещё держал Андрейку на плече. — Хочешь есть?

— Хочу.

— Кроме хлеба, у меня здесь ничего нет.

Дядя Костя понёс Андрейку к трактору, достал из кабины кусок хлеба и дал Андрейке. Разломив кусок, Андрейка бросил половину Няньке.

Дядя Костя сказал:

— Это ты правильно, парень. Недаром я тебя в друзья своему Афоне выбрал. Афоню-то не забыл?

— Не-а.

— А я опять его почти всё лето не видел. Ты больше с ним не дрался?

— Не.

— Ты человек надёжный, — серьёзно сказал дядя Костя. — Давай лапу. Баэртэ!

— Баэртэ! — засмеялся Андрейка.

— Дорогу обратно найдёшь?

Вместо ответа Андрейка обиженно хмыкнул.

— Ну-ну, я знаю: ты в степи как в родном доме. Это я для порядка.

— Дядя Костя, — сказал Андрейка, поглядывая на комбайн, — Василий Иванович правда начальник?

— Правда. — Дядя Костя лукаво засмеялся. — Он десять классов окончил, а пока в школе учился, года три подряд на комбайне работал помощником. Башковитый! — с уважением закончил дядя Костя.

— Я тоже на комбайне хочу, — опустив голову, сказал Андрейка.

— Значит, трактористом раздумал быть? Комбайнером хочешь?

— Хочу.

— Ну что ж, я не возражаю. Комбайн — дело неплохое. Я тебе по секрету скажу: я сам это дело осваивать буду! Вот вместе с тобой и начнём привыкать к комбайну. Ну, баэртэ, баэртэ, парень! А то нагорит мне от Василия Ивановича. Техника зря стоит. Так приедешь завтра? — ещё раз спросил дядя Костя, когда Андрейка пошёл от трактора.

— Приеду! — крикнул Андрейка.

— Ждать будем! — уже из кабины закричал дядя Костя.

Андрейка думал сейчас только об этом «строгом мужчине» Василии Ивановиче.

Завтра чуть свет он приедет в Пронькин лог на Рыжике. Приедет и сразу заберётся на комбайн. Он начнёт привыкать к комбайну. Потом окончит десять классов и будет как Василий Иванович.

Андрейка шёл, на ходу откусывая хлеб. Радость переполняла его сердце. Он отломил ещё кусочек хлеба и бросил Няньке.

Он ещё не знал, что назавтра не сможет приехать в Пронькин лог.

Нe знал наш Андрейка, что случатся такие события, которые заставят его надолго забыть о своём обещании дяде Косте, о комбайне и даже о «строгом мужчине» Василии Ивановиче.

Кто стрелял?

То правильно сказал дядя Костя Суворов, что степь для Андрейки — родной дом. Ездить по степи верхом на Рыжике, ходить пешком, бегать с Дулмой, смотреть, как косят траву, объезжать отару, сидеть в кабине трактора рядом с дядей Костей, кормить кургашек-ягнят — всё интересно Андрейке.

Он шёл сейчас к своим юртам и всё думал о Василии Ивановиче и о комбайне. Может быть, он и совсем бы позабыл о Лебеде-Лебедине, если бы в небе не раздался знакомый крик.

В Индию улетала стая лебедей. Андрейка вспомнил своего чудесного Лебедя-Лебедина, и сердце его затосковало с новой силой.

Он вспомнил, как Лебедь-Лебедин спал, изогнув калачиком шею и уткнувшись ярким клювом в белую грудь.

Вспомнил, как лебедь не спеша разгуливал за загородкой, чуть припадая на раненую ногу. Вспомнил, как он просил еду, если забывали вовремя принести её…

Не кричите, лебеди! Не зовите. Сарайчик уже пустой. Улетел Лебедь-Лебедин в Индию. Оставил Андрейку.

Нянька подбежала к Андрейке и пошла с ним рядом, поглядывая в небо.

— Где Лебедь-Лебедин? — спрашивал её Андрейка.

Нянька начала подвывать, скулить. Хоть Лебедь-Лебедин и не любил её, но Нянька-то его любила.

И вдруг Андрейка вздрогнул: один за другим где-то совсем близко раздались три выстрела.

Лебеди закричали громко, надрывно, и словно там, наверху, рванул сильный ветер: один лебедь отделился от стаи, его понесло в сторону, потом он стал отвесно падать вниз.

Однажды Андрейка уже видел, как падал мёртвый лебедь. Это было в прошлом году. Тогда рядом ехала мама. И всё равно было очень страшно. Теперь же, когда любой лебедь для Андрейки был не просто незнакомым лебедем, а его Лебедем-Лебедином, мёртвая птица будто оторвалась не от стаи, а от сердца Андрейки.

Стая лебедей заметалась, ровный строй её сломался, и она стала забираться в вышину. Только ещё один лебедь замер на месте, повис, совсем недвижимый. Андрейка смотрел на него, и сердце его бешено колотилось.

Пока подстреленный мёртвый лебедь падал вниз, этот второй, отставший от стаи, начал кружить и спускаться.

Нянька уставилась мордой в небо и скулила. За ближней сопкой упал лебедь. А второй кружил, кричал, звал. И стая отвечала ему, но поднималась всё выше и улетала всё дальше.

Андрейка уже знал, что всё равно второй лебедь не полетит за ними. Как и в прошлом году, он упадёт вниз и разобьётся.

Нянька всё скулила. Андрейка и не заметил, как сам стал кричать. Он не понимал, что кричит и кому.

Там, за сопкой, находились люди, которые стреляли в лебедей. Ах, если бы Андрейка был верхом, он помчался бы за сопку. Он бы…

Нянька вся напружилась, шерсть у неё на спине поднялась дыбом. Она слушала, как кричит Андрейка. Оскаленная морда с налитыми кровью глазами стала страшной.

Опять из-за сопки выстрелили. В воздухе повис дымок. Но в лебедя не попали. Он всё так же плавно кружил над степью.

И тут Андрейка понял, чего он хочет от Няньки. Показывая рукой на сопку, он закричал:

— Возьми! Возьми! Возьми!

Нянька сорвалась с места и, подхлёстываемая выкриками своего хозяина, понеслась в сторону сопки. Скорей, скорей. Нянька! Возьми его! Схвати! Повали на землю! Рви зубами его дэгыл! Покусай его руки!

Нянька взлетела на сопку и скрылась за ней. Вскоре оттуда донёсся её лай. Еле слышимый, он так взбудоражил Андрейку, что тот уже не мог оставаться на месте. Это был такой лай Няньки, когда она бывала особенно сердита и грозна. Перед ней был враг. Андрейка бросился бежать к сопке. Но там опять раздался выстрел, Андрейка остановился и посмотрел в небо. Лебедь продолжал лететь.

Андрейка прислушался. Няньки не слышно. Лай прекратился. Зато слева раздались ржание и глухой топот копыт.

Андрейка обернулся и увидел Рыжика. Верхом на нём сидела Дулма. Андрейка сразу узнал её по яркому праздничному дэгылу и малахаю с пушистой красной кисточкой.

— Ду-улма-а, скорей! Ско-орей! — завопил изо всей силы Андрейка.

Дулма взмахнула плёткой, и скоро Рыжик домчал её до Андрейки.

— Там… Нянька… Лебедь… — бессвязно повторял Андрейка, показывая рукой в сторону. — Скорей, скорей! Нянька там!

Он заставил Рыжика лечь, велел ничего не понимающей Дулме слезть с седла и пересесть на круп Рыжика, сам же забрался в седло. Через минуту они скакали на сопку.

Когда Рыжик вынес их на вершину, первое, что они увидели, — это была удаляющаяся легковая машина. Андрейка натянул повод и стал спускаться с сопки. Он искал глазами Няньку. Где же она? Ведь Нянька, завидя Рыжика, сама бросилась бы ему навстречу.

— Ня-анька! Ня-а-анька! — позвал Андрейка.

Что же это такое? Куда делась Нянька? Неужели её увезли в машине?

— Нянька, Нянька! — тоненьким голоском повторяла за Андрейкой Дулма.

Но всё молчало кругом, только дальше и дальше уходила машина. Вот Рыжик уже спустился в пáдушку. Андрейка погнал его по низине. Няньки нигде не было.

— Ня-анька!.. — призывал Андрейка.

Далёкое эхо, словно дразня, доносило протяжное «а-а-а-а!..». И снова становилось тихо.

Андрейка остановил Рыжика.

— Нянька! — позвал он уже негромко и совсем безнадёжно.

— Нянька-а-а! — жалобно, плачущим голосом вытягивала Дулма.

И вдруг справа от себя они услышали вздох и стон. Они сначала не поняли, кто это. Вечер совсем уже спустился в пáдушку. И всё же шагах в десяти от себя Андрейка и Дулма увидели Няньку. Нянька лежала на боку, вытянув ноги, — очень большая рыжая собака в некошеной траве.

Не помня, как это произошло, Андрейка оказался рядом с Нянькой. Она не шевелилась.

— Нянька, ты что. Нянька? — не веря своим глазам, прошептал Андрейка. Он быстро ощупал её мокрую голову и грудь.

На его руках алела кровь. Нянька была убита.

— Но-ока! — горько, не в силах сдержать ком, подступивший к горлу, позвал Андрейка и упал рядом с собакой.

Нока, Нока! Так звал тебя Андрейка, когда почти ничего ещё не умел говорить. Кто убил тебя, Нока? Кто, кто? Кто стрелял в лебедей? Кто уехал на машине? Кто этот человек?

Нока, Нока! Как теперь будет жить без тебя Андрейка?

— Андрейка! Андрейка же! — Дулма тормошила его. — Не надо, Андрейка!

Но он лежал на траве вниз лицом. Он тоже умер. Зачем ему жить без Няньки! Только сейчас он понял, что Няньку он любил больше всех. Умерла Нянька, и он, Андрейка, умер. Вот, оказывается, как умирают. Плачет Дулма. Тяжело дышит в затылок Рыжик. Андрейке жалко Андрейку. Но ещё больше ему жалко Няньку.

Что ты плачешь, Дулма? Разве ты можешь понять, как любил Андрейка свою собаку?

И вдруг сквозь всхлипывания Дулмы Андрейка снова услышал тяжёлый вздох и стон.

Он быстро, словно его кто-то с силой подбросил, вскочил на ноги и нагнулся над Нянькой. Она открыла один глаз, и — о чудо! — Андрейка увидел, что по её морде катятся живые слёзы.

— Пока! Нока! Пока! — несколько раз повторил Андрейка, гладя Няньку по голове.

Она не умерла! Она живая!

— Не плачь, Дулма, — сказал Андрейка твёрдым голосом мужчины. — Видишь, Нянька живая.

— Живая! — обрадовалась Дулма.

Андрейка подставил свою ладонь, и Нянька лизнула её. Это было так неожиданно, так хорошо, будто Нянька впервые за всю жизнь это сделала.

Андрейка проглотил ком, мешавший ему дышать и говорить.

— Папа приехал? — деловито спросил он, не глядя на Дулму.

— Приехал. Я села на Рыжика, за тобой поехала.

— Ладно, — сказал Андрейка и задумался.

Что же теперь делать? Нянька хоть и жива, но встать она не сможет. Оставить её здесь одну, а самому уехать к юртам? Нельзя. Ни за что Андрейка не оставит свою собаку. Значит, надо сделать так: пусть Дулма садится на Рыжика и скачет к юртам. Мама и Вера Андреевна, наверное, уже пригнали отару. Они запрягут в телегу Сивого и вместе с Дулмой приедут за Нянькой. А отец намётом на Рыжике в это время будет на ферме и позвонит в село дяде Куку.

Андрейка всё это наказал Дулме и заставил её повторить.

Когда Дулма уже сидела верхом на Рыжике, она спросила Андрейку:

— Как мы тебя искать будем? Совсем ночь будет.

— Скажи маме: это Алексеева пáдушка. Мы тут кочевали. Когда поедете, кричите. Я тоже кричать буду.

— Ладно, — послушно сказала Дулма. — Ты бояться будешь?

Андрейка презрительно хмыкнул: когда это и кого он боялся?

— Н-но! — сказал он повелительно.

