Леонид Орлов

Война по умолчанию

© Орлов Л., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Пролог

Пастор Ласло Текеш говорил долго и, как ему казалось, очень убедительно. Его голос отдавался под сводами храма торжественным эхом. Но с церковной кафедры он хорошо видел по опущенным лицам прихожан, что никто из них не подойдет после проповеди и не поставит свою подпись под открытым письмом епископу Паппу. Даже здесь, в Тимишоаре, где очень сильны и многочисленны венгерская и немецкая диаспоры, его не захотели поддержать. А ведь пастор всего лишь способствовал своей общественной деятельностью объединению людей вне зависимости от их этнической принадлежности. Он прекрасно понимал, что письмо, присланное епископом, написано под давлением Секуритате[1]. Но пастор не хотел сдаваться, он верил в торжество разума и светлых сил. А потому вместе с Румынской православной церковью снова взялся с обычной своей энергией за организацию молодежного фестиваля.

Люди, думал пастор, вглядываясь в лица прихожан, ведь вы же понимаете, что, когда вы вместе, можно добиться всего. Объединенный общей идеей народ непобедим, это же так просто понять. Сообща строились грандиозные пирамиды, свергались с тронов тираны, выигрывались войны. Вы же понимаете, что я критикую настоящий строй в Румынии именно потому, что вижу ложь и цинизм, вижу его антинародность. Я вижу, что за красивыми и правильными словами, произносимыми с трибун партийными лидерами, скрывается лицемерие и равнодушие. Люди! Неужели никто не поддержит меня и не подпишется под письмом?!

– Я призываю вас к единению! – поднял руку пастор. – Если кто-то останется один, он останется без всего, без дома, без своего хозяйства. Это уродливый проект ликвидации полутора десятка тысяч трансильванских сел, в которых сегодня живут не только этнические немцы, венгры, но и румыны, формально имеет целью создание гигантских сельскохозяйственных центров. Но, по сути, он просто сгонит вас со своей земли, лишит хозяйства и бросит в бездушный механизм коллективного производства, в котором каждый из вас не только не будет хозяином, вам там вообще не будет места. Этот проект, который власть стыдливо называет «систематизацией», имеет целью ликвидацию национальных меньшинств в Румынии вообще. Людей расселят по другим районам, областям, оторвут от этнической общины. Вот так и гибнет культура и национальное самосознание.

Неожиданно с задних рядов поднялся невысокий коренастый мужчина, тискавший в руках старую кепку. Он поднялся с шумом, громко откашлялся. На него сразу обратили внимание и стали оборачиваться.

– Вы меня все знаете, – заговорил мужчина глухим голосом. – Я Эрно Уйваросси. Кто-то считает меня задирой, склочником, говорит, что я люблю просто поскандалить. А я вам вот что отвечу. Мы все давно знаем пастора, мы слушаем его проповеди и верим каждому его слову, потому что за ним правда. Ее ничем не замажешь. И я говорю, что поддержу человека, который за правду! Я подпишу ваше письмо, святой отец!

Люди загалдели, горячо обсуждая услышанное. Текеш вздохнул и сложил руки, терпеливо ожидая, когда паства наговорится и примет решение. Но то ли день сегодня был пасмурный и ветреный, то ли настроение у людей было такое, только решения не давались. А может, люди просто устали от постоянной пропаганды? Коммунистическая власть агитирует, я агитирую, и все говорят правильные слова. Трудно людям. Не стоит их осуждать и ждать, что они проснутся в одночасье. Эти люди все равно верят мне больше, чем власти, ведь они понимают, что государство меня травит. И эти люди добровольно снабжают меня дровами, пищей, они помогают моей семье, хотя я знаю доподлинно, что агенты полиции некоторых даже избивали тайно за такую помощь, сваливая все на мистических бандитов.

После вчерашнего Эрно никак не мог успокоиться. Вот тебе и прихожане, вот тебе и поддержка пастора. А ведь все себя считают венграми. Мы все родились в этой стране, думал Эрно, но мы все равно остаемся венграми, потому что венграми были наши отцы и матери, наши деды. И не важно, что кого-то когда-то судьба забросила в эту страну.

Сигарет не было ни в кармане, ни на столе, ни на полке в кухне. Темно и холодно в доме. Да еще жена сегодня задерживается на подработке. Такие времена, что за любую возможность подзаработать денег приходится хвататься обеими руками. Настроение было отвратительным, как и этот сентябрьский вечер.

Эрно недовольно сдернул с вешалки куртку и вышел на безлюдную в такую погоду улицу. Ветер сразу стал забираться под куртку, трепать волосы. Курить, что ли, бросить, подумал Эрно. Сейчас не пришлось бы тащиться за квартал до магазина за сигаретами. И всегда жалко последних денег, чтобы купить сигарет в запас, чтобы не бегать вот так каждый раз.

Неожиданно вильнув с проезжей части, черный громоздкий «АРО» притормозил возле тротуара. Передняя дверь распахнулась, и на асфальт легко выпрыгнул спортивного вида молодой мужчина в черной кожаной куртке.

– Эй, товарищ, – весело обратился он к Уйваросси, – как проехать на улицу Ливезилор?

– Вы не в ту сторону едете, – буркнул Эрно. – Вам надо развернуться…

– А ты ведь Эрно Уйваросси? – перебил его незнакомец. – Я тебя узнал. Мы с тобой сидели рядом позавчера на проповеди у падре Текеша. Мы с тобой единственные, кто подписали его письмо епископу.

– Не помню тебя, – угрюмо покачал головой Эрно и стал озираться по сторонам. Ему очень захотелось сейчас закурить. А лучше вернуться поскорее домой и крепко выпить.

– Да ты что, товарищ! – засмеялся мужчина, доставая из кармана пачку сигарет. – Мы же с тобой одно общее дело делаем, мы нашему пастору помогаем. Закуривай! Я вот что хотел тебе еще тогда на проповеди сказать, да ты быстро ушел…

Я в тот день ушел последним, подумал Эрно, вытаскивая из предложенной пачки сигарету и прикуривая от дорогой заграничной зажигалки, которую поднес незнакомец. Навязчивый тип, отделаться бы от него побыстрее. Но первая же затяжка заставила Эрно испугаться. Дыхание перехватило, голова закружилась так, будто он вдохнул ядовитой краски, как это было в прошлом году во время ремонта. Он выронил сигарету и выпученными от удушья глазами уставился на незнакомца.

Из машины вышел еще один человек. Деловито глянув по сторонам, он зажал рот Эрно тряпкой. Дальше все поплыло. Уйваросси только почувствовал, что его оторвали от земли и положили на что-то жесткое. Может быть, даже бросили, только боли от падения он не почувствовал. Все тело как онемело. Он попытался закричать, ударить ногами, упереться руками, но конечности его не слушались, а раздувшееся тело все больше заполнял страх. Он даже закричать не смог, из горла удалось выдавить только протяжный стон.

– Поехали, – услышал он. – Хватит с ним нянчиться. С этими активистами только так и надо. Их как свиней надо резать, а головы отправлять по почте друзьям и родственникам, чтобы другим неповадно было.

Глава 1

ФРГ, Бонн, Отель «Бристоль», Принц-Альберт-штрассе, 2.

За два месяца до событий в Румынии

– Господа, здесь в шикарном немецком отеле с видом на Кайзер-плац легко рассуждать о судьбах мира, но надо же придерживаться и выработанной нами линии развития событий в Восточной Европе.

Специальный представитель госдепартамента США Арнольд Байзер расхаживал по комнате, смежной с конференц-залом отеля. У Байзера был вид аиста на болоте. Сходство добавлял высокий рост американца и его манера ставить ноги. Комната была защищена от прослушивания, здесь можно обсуждать судьбы Европы вполне спокойно. Хотя защищена она была от прослушивания чьих угодно спецслужб, но, очевидно, не от американского АНБ. И представители западногерманской разведки, и сотрудники ЦРУ, видимо, прекрасно знали об этом. И если американцев это устраивало, то немцам было просто некуда деваться.

– Фактический распад СССР начался, – продолжал Байзер. – Азербайджан вышел из состава страны, Прибалтика фактически выходит, в связи с объявлением экономической самостоятельности. Горбачев играет нам на руку. Он согласился, точнее, не стал вмешиваться в процесс физического и политического разрушения Берлинской стены.

– Горбачев во многом играет нам на руку, – усмехнулся представитель ЦРУ полковник Фанк. – Он вполне успешно режет свои ракеты средней и малой дальности по договору об ограничении и не проверяет, что мы у себя делаем с ракетами этого класса. Советскому лидеру льстит, что Рейган называл его своим личным другом. С президентом Бушем он более осторожен, но от принятых обязательств по-прежнему не отступает. Я полагаю, что Восточную Европу Горбачев нам сдаст. У него просто не будет иного выхода. Венгрия и Польша уже отошли от социалистических принципов, в Чехословакии коммунистическая партия теряет влияние и свою правящую роль.

Фанк достал носовой платок из кармана пиджака и старательно промокнул обритую наголо лобастую голову. Его помощник, майор Энтони Дэкстер, не в пример своему шефу имел густую шевелюру и даже красивые прямые английские усы. Дэкстер откашлялся и заговорил, получив молчаливый кивок-разрешение от шефа.

– Мы полагаем, что следует детально рассмотреть ситуацию в Румынии. Наши аналитики считают, что именно Румыния является наиболее подходящим претендентом для взрыва всего региона. Несмотря на то что все основные положения «меморандума 20/1»[2] выполняются, аналитики ЦРУ полагают, что для дальнейшего течения процесса необходим катализатор. Нужна революционная ситуация хотя бы в одной стране, массовые выступления с жертвами и жесткая политика в отношении свергнутого лидера.

Представители западногерманской разведки переглянулись. То, что львиная доля аналитики выполнялась в недрах именно БНД и рекомендации давались как раз из Пуллаха, из штаб-квартиры аналитического подразделения, сейчас никто не упомянул. Мало кто знал или хотя бы задумывался о том, что по истечении более сорока лет после окончания Второй мировой войны и капитуляции нацистской Германии эта страна оставалась все еще оккупированной США. Четыре бригады американского спецназа, расквартированные на территории Западной Германии, обладали несравненно более высокой боеспособностью, чем весь бундесвер. Да и вся «геленовская» разведка была создана специалистами США и долгое время работала под их непосредственным контролем, который значительно упал к концу 80-х, но, как считали многие, не исчез совсем.

– Почему Румыния? – не столько удивился, сколько предложил обосновать предложение Байзер.

– Видите ли, Чаушеску является наиболее сильным лидером среди руководителей стран-участников Варшавского Договора и членов СЭВ. Сильным и независимым. Он сумел сохранить независимость от Москвы. Он даже сумел избежать необходимости делать выбор в пользу советского или китайского курса в мировом коммунистическом движении. И он сумел сохранить хорошие отношения как с Советским Союзом, так и с КНР. Вы знаете, как Чаушеску называет их партийная пресса? «Гений Карпат». И по-своему он гениален. Все годы своего правления он умело балансировал на грани дозволенного и недозволенного. Румыния в 1968 году отказалась присоединиться к вводу войск Варшавского Договора в Чехословакию для подавления народных волнений. А в 1979 году Чаушеску не поддержал ввод советских войск в Афганистан. А еще лидер румынских коммунистов не присоединился к «социалистическому» бойкоту летней Олимпиады в Лос-Анджелесе.

– Да, – согласился Байзер, – но я знаю, что эта своенравность Чаушеску обходилась всегда очень дорого. Осложнение отношений со странами-участницами Совета Экономической Взаимопомощи болезненно сказывалось на экономике самой Румынии. Не забывайте, что более 60 процентов ее внешней торговли приходилось на долю СЭВ. А из-за истощения нефтяных ресурсов Румыния влезла в большие долги. За последние двенадцать лет она получила 22 миллиарда долларов западных кредитов и займов. Между прочим, 10 миллиардов – от США.

– Вот с этого и надо было начинать, – усмехнувшись, шепнул один из немецких представителей своему коллеге. – Свои инвестиции спасать надо. Тем более что срок погашения не за горами. 1990–1996 годы, кажется.

– Так что, – продолжил Дэкстер, – учитывая своеобразие этой страны, отличающее ее от других стран социалистического лагеря, мировое сообщество сразу отметит, что именно здесь лежит причина тех событий, которые мы инициируем. Это во-первых. Второе, несколько лет назад Чаушеску приказал прекратить заимствование и любой ценой выплатить имеющийся внешний долг. Потребление внутри страны подверглось жесточайшим ограничениям. В настоящий момент Румыния буквально погрузилась в нищету. Соответственно, правящий режим стал еще более репрессивным. Это прекрасная почва для массовых народных выступлений. Обратите внимание, что на первых порах они не будут носить политического характера. И третье, в Румынии нет советских войск. Тут мы избежим прямого столкновения между советской армией и румынским народом, как это было в Чехословакии и Венгрии. Так что, господа, участь этой страны – шумно и болезненно выпасть из обоймы коммунистического востока и потянуть за собой другие страны Варшавского Договора.

– Ну, что же, – задумчиво проговорил Байзер. – Наши позиции здесь совпадают. Ваша задача направить в Румынию наиболее подготовленных сотрудников. Никакого видимого руководства событиями, все должно выглядеть как стихийное выступление народных масс и антиправительственной оппозиции. Есть какие-то пожелания и предложения у наших немецких коллег?

Генерал Клаус Хуперт проработал в разведке тридцать лет. Большую часть как раз в управлении, ориентированном на Восточную Европу. Он хорошо знал специфику этого региона, знал особенности «социализма» каждой страны, входящей в Варшавский Договор. Он смотрел на американцев без всякого выражения, только равнодушно поблескивали очки в тонкой металлической оправе, да ухоженные пальцы генерала, сплетенные между собой, лежали на коленях без движения вот уже почти полчаса.

– Мы бы рекомендовали организовать определенное мнение в среде национальных меньшинств. В Румынии очень сильны немецкие и венгерские диаспоры. Мы полагаем, что следует поднять шум и организовать массовые отъезды по двум причинам: ухудшение экономической ситуации в стране и притеснение национальных меньшинств.

– Не заподозрят ли наши политические оппоненты, что это как раз и есть признак приближения государственного переворота? – спросил Байзер.

– Скорее, они поверят в то, что ситуация в стране близка к естественному краху государственной идеологии, – вставил второй представитель немецкой разведки полковник Петер Кубе. – Мы не дадим возможности заподозрить переворот. Никаких вооруженных групп гражданского населения, никакого оружия и схронов в лесах. Мы просто развалим страну как карточный домик. Все займет не месяцы или недели, а считаные дни. Правда, если не вмешается советская разведка. Но им сейчас не до этого, они свою страну пытаются спасти.

…Полковник Фанк уселся в машину на переднее пассажирское сиденье и торопливо захлопнул дверь из-за противного моросящего дождя. Дэкстер уже сидел за рулем, выжидающе глядя на шефа.

– Какие будут указания, полковник?

– Я думаю, Тони, что тебе следует отправиться в Румынию самому, – со вздохом сказал Фанк. – Госдеп, как всегда, торопит и смотрит на проблему поверхностно. Им все кажется простым, они всех держат за идиотов. Румыния – страна не простая, Чаушеску успел за долгие годы сформировать команду. Другое дело, как быстро его соратники покинут своего вождя.

– Кроме соратников, в тяжелые для страны годы вдруг обнаруживается еще и многомиллионный народ, который хочет кушать и с уверенностью смотреть в завтрашний день, – засмеялся Дэкстер. – И зачастую это более серьезная сила, чем приближенные вождя, которые наверняка уже посматривают на запад с чемоданами награбленного в руках.

– Вот ты этим и займешься, Тони, – сказал Фанк. – Поехали. Завтра ты должен выехать в Румынию. Помни, на начальном этапе никаких политических лозунгов. Только недовольство народа своим положением. Только хлеба, Тони, только хлеба.

– Остается еще советское посольство, полковник. Пока дипломаты только подозревают события, но не видят, что они разразятся буквально завтра, они не вывезут свои архивы. А потом полиция и армия перейдут в другое подчинение, и буквально несколько удобных для нас дней полной анархии, беспорядков и безвластия окажутся упущенными.

– Это я поручу «Бруно».

– Вы уверены? – Дэкстер иронично усмехнулся.

– «Бруно» опытный разведчик, а в той ситуации, которая возникнет в Румынии, нужно будет оригинальное нестандартное оперативное мышление. «Бруно» часто работает на интуиции, хорошо чувствует общую обстановку.

– «Бруно» еще не работал самостоятельно в таких сложных операциях.

– Когда-то надо начинать, Тони. И не надо ревности, ты же разведчик. Общее руководство все равно остается за мной, а вы выполняете каждый свою задачу.

За два дня до событий в Румынии. Италия, Неаполь

Станислав Сергеев в структуре советского МИДа работал уже не первый год, но все равно не считал себя человеком, который повидал белый свет. Может быть, причиной тому была специфика его работы, которая отнимала львиную долю времени, не оставляя возможности посмотреть города и страны, в которых приходилось бывать. Иногда не оставляла и сил. И сегодня он считал, что ему крупно повезло, потому что встречу ему назначили не в здании консульства, а в Национальной галерее Каподимонте.

Как Штирлиц, с усмешкой думал Сергеев, отправляясь на такси к месту встречи, хотя понимал, что у помощника консула просто не хватает времени на все переезды. А инструкции специальному представителю МИД Сергееву он должен передать обязательно сегодня. Почему именно сегодня и в это время? Вот это он и узнает, когда они встретятся. Обстоятельства складываются порой так замысловато, что впору хоть предлагать сюжет модному автору детективных романов.

Два месяца Сергеев проработал в Северной Африке в самом напряженном ритме. Все материалы по испанским фирмам, которые американцы использовали как прикрытие для своих агентурных и антитеррористических операций в Ливии и соседних странах, ему приказано было срочно вывезти сюда, в Италию. Причем не «светиться» в посольстве в Риме, а прибыть в Неаполь. Когда все документы были опечатаны и помещены в надежный сейф, Сергееву велели ехать на встречу с помощником консула, который и передаст ему дополнительные инструкции. Там в северной части города проводился какой-то фольклорный фестиваль, на котором обязан был по своим должностным обязанностям быть наш дипломат. Очевидно, инструкции он должен был передать Сергееву срочно или срочно сообщить ему какую-то важную информацию. Обычное дело! Сергеев глянул на часы и потянулся к телефону, чтобы вызвать такси.

Помощник консула Иван Иванович Климентьев был худ и костляв. Невероятно загорелый, с острым носом, он очень напоминал пирата, добавь ему только платок на голову, кольцо в ухо и пару пистолетов за пояс. Однако улыбка у этого человека была очень обаятельной и располагающей. Стоило ему пошутить и улыбнуться, как образ пирата ту же рассеивался.

– Значит, вы, Станислав Васильевич, все материалы по Африке опечатали и положили в сейф? – спросил Климентьев. – Хорошо. Теперь они не ваша забота, теперь ими займемся мы.

– А что со мной? – спросил Сергеев. – Как-то меня не вовремя выдернули из Ливии, оборвали всю работу.

Климентьев не сразу ответил, продолжая идти рядом по аллее густого парка и доброжелательно поглядывая на встречных гостей фестиваля. Сегодня после грозового дождя здесь, на вершине холма Каподимонте, воздух был чист и почти прозрачен, что не характерно для такого крупного современного города. Сергеев не торопил. Он знал, что такое дисциплина, знал, что в их работе ничего случайного не бывает, ничего не делается просто так. И если сейчас старший товарищ, которому поручено передать Сергееву нечто важное, молчит, значит, ему надо подумать и взвесить свои слова.

Станислав шел, разглядывая величественное здание бывшей королевской резиденции, в котором теперь располагался Музей и Национальная галерея. Сергеев уже успел немного пройтись по залам. Коллекция впечатляла: живописные полотна Беллини, Боттичелли, Караваджо, Тициана, прекрасная коллекция фарфора.

– Вы уже не мальчик, Станислав Васильевич, – заговорил наконец Климентьев, – хотя сотрудник и молодой. Я слышал о вас. Хвалят вас, кое в чем даже в пример ставят более опытным сотрудникам. Но в этом может быть и ваша беда. Как повезет.

– Не понимаю вас, Иван Иванович, – насторожился Сергеев. – Загадками изволите говорить.

– Да какие уж к лешему загадки, – вдруг нахмурился Климентьев. – Мы тут, я имею в виду за границей, из кожи лезем, отстаивая интересы государства, а Москва у нас сидит с растопыренными пальцами, через которые, как песок, утекает то, что создавалось не годами и десятилетиями, а веками. Великие князья зе́мли собирали, к государям за помощью приходили цари иноземные и просили взять к себе в состав империи и обещали служить верой и правдой царю русскому.

– Вы говорите сейчас о предпосылках к развалу СССР и отсоединению некоторых республик? Так это в Конституции еще было заложено. Неприятно, но, может, экономически это и оправданно?

– Вы сейчас себя или меня успокаиваете? – грустно улыбнулся Климентьев.

– Не знаю, – вздохнул Сергеев. – Конечно, я вижу тенденцию, просто о последствиях думать не хочется, страшновато. И, как всегда, еще со времен школьной скамьи верится в мудрого старшего товарища, в умного дяденьку, который не позволит, который разберется, и все станет как раньше. Хотя, вы правы, детство кончилось, эпохи меняются. Что, все так плохо? Или будет еще хуже?

– Я бы сказал даже, что происходящее не столько плохо, сколько глупо. А насчет того, как будет, я вам скажу, Станислав Васильевич. Никогда не относитесь плохо ни к будущему, ни к прошлому. Оно было и оно будет вне зависимости от нашего желания. Не хочу подозревать и самое плохое, но об этом лучше не говорить даже здесь. Учитесь, мой молодой друг, относиться ко всему философски. Будущее не будет ни хорошим, ни плохим. Оно просто будет другим, потому что все в этом мире меняется. – Климентьев помолчал немного, поглядывая по сторонам, потом снова заговорил: – Вот что, Станислав Васильевич. Вам предписано срочно вылететь в Москву.

– Причина такого срочного вызова известна?

– Ну откуда же я могу знать, – улыбнулся Климентьев. – Хотя все равно знаю: нужны ваши консультации по Латинской Америке. Кубинский вопрос не ваш, но там все взаимосвязано, включая кубинских добровольцев в Никарагуа. Сюда принять ваши дела по Африке прибудет другой товарищ, мы ему все передадим. Думаю, что он будет в курсе основных событий и ваших документов по Ливии. Но самое главное, не покидайте Москвы. Возможно, к вам будут обращаться, и не раз. Это моя к вам, Станислав Васильевич, личная просьба. Московскому нашему аппарату все равно. Им бы лишь приказ отдать: принять ваши дела и активизировать работу. А как с вами связь поддерживать, они решать не будут, это наша головная боль. Так что я вас прошу.

– Хорошо, Иван Иванович, – кивнул Сергеев. – Я обещаю не отлучаться из столицы, если меня, конечно, опять куда-нибудь не отправят в таком же авральном порядке.

– Ну. – Климентьев картинно развел руками. – Мы люди служивые, такая наша планида, как говорили древние. Как там у Островского, помните? «Уж буду все терпеть… бедствовать буду… такая моя планида».

– Помню. Это из «Бедность не порок».

– Гляди-ка, – засмеялся Климентьев, – начитанная молодежь у нас пошла.

– Просто я со школы еще, когда Островского проходили по литературе, слово «планида» запомнил. А заодно и из какого произведения тоже.

Аэропорт Каподичино располагался в центре Неаполя, что, с одной стороны, было очень удобно для пассажиров. Но вряд ли жители Неаполя были в большом восторге от постоянно ревущих авиационных моторов над головой.

Сергеев приехал почти к окончанию регистрации рейса на Москву. Сдав чемодан в багаж, он при себе оставил только один большой кожаный портфель, который он использовал как дорожный кейс. Все самое необходимое, что может пригодиться в пути, даже если с чемоданом что-то случится. Туалетные принадлежности, салфетки, блокнот с авторучкой, пара журналов.

Этот портфель Станислав купил два года назад в Испании и очень дорожил им. Объемный, но не громоздкий, много отделений внутри и кармашков снаружи, застегивающихся на молнию или клапаном с защелкой.

Время еще было, и Сергеев решил зайти в открытое кафе и выпить чашку кофе. Поднявшись на второй этаж, он занял столик у окна и, заказав кофе, стал смотреть на улицу.

Трудно привыкнуть к тому, что декабрь в любой стране может отличаться от привычного тебе московского декабря. В Москве уже ждут Новый год, ищут елки и мандарины. Наверное, уже и снег лег, побелели улицы и парки. А здесь, в Неаполе… Днем сегодня было +14, ночью, кажется, температура упала до 9 градусов тепла. Да что воздух, тут в море еще купаться можно, море еще не остыло, его температура у берега на пляжах выше 17 градусов. Италия! А в Ливии еще хуже было.

Размышления прервала девушка, которая у самого столика, за которым сидел советский дипломат, уронила свою сумочку, рассыпав всякую мелочь из косметички. Она так забавно всплеснула руками и с таким торопливым отчаянием бросилась собирать с пола свои вещи, что Сергеев не выдержал. Он поднялся из кресла и присел рядом, помогая девушке.

– Спасибо, сеньор! Я не знаю, как это получилось, – на плохом итальянском заговорила девушка.

– Не беспокойтесь, – ответил Станислав с улыбкой и только теперь разглядел, что девушке было явно за 30.

Эта дамочка умела следить за собой и создавать внешностью и поведением видимость чуть ли не девственной молодости. И как же к ней обратиться, мысленно усмехнулся Сергеев, сеньора или сеньорита? Когда он собрал, наконец, раскатившиеся по полу губную помаду, тушь и другую мелочь, женщина уже стояла и смотрела на него с жалобно-виноватым видом.

– Пожалуйста. – Станислав положил на стол собранное с пола и решил, что галантным стоит оставаться до конца. Дамочка ему понравилась. – Может быть, присядете и выпьете чашку кофе?

Женщина стояла возле кресла, на котором лежал его портфель. Сергеев переложил его и сделал приглашающий жест. Но дама, торопливо сложив свои вещи в сумочку, одарила его ослепительной улыбкой, в которой уже не было и следа смущения, и упорхнула в сторону лестницы, ведущей на первый этаж.

М-да, дорожное приключение не состоялось, с невольной улыбкой подумал дипломат. А было бы приятно и даже скрасило бы мое путешествие, например, то, что она тоже летит в Москву. И наши кресла оказались рядом. И я бы любовался весь полет ее профилем, чуть касался своим локтем ее локтя. И ощущал аромат ее волос. Хороша чертовка, но, увы, я на работе. Ладно, помечтали и забыли.

Естественная итальянская эстетика и простота сменились чисто немецкой пунктуальностью и вежливой холодностью немецких стюардесс, когда он поднялся на борт самолета «Люфтганзы». Короткий инструктаж пассажиров, пристегнутые ремни, напитки после набора высоты, худые ноги стюардесс под короткими форменными юбками. Сергеев закрыл глаза и решил чисто эмоционально отдохнуть. Сейчас можно отрешиться от всего и просто побыть глубоко внутри себя. Как редко это удается при его работе, тем более что в отпуске он не был уже два года. И дома он бывал урывками, всего по несколько раз за время пребывания в Москве.

Интересно, думал Станислав, а я могу вот так отвыкнуть от родины? Нет, не просто решив, что тебе ближе культура другой страны. Она ближе никогда не станет, а вот уровень комфорта зарубежных развитых стран, обилие товаров в магазинах, чистота и порядок на улицах. Сможет ли это подвигнуть меня на то, чтобы я стремился чаще бывать там и реже возвращаться в Москву?

Мысль была неожиданной и интересной. Станислав стал размышлять и сравнивать, что для него важнее. И сразу вспомнились подмосковные леса, станции пригородных поездов, старые московские дачи, московское метро, в которое иностранцы спускаются только для того, чтобы завороженно полюбоваться архитектурой. А Воробьевы горы, а Водный стадион… Мысли плыли и плыли, унося его в детство, когда еще были живы родители, когда он бегал в одних трусах на даче с пацанами на речку. Пропади она пропадом эта заграница, вяло думал Станислав. Чистенькая, равнодушная, сытая, избалованная, быстро забывшая уроки Второй мировой войны. А ведь снова поднимают голову и нацистские организации, в основном вербующие молодежь, разлагают общество неформальные движения. Гомосексуалисты, наркоманы, проституция. Уму непостижимо, но во многих странах есть официальные публичные дома, а в Голландии целый квартал.

– …просьба не беспокоиться. Наш лайнер совершит посадку в аэропорту Белграда.

Сергеев открыл глаза. Этого мне только не хватало! Немецкий самолет, немецкое качество и вынужденная посадка в середине рейса – это как-то уж совсем не вяжется. Черт, завтра 16 декабря, завтра ему нужно быть у себя в министерстве. Судя по реакции пассажиров, для них эта вынужденная посадка была такой же неожиданностью.

– Что произошло? – спросил Сергеев у соседа по креслу.

– Неизвестно, – недовольно пожал плечами пожилой немец. – Ничего не объяснили, сказали лишь, что посадка вынужденная и будет сделана в Белграде.

Пассажиров вывели из самолета и сразу подали большой автобус-гармошку, который отвез всех к зданию аэровокзала. Выяснив у диспетчеров, что самолет дальше не полетит и что пассажиров будут распределять по другим рейсам в соответствии с маршрутом следования, Сергеев сразу понял, что ему в Москву не улететь. Прямого рейса из Белграда не было. А это означало, что ему предстоит потерять время на получение багажа, потом на процедуру регистрации и перебронирование билета, потом полет до промежуточного пункта, потом снова высадка и снова посадка со всеми вытекающими потерями драгоценного времени.

К его огромной радости, через справочную службу удалось выяснить, что из Белграда без пересадок можно добраться поездом до Киева. А уже в Киеве пересесть на прямой экспресс до Москвы. По времени может быть чуть дольше, чем самолетами через промежуточные города, но зато гарантированно. В любом аэропорту можно просто не успеть на очередной рейс и просидеть в зале ожидания сутки до следующего.

Заказав билет на поезд, Станислав умудрился быстро получить в багажном терминале свой чемодан и ринулся на улицу к стоянке такси.

– Ах. – Женщина упала на одно колено и выронила из рук сумку.

Сергеев остановился и с недоумением уставился на свою старую знакомую. Ту самую миловидную женщину, что возле его столика рассыпала содержимое своей сумочки. И вот опять она упала почти у его ног. Теперь она, видимо, сломала каблук. Это не женщина, а тридцать три несчастья! Сергеев поставил чемодан и присел рядом с ней на корточки.

– Это опять вы! Что с вами теперь случилось, сеньорита?

– А это опять вы, мой незнакомый рыцарь? – улыбнулась женщина и, страдальчески улыбаясь, протянула ему руку. – И как всегда, вовремя приходите мне на помощь.

Помощь сыпавшимся ему под ноги вторые сутки женщинам в планы Сергеева сейчас совсем не входила. Он оглянулся по сторонам. К ним уже спешили двое сотрудников аэропорта. Ну вот. На этих ребят женщину вполне можно оставить. Это их работа. Но пострадавшая, видимо, ждала помощи только от Сергеева.

– Вы правы, я по вашим глазам поняла, – заговорила она, опираясь на руку дипломата, с трудом вставая и охая. – Я не итальянка. Меня зовут Мирела Кодзяну.

– Очень приятно, Мирела, – ответил Сергеев и тут же передал женщину подоспевшим сотрудникам. – Господа, дама подвернула ногу и сломала каблук. Помогите ей, пожалуйста. Я спешу на вокзал.

– Мадам, с вами все в порядке? – поддерживая Мирелу под локти, стали выяснить парни. – Мы отведем вас в комнату ожидания и поможем с обувью. У нас есть превосходная обувная мастерская. Вы сможете отправить посыльного.

Сергеев обернулся и вежливо помахал даме ручкой. Его удивило, как эта Мирела Кодзяну смотрела на него. То ли разочарование, то ли недоумение. Понравился он ей, что ли? Но не до такой же степени, чтобы впадать в истерику из-за того, что он не стал ей помогать, а передал сотрудникам аэропорта. Да и с какой стати?

Странная дама, думал Сергеев, поднимая руку и останавливая такси у входа, надо же, какая липучая.

На вокзале ему повезло. Поезд через Румынию, напрямик, минуя Будапешт, через Тернополь, по самому кратчайшему маршруту на Киев отправился через два часа, увозя его от проблем мадам Кодзяну и пассажиров злополучного рейса «Люфтганзы».

Стало темнеть. Он заказал себе ужин в купе, а после долго сидел со стаканом чая у окна, задумчиво и спокойно глядя на пробегавшие мимо окон темнеющие, как будто тающие, ландшафты. Мерный стук колес навевал дрему.

Станислав протер глаза, решив, что пора ложиться спать. Одноместное купе имело смежный с соседним купе санузел. Запер дверь, снял с вешалки полотенце, взял свой портфель. Но когда он его расстегивал, чтобы достать туалетные принадлежности, под руку попался внешний кармашек. Как-то он его так сжал рукой, что сразу почувствовал, что в нем что-то есть.

Странно, у меня в наружных кармашках ничего никогда не лежит. Привычка такая: все только внутри. Опустившись на диван, Сергеев поставил портфель на колени и расстегнул кармашек. Сунув туда руку, вытащил обычную батарейку Eveready. Маленький черный параллелепипед с надписью на двух сторонах, номинал 9 вольт. По внешнему виду батарейка новая. Сразу всплыло в памяти, как в детстве мальчишки проверяли, есть ли еще зарядка в батарейках для карманных фонариков. Контактами они касались влажного языка. Если язык щиплет, значит, фонарик будет гореть. Сергеев приложил контакты к языку. Никакой реакции. Батарейка была «пуста» или сильно «посажена».

Итак, вопрос: как в его портфель попала батарейка? Что она из себя может представлять, кроме собственно батарейки? Он только что опрометчиво коснулся контактов языком, а если это не батарейка, а контейнер для переправки чего-то опасного или важного. Варианты: замаскированное подслушивающее устройство, контейнер для переправки через границу шпионской информации, контейнер для хранения, а может, и распыления отравляющего вещества массового поражения. Например, бросаешь такую «батарейку» в реку в районе водозабора крупного промышленного центра и…

М-да, почесал подбородок Сергеев, имеем два неприятных момента. У меня в портфеле находится непонятный предмет, подложенный чьей-то рукой умышленно. И второе, я эту фигню везу через две границы в Советский Союз. Открывать этот предмет нельзя, да и не знаю я, как его открывать. Оставлять при себе опасно, потому что скоро румынская граница. И еще. Я основательно залапал пальцами эту «батарейку». Теперь на ней только мои отпечатки, что усугубляет мою вину в глазах пограничников.

Станислав был далек от мысли выбросить неизвестный предмет в окно. Работа в МИДе и постоянные острые ситуации, которые наполняли эту работу почти в каждой стране, приучили его искать решение продуктивное и рациональное. Выбросить предмет, уничтожить его – решением не является. Это уход от решения.

Сергеев поразмыслил немного, потом достал полиэтиленовый пакет, замотал в него «батарейку» и один край надежно заплавил зажигалкой. Прислушался к звукам за дверью туалета, ведущей в соседнее купе, различил там смех и голоса. Несколько секунд ему понадобилось, чтобы раскрутить сливной сифон под раковиной. Прикинув форму своего маленького свертка, он уложил его так, чтобы тот не снесло потоком воды. Закрутив сифон, открыл воду. Да, вода уходила из раковины в слив заметно медленнее. Но если бы он не знал причину, то в глаза ему это бы не бросилось.

Умывшись, Сергеев улегся и потушил свет. Вагон еле заметно покачивался, под перестук колес глаза сами стали закрываться. Буквально через минуту он уснул крепким сном, к которому его приучила работа. Отдыхать и высыпаться надо везде, куда бы ни забросила служба и в каких бы ты условиях ни оказался.

Проснулся Сергеев на рассвете от тишины. Поезд стоял. Потом стали слышны резкие возгласы, захлопали двери тамбуров, по коридору затопали ноги. Посмотрев на часы, Станислав понял, что по времени это уже должна быть румынская граница.

В дверь постучали вежливо, но настойчиво. Один голос что-то потребовал на румынском, тут же второй голос сказал, видимо, то же самое уже на английском с сильным славянским акцентом.

– Прошу открыть дверь и приготовить документы. Пограничный контроль.

– Одну минуту, я оденусь – громко ответил Станислав, бросив взгляд на дверь туалета. Дверь он изнутри вчера запер. Хорошо.

На пороге стояли трое. Офицер румынской пограничной службы, молодой парень, видимо, в чине сержанта или другого младшего командира. Но в глаза бросился третий – человек в костюме, с пустыми, ничего не выражающими глазами. Этот третий Сергееву не понравился сразу. Пограничники сделали попытку войти в купе, но Станислав был непоколебим. Он протянул свой дипломатический паспорт и остался стоять в дверном проеме, хотя румыны его чуть ли не силой попытались втолкнуть внутрь.

Офицер листал паспорт дипломата, то и дело сверяя фото в документе с живым лицом человека в купе. Было заметно, что тип в гражданской одежде бегает глазами по вещам Сергеева.

– Надеюсь, на этом все, товарищи? – вежливо осведомился Сергеев. – Мы все знаем, что мой багаж досмотру не подлежит без веских на то оснований. Только в присутствии представителя советского консульства.

И тут Станислав отчетливо услышал, что кто-то пытается открыть дверь из туалета в его купе. Взяв паспорт из рук пограничника, он закрыл дверь перед носом наряда и громко стал напевать «Из-за острова на стрежень». В туалете мгновенно притихли. А потом еле слышно щелкнул замок двери, которая вела в туалет из соседнего купе. Попытка попасть к нему тайком провалилась.

«Однако, – подумал Сергеев и опустился на диван, – это уже становится закономерностью. Помнится, в Никарагуа мне точно так же пытались подложить пакет с фальшивыми ассигнациями и липовые инструкции для террористов. И так же вот пытались «обнаружить» у меня этот компромат на границе. Там меня хотели скомпрометировать сразу и провалить мою миссию. Что здесь? Я ведь домой еду, никакой миссии. Но есть маленький контейнер, и есть аналогичная попытка у меня его изъять. Возможно, официально. Провокация? Но в данной ситуации она не имеет смысла. Но тем не менее ситуация есть, а значит, кто-то видит в этом смысл. Какой? Кажется, в туалет мне до конечной станции уже не ходить. И если не удастся забрать контейнер из сифона, значит, не судьба, и гори он синим пламенем. Черт, не профессионально это – оставлять его здесь. Ладно, будем на своей территории, придется признаваться во всем пограничникам. Шума будет много, но хоть узнаем, что происходит. Ладно, будем придумывать, поспать все равно больше не удастся».

Глава 2

16 декабря. Тимишоара

Взявшись за руки, люди организовали живую цепь, не пропуская внутрь квартала машины и милицию. Небольшие патрули нерешительно топтались, не приближаясь к живой стене. В оцеплении были в основном молодые парни и девушки – этнические венгры. Несколько десятков человек дежурили возле дома пастора Текеша уже больше месяца после того, как 2 ноября четверо неизвестных попытались ворваться в квартиру венгерского священника. Семья пастора не пострадала, а сам он отделался порезами на лице. Теперь, когда руководство района получило приказ выселить пастора из его дома в рамках все той же программы «систематизации», большая часть паствы, особенно венгерская молодежь, возмущенная до предела, поднялась на защиту своих прав и своего пастора.

– Товарищи, не верьте обещаниям! – кричал со столба молодой мужчина, размахивая снятой с головы кепкой. – Сегодня они пообещают вам пойти навстречу, а завтра же ночью придут в ваш дом с солдатами. А несогласных будут убивать, как убили Эрно Уйваросси. Вспомните, неподалеку стояли работники милиции, когда в дом пастора ворвались убийцы. И никто не помог, никто! Потому что это политика государства, это не решение местного чиновника или партийного руководителя. Требуйте своих прав, мы с вами такие же граждане Румынии, как и все остальные.

Несколько часов в квартале, где жил пастор Ласло Текеш, стоял невообразимый шум. А потом стали подъезжать машины с солдатами. И сразу над кварталом нависла гнетущая тревожная тишина. Стоявшие в оцеплении люди замолчали и только переглядывались, стараясь понять, готов ли идти с ним до конца его товарищ справа или слева – тот, с кем он сцепился руками, чтобы не дать свершиться гнусности и несправедливости.

Вопреки здравому смыслу к венграм стали вдруг подходить этнические немцы и румыны, жившие в этом квартале и неподалеку. Они вставали рядом с торжествующим видом, чувствуя свою силу, живую силу сотен и тысяч людей, которые, наконец, собрались в единый кулак и встали стеной против притеснителей. И снова в рядах людей стал подниматься гул.

– Разгонять нас будут, автоматы привезли с собой. Знаем мы, как они умеют прикладами работать!

– Солдаты не станут нас бить или стрелять в нас. Мы же социалистическое государство!

– Социалистическое? Мы жили лучше всех, а теперь и у нас ввели продовольственные карточки. А я всю жизнь рабочий, вот этими руками с металлом работал, а мне теперь говорят, что я плохо работал и в стране нечего есть. Может, плохо работали те, кто управлял страной?

– Они пастора обвиняют в разжигании межнациональной розни, товарищи, а он ведь только о народе и думал, Это все потому, что он статьи критические писал и критиковал правительство и партийную элиту. Я сам читал, наш Ласло Текеш никого не боится, на его стороне бог и народ. Мы все здесь!

Из подъехавшей прямо к толпе машины вышел высокий офицер с погонами подполковника. Он хмуро оглядел ряды молодежи и резко крикнул:

– Если вы не прекратите беспорядки, мы вынуждены будем применить силу! Что вы хотите? Вы понимаете, что идете против законной конституционной власти и вам никто не позволит нарушать порядок?

