Котёнок. Книга 3

Глава 1

— … Читайте, завидуйте — я гражданин Советского Союза, — продекламировал я.

Встретился взглядом с глазами учительницы.

— Молодец, Иван, — сказала Снежка. — Не обманул. Маяковского ты действительно учил. И прочёл хорошо: с выражением. Пятёрку ты заработал. Возвращайся на своё место.

Она склонилась над столом, чиркнула в классном журнале. Выпрямилась, убрала со лба золотистый локон. Посмотрела на топтавшихся у порога солдат.

— Слушаю вас товарищи, — произнесла Галина Николаевна. — Что вы хотели?

Я поправил очки и снова окинул взглядом явившихся в школьный класс военнослужащих. Отметил, что оба солдата не выглядели грозными или опасными — обычные советские парни, разве что на вид слегка взволнованные и будто не выспавшиеся. Чёрный и Белый мысленно окрестил я их (по цвету волос). Оба невысокие, гладко выбритые, в потёртых бушлатах и в шапках с блестящими звёздами на кокардах. И при оружии. Я порылся в памяти, но не отыскал в своих воспоминаниях ни одного случая, когда видел в рудогорской средней школе военного с автоматом. Заметил, что мои одноклассники с любопытством и едва ли не с восторгом рассматривали автоматы Калашникова. Увидел в их глазах интерес, удивление, но не тревогу.

— Ваня, иди на своё место, — повторила учительница.

Она махнула рукой, будто подтолкнула меня в направлении парты, и снова обратилась к военнослужащим:

— Товарищи, вы кого-то ищете? Вам помочь?

Она закрыла классный журнал, придвинула его на край стола.

Я промедлил ещё пару секунд. Но всё же прошёл на своё место. Уселся на стул Волковой — не передвинулся к окну. Отсюда я лучше видел явившихся в класс военных. Отметил, что темноволосый солдат (Чёрный) стоял чуть впереди своего напарника. Увидел, что у его ног скопилась небольшая лужа — растаял прилипший к обуви снег. Солдат придерживал рукой оружейный ремень на плече. Цепким взглядом изучал Снежку и тех моих одноклассников, что сидели за партами у окна (в том числе и меня). Уголки его губ недовольно смотрели вниз, что придавало парню вид капризного юнца. Его напарник замер у самого порога. Ни на учительницу, ни на меня он не смотрел. Но шарил взглядом по головам школьников второго и третьего ряда, словно выискивал знакомые лица.

— Это десятый «А» класс? — поинтересовался Чёрный.

Он говорил словно с трудом: его голос прозвучал глухо и хрипло.

Прозвенел звонок — громко, неожиданно. Солдаты вздрогнули. А вот школьники радостно выдохнули, зашуршали книгами и тетрадями, достали из-под парт портфели и дипломаты.

Я заметил, что Чёрный снова вцепился в оружейный ремень. А его светловолосый спутник сунул руку в карман, будто проверил, не забыл ли ключи от машины. «Ключи от танка», — мысленно пошутил я.

— Мы десятый «А»! — подал голос Лёня Свечин. — А что такое? Что вам надо?

Галина Николаевна нахмурилась.

— Товарищи, вы мне объясните, что случилось? — спросила Снежная. — Проводятся учения? Почему спонтанно? Почему мне об этом ничего не сказали?

Она по-прежнему не садилась за стол, поглаживала кончиками пальцев обложку классного журнала.

Чёрный взглянул на учительницу, кашлянул — не прикрыл рот.

— У нас приказ, — прохрипел он.

Смотрел на Снежную исподлобья.

Из-за его плеча выглянул светловолосый солдат и добавил:

— Нам нужно поговорить с десятым «А» классом. О пропаже оружия. Это важно.

Снежка развела руками.

— О каком оружии? — сказала она. — Чей приказ?

Указала рукой на школьников.

— У ребят сейчас начнётся следующий урок, — сообщила Снежка. — В другом кабинете. А здесь пройдёт занятие у седьмого класса. Нельзя ли перенести ваши расспросы на другое время?

Я сунул свои вещи в дипломат. Щёлкнул замками. Не спускал глаз с военнослужащих.

Сердце в груди словно отсчитывало секунды.

— Приказ… командира Рудогорского погранотряда полковника Кравцова, — сказал Чёрный.

Я заметил, как у него дёрнулось веко под правым глазом. Солдат ловко передвинул на живот автомат. Взялся за рукоять.

Его напарник поднял руку.

— Все остаются на своих местах! — скомандовал Белый. — Никто никуда не идёт! У нас приказ!

На последнем слове его голос дал петуха. Светловолосый раздосадовано скривил губы. К автомату он не прикоснулся; но и не вынул из кармана руку, будто держался там за оберег.

Школьники зароптали. Заёрзали на местах. Некоторые мои одноклассники едва ли не с упрёком посмотрели на Наташу Кравцову.

А я посмотрел за окно. Вспомнил, что находилось под окнами этого класса. Подумал: «Второй этаж. Не высоко. Да и сугробы внизу…»

Снежка пожала плечами, покачала головой.

— Не понимаю, что происходит, — сказала она. — Какой приказ? Какие учения? Почему я ничего об этом не знаю?

Галина Николаевна схватила со стола журнал, сунула его подмышку. Повернулась лицом к классу, тоже посмотрела на Кравцову. Я заметил, что у Наташи порозовели щёки и уши.

— Я иду к директору! — заявила классная руководительница десятого «А». — Сейчас я всё выясню.

Она склонила голову и решительно зашагала к выходу: словно уже представляла, как вскоре выплеснет свою возмущение в кабинете начальника (который по совместительству был ещё и её мужем). Я почувствовал, как моё сердце ускорило ритм сокращений. Прижал к переносице мост оправы очков. Увидел: солдаты переглянулись и шагнули в стороны: пропустили учительницу. Снежка переступила порог — Белый тут же прикрыл дверь, щёлкнул замком. Звучавшие в школьных коридорах детские голоса стали тише. Чёрный прошёл к тому месту, с которого я совсем недавно вещал о советском паспорте. Он бросил взгляд на окно и повернулся лицом к классу. Его напарник замер у двери (будто загородил выход). Белый плотно сжал губы, снова сунул в карман руку.

— Наталья Кравцова здесь? — спросил Чёрный.

Школьники (едва ли не все и одновременно) снова посмотрели на Кравцову. Я заметил: щёки Принцессы были уже не розовыми, а едва ли не пунцовыми. Наташа устало вздохнула и словно нехотя подняла руку.

— Кравцова это я, — сообщила она.

Солдаты скрестили взгляды на Наташином лице. Рассматривали его внимательно, будто выискивали на нём знакомые черты. Школьники зашептались: я услышал слова «папаша», «полковник», «дурацкие учения», «Принцесса».

«Вовремя уехала Волкова, — подумал я. — Очень кстати случился этот фестиваль».

— Что вам надо от неё? — спросил Вася Громов.

Чёрный и Белый снова переглянулись. Чёрноволосый сдвинул переводчик-предохранитель, резко оттянул на автомате рукоятку затворной рамы. Вскинул автомат и трижды выстрелил в одиночном режиме в потолок.

Хлёсткие оглушительные звуки выстрелов заметались по школьному классу. В воздухе закружила похожая на снежинки мелкая белая крошка. Взвизгнула Лидочка Сергеева, сидевшие за первой партой пацаны выругались и вжали головы в плечи.

Белый вынул из кармана руку — я увидел зажатую в его пальцах гранату Ф-1. «Противопехотная, осколочная, оборонительная, — подсказала мне память. — Радиус разлёта убойных осколков двадцать пять метров». Вспомнил слова Свечина: «Солдаты их всех убили».

— Никто не дёргается! — прокричал светловолосый. — Все сидят спокойно!

Он ударил гранатой по выключателю на стене — погасил в классе свет.

Чёрный провёл стволом автомата — будто прочертил невидимую черту в воздухе над головами десятиклассников. Повертел головой. Дёрнулся, когда я поправил соскользнувшие к кончику носа очки; ткнул в мою сторону пальцем.

— Ты, очкастый! — сказал он. — Встал! Только медленно!

Я послушно приподнялся за партой. Мазнул взглядом по бледным лицам сидевших за соседними партами одноклассников. Показал солдатам пустые ладони.

— Окна зашторь! — приказал Чёрный. — Без резких движений! Шевелись, очкастый!

Он автоматом указал на ближайшее к нему окно. Зашёл за учительский стол. Направил своё оружие на стену — точно над головой Наташи Кравцовой.

— Все сидят спокойно! — повторил Белый. — Будете вести себя хорошо — останетесь живыми и здоровыми!

Он сдвинул на затылок шапку, смахнул со лба капли пота.

— Кто дёрнется, тот получит пулю в живот! — сказал Чёрный. — Стреляю я хорошо. Не промахнусь.

Я повернулся спиной к классу, одну за другой задёрнул шторы. Видел, как из окон младшего корпуса следили за моими действиями дети. Один из октябрят помахал мне рукой.

— Что вам нужно? — прозвучал позади меня голос Васи Громова.

— От вас — ничего, — прохрипел черноволосый солдат. — Сидите тихо. И мы вас не тронем.

Я задёрнул последнюю штору, приподнял на уровень груди руки, обернулся. Встретился взглядом с Белым. Светловолосый солдат по-прежнему дежурил около двери.

— Всё, — сказал я.

Чёрный проверил качество моей работы: убедился, что я не оставил щели между шторами. В дверь постучали: решительно, настойчиво. Белый шагнул от входа в сторону — указал приятелю на меня.

Темноволосый солдат пробежался взглядом по притихшему классу. Поправил оружейный ремень. Повернулся ко мне, сощурил глаза и поманил меня пальцем.

— Поди сюда, очкастый, — сказал он.

Солдат развернул оружие. Тёмный глаз автоматного дула посмотрел мне в живот. Я поднял руки повыше — будто пленный немец из советского фильма про Великую Отечественную войну. Шагал медленно, взглядом задевал лица одноклассников: будто делал фотографии на память. Заметил бриллианты слёз под покрасневшими глазами Лидочки Сергеевой. Увидел, что кровь отхлынула от лица Наташи Кравцовой — её щёки и уши почти побелели. Отметил, что Вася Громов не выглядел испуганным: парень хмурился, кривил губы, сжимал кулаки. А вот Лёня Свечин казался собственной бледной тенью. Он покусывал губы, вжимал голову в плечи, разглядывал замершего перед ним солдата. Но он не поднимал глаз на лицо Белого — всё больше смотрел на автомат и на гранату.

Мне почудилось, что к моему животу прижали льдинку — в том самом месте, на которое смотрел автомат. Я увидел, как напрягся лежавший на спусковом крючке палец. Посмотрел на черноволосого солдата (не в глаза — в переносицу). Растянул на губах улыбку — наверняка идиотскую. Замер в шаге от учительского стола. Чуть повертел кистями руки, словно развлекался пальчиковой игрой в «фонарики». Отметил, что Чёрный расстегнул бушлат и водрузил на столешницу свою шапку (в том самом месте, где у Снежки обычно лежал классный журнал). Короткие волосы солдата слиплись в пучки, торчали в стороны подобно иглам ежа. Я заметил на щеке парня пятна подростковых прыщей. Подумал: «Совсем ещё пацан. Сколько ему лет? Девятнадцать?»

— Слушай меня внимательно, очкастый, — произнёс солдат. — И запоминай…

* * *

Дверь позади меня с грохотом захлопнулась, дважды щёлкнул замок. Я сделал по инерции ещё один шаг, остановился. Всё ещё чувствовал боль в том месте на спине (между лопатками), куда меня толкнули стволом автомата. По школьным коридорам прокатилась громкая трель звонка к уроку. Детские голоса стихли. Но коридор не опустел. Я увидел растерянность и негодование в глазах собравшихся около кабинета литературы семиклассников. Заметил среди пионеров Лену Кукушкину — девочка при виде меня улыбнулась. В ответ на её улыбку моё сердце пропустило удар. Я резко вдохнул. Но ничего не сказал Кукушкиной: меня отвлекли. Ко мне шагнули Снежка и директор школы. Учительница литературы схватила меня за рукав.

— Крылов, что там происходит? — спросила она.

Снежная указала на дверь.

— Уводите детей, Галина Николаевна, — сказал я. — Урока не будет.

— Как это… не будет? — сказала учительница.

Она приосанилась, прижала к груди классный журнал.

— Галя! — рыкнул Полковник.

Снежка дёрнулась.

Михаил Андреевич указал рукой в сторону лестницы.

— Уходите, — сказал он.

Его жена приоткрыла рот…

Посмотрела мужу в глаза и скомандовала:

— Дети, урок у нас будет в другом кабинете.

Она окинула взглядом притихших пионеров.

— Не шумите, — сказала она. — Дружно спускайтесь на первый этаж. Ждите меня около стендов с расписанием. Вам всё понятно? Кукушкина, возьми журнал.

Я заметил на лицах семиклассников радостные улыбки. Дети зашептались: словно почувствовали, что урок не состоится. Они дружно развернулись и гурьбой направились к ступеням — толкались, шаркали ногами, хихикали. Лена Кукушкина замыкала шествие. Она то и дело оглядывалась, будто надеялась, что я последую за ней. Но я лишь махнул девочке рукой. Сдержался: не рванул к Кукушкиной, не потребовал, чтобы она срочно покинула школу. Лишь подумал: «А ушла ли Кукушкина тогда, в „прошлый раз“, или судьба десятого „А“ постигла и её класс?» Я посмотрел на чету Снежных — указал им на окна, обронил: «Отойдём». Полковник кивнул. Галина Николаевна взглянула поверх моего плеча на запертую дверь и тоже последовала за нами.

Мы пересекли коридор, остановились около окон.

— Что там, Крылов? — спросил Полковник.

Он снова взглянул на дверь кабинета литературы.

— Там всё плохо, Михаил Андреевич, — сказал я.

Разжал кулак, показал директору школы лежавшую на моей ладони гильзу.

— Значит, мне не показалось, — сказал Полковник. — Стреляли.

Он взял гильзу, поднёс её к своему лицу, понюхал.

Я кивнул.

— Стреляли.

Галина Николаевна, прижала к губам ладонь, словно сдержала крик. Полковник нахмурился, положил на плечо учительницы руку. Но смотрел он не на жену, а на меня.

— Рассказывай, Крылов, — велел он.

Директор школы зажал гильзу в кулаке.

— Два солдата, — сказал я. — Пограничники. С оружием. Видел у них два АКМ и одну гранату Ф-1. Захватили десятый «А» класс в заложники. К нам явились целенаправленно: из-за Наташи Кравцовой. Произвели три одиночных выстрела в потолок. Пока никто не пострадал. Меня отправили к властям, чтобы я озвучил властям их требования.

Директор школы повернулся к Снежке.

— Галя, — сказал он. — Иди в младший корпус. Начинайте эвакуацию. Без паники. Первым делом освободи кабинеты, что смотрят окнами на твой класс. К окнам не подходить. Учителям говори: проводим внеочередные учения по пожарной безопасности. Пусть одевают детей. Выводят классы на улицу. И распускают всех по домам. Эвакуация малышей на тебе. Иди.

Учительница кивнула. Она мазнула встревоженным взглядом по моему лицу и по лицу своего мужа. Обошлась без вопросов. Лишь снова судорожно вздохнула. И зашагала к лестнице.

Полковник выждал, пока его супруга дойдёт до лестницы.

Спросил:

— Чего они хотят?

Директор говорил тихо. Он указал на кабинет литературы, откуда доносился шум: стук и грохот, словно там переставляли мебель. Взглянул на наручные часы, будто засёк время.

— Велели мне связаться с властями и с полковником Кравцовым, — передал я. — Полковнику я должен сообщить, что у них в заложниках его дочь. Солдаты говорят: им нужен автобус с закрашенными тёмной краской окнами в салоне. С водителем и с полным баком. Требуют отвезти их в Хельсинки. И посадить в самолёт, летящий до Лондона.

Михаил Андреевич разжал пальцы, посмотрел на гильзу.

— Почему до Лондона? — спросил он. — Не в Америку?

Я пожал плечами.

— Не знаю, Михаил Андреевич. Сказали: в Лондон.

Полковник покачал головой.

— А деньги?

Снежный вертел между пальцами гильзу.

— Про деньги ничего не говорили, — ответил я. — Сказали только о поездке по Финляндии и о самолёте до Лондона.

Полковник кивнул.

— Понял, — сказал он.

Директор школы замолчал. Вновь посмотрел на стену, за которой находились солдаты с оружием.

Я увидел, как он сощурил глаза. Отметил, что Снежный сейчас больше походил на военного, нежели на учителя. Полковник взглянул на меня — я не увидел в его глазах ни растерянности, ни испуга, ни нерешительности.

— Лесонена позови, — распорядился он.

Михаил Андреевич указал в сторону спортзала.

— У Василия Петровича сейчас урок, — сказал он. — Объясни ему, что случилось. С глазу на глаз. Пусть отправит своих учеников по домам… Нет: это потом. Пусть сразу идёт ко мне. Жду его здесь. Поможет с эвакуацией. Я пока освобожу этот этаж. Это срочно. И недолго. Потом уже позвоню, куда следует. Ты всё понял?

Я посмотрел в глаза Полковника. Помотал головой.

Ответил:

— Не могу, Михаил Андреевич. Найдите себе другого помощника.

— Почему? — спросил Снежный.

Он взглянул на меня сверху вниз — строго, по-начальственному.

Я указал на дверь кабинета литературы и сообщил:

— Михаил Андреевич, я возвращаюсь в класс.

* * *

Прислушался. Не различил за дверью школьного класса ни звуки голосов, ни тот грохот, который доносился оттуда буквально минуту назад. Я провёл вспотевшими ладонями по ткани свитера на животе. Смочил языком пересохшие губы. Не успокоил разбушевавшееся в груди сердце. Но выровнял дыхание, откашлялся. Чувствовал на спине рассерженный взгляд Полковника. В моей голове ещё звучала гневная отповедь директора школы. И мой ответ на неё, который Михаилу Андреевичу наверняка показался глупым ребячеством: словами начитавшегося приключенческих книг шестнадцатилетнего мальчишки. Пока Михаил Андреевич сыпал приказами и уговорами, на его доводы в моем мозгу эхом откликалась фраза Лёни Свечина: «Солдаты их всех убили».

«Дебильные солдаты, — мысленно проворчал я. — И дебильные командиры, которые допустили всю эту хренотень. И дебильный Свечин со своими дебильными рассказами…»

Не обернулся: не посмотрел на Полковника — решительно постучал в дверь.

И тут же прокричал:

— Это Котёнок! Я вернулся! Я один! Стою с поднятыми руками! Откройте!

Глава 2

Я снова постучал. И всё же шагнул в сторону: под защиту стены — на случай, если ответом на мою просьбу открыть дверь кабинета литературы станет выстрел из автомата. Сразу не выстрелили. Я уловил тихие звуки голосов. Потом различил шарканье шагов. Услышал щелчки дверного замка. Увидел: дверь приоткрылась — совсем чуть-чуть. Почувствовал запах оружейной смазки. Разглядел через узкую щель широко открытые глаза Лёни Свечина (лицо одноклассника показалось мне бледным, будто обескровленным). Я показал Лёне ладони: медленно и плавно поднял их на уровень своей головы. Заметил дуло автомата, которое смотрело мне в лицо поверх плеча десятиклассника. Почувствовал, как мои ноги словно налились свинцом.

Повторил:

— Это Котёнок. Я вернулся. Я сделал всё, как вы сказали.

Свечин резко подался назад, будто его дёрнули за плечо.

Ствол автомата кивнул в сторону.

Я услышал:

— Входи!

Узнал хрипловатый голос темноволосого солдата. Не оглянулся на всё ещё смотревшего мне в спину Полковника. Переступил порог — увидел чёрный глаз автоматного дула в метре от своего носа.

— Закрой дверь! — скомандовал Чёрный.

Я выполнил его распоряжение: дважды щёлкнул замком. Демонстративно подёргал дверную ручку. И снова повернул голову. Обнаружил, что ствол автомата опустился: теперь он указывал точно на мой пупок. Черноволосый солдат осмотрел меня с ног до головы. Резко оттолкнул от меня Свечина, велел тому вернуться «на место». Взглянул на мои ладони — я прижал локти к рёбрам. Мне почудилось, что к аромату щелочного масла добавился спиртной запашок. Я посмотрел Чёрному в лицо, растянул губы в улыбке. Не шевелился. Потому что видел, как напрягся лежавший на спусковом крючке палец. Заметил, как от густой тёмной брови парня оторвалась капля влаги и полетела к полу — не проследил за её падением: смотрел солдату между глаз.

— Я сделал, как вы сказали. Всё передал.

— И что они ответили? — спросил Чёрный.

Он попятился, чиркнул подошвами по полу; убрал палец с курка, указал стволом автомата на мои колени. Я отвёл взгляд от его лица, взглянул на баррикаду из парт, которую в моё отсутствие выстроили у двери. Столы стояли один на другом (касались друг друга столешницами) — сплошным рядом: от стены до стены, параллельно окну. Я увидел, как Свечин прошёл вдоль этого ряда (по узкому коридору). Заметил, что Лёня свернул лишь в самом конце прохода: у самой стены. Наблюдал за тем, как черноволосый неуклюже, приставными шагами двинул по коридору между стеной и партами. Ствол автомата покачивался: смотрел то на одну мою ногу, то на другую. Я медленно брёл за Чёрным, не опускал руки — удерживал их на уровне лица.

Обнаружил, что проход между баррикадой из парт и дальней от входа в класс стеной узкий: меньше метра в ширину. Первым в него свернул Чёрный. Я двинулся следом за военнослужащим. Краем глаза увидел светловолосого солдата. Тот сидел за учительским столом, сменившим своё расположение. Белый был уже без верхней одежды (бушлат он повесил на спинку стула). Сжимал в руке корку хлеба, двигал челюстями (от чего шевелились и его оттопыренные уши). Я окинул взглядом столешницу учительского стола, где рассмотрел расставленные ровным рядком пять противопехотных гранат Ф-1 (с ввинченными запалами), шапку с кокардой, буханку хлеба, помятую старую флягу, початую пол-литровую бутылку водки («Русская», — прочёл на этикетке) и автомат Калашникова.

— Так что сказали-то? — повторил Чёрный.

Он махнул рукой и велел:

— Очнись, очкастый!

Я не без труда отвёл взгляд от гранат.

Просипел:

— Они…

Я кашлянул. Будто невзначай дёрнул головой — взглянул на своих одноклассников. Увидел учеников десятого «А» класса рядом со школьной доской. Десятиклассники сидели кто на портфелях или дипломатах, кто на полу. «Двадцать четыре человека…» — подумал я. Тут же мысленно поправил я сам себя: «Двадцать три. Сегодня на занятиях не было Волковой. Как и тогда: в прошлый раз». Мазнул взглядом по бледным лицам. Увидел на щеках девчонок блеск слёз. Заметил, что глаза некоторых парней яростно блестели. Школьники сидели плотной гурьбой, собравшись вокруг лидеров: Васи Громова и Наташи Кравцовой. Молчали. Следили за солдатами. Рассматривали они и меня — насторожено.

«Свечин говорил, что выживут пятеро, — вспомнил я. — Пятеро из двадцати четырёх человек…»

— Они спросили, почему вы выбрали Лондон, — сказал я. — Почему не Америку или не ФРГ?

Солдаты переглянулись.

— И это всё, что им интересно? — переспросил Белый.

Он перестал жевать.

Я сделал вид, что смутился.

Сказал:

— Про вас спрашивали, про оружие…

Кивнул на гранаты.

Пожал плечами, добавил:

— Ну… и про Лондон тоже.

Чёрный усмехнулся.

— А что тут странного? — сказал он. — Мы же не дураки! Понимаем, что из Финки самолёты в Америку нечасто летают.

Он поправил на плече лямку.

— Можно было бы и в ФРГ, — сказал Белый.

Он посмотрел на меня, будто на несмышлёныша.

— Но только могут ведь и обмануть, — заявил светловолосый солдат. — В аэропорту фиг отличишь ФРГ от ГДР: немцы и там, и там. А с англичанами проще. Ихний Биг-Бен ни с чем не спутаешь.

Черноволосый кивнул и сказал:

— Это точно! Мы его лет пять на уроках английского в учебниках разукрашивали!

Солдаты рассмеялись: громко, нервно.

— Когда будет автобус, не сказали? — спросил Чёрный.

Он подошёл к столу, но не выпустил рукоять смотревшего дулом на мои ноги автомата.

Я покачал головой.

— Рано ещё, — сказал Белый. — Сейчас приедут кгбэшники. И внесут ясность.

Черноволосый солдат указал стволом АКМ на мой живот.

— Ты им сказал, что мы вас всех тут положим, если они нам откажут? — спросил он.

Я заметил, как дернулось веко под его правым глазом.

— Сказал.

Солдаты обменялись взглядами. И снова посмотрели на меня.

Я поднял руки чуть выше.

— Ладно, — сказал Белый. — Топай к своим, очкастый. Или как там тебя? Котёнок?

— Сиди там и не рыпайся, Котёнок! — сказал Чёрный. — При любом резком движении я стреляю. Без предупреждения! Ты меня понял⁈

Он прикоснулся пальцем к спусковому крючку.

Я кивнул.

— Понятно.

Светловолосый солдат вытянул шею, сплюнул на пол.

Он ухмыльнулся и сказал своему напарнику:

— Подождём.

* * *

Обстановка в кабинете литературы сильно изменилась, пока я разговаривал с Полковником.

Я окинул класс взглядом, но не увидел свой дипломат.

Чёрный ткнул меня стволом в спину. Я намеренно громко ойкнул и неуклюже зашагал к одноклассникам. Те зашевелились, подвинулись в стороны: освободили место рядом с Кравцовой и Громовым. Я прошёл мимо Лидочки (заметил, что у неё дрожали губы) и мимо бледного Свечина. Опустился на корточки. Взглянул на Кравцову. Прочёл в Наташиных глазах вопрос — в ответ на него лишь пожал плечами. Услышал громкий шёпот Громова: «Что там?» Заметил, как Вася кивнул в направлении двери. Я замер, прислушался — различил приглушённые дверью и стеной многочисленные торопливые шаги и детские голоса (звонок на перемену ещё не прозвенел). Наклонился к Василию и едва слышно произнёс: «Эвакуация».

* * *

— Тихо! — крикнул Чёрный. — Кого из вас мне пристрелить, чтобы остальные заткнулись⁈

Школьники притихли. Снова. Они ерзали, толкали друг друга плечами и коленями. Но прекратили разговоры. Я заметил, как по виску Кравцовой снова прокатилась капля пота. Посмотрел на часы, подсчитал: урок литературы закончился сорок минут назад. Покачал головой: даже мне эти минуты показались долгими часами. Оглянулся на учительский стол, рядом с которым шепотом переговаривались солдаты. Отметил, что Белый по-прежнему вертел в руке гранату (он если и ставил её на стол, то только для того, чтобы отломить корку хлеба). Увидел, что Чёрный так и не выпустил из рук автомат. Мне чудилось, что военнослужащие всё больше нервничали. Я прикидывал, как давно Полковник сообщил представителям КГБ о случившемся в школе.

Словно в ответ на мои мысли вдруг ожил динамик на стене кабинета.

Я вздрогнул от неожиданности. Увидел, как покачнулись сидевшие рядом со мной школьники. Услышал, как выругались военнослужащие.

— Новиков и Звонарёв! — прозвучал в верхнем углу класса резкий командирский голос. — К вам обращается начальник рудогорского районного отдела Комитета государственной безопасности капитан Райчук! Предлагаю вам сложить оружие, выйти из кабинета с поднятыми руками и сдаться сотрудникам правоохранительных органов! В таком случае обещаю вам…

Школьники и солдаты запрокинули головы, слушали сопровождаемые тихим потрескиванием слова офицера КГБ.

— … Моё предложение останется в силе ровно пятнадцать минут! — пророкотал голос невидимого нам сейчас капитана Райчука. — Повторяю: пятнадцать минут! Новиков и Звонарёв, подумайте! Я уверен, что вы примете правильное решение! Дисциплинарное взыскание будет строгим! Но оно не пойдёт ни в какое сравнение с грозящим вам сейчас уголовным наказанием!

Динамик умолк — так же внезапно, как и ожил.

А вот заметавшееся в моей груди сердце не успокоилось.

Я опустил взгляд. Не заметил радости в глазах школьников. Не увидел её и на лицах солдат.

— Что теперь будет? — пролепетала Лидочка Сергеева.

— Очкастый! — прокричал Белый. — Эй ты, Котёнок! Подойди к нам!

* * *

Я шагнул за порог и тут же зажмурил глаза. В школьном коридоре ярко светили лампы. Свет проникал сюда и через окна, за которыми вьюга кружила сыпавшиеся с неба крупные снежинки. Я замер с поднятыми руками — за моей спиной щёлкнул дверной замок. Я поморщил губы: в спину между лопаток словно ткнули раскаленным прутом. «Не прутом, а дулом автомата, — подумал я. — Этот урод второй раз тычет в одну и ту же точку!» Повертел головой. Детей не заметил. Рядом с лестницей увидел милиционеров: не бойцов в касках и в бронежилетах — обычных сотрудников в шинелях и в зимних шапках. Они смотрели на меня растеряно, словно не понимали кто я: преступник или жертва преступления. Я поправил очки. Милиционеры нерешительно махнули мне рукой.

По коридору я шагал словно не на своих ногах, а на протезах. «Ещё бы, — промелькнула мысль. — Почти час на кортах просидел». Милиционеры махали руками: поторапливали. Но не ринулись мне навстречу. Словно я шёл по минному полю или в зоне вражеского обстрела. Лишь около лестницы они вцепились в мои руки; не особенно церемонясь, потащили вниз по ступеням. Я подумал: «Ещё бы руки за спину заломили и надели наручники!» Не озвучил свои мысли: пристальный взгляд автоматного дула меньше чем за час приучил меня к молчанию. Я дважды споткнулся, едва не улетел носом вперёд. Но держали меня крепко, не позволили умчаться ни вперёд, ни назад. Лишь больно вывернули мне суставы.

Очки чудом не ударились о ступени, застыли на кончике носа. Сквозь запотевшие линзы я увидел, что на первом этаже многолюдно. Отметил, что школьный вестибюль походил сейчас на помещение перед входом во внутреннюю часть военного или милицейского учреждения. У главного входа я рассмотрел пост охраны — дежурили милиционеры. Около стендов с расписаниями уроков заметил группу пограничников. Рядом с гардеробом увидел свою классную руководительницу и физрука. Василий Петрович и Снежка беседовали. Галина Николаевна то и дело утирала платком со своих щёк слёзы. Она увидела меня — ринулась мне навстречу. Шагавший справа от меня милиционер жестом велел ей не приближаться. Мне почудилось, что Снежная едва не бросилась на него с кулаками.

— Ваня, как вы там⁈ — крикнула она.

— Все живы, здоровы, Галина Николаевна, — сказал я.

При моём появлении разговоры в вестибюле прекратились. Военные и учителя поворачивали головы, провожали меня взглядами. Я привык к свету, прекратил щуриться. Самостоятельно переставлял ноги, но не высвободил руки. Мазнул взглядом по раскрасневшемуся лицу классной руководительницы десятого «А». Мельком взглянул на своё отражение в настенном зеркале (подивился тому, как отчаянно и испугано блестели под линзами очков мои глаза). Заметил группу военнослужащих с автоматами около окон в коридоре первого этажа. Подумал, что они похожи на тех солдат, что удерживали в заложниках моих одноклассников — прежде чем милиционеры меня развернули и едва ли не поволокли в направлении директорского кабинета.

Мои сопровождающие доложили обо мне дежурившему в коридоре человеку (наряженному в штатский костюм). Тот без стука юркнул в кабинет директора; и уже через пару секунд повелел милиционерам завести туда меня (словно добровольно бы я не вошёл). «Под руки меня к директору ещё не водили», — подумал я. Переступил порог и замер, зажатый с двух сторон крепкими мужскими плечами. На моих сползших к кончику носа очках скрестились взгляды расположившихся в небольшой комнатушке мужчин. Из троих хмурых людей в гражданской одежде я узнал только Михаила Андреевича Снежного. Двух других мужчин видел впервые. А вот в широкоплечем полковнике погранвойск опознал Кравцова (Наташиного отца): встречал его раньше.

При виде меня все четверо замолчали. Но ненадолго.

— Крылов⁈ — произнёс Полковник.

— Крылов? — переспросил полковник Кравцов.

— Крылов, — сказал сидевший в директорском кресле светловолосый кареглазый мужчина в штатском.

Он положил на рычаг телефонную трубку.

Четвёртый мужчина при виде меня лишь вопросительно вскинул брови.

— Здравствуйте, товарищи, — выдохнул я.

Кашлянул — прочистил горло.

— Как там дети? — спросил Снежный.

— Как там Наташка? — поинтересовался Кравцов.

Молчавший до сих пор «четвёртый» дёрнул головой и скомандовал державшим меня за руки милиционерам:

— Свободны. Возвращайтесь на пост.

Я едва не свалился, когда исчезли подпорки.

Сказал:

— Дети целы и невредимы. Пока.

Взглянул на пограничника.

— Наташка в порядке. Пока.

С удовольствием поправил очки. Потёр запястья.

— Кто из вас капитан Райчук? — спросил я.

Посмотрел в глаза мужчине в штатском, который потеснил с законного места директора школы.

Сообщил:

— У меня для него послание от террористов.

Заметил, что при слове «террористов» у мужчины дёрнулась щека.

— Я начальник рудогорского районного отдела Комитета государственной безопасности капитан Николай Григорьевич Райчук, — представился мужчина. — Что они решили?

Николай Григорьевич нервно постучал пальцем по столешнице.

— Можно… передам вам их ответ дословно? — спросил я. — Они так велели.

И добавил:

— Простите.

Капитан нетерпеливо дёрнул рукой.

— Говори, Крылов, — велел он.

Я снова прокашлялся и чётко произнёс:

— Капитан КГБ Райчук, ты идиот…

* * *

— … И если через два часа мы не увидим в окно автобус с закрашенными в чёрный цвет окнами, — сказал я, — то расстреляем сразу двоих школьников: пацана и девку. И будем убивать по одному школьнику каждые полчаса, пока ты не выполнишь наши требования. Отсчёт времени пошёл в половину одиннадцатого.

Я замолчал, снова прижал к переносице мост оправы очков.

Сидевшие в кабинете директора мужчины посмотрели на циферблат настенных часов.

— Это всё, что они передали, — сообщил я.

— Блефуют, — сказал остававшийся пока для меня безымянным мужчина. — Никого они не убьют.

— Я тоже так считаю, — заявил Райчук. — У них есть ещё семь минут, чтобы сдаться.

— Что там с автобусом? — спросил полковник Кравцов.

Он посмотрел на представителя КГБ.

Капитан пожал плечами.

— Я распорядился, чтобы подготовили, — сказал Райчук. — На всякий случай. Под свою ответственность. Пока у меня есть только приказ тянуть время до прибытия москвичей.

— Думаешь, не сдадутся? — спросил «безымянный».

— Они убьют заложников, — сказал я.

И вновь очутился под перекрёстным огнём взглядов.

* * *

Капитан Райчук задавал мне вопросы — я отвечал на них. Николая Григорьевича не интересовали мои «домыслы», а только «реальная обстановка» внутри кабинета литературы. Он поглядывал на меня, делал на бумаге пометки.

— Всё ясно, Крылов, — сказал Райчук.

Повернулся к Полковнику.

— Михаил Андреевич, проводите юношу в медкабинет, — сказал капитан. — Пусть медсестра осмотрит его. И накапает Ивану успокоительного.

Добавил:

— Домой Крылова пока не отпускать. Он нам сегодня ещё понадобится.

* * *

— Почему ты решил, что они убьют ребят? — спросил Снежный, когда мы вышли из кабинета и на десяток шагов отдалились от дежурившего в коридоре человека в штатском. — Они не сдадутся?

Михаил Андреевич положил руку мне на плечо, словно успокаивал.

Я кивнул в сторону второго этажа.

Сказал:

— Потому что я там был. И видел этих солдат.

Посмотрел Полковнику в глаза и заверил:

— Им страшно. Но в половину двенадцатого они убьют двоих наших.

Снежный нахмурился.

— Николай Григорьевич так не считает, — сказал он.

Я поправил очки.

Спросил:

— Они упомянули москвичей. Я правильно понял: к нам выслали «Альфу»?

Полковник дёрнул плечом.

— Специальный отряд «А», — сказал он. — Николай Григорьевич их так назвал. Они спецы. По таким делам, как у нас. О событиях в нашей школе Райчук докладывает на самый верх. Лично председателю КГБ СССР Юрию Владимировичу Андропову.

Мы вышли в вестибюль.

— Сколько их ждать? — спросил я. — Москвичей.

Снежный потёр подбородок.

— Будут у нас в два часа, — сказал он. — Не раньше. Если позволит погода.

Я посмотрел на окна, за которыми кружила вьюга.

Сказал:

— Долго.

Покачал головой.

— У нас нет столько времени, Михаил Андреевич, — заявил я.

Зашагал к лестнице на второй этаж.

— Ваня! — крикнул Полковник.

Он догнал меня и спросил:

— Ты куда?

— Возвращаюсь в класс, Михаил Андреевич, — ответил я. — Рано мне пока пить успокоительное.

* * *

В кабинете литературы меня снова встретили Лёня Свечин и зависший над его плечом тёмный глаз автоматного ствола.

Я переступил порог, закрыл дверь.

Чёрный молча отконвоировал меня к учительскому столу.

— Сказал им? — спросил Белый.

Я сообразил, что так и не уточнил: кто из солдат Новиков, а кто Звонарёв.

Кивнул.

— А они что? — спросил светловолосый.

Я пожал плечами и ответил:

— Ничего.

— Ничего не передали? — спросил Чёрный.

Я чуть опустил поднятые на уровень глаз руки — коснулся локтями рёбер.

— Нет.

Солдаты обменялись взглядами.

— А как там… вообще? — спросил черноволосый.

Он кивком указал на стену.

Я подробно описал всё, что видел за дверью этого класса. Сказал и о военнослужащих с автоматами, что собрались на первом этаже, и о дежуривших на лестнице милиционерах. Упомянул, с кем я встретился в кабинете директора. Обрисовал словами внешность капитана Райчука. Доложил, что Николай Григорьевич при мне сказал, что автобус «готовят».

Чёрный и Белый снова переглянулись.

— Ладно, Котёнок, — сказал темноволосый. — Вали к остальным.

Он указал стволом автомата на школьников, шагнул в сторону.

Я кивнул. С поднятыми руками медленно побрёл к одноклассникам.

Солнечный свет всё же пробивался сквозь плотные шторы. Но плохо освещал лица сидевших на полу школьников. Я поправил большим пальцем очки, пробежался взглядом по головам — прикинул, где присяду. Увидел: в расположении десятиклассников произошли изменения, пока я бродил за пределами кабинета. Отметил, что девчонки переместились ближе к доске. Парни будто прикрыли одноклассниц своими телами: выдвинулись вперёд, расселись в виде живой изгороди. Кравцова и Громов уже не сидели рядом. Наташу я увидел сидящей у самой стены. Василия заметил за спиной Свечина. Я подошёл к Лёне — тот сдвинулся в сторону, схватил меня за свитер, потянул вниз. Я опустился на корточки. И тут же услышал шёпот Громова: «Приготовься, Котёнок!»

Я вопросительно вскинул брови, взглянул на Васю поверх Лёниного плеча.

Свечин приблизил губы к моему уху.

— Ты, я и Громов нападём на чернявого, — произнёс Леонид. — А пацаны рванут к белобрысому.

Я увидел: у него посинели губы и дрожали пальцы.

— Вы сума сошли⁈ — прошептал я.

Заметил хмурые, решительные взгляды одноклассников. Парни сжимали кулаки, смотрели на меня исподлобья. На лицах девчонок не увидел слёз (даже на щеках Лидочки Сергеевой).

Подумал: «А ведь они не верят, что умрут».

— Не трусь, Котёнок, — услышал я шепоток Кравцовой. — Они в нас не выстрелят!

Я посмотрел на большие чёрные Наташины зрачки.

Вспомнил: «Солдаты их всех убили».

— На счёт три встаём и бежим к этим уродам, — прошипел Громов. — Готовы?

Я решительно покачал головой и громко сказал:

— Не готовы. Все остаются на местах!

Мне почудилось, что от звуков моего голоса задрожали стёкла. Лёня Свечин вздрогнул. Наташа Кравцова приоткрыла рот — не издала ни звука, будто потеряла дар речи. Сидевшие около меня парни отшатнулись. А Вася Громов вдруг вскочил на ноги.

— Ах ты гад! — воскликнул он.

Василий склонился над плечом Свечина, махнул рукой. Я увидел в метре от себя его перекошенное от ярости лицо. Заметил движение кулака. Не уклонился от удара: мой затылок упёрся в чьё-то плечо. Кулак Громова врезался в моё ухо.

Я пошатнулся, клацнул челюстями. Заметил испуг в глазах Лёни Свечина. Услышал хруст дужки очков. Почудилось, что в моей голове раздался мощный и протяжный голос колокола. Но его тут же заглушил громкий хлопок выстрела.

Глава 3

Очки перекосились, но не упали на пол. Я придержал их рукой, упёрся ладонью в пол. Сквозь звон в моих ушах пробился визг Лидочки Сергеевой. Я видел, как пошатнулся и осел на пол резко побледневший Вася Громов. Почудилось, что проделал он это совершенно бесшумно: в моей голове ещё звучали звон и эхо от выстрела. Я заметил, что Чёрный застыл около баррикады из парт и водил из стороны в сторону автоматным стволом, будто отыскивал новую мишень. Отметил, что его напарник не схватил АКМ — Белый сжимал в руке гранату. Взглянувший на упавшего одноклассника Лёня Свечин склонил голову (прижал лоб к коленям) и накрыл её руками. Я увидел: сидевшие рядом со мной парни втянули головы в плечи, а девчонки спрятали лица за ладонями. Зажмурила глаза и Кравцова — я больше не видел её расширенные зрачки.

— Я говорил не дёргаться! — крикнул черноволосый солдат. — Говорил⁈ Кому ещё не понятно⁈

Он выругался, сплюнул себе под ноги. Мне показалось, что в его голосе прозвучали истеричные нотки. Я вздохнул — почувствовал, что к витавшему в воздухе класса запаху пота снова добавился аромат сгоревшего пороха. Заметил шевеление позади Свечина. «Васю убили», — произнёс женский голос. Лица школьников повернулись к Громову. Я не видел Василия: его заслонил от моего взора Свечин. Заметил, как над Громовым склонились две девицы. Чувствовал, что звон в моей голове становился тише. Придержал норовившие свалиться с лица очки. Увидел, как вытянула шею Кравцова. Наташа встала на колени. Расталкивая одноклассников, она поползла к Васе. Моё сердце пропустило удар — Чёрный не выстрелил. Хотя он и не спускал с Кравцовой глаз. Я услышал стон. Подумал: «Живой». Медленно поднял над своей головой руку.

— Говори, очкастый! — произнёс Белый.

— Хочу осмотреть раненого, — сказал я.

Светловолосый кивнул — указал в направлении Громова гранатой.

— Действуй, — разрешил он.

— А ведь я говорил вам не дёргаться! — повторил Чёрный.

Я медленно двинулся к Васе, около которого уже суетилась Кравцова. Слышал стоны. Краем глаза наблюдал за тем, как Чёрный подошёл к столу и схватил бутылку водки. Солдат зубами сорвал с бутылки крышку. Он сделал глоток водки, скривил губы. Я видел: черноволосый не спускал глаз со склонивших головы к полу десятиклассников. Второй рукой он всё ещё сжимал рукоять автомата и не убрал палец со спускового крючка. Белый забрал у напарника бутылку и тоже отхлебнул из неё. Поставил на стол гранату, оторвал и затолкал себе в рот кусок хлеба. Я оттолкнул Свечина и увидел непривычно бледное лицо Василия. Наташа положила его голову себе на бёдра, всхлипывала, носовым платком утирала со лба парня капли пота. Громов часто моргал, словно прогонял с глаз пелену. Смотрел мне в лицо, прижимал руку к плечу — его пальцы окрасились тёмной кровью.

— Как себя чувствуешь? — спросил я.

— В глазах… темнеет, — произнёс Громов.

— Это от болевого шока, — сказал я. — Упало артериальное давление. Лежи, не шевелись.

Отодвинул от раны Васину руку — прижал к его плечу ладонь. Пульсацию крови не почувствовал. Ощутил лишь влагу и тепло. То же самое проделал и с обратной стороны плеча. Но и там не заметил сильного течения крови.

Пробормотал:

— Повезло.

Вынул из кармана платок, прижал его к выходному отверстию раны.

Скомандовал Кравцовой:

— Прижми!

Наташа послушалась. Оставила Васин лоб в покое.

Я обернулся к учительскому столу и снова поднял руку, будто прилежный ученик на уроке.

— Что там, очкастый? — спросил светловолосый солдат.

— Он ранен в плечо… похоже, — сказал я. — Сквозное ранение. Нужно его перевязать, чтобы не истёк кровью.

— Перевяжи, — согласился Белый.

— Мне нужен бинт или марля, — сказал я. — А ещё спирт и… желательно стрептоцид.

Белый пожал плечами. Он заявил, что лекарств и бинтов у него нет. Предложил мне обойтись подручными средствами.

— Тряпкой его перевяжи! — сказал он.

В углу помещения ожил динамик. Голос капитана Райчука заявил: «Мы слышали выстрел!» Потребовал от Новикова и Звонарёва «объяснений». Солдаты ответили капитану нецензурной бранью.

Я снова потряс рукой.

— Что ещё⁈ — рявкнул Чёрный. — У нас нет бинтов и лекарств! Я тебе уже сказал! Придумай что-нибудь!

Он направил на меня ствол автомата.

— Парень, которого вы ранили, — сказал я, — это Вася Громов, сын начальник нашей погранзаставы.

— И что с того? — сказал Чёрный.

— Это хреново, пацаны, — ответил я. — Для вас. Если Васька истечёт кровью, его папаша расстроится. Из-за этого у вас будут бо-о-ольшие проблемы на границе!

Белый жестом подманил к себе напарника. Указал на нас гранатой, покачал головой. Я видел, как шевелились его губы, но не слышал слов. Отметил, что военнослужащие не выпускали нас из поля своего зрения. Чёрный нахмурился, кивнул.

— Очкастый! — сказал он. — Подойди!

Я взглянул на бледное лицо Громова, поправил на своём лице покосившиеся очки. Поднял над головой испачканные кровью ладони. Встал, на негнущихся ногах прошёл мимо сидевших на полу притихших школьников.

— Где тут у вас можно взять бинты? — спросил Чёрный.

Дуло автомата вновь смотрела мне точно в пупок.

Я шевельнул рукой — указал на стену.

Ответил:

— В медкабинете.

— Метнись туда, — предложил Белый. — Возьми всё, что нужно.

— Спирта прихвати, — потребовал Чёрный.

— Кгбэшника успокой, — сказал светловолосый. — Скажи ему: убивать мы вас начнём, если он вовремя не подгонит автобус.

* * *

Я зажмурился до того, как шагнул в школьный коридор. И не зря: свет снаружи кабинета не стал менее ярким. Вновь почувствовал толчок автоматным стволом в спину — на этот раз не обратил на него внимания. Замер у порога с поднятыми руками. За окнами разглядел вьюгу. Услышал щелчки дверного замка. Окинул этаж взглядом. Убедился, что в меня не целились из огнестрельного оружия. Заметил: дежурившие у лестницы милиционеры (уже знакомые мне по моему прошлому явлению из кабинета литературы) махали руками, подзывали к себе. Я не заставил себя уговаривать. Взглянул на свои грязные ладони, поправил треснувшую дужку очков — проделал всё это уже по пути к ведущим на первый этаж ступеням.

Услышал фразы: «Парень, ты ранен?» и «Что там случилось?» Но пропустил их мимо ушей. Отмахнулся от вновь попытавшихся меня схватить рук — рявкнул на служителей правопорядка, чтобы «отвалили». Едва не скатился вниз кубарем, но вовремя вцепился руками в перила. Меня всё же схватили под руки, пока я хромал по ступеням. Милиционеры едва ли не перенесли меня вниз. Я лишь переставлял ноги, придерживал очки. Не к месту онемели мышцы правой ноги — в них впились тысячи воображаемых иголок. Я замер у подножья лестницы, увидел бегущих ко мне людей. Со стороны гардероба ко мне ринулись физрук и Снежка. С противоположной — незнакомые милиционеры и пограничники.

— Ваня, что с тобой⁈ — крикнула Галина Николаевна.

Я не ответил ей — махнул рукой физруку.

— Василий Петрович! — сказал я. — Бегите в медкабинет! Огнестрельное ранение плеча. Нужны бинты и лекарства. Быстро!

Физрук не потребовал пояснений — стартовал в направлении третьего учебного корпуса.

— Там скорая дежурит, — сообщил милиционер, что придерживал меня под правую руку. — Врача сюда!

Я услышал топот ног. Повернул голову и увидел квартет дежуривших в директорском кабинете начальников. Впереди других бежал полковник Кравцов — он ещё издали разглядел на моих руках кровь.

— С Наташей всё нормально, — сказал я.

Посмотрел на директора школы.

Сообщил:

— Вася Громов ранен. В плечо. Василий Петрович уже побежал за лекарствами.

— Что там у вас произошло? — спросил капитан Райчук.

Он вырвался вперёд, замер в шаге от меня.

Я уже не жмурил глаза — заметил на лбу капитана капли пота.

Ответил:

— Ранен школьник. Сквозное огнестрельное ранение плеча.

Ткнул в себя пальцем — показал, куда именно угодила автоматная пуля.

— Почему стреляли⁈ — сказал Райчук.

Он грозно сжал кулаки.

Я не ответил ему — снова взглянул на Полковника.

Спросил:

— Михаил Андреевич, гитара ещё у вас в кабинете?

Снежный кивнул.

— Да…

— Несите! — сказал я. — Быстро!

Директор школы приоткрыл рот.

— А…

— Быстро! — повторил я.

Полковник кивнул и резво помчался в направлении своего рабочего кабинета.

— Кто стрелял? — спросил капитан Райчук. — В кого? Зачем?

Я повернул голову — физрука в коридоре не увидел. Посмотрел на лицо Снежки — не улыбнулся ей: не сумел. Взглянул на хмурого полковника Кравцова.

— Выстрелил черноволосый, — ответил я. — Он ранил Василия Громова.

— Звонарёв? Почему он стрелял?

Я перевёл взгляд на офицера КГБ.

Сказал:

— Ваш Звонарёв стрелял, потому что он террорист! А террористы стреляют в людей! Представляете⁈

Я выдержал паузу. Вдохнул-выдохнул. Показал Райчуку свои испачканные Васиной кровью ладони.

Добавил:

— Если они вовремя не увидят автобус, то убьют двоих школьников. Они их убьют. Теперь уж точно.

Полковник Кравцов рванул капитана за плечо. Развернул его вполоборота к себе. В сравнении с рослым и широкоплечим пограничником капитан КГБ выглядел щуплым коротышкой.

— Где автобус, Коля⁈ — спросил Кравцов.

— Будет автобус, — сказал Райчук. — Будет!

Он посмотрел полковнику в глаза.

— Сейчас потороплю их, — пообещал Николай Григорьевич.

Взглянул на меня.

— Они пустят к раненому медиков? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Спрошу.

Заметил спешившего к нам физрука.

Василий Петрович бежал в своей странной манере: переваливался с ноги на ногу. Рядом с ним шустро семенила ногами немолодая медсестра. Я увидел в её руке небольшую коричневую сумку из кожзама с красным крестом и надписью «Аптечка».

Протянул руку, но женщина спрятала сумку за спину и заявила:

— Сама туда пойду!

Заметил Полковника, пока военные и милиционеры выясняли отношения.

Михаил Андреевич решительно потеснил представителей КГБ — вручил мне музыкальный инструмент.

— Это ещё зачем? — спросил капитан Райчук. — Требование преступников?

Я сжал грязными пальцами гитарный гриф. Почувствовал знакомое покалывание ладовых порожков. Загудели струны.

— Это моё требование, — ответил я. — Петь буду. Надо бы там всех успокоить.

* * *

Я взглянул на свою ладонь. Кровь на ней высохла, превратилась в бурую пыль и сыпалась с кожи на пол. Оглянулся: с верхних ступеней лестницы за мной следили капитан Райчук и полковник Кравцов. Улыбнулся наряженной в белый халат женщине, что замерла слева от меня, и постучал в дверь кабинета литературы.

— Пацаны, это Котёнок! — крикнул я. — Рядом со мной стоит медсестра! У меня в руках гитара! Откройте!

* * *

Медсестру темноволосый Звонарёв в кабинет не впустил. Но он позволил мне занести в класс аптечку и гитару. Женщина в белом халате не сразу отдала мне свою ношу. Ёё убедило расстаться с аптечкой тёмное отверстие в стволе автомата: оно заглянуло медсестре в глаза. Я оттолкнул женщину в сторону, шагнул через порог. Едва не уткнулся грудью в автоматный ствол. Солдат держал меня на мушке, пока я шёл по узкому коридорчику между стеной и баррикадой из парт. Выглядел он предельно собранным, настороженным — словно заподозрил в моих действиях подвох. Музыкальный инструмент по приказу черноволосого я поставил около стены, а сумку с лекарствами передал Белому (Новикову).

Новиков исследовал содержимое сумки. Отвинтил крышку на склянке — понюхал налитую в неё жидкость. Забрал бутылочку со спиртом, поставил её рядом с гранатами и кивнул напарнику.

— Нормально, — заявил Белый.

Он подтолкнул ко мне аптечку и приказал:

— Работай, очкастый.

Я опустил лишь одну руку — подхватил со стола сумку и поспешил к Громову. Десятиклассники встретили меня молча, настороженно. Лёня Свечин посторонился, пропустил меня к Васе.

Я остановился рядом с Громовым и спросил:

— Кто уже накладывал повязки?

Школьники не ответили — промолчала и Наташа Кравцова.

— Ладно, — произнёс я. — Сам сделаю. Подвиньтесь.