И это значило, что Дулме нечего зря стоять на месте и пора ехать.

Дулма взмахнула плёткой.

— Я скоро! — крикнула она.

— Ладно.

Андрейка остался с Нянькой.

Он вспомнил о лебеде, который кружил в небе, — осмотрелся, но лебедя уже не было видно. Может быть, лебедь упал и разбился, а может, и улетел за стаей.

Хорошо, если он улетел.

Ночь быстро спускалась в пáдушку. Андрейка придвинулся поближе к Няньке, наклонился к её голове. Нянька тяжело дышала.

Андрейка быстро снял с себя дэгыл и рубашку, снова просунул руки в рукава дэгыла, подпоясался кушаком, а рубашкой стал вытирать Няньке морду.

— Нока, Нока! — повторял он без конца.

С Нянькой в степи

Последний раз солнце посветило Андрейке и спряталось за Верблюжьей сопкой. Его уже не было видно, а широкая полоса света всё ещё разливалась по небу. Но она так быстро исчезала, что в Алексеевой пáдушке ночь наступила гораздо скорее, чем хотелось бы Андрейке.

Конечно, когда ты один в степи, то какой бы храбрый ты ни был, всё-таки тебе страшно.

Правда, если подумать, что в этой Алексеевой пáдушке стоит юрта, а ты неподалёку лежишь рядом с собакой и смотришь на звёзды, то будет уже не так страшно.

Если подумать, что ночь эта кончится и снова наступит утро, спрячутся звёзды, всё повеселеет, всё оживёт и по небу опять поплывёт и поплывёт солнце, то и совсем, наверное, не страшно будет.

Вот ведь оно, солнце! Нет чтобы ему повиснуть над степью и светить. Но, как и люди, оно устаёт за день и хочет спать. А ведь не будешь спать просто на небе. Для этого и существует Верблюжья сопка. У солнца тоже есть глаза — огромные, большущие, больше белых электрических фонарей над колхозным клубом, больше фар у «Победы». Когда глаза у солнца открыты, то из них на всю степь светят лучи, а там, за Верблюжьей сопкой, солнце сейчас захлопнуло свои глаза, и в Алексеевой пáдушке стало темно.

А ведь было бы очень плохо, если бы солнце проспало. Или кто-нибудь злой, жадный взял бы да украл солнце и спрятал его за каменной стеной дацана. Андрейка знает этого вора…

Тогда бы в степи всегда была ночь.

Кто узнал бы, куда делось украденное солнце?

Кто сумел бы пробраться в дацан, чтобы найти там солнце и освободить его?

Чтобы время шло быстрее, Андрейка стал вспоминать сказку об отважном Алтан-Шагай-мэргэне. Это он достал солнце бурятам, и с тех пор нет Тёмного края, а есть Солнечный край. Как всё-таки это хорошо, что за ночью обязательно наступает день!..

Андрейка придвигается поближе к Няньке. Он всё гладит и гладит её. Бедная Нянька, ей тяжело.

Он представил себе, как Нянька была ранена. Она увидела своего врага и бросилась сразу на него. Но он выстрелил. Да, в последний раз он стрелял не в лебедя, а в собаку.

И подлый трус сел в машину и убежал.

Он знал, что сейчас появится Андрейка, и он убежал. Если бы можно было догнать его! Что бы с ним сделал Андрейка? Да, что сделал бы?

Тут Андрейка надолго задумывается.

Отважный Алтан-Шагай-мэргэн почему-то не убил обманщика нойона. Он даже разрешил ему зайти в золотую юрту и отрубить кусочек от солнца, и вместо глаз у него стало два чёрных угля…

Андрейке было неудобно лежать: под боком что-то мешало, он нащупал рукой металлический круглый предмет. При свете луны Андрейка увидел патрон от ружья. Он был тяжёлый, заряженный. Кто-то его здесь обронил. Андрейка знал, кто обронил патрон. Это он стрелял в лебедей. Это он стрелял в Няньку.

Пусть бабушка Долсон скажет, что это другой плохой человек стрелял в лебедей и в Няньку. Пусть! Андрейка покажет ей патрон.

Он крепко зажал патрон в руке.

— Слушай, Нянька, что я тебе расскажу. Слушай, Нока. Бабушка Долсон верит своим богам. Она верила, что это боги съедали всю еду из мисочек. Я тоже думал, что это боги. А потом увидел, что это ты, Нока! И я на тебя за это не рассердился. Я ничего не сказал бабушке, она бы стала тебя бить и не пустила бы больше в юрту. Ты знаешь, как я люблю бабушку Долсон. Но почему она верит хромому Бадме? Ты видела, Нока, как он чуть не отобрал у нас Дулму? Ты-то знаешь, что он плохой человек, поэтому ты так не любишь его. А почему это не знает бабушка Долсон? Я покажу ей патрон. Ты тоже расскажи, кто в тебя стрелял. Тебе бабушка поверит, а меня она не слушается. И маму Сэсык не слушается. И папу Арсалана не слушается. Говорит, что откочует от нас. Бабушку Долсон примут в любой бригаде. Кто не знает, что бабушка Долсон колхозный герой? Это она спасла отару от самого сильного шургана. Это в её юрту колхоз передал навсегда красный флажок «Лучшему чабану». Всё можно говорить бабушке Долсон. Только нельзя ругать хромого Бадму. А как его не ругать, если он злой и жадный человек? Только один раз рассердилась бабушка Долсон на Бадму. Помнишь, Нока, когда Бадма приехал за нашей Дулмой? Дулма подбежала к бабушке Долсон. Помнишь? Конечно, рассердилась, я это заметил. Но хитрый Бадма тоже это заметил…

…Андрейка всё гладил и гладил Няньку.

О многом он мог говорить с ней. Многое вспомнил он в эту ночь. Сколько так прошло времени, Андрейка и сам не знал.

Над ним повисло в небе множество звёзд.

Думал Андрейка и о звёздах. Ведь где-то, где-то там спутник.

Вера Андреевна говорила, что спутник можно увидеть. Но как его увидишь? Да, Андрейке удалось подкараулить, как расцветают жарки. Но спутника он так и не увидел. Может быть, надо сейчас всё время смотреть в небо и спутник полетит?

По радио передавали, как летит спутник.

Он пищит, словно какая-то птичка.

Слушай, Нянька, что это такое?

— …а-а-а!.. а-а-а!

Нянька застонала и заскулила. Андрейка поднял голову и прислушался: кто-то кричал. Это звали его.

— Ма-ма-а-а!.. — отозвался Андрейка.

И степь разнесла: «А-а-а!..»

Так обманывает степь. Может, первый раз Андрейке показалось, что его зовут, а теперь он кричит, и степь возвращает его же крик.

Но вдруг Андрейка что-то вспомнил и приложил ухо к земле. Так и есть: кто-то скачет на коне.

— Я здесь! Я здесь! — что есть мочи заорал Андрейка.

Теперь уже сомнений быть не могло.

— Ан-дрей-ейка-а-а! — разнеслось по всей степи.

И тут Нянька пошевелилась, застонала, как человек, и несколько раз негромко гавкнула. Хоть её услышал один Андрейка, но он так обрадовался, что вскочил и затопал ногами. Раз Нянька подала голос, то всё будет хорошо.

Он увидел на сопке тёмную лошадь и всадника. Мигал какой-то огонёк. Он мигал так забавно, так весело, что Андрейка засмеялся.

— Я зде-е-есь! — Андрейка размахивал руками и в нетерпении приплясывал.

Но он мог и не кричать. Это Рыжик бежал к Андрейке, а он знал дорогу. Это отец сидел верхом на Рыжике. На ходу он соскочил на землю и подхватил Андрейку на руки. Он ничего не говорил, тяжело дышал и крепко прижимал к себе сына.

— Папа, — сказал Андрейка, — у тебя какой огонёк был?

Отец засмеялся:

— А! Это электрический фонарик. В сельпо сегодня купил.

— Дай посмотреть, — попросил Андрейка.

— Погоди, давай лучше Няньку посмотрим.

Отец поставил Андрейку на землю и направил луч света на Няньку. Даже на рыжей шерсти Няньки видна была кровь.

Отец опустился на колени, ощупал Нянькину морду, заскрежетал зубами.

— Кто это её? — хрипло спросил он.

Андрейка не видел его лица, но знал, что глаза у него стали узкими и на щеках ходят желваки.

— Кто это её? — повторил отец.

Захлёбываясь, Андрейка стал рассказывать. Он шёл с Нянькой. Хотел засветло дойти до юрт. Потом увидел в небе лебедей. Кто-то из-за сопки стрелял в них. Одного лебедя убили. Тогда Андрейка послал Няньку. Она сильно лаяла. Потом опять выстрелили, и Нянька перестала лаять.

А после на Рыжике прискакала Дулма. Андрейка вместе с ней сел верхом. С сопки они увидели, как убегала «легковушка».

— Какого цвета машина была? перебил отец.

Андрейка задумался.

— Не знаю.

Потом, что-то вспомнив, протянул отцу патрон.

— Вот.

— Где это ты нашёл?

Андрейка показал:

— Здесь лежал.

— Ишь ты! — сказал отец. — Торопились сильно. Обронили патрон. Но ничего, я тебя найду! — Отец погрозил кому-то кулаком.

— Это хромой Бадма, — сказал Андрейка решительно.

— Откуда знаешь?

— Хромой Бадма, — повторил упрямо Андрейка. — Нянька на него лаяла. На волка так лает. На хромого Бадму так лает.

— А ты дело говоришь. Когда за Дулмой Бадма приезжал, так же лаяла?

— Так же.

— Я подумал: почему Нянька не любит хромого Бадму? — задумчиво сказал отец.

Андрейка тяжело, как Нянька, вздохнул.

— Ты что? — спросил отец.

— Не любит Нянька хромого Бадму. Меня бабушка весной в дацан возила. Тебе не велела говорить. Овец Бадме угнала. Катька овец гоняла. Нянька юрту сторожила.

— Вот оно что, — с горечью сказал отец. — И ты молчал, мне не сказал, матери ничего не сказал?

— Не сказал. — Андрейка сопел и вздыхал, как будто не Нянька, а он был ранен. Ему было очень стыдно.

— А разве Нянька видела тогда хромого Бадму?

— Видела. Бабушка Долсон сказала Бадме про Лебедя-Лебедина. Про медный шарик сказала. Хромой Бадма с нами к юртам поехал. Взял у бабушки шарик. Говорил: боги послали дядю Андрея. Дядя Андрей стрелял Лебедя-Лебедина.

Отец даже присвистнул.

— Вот оно что! А шарик Бадма взял себе?

— Ага.

— А Нянька почему лаяла?

— Меня хромой Бадма бить хотел. Нянька повалила Бадму. Дэгыл рвала.

— За что же он хотел бить тебя?

— Не знаю. Бадма не велел в юрту идти. Я в дырку смотрел, слушал.

— И что же ты услышал?

— Бабушка Долсон обещала хромому Бадме хлеб отдать. Баранов отдать.

— Ох, Андрейка, Андрейка! Не знал я, что ты можешь обманывать меня. Ничего не говорил. Молчал.

— Я не обманывал. Бабушка не велела говорить.

— Бабушка у нас старая. А ты в школе учишься. Октябрёнок. Скоро пионером будешь. А поехал в дацан богам молиться.

— Я не пошёл в дацан, — опустив голову, сказал Андрейка.

— А где же ты был?

— За оградой был.

— Но? А что ты там делал?

Андрейка вдруг засмеялся:

— Тебе Чимит Балдонов привет велел передать.

— Чимит Балдонов? Он тоже в дацан приезжал?

— На «Волге» приезжал. Мать на «Волге» привёз. Я с ним разговаривал. Чимит Балдонов не молился.

— Ещё бы он молился! Комсомолец. Лучший чабан в районе.

— Лучше тебя? — спросил Андрейка.

Отец в темноте улыбнулся:

— Пожалуй, что лучше. Он и шерсти побольше настриг, и кургашек побольше вырастил.

— А ты ещё больше настриги. И кургашек больше.