В ответ подполковнику полетели грубые насмешки и оскорбления. Молодежь начала горячиться, что-то уже неуловимо изменилось в толпе возмущенных людей, вышедших на улицы. Была пройдена грань между возмущением, готовностью добиваться своего и желанием разрушать. И когда на улицы вышли автомобили с громкоговорителями, когда зазвучали монотонные призывы разойтись по домам, предрекавшие неизбежное наказание тем, кто ослушается, упала последняя преграда, отделявшая мирных возмущенных горожан от неуправляемой разъяренной толпы.

В машины полетели камни и палки, опрокидывались урны, ломались ограды. И вот уже камни полетели в витрины магазинов, загорелись оставленные у тротуаров машины. Толпа хлынула, растеклась по улицам, ее понесло к центру города. Туда же, к центру, стали стягиваться подразделения милиции, войска, на окраине города показались армейские бэтээры.

Сергеев заметил танки на загородном шоссе еще утром. Они стояли на обочине, задрав в небо стволы пушек, на броне покуривали танкисты в ребристых шлемах, возле армейских «уазиков» курили младшие офицеры. Какое-то непонятное напряжение чувствовалось в воздухе, в этом прозрачном сыром воздухе леса, в балочках и оврагах, засыпанных первым снегом, в грязных проселках. Осколки льдинок на разъезженных лужах выглядели как битое стекло. И от этой ассоциации на душе становилось как-то неуютно.

Через час состав втягивался на железнодорожную станцию города Тимишоаре. Сергеев стоял у окна и во все глаза глядел на бегущих по улице людей с палками. Они подхватывали с земли камни, битый кирпич и швыряли его куда-то. Станислав сначала не понял, куда, но потом увидел перевернутый милицейский автомобиль. На его глазах тот вспыхнул ярким огнем.

– Вот тебе бабушка и Юрьев день, – пробормотал Сергеев. – Это что же здесь у них такое творится? Это же самые спокойные районы Румынии. Сытые и спокойные. Здесь сплошь переселенцы и сельскохозяйственные угодья. Что же тогда происходит в других районах страны? И ведь ни слова, никакой информации о беспорядках.

Чаушеску, конечно, не подарок, уж это дипломаты знали прекрасно, но чтобы в Румынии началось такое… Хотя, может, именно в ней и должно такое начаться: здесь мирно с властью не справиться, соберись кто устроить государственный переворот.

Камень ударился в железную стенку вагона и, отскочив, покатился по платформе. Сергеев от неожиданности отпрянул от окна и, как оказалось, сделал это вовремя. Второй и третий камни угодили точно в окно его купе, которое тут же разлетелось осколками. Снаружи хлынул стылый влажный воздух. И теперь было хорошо слышно, что звенело стекло, камни били в вагоны во многих местах. Кто-то из мужчин подбегал к составу и со злостью бил по окнам палками. Они что-то кричали, но, не зная румынского языка, Сергеев не мог понять сути происходящего и требований разъяренной толпы. То, что она была именно разъяренная, сомневаться не приходилось. Магазины, машины на улицах, окна поездов – все это ясно показывало суть происходящих процессов.

Проводники бегали по вагону, на двух языках просили пассажиров срочно покинуть поезд и беречь глаза от летящих осколков стекла. Где-то на улице выли сирены, пронесся милицейский автомобиль, потом хлопки – и на асфальте стали рваться белым дымом газовые гранаты. Люди метались, пиная ногами источавшие дым цилиндры, закрывали лица полами курток, но слезоточивый газ проникал под одежду, и демонстранты вынуждены были разбегаться в разные стороны.

Через несколько минут Сергеев, одетый, с чемоданом в одной руке и портфелем в другой спешил в потоке пассажиров по платформе. Куда, зачем, он еще не знал. Больше того, он предполагал, что у властей нет даже и намека на план прекращения беспорядков, защиты законопослушных граждан и вот таких пассажиров случайного поезда, попавшего «под раздачу».

Новая толпа разъяренных молодых людей появилась откуда-то из переулка, разметала поток пассажиров, пытаясь протолкнуться к запасным путям. За толпой гнались милиционеры в касках и с дубинками в руках. Кого-то настигали, валили на асфальт и после нескольких ударов сковывали руки наручниками. Сергеев крутил головой, прикидывая, где тут более спокойное место.

И в этот момент его ударили по голове. Он не ожидал удара и даже не успел испугаться. Он вообще ничего не успел, когда асфальт прыгнул ему в лицо. Хотя нет, Станислав успел подумать, что испачкает костюм и из-за этого будут проблемы с посадкой в поезд. Потом он потерял сознание.

Дежурный по отделу милиции, лейтенант с красными от бессонницы глазами, непонимающе глядел на своего начальника. Хмурый майор Дэнчулэ с пышными усами барабанил пальцами по столу и сверлил лейтенанта взглядом.

– Товарищ майор, я уже столько пунктов инструкции нарушил, не говоря уже о незаконных процедурах задержания граждан…

– Ты что, Бажен! – рявкнул майор устало. – Забыл, что на тебе погоны и что приказы у нас принято выполнять беспрекословно? Не понимаешь, что творится на улицах Тимишоаре? Это же попытка государственного переворота! А во время особых обстоятельств и меры применяются особые. Ты знаешь, кто этот человек? Нет? Вот и я не знаю, а мне велели его задержать люди сверху.

– Так я и выполняю, – виновато кивнул лейтенант. – Что будет, если из городского управления приедут, а у меня раненый в камере без сознания лежит. Я, конечно, приказал оказать ему первую помощь, да и серьезного с ним вроде бы ничего нет. Оглушили его по голове – и все.

– Вот видишь. Ты же сам сейчас признал, что ничего серьезного с ним нет. Пока мы с тобой тут разговариваем, он, может, уже и в сознание пришел. Но ты не торопись его допрашивать, протокол заводить и личность устанавливать. Пусть посидит. Я сейчас приведу людей, которым ты дашь осмотреть его вещи. И никаких вопросов, понимаешь? А то ты так и закончишь службу лейтенантом.

В дежурную часть зашли двое. Мужчина в дорогом коротком пальто наверняка был из Секуритате. Этих лейтенант Бажен Ванич узнавал сразу по манере держаться, по взглядам – самоуверенным и независимым. Он, конечно, понимал, что были и другие сотрудники органов государственной безопасности, кому просто по роду работы надо быть незаметным и неузнаваемым. Но те, кто представлял лицо Секуритате во всех государственных структурах, были… хотя, наверное, он просто их сильно не любил.

– Покажите, товарищ лейтенант, – приказал Дэнчулэ, – вещи, изъятые у задержанного, которого доставили к нам со ссадиной на голове.

Ванич еле сдержался, чтобы не поморщиться от такого иносказания. Нелепость на уровне государственных органов. Не установив человека, не отправив его в больницу, вообще не видя его вины в каком-либо преступлении или в нарушении общественного порядка, его держат в камере вот уже пять часов. Да за такие вещи прокуратура… А что прокуратура, остановил сам себя лейтенант, когда здесь представитель органов пострашнее?

– Вот прошу, товарищи. – Ванич вытащил из шкафчика кожаный портфель, проявив свой протест тем, что поставил его не перед холеным сотрудником Секуритате, а перед молодой симпатичной женщиной, пришедшей с ним.

Видимо, она эксперт-криминалист, решил лейтенант, хотя может оказаться и свидетелем. И опять нарушение, так следственные мероприятия не проводятся. Где понятые, где другие портфели, из которых для чистоты эксперимента свидетельница должна выбирать тот, что имеет отношение к преступлению. Что же происходит? Не о таком думал молодой лейтенант, окончив офицерскую школу и начав работу в милиции. Он видел себя умным и проницательным сыщиком, следователем, распутывающим хитроумные схемы преступников. А его посадили в дежурную часть маленького отдела милиции и заставляют нарушать закон.

Где-то далеко в городе вдруг послышались характерные хлопки выстрелов. В дежурной части замерли, прислушиваясь к звукам. Наверное, даже не владевшие информацией о происходящем в городе, где-то глубоко внутри ждали такого развития событий. Стрелять должны были начать неизбежно. Страшно подумать, но на улицах творилось невообразимое, в городе появились военные бронетранспортеры.

– Это все? – с сильным акцентом спросила девушка, перебрав содержимое портфеля, вываленное ее спутником прямо на стол. – Вы задержанного обыскивали?

– Конечно, – уже с вызовом ответил лейтенант. – Мы обыскали его, как положено, перед тем, как поместить в камеру. Это обязательная процедура.

– Ну? – холодно уставилась женщина на лейтенанта.

– При нем ничего не было. В том смысле, что ничего важного из документов.

– Мы сами решим, что важное, а что пустяк, – вдруг зло процедил сквозь зубы мужчина в пальто и посмотрел Ваничу в глаза так, что у лейтенант сразу похолодело внутри.

– При задержанном не было документов, – стараясь скрыть дрожь в голосе, ответил Ванич. – Вот, указано в акте осмотра личных вещей, что в карманах обнаружен носовой платок, пачка сигарет «Лаки Страйк», зажигалка итальянского производства. Все это лежит вон в том бумажном пакете.

– Товарищ майор. – Женщина повернулась к Дэнчулэ. – Ваши сотрудники тщательно обыскивают задержанных, они прощупывают их одежду, снимают обувь? Я вижу, что брючный ремень с задержанного сняли.

– Это стандартная процедура, – хмуро пояснил майор. – Одежда прощупывается в обязательном порядке. В практике милиции достаточно случаев, когда у задержанных в одежде обнаруживались иглы, бритвы или самодельные колющие и режущие предметы, которыми они наносили повреждения себе, чтобы избежать наказания, или окружающим. Осматриваем одежду мы очень тщательно.

Станислав пришел в себя и сразу вспомнил все до самой последней секунды. Поезд, разбушевавшиеся демонстранты, которые уже начали бить стекла в магазинах, поджигать машины и даже накинулись на пассажирский поезд. Пассажиров вывели в город, путь им пересекла толпа демонстрантов, преследуемая милицией. Потом удар по голове. Кажется, все. Нет, что-то еще.

Ах, да, дурацкая «батарейка», которую он прятал в санузле. А потом, когда началась паника и всем велели выметаться из вагона, у него просто не было времени, чтобы осмыслить свое положение и решить, что сделать с этим неизвестным предметом. И он не придумал ничего лучше, как спрятать его себе в плавки. Да, он снял трусы и надел плавки. Сергеев хорошо знал, что обыскивают всегда не только карманы, прощупывают всю одежду, все швы, даже портфель могут распороть на отдельные детали, чтобы убедиться, что под подкладкой ничего не спрятано.

Трусы не ахти какое надежное место, но все же лучше, чем карман. Просто, если эту вещь начнут искать серьезно, то бесполезно прятать ее даже в… И туда пальцами залезут. Так что все, кажется, при мне. Убедившись в этом на основании своих ощущений, Сергеев все же открыл глаза. Этого и следовало ожидать. Голова болит, над ним второй ярус железной кровати с панцирной сеткой, в помещении вонь.

Пришлось попытаться подняться. Сергеев потрогал голову, пошевелил плечами и ногами, сел на кровати. М-да, приехал, дипломат! Помещение примерно пять на пять метров, выкрашенное в темно-синий цвет, двухъярусные кровати, которые в советских тюрьмах уголовники называют «шконками». И лица людей, которых тут наберется около десятка, оптимизма не выражают. Некоторые избиты, на некоторых порвана одежда. Половина – молодые мужчины в возрасте 30–40 лет. Но есть и постарше. Вот этот, например, угрюмый и лысый на соседней кровати, что так задумчиво, почти с тоской уставился в зарешеченное окно под потолком. На демонстранта он не похож. Такие не митингуют. Добряк похож, скорее, на школьного учителя. Под горячую руку дядька попал. «Замели» вместе с другими.

Голова болела, но не сильно, очень хотелось пить. И не потерять бы штаны, из которых вытащили ремень. Хорошо, что ботинки на резинках и без шнурков, а то шаркал бы сейчас как старик. Увидев возле двери на высоком облезлом табурете бачок с водой и кружку на длинной цепочке, Сергеев поднялся со стенаниями «ох, грехи наши тяжкие» и поплелся к воде. Но из-за того, что резко встал с постели, у него вдруг закружилась голова. Станислав пошатнулся, попытался схватиться за кровать, но промахнулся. И снова бы растянулся на полу, если бы его не подхватили и не усадили на кровать.

– У вас, видимо, сотрясение мозга, – сказал кто-то по-русски.

Сергеев справился с накатившей слабостью и тошнотой и открыл глаза. Перед ним сидел тот самый лысый человек, что недавно с такой задумчивостью смотрел в окно. Слова, которые он произнес, прозвучали безукоризненно, без малейшего акцента. Это Сергеев научился понимать, поработав за границей и столкнувшись с сотнями людей, которые знали русский язык, но для которых он не был родным. Различных акцентов он наслушался достаточно, чтобы понимать такие вещи.

– Нет, – возразил Станислав, – просто ушиб. Скоро пройдет. Лучше скажите, вы-то как сюда угодили? Вы кто?

– Вопросы, – недоверчиво усмехнулся мужчина. – Как вы все любите вопросы задавать. А я никто. Просто человек, и все.

– Простите, если я повел себя не совсем тактично, – мастерски изобразил страдания Сергеев. – Вы не могли бы принести мне воды? Во рту – как в пустыне.

– Там цепочка, – проворчал лысый и стал помогать Станиславу встать.

Стараясь не переигрывать, Сергеев позволил довести себя до бака с водой, напился, а заодно рассмотрел еще раз всех, кто находился в камере. Да, видно, что людей хватали и тащили сюда, многих в прямом смысле слова, судя по грязным коленям. Как-то не выглядели они уголовниками. А землячок-то мне не верит. Интересно, почему? Что я такого спросил? Только кто он такой и как сюда попал? А он отреагировал очень нервно и, как бы это точнее выразиться, непрофессионально. Получается, что он сразу выдал себя, а заодно что ему есть что скрывать.

Русских в Румынии, как и в любой социалистической стране, всегда много. И это не только дипломаты, в таких странах работают многие советские специалисты. Кто он? Ладно, лишь бы не разыгрывал из себя жертву чего-то там совсем уж фантастического и не пытался выведать, кто я и откуда. И про мою «батарейку». Вполне могли подсадить в камеру «утку». Обидно, но верить человеку в моем положении только потому, что он чисто говорит по-русски, нельзя.

Сергеев понимал, что выбора у него нет. Выбраться из милиции он может только тогда, когда разберутся с его делом, установят его личность. Тем более когда установят его дипломатический статус. Для этого хорошо бы связаться с посольством. Должны же его когда-нибудь вызвать на допрос. Да и по всем разумным правилам любой демократической страны, если только у власти не фашистская хунта, держать человека в камере без доказательств вины нельзя.

Можно и подождать, все-таки форс-мажорные обстоятельства, в Москве поймут его опоздание. Но «батарейка»! Что-то подсказывало дипломату, что его присутствие здесь, в камере отдела милиции, не случайно. С травмой головы он если и должен где-то находиться, то только в больнице. Значит, номер в поезде с обыском его личных вещей не удался, так его решили обыскать таким способом. Вещи где-то в дежурной части, но они ничего там не нашли. Черт бы их побрал, они же изъяли дипломатический паспорт. С ума они там посходили? Или кто-то из западных спецслужб попросил своего агента влияния провернуть эту авантюру с задержанием иностранного дипломата?

Чтобы скандал не выплыл наружу, надо сделать одно очень простое дело. Должна исчезнуть сама причина скандала. То есть исчезнуть должен дипломат. Где и как исчез он, Станислав Сергеев, никто не знает. Вышел из поезда и пропал, а в стране беспорядки, свалить можно на кого угодно.

Сергеев покосился на своего соседа и вздохнул. Да, вдвоем было бы проще. Это если быть уверенным, что его ко мне не подсадили, тогда можно ему все рассказать.

Раздавшийся на улице шум заставил всех поднять головы. Несколько молодых людей бросились к окну. Кто-то очень ловко подхватил худенькую девушку с длинными волосами в испачканных брючках и поднял ее к оконному проему. Девушка стала бойко и деловито комментировать то, что видела. Сергеев снова пожалел, что не знает румынского языка.

– Что там творится? – спросил Сергеев своего недоверчивого соседа. – Вы, случаем, по-румынски не понимаете? Хоть приблизительно, о чем она щебечет?

– Привезли кого-то, – спокойно стал говорить лысый. – Две машины. Выгоняют палками. Наверное, демонстранты.

– Вы знаете язык? – оживился Станислав.

Сосед пожал плечами и не ответил. Шум в коридорах усилился. Гулкий топот множества ног, кто-то кричал и ругался, слышались удары. Потом открылась дверь, и в камеру, в которой находился Сергеев, втолкнули троих избитых мужчин и двух растрепанных женщин. Обитатели камеры бросились к ним, помогая подняться с пола. Сразу завязался оживленный разговор. Новички стали что-то рассказывать, гневно размахивая руками.

– Они говорят, что после того, как их разогнали на площади перед городской администрацией, – неожиданно стал переводить сосед, – и не позволили передать петицию, они отправились к зданию районного комитета партии.

– Чего они хотели, чего добиваются? – спросил Сергеев, понимая, что сейчас, как никогда, ему очень важно знать, в какой он оказался ситуации, что происходит в городе и стране.

– Я так понял, что началось все с протестов против притеснения какого-то местного пастора. Я не очень понимаю, не слишком следил за политическими событиями. А теперь они протестуют против произвола руководства армии и милиции. Да и руководства страны тоже. Тут и венгры, и немцы, и румыны. Они пытались сжечь районный комитета партии, представляете? – горько усмехнулся сосед. – Им удалось даже ворваться внутрь и начать выбрасывать в окна идеологическую литературу, что-то пытались сжечь прямо в здании. Ну и попали под резиновые дубинки, водометы и слезоточивый газ. Говорят, где-то в городе по демонстрантам даже стреляли.

Ну, вот так под шумок меня тут и шлепнут, подумал Сергеев, предварительно пытками вытащив информацию о том, где находится «батарейка». Выяснят и потом обязательно шлепнут. Выбросить ее или идти до конца? Черт бы вас побрал, международные авантюристы, я же все-таки профессионал, не могу я так просто избавиться от улики чьей-то преступной или шпионской деятельности. Это моя работа! И все, решение принято окончательно, больше к этому вопросу возвращаться не стоит. Теперь все мысли о том, как выбраться из создавшегося положения.

– Слушайте. – Сергеев сжал локоть соседа и заговорил тихо, сквозь зубы, чтобы его не только не услышали, но и не смогли прочитать по губам. В камере вполне могли оказаться подсадные агенты местных спецслужб, учитывая особенности содержащегося контингента. – Мне надо вам кое-что сказать. Откиньтесь к стене спиной, мне так удобнее говорить, а вам слушать.

– Ну, – дернул нервно плечом сосед, но все же откинулся на спину, прижавшись к стене затылком. – Только учтите, что я не легковерный.

– Плевать, какой вы там, – зло ответил Сергеев. – Голова-то у вас на плечах есть? Вот и слушайте, а заодно шевелите мозгами. Мы с вами соотечественники, и оба находимся в дурацком и опасном положении за границей. Я не спрашиваю вас, кто вы и что здесь делаете. В стране вообще и в камере в частности. Мне нужна ваша помощь, потому что я не говорю по-румынски. Я владею английским, испанским, сносно могу общаться на немецком, французском. Я не знаю языка, а мне надо срочно отсюда выбраться. Я дипломат. Специальный представитель МИД СССР Станислав Сергеев. Я летел из Италии в Союз, но наш самолет посадили в Белграде. Оттуда я пытался самым простым и быстрым способом с минимальным количеством пересадок добраться домой поездом, но здесь попал в заварушку, а потом меня чем-то трахнули по голове, и в результате я здесь.

– А чего вам опасаться, если вы дипломат? – недоверчиво усмехнулся сосед. – Вас-то как раз держать тут не станут, во избежание международного скандала. Тем более что вы не из нашего посольства в Румынии.

– А если бы был из нашего посольства в Румынии? – тут же спросил Сергеев.

Сосед промолчал, напряженно глядя в окно и покусывая нижнюю губу. И тут до Станислава стало доходить. Он анализировал разговор, поведение этого человека с самого начала их знакомства, и в голове начали складываться вполне определенные догадки. И как-то само собой стало понятно, что излагать этому уставшему, а может, немного испуганному человеку свои предположения не стоит. Пока не стоит.

– Да, поймите вы, – снова заговорил Сергеев. – Если бы мой дипломатический паспорт играл бы в этой ситуации хоть какую-то роль, я бы вообще в камеру не попал. А я здесь, и мой паспорт забрали. Кто и какую провокацию против советских дипломатов готовит, я пока не знаю! Я только вижу, что и вы, советский гражданин, тоже находитесь здесь.

– Я нахожусь здесь, потому что у меня не было с собой документов и меня заграбастали вместе с остальными, – проворчал сосед. – А на допросы здесь никто никого не вызывает уже сутки.

– Как вас зовут?

– Борис Иванович Яковенко, – тихо и как-то обреченно произнес сосед.

– Слушайте, Яковенко, я не буду допытываться, кто вы и где работаете. Я же чувствую, что вы хотите это скрыть. Воля ваша, но помогите мне выбраться отсюда и попасть в наше посольство. Это очень важно, за мной охотятся неизвестные люди, и я должен доложить по инстанции обо всем, что со мной произошло.

К огромному удивлению Сергеева, Яковенко в ответ промолчал. Станислав чуть было не сплюнул от досады, но ему хватило выдержки, чтобы не подать виду. Самое уместное было лечь на подушку и закрыть глаза. Все же удар, полученный не так давно, сказывался – в голове сильно шумело. Да и шишка побаливала, горячо пульсируя.

Примерно в восемь вечера в городе началась стрельба. Сергеев, лежа на железной кровати, прислушивался, не открывая глаз. Вся камера заволновалась, снова кого-то подсадили к окну.

Яковенко был рядом и молчал. Сергеев подумал, что это хороший знак, что его сосед не отходит от него, старается держаться рядом. Значит, не все еще потеряно. Да и не выглядит Яковенко трусом. Опасается чего-то, не доверяет, но не трусит, во всяком случае откровенно. Трусов Станислав на своем не очень долгом веку повидал.

А в городе творилось что-то уж совсем непонятное. Если стреляли, если гражданские сидели в камере, значит, народные волнения перешли в крайнюю, активную фазу. Скоро тут такое начнется, что лучше держаться от всего подальше.

– Слушайте, Борис Иванович, – позвал Сергеев. – Что бы ни случилось, давайте держаться вместе. Вместе и удирать сподручнее, а если придется, то и умереть легче. Согласны?

– А вы что, думаете, что нам грозит… смерть?

– Когда в стране почти гражданская война, ожидать можно всего: беспорядков, анархии, отсутствия или множественности власти, активизации криминальных группировок, козней разведслужб других государств, которые попытаются в этой мутной воде выловить государственные тайны. Поверьте, я уже повидал такое, правда, в Латинской Америке и в Африке. Хотя, когда начинается война, без разницы, как называется материк или часть света.

Они замолчали, слушая шум на улице. Стрельба удалялась, это наводило на мысль, что волнения подавлены. Сергеев старался не думать о трупах и крови. Он пытался прикинуть варианты побега. Например, снаряд попадает в здание отдела милиции. Тогда через пролом можно быстро покинуть камеру. Вопрос, помогать раненым и оглушенным или просто убегать? Вот оно воспитание, которое не позволяет бросить людей в беде. Приходилось соизмерять ценность собственной миссии и ценность жизни простых румын.

Моторы взревели возле здания милиции, где-то совсем рядом. Станислав открыл глаза и приподнялся на локтях. Яковенко тоже насторожился. В недрах отдела милиции поднялся такой шум, что заволновались все обитатели камеры. По коридорам затопали десятки ног, с грохотом открывались двери, восторженные крики разносились под низкими бетонными потолками. Наконец, распахнулась и дверь их камеры.

Внутрь вбежали молодые крепкие парни с повязками на руках. Поднялся невообразимый гвалт. Сергеев принялся дергать Яковенко за руку, чтобы тот объяснил, что происходит и что кричат все вокруг.

– Они напали на милицию и нас освободили! – оживился сосед по камере. – Пойдемте, скорее! Надо торопиться, а то могут приехать солдаты и нас снова запрут. Или еще, чего доброго, расстреляют, как лиц, оказавших сопротивление и напавших на представителей власти.

Задержанные повалили в коридоры и, к большому неудовольствию Сергеева, разбежались по зданию. Кто-то с криками ринулся на второй этаж, где-то уже били окна. Что за глупость, раздраженно думал Станислав, да, революция или переворот, но зачем же стекла-то бить? Они кому-то мешают, или новой власти не нужны стекла? В том-то и беда, что в рядах протестующих всегда много психически неуравновешенных людей, которые в состоянии психоза и вседозволенности впадают в эйфорию разрушения и насилия. Как бы не начали милиционеров убивать! Вот незадача.

– Куда вы? – схватил Сергеева за полу пиджака Яковенко. – Давайте ноги уносить.

– Подождите, там мои вещи и документы. – Станислав показал на комнату за высокими стеклами.

– Какие к черту… – начал было Яковенко, но потом махнул рукой и поспешил за Сергеевым.

До него, видимо, дошло, что если у Сергеева будет при себе дипломатический паспорт, то это в значительной степени защитит их на улицах мятежного города. По крайней мере, перед официальными властями, перед армейцами и милицией.

Сергеев уже ворвался в дежурную часть, где вовсю хозяйничали парни в кожаных куртках с жестокими лицами. Они уже били кого-то, корчившегося на полу. Дипломат бросился туда, за стойку дежурного, крикнув своему спутнику:

– Борис Иванович, включайтесь! Помогайте мне с переводом. Надо спасти мои документы. Мы не должны позволить убить работника милиции!

Первый же мордоворот, пинавший ногами лежащего на полу молодого милиционера, повернулся на голос Сергеева и агрессивно выпятил челюсть. «Бить в скулу или просто оттолкнуть в сторону?» – стал прикидывать Сергеев. Но тут ему помог Яковенко. Борис Иванович стал что-то быстро говорить и размахивать руками, показывая на дверь в соседнюю комнату. Парни переглянулись, с сожалением посмотрели на милиционера, еще по разу пнули его и побежали в указанном Яковенко направлении.

– Что вы им сказали? – присаживаясь рядом с милиционером на корточки, спросил Сергеев.

– Что в данной ситуации может заинтересовать таких людей больше, чем насилие? Я сказал, что они должны добраться до архива дежурной части, где хранятся сведения о задержанных, там подтверждение нарушения прав граждан. Они бы еще быстрее побежали, намекни я им про оружейную комнату, но лучше им ее не видеть.

– Это точно, – согласился Станислав и, взяв со стола графин, стал брызгать на лицо милиционера водой.

– Что с ним? – тихо спросил Яковенко, опускаясь рядом. Он похлопал раненого по щекам и позвал на румынском: – Эй, товарищ, ты как себя чувствуешь?

– Мерзавцы, – простонал милиционер, держась за ребра и пытаясь сесть.

– Видите, – улыбнулся Сергеев, – все с ним нормально, хотя пару ребер ему могли и сломать. Переводите, мне надо задать ему несколько вопросов.

– Вы из Советского Союза? – вдруг спросил по-русски милиционер, напряженно вглядываясь в лицо Сергеева. – Что вы здесь делаете?

– А откуда ты знаешь русский язык? – вопросом на вопрос ответил Станислав, стараясь улыбнуться тепло и непринужденно.

– В школе учил. Помню. С девочкой из Москвы переписывался несколько лет.

– Слушай, тебя здесь забьют до смерти, – стал убеждать милиционера Сергеев. – Помоги нам, и мы поможем тебе выбраться отсюда. Мы оба из СССР и попали сюда случайно или по провокации врагов. Когда меня привезли сюда без сознания, у меня при себе был дипломатический паспорт. Я дипломат, понимаешь? Я в вашей стране проездом.

Милиционер закрутил головой, явно не все понимая. Яковенко еще раз пересказал ему по-румынски. Тогда офицер закивал, его лицо сделалось пунцовым то ли от злости, то ли от стыда. Он схватил руку Сергеева и стал отвечать сбивчиво, но очень горячо.

– Я лейтенант Ванич, я оперативный дежурный по отделу милиции. Я был на дежурстве, когда все это началось в городе, но мне приказали никаких мер не принимать. За все стали отвечать городские власти и городское управление милиции. И вас я помню, как привезли, вы были без сознания. Я не хочу, чтобы между нашими странами была вражда, а то, что происходит сейчас, – это… это очень похоже на попытку государственного переворота. В городе крушат правительственные здания, жгут машины, стреляют.

– Документы, лейтенант, где мои документы? – стал трясти парня за плечо Сергеев.

– У вас при себе не было документов, а ваши вещи вот здесь. – Лейтенант посмотрел Станиславу в глаза и стал доставать из шкафчика портфель, брючный ремень и бумажник. – Вас привезли, и мой начальник майор Дэнчулэ приказал поместить вас в камеру, где сидел вот этот мужчина, тоже без документов. – Милиционер перевел взгляд на Яковенко. – Личные вещи кое-какие были, а документов не было.

– Черт, значит, мои карманы обчистили еще на перроне, когда грузили в машину, – проворчал Сергеев, засовывая бумажник в карман пиджака. – Значит, кому-то надо, чтобы я был без документов.

– Кому? – не понял Яковенко.

– Той женщине, что недавно приезжала сюда с человеком из Секуритате, – неожиданно сообщил лейтенант. – Они осматривали ваши вещи.

– Женщина? – Сергеев нехорошо улыбнулся. – Рост примерно 170 сантиметров, короткие светлые волосы, круглые глаза, ямочка на правой щеке, полные губы, очень моложаво выглядит, миленькая, стройная, но если приглядеться, то ей далеко за 30, да?

– Да, с ней был мужчина, такой представительный, в дорогом пальто. Они интересовались вашими вещами и много расспрашивали. Я думаю, что дама иностранка.

– Слушайте, Борис Иванович, – начал было Сергеев, но тут у входа в отдел милиции раздался шум мотора, потом кто-то стал отдавать приказы, зашумели люди. Все это очень не понравилось Станиславу. Или милицейское начальство приехало, или кто-то от митингующих, эти еще хуже, потому что на данный момент они никакими правовыми нормами себя не утруждали.

Сорвав с небольшого столика у окна зеленое сукно, Сергеев накинул его на плечи лейтенанту и стал его поднимать. Яковенко помогал и непонимающе глядел то на Станислава, то на дверь, которая вот-вот должна была открыться.

– Уходим, все уходим отсюда, – торопил Сергеев. – И ты, Ванич, пошевеливайся. Слишком ты много, парень, знаешь теперь, тебя они уж точно в живых не оставят.

Охая и прижимая руку к ушибленным ребрам, милиционер поспешил за русскими к задней двери, которая выходила на служебный двор.

Вытолкав на улицу Яковенко и Ванича, Сергеев задержался и заглянул в щель неплотно закрытой двери. Он сразу узнал свою недавнюю знакомую, которая дважды разыгрывала перед ним спектакль: сначала в Италии, потом в Белграде. Теперь сомнений у Станислава не было: она искала здесь свою «батарейку». Выходит, она узнала, что у Сергеева дипломатический паспорт, и решила подложить ему в портфель контейнер с какими-то материалами, возможно с микрофильмом. Никаких сомнений в ее принадлежности к иностранным спецслужбам, равно как и к происходящему сейчас в Румынии, не оставалось. Значит, здесь все серьезно, это не просто беспорядки. Слишком грамотный «режиссер» за всем этим стоит.

На улице стемнело. Во двор выходило не так много окон, и освещен он был плохо. Уличные фонари не горели. Под ногами хрустело битое стекло – все-таки митингующие погуляли на славу.

– Слушай, лейтенант, это чья машина? – Сергеев кивнул на неприметную старенькую «Дакию».

– Моя.

– Так что же ты молчишь, родной, – обрадовался Яковенко, но тут же осекся. Прямо в ворота уперся свет чужих фар, несколько человек чем-то гремели, пытаясь отпереть ворота.

– Все, опоздали, – констатировал Сергеев. – Давайте в темпе через каменный забор. Вон там самый темный угол и какой-то большой ящик. С него и переберемся. Людная улица за забором?

– Нет, там маленькая улочка, – ответил Ванич. – А уличное освещение отключили почти во всем городе.

Через час Сергеев и Яковенко присели отдышаться в темном проходном дворе, прижались спинами к кирпичной стене. Лейтенанта пришлось отпустить, посоветовав ему не возвращаться к себе домой несколько дней.

– Слушайте, Борис Иванович, – вытирая ладонью лоб, спросил Сергеев, – откуда вы так хорошо румынский знаете?

– А я в Молдавии родился и вырос. У нас там румын было не меньше, чем здесь. Вот с детства и научился. Самая лучшая школа изучения языка – игровая. Вот во время игр и научился. Да и общение с настоящими носителями языка…

– Все-все, я же только из приличия спросил, – усмехнулся Сергеев и повернулся к своему спутнику. – А вы нервничаете, Борис Иванович. То-то вас на разговор потянуло. Ладно, колитесь, как говорили у нас во дворе пацаны, вы работник советского посольства? Не надо спрашивать меня, как я догадался. Вы сами не очень умело это скрывали и пару раз выдали себя. Вопрос у меня к вам далеко не праздный. Мне бы добраться до вашего руководства. Вы же понимаете, что без документов во время назревающей гражданской войны шансов выбраться у меня никаких. Тут замешана иностранная разведка. Давайте по-честному. Я вам свою правду, а вы мне свою. Мне мое сердце подсказывает, что нам с вами дружить еще долго придется. Вы ведь тоже не на пикник приехали, и у вас тоже, как я понимаю, нет документов.

– Да, вы правы, – согласился Яковенко и опустил голову. – Расскажите сначала о себе вы. Уверяю, вы поймете, что у меня было больше оснований не верить вам, чем вам мне.

– Да-а? – удивился с улыбкой на лице Сергеев. – Вы меня заинтриговали. Но уговор дороже денег.

Свою историю Станислав рассказывал неторопливо, со всеми эмоциями, которые его одолевали в тот или иной момент, со всеми сопутствующими размышлениями. Он знал, чем больше жизни он вложит в свой рассказ, тем быстрее ему поверит Яковенко. Чем больше мелочей, тем больше рассказ похож на правду.

Борис Иванович слушал, то и дело снимая шапку и поглаживая себя по лысому темени. Потом взял у Сергеева «батарейку», покрутил ее в руках и вернул.

– Да, в ней что угодно спрятать можно. В наше время техника до такого дошла, что можно все тома «Войны и мира» Толстого в виде микрофильма в такой объем спрятать. Я видел такие штуки.

– Откуда? – удивился Сергеев, радуясь, что Яковенко ему, кажется, поверил. – Где вы видели?

– А вот это уже часть моей истории, – вздохнул спутник и замолчал на минуту, прислушиваясь к стрельбе где-то в паре кварталов от них. – Вы правильно поняли, я работаю в нашем посольстве. Водителем. А попал в историю, далекую от своих служебных обязанностей. Хотя, может, как раз потому и попал, что водитель.

– Вы не нервничайте, Борис Иванович, – посоветовал Сергеев. – А то снова начнете говорить много лишнего. Так что у вас произошло, как вы здесь оказались, более чем в шестистах километрах от столицы?

– Я вам фамилий называть не буду, сами понимаете, какое дело, – продолжил Яковенко. – Отправились мы сюда вдвоем с одним из сотрудников посольства. Нужно было забрать какие-то секретные документы или, как их еще назвать, разведывательные данные, что ли.

– Вот это у вас информированность, – недоверчиво покачал головой Сергеев.

– Погодите, не удивляйтесь, – поднял руку Яковенко. – Так вот, приехали мы в Тимишоару. Мой товарищ встретился с кем положено, получил сверток. И на этом везение наше кончилось. Охотились за этим свертком. Кто и где продал нас, не знаю. Разведка у них, всякое бывает, я знаю. Так вот, напали на нас, обстреляли. Я еле увел поврежденную машину, а сотрудник наш, стало быть, ранен сильно. Я его перевязываю, а он знай все меня инструктирует. И, чтобы я проникся важностью вопроса, он мне все и рассказал. По его словам, они в Тимишоаре собирали сведения о том, как западные страны готовят здесь переворот. И не только Румынии это касается, а и других социалистических стран, а может, и Советского Союза.

– Ничего себе! – присвистнул Сергеев. – И что же дальше?

– Я вот тоже, как и вы, глаза-то вытаращил, а он мне велит сверток забирать и скрываться. Говорит, что в этом свертке информации много, ее по крупицам собирали, со всеми доказательствами, фактами, кино– и фотоподтверждениями. И именно в Тимишоаре, потому что запад Румынии самый пестрый в этническом смысле, тут легче работать, легче найти оппозиционеров и инакомыслящих разных мастей. Только вот опоздали мы всего на пару дней.

– И где ваш раненый товарищ?

– Умер он, – хмуро заявил Яковенко.

– Умер? А тело?

– Не поняли вы, – нахмурился собеседник. – Он меня прикрывал, хотел, чтобы преследователи подумали, что посылка погибла. Он говорит: ты, Боря, язык хорошо знаешь, по-любому за своего сможешь сойти. Сел за руль, отобрал у меня документы сотрудника посольства и поехал. А отъехав сотню метров, взорвал себя гранатой с машиной и важными документами. Вот так-то.

– И вы весь этот архив оставили в милиции, куда вас забрали? – опешил Сергеев.

– Не-ет, – улыбнулся Яковенко. – Спрятал я его, как только волнения начались. Хотел осмотреться, а потом придумать, как быть дальше. То ли с архивом пробираться в Бухарест, то ли спрятать его надежно здесь и двигать налегке, а уж там начальство пусть меры принимает. Не успел я осмотреться. Архив спрятал, а потом меня под микитки и в камеру вместе с митингующими. Случайность, но вот так получилось.

Глава 3

17 декабря. Бухарест

До рассвета оставалось немного, а министр национальной обороны Василе Миля еще не ложился. Седовласый 62-летний генерал с высоким лбом и тонкими губами, всегда подтянутый и выдержанный, сейчас Миля кричал в трубку полевого телефона, не сдерживаясь ни в интонациях, ни в оскорблениях. Доклады шли один за другим, и все они сводились к одному. Народ вышел на улицы, нужен приказ стрелять на поражение, народ совсем распоясался, громят отделы милиции, подожгли здание горкома партии. Из толпы митингующих слышатся откровенно антисоветские выкрики.

Убеждать и работать с населением без применения оружия было уже бессмысленно. Все были напуганы. От самого молодого неопытного лейтенанта милиции до командиров дивизий, которым приказали вывести войска из гарнизонов и ввести в Тимишоару бронетехнику. Наладить работу с демонстрантами не смогли, ситуация вышла из-под контроля. Секуритате не предоставила вовремя информацию, не поделилась аналитикой, и теперь все оказались перед фактом, что на западе страны назрел антигосударственный кризис.

– Товарищ генерал, а если будут звонить из Будапешта? – выбежал следом за министром его адъютант.

– Я в войсках, – коротко отрезал Миля и сел в служебную машину.

Следом тронулся армейский «Додж» с четырьмя автоматчиками личной охраны. Миля ерзал на заднем сиденье машины, ему никак не удавалось поправить полу шинели, он по привычке беспокоился, что шинель помнется и он будет выглядеть неопрятным. Министр национальной обороны, еще будучи начальником генерального штаба, привык считать себя образцом подтянутости.

Нервничать было из-за чего. Каждое решение, которое обдумывал генерал Миля, не казалось ему надежным и оптимальным. В каждом решении была опасность политической ошибки, а для министра народного правительства и члена Центрального Комитета коммунистической партии ошибка в такой ситуации равносильна смерти. И не только политической. Миля хорошо знал Чаушеску, знал его решительность и непримиримость в вопросах распределения ключевых государственных и политических постов.

У ресторана на берегу Локул-Мори генерал велел остановить машину и ждать.

– Мне нужно выпить кофе и подумать, – буркнул он адъютанту.

– Но я взял с собой термос…

– Сам пей эту бурду, – проворчал Миля, вылезая из машины.

В пустом зале только что открывшегося ресторана генерал занял столик у стены, сел лицом к двери. Хотелось хоть какого-то чувства защищенности, чтобы сзади была стена. Наверное, это была психологическая усталость, но министр не привык признаваться себе в своих слабостях. Он всегда шел к своей цели, у него всегда были надежные друзья. Даже когда, казалось, все рухнуло и жизнь кончилась, он находил в себе силы бороться, жить и идти дальше. И тогда, когда в 58-м году его уволили из армии из-за недостачи в 700 тысяч леев и когда его следом исключили из партии, он верил в свои силы. Его не посадили. Более того, его восстановили в партии и в армии. Более того, всего через четыре года ему присвоили звание полковника. И сейчас у него много друзей, только вот посоветоваться как-то неожиданно стало не с кем. И надеяться на чью-то дружескую руку стало опасно.

Дверь открылась, и в зал вошел высокий красавец с аккуратно подстриженными усами и уверенной улыбкой. Старая потертая рабочая куртка никак не сочеталась с его самодовольным холеным лицом. Миля, никак не выражая душившего его раздражения, вежливо показал на стул напротив. Гость помедлил, как бы размышляя, стоит протягивать министру руку или рукопожатие все равно не состоится. Улыбнувшись, он сел напротив и сложил руки на столе.

– Доброе утро, генерал, – старательно и правильно выговаривая слова на румынском, заговорил гость. – Я чувствую, у вас неприятности. Видимо, по службе, учитывая состояние в этой части страны.

– Принесите нам кофе, – бросил официантке Миля. – И нарезку сыра.

– И все же, генерал, вы согласились встретиться со мной, – констатировал гость, когда официантка ушла. – Хорошо, простите мне мой несколько ироничный тон с самого начала разговора. Все-таки это ваша страна и ваш народ. Но на ваших плечах бремя власти и бремя принятия ответственности. И решения. Решения, которого за вас не примет никто.