Направил «запрос» в память — потому что до сегодняшнего дня сталкивался с огнестрельными ранами лишь на страницах книг: не только читал о них, но и писал. Вспомнил, как героиня моего романа (профессиональная медсестра) спасала своего возлюбленного, подстреленного бандитами. Тогда я описывал процесс перевязки подробно: в соответствии с найденными в интернете инструкциями. Теперь у меня интернета не было. Но в памяти сохранился не только написанный мною текст, но и те статьи, из которых я черпал для него информацию. Я поставил на пол аптечку. Подумал: «Если бы я оказался врачом, а не профессиональным сказочником, было бы здорово». С показной уверенностью (которую не ощущал), приступил к делу.

Ассистировала мне Кравцова. Не спорила — будто верила, что я накладывал не первую в своей жизни повязку. Громов уже не выглядел смертельно бледным. Болевой шок прошёл — осталась только боль. Василий постанывал, но больше не жаловался на темноту в глазах. Над нами ожил динамик. Я обрабатывал слабо кровившие Васины раны и слушал возмущённый голос капитана Райчука. Николай Григорьевич требовал отпустить раненого или пропустить к Василию «квалифицированных медиков». Рассказывал, что «над покраской окон автобуса работают». Пояснил, что красят стёкла автобуса в тёплом ангаре. Потому что покрывают их краской снаружи, а не внутри. «Иначе задохнётесь в салоне от запаха краски», — пояснил Райчук.

Я возился с тампонами и бинтом, но думал не о террористах и не о Васе Громове. Вспомнил вопрос Алины Волковой о том, поженятся ли персонажи моей книги. Теперь я точно понял, что не заморочусь с описанием свадебной церемонии. И не убью главного героя. Посмотрел на лицо Василия и решил, что после героического сражения мой герой наверняка получит в финале множество ран. В том числе и огнестрельных: теперь опишу их с большей достоверностью. Но жизнь ему сохраню. Для трагедии хватит погибших соратников, ранений и плена. «Точно, — подумал я. — Попадёт в плен. А она станет его ждать. И верить, что они снова будут вместе. Советским женщинам такой финал понравится. Если они мой роман, конечно, всё же прочтут».

— Глаза боятся, а руки делают, — пробормотал я.

Осмотрел повязку — взглянул Васе в глаза.

— Лежи спокойно, — сказал я. — И всё будет в порядке.

Протянул Кравцовой скрученный валиком кусок бинта, велел протирать раненому лоб. Поднял над головой руки. Взглянул на Новикова и Звонарёва, медленно встал на ноги.

— Всё, — объявил я. — Закончил.

— Молодец, очкастый, — сказал Звонарёв. — Как он там? Не подох?

— В больницу бы его, — сказал я.

Новиков усмехнулся.

— Обязательно, — произнёс он. — В лондонскую.

Солдаты рассмеялись — мне их смех показался нервным, нездоровым. Я заметил, как дёрнула плечами Сергеева (слышал, когда перевязывал Васины раны, как Лидочка всхлипывала). Увидел, как пугливо прижала к груди колени Оля Ерохина.

— Можно, возьму гитару? — спросил я.

Автомат в руках Звонарёва кивнул стволом.

— Ну, попробуй, — сказал Чёрный.

— Хорошо играешь? — поинтересовался Новиков.

Я пожал плечами.

— Он же Котёнок! — подал голос Свечин.

Звонарёв указал на него стволом — Лёня испугано склонил голову.

— Во Дворце культуры выступаю, — сказал я. — Пою на концертах. По субботам.

Очки на моём носу снова покосились — не прикоснулся к ним: демонстрировал солдатам свои пустые ладони.

Белый ухмыльнулся.

— Сегодня не суббота, — сказал он. — И ты не во Дворце культуры, Котёнок. Сядь. Не нервируй нас.

Чёрный взглянул на приятеля.

— А чё? — сказал он. — Пусть сыграет. Время у нас есть. Послушаем, пока эти там красят автобус.

Новиков повертел в руке похожую на маленький ананас гранату.

— Ладно, — сказал он. — Пусть попробует. Но если будет плохо петь, его мы пристрелим первым.

Солдаты переглянулись, рассмеялись. Я услышал, как всхлипнула Лидочка. Звонарёв повел в направлении баррикады из парт автоматным стволом.

— Бери гитару, Котёнок, — сказал он. — Но только медленно. Не дёргайся.

Я прошёл между Звонарёвым и партами — не выпускал из поля зрения солдат. Около стены остановился, взял в левую руку гитару. Та поприветствовала меня гулом струн.

Посмотрел на автомат, поднял глаза на лицо Звонарёва, перевёл взгляд на Новикова.

— Пацаны, возьмите меня с собой, — сказал я.

— Куда? — спросил черноволосый.

— В Лондон.

Звонарёв хмыкнул, отступил на шаг, взглянул на своего приятеля.

Новиков тоже улыбнулся.

— Не переживай, очкастый, вы все туда с нами поедете, — сказал он. — Если мы не прикончим вас раньше.

Перешёптывание школьников стихло: десятиклассники прислушивались.

Я покачал головой.

— Пацаны, вы не поняли. Я хочу поехать туда вместе с вами: навсегда.

Кивнул на одноклассников

— Их вернут назад в СССР, — сказал я. — А я не хочу возвращаться! Хочу остаться в Англии, вместе с вами!

Солдаты переглянулись, хмыкнули. Дуло автомата Калашникова не отклонилось в сторону — смотрело мне в солнечное сплетение. Палец Звонарёва лежал на спусковом крючке.

— Поговоришь с англичанами, — сказал Новиков, — может и не выпрут тебя обратно в Союз.

Я помотал головой, сказал:

— Давайте договоримся сейчас. Я вам помогу. А вы возьмёте меня с собой.

Светловолосый хохотнул.

— Поможешь нам? — переспросил он.

Показал мне гранату и сообщил:

— Мы и без тебя справимся.

Я снова покачал головой. Отодвинулся на шаг от автоматного ствола, упёрся спиной в парту. Чувствовал, как смотрели на меня одноклассники: внимательно, насторожено, с непониманием.

— Не справитесь, пацаны, — сказал я. — Вас отвезут в Хельсинки. Но финны не посадят вас в самолёт: в салоне самолёта уже не их территория, они там гости. Англичане вас добровольно на борт попросту не пустят, убей вы хоть всех советских заложников.

Продолжил после паузы:

— А если ворвётесь в самолёт с оружием, в Лондоне вас сразу же арестуют и отправят под суд, как преступников. Получите по шесть-восемь лет тюрьмы за угон английского самолёта. И будете в компании негров-преступников рассматривать Биг-Бен через решётку.

— С чего бы это⁈ — сказал Звонарёв.

Я пожал плечами.

— А как иначе?

Повёл рукой.

— Самолёт до Лондона, — сказал я, — это территория Соединённого Королевства Великобритании. Вы вломитесь туда с оружием, без разрешения английских властей. А это уже будет преступлением перед английским законом: угон самолёта. Разве не так?

Черноволосый оглянулся на приятеля.

Новиков смотрел на меня.

— Знаю способ, как попасть в Англию совершенно законно, — сказал я. — И как гарантированно убедить англичан предоставить вам… и мне политическое убежище. Стопроцентно верный способ! Расскажу вам о нём, если поклянётесь взять меня с собой в Лондон.

Я поставил гитару между собой и дулом автомата.

Звонарёв приподнял АКМ, стволом указал мне между глаз.

— И что за способ? — спросил он.

— Поклянитесь, что возьмёте с собой, — сказал я.

Солдат ухмыльнулся.

— Я клянусь, что прострелю тебе брюхо, если не расскажешь, — сказал он. — С дырой в животе… или в ноге сразу заговоришь.

Я посмотрел черноволосому в глаза и пожал плечами.

Сообщил:

— Я боюсь боли. Потеряю сознание. Толку от меня не будет.

— От тебя его и сейчас нет, — сказал Новиков.

Он спросил:

— В Лондон-то тебе зачем?

Я улыбнулся и ответил:

— Джинсы себе куплю. Настоящие! Они там на каждом углу продаются. Буду петь в английский кабаках и зарабатывать фунты-стерлинги, а не советские рубли. Стану мировой знаменитостью!

Звонарёв ответил мне ухмылкой.

«Крылов предатель!» — шепнули сразу трое моих одноклассников (я узнал только шёпот комсорга Наташи Кравцовой).

— Топай к остальным, — сказал Новиков.

Он указал на школьников гранатой.

Я пожал плечами.

— Ладно. Но мой способ верный, пацаны. Подумайте. Зачем вам в тюрьму? Если можно преспокойно гулять по Лондону и дышать воздухом богатства и свободы.

К недовольно сверлившим меня взглядами десятиклассникам я не пошёл. Уселся около баррикады из парт, на полпути от учительского стола до школьной доски — солдаты промолчали. Черноволосый подошёл к приятелю.

Я неспешно настроил гитару. Память, будто по заказу, выдала мне слова модной сейчас песни «Отель 'Калифорния» группы «Eagles». Я отыграл вступление. Краем глаза следил за Новиковым и Звонарёвым.

— On a dark desert highway, — пропел я. — Cool wind in my hair…

* * *

Военнослужащие совещались, пока я отыгрывал длинную музыкальную композицию.

И лишь когда я накрыл ладонью струны, Звонарёв махнул рукой и сказал:

— Очкастый, поди сюда…

Глава 4

Оконные стёкла вздрагивали под давлением усилившейся на улице вьюги. Шторы едва заметно покачивались на сквозняке, словно на окнах неплотно закрыли форточки. Сквозь плотную ткань в кабинет литературы проникал рассеянный желтоватый свет, освещал повернутые в мою сторону лица десятиклассников и лица замерших около учительского стола солдат. Я встал — хрустнул коленными суставами. Поправил очки. Сжал в руке гриф гитары, окинул взглядом сидевших на полу школьников. Отметил, что по щекам Лидочки Сергеевой уже не текли слёзы. Заметил злой взгляд Наташи Кравцовой. Посмотрел на бледные лица Васи Громова и Лёни Свечина (парни будто бы одинаково страдали от ран). Заметил матовый блеск не прикрытых тканью коленок Оли Ерохиной.

— Очкастый, подойди к нам, — повторил Звонарёв.

Он ткнул в моём направлении стволом автомата, словно указкой. Военнослужащий шаркнул ногами по полу — на шаг отодвинулся от стола. Сжимал рукоять АКМ.

Я повернулся к одноклассникам спиной. Медленно и плавно чуть отставил в сторону руку с гитарой. Вторую руку поднял на уровень груди, развернул её ладонью к солдатам.

Пробормотал:

— Иду.

Крохотными шагами добрался до стола. Отметил, что Новиков встретил меня с гранатой в руке, а Звонарёв пальцем накрыл спусковой крючок. Растянул губы в улыбке и подумал: «Параноики».

— Берёте меня в Лондон, пацаны? — сказал я.

Остановился около стола, поставил на пол гитару, сложил руки на головке грифа. Очки снова перекосились, но я к ним не прикоснулся. Представил, как выглядел сейчас со стороны — мысленно сплюнул.

— Берём, — сказал Новиков. — Нам-то что? Лондона на всех хватит.

Он запрокинул голову, смотрел на меня снизу вверх.

Звонарёв указал стволом на мой подбородок.

— Что там у тебя за способ? — спросил он.

— Это… пацаны…

Я указал на почти пустую бутылку «Русской».

Сказал:

— … Можно мне глоток? Для храбрости. А то руки дрожат.

Показал солдатам чуть шевелившиеся пальцы моей правой руки. Военнослужащие не улыбнулись. Новиков придвинул ко мне бутылку, звякнул об неё гранатой.

Я снял крышку, сделал глоток — водка показалась совершенно безвкусной. Скривил губы, прижал к ноздрям руку. Новиков выдернул бутылку у меня из руки.

— Пацаны, нам надо купить билеты на самолёт, — сказал я.

Солдаты переглянулись.

— Это и есть твой «способ»? — спросил Новиков.

Я кашлянул. Заглянул в автоматное дуло. Дёрнул плечом.

— Вы не поняли, пацаны, — сказал я. — Фишка в том, что с билетами мы попадём на борт самолёта официально, по всем правилам. Как обычные пассажиры. И нас оттуда никто не прогонит.

Посмотрел на солдат.

— Понимаете? — спросил я. — Внутри самолёта английская территория. Мы окажемся там законно. И нас оттуда не достанут ни кгбэшники, ни даже финны. И англичане не прогонят.

Развёл руками — ствол автомата дрогнул.

— Билеты… и всё? — спросил Звонарёв.

Новиков хмыкнул.

Я покачал головой.

— Это не всё, пацаны.

Вновь опёрся о головку гитарного грифа.

— Без советских заграничных паспортов билеты нам никто не купит и не продаст, — сказал я. — Понимаете? У вас есть такие паспорта? Сомневаюсь. У меня так его точно нет.

Взглянул на бутылку «Русской» — Новиков тут же придвинул её к себе.

— Но заграничные паспорта, — сказал я, — это не всё, что нам нужно. Даже с паспортами в Англии мы никому не будем нужны. В любой момент нас могут попросить покинуть территорию.

Повёл плечом, спросил:

— А что вы хотели? Капитализм. Товарно-денежные отношения: ты мне — я тебе. Это вам не от каждого по способностям и каждому по потребностям. Но мы с вами можем им кое-что дать в обмен на политическое убежище.

Я улыбнулся и добавил:

— Кое-что очень для них ценное!

Замолчал, посмотрел в глаза сперва Новикову, затем его напарнику.

— Что? — спросил Звонарёв.

— Мы можем привезти натовцам командира Рудогорского погранотряда полковника пограничных воск КГБ СССР, — сказал я. — Вы только вдумайтесь в эти слова: дадим им настоящего полковника КГБ!

— И как мы его…

Новиков не договорил — взглянул мимо меня: на сидевших около стены с классной доской школьников.

— Правильно, — сказал я.

Указал пальцем в пол.

— Там, внизу, сидит тот, кто станет нашей пропиской в Лондоне: полковник Кравцов, — заявил я. — Всего-то и нужно: доставить его в самолёт до Англии. И будет нам счастье! Понимаете меня, пацаны?

Я снова посмотрел на лица солдат — поочерёдно.

— Кравцова? — переспросил Звонарёв.

Он недоверчиво хмыкнул, скосил взгляд на лицо своего напарника.

Новиков сощурил глаза, почесал гранатой щёку.

— А что тут сложно-то? — спросил я. — Проблема только в паспортах. Понятия не имею, как долго их делать. А вот с полковником я никакой проблемы не вижу. Кравцов уже здесь. А у нас его дочь.

Не обернулся, но ткнул большим пальцем себе за спину. Откуда послышался возмущённый Наташин крик: «Крылов!..» Вася Громов вслух назвал меня не Котёнком, а самкой собаки.

— Всех заложников мы всё равно не увезём, — сказал я. — А в самолёт возьмём только Кравцова и его дочь: мне так кажется. Лишние там ни к чему. Поэтому нам нужен полковник и пять паспортов…

Один за другим сгибал пальцы на правой руке.

— Вам два паспорта, паспорт для меня, и по одному для полковника и его дочурки, — перечислил я. — Все вместе зайдём на английскую территорию. Там и останемся. Вот так вот: ничего сложного. И уже завтра мы с вами преспокойно полюбуемся Биг-Беном!

Опустил руки, провёл пальцем по струне — та дрогнула и тихо простонала.

Сказал:

— Полковника обменяем на нескольких девок. Всё равно к автобусу мы всех не уведём. Я уже прикинул: пятеро точно сами не пойдут. Вот в обмен на них потребуем паспорта и полковника. А в придачу к девчонкам отдадим раненого: не тащить же его с собой на руках.

Новиков ухмыльнулся, посмотрел мне в глаза.

— Очкастый, ты же сам говорил, что у того паренька важный папаша, — сказал он.

Я отметил, что автомат Звонарёва всё так же посматривал мне в живот; кивнул.

— Вот именно, — сказал я.

Чуть склонил над столом голову, прошептал:

— Его батя начальник погранзаставы. Нафига его злить? Ради чужих детишек он не будет погонами рисковать. Пропустит нас в финку, как миленький! Ему прикажут — он исполнит. А мы обменяем полкана на шестерых школьников. Выгодный обмен: для всех!

Вновь задел струну — та поддержала мои доводы тихим дребезжанием.

— Девок обязательно надо на что-то менять, — сказал я. — Они обуза. Небось, уже напустили лужи под себя. А если закатят истерику? У них же мозгов меньше, чем у куриц! Менять их надо на что-нибудь. Лучше на полковника. Да хоть на водку! Будет меньше проблем.

Я заглянул в глаза Новикову, посмотрел на лицо Звонарёва, перевёл взгляд на дуло автомата.

Продолжил:

— Пацанов контролировать проще. А бабы нам будут как тот чемодан без ручки: и бросить жалко, и нести нельзя. Возьмём у ментов внизу наручники, наденем их на Кравцова. С руками за спиной он никуда не рыпнется. И дочку его возьмём на мушку!

Черноволосый взглянул мне за спину — туда, где перешёптывались школьники.

— Что думаешь? — спросил он у приятеля.

— Что я думаю? — сказал Новиков.

Он махнул рукой, будто отгонял летавшую над столом мошку.

— Иди помурлыкай песни, Котёнок, — сказал он. — Сыграй нам что-нибудь приятное. Помечтай о джинсах и о Лондоне. Мы с другом пока обсудим… твой способ. Я позову тебя, когда понадобишься.

Я кивнул.

Вернулся к баррикаде из парт. Уселся на пол, оживил струны. Взглянул на одноклассников. Вспомнил о том, каким придумал финал своей книги. На ум тут же пришли слова песни «Hasta siempre Comandante» Карлоса Пуэбло.

Сыграл вступление и тихо запел:

— Aprendimos a quererte…

* * *

Солдаты совещались, пока я пел песню. Я не прислушивался к их шёпоту. Как не слушал и те грубые фразы, которыми бросались в меня одноклассники. Наслаждался звучанием похожих на журчание воды испанских слов. Представлял себя сидящим на тёплом песке под палящими лучами южного солнца.

Новиков подозвал меня к учительскому столу, как только я отыграл финальные аккорды. Звонарёв поторопил меня немигающим взглядом автоматного дула. Я пристроил около парты гитару и поспешил на зов.

И вскоре снова жмурил глаза в ярко освещённом школьном коридоре.

* * *

— Я только не понимаю, зачем понадобился загранпаспорт тебе, Крылов? — спросил капитан Райчук.

Он восседал за столом директора школы, постукивал шариковой рукой по исписанному непонятными закорючками листу бумаги. И сверлил меня немигающим взглядом. В кабинете директора меня встретил уже знакомый квартет. Но разговаривал со мной только начальник рудогорского районного отдела КГБ. Полковник Кравцов смотрел на меня исподлобья (в точности, как это пару минут назад делала его дочь). Директор школы нервно потирал подбородок. Всё ещё остававшийся для меня безымянным розовощёкий крепыш вертел в руке сигарету, сыпал крошками табака на пол и на свои брюки. Я отметил, что не почувствовал в кабинете Полковника запах табачного дыма. Но от витавшего в воздухе аромата чая у меня жалобно заурчал живот.

— Так… за джинсами в Лондон поеду, Николай Григорьевич, — сказал я.

Усмехнулся.

— Зачем тебе ещё одни джинсы, Крылов? — спросил Райчук. — У тебя уже есть одни: хорошие, американские. Ты их только месяц назад из Москвы привёз.

Я вздохнул, развёл руками.

— Ну а что я должен был им сказать, Николай Григорьевич? О фирменных джинсах сейчас все мечтают. Для нынешней молодёжи это простая и понятная цель.

Капитан откинулся на спинку стула — та жалобно скрипнула. Несколько секунд Райчук рассматривал моё лицо. Будто раздумывал над моим ответом.

— Решил уже, кого им посоветуешь обменять на полковника Кравцова? — спросил капитан.

Он собрал губы в трубочку, будто собрался свистеть.

— Полковник Кравцов согласен на обмен? — уточнил я.

Взглянул на Наташиного отца — тот никак не отреагировал на мой взгляд.

— Согласен, — сказал капитан.

На лице полковника не дрогнул ни один мускул. «Нафиг такого тестя», — подумал я. Перечислил капитану фамилии девчонок, которых предложу солдатам для обмена — мысленно составил этот список, когда Новиков и Звонарёв совещались.

— Почему именно их? — спросил Райчук.

Он разглядывал моё лицо, не мигая.

— Они самые… нервные, Николай Григорьевич, — сказал я. — Боюсь: запаникуют в неподходящий момент. У террористов нервы тоже не железные. А пальцы они держат на спусковом крючке. Наташку бы ещё убрать…

Снова посмотрел на Кравцова.

— … Она там больше всех воду мутит, — сообщил я. — Подбивала одноклассников на бунт. Смелая. Даже слишком. Но её не отдадут: она сейчас главный заложник. Хорошо бы от неё хоть Громова удалить: вот уж два сапога пара.

Под полковником скрипнул стул.

— За дочерью я присмотрю, — сказал Кравцов.

Начальник рудогорского районного отдела КГБ кивнул.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Хватит нам и одного… активиста.

Взглянул на меня.

— Возвращайся в класс, Крылов, — сказал капитан. — Своё решение я лично озвучу… Новикову и Звонарёву. А ты постарайся не вмешиваться в нашу работу. Прекращай самодеятельность, Крылов! Понимаешь меня?

— Понимаю, Николай Григорьевич.

Я кивнул и добавил:

— Как лучше хотел.

Пожал плечами.

— Николай Григорьевич, москвичей-то когда ждать? — спросил я.

— Каких ещё москвичей? — сказал капитан.

— Этих…

Я взглянул на Михаила Андреевича — тот скромно восседал на стуле в самом углу своего кабинета.

— … Группу «Антитеррор».

Райчук тоже посмотрел на Полковника, постучал ручкой по столу.

— Не знаю, Иван, — сказал он. — Надеюсь, что скоро. Многое зависит сейчас ещё и от погоды.

Я посмотрел поверх плеча капитана: за окно. Отметил, что вьюга на улице не успокоилась. Она кружила сыпавшийся с неба снег, склоняла к земле ветви и вершины деревьев.

* * *

Я вернулся в кабинет литературы. Из динамика под потолком там уже звучал голос капитана Райчука. Я пропустил ту часть монолога, в которой представитель советской власти говорил об обмене полковника на детей. Но прослушал, как Николай Григорьевич объяснял террористам связанные с получением заграничных паспортов трудности. Со слов представителя КГБ, на оформление паспортов понадобится от четырёх до шести часов. Потому что бланки с нужными «печатями» доставят на вертолёте из Петрозаводска. Он сыпал на солдат терминами и подробностями — даже у меня не возникло сомнений, что капитан разъяснял обычные «технические» детали. Капитан предложил «срезать» для паспортов фотографии Новикова и Звонарёва с их водительских удостоверений — спросил на то их позволения. Попросил солдат не затягивать с «окончательным решением»: спешил оформить документы «до конца рабочего дня».

Динамик замолчал.

Военнослужащие взглянули на меня.

Я дёрнул плечами, сказал:

— Откуда ж я знал такие тонкости?

Посмотрел на автомат Звонарёва — тот рисовал на моём животе воображаемые восьмёрки.

— Я что, делал себе загранпаспорт? — сказал я. — Блин, ещё шесть часов торчать тут без жратвы! Пацаны, это долго!

* * *

Я сидел на полу, перебирал струны. Тихо напевал песню «Море» из кинофильма «Берегите женщин». Слушал перешёптывания одноклассников и наблюдал за спором Новикова и Звонарёва.

Новиков не горел желанием ждать паспорт. А вот Звонарёв в своём воображении уже прогуливался по Лондону — «свободно и с документами в кармане». Моим мнением парни не поинтересовались.

— … Море, море, мир бездонный… — бормотал я.

Представлял себя сидящим на берегу южного острова — там, куда судьба забросила героя моего романа. Воображал крики чаек над головой. Убеждал себя, что завывание ветра за окном — это плеск океанских волн.

— … Всего-то четыре часа!.. — говорил Звонарёв.

— … Шесть часов… — возражал Новиков.

Он стукнул по столешнице гранатой — у меня ёкнуло сердце. Новиков запрокинул голову, сощурил глаза — взглянул на часы. И я, и Звонарёв проследили за направлением его взгляда: тоже посмотрели на циферблат.

— … Нашей юности надежды…

Холодные плитки пола никак не походили на тёплый прибрежный песок. Моё воображение не справилось с задачей: на море меня не отправило. Я увидел, как Новиков махнул рукой.

— Очкастый, иди сюда! — сказал он.

Я накрыл ладонью струны — гитара замолчала.

— Вставай! — поторопил меня Звонарёв.

Он угрожающе повёл стволом автомата.

* * *

Я дважды выходил в коридор — договаривался об обмене заложниками. Солдаты упрямо твердили, чтобы я сперва привёл к ним полковника, и лишь потом выведу из класса девчонок. Кравцов не соглашался на такой вариант: говорил, что «отдаст» полковника, когда получит «обещанных девочек».

— Да не волнуйтесь, пацаны, — сказал я, во второй раз вернувшись с «пустыми руками». — Отдайте им девок. А если они в ответ не пришлют нам полкана, то пристрелите…

Посмотрел на десятиклассников.

— … Лёньку Свечина.

Мне почудилось, что Свечин пошатнулся.

— Я тебя пристрелю! — рыкнул Звонарёв.

Он снова направил дуло автомата мне между глаз.

Я поправил очки и устало пожал плечами.

Сказал:

— Или меня: не велика разница.

Новиков потёр пальцем ребристый корпус гранаты.

— Выбирай девок, — сказал он.

Звонарёв недовольно скривил губы, но промолчал.

Я по одной озвучил фамилии одноклассниц. Выстроил названных девчонок в шеренгу около окна. Новиков без особого интереса взглянул на раскрасневшиеся лица школьниц, хмыкнул.

— Забирай и того покалеченного, — сказал он.

Указал гранатой в направлении Васи Громова.

— И передай этому кгбэшному капитану, что мы пристрелим одного школяра, если через пятнадцать минут сюда не придёт Кравцов! — сказал Звонарёв. — Пусть полковник явится к нам в наручниках, с руками за спиной! Ты понял меня, очкастый?

Я кивнул и ответил:

— Да куда он денется.

Вздохнул.

— Ещё бы пожрать нам принесли, — пробормотал я. — Было бы совсем здорово.

— Валите, — сказал Новиков.

Он махнул рукой.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я девчонкам. — Медленно, без резких движений, одна за другой идёте к выходу. По моей команде. Не спешите и не толкайтесь. Громов, на выход!

Кравцова и Свечин помогли Васе встать. Наташа шептала парню наставления — я не разобрал ни слова. У Свечина дрожали губы. Василий пошатнулся, схватился за забинтованное плечо и застонал. Но устоял на ногах.

— Помочь? — спросил я. — Или доковыляешь до двери?

— Сам дойду! — сказал Вася.

Он одарил меня злым, презрительным взглядом.

Я усмехнулся.

— Тогда ковыляй за мной.

Взглянул на Звонарёва — тот указал мне на дверь.

Я посмотрел на стоявших около окон девчонок.

— Первым за мной идёт Громов, — сказал я. — Потом вы. По очереди! Медленно. Всё понятно?

Школьницы кивнули.

Я зашагал вдоль баррикады из школьных парт.

Скомандовал:

— Громов, тащи за мной свой тощий зад!

Свернул к выходу.

* * *

Стоял около приоткрытой двери. Смотрел, как дежурившие около лестницы милиционеры подхватили Васю. Наблюдал за тем, как неуверенно ковыляли к лестнице Лидочка Сергеева, Оля Ерохина и ещё три ученицы десятого «А» класса.

Подумал: «В этот раз выжили шестеро. Плюс Волкова. Минус… возможно, я. Уже лучше, чем было тогда». Усмехнулся, потёр испачканный кровью рукав свитера. Посмотрел на замершего у стены Кравцова.

— Входите, полковник, — сказал я. — Не стесняйтесь. Только не делайте резких движений. И тогда не пострадаете… почти. Радуйтесь, товарищ Кравцов: скоро мы с вами отправимся в Англию. Вы уже бывали в Лондоне?

Глава 5

Я заметил, что при появлении полковника школьники воспряли духом. Словно Кравцов въехал в кабинет литературы в качестве освободителя (на коне и с саблей в руках), а не вошёл в класс под конвоем (со скованными за спиной руками). Десятиклассники зашевелились, зашептались, сомкнули ряды. Смотрели на меня и на солдат уже не просто испуганно — с ненавистью и с вызовом во взглядах. Я видел, как отчаянно блестели Наташины глаза, когда хмурого полковника обыскивал Новиков (под прицелом автомата Звонарёва). Девчонка привстала и будто едва не бросилась на защиту родителя. Кравцов зыркнул на дочь строгим взглядом — Принцесса застыла на месте, обижено скривила губы.

Полковника я отвёл в угол комнаты, под окно — туда, где ещё недавно сидели девчонки. Кравцов ни о чём не спрашивал и не сопротивлялся — изображал послушного заложника. Наташа тут же перебралась к отцу, принялась шептать ему на ухо. Меня она словно не заметила. Я выглянул в окно — автобус с чёрными окнами не увидел. Не заметил и снайперов на крыше соседнего корпуса. Отчитался об увиденном перед солдатами. Поправил шторы, перешагнул через выставленные ноги одноклассников. Под присмотром дула автомата вернулся к тому месту, где оставил гитару. Уселся на холодный пол, вытянул и скрестил ноги. «Волкова уже в Петрозаводске, — подумал я. — Завтра будет первый тур конкурса».

Провёл пальцем по струнам. «Полковнику никто не пишет…» — прозвучали в голове слова песни. Но я ухмыльнулся и прогнал их. Решил: «Никаких песен из будущего». Поискал в памяти подходящий случаю репертуар. «Котёнка» и прочие песни с «детских танцев» забраковал. Прошёл и мимо конкурсных песен «Солнечных котят». Задержал внимание на композициях из нашумевшего в октябре фильма «Берегите женщин», но отринул и их. С грустью вспомнил о том, что «Чародеи» пока не вышли в прокат, а «Гардемарины, вперёд!» и вовсе существовали сейчас только в моей памяти, в мечтах сценаристов и режиссера. Но отыскал в воспоминаниях уже нашумевшие «хиты» кинопроката. Сыграл вступление.

— От героев былых времён, — затянул я песню из кинофильма «Офицеры», — не осталось порой имён…

* * *

— … Только чёрному коту и не везёт.

Я приглушил струны. Услышал слова Кравцовой о том, что «некоторых котят нужно топить в ведре сразу после рождения». Улыбнулся. Песню «Чёрный кот» на стихи Михаила Танича я исполнил дважды. Не потому что злил Принцессу, или меня попросили повторить композицию (как ни странно, заказы на песни мне не выдавали ни солдаты, ни заложники). Мне почудилось, что именно эта песня сейчас в полной мере передавала моё настроение: она звучала в унисон с моими мыслями. Мысленно повторил: «Только чёрному коту и не везёт». Заметил, что солдаты посматривали на циферблат висевших на стене часов. Поправил очки, тоже взглянул на положение стрелок. Прикинул: через десять минут истекало время ультиматума, который дали Новиков и Звонарёв капитану Райчуку.

— Очкастый! — сказал Новиков. — Глянь в окно!

Он дёрнул головой. Я заметил, что на меня смотрели все, кто находился в комнате: и солдаты, и школьники, и ещё мгновение назад походивший на восковую фигуру полковник Кравцов.

— А пока наоборот… — снова пробормотал я.

Пристроил около парты музыкальный инструмент. Неуклюже поднялся на ноги, по-стариковски закряхтел. Под прицелами взглядов и автомата прошёл к всё ещё яркому прямоугольнику окна.

Придержал тяжёлую штору рукой. Сощурил глаза от яркого дневного света — взглянул на прикрытую полупрозрачной завесой из снежинок дорогу. Обернулся, покачал головой.

— Нету, — сказал я. — Не вижу.

Новиков и Звонарёв переглянулись.

— Ясно, — пробормотал светловолосый солдат.

Он наклонился, поднял с пола свой вещмешок. Его темноволосый приятель стволом автомата начертил в воздухе воображаемую линию, соединившую меня и полковника Кравцова.

Я замер — сладил за солдатами.

— Котёнок, ты в Лондон хочешь? — спросил Новиков.

Он рылся рукой в мешке, смотрел при этом мне в лицо. В моей голове по-прежнему звучала мелодия песни «Чёрный кот». Шепотки десятиклассников за моей спиной стихли.

— Хочу, — сказал я.

— Вот и покажи нам, насколько сильно ты туда хочешь, — сказал Новиков.

Он вынул из мешка «изделие 6×4» (общевойсковой штык-нож), положил его на столешницу.

— Выбери двоих школьников, — сказал светловолосый солдат. — Любых: на твоё усмотрение. Парня и девку. Не трогай только Кравцову.

Новиков посмотрел мне в глаза (туда же взглянуло дуло автомата Звонарёва).

— Докажи, что тебе можно верить, очкастый, — сказал он. — И поедешь в Англию вместе с нами. Обещаю.

Солдат сдвинул в мою сторону зачехлённый штык-нож.

— Как… доказать? — спросил я.

Посмотрел на исчерченную царапинами рукоять ножа.

Новиков ухмыльнулся и ответил:

— Очкастый, через восемь минут ты перережешь двоим школьникам глотки.

* * *

Я не прикоснулся к ножу. Но и не вернулся к поставленным одна на другую школьным партам, где меня дожидалась гитара. Повернулся спиной к учительскому столу, спрятал за спиной руки, посмотрел на одноклассников. Пробежался глазами по бледным лицам, по поникшим плечам и по взъерошенным волосам. Словно действительно прикидывал, кого первым поведу на бойню. Заметил: многие школьники прятали от меня взгляды. Другие же, напротив, пристально смотрели мне в глаза (но не грозно и с презрением — выжидающе, с нескрываемым испугом). Не заметил страх только в глазах полковника. Но я в них и не вглядывался. Понял, что уже несколько секунд в классе царила почти абсолютная тишина: никто не шептался, не ерзал ногами, даже не кашляли и не чихали — только гулко стучало у меня в груди сердце, да едва слышно потрескивали оконные рамы.

* * *

Динамик ожил за три минуты до истечения срока ультиматума. От его треска вздрогнули десятиклассники, дёрнули головами Новиков и Звонарёв, я затаил дыхание. Никак не среагировал на шум только полковник Кравцов.

Голос капитана Райчука сообщил, что к школе подогнали автобус. Он заверил: вертолёт с загранпаспортами уже ожидал взлёта в аэропорту Петрозаводска и отправится в Рудогорск, как только «немного наладится погода».

— Синоптики пообещали, что через час метель поутихнет, — сказал Николай Григорьевич. — До нашего города вертолёт долетит за тридцать-сорок минут. Гарантирую, что через три-четыре часа вы будете уже на пути в Хельсинки…

Солдаты молчали, пока из динамика доносился голос капитана КГБ. Звонарёв смотрел на меня и на заложников, чиркал стволом автомата по воздуху. Новиков нервно покусывал губы.

Он махнул мне рукой, как только в классе наступила тишина. Велел подойти к окну. Я уже не в первый раз за сегодняшний день чуть сдвинул штору, зажмурился и взглянул сквозь облепленное снегом стекло.

— Что там? — спросил светловолосый.

— Стоит, — сказал я. — На дороге. Старенький ЗИЛ-158. Или ЗИЛ-158В. Не знаю, чем они отличаются. Чёрные окна. Водителя не вижу. Снайперов на крыше нет. Но из окон соседнего корпуса на меня пялится мужик. Без оружия. Мент, наверное.

Пожал плечами, махнул смотревшему на меня из окна младшего корпуса человеку рукой — тот на мой жест никак не отреагировал. Ко мне подошёл Новиков (без автомата, но с гранатой в руке). Выглянул в окно поверх моего плеча.

— Могли бы «Икарус» подогнать, — сказал он. — Теперь потащимся в Финляндию на этой позорной советской развалюхе. Пожадничали кгбэшники. Ну, да ладно. Где там этот дурацкий вертолёт⁈ Грёбаная метель!

* * *

— … А снег идёт, а снег идёт…

Песня «А снег идёт» на стихи Евгения Евтушенко стала юбилейной (десятой) в той части моего концерта, которая началась после появления на дороге около школы автобуса с чёрными окнами. Я царапал подушечки пальцев о планки ладов, перебирал струны. Не смотрел ни на солдат, ни на десятиклассников, ни на полковника Кравцова. Прикрыл веки, тянул ноты. Чувствовал под ягодицами холодные плитки пола. Стрелки на настенных часах отсчитывали секунды, минуты. Я не следил за ними. Пел, играл на гитаре. Мечтал очутиться далеко от этого города и от этой школы — на тёплом морском берегу… или в Первомайске.

— … Спасибо, снег, тебе.

* * *

Приземление вертолёта мы услышали. Я не спутал его с усилением ветра или другими природными явлениями. Исполнял «Песню кавалергарда» Булата Окуджавы, когда с улицы донёсся грохот и задрожали оконные стёкла. Я прервал свой концерт (не допел куплет), приглушил ладонью струны, взглянул на покачнувшиеся шторы. Заметил: солдаты насторожились. Увидел, как Новиков схватил гранату, а Звонарёв накрыл пальцем спусковой крючок. Десятиклассники вздрогнули, вжали головы в плечи.

Ожил динамик под потолком. Капитан Райчук через школьный радиоузел подтвердил наши догадки: сообщил, что вертолёт из Петрозаводска опустился на спортивную площадку около школы. Он перечислил те операции, что ещё предстояло проделать «специалистам» с заграничными паспортами. Заверил, что «на всё про всё» уйдёт не больше часа. «Процесс уже идёт», — заверил он. Поблагодарил учеников десятого «А» класса, Новикова и Звонарёва за терпение.

Попросил, чтобы солдаты позволили «детям пообедать». Капитан сказал: работники школьной столовой «по сигналу» из нашего класса «накормят всех». Он перечислил приготовленные поварами блюда (мой живот встретил его слова стоном). Добавил, что «всё вкусное и тёплое». Предложил солдатам выпустить заложников по одному в туалет, под его ответственность — пообещал, что все десятиклассники вернутся обратно. Напомнил военнослужащим, что по дороге в Хельсинки «это сделать будет сложнее».

— Пацаны, — произнёс я. — Про туалет капитан правильно сказал. До Хельсинки ехать далеко. И лучше бы нам добраться туда без остановок. Мало ли что этим финнам в голову взбредёт. Видел я их. Мутные товарищи.

Солдаты велели мне замолчать. Пошептались, бурно жестикулируя (махали гранатой и автоматом) — меня на совещание они не пригласили. Но озвучили мне своё решение. От кормёжки Новиков и Звонарёв отказались. Но признали «дельной» идею выпустить школьников по одному в школьный туалет. Заявили, что я пойду «туда» первым. Проинструктировали меня, что именно передать «кгбэшникам»: озвучили, что они сделают, если недосчитаются «хоть одного» заложника.

Я прислонил гитару к учительскому столу, взглянул на вновь притихших одноклассников. Кивал в ответ на слова Новикова, водил взглядом по лицам школьников. Отметил, что ученики десятого «А» уже не выглядели испуганными или сердитыми. На большинстве лиц заметил следы усталости и меланхолии. Даже Свечин не прятал взгляд и не отворачивал лицо — вздыхал, следил взглядом за мной и за солдатами с безразличием, будто просматривал поднадоевший фильм по телевидению.

* * *

На лестнице меня снова атаковали милиционеры. Теперь здесь дежурили не двое, а четверо. Стражи порядка не слушали мои уверения о том, что я прекрасно иду самостоятельно. Будто котёнка они подхватили меня под лапки и резво поволокли вниз по ступеням. Я не чувствовал ни моральных, ни физических сил для сопротивления. Послушно переставлял ноги. На первом этаже мы свернули к кабинету директора школы. Улыбнулся, когда заметил бледное лицо Снежки. С интересом взглянул на появившихся в школьном вестибюле новых людей, не похожих ни на милиционеров, ни на пограничников: облачённых в каски и бронежилеты, державших в руках диковинные по нынешним временам укороченные автоматы. «Вот и „Антитеррор“ прибыл, — мелькнула у меня в голове мысль. — Наверное, сопровождали наши паспорта». Усмехнулся в ответ на собственную шутку. Дотянулся пальцем до лица, поправил очки.

В директорском кабинете снова уловил запах чая. Мой живот поприветствовал его стоном. Конвоиры поставили меня за порог и тут же ретировались за дверь. А я отметил, что в кабинете меня снова встретили четыре человека: место полковника Кравцова занял загорелый худощавый мужчина, наряженный подобно прибывшим из Москвы бойцам (каску он держал в руках). Мне почудилось, что собравшиеся в кабинете люди искренне обрадовались моему появлению. Капитан Райчук стребовал подробный отчёт о происходивших в кабинете литературы событиях. Снежин хмурил брови и покачивал головой. «Москвич» тоже подбрасывал мне вопросы: поинтересовался точным расположением в кабинете заложников и террористов, спрашивал о привычках и повадках Новикова и Звонарёва, выяснил местонахождение полковника Кравцова. Смотрел он мне между глаз (на мост оправы очков), кивал.

«Буря! Скоро грянет буря!», — вспомнил я строки из «Песни о Буревестнике» Максима Горького. Отметил, что в кабинете директора школы даже аромат чая намекал на грядущую «бурю». «О паспортах не сказали ни слова, — отметил я. — В Хельсинки не побываю». Подробно описал поведение засевших в кабинете литературы солдат. Упомянул, что Новиков редко брал в руки автомат, но почти не отходил от гранат. Сказал: Звонарёв едва ли не при каждом шорохе кладёт палец на спусковой крючок. Пояснил, что полковник Кравцов находился позади школьников: у самой стены. Высказал предположение: штурмовать класс следовало в те минуты, когда в помещении останется только один террорист — второй отлучится в туалет. Капитан КГБ и загорелый «москвич» на мои слова никак не отреагировали, промолчали — «безымянный» мужчина и Полковник вздрогнули и будто по команде скрестили на моём лице взгляды.

* * *

Чаем меня в кабинете директора не напоили — только водой. Но мой живот прекратил стоны, словно я вдруг забыл о голоде. Капитан Райчук и «москвич» провели меня до лестницы на второй этаж. Они выдавали по пути похожие на команды напутствия. Я кивал в ответ. Мысленно зачитывал строки Горького: «…Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит…» Мне чудилось, что в школе стало тише. В вестибюле не увидел ни отряда вооружённых пограничников, ни вновь прибывших бойцов из группы «Антитеррор» (словно те уже заняли позиции). Почувствовал, что вспотели ладони, и сердце в груди ускорило ритм сокращений. По дороге к лестнице Снежка мне сунула в руку кусок булки — я проглотил его без аппетита. В сопровождении милиционеров взобрался по лестнице. Но к заложникам сразу не пошёл — на втором этаже свернул в уборную.

* * *

В кабинет литературы я вошёл в плохом настроении. Заглянул в глаза Лёни Свечина и в дуло автомата. Доведёнными за сегодняшний день до автоматизма движениями запер дверь. Вернулся к гитаре, пересказал солдатам ответы и обещания капитана Райчука. Царапнул подушечки пальцев о гитару. И узнал, что Звонарёв наведается в школьный туалет до того, как там побывают ученики десятого «А» класса. О чём мне солдаты и сообщили, едва только я завершил отчёт о своём путешествии в директорский кабинет и в уборную. Черноволосый военнослужащий сунул за голенище штык-нож, затолкал в карман шестисотграммовую гранату (будто полагал, что та заменит ему туалетную бумагу, которую я в кабинке не обнаружил). Он поправил на плече оружейный ремень и пробежался взглядом по головам заложников (начал и завершил осмотр с лица полковника Кравцова).

— Котёнок, — произнёс Звонарёв, — ты сказал им, что будет, если через десять минут я не вернусь в этот кабинет?

Я кивнул. Снова заверил солдат, что дословно передал капитану КГБ их угрозы, предупреждения и требования. Вспомнил вдруг о маме — сыграл первые ноты композиции «В траве сидел кузнечик». Новиков поднялся со стула, взял со столешницы автомат. Он сдвинул переводчик-предохранитель, уверенно оттянул рукоятку затворной рамы. Прицелился в направлении полковника Кравцова и пообещал своему приятелю, что «в случае чего, полкан и его дочурка подохнут первыми». Я заметил: Наташа придвинулась к отцу — тот что-то шепнул ей на ухо. Снова поставил гитару и сопроводил Звонарёва к выходу. Видел, как тот задержал дыхание, когда шагнул в школьный коридор. Стволом автомата он указал на милиционеров — затаил дыхание и я. Но выстрел я не услышал. Пальцем указал черноволосому солдату в направлении уборной. Куда тот и направился, едва ли не чиркая плечом по стене и дверям кабинетов.

Я дважды щёлкнул дверным замком.

К Новикову вернулся на негнущихся ногах. Слушал, как колотилось о рёбра сердце. Вытирал о свитер вспотевшие ладони. Мысленно повторял: «…Только гордый Буревестник реет смело и свободно…»

Почувствовал животом взгляд автоматного дула.

— Ушёл, — сказал я.

Уселся на пол около парт, прижал к своим ногам гитару. Тёмное дуло заглянуло мне в глаза. Туда же посмотрел и солдат. Я заметил его прижатый к спусковому крючку палец. Растянул губы в улыбке. Поправил покосившиеся очки, вздохнул. Не посмотрел Новикову в лицо — прижал спину к парте, сосредоточил внимание на струнах. Наигрывал странную мелодию, подходившую по тональности к не покидавшим мою голову фразам. На язык так и просились слова о Буревестнике. Я гнал их прочь. Чувствовал, как продолжало в груди отсчёт сердце. Мне чудилось, что от его ударов по рёбрам вздрагивали и барабанные перепонки. Прислушивался. Замечал каждый шорох: шепот Кравцовой, тиканье часов, дребезжание струн, потрескивание оконных рам. Но не слышал звуков из школьного коридора. По спине пробежала волна холода.

«…И на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей…» — подумал я.

Поднял голову — уставился на едва заметно качавшуюся штору. Медленно поднял руку, указал пальцем в направлении окна. Взглянул на стоявшего рядом со столом Новикова.

— Там… что-то блеснуло, — сказал я.

Светловолосый солдат начертил стволом линии в воздухе. Показывал им, словно указкой, сперва на меня — затем на полковника. Сейчас ствол замер, не двигался. Дуло посмотрело на склонившего голову к полу Лёню Свечина.

— Что там? — спросил Новиков.

Я пожал плечами.

— Не знаю.

Автомат-указка кивнул в направлении окон. Школьники прекратили перешёптывания — повернули лица к шторам, словно тоже заметили блики. Шторы пошевелились, будто манили меня.

— Котёнок, посмотри, — сказал солдат.

Я промедлил — изобразил нерешительность. Новиков резко сменил диспозицию: отдалился от стола на шаг, приблизился к баррикаде из парт. Повернулся, направил на меня автомат.

— Давай, очкастый, взгляни, что там! — приказал он.

Я приподнял над головой левую руку, показал солдату пустую ладонь. Обронил: «Ладно». Правой рукой сжал гриф гитары — опёрся о музыкальный инструмент, точно о посох. Звякнули струны, шаркнули по плиткам пола мои ноги. Но палец солдата на спусковом крючке не дрогнул, хотя моё сердце в предчувствии выстрела пропустило удар. Я медленно разогнулся, будто с трудом; изобразил мучившие меня ещё до аварии прострелы в пояснице. Заметил настороженный взгляд полковника. С гитарой в руке побрёл к окну. Замер в нерешительности около штор. Ткань шевельнулась — в лицо мне дохнуло холодом. Я посмотрел на Новикова. Заметил бодрящий кивок автоматного ствола. Пальцем отодвинул край шторы. Зажмурился от яркого света, окинул взглядом крышу соседнего корпуса. Снова увидел в классе напротив наблюдателя — резко шагнул под защиту стены.

— Что там? — повторил вопрос Новиков.

Я дёрнул плечом. Кивнул на окно. Сменил хват на гитарном грифе — взял музыкальный инструмент, будто копьё. Планки ладов царапнули мне ладонь. Я улыбнулся и подумал, что теперь уж точно отомщу им.

— Мне кажется… у него ружьё, — сказал я.

Ствол автомата отклонился от моей груди. Дуло взглянуло на зашторенное окно. Новиков вновь попятился к баррикаде из столов. «Ещё на два шага отдалился от гранат», — отметил я.

— Снайпер, — произнёс солдат.

Его голос дрогнул. Я услышал, как Новиков выругался. Смотрел на мушку АКМ — она застыла, не двигалась. Моё сердце рухнуло вниз — будто завершило отсчёт. Я задержал дыхание. Сделал короткий шаг и метнул гитару: резко, без замаха, корпусом вперёд — будто бросил уродливый дротик. Взвыли на лету струны. Покачнулись на окне шторы. Мой взгляд встретился с глазами Новикова. Я стиснул челюсти и ринулся вперёд. На ходу увидел, как солдат дёрнулся. Услышал грохот удара: Новиков ловко махнул автоматом, отбросил мой снаряд прикладом. Струны обиженно взвизгнули. Гитара с треском врезалась в стену. «Получилось!» — мелькнула мысль. Обувь не подвела: подошвы не скользнули по плиткам пола. Я успел: Новиков не повернул ствол. Тот всё ещё смотрел на окно, кода я задел бедром учительский стол. «Гранаты!» — подумал я. Но не взглянул на «лимонки» — двумя руками схватил автомат.

Увидел блеск глаз своего противника. Услышал скрежет его зубов. Почувствовал мощный толчок, но не разжал пальцы. Я упирался ногами в пол, теснил Новикова к баррикаде из столов. Давил ему автоматом на грудь. Преграждал солдату путь мне за спину: туда, где лежали гранаты. Подсечка не получилась: противник убрал ногу. И попытался повалить меня. Он оказался неожиданно тяжёлым. Я крякнул, попятился. Нацелил колено в пах — промахнулся. Почувствовал удар в голень, скривился от боли. Но пальцы не разжал. Лишь пошатнулся. Устоял на ногах. Новиков рванул автомат. Я снова шагнул вперёд. И вздрогнул: услышал выстрел. По ушам словно саданули кувалдой. Комната вокруг меня наполнилась протяжным звоном. Я видел, как Новиков шевелил губами, но не слышал его слов. С лица соскользнули очки — мир утратил чёткие очертания. А в памяти всплыли слова Бори Корчагина: «Капец Котёнку…»

Глава 6

Поединок между мной и Новиковым завершился с появлением полковника Кравцова (я опознал Наташиного отца даже без очков: подобных широкоплечих одноклассников у меня в Рудогорске не было). Я заметил возникшую справа от меня массивную фигуру, увидел метнувшуюся к голове моего противника тень. Звук удара не услышал: его поглотил звон. Видел, как Новиков резко мотнул головой. Почувствовал, что давление на автомат исчезло. Я отступил на шаг. Светловолосый солдат ударился о стену, чиркнул по ней плечом — осел на пол. Я приоткрыл рот — звон в ушах не стих. Прижал автомат к груди, рассматривал безвольно распластавшуюся у моих ног человеческую фигуру. Лицо солдата не разглядел. Но понял, что Новиков жив; потому что полковник перевернул его на живот, завёл руки военнослужащего за спину и защелкнул на них наручники.

Кравцов отобрал у меня АКМ. Я не без труда разжал пальцы — выпустил автомат. Посмотрел на неподвижного Новикова, на массивную фигуру полковника. Взглянул на вскочивших со своих мест школьников (не видел их лиц). Почудилось вдруг, что я взвалил себе на плечи пятидесятикилограммовый мешок с песком. Ноги дрогнули, подогнулись в коленях. Я выдохнул и опустился на пол. Прижался спиной к холодной стене. Слушал звон, смотрел на силуэты суетившихся десятиклассников. Ощущал, как дрожали мои руки. Но чувствовал, что успокоилось сердце: оно стучало в груди неторопливо, будто с ленцой. Отметил, что не скандирую мысленно «Песнь о Буревестнике»: буря прошла стороной. Пожалел вдруг, что не опишу свои нынешние ощущения в книге. Потому что там главный герой не почувствует себя победителем; хотя он ощутит в финале не только боль от ран, но и усталость.

«Не первая книга и не последняя, — подумал я. — В моей профессии и такой опыт пригодится». Видел, как со стороны выстроенной вдоль стены баррикады появились человеческие фигуры. Двигались они уверенно, стремительно. «Звонарёва тоже обезвредили, — подумал я. — Иначе Кравцов не открыл бы дверь». Заметил, как вновь прибывшие подняли с пола Новикова. Один из мужчин (в каске и в бронежилете) склонился надо мной, что-то спросил. Я не расслышал сквозь звон в ушах его слова. Но ответил, что не ранен, что со мной всё в полном порядке: я просто очень устал. С ответом я угадал — мужчина оставил меня в покое. Один за другим мимо меня прошли одноклассники. Не слышал, что они мне говорили (если что-то говорили, конечно). Рядом со мной никто из них не задержался. Но школьники трижды пнули мою ногу. Не задели — они именно ударили меня по голени: я хорошо это прочувствовал.

Пошарил рукой по полу, нашёл свои очки. Не увидел на оправе треснувшую от удара Громова дужку. Не обнаружил и линзу в сломанной правой рамке (заподозрил, что оправа пострадала не только от падения — на неё ещё и наступили). «В этот раз очки прожили на три месяца дольше, — подумал я. — И не утонули, а пали в бою». Поднёс сохранившееся стекло к глазу (словно пенсне), сквозь него осмотрел кабинет. Увидел шаривших по углам кабинета «москвичей». Не заметил на сдвинутом к окну учительском столе гранат. Не нашёл взглядом ни одноклассников, ни полковника Кравцова. Зато увидел около окна гитару директора школы. Вспомнил, как она затрещала при падении. Покачал головой. Но не осмотрел музыкальный инструмент: ко мне вновь подошли люди в касках. Они решительно подняли меня с земли, поставили на ноги. Под руки (будто в стельку пьяного) торопливо повели к выходу.

Я неуклюже переставлял ноги (те слегка заплетались); говорил, что пойду сам — меня не слушали. Вырваться я не пытался. Сжимал в руке павшие смертью храбрых очки. В школьном коридоре моё тело, словно бандероль, передали милиционерам: тем, что сегодня уже не раз водили меня под «лапки». Стражи порядка доставили меня не в директорский кабинет, а к дежурившим на первом этаже медикам. Те расспросили меня о самочувствии (я слышал звуки их голосов, но не различал слова). Заглянули в мои глаза и в уши. Не нашли там ничего страшного, оставили меня в покое. И лишь тогда ко мне подошёл Михаил Андреевич Снежин. Я взглянул на него сквозь грязную линзу — заметил мешки под глазами и покрасневшие веки. Почувствовал, что от директора школы пахло табачным дымом. Полковник несильно похлопал меня по плечу, вздохнул и устало улыбнулся.