— Постараюсь. Прозимовать надо. Весна придёт — вместе стараться будем. У нас нынче кургашки ладные. Много кургашек. Прозимовать хорошо надо, — повторил отец. — Только ты мне правду всегда говори. Обещаешь?

— Обещаю.

— Честное ленинское? — строго спросил отец.

У Андрейки стал дрожащий, как у кургашек, голос:

— Честное ленинское.

— Ладно. Я тебе верю.

Отец снова опустился на колени и при свете фонарика стал рассматривать Няньку и щупать её. Нянька вздыхала и стонала.

Андрейка отвернулся и заткнул уши.

Отец вдруг увидел скомканную Андрейкину рубашку, пропитанную кровью.

— Что это? — испуганно спросил он.

— У Няньки кровь шибко шла, я рубашку снял..

Подошёл близко Рыжик, опустил морду на Андрейкино плечо и задышал теплом.

— Я тебе, чёрный пёс, покажу, как стрелять! — постращал вдруг отец хриплым голосом хромого Бадму.

Андрейка открыл уши: ему нравилось, что отец ругал хромого Бадму чёрным псом.

— Поедем со мной, Андрейка, — сказал отец, вставая, — поедем, встретим маму и Веру. Они на телеге едут.

Андрейка засопел и придвинулся к Няньке.

— Что ты, Андрейка, не хочешь ехать?

— Я с Нянькой…

Отец в темноте опять широко заулыбался.

— Ладно. С Нянькой так с Нянькой. Оставайся, Мы скоро. Ты не замёрз?

— Не, — сказал Андрейка, хотя ему было холодно.

— Держи фонарик. Нажимай на эту кнопку. Вот! Теперь отпускай. Понял?

— Понял.

— Молодец! Теперь, Андрейка, делай так: держи фонарик в эту сторону и мигай им. Вот так. Мама увидит свет и подъедет к тебе. Понял?

— Понял.

— Они уже на полдороге от тебя. Я встречу их и скажу, чтобы искали твой огонёк. А сам на ферму поеду. Звонить буду ветеринару. И председателю колхоза позвоню. Машину товарищу Кукушко попрошу дать. А вы Няньку к юртам привезёте. Договорились?

— Договорились.

Отец низко наклонился к Андрейке, взял его за плечи и посмотрел в глаза.

Даже в темноте при свете луны Андрейка увидел, что в глазах отца были кусочки солнца.

— Папа, — сказал Андрейка, — а ты смотрел на солнце?

— Смотрел, сынок. Много раз смотрел.

— Я знаю, смотрел, — с гордостью сказал Андрейка.

— Знаешь? Откуда знаешь?

— У тебя кусочки солнца. Как у Алтан-Шагай-мэргэна.

— Но? — удивлённо произнёс отец. — А я и не знал.

— Алтан-Шагай-мэргэн тоже не знал. Все видят, один ты не видишь. Обманщик нойон тоже не видит. Все видят: чёрные угли у него в глазах.

И вдруг, как молния, у Андрейки в голове пронеслась догадка.

— Папа, у хромого Бадмы в глазах чёрные угли? Да, папа? У хромого Бадмы нет глаз? Он обманщик нойон?

Андрейка задыхался от своей догадки. Как он раньше об этом не подумал?

— Да, сынок. Однако, так. Хромой Бадма обманщик. Большой обманщик. Жулик большой. Плохой человек. Но ничего, мы его поймаем, как лисицу, в капкан и прихлопнем. Понял?

— Понял, — дрожащим от волнения и восторга голосом подтвердил Андрейка.

— Я доволен тобой, — сказал отец и легонько встряхнул Андрейку за плечи. — Ты теперь Дулму не обижаешь? Дружно живёшь с ней?

— Дружно.

— Она прискакала на Рыжике. Плакала. Жалеет тебя.

Андрейка хмыкнул.

— Всё рассказала. Как ты велел. Славная сестрёнка у тебя Дулма.

Андрейка промолчал, но на этот раз не хмыкнул. Дулма всё рассказала, как он велел. Но почему тогда отец, вместо того чтобы сразу ехать на ферму, прискакал в Алексееву пáдушку? Андрейка прямо решил спросить об этом отца.

— Сказала, сказала она, — засмеялся отец, — да я не послушал её. Меня ругай. Я не выполнил твой приказ. Теперь выполню. Договорились?

Андрейка знал, что отец шутит. Он очень любил, когда у отца было такое настроение. И он ответил:

— Ладно, договорились.

— На вершину сопки въеду — зажги фонарик. Я тогда Рыжика на дыбы подниму. — И, как птица, отец взлетел в седло.

Рыжик с места понёс его в ночь.

Андрейка неотрывно смотрел ему вслед.

На вершине сопки отец остановился. Андрейка замигал фонариком. Отец сразу же поднял Рыжика на дыбы. Рыжик замер так, а потом пошёл на задних ногах, пока совсем не спрятался за сопкой.

Отец увидел Андрейкин огонёк.

Бабушка Долсон возвращает бога

Андрейка дождался маму Сэсык и Веру Андреевну. Няньку повезли на телеге с сеном. Мама Сэсык правила лошадью, Вера Андреевна укутала Андрейку в дэгыл Арсена и всё посматривала на Няньку. Андрейка тоже не спускал с неё глаз. Ехали тихо. И всё же Няньку потряхивало. Всегда такая ровная степь, где без дороги можно проехать из конца в конец, на этот раз оказалась не такой уж гладкой и ровной. Любой камешек под колесом телеги, любая ямка или чуть заметный бугорок — всё чувствовал сегодня Андрейка, Вера Андреевна сказала:

— Её бы на носилки сейчас. Трясёт на телеге.

И всё же больше всего Вера Андреевна беспокоилась не о собаке, а об Андрейке. Будто это не Няньку ранили, а его.

Даже когда приехали к юртам, Вера Андреевна, ни слова не говоря, взяла Андрейку на руки и унесла к бабушке Долсон.

Нянька так и осталась лежать на телеге.

Андрейке не понравилось, что его унесли, как маленького: это видела Дулма. Хорошо ещё, что она не пошла в юрту бабушки Долсон.

Вера Андреевна стянула с Андрейки унты и натёрла ему ноги каким-то лекарством с резким запахом. Потом этим же лекарством натёрла ему грудь и спину.

Андрейка всё сносил молча, потому что он привык слушаться Веру Андреевну. Весь закутанный в овчинное одеяло, он сразу почувствовал, как ему стало тепло.

Только после этого Вера Андреевна ушла к няньке.

Бабушка Долсон дала Андрейке горячего чая-сливанчика и кусок варёной баранины. Она ни о чём не спросила Андрейку. И он тоже ел молча. Только когда подошла машина и Андрейка услышал густой голос дяди Куку и ещё какие-то голоса, он забеспокоился и встал с кровати.

— Лежи, лежи, — ласково сказала бабушка Долсон, — шибко замёрз ты…

— Не, — перебил Андрейка, — не замёрз. Дядя Куку приехал. Пойду к нему!

— Лежи, — уже строго повторила бабушка. — Вера лежать велела.

Андрейка надулся и неохотно натянул на себя одеяло. Бабушка Долсон постояла над ним, что-то бормоча себе под нос, и вышла из юрты.

Андрейка чутко прислушивался к тому, что там делается.

Он, наверное, не встал бы с кровати, но вдруг до его слуха донёсся такой собачий визг, что он в два прыжка оказался за дверью юрты.

У телеги стояло несколько человек: отец, дядя Куку, Вера Андреевна, мама Сэсык. Всех их освещал яркий свет от фар машины.

Голос дяди Куку, спокойный и дружеский, пророкотал:

— Ну вот, милая, теперь тебе не будет больно. Хватит, хватит, не ори и не притворяйся! — прикрикнул он. И Нянька послушалась. — Так бы давно, — сказал дядя Куку. — Вера Андреевна, держите ей голову с этой стороны. Вот так. Не бойтесь, она сейчас не чувствует боли…

Андрейка схватился за ручку двери и стоял так, понимая и не понимая, что происходит сейчас у телеги.

Из второй юрты Андрейка услышал тихий плач. Это плакала Дулма. Бабушка Долсон уговаривала её. Андрейка близко подошёл к юрте, приложил ухо и услышал:

— Пошто плачешь, Дулма? Всё ладно будет. Ветеринар тут. Товарищ Кукушко вылечит Няньку. Андрейка не плачет. В юрте лежит. Спит уже. И ты спи, Дулма.

Андрейка тихонько отошёл и шмыгнул в юрту. Он залез под одеяло. Всё будет ладно. Товарищ Кукушко вылечит Няньку.

Нечего плакать, Дулма.

В юрту вошла бабушка Долсон. Постояла, прислушалась. Андрейка притворился, что спит. Бабушка погремела чашками, походила, повздыхала, стала наливать в мисочки чай-сливанчик.

Сколько дней уже боги ничего не едят! Боги опять" разлюбили юрту бабушки Долсон. Чем-то не угодила им бабушка.

Так она думала. Думала и молилась.

Андрейка знал, что теперь она долго будет стоять на коленях и разговаривать со своими богами.

Ему почему-то жалко бабушку Долсон. Но, сколько бы она ни молилась, Андрейка знает: боги уже никогда ничего не съедят из мисочек.

Надо, надо всё рассказать бабушке Долсон. Тогда она меньше будет верить хромому Бадме…

Андрейка всё ещё притворяется, что спит. И только утром удивлённо таращит глаза: когда же это он уснул?

А пока он спал, произошло много событий.

Дядя Куку сделал Няньке операцию. Она лежала с перевязанными марлей лапами, с перевязанной головой неподалёку от Андрейки.

Он не слышал, как принесли Няньку и положили на потник.

Нянька смотрела на Андрейку одним глазом (второй был затянут бинтом) и шевелила хвостом. Потом принялась облизывать марлю на лапах.

На скамеечке около стола тихонько сидела Дулма. Она сидела так уже давно — ждала, пока проснётся Андрейка.

— Ты хворый? — спросила Дулма своим тоненьким, пискливым голоском.

Андрейка ответил ей мужским басом, таким, как у дяди Куку.

— Не. Нянька хворая. — Голос его гудел так, что было больно ушам.

— Ты тоже хворый, — упрямо пропищала Дулма.

Андрейка ничего не ответил, поднялся с кровати и встал напротив Дулмы.

— Н-но! — произнёс он. — Ты пошто плакала?

— Когда плакала?

— Ночью. Я слыхал.

— Няньку жалко.

Андрейка повернулся к Няньке. Она виновато мигала открытым глазом и шевелила хвостом. Но Нянька ни в чём не провинилась. На столике в бронзовых мисочках всё было цело. Да она бы и встать-то на ноги не могла. Андрейка радовался уже тому, что Нянька лежит не на боку, как ночью, а на животе и держит голову.

— У Няньки глаза нет, — сказала Дулма.

— Врёшь! — крикнул Андрейка.

— Нет глаза. Как у Резвой. Ветеринар сказал.

Андрейка сделал несколько шагов и сел на свою кровать. Нянька повернула к нему голову, но он почему-то не мог смотреть на неё.

Если бы здесь не было Дулмы, то Андрейка лёг бы. Ему стало жарко, и кружилась голова. Он посидел так, опустив голову. У Няньки теперь нет глаза, как у Резвой. Андрейка тяжело вздохнул. Дулма тоже вздохнула.

— Андрейка, — оглядываясь, прошептала Дулма, — папа говорит, хромой Бадма Няньку стрелял.

— Знаю.

— Дядя Куку говорит: хромой Бадма Лебедя-Лебедина стрелял.

— Знаю.

— Бабушка Долсон шибко сердится.

— Знаю.

Да, Андрейка знал всё это. Ничего нового не сказала ему Дулма.

— Дядя Куку где? — спросил Андрейка.

— Дядя Куку на машине уехал. Папа Арсен уехал.

— Мама где? Вера Андреевна где? — настойчиво выспрашивал Андрейка.

— Отару угнали. Ты спал. Мама говорит: хворый ты. Шибко кашлял.

Андрейка хмыкнул и вдруг сильно стал кашлять. Нянька тихонько заскулила. Андрейка больше не мог говорить.

В юрту зашла бабушка Долсон, дала Андрейке выпить молока, похлопала по спине.