– Ну почему же? – Миля откинулся на спинку стула и посмотрел собеседнику в глаза. – Как раз за меня решение примут другие с удовольствием. А потом еще и наверх звоночек с уведомлением о том, что я не принял нужного решения, а они приняли. У нас в стране так, мистер Дэкстер, вы же прекрасно знаете, давно здесь работаете.

– Так что вам мешает принять решение самому, генерал?

– Черт бы вас побрал, Энтони, – вдруг зло рассмеялся Миля, – а вам-то какая печаль? Вы так энергично и деловито сопереживаете положению в стране, моему эмоционально-психологическому состоянию, что я просто теряюсь в догадках. А не вы ли моя мать, которую я не помню, которая бросила меня в детстве, а теперь пытается вниманием вымолить прощение?

– Ну, вот, с чувством юмора у вас все в полном порядке, генерал, – засмеялся Дэкстер. – А ведь вы не далеки от истины в своем уместном сарказме. Именно – бросившая вас, в переносном смысле, мать. Именно – вымолить прощение, именно – помочь, и вполне бескорыстно. Запад считает себя виновным в том, что не проявил воли и железного характера тогда, в 45-м году. Запад позволил Советам оккупировать всю Восточную Европу, превратив ее в плацдарм для наступления своих коммунистических идей на остальной цивилизованный мир.

– Вы забываете, Энтони, что я тоже коммунист, – тихо сказал Миля, барабаня пальцами по столу и задумчиво глядя в окно.

– Нет, не забываю. Просто я хорошо знаю вашу страну, генерал. Я знаю, что партийный билет в Румынии нужен для того, чтобы занять высокий пост. Не будь вы коммунистом, вас бы не сделали генералом и министром.

– А вы не очень-то вежливы! – строго глянул собеседнику в глаза Миля.

– Да, время такое, – стал серьезным американец. – Не до церемоний. Слишком многое поставлено на карту. И я снова предлагаю вам решение. Генерал, поймите, что коммунистический мир утопии агонизирует, но он может еще долго отравлять окружающий воздух. А это жизни людей, это экономика Европы, это мир, в конце концов. И чем быстрее мы вместе избавимся от «трупа», тем быстрее вздохнем свободно.

– Значит, я должен приказать открыть огонь по мирным демонстрантам?

– Да какие они мирные, когда в городе бесчинство и анархия! Еще немного – и население станет брататься с солдатами, и тогда вам самому нужно будет опасаться выстрела в спину.

Оба замолчали, потому что подошла официантка с подносом. Миля смотрел в окно, американец с живым интересом рассматривал красивые руки девушки, которые выставляли на стол чашки и блюдца. И когда девушка ушла, Дэкстер снова заговорил серьезно, веско, как будто вбивал интонациями здоровенные гвозди.

– Подавление восстания, решительное его подавление Запад расценит как силу нарождающейся власти, власти, которая способна решать и строить новый мир. И тогда помощь последует незамедлительно, генерал! Западу станет ясно, что есть кому и для чего помогать. У вас будет все, чтобы возродить демократию, вы – решительные люди, которые в декабре 1989 года возложили на себя бремя ответственности, вы будете новыми и признанными лидерами своей страны. И не только ее, вы будете признаны во всем мире!

– Значит, и вам нужно, чтобы я стрелял в свой народ? – улыбнулся одними губами Миля. – Вы бы хоть денег мне пообещали, а то агитируете, как студента. С генералами надо в ином тоне разговаривать.

– Так это же само собой разумеется, – лег грудью на стол Дэкстер и громко зашептал: – Я уполномочен назвать вам единовременную сумму за принятие решения, но оно должно воплотиться именно сегодня до обеда. И потом еще месячные поступления на ваш счет, который откроют в швейцарском банке. При условии, конечно, что вы активно возьметесь за реконструкцию своей страны. И не станете пренебрегать нашими советами.

Энтони Дэкстер не сразу вышел на улицу. Он еще немного пофлиртовал с молоденькими официантками, потом, увидев в окно, что генерал сел в машину и уехал, неторопливо спустился по лестнице, свернул к двери, ведущей на задний хозяйственный двор, и вышел на другую улицу, где его ждала машина.

– Эту запись отправь сегодня же шефу, – сунул он в окно через опустившееся стекло диктофон. – Я не знаю, какое решение Миля примет, но, по крайней мере, из этой записи можно сделать приличный компромат на расстрельную статью. Чаушеску в последнее время очень нервный. Говорят, он стал скор на расправу.

– Ну, вы и придумали, Борис Иванович! – уже в третий раз начинал возмущаться Сергеев, качая головой. – Ведь это же откровенный хлам, мусор, старье, которое в любой момент могут вывезти, которое элементарно подлежит уборке, потому что в больничном дворе такого храниться не должно по всем мыслимым и немыслимым нормам.

– А у меня был выбор? – яростно начал шипеть в ответ Яковенко.

Сергеев сгреб своего спутника в охапку и толкнул в подворотню за железную решетку. Они прижались к стене и ждали, тяжело дыша, пока по асфальту, вгрызаясь в него гусеницами, не пронесутся на большой скорости две боевые машины пехоты, а потом еще и три бронетранспортера. Стрельба усилилась, совсем уже не слышно было людей, зато в воздухе стоял удушливый запах сгоревшего пороха. И еще какой-то запах. То ли большой беды, то ли свежей крови.

– Слушай, – Яковенко перешел на «ты», – такое ощущение, что весь город вымер, что всех перебили. Как будто война.

– Да попрятались все по домам. В такой обстановке лучше всего лежать на полу в своей квартире, а лучше еще под столом или под кроватью, чтобы осколками или шальной пулей не задело.

– Разбираешься, – вздохнул Яковенко. – Бывал, что ли?

– Да, не так давно в Никарагуа. И в Ливии, но там поспокойнее было.

– Что дальше делать будем?

– Пойдем дальше искать твою больницу, – выглядывая на улицу, ответил Сергеев. – Хотя нам бы сейчас книжный магазин лучше найти или газетный киоск. Карта нам туристическая нужна, самая обычная карта города. Значит, так, Борис Иванович, идем вдоль стены. Я первый, ты за мной. По моей команде или в подворотню, или на тротуар лицом вниз, но беспрекословно, понял?

– Пожрать бы, – ответил Яковенко. – Со вчерашнего вечера ничего во рту не было.

Они двинулись вдоль улицы, оглядываясь по сторонам. В окнах было темно, шторы почти всюду плотно задернуты. Серые сумерки опускались на город, делая его безликим, страшным в своей безлюдной пустоте. Жуткая тишина опускалась на клетки кварталов. Мертвая тишина.

Звуки беды разделились. Тишина жила своей жизнью, а звуки моторов военной техники и отдельные выстрелы в других частях города, казалось, уже не принадлежат этому миру. Как эхо в горах, как волны после корабля, которые долго и бессмысленно мечутся и бьются о скалы.

А потом стали появляться трупы. Один, второй, третий, сразу два рядом. Много битого стекла, перевернутые киоски, обрывки бумаги и асфальт, пропитанный кровью.

– Они их танками давили, – угрюмо проговорил Яковенко. – Гляди, что с головами, кровищи сколько.

– Нет, Борис Иванович. – Сергеев присел на корточки и, достав из кармана носовой платок, что-то поднял. – Это пули такие. С такими пулями раньше охотились на крупных хищников. А теперь, видишь, на людей.

– Она как будто развернулась лепестком, – кивнул Яковенко, посмотрев на пулю.

– Это пуля дум-дум, как ее называют во всем мире. Экспансивная, или разворачивающаяся, полуоболочечная пуля. Оболочка при соприкосновении с препятствием по насечкам разворачивается, резко увеличиваясь в объеме, и наносит максимальные повреждения.

– Зачем? Почему не обычными пулями стреляли? Запугать, что ли, хотели?

– Черт их знает! – зло ответил Сергеев, пряча пулю в кармане пальто. – Трудно объяснить, что творится в голове садиста с извращенным мышлением. А стреляли с близкого расстояния. Смотри, гильзы валяются всего в десятке метров от тел. Такими пулями да с такого расстояния – шансов у этих людей выжить не было. Может, они так выбивали лидеров митингующих? Не знаю.

Они шли дальше, закрывая рты рукавами, когда на них опускался шлейф удушливого дыма от горящих перевернутых автомобилей. Неожиданно впереди показался перекресток, поперек которого стоял армейский БТР. Сергеев потянул спутника в проходной двор. На улице послышались голоса патрулей.

Евгений Михайлович Тяжельников стоял у окна в кабинете посольства и смотрел на улицу. Невысокий, энергичный, подтянутый, с высоким лбом и упрямо сжатыми губами, он всегда был примером для подчиненных. И когда Тяжельников возглавлял советский комсомол, и потом, уже на дипломатической работе, он славился тем, что всегда находил оптимальное решение, какой бы проблематичной ни была ситуация. Он всегда был генератором идей, неиссякаемым источником энергии.

Но сейчас, глядя на него, сотрудник посольства Александр Владимирович Половцев вдруг подумал, что посол основательно устал за последние недели. Даже такому человеку, привыкшему к огромному грузу ответственности за других, нужна хоть небольшая передышка. А ее за последние два-три года не было ни у кого.

– Как все-таки это символично, а, Александр Владимирович? – после долгого молчания сказал Тяжельников. – Одна из самых красивых улиц Бухареста названа в честь русского генерала[3].

– Неизвестно, как бы закончились Балканские войны, если бы не русская армия и не политика России в те годы, – пожал плечами Половцев. – Хотелось бы, чтобы все народы Европы помнили русского солдата и то, что он для них сделал.

– Да, и все же Румыния из всех стран социалистического лагеря наш самый ненадежный друг.

– Что Москва? – спросил Половцев и закурил.

– Москва молчит, – недовольно, резкими рублеными фразами стал отвечать посол. – 3 декабря Горбачев после встречи с Джорджем Бушем на Мальте сделал заявление об окончании «холодной войны» и о новой эпохе в международных отношениях. Прямо нам не говорят, но намекают, что никаким образом не показывать противостояния с Западом. А 5 декабря, как будто того и ждали, руководители Болгарии, Венгрии, ГДР и Польши опубликовали заявление, что ввод в 1968 году войск стран-участников Варшавского Договора в Чехословакию был вмешательством во внутренние дела суверенного государства и подлежит осуждению.

– Я читал, – кивнул Половцев. – Я даже знаю, что и наша сторона участвовала в подготовке этого заявления. Доиграемся!

– Я бы сказал точнее – дозаигрываемся! Уже неделю работает очередной Съезд народных депутатов. И новая волна демократов официально осудила Пакт Молотова-Риббентропа 39-го года, ввод советских войск в Афганистан и применение военной силы в Тбилиси в апреле этого года.

– Пляска на костях, на чужих костях. Дешевый авторитет зарабатывают, – хмыкнул Половцев. – А что Шеварднадзе? Тоже выжидает?

– Шеварднадзе? – Тяжельников всем телом повернулся к Половцеву. – А вот этого вы, Александр Владимирович, по линии вашей конторы еще не знаете! Хотя и я узнал только два часа назад. Шеварднадзе после тбилисских событий выступил с осуждением действий армии. На съезде он сделал громкое заявление об угрозе демократии в Советском Союзе и объявил об уходе из официальной политики.

Половцев посмотрел на посла поверх кончика сигареты, щуря левый глаз, потом покивал головой и медленно стал тушить окурок в пепельнице. Тяжельников смотрел на представителя 1-го Главного управления КГБ[4] и ждал.

– А чего вы, собственно, от меня ждете, Евгений Михайлович? – спросил Половцев. – В моих планах мероприятий ничего не изменилось, может, только добавились новые задачи. Я вам даже посоветовать ничего не могу.

– Да мне не нужен совет, и помощь, наверное, тоже не нужна, – тихо ответил Тяжельников. – Ясно одно: Румыния «слилась», и удерживать ее мы не будем. Ждать или нет антисоветских выступлений? Я думаю, что их не будет. И вопрос об эвакуации служащих посольства я поднимать не буду. Но вот квалифицированную оценку событиям, которые здесь происходят, я дать обязан. Это первое. Второе, я обязан принять меры и обезопасить советских граждан, находящихся на территории Румынии в эти непростые дни. А вот где мне точно понадобится ваша помощь, Александр Владимирович, так это на западе страны. Меня попросили из Москвы принять участие в розыске нашего дипломата. Не исключено, что он пропал именно в неспокойных районах Румынии.

– Хуже некуда, – покачал головой Половцев. – Акимов и Яковенко не вернулись из Тимишоары. Теперь еще подозрения, что там же пропал наш дипломат? Кто он, фотография или описание есть?

– Есть и фотография, я попрошу, чтобы вам ее передали. Зовут Станислав Васильевич Сергеев. Работал в Ливии, срочно отозвали в Москву, но по дороге исчез. Самолет, на котором он летел из Италии в Москву, совершил вынужденную посадку в Белграде. Есть основания полагать, что Сергеев дальше мог отправиться на поезде кратчайшим маршрутом. Это как раз через Тимишоару на Киев. На авиарейсы он не регистрировался.

– Конечно, Евгений Михайлович, я займусь этим.

– У вас есть сведения оттуда, Александр Владимирович? Что там вообще сейчас творится?

– Не хочется говорить таких слов, – поморщился Половцев, – но в Тимишоаре сейчас чистый ад. Уже и стрелять перестали, потому что все протестующие группы рассеяны. Очень многих арестовали. Полный хаос, на центральных улицах горят машины, лежат трупы. В город вошла бронетехника правительственных войск. Все подъезды к городу блокированы спецтехникой, въехать невозможно даже при наличии дипломатического паспорта. Только по спецпропускам или по личному разрешению нескольких лиц из Министерства обороны и, конечно, Секуритате. Выехать из города тоже невозможно. Фактически Тимишоару сейчас превратили в зону боевых действий. Я знаю, что туда сейчас приехали начальник генерального штаба генерал Гушэ и его помощник генерал Коман. Обстановка очень напряженная, Евгений Михайлович.

– А как вы оцениваете эти события, Александр Владимирович?

– Я думаю, что это только начало.

– Крах социалистической Румынии?

– Неминуемый, закономерный и хорошо подготовленный. И время выбрано самое подходящее. Мне, например, запрещены любые контакты с румынскими спецслужбами.

– Да, – согласился Тяжельников, – они на Западе поняли, что Горбачев не станет вступаться, что Горбачев спустит ситуацию на тормозах. Он будет спасать Советский Союз, но и он уже рушится. Страшно, Александр Владимирович, страшно, что всему приходит конец. Всему привычному, всему, что строилось недосыпая, не покладая рук.

– За что заплачено жизнями товарищей, – поддакнул Половцев. – Они сейчас выпустили джинна из бутылки, развязали руки Ионе Илиеску. А Илиеску будет диктатором не менее жестоким, чем Чаушеску. Здесь будет много крови, Евгений Михайлович. Больше, чем в других странах социалистического лагеря. Тут им ошибаться нельзя, и они будут убивать.

– Вы правы, – согласился Тяжельников. – Слишком сильная команда была у Чаушеску. Каждый из них как флаг. И эти флаги будут подрубать. За исключением тех, кто сам перейдет на сторону восставших. И Москва все понимает, но приказывает не вмешиваться. Сдали мы Румынию, сдали.

Николае Чаушеску выглядел осунувшимся после бессонной ночи и напряжения последних дней. Его лицо с заострившимся носом и пожелтевшей кожей, его гневно полыхающий взгляд заставляли приглашенных отводить глаза. Василе Миле пришла в голову страшная мысль, что Чаушеску слишком похож на покойника. На поднявшегося со смертного ложа мертвеца, который грозит и приказывает убивать живых людей.

Вместе с министром обороны были приглашены глава Секуритате и министр внутренних дел.

– Почему до сих пор не разогнаны демонстранты в Тимишоаре? – почти кричал Чаушеску. – Почему вы трое допустили эти митинги с антиправительственными лозунгами, почему вы позволили митингам перерасти в массовые погромы?

Миля покосился на Тудора Постелника, который смотрел на Чаушеску и нервно покусывал губы. Юлиан Влад стоял рядом – прямой и почти без видимых эмоций смотрел через плечо партийного лидера и главы государства в сторону окна.

– Что с вашими офицерами, Миля, почему они не вмешались сразу же, почему не стреляли? Нужно стрелять по ногам! – в гневе отчитывал Чаушеску министра национальной обороны.

– Все произошло неожиданно. Им не дали боеприпасов, – твердо ответил Миля.

– Я думаю… – Чаушеску сделал паузу, вытянул руку в сторону своих министров и стал тыкать в каждого по очереди. – Я думаю, что вы предали интересы страны, интересы народа и социализма и проявили безответственность. Вы заключили сделку с врагом!

Миля слушал и думал о том, что и Постелник, и Влад сейчас ожидают одного лишь решения. Сейчас им объявят об отставке. Возможно, и об аресте. А ведь и Чаушеску, и американцы от меня требуют одного, чтобы я стал стрелять в гражданское население. Странная картина получается. Судя по словам Дэкстера, Запад хочет сместить Чаушеску, их бы устроила смена социалистического курса страны на капиталистический. И они хотят, чтобы я отдал приказ открыть огонь по демонстрантам. И Чаушеску хочет, чтобы солдаты начали стрелять, но он ждет прямо противоположного результата. Так кто из нас заключил сделку с врагом?

– Я не буду ждать, пока вы раскачаетесь! Я уже отдал приказ стрелять! – кричал Чаушеску. – Идите и доводите до конца то, на что у вас не хватило воли, генералы! Только железной рукой можно задушить в зародыше эту змею, которая подняла голову из черного немецко-венгерского болота в Тимишоаре.

Значит, все, думал Миля, садясь в машину. Постелник и Влад не обмолвились с ним ни словом, каждый уехал к себе. Мои солдаты стреляют в людей, а я… Интересно было бы сказать Чаушеску, что совсем недавно американцы подговаривали меня сделать то же самое. Какова была бы его реакция? А какова будет моя реакция на происходящее?

17 декабря. Тимишоара

Сергеев вел своего спутника, вспоминая карту города. Он старался выбирать маршрут таким образом, чтобы рядом всегда были арка дома, двор, переулок или сквер. Он очень спешил, опасаясь, что вечером вступит в силу комендантский час. Это неизбежная мера во все неспокойные времена во всех населенных пунктах мира, к которой прибегают власти.

– Ну, и где? – спросил Сергеев, когда они вышли к аптеке в старом доме еще довоенной постройки с чугунными столбами у парадного входа.

– Вон, – кивнул Яковенко и тут же взволнованно схватил дипломата за локоть. – Да это же наша машина! Видишь?

Станислав оценивающе осмотрел улицу, солдат на перекрестке впереди, остов сгоревшего посольского «Опеля», уткнувшегося капотом в один из столбов. Значит, здесь все и произошло. Разведчик приказал Яковенко спасать данные, сунул пакет и поехал отвлекать на себя преследователей. А потом взрыв, и все. Убедившись, что они не являются объектом чужого внимания, Сергеев неторопливо пошел к машине. Несколько прохожих боязливо жались к стенам, кто-то перебежал улицу и прошмыгнул в подъезд. Бездомная собака остановилась возле противоположного тротуара и стала слизывать с асфальта кровь. Следов крови было много. Здесь солдаты активнее всего разгоняли демонстрантов.

Яковенко жался сзади и напряженно сопел носом. Было понятно, что он боялся увидеть останки своего товарища в машине, хотя маловероятно, что тело не убрали до сих пор. Ведь в городе на улицах не осталось ни одного трупа.

Около машины Сергеев остановился. Салон выгорел полностью. Торчали пружины под черными лохмотьями обивки сидений, полопавшиеся стекла чернели осколками на асфальте. Тела в машине не было, как не было и следов взрыва.

– Борис Иванович, ты точно знаешь, что твой напарник взорвал себя гранатой?

– Нет… – пробормотал водитель и взглянул наконец на машину более внимательно. – Ну, мне так показалось.

– А откуда у него вообще могла взяться граната? У человека с дипломатическим паспортом?

– Может, он понимал, какая нам грозит опасность, и взял с собой из посольства?

– Борис Иванович, тут не было взрыва. Машина просто сгорела. Я вам больше скажу, когда он горела, человека внутри не было.

– Как? – опешил Яковенко.

– Ну, как бы вам это сказать, чтобы вы поняли, – замялся Сергеев, глядя на сиденья, которые равномерно обгорели со всех сторон. – Если бы на сиденье во время пожара сидел человек, то под ним сиденье было бы тронуто огнем чуть-чуть или совсем осталось бы нетронутым. Ну и кое-какие есть еще мысли на этот счет.

– Значит, он жив?

– Тихо, тихо. – Сергеев стал отдирать от себя руки взволнованного водителя. – Я-то откуда знаю, жив он или нет. По крайней мере, никто тут гранату не взрывал и в машине не горел. Вы не переживайте, найдем мы вашего товарища. Найдут его, а вы молодец, вы попытались спасти разведданные. Давайте, показывайте дальше, как и куда вы шли.

– А дальше вон через сквер в больничный двор, – показал Яковенко.

Сергеев посмотрел на больничные корпуса за железной оградой и зелеными густыми елями. Он даже не рассчитывал, что им удастся добраться сюда через весь город. Теперь бы найти этот пакет и вырваться из города. Хоть с боем, хоть тараном на захваченном бронетранспортере или танке. Сергеев улыбнулся своим мыслям. Он пытался добавить самому себе уверенности и оптимизма.

Насчет «с боем», конечно, шутка. Скорее всего, придется залечь где-то в укромном месте и переждать самые тяжелые события. Хотя в шпионских романах и детективах как раз главные герои, обладавшие опытом в таких делах, предлагали сразу «смываться» из города, пока на них не начали облаву. А если учесть, что разведчик жив, что кто-то может подозревать наличие этого секретного архива с данными, то искать их будут долго и тщательно.

И тут из-за угла вывернули две легковые автомашины и двинулись неторопливо вдоль сквера. Сергеев толкнул Яковенко плечом, и они втиснулись через разбитую витрину в зал разгромленного ресторана. Одна машина притормозила прямо перед витриной, вторая проехала еще метров десять и тоже остановилась. Оттуда выскочил молодой человек в короткой куртке и побежал к задней машине. Дверь ему навстречу приоткрылась. Молодой человек заговорил торопливо, обводя рукой воображаемое пространство. Сергееву не понравилось, что это пространство ограничивалось, видимо, несколькими окружающими домами.

– Что он говорит? Ты слышишь, Борис Иванович?

– Он сказал: «Они где-то в этом квартале, товарищ полковник».

– Они?

– Похоже, эти люди кого-то ищут, – кивнул Яковенко.

Из машины вышел мужчина в хорошем пальто. Стал осматриваться по сторонам, вращая головой, как локатором. Они снова заговорили, а Яковенко стал переводить, вслушиваясь в обрывки фраз, которые удавалось уловить на таком большом расстоянии.

– Они говорят, что сигнал то пропадает, то усиливается.

– Е-мое, – пробормотал Сергеев и вытащил из кармана «батарейку». – Ты не узнаешь этого в пальто? Это тот самый, что приходил вместе с молодой женщиной в дежурную часть отдела милиции, когда мы приводили лейтенанта в чувство.

– Да, Ванич сказал, что они твоими вещами интересовались.

– Слушай, Борис Иванович, – продолжая крутить в руках «батарейку», спросил Сергеев. – Ты в физике, случайно, не силен? В радиофизике, в излучениях всяких?

– Вообще-то я в молодости радиоприемники своими руками собирал, в радиоклубе состоял.

– Ты не знаешь, что может заглушить сигнал передатчика?

– Любое… – Яковенко замялся, подбирая слова. – Ну, необязательно заземленное, конечно… Как бы это объяснить. Ты из школьного курса физики помнишь, что такое решетка Фарадея или клетка Фарадея? Если размеры ячейки металлической клетки или клетки из другого проводника значительно меньше длины волны, то…

– Не умничай, – улыбнулся Сергеев. – Проще скажи. Например, кастрюля, если в нее поместить источник радиоволн, будет экранировать его?

– Да, – оторопело ответил Яковенко. – А ты к чему все это спрашиваешь?

– Есть у меня подозрения, что вот эта штучка попала в мой чемодан с одной-единственной целью – помогать кому-то отслеживать мое местонахождение.

– А зачем? – не понял водитель.

– А затем, что они надеялись, например, с моей помощью выйти на тебя с твоим секретным архивом. Они не дураки и вполне могли понимать, что человек с дипломатическим паспортом вывезет из страны что угодно. Его не имеют права досматривать таможенные службы. Они могли заподозрить, что я именно поэтому и поехал поездом через Румынию, чтобы забрать «посылку». Они же тебя потеряли и архив потеряли. И меня, отобрав документы, подбросили тебе в камеру. Может, не тебе, конкретно, может, они не знали, где водитель посольской машины, в лицо тебя не знали, но надеялись, что двое русских обязательно начнут контактировать в камере отдела милиции. Я не уверен в том, что говорю, Борис Иванович, но выводы примерно такие напрашиваются сами собой. Слушай, что они говорят, а я сейчас вернусь.

Пройдясь по кухне и стараясь не шуметь и не споткнуться о разбросанную мебель и посуду, Сергеев нашел небольшую кастрюлю с крышкой и положил в нее «батарейку». Вернувшись к Яковенко, он кивнул на людей возле машины.

– Ну, что-то изменилось?

– Не знаю, но тот парень в куртке сейчас бросился к передней машине. Его оттуда позвали. Вон, возвращается.

– Слушай внимательно, что они будут говорить.

– Пропал, – зашептал Яковенко, – пропал сигнал! Главный говорит, что надо оцепить квартал и прочесать…

– Этого мы ждать не будем. Пошли.

Прижимая кастрюлю к груди, Сергеев потащил Яковенко в глубь ресторана, через помещение кухни. По всем правилам и нормам в таких заведениях просто обязан быть второй выход. Точнее, вход, место, через которое заносят продукты и выносят отходы. Не через главный же выход, где посетители, все это делать. Дверь, к счастью, оказалась открытой и держалась на одной петле.

– Пока никого, – выглянув на улицу, сказал Сергеев. – Но в любой момент тут могут появиться солдаты или милиция. И они прочешут все дома вокруг. И уж за пределы оцепления мы точно с тобой не выберемся. А это что, воздушные шарики?

Станислав наклонился над разорванной коробкой, из которой вывалились праздничные шары, схватил одни из них, поднес ко рту и стал дуть. Шарик оказался целым и надувался.

– Зачем тебе это? – не понял Яковенко.

– Увидишь, – ставя на землю кастрюлю и перекладывая в карман «батарейку», сказал Сергеев. – Давай в темпе через парк к каналу, а потом оттуда к больнице. Проверим одну хорошую идею. К сожалению, приходится выбирать. Не знаю уж, радиомаяк у меня в кармане или контейнер со шпионской информацией, но ваш архив сейчас важнее. Так сказать, синица в руках и журавль в небе. Который и журавлем-то может не быть.

Сбитый с толку Яковенко поспешил за дипломатом. Он уже не задавал вопросов и молча шел следом и делал, что ему говорят. Сергееву это уже не нравилось. Такое пассивное участие говорит о том, что напарник утратил инициативу и надеется только на ведущего, а на себя уже нет. В критической ситуации он может подвести. Но деваться некуда, воспитывать и устраивать эмоциональные встряски водителю не было времени.

Через парк, минуя дорожки и пытаясь в сумерках держаться деревьев и кустарника, Сергеев довел Яковенко до берега канала. Здесь он переложил «батарейку» в воздушный шарик и надул его до половины. Ровно настолько, чтобы можно было горловину шарика завязать узлом. Воздух, конечно, постепенно станет выходить, но на час его хватит. Может, и больше. Лишь бы он держался на плаву и двигался по течению прочь из города. Пусть сигнал отслеживают, пусть их ищут в другом направлении.

Размахнувшись, Станислав бросил шарик в воду. Надутый шар – не камень – далеко не полетел, упав в метре от берега. Сергеев выругался, но потом замолчал, видя, что течением шарик все дальше и дальше уносит к середине канала. Темно-синее пятно плыло, оставляя еле заметные круги на воде. Еще немного, и темный шарик с берега будет плохо видно. И если его не искать специально, то заметить что-то плывущее по реке будет сложно.

До больницы им удалось добраться незамеченными через парк. И только теперь Сергеев услышал звуки автомобильных моторов. Грузовики! Значит, везут солдат для оцепления. Черт, и звуки с двух сторон. Он схватил Яковенко за рукав и потащил к ограде больничной территории.

– Давай быстрее. Где этот сарай?

– Вон тот, второй, – показал Яковенко рукой. – Хорошо, что во дворе темно. Что-то они сегодня все окна завесили одеялами, смотри.

– Плевать, нам только на руку…

Договорить Сергеев не успел, потому что в этот момент распахнулись ворота и в больничный двор въехали несколько грузовиков с выключенными фарами. Следом во двор, тихо переговариваясь, зашли люди. Кто-то хриплым басом начал распоряжаться, грузовики стали разворачиваться. Не дожидаясь, пока машины остановятся, люди в черном кинулись открывать двери цельнометаллических фургонов.

Выбора не было, и времени на размышление тоже. Сараи, как их назвал Яковенко, представляли собой низкие кирпичные строения с покатой крышей и узкими остекленными окнами в верхней части. Дверей в проемах не было. Скорее всего, это склады имущества и инвентаря, который периодически вывозился на свалку или по необходимости использовался в хозяйстве.

Сергеев затолкал Яковенко в первый же сарай, боясь, что до второго они не успеют дойти и их заметят. В темноте он сильно ударился коленом о деревянные поддоны, сложенные штабелем. Чуть было не уронил составленные в углу лопаты и грабли. Почти без шума им удалось забиться в самый дальний угол.

– Что это, Станислав? – напряженно дышал Сергееву в ухо Яковенко. – Что за столпотворение? Может, раненых привезли? Как-то все тайком, без фар!

– Раненых? – зло проговорил Сергеев. – Скорее всего, трупы. Больница-то большая, вон сколько корпусов. Наверняка в статусе городской клиники. Тут, наверное, есть большой морг. Давай залезем на поддоны поближе к окну. Там будет все видно и слышно, а если кто сюда заглянет, то у нас будет хоть какая-то гарантия, что нас не заметят.

То, что в больничном дворе было темно, что почти все окна были завешены одеялами, Сергееву не понравилось. И эта торопливость приехавших людей, и попытка соблюсти тишину. На фоне последних событий в городе эти действия сейчас выглядели очень зловеще.

Несколько минут во дворе ничего не происходило. Приехавшие ждали чего-то или кого-то. За это время Яковенко успел шепотом рассказать Сергееву, что именно в следующем сарае. Там по одну сторону от входа уложены стопками старые грязные матрацы, а по другую – грязные байковые и шерстяные одеяла. Туда он и спрятал пакет.

– Ткань с одной стороны была надорвана, вот я в матрац и сунул между слоями свалявшейся ваты. Третий или четвертый матрац сверху. Торопился очень. А пакет, он ведь небольшой, размером с обычную папку для бумаг, ну, толщиной сантиметров десять, наверное.

– Тише, Борис Иванович! – перебил водителя Сергеев. – Смотри!

У ворот остановилась легковая автомашина, из нее вышли двое. Им тут же преградили путь несколько человек, толпившихся возле машин. Сергееву показалось, что все стали предъявлять друг другу документы, кажется, столкнулись два серьезных ведомства. Яковенко весь превратился в слух.

– Их сюда не пускают, – прокомментировал он. – Кажется, они из одного ведомства, наверное, Секуритате. Вон тот назвался полковником Гиркояшем. Кажется, он тут в больнице командует. А этот, что приехал, судя по голосу, там был, возле ресторана. Помнишь, во второй машине?

– Черт бы их побрал, – проворчал Сергеев. – Не сработала хитрость. Они нас тут ищут. Неужели эти их пустят, чтобы проверить сараи? Влипли мы, Борис Иванович.

– Нет… подожди… К нему подошел тот молодой, что-то про реку говорит и рукой на канал показывает. Неужели уезжают? Уф, купились! Точно, купились на твой шарик, Станислав!

– Тс-с. – Увидев, что из дверей больницы вышли несколько человек, Сергеев стиснул плечо Яковенко. – Слушай. Если что разберешь, сразу переводи.

То, что они увидели дальше, заставило замолчать обоих. Из здания больницы стали выносить тела в черных пластиковых мешках. Когда вынесли несколько первых, Яковенко напрягся, но когда количество тел превысило два десятка, у него откровенно стали постукивать зубы. Тела укладывали в грузовики, сверху их маскировали старыми одеялами и матрацами. Теперь если бы кто и увидел в заднем проеме рефрижератора содержимое, то ему показалось бы, что перевозят всякий хлам.

– Два десятка тел, что же это такое? Это же все с улиц, это убитые. Вы понимаете, что происходит?

– Нет, конечно, – вздохнул Сергеев. – Только мне кажется, что нужный нам матрац теперь в первой машине.

– Да, они их хватали без разбора. Куда же их повезут? Там что-то говорили про операцию «Роза». Что это может означать?

– Черт, – дошло наконец до Сергеева, – это же рефрижераторы. Машины с холодильным оборудованием. Номер машины запомните, первой машины, в которой, скорее всего, наш матрац с архивом. Еще имена звучат какие-то в разговорах? Называй, если услышишь, если кого-то упомянут.

– Да, одного называли товарищем Кришаном. Есть тут несколько человек из прокуратуры и какой-то Милан Дресслер.

Теперь, когда он понял назначение машин, в глазах Сергеева вся картина стала ясной и понятной. Тела повезут далеко, и машины-холодильники нужны для того, чтобы они не испортились. Скорее всего, этих людей и тех, кто отдал такой приказ, беспокоила не сохранность трупов, а возможность распространения запаха во время перевозки. Тела или повезут далеко, или будут долго держать в рефрижераторах. Что же делать? А секретный архив, который случайно попал теперь в одну из машин?

«Кажется, я допускаю промах за промахом, – со злостью подумал Сергеев. – Отпустил на волю волн какой-то прибор или контейнер с информацией, испугавшись, что секретная служба села мне на хвост. Бегаю и глазею по улицам, вместо того чтобы найти телефон и дозвониться в посольство».

Хотя несколько попыток, которые не удались, сказали о многом. Это не линия была нарушена, это власти отключили телефонную связь города с внешним миром. Вполне очевидная мера.

«Нет, все правильно, – решил для себя Станислав. – Надо выбирать наиболее важное, а что там было в этой «батарейке», теперь лучше не думать. Главное – разведсведения. И мы установили, что разведчик не погиб. Точнее, может быть, не погиб, как раньше думал Яковенко. А это значит, что его можно найти. Вот уже и плюсы. А эти сорок с лишним тел? Это разве не важно?!»

– Что делать будем? – начал горячиться Яковенко, когда к четырем утра неизвестные принялись закрывать одну машину за другой. – Надо как-то за ними двигаться, узнать, куда они едут. Может, машину угоним?

– Спокойно, – остановил водителя Сергеев. – Я думаю, что путь у них один – в столицу. Догоним. А если не сможем догнать, то надо как-то дать знать своим в посольстве, рассказать обо всем, что здесь происходит. Нам еще надо проверить второй сарай и убедиться, что наша «посылка» уехала. А то, может быть, и горячку пороть не стоит.

Глава 4

18 декабря. Тимишоара

– Ну, все, – отряхивая руки и полы пальто, сказал Сергеев. – Будем считать, что архив уехал в первом рефрижераторе. Тут мы все осмотрели. Остается вопрос: как выбраться из города?

– А если по каналу? – предложил Яковенко. – Как во время войны. Река выведет нас за город.

– Мы с тобой не воздушные шарики, Борис Иванович, – усмехнулся Сергеев. – Незаметно не проплывем. А нырять – погода не та. Декабрь здесь хоть и не как в Москве, но все же. Минут пятнадцать продержимся, а потом коньки отбросим в ледяной воде. Хотя мысль насчет канала хорошая. Может, там суда какие плавают: баржи, катера…

– Пожрать бы неплохо, – проворчал водитель. – Мы весь день на ногах, а вчера в камере тоже не кормили. Что-то силы у меня кончаются, и ноги плохо держат.

– В любом случае давай выбираться из этих сараев. Скоро могут свет включить. Что-то мне кажется, что свет в больнице отключали ради этих погрузочных работ.

Стараясь держаться темных кирпичных стен, Сергеев и Яковенко добрались до забора и, к своему огромному удовольствию, увидели в нем большую дыру. Она была скрыта кустарником, поэтому, видимо, администрация больницы так и не исправила повреждение до сих пор. Сергеев снял пальто и легко скользнул в проем. Приняв свою одежду, потом куртку Яковенко, он стал ждать, пока более грузный водитель протиснется между прутьев ограждения.

– А ты еще есть просишь, – проворчал Станислав, – еле пролез. Худеть надо, дружок, худеть.

Пробираться через парк оказалось сложнее, чем они предполагали. То и дело попадались милицейские патрули или люди в гражданском, которые ходили по 2–3 человека, но их принадлежность к силовым ведомствам была очевидной. Спасало то, что в парке тоже не было освещения. Вообще, половина уличного освещения в Тимишоаре не работала. К воде подойти больше не удалось. Сергеев, усевшись на корточки за парковой лавкой, вытер пот со лба:

– Ну все, этот вариант полностью себя не оправдал. Из других, может быть, нам подойдет только железная дорога, если удастся заскочить на ходу на товарняк и забраться в вагон.

Яковенко показал куда-то за спину своего товарища, и Станислав услышал тихий рокот автомобильного мотора. По парковой аллее к воде спускался милицейский автомобиль. При всей безвыходности положения немного согрело душу то, что этой машиной оказался «уазик» советского производства. Рядом послышались голоса, Сергееву пришлось потянуть Яковенко за рукав вниз, чтобы он уселся за лавкой рядом с ним. Машина остановилась всего в 5–7 метрах от них.

Глядя в щель между деревянными брусками, составлявшими спинку лавки, Сергеев увидел, как из машины деловито выскочил офицер, за ним водитель. Они открыли заднюю дверь машины и вытащили оттуда молодого человека в милицейской форме. Сергеев сразу узнал его, это был тот самый молодой лейтенант Бажен Ванич из дежурной части отдела милиции, где еще вчера держали русских вместе с другими задержанными демонстрантами. Сергеев толкнул локтем Яковенко и кивнул в сторону машины.

К милиционерам подошли трое в гражданском. Сергеев от злости прикусил губу, узнав холеного типа с властным лицом, который приходил с женщиной в отдел полиции. Этот явно из Секуритате, а вот кто такая эта Мирела Кодзяну, что вместе с ним охотится за дипломатом? Он ведь ее еще в Неаполе видел. Ох, не румынка она, не румынка.

А что эти задумали? Плохи дела у лейтенантика. Обоих милиционеров, что привезли Ванича, отправили куда-то пешком. Наверное, просто велели отойти подальше, а трое оставшихся обступили парня со всех сторон.

Его допрашивали, это было точно. Высокий, заложив руки за спину, что-то цедил сквозь зубы – злое и угрожающее, это было понятно и без знания языка. Двое его помощников стояли по обеим сторонам от лейтенанта. Один неожиданно ударил его в живот. Ванич согнулся пополам и едва удержался на ногах. Да, эти бить умели! Высокий что-то снова спросил, один из помощников схватил лейтенанта за волосы. Снова удар – и Ванич рухнул на асфальт.

У одного из помощников вдруг со знакомым потрескиванием заработала рация. Он вытащил ее, коротко с кем-то переговорил, вопросительно посмотрел на старшего, тот кивнул, и они быстро двинулись куда-то в сторону по темной аллее. Оставшийся третий посмотрел вслед начальству, пробурчал что-то нечленораздельное и, ухватившись за воротник шинели валявшегося без сознания лейтенанта, потащил его к воде.

– Ты понял что-нибудь? – торопливо зашептал Сергеев.

– Так они его про нас спрашивали, – волнуясь, так же шепотом стал объяснять Яковенко. – Видать, он и раньше им про нас что-то говорил, а теперь, когда они нас потеряли, этот длинный велел притащить Ванича и допросить его еще раз. Боюсь, ему не жить.

– Вот и я про то же, Борис Иванович! Из-за нас его ведь убьют. Из-за нас и из-за той крали, которая, как мне кажется, американская шпионка. Она и ей подобные тут воду мутят, делишки свои обделывают шпионские. Длинный же на американцев работает, а не на свою страну!

– Ты что, освободить его хочешь? – неуверенно спросил Яковенко. – Напасть на представителя власти в его же стране?

– Да какой он представитель власти, – сквозь зубы сказал Сергеев. – Он предатель своего народа и своей страны! Он американский агент.

– Вообще-то с этим парнем нам проще будет выбраться, – примирительно проговорил Яковенко.

– Давай так, Борис Иванович… – Сергеев наклонился к уху водителя и зашептал, излагая свой план и показывая рукой вдоль аллеи.

Мужчина, стоявший над распростертым телом Ванича, курил, глядя на свою жертву. Потом неторопливо стал вытягивать из кармана куртки тонкую веревку. Сергеев знал, что будет дальше. Слишком характерными и очень знакомыми были эти движения. Сейчас он докурит, очень аккуратно выбросит окурок в урну или в воду. Палачи очень не любят мусорить, они люди аккуратные. Потом подтащит Ванича, пока тот в бессознательном состоянии, поближе к воде. А может, и не будет тащить, ведь ему удобнее, чтобы жертва оставалась без сознания. К чему эти проблемы с сопротивлением, криками, борьбой? Нет, он прямо здесь умело захлестнет веревку на шее лейтенанта, а потом резко стянет ее, придавливая еще и коленкой. Он не просто задушит, он резким удушающим рывком переломает шейные хрящи. Жертва через полминуты умрет. А потом он подтащит тело к воде и сбросит с парапета набережной в воду. После спишут на кого-нибудь.