Я не услышал — прочел по его губам: Михаил Андреевич сообщил, что на улице около школы меня дожидалась мама.

* * *

Ни капитан Райчук, ни приезжий «москвич» мною сегодня больше не заинтересовались. Маму в школу не пропустили. Почти четверть часа я простоял около гардероба. Видел, как увели Новикова и Звонарёва (не заметил на солдатах ран). Взглядом через грязное стекло очков проводил своих одноклассников — ни один из них со мной не попрощался. Порадовался, когда разобрал слова Снежки: классная руководительница выпроваживала меня домой. Отметил, что звон в ушах стал значительно тише.

Я посмотрел Галине Николаевне в глаза. Подумал: «К слепоте мне только глухоты не хватало». Слушал классную руководительницу — глуповато улыбался: радовался, что речь учительницы литературы больше не распадалась на бессвязные звуки. Говорил сам — слова эхом отзывались у меня в голове, будто я разговаривал внутри большого пустого бидона. Но даже это эхо радовало: оно частично заглушало звон и говорило о том, что встреча с «солдатами» для меня прошла почти без потерь.

Единственной «потерей» стали сломанные очки. Пришёл к выводу: в этом году им суждено было «умереть». Домой я пошёл, когда вернул свой дипломат. Там лежали запасные очки, вновь превратившие меня в нормального зрячего человека (решил: смотреть через одну линзу было сродни подглядыванию в замочную скважину). Вытерпел в школьном дворе мамин тщательный осмотр. Заверил родительницу: кровь на одежде не моя. Сказал, что я не пострадал и даже «почти не испугался».

* * *

Дома я за обедом рассказал маме о сегодняшнем происшествии. Ни о каком метании гитары я ей не сказал, как не упомянул и о «перетягивании» автомата. Поведал о том, как исполнил для солдат и одноклассников «Кузнечика». И вдохновенно выдал родительнице собственную версию финала захвата заложников. Признался, что «струхнул» и едва не оглох от звука выстрела. Похвалил действия отряда «Антитеррор», восхитился их «клёвой» экипировкой и выучкой. Сообщил маме, что отец моей одноклассницы полковник Кравцов «в одиночку героически обезвредил» державшего под прицелом меня и моих «друзей» террориста: «вырубил» его одним ударом. Примерно ту же историю повторил перед ужином папе: по телефону.

Вечером нам позвонили из КГБ. Вызвали меня и маму «для общения» в рудогорский районный отдел Комитета государственной безопасности. Мама вежливо заверила звонившего, что мы завтра «непременно» явимся. Уточнила, получит ли она «справку на работу». Мне почудилось: мама скорее обрадовалась, что пропустит несколько часов работы — не испугалась визита к «страшным» представителям КГБ. Я выслушал мамин пересказ телефонного разговора и тут же вспомнил слова Свечина о «подписке», произнесённые Лёней на Московском вокзале в Ленинграде. Отметил, что в этот раз «подписку о неразглашении» возьмут и у меня. А ещё её дадут двадцать три моих нынешних одноклассника — не пятеро, как тогда: в прошлой жизни.

* * *

Утром (в пятницу четвёртого декабря) во время утренней беседы с капитаном КГБ Райчуком я пришёл к мысли: служащих КГБ сегодня волновало не получение от меня информации — они больше переживали о её неразглашении. Чаем и бутербродами нас в КГБ не угостили (хотя в кабинете витали аппетитные запахи, будто здесь недавно позавтракали: мне почудилось, что пахло кофе и копченой колбасой). Но и не осыпали угрозами и обвинениями, не надели на меня наручники.

Продержали нас с мамой в кабинете начальника рудогорского районного отдела Комитета государственной безопасности недолго. Каверзных вопросов от капитана я не услышал. Не дождался и обвинений в пособничестве террористам. Буднично перечислил: «а он…», «а потом я…». Покивал, повздыхал, несколько раз пожал плечами. Без лишних вопросов поставил размашистые подписи в составленных капитаном от руки документах. Поклялся Райчуку и устно: «Никому!.. Никогда!.. Ни за что!..»

Вышел «на свободу» — нос к носу и в приёмной столкнулся с Наташей Кравцовой и с очень похожей на неё симпатичной женщиной (отметил, что у полковника Кравцова красивая жена). Хмурая комсорг вскочила со стула, неприветливо посмотрела на моё лицо. Наташа плотно сжала губы, приподняла подбородок и тут же отвела взгляд в сторону. Принцесса ничего мне не сказала; и даже со мной не поздоровалась. Она лишь нехотя и едва слышно ответила на приветствие моей мамы.

* * *

Большую часть пятницы я работал над рукописью. Встреча с «солдатами» будто сняла с моей души груз. Мама ушла на работу — я со спокойным сердцем погрузился в мир своей книги. Побаливали исколотые директорской гитарой пальцы. Я будто не замечал этого. Страницу за страницей заполнял в тетради текстом. Переносил на бумагу диалоги персонажей, которые придумал ещё вчера, когда сидел на полу в кабинете литературы. Финал книги уже появился у меня в голове — путь к известной цели стал легче: действия героев романа теперь диктовало не только воображение, но и окончательно проявившийся сюжет книги. Вероятность тупиковых сцен и ненужных отклонений от канвы сюжета стала мизерной, похожей на погрешность. Давно сложившиеся характеры и привычки героев накладывались на нить повествования. Они толкали действие самостоятельно, не вынуждали меня тратить время на раздумья.

Отвлёкся от работы, когда заглянула в гости соседка. Кукушкина явилась ко мне, не заходя домой: с портфелем в руке и с пионерским галстуком на шее. Она отчиталась, что уже проведала Барсика и выяснила: Волкова своей бабушке ни вчера, ни сегодня не звонила. И тут же, с порога, накинулась на меня с расспросами: выясняла, что именно вчера случилось в кабинете литературы. Она расстроилась, когда узнала: ничего ей не расскажу, потому что сегодня утром дал в КГБ ту самую «подписку» (поведал о нашем с мамой утреннем походе к капитану Райчуку). Объяснил Лене, какое наказание мне светило за нарушение «подписки о неразглашении» (самую малость преувеличил — для убедительности). Кукушкина признала, что «в тюрьме плохо», приуныла; но от чая она не отказалась. Семиклассница уминала у меня на кухне бутерброды и рассказывала, какие слухи сегодня ходили по школе о вчерашнем происшествии.

Узнал от Лены, что версия о захвате в заложники учеников десятого «А» класса не стала единственной и даже главной (хотя ещё до всех «подписок» о ней узнал даже мой отец, проживавший в Первомайске). Об укравших в военной части оружие дезертирах школьники тоже говорили. Но это вариант событий потеснила другая «проверенная» информация: в первой школе задержали «целый отряд натовских шпионов». Кукушкина без иронии поведала, что на границе «видели следы» — по ним и проследили путь «вражеского отряда» до нашей школы. Натовские шпионы (как рассказали Лене одноклассники) забаррикадировались в кабинете литературы, «нагло» потребовали встречи с «самим» Леонидом Ильичом Брежневым. Но Леонид Ильич, как объяснила Кукушкина, приехать не смог: приболел. Он прислал на вертолёте солдат. Шпионы полдня отстреливались, когда класс штурмовали «московские пограничники».

— Там даже окно прострелили! — сказала Лена. — Ванечка, я сама сегодня видела, как меняли на нём стёкла!

«А мальчишки из седьмого „А“ сказали, — продолжила Кукушкина, по-хозяйски намазывая маслом кусок хлеба, — что пацаны из твоего класса украли на нашей заставе автомат, пистолет и большущую бомбу. Десятиклассники принесли все эти штуковины в школу, чтобы похвастаться. И чуть не поубивали друг друга. Даже скорая приезжала! Представляешь⁈ Какие-то они у вас… дураки!..» В Ленином изложении вариант с украденной бомбой выглядел не хуже, чем история с натовскими диверсантами или сбежавшими дезертирами. И уж точно интереснее и правдоподобнее, чем скучный рассказ о заблудившихся финских пограничниках, которые зашли в первую школу, чтобы погреться (им у нас так понравилось, что финны не хотели возвращать домой — выпроваживали их с милицией: на вертолёте). А вот в историю о заглянувшем к нам в школу буром медведе не поверила и Кукушкина. Она помахала косичками.

— Не, — сказала Лена. — Из-за медведя бы уроки не отменили.

* * *

Вечером позвонила классная руководительница. Снежка поинтересовалась моим самочувствием. И сообщила, что у нашего класса и завтра не будет уроков: так решил директор школы.

Я мысленно поблагодарил Полковника за великолепный подарок.

— Надеются, что к понедельнику разговоры о ваших вчерашних приключениях поутихнут, — предположила мама.

* * *

В пятницу перед сном я снова вспомнил об интернете и о сотовой связи. Решил, что их отсутствие — едва ли не главный недостаток нынешнего времени. Подумал, что состояние современного телевидения меня не волновало; как не печалило и отсутствие ярких этикеток на товарах в советских магазинах (как не беспокоило и отсутствие многих привычных для меня в прошлой жизни товаров). Я всё ещё наслаждался молодостью и здоровьем (плохое зрение — не в счёт), радостно приветствовал по утрам маму, с превеликим удовольствием слушал звучавший в динамике телефонной трубки голос отца. Но не забыл, как мог в любое время позвонить сыновьям или узнать свежие новости на новостных порталах. Сегодня в Петрозаводске завершился первый день Республиканского музыкального фестиваля молодёжи и студентов Карельской АССР. А о его результатах в Рудогорске ни слуху, ни духу.

В субботу я с самого утра засел за работу. В превосходном настроении. Даже мысли не допустил, что выйду сегодня из дома на мороз. Изливал на бумагу описания экзотических с точки зрения большинства советских людей мест, выстраивал диалоги персонажей, нагнетал атмосферу повествования. Наслаждался тем, что выдавал вполне приличный текст легко и непринуждённо — не рожал его в муках. В нечастых перерывах в компании мамы пил на тёплой кухне горячий чай с блинами. Раз отвлёкся на звонок Кукушкиной. Лена по выходным ко мне не заходила: «шифровалась» перед родителем. Узнал от соседки, что Волкова так и не позвонила бабушке. Заверил семиклассницу, что тоже не разговаривал сегодня с Алиной. А перед обедом ко мне в комнату буквально ворвалась мама. Она потрясла газетой, гневно бросила ту передо мной на стол. «Комсомолец», — прочёл я название периодического издания.

— Ваня, ты представляешь⁈ — сказала мама. — На полстраницы статью о фестивале напечатали! И ни слова в ней не сказали ни о твоих «Солнечных котятах», ни о нашей девочке!..

Я снова опустил взгляд на газету, прочёл: «Со всех сторон в наш город прибывают участники фестиваля. Улицы Петрозаводска наполнились весёлыми звонкими голосами, песнями и смехом. К двум часам на проспекте Карла Маркса стало многолюдно…»

* * *

Волкова в субботу не позвонила.

А я провёл субботний вечер дома, чего не случалось с начала сентября.

* * *

Шестого декабря Кукушкина отвлекла меня от работы трижды. В третий раз я в воскресенье услышал в телефонной трубке её голос перед сном. Зевнул и произнёс: «Алло?»

— Ванечка, не знаешь, как там? — спросила Лена. — Фестиваль уже закончился!

Я покачал головой.

А вслух ответил:

— Понятия не имею. Алина мне не звонила. Завтра приедет и всё нам расскажет.

* * *

В понедельник утром я спускался вместе с Кукушкиной по ступеням — не заметил на стенах в подъезде ни одной новой надписи с признаниями в любви к Котёнку. Подумал о том, что у поклонниц короткая память: «Нет концерта — завяла влюблённость». Я слушал болтовню Кукушкиной и представлял, как в это самое время вокально-инструментальный ансамбль «Солнечные котята» в автобусе с разукрашенными морозными узорами окнами возвращался в Рудогорск. Я рисовал в воображении образ сидевшей в салоне автобуса Волковой — уставшей, не выспавшейся, но довольной. Прикидывал, какие достижения вёз из Петрозаводска рудогорский ансамбль. Надеялся, что ВИА Рокотова получил вожделенное лауреатство или стал дипломантом (в памяти не отыскал расшифровку этого понятия — в моём воображении оно ассоциировалось с «призом зрительских симпатий»).

У входа в школу меня радостно поприветствовали малознакомые девчонки-старшеклассницы, назвали Котёнком. Я поздоровался с дежурившим сегодня у входа Полковником — заверил того, что «со мной всё в полном порядке». Пожал руки парням из десятого «Б», перекинулся с ними парой слов о петрозаводском фестивале. В гардеробе я столкнулся с одноклассниками — те отвечали на мои приветствия неуверенно и словно нехотя, не смотрели мне в глаза. Не заговорила со мной бледная и хмурая Лидочка Сергеева (мне почудилось, что она при виде меня вздрогнула и отшатнулась). Торопливо прошмыгнул за моей спиной необычайно молчаливый сегодня Лёня Свечин: он будто опаздывал на важный урок. Кравцову я встретил по пути к кабинету литературы. Наташа мазнула по моему лицу взглядом. Но словно не узнала меня, равнодушно отвернулась и прошла мимо.

На классном часу Снежка и словом не обмолвилась о произошедших в четверг событиях. Говорила она бодро, часто улыбалась. Обсудила с классом успеваемость, международные события, рок-оперу «Юнона и Авось» и подготовку к Новому году. Упомянула подготовку к выпускным экзаменам и состоявшийся в начале года съезд КПСС. Будто вытесняла своими рассказами из памяти учеников десятого «А» «ненужные» мысли и «вредные» воспоминания. Я слушал спокойный голос классной руководительницы. Следил при этом за одноклассниками. Замечал, как они то и дело поглядывали на свежие пятна штукатурки на потолке в тех местах, куда угодили автоматные пули. Видел, как они будто невзначай, смотрели в мою сторону. Но школьники не встречались со мной взглядами — поспешно отводили глаза. Как и тогда, в четверг: когда я выбирал, кому из одноклассников перережу горло.

* * *

На переменах я заметил необычную активность Кравцовой. Наташа поочерёдно подходила к одноклассникам, разговаривала с ними. Неизменно поворачивалась при этом ко мне спиной.

Я чувствовал и замечал брошенные в меня взгляды Наташиных собеседников.

Со мной Принцесса в понедельник так и не заговорила.

* * *

После уроков я в школе не задержался.

Поспешил домой.

Вошёл в подъезд и тут же заглянул в почтовый ящик. Вынул из него свежие, пахнувшие типографской краской номера сегодняшних газет. Отыскал среди них «Комсомолец». Развернул его. Без труда нашёл в нём занявшую весь разворот статью о музыкальном фестивале со скучноватым заголовком «Праздник советской молодёжи в Петрозаводске». Повернулся к свету, проникавшему в подъезд из окна; пробежался глазами по неровным строкам.

Прочёл: «В воскресенье 6 декабря завершился третий день фестиваля молодёжи и студентов Карельской АССР. Он стал настоящим праздником весёлого ритма и молодости. Этот яркий музыкальный форум дал возможность продемонстрировать своё искусство, навыки и таланты молодым певцам и музыкантам КАССР. Позволил многочисленным исполнителям не только познакомиться с творчеством коллег, но и посоревноваться с ними в мастерстве…»

Я поправил очки, скользил глазами по странице газеты.

Подбирался к главному: к перечислению победителей и дипломантов фестиваля.

Пропустил упоминания многочисленных исполнителей классической музыки. Не заметил знакомых названий среди коллективов народных инструментов (Рокотов говорил, что наши «народники» в Петрозаводск не поехали). Бегло просмотрел списки лауреатов-вокалистов, попутно прочёл выданные певцам автором статьи дифирамбы. Фамилию Волкова среди победителей ожидаемо не увидел: рудогорский Дворец культуры подал заявку лишь на участие в конкурсе вокально-инструментальных ансамблей.

Добрался до упоминаний ВИА.

И тут же улыбнулся.

Глава 7

«…Буквально покорил зрителей и жюри ансамбль „Солнечные котята“ из Рудогорска, самого молодого города Карельской АССР. Уже во второй день фестиваля зрители встречали и провожали этот коллектив оглушительными овациями. Школьники (все представители ВИА ещё учатся в среднеобразовательных учебных заведениях) с первого же выступления выделились среди участников манерой и профессионализмом исполнения музыкальных композиций. Сколько в их музыке было чувства и изящности! Каждая их мелодия — это новый яркий образ! Артисты не просто пели и играли — кроме таланта исполнителей (в первую очереди прелестной Алины Волковой, которая по не понятной никому причине не приняла участия в конкурсе вокалистов, где наверняка имела бы ошеломительный успех) чувствовалась проделанная коллективом огромная работа на репетициях. ВИА „Солнечные котята“ заслуженно получил первую премию фестиваля в разделе вокально-инструментальных ансамблей и представит Карельскую АССР на летнем фестивале в Москве…»

Я опустил газету, поправил дужки очков (пока не привык к новой оправе). Качнул головой и снова посмотрел на статью. Отыскал глазами строку — прочёл её снова: «…ВИА „Солнечные котята“ заслуженно получил первую премию фестиваля…» Хмыкнул. «Вот куда они подевались, — подумал я. — Небось, на радостях и водителя портвейном напоили». Сунул газеты подмышку, поднял со ступеней дипломат. Взглянул на двухнедельной давности надпись на стене «Котёнок, я люблю тебя!» и побрёл по лестнице. Прикинул, что если музыканты выехали из Петрозаводска сегодня утром, то они вот-вот явятся в Рудогорск.

Дверь квартиры Кукушкиных резко распахнулась, едва только я ступил на свою лестничную площадку. Словно соседка выглядывала в глазок, дожидалась моего появления. Лена переступила через порог, тряхнула косичками, сверкнула улыбкой. Я отметил, что семиклассница всё ещё не переоделась в домашнюю одежду, хотя занятия у седьмого «В» закончились два часа назад. Лена шагнула мне навстречу обутая в тапочки с потёртыми носами, но в школьном платье и с повязанным вокруг шеи пионерским галстуком. В руке она держала уже слегка мятую газету — размахивала ею, будто доказательством существования НЛО.

— Наши победили! — воскликнула Кукушкина.

Звуки её голоса разлетелись по подъезду, эхом отразились от стен и окон.

— Ванечка, я же говорила! — сказала семиклассница. — Наша Алиночка поёт лучше всех!

* * *

— Я знала, что она победит! — с порога заявила мама. — На работе так всем и сказала: моя невестка привезёт первую премию фестиваля — без вариантов. Они подшучивали надо мной, посмеивались. Глупые. Досмеялись! Начальник мне проспорил большую пачку индийского чая. Обещал: завтра принесёт. Отдашь его Алине. Скажешь, что это поздравление от нашей мебельной фабрики.

За ужином она рассказала:

— Мы в конце рабочего дня всем отделом читали статью в «Комсомольце». Девчонки интересовались, когда в Рудогорске будет концерт ваших «Солнечных котят». А то на фестивалях вы побеждаете, а в родном городе о вас никто толком и не слышал. Поговори со своим Рокотовым, сын. Нужен концерт. Будет для наших женщин лишний повод достать из шкафов нарядные платья.

Я кивнул.

— Поговорю.

Мама придвинула к себе чашку.

— Как там Алина? — спросила она. — Устала?

Я пожал плечами, ответил:

— Говорил с её бабушкой. Алина ещё не приехала.

* * *

Волкова позвонила во вторник рано утром, когда я только-только протёр глаза. Она приняла мои поздравления. Сообщила, что автобус, где ехал ансамбль, сломался — в Рудогорск «Солнечные котята» приехали сегодня, после полуночи.

Голос Алины звучал устало, но весело.

Волкова пообещала, что «всё-всё» мне расскажет: позже.

* * *

По дороге в школу меня осыпала вопросами Кукушкина. Лена поговорила утром с Волковой. И так же, как и я, получила от Алины минимум информации.

Поэтому она терзала меня:

— Ванечка, это правда, что Алиночка летом будет петь в Москве, и её покажут по телевизору?

— Ванечка, а Алиночкина первая премия фестиваля, это сколько денег?

— Ванечка, как ты думаешь, Алиночка теперь тоже будет выступать в ДК по субботам?

— Ванечка, ты уже придумал музыку для новых песен на стихи Алиночки?

— Ванечка…

* * *

У входа в школу я четыре раза услышал словосочетание «Солнечные котята»: об ансамбле Рокотова сегодня говорили не только старшеклассники, но и пионеры.

А ещё я несколько раз услышал от школьников фамилию Волкова — произносили её в сопровождении вопроса «а кто это?»

В гардеробе я столкнулся со Свечиным. Раскрасневшийся Лёня энергично размахивал газетой «Комсомолец» (той самой, со статьёй «Праздник советской молодёжи в Петрозаводске»). Он всем и каждому хвастался победой «Солнечных котят», словно лично привёл ансамбль Сергея Рокотова к успеху. Нахваливал он и Алину; но делал это неуверенно и неактивно, словно сомневался: правильно ли поступал. Рванул Свечин и ко мне. Но посмотрел мне в лицо — смутился, закрыл рот. Лёня притормозил и опустил руку с газетой. Едва слышно поздоровался (устно — не подал руку). Поспешно прошмыгнул мне за спину. Я тут же услышал его слова: «Лидочка, ты уже слышала? Серёга Рокотов поедет петь в Москву!..»

По пути к кабинету физики я трижды ответил на вопросы парней и девчонок из десятых «Б» и «В» классов. Говорил им, что «пока сам ничего толком не знаю»: ни о фестивале, ни о том, будет ли в субботу концерт. Отвечал, что не видел сегодня Сергея Рокотова. Пояснял школьникам, что «та самая» вокалистка ансамбля «Солнечные котята» Алина Волкова (о которой написали в газете) — это моя одноклассница. Заверял их, что Алина действительно «клёво» поёт. Пожимал плечами в ответ на вопрос, «где она?» Предположил, что Алина уже в классе. Но Волкову я в классе не увидел. Прошёл к своей парте — мне почудилось, что разговоры в кабинете физики при моём появлении стали тише. Заметил, что одноклассники провожали меня взглядами.

Волкова вошла в классную комнату за минуту до звонка. Она мгновенно приковала к себе внимание всего класса. Я заметил, как нахмурила при виде неё брови Наташа Кравцова. Услышал, как бодро поздоровался с Алиной Свечин — Лёня помахал ей газетой. Увидел, как приосанилась при виде моей соседки по парте Сергеева: Лидочка взглянула на Волкову с удивлением, будто впервые её увидела. Я слышал, как одноклассники сыпали на Алину приветствиями — делали они это неуверенно и словно не по собственному желанию, а на всякий случай. Волкова кивала головой в ответ. Улыбалась. Я увидел на её щеках глубокие ямочки: в точности такие же, какие были у юной поэтессы на фотографии в книге «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения».

— Здравствуй, Ваня, — сказала Волкова.

Мне почудилось, что я не видел свою соседку по парте едва ли не тысячу лет.

Я посмотрел в её ярко-голубые глаза и ответил:

— Привет, Алина…

* * *

На перемене перед математикой мы с Волковой стояли около окна. Вдвоём. Одноклассники небольшими группами собрались справа и слева от нас. Близко они к нам не подходили (словно их что-то отпугивало). Но прислушивались.

— … Мы узнали, что Петрозаводский ансамбль «Искра» снялся с конкурса за три дня до начала фестиваля, — говорила Алина. — Сергей сказал, что папу их лидера Ильи Смоктуновского неделю назад перевели из Петрозаводска в Лоухский район для укрепления рядов партии. А у самого Ильи возникли какие-то проблемы в институте…

Я смотрел на вновь сменившие оттенок глаза Волковой (теперь они походили на «камни счастья»: бирюзу). То и дело замечал ямочки на щеках Алины. Отметил, что сегодня они почти не исчезали с лица моей соседки по парте.

— … Сергей сказал, что нам просто повезло, — говорила Волкова. — Он считает: мы оказались в нужное время в нужном месте и с нужным именно для этого конкурса репертуаром. Думает, что мы единственные, кто приехал на этот фестиваль именно побеждать. А не развлекаться и перенимать опыт коллег, как это делали другие коллективы…

Я усмехнулся. И услышал позади себя громкий голос Наташи Кравцовой: «…Интересно, каким способом эта юродивая пробилась в певицы…» Оглянулся — Принцесса в сопровождении подружек прошла по школьному коридору мимо меня.

* * *

После математики меня и Алину во время перемены отыскал Рокотов. Сергей выглядел взволнованным и не выспавшимся. То и дело поправлял причёску и потирал глаза. Но улыбался. Он рассеянно кивнул в ответ на полученные от меня и моих одноклассников поздравления «с победой». Отвёл меня и Алину на десяток шагов в сторону от «посторонних ушей». Повторил уже озвученные Волковой слова о том, что «Солнечным котятам» в Петрозаводске «просто повезло». Осыпал Алину похвалами, по-приятельски обнял её за плечи (чем приковал к нашей компании внимание всех находившихся в коридоре старшеклассников). Рассказал мне о том, как он «продрог», пока чинили автобус. Напомнил, что субботнее выступление на «детских танцах» «никто не отменил». И сообщил о том, что пообщался сегодня утром с Беллой Корж.

— Её мамаша задумала концерт, — сообщил он. — Нормальный: на главной сцене ДК — не в танцевальном зале…

Рокотов сказал, что до новогодних представлений «с концертом ничего не получится». Но заверил, что мама Изабеллы «настроена решительно». Директорша Дворца культуры пообещала, что «займётся согласованиями» в январе, когда «поутихнет новогодняя суета». Рокотов сказал, что подаст на рассмотрение весь репертуар своего ансамбля, включая «конкурсные композиции» и «Ты возьми моё сердце». Заявил, что «для Алины» у ВИА «Солнечные котята» мало песен. Попросил меня до Нового года «поднапрячься», «переговорить с другом поэтом» и «организовать» ещё несколько песен «под Волкову». Уточнил, что ноты новых композиций понадобятся до праздника — для «согласования». А отшлифуют новинки «Солнечные котята» уже после Нового года: Сергей сомневался, что «вопросы с концертом» решат до февраля.

Мы с Алиной переглянулись.

Я пообещал Рокоту, что сегодня же свяжусь со своим знакомым поэтом и потребую у него новые тексты.

* * *

Перед уроком истории я всё же проверил свою догадку: лишил Волкову своего общества — прогулялся по вымышленному делу в третий учебный корпус. Посматривал по сторонам и на часы. Вернулся я в кабинет за минуту до начала урока. Не ворвался стремительно в класс, а замер в дверном проёме. Заглянул в классную комнату. Усмехнулся. Потому что увидел около своей парты столпотворение. Одноклассники окружили Волкову с четырёх сторон. Я опознал со спины Лидочку Сергееву, склонившуюся над плечом Волковой. Рассмотрел затылок Оли Ерохиной. Обнаружил, что Лёня Свечин уселся на моё место и тряс над столешницей перед лицом Алины потёртой, мятой газетой «Комсомолец». Слышал, как ученикам десятого «А» класса наперебой засыпали Волкову вопросами.

Отметил, что за этим сборищем с интересом наблюдала со своего места хмурая Кравцова. Наташа заметила меня — тут же отвернулась, склонила голову, словно заинтересовалась пятном на обложке своей тетради. Резко обернулась Сергеева: Лидочка будто почувствовала на ягодицах жжение от моего взгляда. Она оставила Волкову в покое, привычным жестом поправила завитые в крупные кудри волосы, продефилировала к своей парте. Подорвался с моего места и Свечин: резко, точно вскочил с раскалённой конфорки. Лёня и привлёк внимание прочих Алининых собеседников к моей персоне. Ученики десятого «А» обернулись, скрестили на моём лице взгляды. Притихли и… потеряли к Волковой интерес, поспешили на свои места. За секунды, что я шёл к парте, Алина осталась в одиночестве.

— Значит, не показалось… — пробормотал я.

* * *

В финальной части урока литературы Снежка объявила, что у нас сегодня состоится комсомольское собрание. Классная руководительница велела нам по окончании занятий вернуться в «свой» класс. При этом Галина Николаевна поочерёдно одарила взглядом комсорга Наташу Кравцову и меня (устало вздохнула в ответ на мой немой вопрос). А ученики десятого «А», к моему удивлению, встретили слова классной руководительницы молчанием — не недовольным гулом. И тоже посмотрели в мою сторону, словно я задолжал одноклассникам денег или сломал их любимые игрушки. Я поочерёдно взглянул на лица парней и девчонок — школьники тут же опускали глаза. Не отвела взгляда лишь Принцесса: она ухмыльнулась, скрестила на груди руки.

Заметила внимание к моей персоне и Волкова. Соседка по парте приосанилась, удивлённо вскинула брови. Она толкнула мой локоть и шёпотом спросила, что случилось.

— Всё нормально, — ответил я. — Солдаты приходили. В четверг.

Алина задержала дыхание, широко открыла глаза. Взглянула на меня недоверчиво, словно заподозрила: я пошутил. Она прижала ладонь к моей руке.

— Солдаты⁈ — переспросила Алина. — Те самые⁈

Я кивнул.

И повторил слова, что услышал от Волковой утром:

— Позже расскажу.

На уроке я порылся в памяти — убедился, что являлся ответственным комсомольцем: вовремя уплатил все членские взносы. Не сомневался, что стану сегодня «звездой» задуманного Наташей Кравцовой мероприятия — проверил наличие комсомольского значка. Освежил воспоминания о комсомольских собраниях, в которых участвовал. Обнаружил, что они были скучными, но недолгими сборищами. И все, как один походили на игру во взрослых. На вопросы Волковой я отвечал уклончиво. Но рассказал ей, что всех учеников десятого «А» класса вызывали в КГБ, где взяли с нас ту самую «подписку о неразглашении». Поэтому я посоветовал ей не соваться к одноклассникам с расспросами о событиях четверга.

* * *

Перед началом комсомольского собрания мы выслушали заверения комсорга класса, что «скоро начнём». Почти три минуты скучали, сидя за партами. Я поглядывал в окно, просматривал в памяти Алинины стихотворения: прикидывал, из каких получатся песни. То и дело возвращался к тому тексту, где повторялись понравившиеся мне слова «я царевна: мне можно». Снова отметил, что Алина писала эти строки словно «навеселе»: уж очень они отличались по настроению от прочих её произведений. Понимал, что песня из этого текста получится весёлой и зажигательной. Но будет совершенно неподходящей для всесоюзного конкурса. Стихотворение будто издевалось надо мной: оно то и дело всплывало в моих воспоминаниях, затмевая более подходящие для нынешних концертов тексты. Я смотрел на замершую около классной доски Наташу Кравцову и мысленно повторял: «Я царевна: мне можно!»

Как оказалось, мы не просто собирались перед собранием с мыслями — ждали появление невысокой светловолосой девчонки из десятого «В», которая числилась секретарём школьного комитета комсомола. Та впорхнула в класс, принесла серый потёртый портфель. Поздоровалась с Кравцовой и с Галиной Николаевной (Снежка уселась на пустовавшее с четверга место Васи Громова). Мазнула взглядом по лицам учеников десятого «А», поправила белый кружевной воротничок. Секретарь школьного комитета без спросу, по-хозяйски, заняла место за учительским столом, извлекла из портфеля ручку и тетрадь. Задержала взгляд на моём лице, едва заметно улыбнулась — я сообразил, что не раз видел эту девицу по субботам в ДК (на «детских танцах»). Секретарь будто передразнила мой жест: тоже поправила на своём носу очки. Она повернулась к Кравцовой и сообщила той, что «готова».

— Прекрасно, — сказала комсорг.

Наташа призвала одноклассников соблюсти тишину. Выдержала паузу — кашлянула, прочистила горло. И объявила комсомольское собрание открытым. Она официальным тоном представилась. Перечислила всех собравшихся в классной комнате (комсомольцев она обозначила поштучно, а не поимённо); в том числе упомянула и Галину Николаевну, обозвав её «членом партии». Кравцова сжала кулаки, обвела взглядом класс, задержала своё внимание на кончике моего носа. И торжественно заявила, что на повестке сегодняшнего собрания лишь один вопрос: оценка «недостойного» поведения комсомольца Ивана Крылова третьего декабря, во время «всем вам известных» событий. Наташа заверила, что комсомол не может «остаться в стороне». Она сказала, «что наша цель», как «первичной организации», донести своё отношение к «тем событиям» до комитета комсомола школы.

— … Мы покажем школьному комитету комсомола свою реакцию на возмутительное поведение комсомольца Крылова, — говорила комсорг. — Вынесем действиям Ивана свою справедливую оценку. И определим для него достойное наказание хотя бы со стороны комсомола, раз уж на поступок Крылова пока по непонятным причинам не отреагировали органы правопорядка…

Секретарь усердно фиксировала Наташины слова на бумаге — я слышал, как поскрипывала в её руке шариковая ручка. Десятиклассники внимательно смотрели на комсорга — никто не отвлёкся на собственные дела. Никто не улыбался. Школьники не перешёптывались, выглядели серьёзными и сосредоточенными (даже Лёня Свечин и Оля Ерохина), будто смотрели финальный матч Чемпионата мира по футболу. Волкова хмурила брови. Галина Николаевна едва заметно покачивала головой. Покачивали ветвями и деревья за окном. А у меня в голове звучали строки Алининых стихотворений. Я не особенно прислушивался к речам комсорга. Не ощущал волнения. Чувствовал себя зрителем на показе театральной постановки любительского школьного коллектива. Находил игру актёров неубедительной, а сюжет спектакля считал скучным, надуманным и непривлекательным.

И всё же слегка удивился, когда в финале своей эмоциональной вступительной речи Наташа Кравцова решительно махнула рукой и предложила комсомольцам проголосовать за «исключение ученика десятого „А“ класса Ивана Крылова из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи».

Справа от меня ахнула Волкова.

Глава 8

— … Товарищи, я искренне считаю: Крылов своим возмутительным и преступным поведением доказал, что недостоин называться не только комсомольцем, но и советским человеком! — подытожила Наташа Кравцова.

Она топнула ногой, будто поставила точку в своём выступлении. Посмотрела на меня с нескрываемым вызовом во взгляде, ухмыльнулась. «Я царевна: мне можно!» — снова повторил я (на этот раз, попел эти слова под звуки воображаемой бодрой мелодии). Взглянул на прищуренные глаза Кравцовой, хмыкнул. Отметил, что белые меловые разводы на классной доске за Наташиной спиной походили на снежную пелену — будто с потолка кабинета литературы (где проходило комсомольское собрание), как и с ветвей деревьев за окнами, сыпала снежная пороша. Одноклассники отреагировали на речь Кравцовой аплодисментами. Я заметил: Снежка покачала головой. Алина Волкова вцепилась холодными пальцами в мою руку.

Комсорг победно улыбнулась и предоставила слово старосте класса Лидочке Сергеевой. Сергеева выбралась из-за парты, будто решила выйти к доске, громыхнула стулом. Но не отошла от своего места. И не взглянула на меня — повернулась лицом к моим одноклассникам, что сидели в первом и втором рядах. Она сообщила, что «полностью» согласна с Кравцовой. Заявила, что «Иван Крылов не достоин быть комсомольцем». Лидочка срывающимся от волнения голосом рассказала, как стала свидетелем моего «мерзкого» поведения «сами знаете когда». Назвала меня «преступником» и «предателем». Выразила надежды, что я «получу по заслугам». Призналась, что боится меня; и что «теперь» она с опаской оглядывается по сторонам, когда идёт одна по улице.

Я озадаченно хмыкнул — Лидочка вздрогнула, вцепилась рукой в край столешницы. Но не повернула голову, будто побоялась взглянуть своим страхам в лицо. На меня победно взглянула комсорг. Наташа похвалила Сергееву за выступление — поаплодировала ей. Овации Кравцовой поддержали мои одноклассники. Комсорг дождалась, пока смолкнет звук аплодисментов и скрип шариковой ручки в руке секретаря школьного комитета. Предоставила слово Лёне Свечину. Который рассказал, как я попросил «сами знаете кого» его убить. Он прихвастнул, что рассказал об этом и в КГБ. И тоже не посмотрел мне в глаза. Как не смотрели на меня и другие одноклассники, которые один за другим рассказывали на собрании будто бы не обо мне, а о неком маньяке (и по совместительству — натовском шпионе).

Комсорг не позволила высказаться Алине Волковой, хотя та отчаянно тянула руку. Наташа заявила: «Волкова, ты всё равно ничего не знаешь. Тебя там не было. Посиди и послушай о своём… Крылове». Она отмахнулась от Алининых возражений, но не лишила слова классную руководительницу. Снежка поднялась с места, подобно предыдущим докладчикам. И в уже отработанном предыдущими ораторами стиле («сами знаете, кто» и «сами знаете, почему») высказалась в мою защиту. Галина Николаевна заявила, что ученики десятого «А» класса не разобрались в мотивах моих поступков. Она выразила уверенность, что все мои действия «тогда» были продиктованы заботой об одноклассниках и желанием помочь правоохранительной системе Советского Союза.

— Вас не было там, Галина Николаевна! — сказала Сергеева. — О чём вы вообще говорите⁈ Почему вы защищаете Крылова⁈ Он предатель! Из-за него ранили Васю Громова!

Секретарь комитета замерла, перестала записывать: взглянула на старосту нашего класса. Я тоже посмотрел на Лидочку — увидел на её лице блеск слёз. Почувствовал, как Волкова сжала мою руку.

— Чтобы помочь милиции⁈ — воскликнула Кравцова. — Поэтому он хотел перерезать нам горло⁈ Галина Николаевна, вы не видели его глаза… тогда! Вы ничего о нём не знаете!

Комсорг сжала кулаки, стиснула зубы. По классу прокатились шепотки в поддержку Наташиных слов. Я покачал головой; вдруг вспомнил, как смотрела на меня Кравцова «тогда»: стоя на камне около озера.

— Зато вы все остались живы! — воскликнула Алина.

Одноклассники взглянули на неё: недовольно, будто моя соседка по парте сказала неуместную сейчас глупость. Кравцова фыркнула. Сергеева громко всхлипнула, достала платок — утёрла слёзы.

— Слово предоставляется Ивану Крылову! — объявила комсорг. — Послушаем, что ты скажешь в своё оправдание, Иван. Если, конечно, тебе есть что сказать.

Наташа скрестила на груди руки, склонила на бок голову. На меня посмотрели все мои явившиеся на собрание одноклассники. Взглянула мне в лицо даже Лидочка Сергеева.

— Хм, — произнёс я.

Встал, поправил очки. Заметил: Сергеева вздрогнула и отшатнулась, будто действительно видела во мне воплощение всех злодеев мира. Я покачал головой и снова хмыкнул.

Сказал:

— Прошу прощения у девчонок, которых в четверг напугал своим поведением. И благодарю парней, которые мне в тот день не мешали. И снова говорю спасибо Галине Николаевне за булочку.

Я улыбнулся Снежке. Обвёл взглядом притихших учеников десятого «А» класса, взглянул на Наташу Кравцову и на секретаря школьного комитета комсомола. Покачал головой.

— Считаю, что все выдвинутые против меня обвинения — это… ложь и провокация, — заявил я. — Так и запишите в протокол, товарищ секретарь. Вот и всё, что я обо всём этом думаю.

Пожал плечами, уселся на своё место. В классе почти минуту царила тишина, словно школьники дожидались продолжения моей пламенной речи. Но я молчал, улыбался. Думал о том, что пора заканчивать эту игру в важное собрание и идти обедать. Почувствовал, как Волкова снова накрыла ладонью мою руку. Увидел: Алинин жест заметила и Кравцова, и Сергеева, и все, кто сидел неподалёку от моей парты. Алина решительно сжала губы, не убрала руку — она взглянула на комсорга, приподняла подбородок. По классу снова прокатилась волна шепотков. Наташа ухмыльнулась, повернула лицо в сторону секретаря — та завершила записи, терпеливо дожидалась продолжения собрания. Комсорг кивнула и снова обратилась к классу.

— Будем голосовать, — объявила она. — Поднимите руку те, кто голосует за исключение ученика десятого «А» класса Ивана Крылова из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи.

Наташа первая вскинула над головой руку. На меня Кравцова не смотрела — она водила взглядом по кабинету. Я почувствовал, как пальцы Волковой впились в моё предплечье. Почудилось, что Алина затаила дыхание. Я накрыл её холодные пальцы своей ладонью; заглянул во влажно блестевшие глаза своей соседки по парте, улыбнулся. Увидел, как уверенно подняли руки Лидочка Сергеева и другие сидевшие передо мной девчонки. Взглянул на лес из рук в соседних рядах. Заметил, что рука Свечина взметнулась выше прочих, будто Лёня опасался: её не заметят. Обратил внимание, что сидевшая на месте Васи Громова Снежка укоризненно покачала головой. Перевёл взгляд на Кравцову — та посмотрела мне в глаза и хмыкнула.

— Двадцать два голоса за исключение Кравцова из комсомола, — сказала она. — Спасибо, товарищи. Можете опустить руки. Теперь посмотрим, кто против моего предложения…

— Я против! — сказала Волкова.

Наташа ещё говорила, когда Алина вскинула руку.

Комсорг будто не заметила жест Волковой, монотонно проговаривала:

— … Те, кто голосует против исключения ученика десятого «А» класса Ивана Крылова из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи.

Краем глаза я заметил движение — повернул голову: отметил, что руку над головой подняла и Снежка.

Кравцова увидела жест классной руководительницы — покачала головой.

— Голосуют только комсомольцы десятого «А» класса, Галина Николаевна, — сказала она. — Таковы правила. Простите, но ваш голос не считается.

Наташа повернулась к секретарю.

— Один голос против исключения Кравцова, — сказала она. — Запиши это. Проголосовали все присутствующие на собрании комсомольцы. Воздержавшихся нет.

Комсорг повернулась лицом к классу и объявила:

— Подавляющим большинством голосов комсомольская ячейка десятого «А» класса приняла решение исключить Ивана Крылова из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи.

Наташа поаплодировала — одноклассники похлопали ей в ответ.

Волкова шмыгнула носом.

— Протокол собрания я передам в комитет комсомола школы, — сообщила Кравцова, — чтобы тот утвердил наше решение. Ближайшее заседание комитета состоится на следующей неделе в среду шестнадцатого декабря.

Она взглянула на меня.

— Это я говорю специально для тебя, Иван, — сказала комсорг. — Для тебя явка на собрание школьного комитета обязательна. Если не придёшь на него, то вопрос о твоём исключении всё равно будет рассмотрен.

* * *

Я неторопливо шагал по тротуару, прятал подбородок за воротником куртки, помахивал дипломатом. Алина держала меня под руку, посматривала на моё лицо, то и дело вздыхала. С вершин сосен за нашим продвижением внимательно наблюдали большие вороны. В заснеженных кронах деревьев звучали встревоженные птичьи голоса. Под нашими ногами скрипел снег. Со стороны хоккейного корта доносились детские голоса и стук клюшек о лёд. Солнце уже опустилось за деревья, но небо пока не потемнело. Уличные фонари ещё не зажглись. Сугробы не блестели, как в полдень. Улица выглядела серой, неприветливой. Но уже светились окна домов — я посматривал на них, не замечал в квартирах огоньки новогодних гирлянд. Отметил, что новогоднее настроение в Рудогорске пока не ощущалось. Хотя до конца тысяча девятьсот восемьдесят первого года оставалось чуть больше трёх недель.

— … Где они поместили микрофон, не знаю, — говорил я. — Но придумал много вариантов. Кгбэшники нас прослушивали. Потому что они не слишком-то удивлялись требованиям террористов. И о джинсах расспросили Полковника ещё до того, как я о них сказал. Капитан всё больше интересовался визуальными деталями того, что творилось в классе. Они нас слышали, но вряд ли видели…

Я не свернул в направлении своего дома — направился в сторону Алининой пятиэтажки. О появлении в школе солдат рассказывал Волковой подробно. Махнул рукой при её словах о «подписке». Описал появление военнослужащих в школе и первоначальную реакцию на их вторжение учеников десятого «А» класса. Объяснил, когда и почему ранили Васю Громова. Но в ответ на Алинин вопрос о том, по какой причине школьники погибли в моём сне, я лишь пожал плечами. Предположил, что события изменили свой ход, когда я вышел к доске декламировать стихотворение Маяковского. Ведь именно тогда я обратил на себя внимание Новикова и Звонарёва. Кого они назначили переговорщиком в прошлый раз, я не знал. Хотя и предполагал, что на роль своего посланца солдаты могли избрать Лёню Свечина: ведь именно он в четверг впускал меня в кабинет литературы.

— … Мне кажется, москвичи планировали штурм, когда из класса выйдет Новиков, — сказал я. — Звонарёв при мне не прикасался к гранатам. Думаю, он дожидался бы приятеля с автоматом в руках. К нему вполне мог броситься полковник Кравцов. Я сразу предположил, что Наташин отец наверняка прихватил с собой ключ от наручников или отмычку. Он рванул бы к Звонарёву…

— Но ведь его бы убили! — сказала Волкова.

Мне почудилось, что её глаза темнели с каждой секундой: на выходе из школьного двора они имели васильковый цвет — теперь казались лазурными.

— Вполне вероятно, — согласился я. — Но умер бы он не сразу. Отвлёк бы внимание солдата от школьников и от гранат до появления бойцов группы «Антитеррор». Я так думаю. Хотя… допускаю, что у отряда из Москвы был совсем иной план освобождения заложников. Возможно, что они справились бы и без моей помощи. Но я не удержался: очень уж хотел врезать Новикову гитарой.

Я тряхнул дипломатом — словно вообразил, что вновь метнул в Новикова гитару.

Алина покачала головой.

— А они тебя за это исключили из комсомола, — сказала она.

— Во-первых, не исключили… пока, — возразил я. — Будет у меня ещё на следующей неделе разговор с комитетом комсомола школы. Ты сама об этом слышала. Кто из наших одноклассников в том комитете состоит? Кравцова и Громов? Ну… два голоса точно будут против меня. Но они не решают. Поглядим, чем вся эта клоунада завершится.

Пожал плечами.

— Мне наплевать на эти заседания, если честно, — сказал я. — Исключат, значит: так тому и быть. Проживу без комсомольского значка. Даже и не планировал карьеру по партийной линии. Да ещё и сэкономлю на членских взносах. Зато теперь я спокойно работаю над книгой. Не высматриваю этих Лёниных солдат. Так что всё хорошо, Волкова. Не переживай.

Мысленно пропел: «Я царевна: мне можно!» И тут же подумал: «Решено. Сделаю из этого стихотворения песню. Уж очень прилипчивые строки». Алина покачала головой, дёрнула меня за руку.

— Ваня, ты не понимаешь, — сказала она. — Это же несправедливо! Лёня говорил, что выжили пятеро. Получается: в четверг должны были умереть восемнадцать человек! Ты всех спас! А они теперь тебя из комсомола гонят! Это нечестно! Пожалуйся директору школы! Обратись за помощью к капитану Райчуку! Поговори с полковником Кравцовым: он же знает, как было дело!..

Я усмехнулся.

— Михаил Андреевич сегодня узнает о результатах собрания от жены. Если это в его силах, то поможет. Капитану Райчуку наплевать на меня и на моё комсомольское будущее. Он строчит доклады московскому начальству о своей блистательной победе. И думает, что пошёл на повышение. Уверен, что он видит себя уже подполковником и мысленно шагает по Невскому проспекту, а то и по Арбату.

Поправил очки.

— А полковнику Кравцову сейчас точно не до меня, — сказал я. — Сомневаюсь, что он бывает дома. У него в части случилось ЧП. Его подчинённые дезертировали. С оружием! Взяли в заложники целый класс. Ранили школьника. Это не шутки. С кого, по-твоему, за всё это спросят? С командира Рудогорского погранотряда: с полковника Кравцова.

Я хмыкнул.

— Не удивлюсь, если Наташин папаня сейчас днём и ночью мечется по территории погранотряда. А у его двери с конца прошлой недели уже выстроилась очередь из проверяющих. Это для Райчука в четверг всё закончилось отлично: он всех спас и обезвредил опасных террористов. А вот Кравцов, небось, уже жалеет, что Новиков и Звонарёв его тогда не застрелили.

Мы свернули на тропу, что вела через лесок к Алининому дому — словно вошли в тоннель: над нашими головами, сосны тянули друг к другу покрытые шапками снега ветви.

— Интуиция мне подсказывает, что Кравцов ещё до Нового года лишится своей должности, — сказал я. — Уж очень большую свинью ему подложили Новиков и Звонарёв. Что ещё нароют проверяющие, не представляю. Но из-за этих двух вооружённых дезертиров, что мечтали о загранице, Наташа с родителями может в январе переехать из Карельской АССР… на границу с Афганистаном, к примеру.

Ветер качнул деревья. Волкова взвизгнула; пугливо ссутулилась, когда на нас посыпалась с сосен снежная лавина. Алина взмахнула варежками: стряхнула с моих плеч и с шапки снег.

— Зато Кравцова отсюда уедет вместе с отцом, — сказала она, — а не останется здесь навечно: в земле на Рудогорском кладбище.

Она взглянула вверх, будто опасалась новой лавины.

— С этим не поспоришь, — согласился я.

Заметил, как большая снежинка опустилась точно на кончик носа моей спутницы и уже через мгновение растаяла. Она превратилась в крохотную каплю воды. Алина смахнула её варежкой, вздохнула. Я смотрел на лицо Волковой: на её порозовевшие от холода скулы, на влажные ресницы, на выглядывавшие из-под шапки волосы (сейчас они походили цветом на медную проволоку). Вспомнил, что после комсомольского собрания не замечал на щеках Алины ямочки. Хотя любовался ими сегодня едва ли не весь день. Поправил соскользнувшие к кончику носа очки. Волкова снова взяла меня под руку. Мы свернули за угол дома и вошли во двор — в тот самый момент, когда там зажглись фонари. Ветер метнул нам в лица снежинки. Сквозь мутные, запотевшие линзы очков я увидел дожидавшуюся нас около подъезда Лену Кукушкину.

* * *

В квартире Алины (на пятом этаже) мы с Кукушкиной сегодня пробыли почти три часа. Дважды пили чай с бутербродами. Я тихо бренчал на гитаре. Слушали рассказы Волковой о фестивале.

Лена выпытывала у вокалистки ВИА «Солнечные котята» все подробности конкурса. С её подачи Алина расписала нам свою жизнь в каждый день фестиваля едва ли не поминутно. Семиклассница слушала её, то и дело задерживала дыхание от восторга. Смотрела на Волкову широко открытыми глазами и твердила: «Вот бы и мне туда…»

А вечером я повторил Алинин рассказ маме. Та вздыхала, покачивала головой. Поинтересовалась, когда снова увидит «невестку». Я пообещал маме, что Волкова придёт к нам в воскресенье.

* * *

В среду, находясь рядом со своими одноклассниками, я ощутил себя разносчиком опасного инфекционного заболевания. Вчера ученики десятого «А» класса просто игнорировали моё присутствие — теперь же они шарахались при виде меня в стороны, как он прокажённого. Не смотрели мне в лицо, не заговаривали со мной. И это притом, что прочие старшеклассники охотно пожимали мне руку и расспрашивали о субботнем концерте. После пятого урока меня отыскал Рокотов — вручил мне список песен на следующее выступление. «Порадовал» тем, что снова включил в программу концерта нелюбимую мной «Олимпиаду-80».

Я пробежался взглядом по стокам: разглядывал пометки. Отметил, что три из четырёх новинок (песни из фильма «Берегите женщин») Сергей на этот раз доверил исполнить мне. На мою долю в новой концертной программе пришлось две трети репертуара, словно Рокот отлынивал от обязанностей вокалиста ансамбля. А вот композиций из Алининого репертуара я в списке не нашёл. Рокотов пояснил, что «фестивальные» песни не годились для «детских танцев». Поинтересовался, когда я покажу ему «новые музыкальные наработки». Радостно хлопнул меня по плечу, когда услышал, что я уже «накладываю тексты на музыку».

В четверг, в пятницу и в субботу ситуация в школе не изменилась. Одноклассники всячески намекали мне, что я чужой на этом празднике жизни. Хотя открыто не хамили, словно побаивались. Я усмехался, глядя на них. Меня такое положение вещей не беспокоило. А вот мою соседку по парте поступки учеников десятого «А» злили. И она этого не скрывала. Волкова теперь не выглядела тихоней и серой мышью. Она расхаживала по классу, расправив плечи. Не замечала никого, кроме меня. Ни с кем, кроме меня в классе не разговаривала. Словно всех прочих одноклассников считала не стоившими её внимания призраками.

Школьников подобное поведение обидело. Я слышал их шепотки о том, что «Волкова зазналась» и что «девка возгордилась». Видел, как недовольные девицы прожигали Алинину спину взглядами — следом они обязательно смотрели на меня: проверяли мою реакцию. Я отреагировал на злые шепотки девиц лишь однажды. Щелкнул пальцем — привлёк к себе внимание сплетниц. Посмотрел им в глаза и провёл пальцем по своему горлу — сплетницы побледнели и опустили глаза. А вот приятель Васи Громова, будто невзначай на перемене толкнул Алину в спину. Я тут же догнал его и очень даже «взначай» сильно пнул парня ногой в голень.

— Крылов! — нарушила обет молчания следившая за нашей стычкой Кравцова. — Что ты себе позволяешь⁈

Я развёл руками, взглянул на покрасневшее лицо Алининого обидчика.

Сказал:

— Случайно вышло. Хотел врезать ему между ног. Не дотянулся.

Парень не выдержал баталии взглядов — опустил глаза и похромал в класс.

— Крылов, ты думаешь: нет на тебя управы⁈ — сказала Наташа.

Она сжала кулаки, грозно сощурила глаза.

Рядом со мной встала Волкова, взяла меня под руку.

— А ты из комсомола меня исключи, — посоветовал я комсоргу и повёл Алину в класс.

* * *

В субботу после школы я напомнил Волковой, что в выходной её ждёт моя мама.