— Пошто встал? Лежи. Застыл ты.

Андрейка послушно лёг. Бабушка укрыла его одеялом.

В голове гудело, будто работал мотор. Андрейка закрыл глаза. Мотор гудел всё громче и громче, И вдруг смолк.

Андрейка приоткрыл глаза: бабушки Долсон уже не было. И Дулмы не было. Нянька из деревянной миски громко лакала молоко.

Вдруг, как и ночью, Андрейка услышал мужские голоса. Нянька грозно зарычала. С шумом открылась дверь юрты, и вбежала Дулма. Она спряталась за Андрейкину кровать. Вот какая эта девчонка Дулма! Она играет в прятки. Но Андрейка и не подумает её искать.

— Хромой Бадма приехал! — задыхаясь, прошептала Дулма.

Что такое говорит Дулма?.. Андрейка соскочил с кровати и выглянул за дверь. Около «Победы» стоял хромой Бадма, а рядом с ним — рыжая председательница Советской власти, дядя Куку и шофёр Миша.

Бабушка Долсон опёрлась на телегу и смотрела на них испуганно и недружелюбно.

В зубах её дымилась трубка.

Рыжая председательница, мать Фиски-Анфиски, пытливо смотрела в лицо хромого Бадмы. Он высоко задрал голову и что-то выглядывал в небе. Хромой Бадма думал, что он видит, как все люди. Так же думал и обманщик нойон.

Андрейка сделал несколько шагов и стал рядом с бабушкой Долсон. Она обняла его одной рукой и прижала к себе.

Рыжая председательница вежливо сказала:

— Я попросила вас, гражданин Балбаров, приехать сюда с нами, чтобы выяснить один вопрос…

— Однако, знаю, — перебил хромой Бадма. — Я жаловался товарищу Калинину, зачем ты Дулму не отдавала.

Ах, вот оно что! Вот зачем опять здесь хромой Бадма!

Андрейка бросил взгляд на юрту: дверь была закрыта, и Дулма не показывалась. Андрейка ещё крепче прижался к бабушке Долсон.

Мать Фиски-Анфиски сказала:

— Зря вы писали товарищу Калинину, он давно умер.

— Умер не умер, ответ писал, — проговорил хромой Бадма.

— Какой же ответ?

— Говорит, бумагу облисполком посылал. Разбирать будут. Девчонку отбирать будут.

— Ну что ж, — сказала очень серьёзно мать Фиски-Анфиски, и Андрейка испугался, когда это услышал, — что ж, гражданин Балбаров, можно рассмотреть этот вопрос заново! Мы, пожалуй, отдадим вам девочку.

Бадма закивал и на секунду приоткрыл веки. Показались два угля.

Что это такое говорит мать Фиски-Анфиски? Кому это она собирается отдавать Дулму?

— Но вот о чём я хочу предупредить, гражданин Балбаров: вы ведь надеялись получить наследство своей сестры Бутид Балбаровой? Не так ли?

— Так ли, — подтвердил хромой Бадма. — Девчонку кормить надо, одевать надо, обувать, учить надо.

Вот именно. Всё это и собирается сделать Арсен Нимаев. Но вы ведь знаете, что он отказался от наследства. Он при вас это заявил.

По лицу хромого Бадмы поползла гадкая ухмылка.

Отказался, нет ли, не знаю. Мне зачем отказываться? Бутид — сестра родная мне. Арсен Нимаев чужой человек, однако, будет.

— Только я вас должна огорчить: всё имущество и деньги Бутид Балбаровой уже переданы нашей школе для интерната детей чабанов.

— Как так — переданы? Кто передал?

— Арсен Нимаев. Он назначен опекуном. Он и решил так распорядиться.

— Чужие деньги, добро чужое — распорядился! Жаловаться буду! — угрожающе проговорил хромой Бадма.

— Да, но вы же сами говорили, что Арсен Нимаев взял себе Дулму, чтобы ему досталось наследство Бутид Балбаровой. Ведь так? Вот Арсен Нимаев и отказался от этого наследства. А теперь вы возьмёте Дулму?

— Девчонку кормить надо, учить надо. Где деньги возьму?

— Вы не такой уж бедный.

— Я бедный лама. Ничего нет. Один дэгыл есть.

— Я давно тебя знаю, Бадма, — прогудел ветеринар, — знаю, какой ты бедный. Вот скажи, кстати: почём ты продаёшь пуховые шкурки от лебедей?

— Пошто клеветой занимаешься? — вдруг тонким голосом закричал Бадма. — Пошто ламу обижаешь?

Бабушка Долсон прижала к себе Андрейку ещё крепче и повторила за Бадмой:

— Пошто ламу обижаешь?

Ветеринар быстро обернулся к бабушке:

— Нет, Долсон Доржиевна, я ламу не обижаю. Сколько лет я в вашем колхозе живу?

— Давно живёшь.

— Двадцать пять лет живу. На родину свою ни разу не съездил. Украину свою почти забыл. Всё некогда мне. Скажи, Долсон Доржиевна, кого я здесь обидел?

— Славный мужик ты, — сказала бабушка, — шибко славный. Лучше тебя никого нет, однако.

— Ну, это вы перехватили через край, Долсон Доржиевна. А я вас вот о чём хочу попросить: пригласите сейчас зайти в свою юрту ламу Балбарова!

Бабушка Долсон обрадовалась и поклонилась хромому Бадме:

— В юрту зайдите, ламбагай.

Андрейка вырвался от бабушки и бросился бежать. Там, в юрте, Дулма! Туда сейчас придёт хромой Бадма!

— Под кровать лезь! — закричал он с порога. — Скорей под кровать прячься! Хромой Бадма идёт!

Дулма шмыгнула под кровать и затихла. Андрейка сел на кровать и стал ждать.

Нянька забеспокоилась, заурчала. И, когда открылась дверь и вошла бабушка Долсон, а за ней хромой Бадма и дядя Куку, Нянька охрипшим, не своим голосом завыла и бросилась на Бадму.

Она тут же упала. От неожиданности и страха хромой Бадма открыл рот и завизжал по-женски.

Глаза его выпучились и неподвижно уставились на собаку. Он попятился к двери, но дорогу загородили дядя Куку, шофёр Миша, председательница Советской власти.

Нянька ухватилась за унт хромого Бадмы и не выпускала.

— Нянька, нельзя! Нельзя, Нянька! — упрашивала бабушка Долсон.

Но собака не обращала на неё никакого внимания.

— Андрейка, Андрейка! — умоляла бабушка.

— Скажи, степнячок, собаке, — спокойно проговорил дядя Куку.

Андрейка неохотно произнёс:

— Н-нно, Нянька! Иди, Нянька, ко мне.

Нянька отпустила унт, повернула к Андрейке голову и заскулила.

Она не могла сдвинуться с места.

Дядя Куку и шофёр Миша подошли к ней, подняли на руки и унесли на потник.

— Вот как ты не любишь этого человека! — удивлённо и даже с восхищением пробасил ветеринар. — Вот как ненавидит тебя даже собака! — закричал дядя Куку, обернувшись к Бадме.

Ещё никогда Андрейка не видел его таким сердитым. А дядя Куку наступал на Бадму:

— Почему ты выстрелил в собаку? Говори.

— Не стрелял я! — Бадма еле шевелил бледными толстыми губами.

— Врёшь, стрелял! Около собаки лежал твой патрон.

— Не стрелял я, — твердил Бадма.

— Врёшь, стрелял. Мы разрядили патрон. Вот что там было. Это же подвески от богов. И лебедя ты тогда ранил. Я из крыла у него достал такую же штуку. Ну? — Дядя Куку поднёс свою руку почти к самому носу хромого Бадмы, что-то показывая.

— Не знаю, ничего не знаю.

— Знаешь, всё знаешь, — от дверей юрты сказал Арсен Нимаев, проходя вперёд с каким-то незнакомым человеком в синей куртке.

Бадма испуганно посмотрел на них и сразу опустил плечи.

— Знаком с этим человеком? — спросил Арсен Нимаев грозно.

Бадма молчал. Отец обратился к матери Фиски-Анфиски:

— Я нашёл его. Ночью он напился, ночевал в колхозе «Красный партизан». Спасибо вот Чимиту Балдонову: мы на его машине быстро всё облетели.

И тут Андрейка увидел своего старого знакомого, чабана Чимита Балдонова, которого он встретил около дацана. Чимит вошёл сейчас в юрту в своём кожаном пальто и поздоровался со всеми. Андрейке он приветственно махнул коричневой перчаткой.

— Ну, рассказывай всё, — сказал отец, обращаясь к человеку в синей куртке.

— Что рассказывать? — нехотя, лениво протянул тот. — Виноват, и весь тут сказ.

— В чём виноват?

— В чём виноват, то уж ты видал. Не скроешь.

Нянька закипела в злобе, оскалила зубы на человека в синей куртке. Он отодвинулся от неё и воскликнул:

— Живая? Вот те на! А в собаку не я стрелял. С него спрашивайте. — Человек в синей куртке ткнул пальцем в сторону Бадмы.

Бабушка Долсон подошла близко к хромому Бадме и смотрела на него в упор, как на незнакомого.

— Вы, ламбагай, стреляли? В Няньку стреляли?

— Мама, — сказал Арсен Нимаев, волнуясь, — спросите этого человека. Его Щукин зовут. У него в багажнике машины два убитых лебедя лежат. Скажи! кто стрелял в лебедей?

— Чего за душу тянешь? Сказал: виноват, и всё тут. Одного я убил, второго Бадма убил.

— Зачем неправду говорил? — зло прошипел Бадма. — У меня ружья нет.

— Ружья-то у тебя нет, святой отец, — усмехнулся человек в синей куртке, — ружьё я всегда с собой привожу.

— Врёшь всё! Зачем врёшь?

— Я тебе покажу «врёшь»! — вдруг рассердился Щукин. — Каждую весну к тебе езжу, каждую осень езжу, и всегда лебедей вместе бьём. Я так скажут если попался, то нечего финтить да вывёртываться. За правду меньше спрос. Советская власть правду любит. — Он нахально оглядел всех и растянул рот до ушей, показав мелкие редкие зубы.

— Как вы хорошо знаете, что любит Советская власть! — насмешливо сказала мать Фиски-Анфиски.

— А то как же. На том стоим.

— Что же это у вас за промысел — лебедей бить? Вы ведь знаете, что это запрещено законом.

— А то как же, знаем всё. — Щукин хитро прищурился. — А только мы с Бадмой по этому делу лет десять промышляем. Набьём лебедей, перо общипаем с ним, кожу вместе с пухом сдерём. — Щукин засмеялся, оскалив свои мелкие зубы. — Бадма вот научил меня выделывать эти шкурки. И вот, значится, лебяжьи шкурки пуховые получаются. Говорят, королевы и те не брезгуют носить. В городе с руками отхватывают по пятьдесят рубликов за штуку.

— У-у, дохлый козёл ты! — брызгал слюной хромой Бадма.

— Сам ты пёс поганый, — спокойно сказал Щукин. — Надоел ты мне во как! — Он провёл рукой по шее. — И прятаться от людей надоело. И жадность твоя надоела ненасытная. Ежели хочешь знать, то я рад, что они меня поймали. Рад, и всё тут. И что я с тобой связался? Мне, если хочешь знать, государство пенсию платит по инвалидности. Ну, и свою машину имею. А что я от этих лебедей получил? Пьянству научился на дармовые деньги. — Щукин говорил всё громче и громче. Он перестал улыбаться, побледнел, и у него стала дёргаться щека. — Что я нашёл? — уже кричал он. — Жена ушла, не выдержала пьянства моего да делишек всяких!

— Эк тебя прорвало! — Дядя Куку покачал головой.

— А то не прорвёт? Это же не человек, а зараза, — сказал Щукин и прикрыл ладонью щёку. — Разве только на одних лебедях я с ним грешил? Сколько в город я продуктов от него перевозил! И мёд. И масло. И мясо целыми баранами. И шерсть. Сколько ему деньжищ перевозил! Чего там — я извозчик удобный. А только вот взял и кончился. Во как опротивело всё! Хоть вой! Сам себе противный стал. Вот как он взял вчера и в собаку выстрелил — он и в человека так может. Это я точно говорю. Лебедей он меня научил бить. А ведь лебеди эти почти как люди… — Щукин замолчал.