Убийца уже собрался выбросить окурок, когда сбоку послышались торопливые шаги. Человек шел быстро, куртка на нем была распахнута, он деловито отмахивал правой рукой. Сергеев специально несколько раз проинструктировал Яковенко, каким должен быть его шаг, чтобы сразу не вызвать подозрений. И идти он должен мимо того, что с сигаретой. Именно мимо, а не к нему. Это тоже не вызывает подозрений. Да и человек с сигаретой явно привык, что боятся его, а не он. Ну, может, только своего начальства.

Сергеев оказался за его спиной как раз в тот момент, когда человек выбросил в урну окурок и хотел было уже остановить незнакомца, окликнув его или подозвав жестом. Станислав хорошо знал эту точку за ухом, куда надо ударить. Даже необязательно сильно. Не надо стремиться проломить череп. Средней силы удар в нужное место вырубит человека на несколько минут.

Когда мужчина беззвучно рухнул у его ног, Сергеев первым делом завернул его руки за спину и стал их стягивать той же самой веревкой, которой тот собирался душить Ванича. Стянув его запястья, Станислав порылся в карманах, но ничего подходящего для кляпа не нашел. Пришлось отрывать полу его рубашки, заталкивать в рот и перетягивать через затылок обрезком веревки, чтобы мужчина потом не вытолкнул кляп языком. Ноги пришлось связать тоже.

Пока Сергеев занимался офицером из Секуритате, Яковенко принялся приводить в чувство милиционера. После длительного похлопывания по щекам Ванич наконец открыл глаза.

– Вы? – удивленно уставился он на Яковенко, а потом и на Сергеева. – Вы здесь?

– Что происходит, Бажен? – стал расспрашивать его Станислав. – Тебя ведь убить хотели!

– Вот как они со мной! – Лейтенант попытался встать или отползти от связанного агента. – Продажные твари, родину предали и свой народ предали!

Пришлось прикладывать усилия, чтобы успокоить парня и попытаться узнать у него, что же произошло с тех пор, как они расстались. Оказалось, он спокойно добрался до дома, где хотел переодеться, взять денег и предупредить родных, что его несколько дней не будет. Но скрыться ему, как советовали русские, не удалось. Его схватили прямо в подъезде дома, когда он только вошел туда. Да, его били. И обещали убить всю его семью, если он не расскажет про русских, куда они собирались пойти или поехать и что они прятали здесь, в Тимишоаре.

Ванич опустил голову, не решаясь посмотреть в глаза своим спасителям. Он признался, что не выдержал и рассказал этому высокому полковнику из Секуритате и той красивой женщине все, о чем они говорили в дежурной части во время их побега через двор. Теперь он понял, что слишком много знал, что его в живых не оставят.

– Это была слабость, – бубнил он, – минутная слабость. Я думал, что вы уже далеко и вреда вам никакого не будет, если я расскажу про вас. Да и знал-то я совсем мало.

– Успокойся, тебя никто не винит, – похлопал лейтенанта по плечу Сергеев. – Но удирать нам отсюда надо. И тебе тоже. Давай вместе с нами выбираться из города, потом все уляжется, ты еще и героем окажешься.

Сергеев и Яковенко рассказали Ваничу о трупах, которые только что вывезли из морга больницы. Когда они подошли к машине, лейтенант разочарованно пробормотал, что ключей зажигания в ней нет. Наверное, водитель унес по привычке с собой.

– Тоже мне проблема, – усмехнулся Яковенко и полез на водительское сиденье. Через несколько секунд двигатель заработал.

Сергеев заставил милиционера сесть на переднее сиденье рядом с водителем и привести себя в порядок. Яковенко включил рацию. Без помех они выехали из парка на Бульвар Роз. Станислав сидел на заднем сиденье с картой в руках.

– Давай в южном направлении. Так быстрее выедем из города. Через канал переедешь, Борис Иванович, и сразу уходи с Бульвара на второстепенные улочки. Если будут останавливать, сразу по газам и уходить!

– Я пароль знаю для проезда спецмашин, – неожиданно заявил Ванич. – Меня, когда сюда везли, несколько раз останавливали. Пока они не поняли, что мы в милицейской машине, можем попробовать. Пароль для транспорта: «Карпаты».

Капитан Акимов пришел в себя неожиданно, как от толчка. И мозг тут же послушно заработал, восстанавливая события, что произошли… вчера. Почему темно, где я? Полная темнота. Или я умер? Чушь! Я чувствую тело, шевелятся пальцы рук и ног. Только больно дышать и слабость с головокружением. Где я? Кровать подо мной больничная, это очевидно по ощущениям, даже по запахам понятно, что учреждение медицинское. Значит, я в румынской больнице.

Звуки автомобильных моторов за окном сразу напомнили о последних минутах, когда он еще был в сознании. Они ехали на посольской машине с Яковенко. Слежка была плотная. Наверное, провалились последние явки в Тимишоаре. Их накрыли американцы, но архив со сведениями о деятельности западных разведок в Восточной Европе по развалу социалистического лагеря Акимов получить успел. Потом они пытались с Яковенко уйти от преследователей. А когда те поняли, что русские заметили наблюдение, решили взять их.

И ничего страшного, пусть бы остановили машину с посольскими номерами, пусть бы прикоснулись руками к сотруднику посольства, обладающему дипломатическим иммунитетом. Скандальчик бы им Акимов устроил приличный. Да и в Бухаресте узнали бы об этом быстро. Ничего страшного, даже если бы в камере и побили немного. Бывало и такое. Доказать, что Акимов является сотрудником КГБ, они бы все равно не смогли, и преступления он никакого не совершал. Но архив!

Вот этого допустить было нельзя. И тогда Акимов решил сам отвлечь преследователей. Нельзя было поручать такое простому водителю посольства. Опасно было поручать ему спасение архива и вывоз его в Бухарест, но это было меньшее из зол.

И вот он здесь, в больнице. Он высадил Яковенко, объяснив бесценность свертка в его руках, и погнал машину через весь город на юг.

Потом выяснилось, что в городе начались волнения. Ему прострелили колеса. Он бросил машину и попытался скрыться, но нарвался на пулю. Да, преследователи пошли ва-банк и стали стрелять на поражение. Значит, были уверены, что документы при нем, готовы были пойти на все, лишь бы не дать советской разведке заполучить такие сведения.

Легкое не задето, дышится свободно, боль где-то выше. Ах, да, на мне же гипс, пуля попала в плечо в районе ключицы, и нога… бедро прострелено. Ладно, со мной все нормально, а вот что с Яковенко? Эх, Боря, Боря! Подставил я тебя. Хотя почему же подставил? Родине так и служат! Где бы ты ни был, в какой стране, в какой должности – не важно. Родину всегда и везде нужно защищать. Так что, буду на тебя надеяться, Борис Иванович!

Звуки автомобильных моторов во дворе стихли. Кажется, уехали, подумал Акимов. Неизвестно, сколько он еще лежал в темноте, даже успел задремать, когда его разбудил яркий свет. Чуть приоткрыв глаза, Акимов понял, что просто дали электричество.

Теперь стало видно, что в палате он лежит один. Понятно. Наверняка охранник у двери. Палата небольшая, метров двадцать, этаж, судя по звукам машин во дворе, которые он недавно слышал, второй. Нормально, даже с гипсом можно выбраться через окно и спуститься на землю. С одеждой вот только проблема. А сколько я тут уже лежу? Сил-то у меня хватит на побег?

Акимов поднял руку, провел по щеке, по подбородку. Утром перед выездом из Бухареста в Тимишоару он побрился станком очень тщательно. Так он делал всегда, если не знал, сколько времени займет командировка. Судя по щетине, двое суток, не больше. Один день в городе, во второй половине его ранили, операцию сделали, видимо, в тот же вечер, значит, сутки он лежит. Значит, сейчас ночь с 18-го на 19 декабря. Ясно, в посольстве их уже хватились, Половцев уже должен был принять меры. Хорошо, подумал Акимов, и устало прикрыл глаза.

Сквозь дрему он расслышал шаги в коридоре. Сон исчез сразу, как будто его и не было. Деловые шаги, примерно трое, возможно, одна из них женщина, гулкие голоса у двери. «Сейчас войдут, – подумал Акимов, но глаза открывать не стал. – Не надо им показывать мое напряжение. Мне вообще торопиться теперь некуда».

Дверь открылась, и, к его великому удивлению, вошла одна женщина. Он следил за ней по звукам с закрытыми глазами и старательно изображал, что спит. Вот незнакомка прошла от двери к окну, остановилась, может быть, посмотрела на улицу. Нет, она все время смотрит на него, Акимов чисто физически ощущал ее взгляд – пронизывающий, оценивающий, недобрый. Ладно, пора открывать глаза.

Она стояла в ногах и, положив руки на спинку кровати, смотрела на него добрыми глазами. Акимову даже показалось, что это девушка лет двадцати пяти. Очень уж миленькие черты лица, большие, немного наивные глаза, мягкие губы, растянутые в грустной улыбке. Сразу захотелось назвать ее деточкой и достать из тумбочки конфетку. Но, будучи капитаном КГБ и прослужив несколько лет во внешней разведке, Акимов имел приличный опыт оперативной работы. Никакая она не лапочка и не деточка. И конфетку ей давать не стоит. Не за этим она сюда пришла. Если учесть, что в палату она вошла одна, напрашивается вывод, что эта дама работает самостоятельно. А это значит, опыта у нее не меньше, чем у Акимова.

– Здравствуйте, – сказала девушка по-румынски мягким, нежным голоском, в котором чувствовался акцент. – Как вы себя чувствуете?

– Примерно так же, как и выгляжу, – ответил Акимов. – Вы кто? Из медицинского персонала этой больницы?

– Вы помните, что с вами случилось? Как вы сюда попали?

Девушка говорила, и чувствовалось большое мастерство не менять выражение лица и интонации голоса, пропускать мимо ушей вопросы, хотя он спросил ее прямо и конкретно. «Артистка еще та, – подумал Акимов. – А ну-ка, мы тебя переиграем! Ты финтить взялась, а мы тебя по-русски, обухом по голове. Без финтов!»

– Вы не ответили на мой вопрос, – строго заметил Акимов. – Надеюсь, я не в психиатрическом отделении? Я сотрудник советского посольства. 16 декабря на улице в Тимишоаре за мной стали гнаться неизвестные люди на машинах. Когда я свернул в сторону милиции, чтобы попросить помощи, по мне открыли стрельбу из пистолетов. Я получил два пулевых ранения, моя машина сгорела прямо на улице. Теперь прошу вас представиться.

– Ну, ладно, – изменилась в лице девушка, и Акимов увидел, что она гораздо старше, чем кажется в первую минуту. Ей явно больше тридцати лет, и она умеет быть жесткой. – Раз вы предпочитаете такой вариант развития событий, я не буду возражать. Конечно же, я не из больничного персонала. И пришла поговорить с вами не о вашем здоровье.

– Напрасно, мое здоровье вас должно интересовать, – поморщился Акимов. – Кто бы вы ни были, раз вы тут распоряжаетесь, я прошу предоставить мне междугороднюю телефонную связь. Я должен сообщить о случившемся в советское посольство.

– Разумеется, – улыбнулась одними губами женщина. – При определенных условиях мы и сами с удовольствием сообщим вашему начальству обо всем, что с вами произошло, и окажем любую другую помощь. Но, как вы поняли, начало фразы «определенные условия» прозвучало не случайно.

– Как вас зовут? – спокойно осведомился Акимов.

– Это имеет значение? Можете называть меня Мирела. А вы – Сергей Николаевич Акимов.

– Рад, что вы смогли установить мою личность, – усмехнулся раненый. – Теперь звоните в посольство. И пусть вас не смущает, что на улице ночь.

– Огорчу вас, Акимов. В городе беспорядки, телефонной связи нет. И если вы хотите, чтобы мы для вас что-то сделали, то должны пойти нам навстречу. Где материалы, которые вы получили от вашей агентуры здесь, в Тимишоаре?

– Какая агентура? – Акимов попытался сделать удивленное лицо, но мимика давалась ему пока еще с трудом. – Я дипломатический работник.

– Акимов, формально вы мертвы, вас не будут искать. Ваша машина сгорела, ваш труп остался в машине. Если вы хотите чудесным образом ожить и явиться миру, то должны сказать, где вы спрятали материалы?

А вот тут ты, милочка, ошибаешься. Я хорошо помню, что когда машина загорелась, она была пуста. Экспертов не обманешь, другой обгоревший труп в машину уже не засунешь. Ничего у вас не выйдет, как бы вы ни настаивали. Наши поймут, что это липа и что я могу быть жив.

– Слушайте, а я точно не в психиатрическом отделении? – улыбнулся Акимов. – Вы с маниакальным упорством задаете мне один и тот же вопрос, хотя исчерпывающий ответ уже от меня получили. Вы серьезно считаете себя в этой стране такими всемогущими? Вы уверены, что мое начальство не перевернет здесь все вверх дном, простите за русское идиоматическое выражение.

– А вы уверены, что они вас найдут живым? – холодно улыбнулась Мирела.

– А для организации международного скандала и дискредитации вашего ведомства и этого будет достаточно.

Милицейский «уазик» хрустел колесами по битому стеклу, по изгрызенному гусеницами танков асфальту, по битому кирпичу. Сергеев хотел было посоветовать Яковенко объезжать опасные места, но потом вспомнил, что тот – профессиональный водитель и советовать в такой ситуации просто глупо. Рация работала, Яковенко периодически пересказывал, о чем там велись разговоры. Пока о них не было в эфире ни слова.

Машина пролетела мост через канал и прямиком выскочила на первый же блокпост на перекрестке. Яковенко ругнулся, сбросил скорость и посоветовал Сергееву держать язык за зубами. Они с Ваничем переглянулись, перебросились вполголоса парой фраз на румынском и замолчали. Двое солдат с автоматами на изготовку отделились от бронетранспортера и вышли в круг света фар. Армейский офицер в длинной шинели и черных перчатках поднял руку, приказывая остановиться.

Сергеев обратил внимание, что Яковенко остановил машину, но держал ногу на сцеплении, не выключая второй скорости. Вид у него был ленивый и немного сонный. За такую актерскую игру водителя стоило похвалить, потому что за эти двое суток он уже порядком освоился в обстановке и вел себя как заправский шпион.

Ванич открыл дверь и стал о чем-то разговаривать с остановившим их офицером. Потом он достал свое служебное удостоверение, офицер кивнул, стал что-то объяснять, показывая на восток. Ванич кивнул и захлопнул дверь. Яковенко тронул машину и, только набрав скорость, наконец вытер потный лоб.

– Я уж думал, они никогда болтать не перестанут, – проворчал он с улыбкой. – Не знал бы языка, давно бы нервы сдали, нажал бы на педальку.

– Все нормально? – спросил Сергеев.

– Да, – кивнул лейтенант. – Рефрижераторы, кажется, пошли на восток в сторону города Сибиу.

– Не понял? – От удивления Сергеев даже схватил лейтенанта за плечо. – Ты что, о машинах с трупами с ним разговаривал?

– А про трупы никто не знает, – угрюмо ответил милиционер. – Они едут по легенде о западном гуманитарном конвое, который прислали в Тимишоару, а теперь его надо уничтожить. Почему, я так и не понял, а расспрашивать не стал. Глупо было бы.

– Если машины пошли на Сибиу, – вставил Яковенко, – это значит, что они дальше пойдут на Рымнику Вылче и Питешти. А дальше Бухарест.

– Давай, Борис Иванович, второстепенными дорогами и переулками выходить из города.

– Слушайте! – Ванич добавил звук и стал переводить на русский язык.

Свобода действий кончилась. Почти сразу, как только в эфире прозвучала информация об угнанном преступниками милицейском «уазике» с указанием его номеров, сзади замаячили фары нагонявшего их легкового автомобиля. Яковенко прибавил скорость, но погоня не отставала. Выругавшись, водитель свернул с шоссе и погнал машину узкой улицей между старенькими двухэтажными домами. Дважды он задевал железным бампером за стены домов, и в темноту летели искры.

Наконец, попалось то, что Яковенко так упорно искал: улица, на которой велись дорожные работы. Упершись передним колесом в кучу щебня, «уазик» с ревом перескочил препятствие, разворотил кучу песка, выбрался на расчищенный участок, подготовленный для засыпки «подушки» под полотно дороги. Преследовавший их легковой автомобиль безнадежно отстал. «Уазик» скакал и подбрасывал пассажиров с таким энтузиазмом, как будто сам был заинтересован в том, чтобы избавиться от погони. Сергеев подумал, лязгнув пару раз зубами и едва не прикусив язык, что эти машины в Советском Союзе не зря прозвали «козликами».

– Мы теперь… приметные… – пытаясь удержаться руками за спинки передних сидений, объявил Сергеев. Мотор ревел, приходилось кричать. – Не здесь, так дальше нас остановят танком или бронетранспортером. Надо бросать «уазик». Желательно утопить. Вон правее речушка какая-то.

– А мы на своих двоих будем удирать?

– Поезд, – показал Ванич вперед. – Товарный. Может, попробуем?

– Борис Иванович, – предложил Сергеев, – давай обгоняй состав и гони параллельно железной дороге. Надо опередить его, бросить машину и попытаться заскочить на платформу или в полувагон.

– Там дальше большой поворот будет, – подсказал Ванич. – Поезд обязательно снизит скорость.

– Отлично! Нам бы километров на 50–70 отъехать от города. За линии оцепления и всех кордонов.

Речка, которую видел Сергеев, оказалась цепью озер-стариц, оставшихся от прежнего русла реки. Одно из озер показалось беглецам большим и глубоким. И находилось оно всего в сотне метров от железной дороги. Высадив пассажиров, Яковенко разогнал машину, вытянул «подсос» и, убедившись, что передние колеса держат направление, выскочил из кабины. Ревя мотором, «уазик» влез в прибрежную грязь, а потом стал погружаться в воду. Еще немного, и на поверхности осталась только его железная крыша в обрамлении пузырей воздуха, выходивших из кабины. Оставалось надеяться, что через несколько минут вся машина скроется под водой.

Через пятнадцать минут они лежали на досках в полувагоне, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на пасмурное декабрьское небо. Сергеев старался не думать о еде. С этим можно подождать еще пару часов до того, как откроются магазины. В любом населенном пункте продукты можно купить. Вопрос в том, как нагнать уехавшие рефрижераторы?

Три рефрижератора и две легковые машины сопровождения остановились на 36-м километре трассы Бухарест – Питешти. Они стояли в сером утреннем тумане, как призраки, с включенными двигателями и ждали. Водители заметно нервничали, офицеры сопровождения поглядывали на них строго и многозначительно.

Примерно минут через пятнадцать со стороны Бухареста показались легковые автомашины. Они неслись по пустой трассе, оставляя на дороге белые хвосты дыма. Теперь стали заметно нервничать и офицеры сопровождения. Никто толком не знал, что предполагала в дальнейшем операция «Роза». В приближающихся машинах могли оказаться кто угодно: от офицеров Секуритате до представителей повстанческого движения. Информация о том, что волнения начались и в других городах, уже дошла до этих офицеров.

Три машины встали нос к носу с колонной из Тимошоары. Из них вышли люди в военной форме. Первым шел высокий прямой офицер. Из кабин рефрижераторов стали выходить сопровождающие, кто-то узнал приехавшего. Его назвали Ион Бачичу.

– Товарищи, прошу всех подойти ко мне, – твердо сказал Бачичу. – С этой минуты вы подчиняетесь мне. На всем протяжении вашего пути распространялась ложная информация, которая пошла и в Бухарест. По легенде, в этих машинах находится гуманитарная помощь из-за границы, которую необходимо уничтожить. С этого момента начинается операция под кодовым названием «Таможня». Первый этап будет соответствовать легенде, второй будет особым. Уничтожением тел будут заниматься сотрудники таможенной службы.

– Зачем такие сложности? – задал вопрос кто-то из сопровождавших машины офицеров. – Не проще ли все, от начала до конца, сделать нам, раз уж мы в курсе событий.

– Это приказ, – отвел глаза Бачичу. – Операцию курирует сама «мать»[5]. Она согласовывала взаимодействие. Родственникам погибших демонстрантов начнется выдача тел в тимишоарском морге. Но им будут выданы другие тела – людей, умерших естественным образом.

– Хорошо. Что сейчас?

– Сейчас заводите машины. Поедете за нами в Гэешти. Там водителям забронированы номера в отеле. Они должны хорошо отдохнуть, а мы – подготовить машины к перегону в Бухарест. Как только я получу сообщение, что все готово, мы двинемся в путь. По местам, товарищи!

– Почему нам не поехать в Бухарест прямо сейчас, Ион? – спросил один из офицеров. – Мы могли бы подождать прямо в столице.

– Там все очень сложно, – тихо ответил ему Бачичу. – Вчера вечером Чаушеску провел засекреченную телеконференцию с высшим и местным руководством армии, милиции и Секуритате. Я присутствовал на линии со своим шефом. Чаушеску категорически приказал привести вооруженные силы страны в состояние боевой готовности. Фактически он ввел военное положение. А по демонстрантам и другим выступающим против правительства и партии он приказал стрелять без предупреждения.

– Ну, вот часть погибших мы уже везем. Так, может быть, нет смысла эти трупы сжигать, раз будут еще и другие?

– Мы с тобой обязаны выполнять приказы! К тому же других может и не быть. Возможно, удастся избежать массовых выступлений. В столице тоже меры принимают заранее. Партийному руководству отдано распоряжение создать дружины самообороны и 21 декабря привезти в Бухарест не менее 50 тысяч проверенных и надежных рабочих для демонстрации поддержки руководству страны и борьбы с хулиганами. Хулиганами, как ты понимаешь, у нас будут демонстранты.

Глава 5

19 декабря. Город Гэешти. В 40 км от Бухареста

Лейтенант Ванич, уверенно ориентируясь по названиям станций, убеждал, что состав идет в направлении Бухареста. Когда на стрелке в Гэешти поезд повернул на восток и встал перед перегоном, ожидая прохода встречного состава, Сергеев решил, что пора сходить. Приведя одежду в относительный порядок, все трое отправились искать неприметное кафе ближе к выезду из города.

– Они могли уже проехать здесь, – с набитым ртом заявил Яковенко. – Мы слишком долго ползли на поезде, а по трассе, учитывая среднюю скорость грузовика, они еще ночью или ранним утром могли здесь проехать.

– Это если они гнали без остановки в Бухарест, – пожал плечами Сергеев.

– Надо куда-то позвонить, – неуверенно посмотрел в глаза русским Ванич. – Надо заручиться чьей-то помощью. Не может же быть, что вся страна во власти этих убийц. Есть же те, кто на стороне закона и здравого смысла?

– Одна ошибка, один звонок не туда, куда надо, и нам крышка, – хмыкнул Сергеев. – Я даже в посольство отсюда звонить опасаюсь. Междугородняя связь, могут прослушивать все разговоры или ограничить даже. Думаю, что нам надо срочно как-то попасть в Бухарест и там искать эти рефрижераторы. Причем сегодня же.

Пригородные автобусы ходили через каждый час. В полдень Сергеев со своими помощниками уже сидел на мягком сиденье в тепле, сытый и «клевал носом». Спать хотелось невероятно, но он усиленно отгонял сон, тер лицо руками и думал, думал, думал.

Сейчас главное не ошибиться, понимал Станислав. Чем ближе к цели, тем опаснее ситуация. Если бы дело касалось только архива разведывательных данных, который он искал, то все было бы не так страшно, потому что, кроме них троих, никто пока не знал, где этот архив находится. Но три машины с трупами, которые везут из Тимишоары в столицу, – это опасное совпадение. Смертельно опасное. Речь идет о попытке скрыть следы преступлений государства на государственном же уровне. И ему против государственной машины не выстоять. Даже с помощниками. В стране беспорядки, власть вообще может в любой момент смениться, и кому будет предъявлять претензии Советский Союз в связи с пропажей одного дипломата?

Яковенко и лейтенант спали, отвалившись на спинки сидений. Водитель чуть похрапывал, а Ванич как-то по-детски подсунул под щеку ладонь. Мальчишка еще совсем, подумал о нем Сергеев, а какие испытания ему судьба приготовила. Чуть не погиб от руки своих же соотечественников. Хотя в смутные времена именно так и бывает. Одни не разбирают, кем жертвуют ради своих великих целей, а другим до последнего не верится, что ими так легко манипулируют. Великие цели-то общие. Только один в роли жерновов истории, а другие… Не о том думаю, остановил течение своих мыслей Сергеев, поняв, что сознание снова уплывает в дремоту. Нужен четкий план действий в столице. Первым делом нужно добраться до посольства. И помнить, что наши фотографии могут быть у каждого постового милиционера и у переодетых сотрудников Секуритате.

Автобус свернул на правую полосу, притормозил и плавно съехал с шоссе на площадку высадки пассажиров. Промежуточная остановка у какого-то городка. Яковенко даже не проснулся, продолжал сопеть рядом на сиденье. Сергеев обернулся к сидевшему сзади Ваничу и тут же увидел, как за окном промчались три легковые автомашины. А за ними ползли три больших рефрижератора. Станислав схватил за локоть Яковенко и стал трясти:

– Проснись, Борис Иванович, скорее просыпайся.

– А? Что? – пробормотал водитель, пытаясь открыть глаза.

– Рефрижераторы идут, смотри! Скорее.

Яковенко наконец принял вертикальное положение и протер глаза. Большие машины одна за другой проходили по шоссе. За ними, не обгоняя и выдерживая такую же скорость, еще две легковые. Яковенко потряс головой, потом непонимающе посмотрел на Сергеева.

– Это не те машины. У тех номера были другие. Я хорошо запомнил. Особенно номер первой машины. А у этих, если я не ошибаюсь, столичные номера, бухарестские.

– Наверняка сменили. Не может быть, это те же машины. Я запомнил ту, в которой наша «посылка». У нее угол фургона сзади чуть замят вверху справа. Сейчас она шла в колонне второй.

– Что же нам делать? – заволновался Яковенко. – Столько всего было за это время, и теперь, когда вот уже вроде бы все получилось…

– Без паники, Борис Иванович, – тихо сказал Сергеев. – Не шумите.

– Что случилось? – спросил Ванич, наклонившись вперед между спинками сидений.

– Только что машины прошли в Бухарест мимо нас, – ответил Станислав. – Те самые.

– Как же нам их догонять?

– Никак. Слушай, лейтенант, ты в столице бывал когда-нибудь?

– Да, я там три года учился.

– Ну-ка, напрягись и вспомни, где в Бухаресте находится Главное таможенное управление?

– Я точно не помню, – задумчиво пробормотал Ванич, – но мы с ними вместе на стрельбище ездили несколько раз. Я улицу не помню, но могу показать.

– Молодец, – похвалил Сергеев. – А теперь вспомни, есть ли в том районе крематорий.

– Точно, – оживился лейтенант, – как же я забыл! Там есть старый крематорий – «Ченуши». Он где-то еще в 20-х годах построен был.

– Ну, вот там мы их и нагоним! – уверенно заявил Сергеев. – Я думаю, они средь бела дня не станут заниматься выгрузкой такого количества тел. Все это они будут делать ночью. Отдыхайте, ребята, нам еще час ехать до Бухареста.

19 декабря. Бухарест

Полковник Дабижа посмотрел на часы и зашагал быстрее. Через сквер выйти на Бульвар Роз, а потом у старой церкви остановиться. Если все нормально, то Мирела Кодзяну выйдет из церкви ровно в 11.35. Отойдя несколько шагов, она повернется к входу и трижды перекрестится, чуть склоняя голову. Если к ней подойти будет нельзя по причине слежки или иных обстоятельств, то она перекрестится только один раз.

Дабижа с неудовольствием посмотрел вперед, сквозь ветви парковых деревьев, отметил, что у церкви сегодня многолюдно. Ах, да, служба по погибшим, многие приходят поставить свечи за упокой их душ.

Женщина появилась из дверей церкви вовремя, обернувшись, с полупоклонами она трижды перекрестилась и двинулась по улице к стоявшей поодаль машине. Дабижа пошел медленно в том же направлении. Поравнялся с машиной он в тот момент, когда Мирела открыла дверь.

– Добрый день, Мирела, – вежливо произнес полковник, садясь рядом с женщиной на переднее сиденье. – Чем вызвана такая спешка?

– Чем? – Мирела снисходительно уставилась на мужчину, ее рука замерла на рычаге переключения передач. – Вы где все это время были, полковник? Отдыхали на черноморских курортах? У вас в стране четвертый день творится черт знает что, и никому не известно, что произойдет завтра! А вы меня спрашиваете, почему я спешу?

– Можно бы и повежливее, мадам, – проворчал с холодным выражением лица Дабижа и стал смотреть вперед, через лобовое стекло автомобиля. – Все-таки вы в моей стране.

– Не советую вам, полковник, задумываться о таких вещах. Неважно где, чья страна, важно, что вы получаете хорошие деньги за ваши услуги. И продолжайте оказывать эти услуги без лишних сантиментов, а то это выглядит не совсем профессионально.

Полковник стиснул зубы и промолчал. Эта женщина ему всегда нравилась. Было в ней что-то от шаловливой школьницы, воспитанницы католического пансиона и ветреной шлюхи одновременно. И она была красива. Она даже сейчас, когда выговаривала ему высокомерно и оскорбительно, все равно была чертовски хороша и обворожительна. И это обстоятельство в который уже раз сыграло с полковником злую шутку, заставив его забыть, с кем он имеет дело. Опять он расслабился, и она поставила его на место. Он, как юнец, как сопливый лейтенант, только что надевший первые офицерские погоны, решил, что его желания достаточно, чтобы покорить такую женщину. Что стоит ему помечтать, и эта красотка, говорившая по-румынски с заметным украшающим ее акцентом, рано или поздно окажется в его постели. Никогда она там не окажется. Он для нее как игрушка, мимоходом захваченная с прилавка дешевого магазина. Покрутила в руках, подержала рядом с собой на сиденье автомобиля и выбросила в ближайшую урну, потому что игрушка стала занимать руки, а ей приспичило подкрасить губки.

Надо терпеть, потому что ему платят столько, что за такие суммы, что скопились на его счетах, можно начать терпеть и побои. Эта мысль несколько развеселила полковника и заставила расслабиться. Какое его дело, как она себя ведет. Она для него тоже временная игрушка. Точнее, для кого-то из начальства. Его направили выполнять ее задания. А то, что творится в стране, Грегора Дабижу не особенно волновало. Эта власть или другая, коммунисты или демократы – какая разница. Силовые ведомства будут нужны всегда и всем. Как нужны будут профессионалы из этих ведомств.

– Я слушаю вас, – равнодушно сказал полковник.

Женщина усмехнулась и тронулась с места, выводя машину на проезжую часть, где приходилось лавировать не в потоке машин, а в потоке снующих возбужденных людей. Тимишоара гудела, как пчелиный улей. Люди размахивали флагами, машины с демонстрантами встречались на дорогах с машинами с солдатами, все протягивали друг другу руки с победными кличами и антиправительственными выкриками. Вот так из одного незамысловатого протеста по поводу выселения полюбившегося пастве священника выросло антигосударственное движение.

– Нужно найти одного русского разведчика, Грегор, – спокойно сказала женщина. – Разведчика или дипломата, не важно. Либо его, либо то, за чем он гоняется вот уже несколько дней.

– Так он дипломат или разведчик? Это немного разные вещи, – сдерживая раздражение, уточнил полковник.

– Абсолютно никакой разницы, Грегор, – поморщилась Мирела. – Для вас новость, что любое посольство любой страны нашпиговано сотрудниками внешней разведки, которые легально по дипломатическим паспортам въехали в страну и собирают нужные им сведения? А заодно активно контактируют со своими нелегалами.

– Ну, пусть так, – примирительно ответил полковник. – А что он ищет?

– Некие сведения, собранные советской резидентурой в этой стране. Эти сведения не должны попасть в Москву. Это, так сказать, суть. А внешне это что-то вроде большой папки или пакета.

– Так речь идет о том самом русском, которого вы упекли в камеру отдела милиции прямо с железнодорожного перрона?

– Да, – коротко ответила женщина, хотя ей очень хотелось съязвить по поводу невероятной догадливости румынского полковника.

– Тогда все в порядке, – усмехнулся полковник. – Он вырвался из города, они угнали милицейскую машину и утопили ее в озере. Я думаю, что на поезде они отправились в Бухарест. Сейчас их фотографии разосланы во все отделы милиции, включая транспортную. Они попытаются проникнуть в посольство, но мы им такой возможности не дадим. Вокруг советского посольства дежурит достаточное количество сотрудников милиции и Секуритате, чтобы заметить и взять их до того, как они дойдут до решетки ограждения.

– Как вы могли их упустить, полковник? – спросила Мирела тоном, от которого с Дабижи моментально слетела вся его спесь.

– Слишком мало времени на разработку и слишком много случайностей и совпадений. Кто мог предположить, что новая волна выступлений выльется в большой поток задержанных, которых милиция бесконтрольно начнет совать в камеры всех своих отделов.

– Вы должны были четко дать понять милиции, оставить инструкции, что в эту камеру никого не сажать, к русским никого не подселять.

– Не волнуйтесь так, – усмехнулся полковник. – Такие инструкции были даны начальству и в дежурную часть отдела. Но те их не получили. Демонстранты разгромили отдел и освободили всех задержанных.

– Вы должны были, как профессионал, их опередить и вывезти нужных людей. Вдобавок вы сутки ходили мимо них, а они следили за вами и вашими людьми. Освободили этого лейтенанта, который наверняка рассказал им о нашем допросе и о том, какую информацию о русских он нам дал. Ладно, я поняла ваш примерный уровень. И буду иметь в виду ваши способности, полковник, давая вам очередное задание. Теперь следите за моей мыслью. Нужный нам пакет, который вез русский агент, был спрятан где-то недалеко от того места, где ваши люди его ранили и где сгорела его машина.

– Почему вы так думаете? – хмыкнул Дабижа.

– Потому, что этот второй русский попал в отдел милиции во время разгона демонстрации, а в толпе секретных документов не прячут. И в отделе при обыске у него ничего не нашли. Не было у русского времени спрятать пакет далеко от того места, где был ранен его товарищ. Теперь слушайте дальше. Раненый советский агент лежит в той же больнице, из морга которой ваши люди выгружали трупы убитых демонстрантов. Второй русский и этот дипломат Сергеев всю ночь крутились там же рядом, в результате чего освободили вашего лейтенанта. При их навыках и подготовке, которую они так лихо продемонстрировали, я нисколько не сомневаюсь, что они знают, что находится в рефрижераторах. И учтите, что они исчезли из города в ту же ночь. На одном из блокпостов их остановили, лейтенант предъявил документы, и их пропустили, потому что ориентировка на них, по вашей милости, еще не была широко распространена по Тимишоаре. Совершенно очевидно, что русские имеют представление, куда направляются машины с телами. И совершенно очевидно, что секретные материалы при них. Они не дураки и сразу в посольство не сунутся. Они, как профессионалы, не упустят возможность проследить, куда вы повезли тела и что собираетесь с ними делать. Это сбор компромата на ваших деятелей, которые либо придут к власти, либо останутся в оппозиции к новой власти. В любом случае с помощью этого компромата русские сделают из них превосходных агентов влияния.

– То есть вы полагаете, что русские придут в крематорий?

– Обязательно. И не упустите их во второй раз, полковник. Не советую.

Мирела затормозила возле тротуара. Полковник посмотрел ей в глаза, холодно кивнул и вышел из машины. Внутри у него все кипело, из-за того, что эта девчонка, эта выскочка американская разговаривала с ним, как с…

«Ничего, мы еще поговорим с вами по-другому, – с яростью подумал Дабижа. – Вы даже не думаете, господа, платящие нам деньги, что мы можем разыграть с вами свою комбинацию. А если эти секретные материалы получим мы, а не вы или русские? А если мы вас будем шантажировать этими сведениями? Тогда посмотрим, кто будет диктовать условия».

Майор Дэкстер сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и грыз карандаш. Он просматривал кадры оперативной съемки с улиц румынских городов, где вот уже несколько дней не утихали народные волнения. Мелькали кадры, мелькали лица, раздавалась стрельба, но чаще слышалось пение и громкое организованное скандирование лозунгов. И смысл их был антиправительственный. Звучали политические требования: отставка правительства, расследование деятельности ряда должностных лиц, смена политического курса, отмена руководящей роли коммунистической партии на законодательном уровне, даже запрещение деятельности РКП.

Щелкнул кодовый замок, и в спецкомнату посольства США вошла красивая молодая женщина. Дэкстер приостановил видеозапись и улыбнулся.

– Привет, «Бруно», давно я тебя не видел. Все хорошеешь, все оттачиваешь свое главное орудие.

– Оставь, я валюсь с ног, – отмахнулась женщина. – Всю ночь за рулем.

– Как успехи? Ты нашла этот чертов архив?

– Нет, – после небольшой паузы ответила женщина. Она подошла к аппарату внутренней связи, подняла трубку. – Мне срочно нужна линия спецсвязи с Бонном. Хорошо.

– Проблемы? – осведомился Дэкстер.

– Болото, а не страна. Никто не умеет работать, никто не выполняет своих должностных обязанностей, включая самого президента. Никакой четкой линии поведения, никакой последовательности.

– Ясно, ты его упустила.

– Нет, не упустила. Я иду по следу. Он в Бухаресте, и я знаю, когда, в каком месте и у кого конкретно он будет находиться. В любой другой европейской стране работать в несколько раз легче.

– Ну, работать сложно всюду, – философски заметил майор.

– Не надо, Тони, не надо этих многозначительных интонаций. Ты злорадствуешь, что у меня срывается задание? Тебе какая в этом корысть?

– Что ты, Мия. – Дэкстер поднял руки, как будто сдавался. – И в мыслях не было. Я просто хотел тебе помочь, если тебе моя помощь нужна.

– Между прочим, Тони, – американка устало опустилась в кресло, – я и так сделала невозможное. С этими остолопами я вычислила с помощью случайного дипломата второго русского, который был в машине с тем агентом, что лежит раненый в больнице. Но у него при себе архива нет, значит, он у другого. А на этого второго у меня не было абсолютно никаких данных, но я его вычислила. И сейчас они здесь, в Бухаресте, прямиком направляются в мои сети. Все будет хорошо, я знаю.

– Конечно, Мия, все будет хорошо. Я верю в тебя, девочка!

– Перестань, Тони! – нахмурилась женщина. – Ты же знаешь, что я терпеть не могу такого обращения.

– Ну, извини, извини, Мия! – засмеялся Дэкстер. – Так чем тебе помочь?

– Расскажи, что, на твой взгляд, происходит в стране?

– Здесь готовится каша, которую мы заварили. Мы спровоцировали выступления этнических слоев населения в Тимишоаре, мы добились того, что войска стали стрелять в демонстрантов, мы запачкали в этом деле очень много должностных лиц, мы опустили в глазах населения и так не очень ими любимое правительство и партию. Теперь осталось снять пену и выловить лакомые кусочки. Сегодня из Тимошоары пришли машины с телами застреленных демонстрантов, мы их тайно сожжем в крематории и вывезем пепел, но об этом узнают сразу же противники Чаушеску. Так что оснований свалить его самого и его правительство у претендентов будет более чем достаточно.

– Так крематорий – это твоих рук дело?

– Ну разумеется, – усмехнулся майор, сдержавшись, чтобы снова не назвать коллегу «девочкой».

– Вот тут мне и понадобится твоя помощь, которую ты мне обещал.

– Да. Слушаю, Мия.

– Те русские, которых я ищу, приедут в крематорий. Оповести своих подопечных, чтобы их взяли живыми. Зачем я полезу в твои дела со своим инструментом? Только нарушу порядок в делах, который ты так любишь.

– Конечно. Так и договоримся, Мия, – с излишней готовностью кивнул Дэкстер. – Я дам задание своим людям, чтобы они ждали любопытных гостей.

Народный рынок гудел, под остекленной высокой куполообразной крышей летали голуби, пахло сразу всем: и овощами, и фруктами, и свежим мясом, и пряностями. Здесь, с южной стороны, за стеклянной перегородкой и высокими стойками, Сергеев со своими спутниками затерялись среди любителей пива. Разговоры вокруг были оживленные, раскрасневшиеся от выпитого мужчины хлопали друг друга по плечам, много смеялись, что-то друг другу доказывали.

Станислав потягивал холодное немецкое пиво и больше смотрел по сторонам, чем на Яковенко и Ванича. Оба его невольных помощника заметно нервничали. Вот-вот для них все должно закончиться. Лейтенант, конечно, волновался о своей дальнейшей судьбе. Чем все закончится в стране, он представления не имел. Недавно пережитый страх смерти после покушения на него сотрудников Секуритате еще давал о себе знать. И где гарантия, что такая попытка больше не повторится? И если в стране изменится власть, то кем он, лейтенант Ванич, будет в глазах этой власти? Сейчас он просто спасает свою жизнь, а как посмотрит на это дело прокуратура и его начальство?

– Здравствуйте, – тихо сказал по-русски молодой мужчина, подошедший к столику с сигаретой в руках. – Дайте мне прикурить, я из посольства. Яковенко я знаю в лицо, а кто эти двое, Борис Иванович? Вы подтверждаете их личности?

– Да, – с готовностью ответил водитель. – Это Станислав Васильевич Сергеев…

– Достаточно, – перебил его мужчина, возвращая зажигалку и затягиваясь сигаретой. – Не надо фамилий. Вы, Яковенко и Ванич, останьтесь здесь со мной. Пока я с вами, вы в безопасности. А вы, Сергеев, выйдите из бара и пройдите по овощной линии в другой конец рынка. Там у газетного киоска купите сигареты «Опал». К вам подойдет человек, который вас знает в лицо. Пароль будет произнесен на немецком языке, вы ответите так же по-немецки. Пароль: «Вы не знаете, где можно купить два с половиной килограмма цветной капусты?», отзыв: «Купите лучше три килограмма брюссельской, она дольше хранится». Запомнили? Идите, только не спешите, ведите себя естественно.