* * *

А вечером на концерте обнаружил, что рядом с музыкантами ВИА «Солнечные котята» я снова выглядел белой вороной. Парни из ансамбля нарядились в подготовленные для фестиваля сценические костюмы, нацепили стильные жёлтые галстуки-бабочки и старомодные шляпы. Я в своих синих вранглерах и в футболе с олимпийским мишкой смотрелся рядом с ними мальчиком из чужой песочницы. «Зато кроссовки у нас почти одинаковые», — подумал я, когда понял: мои адики издали вполне смахивали на «Москву» в которых расхаживали «Солнечные котята».

Несоответствие костюмов заметила и Изабелла Корж. Она указала на меня пальцем и, не сказав ни слова, умчалась по тёмному коридору Дворца культуры. Вернулась она к танцевальному залу за пять минут до начала концерта, вручила мне мятую, пропахшую нафталином серую шляпу. Сегодняшнее выступление начал Рокотов. Я примостился на ступенях около сцены, приводил в приличный вид театральный реквизит: шляпу. Вспомнил, что похожий головной убор видел среди папиных вещей. Вот только отцовские наряды не источали аромат каменноугольной смолы.

— Сегодня много народу, — сказала Белла.

Она указала на заполненный молодёжью зал.

— Уже сейчас не протолкнуться, — добавила Корж. — А что будет после пятой-шестой песни⁈

* * *

— Белое солнце дня…

Первой же «моей» песней Рокотов поставил в списке «Радугу» (из кинофильма «Берегите женщин») на стихи Леонида Фадеева. Со сцены я исполнял её впервые, но особенно по этому поводу не волновался. Тем более что в этой музыкальной композиции я лишь солировал — исполняли мы её всем коллективом, «как в кино». Я приплясывал под бодрую мелодию. Прислушивался к звучанию собственного голоса, что доносилось из динамиков; теребил шляпу, подражая Майклу Джексону. Скользил взглядом по лицам собравшихся около сцены девчонок. Заметил школьниц из десятого «Б» и десятого «В» классов (узнал секретаря комитета комсомола первой школы). Разглядел знакомые лица часто посещавших осенью «детские танцы» девятиклассниц. Но не увидел в толпе поклонниц ансамбля ни Лидочку Сергееву, ни Наташу Кравцову.

— … Прожитый день нельзя…

Из глубины зала мне помахал рукой Руслан Петров. Его фигура резко выделялась на фоне окружавших его низкорослых школьников. Его подругу Надю со сцены я не разглядел (не помогли даже очки). Но не сомневался, что Надюха выплясывала сейчас рядом со своим рослым кавалером. Снял шляпу — махнул ею в ответ на приветствие Руси. Девчонки около сцены отреагировали на мой жест радостным визгом, взмахнули руками. Я улыбнулся и в стиле короля поп-музыки провёл рукой по полям шляпы. Представил возможную реакцию девчонок на знаменитую лунную походку — снова улыбнулся и мысленно пометил, что добавлю отработку знаменитого движения в утреннюю зарядку. Прошёлся вдоль края подмосток. Отметил, что девчонки следили за мной, поворачивали головы. Они двигались под музыку, улыбались. Но не все. Я увидел справа от сцены неподвижную фигуру.

— … К нам всегда приходят радости, когда не ждёшь…

Замеченная мной девчонка не танцевала. Стояла на одном месте, распрямив спину и прижав руки к бёдрам. Не подпевала, не улыбалась. Она рассматривала меня внимательно и словно смущённо. Чуть склонила голову — будто стеснялась своего пристального взгляда. Но не отводила глаз. Луч прожектора касался её головы, придавал её волосам огненный блеск. Я подумал: застывшая в окружении танцующих школьниц девичья фигура походила на молодое дерево, которое росло в зарослях высоких трав и не кланялось ветру. Себя вообразил тем самым ветром. Замер напротив неподвижной девицы. Но не замолчал — пел: старательно тянул ноты, следил за ритмом композиции. Пристально смотрел девчонке в глаза. Видел их блеск. Гадал, какой у них сейчас цвет. Представлял их тёмно-лазурными, ультрамариновыми или полуночно-синими — такими я их ещё не видел.

— … Для нас с тобой.

Я замолчал, опустил микрофон, поправил шляпу. Из динамиков всё ещё звучала музыка, школьники танцевали. Я улыбнулся, поднёс руку к губам.

Бросил в толпу визжащих девиц воздушный поцелуй: адресовал его Алине Волковой.

Глава 9

Рокотов кивнул в ответ на моё предложение, раздал команды музыкантам, взял у меня микрофон. Пока мы совещались, я краем уха слушал, доносившиеся из переполненного танцевального зала голоса школьников. Отметил, что одни требовали исполнить «Котёнка», другие просили «сбацать» «Гимн ПТУшника», а третьи поторапливали ансамбль продолжить выступление. Рокот взмахнул рукой, поднёс палец к губам — призвал к тишине. Его жёлтый галстук бабочка выглядел необыкновенно ярким, будто светился. Блестели в свете прожекторов и волосы Сергея, что выглядывали из-под шляпы. Я прикоснулся к плечу Рокотова, кивнул в направлении Алины. Рокот взглянул на смущённо прятавшую в тени лицо Волкову, блеснул белыми зубами (подобно тем загорелым до черноты любителям меховых одежд, которых я видел в московской гостинице «Космос»).

— Друзья! — сказал Сергей. — Как вы все знаете, наш ансамбль «Солнечные котята» удачно выступил на фестивале в Петрозаводске. На этой неделе многие меня спрашивали о таинственной солистке нашего ансамбля. Просили меня рассказать: кто она, и почему мы приняли её в наш коллектив. Я отвечал всем: принял Алину в нашу группу, потому что она восхитительная певица. Только потому именно она стала голосом нашего города на республиканском конкурсе.

Рокотов обвёл взглядом зал.

— Мне ответили, что многие девушки хорошо поют, — продолжил он. — Говорили, что нужен был конкурс на место вокалистки в ВИА «Солнечные котята». Что место в составе нашей группы принадлежит наиболее талантливой и достойной. Но я вам скажу так же, как отвечал всю эту неделю. В конкурсе не было никакого смысла. Я сам это понял, когда впервые услышал пение Алины. Жюри и посетители фестиваля согласились с моим мнением. И сейчас вы узнаете, почему так случилось.

Сергей указал на Алину и сказал:

— Потому что Алина Волкова здесь, в этом зале. Она скромная девушка, не стремится к славе. Но слава её уже нашла. И теперь, Алина, ты никуда от неё не денешься. Смирись с этим. Во многом именно благодаря тебе и твоему голосу мы с парнями летом окажемся на сцене вместе с лучшими молодёжными вокально-инструментальными ансамблями Советского Союза. Ёлы-палы, Алина, поднимайся к нам на сцену. Мы все хотим тебя хорошенько рассмотреть. А главное: услышать твой голос, твоё пение.

Школьницы вертели головами — искали «ту самую» Волкову. Они не сразу сообразили, на кого указал Рокотов. Заметили неброско наряженную Алину, когда та уже поднималась по ступеням на сцену. Я окинул взглядом наряд своей соседки по школьной парте, ухмыльнулся. Потому что Алина явилась на танцы в кроссовках и джинсах, похожих на мои. На её белой футболке красовалась эмблема олимпиады и надпись «Москва-80». Собранные на затылке в хвост волосы покачивались при каждом Алинином шаге, и будто искрились в свете прожекторов. Я шагнул навстречу вокалистке ансамбля «Солнечные котята», подал ей руку. Волкова от моей помощи не отказалась. Я несильно сжал её холодные пальцы и шепнул: «Не волнуйся. Всё будет хорошо». Алина улыбнулась — посмотрел её в глаза, не увидел там тревоги. «Они сейчас тёмно-лазурные, — подумал я. — Угадал».

Подвёл Волкову к стойке для микрофона, около которой нас дожидался Рокот. Сергей поприветствовал вокалистку своего ансамбля; похлопал в ладоши и призвал заполнивших танцевальный зал школьников последовать его примеру. В ответ на его короткую речь раздались жидкие аплодисменты, которые едва не утонули в недовольном мычании — его источником стала группа собравшихся около сцены девиц. Улыбка на лице Алины слегка померкла. Но не исчезла. Рокотов передал Волковой микрофон. Склонился к её уху. Я услышал обрывок фразы: «…Моё сердце…» Певица кинула — Сергей кокетливо поправил на шее бабочку и направился к музыкантам. Я снова сжал руку Волковой и прошептал: «Ни пуха…» Нахлобучил Алине на голову свою пропахшую нафталином шляпу. Отметил, что на голове Волковой та смотрелась неплохо. Показал певице поднятый вверх большой палец. Забрал у неё сумочку.

Алина поправила шляпу: повторила мои попытки изобразить Майкла Джексона. У неё неплохо получился этот жест: не как у короля поп-музыки, но мило и изящно. Волкова улыбалась. Будто не замечала недовольство поклонниц ансамбля. Она смотрела в зал и словно о чём-то мечтала. Рокотов завершил отсчёт, махнул рукой. Я торопливо ушёл со сцены, встал у подножья лестницы рядом с сидевшей на ступенях Изабеллой Корж. Вдохнул запах духов Беллы — около сцены он почти не смешивался с прочими витавшими в зале ароматами (не только парфюмерными). Гул в зале стих, когда из динамиков прозвучала музыка. Рокотов уверенно отыграл вступление — я смотрел, как Волкова едва заметно пританцовывала под аккомпанемент гитарного соло. Отметил, что двигалась Алина красиво и уверенно. Вспомнил: Лена Кукушкина говорила, что «Алиночка в детстве занималась танцами».

Изабелла обернулась. Кивнула в сторону сцены. Вздохнула.

— Она красивая, — сказала Корж.

Покачала головой и снова заявила:

— Тебе повезло с подружкой, Котёнок.

— Знаю, — ответил я.

Поправил очки, улыбнулся.

Белла попыталась что-то добавить. Но умолкла на полуслове, будто вдруг передумала; поспешно повернулась лицом к сцене. Потому что из динамиков в зал полились звуки Алининого голоса.

— Ты возьми моё сердце на память, — пропела Волкова. — Пусть согреет оно твои руки…

Она не закрепила микрофон на стойке — держала его в руке. Не стояла на месте, как во время генеральной репетиции. Я смотрел на Алинино лицо и не находил сил отвести взгляд. Видел, как шевелились напомаженные губы и как блестели похожие на драгоценные камни глаза. Чувствовал, что снова почти не дышу. Отметил, что даже сердце в моей груди притихло, затаилось. Видел: Волкова неторопливо прохаживалась вдоль края сцены. Смотрела на собравшихся в зале людей… которые притихли, не шумели и почти не двигались, будто парализованные звучавшим из динамиков пением. Лица слушателей медленно и синхронно поворачивались — сотни пар глаз следили за передвижением юной певицы по сцене. На меня Алина тоже посмотрела. Наши взгляды на миг встретились. Моё сердце пропустило удар. Волкова улыбнулась. Я улыбнулся ей в ответ.

— … Я кричу: «Не уходи!» Сердце рвётся из груди…

* * *

Рокотов ринулся к лежавшей на столешнице пачке сигарет, едва переступил порог репетиционного зала. Следом за ним к столу устремились музыканты. Белла ухмыльнулась и не спеша переступила порог. Я пропустил Алину вперёд и только тогда с сумочкой в руке вошёл сам, прикрыл дверь. Музыканты окружили стол, задымили. Корж заняла своё место за спиной Сергея, положила тому руки на плечи. Рокотов погладил пальцы подружки, выпустил в потолок струю дыма. Волкова уселась на стул около стены. Я присел рядом с ней на табурет, распрямил уставшие ноги. Веник отработанными движениями расставил стаканы, с ловкостью фокусника достал из сумки бутылку с портвейном. Рокотов предложил сигарету Алине, но та покачала головой. Отказалась Волкова и от спиртного. Музыканты подняли стаканы — выпили за удачное окончание концерта. Рокотов вытер ладонью губы.

— А я вам говорил, парни! — сказал он. — Как только они услышат её пение, так сразу и успокоятся. Меня тоже за эту неделю достали с расспросами. И Беллу тоже.

Стоявшая за его спиной Корж кивнула.

— На меня все подружки обиделись, — сообщила она.

Посмотрела на Алину.

— Ёлы-палы, понадобилась всего одна песня! — сказал Сергей. — И вуаля! Все вопросы о нашем выборе солистки для ансамбля отпали. Выдели? После «Сердца» они все заткнулись. Все!

Он выдохнул в сторону окна табачный дым.

— Я бы и сам заткнулся, если бы не слышал Алинку раньше, — продолжил Рокот. — Они думали: в петрозаводском жюри дураки сидели. И первое место нам отдали за красивые глаза!

Изабелла взглянула на Алину.

— Глаза у неё тоже красивые, — сказала она.

Мне почудилось, что в голосе Корж прозвучали нотки ревности.

Рокот махнул рукой — уронил на столешницу сигаретный пепел.

— На её глаза вон пусть Котёнок любуется, — сказал он. — Нам с парнями её глаза без надобности. Хотя они нормальные, с этим я не спорю. Без обид. Но нам нужен её голос!

Белла склонила голову, поцеловала Рокота в макушку.

Сергей прикоснулся к руке подружки, указал на меня сигаретой и заявил:

— А ещё нам нужны для её голоса новые песни. До Нового года всё меньше времени, пора думать о концерте. Ёлы-палы, Котёнок, что там с расширением репертуара?

Я отогнал прочь подлетевшее к моему лицу облачно табачного дыма. Пожал плечами; снял очки, протёр носовым платком запотевшие линзы. Почувствовал, как на моё бедро легла Алинина рука.

Сказал:

— Работаю над этим.

Спрятал в карман платок.

— А результаты? — спросил Сергей. — Хоть какие-то результаты уже есть? Или хотя бы сроки нам обозначь. Чтобы мы с парнями не дёргались и не дёргали понапрасну тебя.

Я надел очки, кивнул и сообщил:

— Готова только одна композиция. В черновом варианте. Доработаю в ней вступление. И определюсь с ритмом припева. Но это уже работа на пару дней, было бы настроение.

Рокотов встрепенулся.

— И что за песня? — спросил он.

«Царевна», — промелькнуло в голове рабочее название композиции. Память тут же выдала образ Наташи Кравцовой (пусть её в школе называли Принцессой, а не Царевной) — я невольно скривил губы. Потому что вспомнил Принцессу стоящей около классной доски во время недавнего комсомольского собрания.

Посмотрел на Алину и сказал:

— Я назвал её… «Рисую на стенах».

Повёл плечом.

— Но это не окончательное название, — сказал я. — Мне и самому оно не очень нравится. Да и не передаёт оно дух самой песни. Посоветуюсь по этому поводу с автором текста.

Рокотов махнул рукой.

— Да фиг с ним: с названием, — сказал он. — Я не о названиях тебя спросил. Хоть цифрами их обозначай, хоть иксами и игреками — без разницы. Котёнок, ты нам песню давай!

Сергей повертел головой — Белла рванула к стоявшей у стены гитаре: будто по его мысленной просьбе. Музыканты одновременно протянули руки к пепельнице, постучали по её краям сигаретами. От порыва ветра задрожали прикрытые плотными шторами оконные стёкла. Волкова вдохнула пропитанный табачным дымом воздух, но снова покачала головой в ответ на предложение Рокотова «закурить». Привстала — поправила на моей голове шляпу. Корж принесла мне гитару — я провёл рукой по струнам: проверил настройку музыкального инструмента. Заглянул в бледно-васильковые глаза Алины; и в очередной раз за сегодняшний вечер ощутил себя обычным пылким шестнадцатилетним юношей (а не прятавшимся за юным обликом великовозрастным циником). Объявил слушателям: вступление к композиции напишу позже, потому что хотел придумать нечто необычное — под стать песне.

Ударил по струнам и пропел:

— Я рисую на стенах рожицы…

Заметил, что Волкова застыла. Точно она не ожидала, что услышит строки собственного стихотворения. Мы посмотрели друг другу в глаза. Я не почувствовал, что Волкова расстроилась или обиделась. Скорее, она удивилась моему выбору основы для песни. Не моргала и едва заметно улыбалась, словно моё пение пробудило приятные для неё воспоминания. Мне чудилось: теперь Алина едва дышала. Заметил, что музыканты позабыли о сигаретах: на стол то и дело падали комочки пепла. Веник и Бурый сжимали в руках пустые стаканы. Рокотов и Чага следили за моими руками. Белла пристально смотрела на мои губы — словно запоминала слова песни. Я впервые проговаривал вслух те строки, что давно вертелись в моей голове: раньше пел лишь прилипчивый припев. Находил, что звучали они неплохо. Хотя моё воображение подсказало: Алина споёт их лучше — я в этом нисколько не сомневался.

Завершил припев:

— … Я царевна: мне можно!

* * *

Я снова ушёл из репетиционного зала раньше всех: через час после окончания концерта. Ещё до того, как музыканты ВИА «Солнечные котята» опустошили свои запасы портвейна. Вот только теперь я вышел из Дворца культуры не один, а под руку с Алиной Волковой. Перед выходом выглянул через окно около служебного хода — осмотрел безлюдную площадь. Не обнаружил засаду школьниц; увидел, как ветер гонял по земле снежную порошу. Лишь тогда шагнул на улицу. Повёл Волкову привычным маршрутом: в обход многолюдных путей и тех мест, где могли нас поджидать поклонницы Котёнка.

Поначалу мы шли молча, прислушивались к завываниям ветра и к скрипу снега под подошвами нашей обуви. К вечеру похолодало. Ветер не гладил щёки, а царапал кожу колючими льдинками. Я спрятал мочки ушей под шапку, сунул подбородок под воротник куртки. Отметил, что около лица Волковой кружило облачко пара. Видел, что Алина изредка посматривала мне в глаза — будто что-то в них высматривала. Она не спрашивала, куда мы идём; словно не замечала, что наши пятиэтажки находились едва ли не в противоположной стороне. Заговорила Алина, когда мы одолели половину пути к её дому.

— Царевной называла меня мама, — сказала она. — Бабушка мне рассказывала сказки о царях и царицах. Говорила, что в детстве моя прабабушка видела настоящего императора. Я мечтала, что стану царицей, когда вырасту. Даже стихи об этом сочиняла, похожие на бабушкины сказки. Но их не напечатали. Мама их никому не показывала: говорила, что сейчас не время для цариц. Я с ней спорила. И она разрешила мне быть царевной, если стану слушаться и хорошо заниматься.

Алина улыбнулась.

— Когда мне в детстве что-то запрещали, — сказала она, — я так и кричала: «Я царевна: мне можно!» Бабушка злилась и называла меня вредной девчонкой. Маму мои слова смешили. Она гладила меня по голове, целовала в макушку. И тайком от бабушки кормила меня до обеда сладостями или разрешала допоздна читать книжки. Я не всегда слушалась маму; но всегда хорошо занималась: и танцами, и музыкой, и вокалом. А потом, мама умерла. И я теперь не царевна.

Волкова дёрнула плечами.

— Я рада, что ты выбрал для песни именно это стихотворение, — заявила Алина. — Я написала его, когда мы уезжали из Москвы. И от мамы. Мне было грустно, я постоянно лила слёзы. Бабушка ругалась, говорила: с таким плаксивым характером я ничего в этой жизни не добьюсь. Я сочиняла грустные стихи. А однажды разозлилась на всех: на себя, на бабушку… и на всех остальных. И сочинила это стихотворение. Потом вспоминала его, когда мне становилось очень грустно.

Она взглянула на меня и сообщила:

— Теперь я буду его петь.

Она прижала к себе мой локоть.

— Спасибо, — произнесла Алина.

Ветер качнул деревья — те будто поблагодарили нас: склонили перед нами головы, просыпали на дорогу блестевшую в свете уличных фонарей ледяную пыль.

Я пожал плечами.

— Да пожалуйста.

Усмехнулся.

— Царевна и её Котёнок, — произнёс я. — Забавно звучит. Как название сказки.

Посмотрел на свою спутницу — снова увидел на Алинином лице улыбку.

— Да, — сказала Волкова. — Забавно.

Она кивнула и едва слышно повторила:

— И мой Котёнок…

* * *

Мы вошли в подъезд. Гнавшийся за нами по улице ветер рассерженно ударил снегом по стеклам и дверям — те вздрогнули. Над моей головой вспыхнул яркий болезненно-жёлтый свет. Я зажмурил глаза; заметил, что линзы очков запотели. Вынул из кармана руки, поднёс их к тёплой батарее — подавил желание прижаться к батарее ещё и щекой.

Волкова тоже остановилась.

— Поднимешься? — спросила она.

Я кивнул.

— Конечно.

Сквозь мутные стёкла очков увидел Алинину улыбку.

Мы неторопливо поднялись на третий этаж.

Я указал пальцем на потолок, сказал:

— Сразу пойду наверх.

Волкова кивнула. Поспешно расстегнула сумочку — достала из неё ключ. Протянула его мне.

— Загляну к бабушке, — сказала Алина. — Ненадолго. Переоденусь.

Я прикоснулся кончиками согретых о батарею пальцев к её подбородку. Склонил голову — прижал свои губы к её губам. Ощутил во рту привкус губной помады. Волкова зажмурила глаза, положила руки мне на плечи. Но я не затянул поцелуй.

Шепнул Алине на ухо:

— Жду тебя. Не задерживайся.

Волкова открыла глаза и снова задышала.

Я махнул ей рукой и зашагал по ступеням.

* * *

Распахнул дверь сорок восьмой квартиры, вдохнул пропитанный табачным дымом застоявшийся воздух. Слизнул с губ помаду, заметил около поворота на кухню блеск кошачьих глаз. Щёлкнул выключателем — взглянул на мордочку выглядывавшего из-за угла белого котёнка.

— Привет, Барсик, — сказал я.

Котёнок дёрнул ушами.

Я разулся — связал шнурками свои ботинки, повесил их на крючок рядом с курткой.

Указал на Барсика пальцем и заявил:

— Фиг тебе, а не горшок из моей обуви! Понял⁈

Усмехнулся. Убедился, что прихожая не «заминирована». Позвонил к себе домой.

Сказал маме, что заночую сегодня у Алины. Заверил её, что помню о том обещании, которое дал отцу.

* * *

Я лежал на диване, вдыхал пропитанный потом и табачным дымом воздух, смотрел на небо за окном. Понимал, что уже утро. Но пока не видел признаки рассвета: небо над крышей пятиэтажки, что стояла напротив окон Алининой квартиры, оставалось тёмным и мрачным. Видел, что за ночь не успокоился ветер: он упорно сметал с крыши снег, стучал льдинками в окно. Покачивались верхушки сосен. О точном времени я сейчас имел смутное представление. Свои наручные часы я ещё вечером оставил на журнальном столике — там же, где бросил и очки. Память промолчала в ответ на мой запрос о времени начала сегодняшнего рассвета (тринадцатого декабря). Но я не сомневался, что уже утро. Хотя с улицы пока не доносились ни голоса, ни рычание двигателей: воскресенье.

Чувствовал, как пульсировала в висках кровь, и как постанывали мои натруженные мышцы: они выдержали два с половиной часа субботнего концерта и многочасовой ночной постельный марафон. Уже решил, что обойдусь сегодня без комплекса утренней зарядки. Понимал, что с физическими упражнениями на сегодня не закончил: лишь поставил их на паузу. Волкова прижимала щёку к моему плечу. Её волосы то и дело щекотали мне нос — я аккуратно убирал их со своего лица, наглаживал при этом Алинину голову. Ощущал, как Алинины пальцы скользили по моей груди. Отметил, что мой шестнадцатилетний организм всё ещё откликался на прикосновения женского тела. Сдерживал вновь пробудившееся желание. Слушал урчание своего живота и тихий голос Волковой.

Алина рассказывала о своём детстве, о маме и об отце, которого едва помнила. Призналась, что скучает по жизни в столице. Говорила о своей Москве — совсем не о том городе, какой знал и помнил я. Рассказывала мне о поэзии, о своих выступлениях на поэтических вечерах. Описывала путешествие по Европе и свои детские впечатления от заграничной жизни. Вновь пересказала мне хронику поездки на петрозаводский фестиваль. Описала мне свои ощущения от выступлений на сцене. Я отметил, что Алинины сценические впечатления мало походили на мои. На сцене Волкова не развлекалась, а работала. Словно вновь доказывала маме, что вправе быть царевной. Её слова о пении звучали буднично и скучно, будто Алина рассуждала об алгебре или о геометрии.

После воспоминаний о выступлениях на сцене Волкова перешла к фантазиям о будущем. Не о нашем с нею совместном будущем — об учёбе в институте. Поинтересовалась, не хочу ли и я поступить в Литературный институт. Приподняла голову, когда услышала: «Что я там забыл?» Заверила, что я пишу замечательный роман. Сказала: она не сомневается, что я с лёгкостью получу на свою творческую работу три положительные рецензии преподавателей института, нужные для допуска к собеседованию. Сообщила, что её бабушка уже подготовила для отправки в институт лучшие Алинины стихи. Предложила и мне выслать отпечатанные на машинке главы романа для рассмотрения приёмной комиссией Литературного института. Но я в ответ улыбнулся и покачал головой.

* * *

Сделал сегодня паузу в работе над рукописью — пошёл на сделку с совестью.

Потому что выбрался из постели засветло. А днём не оставил Алину один на один со своей мамой. Волкова выполнила обещание: явилась в воскресенье ко мне в гости. Пришла с приношением — принесла купленную в Петрозаводске бутылку «Карельского бальзама». Мама приняла подарок, полюбовалась красивой бутылкой, спрятала её в шкаф (обронила, что откроет бальзам на Новый год — если «будет настроение»).

Поначалу моя мама выглядела хмурой, неразговорчивой и будто обиженной моим ночным загулом. Она встретила нас в прихожей неприветливым взглядом. Но Волкова будто не заметила её хмурый вид. Ответила ей счастливой улыбкой. И целый час упорно не обращала внимания на мамину мрачность. Алина сегодня даже мне показалась необычайно радостной и сияющей — на это обратила внимание и моя родительница.

Мама оттаяла, напоила нас чаем… с «парой капель» «Карельского бальзама». Она с искренним интересом внимала рассказам Волковой о фестивале. Выслушала спетые Алиной под гитару конкурсные песни. Вздыхала всякий раз, когда Алина вдруг замирала и пристально смотрела мне в глаза. Мне почудилось, что моя строгая мама разок смахнула слезу при виде счастливого взгляда Волковой. Она сегодня дважды обняла «невестку»!

Но мама не предложила, чтобы Алина осталась у нас до утра — будто пожалела мою юношескую психику.

* * *

— Волнуешься? — спросила Волкова.

Мы неторопливо шли по освещённой фонарями улице в направлении Алининого дома. Ветер утих, пока мы общались с моей мамой. С неба теперь валили снежные хлопья.

— Из-за чего? — спросил я.

Заметил, что в Алининых ресницах запутались пушистые кристаллики льда. Поправил очки. Смахнул замёрзшими кончиками пальцев растаявшие снежинки со своего лица.

— Завтра заседание школьного комитета комсомола, — сказала Волкова. — Забыл?

Я зевнул (не в первый раз с того момента, когда мы оставили маму наедине с телевизором) — сказывалась бессонная ночь. Улыбнулся. Покачал головой.

Сказал:

— Не забыл. Но и не думаю об этом. Было бы из-за чего волноваться.

Снова прикрыл рот ладонью.

— Не пойду туда завтра, — сказал я. — Лучше поработаю над книгой.

Пожал плечами и сообщил:

— Из-за «подписки о неразглашении» мне нечего будет там говорить. Разберутся. Без меня.

Хмыкнул.

— Если исключат из комсомола, то сами мне об этом сообщат, — сказал я. — Кравцова так точно о таком событии всей школе растрезвонит.

Волкова встрепенулась. Остановилась, придержала меня за руку. Позади Алины светил фонарь — прятал лицо Волковой в тень, окружал её голову золотистым ореолом.

— Ваня! — сказала Волкова. — Так нельзя!

Она помотала головой — выглядывавшие из-под её шапки волосы заискрились.

— Почему? — спросил я.

Алина дёрнула меня за руку.

— Нельзя! — повторила она. — Ты должен туда пойти! Пообещай мне, что явишься завтра за заседание!

Она смотрела мне в глаза, словно гипнотизировала.

— Зачем? — спросил я.

Стряхнул с плеч Волковой снег.

— Потому что это важно! — заявила Алина. — Потому что так надо! Потому что… я тебя об этом прошу!

Я улыбнулся и ответил:

— Ну, если это важно для тебя… тогда схожу.

Глава 10

В понедельник я снова поклялся Волковой, что не пропущу сегодняшнее комсомольское собрание. Пообещал Алине, что явлюсь на него вовремя. Пошутил, что до блеска начищу свой комсомольский значок в честь такого события и надену отцовский галстук. Сдерживал улыбку, когда соседка по парте на переменах втолковывала мне: я недооценивал значимость грядущего школьного сборища. Видел, что Алину удивляло и даже шокировало моё спокойное отношение к заседанию школьного комитета. Но ничего не мог с собой поделать: комсомольцем я себя не ощущал и не видел никакой разницы в том, буду носить на груди знак с изображением Ленина или же положу свой значок на полку. Но вслух я эти мысли не озвучивал даже Волковой — лишь говорил, что твёрдо верю в «торжество справедливости» и в «здравомыслие» наших «мудрых» комсомольских вожаков.

Понял: мои одноклассники тоже помнили о заседании школьного комитета. Сделал такой вывод, потому что много раз сегодня ловил на себе их взгляды. Десятиклассники тут же отводили глаза. Но всякий раз ухмылялись, словно в предвкушении значимого и приятного для них (но не для меня) события. После уроков со мной побеседовала Снежка. Она адресовала мне слова поддержки; выразила надежду на «правильное» решение школьных комсомольских лидеров. Галина Николаевна шепнула, что собрание комитета посетит директор школы. Заверила: Полковник приложит максимум усилий, чтобы я и дальше выплачивал комсомольские взносы. Я поблагодарил учительницу. Передал её слова Алине. Волкова обняла меня в радостном порыве — удостоилась пренебрежительного взгляда комсорга десятого «А» класса и возмущённого фырканья Лидочки Сергеевой.

До маминого возвращения с работы я пообедал и написал семь страниц новой главы. Волкова не звонила: предупредил её, что поработаю до собрания. Накормил маму ужином и выпросил у неё папин галстук — раз уж разбрасывался в школе обещаниями придти на комсомольское сборище нарядным. Большую часть своего небогатого гардероба отец увёз в Первомайск. Но оставил дома несколько «нелюбимых» вещий, среди которых я нашёл и скучный полосатый галстук. Нарядился — взглянул в зеркало. Мама подивилась моему «серьёзному» образу. Объяснил ей, что иду не на свидание. Точнее, не на такое свидание, о каком она подумала. Заявил, что меня сегодня ждали комсомольские вожди нашей школы. Причину моего «свидания» с ними не уточнил. Мама разглядывала меня, улыбалась. Твердила, что я выглядел «совсем» взрослым и походил на своего отца.

* * *

В школе я встретил Громова: единственного из одноклассников, кто сегодня не прятал от меня глаза (не считая Алину Волкову). Наряженный в строгий серый костюм Василий вышел из гардероба. При виде меня он ухмыльнулся и поправил на груди бандаж-косынку, где покоилась его простреленная Звонарёвым рука.

— Крылов, я проголосую за твоё исключение, — заявил Вася.

Он взглянул на меня сверху вниз.

Я расстегнул куртку, кивнул.

— Знаю.

— Клёвый галстук, — сказал Громов. — У моего деда такой же был. Он ним в своём селе мух по хате гонял.

Я поправил на шее классический узел «Кент» (минут пять его завязывал, стоя у зеркала).

— У твоего деда хороший вкус в одежде, — сказал я. — Жаль, что дед тебе его не передал.

Громов хмыкнул и торопливо зашагал в направлении ведущей на второй этаж лестницы — я вошёл в гардероб. Увидел на крючке рядом с Васиной курткой одежду Наташи Кравцовой и коричневое пальто Лидочки Сергеевой. Удивлённо вскинул брови: не вспомнил, когда Сергееву ввели в состав школьного комитета комсомола.

* * *

Я вошёл в кабинет математики и едва ли не нос к носу столкнулся с невысоким толстячком, наряженным в пошитый на заказ чёрный костюм: с комсоргом школы. Нашёл в памяти информацию, что этот парень учился в девятом «А» классе. И что его отец сейчас был членом бюро Рудогорского городского комитета КПСС. Толстяк не поинтересовался, кто я такой и почему ввалился на собрание школьного комитета комсомола. Он воскликнул: «А вот и Котёнок!» Парень снисходительно усмехнулся, осмотрел меня с ног до головы, похвалил мой галстук. Указал на первую парту среднего ряда — заявил, что моё место там. Он взглянул на наручные часы и известил меня о том, что «через десять минут начнём».

В классе пахло стиральным порошком «Лотос» (мне запомнился его запах) и толченым мелом. А ещё я почувствовал едва уловимые ароматы женских духов и табачного дыма. Громко поздоровался с собравшимися в классе школьниками и с директором школы, который скромно восседал за последней партой у окна. Отметил, что почти все члены комитета в сборе (и вдобавок к ним пришла Сергеева) — не явилась пока только девчонка секретарь. Я махнул рукой Кравцовой (та посматривала на меня, шепталась с Громовым). Пожал руки парням из десятого «Б». Уселся за парту, скрестил на груди руки. Скучающе взглянул на комсомольский значок, ярко блестевший на груди пухлощёкого комсорга первой школы.

Заседание комитета объявили открытым, как только девчонка секретарь уселась за учительский стол. Пухлый комсорг озвучил повестку сегодняшнего собрания, в которой числилось и «рассмотрение протокола первичной комсомольской организации» об исключении комсомольца Ивана Крылова «из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи». С принятия решения о моём исключении комсорг и предложил начать заседание. Раскрасневшаяся Кравцова вслух читала содержание протокола, составленного на прошлой неделе во время комсомольского собрания десятого «А» класса. Я прислушивался к её словам лишь первое время — потом зевнул и вернулся к проработке диалогов для начатой сегодня главы.

Наташин голос стал хорошим фоном для плодотворных размышлений. А вот скрипучий голос толстого комсорга меня отвлекал, сбивал с мысли. Девятиклассник то и дело вслух повторял озвученные Кравцовой фразы из протокола — акцентировал на них внимание членов комитета. Он посматривал на меня и хмыкал, то и дело кривил пухлые губы. Я не улавливал смысл Наташиных слов (не прислушивался к ним), но скрипучие фразы толстяка слышал. И вновь удивлялся, каким злодеем, шпионом и предателем представал комсомолец Иван Кравцов в рассказах учеников десятого «А» класса. Думал: я сам бы такого негодяя отовсюду исключил! Заметил, как удивлённо таращили на меня глаза сидевшие справа от моей парты школьники.

— … Подавляющим большинством голосов комсомольская ячейка десятого «А» класса приняла решение исключить Ивана Крылова из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи, — сообщила Кравцова.

Она вернула секретарю комитета тетрадь с протоколом заседания первичной ячейки, с вызовом взглянула на меня и вернулась на своё место. По классу прокатился гул голосов. Я различил слова «Котёнок», «офигеть», «гадёныш» и «бредятина». Не оглянулся. Отметил, что сидевшая около учительского стола Лидочка Сергеева не вертела головой, словно опасалась встретиться со мной взглядом. Секретарь завершила запись, она выжидающе смотрела на застывшего около классной доски толстяка комсорга. Тот облизывал губы и скользил взглядом по классу, будто прикидывал реакцию членов комитета на доклад Кравцовой. Толстяк щурил глаза, молчал. Наконец, он вытер о пиджак вспотевшие ладони, взмахнул рукой — призвал школьников к тишине.

— … Предлагаю послушать самого Крылова, — сказал комсорг.

Он указал на меня и добавил:

— Комсомолец Иван Крылов, ты имеешь право выступить в свою защиту. Хотим знать, согласен ли ты с высказанными в твой адрес обвинениями. Если не согласен, то желаем услышать твои доводы и услышать, как ты объяснишь членам комитета своё поведение во время произошедших третьего декабря событий.

Толстяк подошёл к моей парте — его губы блеснули, будто смазанные вазелином.

Я пожал плечами.

— Встань, Иван, — сказал комсорг. — Повернись лицом к членам комитета.

Я неохотно выбрался из-за парты, поправил очки. Взглянул на лица школьников — не увидел на них улыбки. Посмотрел на серьёзное лицо директора школы. Почувствовал себя ответчиком на заседании арбитражного суда. Вот только кривившие губы Кравцова и Громов не походили ни на адвокатов, ни на судей, ни на обвинителей. На миг мне почудилось, что я заглянул в класс одного из своих сыновей. Потому что не воспринимал сидевших в классе школьников, как своих ровесников. Да и Полковник не выглядел «авторитетным взрослым». Я взглянул на улицу — заметил, что в окнах коридоров младшего корпуса горел свет. Обнаружил я свет и в том классе, где полторы недели назад из кабинета литературы видел наблюдателя-милиционера.

— Слушаем тебя, Крылов, — сказал комсорг.

Я откашлялся… но не заговорил. Потому что резко распахнулась дверь, и в класс вошёл невысокий мужчина в меховой шапке, длинном пальто и с кожаной папкой в руке: капитан КГБ Райчук. Николай Григорьевич остановился в двух шагах от порога, пробежался взглядом по классу — заметил меня, кивнул.

— Товарищ, покиньте помещение! — потребовал комсорг.

Он подпёр руками бока (плечи его пиджака приподнялись, снова блеснул значок с изображением Ленина) и объявил:

— Здесь проходит заседание комитета комсомола школы!

Начальник рудогорского районного отдела Комитета государственной безопасности взглянул на недовольного комсорга, словно только сейчас его заметил. Толстяк отшатнулся, будто его толкнули в грудь. Комсорг провёл розовым кончиком языка по губам — те снова влажно заблестели.

— Прекрасно, — сказал капитан. — Просто превосходно: я не ошибся дверью.

Он извлёк из кармана красные корочки с золотистым изображением герба Советского Союза и надписью: «КГБ СССР». Открыл удостоверение, показал его толстяку; представился. Я заметил мелькнувшую чёрно-белую фотографию. Школьники будто по команде приосанились.

— Как вижу, собрание уже началось, — сказал Николай Григорьевич.

Райчук расстегнул верхние пуговицы на пальто, ослабил на своей шее хватку модного мохерового шарфа. Он снова взглянул на меня — неприветливо: так мне показалось. Капитан шагнул к моей парте, положил на столешницу папку и снова взглянул на замершего около классной доски комсорга.

Толстяк побледнел, но быстро взял себя в руки — вернул себе уверенный, начальственный и слегка глуповатый вид. Он окинул взглядом класс, будто в поисках поддержки. Комсорг приветливым тоном поинтересовался целью визита капитана КГБ на заседание комитета комсомола первой школы.

— Товарищи комсомольцы, прошу прощение, что опоздал, — сказал капитан Райчук. — Много работы. Только-только разобрался с дневной текучкой. Конец года, сами понимаете. Дел невпроворот. К тому же, после недавних наверняка вам всем известных событий добавилось немало писанины.

Он поднял руки — показал школьникам ладони.

Я не заметил на его пальцах пятна от чернил.

— Заглянул к вам, товарищи комсомольцы, буквально на минуту, — сообщил Николай Григорьевич. — По делам службы, так сказать. С конкретной целью. Мне сообщили, что сегодняшнее заседание вашего комитета касается событий, произошедших в первой школе третьего декабря этого года. Всё верно?

Он улыбнулся — его улыбка школьникам явно не понравилась: члены комитета побледнели.

— Уверен, товарищи комсомольцы, мне не нужно вам напоминать, — произнёс капитан, — о том, что некоторые из вас обязались не разглашать сведения государственной важности. Но это так: к слову. Все вы уже взрослые и сознательные. К тому же: комсомольцы и патриоты нашей советской Родины.

Райчук посмотрел на меня (недовольно, будто видел во мне причину той самой добавившейся нежелательной писанины) — я кашлянул, поправил очки. Начальник рудогорского районного отдела КГБ СССР качнул головой и перевёл взгляд на комсорга школы. Толстяк нервно послюнявил губы.

— Комсомол всегда был и будет главным поставщиком качественных кадров для Комитета государственной безопасности СССР, — заявил Николай Григорьевич. — Поэтому я решил лично поблагодарить членов комитета комсомола первой общеобразовательной рудогорской школы за правильное патриотическое воспитание молодёжи.

Капитан КГБ скользнул глазами по лицам школьников.

— Спасибо, товарищи! — провозгласил он. — Уверен, что именно благодаря вашему правильному влиянию и усилиям педагогов школы мы получили новое поколение советских граждан, способное противостоять любым трудностям и любой антисоветской агрессии. Что и продемонстрировали на позапрошлой неделе ученики десятого «А» класса.

Райчук схватил пухлощёкого комсорга школы за руку — энергично потряс её: толстяк дёрнулся, клацнул челюстями.

— Товарищ комсорг, благодарю вас за качественно проделанную работу, — сказал капитан.

Он выпустил пальцы толстяка, повернулся лицом к классу.

— События, произошедшие в нашем городе третьего декабря, привлекли к нам внимание не только высших чинов Комитета государственной безопасности, но и товарищей из Центрального Комитета КПСС, — сказал Райчук. — Я не сомневаюсь, что они внимательно изучили мои отчёты о тех событиях. И уже знают о героическом поведении наших комсомольцев.

Николай Григорьевич постучал рукой по своей кожаной папке. На поверхности папки скрестились взгляды учеников школы.

— В своём сегодняшнем докладе я подробно расписал действия всех школьников, проявивших героизм в тот злополучный день, — заявил капитан. — Пятерых десятиклассников и троих учителей я порекомендовал наградить благодарственными письмами. А самого отличившегося ученика представил к награждению медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

Райчук указал на меня.

— Товарищи комсомольцы, как вы наверняка поняли: к награждению медалью я представил ученика десятого «А» класса Ивана Крылова, — сообщил он. — Иван в непростой ситуации проявил небывалое хладнокровие, выдержку и храбрость. Ради высокой цели он подверг свою жизнь опасности. Он чётко выполнил все мои инструкции, не сломался под напором трудностей и спас своих товарищей.

Теперь Николай Григорьевич потряс уже мою руку. Райчук покровительственно похлопал меня по плечу. Он улыбнулся — его взгляд остался серьёзным, настороженным.

— Ты настоящий герой, Иван Крылов! — провозгласил капитан КГБ. — Мой сегодняшний доклад о твоём подвиге адресован лично Председателю Комитета государственной безопасности товарищу Андропову. Я уверен, что Юрий Владимирович согласится с моими доводами. И через три-четыре месяца мы на очередном комсомольском собрании поздравим тебя с получением медали.

Я сдержался — не обернулся: не взглянул на Кравцову и Сергееву. Заметил изумлённые и слегка завистливые взгляды членов школьного комитета комсомола. Прикоснулся к своему значку: словно проверил, не сменил ли его на медаль. Деловито кивнул головой, будто сообщение Райчука не стало для меня неожиданностью. Увидел ухмылку на лице Полковника.

— Товарищи комсомольцы, — сказал Николай Григорьевич, — прошу прощения, что прервал ваше заседание и отнял у вас время. Но… такова моя служба, как вы сами понимаете. Ещё раз благодарю вас за работу по воспитанию молодёжи. Продолжайте трудиться в том же ключе. И тогда наши идеалы останутся незыблемыми; а на советский народ по-прежнему будет непобедимым.

Райчук взял со стола папку, сунул её подмышку.

— На две минуты уведу от вас Крылова, если не возражаете, — сообщил он. — Хочу уточнить у Ивана кое-какие анкетные данные для наградного листа. Знаю, что правильным шагом было бы выждать окончания собрания. Но… войдите в моё положение, товарищи: устал, проголодался, спешу домой. Вы позволите ненадолго отвлечь вашего товарища?

Капитан КГБ взглянул на комсорга школы — тот всплеснул руками.

— Разумеется… эээ… товарищ капитан! — сказал толстяк. — Мы в полной мере осознаём… эээ… важность вашей работы! Крылов в вашем распоряжении! Мы подождём! Рады, что вы почтили нас своим визитом. И благодарны вам… эээ… за высокую оценку нашего труда. Будем и дальше ковать кадры… эээ… для нашей великой страны.

Николай Григорьевич снова пожал руку комсоргу — тот вновь клацнул зубами. Райчук попрощался с комсомольцами и с директором школы. Указал мне на дверь.

Капитан скомандовал:

— Крылов, за мной!

Я вздохнул, прижал пальцем к переносице мост оправы очков и поплёлся к выходу.

* * *

Вслед за капитаном КГБ я шагнул в ярко освещённый школьный коридор; прикрыл дверь — спрятался от взглядов школьных комсомольских вождей. Райчук отвернулся, зашагал прочь от кабинета математики. Я поспешил за ним. Ступал по ещё влажному, пахнувшему хлоркой полу — удостоился недовольного взгляда технички, что орудовала большой деревянной шваброй в дальнем от лестницы конце коридора. Капитан остановился около тёмного окна, за которым блестели сыпавшие с неба мелкие снежинки. Он смотрел на меня исподлобья: неприветливо.

Николай Григорьевич тихо произнёс:

— Крылов, надеюсь, ты не ждёшь, что тебя действительно наградят медалью?

Он посмотрел мне в глаза.

Я пожал плечами.

— Какая медаль⁈ — сказал Райчук. — Я не идиот, чтобы предлагать начальству такую глупость. Ты не герой, Крылов. Ты малолетний придурок, из-за глупых выходок которого едва не погибли люди.

Капитан покачал головой.

— Тебе тогда очень повезло, что никто серьёзно не пострадал, — сказал он. — И только поэтому я посмотрел на твоё поведение в тот день сквозь пальцы. Только поэтому, Крылов! Ты меня понял⁈

Николай Григорьевич пригрозил мне пальцем.

— Но если бы хоть один ребёнок погиб!.. Ты даже не представляешь, Крылов, что я бы с тобой сделал!

Он поправил съехавшую ему на лоб шапку, на которой блестели похожие на мелкий бисер капли влаги.

— Исключение из комсомола, — сказал Райчук, — это как раз та награда, которую ты реально заслужил. Когда-нибудь ты и сам это поймёшь: когда повзрослеешь.

Капитан усмехнулся.

— И сними уже этот уродливый галстук, Крылов! Не знаю, из какого исторического музея ты его украл. Но уверяю: ты в нём выглядишь не взрослым, а смешным.

Николай Григорьевич прижал локтем к своему боку папку — застегнул пуговицы под воротником пальто. Я увидел, как позади него, за окном, с крыши бесшумно осыпалась лавина снега. На пару секунд она спрятала от моего взора тёмно-серое небо и тёмные окна третьего учебного корпуса. Райчук падение лавины не заметил. Капитан не обернулся. Он рассматривал моё лицо, натягивал на руки кожаные перчатки. И словно над чем-то раздумывал. Николай Григорьевич взглянул мне за спину — туда, где шаркала шваброй по полу техничка. Сделал крохотный шаг мне навстречу.

— Я выполнил своё обещание, — сказал он. — Сегодня тебя из комсомола не выпрут. Можешь мне поверить.

Райчук ткнул меня в грудь пальцем, обёрнутым в тонкую чёрную матовую кожу перчатки.

И произнёс:

— Передай своей подружке: если она всё же откроет рот, то вы оба об этом пожалеете!

Он заглянул в мои глаза.

— Я вас уничтожу, — пообещал Николай Григорьевич. — Клянусь! Так ей и скажи.

Я не отвёл взгляда — рассматривал большие зрачки капитана КГБ, похожие на две чёрные дыры.

Спросил:

— Я должен сказать… кому?

Капитан хмыкнул, скривил губы — не улыбнулся: уголки его рта смотрели на мокрые плитки пола.

— Этой своей… поэтессе, — ответил Райчук. — Алине Константиновне Солнечной. Или кто там она теперь? Волкова?

Он покачал головой и сообщил:

— Я ведь ещё два года назад понял!.. Ещё когда Солнечная вместе со своей бабкой только перебралась в мой город. Почувствовал: рано или поздно это «Маленькое чудо из СССР» создаст мне проблемы! Не ошибся.

Глава 11

Капитан Райчук со мной не попрощался. Он резко развернулся на каблуках и совсем не строевым шагом (вразвалочку, словно устал) направился к ведущей на первый этаж лестнице. Его шапка чуть склонилась на бок и по-новогоднему сверкала, будто не влажная от растаявшего снега, а посыпанная блёстками. Я стоял около окна. Смотрел, как Николай Григорьевич раздражённо помахивал кожаной папкой. Слушал недовольное ворчание намывавшей в школьном коридоре пол технички. Чувствовал, что чужое настроение передалось и мне: я покусывал губу, щурил глаза. И злился из-за того, что не могу пойти вслед за Райчуком и уйти из этой поднадоевшей мне школы. Мысленно напомнил себе, что пообещал Алине не злить комсомольских лидеров. А потому решил: не пойду сейчас на улицу (и уж тем более домой), а вернусь в пропахший стиральным порошком душный класс на комсомольское собрание.

Около двери кабинета математики я остановился. Взялся за дверную ручку, но не надавил на неё. Взглянул на потёртые носы своих ботинок.

Услышал:

— … А чё тут непонятного-то? Котёнок герой и скоро получит медаль. А в десятом «А» учатся придурки!..

— За придурков ты сейчас схлопочешь!

— Громов, ты уже высказался! Дай сказать другим!

— Крылов никакой не герой!..

— Сергеева, ты уже высказалась. Сейчас говорят только члены комитета. А ты всего лишь староста десятого «А».

— Да всё тут понятно! Кравцова и Сергеева втюрились в Котёнка. А он гуляет с этой рыжей певичкой из «Солнечных котят»…

— Дура!

— Кравцова, попрошу без оскорблений! И не выкрикивай без разрешения. Ты не на базаре.

— Давайте уже голосовать! Всё ясно же!..

— А вот я так и не понял, за что Котёнок получит медаль…

— Мы здесь не медаль обсуждаем. А исключение Крылова из комсомола!

— Вы с ума сошли⁈ Какое исключение?

— Действительно! Этот… капитан сказал, что его Андропов медалью наградит!

— Не забывайте! У нас на повестке рассмотрение протокола первичной комсомольской организации! А не обсуждение ещё не полученной Крыловом медали!

— Вот и зря! Я бы про медаль послушал…

— КГБ ему медаль дают! А мы? Исключаем? Вы с ума сошли?

— Я тоже так считаю! За такую глупость мы с вами сами по строгому выговору схлопочем. С занесением в учётную карточку. И это накануне поступления в институт! Вам оно надо?

— Сколько можно болтать? У нас на сегодня есть и другие вопросы, помимо этих разбирательств с Котёнком. Так мы домой до утра не вернёмся!..

— Поддерживаю! Давайте уже голосовать!..

Я приоткрыл дверь — голоса в классе смолкли. Комсомольцы и задумчивый директор школы повернули в мою сторону лица. Я поправил очки. Заглянул в глаза школьников. Подумал: «Уже не злодей. Жизнь переменчива». Заметил улыбки школьников. Девчонки из десятого «В» и девятого «Б» вновь посматривали на меня с нескрываемым интересом. Парни из десятого «Б» при виде меня хмыкнули. А вот во взглядах Кравцовой и Сергеевой я прочёл нескрываемое недовольство (Лидочка встретилась со мной взглядом и тут же опустила глаза). Не порадовался моему возвращению и Громов: Василий с усмешкой смотрел на мой галстук, будто надеялся меня позлить. Я подмигнул Громову (Вася нахмурился), прошёл к парте и уселся на стул. Посмотрел на блестящий значок комсорга. Толстяк растянул влажно блестевшие губы — изобразил улыбку.

— Товарищи, — сказал он. — Начнём голосование.

Комсорг лизнул губы и взглянул поверх моей головы. Красный значок на его груди сверкнул, словно отполированный драгоценный камень. Толстяк сощурил глаза.

— Кто за то, чтобы утвердить решение первичной комсомольской организации десятого «А» класса об исключении комсомольца Ивана Крылова из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи? — сказал он. — Поднимите руки.

Справа от меня, будто праздничный салют, взметнулись вверх три руки: за моё исключение ратовали Кравцова, Громов и Сергеева.

— Сергеева, опусти руку! — потребовал комсорг школы. — Ты не принимаешь участия в голосовании. Ты не член комитета.

Я увидел, как Лидочка послушно уложила руки на столешницу, обвела взглядом класс и печально вздохнула. На глазах Сергеевой блеснули слёзы. Я невольно пожалел, что расстроил одноклассницу.

— Двое «за», — подсчитал толстяк. — Понятно. Теперь хочу увидеть голоса «против».

Он вскинул руку.

Позади меня прокатилась волна шорохов, но я не обернулся.

— Раз, два…

Я смотрел на щёки стоявшего около школьной доски толстяка. Тот шевелил влажными губами. Комсорг неторопливо водил по классу взглядом, кивал головой.

— Семь человек «против», — подсчитал он. — Воздержавшихся нет.

Толстяк посмотрел на Кравцову и Громова.

— Два человека «за», семь «против», — сказал он. — Комитет комсомола первой общеобразовательной школы подавляющим количеством голосов не одобрил решение первичной комсомольской организации десятого «А» класса. С этим всё ясно. Переходим к следующим пунктам нашей сегодняшней повестки.

Он взглянул на меня, сказал:

— Ты свободен, Котёнок. Больше тебе на заседании комитета делать нечего.

Комсорг хмыкнул и добавил:

— Когда получишь медаль, я лично внесу предложение объявить тебе благодарность от лица комитета комсомола школы. А сегодня у нас на повестке такого вопроса нет.

* * *

Я отошёл от кабинета математики меньше чем на десяток метров, когда меня окликнул Полковник. Голос Снежного прозвучал негромко. Но сейчас его не заглушали голоса школьников. В школьном коридоре уже не шаркала шваброй техничка — она ворчала сейчас внизу, на первом этаже. Я обернулся — увидел догонявшего меня директора школы. Сообразил, что Михаил Андреевич на комсомольском собрании в моём присутствии не произнёс ни слова. Но всё же отметил, что Полковник на сборище комитета не слился с фоном. Я постоянно ощущал его молчаливое присутствие, пока находился в кабинете математики. Не сомневался: комсомольцы толкали речи тоже с оглядкой на него. Понял, что ни тогда, ни сейчас я не чувствовал в пристальном взгляде директора школы ни недовольства, ни осуждения.

— Постой, Иван, — повторил Полковник.

Я поднял руки на уровень груди.

— Стою, Михаил Андреевич.

— Идём в мой кабинет, — сказал Снежный. — Выпьем чаю.