— Вот оно как бывает, дружочек, — сказал дядя Куку. — Про лебедей это ты точно сказал. Лебеди получше иных людей бывают. Да и вот хоть собаку эту возьми.

— И то правда. — Щукин вздохнул.

Андрейка почувствовал, что его дёргают за ногу. Дулма высунулась из-под кровати: Андрейкина нога мешала ей смотреть.

— Что вы теперь скажете, гражданин Балбаров? — спросила мать Фиски-Анфиски.

Бадма молчал.

— Эх, позор какой! — гневно сказал Чимит Балдонов. — Вот я теперь расскажу своей матери, к кому она молиться ездила. Кому приношения возила.

Бадма стал легонько раскачиваться из стороны в сторону и шевелить толстыми губами. Бабушка Дол-сон так и застыла около него, вытирая ладонью слезящиеся глаза.

— Пошто молчите, ламбагай? — тихо спросила она.

— А что ему говорить? — сказал дядя Куку. — Видно ведь, что вот человек правду-матку режет. Я верю вам, Щукин. Только у меня к вам вот какой вопрос: кто-то из вас обронил патрон около этой собаки. Мы разрядили этот патрон, и вот что там оказалось. — Он протянул Щукину круглые шарики и продолговатые похожие на крошечных рыбок, свинцовые слитки. — Что это такое?

Щукин взял всё это, подбросил на ладони.

— Его работа. — Он мотнул головой в сторону хромого Бадмы. — Бадма патроны всегда готовит. У них этого добра в дацане полно. Вот он и заряжает патроны.

Бадма всё раскачивался с закрытыми глазами, будто его всё это не касалось.

Бабушка Долсон вдруг быстро заковыляла к столику с богами, взяла в руки бурхана, которого весной дал ей хромой Бадма, посмотрела на него, пошевелила губами и снова подошла к Бадме.

— Бери! — тихо сказала она.

Хромой Бадма поднял веки, показал чёрные угли и протянул руки.

— Бери! Не хочу твоего бурхана. Худой ты человек, Бадма.

Бери! Не хочу твоего бурхана..

Вот оно! Наконец-то ты поняла, бабушка Долсон. Теперь ты видишь, теперь ты понимаешь? Теперь ты не будешь говорить, что откочуешь от нас, если будут ругать этого обманщика?

— Не человек ты. Волк ты. Не дам тебе Дулму, — сказала бабушка Долсон всё так же негромко.

Бадма так держал в руках бурхана, как будто хотел бросить его в бабку Долсон. Дулма вылезла из-под кровати и прижалась к бабушке Долсон.

— Проглотил ты язык, поганый? — гневно спросила бабушка Долсон. — Пошто в юрте моей стоишь? Уходи! Совсем уходи, хромой Бадма! Худой человек!

Андрейка торжествовал.

Бадма пошёл к двери, опустив голову.

— Уходи из нашей юрты, хромой Бадма! Уходи из нашей степи! Ты худой человек.

— А я всё же попрошу, гражданин Балбаров, поехать со мной в сельсовет, — сказала мать Фиски-Анфиски. — И вас попрошу, — обратилась она к Щукину. — Придётся всё нам записать.

— Суди его! — сказала бабушка Долсон.

— Не я судить буду, Долсон Доржиевна.

— Меня зови. Сама судить буду, — упрямо проговорила бабушка Долсон.

— А вас обязательно позовём. Вы ведь многое можете рассказать об этом гражданине.

— Всё расскажу. Сама судить буду, — повторила она.

Андрейке нравилось всё. И то, что председательница Советской власти называла хромого Бадму строгим словом «гражданин», и то, как Дулма не побоялась вылезти из-под кровати. Но больше всего Андрейке нравилась сейчас бабушка Долсон. Это самая замечательная бабушка во всей степи. Она колхозный герой. И она сама будет судить хромого Бадму.

Теперь Андрейка и Дулма будут играть в хромого Бадму и бабушку Долсон. Дулма, конечно, захочет изображать бабушку Долсон. Андрейке же придётся быть хромым Бадмой. Ничего не поделаешь.

Куда прячется Солнце?

Но играть в хромого Бадму и бабушку Долсон не пришлось. Дулма сказала правду: Андрейка заболел. Он ещё этого не понимал, но сразу же, как уехали мать Фиски-Анфиски и хромой Бадма, Андрейка лёг на кровать и не смог больше встать.

Пришли отец, дядя Куку и Дулма. Они выходили смотреть, как уезжал хромой Бадма. Бабушка Долсон не хотела этого видеть. У Андрейки же закружилась голова, и он почувствовал, что не может стоять на ногах.

А ему очень хотелось бы посмотреть, как уезжает в последний раз хромой Бадма.

Да, Андрейка был уверен, что больше не увидит никогда этого гражданина Балбарова.

Солнце может спокойно ночевать: из всех людей, которых знал Андрейка, никто не может украсть солнце. Только один обманщик нойон хотел украсть у людей солнце. Но, кроме Андрейки, никто не знает, что гражданин Балбаров — это и есть обманщик нойон.

Это ведь лебеди указали храброму Алтан-Шагай-мэргэну путь к солнцу.

Вот почему так не любил обманщик нойон лебедей. Вот почему хромой Бадма — гражданин Балбаров — всегда стрелял в них.

Он хотел узнать секрет, где же ночует солнце. Он хотел убить Алтан-Шагай-мэргэна и украсть солнце.

Теперь отважный мэргэн может быть спокоен? Советская власть увезла гражданина Балбарова.

Только Андрейка догадывается, где ночует солнце…

Вот поправится Нянька, и он поедет туда. Он расскажет всё Алтан-Шагай-мэргэну о нойоне-обманщике — гражданине Балбарове. Пусть мэргэн отдохнёт и поспит.

А потом Андрейка о чём-то попросит Алтан-Шагай-мэргэна…

— Что же с тобой, степнячок? — услышал Андрейка голос дяди Куку.

Андрейка открыл глаза, и перед ним поплыли куда-то лица отца, Чимита Балдонова и бабушки Долсон.

— Ах ты, беда какая! — сокрушался дядя Куку. — Да у него жар.

Дальше Андрейка всё слышал, но не всё понимал. Он иногда открывал глаза и каждый раз видел что-то новое.

…Его на руках несёт куда-то отец.

…Андрейка сидит на руках у отца в машине. Рядом с ними за белым рулём Чимит Балдонов…

…Впереди летит серебряный олень.

…Мелькают столбы, и по ним лазят почему-то люди…

…Но вот Андрейка мчится на нартах. Это олень везёт их к Верблюжьей сопке. Ночь. Мороз. На ресницах лёд. Трудно смотреть. Надо не потерять железный чугунок и топорик. Рядом Дулма. Она чего-то боится. Мама Сэсык не разрешила ей ехать на олене. И всё же Андрейка взял её с собой.

Олень очень блестит. Его хорошо видно в темноте. В упряжке не только олень, но и Нянька. Молодец Нянька. Она уже поправилась. У неё два глаза, и они светят, как фары у машины. Это всё дядя Куку: он вставил Няньке новые глаза.

Как это раньше Андрейка не догадался вместо упрямой и непослушной Катьки запрячь этого быстрого оленя?

Ведь только из-за Катьки Андрейка тогда не доехал до солнца.

Правда, он не знал тогда точно, где ночует солнце. Зато теперь его не обманешь.

Вот она. Крестовая сопка. Стоит тёмная юрта. Но Андрейка знает: это не та юрта, в которой спит солнце. Это юрта бабушки Бутид. Дулма хнычет и хочет посмотреть, что делает без неё бабушка. Неужели Дулма не понимает, что бабушка Бутид больше здесь не живёт, что она утонула?

Не плачь, Дулма. Ты сама хотела поехать к солнцу. Сама хотела увидеть отважного Алтан-Шагай-мэргэна. Нам надо спешить к Верблюжьей сопке, а то мы опоздаем!

Ты, Дулма, не должна плакать, если хочешь, чтобы в твоих глазах всегда жило солнце. Если хочешь, чтобы в сердце тоже было солнце, как у Алтан-Шагай-мэргэна.

Но вот она. Верблюжья сопка. Два настоящих горба. Как у Май. Нянька смотрит на верблюда своими глазами-фарами.

Между горбами стоит золотая юрта.

И на ней висят три золотых замка.

Белый каменный дом стоит с тремя окнами. А в них свет. Андрейка приникает к окну. На столе стоит глиняная посудина, а в ней лежит кусочек солнца. Поэтому так светло.

Но что это?

Андрейка радостно кричит:

«Дулма, Дулма, смотри: там Лебедь-Лебедин!»

Но Дулма не слышит его. Она сидит на нартах и плачет.

Да, по полу расхаживает Лебедь-Лебедин, переваливаясь с боку на бок и осторожно переставляя чёрные лапы.

Он поднимает на Андрейку немигающие глаза и удивлённо спрашивает:

«Это ты, Андрейка-степнячок? Как ты попал к нам?»

«Я на олене, — говорит Андрейка, — и Нянька тут. Ей теперь дядя Куку фары в глаза вставил».

«Вот оно что! Она опять на меня лаять будет?»

«Не, — заверяет Андрейка. — Она хорошая. В неё стрелял хромой Бадма. Чуть не убил Няньку. Это гражданин Балбаров стрелял. Его будет судить бабушка Долсон».

«Гражданин Балбаров? Так это же обманщик нойон!»

«Я знаю», — торжествующе говорит Андрейка.

«Он и в меня стрелял».

«Я знаю».

«И во всех лебедей стрелял».

«Всё знаю».

«Он хотел узнать, где спит солнце. Но мы ему не сказали. Он хотел убить Алтан-Шагай-мэргэна и украсть солнце».

«А где Алтан-Шагай-мэргэн?» — спрашивает Андрейка с замиранием сердца.

«Он спит на печке. Я ему скажу, что ты приехал. Сказать?»

«Сказать. И Дулма приехала».

«Что же ты мне раньше не сказал? Где же она?»

«На нартах сидит. Плачет. Ей бабушку Бутид жалко».

«Скажи, что бабушке Бутид памятник поставят: она герой. Так председатель колхоза сказал».

«Знаю. — Андрейка помолчал и поспешно добавил — Дулма хорошая. Она не будет плакать. У неё честное сердце. Можно ей посмотреть на солнце в золотой юрте?»

«Конечно, можно. Но ты сам, Андрейка, спроси об этом Алтан-Шагай-мэргэна».

Лебедь-Лебедин пошёл к печке, смешно переваливаясь, Андрейка опять крикнул:

«Дулма, Дулма, скорее! Иди скорее!»

Дулма перестаёт плакать и подходит к другому окну.

И вдруг Андрейка видит человека в гимнастёрке с погонами. На его губах такая знакомая улыбка! А на груди ордена. Да это же дядя Андрей, знаменитый снайпер!

«Дядя Андрей! — кричит Андрейка. — Я тебя сразу узнал! И Алтан-Шагай-мэргэн здесь?»

Дядя Андрей смеётся:

«Меня зовут Андрей-Нимай-мэргэн. Это я здесь караулю солнце от обманщика нойона».

«Бабушка Долсон говорит — тебя боги взяли».

«Бабушка Долсон старая. Она верит каждому слову хромого Бадмы».

«Не, — говорит Андрейка радостно, — не верит. Бабушка Долсон будет судить гражданина Балбарова».

«Хорошо. А это какой мальчик с тобой приехал?»

«Это не мальчик, — хохочет Андрейка. — Это Дулма».

«Дулма? Кто такая Дулма?»

«Сестрёнка моя».

«У тебя же не было сестрёнки».

«Не было. Теперь есть».

«Постой, постой! — говорит Андрей-Нимай-мэргэн. — Так это внучка бабушки Бутид, которая весной в наводнение попала?»

«Внучка».

«Это хорошо, что ты её взял с собой. Хорошо, что Лебедя-Лебедина отпустил».

«Можно в золотую юрту зайти?» — шёпотом спрашивает Андрейка.