Сергеев кивнул, не глядя на мужчину, потом допил свое пиво и двинулся к выходу. Значит, думал он, мной будут заниматься ребята из КГБ. Ясно, что это не дипломатический персонал. Хотя это и понятно, ведь дело серьезное и как раз по их линии. Это я в их дела случайно вляпался. Ох, чувствую, отчетов мне писать придется – не одну неделю.

Возле киоска толпились несколько человек, кто-то расспрашивал продавца о каком-то издании, кто-то покупал сигареты, двое спорили, развернув журнал с фотографиями киноартистов, кто-то просто курил в сторонке. Ни одной примечательной личности. Но стоило Станиславу купить пачку «Опала» и неторопливо начать ее распечатывать, как рядом, привлекая к себе внимание, кашлянул мужчина. Сергеев поднял голову.

– Простите, я вижу, вы тут хорошо ориентируетесь, – заговорил по-немецки незнакомец.

Станислав с некоторым удивлением рассматривал этого человека. На вид между сорока и пятьюдесятью, среднего роста, среднего телосложения, волосы и глаза… какой-то он весь непримечательный и средний, что ли. И в то же время в его взгляде чувствовалась власть и сила. Даже аура от него исходила сильная, властная. Ясно, что это тот самый человек из советского посольства в Румынии, который сейчас должен произнести слова пароля. Но он почему-то медлил.

– Я бывал здесь и раньше, – неопределенно ответил Сергеев тоже по-немецки.

– Хороший рынок, правда? – все так же негромко продолжал говорить незнакомец и почему-то упорно не называл пароля, а смотрел Сергееву в глаза. Нет, он успевал схватывать обстановку и за своей спиной, и, кажется, вообще вокруг. Причем не возникало ощущения, что у собеседника при этом бегают глаза. Просто быстрый взгляд, и снова он смотрит на тебя. Изучающе смотрит, испытывающе.

– Да, тут хороший выбор продуктов, – начал злиться Станислав.

Что, в самом деле, за игра? Встретились же, называй пароль, выслушивай отзыв и переходи к делу. Они, понимаешь ли, сутки без документов в прятки-догонялки играют со всеми спецслужбами Румынии, а он медлит. Не уверен? Так ведь посланный им в пивную человек сказал, что этот будет знать Сергеева в лицо. И тут же мелькнула ироническая мысль, что фамилия Сергеев очень распространенная. Может, этот мужчина знает другого Сергеева?

– Да, выбор на редкость хороший, – согласился мужчина. – Столица! Но в Тимишоаре, я слышал, с продуктами намного лучше. Там сытый район, богатый. Вы не знаете, где можно купить два с половиной килограмма цветной капусты?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Сергеев чуть было не запутался с отзывом. Но быстро собрался, взял себя в руки, ни жестом, ни мимикой не выдав своих чувств и своего настроения. Спокойно, даже чуть небрежно пожав плечами, ответил условной фразой:

– Купите лучше три килограмма брюссельской, она дольше хранится. – Подумав, он добавил уже от себя: – Под водку лучше брюссельская пойдет.

– Ну, это вы уже зря, – сказал по-русски мужчина, с интересом разглядывая Сергеева. – В таких делах вольности не приветствуются.

– Ну, знаете, – устало вздохнул Станислав, – сколько я уже нахлебался здесь за эти дни, что не особенно важно – одним нарушением больше, одним меньше. Да и нет у меня навыков по вашей линии.

– С навыками у вас, как я понимаю, все в порядке, – наконец улыбнулся собеседник. – Знаю, через что вы прошли тут с момент приезда, узнал немного о вашей работе в Никарагуа и в Ливии. Давайте поговорим о деле. Там у выхода на парковке стоит машина. Сейчас мы разными путями с вами выйдем отсюда и поговорим уже там. Там нас точно не смогут подслушивать, да и видеть никто не будет. А то торчим тут у всех на виду. Хочешь – фотографируй, хочешь – руками трогай.

То, что встреча так серьезно обставлена, заставило Сергеева хорошенько задуматься об истинном положении в столице, да и в стране тоже. Его никто не стал обнимать, поздравлять с тем, что он выбрался из сложной ситуации, вышел, так сказать, с честью. Нет, их привели сюда, со всеми максимальными предосторожностями разговаривают. Значит, нельзя сразу в посольство? Э, нет, поймал себя на мысли Станислав, тут дело в другом. От меня ждут не возвращения в посольство, а чего-то иного. Значит, мое участие в этом «чем-то» очень важно. Теперь хотя бы все становится на свои места.

– Половцев, Александр Владимирович, – протянул уже в машине Сергееву руку представитель посольства. – Надеюсь, звание называть вам необязательно?

– Да я понял, – поморщился Сергеев. – Не первый день на дипломатической работе. Так что случилось, чего вы от меня в этой ситуации хотите?

– Правильно, Станислав Васильевич, – одобрительно кивнул Половцев. – Именно ситуация. Основные ее моменты таковы: нам нельзя вмешиваться и каким-либо способом влиять на процессы, которые начались, напряжение которых нарастает с каждым днем в геометрической прогрессии.

– Это я понял. Трупов будет намного больше, чем сейчас.

– Их уже больше. Во многих городах имели место стычки между армией, милицией и демонстрантами. Гибнут люди, жаль, конечно, но мы не можем ничего сделать. Мы знаем, кто придет к власти, мы знаем, кто режиссеры. Больше того, наша страна со дня на день лишится многих своих союзников по социалистическому лагерю. Мы окажемся в плотном враждебном кольце, а Москва медлит, Москва не мычит не телится. Советский Союз разваливается, а не только весь восточноевропейский блок.

– Да, я все понимаю. Я сам ощущаю подобное бездействие уже не первый месяц, даже не первый год. Так что вы хотите, Александр Владимирович?

– Я хочу оставаться верным присяге, которую давал своему народу и своей стране. И не важно, как она завтра будет называться. Главное, вон она, Родина, главное, вон она, Москва, и люди, среди которых я вырос и жил. Они-то останутся на месте в любом случае. Вот я и хочу действовать так, как мне подсказывает мой долг офицера и гражданина. Надеюсь, что у вас такое же отношение к своему долгу?

– О чем вы говорите! Я тоже принимал присягу, я тоже давал клятву. И не намерен отступать от своего долга. Давайте все же о деле. Какие у вас планы?

– Яковенко мне придется забрать. Он всего лишь водитель, он не дипломат и не разведчик. Риска много при использовании непрофессионала. Твоего Ванича к нам нельзя. На скандал можно нарваться. Если хочешь, я его в городе спрячу до тех пор, пока все не уляжется.

– В ваших словах отчетливо слышится какое-то «но». Вы могли бы спрятать, но?..

– Да, молодец, уловил. Ты уж прости, Станислав Васильевич, что я на «ты». Я старше и опытнее.

– Валяйте, – кивнул Сергеев.

– Архив уплыл из твоих рук, но у нас есть шанс его перехватить, пока до него не добрались американцы. Я мог бы подключить свою агентуру в столице, но для этого нужно время. Да и людей у меня надежных не так много, а мне еще не удалось Акимова в Тимишоаре найти. Скорее всего, он погиб, но мне нужно в этом удостовериться.

– Он не погиб, – возразил Сергеев.

– В смысле? Яковенко же рассказал…

– Яковенко толком ничего не видел. У вашего человека могла быть с собой граната?

– В принципе, в зависимости от ситуации у него мог и танк оказаться, но я думаю, что история с гранатой выглядит как-то не очень естественно.

– Я осматривал сгоревшую машину, Александр Владимирович. Поверьте, я кое-что в таких вещах понимаю, вы сами мой послужной список видели. Не было в машине человека, когда она горела. Она сгорела пустой. Акимов ваш в плену у американцев или у Секуритате. Или его спрятали на какой-то квартире или в тюремной камере. А если он ранен, то вполне может быть и в больнице, но под охраной.

– Так, это уже интересно. Говоришь, в машине не было человека, когда она горела, – повторил задумчиво Половцев. – Хорошо, проверить больницы не так сложно. Спасибо, помог. Теперь слушай, чем бы ты еще мог нам помочь в этой ситуации. Ты мог бы сработать как приманка, потому что тебя знает в лицо дама по имени Мирела Кодзяну. На самом деле она не Кодзяну, она даже не румынка. Она из Европейского отдела ЦРУ. Судя по описаниям, это тот агент, который работает уже несколько лет в странах Восточной Европы под оперативным псевдонимом «Бруно». Девочка непростая, хотя и кажется на первый взгляд выпускницей ПТУ. Обычно она идет к цели, используя не просто все возможные ходы, она действует нестандартно и непредсказуемо. Но в этом и ее слабость. Вариантов простых ходов всегда больше, чем ходов нестандартных, а фантазия любого человека все же ограничена. Скорее всего, она вашу троицу связала у себя в головке с рефрижераторами. И где-то в этой же схеме она видит искомый секретный архив.

– Предлагаете не нарушать ее схему? – спросил Сергеев.

– Схему мы нарушим, потому что там не будет Яковенко. Они не знают, что он всего лишь водитель, и не более того. Для них он – важное звено, он для них второй советский агент, который увел из-под носа архив. А ты возможный курьер для переправки секретных данных в Союз. Вот мы и поиграем в эту игру.

– А для чего?

– Так архива в наших руках нет, а его надо найти! Это первое. Ты его должен извлечь из того матраца в машине.

– Как? – удивился Сергеев.

– Потом решим. Теперь второе. Ты после получения архива должен будешь его передать нашим людям, а сам увести американцев за собой.

– Шлепнут они меня, когда поймут, что не догнать. Попытаются шлепнуть и забрать архив с моего молодого, красивого, но холодеющего тела.

– Юморишь? – улыбнулся Половцев. – Это хорошо. А если серьезно, то мы будем тебя страховать и помогать отрываться от преследования. И потом мы все сделаем быстро. Два-три дня, и ты на берегу Черного моря садишься в отплывающий рейсом в Одессу пароход. Даже если они решатся перехватить тебя на нашей территории, а палуба советского парохода юридически в международном праве – это часть территории Советского Союза, то на этот случай в нейтральных водах тебя будет ждать эсминец.

– Даже три дня сложно будет продержаться без знания языка.

– И без документов, ты хотел сказать. Твой паспорт так быстро не восстановить, у румын сейчас чехарда вперемешку с лаптой. Поэтому мы подготовим тебе удостоверение личности за подписью нашего посла и Румынского официального МИДа, признающего его временным документом в чрезвычайных обстоятельствах и со сроком действия не более тридцати суток. Фактически этот документ будет официально подтверждать твой дипломатический иммунитет, хотя юридически это липа липой! И тем не менее мы верим, что он сработает и никто не захочет влезать в скандал, когда одним надо удержаться у власти, другим влезть в нее. Всем нужна дружба с Советским Союзом, даже без социализма.

– Вы уверены, Александр Владимирович, что с крушением социалистических идей в Румынии новая власть будет ценить отношения с социалистической страной?

– Будет, мой молодой друг. Еще как будет. И дело не в идеологии, а в экономике. Торговые и производственные связи наших стран имеют настолько глубокие корни, что будет серьезным ущербом для экономики Румынии, если она поссорится с СССР. Довольно приличный объем промышленных товаров, произведенных здесь, идет только к нам, и никуда больше. Если мы перестанем покупать их продукцию, экономика Румынии рухнет. Учти, политика политикой, а без крепких экономических отношений не выдержит ни одна страна.

Три рефрижератора встали с задней стороны здания крематория «Ченуша», где их было не видно с других улиц. Внутри крематория было безлюдно, пусто и тихо. С самого утра он был закрыт «по техническим причинам».

Спустя пятнадцать минут после приезда машин в административное крыло здания крематория вошел генерал Макри, которому было поручено довести до конца дело с телами убитых демонстрантов из Тимишоары. Все присутствующие как-то сразу сникли, стихли разговоры и пустые споры. Высокий, ощетинившийся черными с редкой проседью усами, с недобрым прищуром карих глаз, он умел смотреть на людей так, что те сразу чувствовали себя виноватыми во всех смертных грехах, вплоть до измены родине.

Эмиля Макри боялись. Он всегда отличался коммунистической хваткой и жесткостью в разговоре с оппозицией. Именно Макри подавлял восстание в Тимишоаре, поэтому, по мнению Елены Чаушеску, он и должен был лично закончить операцию и уничтожить ее следы здесь, в крематории. Чаушеску назначил генерала Макри руководителем II департамента экономической контрразведки – ключевого Директората внутренней безопасности Секуритате. На этом посту Макри получил доступ к большим объемам конфиденциальной информации финансово-экономического характера и компрометирующих материалов. Многие должностные лица и даже политики не сомневались, что, будучи близок к семье Чаушеску, Макри легко сможет пустить в ход эти материалы для борьбы с политическими конкурентами.

Как умеет работать Макри, знали все. И насколько он предан клану Чаушески, тоже знали все. Осенью 1977 года он был одним из организаторов репрессий против участников шахтерской забастовки в долине Жиу. А спустя десять лет, в ноябре 1987 года, Макри вместе с генералом Нуцэ руководил подавлением рабочего восстания в Брашове. Теперь была Тимишоара.

Макри кивнул головой, и из группы прибывших из Тимишоары офицеров двое двинулись за ним в зал с печью. Это были руководитель крематория бывший офицер Секуритате Иосиф Замфиру и директор администрации кладбищ Бухареста Георгиу Ганчиу.

– Вам двоим, – Макри выставил тонкий длинный указательный палец и ткнул им чуть ли не в нос каждому, – находиться в этом зале неотлучно. Каждое тело, которое сюда внесут офицеры, должно быть под вашим неусыпным надзором помещено на лоток и спущено в печь.

– У рабочих кончается рабочий день, – обреченно заявил Замфиру. – Меня не предупредили. Я понимаю, что секретность, но сейчас я должен им что-то сказать.

– О рабочих следовало позаботиться вам, дорогой товарищ Замфиру, – процедил сквозь зубы генерал. – Вы должны были своевременно поднять вопрос, а не ставить нас перед фактом. Не умеете работать? Почему я сумел предвидеть эти ситуацию, а вы нет?

Макри вытащил из внутреннего кармана кителя конверт и протянул директору крематория. Тот взял его так, будто в конверте была змея. Он непонимающе посмотрел на генерала, не решаясь открыть конверт.

– Здесь 2000 леев на ваших пятерых рабочих. Постарайтесь их, по крайней мере, убедить держать язык за зубами, а то они пойдут следом за этими трупами. Понимаете? – Генерал выдержал паузу, убедившись, что Замфиру достаточно побледнел, и добавил, ухмыльнувшись одними губами: – Разумеется, я пошутил. Ступайте. Теперь вы, товарищ Ганчиу.

– Я не понимаю, зачем я здесь, – начал мямлить директор администрации кладбищ. – Ведь решение о захоронении тел на одном из кладбищ не принято. И захоронение урн с прахом тоже не предусматривалось. Что-то изменилось, и меня не поставили в известность?

– Когда в этом деле что-то будет касаться вас, вы получите инструкции, – холодно парировал Макри. – Сейчас ваша задача – следить за тем, чтобы товарищ Замфиру делал все так, как я приказал. Запомните, Ганчиу, ни пуговица, ни монетка из кармана, ни тем более кошелек или зажигалка из кармана покойника не должны выпасть и закатиться под стол или попасть в карманы сотрудников крематория. Вы меня поняли?

– Да, да, конечно, – торопливо закивал Ганчиу, и у него мгновенно заблестел нос, покрывшись мелкими каплями пота.

– Все, что есть в машинах – одеяла, матрацы, – все в печь. Никаких следов!

В шесть часов вечера со зловещим скрипом открылась дверь первого рефрижератора и началась печальная выгрузка.

Глава 6

20 декабря. Тимишоара

Тимишоару было не узнать. Мрачное напряжение последних дней исчезло. Нет ночной темноты из-за погасших уличных фонарей, нет трупов на асфальте, нет молчаливо и зловеще торчащей на перекрестках военной бронетехники и угрюмых солдат в низко надвинутых на лоб касках.

Сегодня на улицах много народа. Рабочие, бастовавшие на заводах, вышли на улицы с лозунгами. Где-то играла бравурная музыка, люди обнимались и пели. То и дело кто-то забирался на крышу автомобиля или в кузов грузовика и произносил речь под восторженные крики и аплодисменты горожан. Казалось, всем городом овладела эйфория свободы. И каждый из ораторов вещал, что Тимишоара объявлена свободным городом. И никто не спрашивал, сегодня это еще никого не интересовало, свободным от чего или от кого стал их город. Слово «свобода» пьянило и вселяло призрачные надежды.

Солдаты тоже были на улицах. Они ходили группами среди гражданских, проезжали по улицам в грузовиках и тоже скандировали лозунги о свободе. Люди обнимались с солдатами, они хлопали друг друга по плечам и спинам и громко кричали, что «сегодня в Тимишоаре, завтра во всем мире». И все в это верили. Нашлись люди, которые разбрасывали с грузовиков и раздавали газеты из других городов. Там говорилось, что их жители последовали примеру Тимишоары и поднялись против тирании. Это были не просто города, а промышленные центры, на которых держалась вся страна: Решица, Орадя, шахтерская Хунедоара.

В больнице было пусто. Все, кто мог ходить, были на улицах, глазели в окна или просто стояли на тротуаре возле здания. Половина персонала не вышла на работу, на кухне не приготовили завтрак, и кто-то уже кричал, что это все последствия тирании и травли народа.

Акимов приподнялся на подушке, когда дверь его палаты распахнулась и вошел дежурный офицер Секуритате в белом халате, а с ним двое мрачных типов с тяжелыми подбородками.

– Одевайтесь, – бросив на постель одежду, приказал одни из визитеров на плохом русском языке.

– Что, свобода наконец коснулась и меня? – кряхтя и морщась от боли, спросил Акимов. – Мы с вами идем на демонстрацию? Может, по телевизору лучше посмотрим?

– Не разговаривать! – холодно приказали ему. – Не оказывать сопротивления, не пытаться бежать. Мы имеем приказ в случае попытки побега стрелять.

– Да-а, – ухмыльнулся Акимов, – бегун из меня сейчас первоклассный. Прямо глаз да глаз за мной. Того и гляди сигану через забор.

Спустив ноги с кровати, он стал стаскивать с себя больничную пижаму и надевать рубашку и костюм, с которого смыли кровь, но следы от пуль все же остались. Один на штанине, второй на пиджаке в области плеча. Двигать рукой и ногой было очень больно, еще незажившие пулевые ранения мешали, но Акимов старался не издавать стонов и не морщиться. Поэтому он пытался не молчать, а зло шутить. Так со своими нервами было проще справляться, и реакцию этих троих проверить. Должны же они как-то проболтаться о своих намерениях. Хотя с грехом пополам тут, кажется, русским владеет лишь один.

– А помочь мне никто не хочет? – ворчал раненый, натягивая брюки и пытаясь встать на ноги. – Я вот ширинку застегнуть не могу, а вы смотрите. Неуважение какое-то к советскому дипломату. А Советский Союз, между прочим, вас во время войны не бросил, от фашистов освободил, а вы вот как со мной.

Никто больше не приказывал замолчать. Румыны просто стояли и равнодушно смотрели на него. Но вскоре до Акимова дошло, что люди не просто стоят и терпеливо ждут, когда он оденется. Они прислушиваются к звукам снаружи. Там ведь – вовсю революция и ликующий народ, выступивший против правительства.

«Где-то мы проворонили, – думал Акимов, надевая пиджак. – Знали о недовольствах, знали, что ситуация в стране накалена до предела, знали, что режиссеры из США активно работают и «раскачивают лодку». Вот с днем переворота не угадали. Надо было хотя бы на день раньше приехать сюда и вывезти материалы».

Охранник в белом халате перекинулся несколькими словами с одним из агентов и вышел. Вернулся он через минуту с костылем и подал его русскому. Акимов, снова усевшийся на койку в ожидании, благодарно кивнул и поднялся, теперь уже опираясь на костыль. Агент, знающий русский язык, снова заговорил:

– Идешь между нами, не пытаешься бежать.

– Да понял я, понял, – усмехнулся Акимов, ответив по-румынски. – Я не понял только, чего вы мучаетесь. Толкую же вам битый час, что я советский дипломат. Я в вашей стране работаю, а это значит, что я владею румынским языком. Можете общаться со мной без этих лингвистических сложностей.

Придерживая под руки, его вывели из палаты в пустой коридор. Но свернули не направо к общей лестнице, а налево. Ковыляя и стараясь не стонать, Акимов прошел вместе со своими конвоирами мимо столовой, кухни, продуктового лифта. Вскоре они оказались возле второй лестницы, которой не пользовались ни пациенты, ни персонал. Это был хозяйственный выход, который вел на первый этаж во двор больницы. Акимов за вчерашний и сегодняшний день успел прикинуть в голове план здания и окружающих улиц. В Тимишоаре ему доводилось бывать и раньше, так что представление о городе у него было.

«Можно ударить переднего, – думал Акимов, с трудом спускаясь по лестнице. – Если оступится и упадет, то вполне может себе что-нибудь сломать. Если повезет, то свалит и другого конвоира. А как мне достать заднего? Он в двух шагах позади меня. Кинуть в него костылем? Нет, это будет цирк, настоящая клоунада. Могут огреть по голове и уже бесчувственного затолкать в машину. И я не буду знать, куда и какой дорогой меня везут. Или наручники оденут. Нет, ребята, мне надо оставаться в любом случае в памяти и со свободными руками. Я буду продолжать стонать, кривиться от боли и вздыхать, показывая, как мне трудно и больно и какой я слабый. Моментик вы мне обязательно предоставите, тогда я и постараюсь от вас избавиться».

– Нам не проехать, – со злостью зашептал один из агентов, вернувшись от ворот. Акимов прекрасно его слышал. – Они останавливают на улицах каждую легковую машину. При мне вытащили, избили и куда-то увели двоих. Может, из наших, а может, из милиции.

– Надо спрятать документы и оружие, – предложил другой. – Номера на нашей машине гражданские. В чем они нас могут заподозрить?

– А этот? – зашипел третий, кивнув на раненого русского. – Он может поднять шум, позвать на помощь и выдать нас. Они же все там возбужденные. Порвут на части.

– И что делать?

– Будьте здесь, я схожу позвоню. Не маячьте посреди двора, зайдите внутрь.

Акимов поднял лицо к солнцу, пытаясь почувствовать его тепло. Декабрь, какое уж тут тепло, хоть климат в Румынии и не такой, как в Москве. Скоро Новый год. Как бы хотелось встретить его дома, с женой и дочкой. Праздничный стол, новогодняя программа по телевизору, вкусности для дочери и шампанское для них с женой. Уютно, тепло, рядом самые дорогие люди на свете. А первого января обязательно на Красную площадь…

«Не расслабляйся! – прикрикнул Акимов на себя мысленно. – Ты что, сдался? Рановато, браток! Не этому тебя учили, тебя учили бороться до конца. И гони от себя все посторонние мысли! Да, мысли о доме и семье для тебя сейчас посторонние. Стони и хромай на все ноги сразу, но убеждай их, что ты слаб, немощен и вот-вот потеряешь сознание».

Агент вернулся быстро. По его лицу Акимов сразу понял, что это конец. Иного решения его начальство или американские кураторы не могли предложить. Этого следовало ожидать. Пряча глаза и хмуря брови, старший из агентов кивнул на кирпичные сараи в противоположной стороне двора.

– Заведите его вон туда. Да быстрее же, а то нам самим отсюда не выбраться!

Двое других подхватили Акимова под руки и поволокли в сторону сарая. Костыль выпал и покатился по асфальту. Один из агентов неудачно схватил его за плечо – от боли раненый чуть не потерял сознание. Прикусив губу до крови, Акимов постарался сохранить ясность ума. Так просто он себя пристрелить не даст, не на того напали. Он уже прикинул, как и что сделает, когда во двор совершенно неожиданно ворвалась толпа.

Кричали сразу все. Было много женщин, но активнее были мужчины, особенно трое в полувоенной одежде без погон. Кричали про палачей, кричали про то, что долгие годы издевались и насиловали народ, проклинали всех, и секретные службы в частности, у них-де руки по локоть в крови.

Теперь Акимова тащили уже другие. Он слышал удары, и все боялся, что раздадутся выстрелы. Боль застилала глаза, кажется, рана на плече открылась, потому что по груди и боку текло теплое, наверное, кровь. Губы онемели, и перед глазами все начинало плыть.

Потом его затолкали в машину, усадили на заднее сиденье, при этом все время называли другом. Захлопнулась дверь, и наступила относительная тишина. Нет, за окном машины все еще кричали, но здесь было тихо. Акимов вздохнул глубоко и чуть потряс головой, разгоняя туман перед глазами.

Рядом кто-то сидел. Повернув голову, он посмотрел на улыбающуюся физиономию:

– Здорово, Жорка!

– Здравствуй, Серега! Как тебе мой балаган? – усмехаясь с довольным видом, кивнул мужчина в окно. Он хлопнул водителя по плечу и по-румынски велел ехать.

– Ну, ты мастер на такие выходки, – устало признал Акимов. – Был бы ты женщиной, я бы признался, что рад тебя видеть.

– Все балагуришь, – рассмеялся мужчина. – Живой – и ладно. А куда они тебя тащили? Не успели сказать?

– Сказать не успели, но дали понять. Чуть-чуть не шлепнули. Это были парни из Секуритате, но командовал ими кто-то другой. Одна дамочка ко мне приезжала, допрос учиняла. Если бы не эти сегодняшние демонстрации на улицах, не избежать бы мне пыток.

– Ничего, сегодня же будем в Бухаресте, подлечим тебя, помучаем по-свойски рапортами. Все будет хорошо.

– Нельзя мне в Бухарест, Жорка. Я задание свое еще не выполнил.

– Ты не переживай, Серега! – Мужчина положил руку на локоть Акимова. – Яковенко добрался, с ним все в полном порядке. А «посылку» мы отслеживаем. Она уже в Бухаресте. Еще немного – и мы ее возьмем. Ты понимаешь, он ведь не профессионал, но и у тебя иного выхода не было. Парень просто не справился, не учел всех нюансов. Да и не виноват Борис Иванович в том, что «посылка» ушла. Тут стечение обстоятельств, случайность на случайности.

– Да пропади она пропадом, эта «посылка», – поморщился Акимов, потирая плечо. – Пропала и пропала, тоже мне проблема. Это же «кукла». Самая настоящая «кукла»! Нет там ничего, кроме правдоподобных и наскоро изготовленных липовых материалов. Ты тоже думаешь, что эти данные представляют собой папку с бумагами, записями, копиями документов? Вы что, думаете, я стал бы так рисковать настоящей «посылкой»? Жорка, ты меня обижаешь! Я же профессионал.

– Ты это серьезно? – опешил коллега, вытаращив глаза на Акимова. – Серега, а где архив? У нас там все на ушах, все с ног сбились!

– Я думаю, что на ушах не только наши, но и американцы, – тихо засмеялся Акимов. – Ловят, значит, ее? Это даже здорово, что Яковенко ее потерял. Так даже интереснее. Понимаешь, я спрятал архив, когда меня ранили. Понял, что не уйти, что сознание потеряю, вот и спрятал. Да в таком месте, что сотню лет пролежит и никто не догадается там искать. Правда, нам теперь надо думать, как ее оттуда доставать…

20 декабря. Бухарест

– Не сваливайте матрацы в кучу, – махнул рукой офицерам Замфиру. – Давайте сюда, к печи. А то мы до утра не управимся.

Вошедший генерал Макри посмотрел на наручные часы, потом подошел к директору крематория. Очередное тело в черном пластиковом мешке поехало по лотку в пылающий адским огнем зев печи. Прикрыв глаза рукой от нестерпимого жара, он стоял и ждал, пока закроются створки, потом перевел взгляд на сваленные у двери матрацы и старые одеяла, привезенные из больницы.

– Все это тоже нужно уничтожить!

– Да, я понял, товарищ генерал, – кивнул Замфиру. – Чтобы не терять времени, будем сжигать одно тело и один матрац. Матрацев всего двенадцать штук, так что успеем. Давайте, товарищи, подносите их сюда, к лотку.

Двое рабочих подошли к куче и стали перетаскивать матрацы волоком, по два сразу. Ткань одного из них внезапно лопнула и поползла, вываливая на пол слежавшуюся прелую вату. Вместе с ватой на пол выпал пакет, размером с папку для бумаг, только потолще, обернутый полиэтиленом и обмотанный липкой упаковочной лентой. Рабочий наклонился и хотел взять пакет, но генерал так гаркнул на весь зал «не трогать», что на месте замерли все.

Макри и Замфиру подошли к пакету и присели на корточки, рассматривая находку.

– Что это? – первым спросил директор крематория. – Кто-то из пациентов больницы припрятал свое добро, когда лежал на этом матраце, а потом умер?

– Ты дурак, Замфиру. Смотри, тут и бумага новая, и упаковка свежая. Это сделали недавно, несколько дней назад, никак не раньше. Это не лежало в матраце годами или месяцами. На этом пакете никто не лежал. Его сунули внутрь, когда матрац уже валялся на складе и готовился к отправке на помойку.

– Так я сожгу пакет вместе с хламом? – спросил Замфиру. – Вы же сказали, товарищ генерал, чтобы никаких следов не оставалось. А тут рукописи какие-то. Наверное, доморощенный непризнанный писатель оставил свои бессмертные и никому не нужные творения.

– Ты переутомился, Замфиру, – внимательно посмотрев на директора крематория, сказал Макри. – Я заберу пакет с собой, а ты смотри, никому ни слова о нем. Рабочим скажешь, что здесь вырезки из порнографических журналов. Какой-то коллекционер прятал от медперсонала в матраце. Понял меня?

– Так точно, товарищ генерал, – вытянулся в струнку Замфиру.

Когда Макри вышел, к директору крематория неслышно подошел сзади Ганчиу. Директор вздрогнул от неожиданности и обернулся.

– Ты чего? – спросил он, вытирая лоб.

– Да хотел тебе сказать, что мне надо выйти на минутку, – улыбнулся Ганчиу. – Понимаешь, жена просила, чтобы я позвонил. У нас юбилей сегодня, и я должен сказать ей, во сколько я вернусь домой.

– Ты что? Забыл, что Макри сказал? Не покидать зал, пока не закончим работу.

– А ты не говори ему, – снова улыбнулся Ганчиу. – Зачем ему знать?

– Зачем, зачем, – проворчал директор крематория, покусывая губу и о чем-то напряженно размышляя. – Ладно, только сначала я схожу… в туалет, а потом уж ты иди звонить. Только договоримся, чтобы ни-ни. Мы с тобой были тут и не отлучались, хорошо?

– Конечно! Ты что, Иосиф, зачем мне подводить тебя? Я скажу, как надо, если спросят.

Замфиру быстрым шагом двинулся к двери, открыл ее и выглянул в коридор. Никого из офицеров Секуритате в коридоре не было. Кто-то был у машин, другие охраняли оба входа снаружи. Директор на цыпочках прошел по коридору, открыл свой кабинет и вошел, заперев дверь за собой на ключ. Потом торопливо, то и дело прислушиваясь, набрал номер телефона.

– Але, вы слушаете? Передайте боссу, что звонил из крематория его друг. Да, из крематория! Скажите, что я нашел. Нашел то, что он искал. Да, я нашел! Все.

Повесив трубку, Замфиру достал из кармана платок и вытер потное лицо.

Неприметный грузовик, громыхая составленными в кузове железными баками с плотно набитыми крышками, выехал на улицу в 8 утра. Двое молодых людей, совсем не похожих на грузчиков, одетых в костюмы и приличные мужские зимние куртки, сидели в тесной кабине рядом с водителем. На улицах после вчерашних волнений было еще пустынно, всюду мусор, обрывки бумаг, обломки фанерных плакатов. Армейские и милицейские патрули на машинах встречались часто, но машину никто не останавливал. Никому не интересны мусорные баки. Волнения в народе начинаются и прекращаются, а мусор нужно убирать всегда. И хорошо, что коммунальные службы этим занимаются и не ссылаются на временные трудности.

Машина выехала из столицы и двинулась на юг в жудец[6] Илфов. Здесь, неподалеку от городка Попешти-Леордени, в поле, машина остановилась. Парни сбросили баки с кузова и стали высыпать пепел, который ветром разносило по сухой траве, кустарникам и низинкам. Баки снова вернули в кузов, потом, не доезжая Бухареста, выбросили на свалку. Двое молодых людей забрались в кабину, но когда машина выехала за территорию свалки, они велели водителю остановиться.

Они стояли на обочине дороги и курили глубокими затяжками. Когда сигареты догорели до самого фильтра, не сговариваясь, полезли снова в карманы за пачками. После второй сигареты, откашлявшись, один из молодых людей тихо сказал:

– Наверное, я об этом никогда и никому не расскажу. Мы с тобой только что развеяли по ветру сорок три человека. Ни могилы, ни холмика, ни памятника.

– Не расскажешь, – проворчал второй. – Дай бог, чтобы тебя об этом не стали расспрашивать. Никогда. Поехали, нам еще докладывать предстоит.

Сергеев и Ванич шли неторопливо, часто незаметно осматриваясь по сторонам. Лейтенант сильно нервничал, и это было понятно. Грим был хорош, узнать Бажена Ванича могла бы только родная мать, но ее в столице не было. Специалисты пообещали, что кожа восстановит свой естественный цвет уже через три-четыре дня. Сейчас у человека, который знал Ванича до этого маскарада, его внешность вызвала бы шок. Сергеев долго сдерживал улыбку, пока не привык к такому зрелищу.

Лицо лейтенанта было покрыто розовыми пятнами, как при розацеа, вместо темных волосы были русые. Даже цвет глаз ему изменили. Вместо жгучего карего взгляда Ванич взирал на мир серыми невзрачными чешскими полимерными контактными линзами НЕМА. Правда, при этом лейтенант близоруко щурился, когда ему надо было разглядеть предметы вдали, но с этим приходилось мириться.

А еще Половцев научил Ванича новой походке и приучил его к новой осанке, объяснив, что эти моменты как раз и бросаются в глаза в первую очередь, они делают человека знакомым и позволяют узнать даже в другой одежде и со спины.

Сурового прямого, как доска, мужчину с холодным взглядом и холеным лицом Сергеев узнал сразу. Этот был тот самый человек, что приходил в отделение милиции с женщиной, которая назвалась Мирелой Кодзяну. Местный покровитель американки шел навстречу им с Ваничем с двумя милиционерами. Впрочем, на лейтенанта он и не посмотрел толком, продолжая сверлить взглядом русского.

– Прошу предъявить ваши документы, – потребовал капитан милиции, прикоснувшись пальцами к форменной шапке.

Сергеев скорее догадался по ситуации и по тону офицера, что от них хотят. Он сделал удивленное лицо и посмотрел на Ванича.

– Что хотят эти люди? – спросил он по-русски.

– Они просят нас предъявить документы, – старательно придерживаясь своей роли, пояснил лейтенант.

Пожав плечами, Сергеев вытащил из кармана удостоверение личности, завизированное советским посольством и МИДом Румынии. Капитан взял в руки документ, с сомнением повертел его в руках, потом передал полковнику Дабиже. Ванич вытащил свое удостоверение, в котором он значился переводчиком Государственного Центра Международных коммуникаций, естественно, под другой фамилией. Сергеев выждал несколько секунд и протянул руку за своим документом.

– Переведи им, чтобы они вернули мне удостоверение, – попросил он Ванича. – А также скажи, что я уже лишился официального дипломатического паспорта из-за нерадивости милиционеров в Тимишоаре, где они не смогли справиться с кучкой демонстрантов. Теперь они у меня снова хотят забрать документ.

Ванич стал добросовестно и энергично переводить. Кажется, он уже входил в роль и волновался все меньше и меньше. Он видел, как милиционеры крутят в руках их документы, как будто они жгут им руки. Все понимали, что связываться с чужими дипломатами и нарушать закон об их неприкосновенности грозит большим международным скандалом, репримандами со стороны другого государства и другими малопривлекательными вещами, как то реакция прессы, в том числе и зарубежной.

– Этот человек, – кивнув на полковника, сказал Ванич, – спрашивает, что вы здесь делаете, товарищ Сергеев?

– Передайте этому товарищу, – ответил Сергеев, нахально глядя в глаза полковнику, – что это его не касается. Я не нарушил никаких правил передвижения по городу. И если он не позволит сейчас нам продолжить путь, я уведомлю свое руководство и в соответствующие органы будет направлена претензия с указанием фамилий и званий должностных лиц полиции и Секуритате, которые пытались задержать советского дипломата.

На лице Дабижи не проявилось ни одной приличной эмоции, а вот капитан милиции и его сержант занервничали еще сильнее. Решив, раз им не предъявили никаких официальных запросов и согласованных с руководством МВД распоряжений, то они вполне могут вернуть этим людям документы и вежливо откланяться. Полковник все же проявил эмоции: поджал губы и недобро взглянул на милиционеров, которые пошли дальше по улице.

Сергеев положил удостоверение в карман и, не посмотрев на полковника, зашагал вперед. Ему очень хотелось посмотреть, куда пойдет Дабижа, но для этого пришлось бы обернуться, а этого делать не стоило. Инцидент исчерпан, все закончилось.

А полковник далеко и не пошел. Он проводил русского дипломата и его переводчика взглядом, потом перешел проезжую часть и сел в машину на пассажирское сиденье.

– И это все, полковник? – спросила сидевшая за рулем Мирела.

– У него документ, подтверждающий дипломатическую неприкосновенность, – буркнул полковник. – Не знаю, как они так быстро сделали ему такой документ взамен утраченного паспорта, но там подписи и печать нашего МИДа. Если бы не история с этим Сергеевым, можно было бы сегодня разочек нарушить закон и потом извиниться. Но после истории в Тимишоаре, когда он лишился документов и оказался в камере отдела милиции с разбитой головой, а потом самостоятельно пробрался через всю страну в столицу, я бы не рискнул ввязываться в новый скандал, где опять будет фигурировать его фамилия.

– Надо придумать иной путь. Напрягите мозги, полковник. Что еще вам удалось выяснить?

– Когда сжигали трупы, вместе с одеялами и старыми матрацами, которыми их маскировали в машинах, нашли какой-то пакет. Он просто выпал из одного из матрацев, когда тот порвался.

– Где этот пакет, как он выглядел, кто еще видел, как он выпал из матраца?

– Видели сотрудники крематория, естественно, занимавшиеся кремацией трупов. Пакет выглядел обычно, как папка с бумагами. Все было плотно упаковано в полиэтиленовую пленку и обмотано упаковочной лентой. К сожалению, его забрал с собой генерал Макри, который руководил операцией по уничтожению останков демонстрантов. Я могу попробовать установить, кому генерал показывал этот пакет и где его распотрошили для ознакомления с содержимым. Это то, что вы ищете?

– Вы даже не представляете, полковник, в какую лужу мы с вами сели. Если пакетом займутся другие люди, да еще на официальном уровне, нам его уже не получить. Все, что я знаю о генерале Макри, это то, что он очень близок к клану Чаушеску. Если он поймет суть документов в папке, то понесет ее своему начальству в Секуритате или покажет президенту, который его генералом как раз и сделал. И который часто лично отдает ему приказы в обход главы спецслужбы. И постарайтесь понять, полковник, что здесь делает именно сейчас этот русский Сергеев. Именно в том районе, где находится крематорий. Значит, я была права насчет связи этих фактов.

С Георгиу Ганчиу Сергеев встретился в отеле на Страда Матей Басараб, где Половцев снял номер. Директор администрации кладбищ в пальто с меховой опушкой воротника и шапке пирожком выглядел как старый врач с бедной частной практикой. Пальто потертое, воротник побит молью, шапка потеряла форму. Не хватало в образе этого пожилого человека только бородки клинышком да пенсне. Но это, как потом подумал Сергеев, уже почему-то пришло на память из образа Антона Павловича Чехова. Нет, Ганчиу на Чехова не был похож, возможно, на кого-то из героев его рассказов, вот и появилась ассоциация.

Говорил он по-русски хорошо. Еще в молодости Ганчиу, как сын родителей-коммунистов, пострадавших от фашизма, учился на строителя в Москве, потом три года проработал по контракту в Советском Союзе на восстановлении разрушенных войной предприятий.

– Я понимаю вас, товарищи, вы, как дипломаты, как представители великой социалистической страны и нашего друга, не можете спокойно видеть то, что происходит сегодня в Румынии. Я все еще испытываю чувство стыда из-за участия Румынии во Второй мировой войне, из-за оккупации румынскими войсками части Советского Союза. А ведь ваша страна после войны все равно отнеслась к нам по-братски. Я знаю, что Советский Союз, содействуя экономическому развитию Румынии, отказался от значительной части компенсаций за нанесенный ему во время войны ущерб. И вот опять крушение идеалов, опять стыд! Ведь это поворот к Западу, этот явный отход от светлых идей социализма. Страшно, понимаете, страшно. В 39-м году мне было всего десять лет, и я помню, как режим Антонеску поддержал нацистов, помню немецких солдат, помню бомбежки…

– Перестаньте, Георгиу, – заговорил Половцев. – История не должна быть источником стыда, она должна быть уроком всем нам. Черпать надо не отрицательные эмоции, а извлекать положительное и применять его в своей дальнейшей деятельности на благо своей страны и мира между народами. Мы вот с Сергеем Васильевичем не испытываем ненависти к народам Румынии, Германии, Венгрии за то, что они воевали против нас в те годы. Народ не виноват, виноваты лидеры, всегда есть конкретные преступники и те, кто вольно или невольно пошел за ними. Главное, понимать, где зло, а где добро.

– Да-да, добро и зло, – вздохнул Ганчиу. – Добро или зло, когда своя же армия стреляет в свой народ? Так вот, вы хотели, чтобы я рассказал про тот пакет? Мы всю ночь присутствовали при сожжении трупов расстрелянных демонстрантов. Вы не понимаете, как это страшно. Хорошо еще, что тела не разворачивали и сжигали прямо в пластиковых мешках. Я, знаете ли, за свою жизнь повидал много трупов, но то, что мы делали, было жутковато. И ослушаться было страшно. Мне казалось, что одно слово против, и мое тело пойдет следом за ними в печь.