Он прошёл мимо меня. Я не ответил: сообразил, что директор меня ни о чём не спросил — его слова больше походили на приказ. Но всё же кивнул и поспешил следом за Полковником.

* * *

Михаил Андреевич поставил передо мной керамическую чашку с парой щербинок на ручке. Придвинул ко мне сахарницу, из которой выглядывала чайная ложка. Бросил на металлический поднос покрытый тонким слоем накипи кипятильник — маленький, компактный, похожий на тот, каким я в прошлой жизни кипятил воду в комнате институтского общежития. Заполнивший директорский кабинет чайный аромат напомнил о моих визитах в эту комнату третьего декабря. Тогда здесь тоже пахло крепким чаем. Вот только в тот день здесь было многолюдно. И не так тихо, как сейчас. Я согрел пальцы о чашку. Следил за хозяином кабинета. Снежный прошёл на своё рабочее место — под его весом заскрипел деревянный стул. Полковник выдвинул ящик письменного стола, вынул из него новенький футляр для очков, положил его около сахарницы.

— Это тебе, — сказал он. — Подарок. На Новый год.

— Спасибо.

Я взял футляр — почувствовал, что тот не пуст.

— Открой, — сказал Михаил Андреевич.

Он щедро насыпал себе в чашку сахар — без помощи ложки, на глазок. Смотрел на меня выжидающе, словно дожидался моей реакции на подарок. Я бережно раскрыл футляр, увидел внутри него очки. В свете ламп блеснули толстые линзы. Я взял очки в руку, скрипнул шарнирами дужек. Разглядывал их под аккомпанемент монотонного постукивания ложки. Провёл пальцем по тёмно-коричневой оправе. Отметил, что стёкла крепились к верхней части оправы — нижняя часть рамки отсутствовала. Прикоснулся к соединявшему обрезанные рамки толстому мосту. Мысленно признал, что подарок выглядел «стильно, модно и молодёжно» — в сравнении с тем экземпляром, что красовался сейчас на моём лице. Я улыбнулся. Потому что память подсказала: похожую оправу я видел на герое фильма режиссера Леонида Гайдая «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика».

— Ух, ты, — вполне искренне восхитился я.

Взглянул на директора и заявил:

— Я такие в нашем магазине не видел.

Михаил Андреевич хмыкнул.

— Сослуживец прислал, — сообщил он. — Из Москвы.

Снежный указал чайной ложкой на очки в моей руке.

— Примерь, — велел он.

Я послушно выполнил его просьбу. Обнаружил, что стёкла в подарке — не простые стекляшки. Оптическая сила в линзах подаренных очков по ощущениям не отличалась от той, что была в моих. Гладкая оправа приятно холодила кожу. Я посмотрел на довольное лицо директора школы.

Полковник ответил на мой немой вопрос:

— Жена. С твоей мамой консультировалась. По телефону. Ещё тогда. После того четверга.

Я убрал подарок в футляр — нацепил старые очки, показавшиеся мне вдруг тяжеленными.

— Михаил Андреевич…

Полковник поднял руку.

— Перестань, Крылов! — сказал он. — Это Галина идея. Новые очки. Вместо тех, сломанных. Она всё это организовала. Подарок для тебя. Обидится, если не возьмёшь. Ты её знаешь.

Михаил Андреевич хмыкнул, шумно отхлебнул из чашки — не сводил с меня глаз.

Я вздохнул, кивнул головой.

— Знаю.

И добавил:

— Спасибо.

Сунул футляр в карман куртки.

— Не представляю, чем буду отдариваться, — сказал я.

— Уже, — сказал Полковник.

— Что, уже?

— Это мы отдариваемся, — сказал директор школы. — За тот четверг. Группа «А» готовилась штурмовать. Ожидали потери среди детей. Других вариантов не было. А тут ты. Рискнул. Но у тебя получилось. Спасибо. Очки — это не потеря. Купили новые.

Он пожал плечами. Полковник снова сделал шумный глоток, ткнул себя не вынутой из чашки ложкой в щёку. Я пока не решился пить чай: опасался обжечь язык. Но ложку я аккуратно положил на поднос около кипятильника. Тишину нарушало монотонное тиканье настенных часов.

— Кстати, Крылов, — сказал директор школы. — Раз уж ты здесь. Спрошу тебя о твоей однокласснице. Об Алине Волковой.

Я поинтересовался:

— Она и к вам подходила?

— Кто? Волкова? Зачем?

— Говорила по поводу комсомольского собрания, — сказал я. — Просила вас за меня заступиться?

Михаил Андреевич откинулся на спинку стула — та жалобно застонала.

— Не разговаривал с ней, — сказал он. — По этому поводу. А собиралась попросить?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Могла. Наверное.

Заметил, что перенял манеру Полковника говорить короткими фразами.

— Не говорил с ней, — повторил Снежный. — На эту тему. А вот к тебе разговор есть. У меня.

Директор школы выдержал паузу — смотрел мне в глаза.

— Будь осторожен, Крылов, — сказал он. — С Алиной Волковой.

Я не отвёл глаз, но приподнял брови и произнёс:

— Не понял вас, Михаил Андреевич. В чём именно мне быть осторожным?

— Девчонка влюблена в тебя…

— Михаил Андреевич…

— Влюблена, — повторил Полковник. — Галя такое видит. Не ошибается.

Директор школы качнул головой.

— Она сказала: ты изменился, Крылов. Очень. За лето. Повзрослел. Стал самоуверенным.

Снежный дёрнул плечом.

— Волкова романтик, — сказал он. — Ранимая. Будь с ней осторожен. Не навреди.

Я ответил:

— Постараюсь, Михаил Андреевич.

— И ещё, Иван, — сказал Полковник. — У вас скоро выпускные экзамены. И поступление в институт. Не знаю, какие у тебя планы. На Волкову. Но…

Я улыбнулся.

— Понял вас, Михаил Андреевич.

Покачал головой.

— Всё будет хорошо, — заверил я. — Не переживайте. Я пообещал отцу, что ни в этом, ни в следующем году он не станет дедом.

Директор школы улыбнулся, скрипнул стулом.

— Вот это правильно, Иван, — сказал он. — Мудрое решение. Успеете. Какие ваши годы.

Он развёл руками, взял чашку — указал её на меня.

— Позвони ей, — сказал он. — Успокой девчонку. Она переживает. Из-за собрания. Точно тебе говорю.

Я кивнул.

— Конечно, Михаил Андреевич. Позвоню. Как только приду домой.

Полковник пожал плечами.

— Зачем так поздно? — спросил он.

Указал мне на телефонный аппарат.

— Звони.

Полковник вновь откинулся на спинку стула, поднёс к губам чашку. Посматривал на меня, улыбался. Я мысленно одобрил идею Снежного. Поблагодарил директора за разрешение, придвинул к себе громоздкий телефонный аппарат. Вертел телефонный диск, смотрел, как директор школы пил чай: он вновь коснулся своего лица забытой в чашке ложкой. «Моя мама бы такого не стерпела», — подумал я. Прислушался к звучавшим из динамика громким гудкам. Сперва я позвонил в сорок восьмую квартиру: представил, что Волкова сейчас сидела на кресле в гостиной, нервно покусывала губы и заполняла пространство комнаты табачным дымом. Но Алина не взяла трубку. Я озадаченно хмыкнул, набрал номер квартиры её бабушки. Не нашёл Алину и там. Нина Владимировна сообщила, что её внучка ушла в школу: на «комсомольское собрание».

— Как интересно, — пробормотал я.

Вернул трубку на рычаги.

— Что там? — спросил Полковник.

Я ответил Михаилу Андреевичу лишь задумчивым взглядом. Потёр подбородок; повернул голову, взглянул на циферблат настенных часов. Прикинул: собрание комитета комсомола школы продолжалось уже почти час. Я встал, подошёл к окну. Отодвинул штору и выглянул на улицу. Отметил, что снегопад усилился. Поправил очки. И тут же улыбнулся. Потому что отыскал взглядом Волкову. Алина стояла на освещённом фонарём островке, около мачты флагштока. Смотрела на вход в школу. Не шевелилась. На её пальто и шапку падали мелкие снежинки. Они не таяли, превращали Волкову в снеговика. «В Снегурочку», — сам себя поправил я. В голове тут же прозвучала музыка из мультфильма и спетые голосом Клары Румяновой слова: «Расскажи, Снегурочка, где была…» «Собирает снег в сугробы. Кто же эта незнакомка?» — вспомнил я детскую загадку. Покачал головой.

— Ждёт? — спросил директор.

Я кивнул.

— Ждёт.

Взглянул на чашку с чаем (сообразил, что напиток так и не попробовал), повернулся к Полковнику.

— Мне нужно идти, Михаил Андреевич, — сказал я.

* * *

В вестибюле школы я никого не встретил. Даже в гардеробе. Лишь услышал, как в ведущем к третьему учебному корпусу коридоре техничка стучала по полу шваброй — различил и её недовольное бормотание. Я нацепил шапку, набросил куртку и поспешил к выходу. Толкнул стеклянную дверь, шагнул на улицу. Сощурил глаза. Вдохнул морозный воздух и невольно остановился. Потому что ветер метнул мне в лицо горсть снежинок — напомнил, что сейчас не август, а декабрь. Я вздрогнул. Поспешно застегнул куртку и спрятал под воротником подбородок; натянул на мочки ушей шапку. Смахнул прилипшие к стёклам на моих очках крохотные льдинки — отыскал взглядом Алину. Волкова по-прежнему стояла около флагштока. Узнала меня — махнула рукой. Мне почудилось: Волкова следила за моим приближением, затаив дыхание.

— Замёрзла? — спросил я.

Остановился в двух шагах от Алины, сунул руки в карманы.

Волкова спросила:

— Что они решили?

Она шагнула мне навстречу, прикоснулась варежкой к рукаву моей куртки. Заглянула мне в глаза, будто искала в них ответ на свой вопрос. Ветер стряхнул с её головы и плеч снежинки — бросил их мне в лицо.

— Решили, что я продолжу платить взносы, — сказал я.

Снова смахнул с прилипший к очкам снег.

— Ваня, тебя не исключили? — переспросила Волкова.

Алина провела варежкой по моей шапке — на землю полетела порция ледяных крошек. Я отметил, что щёки и скулы Волковой покраснели, выглядели нарумяненными. Покачал головой.

— Не решились, — сказал я. — Я по-прежнему комсомолец.

Алина выдохнула (около её лица заклубился пар). Внимательно рассмотрела мои глаза, словно проверяла: говорил ли я правду или слукавил. Неуверенно улыбнулась.

— Это хорошо, — сказала она.

Я пожал плечами.

— Кравцова и Громов расстроились.

Волкова махнула варежкой.

— Ну их… — сказала она.

Я прикусил язык — чтобы не сболтнуть неуместную шутку. Волкова взяла меня под руку. Мы зашагали по заснеженной площади, оставляли за собой две цепочки следов.

— Капитан Райчук приходил на собрание, — сообщил я.

Взглянул на Алину. Та склонила голову. Фонарь остался за моей спиной — я не рассмотрел лицо Волковой.

— Что он говорил?

— Пообещал, что наградит меня медалью. «За отличную службу по охране общественного порядка». Врал, конечно. Но наши комсомольцы заслушались его слащавыми речами.

Я усмехнулся и сообщил:

— Громов и Кравцова после визита Райчука остались в меньшинстве. Два их голоса против семи. Решение нашего класса комитет не одобрил: очень уж его впечатлили слова Николая Григорьевича.

Волкова прижала к себе мой локоть.

— Алина, капитан Райчук передал тебе: он выполнил своё обещание, — сказал я. — Что бы это ни значило. Я так понял… он пришёл сегодня на собрание по твоей просьбе?

Волкова кивнула.

— Да, — ответила она. — Я его об этом попросила.

Сказала:

— А что мне оставалось делать? Ты их всех спас. А они тебя из комсомола исключали!

Алина покачала головой.

— Это несправедливо, — сказала она. — Вот я и пошла в КГБ. К этому Райчуку, которому ты тогда помог. Рассказала ему, что происходит: о тебе, о наших одноклассниках, о комсомоле…

Вздохнула.

— Что тебе ответил Николай Григорьевич? — спросил я.

Заметил, как Волкова дёрнула плечами — будто стряхнула с себя снежинки.

— Он разозлился, — сообщила Алина. — Наговорил о тебе гадостей. Кричал, чтобы я не лезла не в своё дело.

— Но ты всё же уговорила его явиться на собрание, — сказал я. — Как ты его убедила?

Волкова опустила глаза.

Ответила тихо (скрип снега почти заглушил её слова):

— Я тоже разозлилась.

Она взглянула на меня.

— Ведь это же несправедливо! — заявила Алина. — Ты там жизнью рисковал! А он свой зад со стула не захотел поднять!

В её глазах отразился свет фонаря.

— Ваня, он говорил: таким, как ты… место в тюрьме, а не в комсомоле! Вот так. Представляешь⁈

Моя память воспроизвела высказывание капитана Райчука о том, что исключение из комсомола — это как раз та награда, которую я «реально заслужил». Напомнила она и другие слова Николая Григорьевича. «Если она всё же откроет рот, то вы оба об этом пожалеете», — заявил мне начальник рудогорского районного отдела КГБ полчаса назад.

Волкова нахмурилась.

— Я ему угрожала, — сказала она. — Сообщила, что я Алина Солнечная, лауреат поэтической награды «Большой Золотой Лев Венеции» за тысяча девятьсот семьдесят первый год. Заявила, что знакома со многими известными и важными людьми. Что у меня есть знакомства не только в СССР, а даже за рубежом. Поклялась, что если тебя исключат из комсомола, то я отпишусь и позвоню всем своим знакомым и друзьям. Найду способ передать им информацию. Пригрозила: расскажу им, как в нашем Рудогорске советские солдаты взяли в заложники школьников, и как они стреляли в советских детей. Пообещала, что об этом случае напишут все иностранные газеты.

Алина заглянула мне в глаза, развела руками и спросила:

— Ваня, а что ещё мне оставалось делать?

* * *

Ночью я долго не мог уснуть, хотя улёгся спать в обычное время. Ворочался на кровати, словно вернулась бессонница, мучавшая меня последние два десятка лет в прошлой жизни. Недовольно вздыхал. Рылся в своих воспоминаниях: но не в давних — извлекал из памяти события минувшего дня. Я не думал об учёбе в школе или о комсомольском собрании. Почти не вспоминал и о намеченном на начало следующего года концерте ВИА «Солнечные котята». Не продумывал детали сюжета для своего недописанного романа. Я хмурил брови, переворачивался с боку на бок; слушал тиканье будильника, смотрел на чёрные вершины сосен за окном и на выглядевший в темноте тёмно-серым потолок комнаты.

Вновь и вновь прокручивал в голове свою беседу с капитаном КГБ (состоявшуюся во время комсомольского собрания). Думал и о рассказе Алины Волковой: об её разговоре с Райчуком. А в три часа ночи я пробормотал: «Ладно». Нацепил очки. Старые, ещё недавно бывшие запасными. Подарок Полковника и Снежки остался на столе в гостиной, где я хвастался новыми очками перед мамой. Я решительно встал с кровати и босиком прошёл к письменному столу. Стул недовольно скрипнул под моим пока несолидным весом. Я включил настольную лампу, достал из ящика стола бумагу и ручку. Покачал головой — заменил серую бумагу на вырванный из ученической тетради двойной лист «в клеточку».

Размашистым почерком написал: «Здравствуйте, уважаемый…»

* * *

«Котёнка не исключили из комсомола! Представляете⁈» — эти слова Свечина я услышал во вторник утром, когда вошёл в школьный гардероб. Лёня рассказывал наполовину выдуманные подробности вчерашнего собрания комитета комсомола школы моим одноклассникам. Он замолчал, когда раздались сразу несколько возгласов: «Привет, Котёнок!» Обернулся — настороженно взглянул на меня. Я пожал протянутые руки парней, улыбнулся девчонкам. Сообщил любопытным, что пока ничего не знаю о предновогодних танцах в ДК: Рокотов ещё не обсуждал со мной эту тему. Пообещал, что обязательно выступлю на них. Говорил с парнями из десятого «В», подмигивал кокетливо стрелявшим в мою сторону глазами старшеклассницам. Заметил: Свечин опустил глаза и отвернулся от меня, словно не узнал или вдруг вспомнил о важном и неотложном деле.

Никто из одноклассников (кроме Волковой) со мной сегодня не поздоровался. Но они при виде меня уже не ухмылялись. Не усмехнулась мне в лицо даже Кравцова.

* * *

Написанное ночью письмо я показал Алине перед уроком истории: во время последней на сегодняшний день перемены.

Волкова прочла его, удивлённо вскинула брови.

— Юрий Владимирович? — переспросила она. — Кто это?

Я наклонился, поднёс губы к уху своей соседки по парте. Прошептал фамилию.

— Кто⁈ — воскликнула Волкова. — Ваня, ты с ума сошёл⁈

Она вцепилась руками в край столешницы. Лица одноклассников повернулись в нашу сторону. Я забрал у Алины письмо, бросил его в свой дипломат.

Пообещал:

— После уроков тебе всё объясню.

Глава 12

После школы я проводил Волкову. Болтали. Но по пути о моей затее мы с Алиной не поговорили. Потому что за нами увязался Чага. По возвращении ВИА «Солнечные котята» с фестиваля, Боря Корчагин уже не в первый раз следовал вместе с нами до Алининой пятиэтажки. И всякий раз он оказывался рядом, словно случайно. В разговорах Борис участвовал редко. Он посматривал на Волкову и всякий раз краснел, когда встречался взглядом с Алиными глазами. Но Волкова лишь отмахнулась, когда я пошутил о том, что она во время поездки в Петрозаводск «взяла Борино сердце на память». Алина ответила, что Корчагин «хороший, умный и талантливый мальчик». Сказала: «Он ещё маленький. Смешной. И наивный». Призналась, что Борис во время недавнего республиканского конкурса предложил ей «встречаться». Но она ответила ему, что любит другого.

Чага довёл нас до Алининого дома — махнул нам рукой и с несчастным видом рванул по тропинке едва ли не в обратную сторону. Я взглянул на часы, но вскоре отыграл назад уже мысленно изменённые планы на день. Потому что около подъезда Волкову поджидала Лена Кукушкина. Она заметила наше появление издали — встретила нас со счастливой улыбкой на лице. Алина печально вздохнула. Она посмотрела мне в глаза, виновато пожала плечами. Я шепнул ей: «Поговорим вечером». Поздоровался с семиклассницей. Выслушал хлынувшую мне в уши лавину сообщений. Отметил, что все новости «свежие» — не те, которые я получил утром по дороге в школу. Пожелал Алине и Лене хорошего дня. Уточнил, в какое время Кукушкина пойдёт сегодня на занятия в музыкальной школе. Попрощался с девчонками, отправился домой, где меня дожидалась недописанная рукопись.

* * *

К Волковой я пришёл вечером.

* * *

Уселся в кресло, прижал к животу гитару. Сквозь ткань рубашки почувствовал холод деревянного корпуса. Подмигнул смотревшему на меня из-под дивана Барсику (белый котёнок прятался за деревянной ножкой). Сыграл вступление к новой песне (которую пытался создать из привезённого Алиной из поездки в столицу стихотворения «Вечерняя Москва»). Придумал это вступление сегодня на уроке физики. Сейчас прослушал его звучание «вживую», хмыкнул. Потому что сообразил: мелодия напоминала увертюру музыкальной композиции Максима Леонидова «Видение». «Напоминает, — мысленно уточнил я. — Но не точная копия. Да и темп другой». Я вздохнул, накрыл струны ладонью. Вступление признал годным. Придумал уже и идею для припева. Но первый куплет пока оставался в моём воображении белым пятном: я не нашёл для него подходящий мотив.

В комнату вошла Волкова. Она вынула из пачки сигарету, чиркнула зажигалкой. Закуталась в халат и унесла пепельницу к окну. Распахнула форточку, выдохнула за окно струю дыма.

— Ваня, я так и не уловила посыл твоего письма, — сказала она. — Нет, его содержание поняла, конечно. Но…

Волкова пожала плечами, махнула рукой — прочертила дымом в воздухе полосу, которая тут же превратилась в серое облако.

— … Почему ты отправляешь мои стихи Андропову? — спросила она. — Зачем? Для чего?

Мне почудилось, что её голос дрогнул. Видел, как Алина затянулась дымом. Отметил, что её пальцы едва заметно дрожали.

Сказал:

— Во-первых, я ничего и никуда не отправляю. Пока. Без твоего разрешения.

Я поправил очки (подарок директора школы). Провёл пальцем по струнам. Наблюдал за тем, как Волкова нервно курила.

— Лишь предложил показать твои стихотворения новому критику, — сказал я.

Алина усмехнулась — невесело.

— Какому критику? — спросила она. — Председателю Комитета государственной безопасности СССР?

Вместо ответа я улыбнулся и отыграл начальные ноты мелодии «В траве сидел кузнечик».

— Ваня, это была такая шутка?

Я покачал головой, ответил:

— Никаких шуток.

Заметил: котёнок внимательно наблюдал, как я шевелил пальцем ноги. Будто следил за добычей.

— Алина, в КГБ знают, кто ты и где живёшь, — сказал я. — И всегда знали.

Развёл руками и добавил:

— Это не хорошо и не плохо. Это просто факт.

Волкова кивнула. Она постучала дымящейся сигаретой по краю пепельницы. Похожие на снежинки светлые хлопья закружили в воздухе около её руки.

Я улыбнулся и сообщил:

— Но это теперь известный и нам факт.

Снова провёл рукой по струнам.

— А ещё мы знаем, что Латунский… тьфу… Лившиц сбежал за границу, — заявил я, — и больше не выдаст журналистам свои критические рассуждения. Он теперь нерукопожатная личность в нашей стране. Да и вообще: придерживаться с ним одного мнения по какому-либо поводу сейчас выглядит едва ли не как измена Родине.

Гитарные струны вновь коротко брякнули.

— Так что повторять его слова не будут, — сказал я, — в том числе и сказанные Лившицем раньше.

Волкова пожала плечами.

— И что с того? — спросила она.

Поднесла к губам сигарету, смотрела на меня сквозь прозрачную дымовую завесу.

— Может, и ничего, — сказал я. — А может…

Сыграл короткий перебор к песне Валерия Кипелова «Я свободен!»

— … А может, пришло время разобраться в твоём нынешнем статусе, — заявил я. — Задумайся, Алина. В следующем году ты окончишь школу. И что дальше? Литературный институт? А если там…

Замолчал: мысленно подбирал верные и «мягкие» слова.

— Не примут меня? — сказала Волкова.

— Сейчас ты школьница, — сказал я, — из того самого города, который совсем недавно был на слуху если не у руководства страны, то уж точно — у начальника КГБ: у Андропова. И ты из «того самого» класса.

Звякнул струной.

— Одним только своим нынешним временным статусом мы привлечём к себе внимание КГБ. Когда отправим письмо. Я вижу неплохой шанс на то, что Юрий Владимирович наше письмо заметит…

— Зачем⁈ — спросила Волкова.

Мне почудилось, что её голос дрогнул.

— Почему бы и нет? — сказал я. — Что мы теряем? В КГБ о тебе уже знают всё: где ты и чем сейчас занимаешься. В худшем случае наше письмо попросту отправят в урну…

— А в лучшем? — спросила Волкова.

— А в лучшем: у твоего таланта появится могущественный покровитель. У него проснётся совесть. И он просигналит кому следует: ты не злодейка, а талантливая поэтесса.

— Покровитель из КГБ⁈

Я развёл руками и ответил:

— Там тоже работают люди, а не машины. И среди них наверняка есть любители поэзии. Ты уже почти четыре года живёшь спокойно: тише воды и ниже травы. Политикой не увлекаешься. А главное, Алина: у тебя замечательные стихи!

Волкова постучала сигаретой по пепельнице, нервно усмехнулась.

— Кого в КГБ волнуют мои стихи? — сказала она.

Покачала головой.

— Вот это мы и выясним, — ответил я. — Пока ты выделяешься из толпы: по причине своего возраста и после того случая с захватом заложников в школе. И хорошо бы, чтобы именно теперь там, на самом верху…

Пальцем указал на потолок.

— … Узнали, как сейчас поживает Алина Солнечная. Быть может… я допускаю и такое… они заинтересуются твоим творчеством: как читатели, а не как хранители правопорядка. И вычеркнут тебя из чёрных списков.

Волкова хмыкнула.

— Не верю в такое, — сказала она.

Я улыбнулся, звякнул струной — Барсик пугливо прижал к голове уши.

— Вопросы веры мы с тобой, Алина, сейчас не обсуждаем. Только взвешиваем все «за» и «против». «За» моё предложение не так много доводов. Но они есть, пусть и полуфантастические. А вот «против» я не вижу ни одного.

Отстучал по корпусу гитары барабанную дробь.

Добавил:

— Кроме твоих страхов, конечно.

Повторил:

— Но я считаю, что они беспочвенны. Алина, я уверен: в Комитете государственной безопасности все, кому положено, о твоём местонахождении и без моего письма осведомлены. Твои стихи не содержат в себе политических посланий. К тому же, их ругал сбежавший из страны критик, что немаловажно. И они действительно прекрасны! Кукушкина не даст соврать!

Снова продемонстрировал Волковой ладони.

— Так почему бы нам не показать твои работы хорошим людям? — спросил я. — Сейчас. Хотя бы те стихи, которые ты приготовила для отправки в Литературный институт. Этим щедрым жестом ты наверняка сделаешь чью-то жизнь лучше, пусть и ненадолго. Только представь, Алина, сколько советских офицеров прочтут твои стихотворения, прежде чем те лягут на стол Андропова!

Я улыбнулся, провёл пальцем по струнам и громко продекламировал:

— Сбрехнул какой-то лиходей, как будто портит власть людей…

* * *

Мы решили, что отправим не одно, а два письма.

Во вторник после уроков я прогулялся на почту, приобрёл конверты. Положил в них сопроводительные записки и по двадцать Алининых стихотворений. Наклеил марки.

На одном конверте указал адрес: 'Москва, улица Дзержинского, дом 2, Председателю Комитета государственной безопасности СССР Юрию Владимировичу Андропову.

Второе письмо я адресовал начальнику рудогорского районного отдела Комитета государственной безопасности Николаю Григорьевичу Райчуку: отправил на его рабочий адрес.

Я мысленно пометил дату отправки: шестнадцатое декабря.

* * *

Восемнадцатого декабря, в пятницу, в самом начале урока литературы в класс заглянул хмурый капитан Райчук. Снежка при виде него побледнела, а Волкова схватила меня за руку. Николай Григорьевич громко произнёс мою фамилию, нашёл взглядом моё лицо. Он отпросил меня у учительницы: «на пару минут» «по важному делу». В подтверждение важности своих слов Райчук взмахнул кожаной папкой и многозначительно хмыкнул. Классная руководительница и Алина одарили меня тревожными взглядами. По кабинету прокатились шепотки школьников (я чётко различил два слова: «арест» и «медаль»). С разрешения Галины Николаевны я выбрался из-за парты и неохотно побрёл к выходу. Прошёл мимо Лидочки Сергеевой, опустившей взгляд на страницы учебника. Услышал брошенные мне Свечиным в спину слова: «Вещички забыл».

Пересёк вслед за капитаном КГБ коридор, остановился около окна. Уловил резкий запах мужского одеколона. Отметил, что на улице снова валил снег.

Николай Григорьевич вынул из папки сложенные пополам тетрадные листы (я заметил в его папке оба подписанных мною позавчера конверта) — показал письмо мне.

— Крылов, как это понимать? — спросил он.

Я протянул руку.

— Разрешите?

Развернул листы, пробежался взглядом по слегка неровным строкам. Отметил, что бумага не помята, будто к ней прикасались бережно, с осторожностью. Услышал, как зазвенело в ушах — без наличия внешних источников звука.

«Здравствуйте, уважаемый Юрий Владимирович! — прочёл я. — Пишет Вам Иван Крылов, ученик десятого 'А» класса первой общеобразовательной средней школы города Рудогорска. Юрий Владимирович! Я уверен, что я и мои друзья сейчас живы и здоровы только благодаря Вашему своевременному и умелому вмешательству в нашу судьбу! От всей души благодарю Вас за мудрое руководство операцией по спасению меня и моих одноклассников! Третьего декабря этого года я в полной мере ощутил, как заботится обо мне и обо всех советских гражданах руководство нашего Великого государства. Убедился, что Коммунистическая партия никогда не оставит нас в беде. Я счастлив, что родился и живу в такой замечательной стране. Как настоящий комсомолец обещаю, что буду усердно трудиться во благо нашей с Вами общей Родины и всего советского народа!

Юрий Владимирович! Говорю Вам спасибо за образцовое выполнение Вашей трудной и ответственной работы! Поздравляю Вас с наступающим Новым годом! Желаю Вам крепкого здоровья, счастья и исполнения всех Ваших заветных желаний. В качестве новогоднего подарка посылаю вам свои самые любимые стихотворения. Их написала великолепная советская поэтесса Алина Константиновна Солнечная, которая ко всему прочему является моей одноклассницей. Новые стихотворения Алины Солнечной Вы не отыщете в журналах и в книжных магазинах. Потому что их, почему-то, больше не печатают — к сожалению. Однако я уверен, что прочтение этих стихов доставит Вам удовольствие, скрасит Ваш досуг, позволит Вам ненадолго отвлечься от безусловно важных, но очень трудных и утомительных дел. С огромным уважением, комсомолец Иван Крылов'.

Я вернул своё письмо Николаю Григорьевичу, поправил очки. Пожал плечами и поинтересовался, что написал «не так». Заверил капитана, что «хотел, как лучше».

Райчук сощурил глаза и заявил, что ни он, ни Андропов не нуждаются в моих благодарностях. И что своей выходкой я создал ему очередную проблему. Взмахнул письмом.

— И что мне с этим делать? — спросил капитан.

— Отправить по почте, — сказал я. — Там же подарок! Стихи!

Мне почудилось, что проснувшийся в моей голове тихий звон оформился в бодрую симпатичную мелодию. Прогнал её на задворки сознания, чтобы не отвлекала. Николай Григорьевич покачал головой.

— Вот зачем мне эти стихи, Крылов? — спросил он. — И зачем они Председателю Комитета государственной безопасности СССР? Ты считаешь, что у нас без твоих выдумок мало работы?

Он спрятал письмо в папку, расстегнул верхнюю пуговицу на пальто (будто ему стало трудно дышать).

— Или ты надеешься, — сказал Райчук, — что Юрию Владимировичу больше нечего делать, кроме как помогать твоей подружке? Ждёшь, что он похлопочет о её судьбе? Из-за этих стишков?

Он скривил губы, сунул свою папку мне под нос.

— Это хорошие стихи, Николай Григорьевич! — заверил я. — Я сам их отобрал из того, что написала Алина. Разве вы их не прочли? Я уверен, что Юрию Владимировичу они понравятся!

Капитан КГБ устало вздохнул.

— Как же вы мне надоели, Крылов. И ты. И твоя поэтесса.

Он покачал головой.

— Я не люблю стихи, — сказал Райчук. — Так что ты зря потратился на конверт и марки. Сомневаюсь, что Юрий Владимирович оценит твои усилия и обрадуется твоему подарку. Не надейся на это, Крылов.

Я покачал головой.

— Это просто подарок, Николай Григорьевич. В честь Нового года и в благодарность за… сами знаете что. Стихи великолепны. Не сомневаюсь, что Юрий Владимирович оценит их по достоинству.

Прижал мост оправы очков к переносице.

— Николай Григорьевич, если вы не любите поэзию… — сказал я. — Даже не знаю, что ещё могу вам подарить. Хотя… У меня есть ещё кроссовки и джинсы! Они немного ношенные. Но настоящие, фирменные!..

* * *

— Так он отправит мои стихи Андропову? — спросила Алина, когда мы вышли из школы.

Крупные хлопья снега валили на землю, опускались мне на лицо и таяли на носу и на щеках. Волкова надела варежки. Она всё же позволила мне нести её портфель.

— Не знаю, — ответил я. — Но очень на это надеюсь.

— А как мы это узнаем?

Алина взяла меня за локоть. Я перебросил портфель в руку к дипломату (внутри того громыхнул пенал, словно удивился соседству). Заметил, как за нами следил из окна своего кабинета Полковник.

— Вероятно: никак, — сказал я. — Сомневаюсь, что Андропов отправит мне телеграмму с благодарностью или напечатает открытое письмо с поздравлениями для десятиклассника Вани Крылова из Рудогорска в газете «Правда».

Повернулся к директору школы спиной, повёл Волкову через школьный двор. Снег падал плотной стеной: скрыл от нашего взора видневшуюся раньше из-за деревьев пятиэтажку.

— Максимум, на что я рассчитываю — что ты получишь положительные рецензии на свои стихи от приёмной комиссии Литературного института. Надеюсь, что членам комиссии не скажут: Волкова, она же Солнечная, находится в чёрном списке КГБ.

Я тряхнул головой, сбросил со своего носа большую снежинку, никак не желавшую таять. Алина взглянула на моё лицо — холодной варежкой поправила мои очки.

— Повремени с отправкой своих произведений в институт, — попросил я. — Хотя бы до конца февраля. Мне кажется, что в худшем случае эта задержка ни на что не повлияет. Но я надеюсь, что Юрий Владимирович всё же прочтёт твои стихи.

Вспомнил вдруг стихотворение, которое «неизвестный кремлёвский поэт» Юрий Андропов посвятил своей жене Татьяне Филипповне Лебедевой (наткнулся на поэзию «романтика с Лубянки» случайно: в интернете).

Продекламировал вслух:

— Писал и думал, дорогая, что в пятьдесят, как в двадцать пять, хоть голова почти седая…

* * *

Дома я первым делом взял в руки гитару и уселся на кровать. Сыграл вступление к песне «Вечерняя Москва» (чуть ускорил ранее выбранный темп). Покачал головой: такой вариант увертюры меня не впечатлил. Убрал руки со струн, позволил гитаре замолчать. Я сделал паузу в музицировании, опёрся о прикрытую ковром стену, опустил веки. Различил, что из соседней квартиры доносились приглушённые стенами голоса; услышал, как тикал стоявший около кровати будильник; уловил тихое завывание ветра под крышей дома. Но я прислушивался не к реальным, а к воображаемым звукам. Я слушал ритмичную мелодию, уже несколько часов не исчезавшую из моей головы: ту, что служила фоном для моих мыслей во время сегодняшнего разговора с капитаном КГБ Райчуком.

— Нам песня строить и жить помогает… — пробормотал я.

Снова взялся за гитару, заново отыграл вступление (в прежнем, а не в ускоренном темпе). Без пауз перешёл к куплету. Мысленно повторял строки Алининого стихотворения. На музыку они пока ложились коряво, но я понимал: это лишь поначалу. Уже видел, где растяну паузы и как изменю некоторые слова. Не без удивления отметил, что песня мне нравилась. Куплет с первой же попытки прозвучал едва ли не идеально. Я сыграл давно придуманный бридж и перешёл к припеву. Почувствовал, что улыбаюсь. Понял: песня готова. Час-полтора потрачу на отшлифовку и наложение слов. И перенесу композицию на бумагу. Сообразил, что я чётко передал те эмоции, которые вложила в своё стихотворение Волкова. Ничего не испортил, не добавил в эмоциональный фон ненужной отсебятины.

— Неплохо, Ваня. Неплохо.

Петь «Вечернюю Москву» вслух я не захотел. Сообразил, что из моих уст «Вечерняя Москва» прозвучит фальшиво и неубедительно. Представил, как эту песню исполнит Алина. Воображение наложило на музыку Алинин голос; я вообразил блеск Алининых глаз. Усмехнулся: убедился, что мой вариант исполнения станет грубой и неуместной пародией на ту песню, которую споёт воспитанная в современных реалиях певица. Мысленно сказал себе, что песня не для моего голоса; и что я не вложу в её слова ту веру в светлое советское будущее и восторг от утопических фантазий, которыми Волкова буквально пропитала строки своего произведения. Я снова похвалил себя за то, что добавил этот стих в короткий сборник произведений, отправленный будущему Генеральному секретарю ЦК КПСС.

— Эта песенка не для тебя, Крылов, — сказал я. — Потому что ты, Ваня, ненастоящий комсомолец.

* * *

Папку с песней «Вечерняя Москва» я вручил Рокотову в субботу утром.

* * *

В субботу вечером, на «детских танцах» Алина спела со сцены «Я рисую».

До этого концерта слышал «Я рисую» в Алинином исполнении лишь под аккомпанемент акустической гитары. Она и в таком варианте мне понравилась. Но в полноценном музыкальном сопровождении композиция прозвучала в точности, как я её и представлял: мощно, зажигательно и свежо.

За вечер Волкова исполнила её четыре раза.

И уже с третьего повторения пол под моими ногами дрожал от звуков сотни громких женских голосов, что хором подпевали Алине: «Я царевна: мне можно!»

Двадцатого декабря на концерте я снова не увидел на танцплощадке своих одноклассников.

А ещё на этом выступлении меня впервые с сентября школьницы не попросили спеть «Котёнка».

* * *

После концерта я вновь заночевал в квартире Волковой.

Мама отреагировала на моё предупреждение спокойно: её больше волновало, что мы подарим «невестке» на Новый год.

* * *

Утром о планах на Новый год заговорила и Алина.

Она рассказала, что наши одноклассники запланировали встречу Нового года в квартире Лёни Свечина. Лёня ей похвастал, что к нему в праздничную ночь придут пятнадцать человек: в том числе Лидочка Сергеева, Наташа Кравцова и Вася Громов. Пригласил он и Алину. Но уточнил: без меня. Лёня объяснил, что моему присутствию «не обрадуются остальные». Свечин пообещал, что «будет весело».

— Сказала им, что без тебя не пойду, — заявила Алина.

Волкова сообщила, что обсудила сценарий грядущего праздника с бабушкой. Предложила нам с мамой составить им компанию за праздничным столом. Я признался Алине, что пока не думал о предстоящем празднике. Но не рассказал, что с тех времён, как повзрослели мои сыновья, не считал Новый год «большим» событием. Тридцать первого декабря я обычно допоздна работал.

— Предложу маме, — пообещал я.

* * *

Вечером, в этот же день, моя мама назвала Алинины слова «замечательным и правильным предложением». И снова заговорила о подарке для «нашей невестки». Мы с ней посовещались и решили: время до Нового года ещё есть — что-нибудь обязательно придумаем… чуть позже.

* * *

В понедельник я снова шагал вместе с Кукушкиной в школу. Лена пересказывала мне школьные и городские сплетни. Помимо прочего она упомянула, что Боря Корчагин в пятницу снова провожал «нашу Алиночку» после репетиции в ДК до дома. После этого сообщения она посмотрела на меня словно с упрёком: будто взглядом заявила, что на месте Чаги должен был быть я. Сообщила, что этот «длинный и горбатый» парень из десятого «Б» ей никогда не нравился. Тряхнула косичками, нахмурила брови. И прямо сказала (словно расставила точки над ё), что лучше уж Алина Волкова будет «гулять» со мной, чем «непонятно с кем».

Семиклассница заглянула мне в глаза и тут же печально вздохнула.

Но уже через пару секунд она смеялась над тем, что неизвестный мне «симпатичный» парень из седьмого «В» пообещал: «набьёт» мне морду, если я не перестану «гулять» с Кукушкиной.

Около входа в школу Лена дёрнула меня за руку и заявила:

— Ванечка, им понравилась наша песня!

— Какая песня? — переспросил я.

Семиклассница покачала головой и указала пальцем на стену… где под блеклой надписью «Слава КПСС!» красовались нарисованные белым мелом смайлики.

— Я рисую на стенах рожицы… — пропела Кукушкина.

Улыбнулась. Я отметил, что у Лены неплохой голос. Раньше не слышал её пение.

— Ванечка, я жду ваш с Алиночкой концерт даже дольше, чем Новый год! — заявила Кукушкина.

Она вздохнула, демонстративно проигнорировала поздоровавшихся со мной старшеклассниц.

Спросила:

— Ты уже знаешь, когда он будет?

* * *

В то же день вечером я услышал, как щёлкнул в прихожей дверной замок. Через пару секунд по коридору зашаркали тапочки. Мама решительно вошла в кухню (в пальто и в шапке), сунула руку в сумочку.

— Вот! — сказала она.

Поставила передо мной на стол небольшую красную коробочку. Улыбнулась: радостно, горделиво.

— Что это? — спросил я.

— Помада, — ответила мама. — Настоящая итальянская! Подруга из Риги привезла.

Она аккуратно вынула из коробки красный тюбик с надписью «Pupa». Взглянула на него, будто на драгоценность.

И объявила:

— Замечательная и нужная вещь! Подаришь её нашей Алине на Новый год.

Глава 13

От участия в школьных новогодних представлениях я отказался: сослался на «предпраздничную загруженность» в ансамбле Рокотова. Причём, я не солгал. Потому что во вторник двадцать второго декабря Рокот отыскал меня и Волкову в школе и объявил, что ждёт нас вечером в репетиционном зале ДК. От моих возражений Сергей отмахнулся (я твердил, что спою любую новую песню без подготовки — пусть только скажут её название). Рокотов сообщил, что он «поделит» между тремя вокалистами новогодние песни (меня он называл «внештатным» солистом). А ещё Сергей сказал, что Изабелла ждёт меня и Алину на примерку новогодних костюмов.

— Каких ещё костюмов? — спросил я.

Рокотов ухмыльнулся и ответил:

— Увидишь.

Четыре дня подряд я по вечерам ходил вместе с Волковой во Дворец культуры — в ущерб работе над книгой. Совсем недавно я отметил: в декабре пишу едва ли в два раза быстрее, чем когда начинал работу над рукописью в сентябре. И будто сглазил. Вечерние репетиции отняли много времени — во второй половине декабря я снова добавлял в тетради тот же объём текста, что и в начале осени. Этот факт меня не разозлил, но расстроил. Потому что я уже вообразил: завершу работу над романом в феврале. Но чувствовал: предновогодняя суета вновь отодвигала завершение книги на весну. Утешался мыслью, что до Нового года осталось меньше десяти дней.

* * *

Наряды для новогодних танцев мы с Алиной не готовили.

Потому что о них за нас подумали Рокотов и Корж.

На первой же предновогодней репетиции Сергей вручил мне шубу и шапку (голубого цвета — не красные). Указал пальцем на стоявший в углу зала украшенный фольгой посох. Сообщил, что бороду надевать необязательно.

* * *

Двадцать шестого декабря мы с Алиной явились во Дворец культуры за час до начала выступления. Прошли вслед за наряженными в серые костюмы и жёлтые галстуки-бабочки музыкантами ВИА в репетиционный зал. Переоделись. Я посмотрел в зеркало на свой сценический образ, покачал головой. Подумал, что на Деда Мороза я без бороды совершенно не походил. Скорее, выглядел Внуком Морозом. Волкова стала рядом со мной, придирчиво осмотрела своё отражение; погладила ладонями вышитые на рукавах своего костюма снежинки. Я осмотрел Алину с ног до головы. Отметил, что сапожки соответствовали образу, а короткая голубая шубка подходила Волковой под цвет глаз. В очередной раз подумал, что волосы новоявленной Снегурочки выглядели необычайно яркими, похожими на огонь — совсем не казались «зимними».

— Да уж, — сказал я. — Мы с тобой точно не Заяц и Волк.

«Солнечные котята» три недели заучивали музыкальную композицию «Расскажи, Снегурочка» из мультфильма «Ну, погоди!» Рокотов ещё в Петрозаводске решил, что ансамбль изобразит на предновогодних танцах дуэт Зайца и Волка. Раньше ВИА эту песню не исполнял: не хватало вокалистов. Но теперь музыканты решили: из Волковой получится прекрасный Заяц, пусть и непохожий голосом на мультяшного. Сергей же выделил себе партию Волка. Алина сказала, что Рокот на репетициях хорошо справлялся со своей частью музыкального произведения. Но был недоволен собой. За неделю до выступления Рокот неожиданно передумал петь — он делегировал участие в дуэте мне. А заодно Сергей уступил и свой костюм. Алина пояснила, что мне предстояло на новогоднем концерте щеголять в наряде Деда Мороза (хорошо хоть не в костюме Снегурочки, как Волку).

* * *

На сцену мы с Алиной поднялись, когда танцевальный зал уже заполнился, а «Солнечные котята» отыграли две музыкальные композиции: «В лесу родилась ёлочка» и «Маленькой ёлочке холодно зимой». В исполнении Рокотова эти детские песенки казались шуточными и задорными — Сергей решил, что таким образом он «разогреет» зал и подготовит школьников к появлению «фальшивых» Деда Мороза и Снегурочки. Рокот не ошибся. Публика отреагировала на очкастого, гладкощёкого Дедушку и его внучку с огненными волосами громким смехом и шуточными выкриками. Я надул щёки и подчёркнуто детским голоском поприветствовал собравшихся в зале старшеклассников. Волкова блеснула коленками — исполнила реверанс. Рокотов просигналил музыкантам. Из динамиков полилась узнаваемая мелодия, к которой я тут же добавил звуки своего голоса.

— Расскажи, Снегурочка, где была? Расскажи-ка, милая, как дела…

Голос Алины не походил на голосок Клары Румяновой. Потому я тоже не изображал Анатолия Папанова. Без труда попадал в такт знакомой с детства мелодии. Приплясывал, помахивал микрофоном, постукивал по полу посохом. Ещё на репетициях «Солнечные котята» сообразили, что наши Волк и Заяц совсем не каноничные — скорее мы выглядели подвыпившим Дедом Морозом и его развязной внучкой. Снегурочка хитро щурила глазки, показывала зубки, будто разводила дедушку на новый айфон. А Дед Мороз нет-нет да и посматривал на выглядывавшие из-под полушубка Снегурки симпатичные колени. В финале песни я тогда всё же не удержался: спел по-папановки: «…Все мячты…» «Да уж, мячты…» — повторил Рокотов, когда смолкла музыка. Он насупился, потёр подбородок. «А мне понравилось!» — заявила после первого прогона песни Белла.

— … Нет, Дед Мороз, нет, Дед Мороз, нет, Дед Мороз, погоди!.. — пела Алина.

Именно Изабелла предложила, чтобы мы с Волковой поменялись партиями. Посоветовала мне спеть за Зайца, а Алине за Волка. Она сказала, что ВИА «Солнечные котята» готовится не для выступлений на детских утренниках. А старшеклассникам мультфильмы неинтересны. Пожала плечами и сообщила: не видит смысла делать из нашей пары Зайца и Волка. Она шагнула ко мне, сдвинула чуть набок дедморозовскую шапку, поправила очки. И объявила, что я вылитый Шурик из «Кавказской пленницы». И что наш с Алиной дуэт выступил в точности, как спели бы в фильме Леонида Гайдая наряженные в Деда Мороза и в Снегурочку Шурик и Нина. Да и выглядели мы, с её слов, не соперниками по мультприключениям, а очень даже симпатичной и игривой парой влюблённых. Поэтому я сейчас нарочно сдвинул свою шапку набок, и мы с Алиной во время пения не сводили друг с друга глаз.

— … Лучший мой подарочек — это ты!.. — объявила Волкова.

Зал встретил её слова восторженными воплями. Словно все старшеклассницы мечтали о похожем на меня «подарочке». Школьницы приплясывали, призывно помахивали руками и бёдрами, хором подпевали: «…А ну-ка, давай-ка, плясать выходи!..» Я отметил, что доски пола под моими ногами завибрировали уже после третьей песни (если за две первые считать «В лесу родилась ёлочка» и «Маленькой ёлочке холодно зимой», спетые Рокотом). Мы с Алиной помахивали микрофонами, бодро выплясывали на деревянных подмостках. Я танцевал подчёркнуто неуклюже, как и положено киношному Шурику (по-другому я и не умел). Волкова двигалась, будто профессиональная танцовщица. Ещё на репетициях Белла заметила, что разница в нашей хореографии со стороны смотрелась забавно. И зрители сегодня это оценили — раздававшийся в зале хохот временами заглушал музыку.

— … Нет, Дед Мороз, нет, Дед Мороз, нет, Дед Мороз, погоди!..

* * *

— Хорошо начали, — сказал Рокотов.

* * *

После расшевелившей публику «Расскажи, Снегурочка» Алина не вышла из образа Нины — спела «Песню про медведей» из фильма «Кавказская пленница». А я в своём следующем номере временно позабыл об образе Шурика: вообразил себя Дедом Морозом-оленеводом и выдал похожую на завывание снежного вихря песню «Увезу тебя я в тундру» на стихи Михаила Пляцковского. Едва затихли звуки вьюги, как Волкова зажигательно исполнила «Пять минут», из «Карнавальной ночи» (память мне подсказала, что в прошлом году её пел на новогоднем концерте Рокотов — не так удачно, как это сделала Алина). Затем мы вновь изобразили подвыпивших Нину и Шурика, задорно голосили: «…Потолок ледяной, дверь скрипучая…» Зал нам подпевал — мне чудилось, что при этом не только дрожал пол, но и покачивались стены.

В последующих музыкальных композициях Алина переквалифицировалась в бэк-вокалистку: аккомпанировала своим пением мне. Я исполнил не слишком новогодние песни «Я спросил у ясеня, где моя любимая», «Если у вас нету тёти…» на стихи Александра Аронова и «Разговор со счастьем» из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Рокотов взвалил на меня и Волкову едва ли не весь новогодний репертуар. Мотивировал Сергей это тем обстоятельством… что мы выступаем в костюмах Деда Мороза и Снегурочки. Я не уловил логику в его словах. Но Рокот призвал меня не морочить себе и другим голову. Сергей на репетиции скороговоркой озвучил мне список «праздничных» музыкальных композиций. Сказал, что песен под женский голос в запасниках ансамбля нашлось немного. Поэтому он обрадовал меня: основным солистом на концерте буду я.

* * *

«Расскажи, Снегурочка» мы с Алиной исполнили четыре раза. Столько же раз сегодня спели «У леса на опушке». Ещё дважды я изображал оленевода. А вот о песнях «Котёнок» и «Гимн ПТУшника» школьники сегодня не вспомнили. Но заставили Алину трижды повторить «Ты возьми моё сердце».

«Солнечные котята» в паузах между песнями опустошили две фляги, куда перед концертом Веник заранее перелил из бутылок портвейн. Повеселевший после портвейна Рокотов заявил, что дуэт «Шурика и Нины» понравился публике. Сказал, что мы будем использовать его и на других выступлениях.

* * *

Среди толпившихся около сцены поклонниц ансамбля я и в этот вечер не увидел своих одноклассниц. Не заметил ухмылку Наташи Кравцовой (на этот раз я с ней не потанцую). Не рассмотрел блестящие глаза Лидочки Сергеевой (сегодня она не подстережёт меня около выхода из ДК). Но пару раз мне на глаза попался Лёня Свечин. Словно чёртик из табакерки Свечин возникал то рядом с одной компанией девчонок, то рядом с другой. Но к сцене Лёня не приближался, будто скрывал от музыкантов своё присутствие на новогоднем танцевальном вечере.

А ещё, в паузах между песнями, мне дважды почудилось, что в глубине зала раздавался заразительный смех Оли Ерохиной — той самой девчонки, которая прежде никогда не посещала подобные мероприятия.

* * *

— … Как пойдёшь за порог — всюду иней, а из окон парок синий-синий.

Я опустил микрофон — улыбнулся стоявшей по левую руку от меня Волковой. Отметил: у Алины порозовели щёки, и чуть смазалась помада. Ярко-голубые глаза Волковой смотрели на меня игриво, весело и совершенно не устало.

Из динамиков ещё звучала музыка. Публика танцевала; старшеклассники давили обувью лежавший на полу бумажный серпантин и будто не замечали, что в зале зажгли свет. Дружинник, дежуривший около сцены, потирал сонные глаза.

Ко мне подошёл Рокотов и сообщил:

— Всё. Баста, карапузики, кончилися танцы.

* * *

В репетиционном зале Рокот первым делом выстрелил из хлопушки, осыпав комнату разноцветным конфетти. Белла тут же отыскала на полу среди бумажных кружков обещанный производителями хлопушки «сюрприз» — радостно продемонстрировала нам маленькую пластмассовую фигурку черепахи. Музыканты расселись вокруг стола, закурили и зажгли бенгальские огни. Рокотов вручил огни всем: и своей подружке, и мне, и Алине. Он толкнул пламенную речь, пока Веник доставал очередную бутылку «Кавказа». Заявил, что тысяча девятьсот восемьдесят первый год стал для него и для ВИА «Солнечные котята» удачным. Признался, что он с нетерпением ждёт следующий год — особенно лето, когда вместе с ансамблем поедет в Москву. Он сказал, что уверен: «Солнечные котята» пробьются в финал всесоюзного конкурса. Пообещал, что рудогорский ВИА обязательно покажут по телевидению.

— А в этом году мы закончили с выступлениями, — сказал он, — на очень хорошей ноте. Мы молодцы.

Сергей взял наполненный Веней Любимовым стакан. В этот раз от порции портвейна не отказался никто. Догоревшие палочки бенгальских огней легли в пепельницу.

Рокотов поднял стакан над головой, привстал и провозгласил:

— Давайте выпьем за то, чтобы следующий год стал для нас таким же удачным, как и этот!

Зазвенели встретившиеся над столешницей стаканы. Портвейн приятно согрел мой полупустой желудок. Парни затянулись табачным дымом. Алина снова отказалась от предложенной Рокотом сигареты, накрыла тёплой ладонью мою руку. Я поднёс её пальцы к губам, поцеловал — заметил, как вздрогнул при этом Чага. Боря Корчагин нервно затянулся табачным дымом, посмотрел мне в глаза. Я прочёл в его взгляде недовольство и… вызов. Проигнорировал их — зажал Алинины пальцы между своими руками. Волкова улыбнулась, положила голову мне на плечо. На Чагу она не смотрела. Алина слушала рассуждения Сергея Рокотова об участии ВИА «Солнечные котята» в летнем всесоюзном конкурсе. Рокот под действием алкоголя предался мечтам: рассуждал о том, как его ансамбль покорит Москву, а потом и весь Советский Союз. Поглаживал руку Беллы и постукивал по краю пепельницы сигаретой.