«В золотую юрту? Но там же солнце. Разве ты об этом не знаешь?»

«Знаю».

«Давай спросим светлых братьев. Ведь золотые ключи у них. Они открывают золотые замки».

«А ты?»

«Я охраняю солнце от обманщика нойона — гражданина Балбарова. И утром ещё толкаю солнце. Я очень сильный».

«Знаю. А где светлые братья?»

«Иди к крыльцу. Я сейчас пошлю их».

Андрейка идёт, как велит дядя Андрей. Он держит за руку Дулму.

Нянька смотрит своими глазами-фарами на крыльцо. И вдруг Андрейка в изумлении останавливается. На крыльце стоят три брата. У них в руках золотые ключи. Как они хорошо улыбаются! Да это же папа Арсен, дядя Куку и Чимит Балдонов…

— А быстро мы доехали, — говорит густым своим басом дядя Куку. — Степнячок-то у нас заснул.

Кто это — заснул? Степнячком ведь дядя Куку зовёт Андрейку. И странно: на крыльце стоят теперь уже в белых халатах и в белых шапочках старые знакомые — врач Дядьсаш и сестра Тётьмаш. Отец несёт Андрейку к ним на руках.

— Что это опять стряслось? — строго спрашивает Дядьсаш. — И в честь чего это пожаловал ко мне овечий доктор?

— Да вот Андрейка заболел. Почти всю ночь пробыл в степи. На земле лежал. Застудился хлопец, — говорит дядя Куку. — Представьте, Александр Ильич, можно сказать, что благодаря вот Андрейке поймали с поличным этого проходимца хромого Бадму. Правда, собака у Андрейки пострадала…

И дядя Куку рассказывает о Няньке: и как она была ранена, и как Андрейка остался с ней в степи, и как Арсен Нимаев встретил по дороге Чимита Балдонова, и как они задержали машину со Щукиным…

Отец и Чимит Балдонов остаются в коридоре, а дядя Куку надевает белый халат и проходит вместе с врачом в комнату.

Тётьмаш раздевает Андрейку. Дядьсаш прикладывает к его спине и груди холодную «слушал-ку». Такая же есть и у дяди Куку: ею он слушает овец.

Андрейка всё ещё ничего не понимает. Почему здесь оказались Дядьсаш и Тётьмаш? Куда делся Алтан-Шагай-мэргэн?

— Дыши сильнее! — командует Дядьсаш. — Не дыши… Ещё дыши…

Это всё Андрейка умеет. Если ты хоть раз побывал в руках врача Дядьсаш, ты всё будешь уметь.

— Н-да, — сказал задумчиво Дядьсаш, обращаясь к дяде Куку. — Вы, коллега, ошибаетесь. Никакого воспаления лёгких у этого мужчины я не нахожу.

«Коллега» — для Андрейки такое же новое слово, как и «гражданин». Но если «гражданином Балбаровым» зовут хромого Бадму и никто ни разу не назвал его «товарищем», то ведь дядю Куку все зовут «товарищ Кукушко».

Что же это за слово такое «коллега» и почему дядя Куку заулыбался, услышав его?

— Меня смутила высокая температура, — оправдывался дядя Куку, — и ночи теперь холодные, а он на земле долго пролежал.

— Всё это так, — сказал Дядьсаш, — но поверьте мне, коллега, тут что-то не то… Слушай-ка, Андрейка, у тебя что болит?

— Ничего, — прохрипел Андрейка басом.

— Вот это другое дело, — обрадовался чему-то Дядьсаш. — Ну-ка, открой рот и скажи: а-а-а! Шире, шире открывай рот! Да ты не умеешь открывать рот?.. Ну то-то! Ага, — торжествующе сказал Дядьсаш. — Красное горло. Типичная ангина, коллега. У тебя, Андрейка, никогда не было ангины?

— Чего? — удивился Андрейка.

— Нет, Александр Ильич, ручаюсь, что Андрейка ни разу не болел, — ответил дядя Куку. И лукаво закончил — Вот разве было расстройство желудка, но мы это дело быстро ликвидировали.

Андрейка вдруг спросил, оглядывая комнату:

— Дядьсаш, а где солнце?

— Какое солнце?

— В золотой юрте солнце.

— Та-ак, та-ак, — протянул Дядьсаш. — А что же это оно изволит делать в золотой юрте?

— Ночует.

— Скажите! Недурно устроилось, оказывается, наше светило! — Дядьсаш рассмеялся. — А почему, собственно, ты спрашиваешь у меня, где солнце?

Андрейка молчал.

— Вон смотри, — показал Дядьсаш в окно, — оно уже выскочило из золотой юрты.

И Андрейка увидел, что солнце было уже высоко в небе.

Пока Андрейку стукали пальцами по спине и груди, пока прикладывали «слушалку» и заставляли открывать рот, Алтан-Шагай-мэргэн толкнул солнце.

Опять Андрейка прозевал!

Но теперь он всё же знает, где ночует солнце. Он видел, что золотая юрта стоит между двумя горбами Верблюжьей сопки. А это уже что-нибудь да значило.

— Дядя Куку, — сказал Андрейка, — покажи мне золотой ключ.

Ветеринар посмотрел непонимающе на Андрейку, потом на Дядьсаш.

— Н-да, — Дядьсаш развёл руками, — ничего не поделаешь, у него высокая температура. Вот ему и мерещатся золотые юрты и золотые ключи. Несколько деньков полежит в больнице, и всё это как рукой снимет. Пройдёт! И золотые юрты пройдут. И ключи. И солнце перестанет ночевать в золотой юрте.

Дядя Куку засмеялся и своим раскатистым голосом сказал:

— Ох, сомневаюсь, Александр Ильич! Температура у него, конечно, пройдёт, но вот насчёт солнца… Нет, тут уж ничего не пройдёт. К солнцу у этого степнячка неистребимый интерес. Ему, например, во что бы то ни стало хочется выяснить, где ночует солнце. Он даже пытался съездить к солнцу и отрубить от него кусочек. Но неудачно. Солнца-то не оказалось на месте. Андрейка мне рассказывал, что оно ночует за Крестовой сопкой.

— Нет, — быстро сказал Андрейка, — за Верблюжьей. В золотой юрте.

— А-а, — протянул дядя Куку, — это уже новые сведения. И ты что же, опять поедешь к нему?

— Поеду.

— Ну, хватит разговоров. Маша, доставьте больного Андрея Нимаева, в рентгеновский кабинет, — сказал Дядьсаш.

— Там света нет, Александр Ильич, — ответила Тётьмаш.

— Замучили нас с этим электричеством! — разводя руками, обратился Дядьсаш к ветеринару. — Вчера тоже не было света. Сорвали мне операционный день.

— Ничего, — успокоил дядя Куку. — Мы сейчас ехали к вам, видели: вовсю тянут линию от электростанции. Монтёры по столбам лазят, как кошки. Почти до самого села дотянули провода. Через несколько дней и к вам дойдут. И мучения ваши кончатся.

— Дядьсаш, — сказал Андрейка, блестя глазами, — я вам кусочек солнца привезу.

— Вот это будет вернее! — обрадовался Дядьсаш. — Только уж давай сначала поправляйся.

Да, надо скорее поправляться!

Встреча с дедом Егором

Андрейка пробыл в больнице пять дней. За это время в школе начались занятия. Вера Андреевна и Дулма давно уехали из юрты.

Дулма жила уже в интернате, и у неё была учительница, которую звали Майя Сергеевна.

Когда об этом узнал Андрейка, ему стало очень смешно. Кто это придумал учительнице дать такое же имя, как у Май? Зато Андрейкиной учительницей по-прежнему была Вера Андреевна.

В субботу Андрейка уезжал из больницы.

За ним приехал отец.

Прощаясь, Дядьсаш сказал:

— Так не забудь, Андрейка, будь другом, ты же обещал мне достать кусочек солнца.

И Андрейка ответил, что не забудет.

Воскресенье он ещё должен был провести в степи, а вечером уехать в интернат.

Андрейкин класс начинал занятия в первую смену. Дулма дожидалась Андрейку вместе с отцом. Она очень изменилась за эти дни. Андрейка сразу это заметил.

— Ты почему не здороваешься с Дулмой? — упрекнул отец.

— Сайн байна, — пробурчал Андрейка.

— Сайн, — ответила Дулма.

— Ты теперь с ней не шути, — с уважением сказал отец, — наша Дулма заработала уже десять пятёрок.

Десять пятёрок! Вот этого Андрейка не ожидал от тихони Дулмы.

— Давай и ты, Андрейка, старайся. — Отец поднял Дулму к себе на Воронка, потом посадил Андрейку на Рыжика. — Неудобно тебе отставать от неё.

Да, отставать от Дулмы неудобно. Он будет стараться изо всех сил. Вера Андреевна говорит, что Андрейка может учиться на пятёрки, но забывает выполнять домашние задания и не всегда бывает внимательным на уроках.

Андрейка очень соскучился по школе. Он так соскучился, что не хотел даже ехать в степь. Но всё равно в воскресенье в школе не учат, да и надо увидеть Няньку. Отец сказал, что Няньке стало лучше, но Андрейка должен увидеть это сам.

Из села выезжали под вечер.

Пастух гнал стадо коров. Они поднимали облака пыли и мычали на все голоса. Белые, с большими чёрными пятнами на боках коровы были удивительно похожи друг на друга. Каждая несла тяжёлое ведёрное вымя.

Наступал час дойки, коровы это хорошо знали. Под самым селом вытянулись скотные дворы племенной фермы колхоза.

Андрейка бывал там несколько раз и любовался на пёстрых бычков и телят. Коров он не любил. Они были сонные, ленивые, когда их доили электрическими аппаратами. Они не уходили с дороги перед машинами. Да и сейчас пришлось остановиться и переждать, пока они не пройдут.

Если бы Андрейка не любил так молоко, он и совсем бы не стал думать о коровах. Но стоило представить себе, как в бидоны по резиновым трубкам льётся парное молоко, и Андрейка уже другими глазами смотрел на коров.

Огромное пёстрое стадо плохо слушалось старенького, подслеповатого пастуха. Арсен Нимаев и Андрейка дождались его у обочины дороги. Пастух, с седой спутанной бородкой, ехал на ленивой старой лошади, которая уже не слушалась ни бича, ни повода. Андрейка сразу же узнал: это же дед Егор со своим неразлучным конём Быстрым! Тот самый дед Егор, который возил воду в тракторную бригаду и был поваром.

Дед Егор тоже узнал Андрейку. Он приподнял свою, кепочку и поздоровался.

— Маюсь вот ноне с этим непутёвым племенем! — Он ткнул бичом в сторону стада. — И какая нелёгкая заставила меня перейти от трактористов к коровам? Такая уж это неразумная животина! А помощнички-то у меня, — жаловался дед Егор, — спугнулись оба на комсомольское собрание и оставили старика одного. А они, коровушки, вишь, что делают: разбредаются в разные стороны, и всё тут. Маета одна!

— А ну-ка, Андрейка, поможем деду Егору! — крикнул отец.

Придерживая одной рукой Дулму и натянув повод, отец гикнул, и Воронко понёс его к отставшим коровам.

Отцовский бич запел знакомую пронзительную песню. Коровы подняли морды и замычали.

Андрейка пришпорил Рыжика и поехал в другую сторону. Постепенно они с отцом обогнули стадо. Бичи их словно перекликались друг с другом. Коровы сразу поумнели, пошли теснее и заспешили к ферме.

Глухой топот копыт, мычание, свист бичей, выкрики Арсена Нимаева и Андрейки, переливчатые цвета вечернего солнца — всё это напомнило тот незабываемый вечер на Хороноре — Чёрном озере.

Дед Егор плёлся где-то позади стада. Коровы уже не шли, а бежали к ферме, обгоняя друг друга.

Оттуда неслись требовательные, почти такие же тонкие, как у кургашек, голоса телят. Доярки в белых халатах вышли встречать коров. Дед Егор поравнялся с Арсеном Нимаевым и сказал:

— Отдал бы ты мне Андрейку в подпаски, удалой он у тебя мужик!

Отец заулыбался:

— Ему учиться надо, дед Егор.