– Вас никто не обвинит, Георгиу, – подсказал Сергеев. – Вас заставили. И нет такого закона, чтобы жертвовать своей жизнью ради простого протеста. Вы же никого не убивали. И приказывали вам люди, облеченные государственной властью. Так в чем ваша вина? Если она и есть, то лежит она на других людях. Так расскажите нам, как вы обнаружили пакет.

– С телами привезли несколько старых рваных матрацев и одеял. Они пытались перестраховаться и замаскировали этим хламом тела, чтобы их не было видно, если кто случайно откроет дверь рефрижератора. Видимо, они взяли их в той же больнице, в морге которой тела и лежали до отправки сюда. Когда рабочий взял два матраца, чтобы бросить их к печи, старая ткань порвалась и содержимое вывалилось наружу. Вместе с ватой выпал и пакет. Я не подходил, я остался на месте, а генерал Макри и Замфиру подошли и присели перед ним. Они посовещались. Директор крематория предложил пакет сжечь. Мало ли, как он сказал, может, это имеет отношение к расстрелу или к личным вещам кого-то из убитых. Но генерал сказал, что заберет пакет с собой, и строго приказал всем молчать о находке. Вот и все.

– Все, больше о пакете вы не слышали и ни с кем о нем разговора не было?

– Нет. Я сразу хотел пойти вам позвонить, Александр, но боялся, что… но потом все же решился и попросил у Замфиру разрешения отлучиться. Я формально ему не подчинен, мы были в этом деле равны, я вообще непонятно зачем был приглашен, но я счел, что в данной ситуации было бы уместно именно попросить его разрешения. Да и телефон ведь в его кабинете.

– Да, интересно, – удивился Сергеев. – И как он отнесся к вашей просьбе?

– Я постарался, чтобы моя просьба не выглядела странно, я говорил, что нужно срочно позвонить жене, потому что мы с ней собирались идти в гости, а я задерживался и надо было предупредить.

– В шесть часов утра? – спросил Половцев.

– М-да, вы правы, – озабоченно нахмурился Ганчиу. – Я так волновался, что не подумал об этом. Но мне кажется, что директор крематория волновался не меньше моего. Он сам побежал звонить, а уж только потом позволил мне.

– Вспомните хорошенько, Георгиу, – попросил Половцев. – Сразу Замфиру бросился звонить или прошло много времени после того, как вы нашли пакет.

– Наверное, сразу. Ушел Макри с пакетом, потом я колебался пару минут, попросить разрешения позвонить или нет. Ну и он отреагировал так, как будто я своей просьбой навел его на мысль о звонке. Да, он сразу и пошел.

– Ну, вот тебе и расклад, Сергей Васильевич, – облегченно вздохнув, Половцев откинулся на спинку кресла. – Макри – человек Чаушеску. И побежал он с пакетом куда-то наверх. Хотя сначала наверняка посмотрел сам, а потом побежал наверх, а не к руководству Секуритате. Не то время, чтобы делиться такими секретами. В такое время только и делать карьеру. Устоит Чаушеску, Макри взлетит на недосягаемые высоты.

– А если не устоит?

– Если не устоит, то можно будет этими же материалами и поторговаться. Опять же, он их в своих руках держит. Свою неприкасаемость можно купить и у новых властей, а можно и у американцев.

– Тогда кому побежал звонить Замфиру? – спросил Сергеев. – Представитель власти, тем более генерал из Секуритате, перед ним, докладывать больше некому, а он побежал звонить. Тоже жене?

– Именно тоже «жене», – хмыкнул Половцев. – Те, кто знал, куда везут тела, и те, кто предполагал, что пакет как-то с этой перевозкой связан и с твоей личностью тоже, его и обработали заранее. И попросили дать знать, если произойдет что-то из ряда вон выходящее.

– Опять она, стерва! – проворчал Сергеев.

– Как ты нехорошо о даме, – покачал головой Половцев. – А она красивая.

Глава 7

21 декабря. Бухарест

Энтони Дэкстер шел по коридорам здания ЦК Компартии Румынии, здороваясь и раскланиваясь. Его знали уже многие из чиновников и партийных руководителей. Они знакомили его друг с другом, как важного и полезного гостя, который приехал в Румынию по вопросам инвестирования зарубежного капитала в народную экономику в виде интересных проектов в области строительства, производства и культуры. Дэкстера даже иногда приглашали на свои совещания чиновники, демонстрируя перед английским или канадским (точно никто вспомнить уже не мог) инвестором свои современные передовые взгляды как раз на те вопросы, которые мистеру Дэкстеру были интересны.

Сегодня здоровались неохотно и даже отводили глаза. Дэкстер знал почему: в столицу пришла гроза. Великий Кондукэтор[7] прервал свой визит в Иран и вчера вечером прилетел в Бухарест.

Выслушав доклады своих помощников и жены Елены, на которую он оставил страну на время визита в Иран, Чаушеску сразу же велел организовать свое выступление по радио и центральному телевидению. Из его обращения «к нации» следовало, что 16–17 декабря «группы хулиганов спровоцировали в Тимишоаре серию инцидентов, противодействуя законному судебному решению».

Это выступление Дэкстер слышал. Он сидел в посольстве и, поигрывая сигаретой в губах, набрасывал себе план на ближайшее время. Ситуация складывалась как нельзя лучше. Кресло под коммунистическим лидером шаталось основательно, и его следовало подтолкнуть. Точнее, помочь совершить Чаушеску и его ближайшим помощникам как раз те ошибки, которые приведут к падению политического строя в стране.

А Чаушеску вещал и вещал в обычной для него безапелляционной манере о том, что за спиной этих хулиганов действовали «империалистические круги», целью которых было «подорвать независимость, целостность и суверенитет Румынии».

«Молодец, – думал Дэкстер, – в его положении он нашел именно те слова, которые теоретически и должны были проникнуть в сердца верных ему слоев народных масс». Но вот только слова-то разошлись с действиями, и теперь эти самые массы это заметили. «Слишком много было расстрелов, дорогой товарищ кондукэтор», – усмехнулся американец.

А Чаушеску все говорил и говорил о врагах, которые хотят «вернуть страну во времена иностранного господства, ликвидировать социалистические завоевания». А сразу после эфира Чаушеску провел засекреченную телеконференцию с высшим и местным руководством силовых ведомств. Ее Дэкстер не слышал, слишком мало времени было на подготовку. Но информацию о том, что там говорилось, он получил уже ночью из первых рук. Чаушеску приказал привести вооруженные силы страны в состояние боевой готовности, а «по бунтовщикам стрелять без предупреждения». Узнал Дэкстер и о тысячах привезенных в Бухарест надежных людей, которые должны были поддержать Чаушеску во время митингов и демонстраций, дезорганизовать толпу демонстрантов – противников режима, устраивать провокации, по планам Секуритате.

Вчера же Дэкстер имел долгий телефонный разговор с полковником Фанком. Шеф уже находился в Румынии, но из соображений конспирации в посольстве США не появлялся. Всей работой он руководил откуда-то из засекреченного центра, который создали под Бухарестом еще полгода назад, когда стало ясно, что в ноябре на очередном XIV съезде Компартии Чаушеску переизберут Генеральным секретарем еще на один пятилетний срок. В этом случае он автоматически оставался и главой государства. По каким-то своим каналам через агентов влияния Фанк воздействовал на высшие рычаги власти. И одним из важных его инструментов был именно майор Дэкстер.

Но Дэкстер имел и свои личные цели в этой игре. Сейчас он реально мог выполнить и свою работу, и работу «Бруно». И тем самым он мог показать, что готов к самостоятельной работе, что вполне может справиться с обязанностями резидента в европейской стране. Именно в европейской. Очень не любил майор Дэкстер цветные лица, грязные города. Он любил роскошь, доверительные светские беседы в приличном баре или на яхте неподалеку от Ниццы. И доходы резидента не сравнить с его нынешними доходами по службе.

Сейчас, ранним утром 21 декабря, Дэкстер шел по коридорам ЦК. Итак, задача номер один – провокация против советского посольства. Нужна угроза, реальная угроза, которая заставила бы советских дипломатов вывезти свои секретные архивы. В крайнем случае в результате беспорядков «возмущенные румыны» могли напасть на посольство, разгромив его и устроив внутри беспорядок, пожар и тому подобное. Разумеется, новое румынское правительство осудит эти акты и привлечет к ответственности виновников и даже организаторов и исполнителей. Если кто-то из них доживет до победы над Чаушеску. Во-вторых, советская агентурная сеть. Бездари из Секуритате прохлопали возможность выйти на тимишоарский канал, который вывел бы на всю сеть КГБ в этой стране. «Бруно» упустила советского оперативника, который попал в ее руки. Она никогда не умела вербовать ценных агентов. Ее полковник Дабижа – самодовольный тупица. Тонко работать не умеет и он.

Ну а третьим важным делом был как раз тот секретный пакет, который советские агенты пытаются вывезти из страны. Эксперты считают, что там находятся доказательства влияния и даже конкретных мероприятий, проведенных ЦРУ и другими западными разведками в Румынии, а может, и во всех восточноевропейских странах по плану развала социалистического лагеря.

Если это верно, будут рассекречены сотрудники разведок, нелегалы, агенты влияния, оперативные агенты во многих странах, будет рассекречена резидентура. Перехватить такую информацию и не дать ей уйти в СССР – это тянет на повышение в звании, должности и, как минимум, на «Крест за выдающиеся заслуги в разведке».

Макри! Кто видел генерала Макри этой ночью или утром, к кому он мог отправиться с этим пакетом? У себя в управлении он не появлялся.

Его видели здесь. Один человек…

Сергеев и Ванич все утро крутились возле здания ЦК Компартии Румынии, но внутрь попасть так и не смогли. У здания скапливалось все больше и больше людей, площадь заполнялась возбужденными горожанами, стекавшимися сюда с соседних улиц. Единственный контакт, который дал Сергееву Половцев, был помощник депутата Питти Табулка. Это на случай, если люди самого Половцева не смогут помочь Сергееву войти в здание.

Станислав предположил, что опытным оперативникам-закордонникам будет легче сделать это, но Половцев снова напомнил ему, что «Бруно» знает в лицо только его, она пойдет за ним и будет пытаться изъять у него секретный архив. Тем более что американцы наверняка уже знают, что русский разведчик Акимов смог уйти от них в Тимишоаре. И там сейчас на него начнется охота.

– Ты пойми, Сергеев, архив, который был вручен Яковенко, хорошо изготовленная липа как раз на такой случай, на случай провала. Но об этом пока мало кто знает. Может быть, пакет уже вскрыли люди Макри и все поняли! И тогда они снова кинутся все переворачивать в Тимишоаре. А ведь Акимов настоящий архив спрятал там и извлекать его из тайника опасно. Только ты, Станислав Васильевич, сейчас сможешь спасти ситуацию и дать нам хоть пару дней, чтобы попытаться забрать и вывезти архив в Союз.

Сергеев развел руками и согласился. Раз надо, значит, надо. Тогда-то их и подготовили для проникновения в здание ЦК. Там доверенный человек поможет разыскать пакет, который привез Макри. Может, удастся узнать, кому он мог его передать, с кем связывался сразу после приезда сюда из крематория. Когда в городе начнутся настоящие волнения, а они начнутся вот-вот, то и в этом здании будет очень большая паника: станут жечь документы, укладывать чемоданы, а может, и переодеваться в женское платье, как в свое время делал Керенский.

– Бажен, не может такого быть, чтобы невозможно было найти лазейку в такое большое здание.

– Я не знаю, Станислав. Может быть, есть какие-то инженерные коммуникации. Ведь идут же где-то кабели, трубы. Вентиляционные каналы должны быть.

– Ну, мы до скончания века будем искать чертежи этого здания, – вздохнул Сергеев, оглядываясь по сторонам. Толпы народы становились все многочисленнее. – Слушай, а помнишь, нам о подземном ходе говорили?

– А, ну это конечно, только знать бы, откуда и куда он ведет. У нас-то в народе много чего рассказывают: чуть ли не метро под всем городом правительственное проложено. И в любую точку можно попасть за пять минут.

– Хороша сказочка, вот бы и вправду было так, – вздохнул Сергеев, вспоминая, как Половцев говорил ему о том, что из резиденции президента в здание ЦК партии ведет подземный ход. – Но только нам и в подземный ход все равно можно попасть только через здание. Через то или через это. Хоть бей камнем окно и влезай. Смотри, что это!

На площадь вдруг хлынул народ, целыми колоннами с транспарантами, плакатами. Самое интересное, что большая часть плакатов была в духе поддержки Чаушеску. Сергеев схватил Ванича за руку и потащил ближе к балкону, с которого к народу должен был обратиться президент. Напрасно Станислав думал, что в окружении Чаушеску никто ничего уже не может. Мэр Бухареста Барбу Петреску к 12 часам дня организовал крупномасштабный митинг, который должен был продемонстрировать народную поддержку режима и публично осудить антиправительственные события в Тимишоаре.

Народ толпился, гудел, Сергеев видел хмурые лица и стиснутые челюсти. В толпе было много женщин, в основном молодых и энергичных. Сергеев ломал голову и никак не мог представить себе, что сейчас здесь произойдет. Их всех убедят в правоте линии партии и лично товарища Чаушеску? Пообещают всевозможные блага и нарисуют самые радужные перспективы?

Постепенно Сергеев понял, что толпа как-то разделилась. Люди стояли рядом, но часть из них угрюмо молчала и ждала, а другие с энтузиазмом размахивали плакатами и кричали приветствия партии и ее лидерам. То тут, то там в толпе начинали выкрикивать лозунги.

Когда на балкон вышел Чаушеску с несколькими соратниками, толпа всколыхнулась. И тут Сергеев увидел Макри. Тот стоял за спиной президента и бегал глазами по толпе. К Чаушеску из дверей вышли жена Елена, министр внутренних дел Бобу и премьер министр Мэнеску. Вот примерно так выглядит список особо приближенных к президенту, подумал Станислав. Он машинально глянул на часы. Половина первого.

Чаушеску начал свою речь. Заработали кинокамеры, снимавшие румынского лидера, выборочно нужную часть народа на площади с плакатами и приветствиями.

Чаушеску успел сказать всего несколько фраз, как в толпе на площади стал нарастать один сплошной гул негодования. Еще немного – и голос Чаушеску потонул в криках многотысячной толпы. Снизу, с того места, где стоял Сергеев, было хорошо видно, как на лице Чаушеску появилась растерянность. Жена что-то торопливо говорила ему, наклонившись к плечу.

Снова послышался голос генсека, который возвестил о новом повышении зарплат и пенсий. Но толпа уже гудела и кипела в водоворотах, как море во время шторма у скалистого берега. Люди бросали плакаты, портреты лидеров, кричали. И вот уже потоки людей потянулись с площади на прилегающие улицы. Соратники Чаушеску пытались увести его с балкона. Вот генерал Макри закрыл Чаушеску своим телом, когда в толпе на площади стали взрываться петарды. Видимо, решили, что началась стрельба.

На месте было не устоять, толпа заставляла двигаться вместе с ней, увлекала в свои водовороты. Сергеев успевал только оглядываться по сторонам, смотреть в лица людей и тащить за собой растерявшегося Ванича. Где-то сбоку закричали особенно громко, послышались удары. Там кого-то начали бить. Наверное, оплаченных энтузиастов и «патриотов», решил Сергеев. Ну, ребята. Знали, на что шли…

И тут прямо перед ними люди вдруг развернулись к двум парням. Кто-то стал указывать на них пальцем, крича с гневом в глазах. Вокруг этих двоих мгновенно образовалось открытое пространство.

– В них узнали сотрудников Секуритате, – сказал сзади Ванич, которого нечаянно толкнули так, что он врезался в Сергеева.

Толпа бросилась на этих двоих с кулаками. Парней мгновенно повалили на асфальт. Они пытались сопротивляться, но удары сыпались со всех сторон. На одном мгновенно порвали куртку, со второго стащили пальто, под которым обнаружилась кобура с пистолетом. Сергеев схватил Ванича и быстро заговорил ему в ухо:

– Пошли изображать ненависть. Нам надо вытащить у них служебные удостоверения. Понимаешь? Нам нужны их документы. Пошли, скорее!

Лейтенант только кивнул и зло улыбнулся. «Сколько в этом парне азарта и энергии! – подумал Станислав. – Быстро он оправился от страха, когда его чуть не убили такие же вот агенты Секуритате». Он и раньше недолюбливал существующую власть, но теперь они из него сделали активного борца против существующего режима. Вот в чем они не правы, вот чего они недодумали. Надо хоть видимость делать, что вы о народе заботитесь и любите его. Не надо все время провоцировать недовольство. Хотя Румыния за последние годы стала одной из самых нищих стран из всего восточноевропейского социалистического лагеря. Тут уж говори не говори, а народ все равно все понимает и зол до предела.

И Сергеев кинулся в самую гущу драки. Он стал старательно закрывать парня спиной, делая вид, что трясет его за грудки и пытается ударить головой о землю, а сам быстро пробежал руками по внутренним карманам куртки и рубашки под ней. Удостоверение было в рубашке, пришлось вцепиться в карман и рвануть на себя. Тут свалили уже и самого Сергеева. Жалко было парней, но помочь он им все равно не мог, а у тех была такая работа, такой риск, на который они шли сознательно.

Однако пыл горожан вскоре начал иссякать, бить парней перестали. Оба лежали, ворочаясь на асфальте и зажимая разбитые лица. На них еще кричали, смеялись и показывали пальцами, когда Ванич за руку вытащил своего русского друга из толпы и засмеялся, потирая затылок.

– Есть, я вытащил! Порядок! А что дальше будем делать?

– А дальше выбираться отсюда. Надо с этими удостоверениями теперь попытаться войти в здание ЦК.

– Ты знаешь, как-то неправильно, – заговорил Ванич, когда они шли по краю площади к зданию ЦК компартии. – Эти ребята выполняли свой долг, они принимали присягу. За что их избивать? Они же не могли отказаться выполнить приказ и не пойти в толпу. Наверняка ведь послали их не стрелять и не бомбы взрывать, а слушать и смотреть. Скорее даже помешать возможному стрелку, который захочет стрелять в Чаушеску.

– Ты все правильно понимаешь, Бажен, – согласился Сергеев. – И все же каждый сам для себя принимает решение. Я не хочу сравнивать, но ты вспомни, например, гитлеровскую Германию. Там солдаты вермахта тоже просто выполняли приказ и шли завоевывать другую страну, убивая людей, граждан этой страны. Формально они присягали на верность и обязались этой присягой выполнять приказы. Но могли ли они считать себя свободными от присяги, решив, что приказы, которые они получают, преступны?

– Да, сложно это все, – согласился лейтенант. – Я вот для себя решение принял. Я против того режима, который существовал в нашей стране. Я за новую Румынию без коммунистической идеологии и без Чаушеску. Он преступник, это я знаю хорошо, я имел допуск к материалам, связанным с расстрелами мирного населения во время демонстраций.

– Имеешь право, – улыбнулся Сергеев. – Только существует еще и Конституция вашей страны. И смена власти конституционным путем есть законное изменение власти и строя. А вот когда люди выходят на улицы, когда стреляют, когда изгоняют силой правительство и сажают новое – это нарушение главного закона страны.

– Но… – начал было Ванич.

– Подожди, я договорю, – остановил его Станислав. – Народ имеет право сменить правительство. Но не сотней же человек, не парой тысяч единомышленников. А ведь сейчас вот эта толпа могла снести устои государства и провозгласить нового лидера. И получается, что несколько тысяч человек решили за многомиллионное население всей Румынии, кому сидеть у власти. Непорядок.

– Ну, тут ты прав, конечно, – вздохнул Ванич.

– И как бы кому ни хотелось, какие бы доводы ни приводили противники, а Чаушеску у вас легитимный президент, избранный в соответствии с законом. И лишать его власти положено тоже по закону. Если все начнут свергать власть с оружием в руках, что тогда будет с цивилизованным миром?

С главного входа в здание не пускали никого. Бюро пропусков, естественно, было закрыто. Сергеев наблюдал за всем со стороны, не делая пока попыток войти. Если откажут один раз, то второго шанса может уже и не быть. Но кто пытался войти? Хорошо видно, что это были делегаты от социальных групп, представители из провинции, судя по тому, что они приезжали на такси. Милиционеры в звании не ниже капитана и люди в гражданском не пускали никого. Милиционеры сегодня были с автоматами и в армейских касках.

Вход в здание был, разумеется, не один. Еще несколько подъездов были перекрыты постами, а некоторые просто заперты. Одна дверь Сергеева заинтересовала особенно. Выходила она во двор, огороженный высоким ажурным металлическим забором. Здесь стояло несколько автомашин. Ворота во двор были закрыты. Имелась еще и калитка, за которой виднелась будка охраны, но и калитка тоже была закрыта.

– Пошли, – скомандовал Станислав. – Имей в виду, что говорить придется тебе. Держись уверенно и все время акцентируй внимание на том, что мне плохо, возможно, я ранен, но мы с тобой на службе и нам срочно надо внутрь. Хорошо бы нам возле калитки выскочить из резко остановившейся машины для большей убедительности, но это вряд ли получится, придется идти пешком.

Ближе к воротам, когда их уже можно было увидеть из будки охраны, Ванич пошел быстрее. Сергеев, сильно опираясь на его плечо и морщась от дикой «боли», ковылял рядом. Он успевал посматривать по сторонам, а заодно держать в поле зрения будку. Вот из нее вышли два милиционера и стали смотреть на приближавшихся незнакомцев. Ванич махнул им рукой, как будто хотел дать понять, чтобы они открывали быстрее, а заодно готовились отразить нападение преследователей.

Один, с погонами старшего лейтенанта, вышел вперед к самой калитке. Ванич, воспользовавшись тем, что они были уже в пределах слышимости, стал кричать, чтобы им скорее открывали проход. Трудно сказать, что тут сработало. Может быть, психологическое состояние этих двух офицеров милиции, что торчали на посту и ждали каждую минуту нападения, атаки со стрельбой. Может быть, их друзья или близкие находились в городе, за пределами здания, и они волновались за них, и теперь это волнение перекинулось на двоих, скорее всего, своих же сотрудников секретной службы. А может быть, Сергеев и Ванич вели себя очень убедительно.

Им открыли, только глянув на удостоверения сотрудников Секуритате. Когда Ванич буквально втащил Сергеева внутрь, тот сделал попытку упасть на одно колено, но лейтенант поймал его за руку. Милиционеры стали что-то спрашивать. Судя по лицам, они предлагали вызвать врача, но Сергеев только упрямо крутил головой, а Ванич убедительно что-то втолковывал, показывая в сторону здания. Их пропустили. Правда, оставалась опасность, что милицейский пост сообщит кому-то из строгого начальства, что они впустили двух офицеров госбезопасности. Но, возможно, такой порядок строго соблюдается в спокойное время, а сейчас, когда все вокруг «стояло на ушах», о такой мелочи могли просто не подумать.

Внутри на них внимания никто не обращал. Все перемещались быстрым шагом, а то и бегом, каждый спешил куда-то по своим делам, у всех были подавленные, напряженные или унылые лица, в зависимости, наверное, от высоты служебного положения и степени ответственности.

Табулку они нашли в кабинете депутатов. Невысокий толстячок сидел верхом на стуле и смотрел в окно с таким видом, будто его не касалось ничего, что творилось в здании и за его пределами. По кабинету были разбросаны бумаги, у окна лежали осколки разбитой керамической вазы.

– Вы кто? – спросил помощник депутата, явно не ожидая услышать ничего позитивного или интересного.

– Дед пихто и баба нихто, – ответил по-русски Сергеев, плотно прикрывая за собой дверь и осматривая помещение.

Он прошел вдоль стены и сунул голову в смежное помещение, где, собственно, и располагался кабинет депутата, у которого работал Табулка. А когда повернулся, то увидел на лице толстяка живейший интерес. Сергеев сел напротив, положил ногу на ногу и произнес вторую часть пароля:

– В Советском Союзе короля Михая Первого прозвали «король-комсомолец». Вы не знаете почему?

– Потому что в годы его правления в стране было что-то вроде социалистической монархии, – ответил так же по-русски Табулка и улыбнулся. – Ну, здравствуйте, товарищи. А я уж думал, что мне стреляться пора. С правительством в бега не возьмут, из здания не выйти, а здесь восставший народ застрелит. Как вас зовут? Вы от Александра Владимировича?

– Как нас зовут, вам знать не стоит, – пожал плечами Сергеев. – А привет вы уже получили. Что, страшно здесь оставаться?

– Да как вам сказать. Наверно, это не страх, а состояние общей нервозности. Скажите, какая там обстановка в реальности?

– Пока непонятно, – ответил Станислав. – Большая часть горожан настроена агрессивно. Чаушеску народные массы больше не поддерживают. Из тех, кто кричал лозунги и аплодировал, я думаю, нет ни одного, кто бы действительно имел подобные убеждения. В город привезли тысячи послушных марионеток, чтобы внедрять в ряды демонстрантов для дестабилизации положения, а возможно, и организации провокаций.

– Я слышал, что в других городах не лучше.

– Может, и хуже, – вставил Ванич. – В демонстрантов кое-где стреляли. Началось в Тимишоаре, а теперь уже и в других городах есть погибшие.

– Не простят ему, – покачал Табулка головой. – Интересно, когда я учился у вас в Советском Союзе, я видел, что к Чаушеску советские люди относятся лучше, чем румыны. Наверное, вы тоже попали под тотальную пропаганду. А здесь все знали на своей шкуре. Так чем я могу вам помочь, товарищи?

– Наша просьба может показаться вам невыполнимой, – тихо сказал Сергеев. – Но мы должны все равно попытаться это сделать. Видите ли, сегодня рано утром в это здание приехал из крематория генерал Макри. При нем был большой пакет. Нам надо узнать судьбу этого пакета. Узнать, к кому Макри заходил, когда приехал сюда, с кем общался, кому он мог передать тот самый пакет.

– Пакет я, пожалуй, видел в его руке, – задумчиво почесал за ухом Табулка.

– Как видел? – опешил Сергеев.

– Да никакой мистики, – засмеялся толстяк. – У нас тут дежурство установлено по этажам. И как раз из числа низшего персонала, рядовых помощников. Ну, на случай обстрелов, например. Тушить, если загорится, вызвать помощь, если что-то произойдет, докладывать, если с площади пойдут колонны восставших на штурм здания. Глупо, конечно, но такое решение приняли, и мы стали дежурить круглосуточно.

– И вы видели Макри?

– Да, он приехал, когда еще не начало светать. Влетел как ветер. Это я из окна сверху видел. А потом он из лифта на нашем этаже вышел и быстрым шагом прошел к «матери».

– К Елене Чаушеску, – подсказал Ванич. – Ее у нас в народе так зовут.

– И пакет был в его руках? – продолжал допытываться Сергеев.

– Да, вот такого примерно размера, – показал Табулка. – В полиэтилен завернут, обмотан лентой. Но видно, что в нем бумаги. Потом туда пришли Эмиль Бобу и Маня Мэнеску.

– И все? Из госбезопасности никого не было?

– Никого. На нашем этаже я вообще сегодня никого из Секуритате не видел. Кроме самого генерала Макри, конечно, но о нем все говорят, что он придворный генерал. Его Чаушеску поднял, и он предан семье, как сын.

– Тогда, получается, – сказал Сергеев, – что к Елене Чаушеску пришли как раз те, кто лично предан семье.

– Скажите, Питти, – Сергеев внимательно посмотрел толстяку в глаза, – кто, по-вашему, из правительства стал в последние дни лишаться доверия клана Чаушеску?

– Конечно же, Миля.

– Министр национальной обороны, который не смог приказать своей армии стрелять в народ, – продолжил его мысль Станислав. – А ведь он, как мне показалось, тоже некогда был членом этого клана. В его жизни были периоды глубокого падения, когда его от тюрьмы и сумы отделял лишь шаг. А все равно его подняли, сделали сразу полковником. Фактически ему авансом сделали карьеру, но он за это должен быть до предела лояльным к чете Чаушеску. А он, значит… отказывается стрелять.

– Слушайте, что это? – насторожился Ванич и поднял вверх указательный палец. – Радио где-то в соседнем кабинете. Здесь есть радио?

– Да, конечно. – Табулка с легкостью поднялся со стула, подошел к столу и повернул выключатель радиоприемника.

Покрутив ручку настройки, он поймал местный канал, и теперь в комнате стал раздаваться тот же голос, что они слышали из соседнего кабинета. Шла трансляция выступления на митинге. Трансляцию явно пытались глушить. Или просто для нее использовалась слабенькая аппаратура. Сергеев не понимал ни слова, он толкнул Ванича в бок, и тот, опомнившись, стал переводить общий смысл того, что с жаром говорил человек, чей голос часто прерывался одобрительным шумом толпы.

– Он говорит, что это не «античаушистские» выступления, а антикоммунистические. Что все происходящее в стране, что привело к нищете и деградации власти, – это не только дело рук четы Чаушеску, это результат попытки насильственного и противоестественного внедрения в общество коммунистических идей.

– Кто это такой смелый? – спросил Сергеев.

– Думитру Мазилу, – ответил вместо лейтенанта Табулка. – Дипломат и известный диссидент. Слишком известный, чтобы с ним могли что-то сделать спецслужбы. Хотя он и сам выходец из той среды. В прошлом Мазилу – преподаватель училища Секуритате, кажется, в звании полковника госбезопасности. Последние года три находится под домашним арестом, втянут в непрекращающиеся судебные процессы, которые ни к чему не приводят. Значит, его освободили митингующие. Или сотрудники Секуритате перестали его охранять. Тоже признак, между прочим.

– Он предлагает переименовать страну в просто Румынию и отказаться от прошлого названия Социалистическая Республика Румыния, – снова заговорил Ванич, прислушиваясь к голосу, доносящемуся сквозь треск и шум помех. – И с национального флага убрать коммунистический герб.

– Așa să ne ajute Dumnezeu! – вдруг сказал по-румынски Табулка, а потом пояснил: – Он сейчас закончил свое выступление словами «Да поможет нам бог». Значит, теперь будут бороться еще и с атеизмом на государственном уровне, если его сторонники придут к власти.

– Ладно, что будет, узнаем, – вздохнул Сергеев. – Понятно главное. Что у вас впереди много работы в своей стране после всех этих переворотов и демонстраций. И очень бы мне хотелось, как представителю братской славянской страны, чтобы вы наломали поменьше дров в этот сложный период.

– А за кого ты, Сергеев? – вдруг спросил Ванич и внимательно посмотрел на дипломата. – За старую коммунистическую Румынию или за новую, где не будет места Чаушеску, его помощникам и единомышленникам?

– Как вы не поймете, ребята. – Станислав похлопал лейтенанта по плечу и, подойдя к окну, взглянул на площадь. – Я ни за кого и в то же время я за вас. Вы – это румыны, это весь ваш народ, который хочет достойной жизни. Жизни без унижения, без социальных потрясений. Такой жизни, когда каждый может уверенно смотреть в будущее и рожать детей. Советский Союз не будет никогда вмешиваться в выбор румынского народа. Он обязательно придет на помощь, когда вам надо будет восстанавливать экономику, когда вам нужна будет гуманитарная помощь. Одна просьба – не становитесь нашими врагами. Вы можете даже монархию возродить, но останьтесь друзьями, добрыми соседями.

– А что у вас в Советском Союзе происходит? – спросил Табулка после долгого молчания. – Я слышал, что тоже неспокойно, что вы в свое будущее не очень уверенно смотрите.

– Если у нас что-то и происходит, – твердо заявил Сергеев, подойдя к помощнику депутата вплотную, – то это не означает, что плохо будет еще кому-то. Это только наша внутренняя проблема. Мы слишком много всякого хлебнули в своей истории. Мы никогда не повторим ошибок прошлого. Запомните мои слова. Моя страна выйдет из любых потрясений сильной страной и надежным другом.

– Что это? – Табулка резко вскочил на ноги.

Было слышно, как по коридорам здания забегали люди, захлопали двери. Сквозь этот шум нервозности пробивался зловещий гул танковых моторов. Очень скоро здание замерло, как будто человек, как живой организм. Затаилось, не зная, чего ждать.

А гул становился все громче, потом стал слышен лязг гусениц по мощеным улицам. В холодном декабрьском воздухе лязг ледяного, как смерть, металла, и этот звук вызывал озноб. В город входили танки. И означать это могло лишь то, что правительство больше не намерено сидеть сложа руки и с неуверенной улыбкой стоять на трибунах под крики возмущенных граждан. Теперь все будут решать танки. И автоматчики, которые пойдут за ними, прижимаясь к стылым каменным стенам домов и прячась за стальной броней.

«Это мы уже проходили, – подумал Сергеев. – Ни к чему хорошему это не приведет».

– Доигрались в демократию, – тихо сказал он. – У вас тут пожрать нет ничего?

– Что? – не понял Табулка.

– Я говорю, что нам тут сидеть с вами ночь, а есть хочется уже сейчас. Ваш депутат не вернется? Хотя мы его психологически задавим нашими удостоверениями.

– Не придет. Он сейчас в командировке в Венгрии. И, думаю, спешить назад не станет. А насчет еды, я сейчас спущусь в столовую или в буфет. С этим в здании ЦК все хорошо.

Радио замолчало через тридцать минут. Через два часа, жуя котлеты под тихое ворчание электрического чайника, Сергеев обнаружил, что отключили и телефоны. Наверное, сейчас связь была только у деятелей рангом не ниже министра. А в городе уже слышна была стрельба. Сначала это были отдельные выстрелы, потом стали слышны автоматные очереди. А потом то тут, то там долгими очередями стали бить пулеметы. Сергеев морщился и ждал, дойдут ли до последней точки кретинизма те, кто затеял эту войну со своим народом, – не начнут ли бить танковые пушки.

К двум часам ночи стрельба поутихла. Станислав мерил шагами кабинет, чувствуя, что не в силах уснуть. «Так нельзя, – уговаривал он сам себя, – нужно отдохнуть, неизвестно, как сложится завтрашний день».

– Слушайте, Питти. – Сергеев присел на подлокотник кресла, в котором дремал Табулка. – А что вы знаете про подземный ход из этого здания?

– То, что и все, – пожал плечами толстяк. – Он есть и ведет в президентский дворец.

– А откуда он идет, из кабинета Чаушеску? – оживился Ванич.

– Нет, почему из кабинета? Его при мне строили, я хорошо помню. У западного крыла в полуподвальном помещении. Там несколько одинаковых дверей. Я уж не помню, в какие помещения. Так вот одна из них – вход в тоннель. Там, как я понял, вторая дверь, уже железная с решеткой, и пост охраны. А что? Вы хотите попасть в президентский дворец?

– Не знаю пока, – покачал головой Станислав. – Просто изучаю ситуацию. Я думаю, что в условиях боевых действий в городе отсюда выйти будет еще сложнее, чем войти. Но дело в том, что нам надо как-то понять, где пакет. Может быть, попробовать пройти в кабинет Елены Чаушеску? Пока в городе бедлам, тихонько, коридорами, а? Покажете дорогу?

– Ну, не знаю, – пожал плечами Табулка. – Можно попробовать. Вообще-то ходить по зданию не запрещено и документов тут никто ни у кого не проверяет. Раньше не проверял. Если вы сунете кому-то из Секуритате свои краденые удостоверения, вас арестуют.

– Мы не будем показывать эти, – засмеялся Сергеев, мы покажем настоящие. – Скандала большого не будет, что советский дипломат оказался в такое время в таком месте. Это же не секретный объект! И потом, я могу, в случае чего, вполне официально попроситься на прием к товарищу Чаушеску. Хоть к нему, хоть к ней.

– Ладно, пойдемте.

Табулка открыл дверь и прислушался. В коридоре было тихо. Они вместе с Сергеевым высунули головы и осмотрелись. Все двери были закрыты, коридор пустынный, только на ковровой дорожке кое-где валялись листы бумаги. Кто-то нес документы и часть потерял по дороге. Решили, что это не важно, и не стали поднимать? Что тут творилось? Шуму было много в начале ночи. Только никто не рискнул выглянуть.

Сергеев сразу схватил Табулку за локоть и шепнул, чтобы тот ни в коем случае не торопился. Обычный деловой шаг, без суеты и паники. Легенда, если начнут спрашивать со всей строгостью, простая: в кабинет к Табулке зашли двое, представились, попросили показать, где кабинет Елены Чаушеску, а тут началась стрельба в городе. Он пригласил переждать. А ночью пошли к «матери», потому что у советских представителей было неотложное дело. Какое, они не сказали. Вот и все.

Когда они прошли начало коридора и вышли в ту часть, где располагались кабинеты заместителей, помощников Елены Чаушеску, а также аппарата премьер-министра, за дверями стало оживленнее. Чаще слышались голоса, раздавались шаги. Табулка остановился и показал рукой на дверь.

– Это ее приемная, – сказал он, не решаясь прикоснуться к дверной ручке.

– Смелее, Питти, я все беру на себя, – сказал Станислав и потянул дверь.

Она оказалась запертой. То ли ее заперли изнутри, то ли в приемной никого не было. В данной ситуации барабанить было не столько глупо, сколько бессмысленно. Подергав еще, Сергеев опустил руку.

– Ладно, теперь я знаю, где это. Пошли назад, дождемся утра. В крайнем случае я постараюсь напроситься на аудиенцию и поговорить с ней откровенно. А пока покажи, где приемная главы государства.

– Так его приемная в президентском дворце, – ответил Табулка. – Здесь есть кабинет, в котором он ведет прием как генеральный секретарь ЦК Компартии. Но это на другом этаже, Чаушеску там бывает очень редко.

– А почему кабинет Елены здесь, в здании ЦК?

– Так это же понятно. Она формально числится заместителем премьер-министра, а фактически на ней вся партийная работа и в кабинете министров, и в академии наук. Она что-то вроде революционного комиссара при командирах. Все решается по партийной линии через нее, когда генсека нет на месте.

– Слушайте, – раздался голос Ванича. – А ведь в городе больше не стреляют!

Глава 8

22 декабря. Бухарест

– Как? – Сергеев тряс Табулку за грудки. – Они ведь не проходили по этой лестнице, как они оказались в кабинете у Елены Чаушеску?

– Ну я-то откуда знаю, – вяло вырывался толстяк. – Наверное, у нее в кабинете есть лифт, который опускается в полуподвальное помещение к тоннелю. Они всю ночь, наверное, просидели в президентском дворце, а теперь пришли сюда.

– Смотрите. – Ванич дернул за рукав Сергеева. – Это Миля.

Сергеев повернул голову. Они стояли в дальней части холла, отсюда был хорошо виден почти весь коридор от самой лестницы. Министр национальной обороны шел, шаркая ногами. Как мало осталось от его академической выправки. И лицо у генерала было серое. То ли от бессонной напряженной ночи, то ли от переживаний и других трагических событий. Он сбавил шаг, бросил короткий взгляд на высокого плечистого мужчину с красивыми усами и, опустив голову, прошел к приемной Елены Чаушеску.

– Кто это, Питти? – Сергеев глазами показал на мужчину с усами, который двинулся следом за Василе Милям. – Вон тот, в костюме с синим галстуком.

– Не знаю, а что?

Станислав лихорадочно рылся в памяти. Лицо это было хорошо знакомо, что-то с ним было связано. Мужчина уже ушел. Сергеев вышел в коридор и посмотрел направо. Мужчина в синем галстуке тоже вошел в приемную Чаушеску.

Народ в коридоре сновал, торопился, кто-то кому-то постоянно задавал какие-то вопросы, люди отмахивались друг от друга. «Если приглядеться, – подумал Станислав, – то видно, что в коридорах нет ни одного чиновника высшего ранга. Даже на уровне мэрии столицы. Это все помощники, клерки, исполнители. И похожи они сейчас на брошенных на необитаемом острове моряков. Вроде бы вчера только еще плыли все вместе, пили ром и горланили песни во главе с капитаном и его офицерами. И вот утро, опустевший берег и протрезвевшие матросы не видят ни корабля, ни капитана.

– Смотрите, – прошептал Табулка.

Сергеев остановился и отошел к стене. Мимо проходили солидные люди в хороших костюмах, с уверенными лицами. Станислав никого из них не знал, а вот генерала Макри заметил, несмотря на то что тот был сейчас, как и все, в гражданском костюме. Вся группа прошла в приемную Елены Чаушеску.

– Кто такие? Вы их знаете? – спросил Сергеев Табулку.

– Один – министр внутренних дел Эмиль Бобу, самый приближенный к чете Чаушеску человек. А другой – премьер-министр Маня Мэнеску. Интересно, правда? Глава правительства идет в приемную к своему заместителю.

– Интересно? – нахмурился Сергеев. – Нет, тут дело в другом, я думаю. Не к Елене они идут. Там президент, там сам Николае Чаушеску. Вот вам лишнее доказательство, что у них есть лифт или лестница вниз прямо из ее кабинета или из приемной. И сейчас там гроза разразилась по поводу того, что в столице бунт и что, несмотря на введенные в Бухарест танки и армейские части, подавить народные волнения не удалось.

– Да, фактически в столице сейчас своя власть, – подтвердил Табулка. – А если учесть сведения, которые пришли из других районов страны, то сейчас мы имеем правительство без страны.

– Вертолет, – поднял голову и стал прислушиваться Ванич. – Над зданием вертолет.

– Ребята, тут что-то происходит! – торопливо заговорил Сергеев. – Смотрите, в коридорах почти не осталось людей, кабинеты брошены и даже не заперты. Лидеры вошли в кабинет, откуда есть выход через подземный переход в другое здание, над самим зданием завис вертолет. Нет, он не завис, он сел на крышу!

Из приемной Елены Чаушеску вышли две женщины с папками, потом мужчина с небольшой пишущей машинкой. Сергеев шагнул к двери и замер на месте. Трудно принять решение, когда ты не уверен в том, что на самом деле происходит. Когда ты в чужой стране и не имеешь права находиться в правительственном здании или здании высшей партийной элиты, то сделать шаг очень сложно. Но интуиция подсказывала, что шаг сделать надо.