Запасы «Кавказа» закончились неожиданно быстро: Веник убрал под стол пустую бутылку и покачал головой в ответ на вопросительный взгляд Рокотова. Я отметил, что «оно и к лучшему». Изабелла улыбнулась — словно согласилась с моими мыслями. Потому что две фляги портвейна музыканты опустошили ещё во время концерта. И теперь выглядели скорее пьяными, чем трезвыми. Да и громкие разговоры парней всё больше отклонялись от музыки и Нового года — задевали привычные «пацанские» темы, которые во все времена обсуждали в чисто мужском кругу. «Ну, лучше уж о машинах и о женщинах, чем о политике», — подумал я. Видел: Белле разговоры парней не понравились. Но она не сделала музыкантам замечание — попросила Алину помочь ей отнести в костюмерную ДК наряды Снегурочки и Деда Мороза. Волкова вскочила с места; перед уходом она чмокнула меня в щёку — Чага снова вздрогнул.

Минута не прошла после того, как девчонки вышли за пределы зала — Боря Корчагин решительно затушил в пепельнице сигарету (уронил на столешницу палочки от бенгальских огней), поправил очки и грозно посмотрел мне в глаза.

— Котёнок! — сказал он. — Давай-ка выйдем. Поговорим.

«Блеск глаз после употребления алкоголя — это результат расширения капилляров и увеличения кровотока в глазах…» — вспомнил я отрывок из прочитанной в интернете статьи.

Спросил:

— Ты уверен, что в состоянии… говорить?

— Уверен!

Чага резко встал, опрокинул стул. Обсуждавшие сходство гитары и женской фигуры музыканты замолчали, посмотрели на Борю. Веник и Бурый улыбнулись — Рокот нахмурился.

— Чага, остынь! — сказал Сергей.

— Нет, уж! — ответил Боря. — Я ему всё скажу!..

Он смотрел на меня сверху вниз. Его очки медленно скользили по переносице к кончику носа. Корчагин прижимал мост оправы к лицу, но очки тут же возобновляли движение.

— Здесь скажи, — потребовал Рокотов.

Чага помотал головой.

— При всех… не буду, — заявил он. — Это касается только его и меня!

Я пожал плечами. Взглянул на свой стакан, где ещё оставался портвейн; отодвинул его в сторону (хоть и предчувствовал, что к моему возвращению спиртное «испарится»). Выбрался из-за стола.

— Ладно, — сказал я. — Пойдем, пообщаемся.

Корчагин склонил голову и устремился к выходу. Мне показалось, что он протаранит дверь лбом. Но Чага всё же заметил преграду и резко дёрнул за ручку. Скрипнули дверные петли: дверь задрожала, но приоткрылась. Музыкант оттолкнул её и шагнул за порог. Рокот, Веник и Бурый молчали. Тишину нарушали только звуки шагов Чаги, тихое потрескивание оконных рам и тиканье настенных часов. Я поправил воротник своей рубашки и последовал за Борей. Почувствовал, что в коридоре Дворца культуры теплее, чем в репетиционном зале. И здесь не пахло табачным дымом — я уловил в воздухе лишь коктейль из ароматов женских духов: совсем недавно тут прошли Алина и Белла. Чага убедился, что я иду за ним, и рванул к ближайшему повороту, около которого помигивала на потолке лампа (она будто подавала сигналы при помощи «морзянки»).

За поворотом запах духов не ослаб. Словно Корчагин не случайно зашагал именно в эту сторону, а принюхивался к ещё витавшему в воздухе ароматному шлейфу. Но Боря не пошёл к костюмерной. Он будто вдруг вспомнил, зачем покинул беседовавших «о вечном» коллег. Сбавил шаг. Подошёл к окну, сжал кулаки, обернулся и встретил меня хмурым взглядом. Боря резко выдохнул — к ароматам духов добавился выхлоп от портвейна. Я будто на скорости прошёл мимо Чаги: нарочно встал так, чтобы видеть проход к репетиционному залу. На улице мела вьюга. Но я словно смотрел на неё по телевизору. Потому что рядом с жарившими во Дворце культуры на полную катушку батареями зимний холод не ощущался — напротив, мне было жарко и душно. А от выпитого на голодный желудок портвейна чуть кружилась голова.

— Ты не любишь её! — заявил Чага.

Он посмотрел мне в лицо — мы схожими жестами поправили очки.

Боря жалобно скривил губы. Судорожно вдохнул. Отгородился от меня скрещенными на груди руками.

Я посмотрел на его большие зрачки и подумал: «Драки не будет».

— Алина красивая! — продолжил Корчагин. — Умная! Добрая! Она… она… не такая, как все! Она замечательная, необыкновенная! А ты ведёшь себя с ней… как последний гад!..

Боря топнул ногой, будто прогонял собаку… или котёнка.

— … Котёнок, ты относишься к ней, как игрушке! — заявил он. — Она не заслужила такого! Слышишь меня⁈ Ты постоянно её обижаешь! Я это видел, я это знаю! Котёнок, ты… подлец!..

Я заметил, что на губах Чаги заблестела слюна.

— … Ты не заслужил такую, как она! — заявил Корчагин. — А я… увидел её тогда на сцене и сразу всё понял! Слышишь меня⁈ Она та самая! Единственная! Та, кто мне нужен! Я люблю её! А ты!..

Я смотрел на бледное, искажённое, дышавшее гневом Борино лицо. Не злился. И не спорил. Сдерживал улыбку. Потому что вдруг почувствовал себя персонажем одного из собственноручно написанных в прошлой жизни «любовных» романов. Где герои яростно бросали друг в друга подобные «пропитанные праведной яростью» пафосные фразы, которые очень нравились женской аудитории и раздражали мужскую. Я чуть склонил на бок голову, смотрел на Борины зрачки — линзы очков превратили их в большие чёрные пятна. Слушал, как Корчагин высокопарными «поэтичными» фразами восхвалял Алину, как он забрызгивал тёмными красками меня и озвучивал свои вызванные гормональным всплеском юношеские фантазии. Молчал. В моей голове вертелись строки из стихотворения Иннокентия Анненского: «…Не потому что от неё светло, а потому, что с ней не надо света».

«Шестнадцать лет, — подумал я. — Налицо влияние гормонов-нейромедиаторов: повышенные требования к окружающему миру, повышенная возбудимость». Вспомнил, что читал в интернете об этом возрасте — когда боролся с выходками своих сыновей. Умные люди в умных статьях утверждали, что под действием тестостерона в шестнадцатилетнем возрасте появлялось чувство протеста, повышалась конфликтность. «Так вот почему я расстроился, что драки не будет, — отметил я. — Из-за тестостерона, будь он неладен». Прикрыл рот рукой — спрятал неуместную сейчас улыбку. «А ещё этот дурацкий гормон роста, — думал я. — Хотя… говорят, что напрямую он не влияет на эмоции. Но изменения в организме пугают и ведут к эмоциональной нестабильности. Пугают… хм. Что тебя так испугало, друг мой Чага? И какие изменения испугают меня после той аварии? И после того года в больнице…»

— … Отдай мне её! — потребовал Корчагин.

Я моргнул. Сообразил вдруг, что под действием портвейна погрузился в собственные мысли, отвлёкся от Бориных рассуждений.

Переспросил:

— Что ты сказал?

— Отдай мне Алину! — сказал Чага. — Ведь ты её не любишь! Тебе она не нужна!

Мне показалось, что запах духов усилился — должно быть чудил тот самый тестостерон… или гормон роста… или портвейн.

— И как ты себе это представляешь? — спросил я.

Развёл руками, сообщил:

— Алина не сумка. И не чемодан. Она не вещь — её нельзя отдать.

— Ты понял, что я сказал! — возмутился Чага. — Не кривляйся, Котёнок! Признай хоть сейчас: ты не любишь её!

Он опустил руки, шагнул мне навстречу. Сжал кулаки. Стиснул челюсти — скрипнул зубами.

— Признайся, трус! — крикнул Корчагин. — Скажи это!

Я не отвёл взгляда (рассматривал пятна Бориных зрачков), пожал плечами и ответил:

— Хорошо Чага. Скажу. Специально для тебя. Я люблю Алину Волкову. Ты услышал?

Увидел, как Корчагин дёрнул головой (он будто получил пощёчину).

Добавил:

— Я. Её. Люблю. Боря, какое из этих трёх слов ты не понял? Я тебе их повторю и объясню. Говори. Не стесняйся.

Чага покачал головой. Стёр рукой с губ слюну. Шумно выдохнул.

— Ты врёшь! — заявил Корчагин. — Ты… ты просто врёшь! Признайся! Это я её люблю, а не ты! Я!..

Его голос сорвался. Чага замолчал, всплеснул руками. Но не кинулся на меня — наоборот, Корчагин отступил на два шага. Прижался спиной к стене между окнами. Оконные стёкла вздрогнули от порыва ветра.

— Все люди разные, Боря, — сказал я. — Мы все любим по-разному. Как умеем. Но по-своему.

Чага помотал головой. Но он уже не смотрел мне в глаза — прятал взгляд, будто нашкодивший ребёнок. Он стучал ладонями по стене; звуки хлопков эхом разносились по коридору ДК.

— Ты врёшь, Котёнок, — шептал Корчагин. — Это точно… Не любишь… Знаю это… Чувствую… Я люблю её…

— А я тебя не люблю, — сказала Алина.

Я обернулся — в паре шагов от себя увидел Волкову. Румяную, серьёзную. Не слышал, как и когда она подошла. Алина шагнула ко мне, взяла меня за руку. Она пристально смотрела на раскрасневшегося Корчагина.

— Боря, ведь я тебе уже говорила, что люблю Ваню, — сказала Волкова. — Не тебя, Боря. Прости. Ваня только что правильно тебе сказал: я не чемодан и не сумка. Я не вещь. Вот так вот.

Она улыбнулась, сжала мои пальцы и добавила:

— Но я знаю: Ваня меня никому не отдаст.

* * *

После выступления в ДК на «новогодних танцах» я снова заночевал у Алины.

* * *

Под диваном (будто прямо подо мной) шуршал бумагой неугомонный Барсик. Мне в спину давили складки влажной простыни. Я уже успокоил дыхание. Но ещё чувствовал пульсацию в висках. Прислушивался к Алининым рассказам (Волкова делилась воспоминаниями о предновогоднем концерте), слышал доносившиеся из соседней квартиры голоса (Алинины соседи песнями и плясками провожали старый год — в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое декабря). Через незашторенное окно рассматривал тёмно-серое ночное небо (с дивана я не видел крышу пятиэтажки, что стояла напротив дома Волковой). Вновь отметил, что в комнате пахло духами, потом и табачным дымом. Подумал, что нужно приоткрыть форточку. Но отложил проветривание на потом. Потому что не хотел шевелиться: устал, будто три-четыре часа работал с гантелями и со штангой в тренажёрном зале.

Волкова потёрлась щекой о моё плечо. Не замолчала. Но сменила тему разговора.

— … Бабушка вчера закончила работу с твоей рукописью, — сообщила Алина. — Сказала, чтобы ты принёс следующую тетрадь. И снова попросила, чтобы ты не мельчил: она иногда с трудом разбирает твой почерк. Я разложила все страницы по папкам. Не удержалась, перед концертом прочла всё, что она на этой неделе напечатала.

Волкова приподнялась на локте. Убрала со лба волосы. Я почувствовал на своей щеке тепло её дыхания.

— Ваня, можно я спрошу? — сказала Алина.

Я кивнул.

— Спрашивай.

— Скажи, Ваня… — произнесла Волкова. — Диего ведь не убьют? Он снова встретится с Жаклин? И у них всё будет хорошо? Я понимаю, что нельзя такое рассказывать заранее. Но я должна знать, что будет дальше! Очень уж я волнуюсь. Теперь спать по ночам не буду. Вот и сейчас: гадаю, как они выкрутятся из всей этой заварушки.

Она потёрла ладонью мою грудь. Виновато улыбнулась. Локон её волос упал мне на плечо.

— Ваня, я рыдала над последней главой, как маленькая, — сказала Алина. — Так волновалась за Диего, что выкурила три сигареты подряд! И даже на концерте обо всём этом думала. Уж очень всё это было… неожиданно: будто снег наголову. Такое ты там выдумал, что у меня и теперь мурашки по коже пробегают, когда вспоминаю.

— Почти все описанные мной в книге события произойдут на самом деле, — сказал я.

— Как это? — переспросила Волкова.

— Как в том случае с солдатами.

Алина села. В полумраке и без очков я не видел выражение её лица. Но хорошо различал на фоне окна очертания её фигуры.

— Ты хочешь сказать… Жаклин и Диего… существуют на самом деле? — спросила Волкова. — Они действительно познакомятся и полюбят друг друга? Отец Жаклин угодит в тюрьму, а брат Диего поедет на учёбу в СССР? Жаклин и Диего искупаются в океане под луной, как это было в твоей книге? А потом произойдёт… всё вот это⁈ На самом деле⁈

Я покачал головой. Пружины подо мной скрипнули. Стихли шорохи бумаги под диваном.

— Нет. Главных героев романа я выдумал. Но та «заварушка», из-за которой ты расстроилась, случится. Причём, именно в те даты, которые я указал в рукописи. Моя книга основана на реальных событиях: на событиях из моего сна. Это сейчас они кажутся невероятными, фантастическими. Но скоро о них заговорит весь мир. Алина, ты понимаешь, что это значит?

Глава 14

Я положил руки под голову. Ощутил, как в моей груди ускорило ритм сокращений сердце. Услышал шорохи — это снова оживился прятавшийся под диваном котёнок. Почувствовал, как по коже на моём боку скользнула на простыню холодная капля пота. Волкова взмахнула рукой, убрала со своего лба волосы. Я рассматривал её силуэт. Скользил взглядом по контурам Алининой головы и плеч, чётко выделявшимся на фоне видневшегося за окном серого неба. Лицо Волковой пряталось во мраке — оно казалось мне сейчас чёрной непроницаемой маской. Не блестели и Алинины глаза. А вот ореол из Алининых волос слегка шевелился, хотя я не ощущал движение воздуха. Фигура Волковой чуть склонилась на бок. Я почувствовал, как Алина прикоснулась к моей ноге.

Услышал тихий голос:

— Ваня… случится ядерная война?

Я улыбнулся.

— В варианте будущего из моего сна в ближайшие сорок лет ядерной войны не будет, — сказал я. — Но произойдет много других событий, в которых погибнут люди. Обычные люди, Алина: такие как ты и как я. Стихийные бедствия, пожары, катастрофы — всё это случилось в том моём сне. И забрало очень много человеческих жизней. Как и те солдаты, что захватили наш класс. Не думал, что всё это будет мне настолько небезразлично.

Волкова пошевелила плечами.

— Сейчас солдаты никого не убили, — сказала она.

Я вспомнил, как звенело у меня в ушах после выстрела из автомата.

— Ваня, так… давай спасём и других, — сказала Алина. — Всех, кого сможем. Я готова. Я тебе помогу.

Волкова тряхнула волосами — и вновь на пару секунд превратилась в сказочную горгону.

— Ваня, я сделаю всё, что ты скажешь, — заявила она. — Я не испугаюсь. У нас получится. Вот увидишь.

Алина придвинулась ко мне, прижалась к моей ноге тёплым бедром.

«Чип и Дейл спешат на помощь, — подумал я. — Буду Дейлом, а Волкова — Гайкой. Команда спасателей».

Сказал:

— Я много думал на эту тему. Пришёл к выводу, что почти ничего не сделаю в одиночку… или даже вдвоём. Тем более, в нашем с тобой случае: мы с тобой пока всего лишь два школьника. Как мы предотвратим землетрясение или смерч? Как остановим тайфун или лесные пожары? Стихийные бедствия — это не два безмозглых солдата. Что уж говорить о людской безалаберности и жестокости. Ту нужна помощь государства — как ни крути.

Я пожал плечами, вздохнул.

— И что нам делать? — спросила Алина. — Ваня, ты ведь… что-то придумал? Расскажи.

Я не видел Алининых глаз, но почувствовал их пристальный взгляд.

— Пока мне почти нечего тебе рассказать. Стопроцентно надёжный и безопасный для меня рецепт я не изобрёл. Да и сомневаюсь, что он существует. Логика говорит, чтобы я сидел тихо и не высовывался. И тогда снова проживу долгую жизнь: на этот раз очень может быть, что даже и счастливую. Та дурацкая автомобильная авария не случится, мои мама и папа проживут ещё много лет. У меня не будет проблем с деньгами…

Вспомнил, как после выхода на экраны фильма «Спортлото-82» мы с приятелями покупали лотерейные билеты «Спортлото»; читали в журнале «Наука и жизнь» о стратегиях их заполнения; дожидались, пока в газетах опубликуют результаты розыгрышей…

— … Заживу припеваючи. Проводил бы время вместе с тобой в солнечном Сочи или в Ялте. Как тебе такой вариант нашего будущего? Представь: летом мы с детьми едим мороженое на сочинской набережной. А зимой смотрим пьесы Чехова в Большом театре. Разъезжаем по столице на иномарке. Покупаем вещи в «Берёзке». Красота, да и только. В сентябре я думал, что так и поступлю — честное слово! Но всё же начал работу над книгой.

Я услышал, как Алина вздохнула.

Сказал:

— Потому что в моей голове сейчас очень много информации о том, что случится в будущем. В том числе и о том, где и когда погибнут люди. Помню, к примеру, что в одном только Спитаке во время землетрясения погибнут двадцать пять тысяч советских граждан. В Ивановской области смерч убьёт больше ста человек. Двадцать семь человек погибнут в Иркутской области от лесных пожаров. Что мне делать со всеми этими сведениями? Забыть?

Я хмыкнул и добавил:

— Я уж не говорю о том, что случится в Чернобыле.

Тёплые девичьи пальцы погладили мою ногу.

— Не самые приятные знания, не находишь? — сказал я. — Не уверен, что смогу со всем этим спокойно жить. И ведь все те люди пока живы. У многих есть семьи: дети, родители. Спасти их всех, вроде бы и можно. Вот только каким способом? Броском гитары им не поможешь. И каждому из них на ухо не шепнёшь: «Спасайся, не то погибнешь!» Да и не поверят они ни мне, ни тебе. Нам всегда кажется, что беды обойдут нас стороной. Разве не так?

Приподнял брови — вряд ли Алина это увидела в темноте.

— Так что же мы сделаем? — спросила Волкова. — Ты это придумал?

Она склонилась надо мной, будто испугалась, что не услышит мой ответ.

— Ничего толкового не придумал, если честно, — ответил я. — Не факт, что у меня получится всех спасти. Я не уверен и в том, что самого себя не подведу под монастырь. В моём нынешнем плане слишком много «если». Если повезёт, если успею, если смогу, если поверят, если захотят. Но другого плана у меня пока нет. Подумаю над ним: будет время. Но ничего не делать я не смогу — проверено. В Первомайск от солдат ведь не сбежал. Хотя это было логичным решением.

Усмехнулся.

Алина повторила:

— Что мы сделаем?

— Через два месяца допишу книгу, — сказал я. — О Диего и Жаклин. И сразу же начну работу над следующим романом. Те тридцать экземпляров рукописи, что распечатает твоя бабушка, разошлю по издательствам. Сомневаюсь, что книгу напечатают. Но надеюсь, что хотя бы в нескольких редакциях с нею ознакомятся. И что те люди вспомнят о моём романе, когда услышат в новостях о событиях, которые в моей книге описаны.

Волкова склонила набок голову.

— Вспомнят? Но ведь… Ты понимаешь, что они сделают?

Я кивнул.

— Конечно. Как и положено порядочным советским гражданам: они просигналят о странном романе и его авторе… куда следует. Меня отыщут коллеги капитана Райчука… и начнётся самая пока непродуманная часть моего плана. Которая с огромной вероятностью завершится плачевно для меня: где-то в комнате с решётками на окнах. Если только не случится чудо, и я не стану к тому времени известным, популярным и неприкасаемым.

Я усмехнулся.

— Других идей у меня пока нет, — сказал я. — Решил: после школы поступлю в Первомайский политехнический институт, как и в своём сне. Так нужно. Учёба много времени не отберёт: любые экзамены в том институте я сдам на «отлично» хоть прямо сейчас. Потрачу время только на посещения занятий, как и в случае со школой. Но буду студентом, а не прослыву тунеядцем. Возьмусь в общаге за написание книг. Похожих на нынешнюю.

— О любви? — сказала Алина.

— И о любви тоже: это я умею, — ответил я. — Но главным образом, о человеческих трагедиях. Думаю: сосредоточусь на предсказаниях стихийных бедствий. Мне кажется, что это самая надёжная тема. Связанные с людьми катастрофы могут и не случиться, если в комнате с решётками из меня выудят информацию о политике и экономике будущего — лишь впустую потрачу на них время и силы. А природе наплевать, какая фамилия у Генерального секретаря ЦК КПСС. Понимаешь?

Алина дёрнула головой.

Я зевнул, прикрыл рот ладонью.

— Помнишь, Алина, мы уже разговаривали с тобой на подобную тему? Любая организация состоит из людей. А у людей есть собственные интересы. Многие чиновники и офицеры — даже наши, советские — ставят свои нужды и желания выше любых других, в том числе и выше государственных. Поэтому существует большая вероятность, что после уже описанных мной в книге событий я попросту исчезну. Если мне не повезёт. И если не придумаю, как себя обезопасить.

— Куда исчезнешь? — спросила Волкова.

Услышал в её голосе тревожные нотки.

Сказал:

— Понятия не имею, куда прячут таких, как я. Но уверен, что не стану там первым. Сомневаюсь, что меня оставят в покое. Но мои романы останутся… надеюсь. Быть может, какие-то даже напечатают, и их прочтут не только в КГБ. После первого романа на следующие мои книги взглянут уже не как на фантастические истории. Возможно, власти не проигнорируют мои предсказания. Очень надеюсь, что мои труды не окажутся напрасными и бесполезными.

Выдержал паузу.

— Говорю сумбурно, — сказал я. — Потому что такой же сумбур царит и у меня в голове. Как видишь: чёткого и надёжного плана нет. Есть только понимание того, что с властями я всё же побеседую: других вариантов не вижу. Они сами меня найдут. А я пока подготовлюсь к той встрече, постелю соломку… если смогу. Напишу книги. Какие успею. И подумаю, как быть дальше. Надеюсь, меня всё же посетят гениальные идеи о том, как спасти мир и не сгинуть самому.

Я улыбнулся.

— Понимаю, что ничего тебе толком не объяснил. Это потому, что сам пока толком ничего не знаю. Но речь сейчас не обо мне. Что будет со мной, не так уж важно. Алина, сейчас речь о твоём будущем. Хочу, чтобы ты поняла: отношения со мной не самая лучшая и надёжная инвестиция в будущее. Прогулки по набережной Ялты если и случатся, то продлятся они недолго. Будет от моих трудов толк, или я сработаю вхолостую — этого не знаю. Надеюсь, что позже придумаю идеальный план и всех спасу.

Я прижал ладонь к Алининому бедру.

— Хочу, чтобы ты узнала об этом сейчас. Пока не стало поздно. Ты уже не ребёнок, Алина. И повидала многие «прелести» этой жизни. Велика вероятность, что рядом со мной у тебя не будет счастливого будущего. Помнишь, как пел Высоцкий? «Но ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — во все века сжигали люди на кострах». Люди со времён Кассандры почти не изменились. А я как раз и примеряю на себя роль той самой троянской провидицы.

Сердце в моей груди не успокоилось: оно не сбавило темп ударов, словно надеялось проломить рёбра.

— Тебе всего восемнадцать лет, — сказал я. — Ты талантливая и красивая. У тебя большое будущее. Не сомневаюсь, что скоро в СССР снова издадут твои стихи. Люди выстроятся в очереди около книжных магазинов, будут выхватывать друг у друга из рук твой новый сборник. Твой голос прозвучит из всех радиоприёмников страны. Твоё лицо появится на экранах телевизоров. А если мы будем вместе, то с большой вероятностью ты всей этой славы в какой-то момент лишишься.

Хмыкнул и произнёс:

— Алина, задумайся над моими словами.

Волкова тряхнула волосами — на фоне окна те вновь показались будто живыми.

— Хорошо, Ваня, — сказала она. — Я подумаю. А пока…

Алина взяла меня за руку.

— Ваня, спой мне, пожалуйста, песню.

Я по-прежнему не видел её глаза, но чувствовал их взгляд.

— Как в индийских фильмах? — спросил я. — «Джимми Джимми Ача Ача»?

Волкова не повелась на мой шутливый тон — серьёзным голосом ответила:

— Нет. Хочу ту французскую песню, которую ты спел для Лидочки в походе. Хочу, чтобы ты её спел теперь для меня.

Она дёрнула меня за руку.

— Не вопрос, — сказал я.

Слез со скрипучего дивана, ступил босыми ногами на холодный пол. Почти на ощупь отыскал свои очки. Надел их — тени в комнате приобрели чёткие очертания. Я увидел в окне крышу соседней пятиэтажки. Волкова повернула голову — скудный уличный свет посеребрил кожу на её лице. Я прошёлся в прихожую (шаркал ногами, чтобы не наступить на котёнка), включил там освещение. Зажмурился, чихнул. В гостиную вернулся уверенным шагом; уселся в кресло, взял гитару. Волкова подошла бесшумно, будто призрак. Уселась на край журнального столика, забросила ногу на ногу. Я вспомнил строки из Булгаковского романа «Мастер и Маргарита»: «…Села на подоконник боком, охватив колено руками. Лунный свет лизнул её с правого бока…»

Волкова чиркнула спичкой, закурила. Бросила на столешницу мятую сигаретную пачку. По комнате в сторону окна поплыли струйки серого табачного дыма.

— Набрось халат, — попросил я. — Отвлекаешь.

Алина решительно помотала головой (её волосы заблестели, заискрились). Она упёрлась ладонью в стол, расправила плечи. Заглянула мне в глаза, хитро улыбнулась.

— Не оденусь, — сказала она. — Так посижу. Мне нравится, как ты на меня смотришь.

Я не удержался и вновь мазнул взглядом по её обнажённому телу. Почувствовал: мой организм тут же отреагировал на увиденное. Я хмыкнул, провёл рукой по струнам.

Запел:

— В мой старый сад, ланфрен-ланфра…

* * *

В понедельник я на перемене передал Сергею Рокотову папку с новой песней. Назвал её «Прекрасное далёко», хотя с саундтреком из фильма тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года «Гостья из будущего» она не имела ничего общего (кроме названия). К написанным под Алинин голос (до петрозаводского фестиваля) четырём песням к концу года я добавил ещё четыре. Нынешний репертуар Волковой получился лишь на одну музыкальную композицию меньше, чем было песен в прошлогоднем альбоме Аллы Пугачёвой «То ли ещё будет» — об этом мне сообщил радостно забравший у меня папку Рокот.

* * *

На встречу Нового года вместе с классом меня не пригласили.

Но во вторник со мной в гардеробе поздоровалась Оля Ерохина — я даже вздрогнул от неожиданности.

Наташа Кравцова в этот день явилась с отёками под глазами: будто рыдала всю ночь.

* * *

В подготовке к праздничному застолью я не участвовал. Слышал, как мама созванивалась с Волковой: выяснила список продуктов, что понадобятся Нине Владимировне (Бабушка Алины взвалила на себя обязанности повара). До тридцать первого декабря женщины меня почти не беспокоили. Я преспокойно работал над романом — лишь пару раз потрудился доставщиком: отнёс Волковым купленные моей мамой овощи и консервные банки. Тридцатого декабря я завершил очередную главу. И вновь заночевал в квартире, где хозяйничал Барсик. А на следующий день почувствовал себя женатым человеком: Алина с самого утра сыпала на меня инструкциями и наставлениями, будто сегодня вечером намечалось не скромное семейное застолье, а королевский приём.

Тридцать первого декабря я вынужденно взял выходной в работе над книгой. Начало этого дня провёл в квартире Волковых на пятом этаже. Потом спустился на третий, где морально поддерживал трудившихся на кухне женщин. Рассматривал банки с майонезом, дефицитный в декабре зелёный горошек и варёную колбасу с вкраплениями жира. Вспомнил, что на закате прошлой жизни уже не праздновал Новый год. Лишь отправлял поздравительные картинки и сообщения детям и внукам. Да ещё краем уха в полночь слушал поздравления президента (жена в эти минуты совала мне в руку бокал с шампанским). Отметил, что давно не испытывал того радостного предвкушения праздника, которое источали сегодня Алина, моя мама и даже Нина Владимировна.

К вечеру праздничное настроение затронуло и меня. Не в последнюю очередь потому я проголодался. Женщины днём словно сговорились: прогоняли меня от холодильника со словами «это на новогодний стол». Накормили меня в обед куриным супом. Но салаты я до вечера не попробовал. Лишь стащил со стола солёный огурец и кусок колбасы — был за этот проступок изгнан из кухни в гостиную, где скопились аппетитные запахи жареного лука, варёных яиц и печёночного паштета. Почувствовал себя сегодня не взрослым мужчиной, а бесправным ребёнком. И даже в знак протеста едва не ушёл к запертому на пятом этаже Барсику. Алина остановила меня чашкой ароматного чая и бутербродом со шпротами — при виде еды я повеселел, подобрел и почти успокоился.

В прошлый раз тысяча девятьсот восемьдесят второй год мы с мамой встречали в Первомайске. Я вспомнил кровяную колбасу, которую втихую таскал тогда из холодильника. И запах дедовского самогона, что уже с утра ощущался в доме. Елку тогда мы тоже поставили. Но не такую нарядную, какая красовалась в квартире Волковых. Днём отец с дедом выпили «по десять граммов» — до того, как вернулась с работы мама. Мне они не налили — выпроводили смотреть телевизор. Помню: тогда, как и сегодня, я смотрел по первой программе «Очевидное-невероятное», когда пришла мама. В тот раз она вернулась с работы — сейчас пришла уже из дома: нарядная, весёлая и жизнерадостная. Волковы к плите её не пустили — мама присоседилась ко мне на диване около телевизора.

Ровно в двадцать один ноль-ноль я под Алининым присмотром установил посреди гостиной стол-книжку. Помог перенести на него до блеска натёртую посуду (тарелки, стаканы, бокалы) и столовые приборы. Под звучавшую из динамика телевизора музыку Глинки (симфонические фрагменты из оперы «Руслан и Людмила») женщины носили с кухни посуду и готовые блюда, расставляли их на белой украшенной кружевами скатерти. Я следил за их манипуляциями с дивана, урчанием живота приветствовал тарелки с нарезками и плошки с салатами. Тоскливо вздыхал при виде маринованных маслят, заливной рыбы, селёдки и фаршированных печёночным паштетом и жареными грибами яиц. С предвкушением вдыхал аромат запекавшейся в духовке курицы.

«Ледовый бал» с участием мастеров фигурного катания, что начался по первой программе, мы смотрели уже со своих мест за столом. Нина Владимировна и моя мама неожиданно быстро спелись благодаря теме фигурного катания. И уже скоро они перешли на обсуждение оперы, которую Алинина бабушка часто смотрела в Москве «вживую», а моя мама не пропускала по телевизору. От оперы они перешли… к способам консервации грибов и варке варенья из ягод. Потом женщины и вовсе углубились в дискуссию о техниках вязания крючком и спицами. Мы с Алиной слушали их беседы, изредка переглядывались. За час до полуночи я заподозрил, что мама и Алинина бабушка познакомились не сегодня — дружили «с детства». Понял, что проблем с общением у них сегодня не будет.

За четверть часа до полуночи я разлил по хрустальным бокалам «Советское шампанское». Сам бы я предпочёл сегодня коньяк. Но у мамы и Алины новый год ассоциировался с игристым вином. Моё предложение о замене шампанского на другой напиток они сочли за шутку. Поэтому я порадовался, когда Нина Владимировна поставила в центр стола пузатый графин с самодельным клюквенным ликёром. За десять минут до окончания года я встал со стула, взял в руку бокал с шампанским. Замер по левую руку от Алины Волковой и в торжественной обстановке выслушал зачитанное по телевидению поздравление советскому народу от Центрального комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета министров СССР. Брежнева, как и в прошлый раз, я на экране не увидел.

В полночь мы (все четверо) дружно пригубили бокалы с тёплым сладким игристым вином. Я отметил, что нынешнее «Советское шампанское» получше того напитка с идентичным названием, который я пил в двухтысячных (начиная с две тысячи двенадцатого года я ставил на новогодний стол французские, а не российские игристые вина). Под бодрую музыку начинавшегося по телевидению «Голубого огонька» мы дружными выкриками поздравили друг друга (и заодно всех соседей) с Новым годом. Обменялись поцелуями в щёку (моё лицо женщины разукрасили помадой). Но не вернулись к наполненным салатами и кусками ароматной курицы тарелкам. Потому что мы ринулись к своим тайникам, где до этой минуты прятали подарки.

Я в прихожей извлёк из кармана куртки коробочки с привезёнными из Москвы духами (потратил на них в столице львиную долю десятикопеечных монет, извлёчённых дома из копилки-бутылки). Маме подарил стильный чёрный флакон духов с медовым восточным ароматом «Magie Noire — Lancôme». Волковой вручил духи с весенним цветочным запахом «Anais Anais — Cacharel». Нине Владимировне мы с мамой презентовали набор махровых полотенец. Алине мама вручила красный тюбик с «итальянской» помадой — в ответ получила набор теней с броской надписью «Paris». Меня родительница порадовала модным индийским мохеровым шарфом (красным, в крупную чёрную клетку). Алина мне презентовала польский галстук-самовяз с мелким узором «шахматная доска».

Под песни советской эстрады я на пару с Ниной Владимировной опустошил графин с ликёром. Разделался с курицей: не остановился, пока от птицы не остались лишь кости. Сам удивился, как в меня поместилось столько еды — мой желудок оказался бездонным. Мама и Алина выпили две бутылки шампанского. И хором подпевали выступавшим на экране телевизора артистам. За праздничным столом мы просидели до половины четвёртого утра — пока не завершился «Голубой огонёк». Затем мы с Алиной проводили домой мою маму. Я целовался с Волковой в своём подъезде рядом со старой надписью «Котёнок, я люблю тебя!» (после ликёра я почувствовал себя подростком). Вернулись к Алине. На пятый этаж поднимались торопливо — спешили поздравить Барсика с Новым годом.

* * *

Зимние каникулы после Нового года я провёл у Волковой.

Домой в эти дни приходил, как на работу. Пил с мамой чай и в начале одиннадцатого усаживался в своей комнате за письменный стол. Работал над книгой до шести вечера.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль прятал рукопись в стол, целовал маму и возвращался к Алине.

* * *

Зимние каникулы промчались ожидаемо быстро. Но прошли продуктивно. Я исписал очередную тетрадь. Придумал музыку для нового Алининого стихотворения (получилась неплохая песня). Четвёртого января вместе с Волковой погулял на дне рождения у Надюхи (подружки Руслана Петрова) — мы с Алиной устроили для именинницы небольшой «концерт по заявкам».

* * *

В первый учебный день нового года я проснулся с тем же унылым настроением, какое было сегодня у большинства школьников Советского Союза. Увидел отпечаток своих эмоций и во взгляде дожидавшейся меня на лестничной площадке Лены Кукушкиной. Услышал нотки грусти в голосах пионеров, толпившихся у входа в школу.

А в гардеробе я столкнулся с взъерошенным Лёней Свечиным.

Лёня увидел меня — неуверенно улыбнулся.

— Привет, Котёнок! — сказал он.

И протянул мне руку.

Глава 15

Свечин проводил меня до класса.

— Котёнок, ты уже слышал? — спросил он. — Наташка Кравцова забрала из школы документы. Родители увезли её из Рудогорска. Наташкиного папаню отстранили от командования нашим погранотрядом!..

Во время классного часа Снежка подтвердила Лёнины слова о том, что мы остались без комсорга.

Новым комсоргом класса выбрали Васю Громова.

Уже на следующий день со мной здоровались все одноклассники (смущённо, будто нехотя), кроме старосты класса. Лидочка Сергеева по-прежнему не смотрела в мои глаза. Но она (по словам Алины) часто прожигала мне взглядом спину.

* * *

Шестнадцатого января, после вторых в этом году «детских танцев» Изабелла Коржа озвучила даты концертов ВИА «Солнечные котята»: двадцатого февраля и шестого марта. Белла сообщила: её мама уже заказала афиши, а продажа билетов стартует в кассе Дворца культуры с первого февраля. Ситуацию с репертуаром она не прояснила (список музыкальных композиций пока не утвердили). Но объявила, что я за выступлением ансамбля понаблюдаю из зрительного зала.

— Это ведь не танцульки для школьников, — сказала Корж. — Там будет всё серьёзно. А ты, Котёнок, не состоишь в штате Дворца культуры. Так что… сам понимаешь. Прости, Иван, но на концертах выступят только «Солнечные котята».

* * *

Сразу же после школьных зимних каникул вокально-инструментальный ансамбль Рокотова погрузился в работу. Алина каждый вечер (кроме воскресного) пропадала в репетиционном зале ДК. А по воскресеньям Волкова воспроизводила для меня и для являвшейся к нам Лены Кукушкиной заученный и отрепетированный за неделю материал, аккомпанируя себе на гитаре.

Я на репетициях ВИА появлялся нечасто: в январе был на них дважды — приходил туда по просьбе Рокота. В остальные вечера я работал над книгой (когда не пел на «детских танцах»). Финал романа приближался. Я уже прикинул, что допишу книгу в начале марта: в промежутке между первым и вторым концертами «Солнечных котят».

А в последних числах января радостный Рокотов сообщил, что директорша Дворца культуры «протащила через сито худсовета» почти всю заявленную для концерта программу рудогорского ВИА. Сергей признался, что не верил в такой удачный исход. «Не прошли», по его словам, только три песни: «Котёнок», «Гимн ПТУшника» и «Я рисую».

* * *

В начале февраля Алина напомнила мне об отправке стихов в Литературный институт.

— Погоди ещё немного, — сказал я. — Если ничего не прояснится раньше, то отправим твои работы в институт первого марта.

* * *

Пятого февраля на стендах около Дворцах культуры вывесили афиши концерта рудогорского ВИА «Солнечные котята». За два дня до этого я уже купил в кассе ДК три билета на оба концерта: для себя, для мамы и для Нины Владимировны Волковой. Прикупил билеты заранее не потому, что предчувствовал ажиотажный спрос на них — боялся, что позабуду о билетах, погрузившись в работу над финальными главами своего романа.

А в понедельник восьмого февраля о концертах уже судачили в нашей школе. Первым у меня спросил «лишний билетик» Лёня Свечин — я ответил ему, что «лишние» и все прочие билеты продают в кассе ДК. Одноклассники едва ли не на каждой перемене засыпали Алину вопросами о грядущем представлении; не скрывали зависть: Волкова на афишах значилась второй в списке участников ВИА «Солнечные котята» — после Сергея Рокотова.

По утрам меня развлекала рассказами о грядущих концертах Лена Кукушкина. Семиклассница рассказывала мне, как усердно «Алиночка» готовилась к выступлениям (Лена часто провожала Волкову на репетиции). Описывала мне Алинино концертное платье (я не сказал Кукушкиной, что уже видел его перед поездкой ВИА на фестиваль). Лена напевала мне по пути в школу песни из репертуара «Солнечных котят». Те самые, которые я писал под Алинин голос.

* * *

Пятнадцатого февраля, за пять дней до концерта ВИА «Солнечные котята», я вернулся из школы и увидел у себя под дверью Лену Кукушкину. Соседка семиклассница сидела на полу около небрежно брошенного портфеля. Шмыгала носом и лила слёзы.

Лена увидела меня — разрыдалась в голос. Я взбежал по ступеням, остановился в шаге от воющей девчонки. Не заметил на полу, на лице и на руках соседки следов крови.

Спросил:

— Что стряслось?

За руку поднял девчонку с пола. Семиклассница встала на ноги, размазывала по лицу влагу, трясла косичками. Смотрела на меня сквозь плотную пелену из слёз.

— Ванечка… — всхлипывала она. — Ванечка…

— Что случилось⁈ — повторил я.

Поставил на пол дипломат, взял девочку за плечи. Осмотрел соседку на предмет ранений. Не увидел ничего похожего на следы побоев — лишь покрасневшее и опухшее от рыданий лицо.

— Билееетов нет!!! — сказала Кукушкина.

Я нахмурился. Смотрел на жалобно блестевшие глаза соседки. Отметил, что Кукушкина не переоделась после школы. Она не сняла форму. Из-под её пальто выглядывал пионерский галстук.

— Каких билетов? — спросил я. — Где нет? О чём ты говоришь?

Лена сунула руку в карман, достала мятую трёхрублёвую купюру, показала её мне. Пальцы Кукушкиной дрожали. Банкнота с изображением герба СССР тряслась в её руке.

— Мне папа деньги вчера дааал, — сказала Лена. — Я пошла после школы в… в кааассу. А… а билетов уже нееет! Совсем нееет! Мне так сказааали! Вааанечка! Нееет их!!! Ооооо!..

Лена вытянула губы трубочкой и взвыла, будто раненный зверёныш. Кукушкина трясла головой. Из её глаз струями текли слёзу — изо рта девчонки летели на меня брызги слюны.

— Я не пойду на концееерт! — голосила Лена. — Вааанечка! Я не пойду! Как же так⁈ Это… нечестно! Вааанечка! Что мне теперь делать⁈ Я опоздааала! Вааанечка!..

Я на шаг отступил, поправил очки. Почувствовал, как истерично колотится в груди сердце — будто я только-только финишировал, пробежав марафон. Увидел: с подбородка соседки на пальто падали слёзы.

— Ты пошла в кассу ДК и не купила билет на Алинин концерт, — сказал я. — На тот, что будет двадцатого февраля. Билеты на него уже распроданы. Так? Я правильно тебя понял?

Кукушкина закивала — слёзы с её лица закапали на пальто чаще. Я вздохнул. И выдал длинную и витиеватую тираду: про то, что я думал об истериках плаксивых семиклассниц.

Лена притихла — ошарашено смотрела на меня, махала ресницами. Я сдвинул её в сторону, открыл дверь. В уличной обуви прошёл в гостиную. Вынес на лестничную площадку один из купленных мною в начале месяца билетов, протянул его соседке.

— Держи, Кукушкина, — сказал я. — И прекрати выть. Перепугала меня. В субботу на концерте займёшь место рядом с моей мамой. В самом центре восьмого ряда. Оттуда хороший вид. Бери.

Лена не сводила с билета глаз. Русла слёз на её лице обмелели. Девочка всхлипнула, подняла взгляд — посмотрела мне в глаза. И вдруг спрятала за спиной руки. Покачала головой.

— Ванечка, — сказала она. — Но это же твой билет! Нет. Так нельзя. Я… не возьму его. Не… не могу. А как же ты? Алиночка расстроится, если не увидит тебя в зале. Я это точно знаю!

Она плаксиво скривила губы. Помотала головой. И снова взглянула на билет — с испугом, словно я протягивал ей пресловутый запретный плод из Эдемского сада.

— Кто сказал, что меня не будет на концерте? — сказал я. — Приду, конечно. Куда же я денусь. Неужели ты думаешь, что меня не пустят в зрительный зал без билета? Пустят, никуда не денутся. Ведь я же Котёнок!

* * *

После разговора с Леной Кукушкиной я позвонил Алине. Узнал у Волковой номер домашнего телефона Изабеллы Корж (раньше меня он не интересовал). Тут же созвонился с подружкой Сергея Рокотова. Попросил, чтобы она воспользовалась «связями» и раздобыла один билет в «хорошем ряду» на субботний концерт. Пояснил, что билет нужен для «моего друга». Намекнул, что «мой друг» за такую услугу непременно «проставится».

— Котёнок, ты, наверное, пошутил, — сказала Белла. — Билеты раскупили ещё на прошлой неделе. Мама говорит, что даже стулья у стен поставят: для запоздавших блатников. Толпа народу станет за последним рядом. Не представляю, как они там все поместятся. Даже мама не ожидала такого ажиотажа. Сказала, что на Пугачёву так быстро билеты бы не распродали. А ты говоришь: место в хорошем ряду. Ну, ты даёшь, Котёнок. Насмешил!

* * *

В четверг Рокотов устроил генеральную репетицию. Изначально он планировал репетировать на главной сцене. Но в концертный зал ансамбль не пустили — «контрольную прогонку» концертной программы Сергей провёл в репетиционном зале. Зрителей изображали я и Белла. Мы с Изабеллой Корж чинно восседали посреди просторной комнаты на табуретках, разглядывали артистов и прилежно аплодировали по завершению каждой музыкальной композиции.

«Солнечные котята» отработали почти без ошибок. Случилось несколько незначительных помарок, которые не испортили общее впечатление от выступления ансамбля. Алина справилась с сольными номерами на «отлично». Рокотов свою часть программы спел уверенно, пусть и не идеально. Музыканты ансамбля выступили профессионально. Я признал, что не зря Рокот муштровал коллектив почти полтора месяца, устраивал им по шесть репетиций в неделю.

* * *

На субботу Рокотов выпросил у директора школы освобождение от занятий для представителей своего коллектива. Поэтому Волкова перед концертом не пошла в школу. Я не получил от Полковника официальное освобождение. Но двадцатого февраля тоже прогулял уроки (заранее предупредил об этом своём проступке классную руководительницу). К Волковой явился не утром, а днём (когда «добил» очередную главу). Алина к тому времени уже бегала по квартире с платком на голове, под которым прятала накрученные на бигуди волосы. Совершала абсолютно бессмысленные с точки зрения мужчины манипуляции.

В Алинину подготовку к концерту я не вмешивался. Скромно восседал на диване перед монотонно бубнящим телевизором, следил за суетившейся Волковой (не путался под ногами). В мои обязанности сегодня входила лишь моральная поддержка юной певицы (Алина ещё вчера попросила, чтобы я пришёл). А ещё я изредка сопровождал Волкову в походах на пятый этаж: чтобы «покормить котёнка». В сорок восьмой квартире я усаживался в кресло, бренчал на гитаре — развлекал прятавшегося под диваном Барсика. Наблюдал, как Алина топталась около приоткрытой форточки и заполняла пространство гостиной табачным дымом.

Во время одного из таких походов в сорок восьмую квартиру там задребезжал телефон.

Трубку сняла Алина (я в её квартире к телефону не подходил).

Она заглянула в гостиную и сообщила:

— Ваня, это тебе звонят.

— Мама? — спросил я.

Волкова помотала головой и громким шёпотом ответила:

— Это наш директор школы! Полковник!

Я поставил на пол гитару и прошёл в прихожую; взял трубку и выдал традиционное «алло».

— Крылов?

— Здравствуйте, Михаил Андреевич.

— Иван, — сказал Снежный. — Волкова меня сейчас слышит?

Я взглянул на Алину — та замерла на пороге гостиной.

— Нет.

— Хорошо, — сказал Полковник. — Слушай внимательно.

Я поправил очки.

— Сегодня приходили журналисты, — сообщил Михаил Андреевич. — Из Москвы.

Я спросил:

— Куда?

— В школу, — ответил Снежный. — Были у меня. И в твоём классе. Разыскивали Волкову. Расспрашивали о ней. У меня. У Галины. У твоих одноклассников. Записывали наши ответы. Фотографировали.

— Что…

Я кашлянул — прочистил горло.

— Что они хотели?

Затаил дыхание.

— Алина Солнечная, — сказал Полковник.

Он выдержал паузу.

Я выдохнул.

— Журналисты всё знают, — заявил Снежный. — О ней. Ваши одноклассники тоже знают. Теперь. Решил: предупрежу тебя. Думай, Иван. Ты лучше знаком с ситуацией. Сам скажи Алине. Если нужно. И что нужно. Перед концертом.

Он замолчал.

Я мысленно выругался. Взглянул на Волкову. Та не ушла к окну — курила, стоя в дверном проёме.

— Спасибо, Михаил Андреевич, — сказал я. — Придумаю, что-нибудь. Где они сейчас?

Потеребил витой шнур, соединявший трубку с основной частью телефонного аппарата.

— Ушли, — ответил Полковник. — Только что. Вон они. Вижу их в окно. Шагают к школьным воротам. И кстати, Иван. Я позвонил тебе домой. Говорил с твоей мамой. Она направила сюда.

Снежный кашлянул и сообщил:

— Иван. Я дал москвичам адрес Волковой. Имей это в виду.

Я видел, что Алина настороженно замерла, держала дымящуюся сигарету над пепельницей.

— Понял, Михаил Андреевич.

— И ещё, — сказал Снежный. — Иван. Хочу, что б ты знал. Я был на творческом вечере Солнечной. Вместе с женой. В семьдесят третьем. В Москве. Понравилось. Галя любит её стихи. Взяла её в свой класс.

Я улыбнулся Алине и повторил в трубку:

— Понял, Михаил Андреевич.

Полковник сообщил:

— Мы тоже пойдём на концерт. С Галиной. Сегодня. И на следующий. Купили билеты. Рассчитывайте на нас. Скажи, если понадобится наша помощь. Журналисты — не милиция. И здесь им не Москва.

Я снова улыбнулся и кивнул.

— Понял, Михаил Андреевич. Спасибо что позвонили. Не сомневайтесь: концерт вам понравится. Я в четверг был на репетиции. У парней всё на высшем уровне. А Алина — просто молодец! Куда, говорите, вы своих гостей отправили?

— Адрес? — спросил Полковник.

— Да, что я бы точно знал.

Демонстративно взглянул на часы — будто засёк время.

— По месту прописки Волковой, — ответил директор школы. — Сейчас уточню.

Я услышал шуршание бумаг на другом конце провода.

— Улица Антикайнена, — сообщил Снежный. — Дом пять. Квартира сорок восемь.

— Замечательно! — сказал я. — Спасибо, Михаил Андреевич.

— Не за что.

Полковник попрощался со мной. Связь прервалась. В динамике зазвучали гудки.

— Жду звонка, Михаил Андреевич, — громко сказал я.

Положил на рычаги трубку, усмехнулся. Волкова затушила сигарету, подошла ко мне. Мне показалось: её глаза чуть потемнели за то время, что я беседовал со Снежным.

Я покачал головой и сообщил:

— Замечательный человек наш Полковник! Повезло нам с директором школы. Странно, что я раньше об этом не догадывался.

Волкова нахмурила брови. Посмотрела на телефон, словно там остался текстовой вариант моего разговора с Полковником. Поправила на своей груди борта потёртого «сменного» халата.

— Ваня, что случилось? — спросила Алина.

— К Полковнику гости приехали, — сказал я. — А он ещё на работе. Директор попросил, чтобы я встретился с его знакомыми, занял их экскурсией по городу на пару часов.

— Почему ты?

Я поправил подаренные директором школы очки.

— Мы сдружились с Михаилом Андреевичем. После того случая. Сегодня все спешат и волнуются: чтобы не опоздать на концерт. Почему бы мне не помочь хорошему человеку? Я ведь тебе пока не нужен?

Волкова пожала плечами, вздохнула.

— Вот и замечательно, — заявил я. — Спускайся к бабушке. Занимайся своими делами, не отвлекайся на меня. Скоро Кукушкина явится, поможет если что. А я ненадолго задержусь здесь, если ты не против. Дождусь, пока позвонят.

* * *

В дверь позвонили почти через десять минут после того, как ушла Волкова. Из гостиной за это время не выветрился табачный дым — он серым облаком парил под потолком, протягивал тонкие щупальца к открытой форточке. Я только-только отыграл последние аккорды любимой песни Барсика: «Мурки».

Трезвонили настойчиво, будто заподозрили: им здесь не рады.

— Что вам в вашей Москве не сиделось? — пробормотал я.

Аккуратно поставил гитару к стене, выбрался из кресла и прошел в прихожую. Задержался около зеркала — взглянул на своё отражение. Взъерошил себе волосы, сдвинул к кончику носа очки. Подтянул до пупка штаны, заправил за пояс рубашку. Трагично скривил губы и шагнул к двери. Я посмотрел в глазок — громко хмыкнул.

— Какие люди и без охраны… — пробормотал я.

Резко распахнул дверь и тут же услышал:

— Котёнок⁈

— Здравствуйте, Дарья Матвеевна! — воскликнул я.

Развёл в стороны руки, словно надеялся на «обнимашки» с остроносой московской журналисткой Дарьей Матвеевной Григалавой, укутанной в пальто с пушистым меховым воротником и увенчанной меховой шапкой «кубанкой» (как у Нади из фильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром!»).

— Здравствуйте, Олег… эээ… Слуцкий! — сказал я.

Взглянул поверх плеча Григалавы на мужчину в шапке-ушанке из кроличьего меха. Усатый фотограф стоял позади корреспондентки газеты «Комсомольская правда», смотрел на меня сонными глазами. Я уловил в воздухе медовый восточный аромат духов «Magie Noire — Lancôme» и запах чеснока.

— Здравствуйте, Иван Крылов, — сказала Дарья Матвеевна.

Я снова взглянул на фотографа.

Сказал:

— Вот видите, Олег, нормальная у меня фамилия. Не понимаю, почему она тогда, в Москве, показалась вам страной.

Ни фотограф, ни журналистка не улыбнулись. Они походили не на работников газеты, а на представителей власти, что пришли обыскивать жилище преступников. Григалава решительно шагнула вперёд, наступила носком сапога на порог квартиры (будто испугалась, что я захлопну перед её лицом дверь).

— Мы пришли к Алине… Волковой, — заявила Дарья Матвеевна. — Она дома?

Я попятился вглубь квартиры — показал, что не настроен на споры с гостями. Снял с вешалки ботинки (по-прежнему прятал их там от злопамятного Барсика), бросил их на пол к своим ногам. Журналистка осмотрела прихожую: взглянула на потёртый женский халат (я намеренно перевесил его сюда из ванной комнаты), опустила взгляд на Алинины тапочки.

— Вам снова не повезло, товарищи из газеты, — сказал я. — Алина ушла.

Сунул ноги в ботинки.

— А Нина Владимировна Волкова? — спросила журналистка. — Её тоже нет дома?

Григалава недоверчиво сощурила глаза.

Я указал на одиноко стоявшие в прихожей женские тапочки — установил рядом с ними свои.

— Нина Владимировна здесь не живёт. В этой квартире обитают только Алина и её друг Барсик.

— Барсик? — переспросила журналистка.

За моей спиной прозвучало громкое мяуканье.

— Барсик поздоровался с вами, — сообщил я.

Подумал: «А может, послал нас всех куда подальше — фиг поймёшь этих котов».

— Какой красивый котик! — воскликнула Григалава. — Кис, кис, кис! Это что за порода?

Я увидел, что белый кот бесшумно подошёл к моим ногам, потёрся о них (чего раньше не случалось).

— Говорю же: это Барсик. Сокращённо от названия породы: карельский снежный барс. Барсик ещё крохотный. Алине его охотники на Новый год подарили. Взрослые особи карельских барсов обычно размером с немецкую овчарку. У нас в лесах таких немного: занесены в Красную книгу. Обычно они охотятся на лосей и бурых медведей. На людей нападают редко: только в голодные времена.

Барсик взглянул на гостей — вдруг выгнул спину и зашипел.

Москвичи отшатнулись.

— Барсик не любит чужаков, — сказал я. — Признаёт только Волкову и меня.

Вздохнул и сообщил:

— Вот, кормлю его, пока Алины нет дома. Карельские снежные барсы много едят. Говорят: в дикой природе они за сутки лосиную тушу до костей обгладывают. Но Барсик пока совсем малыш. Видите, какой кроха? Сегодня он проглотил только одну единственную утку, три литра молока и форель — небольшую: двухкилограммовую.

Журналистка недоверчиво хмыкнула, но вслух сомнения не высказала.

— А где сейчас Алина Солнечная… то есть… Волкова? — спросила она.

— Так… понятно же где! — ответил я. — Здесь недалеко. Щас отведу вас туда. Пять сек! Только куртку надену.

Глава 16

Повёл москвичей коротким маршрутом: не только по широким тротуарам, но и по протоптанным в сугробах между деревьями узким тропинкам. Не изображал Сусанина — испугался, что отморожу щёки и нос во время долгой прогулки. Шагал торопливо, посматривал на своих спутников, прятавших лица в меха. Снег под ногами звонко скрипел. Стволы деревьев то и дело потрескивали от мороза. Ветви елей и сосен не шевелились, точно в такую «холодину» затаился даже ветер. Из моего рта вылетали клубы пара, словно я шагал по городу с сигарой в зубах. Голубое небо над моей головой сияло, а снег ярко блестел, походил на груды бриллиантов — как говорила моя мама: «Красотища, которой нужно любоваться из окна квартиры, стоя около горячей батареи центрального отопления». Я заметил, как фотограф несколько раз задумчиво сплюнул себе под ноги (он будто проводил эксперимент).

Я сказал:

— Не, не замёрзнет. Тепло сегодня. Даже минус пятидесяти градусов нет. Чувствуется глобальное потепление. Думаю, что скоро у нас в Карельской АССР пальмы вырастут. И на них обезьяны поселятся.

Фотограф хмыкнул.

— Пацан, а это правда, что у вас в Рудогорске летом по городу медведи ходят? — спросил он. — Мне об этом коллега говорил. Его знакомый лет пять назад сюда приезжал.

Я покачал головой и заявил:

— Враньё. Олег, вас нагло обманули! Медведи у нас по городу не ходят, а ездят на велосипеде. Мы их с парнями отлавливаем и отправляем в московские цирки. По почте. Обмениваем на свежие номера «Комсомольской правды».

Слуцкий хмыкнул, спрятал усы за меховым воротником.

Григалава прижала к своим щекам варежки и спросила:

— Карельский снежный барс — это такая же шутка, как и медведи на велосипедах?

Я пожал плечами.

— Не знаю, Дарья Матвеевна. В кошачьих породах я не разбираюсь.

К цели своего марш-броска довёл гостей из Москвы меньше чем за четверть часа. Вывел москвичей на финишный отрезок дистанции: на широкую пешеходную дорогу, зажатую между двумя густыми лесными массивами. Отсюда мы уже видели построенное финскими строителями здание рудогорского Дворца культуры. Я зажмурил глаза: разукрашенные морозными узорами окна ДК ослепительно блестели. Отметил, что новогоднюю символику с окон уже убрали. Но не заметил в них намёков на грядущее празднование Дня Советской армии и Военно-морского флота. Подвёл работников газеты «Комсомольская правда» к стендам с афишами. Озадаченно хмыкнул, поправил запотевшие очки. Потому что не увидел концертную афишу: она пряталась под толстым и совершенно непрозрачным слоем инея, покрывшим стекло стенда.

Решительно направился к входу в ДК. Москвичи поспешили за мной. Я провёл гостей Рудогорска через просторный тамбур в фойе Дворца культуры.

— Вот, — сказал я. — Смотрите.

Ткнул пальцем в висевшие на стене плакаты.

— Что это? — спросила Григалава.

— Афиша сегодняшнего концерта, — ответил я. — Он начнётся через четыре часа.

— ВИА «Солнечные котята», — прочёл фотограф.

Олег спросил:

— Кто это такие?

— Нам не нужен концерт, — сказала журналистка. — Юноша, мы в ваш город не за развлечениями приехали. У нас задание от редакции. На этот раз. Нам нужна Алина Солнечная.

Я покачал головой.

— Какие же вы… москвичи.

Подошёл к стене, провёл пальцем по плакату.

— Читайте, — сказал я. — Здесь написан состав ансамбля. Видите?

— Вокалистка Алина Волкова, — прочёл надпись Олег Слуцкий.

Он посмотрел на Григалаву.

— Алина здесь? — спросила журналистка.

Она варежкой стряхнула капли влаги, которыми покрылся в помещении её меховой воротник.

— Что ещё вам непонятно? — спросил я. — У Алины сегодня концерт. Она сейчас готовится к выходу на сцену. Вместе с ансамблем «Солнечные котята». Артисты настраиваются, репетируют, готовят наряды.

Дарья Матвеевна кивнула.

— Я поняла, — сказала она. — Спасибо. Как нам их найти?

— Элементарно, — ответил я. — Найдёте. Вечером, после концерта. У ансамбля руководитель — настоящий зверь. Сунетесь сейчас на репетицию, огребёте по полной программе. Будет о чём написать в этой вашей статье. Если сможете писать.

Журналистка нахмурилась.

— На какой день у вас обратный билет? — спросил я.

— На завтра, — сказал фотограф.

— Вот и замечательно, — сказал я. — Возвращайтесь… Где вы остановились?

— Гостиница «Руда».

— Прекрасное место, — заявил я. — Возвращайтесь в номер. Пообедайте, жахните по сто граммов для поднятия настроения и примите горячую ванну. А за полчаса до начала концерта приходите сюда. Встречу вас, проведу в зал на концерт.

— Юноша, я вам повторяю: нам не интересен концерт… — сказала Дарья Матвеевна.

— Здасьте, приехали.

Я развёл руками, спросил:

— А статью-то вы, товарищи журналисты, о ком писать собрались? Об Алине Солнечной? Я правильно понял? Так потому я вас на концерт и позвал! Посмотрите на Алинино выступление. И послушаете песни на стихи Солнечной.

Потряс указательным пальцем.

— «Солнечные котята» с этими песнями в декабре победили на Республиканском музыкальном фестивале молодёжи и студентов Карельской АССР! — сообщил я. — А летом выступят на фестивале в Москве!

Москвичи переглянулись

— Билеты нужно купить, — сказал своей спутнице фотограф.

— Какие билеты⁈ — воскликнул я.

Сказал громкое «ха!» и указал на бумагу, что висела около окошка кассы Дворца культуры — там красовалась надпись: «Билетов на концерты ВИА „Солнечные котята“ нет!»

Заявил:

— Я ваш билет. Говорю же: приходите сюда за полчаса до концерта. Проведу вас в зал, найду хорошие места. А после выступления познакомлю вас с Алиной Солнечной. Или вы мне не верите?

* * *

К Волковой я сразу не пошёл — прежде заскочил домой, позвонил Изабелле Корж.

И сразу услышал:

— Котёнок, а ты знал, что наша Алина — это та самая Алина Солнцева, поэтесса-мошенница⁈

Я вздохнул.

— Какая ещё мошенница? Белла, думай, что говоришь. Где ты такую глупость услышала?

— В вашу школу сегодня журналисты приходили, — сообщила Белла. — Мне об этом Сергей рассказал. Они расспрашивали о Волковой. Говорили, что она и есть та самая Солнечная.

— Про журналистов и Солнечную знаю, — сказал я. — Мне другое интересно. Откуда ты взяла глупости о том, что Алина мошенница? Это московские журналисты так о ней говорили?

— Ты разве не помнишь? Об этом в газетах писали!

Я издал громкое «ха!», сказал:

— Белла, ты вроде взрослая девчонка. А повторяешь всякие глупости. Смотри: на людях такое не ляпни!

— Почему?

Я представил, как Изабелла сейчас хмурила брови: в точности, как её мама.

— Да потому что за такое и из комсомола можно вылететь! — сказал я. — Разве не знаешь, кто именно распространял об Алине Солнечной подобные сплетни? И что с ним случилось?

— Кто? — сказала Белла.

— Леонид Феликсович Лившиц, литературный критик, — сказал я. — Тот самый, который два года назад сбежал из нашей страны в Соединённые Штаты Америки. Понимаешь?

— Нет.

Услышал в трубке шум: словно в динамике шумел ветер.

— Нападки на Алину Солнечную были ничем иным, как попытками очернить репутацию Советского Союза на международной арене, — сказал я. — По заказу вражеский натовских спецслужб.

— Да ты что⁈

Шум ветра стих: Белла затаила дыхание.

— Это уже всем давным-давно известно! — сказал я. — За пределами нашей деревни, разумеется. К нам вся важная информация доходит только через сто лет. Как будто её к нам на собачьих упряжках везут.

Корж заговорила не сразу.

— Это правда? — спросила Белла. — Я не об упряжках, а об Алине говорю. Серёжа мне ничего подобного не говорил. Он очень расстроился. Из-за… всего этого.

Я громко хмыкнул. Оглянулся. Ногой прикрыл дверь, чтобы мои слова не услышала суетившаяся на кухне мама.

— А зачем, по-твоему, к нам приехали журналисты? — спросил я. — Почему в Москве об Алине вспомнили? Сейчас москвичи представят Солнечную жертвой заговора предателей родины, и обличат происки западной пропаганды!

Усмехнулся.

— Правда? — сказала Белла. — Котёнок, ты так думаешь?

— Я только что лично с московскими журналистами общался! Замечательные люди. Сразу видно, что работают в большой и серьёзной газете. Такие важные дела абы кому не доверят! Только лучшим специалистам!

Я улыбнулся и заявил:

— Они сделают не просто статью, а настоящую бомбу! Вот увидишь. Я их знаю. Так что ты предупреди свою маму. Чтобы не сказала при них… ничего такого. Сама понимаешь: за повторение выдвинутых коллаборантами тезисов по головке не погладят.

Постучал пальцем по столешнице.

— А маму зачем? — спросила Белла.

— Разве я ещё не сказал? Московские журналисты пойдут на сегодняшнее выступление «Котят». Я тебе потому и позвонил. Москвичи попросили, чтобы я провёл их на концерт. Недавно ко мне приходили. Я вот и звоню тебе: предупреждаю.

— О чём?

Я покачал головой.

Спросил:

— Белла, ты там спишь⁈ Не слышишь, о чём я тебе говорю? Во Дворец культуры сегодня придут журналисты из «Комсомольской правды»! Они пишут статью об Алине Солнечной и о городе, где та сейчас живёт. Понимаешь?

— Не совсем…

Я усмехнулся.

— Они напишут и о Дворце культуры, где работает твоя мама. Обязательно! Их слова прочтёт вся страна. И партийное руководство — в том числе. А что именно журналисты о нашем ДК скажут, сейчас полностью завис от нас. Теперь понятно?

Ветер в трубке снова притих.

— И что нам делать? — спросила Корж.

— Во-первых, предупреди маму. Объясни ей, что к чему: и о сбежавшем в США критике тоже напомни. А во-вторых, раздобудь для журналистов три билета на хорошие места. Или москвичи будут смотреть концерт стоя?

Я кашлянул.

— В общем, сообщи маме о московских гостях. Она женщина мудрая — сама разберётся. Я приведу их в ДК за полчаса до начала концерта. С журналисткой будет фотограф — маме об этом напомни: её фото может появиться в одной из главных газет страны!

Мне показалось, что прервалась связь.

— Белла, ты меня услышала? — спросил я.

— Да, — сказала Корж.

И после пятисекундной паузы добавила:

— Думаю.

— Я с этими журналистами познакомился ещё в Москве. Так что воспользуюсь знакомством: покажу и расскажу им всё, как нужно. Ты только билеты для нас раздобудь. На нормальные места. Табуретки у стены нам не нужны: опозоримся на всю страну!

Последнюю фразу я произнёс, будто вещал с трибуны на митинге.

— Да поняла я! — сказала Корж. — Поняла! К маме сейчас побегу. Она придумает что-нибудь. Не волнуйся.

Изабелла вздохнула.

— Спасибо, что предупредил, Котёнок!

Я пожал плечами и ответил:

— Белла, для того и нужны друзья! Рассчитывайте на мою помощь. И кстати: Алина о журналистах пока не знает. Я не сказал ей. Решил не волновать перед выступлением. Сама знаешь этих творческих людей: разволнуется… а у нас концерт.

— И правильно ты сделал, Котёнок! — сказала Корж. — Даже я вон как разволновалась! Печенья наелась из-за переживаний. А представляю, каково будет ей. Ведь кто его знает, что они там напишут. Вдруг, им что-то не понравится⁈

Я кивнул — хотя и понимал, что Изабелла меня не видела.

— Вот и я о том же…

— Я и Серёже скажу, чтобы пока помалкивал! — сказал Белла. — Да и другим мальчишкам тоже. Не будем Алину волновать. Зато теперь я понимаю, как нам всем повезло, что она приехала именно в наш город. Ведь это она написала слова к нашим песням? Ведь так?

— Ну не Руслан Петров же…

Я поправил очки.

— Так и знала! — сказала Корж. — Ух, ты! Сама Алина Солнечная для нашего ансамбля песни сочинила! Наша Алинка! Не удивительно, что в Петрозаводске «Солнечные котята» победили! Правда? Мы и в Москве такое устроим!.. Ух! Только держись!

Шум в динамике стал громче — будто случился порыв ветра.

— Конечно, устроим, — сказал я. — Но это случится летом. А пока мы с этим концертом разберёмся. И с визитом московских журналистов. Белла, ты сейчас запомни главное: мне нужны три билета. Принеси их к главному входу за полчаса до концерта.

* * *

Маме я сообщил, что на концерт она пойдёт без меня. Заявил, что отведу в ДК Алину. В провожатые маме назначил Лену Кукушкину.

* * *

О явившейся к нам в город журналистке из Москвы я Волковой всё же рассказал. Решил: Алина видела Григалаву в Москве — наверняка узнает её, когда заметит Дарью Матвеевну рядом со мной в зрительном зале. Но выдал Алине урезанную версию сегодняшних событий: умолчал о визите Григалавы в школу.

— Ваня, как ты думаешь, почему она приехала?

Я улыбнулся, сказал:

— Забыла о нашем письме? Уверен: оно сработало. Ни за что не поверю, что московская журналистка приехала в нашу карельскую глубинку по собственной дурости. Дарья Матвеевна мне так и сказала: задание от редакции.

Я указал пальцем в потолок, продолжил:

— А это значит, что в «Комсомольскую правду» спустили заказ на статью о тебе: оттуда, с самого верха. Не иначе как Андропов подсуетился. Другого повода для интереса к твоей персоне не вижу.

Алина спросила:

— И что теперь будет?

— Концерт у тебя будет, — ответил я. — Через два часа. И больше ни о чём не думай. Полгорода придёт, чтобы тебя послушать. Поэтому не думай о московской писаке, а сосредоточься на работе.

Волкова вздохнула.

— А если ей мои песни не понравятся? — спросила она. — Если она напишет плохо не только обо мне, но и о «Солнечных котятах»? Представляешь, Ваня, как мальчишки расстроятся?

Я поставил на пол гитару, выбрался из кресла. «Карельский снежный барс» среагировал на мои действия: спрятался под диван. Барсик меня снова считал конкурентом за внимание «хозяйки» — посматривал в мою сторону без дружеской симпатии.

— Алина, не будь наивной, — ответил я. — Никого не волнует, что понравится или не понравится Григалаве. Её редакция получила чёткий заказ. В статье рассказ о тебе преподнесут в том ключе, в каком им велели: не иначе.

Волкова шагнула ко мне, прижалась лбом к моему плечу (я погладил её по голове).

— Неужели снова… начнётся? — спросила она.

Подняла голову, посмотрела мне в лицо. Пристально. Не моргала.

Я заглянул в её глаза (ярко-голубые), ответил.

— Ничего и не заканчивалось, Алина. Это «всё» ещё продолжается.

— Ты так думаешь?

— Я уверен в этом! Ты по-прежнему скрываешь своё прошлое, прячешь свои стихи. И даже Кукушкина никому не говорит, что у неё есть твой автограф! Но что самое ужасное: твои стихи не видят читатели. Разве это всё называется «закончилось»?

Я покачал головой.

— Нет, такое «закончилось» нас не устраивает. Газета «Комсомольская правда» однажды испортила тебе жизнь. То теперь для неё самое время всё исправить. Я так думаю. Очень надеюсь: Григалаву прислали в наш город именно для этого.

* * *

Алину Волкову я привёл во Дворец культуры за час до концерта. Вошли мы в здание через служебный ход: тот самый, через который я сбегал от поклонниц по субботам. В репетиционном зале я доверил Алину заботам улыбчивой Изабеллы Корж.

Белла улучила момент, пока Волкова отвлеклась, шепнула мне на ухо: «Мама встретит вас у входа».

Я поцеловал Алину и пожелал девчонкам удачи.

* * *

Москвичи подошли к ДК точно в назначенное время. Я встретил их на улице. Стемнело. Но в городе уже включили освещение — рядом с похожими на грибы фонарями серебрился снег, будто на праздничной открытке. Мрачные силуэты сосен и елей не шевелились. Не покачивали ветвями и словно отлитые из серебра берёзы. Я отметил, что к вечеру не стало теплее. Дарья Матвеевна прикрывала нос варежкой. Олег Слуцкий браво топорщил усы и с вызовом посматривал по сторонам, словно «принял» сто граммов «для сугрева» и за себя и за свою спутницу. Я отвесил журналистке парочку комплиментов. Улыбнулся в объектив фотокамеры. Повёл столичных гостей к главному входу — вслед за группой румяных и весёлых жителей Рудогорска.

Провёл москвичей через тамбур — отметил, что фойе Дворца культуры многолюдно. Видел, как жительницы Рудогорска поспешно избавлялись в гардеробе от верхней одежды. Но они не спешили в зрительный зал. Чинно прохаживались в фойе. Кивали знакомым, обменивались с ними дежурными фразами. Улыбались. Горделиво демонстрировали друг другу свои пылившиеся с Нового года в шкафах наряды и украшения. Запах попкорна я в воздухе не почувствовал (не те времена). Но уловил множество душистых шлейфов духов и одеколонов — самых разных: от приятных цветочных ароматов, до клопоморного душка «Тройного одеколона». Я громко чихнул. Поправил очки и повёл работников «Комсомольской правды» к гардеробу.

Директоршу Дворца культуры я заметил, когда только шагнул в фойе. Та нас тоже увидела. Но продолжила разговор с расфуфыренной парочкой: с наряженным в серый полосатый костюм немолодым толстяком и с его увешанной золотыми украшениями светловолосой пышнотелой спутницей. Корж посмотрела мне в глаза — просигналила, что не пропустила моё появление. Но на её лице не дрогнул ни один мускул — женщина не прервала свой монолог и не взглянула на москвичей. В нашу сторону она устремилась, когда журналистка спрятала в сумку полученный в гардеробе номерок (Слуцкий свой номерок сунул в карман брюк). В радушном приветствии раскинула руки. Сверкнула улыбкой. На мгновение мне почудилось, что директорша ДК моя тёща.

Корж поздоровалась со мной и с моими спутниками: радушно, как приветливая и ответственная хозяйка (удивился, что она не вынесла каравай с солью). Я представил ей «моих хороших знакомых из Москвы» — с моей подачи наряженная в деловой костюм Григалава засветила журналистские корочки. Олег Слуцкий сверкнул зубами, пригладил усы; на десяток секунд он без предупреждения ослепил директоршу Дворца культуры фотовспышкой. Дарья Матвеевна почти искренне воздала похвалы и Рудогорску, и рудогорскому ДК — пока мама Изабеллы восстанавливала зрение и удерживала на лице приветливую улыбку. Женщина проморгалась — уточнила: окажется ли её портрет в газете. Молодцевато топорщивший усы Олег бодро ответил: «Как решит редактор».

Корж кокетливо поправила причёску и выдала пафосную рекламу сегодняшнему концерту. Упомянула о своём непосредственном участии в создании рудогорского вокально-инструментального ансамбля. Прихвастнула достижениями коллектива на недавнем фестивале в Петрозаводске. Рассказала, каких усилий ей стоила организация концерта ВИА — в столь сжатые сроки. Отчиталась, что коллектив Дворца культуры хорошо подготовился к празднованию Дня Советской армии и Военно-морского флота. Перечислила, какие ещё приуроченные к грядущему празднику мероприятия ждут горожан и гостей города. Пожелала нам приятно провести время. Заверила, что концерт нам понравится. Сунула мне в руку клочок бумаги с указанием номера ряда в зале и мест.

У входа в зрительный зал нас пристально осмотрела строгая билетёрша. Она перекрывала своим массивным телом вход не хуже, чем дверь. Просвечивала наши тела взглядом, будто интроскоп.

— Котёнок, — произнесла женщина. — И с ним ещё двое.

Она словно повторила чужие слова. Плотно сжала губы, нахмурила брови.

Строго взглянула мне в лицо и спросила:

— Котёнок, «ещё двое» с тобой… это эти что ли?

Билетёрша толстым, похожим на сосиску пальцем указала на москвичей.

— Двое, — подтвердил я. — Со мной.

Женщина вздохнула и будто нехотя посторонилась.

— Ну… проходите, — сказала она.

Я пропустил вперёд москвичей — сообщил им наши места. Но сам через порог не шагнул. Потому что меня бесцеремонно схватили за рукав и удержали на месте. Я обернулся. Увидел наряженного в брюки и джемпер Лёню Свечина.

— Котёнок, надо поговорить, — шепнул Свечин.

— Сейчас догоню вас, — крикнул я обернувшемуся фотографу.

Спросил у Лёни:

— Что случилось?

Свечин покосился на билетёршу.

— Пойдём вон туда, — сказал Лёня.

Он показал пальцем на пространство у окна, не занятое сновавшими по фойе гостями ДК.

Я послушно проследовал за одноклассником.

— Ты с московской журналисткой сюда пришёл? — спросил Свечин.

Я кивнул.

— Котёнок, будь с ней поосторожнее, — предупредил Лёня. — Она приходила сегодня к нам в школу. Вынюхивала. Расспрашивала об Алине Волковой: об Алине Солнечной. Ну, ты в курсе, наверно. Со мной она тоже говорила. Но я о Волковой только хорошее сказал! Честное слово!

Он вскинул руки.

— А вот Лидочка Сергеева об Алине такого насочиняла!.. И о тебе, Котёнок, кстати, тоже. Я имею в виду: о том, что вы с Волковой… это… вместе. Говорила про ваше… это… про ваше аморальное поведение. Ну, ты, Котёнок, меня понял. Врала и не краснела. Я сам всё это слышал!

Свечин покачал головой.

— Журналистка с ней дольше, чем с другими беседовала, — сказал он. — И всё записывала, записывала. Лидочка ей такое рассказывала! Кошмар. Мне повторять стыдно! А московской журналистке понравилось. Она подробности у Лидочки выспрашивала. И в блокноте у себя фиксировала.

Лёня положил мне на плечо руку.

— Будь осторожен с этими москвичами, Котёнок, — произнёс он. — Всё отрицай! Про Волкову говори, что она просто твоя одноклассница, и что ты её едва знаешь. Просекаешь, о чём я? Ведь если напишут о тебе, что ты заодно с Алиной Солнечной — то всё, конец: вовеки не отмоешься!

Глава 17

Обнаружил, что две трети мест в зрительном зале пока пустовали. Повертел головой — не увидел ни маму, ни Кукушкину, ни Алинину бабушку, ни Полковника и Снежку. Но всё же нашёл несколько знакомых лиц: в том числе и Олю Ерохину с родителями. Махнул Оле рукой — одноклассница неуверенно улыбнулась в ответ. Без проблем добрался до уже занявших свои места москвичей. Заметил, что Слуцкий возился с фотоаппаратом, а Григалава с нескрываемым любопытством осматривала просторное помещение и опущенный занавес. Я уселся рядом с журналисткой, снова вдохнул запах её духов. Поинтересовался, нравится ли Дарье Матвеевне рудогорский Дворец культуры — выслушал хвалебную оду проектировщикам здания и финским строителям. Директоршу ДК журналистка назвала милой, интересной женщиной и ответственным работником.

Григалава извлекла из сумки блокнот и шариковую ручку. Умело и быстро сменила тему нашего разговора: заговорила со мной об Алине. Расспрашивала, как и когда я с Волковой познакомился — сообщил журналистке, что «в детстве». Женщина терпеливо выслушала печальную историю моего взросления. Поинтересовалась, когда я узнал, что Алина пишет стихи — тут же озвучил ей длинные выдержки из прочитанных мною в интернете статей о правилах и принципах стихосложения. Заодно и продекламировал сочинённые мною в «нежном» возрасте четверостишья о мультфильмах и о зверюшках — похвалу не услышал. Но не обиделся на москвичей — сказал, что не каждому дано понять «настоящее искусство». Спросил, почему журналистка не записывала мои слова. Заверил, что мои четверостишья наверняка понравятся читателям «Комсомольской правды».

Я беседовал с Дарьей Матвеевной — в зал прибывали люди. Мимо меня проходили нарядные женщины в сопровождении серьёзных и будто чем-то недовольных мужчин. Они горделиво задирали подбородки — демонстрировали окружающим модные причёски, золотые серьги и разнообразные бусы (из чешского стекла, из янтаря, из кораллов). Звучали детские голоса. За десять минут до начала концерта меня окликнула Лена Кукушкина. Я обернулся — махнул соседке рукой, улыбнулся маме, поздоровался с Ниной Владимировной. Григалава заметила Алинину бабушку, вновь обрушилась на меня с расспросами. Я заявил: мало что знаю о личной жизни Нины Владимировны, посоветовал расспросить о ней Алину. За пять минут до представления свободных мест в зале не осталось. На кресла передо мной уселись дамы с пышными причёсками — справа от меня скрипел подлокотниками лысый толстяк.

Многочисленные голоса слились в громкий монотонный гул. Люди посматривали на часы, прожигали взглядами занавес. Слуцкий оставил в покое фотоаппарат; вертел головой: рассматривал горожан. Дарья Матвеевна без устали чиркала в блокноте. Сыпала вопросами, на многие из которых я отвечал молчаливым пожиманием плеч. Жестом пояснил журналистке, что плохо её слышу. Гул в зале многократно усилился, лишь только большая стрелка на циферблате моих наручных часов указала на цифру двенадцать. Григалава вздохнула и тоже с нетерпением взглянула на занавес — тот будто только этого и дожидался: бесшумно поплыл вверх, открывая зрительским взорам сценическую площадку. Голоса в зале стихли. Взгляды зрителей устремились в направлении сцены. Я разглядел со своего места знакомые инструменты, стойки с микрофонами. Но (ожидаемо) не увидел музыкантов.

Вспомнил, как в репетиционном зале ВИА «Солнечные котята» отрабатывал выход на сцену. Теперь увидел то же самое, но на главной сцене Дворца культуры. Первой перед зрителями предстала Изабелла Корж (Белла выбрала себе наряд под цвет Алининого концертного платья; надела жёлтые туфли). Она решительно подошла к микрофону и громким слегка дрожащим голосом поприветствовала собравшихся в зале советских граждан. Текст вступительного приветствия Корж заучивала с начала февраля — теперь выдавала его торжественным тоном, без запинок. Изабелла поблагодарила за помощь в организации концерта рудогорский комитет комсомола и дирекцию Дворца культуры. Выдала стандартные хвалебные оды Коммунистической партии, правительству Советского Союза и товарищу Леониду Ильичу Брежневу. Справилась со своей речью в отведённые для неё четыре минуты.

Адресованные Брежневу овации стихли. Белла представила первого участника вокально-инструментального ансамбля «Солнечные котята» Петра Курочкина. Бурый решительно вышел в центр сцены, придержал рукой шляпу и поклонился залу, поправил на шее жёлтый галстук-бабочку. Под шум аплодисментов он занял своё рабочее место — его пальцы пробежались по клавишам. Из динамиков полилась тихая музыка: придуманная мною мелодия для песни «Небо молодых». Вслед за Курочкиным по подмосткам прошёлся Сергей Рокотов — к стараниям клавиш добавила свой голос электрогитара. Третьей ожила бас-гитара. Чага выглядел сонным, слегка заторможенным и смущённым. Но стараниям коллектива он не навредил и даже оживил мелодию. Четвёртым на подмостках появился Веня Любимов (будто взбежал на боксёрский ринг). Бодрые звуки ударников гости концерта поприветствовали радостными возгласами.

Пятым участником ВИА «Солнечные котята» Белла объявила Алину Волкову. Вокалистка появилась на сцене в хорошо знакомом мне концертном платье и в жёлтых туфлях. Она помахала зрителям рукой, тряхнула бронзовыми кудрями, улыбнулась. Корж повторила хвалебные эпитеты, которыми наградили солистку «Солнечных котят» на республиканском фестивале. Вручила Алине микрофон — будто передала эстафету. И ретировалась за сцену. «Как же Алина похожа на свою маму», — услышал я голос сидевшей слева от меня Дарьи Матвеевны. Но не повернул голову — смотрел на Волкову. Почувствовал, как от волнения пересохло во рту. Увидел, как Волкова обвела сияющим взглядом зал (без сомнения: она заметила и меня, и Григалаву) и объявила о начале концерта. Белла поначалу настаивала, чтобы Алина сразу же спела «Небо молодых», продемонстрировала свой «чудный голос». Но музыканты с нею не согласились.

— Сейчас прозвучит музыкальная композиция «Мы с тобою танцуем», — сообщила Алина. — Музыка Давида Тухманова, стихи Владимира Харитонова. Поёт Сергей Рокотов!

Волкова установила микрофон на стойку рядом с Рокотом и ушла в том же направлении, куда недавно удалилась Изабелла. Я проводил Алину взглядом. Увидел, как Рокотов поправил на плече ремешок гитары и начал отсчёт для музыкантов.

Мысленно я повторил вслед за Сергеем: «…Два. Три. Поехали!»

Услышал музыку и голос Рокотова:

— Под луною и при луне я с тобою танцую…

* * *

Первые четыре песни исполнил Рокотов.

На репетициях Сергей сообщил Изабелле, что на концерте нельзя сразу же «палить из главного орудия». Он объяснил подруге, что такое «разогрев», и для чего тот необходим «Солнечным котятам». Сказал, что при помощи «разогрева» «мы дождёмся» опоздавших и «настроим» публику на восприятие основной части выступления ансамбля. «К тому же, — сказал Рокот, — под Алину у нас только восемь песен. Семь, если не считать забракованную „Я рисую“. Ёлы-палы, это очень мало! Этого точно не хватит на два часа концерта. Не крутить же нам Алинкины песни по кругу, как ту пластинку». Рокотов лично составил расписание концерта (как те списки для «детских танцев»). И выдержал споры с музыкантами, лишь слегка изменив свой план.

Пятой в списке Рокот он поставил «Комсомольское лето».

Волкова взяла со стойки микрофон, подошла к краю сцены. Остановилась напротив меня и моей мамы, которая сидела через два ряда у меня за спиной. Прослушала короткое вступление.

Её завитые волосы словно искрились. Ярко-голубые глаза певицы блестели подобно огранённым драгоценным камням. Я увидел на Алинином лице улыбку; на щеках Волковой заметил ямочки.

— Крепнет молодая смена… — пропела Алина.

Я замер, не шевелился. Пристально смотрел певице в глаза. Мне почудилось, что собравшиеся в зрительном зале люди, как и я, затаили дыхание — при первых же звуках Алининого контральто.

* * *

Алина вернула микрофон на стойку около Рокотова.

Музыка стихла.

В зале воцарилась тишина.

— Какой же у неё голос… — сказала сидевшая рядом со мной журналистка.

Слова Григалавы утонули в рёве грянувших в зале запоздалых оваций.

* * *

Рокотов намеренно превратил программу сегодняшнего выступления в эмоциональные качели.

Каждую песню из репертуара ВИА «Солнечные котята» (где солировала Алина) он чередовал с хитами советской эстрады в своём исполнении: «Олимпиада-80», «Море», «Синий иней»…

Голос Рокотова постепенно выводил гостей концерта из навеянного Алининым пением забытья. Те оживали; вновь осознавали, кто они и где находились. Чтобы уже своей следующей песней Волкова вновь обездвиживала их, овладевала мыслями и фантазией слушателей: будто сказочная сирена, что очаровывала моряков.

* * *

— Ты возьми моё сердце на память, — пропела Алина. — Пусть согреет оно твои руки…

Волкова замерла у края сцены. Её взгляд медленно скользил по лицам застывших в креслах слушателей. Мне чудилось, что кресло подо мной вибрировало от звуков Алининого голоса. Я чувствовал, как по моей коже вновь и вновь пробегали мурашки. Но сейчас я не смотрел Алине в глаза — наблюдал за реакцией на её пение собравшейся в зале публики. Вспомнил, что «Ты возьми моё сердце» Рокотов намеренно расположил в списке композиций в финальной части концертной программы.

«Бомбанём напоследок», — сказал Рокот на репетиции. Никто не переспросил у Сергея, что значило его выражение «бомбанём»: мы представляли, какое впечатление производила песня «Ты возьми моё сердце» на людей, что слушали её впервые. Музыканты тогда ухмыльнулись. Улыбнулся и я, когда из динамиков по залу полились звуки знакомой мелодии. Не сомневался, что в тот же момент улыбалась в предвкушении и Белла Корж, которая пряталась сейчас от взоров публики за сценой.

Видел, как Дарья Матвеевна вцепилась руками в подлокотники, не заметила, что на левом лежала рука Слуцкого. Московский фотограф словно не чувствовал, что ногти журналистки впились в его предплечье: он смотрел на сцену. Олег не сводил глаз с лица Волковой — как и почти все собравшиеся сейчас в главном зале ДК зрителей. Я видел, как сидевшие рядом со мной люди, не моргая и едва дыша, следили за губами певицы. Замечал, как они вздрагивали и стискивали зубы, повинуясь заложенным в песню посылам…

— … Я кричу: «Не уходи!» — разрывал сердца слушателей Алинин голос. — Сердце рвётся из груди…

* * *

Музыка стихла.

Волкова улыбнулась — вернула Рокотову микрофон и снова повернулась лицом к зрителям.

Я первый встал с места и поблагодарил Алину за пение. Мои аплодисменты в притихшем зале прозвучали пугающе громко, показались одинокими.

Но они сделали своё дело.

Я увидел, как вслед за мной встали на ноги московские гости. Григалава хлопала в ладоши, а вспомнивший о своей работе Слуцкий фотографировал артистов. Я рупором сложил около рта руки и крикнул: «Браво!». Будто произнёс «волшебное» слово. Услышал позади себя восторженный вскрик Кукушкиной и голос моей мамы. Заметил, как впереди, справа и слева от меня зашевелились в зале люди. Они сбрасывали оцепенение, возвращались в реальность. Они один за другим поднимались со своих мест. Шумно выдыхали. Охотно присоединяли свои овации к моим несмолкающим аплодисментам.

На щеках Волковой я вновь увидел ямочки.

Мне почудилось, что в Алининых глазах блеснули слёзы. Но певица не плакала — она нерешительно улыбалась и следила реакцией зрительного зала.

Рокотов шагнул к стойке, поправил микрофон, подал сигнал музыкантам.

И тоже улыбнулся.

* * *

Мне показалось: гости сегодняшнего концерта не запомнили, какую музыкальную композицию исполнил ВИА «Солнечные котята» после «Ты возьми моё сердце». Все (и я в том числе) не прислушивались к словам песни Рокота — приходили в себя после Алининого пения. Мне чудилось, что в зале ещё витали отзвуки припева предыдущей песни: «Я кричу: „Не уходи!“ Сердце рвётся из груди…» Голос Рокотова их не заглушал. Именно такую реакцию зрительного зала и предсказал на репетиции Сергей.

— Ёлы-палы, всем будет глубоко побарабану, что мы исполним после «Ты возьми моё сердце», — говорил Рокот. — Слабаем простенький медляк: что-то из старого — пусть слегка успокоятся. Потом взбодрим их «Не забывай». Хороший вариант, я считаю. А Алина напоследок отшлифует их эмоции своим «Небом молодых». И всё: закруглимся. Концерт окончен.

Концовка композиции «Небо молодых» ещё звучала из динамиков, когда на сцену вышла Изабелла Корж. Белла приняла из рук Волковой микрофон, поблагодарила участников ВИА «Солнечные котята» за выступление — гости концерта поддержали её слова овациями. Выразила признательность дирекции Дворца культуры за прекрасно организованное мероприятие. Сказала спасибо зрителям за внимание и поддержку музыкантов. Торжественно объявила об окончании «музыкального вечера».

* * *

После концерта я провёл московских гостей по запутанным коридорам Дворца культуры.

Оставил Григалаву и Слуцкого на том самом месте около окон, где перед Новым годом беседовал по душам с Чагой; пообещал, что приведу к ним Алину.

Пошёл в репетиционный зал — застал там привычную сцену: всё ещё наряженные в сценические костюмы музыканты сидели вокруг стола, курили, позвякивали гранёными стаканами. Вдохнул запахи табачного дыма и портвейна. Поздравил артистов с успешным выступлением, поцеловал Алину. Шепнул Волковой о том, что её ждёт журналистка.

— Поговоришь с ней?

Алина кивнула.

— Всё будет хорошо, — сказал я.

Волкова вздохнула.

Я сообщил музыкантам, что на десяток минут украду у них вокалистку. Бурый пожал плечами, Веник обронил незлую шутку, Чага нахмурился, а Рокот подмигнул нам и отсалютовал стаканом. Изабелла поправила складки на Алинином концертном платье и шепотом пожелала нам удачи. Волкова взяла меня под руку — я отвёл её к скучавшим около окон москвичам.

— Здравствуй, Алина, — сказала журналистка. — Помнишь меня?

Волкова тряхнула кудрями.

— Вы брали у меня интервью, — сказала она. — Приходили к нам домой. Когда… была жива мама.

— Сочувствую твоей утрате, Алина, — сказала Григалава.

Она сунула руку в сумку.

— Вот, — сказала она. — Возьми.

Протянула Волковой чёрный конверт из-под фотобумаги — явно не пустой.

— Два года назад мы с Олегом просматривали картотеку нашей редакции, — сообщила она. — И наткнулись на плёнку с того самого интервью. Я попросила Олега — он её распечатал. Я понесла фотографии тебе. Подумала, что они тебе понравятся. Но ты к тому времени уехала из Москвы. Твой новый адрес мне не сообщили.

Алина взяла конверт.

Григалава дёрнула плечами.

— У меня два с половиной года назад тоже умерла мама, — сказала она. — О ней я и вспомнила в первую очередь, когда увидела кадры с того интервью. В газету попал лишь один снимок. А остальные просто пылились. Эти фотографии… я сразу поняла, как они важны для тебя. Я приносила их осенью в гостиницу «Космос». Но…

Журналистка стрельнула в меня взглядом.

— … Мы с тобой тогда разминулись. К сожалению. Потому я и обрадовалась, когда получила это задание от редактора.

Она развела руками.

— Я последняя, кто брал интервью у Алины Солнечной, — сказала Дарья Матвеевна. — И хочу стать первой, кто напишет о тебе после… долгого перерыва. Эта будущая статья — не моя инициатива. Признаюсь: её тема для меня неожиданна. Но я воспользовалась давним знакомством с тобой, чтобы работу доверили именно мне.

Григалава улыбнулась — Слуцкий ослепил нас вспышкой.

С десяток минут Дарья Матвеевна засыпала Алину похвалами. Восхищалась её пением и песнями. Восторгалась Алининой внешностью и нарядом. Твердила, что Волкова стала «похожа на маму». Слуцкий отщёлкал десяток кадров — запечатлел для истории даже меня: в компании прекрасной юной певицы и московской «акулы пера».

Алина пообещала, что ответит на вопросы журналистки завтра утром. Сказала, что сегодня она устала и не настроена на долгую беседу. Григалава не спорила. Хоть и взглянула на меня: насторожено. Мы назначили москвичам встречу на восемь часов в воскресенье. Пообещали, что встретим их в Алининой квартире на пятом этаже.

* * *

В чёрный конверт Алина заглянула, когда мы с ней вернулись с концерта. Она уселась в кресло (Барсик тут же запрыгнул к ней на колени и радостно мяукнул). Придвинула к себе чистую пепельницу, прикурила сигарету. Чуть дрожащей рукой Алина вынула из конверта стопку чёрно-белых фотографий — положила её на журнальный столик. На десяток секунд Волкова позабыла о дымившейся в пепельнице сигарете. Я увидел, как по Алининым щекам скользнули слёзы.

Волкова всхлипнула и тихо сказала:

— Мама.

Я взглянул на верхнюю фотографию. Увидел на снимке знакомый диван и ковёр, что висел сейчас в гостиной Алининой бабушки. На диване сидела Дарья Матвеевна Григалава (серьёзная, со стрижкой «гаврош»). По правую руку от неё застыла девочка лет двенадцати со знакомыми мне ямочками на щеках. А справа от девочки улыбалась красивая длинноволосая женщина (на вид тридцатипятилетняя) с точно такими же ямочками на щеках и подбородке, как и у Алины Волковой.

Вспомнил слова журналистки: «Как же Алина похожа на свою маму…»

* * *

В воскресенье мы с Алиной проснулись рано (ночью поспали всего ничего). До визита гостей из Москвы немного облагородили внешний вид квартиры на пятом этаже. Я принёс от Алининой бабушки пёстрый шерстяной ковёр, постелил его на полу в гостиной. Притащил три кухонных стула и горшок с фикусом. Алина вынула из картонной коробки чашки и блюдца от чайного сервиза, распаковала набор столовых приборов. Повесили на окно в гостиной бежевые наглаженные Ниной Владимировной шторы. Барсик с удивлением наблюдал за нашей суетой, но под ноги хозяйке не лез — сверкал глазами из-под дивана. Ближе к восьми часам мы проветрили квартиру (впервые с сентября открыли окно). Намыли пепельницу и журнальный столик.

За десяток минут до назначенного москвичам времени я чувствовал себя уставшим, как после двухчасового выступления на субботних «детских танцах». Уселся в кресло и бренчал на гитаре, пока Алина приводила в порядок свою причёску. Ночью мы выкроили время на обсуждение сегодняшнего интервью. Прикинули, о чём Волкова сегодня поведает корреспондентке газеты, а о чём умолчит. Я заметил, что после просмотра фотографий Алина прониклась доверием к московской журналистке, будто не сомневалась: Григалава не напишет о ней ничего дурного. Пояснил Волковой, что у Дарьи Матвеевны такая работа: втираться к людям в доверие. Настоял на том, чтобы Алина не откровенничала с московской гостьей и не сболтнула при журналистке ничего «лишнего».

Работники «Комсомольской правды» пришли ровно в восемь часов. Будто явились в Алинин подъезд заранее и где-то на третьем или четвёртом этаже выжидали, пока большая стрелка на циферблате часов доберётся до цифры двенадцать: надеялись впечатлить нас своей пунктуальностью. Я запоздало взглянул на висевшее в прихожей зеркало — пригладил на голове волосы, поправил очки. Открыл дверь. Пропустил мимо себя Григалаву, пожал руку краснощёкому фотографу. Алина выдала гостям взятые из бабушкиных запасов тапочки, проводила москвичей в гостиную. Там я уже выдвинул на центр ковра журнальный столик, окружил его стульями: подготовил место для «дружеского чаепития» (на кухне уже полчаса остывали испечённые Ниной Владимировной блины).

— Поставлю на плиту чайник, — сообщил я.

Взбодрил Алину улыбкой — пошёл на кухню. Слуцкий увязался за мной. Олег нерешительно замер в дверном проёме; наблюдал за тем, как я возился около электроплиты. Мимо ног фотографа прошмыгнул Барсик. Кот замер около моих ног — будто намекнул, что «своих» в беде не бросит. Потёрся о мою штанину, боевито выгнул спину. Я заметил: при появлении москвичей я впервые стал для Барсика «своим», словно кот временно позабыл о своей ревности, признал меня «частью семьи» (решил, что мы с ним поспорим за внимание его хозяйки в отсутствие посторонних). Я наполнил чайник водой и пожалел, что не принёс сегодня от Алининой бабушки электросамовар. По-хозяйски пошарил в шкафчиках — отыскал запечатанную пачку с сухими чайными листьями.

— Это… Иван, — сказал фотограф.

Кашлянул.

— Ты ведь здесь куришь? — спросил он. — Я чувствую запах табачного дыма. Мне ведь он не померещился?

Фотограф смущённо пожал плечами и добавил:

— Не покурил по пути. Холодно было. Сигарета к усам примерзала.

Я усмехнулся, кивнул. Придвинул к Олегу погнутую крышку от банки с морошковым вареньем — предложил её в качестве пепельницы. Слуцкий встрепенулся, вынул из кармана мятую сигаретную пачку, поспешно прикурил сигарету и жадно затянулся табачным дымом.

Я вынул из холодильника недопитую мной сегодня ночью бутылку «Пшеничной» («Столичную» я теперь не пил, как и поклялся) — показал её Слуцкому.

Предложил:

— Может, пятьдесят грамм?

Олег удивлённо вскинул брови.

— Для Барсика покупали, — пояснил я. — Раны коту водкой промывал. Вот, полбутылки осталось.

Показал водку Слуцкому.

Добавил:

— Жалко вылить. Да и… выдохнется ведь.

— Полбутылки, — повторил фотограф. — Выдохнется.

Он пристально смотрел на бутылку — временно позабыл о сигарете. Вздохнул.

— Большая рана была, — сказал Олег. — У кота. Полбутылки на неё потратили.

Барсик потёрся головой о мою ногу, мяукнул.

Я кивнул.

— Большая. Сердечная.

Поставил запотевшую бутылку в центр стола.

— Да, — произнёс Слуцкий. — Для сердечной раны полбутылки даже мало.

Он затянулся дымом, выдохнул серую струю в направлении приоткрытой форточки.

Махнул рукой и тихо сказал:

— Давай, пацан. За здоровье Барсика. Полтинничек.

Я вынул из шкафа рюмку, наполнил её до краёв.

— А ты? — спросил Олег.

Он взглянул мне в лицо.

Я покачал головой, сказал:

— Рано мне ещё. Шестнадцать лет только исполнилось. Мама отругает.

Слуцкий усмехнулся, шагнул к столу и воровато оглянулся. Из гостиной доносились тихие женские голоса. Олег мечтательно улыбнулся. Залпом опустошил рюмку, пригладил усы. Закусил блином.

Я снова наполнил до краёв стеклянную ёмкость. Закрыл бутылку «неродной» пластмассовой пробкой. На этот раз Олег сам придвинул к себе рюмку — вновь бросил взгляд через плечо. Выпил. Закусил.

Слуцкий освободил меня от обязанностей бармена: сам наполнил рюмку, пока я заваривал чай. После третьего «полтинничка» взгляд фотографа подобрел. Москвич опёрся плечом о стену, задумчиво улыбнулся.

— Олег, — сказал я, — а когда напечатают вашу статью об Алине? Через месяц? Через два?

Плеснул фотографу четвёртую «дозу» водки. Слуцкий поспешно выпил её, пригладил усы и воровато оглянулся — в гостиной монотонно бубнили Григалава и Алина. Олег перевёл на меня чуть помутившийся взгляд, пожал плечами.

— Да кто его знает… — ответил он. — Хотя… может, и в начале марта. Очень уж нас торопили с поездкой в Рудогорск. Будто статья о всеми забытой поэтессе важнее, чем обсуждение посадки на Венеру аппарата «Венера-13».

Москвич стряхнул на крышку от банки сигаретный пепел. Я вылил в рюмку остатки «Пшеничной», поставил пустую бутылку около мусорного ведра. Когда повернул лицо к столу, рюмка уже опустела.

— Да ты не парься, пацан, — произнёс фотограф. — Что бы там твоя поэтесса сейчас ни наговорила, большого значения это не имеет. Дашка уже собрала материал: сама мне вчера сказала. Напишет всё так, как ей велели.

— А как ей велели написать? — поинтересовался я.

Слуцкий дёрнул плечами, скривил бледные губы. В металлических деталях висевшего у него на шее фотоаппарата отразился свет электрической лампочки (за окном ещё не рассвело). Олег вздохнул — с тоской посмотрел на пустую рюмку.

— А вот этого я не знаю, — ответил он. — Честное слово. Дашка мне об этом ничего не говорила. Да и кто ж мне такое скажет? Моё дело — фотографировать. Вот и всё. А снимки я сделаю качественные: в этом, пацан, даже не сомневайся.

Я вернулся в гостиную, положил на журнальный столик деревянную разделочную доску, установил на неё горячий чайник. Увидел, что Алина уже раздвинула шторы — в окнах соседней пятиэтажки отражалось зарево рассвета. Волкова прервала свой монолог, подняла на меня глаза. Я улыбнулся. Отметил, что Алина нервничала: она пальцем подкручивала на виске локон волос, хмурила брови (и явно принюхивалась к свежему запаху табачного дыма). Барсик прошмыгнул мимо моих ног и запрыгнул на кресло. Кот махнул хвостом — порадовался, что занял моё любимое место. Григалава прервала запись, оторвала взгляд от блокнота — встретила меня дежурной улыбкой. Позади меня смущённо кашлянул фотограф.

Я отчитался перед Алиной, что заварил чай («с чашелистиками морошки»). Волкова кивнула. Сверкнула коленками, одёрнула полы нового халата и поспешила на кухню за чашками.

Журналистка положила на страницу блокнота ручку. Размяла пальцы — продемонстрировала мне свои аккуратные накрашенные белым лаком ногти. Григалава запрокинула голову, хитро сощурила глаза и посмотрела на линзы моих очков.

— Юноша, — сказала она, — Алина упомянула, что вы пишете роман. Она очень высокого мнения о качестве вашей работы. Считает, что в вашем лице мы получим второго Шолохова. Это очень любопытно. Расскажите: о чём будет ваша книга?

Глава 18

Я стоял в центре гостиной, рассматривал сидевшую на Алинином диване журналистку. Григалава запрокинула голову, не сводила с меня глаз. Улыбалась. Я почувствовал в её взгляде иронию и недоверие. Подумал, что корреспондентка «Комсомольской правды» словно дразнила меня. Она будто ожидала: я поведусь на её уловку и докажу, что сочиняю истории не хуже «самого» Михаила Шолохова. Надеялась: заявлю, что Алина меня не зря нахваливала и доложу журналистке о своих планах и задумках.

Григалава выжидающе молчала. Она накрыла ладонями блокнот с записями Алининых рассказов. Я вспомнил о фотографиях, которые мы с Волковой вчера разглядывали. На многих из них видел Дарью Матвеевну. Она там вот так же восседала на диване и улыбалась. Отметил, что Григалава не сильно изменилась с тех времён, когда она брала у Алины интервью в прошлый раз. Разве что появились неглубокие морщинки около глаз; да ещё у московской журналистки с тех пор изменилась причёска.

— О чём моя книга? — повторил я слова московской гостьи. — Вы удивитесь, Дарья Матвеевна, но тему для романа я придумал во время нашей с вами первой встречи. Помните, как мы с вами познакомились? В Москве, в гостинице «Космос». Вот только идею для книги мне подсказали не вы, а ваши спутники: товарищи из Кубы.

— Неужели? — сказала Григалава.

Она забросила ногу на ногу.

— Представьте себе, Дарья Матвеевна. Я посмотрел на наших кубинских гостей и вспомнил слова чилийского поэта Пабло Неруда о том, что языком Кубы является истина. Ещё поэт сказал, что если огонь кубинской революции будет потушен — это станет позором для человечества. В глазах кубинцев я рассмотрел тот самый огонь.

В гостиную вернулась Алина — расставила на столе чашки.

— Вот этот огонь во взглядах наших друзей с Острова Свободы и вдохновил меня на работу, — сообщил я. — В тот же вечер мне пришла в голову идея романа. Как сказал Неруда, Куба является надеждой всего столетия ложной свободы американского континента. Вот это я и докажу советским читателям в своей книге: наглядно, на примере моих героев.

— Интересно, — сказала журналистка. — И кто же ваши герои?

Волкова улыбнулась и снова ушла на кухню — Барсик ринулся следом за ней.

Я посмотрел вслед белому коту и ответил:

— Главный герой моей книги простой строитель по имени Диего Мартинес. Он обычный кубинец: с огнём в глазах и пламенем революции в сердце. В своём романе я расскажу о небольшом отрезке его жизни, в котором нашлось место и для любви, и для подвига. Уверен, что читатели оценят мою задумку. И проникнутся симпатией к моему герою.

Григалава взяла ручку, торопливо чиркнула в блокноте несколько фраз.

Снова взглянула на меня и спросила:

— Иван, так значит: ваша книга будет о Кубе?

Я покачал головой.

— Нет. Об Острове Свободы я упомяну лишь вскользь. Скажу о нём в воспоминаниях моего героя, который любит свою страну, гордится ею и считает её лучшим местом на Земле. В моей книге он хранит верность долгу, Революции и своей стране. А ещё он скучает по дому, мечтает о том, как однажды туда вернётся и обнимет родителей и младших братьев.

Дарья Матвеевна кивнула.

— Задумка достойная Шолохова, — сказала она. — И как вы назовёте свой роман?

— Я назову его «Гренада».

Дарья Матвеевна переспросила:

— Как? Гренада? Это как в той песне?

Она пощёлкала пальцем.

— Я хату покинул, пошёл воевать, — пропела журналистка, — чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать…

— … Прощайте родные! — спел фотограф. — Прощайте друзья! «Гренада, Гренада, Гренада моя!»

Дарья Матвеевна стрельнула недовольным взглядом в застывшего рядом с диваном Слуцкого — Олег закашлял, будто подавился собственным пением.

Григалава спросила у меня:

— Почему «Гренада»?

Взмахнула шариковой ручкой, словно дирижёрской палочкой.

— События в моей книге происходят на острове Гренада на юго-востоке Карибского моря в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году, — ответил я. — Диего Мартинес вместе с другими рабочими из Кубы строит там международный аэропорт: в то самое время, когда на Гренаду вероломно напали Соединённые Штаты Америки.

Журналистка нахмурилась.

— На Гренаду напали США? — сказала она. — Когда такое случилось?

Я ответил:

— В моей книге американцы вторглись на остров Гренада двадцать пятого октября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

На лбу журналистки появились тонкие полоски морщин: Григалава вскинула брови.

— Поняла, — сказала Дарья Матвеевна. — Это случится через полтора года: в вашей книге.

Она кивнула и добавила:

— Вы пишете фантастический роман.

Я пожал плечами.

— Можно и так сказать. Моя книга в первую очередь о людях. А ещё: о чести, о верности, о благородстве и о любви.

Вошла Алина — поставила на стол две пиалы с вареньем (с черничным и с морошковым).

— Ваня здорово написал в своём романе о любви! — сказала она. — Я так плакала! Особенно когда Диего разлучили с любимой. Ваня ещё не дописал книгу. И не говорит, чем там всё завершится. Я всё ещё переживаю за бедную Жаклин. Надеюсь, что Диего не пострадает и вместе со своими друзьями прогонит из Гренады злых американцев!

Дарья Матвеевна усмехнулась, отложила в сторону ручку и блокнот. С нескрываемым интересом взглянула на варенье. Григалава разглядывала плававшие в сиропе ягоды морошки, будто гадала: что это за диковины.

— А я надеюсь, Иван, что ваш роман скоро напечатают, — сказала она. — И я тоже всплакну над тяготами судьбы Диего Мартинеса и его Жаклин. А ещё узнаю, как именно кубинские строители победят захватчиков из США. Иван, я надеюсь, что совсем скоро куплю вашу книгу. И возьму у вас интервью по заданию моей редакции. А заодно и получу ваш автограф.

— Обязательно купите! — сказала Алина.

Она установила в центр стола тарелку с блинами и пригласила гостей пить чай.

* * *

Застольный разговор мало походил на интервью. Алина и Дарья Матвеевна беседовали, будто давние знакомые. Увлечённо обсуждали неизвестных мне людей из писательских, театральных и журналистских сообществ. Вспоминали о неких «громких» мероприятиях, где они поучаствовали. Делились друг с другом впечатлениями от прочтения произведений незнакомых мне поэтов. Говорили об известных лишь коренным москвичам местах столицы. Волкова иногда улыбалась — я любовался её ямочками. Григалава заразительно хохотала над собственными шутками. Она щедро отпускала комплименты мне, Алине, Барсику и даже Рудогорску. То и дело восхищалась черничным вареньем Алининой бабушки (морошковое варенье она «не поняла»).

Мы с фотографом в диалоге почти не участвовали. Пили чай и ели блины. Слуцкий лишь изредка хмыкал, услышав знакомые фамилии, и многозначительно кивал головой — словно соглашался со словами женщин. Иногда он вынимал пачку с сигаретами, мял её в руке и с печальным вздохом прятал обратно в карман. Я тоже отмалчивался. Вертел головой. Смотрел то на московскую журналистку, сыпавшую оценочными суждениями. То рассматривал лицо Волковой. Слушал рассказы своей подруги, замечал в Алинином голосе нотки ностальгии. Отметил, что за время застолья московская журналистка не прикоснулась к своему блокноту — тот лежал на диване. Я вспомнил слова фотографа о том, Дарья Матвеевна «уже собрала материал» и «напишет всё, как ей велели».

Я присматривался к жестам и мимике корреспондентки газеты «Комсомольская правда», гадал, какое конкретно задание она сейчас выполняла. Прикидывал, что именно Григалава искала в Рудогорске. Спрашивал себя: её целью были те сплетни, что она вчера законспектировала в школе со слов Лидочки Сергеевой? Или московскую журналистку действительно интересовали Алинины воспоминания о маме и стопка тетрадей со «свежими» стихами, которую продемонстрировала своим гостям юная поэтесса? В словах и во взгляде Григалавы я не нашёл ответы на свои вопросы. Лишь изредка замечал, как показное радушие и праздное веселье внезапно сменялись во взгляде Дарьи Матвеевны холодным интересом профессионального журналиста.

* * *

Московские гости пробыли в квартире Волковой почти пять часов. За это время Григалава исписала больше двух десятков страниц блокнота, а Слуцкий отснял две плёнки. В основном Олег фотографировал Алину. Но запечатлел он «для потомков» и меня, и Волкову в компании Григолавы, и даже сделал общий снимок: для этого установил фотокамеру на штатив и воспользовался автоспуском фотокамеры (мне он своё чудо техники не доверил).

Уже перед уходом Дарья Михайловна с ловкостью фокусника извлекла из своей сумки знакомую мне книжицу с надписями на обложке: «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения».

— Алиночка, — сказала она, — подпишите? Для меня. На память о нашей сегодняшней встрече.

Волкова кивнула. Взяла из рук журналистки книгу и шариковую ручку. Сделала на титульном листе сборника короткую запись.

Я взглянул Алине через плечо и прочёл: «Я жива. Алина Солнечная».

* * *

Москвичи ушли — я тут же позвонил маме.

Со вчерашнего дня у меня дома в холодильнике «пропитывался» мамин «фирменный» торт «Наполеон». Мама решила, что мы отметим Алинино субботнее выступление во Дворце культуры торжественным чаепитием. Ещё вчера мы решили, что устроим воскресные посиделки в квартире Нины Владимировны — не в последнюю очередь из-за того, что Кукушкиной по-прежнему запрещали общение со мной.

Лена и мама принесли торт.

Мы с Алиной вновь пили чай и слушали хвалебные отзывы о вчерашнем концерте.

А вечером я спросил у Волковой:

— Волнуешься?

— Из-за чего? — сказала Алина.

— Завтра в школу, — напомнил я.

Волкова вздохнула и покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Что будет, то будет.

* * *

В понедельник двадцать второго февраля мы с Кукушкиной изменили привычный маршрут, по которому ходили в школу. Да и встретились мы с Леной на лестничной площадке пятого этажа на четверть часа раньше обычного времени. Хотя заранее мы с соседкой об этом не договаривались. Вышли из подъезда и без лишних обсуждений свернули не к школе — в противоположном направлении. От своего дома мы отправились к Алининой пятиэтажке.

На этом сегодняшние утренние изменения не завершились. При встрече с Волковой семиклассница по собственной инициативе выпустила мой локоть. Она уступила Алине право идти со мной под руку — даже подтолкнула Волкову ко мне (пусть и не сдержала печальный вздох). Всю дорогу до школы Кукушкина не умолкала. Она вновь рассказывала нам о своих впечатлениях от Алининого субботнего выступления. Размахивала портфелем и выпускала изо рта клубы пара.

Около школьных ворот мы влились в шумную компанию краснощёких пионеров. Дети не обратили на нас внимания, смеялись и толкались: продолжили затеянные по пути к школе игры. Очереди около входа в школу я сегодня не увидел: дежурные не задерживали школьников на морозе — проверяли наличие сменной обуви спустя рукава. В школьном вестибюле сегодня дежурил Полковник. Мы хором поприветствовали его. Директор школы кивнул нам в ответ.

Старшеклассников мы встретили в гардеробе. Я пожал протянутые руки парней, кивнул головой в ответ на улыбки девчонок. Заметил, с каким любопытством комсомольцы посматривали на Волкову. С ней они тоже здоровались. Но делали это неуверенно, смущённо — словно пока не определили Алинин статус. «Московская поэтесса. Снималась в кино. Показывали по телеку. В журналах печатали. Мамкины стихи. Обманщица», — слышал я звучавшие то здесь, то там фразы.

Алина на слова школьников никак не реагировала. Будто и не слышала их. Волкова не поглядывала по сторонам. Но и не опустила взгляд — смотрела перед собой. Я не отходил от неё. Рассказывал Алине анекдоты и стишки-страшилки (слышал, как хихикали следившие за нами комсомольцы). Обсуждал с Волковой, какие изменения стоило бы внести в назначенный на шестое марта второй рудогорский концерт ВИА «Солнечные котята» — пообещал, что поговорю об этом и с Рокотовым.

В кабинет литературы мы с Алиной вошли, деловито переговариваясь. Неторопливо прошли к своей парте. Мы словно и не заметили, что в классе при нашем появлении воцарилась тишина. Демонстративно не обратили внимания и на те шепотки, что прокатились по классу. Я отметил лишь, что настроение моих одноклассников сегодня не столь воинственное, как в день моего неподтверждённого школьным комитетом исключения из комсомола. Решил, что ученики десятого «А» скорее… просто растерялись.

— Здравствуйте, товарищи комсомольцы! — услышал я знакомый голос.

Поднял голову и увидел шагнувшего в класс директора школы. Заметил, что мои одноклассники тоже повернули головы и взглянули на Полковника. Они зароптали и неохотно встали со своих мест.

— Сидите, — скомандовал Михаил Андреевич.

Он взмахнул стопкой книг и добавил:

— Звонка не было.

Снежный ответил на приветствия школьников, бросил взгляд на пока не занятый учительский стол. На секунду директор школы замер около классной доски — пробежался по кабинету глазами. Посмотрел на меня и тут же перевёл взгляд на мою соседку по парте. Полковник улыбнулся и направился в нашу сторону. Он подошёл к моей парте, остановился рядом с Алиной. Посмотрел на Волкову сверху вниз. Смущённо кашлянул и положил на столешницу перед ней свои книги.

Я узнал одну из обложек: «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения».

— Здравствуй, Алина, — сказал Полковник. — Давно хотел попросить. Подпишешь?

Волкова кивнула и спокойно ответила:

— Конечно, Михаил Андреевич.

* * *

После классного часа к Алине подошла Оля Ерохина. Оля смущённо улыбнулась и сказала, что была в субботу на концерте во Дворце культуры. Заявила, что ей и её родителям «всё очень понравилось». И спросила: действительно ли Волкова сама сочинила все те песни, которые спела во время концерта.

— Я написала только стихи, — ответила Алина. — Музыку для песен сочинил Ваня Крылов.

Ерохина выдохнула: «Ух, ты!»

Спросила:

— А та песня… про сердце… ты и её придумала?

Я заметил: ученики десятого «А» класса притихли, прислушивались к разговору Ерохиной и Волковой.

— Да, — сказала Алина. — Я сочинила стихи и для этой композиции.

«Ух, ты!» — повторила Ерохина.

— В марте на концерте ты снова её споёшь? — спросила Оля.

И поспешно добавила:

— Об этом меня мама попросила узнать.

— Конечно, — сказала Волкова. — Спою.

— Здорово! — воскликнула Ерохина.

Она накрыла ладонями лежавшие на столешнице Алинины руки и сообщила:

— Я с удовольствием её снова послушаю! Спасибо!

* * *

На следующих переменах Алину расспрашивали о мартовском концерте и другие наши одноклассницы — словно вдохновились примером Ерохиной.

* * *

А перед уроком физики в кабинет, где собрался наш класс, за минуту до звонка стремительно ворвался Руслан Петров. Он сдвинул на затылок шапку, сходу отыскал меня взглядом и ринулся в моём направлении — проигнорировал удивлённые взгляды моих одноклассников. Руслан пожал мне руку, по-приятельски поздоровался с Волковой. И положил перед Алиной на стол книжицу «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения».

Я заметил на книге библиотечные пометки.

— Подпиши! — бодро скомандовал Петров. — Пожалуйста. Для моей Надюхи! На Восьмое марта книжку ей подарю! Надюха обожает твои стихи! Пусть порадуется!

Волкова придвинула к себе книгу — выполнила Русину просьбу.

Царившую в кабинете физики тишину нарушил сигнал к началу урока: прозвенел звонок. В класс вошла учительница физики. Школьники неохотно встали со своих мест — поприветствовали физичку, но смотрели при этом на Руслана.

Учительница заметила наряженного в пальто и шапку Петрова, удивлённо вскинула подведённые карандашом брови.

— Молодой человек, вы из какого класса? — спросила она.

— Из самого лучшего, — ответил Руся. — Я из хабзы!

Он одарил учительницу улыбкой, сунул книгу в карман. Попрощался со мной и с Волковой. Устремился к выходу.

Около двери Петров остановился. Он обернулся, посмотрел на Васю Громова. Указал на Василия пальцем.

— Чуть не забыл! — сказал он. — Школяры! Слушайте меня внимательно! Алина Волкова… то есть, Солнечная… моя подруга! И подруга моей Надюхи! Это вам понятно⁈ Я своих друзей в обиду не даю!

Петров обвёл глазами притихший класс и вновь задержал взгляд на лице Громова.

Мне почудилось, что Вася побледнел.

— Узнаю, что вы обидели мою подругу, — сказал Руслан, — найду вас, и руки вам оторву! По самые плечи! Ноги и голову тоже откручу: в придачу! Ясно⁈ Я это сделаю: вы меня знаете! Все меня услышали⁈

Руся погрозил ученикам десятого «А» класса пальцем.

— Не говорите потом, дурики, что я вас не предупредил! — сказал он.

* * *

Я позвонил Руслану вечером из квартиры Волковой (сегодня я снова отложил работу над книгой).

Петров подтвердил мою догадку.

— Полковник вчера меня нашёл, — сообщил Руся. — Михаил Андреевич попросил, чтобы я сегодня сверкнул перед школярами лицом. Это была его идея с автографом в книжке. Я все полки дома перерыл: никаких стихов не нашёл. И Надюха стихи Солнечной не нашла: её родаки книги не покупают. Сбегал сегодня в библиотеку. Потому и пришёл поздно.

Он хмыкнул в трубку.

— Да я и сам бы пришёл! — заявил Руслан, — Ну, или Надюха бы меня отправила. Она ж обожает песни твоей подружки. В марте опять меня на концерт «Солнечных котят» потащит. Говорит, что твоя Алина — талантище. Но разве это школярам объяснишь? Правильно Полковник сказал: этим дурикам надо на своём примере всё показать. Или своим кулаком. По-другому они не поймут.

Руся выслушал мои слова благодарности.

— Нет, Котёнок, — сказал он. — Простым «спасибо» ты не отделаешься. На днюху ко мне придёшь! Понял? В марте. Вместе со своей рыжей поэтессой. И с гитарой! Споёшь для Надюхи «Котёнка». Алину попросишь, чтобы сбацала для нас песню про царевну. Как тебе мои условия, Крыло? Согласен? Или вы зазнались, и к простому пацану из хабзы не пойдёте?

Я заверил Руслана, что обязательно приду к нему в марте на день рождения и приведу с собой Волкову.

* * *

Уже на следующий день школьная жизнь для меня вернулась в привычное русло. Меня и Алину во вторник в гардеробе встретил Лёня Свечин. Он бодрым голосом поздоровался и тут же осыпал нас вопросами и советами. Вслед за Лёней преодолели смущение и растерянность другие наши одноклассники. Они кружили на переменах около Волковой, расспрашивали Алину о жизни в столице, интересовались её поездкой за границу, спрашивали о съёмках в кино; выпытывали, встречалась ли Алина в Москве с космонавтами или с Леонидом Ильичом Брежневым. Волкова не отнекивалась — спокойно отвечала на вопросы школьников. Изредка, словно невзначай, она нервно сжимала мою руку. Я следовал за Волковой, будто тень. Сопровождал её в школу и по школе, ходил вместе с Алиной в ДК на репетиции. От чего снова страдала работа над книгой: я прикинул, что такими темпами не завершу её до апреля.

Второго марта Волкова отправила свои стихи в Литературный институт имени Горького. И с этого же дня я регулярно покупал в киоске «Союзпечать» газету «Комсомольская правда». Прочёл там о посадке на Венеру аппарата «Венера-13. А вот об Алине в газете преступно умалчивали. Этот факт злил не только меня — газету теперь почитывали все мои одноклассники: надеялись увидеть в статье об Алине Солнечной и свои имена. Ждали статью и музыканты: Роков на репетициях ансамбля то и дело гадал, что напишет московская журналистка о концерте ВИА 'Солнечные котята». Внимательно просматривала купленные мной газеты и мама, словно надеялась: я попросту не заметил статью о её «знаменитой невестке». Даже Лена Кукушкина спрашивала по утрам при встрече на лестничной площадке: «Написали? Когда напишут?» Будто подозревала, что я поддерживал связь с редакцией газеты «Комсомольская правда».

Шестого марта состоялся второй концерт ВИА «Солнечные котята». На этот раз я прослушал его, стоя у стены в последнем ряду. И это мне ещё повезло: меня впустили в зал. А ведь попали на выступление ансамбля далеко не все желающие. Я видел, что около Дворца культуры за час до начала представления творилось нечто невообразимое по рудогорским меркам: больше сотни человек топтались на морозе около входа в ДК и бросались на посетителей концерта с просьбами (а иногда и с требованиями) «уступить» «лишний билетик». Ансамбль Рокотова выступил не хуже, чем в феврале. Но на этот раз зрители не растерялись — едва ли не после первой же песни щедро и исправно отмеряли ансамблю свои овации. Белла на следующей репетиции призналась, что дома у неё после выступления ВИА не смолкал телефон: граждане звонили её маме и настаивали, чтобы руководитель ДК немедленно назначила даты новых концертов.

* * *

В четверг одиннадцатого марта перед уроками Свечин встретил меня и Алину привычными словами.

— Во вчерашней «Комсомолке» ничего не было, — сказал Лёня.

Я кивнул в ответ, потому что тоже вчера внимательно изучил эту газету: искал в ней хотя бы намёк на вопрос: «Когда?» Пожал плечами в ответ на вопрос о том, «что слышно о новых концертах» (Белла на прошлой репетиции ансамбля говорила, что её мама «сейчас решает проблему»). Признался, что мы с Алиной написали новую песню (поддались на уговоры Рокотова) — ВИА «Солнечные котята» представят её на суд публики недели через две: на очередных «детских танцах».

На первых трёх переменах Алина сегодня снова оказалась в центре внимания одноклассников. Не приставала к ней с расспросами только Лидочка Сергеева: староста класса всё ещё посматривала на Волкову с презрительной усмешкой (на меня она вообще не смотрела). А вот Громов Алининого общества не избегал. Да и со мной Василий здоровался и перекидывался приветливыми фразами, словно с отъездом из города Наташи Кравцовой закончились и наши с ним разногласия.

Посреди урока физики внезапно ожил закрепленный в углу под потолком кабинета динамик.

— Ученики десятого «А» класса, — сказал голос Полковника. — Иван Крылов. Алина Волкова. Пройдите в кабинет директора школы. Немедленно.

* * *

Я постучал и тут же толкнул дверь, заглянул в комнату Полковника. Учуял запах свежезаваренного чая и мужского одеколона. Зажмурился от яркого света, увидел сидевшего за столом Снежного.

— Михаил Андреевич, — сказал я. — Вызывали?

— Крылов! — воскликнул Полковник.

Он увидел позади меня Алину.

— … И Волкова! Входите.

Директор школы положил на стол ручку, закрыл тетрадь и отодвинул её на угол стола. Я перешагнул порог, впустил в комнату Алину и прикрыл дверь. Михаил Андреевич вскочил с места и придвинул к своему столу стул — указал на него Волковой.

— Присаживайся, Алина, — сказал он. — Крылов.

Полковник указал на второй стул — я сел.

— Ну что, комсомольцы? — сказал Снежный. — Вот и дождались.

Он приоткрыл ящик стола. Вынул оттуда две газеты и бросил их перед нами на столешницу. «Комсомольская правда, — прочёл я. — Орган Центрального Комитета ВЛКСМ».

— Изучайте, комсомольцы, — сказал Полковник. — Пойду в столовую. Куплю коржик. К чаю.

Михаил Андреевич похлопал Волкову по плечу и ушёл. Я придвинул к себе ещё пахнувшую типографической краской газету, развернул её. И тут же наткнулся глазами на броское название статьи: «А. Солнечная: 'Я обычная советская школьница…»

Посмотрел на Алину и сказал:

— Напечатали.

Глава 19

«Летом 1982 года в столице нашей Родины состоится финальная часть Музыкального фестиваля молодёжи и студентов СССР. Наша газета продолжает освещать связанные с фестивалем события. В декабре во многих регионах нашей страны прошли отборочные туры фестиваля. Состоялся такой тур и в Петрозаводске. Для Карельской АССР фестиваль уже сам по себе стал грандиозным событием. Но запомнился он зрителям ещё и тем, что именно ради него прервала своё многолетнее молчание известная советская поэтесса Алина Солнечная, лауреат высокой поэтической награды 'Большой Золотой Лев Венеции» за 1971 год, «Маленькое чудо из СССР». Победивший на петрозаводском конкурсе ВИА «Солнечные котята» покорил жюри и зрителей фестиваля не только своими песнями, написанными на стихи юной поэтессы А. Солнечной. Он выделился ещё и благодаря великолепному голосу своей солистки Алины Волковой: именно под этим псевдонимом выступила на фестивале в качестве вокалистки ансамбля знаменитая на весь мир советская поэтесса А. Солнечная. Наша журналистка Дарья Григалава отправилась в молодой северный город Родогорск, где сейчас проживает поэтесса. И задала Алине те вопросы о ней, которые мы ежемесячно получаем от наших читателей.

— Алина, расскажи нашим читателям, как ты жила предыдущие четыре года, и почему мы не видели тебя всё это время на экране телевизора и не слышали твой голос по радио.

— Когда умерла моя мама, я некоторое время пребывала в депрессии. Но теплые письма читателей и поддержка со стороны комсомольской организации моей московской школы помогли мне от неё избавиться. За время своего творческого бездействия я переосмыслила свою жизнь. И поняла, что пока не готова быть взрослой.

— Что это значит?

— Я осознала, что благодаря стараниям Коммунистической партии и правительства СССР советские дети самые счастливые дети на свете. Я тоже захотела прочувствовать это детское счастье. Ведь из-за навалившейся на меня еще в раннем возрасте славы я не находила времени, чтобы почувствовать себя простым советским ребёнком. Тогда я решил: взрослая жизнь подождёт.

— И ты уехала в Рудогорск.

— Да. Мы с бабушкой покинули суету столицы и выбрали для жизни маленький город в Карельской АССР. В новую школу я пошла под бабушкиной фамилией. И никому не сказала о своём прошлом. Потому что хотела стать обычной советской школьницей, с головой окунуться в школьные и комсомольские дела, решать бытовые проблемы: быть, как все.

— У тебя это получилось. Я разговаривала с твоими одноклассниками. Они охарактеризовали тебя, как спокойную и умную девушку. Назвали тебя хорошим и верным другом. Староста класса отметила твою активность на школьных и классных мероприятиях. А классный руководитель похвалила тебя за прилежную учёбу. Скажи, Алина, ты почувствовала себя счастливым ребёнком?

— Да! Конечно. И это хорошо сказалось на моём творчестве. Ведь настоящий поэт не просто пишет свои стихи для народа — он и есть часть народа. Здесь, в Карельской АССР, я снова жила жизнью обычного советского подростка. Прочувствовала настроение своих сверстников. Вновь стала такой же, как и они. И это нашло отражение в моём творчестве.

— Алина, читатели нашей газеты интересуются, пишешь ли ты стихи. Они спрашивают: когда смогут приобрести в книжных магазинах твои новые поэтические сборники.

— Для меня поэзия — это часть моей души. Не писать стихи — всё равно, что не дышать. Если человек не будет дышать, то он умрёт. Вот так же и я: без поэзии попросту погасну, словно сгоревшая свеча. Стихи я пишу регулярно: облекаю в стихотворную форму свои мысли и чувства. И очень надеюсь, что скоро поделюсь ими с читателями.

— Я тоже на это надеюсь. И жду их с нетерпением. Потому что я уже слышала те твои стихотворения, которые стали песнями ансамбля «Солнечные котята». Как говорят: человек талантливый талантлив во всех областях. Вот так же и ты: не только пишешь замечательные стихи, но и великолепно поёшь.

— Спасибо.

— Алина, я нисколько не преувеличиваю. Я была на концерте твоего ансамбля и не сомневаюсь, что летом ВИА «Солнечные котята» станет настоящей изюминкой на летнем фестивале в Москве. Уверена, что ваши песни скоро зазвучат из всех радиоприёмников страны, как когда-то там звучали твои стихи. Сколько собственных песен у вашего ансамбля есть уже сейчас?

— В настоящий момент мы подготовили восемь музыкальных композиций.

— На вашем концерте я слышала замечательную песню о любви. Как она называется?

— «Ты возьми моё сердце». Это стихотворение я сочинила не так давно: в сентябре прошлого года. И оно едва ли не сразу стало основой для музыкального произведения.

— Алина, раньше ты не писала ничего подобного. В твоих поэтических сборниках я видела произведения о любви к Родине, о любви к природе, о любви к родителям. Но не о такой любви. Признаюсь, ваша песня меня не только впечатлила, но и удивила. Значит ли это, что та девочка, которую называли «Маленькое чудо из СССР», выросла?

— В прошлом году мне исполнилось восемнадцать лет. И я осознала: как ни здорово быть ребёнком, но моё детство закончилось. Для меня пришло время решить, как я буду приносить пользу советскому обществу. Над этим вопросом долго не размышляла. Потому что моё призвание — быть инженером и врачевателем человеческих душ.

— Алина, твоё так называемое возвращение из детства ознаменовалось победой рудогорского вокально-инструментального ансамбля в отборочном конкурсе музыкального фестиваля. Означает ли это, что ты вернулась к общественной жизни в новом качестве: уже не просто поэтессой, а поэтом-песенником и певицей?

— Такое преобразование стало частью моего взросления. Теперь я уже не маленькая девочка, а комсомолка. ЦК ВЛКСМ постановил, что стране нужны хорошие песни и организовал Музыкальный фестиваль молодёжи и студентов СССР. Комсомольцы из Рудогорска выполнили это постановление. Я рада, что тоже поучаствовала в нашем общем деле.

— Что ж, Алина, мне остаётся лишь пожелать тебе и ВИА «Солнечные котята» успехов в финальной части Музыкального фестиваля молодёжи и студентов СССР. Со своей стороны я обещаю, что обязательно приду летом на ваши выступления в Москве. Посещу их не только как журналист, но и как давняя поклонница твоего творчества'.

* * *

Я громко хмыкнул, взглянул на Волкову — та всё ещё скользила взглядом по газетной странице. Дождался, когда Алина дочитает статью. Улыбнулся и развёл руками.

— Вот теперь, действительно всё закончилось, — произнёс я. — Поздравляю!

Волкова нахмурилась. Она накрыла ладонью мою руку. В её ярко-голубых глазах отразился заглядывавший в окно кабинета директора солнечный диск.

— Что… закончилось? — спросила Алина.

Я поправил очки.

— Чёрная полоса в твоей жизни закончилась. Я бы даже сказал: по официальной версии она и не начиналась. Не было никаких гонений юной поэтессы Алины Солнечной. Вон, в газете об этом едва ли не прямым текстом написали. Ты сама, Алина, добровольно прервала свою публичную творческую жизнь — так и запомни. Но советский народ тебя помнит и ждёт от тебя новых свершений.

Мне почудилось, что Волкова растерялась.

— Что это значит? — произнесла она.

— А это значит, Алина, что Юрию Владимировичу Андропову понравились твои стихи, — сказал я. — И он не прочь прочесть и другие твои работы: в новых сборниках, которые, нисколько в этом не сомневаюсь, возьмут у тебя для публикации уже в этом году.

— Ты так думаешь?

Алина вздохнула.

— А как иначе трактовать тон этой статьи? — спросил я.

Указал на газету.

— Да это едва ли ни официальный пропуск для тебя и «Солнечных котят» на финал московской части фестиваля! — заявил я. — Потому что советские граждане со всех уголков СССР, где читают «Комсомольскую правду», теперь жаждут увидеть вас на экранах своих телевизоров. И очень расстроятся, если жюри конкурса помешает осуществлению этого желания.

Волкова задумчиво посмотрела на газету.

«А ещё это значит, — мысленно добавил я, — что Комитет государственной безопасности СССР всё же наградил меня за спасение рудогорских заложников. Как и предсказывала Волкова. Как я и надеялся. Эта статья в 'Комсомольской правде» во стократ ценнее, чем благодарственное письмо, почётная грамота или даже медаль «За отличную службу по охране общественного порядка».

* * *

Через пять дней после выхода статьи в газете «Комсомольская правда» Полковник передал Алине первые два письма от советских граждан. Письма принесли в школу. В графе для адреса получателя на конвертах значилось: «Карельская АССР, город Рудогорск, Алине Солнечной». Почтальон вручил почтовые отправления Михаилу Андреевичу Снежному — потому что на почте знали: «та самая поэтесса» училась в первой школе. Мы с Алиной распечатали конверты сразу же, как только вернулись с учёбы (поднялись на пятый этаж в квартиру Волковой).

Я уселся в кресло, подмигнул Барсику, поправил очки и с выражением прочёл оба письма вслух. Алина стояла с пепельницей в руке около форточки, слушала меня, нервно затягивалась табачным дымом. Работница швейной фабрики из Ленинграда и слесарь с Онежского тракторного завода выразили восхищения «ранним» творчеством поэтессы Солнечной и торопили Алину с публикацией новых сборников стихотворений. А ещё они заверили, что с нетерпением ждут лета, когда по телевизору покажут Алину Солнечную и «рудогорских котят».

На следующий день Полковник отдал нам ещё четыре письма — для Алины Солнечной. В четверг лишь одно. А в пятницу число писем от поклонников Алининого творчества перевалило за десяток — тогда же появилась и первая «ложка дёгтя»: некий бухгалтер из совхоза «Заря» выплеснул на страницы своего письма «отрицательные эмоции». С понедельника конверты уже совали в почтовый ящик квартиры Волковых. Но в конце месяца письма приносили Алине домой (в ящик они уже не помещались), отдавали из рук в руки Нине Владимировне.

В своих длинных и эмоциональных посланиях советские граждане признавались в любви к Алининым стихам, просили поэтессу опубликовать «хотя бы в газете» новые произведения: «взрослые». Они спрашивали, споют ли Алинины песни Алла Пугачёва или Эдита Пьеха. Жители столицы обещали, что поддержат выступление ВИА «Солнечные котята» на фестивале в Москве. «Ложки дёгтя», что попадались в куче писем, я Алине не зачитывал. Мы вместе с Волковой относили их в ванную комнату и безжалостно сжигали в металлическом тазу.

Пришло письмо и из издательства (на адрес «Рудогорск, Алине Солнечной») — из того самого, что выпустило Алинин сборник «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения». Меня это событие удивило. Потому что я полагал: нынешние сочинители сами обивали пороги редакций, уговаривали издать их творения (задабривали редакторов коньяком и конфетами). Но ответственный книгоиздатель в своём письме не требовал от юной поэтессы подарков — сообщил, что его редакция «рассмотрит возможность публикации» Алининого нового сборника.

* * *

Роман «Гренада» я дописал в середине апреля (слишком много отвлекался от работы над рукописью в феврале и в марте). Нина Владимировна уже к концу месяца отпечатала на машинке заключительные главы — я разложил их по тридцати картонным папкам, подготовил к отправке в редакции журналов и издательства. Но с отправкой рукописи повременил: папа сообщил, что появились «варианты» с обменом квартиры. Я решил, что сперва выясню свой будущий первомайский адрес (допустил, что в этой жизни он изменится) — его и укажу «для связи» адресатам рукописей.

Книга получилась чуть объёмнее, чем я рассчитывал: почти двадцать пять авторских листов или около миллиона знаков (с пробелами). Женской аудитории я своим произведением точно угодил: опробовал роман на представительницах трёх поколений. Алина и моя мама заявили, что советские женщины «обрыдаются». А Нина Владимировна похвалила меня за создание «правильных» образов «кубинских товарищей». Я разместил на фоне любовной линии все известные мне сведения об американском вторжении в островное государство — будто сам себе подложил бомбу с часовым механизмом.

* * *

После шестого марта и до конца учебного года ВИА «Солнечные котята» провели в Рудогорске ещё три концерта. И каждый раз на выступлениях коллектива случались аншлаги. Рокотов надеялся, что на майские праздники его ансамбль прокатится на концерт в Петрозаводск. Но выступление в столице Карельской АССР не состоялось — по неизвестной мне причине. В апреле Рокот лишь объявил ансамблю, что «в Петрике концерта не будет — облом». Алина и музыканты не расстроились: перспектива выступления в Петрозаводске даже в глазах парней из ансамбля теперь выглядела не слишком привлекательной — в сравнении с участием в московской части Музыкального фестиваля молодёжи и студентов СССР.

В июне произошло сразу несколько значимых для меня и для Алины событий. Во-первых, я и Волкова закончили школу. Мне вручили золотую медаль, которая порадовала маму и Алину больше чем меня. Во-вторых, в самом начале месяца Волкова получила из Литературного института положительные рецензии на свои стихи. Её пригласили на собеседование — в августе. А в третьих, радостный Сергей Рокотов сообщил: москвичи одобрили для участия в московской отборочном цикле все сочинённые Алиной песни из репертуара ВИА «Солнечные котята». На фестиваль «пропустили» даже музыкальные композиции «Ты возьми моё сердце» и «Я рисую». «Ёлы-палы, — сказал Сергей. — Вот это мы там жахнем, так жахнем!»

* * *

Последний звонок и выпускной вечер в этой жизни мне ничем особенным не запомнились. Ни я, ни Алина при расставании со школой и с одноклассниками не проронили и слезинки (я лишь возрадовался, что эта повинность в виде обязательного посещения школьных уроков для меня закончилась). По сложившейся в нашей школе традиции мы с Алиной после выпускного встретили рассвет на берегу озера: вместе со своими одноклассниками. Выслушали заверения теперь уже бывших учеников десятого «А» класса в том, что «мы всегда будем вместе». Я подумал тогда, что лет через пять-десять повстречаю кого-то из них совершенно случайно в Москве или в Ленинграде (как столкнулся на Московском вокзале со Свечиным) — этим наше «всегда будем вместе» скорее всего и ограничится.

В конце июня Алина вместе с ВИА «Солнечные котята» усиленно готовились к июльской поездке в Москву.

А мы с мамой всё же переехали в Первомайск.

Ещё в начале месяца счастливый отец сообщил нам: «Всё! Нашёл! Двухкомнатная! На улице Ленина: в самом центре города! Они готовы к обмену хоть прямо сейчас!» Поездку мы на две недели отложили: из-за моих «школьных» дел. Я отметил, что не зря притормозил отправку рукописей: в прошлой жизни подобный вариант обмена квартиры у моих родителей не появлялся. В тот раз мы переехали не в центр, а на северо-восточную окраину Первомайска. Мама взвалила на себя бумажную волокиту. А я вместе с Русланом Петровым и его приятелями загружал вещи из нашей квартиры в контейнеры для железнодорожных перевозок. Мысленно попрощался с гитарой: почти не сомневался, что долгий переезд в Первомайск она не переживёт — в точности, как это случилось и в прошлой жизни.

В этот раз нас с мамой на вокзале провожала большая делегация. Пришла Алина. Явились парни из ВИА «Солнечные котята» и Белла Корж. Неожиданно нагрянули Руслан Петров и Надюха. Парни хлопали меня по плечам, трясли мою руку. Девчонки поцеловали меня в щёку. С Алиной мы бесстыдно целовались «по-взрослому» прямо на перроне около вагона. Волкова сказала, что уже завтра напишет мне письмо — я получу его, когда приеду в Первомайск. Пообещала, что станет писать письма через день — вплоть до июльского отъезда на фестиваль. Алина заверила, что приедет по моему новому адресу сразу же по окончании московского турне. Сказала, что засыплет меня из Москвы телеграммами. Обнял её; махал ей из окна своего купе, пока поезд не тронулся и не увёз нас с мамой из Рудогорска.

* * *

Тридцатого июня я встретился с папой.

* * *

А уже пятого июля я упаковал тридцать экземпляров своего романа «Гренада», подписал адреса получателей и отнёс всю эту гору бандеролей на почту.

* * *

За три дня до вступительного экзамена (в Первомайский политехнический институт) я получил телеграмму от Волковой: «Москва Целую Алина». Показал её родителям. «Как же я волнуюсь за нашу девочку!» — воскликнула мама.

За день до экзамена Волкова сообщила: «Прошли второй тур». Я почти не удивился успеху ВИА «Солнечные котята». Отвечал на вопросы экзаменаторов и представлял, как Алина и музыканты «жахали» на московской сцене.

Физику я сдал на пятёрку. С учётом моей золотой медали вступительные экзамены для меня на этом завершились. А вот от Волковой по-прежнему приходили телеграммы.

Двадцать второго июля Алина сообщила: «Финал».

* * *

— Ваня, начинается! — позвала мама.

Я дописал предложение и спрятал рукопись нового романа в стол.

«Уважаемые товарищи телезрители и слушатели, — сказал ведущий. — У нас сегодня не только парад исполнителей, но и парад вокально-инструментальных ансамблей. Встречайте!..» На сцене уже один за другим появлялись прошедшие в финал коллективы, когда я занял место у телевизора. Папа вручил мне открытую запотевшую бутылку «Жигулёвского».

Я сделал глоток пива; наблюдал, как на подмостки выходили украшенные жёлтыми галстуками-бабочками улыбчивые музыканты и Алина Волкова, наряженная в знакомое мне концертное платье. Зрители поприветствовали ансамбль громкими аплодисментами — поаплодировала своим бывшим землякам и моя мама. Она указала пальцем на экран, привлекла внимание мужа.

— Вот это и есть твоя невестка, — сказала она папе.

«ВИА „Солнечные котята“ из города Рудогорск Карельской АССР!» — объявил ведущий. Я смотрел на счастливые лица Рокота, Чаги, Веника и Бурого; любовался ямочками на Алининых щеках. Слушал, как мама хвасталась моему отцу тем, какая умная, талантливая и красивая невестка им досталась. Папа поддакивал жене, ухмылялся и посматривал на экран поверх пивной бутылки.

Ведущий объявил о начале концерта.

На сцене, будто по волшебству, появилась группа молодых музыкантов.

«Показывают в записи», — отметил я.

* * *

ВИА «Солнечные котята» представили «телезрителям и слушателям» свою конкурсную музыкальную композицию на сорок второй минуте концерта. Я отметил, насколько непохожа их музыка на всё то, что исполнили их конкуренты. «Солнечные котята» переглянулись, улыбнулись и… «жахнули».

— Я рисую на стенах рожицы… — запела Алина.

* * *

Утром я получил от Волковой телеграмму: Алина сообщила, что завтра приезжает.

* * *

Мама уговаривала меня взять с собой на вокзал цветы (она нарвала огромный букет на огороде у деда).

— Сама ей подаришь, — ответил я. — Не вижу смысла толкаться с цветами в автобусе.

На автобусной остановке я простоял полчаса.

И всё это время слушал, как торговавшая семечками женщина напевала: «…Я царевна: мне можно!»

* * *

Поезд на час опоздал.

Пассажиры спрыгивали с высоких ступеней на потрескавшийся асфальт платформы первомайского железнодорожного вокзала, спешили навстречу толпившимся у вагона встречающим.

Волкова помахала мне в окно — показала, что идёт к выходу.

Я встретил её у ступеней. Взял сумку, помог Алине сойти на землю.

— Поздравляю с победой, — сказал я.

Мне почудилось, что в Алининых глазах блеснули слёзы.

Волкова улыбнулась. И тут же обняла меня.

— Как же я по тебе соскучилась! — сказала Алина.

— Я по тебе тоже скучал, — признался я.

Эпилог

Я потягивал из картонного стакана купленный в вестибюле гостиницы кофе, посматривал в окошко автомобиля на Невский проспект: любовался витринами магазинов и городской архитектурой. Автомобиль двигался по проспекту неторопливо — я преспокойно наслаждался горячим напитком. В тысяча девятьсот девяносто восьмом году зима в Ленинграде выдалась снежной — это я заметил ещё вчера вечером, когда мой поезд подкрадывался к перрону Московского вокзала.

В Москве в нынешнем году снега было не так много. Или же я попросту его не видел: редко в эти зимние месяцы выбирался из своего дома на проспекте Мира, потому что в авральном режиме дописывал новую книгу. Роман я завершил вовремя. Курьер отнёс рукопись «на редактуру»: как раз в тот день, когда я в компании своего друга детства и охранника майора КГБ Руслана Петрова выехал в северную столицу на запланированную ещё осенью встречу с читателями.

Мерседес плавно остановился у светофора — я не расплескал кофе. Смотрел поверх стакана, как по «зебре» через дорогу торопливо шагали наряженные в тёплые одежды пешеходы. Я отметил, что мы с Русей всего десяток кварталов не доехали до магазина «Дом книги», который располагался в здании компании «Зингер». Именно в «Доме книги» сегодня собирались поклонники моего творчества: те, кто не поленился и выбрался из своей квартиры в этот морозный зимний день.

Ещё в поезде я мысленно выбирал тему для следующей книги. Вариантов в голове вертелось немало: шесть только первоочередных. Думал я о них и сейчас. Но память непрошено подсказала, что в ноябре следующего года в Ленинграде случится наводнение — я тут же пометил это событие в своём воображаемом органайзере. Подумал, что по возвращении в столицу обязательно напомню о наводнении девяносто девятого года своему всемогущему «высокопоставленному другу».

Зелёный человечек на светофоре замигал. Пешеходы пугливо завертели головами и ускорились, точно испугались: автомобили вот-вот резко сорвутся с места. Я поддался общей панике: торопливо допил кофе, смял в руке пустой стакан и бросил его в пепельницу. Сидевший рядом с водителем Петров обернулся — проверил, всё ли со мной нормально. Я моргнул — убрал влагу с глазных линз. Взглянул на женщину в норковой шапке, что спешила по тротуару мимо нашего автомобиля.

Мерседес плавно тронулся с места — женщина проводила его взглядом.

— Припаркуй машину! — скомандовал я водителю.

Постучал по подголовнику водительского кресла.

— Иван Сергеевич, — сказал молодой шофёр, наверняка имевший офицерское звание, — мы почти приехали.

— Делай, что велел шеф! — рявкнул Петров.

Он одарил водителя грозным взглядом, обернулся и спросил:

— Котёнок, что случилось?

— Старую знакомую увидел, — сообщил я. — Притормози!

Мерседес сбавил скорость и вскоре замер около автобусной остановки. Я выбрался из автомобиля — Руслан вылез из машины вслед за мной. Холодный ленинградский ветер приласкал мою шею, от чего по спине пробежали мурашки. Я поднял воротник пальто, смотрел на женщину, что торопливо шагала мне навстречу. Женщина меня заметила, узнала. Она щурила глаза — рассматривала меня недоверчиво, но с нескрываемым любопытством. Я выждал, пока она подошла ближе.

Сказал:

— Здравствуйте, Дария Матвеевна! Какая неожиданная, но приятная встреча!

— Здравствуйте, Иван Сергеевич, — ответила Григалава. — Спешите на выступление перед читателями?

Я усмехнулся.

— Вижу, что от прессы ничего не скроешь. Пока не очень спешу.

Взглянул на часы.

— До начала встречи ещё три четверти часа.

— Я вот тоже вышла заранее, — сказала Дарья Матвеевна, — чтобы посмотреть на любимого писателя из первых рядов. Я ведь теперь не представитель крупного издания. А всего лишь скромный преподаватель ленинградского ВУЗа.

— Слышал, что вы ушли из «Комсомольской правды» и переехали в Ленинград, — сказал я.

— Не я ушла, а меня «ушли», — сказала Дарья Матвеевна.

Она усмехнулась — вновь напомнила мне о мультяшной старухе Шапокляк. Григалава поправила шапку, рассматривала меня — будто приценивалась. Мне почудилось, что журналистка внешне совсем не изменилась со дня нашей прошлой встречи (случилось это почти пять лет назад, в Екатерининском зале Кремля на вручении государственных наград). Она нисколько не постарела и всё так же изучала меня внимательным взглядом. Григалава взглянула поверх моего плеча.

— Вижу, Иван Сергеевич, вы охраной обзавелись? — спросила она. — После того случая на Лубянке? Поговаривали, что в «Библио-Глобусе» перед вашим выступлением в апреле девяносто шестого года сработало взрывное устройство. В Москве шептались, что это проделки либо западных спецслужб, либо ваших завистников.

Мне почудилось, что я снова услышал грохот взрыва — в виски кольнула боль, зазвенело в ушах.

— Вы хорошо осведомлены, Дарья Матвеевна, — сказал я. — Чудом уцелел тогда: лишь благодаря счастливой случайности. Бомба взорвалась раньше времени, никто не пострадал. Я отделался лёгким испугом и временной глухотой. Милиция помнится, сообщила прессе о взрыве баллона с бытовым газом.

Григалава махнула рукой.

— Шило в мешке не утаишь, Иван Сергеевич, — заявила она. — Тогда я работала в газете. И о подобных «чудесах» узнавала одной из первых: такая уж была у меня работа. Редактор сказал, чтобы я помалкивала о том событии. Обычная свобода слова: ничего нового и неожиданного для нашей страны.

Женщина улыбнулась, заглянула в окно автомобиля.

— Не вижу Алину Константиновну, — сказала Григалава. — Иван Сергеевич, мне чудилось: вы с супругой неразлучны. В этот раз будете на встрече с читателями без жены? Я слышала, что она всё же подарила песню Примадонне. Коллеги в институте шептались, что певица лично больше года обивала ваш порог и сулила Алине Константиновне золотые горы.

Я развёл руками и сообщил:

— Эпидемия у нас. Дети неожиданно приболели. Все трое сразу: усадил их дома на карантин. Думал даже отменить сегодняшнее мероприятие. Но Алина убедила, что справится без меня. Завтра утром поеду к ним. Не задержусь в Ленинграде. А на счёт песни… вас не обманули: впервые песню моей жены исполнит не ВИА «Солнечные котята».

Я прижал ладони к замёрзшим кончикам своих ушей.

— Алина отошла от своих принципов. Пока лишь раз. Посмотрим, что из этого получится. Я одобрил её решение. Мы выбрали стихотворение из её нового сборника: того, что выпустили осенью. Кстати, о сборнике. Признаюсь вам: не ожидал, что у книги стихов будет такой успех! Даже позавидовал собственной жене!

Григалава улыбнулась.

— Вам ли, Иван Сергеевич, завидовать чужому успеху, — сказала она. — Да и успех Алины Константиновны не чужой вам. К тому же, сборник действительно получился великолепным. И «Солнечные котята» отрекламировали его по всему миру. Хотя я думала, что пиком творчества Солнечной станет её предыдущая книга. Ошиблась. К счастью.

За моей спиной кашлянул Петров.

— Дарья Матвеевна, — сказал я, — раз уж вы на встречу с Котёнком идёте — нам с вами по пути. Позвольте, подвезём вас до «Дома книги». На машине будет быстрее. Да и теплее: признаться, я уже продрог от вашего ледяного ленинградского ветра. В Москве зима не столь сурова, как на берегу Финского залива.

Я приоткрыл дверцу автомобиля — жестом пригласил Григалаву в салон. Дарья Матвеевна не отказалась — воспользовалась моим предложением. Я уселся рядом с ней на кожаное сидение, почувствовал сладковатый аромат её духов. Петров хлопнул дверками и сообщил водителю, что можно ехать. Мерседес плавно тронулся — уступил место подъехавшему к остановке автобусу. Григалава окинула любопытным взглядом салон. Я зябко передёрнул плечами; пожалел, что не прихватил и второй стакан с горячим кофе.

— Иван Сергеевич, так это правда, что сегодня в доме книги будет и ВИА «Солнечные котята»? — спросила журналистка. — Эту информацию я подслушала в институте. Мои студенты собрались на встречу с вами. Но только для того… простите великодушно, чтобы вживую послушать несравненную Елену Кукушкину.

Я усмехнулся.

— Ребята обещали, что заглянут на полчасика в книжный на Невском. Разговаривал с ними об этом позавчера по телефону. Говорили, что поддержат своим визитом меня и мою новую книгу. Заодно передам им парочку песен: Алина записала композиции на кассету и на дискету. Задабривает «котят»… из-за того случая с Примадонной.

Сидевший на переднем сидении Петров хмыкнул, но промолчал.

— Но концерта не будет, — сказал я. — Ансамбль сегодня вечером улетает в Японию на гастроли. Да вы и сами, наверное, об этом слышали: все СМИ об этом уже второй месяц рассказывают. Ребята появятся в «Доме книги», но ненадолго. Солисты — Рокотов и Кукушкина — пообещали, что споют пару новых Алининых песен под гитару.

Дарья Матвеевна кивнула.

— Тогда я правильно сделала, что вышла пораньше, — заявила она. — Предвидела, что в «Доме книги» сегодня будет не протолкнуться. Мои студенты наверняка уже там: они всю неделю грезили сегодняшней встречей с Кукушкиной. Скажу вам по секрету: Лена Кукушкина хороша, но ваша супруга поёт не хуже — и это ещё мягко сказано!

— Я передам Алине ваши слова, — пообещал я. — Ваше мнение она очень ценит. Да вы и сами это прекрасно знаете. Дарья Матвеевна, не собираетесь вернуться в Москву? Я мог бы помочь вам с трудоустройством. Признаюсь, немного обиделся, что узнал о вашем уходе из «Комсомольской правды» так поздно. Я бы уладил ситуацию…

Григалава махнула рукой и сказала:

— Я и сама устала от той работы. Не очень-то и расстроилась, когда мне выкатили претензии. К тому же, моего супруга к тому времени перевели в Ленинград. Вот я и последовала за ним. А заодно и сменила род деятельности. Муж мне всегда твердил, что я прирождённый учитель. И как всегда не ошибся.

Дарья Матвеевна повела плечом.

— Иван Сергеевич, так может, вы мне сейчас книгу подпишете? — спросила она. — Сомневаюсь, что пробьюсь к вам в магазине. Туда сегодня пол-Ленинграда нагрянет: не подпустят меня к вам. Котёнок, Кукушкина, Рокотов… уж очень много знаменитостей окажется в «Доме книги». Ваши поклонники затопчут бедного преподавателя.

Григалава чуть склонила на бок голову — блеснули капельки влаги на ворсинках норковой женской шапки.

— Дарья Матвеевна, с радостью! — ответил я. — Вот только не прихватил с собой ни одного экземпляра своей новинки. Признаюсь: сам ещё не держал новую книгу в руках. Видел лишь макет её обложки. Этой зимой всё никак не находил времени полюбопытствовать. Издательство зажало экземпляры: надеялись, что я сам приду к ним в гости.

Дарья Михайловна махнула рукой.

— Не нужно новую, — сказала она. — Иван Сергеевич, хочу, что бы вы подписали мою любимую. Одну из ваших первых книг: «Дрожь земли». Прихватила её с собой.

Григалава сунула руку в сумку — сидевший на переднем сидении Петров напрягся. Дарья Матвеевна медленно двумя пальцами вытянула из сумки увесистый том в потёртой коричневой обложке, продемонстрировала его Руслану.

— Считаю этот роман вашим самым удачным творением, — сказала Григалава. — Понимаю, конечно, что писали вы его в поддержку правительственной программы «Великого армянского переселения» восемьдесят седьмого горда…

Журналистка покачала головой.

— … Но очень уж эмоционально мощная вещь у вас получилась. Во время землетрясения в восемьдесят восьмом году в Армянской СССР погибли почти триста человек. Но я уверена: если бы не принятые правительством меры…

Григалава потрясла моей книгой.

— … Случилось бы всё именно так, как вы и описали. Я ездила в декабре восемьдесят восьмого в командировку в Спитак. От города почти ничего не осталось. Повсюду были развалины, как после войны. Это было ужасно.

Дарья Матвеевна вздохнула.

— А ведь сколько все возмущались из-за программы переселения! С какими только тиранами не сравнивали нового генсека накануне землетрясения! Помните народные возмущения в Ереване летом восемьдесят восьмого?

Журналистка хмыкнула.

— Вашу книгу тогда называли дешёвой фантастикой. Подкупленные западными спецслужбами подстрекатели называли вас «голосом КГБ». А затем в газетах напечатали фотографии из Спитака и Ленинакана.

Дарья Матвеевна провела ладонью по обложке книги: будто погладила любимого котёнка.

— Мне понравились все ваши книги, — сказала она. — Но многие из них слишком похожи на обычные фантастические романы. Как та история о пожаре на Чернобыльской АЭС. «Дрожь земли» в сравнении с другими вашими произведениями…

Григалава на пару секунд задумалась и продолжила:

— … Кажется даже слишком реалистичной историей. Помню, какой популярной ваша книга стала в восемьдесят девятом, после землетрясения: в библиотеках на неё были очереди на месяцы вперёд. Сколько уже было переизданий?

— Двадцать семь, — сказал я. — Самая популярная моя вещь… пока. Каждый год её переиздают и не по одному разу. Должно быть, действительно неплохая история получилось. Хотя экранизация романа мне не понравилось.

Дарья Матвеевна кивнула.

— Да, фильм получился заметно слабее книги, — признала она. — Да и актёров подобрали бездарно. Неудивительно, что «Оскар» от вас в том году ускользнул. Но я уверенна, что ускользнул не навсегда. Ваш сценарий киношники подпортили. Но однажды снимут настоящую «Дрожь земли», что точно передаст дух вашего произведения.

Григалава покачала головой.

— Но двадцать семь переизданий романа, — произнесла она, — это всё же здорово! А ведь всего двенадцать лет прошло, как вы его написали! Очень уж правдивой получилась у вас история. Я бы сказала: до жути правдивой. И ведь я понимаю, что вы всё точно спрогнозировали. Точнее…

Журналистка посмотрела мне в глаза.

— … Вы очень верно описали всё то, что рассчитали наши советские учёные. Представляю, сколько вы с ними тогда консультировались. Если бы не «Великое армянское переселение» — ваша книга стала бы документальным повествованием. Не зря вам присудили за неё Ленинскую премию.

Автомобиль сбавил скорость и остановился около «Дома книги». Я выглянул в окно. Заметил, что около входа в книжный магазин многолюдно.

— Приехали, — объявил Петров. — Выгружаемся.

Дарья Матвеевна протянула мне открытую книгу.

— Иван Сергеевич, подпишете? — спросила она.

— Конечно! — ответил я.

Вынул из кармана подаренную мне женой ручку и размашистым почерком написал на титульной странице: «С глубочайшим уважением. От давнего друга. Иван Котёнок».

Конец

Уважаемые читатели! Спасибо Вам за поддержку!

Если история развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).

А чтобы не пропустить начало публикации новых книг, подписывайтесь на мою страницу АТ!

До встречи!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольный этаж, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Котенок. Книга 3

Content

Котёнок. Книга 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Nota bene