— Это я запамятовал. Он ведь у тебя уже в школе. Ну, пускай учится, ума набирается. Спасибо тебе, Арсен, и тебе, Андрейка, спасибо. Прощевайте!

— А Дулму пошто не благодаришь? — засмеялся отец. — Слышал, как она кричала? Ей бы коня да бич, уж будь уверен, она не отстанет от нас.

Довольная Дулма застеснялась и отвернулась.

— Это чья девка будет? — спросил дед Егор.

— Моя. Не узнал ты её, что ли? В прошлом году с Андрейкой приезжала к вам в тракторную бригаду. Это же внучка Бутид.

— Как же, как же, — дед Егор закивал, — слыхал, Арсен. Хорошая дочь у тебя вырастет. И про хромого Бадму слыхал. Молодец, что не отдал ему девку. Слышь, Арсен, а правду бают, что твоя мать Долсон возвернула хромому Бадме бурхана?

— Правда. Из юрты она Бадму выгнала.

— Ну конец этому хапуге и жулику. Теперь, почитай, все старые буряты от него отвернутся. Долсон-то Доржиевну за сто вёрст кругом знают и уважают. А он ишь что, подлец: от старой своей привычки отстать не желает! Надо ему лебедей бить… Мало того, что на лебедей есть запрет властей, она у вас, у бурят, священной птицей почитается. Ламе-то большой грех птицу эту бить.

— Да ты-то откуда всё это знаешь? — удивился отец.

— А как же мне не знать? Я, почитай, всю жизнь среди бурят. Сам разве чуть вашей веры не стал.

— Ну, если моей, — сказал отец, — то ты есть настоящий безбожник.

— Не твоей, а отцов твоих. Да и то сказать, отец-то твой, Нимай, не сильно верующий был, а сказок всяких пропасть знал. — Дед Егор задумался. — Да вот хоть про лебедей этих он мне один раз сказывал…

— Что же про лебедей он тебе говорил? — поинтересовался отец.

— Вам-то недосуг, поди, тут стоять, байки мои слухать. В юрте небось ждут.

— Уж начал, так расскажи, — настаивал отец.

Андрейка и Дулма притихли.

Дед Егор прищурился, посматривая на закат. Небо сегодня играло всеми красками. Сама радуга по сравнению с сегодняшним заходом солнца выглядела бы бледной. Над кромкой степи были прочерчены багровые, синие, оранжевые, сиреневые полосы.

— Прощается солнышко-то… — сказал дед Егор. — Каждый цвет свою причину имеет. Вот, к слову будь сказано, почему у лебедей чёрные лапы и полоска чёрная на носу? Кто сказать может?

Дед Егор победно осмотрел по очереди Арсена Нимаева, Андрейку, Дулму и довольно пошамкал.

— А ведь и тому причина есть… Давненько это было. Я-то и не помню. Хоть мне годов и много, а так полагаю, что было то при отце моего отца. А может, и того ране.

Мужчина жил один, бурят. Юрта у него, всё честь по чести. Юрта не ахти какая: печки нет, на земле костёр разводит, дым в дыру идёт. Небогато жил бурят. Но всё же лошадёнку имел, овец там каких ни на есть. А всё скука его одолевает. Ему бы хозяйку в дом. А то утром встанет — один, по вечеру овец пригонит— один. Огонь разводи. Еду готовь. Унты себе шей. Дэгыл шей. Всё сам.

Долго так жил. Вот летним днём гонит как-то своих овец на Гусиное озеро. Видит — два лебедя прилетели. Белые шкурки с себя сбросили на берегу. И видит бурят, что совсем это не лебеди, а две девушки-красавицы. Сильно удивился бурят, прямо глазам своим не верит. Спрятался он за бугорок и смотрит.

Девушки на солнце греются, косы длинные расчёсывают, смеются, глазами чёрными сверкают, как звёздами, после бегут в воду, брызги во все стороны летят. Плывут.

И решился тут бурят во что бы то ни стало задержать одну красавицу на берегу. А как это сделать?

Подкрался он и взял одну шкурку. Шкурка мягкая, белая, глазам больно смотреть. Взял её и сидит в сторонке.

Покупались девушки и вышли на берег. Одна накинула ту шкурку белую на себя, махнула было крылами, да видит, что подруга плачет, шкурку свою ищет и найти не может.

Стали они вместе искать. А бурят возьми и подкинь дэгыл свой и унты. Удивилась девушка, обрадовалась. Надела дэгыл, унты обула, но где там — взмахнула руками, а взлететь не может.

Подружка-лебедь полетала над ней, покружила. Кричала, звала девушку с собой, но та только слёзы горькие льёт да руками машет. В дэгыле разве полетишь? Покричала другая девушка-лебедь и улетела.

Тут бурят выезжает на коне, в юрту к себе девушку приглашает.

Что девушке делать в незнакомом краю? Пошла. Хозяйством занялась.

Совсем по-другому всё в юрте стало. Год так живут. Два живут. Много лет прошло. Родились у них парнишка и девчонка. Всё хорошо теперь в юрте у бурята. Весной только да осенью, когда полетят лебединые стаи, не находит себе места молодая хозяйка, всё в небо смотрит, слёзы льёт.

Ребятишки это её пытают: «Пошто плачешь, мама?» А она только руками белыми махнёт и отвернётся. И вот однажды случилось так, что затосковала она пуще прежнего. Жалеет её бурят, утешить хочет. Достал её шкурку лебединую, что много годов на дне сундука прятал. Достал он её и подаёт хозяйке: на, мол, полюбуйся на прежнюю одёжку свою и слёзы не лей. А сам за дверь юрты вышел и стоит. Боится всё ж, сторожит, значит.

Увидала хозяйка молодая свою одёжку белую лебединую, обо всём на свете разом забыла. Детей своих ласковых забыла, мужа забыла, доброту его. А помнила только волю свою девичью, небо ясное — как летала она в этом небе с подружкой своей лебедем. Быстро скинула она с себя одёжу нелёгкую — и в шкурку белую. Взмахнула крылами, легче мотылька себе показалась. Глянула наверх и выскочила из юрты в дыру, по которой дым уходит. Выскочила, покружила над юртой, покричала протяжным таким голосом и улетела.

Только дыра-то в юрте тесная. Замазала ненароком себе в саже лебедиха нос и лапы. Вот с той самой поры-то они у неё и чёрные… Так-то… — закончил дед Егор. — И сказке конец…

Андрейке хотелось узнать ещё о многом. А как же лебедиха оставила своих детей? Прилетала ли она потом к ним?

Но он постеснялся спрашивать деда Егора при отце и Дулме.

— Хорошую сказку ты рассказал, — задумчиво проговорил отец, — не помню я её. Плохо отца своего Нимая помню. Маленьким от него остался.

— Я у отца твоего Нимая прятался в юрте. В партизанах тогда был. Разыскивал меня Бадма Балбаров. Везде искал, а догадаться не мог, что меня в юрте бурят прячет. Бадма-то по тому времени против Советской власти шёл. У Колчака был. С бандитом Гапхаевым вместе хороших людей убивал.

Вот и опять Андрейка услышал то, что однажды уже сказал Чимит Балдонов.

— Только теперь, я думаю, хромому Бадме конец пришёл. — Дед Егор рукояткой бича сдвинул на затылок кепочку. — Ты посуди сам, Арсен! Сколь годов прошло с тех пор, думали, из него человек получится. А ничего такого не вышло. И в колхозе он всё норовил украсть да схитрить. Сколь колхозов сменил — нигде ко двору не пришёлся. Вспомнил старое своё ламское звание, в дацан подался. И здесь от замашек своих не отошёл. Теперь судить его будут. А главное, перед народом обман его во как виден будет! Твоя мать Долсон, сказывают, в сельсовет ездила…

— Ездила. Сам возил её.

— Во! Я тоже, Арсен, кумекаю в свидетели против хромого Бадмы податься. Я там не знаю его делов в дацане, а вот старое помянуть надо. Хоть оно за это и не судят теперь, а всё же лицо его поганое яснее будет. Пускай все знают, что не враз он такой изверг и хапуга на свет явился. Ниточка та давно тянется, да клубок разматывается. Как твоё суждение будет?

— Правильно, дед Егор.

— Ну, прощевайте, ребята, и ты, Арсен. Совсем уж свечерело. Заговорил я вас.

Дед Егор тронул с места Быстрого, и он нехотя пошёл, помахивая хвостом.

До свиданья, дед Егор! Андрейка очень рад, что снова встретил тебя.

Огоньки

Ночью степь освещают только звёзды и луна. Некоторые говорят, что звёзды не светят. Но это неправда.

Когда в степи заходит солнце, ещё некоторое время бледный отсвет от него разливается по кромке неба.

В эти минуты Алтан-Шагай-мэргэн открывает двери и впускает солнце в золотую юрту. Подходят светлые братья, закрывают двери и щелкают золотыми ключами. Становится так темно, что спотыкаются лошади. И если кто-нибудь не верит в то, что звёзды всё-таки светят, ему обязательно следует побывать в степи сразу же после того, как уснёт солнце.

Лошади идут наугад в такой тишине, что слышен только топот копыт и хруст ушей Рыжика. Он почему-то всегда шевелит в темноте ушами. Но степь устроена так, что вскоре появляются звёзды. Лошади уже не спотыкаются. Рыжик перестаёт шевелить ушами. Постепенно становится видно дорогу, столбы с провисшими проводами.

Лошади идут тем быстрым шагом, когда их не пускают рысью. Дулма пригрелась около отца и заснула. Отец что-то напевает себе под нос. Слов не разобрать, да и мотив какой-то незнакомый, но Аидрейке начинает казаться, что Рыжик и Воронко так бодро шагают потому, что звучит эта песня. в какие-то минуты то слева, то справа, то впереди вспыхивают огни. Это совсем не похоже на звёзды. Андрейке хочется спросить отца, но он боится прервать песню.

Да и не обязательно обо всём спрашивать: слева вдалеке разгорается настоящая заря! Там большая дорога, залитая чёрной смолой. И по ней идут сейчас машины с зажжёнными фарами. Это везут руду к железной дороге. Железную дорогу Андрейка видел только на картинках. Но он знает, что где-то есть станция Оловянная и туда возят не только руду, но и пшеницу и живых баранов в кузовах автомашин.

Кочуя по степи, Андрейка иногда попадал на чёрную гладкую дорогу, которая в солнечные дни казалась синей и вкусно пахла. Так пахнут книжки и дёготь.

Машин сейчас движется много. Андрейке кажется, будто они идут друг у друга на буксире, а связывает их свет фар.

Но не только эти огни светят ночью. Шумят вдалеке моторы комбайнов и тракторов. Это убирают урожай. Вспыхивает за бугорками и небольшими сопками их медленно ползущий свет.

И ещё какие-то весёлые и незнакомые огоньки появились в степи.

Сначала замигал чуть повыше земли один огонёк. Он был как опустившаяся звезда, но горел ярче. Огонёк этот светил издалека, поддразнивая Андрейку своей непонятностью. Потом всплыл второй огонёк, почти рядом с первым. И, когда заржал Рыжик и пошёл рысью, Андрейка вдруг понял, что это две звезды спустились на юрты.

Может, оттого так весело пел отец, что знал это и помалкивал?

Андрейка не стал сдерживать Рыжика и понёсся к юртам.

Мама Сэсык и бабушка Долсон стояли рядом, и Нянька подавала свой голос из юрты, а Катька — из хотона. Молчали овцы, сбившиеся в кучу, и только Катька — теперь рабочая коза, поводырь отары — знала, что едет Андрейка.

Около юрт было непривычно светло.

Андрейку приняла на руки мама Сэсык, а бабушка Долсон погладила его лицо и волосы своими шершавыми руками. Она понюхала Андрейкины волосы, как будто они пахли так же вкусно, как «Родная речь» или бензин.

Андрейка освободился от рук бабушки и ворвался в юрту.

На трёх ногах около самых дверей стояла Нянька с перевязанной головой. Она уже стояла! Она стояла, огненно-рыжая, виляла хвостом и громко, как это умела только Нянька, здоровалась:

«Сайн! Сайн! Сайн!»

От радости, что видит Няньку, Андрейка вначале и не заметил перемены. Юрта стала словно шире. Было необыкновенно светло. В углу поблёскивали начищенные боги, медные и серебряные чашечки. Не было только Будды хромого Бадмы.

Андрейка поднял голову и зажмурился: в глаза бил яркий свет. В несколько прыжков Андрейка оказался во второй юрте. Там тоже было светло. Но не только этот яркий свет поразил Андрейку. На кирпиче стоял белый блестящий чайник, и от него протянулся провод. От чайника шёл пар. Из радиоприёмника звучала музыка. Бабушка Долсон сидела, облокотившись о стол, и слушала. Мама Сэсык, будто и не замечая удивления Андрейки, расставляла на столе посуду.

Послышался топот копыт: только сейчас подъехал отец. Мама Сэсык вышла его встретить.

Отец внёс на руках спящую Дулму и положил её на кровать.

— Папа, это у нас электричество? — спросил наконец Андрейка.

— А ты разве не видишь? Мама Сэсык у нас теперь богатая стала: чайник ей купил, утюг купил.

— Батареи к приёмнику тоже купил?

— Теперь батареи зачем? От электричества приёмник работает. — Отец посмотрел на бабушку Дол-сон. — Бабушка два дня слушает. Вчера из Улан-Удэ бурятские песни передавали. Бабушка говорит — неправильно поют.

Бабушка покачивала головой.

— Сама тебе, Андрейка, песни петь буду.

Это тоже была новость. С тех пор как погиб на войне дядя Андрей, бабушка не пела песен. Говорят, что когда-то она очень хорошо пела вместе с дядей Андреем.

Бабушка Долсон подошла к Дулме, сняла с неё дэгыл, унты и укрыла её одеялом.

— Крепко спит, — сказала она. — Голодная, нет ли?

— Всё равно не разбудишь, — ответил отец. — Зато утром раньше Андрейки проснётся.

Да, вечером Дулма любит спать, а утром всегда просыпается рано. Андрейка был рад, что ему сейчас не хотелось спать.

Бабушка повертела в руках унты Дулмы и зачем-то понесла к себе в юрту.

Мама Сэсык поставила на стол большую миску, наполненную с верхом кусками варёного мяса.

— Няньку видел? — спросил отец.

— Ага. Видел. На трёх ногах стоит.

— Ничего, — успокоил отец. — Товарищ Кукушко говорит; заживёт нога. Будет хорошо бегать Нянька.

— Глаз у Няньки смотреть будет? — решился спросить Андрейка.

Ведь никто, кроме Дулмы, не говорил ему, что Нянька теперь останется с одним глазом, как Резвая.

Отец помолчал.

— Не будет глаза. — Отец тяжело вздохнул. — Совсем помереть Нянька могла. Спасибо, товарищ Кукушко операцию сделал: теперь жить будет. На ноги вчера встала, ест всё. — Отец рассматривал зачем-то свои руки.

— Ладно, — сказал Андрейка. — Нянька с одним глазом будет. Как Резвая.

— Ну да, — засмеялся отец, — как Резвая будет. Геройская у нас собака Нянька.

— Отнеси Няньке мяса, — сказала мама Сэсык, подавая деревянную тарелку.

Андрейка взял тарелку и быстро вышел.

Когда Андрейка открыл дверь юрты, то увидел, что бабушка Долсон стоит на коленях и молится.

Нянька лежала на потнике, вытянув передние лапы и положив на них морду. Её глаз был закрыт.

Она спала и даже не услышала, как вошёл Андрейка.

Бабушка Долсон повернула к Андрейке голову и торжествующе сказала:

— Опять боги полюбили юрту. Всё съели боги. Сам смотри.

Андрейка посмотрел: все мисочки были пустые. Нянька лежала с закрытым глазом. Только веко чуть-чуть вздрагивало.

Бабушка Долсон увидела: Андрейка очень обрадовался, что боги снова захотели всё съесть из мисочек. Значит, правильно она прогнала хромого Бадму. Правильно, что отдала ему бурхана. Боги всё видят. Всё знают. Они опять полюбили юрту старой Долсон.

Андрейка же и в самом деле обрадовался: если Нянька поднялась на лапы и смогла всё съесть из мисочек, значит, она скоро совсем поправится.

Ничего не сказав, Андрейка побежал к отцу.

— Папа, — таинственно прошептал он, — Нянька у богов всю еду съела.

Отец встревоженно сказал:

— Ну вот, бабушка Долсон теперь сердиться будет.

— Не, — жарко зашептал Андрейка, — Нянька всегда у богов еду ест.

— И бабушка не сердится? — удивлённо спросил отец.

— Не. Бабушка думает, боги едят.

— Вот оно что! А ты знал, что Нянька ест?

— Знал.

— Знал и никому не говорил?

— Не говорил. Бабушка беда рада. Говорит: боги юрту любят.

— Юрту любят! — Отец усмехнулся. — Ну ладно, пускай любят. Это лучше, чем в дацан ездить.

— Лучше, — согласился Андрейка.

— Всё равно бабушка богам верить будет.

Андрейка вздохнул:

— Будет.

Отец засмеялся:

— А ты-то что вздыхаешь, воробей?

— Бабушку жалко.

— Что делать будешь! Бабушка у нас как маленькая. Беда упрямая. — Отец помолчал. — Ну, завтра в школу! В школу-то хочешь?

— Хочу, — быстро ответил Андрейка. — Папа, когда большое воскресенье будет, к нам Чимит Балдонов приедет?

Отец расхохотался.

— Не успел ты начать учиться, а тебе большое воскресенье давай! Зачем про Чимита спрашиваешь?

Андрейка потупился.

— На Верблюжью сопку хочу.

— На Верблюжью? — переспросил отец. — Мы зимой туда кочевать будем. Нынче там траву не косили. Туда овец гнать будем.

Андрейка стоял как оглушённый громом. Отец погонит отару к Верблюжьей сопке? Туда, где ночует солнце?

Андрейка даже мечтать об этом не мог.

Теперь до солнца будет рукой подать.

Может быть, отец поставит свои юрты рядом с золотой юртой?

Заключение

У всякой повести есть конец. Вот пришёл конец и этой повести. Не знаю, как вам, а мне очень жаль расставаться с Андрейкой. Тем более, что он ещё не успел сделать главные свои дела. Хотел доехать до солнца — и не доехал. Хотел учиться на одни пятёрки, а вместо этого снова угодил в больницу и пропустил первые дни занятий.

Пока что, как вы уже знаете, вместо Андрейки пятёрки получает Дулма. И с физкультурой не всё ясно: сможет ли Андрейка перегнать всех в классе?

Вы скажете, что теперь, когда в юрту пришло электричество, можно обойтись и без солнца. Не обязательно отрубать от него кусочки. Всё это так. Но самому посмотреть, где ночует солнце, на золотую юрту посмотреть, войти в золотую юрту и близко взглянуть на солнце Андрейке всё же хочется.

Пусть Нянька одним своим глазом посмотрит на солнце. Вы ведь знаете, что у Няньки честное сердце и в её глаз войдёт кусочек солнца. Она станет видеть лучше, чем даже когда у неё было два глаза.

И если говорить по совести, отрубить от солнца несколько кусочков всё же надо. Мало ли бывает, когда вдруг гаснут электрические лампочки в клубе, в больнице, в интернате. Вот тут-то и пригодятся Андрейкины кусочки солнца. Они-то уж никогда не гаснут! Можно отдать несколько кусочков председательнице Советской власти. А уж она знает, кому дать эти кусочки, где ещё нет электричества, где молчат приёмники и темно в домах.

Пожалуйста! Андрейка не пожалеет. Ему сейчас не нужны эти кусочки, а колхозу и сельсовету нужны.

Вот на комбайне Андрейке не привелось поработать. Он здесь ни при чём, но всё-таки обидно.

На прошлогодней целине выросла очень хорошая пшеница. Её убрали дядя Костя Суворов и молоденький комбайнер Василий Иванович, пока Андрейка был в больнице.

Может быть, прошлой ночью Андрейка видел, как машины с зажжёнными фарами везли пшеницу на элеватор?

Кто не знает, что зерно в машинах увозят на элеватор? Там его мелют. А из муки мама Сэсык стряпает лепёшки. Всё очень просто. Это знают все, кроме Дулмы, хотя она и заработала уже десять пятёрок.

Так быстро проходит лето! Разве успеешь сделать всё, что ты хотел? И только по зарубке на двери юрты видно, что Андрейка подрос за это лето.

Где-то летит сейчас в небе его Лебедь-Лебедин.

Бабушка Долсон по-прежнему верит в своих богов. Но Андрейка-то знает, что они ничего не едят…

Конечно, Советская власть не отдала Дулму Бадме. Теперь уже злой человек из дацана больше не будет стрелять в лебедей. И Щукин не станет возить его на своей машине. Был суд. После суда Бадму и Щукина увезли два милиционера, и едва ли теперь когда-нибудь этих людей встретит наш Андрейка.

Растут Андрейкины кургашки. На них всё больше шерсти и мяса. Надо ведь сдержать слово. А слово не воробей…

Учительница Вера Андреевна стала здоровой и румяной. А это от богатырской воды, от Хоронора — Чёрного озера и айрака — кислого молока.

Папа Арсен, мама Сэсык, бабушка Долсон, Рыжик, Нянька, Катька — все остаются в степи.

Андрейка и Дулма будут учиться.

А вот выпадет снег, придёт большое воскресенье — и Андрейка с Дулмой вернутся. Тогда Андрейка снова вспомнит о солнце и о машине, на капоте которой летит сверкающий олень. И он всё-таки поедет туда, где ночует солнце, где стоит золотая юрта и несёт свою службу отважный Алтан-Шагай-мэргэн.

Ну, а после зимы опять придёт весна, потом лето. И опять Андрейка подрастёт. Андрейка будет жить, расти, пока не станет большим, таким, как Тудуп, как комбайнер Василий Иванович.

И тогда он сам будет убирать хлеб на целине и отправлять зерно на элеватор. Тогда он сам будет работать на сенокосилке. Сам, на своём Рыжике и на отцовом Воронке. И в степи будет стоять ещё больше зародов сена.

Вот поэтому я и не знаю, можно ли считать, что повесть об Андрейке Нимаеве дописана до конца.

Примечания

1

Бáтор — богатырь.

2

Мэргэн — меткий стрелок, герой бурятских легенд и сказок.

3

Хадáк — шёлковый платок со словами молитвы и изображениями богов.

4

Аршáн — минеральная вода. Ламы, используя лечебные свойства, выдавали её за "святую воду".

5

Ёхор — бурятский национальный танец с песнями.

6

Ламбáгай — почтительное обращение к ламе

7

Гургалдáй — забайкальский соловей.

8

Улегерши — сказитель.

9

Зарóд — скирда сена или соломы.

Content

Костюковский Борис Поездка к Солнцу

Костюковский Б.Л Поездка к солнцу

От автора

Нянька

Дулма

Весенний день

Андрейка строит кошару

Заботливый хозяин

Первая борозда

Помощник бригадира

Рыжик

Богатырская вода

Радуга

В школу

Интернат

Первый день

У Андрейки будут нарты

Андрейка заболел

Большое воскресенье

Дулма заблудилась

Поездка к Солнцу

Слово не воробей

Бывают на свете чудеса

Здравствуй, степь!

Лебедь-Лебедин

Дядя Куку

Боги бабушки Долсон

Андрейка едет в дацан

Хромой Бадма

Родился ботогон

Чего хочет Лебедь-Лебедин?

Все работают!

Сказка о Солнце и Золотой юрте

Дулма осиротела

Когда расцветают жарки

Кислый Ключ

Хоронор — чёрное озеро

Рыжик — рабочая лошадь

Боги полюбили юрту бабушки Долсон

Едят ли всё-таки боги?

Летят лебединые стаи

Сурхарбан — спортивный праздник

Нянька помешала

Как в клубе погас свет

Хорошо ли иметь сестру?

Кто стрелял?

С Нянькой в степи

Бабушка Долсон возвращает бога

Куда прячется Солнце?

Встреча с дедом Егором

Огоньки

Заключение

Примечания