Из приемной вышел генерал Макри и свернул ко второй лестнице. Почти следом за ним вышел тот самый молодой красавец с прямыми черными усами. Дверь осталась открытой. Сергеев почувствовал знакомый запах, выругался и бросился к двери. Ничего не понимая, за ним бросился Ванич, а следом и Табулка. Знакомый запах был запахом сгоревшего пороха. Он быстро выветривается на улице, но в замкнутом помещении его уловить очень легко.

Генерал Миля сидел в большом кресле у окна, свесившись на одну сторону. Возле его руки, почти касавшейся пола, на ковре валялся пистолет. На груди министра национальной обороны расплывалось красное пятно вокруг аккуратной дырочки на кителе. Сергеев выхватил из-за приоткрытой дверцы шкафа полотенце, которым, видимо, пользовалась секретарша, свернул его и прижал к ране на груди генерала. Миля застонал.

– Кто это сделал? – спросил Сергеев, заглядывая в помутневшие глаза генерала. – Это же не вы сами, кто в вас стрелял?

– Русский? – с горькой усмешкой тихо переспросил Миля, демонстрируя, что он тоже знает русский язык. – Вы из КГБ? Уже здесь? Опоздали…

– Генерал, кто в вас стрелял? – снова стал спрашивать Сергеев и, обернувшись к Табулке, крикнул: – Питти, позовите кого-нибудь, в здании наверняка есть врач! Может, в городе еще функционирует «Скорая помощь»?

– Поздно, – прошептал Миля.

– Ну, ерунда, – снова заговорил Сергеев, зажимая рану полотенцем. – Пустяки. Просто прострелено легкое. В XX веке это не страшно. Главное, быстрее попасть в больницу.

– Я не хотел стрелять в народ, – вдруг заговорил Миля, чуть подкашливая. – Понимаете, я искал в уставах и не нашел положения, которое бы разрешало народной армии стрелять в свой народ. Не бывает в уставах такого. А они танками. Они решили вашей папкой купить себе свободу.

– Кто они, какой папкой? – не понял Сергеев, но насторожился.

– Макри принес папку с секретными сведениями КГБ, которую раздобыл где-то в Тимишоаре. Он отдал ее президенту. Тот хочет долететь до границы и попросить политического убежища в обмен…

Миля закашлялся, из его рта тонкой струйкой потекла кровь. В комнату вбежали какие-то женщины. Сразу стало шумно, все разом загалдели. Кто-то кинулся к телефону, который в этом кабинете, как выяснилось, работал. Откуда-то взялась коробка с большим красным крестом, бинты, шприц. Сергеев поднялся на ноги и отошел, чтобы не мешать оказывать помощь генералу.

«Неизвестно, – думал он, – был ли в кабинете президент с женой, но вот премьер-министр был, и министр внутренних дел был. Они не вышли в коридор, это что значит? Значит, отсюда есть выход на крышу. На вертолетную площадку на крыше».

– Ванич, Табулка, пошли! – позвал он и кивнул на дверь в кабинете Елены Чаушеску.

Дверь они увидели сразу. Она была простенько замаскирована под дубовые панели облицовки стен. Сергеев бросился к ней, открыл и увидел обычный бетонный лестничный марш, ведущий вниз. Значит все же не лифт, а просто лестница. И с этой же площадки вверх вела другая лестница. Поуже, стальная, из сваренных между собой прутьев и уголков.

– Питти, оставайтесь! – велел Станислав. – Спасибо вам большое за помощь и доверие. Удачи вам и вашей семье и счастья вашей стране. Бажен, за мной!

Они бежали наверх, напряженно вслушиваясь в шум вертолетного двигателя и шелест винтов. Пока мотор работал ровно на холостых оборотах, уверенно проворачивая винты. Как только гул усилится, будет ясно, что машина взлетает, и они опоздали. Станислав бежал так, как не бегал давно, наверное, еще со студенческих времен, с той самой спартакиады народов страны, когда он познакомился с Наташей.

– Бажен, запоминай! – кричал Сергеев, преодолевая последнее расстояние до двери на крыше. – Я молчу, говорить придется тебе одному. Ты показываешь удостоверение, мы показываем удостоверения, но говоришь ты. Говоришь, что нас послал генерал Макри для охраны и защиты. Ведем себя нагло и напористо, мы с тобой должны сесть к ним в вертолет. Других вариантов просто нет. Понял?

– Понял! Не стали бы они в нас стрелять.

– Не станут. Им не надо давать времени опомниться. Объявил, кто мы, и скорее в салон вертолета. Им взлетать надо срочно, потому что даже армия перешла на сторону народа. Им бежать надо срочно.

Дверь распахнулась, и Сергеев с Ваничем увидели, как грузный Эмиль Бобу подает в открытую дверь вертолета какие-то коробки и сумки. Он повернулся и настороженно посмотрел в сторону двух незнакомых людей. Из двери вертолета высунулась голова премьер-министра. Он крикнул что-то и стал махать рукой Бобу.

Ванич прибавил шаг, обогнал Сергеева и, подскочив к вертолету, стал размахивать захваченным на площади удостоверением сотрудника Секуритате. Станиславу понравилось, с каким энтузиазмом и как убедительно ведет себя лейтенант. Бобу стоял рядом и продолжал удивленно смотреть на незваных гостей. Мэнеску тоже переводил взгляд с Ванича на Чаушеску. Ситуацию разрядила практичная Елена, кивнув головой. Она тут же стала что-то объяснять мужу, и Ванич полез в вертолет.

Забираясь следом за ним, Сергеев в который уже раз подумал, что везение не может быть бесконечным. Он уже столько дней действует на территории страны, не зная языка. Хорошо, что находятся помощники, люди, которые занимают активную жизненную позицию и имеют свои твердые убеждения. И все же, не вызвать столько времени подозрений… Вот и сейчас. Сам генсек, стискивая небольшой коричневый портфель, весь ушел в себя, в свои скорбные мысли. Он явно растерян и подавлен происходящим, а его деятельная супруга, которая никак не может расстаться с ролью «матери народа», держится бодро, даже как-то агрессивно. Или это нервное возбуждение?

Сидеть пришлось на крайних к двери сиденьях, чтобы изображать агентов Секуритате, которые взялись охранять главу государства и его приближенных. Хорошо еще, никому не пришло в голову выяснить, есть ли у новоявленных агентов при себе оружие. Сергеев старался все время смотреть в окно, чтобы не встречаться с настороженно изучающими взглядами Елены Чаушеску и членов правительства.

Ванич оказался молодцом. Он сделал каменное лицо и стал смотреть в противоположное окно мимо людей. А потом вертолет разогнал винты, машина оторвалась от крыши здания, и в кабине стало до такой степени шумно, что разговаривать между собой было невозможно. Исключение составляла только чета Чаушеску, сиденья которых были снабжены головными телефонами.

Судя по всему, вертолет пошел на северо-запад. Вот уже кончились и городские кварталы столицы, пошли черные поля с заснеженными балками, серые ленты дорог. В одном месте Станислав увидел колонну танков, стоявших на обочине шоссе. Стояли в направлении столицы, но не двигались. А вон и танкисты, а вокруг гражданские. «Наверное, столкновения окончились, – подумал Сергеев. – Если колонна бронетехники не пошла в столицу и если из столицы улетает тайком на вертолете глава государства, то, наверное, самое страшное позади».

Может быть, для страны и позади, но вот что намерен делать Чаушеску? Миля успел сказать, что Чаушеску хочет «с вашей папкой купить себе свободу». Что он имел в виду? Не бред же это тяжело раненного человека.

А означать его слова могут лишь одно – Чаушеску летит к границе. В соседнем государстве он может сдаться властям, попросить политического убежища и попросить гарантий личной безопасности для себя и супруги в обмен на секретные разведсведения КГБ, которые ему передал генерал Макри. Макри открывал пакет? И не разобрался, что в нем откровенная липа? Хотя Половцев признался, что этот липовый пакет как раз и готовили для отвлечения противника, если возникнет опасность и придется любой ценой спасать настоящий секретный архив. Значит, Макри мог поверить в его подлинность.

«Надо уговорить Чаушеску лететь в Советский Союз, – решил Сергеев. – Убедить его, представившись, предъявив документы. Хотя, был бы настоящий дипломатический паспорт, было бы проще, а документ за подписями советского посла и работников МИД Румынии может Чаушеску не убедить. А после того как мы размахивали удостоверениями Секуритате, он нам вообще не поверит. Но пробовать надо, другого варианта все равно нет».

Пока Станислав размышлял, вертолет лег на круг, обходя линии электропередачи. Впереди внизу виднелась большая ровная газонная площадка с дорожками, на которую вертолет и стал заходить. Какие-то строения, парковая зона и хорошее надежное ограждение. Еще пара минут, и машина пошла вниз.

– Что будем делать? – тихо спросил Ванич, когда пилоты выключили двигатель, а пассажиры выбрались из вертолета.

К вертолету из-за крайнего особняка уже ехала легковая ARO. Чаушеску стоял поодаль и о чем-то энергично разговаривал со своими министрами. Боб и Мэнеску только кивали и как-то неуверенно оглядывались по сторонам. Ванич прислушивался, опустив голову и покусывая от напряжения губу. Наконец он заговорил, повернувшись к своему спутнику:

– Чаушеску велит Бобу и Мэнеску остаться здесь.

– А что это? – Сергеев кивнул на строения.

– Президентская резиденция Снагове. Чаушеску говорит, что пришлет за ними второй вертолет, что эта машина идет с перегрузкой.

– Отлично, – тихо обрадовался Сергеев, пряча улыбку. – Он не от нас избавиться решил, а от них. Значит, мы для него как охрана сейчас ценнее.

– Маня Мэнеску – премьер-министр, – напомнил лейтенант.

– Тем более. А это что за тип на машине приехал?

– А вот это плохо, – нахмурился Ванич. – Не проверил бы он у нас документы. Сказали, что он офицер Секуритате.

– Ничего, держись наглее, если начнут проверять, – посоветовал Станислав. – Я думаю, что это офицер из охраны президента, а Макри мог прислать своих, из своего управления экономической безопасности. Мы ему никто, как и он нам. Просто можно послать на три буквы.

– На какие три буквы? – не понял Ванич. – Куда послать?

– Ладно, я пошутил, – засмеялся Сергеев. – Будет время, расскажу, о чем речь, а сейчас нам нужно быть максимально собранными. Как ты думаешь, Чаушеску по-русски понимает?

– Думаю, понимает. По телевизору как-то показывали его во время официальной встречи с советской делегацией. Он общался с ними в какой-то момент на русском. Было такое, показывали.

Офицер, приехавший на машине встречать вертолет, даже не посмотрел на сопровождавших президента людей. Он только кивал, получая указания от Чаушеску, потом открыл дверь и посадил в машину членов правительства. Когда президент с женой снова двинулись к вертолету, а пилоты, осматривавшие свою машину, бросились занимать места в кабине, Сергеев снова засомневался.

Сейчас? Завести разговор начистоту сейчас, пока не начал реветь двигатель вертолета? А если Чаушеску испугается и вызовет охрану? Тогда их с Ваничем оставят здесь. Пусть не арестуют, но точно оставят, и президент с пакетом, который наверняка у него в этом коричневом портфеле, улетит в неизвестном направлении. А может, пусть летит. Погони нет, американская разведка, очевидно, разрешила воспользоваться пакетом со сведениями КГБ Чаушеску для его целей. Или его там встретят те же самые американцы, разыграв спектакль с чудесным спасением.

Что-то тут не так, засомневался Станислав, все очень нелогично. А еще есть принцип, который гласит, что поставленную задачу нужно выполнять любой ценой, пока ее не отменили. Половцев попросил найти и забрать пакет. Если будут на хвосте американцы, помотать их так долго, как получится, и не отдавать им пакета. Они там настоящий архив успеют доставить в безопасное место. Но американцев не видно. А что означает появление того, с усами, в приемной Елены Чаушеску? И странный взгляд Мили в его сторону. А потом Миля с простреленной грудью, когда все разбежались и разлетелись.

Э-э, нет, остановил сам себя Сергеев. Когда у тебя недостаточно сведений, когда ты толком ничего не понимаешь в обстановке, лучше ничего не менять в предложенном тебе умными дядями плане. А в разведке работают дяди умные. Такие сведения собрать, увести их из-под носа у американцев, которые все пронюхали, но так и не смогли добиться своего. «И я их подводить не должен», – заключил Станислав Васильевич и полез в вертолет. Надо понять, куда и зачем летят Чаушеску, а потом видно будет. Может, еще что-то важное случится, тогда и решение будем принимать.

Вертолет взлетел. На этот раз он сразу взял курс на северо-запад. Неужели в Венгрию? Или я чего-то не знаю о верных правительству армейских частях. Но тогда это гражданская война! Броситься к пилоту? Рвануть ручку управления, завалить вертолет на бок и – к земле, чтобы вдребезги!

«Что за чушь лезет в голову, – остановил себя Сергеев. – Сразу шашку наголо – и в атаку. Тебя учили головой работать, прежде всего. Чаушеску надо убедить во что бы то ни стало улететь в Советский Союз. Там он будет в безопасности, находясь там, он не станет причиной гражданской войны, потому что наши не дадут ему ее развязать. Он не сможет встать во главе правительственных войск, которые начнут снова стрелять в мирное население. Власть он потерял, осталось сохранить жизнь и мир в стране. Пусть сидит и пишет мемуары где-нибудь на выделенной ему ЦК КПСС даче. И забрать у него как-то из портфеля пакет. Пока он в руках Чаушеску, нет гарантии, что он в безопасности. И потом, мне же поручили этим пакетом «размахивать» и отвлекать на себя американскую разведку».

Сергеев был уже близок к тому, чтобы попросить у Елены Чаушеску головные телефоны или снять с ее головы их насильно и прямо сейчас начать говорить с президентом. Но что-то случилось, Чаушеску начал крутить головой и энергично говорить в микрофон. Оказывается, пилоты запаниковали и попытались ему что-то объяснить. Вертолет пошел на снижение прямо в поле, неподалеку от пустынного шоссе. Вот в окне мелькнуло какое-то строение у лесочка.

Когда смолк звук двигателя вертолета, а президент попытался открыть дверь, Сергеев решительно толкнул ее назад. Чета Чаушеску с огромным удивлением посмотрели на резко захлопнувшуюся дверь, потом на «агента» Секуритате, который повел себя так нахально. Даже Ванич за спиной напрягся, но промолчал.

– Товарищ президент, вы говорите по-русски? – спросил Сергеев, пристально глядя то на Николае Чаушеску, то на его жену.

– Вы русский? – первой спросила Елена и вопросительно посмотрела на мужа. – Вы не говорите по-румынски?

– Я советский дипломат Станислав Сергеев. Я не говорю по-румынски, может быть, вас устроит английский язык?

– Нас устраивает румынский язык, – ответил по-английски Чаушеску. – Могли бы потрудиться и выучить язык той страны, в которую приехали работать.

– Черт возьми! – умышленно не стал сдерживать эмоции Сергеев и протянул президенту свое новое удостоверение дипломата. – Я не приехал в вашу страну работать. Я был здесь проездом, когда на меня напали какие-то люди, похитили мои документы, втянули в свои шпионские игры. Я даже сидел в камере в отделе милиции. И здесь, в этом вертолете, я только потому, что хочу помочь вам, товарищ президент. Вы хоть знаете содержание пакета, который находится в вашем портфеле, того пакета, что вам передал генерал Макри? Вы знаете, сколькими жизнями за него заплачено? Вы даже не знаете, что тяжело ранен генерал Миля, а стреляли в него, как я думаю, американцы.

– Я вам больше скажу, – усмехнулся Чаушеску, возвращая Сергееву удостоверение. – Несколько минут назад товарищи Боб и Мэнеску попали в западню. На них напали, вытащили из машины и зверски избили неизвестные люди. И нам не улететь, потому что в воздух, как мне сообщили, подняты истребители. Они собьют любой летательный аппарат, если будут подозрения, что в нем лечу я или кто-то из законного правительства Румынии.

– Вы думаете, по вертолету будут стрелять? – не поверил Сергеев. – Послушайте, товарищ президент, я обещаю вам свою помощь, помощь посольства и помощь своей страны. В воздухе не видно никаких истребителей, а до молдавской границы около 250 километров, а до украинской чуть больше 300. Это час лету. Если мы заметим в воздухе истребители, то всегда сможем сесть. Они не будут стрелять, пока не запросят позывные. А пока запрашивают, пилоты смогут посадить вертолет.

– Пилоты больше никуда не полетят, – ответила Елена. – Они не хотят рисковать своими жизнями. Позор! Офицеры боятся, они же присягали на верность.

– Можно вернуться в Бухарест, – продолжал настаивать Сергеев. – Вас тайно укроют в посольстве, а потом советским самолетом отправят в Москву. Там вы будете в безопасности до тех пор, пока здесь все уляжется.

– Почему вы хотите меня обязательно отправить в Москву? – прищурился президент. – Ваше правительство имеет на меня виды и хочет использовать в своей политической игре?

– Товарищ Чаушеску, мне никто не поручал вам помогать и спасать вас. Это моя личная инициатива. Это мой долг, в конце концов, долг дипломата по отношению к руководителю дружеской социалистической страны. А вот американцы как раз хотят вас использовать. Вы им нужны для того, чтобы здесь, на востоке Европы, все полыхало в огне, а они, как освободители и истинные поборники демократии, пришли и навели порядок. Только знаете, что тут будет? Не станет экономики и хозяйства страны, а будут только западные субсидии и транши международного валютного фонда. И тратить эти деньги, которые якобы вы получаете безвозмездно, вам разрешат лишь после ряда шагов внутри страны. А шаги известные: перенести финансовую нагрузку с бюджета страны на плечи населения. Увеличить пенсионный возраст, поднять расценки на коммунальные услуги, на энергоносители, уменьшить расходы на социальную сферу. Вы нужны им как покупатель западных товаров, а не как производитель или полноправный экономический партнер.

– Вы делаете очень смелые заявления, молодой человек, – усмехнулась Елена. – И мне кажется, что вы плохо разбираетесь в экономике. Мы расплатились по внешним долгам.

– Мы пойдем с вами, – упрямо заявил Сергеев. – Когда почувствуете всю безвыходность ситуации и своего положения, скажите, и я приму меры, чтобы помочь вам, спасти вас.

– Я прошел столько тюрем и лагерей при прежних режимах, – гордо заявил Чаушеску, все же вылезая из вертолета, – что меня камерой не испугаешь. А народ разберется, и история свое слово скажет. Дело коммунистической партии будет жить в веках, несмотря на временные успехи контрреволюции и буржуазных выкормышей. Запомните мои слова, мой русский друг.

– Запомню, – проворчал Станислав, выбираясь из вертолета следом за президентской четой. Он повернулся к Ваничу: – А ты, Бажен, пойдешь дальше со мной?

– Черт, жалко мне их, – неожиданно горько усмехнулся лейтенант. – В стране столько недовольных, что могут сгоряча и застрелить. Я пойду, чтобы помочь тебе спасти пакет. Я обещал, значит, должен сделать. Я тебе обязан, Сергеев, жизнью обязан.

– Забудь ты про это, – улыбнулся Станислав. – Надо о деле думать, а не о благодарностях. Хотя мотивационная часть все равно нужна.

– Опять я тебя не понял, – вскинул брови Ванич. – Я плохо знаю русский язык, недостаточно, а ты говоришь быстро и много новых для меня слов.

– Пошли, вон пилот бежит к нам, президента зовет. Кажется, они машину остановили для Чаушеску. А удостоверения Секуритате нам теперь лучше выбросить и забыть про них. Теперь мы с тобой опять – дипломат и переводчик. Слушай, Бажен, а где мы? Пролетели, как мне кажется, мы меньше ста километров.

– Вон тот город впереди – это Тырговиште.

Лысый неказистый мужчина в старой шапке и короткой меховой куртке топтался возле темно-зеленого «Рено» и пытался что-то объяснить пилоту вертолета. Но тот только махал руками, давая понять, что никакие возражения не принимаются. И когда водитель легковушки увидел, кто к нему идет от вертолета, он как-то даже стал ниже ростом. Или его вдруг перестали держать ноги.

– Товарищ генеральный секретарь, – пролепетал он.

Но это были единственные слова, которые понял Сергеев. Дальше ему уже подсказывал Ванич.

– Он говорит, что всегда поддерживал политику коммунистической партии, хотя в ней и не состоял. А президент велит ему отвезти нас в город, в горком партии.

– Логично, – согласился Станислав. – По крайней мере, по партийной линии ему еще могут помочь единомышленники. Ведь есть же среди чиновников от партии те, кто искренне верит в дело коммунизма. А вот городская власть, скорее всего, переметнулась к восставшим.

– Слушай, Сергеев, – спросил Ванич, когда они сели на заднее сиденье машины вместе с Еленой Чаушеску. – Я все никак не пойму, ты в самом деле готов рисковать жизнью, чтобы спасти диктатора от народного суда? Ведь если его задержат, будет суд и будут обвинения в самых страшных преступлениях против народа Румынии.

– Бажен, вот ты, офицер милиции, дававший присягу, ты бы стал спасать, рискуя жизнью, от самосуда закоренелого преступника лишь для того, чтобы он предстал перед судом справедливым и законным? Или махнул бы рукой, заявив, что считаешь преступника недостойным такой жертвы с твоей стороны и бросил бы его. А ведь он, даже будучи преступником, остается гражданином твоей страны.

– М-да, – пробормотал лейтенант, – сложный вопрос.

– Вопрос как раз очень простой, – возразил Сергеев. – Надо только решить для себя: либо ты всегда, в любой ситуации выполняешь свой долг, не обращая внимания на собственные симпатии и антипатии, либо ты руководствуешься только своими эмоциями и своей впечатлительной натурой. И тогда все станет очень простым. Я предпочитаю объективность и верность своей присяге. Сейчас ваш президент попал в сферу выполнения моего служебного долга, а эмоции и личные антипатии тут ни при чем.

– Перестаньте секретничать, – по-английски сказала Елена Чаушеску. – Говорите или по-румынски, или по-английски, но чтобы мы вас понимали. Иначе мы вас высадим.

Сергеев извинился, согласившись про себя с тем, что в нервном состоянии президента и его жены им всюду должно мерещиться предательство. Оставалось только сидеть и ждать дальнейшего развития событий. Нужно, чтобы президент попал хоть в какое-то относительно спокойное место, и тогда с ним можно поговорить еще раз. Может быть, удастся дозвониться до посольства, и к Чаушеску приедет кто-то из официальных лиц МИД. Может, он их послушается.

«А какова женушка, – подумал Станислав. – Высадим! Заигралась во власть, дамочка. Им ведь обоим лет по семьдесят, а высаживать собралась двух молодых крепких мужчин. Ей и в голову даже не приходит, что мы можем с легкостью, как в шпионских романах, связать их обоих, затолкать в багажник машины и увезти в любом направлении, в каком нам только заблагорассудится. А может, так и следовало бы, для их же пользы?»

Помотав головой, он отверг эту мысль как самую неприемлемую в данной ситуации. Он все же дипломат, а насилие над лидером государства еще никогда не приводило к поддержанию мирного добрососедства между двумя странами.

И портфель с пакетом пусть везет, пока он перед глазами. Если американцы знают, что архив у Чаушеску, они рано или поздно на него выйдут. Главное, чтобы они за этим пакетом охотились, а не за раненым Акимовым.

Город приближался как нечто нереальное. Может быть, нервы влияют на восприятие окружающего мира, может – освещение пасмурного сырого декабрьского дня и безлюдное шоссе. И приближающийся город с его невзрачными окраинами тоже выглядел безлюдным.

Водитель все время тер ладонью свою толстую шею и в страхе косился на сидевшего рядом с ним на переднем сиденье генерального секретаря компартии Румынии. Мужчина откровенно чего-то боялся, по кабине распространялся кислый запах пота. Лишь бы от страха у него рука не дрогнула где-нибудь на повороте или при объезде препятствия. Водитель сбавил скорость, и Станислав облегченно вздохнул. Первые строения, небольшие дома, вот какой-то поселок в стороне, а следом сразу бетонный забор промышленной зоны. Две трубы ТЭЦ, железные ворота в заборе и ни одной машины. Вот снова потянулись дома, теперь уже двух– и трехэтажные. А вот и люди.

Город перестал выглядеть безлюдным, когда справа вдруг открылась небольшая площадь перед зданием заводоуправления. Немного легковых машина на парковке и неспокойная митингующая толпа. С наскоро сколоченной деревянной трибуны какой-то мужчина, гневно вбивая кулак в небо, вещал низким басом, толпа вторила ему.

Чаушеску сообразил, что сюда подъезжать им не стоит, глянул на площадь и тут же отвернулся. Спросив, знает ли водитель, где в городе расположен горком партии, он приказал ехать туда.

Но когда они свернули на перекрестке на другую улицу, то почти сразу уткнулись в деревянные козлы, опутанные колючей проволокой. Несколько человек в рабочих куртках орали на двух солдат, энергично размахивая руками. Парни в шинелях только разводили руками и пятились назад. Что-то заставило Чаушеску положить руку на локоть водителя и приказать ему остановиться. Наверное, ему показалось, что эти несколько рабочих потому не на митинге, что они против переворота, что они за существующую власть, и, может быть даже, они – коммунисты.

Машина остановилась. Открыв дверь, президент вышел. На него сразу же обернулись все, кто был на улице возле ограждения из колючей проволоки. Чаушеску заговорил с рабочими, но Сергееву не понравился его тон.

«Не в его положении, – подумал Станислав, – разговаривать с народом тоном партийного докладчика. И что он от них хочет?»

Наклонившись к Ваничу, Сергеев хотел было спросить, что́ президент спрашивает у людей, как в капот машины ударился камень. Потом еще один отскочил от колеса и покатился по асфальту.

Сергеев не успел разглядеть, откуда и кто кидает в машину камни, как их водитель открыл дверь и выскочил из кабины. Тут же камень угодил в распахнутую дверь и еще два ударили по крыше. Теперь на дороге все кричали, показывали на Чаушеску, из кучи сваленного для ремонта дороги щебня выхватывали камни и бросали в машину. Один камень все же попал президенту в ногу, и он поспешил снова забраться в машину.

– Бажен, за руль! – крикнул Сергеев, выталкивая лейтенанта с заднего сиденья. – Быстрее!

Ванич бросился наружу, получил камнем в плечо, выругался по-румынски и захлопнул дверь. Машину он развернул мастерски и с такой ловкостью, что президентскую чету бросило на дверку. Еще два камня попали в багажник, но Ванич уже гнал машину по пустой улице к центру. Судя по насупленному виду Чаушеску, у него исчезли последние иллюзии относительно румынского народа.

Елена сидела рядом и ворчала. Получалось это у нее совсем как у старухи. Мельком глянув на нее, Сергеев подумал, что, собственно, при всей природной энергии Елены Чаушеску, при всем ее грандиозном опыте государственного строительства и управления, она – обычная пожилая уставшая женщина.

– Вон на площади горком, – сказал Ванич, показав вперед рукой. – Хорошо, что там нет людей, не проводится никаких митингов. Я уже свою порцию благодарности получил, в плечо.

– Не все такие, как эти, – вдруг сказал по-русски Чаушеску. – В стране есть румыны патриоты.

Бензин закончился всего в нескольких шагах от здания горкома партии. Машина стала дергаться, перестала тянуть и вскоре заглохла совсем. Чаушеску вылез из кабины, открыл дверь жене и, оглядываясь по сторонам, подал ей руку. К зданию они шли быстрым деловым шагом, как, наверное, тысячи раз ходили по ковровым дорожкам во время визитов в другие города, государства. Шли туда, где их приветствовали, ждали, шли мимо толп рукоплещущих людей, мимо почетных караулов. Сейчас они шли по пустынной площади к пустому зданию. Как призраки прошлой эпохи к развалинам монументов все той же эпохи.

Сергеев тряхнул головой, отгоняя видение. Эмоции снова начали его одолевать, а с ними работать сложно, с эмоциями хорошо только отдыхать в кругу друзей и близких людей. А вот у бывшего румынского президента, кажется, не осталось эмоций, потому что не осталось ни друзей, ни близких людей, страны даже не осталось, но они еще этого не поняли.

– Бесполезно, товарищ президент, – попытался заговорить Сергеев, догнав Чаушеску. – На что вы рассчитываете?

– Не смейте! – сурово глянул на советского дипломата президент. – Слышите? Не смейте так говорить! Я очень много отдал этой стране, и я верю в нее, верю, что еще есть патриоты, которые сплотятся вокруг меня. Мы создадим здесь штаб по чрезвычайным ситуациям, я вызову сюда все мое правительство, подтянутся верные войска. И мы все начнем сначала. Так же, как начинали после свержения режима Антонеску, так же, как начинали демократическое строительство после отречения короля Михая. Коммунисты так просто не сдаются. Вы коммунист?

Чаушеску остановился так резко, что его жена и Ванич машинально сделали несколько шагов и остановились поодаль. Президент сурово сверлил взглядом русского дипломата. Что он ожидал, какой реакции? Что этот молодой дипломат заявит, да, он тоже коммунист и понимает Чаушеску? Рванет на груди рубаху и скажет: я с вами на всех баррикадах? Начнет призывать народ строить эти баррикады?

– Нет, я не коммунист, но это сейчас не важно, – ответил Сергеев, но Чаушеску его тут же прервал:

– В этом все и дело! Вы не коммунист, вы служите своей стране, но вы не член партии, нет в вас этого огня, который ведет коммунистов в бой. И вам не понять. Будьте рядом, и вы увидите, на что способна горстка коммунистов, пусть даже на них ополчился весь мир!

Станислав опустил голову и промолчал. Возразить было нечего. И сейчас ему было стыдно не за себя, а за этого старого, сильно осунувшегося человека.

Чаушеску с женой подошли к дверям здания с парадного входа. Президент подергал за ручку. Стеклянные двери были заперты. Президент постучал в них кулаком, двумя кулаками. Наконец за стеклом появилось лицо человека. Он смотрел на визитеров, потом бросил взгляд вдоль улицы и исчез. Чаушеску разразился бранью. По крайней мере, Сергееву показалось, что этот поток румынских слов и энергичная речь были бранью.

Дверь открылась через пару минут. Рядом с пожилым мужчиной в накинутом на плечи пальто в дверях выросла плечистая фигура молодого человека в костюме и черном свитере. О чем они говорили, Станислав не слышал. Он надеялся, что Ванич, стоявший ко входу ближе, расскажет ему, о чем шла речь. Хотя догадаться было несложно. Буквально с каждой фразой, произнесенной мужчиной в костюме, плечи президента опускались все ниже. Нет, это не было уныние или отчаяние, не было это признанием тщетности всех попыток возобновить борьбу за социалистическую Румынию. Было ощущение, что на плечи президента давила усталость многих десятков лет борьбы.

Сергеев даже не удивился, когда двери снова закрылись. Он подошел к Ваничу.

– Что случилось?

– Не пустили. Понимаешь, просто не пустили, и все.

– А что сказал этот человек, он как-то мотивировал свой отказ? Или это просто человек из охраны здания, не уполномоченный пускать вообще никого без ведома начальства?

– Понимаешь, он не мотивировал, он молчал. Он просто отказался пустить президента в здание.

– Он хоть понял, кто перед ним, узнал?

– Конечно, узнал! О чем ты говоришь, когда столько десятилетий его портреты всюду, куда ни посмотри.

Сергеев подошел к чете Чаушеску:

– Может быть, попробовать остановиться в гостинице? Надо же где-то переночевать, товарищ президент.

– В гостиницу нельзя, – резко бросила Елена. – Нас узнают и выдадут толпе. Даже сюда нам не стоило приходить. Я опасаюсь, что эти люди сообщат о нашем визите в Бухарест. Мы все делаем неправильно!

– Нас заставили так поступить обстоятельства, – возразил президент. – Здесь пилоты посадили вертолет, у нас не было иного выхода. Это плохо, но у нас не было никакого четкого плана наших действий на случай непредвиденной посадки.

Со стороны площади шел невысокий мужчина, чуть прихрамывающий на одну ногу. Он шел торопливо, не озирался по сторонам, покашливал в кулак. Первым его заметил Сергеев. Совершенно очевидно, что этот человек спешил просто по своим делам, он не смотрел на президента и людей, которые его сопровождали. Приблизившись, мужчина сбавил шаг и стал внимательно разглядывать всех четверых.

– Здравствуйте, – наконец сказал он, подходя ближе. – Товарищ президент.

– Вы кто? – спросила мужчину Елена. – На чьей вы стороне?

– Я? – Мужчина посмотрел на женщину странным взглядом, потом пожал плечами. – Я просто живу. Я всю жизнь работаю и всю жизнь мечтаю заработать хорошую пенсию. А теперь что будет?

– Могу вас обрадовать, товарищ, – уверенно сказал Чаушеску. – Я принял решение об увеличении пенсии трудящимся. Указ будет подписан в самое ближайшее время, но распространяться он будет на пенсии, начисленные с декабря этого года.

– Так? – мужчина смотрел на Чаушеску. – Хорошо бы.

– Мы даже рассмотрим вопрос и о других социальных пособиях, – заговорила Елена. – Так вы не сказали, как вас зовут.

– Санду Танасе. Я обувщик, всю жизнь ремонтирую людям обувь, чтобы они могли экономить и не покупать новую.

– Вы молодец, – материнским тоном заговорила Елена. – Вы посвятили жизнь людям, вы человек, который заслуживает уважения и доверия. Вы настоящий рабочий человек. Вы коммунист?

– Нет, какой из меня коммунист, – уныло вздохнул Танасе. – Я просто рабочий.

– Это главное, это очень важно быть просто рабочим человеком, – похвалила его женщина. – Понимаете, товарищ Танасе, нам нужно где-то переночевать. Вам не трудно будет пустить нас на одну ночь к себе? Мы очень устали. В гостиницу нельзя, потому что у президента много врагов. Вы же слышали, что в стране под видом истинно народных волнений поднялась волна буржуазного империалистического путча. Скоро армия поднимется и сметет всех врагов.

– Ну да, – кивнул мужчина. – Беспорядки в городе.

– Вы далеко живете? – продолжила настаивать Елена. – Так вы согласны дать нам кров? Мы можем даже заплатить вам за ночлег.

– Я живу рядом, – вздохнул мужчина. – Ладно, пойдемте.

Идти было недалеко, но Танасе шел теперь медленно, припадая на одну ногу. Сергеев подумал даже, что этот человек может специально идти так медленно, хотя недавно показывал совсем иную прыть. А не хочет ли он, чтобы какой-нибудь патруль увидел их, опознал Чаушеску и избавил его от этой обузы. Однако, несмотря на то что на улице стало темнеть, никаких патрулей не появилось. Несколько прохожих даже не посмотрели на них, торопливо идя по своим делам. Минут через десять Танасе подвел гостей к старому двухэтажному дому с аркой.

Глава 9

23 декабря. Тырговиште

В комнате стояла тишина, от которой закладывало уши. Станислав открыл глаза и взглянул на президентскую чету. Елену Чаушеску уложили на единственный диван, сам президент уселся рядом, подтащив к дивану кресло. Его голова свесилась на грудь и чуть вздрагивала во сне. Сергееву и Ваничу пришлось расположиться на полу, прислонившись спиной к стене. По требованию женщины свет в комнате не стали тушить совсем, оставив включенной настольную лампу.

Станислав не спал. Сон пропал, когда он услышал, что в замочной скважине повернулся ключ. Хозяин квартиры запер их.

«Встать, – мелькнула мысль в голове Сергеева, – вытащить у Чаушеску портфель и тихо уйти с лейтенантом через окно. Нет, нельзя, американцы знают, что архив с ним, и они будут идти по его следу. Да и знают они уже, что вертолет Чаушеску сел в районе Тырговиште. Наверняка знают. Надо до последнего, сколько это возможно, давать американцам повод думать, что архив еще в руках Чаушеску, что для него это защита. И если уж уходить, то оставить такую шумную и заметную подсказку, что архив теперь в моих руках, чтобы за мной кинулась целая свора их агентов. Жутковато, конечно, звучит, но только так можно помочь Половцеву и Акимову. Им надо помочь, потому что у них работа на порядок сложнее и опаснее, чем у дипломатов.

Где-то в глубине квартиры щелкнул замок, скрипнула дверь. Сергеев напрягся. Неожиданно откуда-то из глубин памяти очень некстати всплыла старая фотография комнаты в подвале дома в Екатеринбурге. Фантазия дорисовала картинку: царская семья и вошедшие чекисты с револьверами. Страшно, глупо и бессмысленно убит был с членами семьи Николая II и врач Евгений Боткин – сын знаменитого врача Сергея Петровича Боткина. Сергеев вдруг почувствовал себя в такой же ситуации, когда вошедшие люди могут навсегда и бесповоротно перечеркнуть социалистическое прошлое этой страны выстрелами в упор. И не разбираясь, кто и почему находится рядом с четой Чаушеску. Если рядом, значит, сторонник и сподвижник. Или… нежелательный свидетель произошедшего.

Внутренне собравшись, Станислав остался сидеть у стены. Он даже не стал никого будить. Зачем? Но дверь распахнулась не от удара ноги. Провернулся ключ в замочной скважине, потом раздались негромкие голоса. Дверь открылась, впуская в темную комнату свет из коридора. Затем щелкнул выключатель, и Сергеев увидел военных в шинелях и с автоматами. Офицер и десяток солдат заполнили комнату. Переводить с румынского было некому. Но по интонации было понятно, что всем приказали подняться. Чету Чаушеску и двух молодых мужчин быстро, но очень поверхностно обыскали, явно пытаясь найти оружие. Обыскали как-то стыдливо. Военные были настроены решительно, но почему-то не смотрели в глаза.

– Товарищи, – заговорил Ванич, когда понял, что происходит, – вот этот человек советский дипломат. Его нельзя арестовывать и применять к нему силу.

– Разберутся, – проворчал в ответ офицер, не проронивший больше ни слова.

Ванич пытался снова привлечь внимание к особе Сергеева, но Станислав остановил его. Их вывели на улицу. Под аркой дома стояли две военные машины. Чаушеску с женой посадили в первую, Сергеева с лейтенантом во вторую.

Когда они ехали по городу, возникало ощущение, что машины умышленно петляют по улицам, хотя к цели доехать можно было быстрее и более прямым путем. Потом железные ворота, очень похожие на все ворота во всем мире, которые ведут на территорию воинских частей. Потом дверь, коридор, Сергеев остался один в окружении молчаливых румынских солдат. Потом железная дверь с глазком и большим засовом снаружи. Потом дверь за ним захлопнулась.

– Ну, сразу не расстреляли – это уже приятный момент моей жизни, – сказал Станислав вслух, осматриваясь в комнате с двумя железными двухъярусными кроватями, зарешеченным окном и одним столом посреди комнаты.

Видимо, это была гауптвахта. Глянув на часы, Станислав подумал, что часов до восьми, а то и девяти утра его никто не тронет. Пока сообщат большому начальству, что чета Чаушеску схвачена, пока те решат, кого сюда прислать и что с президентом и его женой делать. Хотя, что с ними делать, могли придумать заранее. А вот что делать с их спутниками, придумывать кому-то придется экспромтом и быстро. Он улегся на нижнюю кровать прямо на старый матрац и свернулся калачиком. Сон не шел. Станислав то проваливался в небытие, то выныривал из него, прислушиваясь к шагам и голосам за дверью. Потом он все-таки уснул. А когда открыл глаза, то понял, что за окном заметно посветлело.

На допрос Сергеева повели в половине одиннадцатого утра. Короткое, но уже знакомое румынское Ieși afară[8], и вот он идет по коридору, выкрашенному до половины темно-синей масляной краской. Прошли помещение солдатской казармы, потом остановились возле двери с табличкой. «Судя по всему, ротная канцелярия, – подумал Сергеев, привычно осматриваясь и анализируя. – Опасные игры, если все решать в стране берутся военные. Урок Чили не забыть многим, всему человечеству».

Комната была небольшой. Окно, и сразу небольшой стол. Справа у стены шкаф со стеклянными дверками, за которыми выстроились корешки разнокалиберных книжек в твердых и мягких обложках. За столом, судя по погонам, – подполковник воздушно-десантных войск. Сергеев покачал головой. Десантники всегда были элитой любой армии, наиболее подготовленные и боеспособные части. Ох, не военным ли путчем пахнет в стране?

Подполковник жестом пригласил садиться, потом что-то сказал по-румынски, внимательно рассматривая Сергеева. Задал один вопрос, второй.

– Зря стараетесь, – устало ответил Станислав по-русски, чувствуя, что от голода он начинает терять силы. – Офицер, который производил арест, знает, что я советский дипломат. Он должен был сообщить начальству. И вам заодно.

– Rusă?[9]

– Я уловил слово «русский». – Сергеев перешел на английский язык. – Повторюсь, я советский дипломат, моя фамилия Сергеев. С кем я сейчас разговариваю? Представьтесь, пожалуйста.

– Хорошо, – ответил подполковник тоже по-английски, – если у нас с вами нет иной возможности общаться, подойдет и английский. Прошу прощения, но сначала вам придется доказать мне, что вы тот, кем себя называете.

– Пожалуйста. – Станислав Васильевич вытащил из внутреннего кармана пиджака удостоверение и протянул офицеру.

Отмечать низкий профессионализм подчиненных подполковника, которые не обыскали толком арестованных, он не стал. Незачем без дела раздражать того, от кого зависит, может быть, твоя жизнь. Да и напоминать о личном обыске не стоит, иначе у Чаушеску заберут портфель и осмотрят его содержимое. Хотя это они сделают обязательно, и в самое ближайшее время. Плохо, надо как-то портфель у президента забрать. Рано еще архиву являться миру. Он еще должен некоторое время попутешествовать и поводить за собой американскую разведку.

– Хм, странный документ, – покачал подполковник головой. – Это не дипломатический паспорт, но подписи и печати сомнения у меня не вызывают. Почему у вас такой документ, если вы находитесь на дипломатической службе?

– Вы не представились, – напомнил Сергеев, отметив, что подполковник ведет себя не агрессивно, вполне корректно, но заметно нервничает.

– Помощник начальника штаба парашютно-десантного полка подполковник Микулэ.

– Отлично, товарищ подполковник, – кивнул Сергеев, протягивая руку за своим удостоверением. – Позвольте, мои документы, отдайте приказ освободить моего переводчика Бажена Ванича, и мы, с вашего позволения, хотели бы связаться с советским посольством. Надеюсь, я свободен?

– Я бы попросил вас, товарищ Сергеев, не спешить и уделить мне немного времени для беседы.

– Безусловно, – согласился Станислав. – Но вы должны мне сейчас же подтвердить, что я свободен и что неприкосновенность дипломата будет соблюдена. И при первом же моем требовании я буду освобожден из-под стражи, и мне будет оказана помощь в моем выезде в Бухарест. А также будет освобожден указанный мною человек, являющийся моим переводчиком.

– Конечно, – поморщился подполковник, – ваши требования законны. Но, учитывая особые обстоятельства и сложность ситуации внутри страны, я бы попросил вас воздержаться от такого рода требований. Хотя могу обещать вам полную неприкосновенность. Вы находитесь не под стражей, а под охраной наших десантников.

– Что же это за особые обстоятельства и до какой такой степени сложна ситуация в Румынии, что военные нарушают международное право и нормы? Только лишь то, что народ потребовал отставки действующего президента страны? Ничего особенного в этом нет. Кажется, Конституцией вашей страны, как и многих других, предусмотрен такой случай. И прописан порядок действий по законной смене власти в стране. Законной, подчеркиваю это, товарищ подполковник.

– Законной? – вдруг разозлился офицер, и его шея над воротником кителя налилась кровью. – А власть была законной? Не для своего ли удобства писали законы эти люди, называющие себя отцами и матерями нации. Не на их ли руках кровь десятков тысяч людей, вся вина которых лишь в том, что у них кончилось терпение, что они не смогли больше жить во лжи, унижении, нищете и голоде?

– Стоп, – поднял руку Сергеев. – Давайте не обвинять человека просто так. Вину определяет суд. Вот пусть его и судят по всем законам вашей страны, но по законам, а не потому, что им недовольны массы. Пусть в этой непростой ситуации недовольства народом своим правительством все же главенствует закон.

– Как много советчиков со стороны, которые не имеют представления, как жил народ в этой стране, – прищурился подполковник. – Не затруднит ли вас ответить, товарищ дипломат, почему у вас на руках нет дипломатического паспорта, что вы делаете здесь в компании беглого президента, от которого отвернулся весь народ, его армия? Ваша должность в дипломатическом представительстве Советского Союза в нашей стране?

Станислав стиснул зубы. Вот он, самый щекотливый момент, от которого не уйти, через который не перешагнуть. И врать нельзя, потому что легко все проверить и обвинить Советский Союз во всех смертных грехах, в том числе и в антинародной поддержке Чаушеску, во вмешательстве СССР во внутренние дела Румынии. За такое его в Москве по головке не погладят. Даже несмотря на просьбу Половцева. Просьбу Сергеев выполнить был должен, а вот перешагивать через нормы международного права – ни в коем случае. На то ты и дипломатический работник, официальный представитель своей страны за рубежом.

– Я не состою на службе в посольстве СССР в вашей стране, – ледяным тоном ответил Сергеев. – Вы легко можете проверить изложенное мной, а именно: 15 декабря я вылетел из Неаполя в Москву. Наш рейс посадили в Белграде по причине, которая мне неизвестна. Из Белграда я на поезде отправился в Советский Союз, но наш пассажирский состав на станции в Тимишоаре был подвергнут нападению демонстрантов или какой-то хулиганствующей толпы. В вагонах стали бить стекла и забрасывать пассажиров камнями. Нас высадили из поезда, потому что вагоны были повреждены. На платформе лично на меня было совершено нападение, меня ударили по голове, и я потерял сознание. Пришел в себя в отделе милиции в камере. Документы из моего кармана были похищены.

– Что вы делаете в компании Чаушеску? – резко спросил подполковник.

– Я бы мог не отвечать, – пожал плечами Станислав. – Вас это совершенно не касается, поскольку товарищ Чаушеску все еще является законным руководителем государства. Ведь решения суда, позволяющего считать его преступником, нет, как нет и юридических оснований перестать считать его президентом.

– Черт возьми, Сергеев, – тихо сказал подполковник. – Я не дипломат, я человек решительный, я боевой офицер и умею принимать решения. Поверьте! Ведь никто не знает, что вы здесь…

Намек был более чем прозрачный, но показывать, что ты испугался, было ни в коем случае нельзя. Точнее, нельзя было показывать, что ты понял намек, скрытую угрозу. А тем более принял их к сведению, оценил серьезность угрозы.

– Но учитывая именно всю серьезность ситуации в стране, – продолжил Сергеев, – и исключительно из уважения к вашему народу, я отвечу на ваш вопрос. Вы вполне имеете право его мне задать. Так вот, я находился в компании вашего президента, как вы выразились, по одной причине – я уговаривал его не предпринимать никаких действий, связанных с вооруженным подавлением выступлений народа. Было и так много стрельбы и много жертв. Я даже знаю о том, что в Бухаресте в крематории недавно сожгли более сорока тел убитых в Тимишоаре демонстрантов. Я пытался уговорить Чаушеску пойти в политической борьбе именно конституционным путем. Именно по это причине я оказался в его вертолете. А уж то, что он сел возле вашего города, это всего лишь случайность. Я даже не знаю, куда направлялся президент. Мы не успели с ним поговорить откровенно.

– Кто такой Бажен Ванич?

– Лейтенант милиции из Тимишоары, который чудом остался в живых, когда его собирались убить агенты Секуритате. Он был, да и есть до сих пор опасный для них свидетель. Я попытался хоть как-то помочь этому честному парню и патриоту. И спасти ему жизнь. И он в самом деле сейчас нанят советским посольством для меня в качестве переводчика. Вы его уже допросили?

В воздухе повисло молчание. Для Сергеева это молчание было весьма тревожным. Отвечал ли лейтенант на вопросы военных? А если отвечал, то что именно? Существуют ли теперь разногласия в его показаниях и показаниях Сергеева. Да, в таких случаях лучше всего говорить чистую правду, тогда есть шанс не запутаться и не начать противоречить самому себе. Самым неприятным моментом во всей истории знакомства и совместных приключений Сергеева и Ванича был момент его освобождения из рук убийцы из Секуритате. Ведь тогда Сергеев, имея статус дипломата, напал на гражданина другой страны, более того, на сотрудника государственной структуры. И никого не волнует, какой приказ выполнял этот сотрудник в момент нападения. Он был на службе у себя в стране и в своей организации.

– Да, мы допросили Ванича, – нехотя ответил подполковник. – Он рассказал примерно то же самое, что и вы. Расхождения, конечно, есть в некоторых деталях, но я бы скорее не поверил вам обоим, если бы расхождений не было совсем.

– И что дальше? – спокойно осведомился Сергеев, поняв, что опасность почти миновала и что он был на волосок от смерти.

– Дальше я просил бы вас выполнить некоторые наши условия. Это важно. И если вы дипломат и с уважением относитесь к румынскому народу, то вы на эти условия пойдете.

– Говорите, я обещаю отнестись к вашей просьбе серьезно и обдуманно.

– Первое, вы получите свободу передвижения, вам выделят вместе с лейтенантом Ваничем отдельную комнату в офицерском общежитии, но вы не покинете территории войсковой части без нашего разрешения какое-то время.

– На какой срок вы хотите, чтобы мы остались у вас?

– Два или три дня. Не больше.

– Я согласен на ваше условие, – кивнул Сергеев. – Думаю, что Ванича мне уговаривать не придется. Тогда и вы мне ответьте максимально честно: что вы намерены делать с Чаушеску?

– Могу вам обещать, товарищ Сергеев, что никакого беззакония или неконституционных действий не будет. Судьбу диктатора будет решать компетентный орган в рамках правового поля. Конечно, я должен буду для своего и вашего спокойствия приставить к вам одного из своих офицеров. Вы понимаете, что ваше присутствие здесь может вызывать целый ряд вопросов у самых разных людей. И лучше, если на эти вопросы будете отвечать не вы, а мой уполномоченный.

– Разумно, – согласился Сергеев. С одной стороны, соглядатай, с другой стороны, Станислав не собирался совершать какие-либо поступки антигосударственной направленности. И офицер ему мешать не будет, а во многом еще и поможет.

25 декабря. Тырговиште

Высокий худощавый армейский лейтенант, назвавшийся Марку Пыслару, оказался приличным парнем и очень исполнительным помощником. Он отвечал на все вопросы, если они не составляли тайны, он проводил русского дипломата с переводчиком во все помещения, если они не имели грифа секретности. Правда, он не оставлял своих подопечных ни на минуту, за исключением туалета, душа и выделенной им комнаты ночью. Сергеев знал, что на ночь их запирают, а у дверей ставят парный караул автоматчиков. Правда, сейчас его это скорее радовало. За последние сутки он трижды слышал гул вертолетных двигателей над территорией войсковой части. И трижды эти вертолеты где-то рядом садились.

– Ты точно знаешь, что Чаушеску ни разу не выводили на допросы? – спросил вчера под вечер Ванич.

– Так мне сказали, – пожал плечами Станислав. – И учти, что нас просили не покидать расположения части в течение двух-трех дней. Мне кажется, что все решится именно за это время. Они чего-то ждут. И допрашивать своего бывшего лидера им совершенно не о чем. Нет у них к нему и его жене вопросов. Есть только обвинения. Вот что пугает.

Единственное, о чем у Сергеева не было информации, так это о том, что уже был сформирован военный трибунал во главе с генерал-майором Джорджицей. Что сегодня рано утром на вертолете прибыли бойцы одного наиболее надежного подразделения десантников, имеющих боевой опыт. И что генерал Виктор Станкулеску, стискивая зубы и нервно подергивая тонкими губами, построил восьмерых десантников, отобранных из сотни добровольцев, спросил:

– Кто готов стрелять?

Руки подняли все восемь.

– Ты, ты и ты! – ткнул генерал рукой, выбрав троих. – Чирпан, будешь находиться в зале заседания трибунала с оружием и боевыми патронами. Твоя задача, в случае попытки освободиться или бежать со стороны Николае или Елены Чаушеску, открыть огонь на поражение и предотвратить побег. Приказ ясен?

25 декабря президента и его жену впервые вывели за пределы помещения, где их содержали все это время. Они шли прямые, уверенные в себе, но заметно постаревшие. Это было заметно даже Сергееву. И ему было заметно, как вели себя солдаты, которые конвоировали Чаушеску к зданию штаба части. Они были злы. И это не было злостью от ненависти к арестованным лидерам страны. Это была злость на самих себя, на свою неуверенность, нерешительность. Совсем недавно эти люди вещали с экранов телевизоров, им поклонялись как богам, видя на трибунах во время парадов и народных праздников, и вот эти люди идут рядом, и ты должен стволом автомата тыкать им в спины и подгонять.

Сергееву разрешили пройти в зал заседания трибунала. Там вообще-то было многовато посторонних людей. Станислав подозревал, что часть из них – журналисты, корреспонденты разных средств массовой информации, может быть, даже зарубежных СМИ.

Офицеры, сидевшие в зале, выглядели странно. Слишком напряженные лица, немного даже растерянные. Сергеев понял, ощутил внутри себя это напряжение и его причину. Ведь в руках этих людей сейчас прошлое всей страны, светлое, социалистическое, праздничное, бравурное. И решиться все это прервать, изменить, обрубить довольно сложно. Эти люди взяли на себя смелость принудительно закончить целую эпоху. А это огромная и очень тяжкая ответственность, это бремя, которое с себя, может быть, не снять уже никогда.

Боялись ли они? Нет, хотя многие откровенно передвигали на ремнях кобуры с оружием ближе на живот. И никто не смотрел на дверь, в которую должны были ввести подсудимых. И когда солдаты ввели наконец президента и его жену в зал, то ничего не изменилось. Тот же гул голосов, те же опустошенные взгляды, как будто каждый хотел показать, что его трагизм и значимость момента совсем не волнует, что он для себя все решил и для него все легко и просто в этой ситуации, в которой кровавым водоворотом уже несколько дней кружит всю страну.

Николае и Елену посадили у стены за стол, отделенный низкой перегородкой. И никто рядом с ними не стоял. Было ощущение, что не они здесь главные, не из-за этих пожилых людей собрались старшие офицеры, не из-за них в оцепенении замерли сейчас сотни людей во всей Румынии, кто был посвящен в суть происходящего в штабе войсковой части в Тырговиште.

Что-то подтолкнуло Сергеева, подсказало, что сейчас самый подходящий момент. Вот два офицера подошли к Чаушеску, что-то спросили. Президент ответил, гордо держа голову и стискивая пальцами коричневый портфель на столе. Вот еще один полковник подошел, что-то сказал и пошел дальше. Вот подошли двое, явно журналисты, но снова появился офицер, поговоривший с ними, видимо разрешивший короткое интервью. Было очевидно, что не успели люди, организовавшие этот поспешный суд, предусмотреть всех деталей. Что и кому разрешать, а что запрещать.

Станислав в сопровождении лейтенанта Пыслару двинулся к столу, где сидели Чаушеску. Ваничу он велел оставаться у стены, где им поставили стулья. Кажется, никто не обращал внимания на Сергеева, трибунал задерживался, а в зале стоял обычный гул голосов. Еще несколько шагов к столу. Вот уже и Чаушеску увидел Сергеева и стал смотреть ему в глаза. Пыслару просто шел рядом, глядя куда-то в сторону. И вот стол. Сергеев согнулся почти пополам и положил руку на портфель президента, в котором находился пакет с поддельным архивом.

– Это будет наш последний бой, бой коммунистов, – сказал Чаушеску Сергееву. – Мы будем героями на этом презренном судилище.

– Вы мужественный человек, и я преклоняюсь перед вами и вашей супругой, – тихо сказал Станислав. – Жаль, что вы меня не послушали и не отправились в сторону границы или в Бухарест.

Чаушеску убрал руки с портфеля и еле заметно кивнул на него.

– Пусть это в ваших руках послужит, но не достанется презренным западным демократам, которые все это устроили. Идите.

Сергеев медленно выпрямился и, держа портфель Чаушеску в руке, двинулся в сопровождении лейтенанта Пыслару на свое место. Лейтенант с кем-то успел поговорить, кому-то что-то рассказать. Но тут громкий голос властно что-то приказал, и в зале установилась относительная тишина. Через дверь со стороны составленных в ряд столов президиума входили люди – состав военного трибунала. Можно было бы уйти, вернуться в свою комнату в общежитии и открыть портфель, убедиться, что в нем лежит то, что нужно. Но какая-то внутренняя сила заставила Сергеева остаться и быть свидетелем происходящего.

Станислав слушал и смотрел. Что-то нелепое было в этом спектакле, именно спектакле, потому что все было не как в жизни, а придумано на скорую руку. Обвинения следовали за обвинениями, зачитывались свидетельские показания, говорилось о документах, установленных фактах. Более тысячи шестисот убитых за пять дней антиправительственных выступлений. И тут же возражения самого Чаушеску, что именно антиправительственных, именно в нарушение закона. Что государство имеет право себя защищать, что имели место провокации против армии, которая и начала стрелять, что руководили этими выступлениями дирижеры с Запада, которым очень надо сменить власть в социалистической Румынии. Последовали факты и цифры о расстрелах в другие годы и в других городах. И число жертв было уже страшным. Оглашалось число в десятки тысяч убитых за время правления четы Чаушеску. И следом – вина в обнищании государства, цифры в долларах на зарубежных счетах и снова факты, факты.

Сергеев смотрел на эту пожилую пару, на которую обрушились чудовищные обвинения. Он с уважением отмечал, как они держались. Он сейчас не думал о том, правы ли те, кто обвиняют, достоверны ли предъявленные сведения. Он видел в глазах президента и его жены веру, почти фанатическую. В самом деле, они коммунисты, свято верящие в торжество своей идеологии, или просто привыкли играть этими словами? Но с каким жаром Николае Чаушеску спорит и отметает все обвинения.

Трибунал закончил работу, хотя так ни одного обвинения подсудимыми и не было принято, ни одного доказательства не было ими признано. Сергеев усмехнулся, гадая, чем закончится этот фарс. Приговорить к смертной казни!

В зале воцарилась тишина, хотя многие и так знали о заранее подготовленном результате расследования. Президент разразился возгласами о торжестве идей коммунизма. Двое десантников попытались вывести его из-за стола, но им помешала пожилая женщина, которая была вторым человеком в государстве и которая должна теперь стать вдовой. Елена кричала, что не уйдет, и если их хотят убить, то она будет вместе с мужем.

Но ведь трибунал заявил, что есть месяц на апелляцию и обжалование вынесенного приговора? Что они делают? Станислав мельком глянул на часы. 14.40, прошло очень мало времени, а тут уже решилась судьба человека, президента, целой эпохи, государства.

Откуда-то принесли длинную спутанную веревку, двое десантников принялись связывать за спиной руки Николае и Елене. Женщина вырывалась с непостижимой силой и кричала, нет, громко заявляла и стыдила:

– Ведь я была вам матерью!

Десантники горячились, они были злы из-за того, что женщина права. Они сами, все румыны считали и признавали в ней свою вторую мать, и теперь то, что с ней творили, было постыдным для мужчин, для детей, для народа. Было видно, как организаторы и участники хотели побыстрее все закончить.

Их убьют! Это было настолько очевидно, что у Сергеева все похолодело внутри. Но ведь этого же не может быть, это же несерьезно, чтобы группа офицеров и пара работников прокуратуры выносили приговор не просто президенту, а стране, которая существовала, жила, праздновала, гордилась и боролась.

Их вывели во двор казармы и поставили к стене. Как во сне Станислав слышал голос генерала:

– Сначала его, потом ее…

Не верилось, все еще не верилось, что такое может быть. Да, пусть чудовищны преступления, но и расправа далека от общечеловеческих принципов, от идеалов гуманизма. А трое десантников стояли с автоматами на изготовку и ждали команды.

Мир застыл в глазах Станислава, сжимавшего в потной руке ручку портфеля. Первая автоматная очередь почему-то попала Николае Чаушеску по коленям. Он пошатнулся, продолжая кричать и призывать. Но вторая очередь в грудь свалила его мгновенно. Он опрокинулся на спину. Сергеев не заметил даже, что и Елена Чаушеску вдруг согнулась пополам от попавших в нее пуль. Воздух заволокло пылью от выбитой штукатурки и кирпича.

С генералом подошел доктор, оператор продолжал снимать. Ему сказали, чтобы он подошел ближе и снимал лицо убитого президента, снимал, как врач щупает пульс, приподнимает веко и констатирует смерть. Смотреть, как тела грузят в машину и увозят, он не стал. Злой и потерянный, Станислав продирался между топтавшимися на плацу солдатами, какими-то гражданскими людьми. Даже лейтенанта Пыслару было не видно рядом. Время надзора окончилось. Они не хотели, чтобы он вышел из части раньше, чем все закончится. Вот для чего им нужны были эти 2–3 дня.

– Бажен. – Сергеев бросил на кровать пустой портфель. – Возьми нож, разрежь портфель по швам. Как можно больше кусков. Мы его должны разбросать по разным мусорным бакам.

– Это тот самый пакет? – кивнул Ванич на сверток, который Сергеев прятал под рубашку. – Значит, они ждали окончания расстрела, чтобы начать обследовать вещи Чаушеску?

– Кто они? – замер Станислав.

– А ты не заметил дамочку? Ту, которая приезжала тогда в отдел милиции, где тебя держали, и которая искала что-то в твоих вещах.

– Ты ее видел? Здесь, на территории части?

– Да, она все время была возле генералов. И с ней тот самый полковник, о котором ты говорил. Он вроде бы из Секуритате.

– Дабижа? И он здесь. Так, Бажен, давай торопиться. Поступим следующим образом. Ты отправляйся искать подполковника Микулэ, который нас с тобой допрашивал. На глаза ему не попадайся, просто найди его, узнай, где он. Возможно, нам срочно понадобится пропуск на выезд из части или его устный приказ на контрольно-пропускной пункт. А я пройдусь возле КПП на въезде, присмотрюсь, что там и как. Имей в виду, что нам не городской автобус понадобится и не пассажирский поезд, нам придется удирать энергично и с шумом.

– Я не понимаю, Станислав, почему тебе теперь не попросить помощи официально, почему не связаться с посольством. Что тебе американцы сделают здесь, где все охраняется?

– Мало ли. Яд в суп подсыпят, организуют падение кирпича на голову из-под кровли состарившейся раньше времени крыши, да просто смерть от сердечного приступа обоих одновременно. Подумаешь, у каждого на сгибе руки маленькая точечка от укола.

– Ты думаешь, что всех можно купить, что всегда можно в любом коллективе найти предателя?

– Не драматизируй, – вздохнул Сергеев. – Пусть я так не думаю, но каково будет разочарование, если окажется именно так. И это перед самой смертью, в последние минуты.

Позвонить ему так и не разрешили. Пообещали, если очень нужно, оказать содействие на городском переговорном пункте, а сегодня в части какие-то проблемы с телефонной связью. Сергеев поблагодарил, сухо кивнул и пошел по направлению к КПП. На сегодня психологическая нагрузка оказалась слишком велика. Сейчас бы сесть в каком-нибудь баре и посидеть с бутылкой вина. А лучше простой русской водки. Молча посидеть, не разговаривая ни с кем.

Подходящий бар нашелся в нескольких кварталах от войсковой части. Почти возле площади, на которой стояло здание горкома партии. Купив пачку сигарет, Станислав неторопливо распечатал ее, достал сигарету, сунул в рот и стал меланхолично хлопать себя по карманам в поисках спичек. Рука с зажигалкой появилась возле сигареты неожиданно, и голос Ванича тихо произнес:

– «Рено» стоит все там же, на площади у горкома. Ключи я из замка зажигания вытащил, насчет бензина договорился.

– Молодец. Заправишь машину и через час у заводоуправления, где нас камнями забросали. Помнишь? Там место людное, затеряться легко.

Двух парней в черных куртках он заметил давно. Они «пасли» его грамотно, то разделившись, то снова сойдясь вместе. У них была при себе рация. То один, то другой прикладывали к губам запястье левой руки и шевелили еле заметно губами. Значит, где-то и та красивая мадам, назвавшаяся Мирелой Кодзяну. Можно было попросить Ванича позвонить в посольство, но… лучше этого не делать. Есть задание, и его нужно выполнять. «Если американцы все еще следят за мной, – понимал Станислав, – значит, они считают, что это настоящий архив. И флаг им в руки!»

Затеряться в толпе несложно, думал Сергеев, идя быстрым шагом по улице среди потока торжествующих горожан. Ему очень хотелось узнать, о чем же говорят между собой эти люди, но перевести их слова было некому. Около заводоуправления снова было многолюдно, снова устанавливали поваленную трибуну. Вытянув шею, Станислав увидел знакомую машину «Рено». Ванич ехал к заводу по бульвару неторопливо. Поток машин на улицах был небольшим, но все же назвать улицы пустынными было нельзя. И это хорошо, и это нам на руку, подумал Сергеев.

Через две минуты он сел на переднее сиденье машины, Ванич резко нажал на педаль газа.

– Гони, Бажен, в восточную часть города, гони! – крикнул Сергеев, крутясь в кресле и глядя на дорогу вокруг. Должен быть преследователь, ведь кто-то из агентов «Бруно» видел, как он садился в машину. Значит, будет преследование. И буквально с минуты на минуту.

– Я номера грязью замазал, – с усмешкой заявил Ванич. – Теперь они не смогут передать по постам и патрулям дорожной милиции.

– Они будут искать машину, у которой заляпан грязью весь номер, – возразил Сергеев. – Нет, сейчас только скорость.

– Куда едем? В Бухарест? В посольство?

– Туда нам не дадут доехать. Они первым делом перекроют это направление, я думаю, уже перекрыли. Поднимут всех, включая подкупленных милиционеров, даже вертолеты. Туда нам нельзя соваться.

– А куда? Может, отсидеться в укромном месте? – Ванич заулыбался и добавил: – Всего недельку или две. Я бы тебе еду носил и новости из города.

Рассказывать, почему нельзя исчезать, не стоило. Станислав понимал, что, спасая липовый архив, он помогает сохранить настоящий. А вот патриот Ванич может расстроиться и потерять желание и свой пыл, узнав, что нет ничего ценного в этом пакете на груди у дипломата.

– У меня два пути, Бажен, – продолжая оглядываться по сторонам, сказал Сергеев. – Или на юг к морю, или к границе с Советским Союзом. Хоть на север, хоть на восток.

– Я с тобой, Станислав!

– Нет, Бажен, тебе больше не надо рисковать жизнью. Нет больше у вас компартии, ее скоро запретят демократы, нет у вас уже Секуритате. Слишком многие эту организацию ненавидят. Тебе надо домой, парень. Ты офицер милиции, ты честный человек, тебе надо участвовать в возрождении народной милиции, быть в первых ее рядах.

– А ты?

– А я тебя высажу вон там за углом и…

Он замолчал, заметив машину, которая пристроилась им в хвост и держалась, прикрываясь двумя другими машинами, что отделяли ее от «Рено». Пугать Ванича не хотелось. Узнает лейтенант, что их преследуют, и откажется бросать друга. А ему рисковать и правда больше не стоит. Не его это уже дело, его оно уже не касается. Станислав положил руку лейтенанту на локоть, чуть сжал ее.

– Давай, Бажен, прощаться по-мужски, без сантиментов. Будет возможность, я тебя найду, а на сегодня нам пора расставаться. Удачи тебе, герой, и спасибо за помощь.

За поворотом оказалась арка проездного двора. Ванич свернул туда, сбросил скорость и приоткрыл дверь. Еще немного, и вот уже Сергеев поставил ногу на педаль, перехватил руль. Подмигнув, лейтенант выпрыгнул из машины на ходу и побежал вдоль дома к большому универмагу. Успеет, подумал Сергеев. Они вообще еще не поняли, что в машине не двое, а один. Едва не зацепив передним крылом стену дома, Станислав вывернул руль и понесся через двор к соседней улице.

Так, бензина больше половины бака. Если не оторвусь от них, то и это количество бензина не понадобится. Если оторвусь, то спокойно заправлюсь по дороге. Половцев настаивал на морском пути отхода, но связи нет, и будет ли – неизвестно. А если что-то не готово, если он не сможет попасть на нужный причал, тогда все. И пароход уйдет по расписанию. «А пропади оно все пропадом!» – разозлился Станислав.

Черный «Опель», что шел следом, появился снова. Значит, две машины ведут меня, понял Сергеев, и у них рация. Он резко свернул вправо на второстепенную дорогу, едва не опрокинув машину. «Осторожно, – сам себе сказал Станислав, увидев, что преследователи проскочили поворот. – Дорог я не знаю, карты у меня нет, но я умею определять направление и по другим признакам. Уж на север я могу ехать хоть днем, хоть ночью. И на восток тоже. А пасмурной погоды сегодня не предвидится».

Он снова повернул, но теперь налево, и прибавил газу, рассчитывая выскочить снова на магистраль и таким образом за счет скорости оторваться от преследователей. Черный «Опель» появился перед ним сразу же и на большой скорости. Мешкать было нельзя, мозг работал быстро и четко, как электронный вычислитель. Вектор движения, скорость, масса «Рено» больше массы «Опеля».

Сергеев ударил по педали тормоза, машина резко просела носом, завизжала резина, он тут же снова резко нажал на газ, переключая скорости. «Рено» взревел и, сильно вильнув, понесся в сторону трассы. Водитель «опеля» не сумел определить маневр Сергеева, решив, что тот остановится в безвыходной ситуации. Он хотел преградить «Рено» дорогу и слишком поздно нажал на тормоз. Машина ударилась бампером о столбик ограждения шоссе, ее занесло и, окутанная паром из разбитого радиатора, она скатилась в кювет.

Глянув в зеркало заднего вида, Сергеев оскалил зубы, зло выругавшись:

– Что, режиссеры! Не нравится? Не только у вас все получается. Угробили и страну, и президента. Думаете, вам все можно? Думаете, что на вас управы нет? А я посмотрю еще, как с нашими доказательствами начнется обсуждение в Совбезе ООН по вопросам Восточной Европы.

С трассы он свернул, едва завидев впереди очередную развязку. Там должен быть пост милиции, туда могли передать приметы машины и ее номер. И подруга Мирела там вполне может ждать. Узкая асфальтированная дорога была пуста, это не нравилось Сергееву. Мало людей, нет свидетелей, можно творить все, что хочешь. А когда вокруг люди, любая разведка связана по рукам, если только нет снайперской винтовки. «А у моей подруги ее нет, – подумал Сергеев. – Потому что собирались они второпях и не могли предвидеть, что я на машине вырвусь из города».

С асфальта он свернул на лесную дорогу, едва видневшуюся среди пожухлой черной травы. «Давно тут никто не ездил, а я оставляю за собой хороший след. Плохо! Но я проехал около пятидесяти километров, значит, осталось меньше трехсот. Мне нужен пограничный переход Черновцы – Сучава или Унгены. А мои преследователи теперь поняли, что я рвусь к границе. Что они предпримут? Они организуют более тщательную проверку всех выезжающих. И они знают, что у меня нет документов на эту машину, значит, тщательная проверка поездов, грузовых машин и грузовых вагонов».

Проскочить через магистраль ему удалось километрах в пяти дальше развязки с длинным путепроводом. Очень не понравилось Сергееву, что он пересек шоссе по единственной видимой дороге на этом участке. Слишком приметный и предсказуемый участок. Надо ехать на запад, пусть они меня потеряют, решил он и тут же нажал на тормоз. Поперек грунтовой дороги стояла легковая машина спортивного вида с мягким верхом. Скоростная, мощная и очень красивая. И конечно, возле нее стояла красивая женщина.

Нет – это не расчет на дилетанта, понял Станислав. Это не захват с попыткой соблазнения. Не расчет, что я «куплюсь» на красивые ножки и остановлюсь узнать, не могу ли я помочь мадам. Да и мадам я узнал, они это увидят. А вон и вторая машина, тяжелый «Бьюик» стоит чуть дальше, все двери нараспашку. Там никого нет. «Конечно, – обрадовался Станислав, – там никого, потому что двое ее помощников прячутся за ее красивой машиной».

Все эти мысли промелькнули в его голове буквально за секунду. Последняя мысль, которую он успел ухватить за хвост, гласила – авантюра! Он уперся одной рукой в руль, второй взялся за ручку на двери слева от себя и надавил на газ до конца. Машина рванула вперед, как голодный тигр на беззащитную добычу. Сергеев выбросился из раскрытой двери на землю и покатился по сухой вымороженной траве.

Удар был сильным, сразу взорвался мотор его «Рено». Со страшным хлопком сорвало капот и обдало жаром. Кто-то закричал по-английски, потом взорвалась и красная машина. Сергеев вскочил на ноги, чтобы отбежать в сторону, подальше от дышащих огнем развороченных машин, когда увидел на земле Мирелу. Женщина пыталась встать, тряся головой и сжимая рукой колено. Он подбежал к ней, схватил под мышки и потащил в сторону от огня, от растекавшегося бензина.

Она лежала на переднем сиденье «Бьюика» со скованными за спиной запястьями. Придя в себя, Мирела стала пытаться принять вертикальное положение, потом посмотрела на свое забинтованное колено и разорванное до самого пояса платье.

– Это вы меня перевязали? – странно хриплым и неприятным голосом спросила она по-английски.

– Не ваши же мертвые подручные! – хмыкнул Сергеев. – Жалко парней, но такая у них работа. Зрелище было не очень приятное, но у обоих было оружие. Это я разглядел. Милиции будет интересно разбираться с той аварией. Да и вы тоже не выглядите выпускницей элитного пансиона. Наручники, которые сейчас на ваших красивых ручках, из вашей же сумочки. А маленький пистолетик с рукояткой из перламутра я выбросил прямо в огонь. Ни к чему нам с вами оружие.

– Почему вы меня перевязали? – спросила женщина, заметно изменив тон. – Ведь вы во мне видите врага.

– Не надо пытаться со мной ворковать, «Бруно». И не будите во мне жалость и симпатию к вам. Уж больно вы отличаетесь сейчас от той миленькой и наивной девочки, что рассыпала свои вещи прямо передо мной в Неаполе.

– Что вы со мной сделаете? – спросила женщина, и в ее интонации снова послышалась игра.

– Не пытайтесь показать мне ваши ножки, милая, – усмехнулся Сергеев. – Я их видел, когда перевязывал ваше колено. Или вы думаете, что я кинусь вас насиловать, а вы меня оглушите одним из своих хитрых приемов, которым вас научили в Лэнгли? Вы меня не возбуждаете, как женщина.

– Это очень по-мужски, – с горечью сказала Мирела, – дерзить беззащитной раненой женщине, унижать ее. Как мельчают мужчины!

– Вы лучше спросите меня про архив. – Сергеев расстегнул рубашку на груди и показал край пакета. – Знаете, милая, вы столько дел со своими коллегами натворили в Румынии, да и в других странах социалистического лагеря, что я не могу к вам относиться как просто к женщине. Вы профессиональный шпион, я дипломат. У нас с вами разные методы работы, да и цели разные, если говорить о вопросах морально-этических. Поэтому, мадам, не обессудьте. Вон там, на повороте, вы выходите.

– Довезите меня хотя бы до города, я же ранена. Должна быть в вас хоть капля профессиональной этики. В крайнем случае оставьте меня на попечение таможенников, вы ведь едете на пограничный переход?

– Вы видели, как сегодня расстреливали двух человек? – задумчиво спросил Сергеев. – Не видели. А я видел. Одна из них была пожилая женщина. Это я с вами о морально-этических вопросах. А сколько вообще мужчин и женщин погибло за эти дни в Румынии? Вам надо было сменить власть, а люди в этой игре – так, разменная монета. Извините, мадам, но я не стану рисковать и останавливаться, чтобы помочь вам покинуть машину. Я сбавлю скорость, и вы прыгнете на ходу. Это все, что я смогу для вас сделать. Откажетесь – я вытолкну вас ногой на большой скорости на повороте. Выбирайте!

Черный «Бьюик» был почти единственной легковой машиной на этом переходе. Сегодня там вообще было мало машин, и из шести терминалов пропуска работали только два. Никто не обратил внимания на машину, но когда «Бьюик» стал объезжать очередь и приближаться к таможенному посту, на него стали смотреть. Потом Сергеев нажал на газ, и мощная тяжелая машина понеслась вперед. В сторону отпрыгивали и отбегали водители, служащие поста, справа из здания выскочили два пограничника. Один с автоматом, второй тащил на бегу из кобуры пистолет и махал рукой кому-то впереди.

Шлагбаум разлетелся в щепки от удара, и «Бьюик» понесся по узкому коридору из колючей проволоки и рифленого железа. Второй шлагбаум на советской стороне он снес с таким же успехом, но теперь воздух прорезала длинная автоматная очередь. На этой стороне его ждали. Станислав продолжал давить на газ, стараясь уехать подальше от поста и не попасть в процедуру пограничных разбирательств. Скорее всего, за ним сейчас пошлют погоню, возможно, станут стрелять. Но, к его огромному удивлению, от удалявшегося в зеркале заднего вида таможенного поста не отъехало ни одной машины. Его как будто отпустили, мол, езжай с миром.

Свернув с шоссе, Сергеев погнал машину по проселку вдоль леса, дорога изгибалась, обходя овражек, потом опушку и…

Танки стояли рядами с интервалами метров в двадцать. Хорошо замаскированные сверху, они были хорошо видны со стороны леса. Перед танками стояли несколько офицеров и спокойно ждали подъезжающую машину. Станислав вспомнил автоматную очередь на погранпосту и улыбнулся. Здесь уже запросто могут пальнуть и из танковой пушки.

Ну, здравствуй, Родина! Сбавив скорость, он подъехал к офицерам с советскими погонами, заглушил мотор и устало выбрался из кабины.

– Здорово, мужики! Я на Киев правильно еду?

– Здорово, – ответил подполковник с танковыми эмблемами на погонах. – Не переживай, браток, мы тебя проводим.

– Да я не сомневаюсь, – улыбнулся Станислав, потом стал серьезным и спросил тихо: – Связь с округом есть?

Эпилог

27 декабря. Тимишоара

В 5 часов утра к изуродованному участку ограждения Паркул-Розелор подъехала ремонтная машина муниципальной службы. Милицейский патруль притормозил возле ремонтников, и старший наряда спросил:

– Быстро как вас прислали. Только вечером пьяный водитель врезался сюда, а вы уже тут.

Бригадир развел руками, заявив, что в городе должен быть порядок, тем более что скоро Новый год, а их дело маленькое. Куда пошлют, туда и поедут. То газопровод ремонтировать, то канализацию чистить, то кошку с дерева снимать.

– Красивый забор здесь, кованый, – с сожалением сказал патрульный. – Такой еще сделать надо, заказывать, наверное, будут на каком-нибудь заводе.

– А это не наше дело. Кому положено, те и будут думать.

Патрульные милиционеры, скучавшие всю ночь на пустынных улицах, стояли и глазели, как рабочие ловко разматывают шланги, готовят горелку, потом срезают испорченные секции ограждения. Покосившуюся смятую трубу низкого метрового столбика они зачем-то долго простукивали, прощупывали каким-то штырем сверху. Потом принялись зачем-то долбить забетонированное основание столбика. Наконец, они срезали и его, аккуратно уложили все детали в будку своей машины. Смотав шланги и собрав инструмент, рабочие выставили временное ограждение, помахали милицейскому патрулю рукой и уехали. И только в половине девятого утра, проезжая по этой части улицы, прилегавшей к Паркул-Розелор, патруль заметил точно такую же машину из муниципальной ремонтной службы. Рабочие вместе с бригадиром стояли возле разобранной части забора и чесали затылки.

– О чем задумались? Не знаете, как новый забор на место поставить?

Хмурый бригадир новой бригады ремонтников посмотрел на милиционеров и пробурчал:

– Нечего ставить-то еще. Нас прислали демонтировать поврежденный участок.

– А его два часа назад ваши парни сняли уже. Мы смотрели, как они работают.

– Какие парни? Нам еще с вечера наряд передали. Никого сюда не присылали, кроме нас.

Капитан Акимов открыл глаза. Сегодня он чувствовал себя уже лучше. Воспаление спало, кроветворные препараты начали действовать. Или это у него от ощущения, что самолет летит теперь над территорией Советского Союза, они почти дома.

– Проснулся? Ну, как дела, Серега?

Акимов повернул голову от окна и посмотрел на подошедшего к его укрепленным носилкам мужчину.

– Здорово, Жорка. И ты здесь? А как… мое задание?

Мужчина взял с сиденья кейс, щелкнул застежками и откинул крышку. Взяв в руки большой тяжелый цилиндр, он взвесил его в руке и с улыбкой положил на грудь Акимова.

– На, можешь пощупать. Все в полном порядке.

– Как вы его достали?

– Да нормально. Сначала купили грузовичок бесхозный, за ночь покрасили его под муниципальную ремонтную машину. Потом вечером имитировали пьяную аварию и повреждение именно того столба, в который ты тогда сунул контейнер. А под утро приехали как ремонтники. Знаешь, самое трудное было определить, на какой глубине контейнер застрял, чтобы не спалить его газосваркой. А потом погрузились в машину и уехали. Нам даже милиция там помогала.

– Ну, вы даете, – слабо улыбнулся Акимов. – А как этот дипломат? Сергеев его фамилия.

– Ну, – Жорка посмотрел на наручные часы, – Сергеев в Москве уже вторые сутки рапорта и справки пишет о проделанной работе. Хороший парень! Есть у них там, в МИДе, талантливые ребята.

– Знаешь, Жорка, – задумчиво произнес Акимов, – в моем положении есть один большой плюс. Мне рапорта писать не придется. У меня ранение в правое плечо, а я правша. Как я выкрутился, а?

Жорка похлопал его по здоровой руке и посмотрел в иллюминатор. Вдали уже виднелись огни аэропорта Внуково. И никто не знал, что и их Родине не так долго оставалось носить свое гордое имя – Советский Союз.

Примечания

1

Секурита́те (рум. Securitate – «безопасность») – Департамент государственной безопасности Социалистической Республики Румыния с 1948 по 1989 год. Сочетал функции спецслужбы и политической полиции. Прославился как самая жестокая спецслужба из всех социалистических стран Восточной Европы.

2

Меморандум 20/1 СНБ США («Задачи в отношении России») представляет собой подготовленный Советом Национальной безопасности США по запросу министра обороны Джеймса Форрестола аналитический документ о долгосрочных целях политики США в отношении СССР. Этот документ был составлен во время кризиса, связанного с советской блокадой Западного Берлина, и не связан ни с Аленом Даллесом, ни с ЦРУ. «Планом Даллеса» его стали называть с подачи журналистов, падких до сенсаций и международных разоблачений.

3

Шоссе Киселева – названо в честь русского генерала Павла Дмитриевича Киселева (1788–1872), графа, крупного государственного и военного деятеля, дипломата.

4

Внешняя разведка.

5

«Мать» – Елена Чаушеску, жена президента страны и генерального секретаря коммунистической партии Румынии Николае Чаушеску. Занимала посты первого вице-премьера правительства, входила в состав ЦК РКП и Политбюро РКП, возглавляла Академию наук Румынии и крупнейшую химическую компанию – ICECHIM.

6

Жудéц (рум. județ – «уезд») – административно-территориальная единица Румынии.

7

Кондукэто́р (рум. conducător – «предводитель», «вождь») – титул, который использовали некоторые румынские политики. Титул был возрожден президентом Румынии Николае Чаушеску в 1968 году.

8

Выходи (румын.).

9

Русский (румын.).

Content

Леонид Орлов
Война по умолчанию

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания