Шихаб ад-Дин Мухаммад ан-Насави

Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны

Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны

Предисловие

Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны («Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны») принадлежит перу Шихаб ад-Дина Мухаммада ибн Ахмада ибн 'Али ибн Мухаммада ал-' ан-Насави, личного секретаря Джалал ад-Дина Манкбурны — последнего представителя династии хорезмшахов Ануштегинидов.

Первым на «Жизнеописание» обратил внимание К. д'Оссон, автор широко известной четырехтомной «Истории монголов». Он высоко ценил достоинства этого источника, но как историка монголов его интересовали преимущественно первые главы сочинения ан-Насави[1]. Д'Оссон, отмечая важность излагаемого ан-Насави материала, писал, что автор в своем сочинении «подробно рассказывает о том, что видел сам или что происходило в его время в Персии... Написанный им труд содержит массу интересных данных, хотя он говорит о монголах попутно»[2]. Д'Оссон говорит далее, что труд ан-Насави внушает большее доверие, чем, скажем, сочинения 'Ата' Малика ал-Джувайни и Вассафа ал-Хадрата[3], которые подверглись редактированию в угоду «изысканному слуху» повелителя.

С этого времени «Жизнеописание» прочно входит в научный обиход и наконец в 1891—1895 гг. находит издателя и переводчика текста в лице французского востоковеда, профессора Национальной школы живых восточных языков (Париж) Октава Удаса (1860—1917)[4]. В предисловии к французскому переводу «Жизнеописания» О. Удас высоко оценивает сочинение ан-Насави за достоверность изложенных в нем сведений и подчеркивает, что его мнение существенно не отличается от мнения К. д'Оссона, в труде которого «можно найти достаточно полное и достаточно точное описание личности ан-Насави и его сочинения»[5].

В рецензии на это издание В.Р. Розен особо отметил значение труда ан-Насави как первоисточника, современного описанным в нем событиям. Он писал: «Услуга эта (т.е. работа, проведенная О. Удасом. — З.Б.) должна быть названа крупной потому именно, что сочинение Мухаммада Несавия есть настоящий первоисточник для того небольшого, но важного по событиям периода, который оно обнимает». И далее: «Мухаммад Несавий рассказывает о современных ему событиях или как очевидец и деятель, принимавший выдающееся участие во многих из них, или же со слов очевидцев. Это придает его рассказам особое значение и особый интерес... а для данной эпохи Мухаммад Несавий даже единственный в своем роде»[6].

В.В. Бартольд считал сочинение ан-Насави одним из трех основных источников по истории монгольского нашествия в целом (наряду с сочинениями 'Изз ад-Дина Ибн ал-Асира и 'Ата' Малика ал-Джувайни). В работе «Туркестан в эпоху монгольского нашествия» В.В. Бартольд широко использовал материалы ан-Насави для изучения внутренней истории государства Хорезмшахов и пришел к выводу о глубоком кризисе этого государства накануне монгольского нашествия[7]. Он подверг сведения, приводимые ан-Насави, строгому критическому анализу и уточнил хронологию событий, учитывая данные других доступных ему тогда источников. Труд ан-Насави послужил В.В. Бартольду источником ценных сведений и в других работах[8].

В 1933 г. иранский историк 'Аббас Икбал, автор четырехтомной «Подробной истории Ирана», писал, что ан-Насави приводит более достоверные сведения о Джалал ад-Дине, чем, скажем, Ибн ал-Асир. Ан-Насави являлся очевидцем злоключений своего патрона, и, говоря о нем, он отмечает только факты, оставляя в стороне все надуманное, подчас мифические рассказы о Джалал ад-Дине, которых было так много в то трагическое для мусульманских стран время[9].

К. Брокельманн в статье об ан-Насави пишет, что при изложении материала «он опирается главным образом на рассказы высокопоставленных чиновников из окружения своего героя; в результате очевиден интерес к дипломатическим шагам и к административным мерам, в то время как военных действий, собственно содержания жизни своего героя, он касается скупо»[10].

В двухтомнике, посвященном 15-летию Туркменской ССР, собран обширный материал по истории туркмен и Туркмении из арабских и персидских средневековых источников. В обзоре арабских источников В.И. Беляев заключает, что сочинение ан-Насави является не столько хроникой событий или биографией султана Джалал ад-Дина, «сколько мемуарами государственного чиновника. В этом отношении сочинение ан-Насави стоит особняком в арабской литературе. Материал, привлекаемый автором, богат и особенно ценен тем, что сам автор был ближайшим участником и свидетелем описываемых событий»[11].

В другой своей работе В.И. Беляев также отмечает сочинение ан-Насави как «важное для периода нашествия монголов»[12].

Клод Каэн в своих работах подчеркивает, что история последних дней государства Хорезмшахов более известна, чем ранняя история, и этим мы обязаны талантливому рассказчику в лице ан-Насави — секретаря последнего хорезмшаха Джалал ад-Дина Манкбурны[13].

«Самым значительным источником по истории хорезмшахов является, безусловно, “Жизнеописание султана Джалал ад-Дина” ан-Насави» — так характеризует этот труд турецкий историк Ибрахим Кафесоглу[14].

Иракский историк 'Аббас ал-'Аззави в своих источниковедческих обзорах подчеркивает, что сочинение ан-Насави стоит на первом месте среди многочисленных источников по истории не только Ирака, но и соседних с ним областей и стран. Он называет ан-Насави выдающимся ученым и писателем и отмечает, что арабский мир не знал подробностей о хорезмшахах, так как взаимно неприязненное отношение хорезмшахов и аббасидских халифов (особенно ан-Насира) препятствовало обмену информацией. Ал-'Аззави пишет, что арабский мир знал об ан-Насави и его сочинениях только через посредство других авторов-историков, цитировавших ан-Насави (например, Абу-л-Фида', Ибн Халдун и Йасин ал-'Умари)[15]. Таков же смысл высказывания египетского историка Х.А. Хамди[16].

А.А. Али-заде, рассматривая сочинение ан-Насави в связи с историей Азербайджана XIII—XIV вв., отмечает, что «Жизнеописание» — важный источник сведений не только о военных действиях хорезмшаха на территории Азербайджана, но и о событиях, имеющих отношение к деятельности двух последних султанов Хорезма. «В сочинении ан-Насави можно найти немало данных о притеснениях и бесчинствах сановников Джалал ад-Дина, а также о недовольстве населения Джалал ад-Дином и его сановниками, о вооруженных выступлениях жителей ряда городов, об ожесточенных сражениях Джалал ад-Дина с восставшими, о жестоком подавлении этих восстаний и т.д.»[17].

В труде «Монголы в Иране» немецкий историк Б. Шпулер говорит, что сочинение ан-Насави дает в хронологической последовательности такие ценные сведения о монголах, которые уже не были доступны Ибн ал-Асиру[18]. Другой немецкий исследователь, Г. Готтшалк, подчеркивает, что «Жизнеописание» ан-Насави занимает среди источников по истории хорезмшахов и монголов исключительное место[19], и привлекает данные ан-Насави для анализа сложных политических взаимоотношений между феодальными владетелями Сирии, Месопотамии и Малой Азии в 20-х — начале 30-х годов XIII в.

И.П. Петрушевский пишет, что «Жизнеописание» подробно излагает «события 1218—1231 гг., связанные с вторжением войск Чингиз-хана. Труд содержит богатый материал о состоянии областей Ирана этого времени»[20].

«Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны» — едва ли не единственное сочинение по истории Средней Азии, стран Кавказа, Ближнего и Среднего Востока и Малой Азии начала XIII в., вышедшее из-под пера противника монгольских завоевателей. Известно, что другие сочинения, широко вошедшие в обиход как источники, — Та'рих-и Джахан-гушай-и Джувайни и Джами' ат-таварих Рашид ад-Дина — составлены людьми, находившимися на службе у монгольских ханов.

Для изложения многих событий ан-Насави пользовался свидетельствами видных чиновников — участников и очевидцев событий. В числе его информаторов кади Муджир ад-Дин 'Умар ибн Са'д — исполнитель наиболее ответственных дипломатических миссий при хорезмшахах 'Ала' ад-Дине Мухаммаде и Джалал ад-Дине (гл. 11), Рабиб ад-Дин Дандан — вазир атабека Узбека (гл. 7), посол султана Джалал ад-Дина к аббасидскому халифу ал-Мустансиру — Бадр ад-Дин Тутак ибн Инандж-хан (гл. 85), вазир последнего хорезмшаха — Шараф ал-Мулк (гл. 44) и др. Имена многих своих информаторов — свидетелей событий ан-Насави опускает. В то же время для периода 1225—1231 гг. наиболее авторитетными являются свидетельства самого автора, находившегося в гуще событий и располагавшего достоверной информацией. Лишь в отдельных случаях ан-Насави передает слухи и толки, ходившие среди придворных, — и тогда мы имеем дело с некой обобщенной версией событий; таковы, например, рассказы о «начале дела татар», о Чингиз-хане (гл. 1 и 2), о гибели Толи-хана в бою с Джалал ад-Дином у Парвана (гл. 36). Но таких сообщений у нашего автора очень мало, и, как показывают приведенные отзывы, достоверность сообщений ан-Насави следует оценивать весьма высоко.

Сочинение ан-Насави дошло до нас лишь в двух списках, но имеются данные о том, что оно пользовалось популярностью у средневековых историков, главным образом тех, кто писал в Сирии и Египте. Абу Шама ал-Макдиси (1203—1265) называет ал-' Мухаммада ибн Ахмада ан-Насави автором книги о «борьбе между монголами, хорезмшахом Мухаммадом и его ершом Джалал ад-Дином»[21].

Абу-л-Фида' (1273—1331) называет автора «Жизнеописания» ан-Насави ал-' секретарем (катиб ал-инша') Джалал ад-Дина, а его сочинение — Та'рих зухур ат-татар. Несколько раз он цитирует ан-Насави, называя источник[22]. Довольно подробно пересказывает отрывки из «Жизнеописания», приводит цитаты из него Ибн Халдун (ум. 1405), называя автора «ал-вазир Мухаммад ибн Ахмад ан-Насави ал-' катиб Джалал ад-Дин», «ал-'», «ал-катиб ан-Насави», «Йахйа ибн Ахмад 'Али ан-Насави» и т.д., а его сочинение Ахбар, Та'рих, Калам[23].

В сочинениях Ибн ал-Фувати (1244—1323) мы также встречаем материалы, свидетельствующие о знакомстве с трудом ан-Насави. Ибн ал-Фувати называет автора Му'аййид ад-Дин ан-Наса'и, а сочинение — Китаб сират хорезмшах или Та'рих хорезмшах[24].

На сочинение ан-Насави часто ссылается Бадр ад-Дин ал-'Айни (ум. 1451), опираясь на его труд почти во всех деталях, касающихся деятельности последнего хорезмшаха. Ал-'Айни именует автора «Жизнеописания» Абу-л-Фатх ал-' ан-Насави[25].

Ссылки на ан-Насави есть у Мухаммада ибн Ибрахима ал-Хазраджи (писал в 1260 г.) в Та'рих даула ал-акрад ва-л-атрак, у географа Ибн Шаддада (ум. 1285) в ал-А'лак ал-хатира фи зикр умара' аш-Шам ва-л-Джазира, в труде аз-Захаби (1274— 1348) Та'рих дувал ал-ислам и в сочинении ас-Сафади (1296— 1363) ал-Вафи би-л-вафайат[26].

Однако, несмотря на общепризнанную ценность «Жизнеописания» как исторического источника и очевидный интерес к нему исследователей, до сего времени не существует удовлетворительного издания текста источника. Работа над текстом Сират фактически была начата в середине прошлого века шейхом Мухаммадом Аййадом Тантави (1810—1861) — профессором арабского языка Учебного отделения восточных языков при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел. Тантави, увидев в библиотеке Учебного отделения копию сборника стихов ал-Мутанабби, выполненную одним из его друзей для Учебного отделения, также пожелал оставить память о себе в виде ценной рукописи памятника арабской литературы. Он переписал выписанную из Национальной библиотеки (Париж) единственную известную тогда рукопись сочинения ан-Насави[27]. О причинах, побудивших его к этому, шейх Тантави говорит в приписке, опубликованной В.Р. Розеном (1877)[28] и И.Ю. Крачковским (1929)[29]: «Когда эта книга прибыла из Парижа — а она была недоступна для взора, — я списал ее для библиотеки этого института, ученикам которого я снискал честь преподавать арабский язык. И я надеюсь, что директор этого института, ныне друг наш господин Демезон не откажется принять ее для этого института, ибо он заботился о его положении и улучшении особенно и он знает эти языки, их ценность и побуждает к их изучению»[30].

Хотя шейх Тантави, по всей видимости, ставил перед собой скромную задачу — скопировать парижскую рукопись, выполненная им копия приобрела самостоятельное значение и среди рукописей Сират занимает особое место. Впервые это было отмечено В.Р. Розеном: «Всякий поймет, что список, сделанный с такого экземпляра (т.е. сильно пострадавшего от времени парижского списка. — З.Б.) 50 лет тому назад арабом, отличным знатоком своего родного языка, обязательно должен быть принят во внимание всяким издателем и непременно значительно облегчит ему его задачу и спасет его от многих ошибок»[31].

Через 50 лет после того, как парижская рукопись была переписана шейхом Тантави, к подготовке издания Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны приступил О. Удас. Копию текста Тантави О. Удас не использовал, хотя и знал о ней[32], так как задолго до издания памятника был опубликован каталог В.Р. Розена с описанием списка шейха Тантави[33].

Готовя рецензию на издание О. Удаса, В.Р. Розен сверил весь текст со списком Тантави, но тщательно выверял, по-видимому, лишь некоторые места. Было обнаружено 70 разночтений (впоследствии, в процессе сравнительного анализа, — значительно больше). Хотя и в списке Тантави есть ошибки, преимущества его над текстом издания О. Удаса очевидны. Так, О. Удас систематически не распознает стихотворные цитаты. Например, на с. 25, стк. 8, издания О. Удаса: после слов ***. О. Удас дает текст в строку со странными огласовками, а Тантави выделяет строку как стих с цезурой (гл. 11, с. 31, где речь идет о судьбе шейх ал-ислама Самарканда).

Имена собственные исторических лиц и географические названия не были знакомы ни Тантави, ни О. Удасу, и оба они копируют их с рукописи, повторяя ошибки.

При подготовке критического текста Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны были использованы следующие материалы:

1. В основу критического текста положен список, хранящийся в Национальной библиотеке в Париже[34]. Список содержит 341 страницу (пагинация европейская) размером 24x14 см, по 15 строк на странице. Рукопись, выполненная $$$, датирована сафаром 666 г.х. (22.X—19.XI 1267 г.).

Часть текста, от басмалы до начала третьей главы (13 страниц), убористо переписана другим почерком и имеет буквенную латинскую пагинацию (В-Н). Текст последней (108-й) главы, сильно испорченный сыростью и червями, переписан И.Ф. Готтвальдом, который прочитал дату окончания работы средневекового переписчика как 667 г.х. (10.IX 1268—30.VIII 1269). Текст переписан четко, однако почти не имеет диакритических знаков. В дальнейшем читатели сочинения добавляли от себя диакритику карандашом, но делали это без соблюдения грамматических правил, что еще больше затрудняет чтение рукописи.

На с. 314 рукописи имеется пять строк монгольского письма следующего содержания: «Это письмо по делу Одемиша. Написал его я, когда дело Одемиша находилось в ведении общины. Если это письмо прочтет Бучи-муни-нойан...»[35]. Возможно, рукопись побывала в руках какого-то монгольского писца, но кто был этот Одемиш, какое положение он занимал — нам неизвестно. В конце той же страницы имеется приписка на арабском языке: «Эта книга [принадлежит] эмиру Сайф ад-Дину, на'ибу ал-Карака[36]». Страница эта к тексту никакого отношения не имеет, но не исключено, что рукопись переписывалась где-то в этом районе.

Список приобретен в 1772—1773 гг. Жан-Мишель Ванслебом за 27 пиастров в Каире.

В критическом тексте список обозначен сиглом Р.

2. Список Британского музея содержит всего 94 листа[37]. Выполнен насхом, по 21—23 строки на странице. Пагинация европейская. Список дефектный, начинается со второй главы, заголовок которой отсутствует. Листы перебиты: после первой страницы идут пятая, третья, вторая, четвертая, шестая. Недостает семнадцати страниц текста: трех страниц между с. 30 и 31, двух страниц между с. 32 и 33, четырех страниц между с. 48 и 49, двух страниц между с. 164 и 165, двух страниц между с. 172 и 173, четырех страниц между с. 178 и 179.

Список обрывается на с. 188, и до конца не хватает 10 страниц текста. Кроме того, часть текста со с. 76 помещена на с. 87 и два слова со с. 86 — на с. 98. Большое количество листов оборвано по краям, имеются лакуны, а последние листы испорчены сыростью и не поддаются чтению.

Список Британского музея не был известен О. Удасу. Характерно, что варианты этого списка часто совпадают с чтениями Тантави. Например, только на первых 20 страницах (по изданию О. Удаса) нами установлено 14 идентичных чтений Тантави и рукописи Британского музея, но отличных от чтений О. Удаса.

В критическом тексте список этот обозначен сиглом В.

3. Ленинградский список сочинения, скопированный в 1259/1843 г. в Петербурге шейхом Мухаммадом Тантави[38]. Содержит 150 листов (пагинация В. Р. Розена), размером 27x17 см, от 14 до 22 строк на странице. Бумага европейская, чернила черные, мелкий скорописный насх. Переплет европейской работы, картонный.

Список обозначен сиглом Т.

4. Издание О. Удаса, использованное для составления критического текста сочинения ан-Насави, обозначено сиглом Н.

При составлении критического текста был использован также персидский перевод «Жизнеописания», изданный М. Минуви[39].

Перевод текста сочинения ан-Насави на персидский язык был осуществлен, по мнению Ф. Ышылтана, между 690—700/ 1291—1300-01 гг.[40], а по мнению М. Минуви — в VII/XIII в. Перевод содержит 293 страницы. Палеографические признаки позволяют датировать список предположительно концом XIII в. Персидский перевод «Жизнеописания» представляет собой сокращенный вариант сочинения ан-Насави. Здесь отсутствуют 22 главы: 22, 27, 31, 35, 45, 52, 59, 64-68, 70, 71, 74, 75, 77, 79—82, 93-я.

При подготовке критического текста нами были учтены и некоторые материалы переводов сочинения ан-Насави по тексту О. Удаса и его переизданий. Так, в 1914—1916 гг. Йусуф Зия и Ахмед Тевхид опубликовали сокращенный перевод труда ан-Насави (по изданию О. Удаса) на турецкий язык[41]. В Турции же в 1934 г. вышел полный ошибок сокращенный турецкий перевод Неджиба Асима. Он сделан с французского перевода «Жизнеописания» О. Удаса[42].

По изданию О. Удаса (с учетом французского перевода) СЛ. Волиным был сделан перевод некоторых отрывков сочинения ан-Насави, относящихся к истории туркмен[43].

В 1945 г. текст «Жизнеописания» (по изданию О. Удаса) был переведен на персидский язык Мухаммадом 'Али Насихом, который весьма вольно обошелся с сочинением ан-Насави, добавив к нему большое количество своих собственных стихов[44].

Наконец, в 1953 г. египетский ученый Х.А. Хамди, опять-таки по изданию О. Удаса, еще раз публикует текст «Жизнеописания». Как указывает Х.А. Хамди в предисловии к изданию, ему не удалось получить копию парижского списка сочинения ан-Насави. Х.А. Хамди внес в текст О. Удаса существенные исправления, однако и ему не удалось избежать ошибок в прочтении имен собственных и географических названий. Он отсылает своего читателя за справками к географическому словарю Йакута ал-Хамави, а при толковании событий — к «Истории монголов» К. д'Оссона[45].

В 1973 г. опубликован перевод извлечений из Сират, относящихся к истории и исторической географии Киргизии. Перевод выполнен К.Б. Старковой на основе издания О. Удаса, но с систематическим учетом чтений рукописи Тантави[46]. В том же году в Баку нами был издан полный перевод «Жизнеописания»[47]. В настоящее издание внесены исправления в связи с составлением критического текста и дополнительным редактированием перевода.

Шихаб ад-Дин Мухаммад ибн Ахмад ибн 'Али ибн Мухаммад ал-' ан-Насави родился в округе Наса (Хорасан) в крепости Хурандиз (Хорандиз), которая была его родовым владением. Вероятно, крепость эта была невелика[48], хотя сам ан-Насави говорит, что она — «одна из лучших крепостей Хорасана». Владения рода ан-Насави не ограничивались крепостью Хурандиз. В числе принадлежавших его семье селений ан-Насави называет, например, Джурмани (гл. 13).

О жизни автора Сират до появления в Хорасане монголов мы почти ничего не знаем, так как в сочинении он не рассказывает о своей молодости, о годах учения и службы до того, как попал к Джалал ад-Дину Манкбурны. Можно предполагать, что в ту пору он был молодым человеком, так как о самостоятельной службе он не упоминает, а лишь указывает, что замещал отца, когда ему довелось встречать проезжавшего через его родовые владения в Хорезм вазира Низам ал-Мулка ал-Харави, отстраненного султаном 'Ала' ад-Дином Мухаммадом (гл. 13).

Как видно из материалов сочинения, ан-Насави прекрасно знал как арабский, так и персидский языки, изучал начала традиционных наук и был знаком с диванами многих арабских и персидских поэтов. Он охотно цитирует классические стихи арабских поэтов Абу Таммама, ал-Мутанабби, Абу Фираса, имена которых приводит в своем труде, упоминает названия известных в то время сочинений — Сакт аз-занд ал-Ма'арри, ал-Йамини ал-'Утби, ал-Мулаххас Фахр ад-Дина ар-Рази, ал-Ишарат Ибн Сины и др. В сочинении много цитат из Корана.

Судя по обязанностям, которые выполнял автор Сират, он происходил из потомственной чиновничьей семьи, из среды служилой знати государства Хорезмшахов, и был близок с рядом видных представителей правящей верхушки.

В каком году умер отец Мухаммада ан-Насави, в сочинении не указывается, но, как видно из упомянутого выше эпизода встречи смещенного вазира, еще в 615/1218-19 г. он был жив. В 616/1219-20 г., когда монголы под командованием Тогачара разгромили Насу, Мухаммад оставался в своей крепости, которая в это страшное время становится прибежищем для многих людей, в том числе видных сановников. Он прислуживал им по мере своих сил и об отце уже не говорит ни слова. По-видимому, ан-Насави вступил во владение родовыми имениями накануне монгольского нашествия. Когда в 1220-21 г. монголы вторглись в Хорасан, он был уже владетелем Хурандиза. Осадивший крепость монгольский отряд не сумел взять ее. Увидев, что эта крепость «как орел в воздухе — нет к ней ни доступа, ни приступа», монголы начали переговоры с ан-Насави, и тот согласился передать им 10 тысяч локтей сукна, надеясь «отвратить большую беду при помощи меньшей» (гл. 27). В это время в его крепости находился один из сановников хорезмшаха — Низам ад-Дин ас-Сам'ани. Ан-Насави устроил ему побег в Хорезм до начала осады крепости монголами. В благодарность за это Низам ад-Дин через младшего сына султана 'Ала' ад-Дина Мухаммада — Кутб ад-Дина Узлаг-шаха — добился для ан-Насави богатого икта' (гл.27).

Когда после смерти правителя Насы Ихтийар ад-Дина Занги этим городом и его округом завладел его двоюродный брат (по отцу) Нусрат ад-Дин Хамза, последний назначил ан-Насави своим на'ибом (гл.45). На этой службе он находился до 1224 г., пользуясь, по его словам, полным доверием Нусрат ад-Дина. В этой же должности наш автор принимает участие в сражениях с монголами, в частности в битве у укрепленного селения Нашджуван, где один из военачальников хорезмшаха, Инандж-хан, разбил монгольский отряд (гл.31). В войсках того же Инандж-хана ан-Насави участвует в 1223 г. в битве с монголами в местности ал-Халка, в Джурджане, где хорезмские войска потерпели поражение. После этого ан-Насави оказался в крепости Хумайун, принадлежавшей испахбаду 'Имад ад-Дауле Нусрат ад-Дину Мухаммаду ибн Кабуд-Джама. Последний вернул его на родину (гл.31).

Вскоре Наса подверглась нападению войск сына Инандж-хана — Тутака (Тулука ибн Инандж-хана), действовавшего по приказу Гийас ад-Дина Пир-шаха. Ан-Насави был отправлен ко двору Гийас ад-Дина с некоторой суммой денег, чтобы «отвратить этим распространяющуюся смуту и заткнуть открытые рты» (гл.45).

Выполняя это поручение владетеля Насы и едва избежав гибели в охватившей Хорасан междоусобной войне, ан-Насави оказывается в Северном Ираке и там поступает на службу к возвратившемуся в 1224 г. из Индии султану Джалал ад-Дину Манкбурны. Через некоторое время ан-Насави был назначен личным секретарем султана (катиб ал-инша') и оставался на этом посту вплоть до гибели Джалал ад-Дина в 1231 г. (гл.47). Ан-Насави принял назначение, по его выражению, неохотно и был смущен тем, «что это должность с непрерывно поступающими доходами и неиссякающими выгодами» (гл.47). Впоследствии он стал дорожить этими доходами и боролся с соперниками, посягавшими на его права по должности (гл.65).

Все это время ан-Насави находился в центре политической жизни. Он сопровождает Джалал ад-Дина в походах, составляет важнейшие грамоты и дипломатические документы, выполняет его наиболее ответственные поручения в качестве чрезвычайного посла. Его деятельность, судя по изложению, получила высокую оценку хорезмшаха. Он был назначен вазиром Насы с условием, что останется при хорезмшахе, а управление округом возложит на своего на'иба (гл. 65).

Когда Джалал ад-Дин был окружен монголами близ Хани, ан-Насави спасся бегством и, пробыв два месяца в Амиде, добрался через Ирбил в Майафарикин, где в середине шавваля 628 г.х. (во второй половине августа 1231 г.) узнал о трагическом конце своего покровителя.

После смерти Джалал ад-Дина ан-Насави поступил на службу к владетелю Майафарикина айюбиду ал-Малику ал-Музаффару Гази. Затем он оказался в немилости, был заключен в тюрьму, однако вскоре добился освобождения и попал на службу к эмиру Баракат-хану[49]. На службе у эмира Баракат-хана ан-Насави, по свидетельству Ибн Биби, выполнял обязанности вазира, а в 1237-38 г. был назначен на'ибом эмира в крепости Харран. После гибели Баракат-хана, как сообщает Ибн Биби, ан-Насави пытался перейти под покровительство сельджукского государя ар-Рума Гийас ад-Дина Кай-Хусрау II, однако при посредничестве владетеля Химса ал-Малика ал-Мансура перешел на службу к султану Халеба ал-Малику ан-Насиру Салах ад-Дину Йусуфу[50] и передал ему крепость Харран.

На службе у этого правителя ан-Насави несколько раз ездил к монголам в качестве посла. На этом поприще он добился больших успехов и приобрел состояние. Умер ан-Насави в Халебе в 647/1249-50 г.[51].

Необходимо сказать несколько слов относительно идентификации Шихаб ад-Дина Мухаммада ал-' ан-Насави с другим секретарем (') султана Джалал ад-Дина Манкбурны — ходжа Нур ад-Дином Зайдари Хорасани, автором биографического сочинения на персидском языке Нафсат ал-масдур фи футур заман ас-судур ва заман судур ал-футур[52].

У султана Джалал ад-Дина кроме этих двух секретарей были еще и другие[53], но ряд исследователей все же считает, что Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны и Нафсат ал-масдур написаны одним и тем же автором. Издатель же сочинения Нур ад-Дина Зайдари Нафсат ал-масдур Риза-Кули-хан Хидайат в обширном предисловии к этому сочинению доказывал, что автор Сират Шихаб ад-Дин Мухаммад ан-Насави и автор Нафсат ал-масдур ходжа Нур ад-Дин Зайдари Хорасани — разные лица[54]. Сведения о втором секретаре и мудаббире султана Джалал ад-Дина, т.е. о Нур ад-Дине Зайдари, зафиксированы в сочинении современника событий ал-Джувайни[55].

В отличие от своего старшего коллеги Шихаб ад-Дина ан-Насави, Нур ад-Дин Зайдари Хорасани в последние годы жизни султана Джалал ад-Дина вел праздный образ жизни и часто бывал навеселе. Когда известный исфаханский поэт Камал ад-Дин Исма'ил ал-Исфахани написал после взятия Хилата хвалебную оду в честь султана, он хотел передать ее Джалал ад-Дину через Нур ад-Дина. Несколько раз Камал ад-Дин приходил к Нур ад-Дину, но каждый раз заставал его пьяным. Тогда Камал ад-Дин сочинил руба'и на Зайдари, где в конце говорится следующее: «Твое состояние подобно глазам красавицы, ибо сочетаются в них свет (нур) и опьянение (маст)»[56].

Сразу после выхода в свет сочинения Нур ад-Дина Зайдари с критикой Риза-Кули-хана Хидайата выступил Мухаммад-хан Казвини. Он заявил, что имя второго секретаря султана Джалал ад-Дина — Нур ад-Дин Зайдари — выдумано Хидайатом и что автором Нафсат ал-масдур был не кто иной, как Шихаб ад-Дин Мухаммад ан-Насави[57].

Разумеется, идентификация двух лиц, выступающих под различными лакабами и нисбами, лишь на основе сходства материала в их сочинениях представляется рискованной. Тем не менее она была поддержана издателем персидского перевода сочинения ан-Насави М. Минуви[58] и И.П. Петрушевским[59].

Следует, однако, отметить, что это предположение опровергается сведениями из сочинений Ибн Биби (XIII в.) и ал-Калкашанди (1355—1418). Ибн Биби говорит, что Шихаб ад-Дин ан-Насави и Нур ад-Дин Зайдари — разные лица[60]. В сочинении ал-Калкашанди имя первого секретаря Джалал ад-Дина фиксируется только как Мухаммад ибн Ахмад ибн 'Али ад-'[61] и не сопровождается ни лакабом Нур ад-Дин, ни нисбой Зайдари. 'Аббас ал-'Аззави отметил по этому поводу, что «ан-Насави носит имя своего отца Ахмада ибн 'Али ал-' и это в достаточной мере опровергает идентификацию его имени с именем Нур ад-Дина Зайдари»[62].

К составлению «Жизнеописания» Джалал ад-Дина Манкбурны ан-Насави приступил в 639/1241-42 г., спустя 10 лет после гибели султана. В самом начале повествования ан-Насави указывает, что мысль составить «Жизнеописание» возникла у него при чтении сочинения Ибн ал-Асира ал-Камил фи-т-та'рих. Ан-Насави высоко ценил этот труд, считая Ибн ал-Асира правдивым и осведомленным историком. Свое сочинение ан-Насави задумал как своего рода дополнение к летописи Ибн ал-Асира.

Ан-Насави не был историком-летописцем. Его изложению порой не хватает последовательности. Он редко сопоставляет различные версии одних и тех же событий. Но он был вдумчивым наблюдателем и довольно тонко чувствовал колебания политической ситуации.

Труд ан-Насави — сочинение мемуарного типа и в этом смысле не соответствует жанру жизнеописания — сире. Это сборник воспоминаний и сведений о событиях недавнего прошлого. Автор заботился о полноте информации, он не упускает никого из действующих лиц, пытаясь проследить их судьбу до времени написания своего труда.

Свое сочинение ан-Насави писал на чужбине, ориентируясь при этом, вероятно, на культурную среду Сирии и Ирака. С Горечью ан-Насави пишет о себе как об изгнаннике, «влекомом ветрами бедствий и перебрасываемом чужбиной из рук в руки» (Введение). В самом начале повествования ан-Насави в духе литературных приемов своего времени сетует на свое «косноязычие» (там же). Возможно, он не владел арабским языком так уверенно, как, например, ал-'Утби, хотя слог его не лишен красот традиционной стилистики. Под влиянием того же ал-'Утби ан-Насави иногда переходит на обычный секретарский садж', когда повествует об исходе дела и морализует, но в тех Местах, где излагаются важные события, стиль заметно упрощается. Уснащенные различными тропами, фразы ан-Насави резко отличаются от простого языка Ибн ал-Асира и порой сложны для перевода. Но отношение автора к описанным событиям, его симпатии и антипатии совершенно очевидны. Риторические фигуры, стихотворные вставки часто имеют назначение подчеркнуть важность происходящего. Драматизм событий побуждал автора к приподнятому тону повествования.

Воспоминания ан-Насави охватывают период немногим более полутора десятка лет, при этом материал распределен хронологически неравномерно. Большая часть труда посвящена деятельности последнего хорезмшаха в Закавказье, Иране, Ираке и Сирии (1225—1231).

Сочинение открывается обычным славословием Аллаху и пророку Мухаммаду. Далее идет авторское предисловие, в котором ан-Насави, излагая свои взгляды на цели исторических сочинений и задачи историков, отдает дань уважения Ибн ал-Асиру и его труду. Ан-Насави поражен тем, что Ибн ал-Асир, находясь где-то в Сирии, описал события, происходившие в столь отдаленных от него местах, и, рассказывая о годах правления двух последних хорезмшахов — 'Ала' ад-Дина и Джалал ад-Дина, «не упустил ни одного важного и славного события и отступил от истины лишь в немногом» (Введение).

Рассказав в нескольких словах о могуществе хорезмшахов, ан-Насави говорит об ужасе, сковавшем Хорезм и другие страны при нашествии неведомого врага — орд Чингиз-хана. Это обстоятельство, по словам ан-Насави, и побудило его взяться за дело, к которому, как он говорит, у него не было призвания, — к составлению «Жизнеописания».

Сочинение состоит из введения и 108 глав (зикров).

Первые четыре главы, содержащие беглый и сбивчивый рассказ о появлении и возвышении Чингиз-хана, его завоеваниях в Монголии и Китае, явно заимствованы (без ссылок) у Ибн ал-Асира. Главы 5—22 представляют собой рассказ о деятельности хорезмшаха 'Ала' ад-Дина Мухаммада. Здесь описываются его поход в Ирак осенью 614/1217 г. и известный конфликт хорезмшаха с халифом ан-Насиром, провал попытки захватить Багдад, подчинение ряда областей Северного Ирана, пленение крупных владетелей и их дальнейшая судьба. Несколько глав (11—13) рассказывают о придворных интригах в столице хорезмшахов. Начиная с 14-й главы ан-Насави говорит о страхе, который охватил 'Ала' ад-Дина Мухаммада при первом же известии о мощи Чингиз-хана, полученном от посла — знаменитого Махмуда Йалвача (Махмуда ал-Хорезми). Далее (гл. 15—17, 20—21) описываются начало вторжения войск Чингиз-хана в Хорезм, паническое бегство хорезмшаха из одного города в другой, его противоречивые приказы войскам, измена военачальников, продажность чиновников и, наконец, распад его государства и бесславная гибель хорезмшаха на одном из островов Каспийского моря.

Особое место в «Жизнеописании» уделено личности Теркен-хатун, матери хорезмшаха 'Ала' ад-Дина Мухаммада (гл. 18, 19). Эта жестокая и властная женщина во многом способствовала развалу государства Хорезмшахов. Даже находясь на грани гибели, она продолжала глумиться над членами семей плененных хорезмшахом правителей. Ан-Насави описывает и ее бесславный конец: «царица женщин обоих миров» подбирала остатки пищи со стола Чингиз-хана.

В небольших по объему главах 24—26 и 28—29 ан-Насави кратко, но исчерпывающе излагает обстоятельства наследования Джалал ад-Дином престола и отстранения его братьев Узлаг-шаха и Ак-шаха от власти, описывает положение Хорезма, отмечает упадок экономики и ослабление административного управления в государстве в результате междоусобиц, говорит о серьезной оппозиции Джалал ад-Дину в лице Кутлуг-хана, сторонника Узлаг-шаха, и сообщает о готовящемся мятеже против хорезмшаха. В канву повествования ан-Насави вплетает отдельный рассказ (гл. 27) о Низам ад-Дине ас-Сам'ани, важном чиновнике и советнике при отце Джалал ад-Дина, который, оставив службу при дворе, поселился в Хурандизе. Отдавая должное уму и талантам ас-Сам'ани, ан-Насави тем не менее неодобрительно отзывается о его поспешном отъезде из крепости, объясняя этот поступок страхом, «который овладел столпами и вельможами державы», испугавшимися нападения монголов. Мимоходом ан-Насави сообщает, что в Хурандизе вспыхнула эпидемия чумы, унесшая большую часть жителей крепости. Он также сообщает о первой победе, одержанной Джалал ад-Дином над монголами близ Насы, где в это время ан-Насави состоял на службе у эмира Насы Ихтийар ад-Дина Занги (гл. 28).

О решении Джалал ад-Дина вести священную войну против монголов, его пребывании в Нишапуре в месяце зу-л-хиджжа 617 г.х. (27.I — 24.II 1221 г.), где он собирал подкрепление, отъезде в Газну и успешном сражении у Кандахара рассказывается в главе 30.

В следующих главах (31—34) ан-Насави, прерывая рассказ о Джалал ад-Дине, переключается на освещение событий в Бухаре и Хорасане, в которых отличился эмир султана Мухаммада Инандж-хан. Ан-Насави, сопровождавший Инандж-хана в походах против монголов в качестве на'иба правителя Насы, высоко отзывается о военном искусстве этого военачальника и ставит его в пример другим эмирам (гл. 31), чьи попытки противостоять монголам не имели успеха в силу разобщенности и распрей, как это имело место в Ираке.

В главах 35—40 ан-Насави возобновляет рассказ о Джалал ад-Дине, возвращаясь к событиям 618 г.х. (ноябрь 1221 г.), когда хорезмшах потерпел поражение от Чингиз-хана на берегу реки Синд и вынужден был отступить, чтобы собраться с силами (гл. 37). Как только Джалал ад-Дин оправился от последствий поражения, он предпринял ряд успешных операций в Индии. Объединившись с эмирами Ирака, которые отделились от его брата Гийас ад-Дина Пир-шаха, Джалал ад-Дин совершил несколько операций в Индии, но не внял совету Джахан-Пахлавана Узбека Та'и остаться там и устремился в Ирак, решив завладеть наследственными владениями (гл. 40). В этой части сочинения ан-Насави как бы подводит черту, отделяющую ранее описанное от последующих событий. Рассказ об осаде монголами Хорезма в декабре 1220 г. и его захвате в апреле 1221 г. он предваряет фразой: «Я решил уделить особое внимание описанию его осады, в отличие от других городов, учитывая его серьезное значение, а также то, что его [падение] явилось началом торжества татар» (гл. 41). Автор «Жизнеописания» демонстрирует познания в военном деле и дает подробное описание осадной техники монголов (гл. 41).

После захвата монголами большей части территории государства Хорезмшахов сыновья хорезмшаха 'Ала' ад-Дина Мухаммада, а также выдвинувшиеся военачальники оказались во главе различных группировок, ведущих ожесточенную междоусобную войну. Даже временное объединение сил для борьбы с монголами становится невозможным. «К этому времени противостояли друг другу даже звезды Симак и сшибались лбами небесные сферы», — пишет ан-Насави, характеризуя события в Хорасане, Ираке и Мазандаране (гл. 43).

Специальный рассказ ан-Насави посвящает последовательному описанию своей карьеры, начиная с должности на'иба при правителе Насы, о котором он отзывается весьма лестно, и заканчивая прибытием ко двору султана Джалал ад-Дина (гл. 45).

Пребывание Джалал ад-Дина в Арране, Азербайджане, его походы в аш-Шам, ар-Рум, Ирак и его попытки восстановить на подвластных ему территориях государство Хорезмшахов и служат сюжетом большей части «Жизнеописания» (гл. 46—108).

Автор «Жизнеописания» был убежденным противником монголов и сознавал необходимость борьбы с ними, к тому же ему были чужды мысли об их непобедимости. В лице Джалал ад-Дина, которого ан-Насави пытается противопоставить другим феодальным правителям, ему видится опора ислама в борьбе с безбожными и восстановитель былой мощи государства Хорезмшахов и традиционного порядка[63].

В заключение считаю своим долгом отметить участие покойного профессора В.Ф. Минорского в приобретении микрофильма рукописи ан-Насави из Британского музея. Доктор С.Б. Шишман любезно помог нам получить микрофильм рукописи ан-Насави из Национальной библиотеки в Париже, за что автор этих строк выражает ему глубокую благодарность. Приношу также благодарность своим коллегам профессору В.М. Бейлису, кандидату исторических наук Т.Б. Гасанову и ныне покойному Али Абдель-Кадеру Али за помощь в редактировании сочинения Шихаб ад-Дина ан-Насави, а также кандидату исторических наук Э.Р. Агаевой за большую помощь в подготовке книги к изданию.

Выражаю особую благодарность президенту «Нефтяной компании «ЛУКойл» господину Вахиту Алекперову за финансирование данного издания.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СУЛТАНА ДЖАЛАЛ АД-ДИНА МАНКБУРНЫ

Это —

жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны, сына султана Мухаммада ибн Текиша ибн Ил-Арслана ибн Атсыза ибн Мухаммада ибн Ануш-Тегина, и полные и совершенные рассказы о том, какие диковинные и удивительные истории произошли у него с Чингиз-ханом, а также жизнеописание Чингиз-хана — владыки татар и рассказ о захвате им стран Индии и 'Аджама и полном и окончательном завоевании восточных государств.

Тот не человек и не ученый,

кто не хранит в своем сердце летописей прошлого.

Но тот, кто постиг историю ушедших,

тот прибавил много жизней к своей.

[Введение]

Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! Господи! Облегчи и помоги своей милостью! Хвала Аллаху, который создал твари и определил для них, умножил их потомство, чтобы они возвращались [к нему]. Для Него не составляет труда создание единичных составных частей мира или сотворение существ всех вместе и каждого в отдельности. Его власть облечена славой, а власть всем, кроме Него, — взята взаймы. И не поражают Его никакие слабости. Его не изменяют столетия, и Его жизнь не делают короче ни годы, ни месяцы. И слава Тому, кто один совершил великое сотворение мира, средством Ему [были] каф и нун. И поистине, дело Его таково! «... когда Он решит какое-нибудь дело, то только говорит ему: “Будь!” — и оно бывает»[64]. А затем благословение и приветствие тому, кто ведет по прямому пути, предохраняя от заблуждения, тому, кто один нес бремя посланничества, — Мухаммаду, да благословит Аллах его избранное семейство, его славных и благородных сподвижников — а они — светильники во мраке, знамена Книги Сунны — благословением, подобным выделению мускуса, и долговечным, как «Постойте! Поплачем!»[65].

Говорит нуждающийся в милости господа своего, испивший полную чашу своих прегрешений, влекомый ветрами бедствий и перебрасываемый чужбиной из рук в руки — Мухаммад ибн Ахмад 'Али ибн Мухаммад ал-' ан-Насави, да улучшит Аллах его положение и сохранит его от всего порочного.

Когда я ознакомился с тем, что сочинено из летописей прежних народов, историй минувших веков и рассказов о них, начиная с распространения потомства Адама, отца рода человеческого, — благословение и привет над ним — вплоть до нашего времени, за исключением немногого, то увидел, что конечная цель каждого историка — повторить то, что рассказал его предшественник, /2/ с незначительным добавлением или сокращением, а затем довести повествование до своего времени и рассказать о современных ему событиях. О них он повествует старательно, подробно, но и это далеко от надежности и уверенности. Как велика разница между слухами и точным знанием! От следования преданиям до видения воочию далеко!

Я увидел, что ал-Камил, сочинение 'Али ибн Мухаммада ибн 'Абд ал-Карима, известного под именем Ибн ал-Асир, содержит из повествований о народах вообще и из удивительных сообщений относительно 'аджам[66] в особенности такое, чего нет у кого-либо другого. Он поступил, клянусь жизнью, справедливо, назвав «Совершенным» (камил) то, что сочинил. Несомненно, он заимствовал кое-что из их Саджам) историй, составленных на их языке, а иначе какой прок от того, что взято за основу. Того, что в его сочинении взято из них, гораздо больше подхваченного из уст людей.

Когда чтение привело меня к месту, где его сочинение содержит сведения о величайшем султане 'Ала' ад-Дунйе ва-д-Дине Абу-л-Фатхе Мухаммаде ибн Текише ибн Ил-Арслане ибн Атсызе ибн Ануш-Тегине[67] и некоторые сообщения о превратностях судьбы и несчастьях его блаженного сына, мученика за веру Джалал ад-Дина Манкбурны[68] — да оросит Аллах могилы их обоих и сделает рай их жилищем, — я нашел, что он не упустил ни одного важного и славного события и отступил от истины лишь в немногом. Я сказал себе: поистине, удивительно деяние того, кто, находясь в земле аш-Шам, замыслил расследовать события, происходившие в отдаленных местах Китая и в глубине Индии. Может ли быть цель более важная, чем установить события, увековечить сведения о них, извлечь из них опыт и назидание, и именно в отношении превратностей судьбы Джалал ад-Дина: он падал и поднимался, угасала искра его огня — и он вспыхивал с новой /3/ силой, его огниво высекало искры — и он был обуздан, и пало его величие. В то время, когда он был владыкой, то он чуть не погибал, то обстоятельства вновь возвышали его. Ты видишь, как он был испытан до предела в том, чего пытался достигнуть, и что в переменах его судьбы есть чудеса, подобные которым встречаются только в легендах древних. Я имею в виду то, как эти [приключения] были продолжительны, страшны и поразительны. Достаточно для примера четырнадцать известных и славных сражений за одиннадцать лет! За это время он был изгнан из Страны тюрок и отправился к дальним окраинам Индии, от окраин Индии — в середину страны ар-Рум. То он был всесильным государем, то — испуганным скитальцем. А теперь я расскажу о том, очевидцем чего я был, или о том, что слышал от очевидцев, оставляя в стороне и избегая с неприязнью все остальное.

Если бы не мешало мне косноязычие 'аджама,

из-за которого я испытываю стыд, когда говорю и пишу,

То, конечно, я дал бы себе волю на поприще

длинных речей, натянув тетиву красноречия.

Ты уже нашел, что обширно место для речи,

и если считаешь, что язык способен говорить, — говори![69]

Некоторые из наиболее достойных ученых Востока — из тех, у кого свой удел в писательском искусстве и свое направление на путях красноречия, — постарались составить истории государей Хорезма и увековечить их труды и деяния, начиная со времени, когда пробился их родник и стало ветвиться их дерево, и кончая царствованием величайшего султана Мухаммада ибн Текиша.

Велико было его дело: к тому, что отец оставил ему в наследство, — к Хорасану и Хорезму — он прибавил Ирак и Мазандаран и присоединил к этим владениям Керман, Мекран, Кеш, Сиджистан, страну Гур, Газну /4/ и Бамйан до самой Индии с ее долинами и возвышенностями. При этом мечи находились в своих ножнах и плечи были свободны от их перевязей: он завладел этими странами, внушая почтение, милостиво, спокойно, небрежно и пышно.

Он овладел [землями] ал-хита'и[70] и других тюркских владык и правителей Мавераннахра и, испугав их, окончательно покорил и заставил тех из них, кто скрылся, искать себе убежища в отдаленных местах Китая. Около четырехсот городов составили его владение, и такое приобретение возвысило бы кого-нибудь иного, но это дозволенное явилось к нему без зова, чтобы украсить его. С его именем читали хутбу[71] с минбаров Фарса, Аррана и Азербайджана до самого Дербенда Ширвана, с того года, когда он внезапно напал при Хамадане на двух атабеков: Са'да ибн Занги[72], правившего Фарсом, и Узбека ибн Мухаммада[73], правителя Азербайджана.

Он взял в плен Са'да, а второй бежал от него ни живой ни мертвый, после того как покорились его главные союзники, такие, например, как Нусрат ад-Дин Мухаммад ибн Пиш-Тегин[74] и его вазир Рабиб ад-Дин Абу-л-Касим ибн 'Али, известный под именем Дандан[75]. Са'ду он даровал свободу, а Узбеку обещал не нападать на него и не притеснять его с условием, что оба они будут упоминать его имя в хутбе в своих странах и ежегодно вносить определенную дань в султанскую казну. Затем он продолжал завоевание стран так [естественно], как прилегают друг к другу трубки тростника, — без промедления и промежутка, без отсрочки или помехи.

Однако великое бедствие, происшедшее от татар, нагрянуло неожиданно, захлестнуло автора с его сочинением, со всем его имуществом, с чадами и домочадцами, пока не выяснилось, каково предопределение и что предписано по окончании бедствий тому, кого волной прибило к берегу. Поток поглотил всех его спутников, а он был испытан трудностями жизни и превратностями судьбы до конца своих дней. А иначе я не принялся бы /5/ за дело, к которому я не имею призвания, с израненной душой, больной мыслью и скудным запасом [знаний] в секретарском деле. Но прежде чем углубиться [в изложение], необходимо начать с предисловия с описанием происхождения татар и начала их переселения. А с Аллахом успех!

Глава 1

Рассказ о проклятых татарах, начале их дела и об их родине

Не один из тех, со словами которых считаются, рассказывал мне, что государство Китай (ас-Син) — обширное государство и обойти вокруг него можно за шесть месяцев. Говорят, что он окружен единой стеной, которая прерывается лишь у непреодолимых гор и широких рек. С давних пор ас-Син разделен на шесть частей, каждая из которых протяженностью в месяц пути. В такой части управляет хан, то есть «государь» на их языке, от имени великого хана. Их великим ханом, который приходился современником султану Мухаммаду, был Алтун-хан[76]. Они (ханы) наследовали Китай друг за другом — великий от великого, а вернее, неверный от неверного. Обычно они находились в Тамгадже[77], а это самая середина ас-Сина, и в окружающих местностях и перебирались в течение лета с одной стоянки на другую, переходя из области в область до тех пор, пока не наступала зима с ее мрачным лицом, а тогда они переходили воды Ганга вблизи Кашмира, останавливаясь на зимовку в прибрежной местности с ее прекрасными долинами и возвышенностями, подобных которым нет в других краях.

Охрана всего того, что оставлял государь, была тогда возложена на шестерых ханов, живших на землях ас-Сина. Среда них в упомянутую эпоху был /6/ человек по имени Души-хан[78] который был женат на тетке, по отцу, проклятого Чингиз-хана. Племя этого проклятого, известное под названием ат-темурчи[79] — обитатели пустынь, а зимовьем им служила местность под названием Аргун[80]. Они известны среди тюркских племен своим злом и коварством, и государи ас-Сина из-за их непокорности не считали возможным ослаблять им узду.

И случилось так, что, когда умер Души-хан, муж тетки кровавого Чингиз-хана, а Алтун-хан отсутствовал[81], Чингиз-хан посетил ее и выразил ей свои соболезнования. Затем она велела известить об этом Кушлу-хана[82] и Чингиз-хана — пишется через букву за' с точкой[83], — которые правили областями, граничившими с двух сторон с территорией умершего. Известив их обоих о смерти своего мужа, она еще сообщила им, что покойный не Оставил после себя сына и что если его место займет ее племянник Чингиз-хан, то он будет следовать по стопам умершего, содействуя обоим ханам и подчиняясь их воле.

Тогда они оба одобрили ее мнение о том, что она считала целесообразным, и посоветовали ей облечь его властью и закрыть брешь, образовавшуюся со смертью Души-хана. Они гарантировали ей поддержку такого положения по возвращении Алтун-хана в его резиденцию и пристанище его близким и сподвижникам. Чингиз-хан стал управлять тем, что было у Души-хана, и за небольшое время к нему примкнули зачинщики смут из числа негодяев — его соплеменников и злодеев из его рода — камней для смуты, огонь которой не угас и чьи острия не отскакивают и поныне.

Когда Алтун-хан возвратился в свой город, именуемый Тамгадж, хаджибы[84], согласно обычаю, начали представлять ему ежедневно по нескольку дел из тех, которые имели место за время его отсутствия. И когда были преподнесены подарки Чингиз-хана, он страшно разгневался, удивляясь, как те двое выдвинули его. Он приказал отрезать хвосты [подаренным] коням /7/ и прогнать их. Его хаджибы вышли, браня и упрекая двух ханов[85], поддержавших его (Чингиз-хана), и в своих угрозах дошли до того, что Чингиз-хан и двое его друзей увидели, что смерть недалека и гибель ближе, чем шейная вена. И тогда они перестали повиноваться и вместе нарушили Заповедь союза [с Алтун-ханом].

Глава 2

Рассказ о том, к чему привело дело Чингиз-хана и двух его друзей после их бунта

Покинув своего господина после разрыва, они взаимно поклялись помогать друг другу в союзе, обнажили лицо распри и извлекли зло из его оболочки. Чингиз-хан призвал к себе на помощь всех тех, кто примкнул к нему из его племени.

Алтун-хан, пытаясь вернуть их к повиновению, неоднократно направлял к ним послания с таким требованием, смешивая в них извинения с предупреждением, а обещания с угрозой. Но его обращение лишь усилило распрю. Каждый раз, когда он призывал их, «...они вкладывали свои пальцы в уши, и закрывались платьем, и упорствовали, и гордо превозносились»[86].

Когда он потерял надежду умиротворить их, то прибегнул к сбору войска, стал накапливать силы и готовиться, но в сражении он был разбит самым постыдным образом, а они устроили страшную резню джурджа-хита'и[87] и другим племенам тюрок, входившим в состав его войска. Сам Алтун-хан с остатками своих войск ушел от них на ту сторону Ганга, оставив им страну. Они водворились здесь и завладели ею, а из тюркских бродяг и подонков к ним присоединились все, кто жаждал наживы и стремился к добыче.

Дело Алтун-хана стало еще хуже из-за слабости и шатания, и его немощь и потрясение увеличились /8/ до такой степени, что он начал переговоры с ними, стремясь к успокоению и перемирию, довольствуясь оставшимся у него жалким владением, отдавая большее для того, чтобы сберечь меньшее. Они приняли его предложения, и отношения между ними самими продолжались на основе сотрудничества до тех пор, пока не умер Чингиз-хан[88]. Двое других оставались владетелями государства, держа узду правления вместе. Обеспечив себе безопасность со стороны Алтун-хана, они двинулись в Баласагун[89] и завладели им. Они завладели также граничащей с ним страной и подчинили ее.

К этому времени случилась смерть Кушлу-хана[90], и его заменил сын, титулованный [так же] — Кушлу-ханом. Чингиз-хан, считая, что этот [хан] слаб по малолетству и юности, нарушил основы соглашений, установленных между ним (Чингиз-ханом) и его отцом об одинаковом их достоинстве и распределении доходов государства по правилам справедливости и равенства. По этому поводу между ними начались переговоры и взаимные упреки, приведшие, в конце концов, к враждебности. И когда речь из шуточной стала серьезной и усилился ожог вражды, Кушлу-хан отделился от него.

Глава 3

Рассказ о том, к чему привело дело Кушлу-хана после разрыва его с Чингиз-ханом

Кушлу-хан после разрыва с Чингиз-ханом двинул свои войска к границам Каялыка и Алмалыка[91], правитель которых Мамду-хан ибн Арслан-хан[92] заключил с ним мир с условием крепко стоять вместе и стремиться помочь друг другу во имя [общей] пользы.

Прибытие Кушлу-хана в упомянутую страну совпало с барством хана ханов гюр-хана — государя ал-хита'и с поля сражения, происшедшего между ним и султаном ['Ала' ад-Дином Мухаммадом]. Это была последняя битва между ними[93], /9/ и бегство привело гюр-хана к границам Кашгара. Мамду-хан начал склонять Кушлу-хана к походу на Кашгар и захвату гюр-хана, говоря ему: «Если ты победишь его и посадишь его на престол государства, никто из тюркских владык не воспротивится тебе, соблазнившись напрасными надеждами и превратностями судьбы». Он (Мамду-хан) не знал, что это — государство, дни которого сочтены, и настало время, чтобы совы плакали над ним. Кушлу-хан считал это невозможным, так как, по его мнению, положение гюр-хана было высоким, приказы хана внушали страх, а слава и мощь его были велики. Но Кушлу-хана постоянно подстрекали к этому, пока он не согласился на то, к чему его призывали. Затем они оба выступили из Каялыка и неожиданно напали на него (гюр-хана) на границах Кашгара, захватили его и посадили на трон государства[94]. Во время общих приемов Кушлу-хан представал перед ним в положении хаджиба, давая ему советы в делах малых и больших, а сам лишь изредка исполнял то, что было ему приказано.

Когда султан [Мухаммад] узнал о том, что тот взял в плен гюр-хана и овладел тем, что было в его руках из драгоценных камней и ценностей, собранных со всего света за века, он послал к нему (Кушлу-хану) и передал следующее: «Хан ханов освободился из моих сетей лишь после того, как я оставил его как добычу для каждого грабителя и жертву для любого захватчика. Почему твоя душа не подсказала тебе напасть на него, когда он был на высоте своей власти и в расцвете своей мощи?

А ныне я удалил его из его страны и городов, предал мечу всех его пособников и сподвижников. Он добивался примирения, соглашаясь выдать за меня свою дочь Тугадж-хатун, которую привели бы ко мне с тем, что есть в его сокровищницах из золота, серебра и драгоценностей, при условии, что я не отниму у него остатков его страны с ее немногочисленными жителями, которых пощадил наш меч. /10/ Разве время быть разбитым, когда взят в плен? Если ты желаешь безопасности для себя и для своих людей, то должно тебе отправить ко мне гюр-хана с его дочерью, его сокровищами, имуществом и приверженцами. А иначе я пойду на тебя с тем, против чего не поможет ни острие твоего меча, ни неприступность твоей позиции».

На это Кушлу-хан дал смиренный и униженный ответ. В качестве подарка он прислал ему редкие вещи из диковинок его страны, число которых заполнило бы многие столбцы описаний.

При этом он просил милостивого прощения за то, что не доставляет ему гюр-хана. А гюр-хан все время унижался перед ним, умоляя сжалиться над ним, и говорил: «Этот султан и его отец приносили мне дань и изъявляли мне покорность. Я помогал им [в борьбе] с некоторыми их врагами. И пособник и соперник, и местный житель и странник знали, какова была служба их обоих. И когда судьба ему улыбнулась настолько, что он захотел нанести мне такой удар, о котором и подумать нельзя было, я согласился на перемирие с ним с условием выдать за него свою дочь — а она для меня самое дорогое творение Аллаха. Я связал себя [еще] прочими названными им условиями, откупаясь от [верной] гибели и отрекаясь от власти, потому что увидел, что нет ни спасения, ни надежды, ни пощады, ни жизни, но он отказался и не соглашался ни на что, желая отнять последние остатки государства, в котором царит страх и господствует паника. И он так настойчиво требует меня ныне только для того, чтобы погубить меня, и клеймит меня унижением так, что даже смерть была бы лучше».

Сердце Кушлу-хана смягчилось по отношению к нему. К тому же он опасался, что если он передаст его султану, то это покроет его позором в глазах тюрок и он не откупится от стыда дешево и не стряхнет с лица его пыли.

И он продолжал защищать его день за днем на протяжении некоторого времени, пока султан не догадался, что дело затягивается и его завлекли в долгую волокиту.

Мне рассказал эмир Мухаммад ибн Кара-Касим ан-Насави, последний посол султана, направленный к Кушлу-хану по этим делам, что за грубость /11/ в речи, обращенной к Кушлу-хану, что было ему приказано султаном, Кушлу-хан заковал его в оковы, пока Аллах не даровал ему спасение в битве, происходившей между Кушлу-ханом и одним из отрядов султана. И как только упомянутый предстал перед дверью султана, ускользнув из петли плена и избежав предназначенной ему тягости унижения и бесчестья, султану сообщили о правдивости его слов и усердии в выполнении возложенной на него миссии. Султан обещал облагодетельствовать его, приказал ему выразить любое пожелание и предоставил ему выбрать то, что ему хочется.

Тот высказал ему свое пожелание и ходатайствовал об издании указа, который вручал бы ему должность ра'иса всех областей Хорасана[95], что и было удовлетворено. Впоследствии ра'исы претерпели от него страшные бедствия и тяжкие оскорбления.

Наступил шестьсот шестнадцатый год[96]. Это — тот год, который народ назвал злополучным. А упомянутый [эмир] не оставлял своего коварства с целью приумножить области Хорасана.

Когда хорошие отношения сменились враждебностью, султан отобрал шестьдесят тысяч всадников из своего войска, чтобы выступить против Кушлу-хана, свергнуть его и отнять у него хана ханов. Это случилось после того, как султан направил против него несколько отрядов, которые сошлись с ним в различных сражениях в Кашгаре и других местах. Большая часть этих сражений завершилась поражением Кушлу-хана.

Глава 4

Рассказ о гибели Кушлу-хана от руки Души-хана, сына Чингиз-хана, в шестьсот двенадцатом году[97] — Ибн ал-Асир ошибочно отнес это к шестьсот шестнадцатому году[98]

Когда Чингиз-хан узнал, что Кушлу-хан захватил владения Кашгара и Баласагун и что в его руки попал гюр-хан, он отрядил своего сына Души-хана с двадцатью тысячами воинов или более, чтобы покончить с ним /12/ и искоренить то, что выросло из его зла.

В то же самое время на Кушлу-хана со своей стороны двигался султан с шестидесятитысячным войском. И когда султан подошел к водам Иргиза[99], то застал реку замерзшей, и переправа через нее стала для него невозможной. Тогда он расположился у места причала, ожидая удобного момента для переправы. Когда это стало возможно, он переправился [на другой берег] и начал поспешно двигаться в поисках следов Кушлу-хана.

Когда он на протяжении нескольких дней находился в походе, к нему прибыл один из его передовых отрядов и сообщил о приближении какой-то конницы. Это оказался Души-хан, который одержал победу над Кушлу-ханом, разбил его в пух и прах и возвращался с его головой[100]. Он напал на него и тех, кто был с ним из людей ал-хита'и, сделал их жертвами острых мечей и пищей для хромых коршунов, а с собой [увез] столько добычи, что ее масса покрыла землю, не оставив пустого места.

И вот храбрецы вступили в бой, и всадники стали сражаться весь этот день, и Души-хан отправил к султану человека, который сказал ему, что он целует землю и сообщает, что он пришел в эту страну не с враждебными намерениями, а с целью повиновения и даже службы султану. Он желал, мол, выкорчевать того, кого привели [его] ложные надежды и обманчивые побуждения к границам государства [султана], и избавить его от заботы выступать в поход и от необходимости оказаться лицом к лицу с ним. Поэтому он (Души-хан) напал на него (Кушлу-хана) и всех, кто был с ним из врагов султана, отрезал их друг от друга, взял в плен их детей и жен.

Что касается добычи, которую он везет с собой, то вот она вся перед султаном, пусть он распоряжается ею как хочет и, если найдет нужным, жалует [ею] тех, кто [за нее] сражался, а в противном случае, [передал Души-хан], пусть он направит ко мне тех, кто ее примет и доставит в его лагерь.

И наконец, он упомянул, что его отец приказал ему вести себя благопристойно, если он встретит в этой стороне какую-нибудь часть султанских войск, и предостерег его от проявления чего-либо такого, что сорвало бы покрывало приличия и противоречило бы принципу уважения.

Однако не было проку /13/ от его учтивости, и сила упорства султана от этой любезности не убавилась. У султана было вдвое больше, чем у Души-хана, людей и [были] военачальники, умеющие наступать и атаковать, и он был убежден в том, что если бросит несколько своих отрядов против него, то оставит от него лишь пепел, который подхватят буйные ветры, рассеивая его на север и на юг.

И султан ответил: «Если Чингиз-хан приказал тебе не вступать в битву со мной, то Аллах всевышний велит мне сражаться с тобой и за эту битву обещает мне благо. И для меня нет разницы между тобой и гюр-ханом и Кушлу-ханом, ибо все вы — сотоварищи в идолопоклонстве. Итак — война, в которой копья будут ломаться на куски, а мечи разбиваться вдребезги».

Тогда Души-хан понял, что если он не примет сражения, то его надежды окажутся ложными и настанет его конец. И он прибег к сражению и искал выхода в битве. И когда встретились оба противника и сошлись [в битве] оба ряда, Души-хан лично атаковал левый фланг султана, разбил [этот фланг] наголову и заставил обратиться в бегство в беспорядке в разных направлениях. Султан был близок к разгрому, если бы наступательное движение его правого фланга против левого фланга проклятого не восстановило [положения]. Так была предотвращена беда, был уплачен долг и была утолена жажда мести, и никто не знал, где победитель, а где побежденный, кто грабитель, а кто ограбленный.

Обе стороны оторвались друг от друга в этот день для того, чтобы еще раз утром возобновить битву утром следующего дня. Безбожники ночью развели множество огней, показывая, будто они твердо стоят [на своих позициях] и проводят ночь с намерением сразиться, а [тем временем] они, подгоняя коней, под покровом ночи проделали за эту ночь расстояние двух дней пути[101].

А душой султана завладели страх и убежденность в их храбрости; он, как говорят, в своем кругу сказал, что не видел никого, подобного этим людям храбростью, стойкостью в /14/ тяготах войны и умением по всем правилам пронзать копьем и разить мечом.

По возвращении в Самарканд султан наградил владетельных эмиров, увеличил их икта' и повысил их в чинах, титуловав Бучи-Пахлавана — Кутлуг-ханом и Огул-хаджиба — Инандж-ханом[102]. Наконец, каждого из них он наградил разным добром за храбрость и стойкость.

Мы только что изложили события из жизни султана Мухаммада для того, чтобы объяснить появление татар, а остальные сообщения о нем мы продолжим далее до того времени, когда в отношении султана исполнилось предначертанное решение и дни его истекли по соизволению Аллаха. А затем, если будет угодно Аллаху, мы доведем рассказ до сообщений о Джалал [ад-Дине] — то есть до желанной цели.

Глава 5

Рассказ о том, как султан направился в области Ирака в шестьсот четырнадцатом году[103]

Когда положение султана возвысилось и его дело стало славным, мир предстал перед ним в самом блестящем своем одеянии, а солнце его государства взошло из самых щедрых мест восхода. Диван его войска включал в свой реестр около четырехсот тысяч всадников, и он направил свое усердие на то, чтобы добиться господства и власти в Багдаде, таких же, какие были у рода Сельджукидов[104]. Он не раз отправлял послов с такой миссией, но не получил согласия на то, о чем просил, так как там знали, как он занят в Мавераннахре и Стране тюрок. Ведь каждый раз, когда он искоренял какое-нибудь их племя, появлялось другое, о котором не слыхали ранее. Между тем он не оставлял намерения получить то, чего хотел, и [считал], что наступит время, благоприятное для исполнения желания и осуществления надежды.

Кади Муджир ад-Дин 'Умар ибн Са'ад ал-Хорезми[105], которого султан выделял /15/ и отличал особо и не раз посылал в Багдад, рассказывал мне: «Последнее мое посольство в Багдад имело целью предъявить требование Дивану» — именно то, о котором мы упомянули. Они (чины дивана халифата) отказали ему в этом, полностью отвергли все его [домогательства] и сказали: «Поистине, чередование династий, превратности века, захват Багдада бунтовщиком, благоразумный отъезд имама ал-Ка'има би-амри-ллаха — да будет благоволение Аллаха над ним — из Багдада в Хадисат 'Ана, а затем помощь, которую он получил от Тогрул-бека ибн Мика'ила, и вся эта известная история сделали необходимым, чтобы род сельджуков управлял Багдадом[106]. Иначе не было бы безусловно очевидно, что они со временем станут опорой халифата, будут повелевать здесь и запрещать, как они желают и как им нравится. И как бы мы ни нуждались в подобном, это не означает, что мы дадим согласие тебе на то, на что согласились с теми. Разве того, что ему (султану) дарованы обширные державы в отдаленных друг от друга странах, недостаточно, чтобы отказаться от стремления к столице Эмира верующих и к местам упокоения его праведных предков?»

Далее он сказал, что при возвращении его сопровождал шейх Шихаб ад-Дин ас-Сухраварди[107] — да смилостивится над ним Аллах — в качестве ответного посла, увещевателя, который должен был удержать султана от того, чего он добивался.

По этому поводу переписка возобновилась и снова повторилась, однако без всякого результата. Ко всему этому Прибавилось еще их пренебрежение к людям султана, следовавшим по дороге к Мекке, да защитит ее Аллах всевышний! А до султана дошло, что к паломникам главы исмаилитов Джалал ад-Дина ал-Хасана[108] отнеслись лучше, чем к его людям. Это еще больше разбередило рану и стало как бы солью, посыпанной на язву.

Я слышал, как упомянутый кади говорил о шейхе Шихаб ад-Дине, что когда тот прибыл к султану, то его высокое положение и значение, его превосходство над шейхами века по его достоинствам требовали, чтобы он был отмечен /16/ большим уважением и почетом по сравнению с другими послами, прибывшими к султану от имени Дивана. Он остановился посреди двора, а затем ему разрешили войти[109]. Когда собрание (маджлис) успокоилось перед шейхом, он — да смилостивится над ним Аллах — сказал: «Согласно обычаю победоносного государства, всякий, кто говорит от его имени, должен предпослать выполнению своей миссии один из хадисов Мухаммада — да благословит его Аллах и да приветствует! Это служит добрым предзнаменованием и привлекает благословение!» Султан разрешил ему это и опустился на колени, приготовившись слушать хадис. Шейх привел хадис, смысл которого — предостережение не причинять обид [людям из] рода ал-'Аббаса[110] — да будет доволен ими Аллах! Когда шейх закончил передачу хадиса, султан сказал: «Хотя я тюрк, малосведущий в арабском языке, я все же понял смысл приведенного тобой хадиса. Но я не обижал ни одного из потомков ал-'Аббаса и не замышлял причинять им зло. Однако я слышал, что в местах заключения у Эмира верующих постоянно пребывают некоторые из них, которые там же плодятся и имеют потомство. И если бы шейх повторил тот же Самый хадис в присутствии Эмира верующих, это было бы вернее, предпочтительнее и полезнее»[111].

Тогда шейх сказал: «Когда халиф принял присягу в начале своего правления, то он получил право действий согласно Книге Аллаха и Сунне его пророка и право самостоятельного решения, входящего в полномочия Эмира верующих. Если в силу права на такое решение халиф решил, что для блага общины лучше заточить группу мусульман, то это не порочит его действий как образцового исполнения велений религии».

Беседа продолжалась и далее на ту же тему. Я не намерен повторять все это, ибо умолчание о подобных вещах вернее, чем речь о них, и представляет собой самый прямой путь. После этого Шихаб ад-Дин возвратился, а вражда продолжалась своим чередом. И случилось вслед за этим, что исмаилиты убили Оглымыша ал-Атабеки, который был на'ибом султана в Ираке[112]. Когда он выехал встречать паломников после их возвращения из хаджжа к Ка'бе Аллаха, на него набросились люди в одежде паломников и убили его. А /17/ так как к этому времени в Ираке перестали читать хутбу с именем султана, то султан двинулся в эту страну, стремясь восстановить положение в ней, о чем мы и расскажем с соизволения Аллаха всевышнего.

Глава 6

Рассказ о походе султана в Ирак и о том, что с ним там произошло

Когда был убит Оглымыш, отвечавший за чтение хутбы и покорность Ирака султану, атабеки Узбек ибн Мухаммад, правитель Аррана и Азербайджана, и Са'д ибн Занги, правитель Фарса, проявили сильное желание овладеть Ираком. Они, каждый со своей стороны, подступили к нему, пользуясь удобным случаем: ведь здесь не было тех, кто бы защитил его и обратился с призывом [о помощи] ему. Они знали, что султан далеко, что он погрузился в самую глубину Страны тюрок и поднялся на самые высокие места в ней и занят устрашением безбожия и его ведьм.

И вот Узбек, когда к нему по его приглашению к службе и по сговору стеклись большие силы, направился в Ирак и вступил в Исфахан с согласия его жителей, а Са'д подошел к Рею[113] и овладел им. Наряду с этим он занял также Казвин, Хувар[114] и Симнан[115] с прилегающими и соседними землями[116].

Вести об этом донеслись до султана, который находился в Самарканде. Им овладела решимость, которая выровняла для него бугристый путь и сделала близкой далекую цель в походе против обоих атабеков. Он отобрал самых храбрых мужей и самых отважных героев в количестве около ста тысяч всадников, укрепил основные силы своих войск знатными эмирами и славными людьми из вельмож областей Мавераннахра и пограничных местностей тюрок. Прибыв в Кумис[117], он произвел вторичный отбор из числа прибывших с ним и выступил с двенадцатью тысячами легкой кавалерии и скакал, опережая порывы ветра, сокращая /18/ время ночи и дня, пока не достиг, раньше, чем о нем узнали, Хайл-и Бузурга[118], а это — один из новообразованных округов Рея. Когда Са'д увидел, что подходят передовые отряды конницы, он подумал, что это войска Узбека, соперничавшие с ним за овладение Ираком. Тогда он сам и его войско сели на коней, и завязалось сражение, и начались атаки и схватки. С его стороны одна атака на них следовала за другой, непрерывно и много раз.

Когда султан увидел его усердие и убедился в его решительности, он приказал разбить шатер, который до этого был свернут. Его установили, и, когда приверженцы атабека убедились в том, что это султан, они обратились в бегство, и «дело Аллаха было решением предопределенным»[119]. Са'д спешился и поцеловал землю, а один из тех, кто подошел к нему, схватил его, связал и представил султану, который приказал охранять его со всеми предосторожностями, пока он не определит своего решения. Он оставался в оковах, везомый на муле, пока султан не прибыл в Хамадан и пока не добился от Узбека того, чего хотел, а об этом мы скажем далее, если позволит всевышний Аллах.

Каждый день на площадь в Хамадане приводили Са'да, Малика Нусрат ад-Дина Мухаммада ибн Пиш-Тегина и Рабиб ад-Дина Абу-л-Касима ибн 'Али — вазира Узбека. Рабиб ад-Дин был взят в плен еще при бегстве Узбека, о чем мы скажем ниже. Султан играл в мяч, а они стояли там униженные, пока он не велел снять с них оковы и не даровал им свободу, о чем мы также расскажем, если будет угодно Аллаху всевышнему.

Глава 7

Рассказ о положении атабека Узбека, его уходе из Исфахана и спасении из сетей плена после того, как он был так близок к ним

/19/ Мне рассказывал упомянутый вазир Рабиб ад-Дин, а это был один из вельмож своего времени, из тех, кто заставил поседеть волосы дней за время своего управления делами дивана. Когда Джалал ад-Дин овладел Азербайджаном и Арраном, отняв их у их правителя, Рабиб ад-Дин предпочел удалиться от дел, превратив свой дом в Мадрасу, и стал там жить уединенно, предаваясь послушанию [Аллаху] и усердствуя в служении ему, завершая [жизнь] счастьем и укрепляя основы святости:

«Когда Узбек, будучи в Исфахане, услышал о судьбе Са'да и о его пленении, он не знал, что делать: оставаться или бежать, и им овладели беспокойство и печаль. Он увидел, что “стеснилась для него земля со всем, что широко”[120]. И ему не оставалось ничего иного, как вернуться в свою столицу, чтобы спастись от надвигающейся на него гибели. Он сел на коня и пустился в путь, пока не приблизился к Хамадану, считая, что султан находится в Рее или же направляется прямо к Исфахану. Но когда он находился на расстоянии одного дня пути от Хамадана, ему сообщили, что “султан в Хамадане ожидает вестей о тебе, соглядатаи следят за тобой из всех засад, он разослал своих разведчиков в разных направлениях и во все стороны”. [Услышав это], он опустил руки и растерялся из-за того, что его план провалился и обнаружились последствия, противоположные тем, к которым стремились стрелы его предположений. Он колебался, не зная, что предпринять: сулит ли успех продвижение вперед или отступление. И он решил тогда посоветоваться со своими спутниками о беде, обрушившейся на него, и спросить их мнения о том, что его постигло. Одни из них советовали возвратиться в Исфахан, другие высказались за то, чтобы спешить в Азербайджан с небольшим числом [людей], оставив имущество в качестве добычи и приманки для захватчиков».

Он же (Рабиб ад-Дин) сказал: «В отличие от всех я посоветовал ему укрепиться в крепости Фарразин[121]. Она находилась близко и была одной из самых известных своей неприступностью крепостей на земле, о которой поэт сказал:

/20/ Летит орел воздуха вдоль ее стен,

на их краях для орла полуденный отдых.

Из горных вершин и строений на них [по неприступности] сравниться могли лишь немногие, и она тогда принадлежала ему (Узбеку)».

В ответ на это Узбек сказал: «Что же помешает султану, если я укреплюсь в крепости, приказать некоторым эмирам Ирака осадить меня? Он окружит ее и будет осаждать до тех пор пока не достигнет своей цели».

Одним словом, сущность их решения сводилась к тому, что он отправил свои драгоценности, сокровищницу и большую часть своего войска с маликом Нусрат ад-Дином Мухаммадом ибн Пиш-Тегином по направлению к Табризу[122], надеясь спастись этом городе и опасаясь тех, кто намеревался его схватить. Он взял с собой надежных людей из числа своих тюрок числом около двухсот всадников и вместе с ними направился в Азербайджан, следуя трудными путями, через непроходимые горы, давая просочиться ни одной вести о себе и заметая следы[123].

А упомянутый вазир направил султану письмо с извинением за свое преступление, смывая с себя грех мятежа и хитро объясняя то, что он совершил, наваждением шайтана.

И вот эмир Дёкчек, силахдар, мукта' Кабуд-Джама[124], одной из областей Мазандарана, ночью напал на его (Узбека) сокровища и на всех его людей в различных убежищах, разбил их застигнутых врасплох, наголову, рассеял их группами по разным дорогам и преследовал их остатки до [самого] Майаниджа[125], а это один из округов Азербайджана, на берегу реки Белой[126]. Малик Нусрат ад-Дин Мухаммад ибн Пиш-Тегин был взят в плен. Сеть плена охватила также большинство тех, кто сопровождал его, собрала больших и малых и великого из их числа сделала ничтожным. Что касается сокровищ, драгоценностей, знамен и оркестра (табул-хана)[127], то они были разграблены и разделены среди добычи. Вазир Рабиб ад-Дин встретился им на дороге /21/ в тот момент, когда была утрачена желанная цель, а имущество и честь стали дозволенными для грабежа и надругательства. Он был в числе пленных доставлен в лагерь султана. И никто не поверил в искренность его письма, и предполагали, что он подделал его в критическую минуту с целью использовать эту уловку для спасения, но было уже поздно.

Пусть тот, кто пристально следит [за событиями], обратит внимание на дальновидность замысла султана. Из отдаленных областей Мавераннахра султан устремился на обоих владык Ирака и получил от них то, чего желал, отомстил им сполна и с лихвой.

Что касается малика Нусрат ад-Дина Мухаммада, то он оставался в плену, и его ежедневно приводили на площадь униженного, связанного вместе с атабеком Са'дом и вазиром Рабиб ад-Дином. Так было, пока не возвратился Насир ад-Дин Давлатйар, который в то время был хранителем султанской тугры. Это был у них один из высоких постов, хотя при государях династии хорезмшахов он считался ниже катиба ал-инша'[128], но Сельджукиды ставили его выше. Султан до этого отправил его в качестве посла к атабеку Узбеку, после того как тот избежал сети [плена], с приказанием, чтобы атабек установил по всей стране чтение хутбы и чеканку монет с именем султана и вносил ежегодно в султанскую казну установленную дань. Что касается хутбы и чеканки монет, то он поспешил выполнить приказ султана об этом и согласился с обоими требованиями. В честь султана провозглашали хутбу с минбаров Аррана и Азербайджана — до самого Дербенда Ширвана. Эти радостные вести были объявлены, и устроены празднества в присутствии Насир ад-Дина. Атабек отправил султану подарки и редкостные вещи за то, что тот взял под свою защиту его страну и стал преградой между ней и теми, кто хотел завоевать ее. Он передал султану крепость Фарразин в знак службы, но просил снисхождения в отношении дани, в связи с тем, что грузины, использовав его слабость, заняли окраины его страны, и таково /22/ ныне положение, что страна со всеми доходами, которые она приносит, принадлежит [теперь] ему (султану). Как же теперь, когда она разделена [на части], он может вносить с нее дань, к тому же увеличенную в сравнении с обычной?

Султан поверил ему в этом, избавил его от дани и направил к грузинам посла, предостерегая их от нападения на его страну и заявляя, что она стала одним из его собственных владений, что со всех ее минбаров провозглашают его имя, что ее монеты отмечены его знаком. А если бы султан не спешил с возвращением из Ирака по причинам, о которых мы скажем ниже, то Узбеку удалось бы получить от грузин то, чего он хотел, при помощи одной лишь хутбы с именем султана, так как султан [до этого] дал распоряжение пятидесяти тысячам всадников из числа отборных войск совершить набег на грузин. Да! Посол султана возвратился от грузин в сопровождении их посла, имевшего при себе подарки из редкостных вещей этого края, но они догнали султана лишь после того, как он перешел Джейхун.

Глава 8

Рассказ о том, чем закончилось дело Нусрат ад-Дина Мухаммада ибн Пиш-Тегина после пленения

Упомянутого Нусрат ад-Дина Мухаммада каждый день приводили на площадь, и он стоял там, а султан играл в мяч. И вот однажды султан посмотрел на него и заметил, что у него в ушах пара больших полых серег, толщиной таких, как браслеты, и спросил об этом. Тот ответил: «Когда султан Алп-Арслан ибн Давуд напал на грузин[129], а Аллах всевышний помог ему против них, их эмиры силами принуждения были приведены в место плена, и он даровал им свободу и велел украсить каждого из них парой серег, на которых было бы написано имя султана. Так и было сделано, а когда прошло много времени /23/ и рухнули устои державы [Сельджукидов], они все разорвали петлю покорности, за исключением моего деда, который принял ислам, и его страна и потомки уцелели благодаря двум благам — исламу и верности».

Сердце султана смягчилось по отношению к нему, и он высказал желание приобрести подобную известность и самому стать причастным к славе обладателей этой наследственной ноши. Поэтому он немедленно пожаловал его почетной одеждой, велел привести его на площадь и сыграл с ним в мяч. И когда тот решил вернуться из Ирака, он наградил его другой, высшей и самой блестящей из княжеских одежд и велел снабдить его указом о его праве владеть той страной, которая досталась ему по наследству от предков, а именно городами Ахар[130] и Варави[131] с их крепостями и окрестностями. Он спросил его, какой ближайший к его стране город из тех, что находятся во владении Узбека. Тот ответил: «Город Сара [б][132]». И он (султан) велел добавить этот город к прежним владениям, упомянув об этом в указе. А серьги были изменены: на них написали имя султана.

Нусрат ад-Дин возвратился с радостью и богатством, избавившись от позора плена. А так как упомянутый в указе город Сараб с примыкающими к нему землями находился во владении Узбека, то он не осмелился огласить указ, а спрятал его в своей сокровищнице, оставив его там запечатанным, [и хранил его] до тех пор, пока Джалал ад-Дин не завладел Табризом, вырвав его из рук Узбека. Тогда Нусрат ад-Дин предстал перед ним с указом, не уведомив его заранее и не приняв ранее присяги. Когда Джалал ад-Дин ознакомился с этим указом 'Ала' ад-Дина, он приказал восстановить его распоряжение и утвердить написанное от его имени. И он отличил Нусрат ад-Дина от других ему подобных, приблизив его, выказывая ему радушие, удивительную доброту и радуя его милостями. И наступило для него и его семейства полное благополучие[133]. «Может быть, что-либо вам и ненавистно, /24/ а Аллах устроил в этом великое благо»[134].

Глава 9

Рассказ о том, как закончился плен владетеля Фарса атабека Са'да ибн Занги

Когда атабек Са'д[135] был взят в плен, на его месте утвердился его сын Нусрат ад-Дин Абу Бакр[136]. Своей щедростью, милостями, свободным обращением и бойкой речью он привлек сердца эмиров, они послушно подчинились ему и единодушно согласились следовать за ним.

Когда султан увидел, что не сможет заняться полным подчинением государства Фарса, так как у него возникли планы похода на Багдад, он предоставил [Са'ду] свободу и получил от него Истахр[137] и Ашканаван[138] — две крепости, построенные на высоких гребнях гор: их неприступность вошла в поговорку. Он передал их хаджибу ал-Му'аййиду. Султан женил атабека Са'да на женщине из родни своей матери Теркен-хатун[139] и обязал его ежегодно вносить в султанскую казну одну треть хараджа своей страны[140].

Атабек возвратился с подарками и почестями. Когда он прибыл в столицу своих владений город Шираз[141], его сын Абу Бакр не дал ему войти в город и отказался передать ему власть. У него возникла злая мысль бороться со своим отцом, и в его глазах непослушание и бунт против отца казались желанными, пока Хусам ад-Дин Тегин-Таш, старший над мамлюками атабека и главенствующее лицо в его государстве, пользуясь беспечностью Абу Бакра, не открыл ворота [Са'ду]. Абу Бакр пришел в ужас лишь тогда, когда отец вошел к нему. У отца в руках был обнаженный меч, и он один раз ударил им сына по лицу, оставив на нем след. Их удержали обе стороны, смешавшись между собой. А потом атабек велел заточить его, он был схвачен и посажен в тюрьму на некоторое время [и находился там], пока не прошло некоторое время. Затем атабек помирился с сыном и простил его[142].

Упрочилось положение /25/ Хусам ад-Дина при атабеке: он возвысил его в степень малика, и так было до тех пор, пока не умер Са'д. Тогда его сын Абу Бакр занял его место[143]. Хусам ад-дин увидел в этом молнию гибели и беды, поэтому он оседлал коня, умчался под покровом ночи и оставил столько денег и имущества, что этого не могли бы снести на себе вьючные животные. Его уже согнули прожитые годы, когда он на исходе дней, словно воскресший из могилы, нашел убежище у Джалал ад-Дина. Джалал ад-Дин назначил его маликом Халхала[144] с его окрестностями и округами, когда им завладел ['Изз ад-Дин] Али Балбан ал-Атабеки, о чем мы еще скажем ниже[145]. Он (Хусам ад-Дин) находился там, пока его не убили после нашествия татар в шестьсот восемнадцатом году[146][147].

Глава 10

Рассказ о походе Султана на Багдад и о его возвращении оттуда

Когда султан добился своей цели, завладев полностью государством Ирака и очистив его от тех, кто соперничал с ним в этом, он решил идти походом на Багдад[148]. Он выслал вперед такое количество войск, что ими были битком набиты степи и пустыни, но даже и они, столь обширные, не могли их вместить.

Вслед за ними выступил он сам и поднялся на перевал Асадабада[149]. Еще будучи в Хамадане, он разделил области Багдада на владения икта' и [налоговые] округа, подписав указы об этом. В горном проходе (Асадабада) его застиг снег, засыпавший долины и вершины. В снег погрузились палатки и шатры, и шел он беспрерывно три дня и три ночи. Положение было таково, как описал его аш-Шаши ал-Каффал[150]:

Облака рассыпали с неба серебряные монеты,

и горы оделись в одеяние из этого урожая.

И [дуновение] ветра было таким холодным, будто это

вздохи потерявшего все из-за любви к красавицам.

И вот беда стала угрожающей и недуг — неизлечимым, а земля, даже белая [от снега], словно почернела, так как гибель настигла /26/ множество людей из числа пеших воинов. Из верблюдов не спасся ни один. Одни воины лишились рук, другие — ног. Из-за этой неудачи и неуспеха султан отступился от того, что замышлял, и отчаялся в своем стремлении.

Он возвратил Шихаб ад-Дина ас-Сухраварди в качестве посла[151], просившего Аллаха о милости, предупреждавшего [о беде] и предостерегавшего от несправедливости.

Султан раскаялся в том, что совершил ранее, когда утратил стыд и попрал справедливость и уважение, соблюдение которых обязательно для всякого, кто тверд в вере, здрав рассудком и убежден в том, что его господь установил рай и ад. Он понял, что [Аббасиды] — это дом, который сам Аллах поддерживает своими ангелами небесными[152] и тайна продления его жизни и пребывания [на земле] принадлежит Ему (Аллаху), а тот, кто упорствует, «утратит и ближайшую жизнь и последнюю, а это — явная потеря»[153].

Глава 11

Рассказ о том, какие меры, внушенные осторожностью и законоположением, успел предпринять султан до своего похода в Ирак

В числе [этих мер] было установление наубы Зу-л-Карнайна[154]. Еще в прежние времена для него были установлены по примеру других султанов пять науб, соответственно времени пяти молитв. Это продолжалось до тех пор, пока Аллах не возвысил его положение и не усилил его власть. Ко времени своего похода в Ирак он предоставил право на пять науб своим сыновьям-султанам, чтобы эти наубы, в странах, которые он им определил, исполнялись перед воротами находившихся там султанских дворцов. На подробностях их прав [на наубу], то есть на том, что было установлено для каждого из них, мы остановимся в своем месте. Для себя же он выбрал наубу Зу-л-Карнайна. Эту наубу исполняли во время восхода и заката солнца. Для нее использовали двадцать семь золотых литавр, палочки которых были унизаны различными самоцветами, точно так же как все инструменты, необходимые для наубы.

В первый же день, избранный для того, чтобы она была исполнена, он ради своего величия повелел сделать это /27/ двадцати семи государям из числа наиболее значительных владетелей и сыновей султанов. В их числе были: [Бёркийарук] ибн Тогрул ибн Арслан ас-Селджуки[155], сыновья Гийас ад-Дина — владетеля Гура[156], Газны и Индии, малик 'Ала' ад-Дин — владетель Бамйана[157], малик Тадж ад-Дин — правитель Балха[158] и его сын ал-Малик ал-А'зам — правитель Термеза, малик Санджар — правитель Бухары[159] и им подобные. Словом, ему нужно было как-то довести количество государей до двадцати семи, и он включил в их число своего племянника (сына брата) Эрбоз-хана[160] и вазира государства Низам ал-Мулка Насир ад-Дина Мухаммада ибн Салиха[161]. Таковы те лица, которые били в литавры в день, избранный для исполнения [наубы].

В числе мер султана [было следующее]. Когда он решил предпринять поход в Ирак, то захотел очистить Мавераннахр от тех, в ком осталось отрицание под видом признания и тлел огонь под пеплом.

Государь отправил в город Насу[162] Тадж ад-Дина Билге-хана[163], правителя Отрара[164], и велел ему оставаться там. Билге-хан был первым из хита'и, который присоединился к нему. Он обладал красотой, которая превращала непроглядную ночь в день и оттесняла темноту блеском и сиянием. Когда султан отнял Мавераннахр у хита'и, Билге-хан покорно и охотно спешил на службу султану, так как был связан с ним близостью, которую нельзя нарушить в силу долга мужа, обязательства чести и доблести. Когда Шихаб ад-Дин ал-Гури после смерти султана Текиша[165] пошел походом на Хорезм с многочисленными силами и собранным отовсюду войском[166], а власть султана [Мухаммада] еще не упрочилась и он был не в состоянии дать ему отпор, сам Тадж ад-Дин и его двоюродный брат — по отцу — султан султанов 'Усман, правитель Самарканда[167], подняли на ноги свои войска и толпы хита'и и неожиданно напали на Шихаб ад-Дина ал-Гури в Андхуде, как это описал Ибн ал-Асир в своей книге, известной /28/ под названием ал-Камил[168]. Многие из числа его храбрых друзей и верных воинов погибли здесь, а Тадж ад-Дин продолжал верить то, что исполненный им ранее долг с воцарением султана принесет ему постоянный успех, еще большие почести и высокое уважение.

Когда он (Билге-хан) прибыл к султану, тот оказал ему почет, возвысил его и помнил прежнюю его заслугу. Так было до тех пор, пока [султан] не задумал своего похода в Ирак. Тогда султан счел нужным удалить его из Мавераннахра и направил его в Насу, чтобы он оставался там. Отправляя его в Насу, а не в какой-либо другой город, он полагал, что это местность очень нездоровая, там сильная жара и множество болезней. Люди здесь все время жалуются, и утратившие близких постоянно плачут. Тюрк может жить в Насе лишь очень короткое время, и жизнь его здесь самая жалкая.

Упомянутый (Билге-хан) прожил здесь год с лишним, терпеливо перенося превратности судьбы и скрывая от времени суровость тягот. С каждым днем росло благородство его нрава и множилась щедрость его рук. И не было человека, который, войдя к нему с приветом, не получил бы от него подарка. Вопреки тому, что обычно случалось в Насе, воздух и вода ее пошли ему на пользу, и он стал здесь еще красивее. Сердца знатных и простонародья Наш были охвачены любовью, и каждое сердце было полно привязанностью к нему.

Это дошло до султана, и он понял, что своей цели по отношению к нему (Билге-хану) он скоро не добьется, если не отбросит в сторону покровы верности и не наденет кольчугу жестокости. И он послал к нему того, кто снес вершину его ствола и заставил глаза плакать по нем кровавыми слезами.

Мне рассказывал тот, кто присутствовал при этом позорном убийстве: «Мы сидели у Захир ад-Дина Мас'уда ибн ал-Мунаввара аш-Шаши, вазира султана в Насе, когда кто-то подошел к нему и сообщил, что прибыл с несколькими людьми Джахан-Пахлаван, а это таштдар[169] Айаз, возвысившийся от должности таштдара до преимущества малика и поставленный во главе десяти тысяч всадников. Его назначили для отделения голов и уничтожения /29/ душ, и вот он прибыл с небольшой группой. Упомянутый вазир пришел в ужас [от этой вести]. То, что он услышал о его прибытии, сильно напугало его, он думал, что беда пришла к нему, и в нем не осталось никаких признаков жизни, кроме слабого дыхания, которое чуть не прекратилось. Затем ему сообщили, что прибывший остановился в доме правителя и сказал: “Приведите аз-Захира и сановников!” Тогда аз-Захир сел на коня, направляясь к нему, но его пальцы были так слабы, что он не мог держать узду. Когда он прибыл, Джахан-Пахлаван вручил ему указ. Закончив чтение, они посоветовались[170] и пригласили явиться малика Тадж ад-Дина Билге-хана якобы из-за поступившего от султанского двора важного дела, которое требует его присутствия. Когда он прибыл в сопровождении отряда своей свиты, его ввели в один из подвалов. И вдруг один из палачей вышел с головой [Билге-хана] в руках. Джахан-Пахлаван положил ее в мешок и тут же пустился в обратный путь».

Как отвратителен ты, о коварный мир, тьфу! Не выскажешь сострадания к убитому и не пощадишь [его], как сказано:

Горе тем людям, которые любят [сей мир],

они не обретут от него никакой пользы!

А из его сокровищ в султанскую казну перевезли его драгоценные камни, которым не было подобных по их ценности и обилию.

В числе [мер султана] было и то, что он отправил в Хорезм Бурхан ад-Дина Мухаммада ибн Ахмада ибн 'Абд ал-'Азиза ал-Бухари, известного под именем Садр Джахан[171]. Это был ра'ис ханафитов в Бухаре и их хатиб. Если кто-либо слышал, что он был хатибом Бухары, то считал, что он, подобно прочим хатибам, занимал высокое положение, владел обширными землями и поместьями, восседал в седле славы и господства и держал поводья неиссякаемой щедрости. А на самом деле было еще и не то: упомянутого можно сравнить только с самыми великими господами и высочайшими владетелями; ведь среди тех, кто жил на его попечении и под началом его предшественников, было около /30/ шести тысяч факихов. Он был щедр, дальновиден, мужествен и считал, что сей мир — мятущаяся пылинка, затерянная между такими же, как она, или, скорее, одна из воображаемых блуждающих точек. Его порог служил местом встречи достойных людей, рынком науки, и он привлекал сюда лучшие товары, которые покупались за самую высокую цену. В Хорезме, уже после злосчастий судьбы, он делал подарки, которых не могли бы себе позволить самые широкие натуры при благоприятнейших обстоятельствах.

Лишенный желаемого и свободы действий, возможности изъявлять свою волю, он (Бурхан ад-Дин) оставался в Хорезме, пока судьба не предъявила счет в отношении его долга [перед Аллахом] и не дала ему испить из чаши гибели. Он был убит во время бегства Теркен-хатун из Хорезма.

После переселения его (Бурхан ад-Дина) в Хорезм султан назначил вместо него ра'исом ханафитов и хатибом в Бухаре Маджд ад-Дина Мас'уда ибн Салиха ал-Фарави, брата своего вазира Низам ал-Мулка, и титуловал его Садр Джахан.

Кади Муджир ад-Дин 'Умар ибн Са'д рассказал мне: «Султан прибыл в Бухару после того, как утвердил упомянутого Маджд ад-Дина в звании Садр Джахана и установил, чтобы он сам провозгласил хутбу в присутствии султана. Однако Низам ал-Мулк Мухаммад питал к своему брату Маджд ад-Дину Мас'уду глубокую ненависть и не хотел, чтобы его положение укрепилось и его сан утвердился за ним. Однажды я находился в соборной мечети вместе с Низам ал-Мулком, а его брат-хатиб находился в своей комнате в мечети по правую сторону от минбара. Низам ал-Мулк сказал мне: “О, если бы ты [сумел] его расстроить сегодня во время хутбы так, чтобы он умолк, то за мной все, чего пожелаешь!” Я ответил ему: “Несомненно, то, что ты советуешь мне, опасно. Если я сделаю это, то удовлетворюсь лишь мулом, которого приведут к двери с седлом, уздой и сбруей”. И он обещал мне это.

[Во время хутбы] я несколько раз поднимал к нему (хатибу) руку с намеками. И он останавливал [чтение], долго молчал, пока не приходил в себя. Люди удивлялись тому, что он сбился, так как этого обычно /31/ не бывало. Я получил мула со всем, что было на нем, и тем завершилась уловка. Когда Маджд ад-Дин упрекнул меня за то, что я сделал, я ответил: “Я же делал тебе знаки, чтобы ты возвысил свой голос при благословении султана, а ты не понял”. И он принял это оправдание».

Упомянутый оставался на этой высокой должности, пока татары не завладели Бухарой. Там он и был убит.

В числе [мер султана] было и то, что он отправил самаркандских шейхов ислама Джалал ад-Дина, его сына Шамс ад-Дина и брата Аухад ад-Дина в Насу, остерегаясь их мятежа и стремясь погасить их огонь. Это были большие господа по своей выдающейся образованности и самые первые в сообщении высоких наук. Аухад ад-Дин был чудом в науке диалектики, он состязался с ал-'Амиди[172] и разрывал на куски лист его доводов, соперничал в славе с ан-Нишапури[173] и разбил кувшин его [доказательств].

Что касается Аухад ад-Дина, то он умер в Насе изгнанником и не нашел доли в помощи судьбы. Джалал ад-Дин же, старший брат, после смерти Аухад ад-Дина перебрался в Дихистан[174] по приглашению Амин ад-Дина ад-Дихистани, который был вазиром от имени султана там и в Мазандаране. Он оставался при нем и пользовался почетом, пока время не осудило на гибель население городов во время нашествия татар и распространения их по другим странам. Мне неизвестно, каков был конец его дела.

Стеснено ли его положение, или его рука длинна[175],

повернул ли его вспять недостаток, или продвинул

его вперед избыток?

В числе [мер султана] было и то, что он разделил государство между своими сыновьями и назначил каждому из них по стране. Хорезм, Хорасан и Мазандаран он предоставил своему престолонаследнику Кутб ад-Дину Узлаг-шаху и для его указов избрал такую формулу, не включавшую лакабов, а именно: «Султан Абу-л-Музаффар Узлаг-шах, сын султана Санджара, помощника Эмира /32/ верующих»[176]. По их обычаю, лакаб наследника во вступительной формуле не писали, пока сын не занимал место своего отца, и тогда получал такой же лакаб, что и отец.

Назначение его (Узлаг-шаха) наследником престола в обход двух старших его братьев — Джалал ад-Дина Манкбурны и Рукн ад-Дина Гурсанджти — объясняется тем, что султан следовал решению матери, Теркен-хатун, стремясь заслужить ее благословение, так как мать Кутб ад-Дина, в отличие от матерей других сыновей — владычиц дорогих его сердцу детей, — была из племени Байавут из рода ('ашират) Теркен-хатун, а этот род — одна из ветвей племени Йемек[177].

Право на владения Газны, Бамйана, ал-Гура, Буста, Такинабада, Замин-Давара[178] и на соседние с Индией области он предоставил своему старшему сыну Джалал ад-Дину Манкбурны и назначил ему вазиром садра Шамс ал-Мулка Шихаб ад-Дина Алпа ал-Харави[179]. Он не хотел, чтобы Джалал ад-Дин удалился от службы, так как любил его и был уверен в его храбрости, поэтому он назначил заместителем (на'иб) Джалал ад-Дина в этих странах Кузбар-Малика[180]. Тот отправился туда, упорядочил там дела, проявил искусство в управлении, и соседние владетели подчинились ему. Там он находился, пока Джалал ад-Дин не пришел туда после нашествия татар, о чем будет сказано ниже.

Владения Керман, Кеш[181] и Мекран султан отдал своему сыну Гийас ад-Дину Пир-шаху, назначив вазиром к нему садра Тадж ад-Дина ибн Карим аш-Шарка ан-Нишапури. Гийас ад-Дин отправился туда после появления татар и владел этими областями до того времени, как в Ираке после смерти султана и ухода Джалал ад-Дина в Индию не стало никого, кто бы взял в руки управление им. Тогда Гийас ад-Дин ушел в Ирак, назначив своим на'ибом в Кермане Барак-хаджыба[182] и передав ему ключи владений, и этим обрек себя на гибель, а об остальном, касающемся его, мы скажем в своем месте.

Владение Ираком султан передал своему сыну Рукн ад-Дину Гурсанджти[183], который был самым привлекательным из его сыновей по наружности /33/ и обладал великолепным почерком и еще юношей переписал собственноручно Коран. Он был щедр, справедлив и имел добрый нрав. Вазиром к нему был назначен 'Имад ал-Мулк Мухаммад ибн аш-Шадид ас-Сави[184]. Последний в течение ряда лет был в Хорезме на'ибом вазира Низам ал-Мулка и достиг там такой степени, какой не достигал прежде ни один из управлявших Хорезмом, так как он был способным, хитроумным и сметливым и пользовался авторитетом у султана, доверявшего его советам. Его высокое положение при султане достигло того, что ему была поручена должность вазира в Ираке при Рукн ад-Дине, где он прибрал к своим рукам все дела. Рукн ад-Дин не любил его самовластия и независимости, но поступал вопреки своему желанию и симпатии, подлаживаясь к нему, так как знал, что султан ему полностью доверяет.

Для указов Рукн ад-Дина была избрана формула: «Высокочтимый султан Рукн ад-Дунйа ва-д-Дин Абу-л-Харис Гурсанджти, сын величайшего султана Мухаммада, ближайшего друга Эмира верующих». Ему дали имя Гурсанджти потому, что он родился в тот самый день, когда султан получил добрую весть о завоевании Гура. Султан женил его на дочери Хазараспа, владетеля ал-Джибала[185], по причине искренности намерений последнего — одного из его соседей. Остальные подробности о его делах последуют дальше.

Глава 12

Рассказ о событиях после возвращения султана из Ирака

Когда султан, возвращаясь из Ирака, прибыл в Нишапур, пришло известие о смерти наместника (вали) Кермана и его на'иба там Му'аййид ал-Мулка Кавам ад-Дина. Тогда султан назначил своего сына Гийас ад-Дина Пир-шаха владетелем Кермана, Кеша и Мекрана. Гийас ад-Дин отправился туда, его дело упрочилось и укрепилось, и он находился там, пока Иракское владение не стало свободным для него. Тогда он захватил его, не встретив ни противника, ни соперника. С его именем провозглашали хутбу с прочих минбаров Мазандарана и Хорасана, и так было до тех пор, пока появившийся из Индии Джалал ад-Дин /34/ неожиданно не напал на Рей и не отнял Ирак у него, о чем будет сказано ниже.

Му'аййид ал-Мулк вышел из простонародья и благодаря покровительству султана и помощи судьбы достиг такой княжеской степени, которую добыть нелегко. А его дело началось так: он был сыном кормилицы Нусрат ад-Дина Мухаммада ибн Лаза, правителя Заузана[186], и Нусрат ад-Дин избрал его своим послом к султанскому двору по важным делам с целью удовлетворения своих нужд. Му'аййид ал-Мулк несколько раз давал ему советы относительно посольства. Однако душа внушила ему (Му'аййид ал-Мулку) мысли повредить делу того, кто отправил его, домогаясь, чтобы назначили правителем его самого. Он донес султану, что его господин [придерживается] порочной веры и что у него тайная связь с батинитами. Затем он вернулся к нему (Нусрат ад-Дину) и сказал: «Султан подозревает, что ты батинит, и я опасаюсь, каковы будут для тебя последствия этого подозрения и исход этого сомнения». Тогда ужас и испуг овладели им, страх поднял его с места, и он перебрался к исмаилитам в одну из их крепостей, граничащих с Заузаном.

Кавам ад-Дин тотчас же написал об этом султану, и тот поручил ему должность вазира Заузана[187], с тем чтобы доходы области он вносил в султанскую казну. Он так и поступал, и дело оставалось в прежнем положении. Затем он решил, что без труда добился того, чем обладает, а Нусрат ад-Дин недалеко, и он написал ему, обманывая его и заверяя, что его дело с султаном наладилось. Тот поддался обману и возвратился в Заузан, Кавам ад-Дин завлек его и приказал ослепить, не соблюдая долга воздаяния за добро и не думая о дурной славе на все времена.

Когда он утвердился в Заузане, то захотел свергнуть правителя Кермана, одного из потомков Малика Динара[188], и отнять у него владение. [С этой целью] он написал письмо султану, соблазняя его захватом Кермана, если он пошлет ему на подмогу войска Хорасана, расположенные по соседству с Заузаном. И тот помог ему отрядом 'Изз ад-Дина Джилдака и другим отрядом. Кавам ад-Дин в короткое время овладел Керманом и преподнес султану все, что там находилось, — /35/ немое и говорящее, ржущее и каркающее. Султан одобрил его действия и поднял его из низкого положения до высоких небес власти, обращался к нему [в переписке] как к малику и дал ему лакаб Му'аййид ал-Мулк. Султан назначил его на'ибом Кермана, определив ему эту область в качестве [владения] икта'. Му'аййид ал-Мулк распространил там справедливость и правосудие, вследствие чего население Кермана увеличилось вдвое. В его личном владении умножилось количество скота разных пород, так что харадж Кермана казался незначительным по сравнению с этим [богатством].

Когда султан возвращался из Ирака и его верблюды погибли, Му'аййид ал-Мулк преподнес ему в Нишапуре четыре тысячи верблюдов породы ан-Наджати ат-туркийат. После его смерти в султанскую казну вывезли из всего его наличного имущества семьдесят вьюков золота помимо других видов сокровищ. Их прибытие совпало с отъездом с берегов Джейхуна султана, бежавшего от татар. Эти вьюки были сброшены в Джейхун нераспакованными, вместе с вещами из вывезенной казны [султана], имевшими еще большую ценность.

Когда после своего отступления из Ирака султан бросил посох пребывания в Нишапуре, он отстранил от должности вазира Низам ал-Мулка Насир ад-Дина Мухаммада ибн Салиха. Причиной тому было то, что он мстил Низам ал-Мулку за неповиновение и был зол на него за такие привычки, как его алчность к взяткам, приводившая к застою в ходе дел и превращавшая в ничто меры по улучшению положения. Словом, этот человек не обладал и малой долей качеств, необходимых для должности вазира, и, кроме [надменного] вида и неумеренной щедрости, в нем не было ничего приметного. Султан назначил его вазиром не по собственному свободному решению, а из-за того, что упомянутый был гулямом матери султана и сыном ее гуляма.

И вот, когда султан отстранил от должности своего вазира Низам ал-Мулка Мухаммада ибн Низам ал-Мулка Баха' ад-Дина Мас'уда ал-Харави, он посоветовался с ней о том, кто подходит [для этой должности], и она посоветовала ему назначить вазиром упомянутого. А султан никогда не противоречил ее приказанию — ни в малых делах, ни в больших, ни в значительных, /36/ ни в незначительных — по двум причинам: во-первых, из-за родительской любви, которую она уделила ему, и, во-вторых, из-за того, что большинство эмиров государства были из ее рода и вместе с ними он боролся против хита'и и отнял у них власть. Он дал ей согласие на это, скрывая отвращение и спрятав в душе неприязнь, и поручил дела вазира упомянутому. До [султана] стали доходить такие вести о вазире, [слышать] которые ему не хотелось бы, а к этому добавлялись еще упреки и порицания из уст некоторых приближенных. Так продолжалось до тех пор, пока султан, возвращаясь из Ирака, не остановился в Нишапуре.

В ту пору кади там был Рукн ад-Дин ал-Мугиси[189], а войсковым кади[190] был Садр ад-Дин ал-Дженди. Садр ад-Дин был связан с султаном службой своих предков. Они служили у султана Текиша в дни, когда тот был правителем Дженда[191], отданного ему в качестве икта' его отцом Ил-Арсланом[192]. А Садр ад-Дин, кроме того, что пользовался указанным обстоятельством, обладал еще и красноречием[193], достоинством и приятной внешностью. И султан назначил его кади Нишапура и прилежащих местностей, увеличив его полномочия и возвышая его тем, что помнил о нем. Султан отличал его среди равных ему, уделяя ему все больше внимания и давая новые назначения. Он наградил его самой дорогой почетной одеждой, вместе с полным убранством коня, и наградил свыше двадцати человек из его родственников, на'ибов и вакилей. Через одного из хаджибов он стал подстрекать его к тому, чтобы он не преподносил Низам ал-Мулку подарка и не являлся к нему в знак службы. Он сказал: «Это я счел тебя способным [к службе], я тот, кто облек тебя властью своим решением. Поэтому никто не имеет права требовать, чтобы ты вознаградил его за услуги, и здесь не было такой заботы, за которую ты должен воздать должное».

Но вот кто-то тайком пришел от Низам ал-Мулка и предупредил Садр ад-Дина о последствии пренебрежения и пригрозил ему, что его невнимание может иметь плохой конец. Он сказал: «Смотри, не надейся на покровительство султана и не пренебрегай диваном». Тогда кади испугался и отнес Низам ал-Мулку запечатанный мешок, в котором было четыре тысячи динаров. Но один из соглядатаев, приставленных к Низам ал-Мулку для надзора, известил султана о том, что совершил кади, несмотря на его распоряжение. /37/ И он потребовал принести ему то, что кади отнес тайно Низам ал-Мулку, и мешок нераспечатанным был доставлен [султану]. Когда кади оказался в собрании (маджлисе), султан спросил его о том, что тот отнес Низам ал-Мулку. Тот отрицал все, отказался наотрез и поклялся головой султана, что не относил вазиру ни динара, ни дирхема. Тогда султан приказал доставить мешок, его принесли и поставили перед кади, а он только потупил взор и уперся взглядом в землю. Затем султан велел кади вернуть пожалованную [ему] почетную одежду, и ее отняли у него. Та же самая одежда была отнесена кади, который был восстановлен в своей должности. Между назначением Садр ад-Дина на должность кади и его увольнением прошел день или два.

Султан приказал Джахан-Пахлавану перерезать веревки палатки Низам ал-Мулка, с тем чтобы она упала на него, что и было сделано. Он сказал вазиру: «Вернись к вратам своего наставника», то есть к матери султана. И он (Низам ал-Мулк) тотчас пустился в путь с закравшимся в душу сомнением и глубоким страхом в сердце. Он не верил, что прибудет невредимым в Хорезм, страшась последствий, которые могут произойти из-за гнева султана на него.

Глава 13

Рассказ о положении Низам ал-Мулка после отставки

Он отправился из Нишапура в Хорезм, одолевая переходы, как будто свертывая свиток книги, удовлетворенный «возвращением вместо добычи»[194]. Когда он приехал в Мардж Шаиг[195], одно из известных пастбищ близ крепости Хурандиз[196], места, где я родился и где была заложена моя основа, я явился в знак службы к нему, замещая своего отца, с подарками и припасами, согласно обычаю. Я проводил его до стоянки Джурмани, а это поместье из наших владений. Здесь есть источник, почти такой же, как исток [реки] Хабур[197]. Здесь у источника я разбил для него три шатра, один из которых был из атласа. Я исполнил /38/ в тот же день с группой его слуг трехкратную наубу, потому что хотя его [уже] прогнали, но всюду, где бы он ни проходил, к нему стекались податели просьб и жалующиеся на несправедливость и он выносил решения по самым серьезным и важным делам. И никто не осмеливался сказать, что он отстранен от службы. Вечером этого дня у входа в его шатер поставили трон, на котором он восседал. А он, с того времени, как покинул султана, расставил по дороге всадников, предупреждавших его о том, кто следует за ним из султанского двора. В это время явился один из них к нему и сообщил, что подъезжает хаджиб Эрбоз ибн Са'д ад-Дин Сахм ал-Хашам[198]. Тогда он изменился в лице и сердце его перестало биться; он потупился, размышляя, и не знал, кто это: вестник гостеприимства или поздний гость несчастья. Так было, пока тот не прибыл и не приветствовал его, пав ниц в полном соответствии с правилами службы, по обычаю. Тогда душа Низам ал-Мулка успокоилась, исчезло подозрение по отношению к хаджибу, и он спросил о причине его прибытия. Тот сказал: «Султан требует реестры (дафатир) дивана вазирата, его описи (джара'ид), архивы (махзан), секретарей (куттаб) и распорядителей (мутасарриф)». Он обрадовался этому, передал ему эти реестры и [отправил] с ним секретарей, [которые вели эти дела], а сам отправился в Хорезм как на крыльях, все еще не веря в свое спасение из челюстей гибели.

День его прибытия туда был памятным днем, так как Теркен-хатун в этот день призвала жителей, простых и знатных, больших и малых, встретить въезд свиты Насир ад-Дина.

Один из очевидцев рассказал мне: «Ра'ис сторонников толка Абу Ханифы[199] и их главенствующих лиц в Хорезме Бурхан ад-Дин опоздал и прибыл в числе последних. Он просил извинить его за опоздание из-за слабости. На это вазир ответил: “Да, но из-за слабости намерения, а не из-за слабости телесной”. А затем, спустя несколько дней, вазир, чтобы отомстить за опоздание, натравил на Бурхан ад-Дина тюрок с приказом взыскать с него сто тысяч динаров.

Карим ад-Дин ат-Тайфури был 'амилем султана в округах Хорезма, 'амил же /39/ у них — это наместник (вали)[200]. Насир схватил его и обязал уплатить большую сумму. Когда Карим ад-Дин спасся от него, то направился на службу к султану в Мавераннахр и пожаловался ему на дурное обращение Насир ад-Дина. Султан отрядил в Хорезм из своей свиты 'Изз ад-Дина Тогрула и приказал ему доставить голову Насир ад-Дина. Когда тот приблизился к Хорезму, то Теркен-хатун, еще до его прибытия узнавшая о решении султана и о цели, с которой он был послан, велела привести его к себе вопреки его желанию. Она предложила ему присутствовать в помещении дивана, в то время как Насир ад-Дин будет восседать в кресле вазира, — перед этим она поручила ему должность вазира Кутб ад-Дина Узлаг-шаха, наследника престола султана и правителя Хорезма, — и в присутствии свидетелей передать Насир ад-Дину привет султана и сказать ему, что султан заявляет: “У меня нет вазира, кроме тебя. Будь во главе своего ведомства. И никто в других странах и владениях не смеет противоречить твоему приказу и отрицать твою власть”. Упомянутый ('Изз ад-Дин) так и поступил и не мог ничего иного сделать, и нарушил тем самым предписание и волю султана».

Распоряжения Насир ад-Дина продолжали выполняться, а его решения имели силу лишь в Хорезме, Хорасане и Мазандаране, но не в других областях. Когда он стал вазиром султана, последний велел, чтобы при нем несли четыре копья, древки которых были бы покрыты золотом, точно так, как ранее обычно носили при великих вазирах[201]. Но в Хорезме стали носить восемь копий, и это соответственно возвеличивало его достоинство. Все это дошло до султана, находившегося в Мавераннахре, и умножило сверх меры его гнев и негодование.

У хорезмшахов существовал древний обычай, которого они придерживались по примеру Сельджукидов. В каждом указе (тауки') султана перед датой писалось: «Писано по высочайшему, да возвысит его Аллах всевышний, повелению! Указ (мисал) высокий, господский, высокочтимый, [исходящий] от высочайшего садра, /40/ вселенский, справедливый, поддерживающий, победоносный, сражающийся за веру, высокий по степени, постоянный, законный, прочный, обычный, могущественный, всеподданный, служащий опорой, [указ] обладателя достоинств и степеней, полюса правоты и счастья, примера для садров арабов и 'аджамов, владыки вазиров Востока и Запада, образца для Ирана и Турана Инандж Кутлуг Улуг Малика, превосходнейшего из владык мира, продолжающего оставаться высоким, и вот его сообщение». Так упоминали Насир ад-Дина, пока он не был удален из Нишапура. Когда он был назначен вазиром в Хорезме, он изменил только одно слово, а именно: вместо Хваджа Джахан было написано Хваджа Бузурги.

И вот, несмотря на все могущество, султан-завоеватель, подчинивший богатырей и унизивший [владык] из рода Хусрау[202], оказался не в силах удовлетворить свой гнев против одного из своих слуг. Известно, что напитки этого мира нечисты от соринок и дары его сопровождены печалью.

После его отстранения султан приказал, что решать дела, определенные для вазира, должны шесть вакилдаров[203], и обязал их не выносить решений без взаимного согласия. Это были Низам ад-Дин — катиб ал-инша', Муджир ал-Мулк Тадж ад-Дин Абу-л-Касим, эмир Дийа' ад-Дин ал-Байабанки[204] Шамс ад-Дин ал-Калабади[205] Тадж ад-Дин Ибн Карим аш-Шарк ан-Нишапури и аш-Шариф Маджд ад-Дин Мухаммад ан-Насави. Вследствие этого людей постигла беда, и они вспоминали добром времена Насир ад-Дина, так как удовлетворить одного, несмотря на его недостатки, легче, нежели угодить шестерым. Так продолжалось до тех пор, пока государство 'Ала' ад-Дина не прекратило своего существования.

Глава 14

Рассказ о событиях в Мавераннахре после возвращения султана туда

/41/ Когда султан после своего возвращения из Ирака бросил посох пребывания в Мавераннахре, его встретили послы Чингиз-хана[206]. Это были Махмуд ал-Хорезми, 'Али Хваджа ал-Бухари и Йусуф Кенка ал-Отрари. С ними были обычные для тюрок дары: слитки драгоценных металлов, моржовый клык (нусуб ал-хутувв), мешочки с мускусом, каменья яшмы и одежды, называемые тарку[207], которые изготовляются из шерсти белого верблюда. Одежда из этой шерсти продается за пятьдесят или более динаров.

Посольство имело целью стремление к установлению отношений мира, дружбы и к следованию путем доброго соседства. Послы сказали: «Великий хан приветствует тебя и говорит: “От меня не скрыто, как велико твое дело, мне известно и то, чего ты достиг в своей власти. Я узнал, что твое владение обширно и твоя власть распространилась на большинство стран земли, и поддержание мира с тобой я считаю одной из своих обязанностей. Ты для меня подобен самому дорогому моему сыну. Не скрыто и для тебя, что я завладел Китаем и соседними с ним странами тюрок и их племена уже покорились мне. И ты лучше всех людей знаешь, что моя страна — скопища войск и рудники серебра и в ней столько [богатств], что излишне искать какую-либо другую. И если сочтешь возможным открыть купцам обеих сторон путь для посещения, то это [было бы] на благо всем и для общей пользы”»[208].

Выслушав содержание послания, султан велел привести Махмуда ал-Хорезми ночью одного, без других послов. Он сказал ему: «Ты — хорезмиец, и не может быть, чтобы ты не питал к нам дружеского расположения и склонности». Он обещал ему награду, если тот скажет ему правду о том, о чем он его спросит, и отдал ему из своего браслета драгоценный камень в знак верности обещанию. Султан поставил перед ним условие — быть соглядатаем при Чингиз-хане. По доброй воле или из страха он дал согласие на то, чего от него требовали. Затем султан спросил: «Правду ли сказал мне Чингиз-хан, заявляя, что он завладел Китаем и захватил город Тамгадж? Правдив ли он, говоря об этом, /42/ или лжет?» Тот ответил: «Да, он сказал правду. Такое великое дело не может остаться тайной, и скоро султан сам убедится в этом». Тот сказал: «Ты же знаешь, каковы мои владения и их обширность, знаешь, как многочисленны мои войска. Кто же этот проклятый, чтобы обращаться ко мне как к сыну? Какова же численность имеющихся у него войск?»

Увидев признаки гнева [султана] и то, что любезная речь превращается в спор, Махмуд ал-Хорезми отступил от искренности и стремился снискать милость султана, чтобы спастись из клыков смерти. Он сказал: «Его войско в сравнении с этими народами и несметным войском не что иное, как всадник перед конницей или дымок в сравнении с ночным мраком». Тогда султан согласился на то, чего просил Чингиз-хан в отношении перемирия.

И Чингиз-хан был рад этому. Состояние перемирия продолжалось до тех пор, пока из его страны в Отрар не прибыли купцы 'Умар Ходжа ал-Отрари, ал-Джамал ал-Мараги, Фахр ад-Дин ад-Дизаки ал-Бухари и Амин ад-Дин ал-Харави[209].

Здесь с двадцатью тысячами всадников находился Инал-хан, сын дяди — по матери — султана[210], управлявший Отраром в качестве на'иба султана. Его низкая душа стала жадной к имуществу этих купцов, и с этой целью он написал султану письмо лжеца и лицемера, утверждая, что «эти люди, прибывшие в Отрар в одежде купцов, вовсе не купцы, а лазутчики, высматривающие то, что не касается их деятельности. Когда они остаются наедине с кем-либо из простонародья, они угрожают ему и говорят: “Вы в полном неведении относительно того, что творится вокруг вас; скоро к вам придет такое, против чего вы не устоите”» — и далее в том же духе. Тогда султан разрешил ему принять меры предосторожности к ним, пока он не примет своего решения. Когда он отпустил узду Инал-хана, так как разрешил принять подобные меры, тот преступил все пределы [дозволенного], превысил свои права и схватил [этих купцов]. После этого от них не осталось следа и не слышно было вестей. А упомянутый (Инал-хан) единолично распорядился тем многочисленным добром и сложенными товарами, из злого умысла и коварства. «И последствия его дела оказались убытком»[211][212].

/43/ Глава 15

Рассказ о прибытии послов Чингиз-хана к султану после убийства купцов

После этого к султану в качестве послов Чингиз-хана прибыли Ибн Кафрадж Богра — отец которого был одним из эмиров султана Текиша — и сопровождавшие его два татарина [и передали] следующее: «Ты даровал подписанное твоей рукой [обещание] обеспечить безопасность для купцов и не нападать ни на кого из них, но поступил вероломно и нарушил слово. Вероломство мерзко, а со стороны султана ислама еще более. И если ты утверждаешь, что совершенное Инал-ханом сделано не по приказу, исходившему от тебя, то выдай мне Инал-хана, чтобы я наказал его за содеянное и помешал кровопролитию, успокоив толпу. А в противном случае — война, в которой станут дешевы самые дорогие души и преломятся древки копий»[213].

Султан отказался отослать к нему Инал-хана, несмотря на страх, который охватил его душу, и боязнь, лишившую его разума. Ведь он не мог отправить его к нему (Чингиз-хану), потому что большая часть войск и эмиры высоких степеней были из родни Инал-хана. Они составляли узор его шитья и основу его узла и распоряжались в его государстве. Он полагал, что если он в своем ответе станет потакать Чингиз-хану, то этим лишь усилит его жадность, поэтому он сдержался, проявил стойкость и отказал. Между тем его душой овладел страх. Он велел убить этих послов, и их убили[214]. Но сколько крови мусульман было пролито из-за этого убийства! Поток этой чистой крови бил из каждого сосуда, и [султан] за свой гнев поплатился с избытком, уступив за каждого посла по стране.

Глава 16

Рассказ о том, к каким ошибочным мерам прибег султан, когда узнал о выступлении Чингиз-хана с войсками против него

Первой же мерой, на которую решился султан в этом тяжелом положении и в этой черной беде, было то, что он задумал построить /44/ вокруг Самарканда стену[215] по размерам города. Как говорили, стена должна была иметь в окружности двенадцать фарсахов[216]. Затем он разместил бы здесь людей, с тем чтобы он (Самарканд) служил границей между ним и тюрками и преградой между ними и другими областями его царства. Он разослал во все концы страны своих чиновников ('амилей)[217] и сборщиков налогов и велел им полностью собрать харадж вперед за весь шестьсот пятнадцатый год[218] для постройки самаркандской стены. Налог был собран в кратчайший срок, однако татары не дали ему осуществить желание, из этой суммы он ничего не истратил на строительство стены[219].

Вторая [мера] его состояла в том, что он еще раз послал во все страны государства сборщиков налогов, приказав им собрать в третий [раз] харадж в том же самом году[220] и на все эти деньги взять на службу людей — лучников в полном снаряжении. Число воинов каждой области должно было соответствовать большему или меньшему количеству собранных в ней денег, и каждый из них должен был иметь верхового верблюда, который носил бы также его оружие и припасы. Набор их на службу был произведен так быстро, как только возможно. Они направились со всех сторон к местам сбора под его знамена подобно потоку, стремящемуся под уклон, или стреле, выпущенной из лука. Они шли своими путями, когда их настигла весть, что султан бежал с берега Джейхуна без боя. Если бы он дождался прибытия собранных людей, то сосредоточил бы неслыханное количество [войск]. Но решение Аллаха могущественнее, и веление Его сильнее. Аллаху принадлежит власть в повороте судеб, в перемене изменчивого, в передаче владений одного правителя другому.

Ошибочным действием было и то, что он, услышав о приближении Чингиз-хана, разослал свои войска по городам Мавераннахра и Страны тюрок. Он оставил Инал-хана в Отраре с двадцатью тысячами всадников[221], Кутлуг-хана и других [военачальников] с десятью тысячами всадников в Шахркенте[222], эмира Ихтийар ад-Дина Кушлу, амир-ахура[223], и Огул-хаджиба, прозванного Инандж-ханом, с тридцатью тысячами в Бухаре[224], своего дядю — по матери — Тагай-хана[225] и эмиров Гура, таких, как Хурмандж, Хурзур, сын 'Изз ад-Дина Карта[226], Хусам ад-Дина Мас'уд, и других /45/ с сорока тысячами в Самарканде[227], Фахр ад-Дина Хабаша, известного как 'Аййар ан-Насави[228], с войском Сиджистана в Термезе[229], Балхамур-хана в Вахше[230], Ай-Мухаммада, дядю — по матери — своего отца, в Балхе[231], Утрук-Пахлавана в Джендеруде[232], Огулджик-Малика в Хутталане[233], ['Ала' ад-Дина] ал-Буртаси в Кундузе[234] и Аслаба-хана в Валдже[235], а вообще он ни одного города Мавераннахра не оставил без большого войска, и в этом была ошибка. Если бы он дал бой татарам своими отрядами до того, как распределил их, то он схватил бы татар в охапку и начисто стер бы их с лица земли.

Когда Чингиз-хан подошел к границам султанских земель, то повел [войска] по направлению к Отрару и день и ночь непрерывно сражался за город, пока не завладел им[236]. Он велел привести к нему Инал-хана, затем приказал расплавить серебро и влить ему в уши и глаза. Так он был убит в мучении и был наказан за позорный свой поступок, за гнусное дело и за происки, осужденные всеми[237].

Глава 17

Рассказ об уловке, обернувшейся в пользу Чингиз-хана и против султана, который подозревал своих эмиров и поддался подстрекательству к тому, чтобы отделиться от них, и разобщил их

Когда Чингиз-хан овладел Отраром, к нему прибыл и беседовал с ним наедине Бадр ад-Дин ал-'Амид[238], замещавший в Отраре ас-Сафи ал-Акра', вазира султана в Стране тюрок. Бадр ад-Дин ненавидел султана за то, что тот во время окончательного захвата Отрарского владения убил его отца, кади ал-'Амида Са'да, его дядю — по отцу — кади Мансура и нескольких человек из его двоюродных братьев — по отцу — и его родни. Он сказал: «Пусть знает хан, что султан в моих глазах — самое ненавистное из творений Аллаха потому, что он погубил многих из моей семьи. Если бы я мог полностью отомстить ему, даже пожертвовав своей жизнью, я бы сделал это. Однако я сообщаю тебе, /46/ что султан еще велик и могуществен. Пусть не вводит тебя в заблуждение то, что он разделил свои войска в этих краях. Там при нем еще есть многочисленная армия, и он не нуждается в другой. А если бы он захотел, то собрал бы с просторов и обширных пространств своего государства еще вдвое больше этого. У меня есть мысль, чтобы ты применил против него хитрость, вследствие которой он стал бы подозревать эмиров своих войск». Он (Бадр ад-Дин) сообщил ему о неприязни и раздорах между султаном и его матерью. Беседа продолжалась, пока они не условились, что Бадр ад-Дин ал-'Амид подделает письма от имени военачальников — родственников матери султана, упоминая в них о том, что де «мы с нашими племенами и теми, кто ищет у нас убежища, пришли из Страны тюрок к султану, желая служить его матери. И мы помогали ему против всех государей земли, пока он не завладел ею, пока ему не покорились тираны и не подчинились подданные. И вот теперь изменилось его намерение в отношении прав его матери: он ведет себя заносчиво и непочтительно. Поэтому она приказывает оставить его без помощи. А мы ожидаем твоего прихода, чтобы следовать твоей воле и твоему желанию».

Чингиз-хан отправил эти письма через посредство одного из своих приближенных, якобы совершившего побег, а на самом деле посланного в глубокой тайне. Тот распространял их, и от таких предвестников гибели мир помрачился в глазах султана и ослабела его решимость в отношении своего предприятия, так как его постигла неудача в отношении тех, на кого он рассчитывал. И он начал разъединять их союз и рассеивать их сборище, объясняя это укреплением страны, как мы об этом упомянули.

Чингиз-хан послал одного из верных ему людей, хаджиба Данишманда[239], к Теркен-хатун в Хорезм, и тот передал: «Мне известно, как непочтительно поступил твой сын в отношении твоих прав. Вот теперь, в согласии с некоторыми из его эмиров, я выступаю против него, но я не стану нападать на те из областей, которыми владеешь ты. Если ты принимаешь это, то пришли ко мне кого-нибудь, кто удостоверит тебе мое обязательство, а затем тебе будут отданы Хорезм, Хорасан и то, что соседствует с ними по ту сторону Джейхуна».

/47/ Ответом ее на это послание было то, что она в испуге выехала из Хорезма и оставила его на произвол судьбы.

Глава 18

Рассказ о выезде Теркен-хатун из Хорезма в последних числах шестьсот шестнадцатого года[240]

Посол Чингиз-хана — вышеупомянутый хаджиб [Данишманд] прибыл в Хорезм одновременно с вестью о бегстве султана с берегов Джейхуна. Теркен-хатун была встревожена этой вестью настолько, что не стала обольщаться преуменьшением опасности. Она не сочла Хорезм надежным убежищем и взяла с собой всех, кого можно было взять из жен султана, его младших детей, а также сокровища его казны и выступила из Хорезма, прощаясь с ним. При этом прощании из глаз струились слезы, а сердца таяли.

Перед своим отъездом она совершила вопреки справедливости такое, что время отметило недобрым словом и заклеймило вечным позором на лице века. А именно: думая, что огонь этой смуты вскоре погаснет, а развязавшийся узел будет завязан снова и вскоре наступит утро после темной ночи, она приказала убить всех находившихся в Хорезме пленных владетелей, их сыновей и людей высоких степеней из числа видных садров и благородных господ. Всего их было двенадцать человек[241], находившихся под ее защитой. Среди них были, например, два сына[242] султана Тогрула ас-Салджуки, владетель Балха 'Имад ад-Дин, его сын — владетель Термеза ал-Малик Бахрам-шах[243], владетель Бамйана 'Ала' ад-Дин[244], владетель Вахша Джамал ад-Дин 'Умар, два сына владетеля Сугнака[245], что в Стране тюрок, и [еще] Бурхан ад-Дин Мухаммад Садр Джахан, его брат Ифтихар Джахан, его два сына, Малик ал-Ислам и 'Азиз ал-Ислам[246], и другие. /48/ Она не знала, что положить заплату на эту прореху и заштопать этот разрыв лучше было бы, обратившись к Аллаху всевышнему с раскаянием, и что обращение к справедливости похвально и в начале и в конце.

И вот она выступила из Хорезма в сопровождении тех, кто мог уйти. Для большинства людей оказалось трудным делом сопровождать ее, так как их души не позволяли им бросить то, что они собрали из имущества и накопили из дозволенного и запретного.

Она взяла с собой 'Умар-хана, сына правителя Языра[247]. Она отложила [его казнь], зная, что ему известны непроторенные дороги в его страну. Упомянутый ('Умар-хан) носил лакаб Сабур-хан («долготерпеливый»). Причиной его прозвания Сабур-ханом было то, что его брат Хинду-хан, когда захватил власть, велел выколоть ему глаза. Но тот, кто выполнял этот приказ, пожалел его и не тронул его глаз, сохранив ему зрение. Упомянутый притворялся слепым на протяжении одиннадцати лет, пока не умер Хинду-хан и пока Теркен-хатун не овладела областью Языр, ссылаясь на то, что Хинду-хан был женат на женщине из ее племени, ее родственнице. Тогда 'Умар-хан открыл глаза и отправился к султанскому двору, надеясь на утверждение владения за ним. Однако он не добился того, на что надеялся, а получил только прозвище Сабур-хан.

Так вот, упомянутый ('Умар-хан), находясь на службе у нее, выехал из Хорезма. С ней не было никого другого[248], на кого она могла бы положиться, чтобы отвратить несчастье, устранить бедствие и защититься от суровой беды. Все это время он верно служил ей. Когда же она приблизилась к пределам Языра, то стала бояться, что упомянутый покинет ее, и приказала отрубить ему голову. Он был убит беззащитный, погубленный вероломством. А она отправилась дальше с находившимися при ней женами [султана] и сокровищами и поднялась в крепость Илал[249], одну из самых неприступных крепостей Мазандарана. Она оставалась здесь до тех пор, пока татары окончательно не изгнали султана и [пока] он не нашел убежище на острове, где и умер. Об этом мы, если будет угодно Аллаху, расскажем дальше.

Крепость Илал находилась в осаде в течение четырех месяцев. Вокруг нее татары возвели стены /49/ и устроили в них ворота, которые запирались ночью и открывались днем. Таков был их обычай при осаде неприступных крепостей. [Так продолжается], пока положение крепости не станет безвыходным.

Особенно удивительно, что эту крепость — одну из крепостей Мазандарана, который отличается постоянными ливнями и обилием влаги, где редко проясняется небо и дожди льют чуть ли не беспрерывно, — покорила жажда. И вот определил Аллах всевышний, что во время осады небо оставалось ясным. Это вынудило ее (Теркен-хатун) просить пощады, и ей обещали ее. Она вышла [из крепости], и вместе с ней смещенный вазир Мухаммад ибн Салих. Говорят, что в момент, когда она выходила из крепости, поток воды устремился через ее ворота и в этот день все водоемы были переполнены. В этом тайна Аллаха всевышнего, единого в могуществе разрушать одни здания и воздвигать другие. «Поистине, в этом — напоминание для обладающих разумом!»[250].

Теркен-хатун была взята в плен[251], и ее увезли к Чингиз-хану. Слухи о ней время от времени доходили до Джалал ад-Дина во время его [владычества], но я не знаю, как обошлась с ней судьба после этого. Евнух Бадр ад-Дин Хилал, один из ее слуг, рассказал мне, что, когда надежда на ее освобождение была потеряна, сам он сумел спастись у Джалал ад-Дина, который окружил его заботой. Он оказался удачливым и получил высокую должность. Он сказал: «Я говорил ей: “Давай убежим к Джалал ад-Дину, сыну твоего сына и сокровищу твоего сердца. Ведь до нас часто доходят вести о его силе, могуществе и обширности его владения”. Она сказала: “Прочь, пропади он вовсе! Как я могу опуститься до того, чтобы стать зависимой от милости сына Ай-Чичек — так звали мать Джалал ад-Дина — и [находиться] под его покровительством, и это после моих детей Узлаг-шаха и Ак-шаха? Даже плен у Чингиз-хана и мое нынешнее унижение и позор для меня лучше, чем это!”»

/50/ Она питала к Джалал ад-Дину сильную ненависть. Упомянутый евнух рассказывал мне: «Ее положение в плену стало таким бедственным, что она не раз являлась к обеденному столу Чингиз-хана и приносила оттуда кое-что, и ей хватало этой пищи на несколько дней». А до этого [любое] ее приказание исполнялось в большинстве областей! И хвала Тому, кто изменяет обстоятельства — одно за другим.

Что касается младших детей султана, то все они были убиты, когда вышли из крепости Илал, за исключением младшего из них по возрасту — Кюмахи-шаха. Она (Теркен-хатун) привязалась к нему, проводя с ним дни несчастья и горя и часы страданий и скорби. Однажды она расчесывала ему волосы и говорила при этом: «Сегодня у меня так сжимается сердце, как никогда раньше». Вдруг подошел к ней один из сархангов[252] Чингиз-хана, чтобы взять мальчика. Его разлучили с ней, и больше она не видела его. Когда мальчика привели к нему (Чингиз-хану), он приказал задушить его, и тот был задушен. Вот и она в сем мире получила должное за то, что совершила, погубив и истребив детей государей.

Что касается дочерей султана, то каждую из них взял в жены кто-либо из изменников[253]. Исключением была Хан-Султан, та, которая была замужем за султаном султанов, правителем Самарканда 'Усманом[254]. Сын Чингиз-хана Души-хан оставил ее для себя[255]. А на Теркен-Султан, родной сестре Узлаг-шаха, женился хаджиб Данишманд, который в качестве посла Чингиз-хана приходил к Теркен-хатун.

Что касается положения отстраненного вазира Низам ал-Мулка, то он пребывал среди них в почете и милости, так как они знали, что мнение султана о нем изменилось и вазир был смещен со своей должности. Иногда Чингиз-хан приказывал ему проверить платежи некоторых областей, что было для него немалой честью. Так было, пока Души-хан не захватил Хорезм и не выместил свою злобу на его населении.

/51/ Певицы султана были доставлены к Чингиз-хану, и среди них красивая и привлекательная Бинт Занкиджа. Ее у Чингиз-хана выпросил самаркандский глазной врач (каххал) Зайн. Упомянутый когда-то излечил проклятого (Чингиз-хана) от офтальмии, и тот подарил ее ему. Каххал был человеком донельзя отвратительным по внешности и скверным в обращении. Поэтому она ненавидела его, и она была вправе не променять на подобного человека султана ислама, даже низведенного с вершин двух звезд Малой Медведицы (ал-Фаркадайн) на землю. Она находилась два или три дня у вазира, который постоянно пил, от каххала несколько раз являлись, требуя привести ее, а она отказывалась. Тогда каххал отправился к Чингиз-хану, бранясь, и передал, что вазир говорил: «Я имею на нее больше прав, чем кто-либо другой!» Чингиз-хан разгневался и велел привести вазира. Тот предстал перед Чингиз-ханом, который стал перечислять его измены своему господину и покровителю и вред, нанесенный им государству султана. И он нарушил данные вазиру обещания защиты и разрешил пролить на землю его запретную кровь.

Глава 19

Кое-что о положении Теркен-хатун и ее истории

Упомянутая была из племени Байавут, а это одна из ветвей [племени] Йемек. Когда положение ее стало высоким, она получила лакаб Худаванд-и джахан, что означает «Властительница мира». Она была дочерью Джанкиши, одного из тюркских государей. Текиш, сын Ил-Арслана, взял ее в жены так, как государи женятся на дочерях государей. Когда власть перешла к султану Мухаммаду по наследству от его отца Текиша, к нему примкнули племена Йемек и соседние с ними из тюрок. Благодаря им умножились силы султана, и он воспользовался их силой. По этой причине Теркен-хатун и распоряжалась в государстве[256], и как только султан завладевал какой-нибудь страной, он выделял там для нее лично важную область.

Она была величественна и разумна. Когда к ней поступали жалобы, она разбиралась в них беспристрастно /52/ и справедливо и была на стороне притесненного против обидчика, однако она с легкостью отваживалась на убийство. Она делала много доброго и полезного для страны, и, если бы мы перечислили все, что видели из ее великих дел, наша речь бы затянулась. Ее секретарями (куттаб ал-инша') были семь человек из числа знаменитых, достойных людей и больших господ. Если от нее и от султана поступали два различных указа по одному и тому же делу, то внимание обращалось только на дату и во всех странах действовали по последнему из них. Тугра' ее указов была такова: «Добродетель мира и веры Улуг-Теркен, царица женщин обоих миров». Девиз ее: «Ищу защиты только у Аллаха». Она писала его толстым каламом, превосходным почерком, так что ее знак (девиз) было трудно подделать.

Глава 20

Рассказ об отъезде султана из Келифа после завоевания Чингиз-ханом Бухары

Когда султан узнал о захвате Чингиз-ханом Отрара и уничтожении Инал-хана и бывших с ним войск[257], он остановился у границ Келифа[258] и Андхуда, выжидая подхода сборищ, выступивших с разных сторон, и не предпринимая ничего в ожидании непредвиденных событий, доставлявших ему тяготы ночей.

После захвата Отрара Чингиз-хан направился к Бухаре — самому близкому городу к средоточиям султанских знамен — и осадил ее[259]. Этим он стремился вбить клин между султаном и его войсками, разделенными так, что их нельзя уже было собрать, даже если бы султан понял [ошибочность] своих действий. И вот Чингиз-хан остановился у стен Бухары, окружил ее, умножив свои силы за счет /53/ согнанных сюда пехотинцев и всадников из Отрара. Сражение за Бухару продолжалось днем и ночью, пока он не завладел ею благодаря своей мощи и силе.

Когда амир-ахур Кушлу и находившиеся с ним сподвижники султана увидели, что Бухара вскоре будет взята, они, обсудив дело между собой, решили заменить позор поражения остатком решимости. Они сошлись на том, что выступят все, как один, и начнут атаку, чтобы избавиться от петли и спастись от тяжести гнета. Так они и поступили и вышли, и если бы Он (Аллах) пожелал, то имели бы успех.

Когда татары увидели, что дело плохо, положение серьезно, что лезвие заострено, а зло велико, они обратились вспять перед их авангардом и открыли им путь для бегства. Если бы мусульмане сопроводили одну атаку другой, отбрасывая их словно пинком в спину и ввязываясь в сражение, то обратили бы в бегство татар. Но так как судьба отвернулась от них, они довольствовались лишь своим спасением. Когда татары увидели, что их цель — [только] избавление, они бросились следом за ними, стали перекрывать пути их бегства и преследовали их до берегов Джейхуна. Из них спасся лишь Инандж-хан с небольшим отрядом. Гибель постигла большую часть этого войска. А из вещей, оружия, рабов и снаряжения татары захватили столько, что сами стали богаты, а их вьюки тяжелы.

Когда до султана дошло сообщение об этом горестном событии, оно вызвало у него тревогу и опечалило его, его сердце совсем ослабело и руки опустились. Он перешел Джейхун в жалком состоянии, утратив надежду защитить области Мавераннахра. Когда его положение стало бедственным и он потерял самых храбрых воинов, его покинули семь тысяч человек хита'и из [войск] его племянников — сыновей его дядьев по матери — и перебежали к татарам. Правитель Кундуза 'Ала' ад-Дин прибыл на подмогу Чингиз-хану, объявив о своей вражде с султаном. Перешел к нему и эмир Мах Руи, один из знатных людей Балха. Люди стали оставлять его и незаметно уходить, и с той поры власть ослабела, наступило /54/ похмелье, расторглись узы и подорвались решимость и мощь. Каждая веревка рвется, и каждое дело может прекратиться. Точно так же «Аллах дарует власть, кому пожелает, и отнимает власть, от кого пожелает»[260]. А Он — «исполнитель того, что Он желает»[261].

Когда от знатных лиц, упомянутых выше, до Чингиз-хана дошла весть — они сообщили ему, какой страх испытал султан, и уведомили его, как он пал духом, — он снарядил в поход двух предводителей: Джэбэ-нойана и Сюбете-Бахадура с тридцатью тысячами [воинов]. Они перешли реку, направляясь в Хорасан, и рыскали по стране. Угроза была выполнена, и кровопролитие, грабежи и разрушения были таковы, что ремесленники разбегались в страхе, а земледельцы скитались голые. Было извлечено открытое и закрытое, выжато явное и спрятанное, и не было слышно ни блеяния, ни рева: лишь кричали совы и отдавалось эхо.

[Люди] стали свидетелями таких бедствий, о каких не слыхали в древние века, во времена исчезнувших государств. Слыхано ли, чтобы [какая-то] орда выступила из мест восхода солнца, прошла по земле вплоть до Баб ал-Абваба[262], а оттуда перебралась в Страну кыпчаков, совершила на ее племена яростный набег и орудовала мечами наудачу? Не успевала она ступить на какую-нибудь землю, как разоряла ее, а захватив какой-нибудь город, разрушала его. Затем, после такого кругового похода, она возвратилась к своему повелителю через Хорезм невредимой и с добычей, погубив при этом пашни страны и приплод скота и поставив ее население под острия мечей. И все это менее чем за два года!

Поистине, «земля принадлежит Аллаху: Он дает ее в наследие, кому пожелает из Своих рабов, а конец — богобоязненным»[263].

Глава 21

Рассказ о том, какие бедствия и тревоги испытал султан до его смерти на острове моря Кулзум[264]

/55/ Когда султан перешел Джейхун, к нему на службу прибыл 'Имад ад-Дин Мухаммад ибн аш-Шадид ас-Сави, вазир его сына Рукн ад-Дина, владетеля Ирака. Его сын Рукн ад-Дин направил его (вазира) к султанскому двору будто бы для решения дел. Но втайне он хотел обрести покой, освободившись от вазира: еще до этого он жаловался султану на его высокомерие и произвол и на то, что тот в делах следует лишь своей прихоти и своему желанию.

Прибыв к султанскому двору и узнав о том, что предпринято против него, он стал плести сети хитрости, чтобы спастись из этого трудного положения. А это был человек, к речам которого прислушивались и советам которого следовали. И вот он начал нашептывать султану, что если [он] пройдет в Ирак, позабыв Хорасан и его жителей и пренебрегая местом своего рождения и водами, орошающими его приобретенное и унаследованное [владения], то к нему стекутся такие богатства и он [соберет] столько людей, что сумеет заделать брешь и залечить свои раны.

Это были лживые басни и обманчивые рассказы, «точно мираж в пустыне. Жаждущий считает его водой, а когда подойдет к нему, видит, что это — ничто»[265]. А султан отдал наилучшее и приобрел сомнительное, оставил столько областей и людей, что в сравнении с этим Ирак подобен понятию частицы (аш-шай') у му'тазилитов, даже ничтожнее, либо же монаде тех, кто признает ее существование, даже меньше ее[266]. Султан с берегов Джейхуна направился в Нишапур и оставался в Нишапуре днем только час[267] из-за страха, овладевшего его сердцем, боязни, обосновавшейся в глубине его души, из-за опасения, которое завело его в русло сомнений и не давало ему [возможности] сложить крылья для отдыха.

Эмир Тадж ад-Дин 'Умар ал-Бистами, который был одним из вакилдаров[268], рассказывал: «Во время этого своего перехода в Ирак султан прибыл в Бистам[269]. Он позвал меня к себе и велел [кому-то] принести /56/ десять сундуков. А затем спросил: “Знаешь ли ты, что в них?” Я сказал: “Султан более сведущ в этом”. Он сказал: “Все это драгоценные камни, которым нет цены. Известна стоимость только этих двух, — он указал на два из них. — В них столько драгоценностей, что их стоимость равняется хараджу всей земли”. Он велел мне отвезти их в крепость Ардахн[270]. Это одна из самых неприступных крепостей на земле, орлы и те не достигали ее высоты, и ее обитатели видели птиц только сверху. Я отвез сундуки туда и у тамошнего вали взял расписку в том, что доставил их в запечатанном виде. Впоследствии, когда татары разошлись по многим странам и оказались в безопасности со стороны султана, они осадили упомянутую крепость, пока вали не заключил с ними перемирия на условиях передачи им сундуков, которые они получили запечатанными. Их отправили Чингиз-хану».

Так вот, прибыв в Ирак[271], султан остановился в долине Даулатабада[272], а это один из округов Хамадана. Он оставался здесь лишь несколько дней, имея при себе из тех, кого извергла страна, — скорее из жалких остатков отступивших — около двадцати тысяч всадников. Но то, что так устрашило его, было не чем иным, как боевым кличем и вражеской конницей, окружившей его сплошь словно линия окружности. Сам он ускользнул от нее, но гибель постигла большую часть его приближенных. 'Имад ал-Мулк был в числе тех, кто был убит в тот день. Султан же с небольшим количеством своих спутников и свиты спасся бегством в Джил[273], а затем оттуда в Исфизар, а это самая неприступная область Мазандарана[274] из-за ее узких ущелий и теснин. Далее отсюда он перебрался к побережью моря и здесь остановился близ гавани, в одном из ее селений[275]. Он посещал мечеть, где совершал по пяти молитв с имамом деревни, тот читал ему Коран, а он плакал, давал обеты и заверял Аллаха всевышнего, что установит справедливость, если Тот предопределит ему спасение и укрепит устои его государства, пока неожиданно не напали /57/ на него (селение) татары. С ними находился Рукн ад-Дин Кабуд-Джама[276]. Султан когда-то убил его дядю по отцу Нусрат ад-Дина и его сына 'Изз ад-Дина Кай-Хусрау и завладел их страной. И вот Рукн ад-Дин теперь воспользовался случаем, присоединился к татарам и захватил область, принадлежавшую его дяде, и не было здесь никого, кто бы мог с ним соперничать.

Когда татары неожиданно для султана напали на это селение, он сел на судно. Тут же на судно посыпались стрелы с их стороны, а группа их людей вслед за ним бросилась в воду, стремясь захватить султана. Но поспешность привела их к гибели, а вода доставила [адский] огонь.

Некоторые из тех, кто был на судне с султаном, рассказывали мне: «Когда мы вели судно, султан заболел плевритом и потерял надежду остаться в живых. В явном отчаянии и печали он говорил: “Из всех областей земли, которыми мы владели, не осталось у нас даже двух локтей, чтобы выкопать могилу. Но сей мир — это не дом для живущего; полагаться на его прочность — значит предаваться самообману и обольщению. Это всего лишь обитель для странников, через одни ворота которой входят, а через другие выходят. “Назидайтесь, обладающие зрением!”[277]».

Они рассказали мне: «Прибыв на остров[278], он очень обрадовался этому и пребывал здесь одиноким изгнанником, не владея ни полученным по наследству, ни вновь приобретенным. А болезнь его все усиливалась. Среди жителей Мазандарана были люди, которые приносили ему еду и то, чего ему хотелось.

Он как-то сказал: “Иной раз мне хочется, чтобы у меня был конь, который пасся бы вокруг этого моего шатра”. — Для него был разбит небольшой шатер. — Когда об этом услышал малик Тадж ад-Дин [ал-]Хасан[279] — а он был одним из сархангов султана и возвысился до сана малика при Джалал ад-Дине, который воздал ему должное милостями и щедротами за его службу султану в эти дни и дал ему во владение Астрабад /58/ с его округами и крепостями, — он подарил султану буланого коня».

А в прежние времена старший конюший султана эмир Ихтийар ад-Дин — у него было собрано тридцать тысяч коней — говорил, бывало: «А если я захочу, то доведу их количество до шестидесяти тысяч и не истрачу ни одного динара или дирхема. Достаточно мне для этого призвать от каждого табуна (душар) лошадей султана, имеющихся в стране, по одному чабану, и число коней еще увеличится на тридцать тысяч». Пусть вдумчивый судит, насколько различны эти два положения, и извлечет уроки! Да!

Если кто-нибудь в эти дни приносил немного съестного или что-либо другое, он писал для него указ о высокой должности или о значительном владении икта'. Нередко такой человек сам брался писать грамоту, так как у султана не было тех, кто бы писал «островные указы». Все это были скорее послания на имя Джалал ад-Дина. И когда он появился [в стране] и грамоты предъявили ему, он утвердил их полностью. А если у кого-нибудь был нож или полотенце либо же [иной] знак султана, обозначавший икта' или должность, то Джалал ад-Дин целовал эту вещь, принимал и подписывал распоряжение об этом.

Когда султана здесь, на острове, настигла смерть[280] и дни его для завершения его долга [перед Аллахом] истекли, его омыли близкие слуги — чавуш[281] Шамс ад-Дин Махмуд ибн Йалаг и старший постельничий Мукарраб ад-Дин, имевший титул главного конюшего. У султана не было даже савана, в который его можно было бы завернуть. Тогда упомянутый Шамс ад-Дин завернул его в саван из своей рубахи[282]. Он был похоронен на острове, и было это в шестьсот семнадцатом году[283].

Он унижал владык, охотился на господ

и каждого могущественного превращал в покорного.

/59/ Вокруг него теснились послушные владыки —

их приводили к нему одного за другим.

И когда укрепилось его дело,

земля стала для него малой,

А величие внушило ему, что судьба,

если захочет уничтожить его, отступит в бессилии.

Тогда и пришла к нему разгневанная смерть,

обратив против него блестящий меч,

И не смогли помочь ему люди, защитники его,

и ни один вождь не указал ему выхода.

Таков удел тех, кто злорадствует, —

век губит их поколение за поколением!

Глава 22

Рассказ о прибытии Шихаб ад-Дина ал-Хиваки из Хорезма в Насу, об осаде татарами Насы, убийстве Шихаб ад-Дина и истреблении населения [Насы]

Шихаб ад-Дин Абу Са'д ибн 'Имран[284] был выдающимся, достойным факихом, муфтием толка аш-Шафи'и[285], да будет доволен им Аллах!

К фикху он прибавил [знание] лексикологии, медицины, диалектики и других наук красноречия, языкознания и [науки] о хорошем управлении. Юпитер был приобретателем его успеха, Меркурий — слушателем его поучений. Проницательный был ничтожен рядом с его сметливостью, самый остроумный был слугой его мысли. Он достиг при султане такой степени, после которой не остается места для желания большей, ибо нельзя возвыситься выше неба. Он (султан) советовался с ним по серьезным вопросам и прислушивался к его мнению в важнейших делах. И не раз можно было видеть, как владыки и вазиры земли, люди высоких степеней из числа эмиров стояли у его дверей рядами, а он в это время по обыкновению обучал имамов. Он вел /60/ преподавание в пяти мадрасах Хорезма и не прерывал здесь занятий, пока не уезжал, и тогда хаджибы [султана] могли беседовать с ним о [различных] делах. Иной раз проситель ждал у дверей год или более, уходя и снова возвращаясь, и не мог добиться решения по своему делу из-за того, что дела были многочисленны, государство обширно, а толпа просителей велика. Султан нуждался в печати, чтобы ставить свой знак, а именно: «Уповаю на Аллаха единого». Его замещала, заверяя печатью указы, старшая из его дочерей, Хан-Султан, потому что указов стало так много, что на то, чтобы ставить знак, уходила большая часть времени султана, и это отвлекало его от других важных дел. Поэтому в последние годы сам он ставил знак лишь на указах, содержавших особо важные распоряжения.

О высокой степени Шихаб ад-Дина Абу Са'да свидетельствует и то, что в тех случаях, когда послание исходило на имя кого-либо из владетелей, кто бы он ни был, его имя упоминалось в конце указа после имени вазира. Что касается Шихаб ад-Дина, то в знак его величия и почтения к его степени его имя не упоминалось, чтобы оно не стояло после [имени] вазира, а писалось так: «По высочайшему повелению, да возвеличит Аллах повелителя, и по верховному указу, да пребудет оно вечно великим!» Дальше шли упомянутые нами лакабы вазира, а затем писали в соответствии с посланием, поступившим для переписки [набело].

Он (Шихаб ад-Дин) построил при шафиитской мечети в Хорезме библиотеку, подобной которой не видели ни раньше, ни впоследствии. Когда он решил выступить из Хорезма, потеряв надежду на возвращение туда, он не хотел оставлять книги и взял с собой самые дорогие из них. После его убийства в Насе они попали в руки простонародья и черни. Я стал разыскивать их, собирал их и приобрел наиболее ценные из них. Я владел ими, пока не очутился, влекомый руками чужбины, то в восточной, то в западной части земли. Я оставил их в крепости вместе с тем, что имел из унаследованного /61/ и приобретенного. Впоследствии из всего покинутого я сожалел только о книгах.

Когда упомянутый (Шихаб ад-Дин) прибыл в Насу с большим количеством людей из числа жителей Хорезма, он остановился здесь и стал ждать возобновления сообщений от султана, чтобы явиться к нему на службу. И вот поступило известие о его прибытии в Нишапур и поспешном отъезде оттуда. Шихаб ад-Дин растерялся и не знал, что предпринять, решимость его исчезла, и в мысли появилось смятение. Так было до тех пор, пока не прибыл один из эмиров Насы, Баха' ад-Дин Мухаммад ибн Абу Сахл, и не сообщил, что, когда султан в страхе бежал, он поручил ему отправиться в Насу и предупредить людей, сказав им: «Поистине, враг не таков, как Другие войска. Лучший образ действий — это очистить страну и Удалиться на время в пустыни и в горы, пока они не соберут во время нападений то, чем насытятся их глаза и руки, и не возвратятся, А люди спасутся от их внезапных набегов. Затем, если жители Насы могут восстановить свою крепость — ее перед тем разрушил султан, — то мы разрешаем им отстроить ее вновь и укрепиться в ней».

Султан Текиш [в свое время] несколько раз пытался завладеть [Насой], но не мог одолеть ее. Потеряв надежду на захват ее своими силами, он заключил мир с ее правителем 'Имад ад-Дином Мухаммадом ибн 'Умаром ибн Хамзой[286], надел ему на шею петлю подчинения себе и заставил его участвовать в завоевании остальных городов Хорасана, близких и отдаленных от Насы. Он не оставил в Хорасане ни одного непокоренного города.

Спустя год или несколько раньше после смерти Текиша умер 'Имад ад-Дин, а через шесть месяцев после его смерти умер его старший сын и наследник — Насир ад-Дин Са'ид. Говорили, что он подослал к своему отцу кого-то, кто /62/ напоил его смертельным ядом. Но после него он недолго наслаждался властью.

Тогда султан отправился в Насу и увез в Хорезм малолетних детей 'Имад ад-Дина и его казну. Дети его оставались здесь в заточении, пока не пришли татары, тогда они и освободились, о чем мы расскажем дальше.

Когда султан отнял у них Насу, он велел разрушить ее крепость, и она была разрушена до самого основания. По этому месту прошли плугами и боронами так, что вся почва была разрыхлена, и в знак мести здесь посеяли ячмень. А это была одна из самых удивительных крепостей, построенных на холмах. Она отличалась тем, что была очень велика и вмещала множество народа. Не было такого жителя города, богатого или бедного, который не имел бы здесь своего двора или дома. В середине ее была другая крепость для правителей, выше той, и вода текла отсюда в ту крепость, что ниже ее. В нижней крепости вода появлялась только на глубине семидесяти локтей. Причиной этого, как говорили, было то, что верхняя крепость была на горе и там был родник, а та, которая ниже, сооружена на земле, свезенной к подножию горы.

Когда во времена Гиштаспа, царя персов[287], Наса стала рубежом, преграждающим путь, и границей, разделяющей тюрок и персов, население этой области принудили собирать эту землю к подножию горы; поэтому крепость стала большой.

Так вот, когда они услыхали то, что передал Баха' ад-Дин Мухаммад ибн Абу Сахл от имени султана, они предпочли восстановление крепости уходу из города. И вазир Захир ад-Дин Мас'уд ибн ал-Мунаввар аш-Шаши приступил к ее строительству, прибегнув к принудительным работам (сухра). Он изменил ее [вид] и в итоге построил вокруг нее стену, [высотой] такую, как садовая ограда, и люди закрепились в ней. С ними остались и Шихаб ад-Дин Абу Са'д ибн 'Имран ал-Хиваки, и некоторое число из жителей Хорезма. Узнав о пребывании здесь упомянутого (Шихаб ад-Дина), эмир Тадж ад-Дин Мухаммад ибн Са'ид, его дядя — по матери — эмир 'Изз ад-Дин /63/ Кай-Хусрау и несколько эмиров Хорасана пожелали присоединиться к нему и остаться с ним в дни бедствия для того, чтобы это принесло им пользу, как заслуга перед султаном, и оградило их от козней случайных людей.

И случилось так, что Чингиз-хан отрядил [для похода] на Хорасан своего зятя Тогачар-нойана[288] и эмира из числа своих предводителей по имени Берке-нойан[289] с десятью тысячами всадников, чтобы они разграбили, сожгли страну, высосали мозг ее костей и кровь ее жил и очистили ее от жалких остатков и последних искр жизни. Отдельный отряд из них во главе с эмиром, известным по имени Бел-Куш, достиг Насы. Жители ее метали стрелы им навстречу. Одна стрела попала в грудь Бел-Куша, и он упал мертвым. За это они отомстили жителям Насы и осадили ее раньше других городов Хорасана. Они подошли к ней с полчищем, надвигавшимся словно черная ночь, и осаждали ее крепость на протяжении пятнадцати дней, не прекращая сражения ни днем, ни ночью. Против нее было установлено двадцать катапульт, которые тащили люди, собранные из областей Хорасана. Татары гнали пленных под прикрытиями-домами вроде таранов, сделанными из дерева и покрытыми шкурами. Если пленные возвращались, не доставив прикрытия к стене, им рубили головы. Поэтому они были настойчивы и наконец пробили брешь, которую нельзя было заделать. После этого все татары надели свои доспехи и ночью бросились штурмовать [крепость], овладели стеной и разошлись по ней, а жители спрятались в своих домах. А когда настал день, татары спустились к ним со стены и погнали их на открытое место за садами, называемое 'Адрабан, будто стадо овец, /64/ которое сгоняют пастухи.

Татары не протянули своих рук к добыче и грабежу, пока не собрали их с детьми и женщинами на этом обширном пространстве. Вопли разрывали покровы небес, и крики наполняли воздух. Затем они приказали людям крепко связать друг друга, и те покорно исполнили это. Между тем, если бы они не сделали этого, а разбежались бы, стремясь к спасению, и бежали [даже] без боя — ведь горы близко, — то большинство их спаслось бы. И вот, когда они были связаны, татары подошли к ним с луками, бросили их на землю и накормили ими земных червей и птиц небесных. И сколько было пролитой крови, разорванных покровов, детей, убитых и брошенных у груди своих погибших матерей! Количество убитых из числа жителей Насы и тех, кто находился здесь из чужестранцев и подданных ее округа, было семьдесят тысяч. А ведь это был лишь один из округов Хорасана!

Шихаб ад-Дина ал-Хиваки и его сына, достойного саййида Тадж ад-Дина, привели связанными к Тогачар-нойану и Берке-нойану. Были доставлены также и сундуки с сокровищами Шихаб ад-Дина, которые были опорожнены перед ним, так что золото оказалось между ним и татарскими вождями. Оба они были убиты как мученики, а он (Шихаб ад-Дин) теперь похоронен в Насе в мазаре, называемом Мил Джафта.

Глава 23

Краткое описание того, что случилось в Хорасане после бегства султана, — нет нужды в подробностях, ибо обстоятельства похожи друг на друга: повсюду только смерть, везде разрушение

Когда султан, спасаясь, отправился в Ирак, оставив позади области Хорасана и пренебрегая ими, за ним в погоню пустились /65/ Джэбэ-нойан и Сюбете-Бахадур. А через реку [Джейхун] переправились в Хорасан проклятые Тогачар и Берке, и в Насе произошло то, о чем мы уже рассказали. Они (татары) разошлись по областям Хорасана, образовав отдельные отряды, и распространили [огонь] поджога. И всякий раз, когда один из таких отрядов в количестве тысячи всадников нападал на какую-либо местность, он собирал людей из окрестных деревень и двигался с ними к городу, где их силами ставили катапульты и пробивали бреши в стенах, пока не овладевали городом. А тогда не оставалось в нем никого, кто мог бы развести огонь или жить в доме. И душами овладел страх, причем у попавшего в плен было спокойнее на душе, чем у того, кто сидел дома, ожидая исхода событий.

В это время я находился в своей крепости, известной под названием Хурандиз, одной из лучших крепостей Хорасана. Мне неизвестно, кто из моих предков первым владел ею, так как рассказы о ней противоречат друг другу в зависимости от склонностей [рассказчиков], а мне надлежит говорить только правду. Считают, что она находится в руках моих предков с тех пор, как возник ислам и занялась его заря в Хорасане. А Аллах об этом знает лучше!

И вот в те дни, когда мир бушевал в смятении, крепость стала местом, куда бежали пленные, и убежищем для охваченных страхом, так как она была центром области, серединой возделанной местности. [Люди], имевшие свиту, и самые известные обладатели богатств спасались сюда бегством, босые и голые, и я по мере возможности прикрывал их наготу и помогал им в том, что их постигло, а затем провожал их к тем из их родственников, кого миновали мечи. И татары продолжали действовать таким образом, пока не захватили Хорасан до самых его окраин.

К ним перешел некто по имени Хабаш, происходивший из Касиджа, а это одно из имений Устува Хабушана[290]. Он был сархангом, но они, издеваясь, смеха ради титуловали его маликом, поставили его во главе вероотступников и поручили ему установку катапульт /66/ и управление пехотинцами. Люди претерпели от него страшные бедствия, невыносимые унижения и мучения, ниспосланные небесами. Он вступил на скверный путь и стал писать ра'исам поместий, а селения Хорасана имели стены, рвы и мечети, и ра'исы их были могущественны. И вот он приказывал какому-нибудь из них, чтобы тот явился сам вместе со своими подданными и доставил лопаты и мотыги, а также столько, сколько могли, луков и осадных орудий. И если ра'ис соглашался на это, то он (Хабаш) осаждал их силами какой-нибудь город, захватывал его и изливал на жителей жестокие мучения. Если же кто-нибудь из ра'исов пренебрегал этим приказом и уклонялся, то Хабаш шел к нему, осаждал его, выводил из укрепления его и тех, кто был с ним, предавая их мечу и отправляя по пути смерти.

Татары откладывали осаду Нишапура и предпочитали разорять другие округа, считавшиеся подчиненными ему, пока не закончили разрушение их всех: здесь было более двадцати городов. Затем со всеми своими силами они направились к Нишапуру, чтобы наказать его жителей большой бедой. К городу собрались и те их племена, которые были рассеяны в разных концах Хорасана. Когда татары подошли к нему, жители его выступили, начав сражение, и в грудь проклятого Тогачара попала стрела, завладевшая местом его души и избавившая людей от его зла: он отправился в «огонь Аллаха воспламененный, который вздымается над сердцами»[291].

Убедившись в превосходстве простонародья, татары поняли, что Нишапур удастся взять лишь с помощью подкреплений. Тогда они отложили осаду и написали Чингиз-хану, обращаясь за подкреплением и помощью. Он послал к ним Кутуку-нойана, Кед-Бука-нойана, Толан-Черби и некоторых других эмиров с пятьюдесятью тысячами всадников. Они подошли к Нишапуру и окружили его в конце шестьсот восемнадцатого года[292][293]. Это было после /67/ ухода Джалал ад-Дина в Индию, о чем мы расскажем, если будет угодно Аллаху.

Когда татары приблизились, они остановились восточнее города, в деревне Нушджан, где было много деревьев и имелась в изобилии вода. Они находились здесь, пока не восполнили недостатка в осадных орудиях: защитных стенах, подвижных башнях, катапультах и таранах. Они направились к Нишапуру и в тот же день установили двести катапульт с полным оснащением и метали из них. Через три дня они овладели им и причинили ему то же, что и остальным городам. Он стал таким же, как и другие, и по нему прошел поток, несчастье охватило его кругом, и день и ночь оплакивали его. Затем татары приказали пленным сровнять его лопатами, пока земля не стала ровной, без комьев и камней, и всадник не мог бы здесь споткнуться, а они играли здесь в мяч. Большая часть жителей погибла под землей, так как они до этого устроили себе подвалы и подземные ходы, полагая, что они смогут там удержаться.

Когда Джалал ад-Дин, как об этом будет сказано далее, вернулся из Индии и завладел областями Хорасана и соседними с ним частями Ирака и Мазандарана, то, несмотря на их разорение, откапывание кладов отдавалось на откуп за три тысячи динаров в год. Чаще всего откупщик брал на себя уплату такой суммы и в один день добывал ее, так как деньги были засыпаны в ямах вместе с их владельцами. Подобное происходило повсеместно и в других городах Хорасана, Хорезма, Ирака, Мазандарана, Аррана, Азербайджана, Гура, Газны, Бамйана, Сиджистана вплоть до границ Индии.

И если бы я рассказывал об этом подробно, то ничего не пришлось бы изменять, кроме имени осаждавшего и осажденного, и нет нужды продолжать речь об этом.

/68/ Глава 24

Рассказ о том, как султан назначил наследником престола своего сына Джалал ад-Дина Манкбурны и отстранил [от наследования] другого сына — Кутб ад-Дина Узлаг-шаха

Мы уже упоминали, что наследником престола был назначен Кутб ад-Дин Узлаг-шах, поскольку в то время приходилось потворствовать желаниям Теркен-хатун и следовать ее воле как вблизи, так и вдали от нее.

Когда болезнь султана на острове усилилась и он узнал, что его мать попала в плен, он призвал Джалал ад-Дина и находившихся на острове двух его братьев, Узлаг-шаха и Ак-шаха, и сказал: «Узы власти порвались, устои державы ослаблены и разрушены. Стало ясно, какие цели у этого врага: его когти и зубы крепко вцепились в страну. Отомстить ему за меня может лишь мой сын Манкбурны. И вот я назначаю его наследником престола, а вам обоим надлежит подчиняться ему и вступить на путь следования за ним». Затем он собственноручно прикрепил свой меч к бедру Джалал ад-Дина. После этого он оставался в живых всего несколько дней и скончался, представ перед своим господом. Он сошел в могилу со своим горем, да помилует его Аллах всевышний!

Глава 25

Рассказ о положении Хорезма после отъезда Теркен-хатун оттуда

Когда упомянутая выехала из Хорезма и покинула его, она не оставила там никого, кто мог бы упорядочить дела и управлять массой [людей]. Власть над [городом] взял в свои руки 'Али Кух-и Даруган[294], а он был смутьян и забияка[295]. Кух-и Даруганом его прозвали за его большую лживость; значение этого имени: «ложь такая, как гора».

Из-за неумения устроить дела, незнания законов управления и ничтожности его понятия в делах руководства люди оказались в тяжелом положении и смятении. Исчез почтительный страх /69/ перед властью. Души людей склонились к тому, что в их природе: к междоусобице, взаимной вражде и ненависти. Доходы дивана стали объектом расхищения для любого мошенника и добычей каждого хищника. Если упомянутый Кух-и Даруган писал требование в какую-либо местность о сборе хараджа в сумме ста тысяч динаров, а ему доставляли из них только одну тысячу динаров, то он радовался и этому. Ему казалось, что эти деньги — дар, великодушно отданный ему, что это — проявление любви и расположения к нему.

Так продолжалось до тех пор, пока не возвратились в Хорезм после смерти султана некоторые чиновники дивана, такие, как мушриф[296] 'Имад ад-Дин и Шараф ад-Дин Кёпек[297]. Они подделали письма от имени султана, а так как люди еще не знали о кончине султана, то они взяли в руки средства дивана. Кух-и Даруган воздержался от решения дел, так как услыхал, что султан жив и [противостоит] татарам.

Положение [в Хорезме] оставалось таким до возвращения сюда Джалал ад-Дина и его двух братьев, Узлаг-шаха и Ак-шаха, после смерти султана.

Глава 26

Рассказ о том, как возвратились в Хорезм Джалал ад-Дин и его братья Узлаг-шах и Ак-шах и как они в испуге бежали оттуда, разделившись на две группы по причине раздоров

Когда султан отправился к милости Аллаха и был похоронен на острове, как это описано ранее, Джалал ад-Дин с двумя упомянутыми братьями перебрался морем в Хорезм. С ними было около семидесяти всадников. Когда они приблизились к Хорезму, их встретили из города с лошадьми, оружием и знаменами, и благодаря этому улучшилось их положение. Прекратилось расстройство, и люди радовались их прибытию, как радуется человек, страдавший недугом, но получивший спасительное лекарство, или как тот, кого отчаялись /70/ увидеть, а он вернулся к своим друзьям.

К ним собралось семь тысяч всадников из числа султанских войск, из тех, кто скрывался в пустынях и кого выбросили в Хорезм разные сборища и группы. Большая часть их была из племени Байавут, а предводителем их был Бучи-Пахлаван, прозванный Кутлуг-ханом. Они питали склонность к Узлаг-шаху из-за родственных связей с ним, отвергали его согласие на отказ [от наследования], отвечая неблагодарностью на благое дело. Они сговорились схватить Джалал ад-Дина и заточить его или же убить. О том, что готовится против Джалал ад-Дина, узнал Инандж-хан[298]. Он сообщил ему об этом и посоветовал уехать. И он пустился в путь, направляясь в Хорасан с тремястами всадников во главе с Дамир-Маликом[299]. А те (Узлаг-шах и Ак-шах) оставались после него в Хорезме три дня. Они получили тревожную весть о движении татар со стороны Мавераннахра по направлению к Хорезму. Тогда они выступили вслед за Джалал ад-Дином, направляясь в Хорасан. В дальнейшем, если будет угодно Аллаху, мы расскажем о том, что произошло с ними и с Джалал ад-Дином после их отъезда.

Глава 27

Рассказ о Низам ад-Дине ас-Сам'ани, о его пребывании в моей крепости Хурандиз на протяжении некоторого времени и о его поспешном отъезде из нее из-за боязни

Низам ад-Дин ас-Сам'ани[300] был из семьи достойных ученых и ра'исов, обладал добродетелями, унаследованными с тех времен, когда свет стал приходить на смену мраку, а ночи и дни стали чередоваться. Члены благородных семей не отрицали [древности] их происхождения, а если кого-нибудь из них встречали, то говорили: «Я встретил господина». Упомянутый был благородным, достойным, даже скорее звездой достоинств. Светило падало к стопам его, знатоки красноречия чуть ли не поклонялись ему. Когда он произносил речь, говорилось: «Да не сомкнутся [его уста]!», а когда /71/ писал, то просили: «Да не остановятся его десять [пальцев]!»

Он был переведен в Хорезм по желанию султана, с тем чтобы подобный человек постоянно находился при нем и он [мог] советоваться с ним о делах и устроении государства. Он получил от султана завидный чин и высокое положение. Когда он оставил султанскую службу, то захотел укрыть в какой-либо крепости то, что сохранилось, страшась утратить последнее, еще не захваченное бедой. Он прибыл в крепость Хурандиз и пробыл там два месяца. Несмотря на свою знатность и высокое положение, он несколько раз выступал в крепости с проповедями из-за жара его души и колебания его надежд. Возможно, если бы его попросили выступить с проповедью в Хорезме, когда люди были [обычными] людьми и время — [обычным] временем[301], он отказался бы от этого. Когда он в своей проповеди упоминал о султане, то не мог удержаться от плача, начинал рыдать и слушавшие тоже начинали плакать и кричать.

Когда татары овладели Насой — а это был первый из захваченных ими городов Хорасана — и он узнал о том, что они убили имама Шихаб ад-Дина ал-Хиваки — да смилостивится над ним Аллах, — его охватил страх и им овладели испуг и трусость. Вместе со мной он обходил укрепления крепости и показывал мне места, с которых соскользнули бы муравьи, если бы поднимались, и куда не могла бы залететь птица в высоком полете, и говорил: «Вот здесь появятся татары!»

Случилось так, что один из главных [татарских] тиранов, Начин-нойан[302], на третий день после захвата ими Насы прибыл к крепости и подступил к тому единственному месту, откуда можно было спуститься [из нее]. Едва Низам ад-Дин увидел это, его терпение истощилось и он впал в панику. Он настоял на том, чтобы я проводил его по горам какой-либо /72/ безопасной стороной вместе с его свитой, вьючными животными, гулямами и всем скарбом. Я сделал это с неодобрением скрытым, даже явным и удивился страху, который овладел столпами и вельможами державы. Они при этом не верили, что крепость может [их] защитить и что какая-то сила может отразить и отогнать [врага]. Да сохранит Аллах нас от беспомощности!

И вот упомянутый (Низам ад-Дин) ночью спустился [из крепости] по горам с западной их стороны, татары же расположились с восточной стороны. Когда они спустились с горы, то оказались на холме, по которому нельзя было пройти, и они катились до самого подножия холма. При этом у них разбилось несколько вьючных животных. Упомянутый прибыл в Хорезм, где в то время находились вернувшиеся с острова сыновья султана, и прислал указ Узлаг-шаха [о пожаловании мне] богатого икта'.

Так вот, когда проклятый Начин-нойан увидел, что эта крепость как орел в воздухе — нет [к ней] ни доступа, ни приступа, он направил посла и предъявил требования. Он потребовал десять тысяч локтей сукна и предъявил несколько других подлых требований на свой позор, а он был отмечен его бесчестьем и клеймен его огнем или, скорее, срамом. Для него не было достаточно одежд, захваченных у жителей Насы! Я согласился на то, что он требовал, чтобы отвратить большую беду при помощи меньшей.

Когда ткани были собраны, никто из крепости не осмеливался отнести их, так как все знали, что они (татары) убивают всякого, кто выполняет их желание. Наконец два дряхлых старика из жителей крепости добровольно согласились на это. Они привели своих детей и завещали заботиться о них и делать им добро, если они оба будут убиты. Это сукно было доставлено проклятому, тот принял его, убил обоих стариков и удалился. Затем он стал совершать набеги на всю округу и согнал столько скота, что им наполнились степи и стали тесны для него равнины и пустыни. Ничто не миновало его рук, а селения сжигались дотла.

/73/ Очень удивительно следующее: в то время как гибель распространилась по всему Хорасану, а упомянутая крепость отличалась от других мест тем, что уцелела от их набегов и избежала их мести, в ней появилась чума и принесла гибель большей части ее жителей. В один день из крепости выходило столько похоронных процессий, что они догоняли одна другую. Ангел смерти избавил их от мучений осады. И слава Тому, кто назначил смерть [уделом] для тварей! И хорошо сказал тот, кто сказал:

Кто не гибнет от меча — гибнет иначе!

Различны причины, но беда одна!

Глава 28

Рассказ об отъезде Джалал ад-Дина из Хорезма и причина этого

Когда Джалал ад-Дин узнал, что его брат Узлаг-шах и эмиры, выступающие заодно с ним, решили схватить его и сговорились его уничтожить, он пустился в путь с тремястами всадников во главе с Дамир-Маликом. Он за несколько дней пересек пустыню, отделяющую Хорезм от Хорасана, а караваны ее проходят за шестнадцать дней пути при обычных чередованиях переходов и остановок. Он вышел из пустыни к округу Насы.

Чингиз-хан же, получив сообщение о возвращении сыновей султана в Хорезм, направил туда огромное войско и приказал войскам в Хорасане рассеяться по границе упомянутой пустыни и наблюдать из засад. Они устроили вокруг этой пустыни кольцо от границ Мерва до пределов Шахристаны[303], а это один из округов Фаравы[304], с тем чтобы схватить сыновей султана, когда те, вытесненные из Хорезма, задумают уйти в Хорасан. На границе пустыни, близ Насы, стояло семьсот всадников из них (татар), и люди не знали причины их пребывания здесь, пока /74/ из пустыни не вышел Джалал ад-Дин. Он сразился с ними, и каждая из сторон достигла предела возможного в поражении врагов, в ударах, наносимых мечами и копьями. Битва закончилась поражением татар. Они бросили награбленную добычу, свои пожитки, снаряжение, оружие и припасы. Из них спаслись лишь редкие одиночки и бежавшие заранее. Это был первый мусульманский меч, обагрившийся их кровью и игравший частями их тел.

Джалал ад-Дин говорил мне после того, как его дело возвысилось и его власть укрепилась: «Если бы не твои татары — то есть татары округа Насы — и не подмога лошадьми, принадлежавшими им, нам не удалось бы добраться до Нишапура из-за слабости наших коней, на которых мы пересекли пустыню». А часть татар, потеряв надежду спастись от мечей и копий, в беспорядке бежала, [скрываясь] в каналах округа, но крестьяне извлекали их и гнали к городу, где им рубили головы.

В ту пору я находился в городе Насе на службе у эмира Ихтийар ад-Дина Занги ибн Мухаммада ибн Хамзы. Упомянутый еще не знал, чем закончилось дело с татарами, как вдруг к нему прибыло письмо от ра'иса Джаванманда — а это одно из селений Насы. В нем говорилось: «К нам сегодня днем прибыли всадники в количестве около трехсот человек с черными знаменами. Они утверждали, что среди них Джалал ад-Дин и что они истребили татар, находившихся близ Насы. Мы не поверили им, пока кто-то из них не подошел близко к стене и не сказал: “Вам простительна эта осторожность, и султан благодарит вас за это. Спустите нам что-либо из съестного и корма для коней, чтобы утолить голод и помочь нам продолжить путь. Иначе вы, потом узнав положение, пожалеете”». /75/ Он (ра'ис) продолжал: «Тогда мы спустили им то, в чем они нуждались, и через час они тронулись в путь».

Когда владетель Насы убедился в том, что тот, кто напал на татар, находившихся в [округе] Насы, был Джалал ад-Дин, он послал одного из своих приближенных с лошадьми и навьюченными мулами в знак службы, но тот не догнал его. Джалал ад-Дин направился в Нишапур, а тот, кто отправился с лошадьми и мулами, остался в крепости Хурандиз, пока не прибыли через три дня после него Узлаг-шах и Ак-шах, бежавшие от татар, и он предоставил лошадей и мулов им. Сам же Джалал ад-Дин прибыл в Нишапур победителем, радуясь тому, что в угоду Аллаху всевышнему он обагрил свой меч кровью безбожников.

Глава 29

Рассказ об уходе Кутб ад-Дина Узлаг-шаха и его брата Ак-шаха из Хорезма после отъезда оттуда Джалал ад-Дина, о причине этого [бегства] и о том, чем закончилось дело их обоих

Когда Джалал ад-Дин выехал из Хорезма, спасаясь от языков гибели и убегая от того, что замыслили против него души и глаза, пришло сообщение о том, что татары отправили войско в Хорезм с целью лишить [братьев] возможности быстро осуществить свои намерения и вытеснить их из укреплений их надежд. Поэтому Кутб ад-Дин в испуге бежал оттуда со своим братом Ак-шахом, не зная, что делать, так как в это время он был лишен сведений о местопребывании Джалал ад-Дина и помощи от него. Он пустился за ним, разыскивая его, проходя там, где он проходил, и шел как помощник или как соперник, пока не достиг Мардж Шаига. Здесь к нему явился посланец из Насы с лошадьми, предназначенными [в подарок] Джалал ад-Дину. Этот дар, хотя был незначителен и ничтожен, был принят с благодарностью. Он за это наделил владетеля Насы некоторыми местностями сверх области, которая была у него под властью. /76/ Правитель Насы очень обрадовался этому. Он готов был удовольствоваться лишь тем, что его оставили в безопасности, так как он возвратился в Насу во времена татар и вернул свое наследственное владение без указа (мисал), подтверждающего [это], и без султанского распоряжения, которым можно было бы доказать [право на владение] и оправдаться.

И вот, когда они были заняты урегулированием дел владений икта', к ним прибыл вестник с письмом от моего двоюродного брата по отцу Са'д ад-Дина Джа'фара ибн Мухаммада. Он предупреждал, что к крепости подошел отряд татар, собирающий сведения о Джалал ад-Дине, его цели и о том, какие султанские войска прибыли после него. Татары не знали о прибытии Узлаг-шаха [в крепость]. В своем письме он упоминал, что сам он вышел из крепости, чтобы отвлечь татар стычкой, пока не выступит султан, то есть Узлаг-шах, вооруженный для боя или готовый бежать.

Узлаг-шах тотчас сел на коня и выехал. Татары преследовали его до Устува в области Хабушан и настигли его в селении, называемом Вашта. Он занял позицию против них и выстроил [свой отряд]. Обе стороны усердствовали в битве и не щадили своего оружия. Затем дело завершилось поражением безбожных, и они обратились в бегство. Поистине, был водопой для нацеленных копий и состязание для быстроногих коней. Из татар спаслись лишь всадники на скакунах и те, кто спрятался в извилинах вади.

Узлаг-шах и его спутники были ослеплены тем, что одержали скорую победу, и забыли о том, каков может быть в будущем удар судьбы. Они полагали, что в местностях Хорасана не осталось татар, кроме тех, кто уже попал под острия [копий] или был отогнан к потокам мечей. И вот, когда они находились на этой своей стоянке, на них неожиданно напал другой отряд из проклятых [татар]. И лишь тогда, когда нападавшие окружили их, как ожерелье шею, они ужаснулись, и то, что было легким, стало трудным, а за победой последовал разгром.

/77/ Он облачился в одежды смерти, обагрив их кровью,

но еще ночь не скрыла их, а они стали зеленой тафтой[305].

Он умер мучеником за веру, да помилует его Аллах, и вместе с ним погибли его брат Ак-шах и все, кто был с ними из жертв несчастий и тех, кого захватили клыки бедствий[306]. Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении, и [казалось], повторилась для них трагедия Хасана и Хусайна[307]. Да спасет Аллах этот наш мир от той бездумной, что пожирает своих детей без жалости, от жестокой [судьбы], не соблюдающей долга в обращении с гостями [в сем мире]. На превратности судьбы и жестокость времени жалуются [только] Аллаху. Да!

У этих погибших были драгоценные камни, подобные блестящим звездам, но татары не разыскали их. Простонародье этого селения вышло к убитым и собрало драгоценности. Мало разбираясь в них, они продавали их по самой низкой цене на мелочном рынке. Как рассказывал мне правитель Насы Нусрат ад-Дин[308], он купил у них несколько бадахшанских драгоценных камней, каждый из которых весил три или четыре мискаля[309], и любой из этих камней стоил тридцать или меньше динаров. Упомянутый (Нусрат ад-Дин) приобрел в их числе один алмаз за семьдесят динаров. Он был доставлен впоследствии Джалал ад-Дину. Тот узнал алмаз и сказал: «Этот камень принадлежал моему брату Узлаг-шаху. Его купили для него в Хорезме за четыре тысячи динаров». Джалал ад-Дин отдал его в Гяндже ювелиру, с тем чтобы он вставил его в перстень, но тот заявил, что потерял алмаз, и это подтвердилось. Велели оглашать по городу о потере в течение двух дней, однако он не был найден.

Глава 30

Рассказ о прибытии Джалал ад-Дина в Нишапур и отъезде из города по направлению к Газне

/78/ Когда [Джалал ад-Дин] прибыл в Нишапур и остановился здесь, оттачивая свою решимость вести священную войну, он начал писать эмирам, владетелям краев и узурпаторам, захватившим в это время различные местности из-за того, что некому было защитить их. Таких стало много, и острословы того времени называли их «эмирами седьмого года». Им было приказано поспешить с прибытием и сбором войск, и приказ был подкреплен обнадеживающим обещанием, что милость не будет нарушена.

Ихтийар ад-Дин Занги ибн Мухаммад ибн Хамза к этому времени уже вернулся в Насу, завладел захваченным у него правом и вернул себе отнятое наследство. Хотя он был уверен в смерти султана, он не осмеливался объявить себя независимым. Бывало, писались указы и разрешения, а он заверял их знаком того, кто наследовал султану [Мухаммаду] в Насе до того, как ею завладели татары. Так он поступал, пока не получил указ (тауки') Джалал ад-Дина с утверждением его в том, чем завладела его рука, возвратившая [отобранное], и с обещанием прибавить, если он (Джалал ад-Дин) увидит с его стороны еще более усердную службу. Тогда [на грамотах] вновь появилась печать Ихтийар ад-Дина.

Джалал ад-Дин находился в Нишапуре на протяжении месяца[310], отправляя гонцов в разные стороны для сбора войска и подкреплений, пока татары не узнали об этом и не поспешили воспрепятствовать его намерениям. Тогда он выступил из Нишапура с присоединившимися к нему хорезмийцами, быстро одолевая расстояния, пока не прибыл в крепость ал-Кахира, построенную в Заузане правителем Кермана Му'аййид ал-Мулком[311]. Сторожевые огни в ней из-за высоты казались звездами или, скорее, светлячками. Он (Джалал ад-Дин) собирался закрепиться в ней. Однако 'Айн ал-Мулк, зять Му'аййид ал-Мулка, которому была поручена защита крепости, предостерег его от этого, сказав ему: «Нехорошо, если подобный тебе укроется в какой-то крепости, даже если бы она была построена на “роге” звезд ал-Фаркадан, на вершине [созвездия] ал-Джауза'[312] или еще выше и дальше. Крепости /79/ для владык — это то же, что хребет лошади для льва. И даже если ты укрепишься в крепости, то татары [все равно будут] разрушать ее строения, пока не достигнут цели». Тогда Джалал ад-Дин велел принести часть золота, находившегося в хранилищах крепости. Оно было доставлено, и он распределил мешки [с золотом] среди сопровождавших его приближенных. Он покинул ал-Кахиру и поспешно отправился к границам Буста[313].

Там он узнал, что Чингиз-хан находится в Талакане[314] с многочисленным отрядом и ополчениями, не поддающимися подсчету. И вот свет дня показался ему темной ночью, а остановка и бегство — [одинаково] страшными, так как, куда бы он ни обратился, нет спасения ни позади, ни впереди него. Тогда [Джалал ад-Дин], продолжая подвергаться опасности, спешно двинулся в Газну, обходя все находящееся в домах и не ступая на землю для остановки. На второй или третий день ему сообщили, что поблизости находится Амин-Малик, двоюродный брат султана [Мухаммада] по матери, правитель Герата и его мукта'[315]. Он уже покинул Герат, стремясь удалиться от татар, и направился в Систан[316], чтобы овладеть им, но не смог. Теперь он возвращался, имея при себе десять тысяч всадников-тюрок, подобных львятам, бросающимся [на добычу]. [Они были] из числа отборных войск султана, спасшихся от бедствий, их количество возрастало, и они были готовы к бою. Джалал ад-Дин послал к нему [гонца], сообщая, что он близко, и побуждая [его] скорее явиться к нему.

И вот оба они встретились и сговорились напасть на татар, осаждавших крепость Кандахар[317]. Оба они выступили против них, а враги Аллаха, ослепленные, не видели, какие несчастья их подстерегают и какие ловушки их окружают. Они полагали, что враг только бежит от них, подобно газели, что никто не собирается нападать, что копья сопротивления притуплены и некому действовать ими, как вдруг они увидели эти копья, которые жаждут их горла и стремятся к их сердцам, /80/ и оседлали спину бегства. Но спаслись из них лишь немногие, и они принесли Чингиз-хану весть о том, что случилось с его войском. Его охватило смятение, когда он увидел, что сподвижники его стали мясом для острых мечей и пищей для хромых орлов[318].

А Джалал ад-Дин направился в Газну и вступил в нее славно, победно, прославляя Аллаха за то, что облегчил ему дело успеха. Может быть, тот, кто знаком с «Книгой путей и государств»[319], знает, как огромно расстояние от Хорезма до Газны, на протяжении которого стояли войска Чингиз-хана, искавшие Джалал ад-Дина. И все же он (Джалал ад-Дин) нашел противника подобно настигающей ночи, хотя преодолел большое расстояние. И слыхал ли ты когда-нибудь о войсках, так быстро прошедших расстояние в два месяца пути, и о массе, которая была так велика, что могла заполнить пространство между двумя морями?

Глава 31

Рассказ о положении Бадр ад-Дина Инандж-хана и о том, что произошло с ним в Хорасане и других местах после его спасения из Бухары, вплоть до его смерти в Ши'б Салмане

Бадр ад-Дин Инандж-хан был одним из великих эмиров султана [Мухаммада], одним из его хаджибов, видных военачальников и вельмож. Султан назначил его в числе тех, кто был размещен в Бухаре, как уже было сказано[320]. Потом, когда ею (Бухарой) завладели татары, страх забросил его в пустыню, примыкающую к Насе, с небольшим отрядом из числа его приверженцев и других. Он находился там, куда не осмеливаются [заходить] ищущие мест для кочевья, где не видно идущих на водопой и нет ни воды, ни пищи.

Когда Ихтийар ад-Дин Занги, правитель Насы, услышал, что он там пребывает в страхе, то решил снабдить его, чтобы это было для него самой полезной заслугой в глазах султана и преградой между ним и теми, кто оспаривал его право на наследование. Он написал ему, поздравив его со спасением /81/ и обещая ему любую возможную помощь, чтобы тот поставил у него посох пребывания. [Он сделал это], так как знал о высоком месте и недосягаемом положении Бадр ад-Дина и надеялся воспользоваться его заступничеством и ожидаемым могуществом.

И он (Ихтийар ад-Дин) сказал: «Если вы удалились в пустыню, остерегаясь внезапного набега татар, то ведь и мы внимательно следим за тем, где они останавливаются и куда направляются». Поэтому упомянутый (Инандж-хан) направился в Насу, и Ихтийар ад-Дин помог ему тем, чем было возможно, предоставив оружие, вьючных животных, одежду, снаряжение и съестные припасы, так что положение его стало лучше и замешательство его прошло.

В Нашджуване — одном из главных селений Насы, где было много людей и имелись стены, ров и бастионы, ра'ис Абу-л-Фатх склонился на сторону татар и вступил с ними в переписку. Когда погибли войска, стоявшие в Хорезме, он известил татар о том, что Инандж-хан находится в Насе и сговорился с ее владетелем. К нему было отряжено войско, чтобы преследовать Инандж-хана и захватить его. Когда татары прибыли в Нашджуван, ра'ис дал человека, который указал им путь к Инандж-хану, находившемуся поблизости. Во время пребывания Инандж-хана в Насе и ее окрестностях к нему присоединились из остатков войск султана все скрывавшиеся в убежище и очутившиеся в этой местности. Он выстроил их в боевом порядке против врага и побуждал верующих к сражению.

Я был очевидцем сражения, добиваясь достойной участи усердствующих в сравнении с сидящими [дома][321], так как я сопровождал его (Инандж-хана) в качестве заместителя правителя Насы для содействия его стремлениям и исполнения его требований, чтобы он не нуждался в чем-либо, если необходимость заставит его обратиться [к правителю]. И я видел, что Инандж-хан [совершил] в битве такое, что, если бы это в свое время видел Рустам, его устрашило бы то, как Инандж-хан владеет уздой, а искусство Инандж-хана действовать мечом и копьем воспитало бы его. Когда разыгрался бой, он ринулся в пучину его, /82/ наносил удары обеими руками и разрубал кольчуги пополам. Татары дважды атаковали его, но он твердо стоял против них. В это время воздух был оглушен скрежетанием железа о железо, мечи утоляли жажду грудей своих у водопоя сонных артерий. Меч Инандж-хана сломался, когда разгорелся уголь сражения, вспыхнуло пламя битвы. Конь его упал, и он вскочил на другого. Соратники освободили его от окружившего и наседавшего на него сброда и [вывели] из смешавшихся рядов. А когда он вскочил на своего коня, он бросился на врагов так, что сделал эту атаку завершением битвы и концом сражения. Разбитые [татары] побежали, показали тыл и обратились вспять в беспомощности, думая, что бегство избавит их от преследования и защитит их от скорой гибели. Но ведь позади их кони с длинными шеями, а перед ними бесплодная пустыня. Инандж-хан преследовал разбитых до Нашджувана, опьянев от истребления, жаждущий их крови. Весь тот день он рубил мечом их спины и сеял среди них смерть, преследуя их в каждой норе и извлекая их из любого убежища.

Живым стало удовлетворение от их гибели, ярость же умерла.

К концу дня он достиг Нашджувана, а туда удалилась группа татар, обломков, размельченных жерновом войны; они стояли у ворот Нашджувана и звали Абу-л-Фатха. Однако Абу-л-Фатх отказался впустить их после того, как очернил свое лицо краской отступничества и оделся в одежду безбожия, так что ухудшил [свою судьбу] потерей обоих миров. И когда татары увидели, что огонь преследования достиг рва, они стали бросаться в воду, а Инандж-хан вместе с теми, кто прибыл с ним на самых быстрых конях, остановился и стал поливать их дождем [стрел] из тучи луков, /83/ пока они не утонули и не отправились в вечный огонь.

Когда он (Инандж-хан) вернулся в свой лагерь с победным знаменем и славой, достигшей экватора, то отправил к правителю Насы посла с радостной вестью, что Аллах помог ему достигнуть желаемого и направил его стрелы прямо в цель. Он отправил с ним (послом) десять татарских лошадей в качестве подарка и десять пленников и предписал ему (Ихтийар ад-Дину) осадить Нашджуван и очистить его от Абу-л-Фатха. Он осадил его и овладел им, а Абу-л-Фатх погиб, сжатый в тисках. «Он утратил и ближайшую жизнь и последнюю. Это — явная потеря!»[322].

Инандж-хан направился в сторону Абиварда[323], а в душах [людей] уже укрепилось почтение к нему. Он собрал харадж Абиварда, и никто не оспаривал этого. Там к нему примкнули предводители войск султана из тех, кого подстерегали опасности и скрывали ущелья и долины, таких, как Илтадж-Малик, Тегин-Малик, Бекшан Ханкиши, амир-ахур Кочидек, ал-хадим Амин ад-Дин Рафик и другие.

Он вернулся в Насу, и отряды его стали больше, а количество его сторонников и войск умножилось. Его прибытие туда совпало со смертью Ихтийар ад-Дина Занги. Он (Инандж-хан) потребовал от его преемника, чтобы тот предоставил ему харадж Насы за шестьсот восемнадцатый год[324] в качестве подмоги для снабжения присоединившихся к нему людей из войск султана. Тот добровольно или из страха согласился на это, и Инандж-хан собрал налог и распределил его между ними. Отсюда он отправился в Сабзавар[325], один из округов Нишапура, где [находился] Илчи-Пахлаван[326], захвативший здесь власть.

Инандж-хан стремился отнять у него Сабзавар, и они сошлись в сражении близ города. Битва закончилась поражением Илчи-/84/Пахлавана, и бегство привело его к Джалал ад-Дину, который тогда находился в глубине Индии. Могущество Инандж-хана усилилось, и власть его распространилась на самые отдаленные области всего Хорасана и на все остальное, уцелевшее от смут.

Затем Куч-Тегин-Пахлаван, находившийся в Мерве и завладевший его остатками[327], которые пощадила судьба, переправился через Джейхун в Бухару, неожиданно напал здесь на начальника отряда татар и убил его. Тогда пришла в движение присмиревшая было смута и разгорелась угасшая злоба. Они (татары) в количестве десяти тысяч всадников выступили против него и разбили его. Бегство привело его в Сабзавар, где находился Йекенгу, сын Илчи-Пахлавана[328]. Они оба остановились там и сговорились направиться в Джурджан и присоединиться к Инандж-хану, который в это время находился поблизости от него. Они прибыли к нему, а вслед за ними гнались татары. Оба они колебались между двумя желаниями: принять бой или бежать дальше — и меняли ход своих коней от шага до рыси. Они застали его (Инандж-хана) в ал-Халка — открытом пространстве между Джурджаном и Астрабадом, достаточно обширном для маневрирования и битвы.

Татары прибыли через два дня после них, и обе стороны выстроились в боевом порядке. Затем разгорелось горнило битвы и смешались подчиненные и возглавляющие. Были видны мечи, достававшие мозги из черепов, и копья, лизавшие кровь из сердец. Но вскоре поднялась туча пыли и скрыла предметы от глаз, так что нельзя было отличить копья от щитов. Из известных воинов и прославленных героев в этот день погибли за веру Саркангу[329] и амир-ахур Кочидек, равные в ударах мечом и копьем. И окрасилась /85/ земля в цвет анемонов от разбрызганной крови шей и плеч. Наконец, подкосились ноги тюрок, и они частью попали в плен, а частью погибли. Инандж-хан, пришпорив коня и освободившись от [лишнего] груза, устремился в путь, пока не добрался до Гийас ад-Дина Пир-шаха, находившегося в Рее. Тот обрадовался его прибытию и признал его заслуги. Он постоянно оказывал ему почет, пока Инандж-хану не пришло в голову посвататься к его матери, что вызвало удаление от желаемого и имело последствием стыд и порицание.

Он (Инандж-хан) прожил после этого лишь несколько дней. Говорят, что к нему подослали кого-то, кто дал ему отравленную настойку и оставил его поверженным на его постели, а правда ли это — Аллах знает лучше. Он был похоронен в Ши'б Салмане в области Фарс, а это — известный мазар.

Сражение в Джурджане произошло в шестьсот девятнадцатом году[330]. Я также присутствовал там, и превратности войны забросили меня к испахбаду 'Имад ад-Дауле Нусрат ад-Дину Мухаммаду ибн Кабуд-Джама[331], находившемуся в крепости Хумайун. Он принял меня с почетом, и я оставался у него несколько дней, пока дороги не стали безопасными и он не направил меня под охраной в мою крепость.

Глава 32

Рассказ о положении сына султана, владетеля Ирака Рукн ад-Дина Гурсанджти, и о том, что с ним произошло

Упомянутый присоединился к султану во время его отступления в Ирак. Бегство после поражения при Фарразине привело его к границам Кермана, на который распространялась его власть /86/ и где исполнялись его распоряжения. Он оставался здесь в течение девяти месяцев и вершил дела в землях Кермана, распоряжаясь по своему усмотрению его налогами и деньгами, пока его не охватило желание вернуться в Ирак. Здесь ему изменило счастье и разбилось его огниво. Он отправился туда, идя своими ногами навстречу гибели. Подъехав к Исфахану, он получил известие о том, что Джамал ад-Дин Мухаммад ибн Аи-Аба ал-Фарразини[332] задумал захватить Ирак и собрал в Хамадане некоторое количество иракских тюрок, проходимцев, зачинщиков смут, таких, как Ибн Лачин Джа-кырджа, казначей (хазинадар) Айбек, Ибн Карагез, Нур ад-Дин Джабра'ил, Ак-Сункур ал-Куфи, Айбек ал-Абдар и владетель Казвина Музаффар ад-Дин Баздар.

Однако случилось так, что в эти дни кади Исфахана Мас'уд ибн Са'ид выступил против него (Рукн ад-Дина), склонившись к дружбе с Джамал ад-Дином ибн Аи-Аба. Рукн ад-Дин вместе с находившимся здесь войском и сторонниками ра'иса Садр ад-Дина ал-Худжанди[333] двинулся к кварталу кади, известному под названием Джубара. Он проливал кровь и убивал до тех пор, пока полностью не завладел им. А кади убежал в Фарс, укрывшись под покровительством атабека Са'да, который обеспечил ему безопасность, приютил его и облагодетельствовал. После этого Рукн ад-Дин решил идти в Хамадан, чтобы встретить там Джамал ад-Дина, принять меры предосторожности против него и скосить выросшую траву его зла. Войска его разбрелись по кварталам Исфахана, чтобы запастись пищей и одеждой и удовлетворить свою нужду в этом. Но сердца /87/ жителей его (Исфахана) были уже озлоблены против них из-за грабежа и кровопролития, которые те учинили в квартале кади. Поэтому они закрыли городские ворота, взялись за ножи и убили многих из них на рынках и в лавках. Это подорвало силу и мощь Рукн ад-Дина, и окрепшая было его решимость ослабела.

А затем он отрядил своего двоюродного брата по матери Карши-бека, [а также] Тоган-хана, Куч-Буга-хана, эмира знамени (амир ал-'алам)[334] Ирака Шамс ад-Дина для сражения с Ибн Ай-Аба ал-'Ираки. Когда расстояние между сторонами стало близким, Куч-Буга-хан вероломно перешел на сторону Ибн Ай-Аба, поступив неблагодарно по отношению к тому, кто поставил его во главе прекрасных воинов, кто, подобрав его ничтожным, сделал ханом. Из-за его предательства стали малодушными остальные военачальники и, не приняв боя, повернули обратно.

Рукн ад-Дин устремился к Рею и встретил здесь группу исмаилитских проповедников (ду'ат). Они призывали жителей Рея следовать их толку и прельщали их спасением, если они станут их приверженцами. Узнав о них, Рукн ад-Дин покончил с ними[335].

Не успел он собраться здесь с силами, как пришла весть о том, что татары направляются к нему и намерены напасть на него. Тогда он скрылся в крепости Устунаванд и укрепился там[336]. Эта крепость была хорошо защищена, крылья орлов были слабы, чтобы достигнуть ее высоты; при трудности доступа к ней она не нуждалась в стенах. Татары окружили ее и, как обычно при осаде подобных крепостей, возвели вокруг нее стену. Рукн ад-Дин и те, которые владели ею до него, считали, что взять ее, иначе чем измором, невозможно, и [то] после длительной осады, /88/ а хитростью или коварством ее не одолеть.

И он испугался лишь тогда, когда [услышал] крики проклятых [татар], раздавшиеся на заре вокруг его жилища. Причиной этого было то, что стража была размещена с тех сторон, откуда ожидали опасности и где можно было предполагать применение хитрости. Однако из виду были упущены места, на которых из-за их неприступности предшественники не считали нужным ставить стражу. В одном из этих мест татары обнаружили расщелину в стене, заросшую снизу доверху травой. Они сделали из железа длинные колья и ночью вбили их туда. Когда они вколачивали кол, то на него поднимался один из них и вбивал другой, выше того, а затем поднимался все выше, спускал веревку и поднимал других. Так они окружили дом, когда воины разошлись, и страж и привратник были бессильны. Перед ними распахнулась дверь, за которой было милосердие, а с наружной стороны — мучения.

Он пожелал им доброй ночи, и был им постелью шелк,

а пришел к ним утром — ложем их стала пыль.

И те из них, у кого в руках было копье,

стали подобны тем, у кого руки окрашены хной[337].

Рукн ад-Дин был убит ими[338], и, увы, не помогли ему ни роскошные одежды, ни прямой стан, ни облик, подобный луне, ни уважение к его величию и славе.

В день его смерти бану Нахбан были подобны

звездам небесным, [увидевшим], что полный месяц пал ниц[339].

Когда к Джамал ад-Дину ибн Аи-Аба и бывшим с ним иракским эмирам пришла весть о том, что произошло с /89/ Рукн ад-Дином и его спутниками, его сердце затрепетало и он потерял голову. А те войска, что были в Хамадане, начали нашептывать ему со всех сторон, чтобы он поступил на службу к татарам и овладел с их помощью наследственным владением. Они толкали его на [путь] заблуждения, побуждая к невозможному, «наподобие сатаны: вот он сказал человеку: “Будь неверным! ”А когда тот стал неверным, он сказал: “Я отрекаюсь от тебя. Я боюсь Аллаха, Господа миров!” И завершением для них обоих было то, что они — в огне, вечно пребывая там. Таково воздаяние неправедным!»[340]

И он вступил с ними в переписку, выказывая покорность, послушание и объявляя о своем подчинении. Татары прислали ему татарскую почетную одежду, известную злополучием и скроенную подлостью и позором. И он надел ее, выказывая им дружелюбие, и очернил свое лицо краской отступничества.

Татары, отправляясь в Хамадан, послали к нему и передали следующее: «Если ты верен тому, что заявлял о повиновении и дружбе к нам, то тебе надлежит явиться». Он явился к ним, доверяя данному ими договорному обязательству, но они бросили ему в лицо слова отказа от дружбы. И он устыдился того, что доверился коварным и «основал свою постройку на краю осыпающегося берега»[341].

Убив его и бывших с ним иракцев, татары пришли в Хамадан. Их встретил ра'ис 'Ала' ад-Даула аш-Шариф ал-'Алави[342]. [Джамал ад-Дин] ибн Аи-Аба причинил ему много бедствий и заставил его отдать ему все деньги, которыми он владел, и лишил его их. Упомянутый ра'ис обещал татарам полное повиновение. Тогда татары поручили ему управление этим городом [и ушли]. Ведь они знали, что Джэбэ-нойан и Сюбете-Бахадур, захватив Хамадан в начале выступления татар, вымели начисто богатства города и изгнали жителей оттуда, и не осталось там ни достатка, ни какой-либо защиты.

/90/ Глава 33

Рассказ о положении Гийас ад-Дина и его походе в Керман

Султан некогда определил Керман во владение своему сыну Гийас ад-Дину Пир-шаху. Однако он не успел добраться сюда до того, как был осажден Фарразин, о чем уже говорилось. И вот он вырвался из зубов несчастья в крепость Карун[343], и владетель крепости эмир Тадж ад-Дин служил ему надлежащим образом. Так было, пока Рукн ад-Дин Гурсанджти не возвратился из Кермана в Исфахан и не послал ему [письмо], побуждая его к походу на Керман и уведомляя его, что эта область свободна от тех, кто мог бы сопротивляться, и очищена от тех, кто защищал бы ее или оспаривал [власть] в ней. Тогда Гийас ад-Дин направился в Исфахан, где находился Рукн ад-Дин, который оказал ему должные почести и обошелся с ним милостиво и внимательно. Через три дня он выступил на Керман и завладел им. Для него стала прозрачна вода [Кермана] и обильно потекло молоко его богатств. Его дело здесь становилось все более блестящим, в то время как положение Рукн ад-Дина в Ираке стало ухудшаться и закончилось его гибелью в крепости Устунаванд, о чем мы уже рассказывали.

Однако надежды на него (Гийас ад-Дина) оказались тщетными и ничтожными, а судьба превратила его достоинства в [их] противоположность, и людям почтенным и достойным была сообщена печальная истина.

Из-за него запнулись во ртах языки,

[споткнулись] посыльные на дорогах и каламы в письмах[344].

Ирак превратился в поле для тех, кто стремился овладеть им, и лишился тех, кто мог быть противником для них.

К этому времени атабек Йиган Таиси[345] вышел из места его заточения в крепости Сарджахан[346]. Причина /91/ его заточения в тюрьму была такова. Султан [Мухаммад] до этого назначил его на службу к своему сыну Рукн ад-Дину Гурсанджти, когда отдал ему во владение Ирак, с тем чтобы Йиган Таиси был его атабеком и служил ему. Вскоре Рукн ад-Дин пожаловался своему отцу на наглость и надменность упомянутого. Он дал отцу понять, что если тот ослабит узду атабека и позволит ему действовать и поступать как угодно, то будет от него такое, чего потом не исправишь. Тогда султан разрешил ему схватить атабека, и он арестовал его и держал в заточении в крепости Сарджахан до тех пор, пока Ирак во время всех этих смут не лишился своих защитников и не стал открытым для жаждавших захватить его. В это время вали этой крепости Асад ад-Дин ал-Джувайни освободил его, так как прихоти [судьбы] были благосклонны к нему, а мнения об отвержении его стали считаться ошибочными. Затем к нему собрались отряды из иракцев и хорезмийцев, и благодаря им его плечи расправились, его клыки и когти стали острыми. Среди тех, кто присоединился к нему, были: мукта' Саве[347] — Баха' ад-Дин Сакур, Джамал ад-Дин 'Умар ибн Баздар, эмир Кай-Хусрау, мукта' Кашана[348] — Нур ад-Дин Джабра'ил, сын Нур ад-Дина Кыран Хувана, Айдамир аш-Шами, мукта' Симнана — Кётек, Айдогды Келе, Тогрул ал-А'сар (Левша) и мукта' Караджа[349] — Сайф ад-Дин Гётйарук.

За это время Одек-хан[350] успел захватить Исфахан. Гийас ад-Дин хотел склонить его сердце к себе и вовлечь его в свою партию и женил его на своей сестре Айси-хатун, чтобы упрочить его повиновение. Он откладывал ее свадьбу, пока для него не стала ясной неизвестная ему раньше вражда между упомянутым (Одек-ханом) и атабеком Йиганом Таиси: ведь оба они захватили две части Ирака. Над ними возобладал шайтан, и оба они не нашли иного пути, /92/ кроме раздора, и отказались от согласных действий. Атабек двинулся против Одек-хана, находившегося в Исфахане с семью тысячами всадников или около того, из числа иракских и хорезмийских тюрок. И когда Одек-хан узнал о походе атабека против него, он обратился к Гийас ад-Дину за поддержкой, а тот послал ему на помощь две тысячи всадников во главе с Даулат-Маликом. Но атабек опередил его и выступил до прибытия подкрепления Одек-хану. Они оба встретились в бою близ Исфахана. Одек-хан располагал малыми силами, и сражение закончилось тем, что он попал в плен. Атабек воздержался от убийства его из-за родственных связей с султаном и потому, что он отличался от своих сподвижников высоким саном.

Когда вино оказало свое действие на атабека и его друзей, он велел привести Одек-хана, и его доставили в зал пиршества, переполненный иракцами. Атабек оказал ему должные почести, встретил его стоя, с почетом и уважением. Однако его усадили ниже некоторых иракцев, что вывело его из себя. Фамильярное обращение с ним, несмотря на [известную] его близость к султану, привело к тому, что он стал дерзким в речи по отношению к атабеку и вступил с ним в спор. Тогда атабек приказал покончить с ним, и он был задушен. Отрезвев, атабек раскаялся в том, что совершил, но было поздно: меч поразил безоружного.

Когда Даулат-Малик, отправленный из Кермана в подкрепление Одек-хану против атабека Йигана Таиси, узнал о сражении у ворот Исфахана, он натянул поводья и остановился там, куда прибыл. Он написал Гийас ад-Дину, сообщив, каково положение дел и почему он не бросился в пучину сражения. Тогда Гийас ад-Дин присоединился к нему, чтобы отомстить и смыть позор. Они сошлись для похода на Исфахан, где находился атабек Йиган Таиси. /93/ Кади города[351] помирился с ним (Йиганом Таиси) или подчинился ему [вместе] с жителями своего квартала. Не подчинился ему лишь квартал ра'иса Садр ад-Дина ал-Худжанди[352] из-за неутоленной мести и вражды между ним [и кади]. Гийас ад-Дин спешно отправился в Исфахан, а атабек утром оказался поблизости, еще раньше, чем был предупрежден об опасности, и [прежде], чем страх поразил его. Получилось так, как сказал Абу Фирас[353]:

О, как часто твердыни не устрашали меня [неприступностью стен],

ведь я поднимался на них по развалинам с восходом зари.

Убедившись, что ему не избежать службы и не уклониться от повиновения, атабек пал ниц, когда увидел Гийас ад-Дина, испачкал лицо пылью и проявлял покорность свою всеми другими способами. И прекратилась в душе Гийас ад-Дина вражда, возникшая из-за того, что тот разрешил своим людям убить Одек-хана. Он выдал за Йигана Таиси замуж свою сестру Айси-хатун и сыграл свадьбу. Однако сопровождавшие его эмиры отнеслись к этому враждебно: они покинули его лагерь и избегали общения с ним до тех пор, пока Гийас ад-Дин не послал к ним нескольких послов с предложением о перемирии и отказе от взаимной вражды. Тогда у них отпало подозрение, они перестали замышлять разрыв и стремиться [к этому]. Вернувшись к службе, они выказали послушание и искреннюю поддержку, за исключением Айдамира аш-Шами[354], которого судьба привела к атабеку Узбеку, правителю Азербайджана, где он и погиб.

Гийас ад-Дин утвердился в Ираке, и его власть распространилась на Хорасан и Мазандаран. Он отдал весь Мазандаран в качестве икта' Даулат-Малику, который укрепил здесь свое владычество. Йиган Таиси [занял] Хамадан с его областями и округами, и его господство распространилось здесь повсюду. Каждый из них обоих занялся управлением в своей области, упорядочивая свои дела и взимая подати с них.

Когда /94/ Даулат-Малик вернулся на службу к Гийас ад-Дину, мощь последнего усилилась и он совершил поход на Азербайджан, где правителем был атабек Узбек ибн Мухаммад ибн Ильдегиз. Гийас ад-Дин предпринял набег на город Марагу[355] и другие владения атабека, примыкающие к Ираку, и остановился в Учане[356]. К месту его пребывания неоднократно прибывали послы Узбека, добиваясь мира, чтобы откупиться от жаркого сражения и горького зла. Он выдал за Гийас ад-Дина княгиню (малику) ал-Джалалийу, правительницу Нахичевана. После того как основы согласия были укреплены, Гийас ад-Дин возвратился в Ирак.

Глава 34

Рассказ о походе Гийас ад-Дина на Фарс, о его набегах на области Фарса и преступлениях его войска там

[Вначале] Гийас ад-Дин в Ираке платил своим соседям полной взаимностью, придерживаясь, [как и они], скрытности и притворства, пока его могущество не усилилось за счет присоединившихся к нему людей из султанских войск, избежавших смерти и рассеянных жестокой войной. Это совпало с бегством Инандж-хана после сражения, разыгравшегося между ним и татарами вблизи Джурджана, о чем говорилось выше[357]. Он (Гийас ад-Дин) воздал ему должное при его прибытии и излил на него поток благосклонности, принимая во внимание его прежние права и его преданность, проявленную ранее и ожидаемую [в будущем]. Оказывая ему уважение и почет и одаривая подарками его и его людей, он дошел до того, что вызвал этим зависть обоих своих дядей по матери, Даулат-Малика и Балтай-Малика, и отчужденность атабека Йигана Таиси. Эти трое решили покончить с упомянутым Инандж-ханом по причине ненависти к нему и досады, завидуя его положению и противодействуя этому.

/95/ Когда Гийас ад-Дин узнал, что они замыслили зло против Инандж-хана и задумали обман и предательство по отношению к нему, он предостерег их и предупредил о последующем возмездии. Тогда они, не желая поддерживать связь с ним, ушли в разные области с обидой в душе и скрытой ненавистью в сердце.

Тогда же произошло третье вторжение татар в Ирак[358], и они застали союз расстроенным и разобщенным. Они напали на Даулат-Малика на границах Занджана[359] и убили его. Так он испытал пагубность своего поступка, и зло его предательства обернулось против него самого. Когда его окружили пасти язычников и он увидел себя между челюстями гибели, он указал своему сыну Баракат-хану[360], еще ребенку, дорогу в Азербайджан и сказал: «Держись ее до тех пор, пока она не приведет тебя в безопасное место». Мальчик шел по этому пути до Табриза, где атабек Узбек принял его с любовью и воспитывал его, заменяя ему отца до тех пор, пока из Индии не появились отряды Джалал ад-Дина и не овладели Табризом. Тогда он был извлечен из ножен затруднений и выведен из теснин [бедствий] на открытое пространство.

Затем, возвращаясь из Занджана, татары напали на Йигана Таиси. Они разграбили большую часть его богатств и истребили всех его военачальников. Сам же он со своей женой спасся, пробравшись к границам Тарума[361]. Татары же вернулись обратно и перешли Джейхун как победители, гордясь тем, что захватили. Такова зависть, которая находит удовлетворение лишь тогда, когда тот, кому завидуют, находится в бедственном положении и судьба уже оскалилась против него своими клыками и несчастьями.

Те из них, которые спаслись, пришли к Гийас ад-Дину с лицами, очерненными неповиновением, толпой, которую рассеяло поражение. И благодаря им его мощь усилилась, и его тыл укрепился с их возвращением. За это время он успел отомстить владетелю Фарса атабеку Музаффар ад-Дину Са'ду ибн Занги за многие дела, в том числе за переписку с жителями /96/ Исфахана с целью склонить [на свою сторону] их изменчивые симпатии и выяснить, каковы их непостоянные и колеблющиеся настроения, а также за то, что в тяжелых [для Гийас ад-Дина] обстоятельствах атабек мало заботился о том, чтобы выполнить его требование о ссуде деньгами и помощи людьми. Гийас ад-Дин во главе многочисленных войск и многотысячной конницы отправился в Фарс[362]. Когда атабек понял, что ему не устоять против Гийас ад-Дина, он заперся в крепости Истахр. Тогда Гийас ад-Дин двинулся против нее, напал на предместье (рабад), силой овладел им и разорил его, карая и насильничая. Затем отсюда он двинулся на Шираз, захватил город силой и напоил его вином из чаш мести. Затем он некоторое время осаждал крепость Джира, но, получив выкуп, заключил мир с ее жителями и даровал им пощаду[363]. Здесь умер Инандж-хан и был похоронен в Ши'б Салмане.

Он (Гийас ад-Дин) отрядил Алп-Эр-хана в Казирун[364], [откуда происходил] шейх Абу Исхак аш-Ширази[365]. Алп-Эр-хан захватил город, угнал в плен детей, предал насилию женщин, дав волю мести в отношении его жителей. На протяжении веков здесь были накоплены из пожертвований большие богатства, Алп-Эр-хан перевез их в свою казну, и этим было восстановлено его положение во всем расцвете и блеске. Но, увы, притеснения — это железное ожерелье, а поборы — позорная тяжесть. Такое пропитание — по внешности мед, но то, что скрыто внутри его, — смертельный яд. И, конечно же, дело его (Алп-Эр-хана) закончилось тем, что татары взяли его в плен у ворот Исфахана. Они связали его ноги под [брюхом] коня, скрутили ему руки сзади и отправили его к хакану по дороге протяженностью в два года пути. Хакан сжег его, предав его огню, [уже] полуживого. Может быть, это скоротечное мучение отвратит от него его жребий и он не будет вторично мучиться [в потустороннем мире]. Ведь «Аллах велик, обладатель мщения»[366].

/97/ Отсюда Гийас ад-Дин направился к границам Рамхура, что в пределах области Багдада. 'Алам ад-Дин Кайсар[367], правивший от имени Высокого дивана, ушел оттуда, полагая, что Гийас ад-Дин будет вести себя здесь так же, как в Фарсе, то есть грабить, жечь, проливать кровь и притеснять. Но Гийас ад-Дин не напал на город, сохраняя благопристойность и соблюдая повиновение и долг, предписанные Аллахом. Имам ан-Насир, да будет над ним благословение Аллаха, в этом году собрал множество [воинов] из Ирбила и других областей ал-Джазиры, Дийар-Бакра и [Дийар]-Раби'а[368]. Он отправил послание Гийас ад-Дину, приглашая его возвратиться к тому, что более похвально в этой жизни и предпочтительно в потусторонней. Гийас ад-Дин с покорностью повиновался этому и возвратился в Ирак.

Глава 35

Рассказ о событиях в Газне до прибытия туда Джалал ад-Дина

Газной управлял Кузбар-Малик, как на'иб Джалал ад-Дина. Когда Амин-Малику пришло на ум направиться в Сеистан с целью овладеть им, он послал к Кузбар-Малику человека, предлагал объединиться [для похода] на упомянутую страну. И тот пошел к нему на помощь, удалившись от Газны и ее областей.

Ихтийар ад-Дин Харбушт[369], один из старейшин Гура, находился [в это время] в Пешаваре в своих владениях икта', которыми когда-то наделил его здесь Джалал ад-Дин. И вот теперь, воспользовавшись тем, что Газна осталась без защитников, он решил нарушить заповедь [мира] с ней. Он вступил туда, так как их отсутствие (Кузбар-Малика и Амин-Малика) помогало ему. Салах ад-Дин Мухаммад ан-Наса'и[370], вали крепости, преданный султану, заключил мир с Харбуштом при захвате Газны, на словах показывая свою приверженность ему, а втайне замышляя воспользоваться случаем для действий против него. Когда он установил дружеские отношения с ним и ему представилась возможность, он, встретив его однажды на площади, /98/ вонзил кинжал в его грудь и разорвал завесу его жизни[371].

[Затем] Салах [ад-Дин] возобновил борьбу против смуты, искоренил порочность и [к прибытию] султана очистил страну. Он распорядился относительно сторонников Харбушта, и на них неожиданно напали во всех домах и комнатах и извлекали их из-под земли и из-под камней. По его же приказу был распят Тадж ад-Дин, племянник — сын сестры — Харбушта.

Ради ал-Мулк был мушрифом дивана Джалал ад-Дина в Газне. Салах ад-Дин решил поручить ему дела дивана, с тем чтобы тот не стремился к независимости, а сам он не потерял право на харадж и деньги (ал-амвал). Он поручил ему это, однако, упрочившись на этом месте, Ради ал-Мулк возгордился, стал вести себя высокомерно и заносчиво и важничать. А вскоре он увидел, что дела государства не заштопаны — и все больше зияют дыры, — а их еще сильнее разрывают, вместо того чтобы зашить. Он задерживал расходование средств дивана, все больше и больше накладывал руку на такие награды и выплаты, распоряжение которыми не входит в полномочия вазиров.

Затем он почувствовал, что Салах ад-Дин не одобряет ни совершенных им проступков, имеющих недостойные последствия, ни его приобретений, источники которых не назывались.

Тогда Ради ал-Мулк настроил против него группу людей из Сеистана, и те убили его[372]. Ради ал-Мулк стал править самостоятельно[373], пока не прибыл сюда (в Газну) Джалал ад-Дин. Он решил оставить все без изменений, до поры до времени не обращать внимания на прежнее неразумие Ради ал-Мулка и быть притворно глухим к тому, что он услышал о его проступках. Так было, пока он не разбил татар у Парвана, о чем будет сказано ниже, и не вернулся в Газну победителем. Тогда Джалал ад-Дин приказал схватить его и взыскать те деньги, которые он расходовал так расточительно, и те, что получил на мнимые расходы. Для того чтобы взыскать с него деньги, его сдавили [в тисках], пока он не умер страшной смертью.

Глава 36

Рассказ о событиях в Газне после возвращения туда Джалал ад-Дина

Он прибыл в Газну в шестьсот восемнадцатом году[374]. Люди радостно встречали его прибытие, /99/ как постившийся встречает месяц прекращения поста или пострадавший от засухи — проливной дождь. На службу к нему перешли Сайф ад-Дин Играк ал-Халаджи, правитель Балха А'зам-Малик, правитель афганцев Музаффар-Малик и [предводитель карлуков] ал-Хасан Карлук — каждый из них имел около тридцати тысяч всадников. С Джалал ад-Дином было столько же его войск и войска Амин-Малика[375].

Когда Чингиз-хан узнал о том, какая беда стряслась с его войском в Кандахаре, он отрядил своего сына Толи-хана с многочисленным войском, состоящим из отборных воинов, [верных], как потник седла, и [храбрых], как острые мечи. Джалал ад-Дин встретил его с твердым намерением вести джихад и усердно защищать ислам. Он столкнулся с ним у Парвана[376] с конницей, подобной горным потокам, и воинами, [храбрыми] как львы. Когда показались оба отряда, он сам ринулся на центр Толи-хана, расстроил его [боевой] порядок, бросил под копыта конницы его знамена, принудил его бежать и оставить свою позицию. И [тогда] обрушились на татар мечи мщения. Сидя в седле ненависти, Джалал ад-Дин отсекал мечами концы шейных вен, отделял плечи от мест, где они сходятся. А как же иначе? Ведь они причинили большие страдания ему, его братьям и отцу, его государству, его родне и приближенным, охранявшим его. Он остался без отца и потомства, без господина и без раба, несчастье забросило его в степи, а опасности завели в пустыни.

Толи-хан был убит в пылу сражения, в самом разгаре атаки. Было взято много пленных, так что слуги приводили захваченных ими людей к нему (Джалал ад-Дину) и вбивали им в уши колья, сводя с ними счеты. Джалал ад-Дин радовался и смотрел на это с сияющей улыбкой на лице. Так подвергли их истязаниям в этом мире, «а, конечно, наказание будущей жизни сильнее и длительнее»[377].

/100/ Отряд татар до этого осаждал крепость Валийан[378], и ее положение стало угрожающим. Но когда они узнали о том, какие жестокие мучения излил Аллах на [татар Толи-хана], они покинули ее, обманувшиеся в своих надеждах, испуганные, и Аллах даровал мусульманам спасение. Когда беглецы возвратились к Чингиз-хану, он сам выступил против него (Джалал ад-Дина) с войсками, для которых, [если они] собирались, пространство было тесным и их обилие затопило бы равнину.

Случилось так, что к этому времени войска халаджей [и карлуков] под предводительством Сайф ад-Дина Играка, А'зам-Малика и Музаффар-Малика в гневе покинули Джалал ад-Дина как раз тогда, когда он больше всего нуждался в их присутствии и их помощи. А причина этого была в том, что когда они разбили сына Чингиз-хана у Парвана, то тюрки при разделе добычи, доставленной им Аллахом, поспорили с ними на [свой] позор, печатью которого они были клеймены и его огнем таврованы. Некоторые из тюрок Амин-Малика даже оспаривали у А'зам-Малика коня из татарской конницы, и спор между ними затянулся. Тюрк ударил его своей плетью, и это вызвало возмущение в их душах и ненависть в их сердцах. В их умах закипела злоба, так как они видели, что не могут добиться справедливого дележа. И как ни старался Джалал ад-Дин удовлетворить их, тюрки становились еще злее и несдержаннее в своем обращении и в отсутствии учтивости, у них было мало опыта в этих делах и они не хотели видеть, каковы будут последствия. Чужеземцы (ал-гураба')[379] жаловались друг другу, что эти тюрки считают, что татары не из рода людского, они не знают страха, так как мечи не оставляют на них следа, и они не отступают, ибо на них не действуют копья. Но ведь мы видели, /101/ как мечи расправлялись с их суставами, а с племенами — копья и камни, [как] они довольствовались обетом, который нарушается, и соглашением, которое расторгается. [Они совершали это] «превознесением на земле и ухищрением зла. Но злое ухищрение окружает только обладателей его»[380]. Когда Джалал ад-Дин ублаготворял их, чтобы возвратить, и направлял послов для заключения прочного союза, тюрки отвечали ненавистью. «Дело Аллаха было решением предрешенным»[381], и они покинули его[382]. Таким образом, государи этого дома (Хорезмшахов) совершили ошибку, взяв в помощь тюрок против такого же племени из числа многобожников. Ведь кто сражается без непоколебимой веры и твердой убежденности, не надеется на воздаяние и не боится [адских] мучений, не гарантирован от слабости при нужде и от того, чтобы следовать своим желаниям в любое время и ежечасно. Да!

Когда Джалал ад-Дин узнал о том, что враг Аллаха выступил против него с главной частью своих войск и окружил его громадной силой в то время, когда его покинули эмиры с их отважными героями и толпами их воинов, он в предчувствии беды ощутил страх и понял, что не в силах противостоять Чингиз-хану, если не возвратит [ушедших] и не последует их воле. Он решил укрыться за водами Синда, затем возобновить здесь переговоры с отколовшимися от него и дать им понять, что возвращение похвально и для обеих сторон более полезно. И если они согласятся на это, то он встретит Чингиз-хана ранним утром, опираясь на помощь находящихся с ним тюрок.

Между тем Чингиз-хан опередил его в том, что он задумал предпринять, и дело сложилось не так, как предполагалось. У Джалал ад-Дина при его выезде из Газны были сильные колики, и в таком положении он не мог больше сидеть в паланкине. Однако он сел на коня, терпеливо снося невероятную боль и мучительные страдания. И это продолжалось до тех пор, пока ему не были дарованы /102/ окончательное исцеление и полное выздоровление. Тем временем поступило сообщение о том, что авангард Чингиз-хана остановился в Гардизе[383]. Тогда Джалал ад-Дин ночью сел в седло и при наступлении утра, озаренный содействием и водительством Аллаха, воздал хвалу за свой ночной переход и внезапно напал на этот авангард в Гардизе, и его выручили только прекрасные вожаки [табунов] и высекающие искры из камней [кони], а спасла его только быстрота конницы под покровом ночи[384].

Когда об этом узнал проклятый, это напугало его и он было уже оплакивал свои надежды. Но он пустился в путь, не обращая ни на что внимания и совершая самые быстрые переходы. Джалал ад-Дин вернулся в свой лагерь на берегу реки Синд, но ему не хватило времени на то, что он намеревался сделать: собрать суда и возвратить отряды. Подошло лишь одно судно, и он распорядился переправить свою мать, жену и тех, кто составлял его дом и кого скрывали его покровы. Но судно разбилось, и переправиться было невозможно. И [в это время] явился Чингиз-хан, готовый к битве. «А когда Аллах пожелает людям зла, то нет возможности отвратить это, нет у них помимо Него заступника!»[385].

Глава 37

Рассказ о сражении между Джалал ад-Дином и Чингиз-ханом на берегу реки Синд. А это одна из величайших битв и самых страшных бед

Чингиз-хан подошел к берегу реки Синд до того, как Джалал ад-Дин успел выполнить то, что задумал: вернуть отколовшихся эмиров. И вот налетели друг на друга конные, сошлись в бою храбрецы и держались стойко в течение всего этого дня. Затем настало утро среды, восьмого дня шавваля шестьсот восемнадцатого года[386]. И тогда встретились обе стороны и сошлись ремни подпруги, Джалал ад-Дин предстал перед ним (Чингиз-ханом) с небольшим количеством [воинов], /103/ покинутый большим их числом,

с душой, переживающей позор, как будто

он безбожник в страхе или еще хуже того[387].

Затем он сам ринулся в самый центр [войск] Чингиз-хана и разорвал его на части, пробив в нем просеки дорог. Проклятый сам обратился в бегство; разбитый, он подгонял корабль избавления и, ослабленный, стремился к спасению. Круг почти сомкнулся вокруг безбожных, и поражение продолжало охватывать обитателей адского огня. Однако проклятый до сражения выделил в засаду десять тысяч всадников из числа отборных воинов, имевших титул бахадуров. Они вышли на правый фланг Джалал ад-Дина, где находился Амин-Малик, и разбили его, отбросив к центру. Вследствие этого расстроился боевой порядок [Джалал ад-Дина] и была поколеблена его стойкость. Битва прошла, [оставив] погибших, обагренных кровью [раненых], утонувших в реке. Некоторые воины подходили к реке и сами бросались в ее стремнину, зная, что неизбежно утонут и что нет пути к спасению. Во время битвы был взят в плен сын Джалал ад-Дина — мальчик семи или восьми лет: он был убит перед Чингиз-ханом. А когда Джалал ад-Дин, разбитый, вернулся к берегу реки Синд, он увидел, что его мать, мать его сына и все женщины его гарема вопят истошными голосами: «Заклинаем тебя Аллахом, убей нас и спаси нас от плена!» Тогда он распорядился, и они были утоплены. Поистине, это исключительное несчастье и невероятная беда![388]

Что касается войск халаджей, покинувших Джалал ад-Дина, то Чингиз-хан, после того как покончил с Джалал ад-Дином, вынудил их спуститься с горных /104/ хребтов, с их высоты и вершин, и заставил их выйти из лесных чащ и глубоких ущелий.

А'зам-Малик укрепился в крепости Дарваз[389]. Ее держали в осаде, пока она не была взята и присоединена к другим, захваченным ранее[390].

'Арид Дийа' ал-Мулк 'Ала' ад-Дин Мухаммад ибн Маудуд ан-Насави[391], человек благородного происхождения, огниво щедрости которого постоянно высекало [искры], рассказал мне: «Я бросился в воду, совершенно не умея плавать, стал тонуть и был близок к гибели. Когда я попал в пучину бушующих вод, я вдруг заметил мальчика с надутым бурдюком. Я протянул руку и хотел утопить его и взять у него бурдюк. Но он сказал: “Если желаешь своего спасения без моей гибели, держись и ты за него (бурдюк), и я доставлю тебя к берегу”. Я так и поступил, и мы спаслись. После этого я повсюду искал его, чтобы вознаградить за то, что он сделал, но не нашел его, хотя таких, которые спаслись, было немного».

Глава 38

Рассказ о том, как Джалал ад-Дин переправился через реку Синд, и о событиях шестьсот девятнадцатого года[392]

Когда Джалал ад-Дин подъехал к берегу реки Синд, позади него не было убежища, а вокруг него все было средоточием гибели. Он увидел позади себя мечи, а впереди — полноводную реку и в полном снаряжении подтолкнул ногой своего коня в воду. И конь вместе с ним переправился через эту великую реку свершением Аллаха всевышнего в отношении того, кого Он хотел сохранить. Этот конь оставался с ним до того, как он взял Тифлис, и был освобожден от верховой езды.

/105/ На той стороне уже спаслось около четырех тысяч человек из его войск, они были босые и голые, будто воскресшие, которые были собраны и выведены из могил. Среди них было триста всадников, которые после переправы двигались навстречу Джалал ад-Дину в течение трех дней, так как пучина забросила их в дальнюю местность с тремя их военачальниками, это были Кулбарс Бахадур, Кабкух и шарабдар[393] Са'д ад-Дин. Люди не знали о спасении Джалал ад-Дина, стали слабыми и блуждали в беспорядке, не зная, что предпринять, словно овцы, лишенные пастуха, окруженные волчьей стаей [или] угнанные всадниками-охотниками. Так продолжалось до тех пор, пока Джалал ад-Дин не соединился с ними. И они вышли навстречу ему, как на праздник, и им казалось, что они родились вновь.

В мастерских Джалал ад-Дина по изготовлению кольчуг (заррад-хана) был человек по имени Джамал аз-Заррад («мастер по кольчугам»). Еще до того, как началось сражение, он подался куда глаза глядят со своим добром, которое он смог взять с собой. К этому времени он прибыл с лодкой, в которой были одежда и еда. Он пересек воды [Синда], и они вынесли его к ним. Это очень понравилось Джалал ад-Дину, и он назначил его устаздаром[394] и дал ему лакаб Ихтийар ад-Дин. Упоминание о его делах последует в своем месте, если будет угодно Аллаху всевышнему.

Когда правитель [области] гор ал-Джуд рана Шатра[395] узнал, что превратности войны удалили Джалал ад-Дина, разбитого, с небольшим числом его сподвижников и остатком его сторонников на край его страны и что в результате сражения у него осталась лишь малая часть конницы, он направился к нему с воинами числом около тысячи конных и пятью тысячами пеших, чтобы заполучить свою долю, воспользовавшись удобным случаем и моментом /106/ ослабления [Джалал ад-Дина].

Получив сообщение о нем, Джалал ад-Дин увидел, что смерть уже раскрыла свою пасть, а лезвия [мечей] угрожают его лицу и затылку. И куда бы он ни стремился, везде обнажались против него мечи, куда бы он ни подался, всюду его окружала смерть. С ним были также раненые, и если бы он захотел поспешно удалиться, то сопровождать их было очень трудно.

Он знал, что индийцы, если захватят их (раненых), то убьют их не иначе, как жестоко и мучительно, и вот пошел брат к раненому брату из них, близкий направлялся к беспомощному родственнику и отрубали им головы. А [остальные] выступили, приняв решение переправиться через реку[396] в сторону татар, скрыться где-нибудь в окружающих [ее] лесах и густых чащах и жить добычей, которая попадет им в руки при набегах, чтобы индийцам казалось, что это кто-то из татар. В то время как они советовались об этом, пешие направились туда, куда замышляли, а Джалал ад-Дин отстал от них со своими помощниками и командирами своей конницы в качестве авангарда. Тут появились рана Шатра и те злокозненные, которые были с ним. Когда перед его глазами оказался Джалал ад-Дин, он сам атаковал его со своим войском, но скорее с безрассудством. Тогда Джалал ад-Дин, помножив решимость своих людей на стойкость, выбрал для себя позицию и, приблизившись к нему, выпустил в него стрелу, которая попала ему в грудь, разорвав покров его души. И он пал на колени, поклоняясь, но не поклоном совершающего молитву, а так, как падает погибающий. А его войска бежали, и Джалал ад-Дин завладел его конями, снаряжением и [всем] тем, чем Аллах наделил его из богатств.

Когда Камар ад-Дин, на'иб Кубачи в Нандане и Сакуне[397], услышал отзвуки этого удивительного сражения и чудесной новости, он стал искать сближения с Джалал ад-Дином путем подношения редкостных даров и различных подарков, в числе которых был дихлиз[398]. Он заранее старался избежать сражения с ним, остерегаясь того, что произошло с раной Шатра в результате встречи и битвы [с Джалал ад-Дином], и это нашло У последнего благоприятный отклик.

/107/ Глава 39

Рассказ о том, как между Джалал ад-Дином и Кубачой царили то согласие, то раздоры

Когда Джалал ад-Дин отдохнул от тягот жестокого боя и собрал воедино своих сподвижников, оставшихся в живых после сражения, ему сообщили, что дочь Амин-Малика не утонула, спаслась и находится в Учче[399], одном из городов [во владениях] Кубачи. Он направил к нему посла и передал, что его жены, обитательницы женской половины его дома, скрытые покрывалом в его гареме, утонули. Поистине, дочь Амин-Малика достойна того, чтобы вступить в брак с ним, и он желал бы перевезти ее в дом. Пусть же ее снарядят [для переезда] к нему в сопровождении посла. Тогда Кубача живо взялся за дело, чтобы удовлетворить Джалал ад-Дина тем, к чему он так стремился, и приготовил для нее приданое, соответствующее достоинству ее мужа, сопроводил ее подарками для Джалал ад-Дина, в числе которых был слон. Джалал ад-Дин принял все это с удовольствием, а его самого встретил самыми лучшими словами и делами. Было достигнуто перемирие, и в стране установилась безопасность. Так продолжалось до тех пор, пока дни не принесли рознь и ссору, а скорпионы порока не приползли с враждой, и тогда снова возникли причины [для] неприязни, о чем будет сказано ниже.

Одной из этих причин было то, что султан [Мухаммад] назначил Шамс ал-Мулка Шихаб ад-Дина Алпа вазиром к Джалал ад-Дину, о чем мы уже сообщали[400]. Упомянутый был средоточием качеств, необходимых для главенства, никто не обладал ими так, как он, и в малой степени, и никто не был наделен, подобно ему, даже долей благородного великодушия и умеренности характера. Он внушал почтение, из-за которого прятались [даже] ночные кузнечики и обращались вспять источники горного потока. Война забросила его к Кубаче, который обеспечил его безопасность, приютил его и был к нему благосклонен. Так как он считал, что Джалал ад-Дина нет среди тех, кто спасся, и, [следовательно], среди тех, кого можно было опасаться или побаиваться, он доверил ему (вазиру) такие дела, которые из осторожности нужно было скрывать от него. И вот когда он убедился, что /108/ Джалал ад-Дин уцелел, то стал питать неприязнь к Шамс ал-Мулку, так как сам открыл ему боль своей груди, и раскаивался в том, что доверил ему свою сокровенную тайну.

Узнав, что Шамс ал-Мулк находится у него (Кубачи), Джалал ад-Дин пригласил вазира к себе. И подозрение побудило Кубачу отказаться от долга совести и положиться на то, чтобы пролить его кровь и скрыть следы тайны, доверенной вазиру. Кубача, боясь ее разглашения, полагал, что уничтожил эти следы, вручив их ему [навсегда].

Об этом Джалал ад-Дин не знал до тех пор, пока к нему не перешли покинувшие Кубачу Нусрат ад-Дин Мухаммад ибн ал-Хасан ибн Хармил[401] и эмир Айаз, известный под именем Хазар-Мард[402]. Тогда они сообщили о подоплеке его дела и о сокровенной его тайне — о вероломстве Кубачи и его коварстве, которое проявилось в убийстве вазира, нашедшего у него убежище.

Другой причиной вражды было также то, что сын Амин-Малика, Кыран-хан[403], после сражения оказался в Калоре[404], одном из городов Кубачи; кто-то из простонародья города захотел ограбить его, и он был убит[405], будучи еще ребенком, со щеками краше розы, со станом, [тонким], как ветвь, с красивым и благородным лицом. Затем Кубаче принесли из награбленного у сироты жемчужину, которая была в его ухе. И он поблагодарил того, кто принес [ее], и наградил убийцу добром за его убийство, даровал ему в качестве икта' поместье (дай'а). [Джалал ад-Дин] затаил гнев в сердце, но скрывал эту ненависть, храня ее глубоко в душе, выжидая малейшей возможности легко устранить затруднение.

Это продолжалось до тех пор, пока к нему (Джалал ад-Дину) не присоединились эмиры, отделившиеся от его брата Гийас ад-Дина Пир-шаха, а именно: Санджакан-хан, Илчи-Пахлаван, Ур-хан, силахдар Сайирджа и Текчарук Ханкиши. Тогда замиравшее было дыхание усилилось и согрелись замерзшие сердца. Затем он устремился на город Калор и осадил его и продолжал сражаться против него, нанося удары /109/ острыми мечами и наказывая за бороду и за кудри[406]. Когда он сам повел наступление, ему угодила стрела в руку, и он стал подобен пораженному льву, раненому и разъяренному тигру[407], не ослаблял натиска в бою ни ночью, ни днем, пока не завладел городом и не оставил в нем кого-либо, кто вел битву, даже если он был скрыт под покрывалом.

Затем отсюда он направился к крепости Тарнудж[408] и, остановившись там, сам со своей свитой начал сражение, и здесь в него попала другая стрела. Он присоединил Тарнудж к его сестре, [ранее взятой крепости Калор], находившейся поблизости, и она при разграблении пострадала больше, чем от войны[409]. Все это усилило вражду между ним и Кубачой.

Когда Кубача увидел, что его страна постепенно уменьшается, он начал собирать силы и решил обратиться за помощью. Затем он выступил примерно с десятью тысячами конных, и Шамс ад-Дин Илтутмыш[410] помог ему частью своего войска. И вот, он всецело отдался тому, чтобы добиться своих прав, и отважился на сражение. А Джалал ад-Дин знал, что рискует, если со своими спутниками, жестоко измученными в битвах и [по горло] сытыми несчастьями, будет ожидать встречи [с Кубачой]. Он решил быть стойким и поскакал,

двигаясь в густой ночи тайно,

так что сбоку лишь колебались тени,

с голодными львами и волками, алчными от тяжелых испытаний, от тягот злополучия и беды, пока не охватил Кубачу и его войско так, как окружность окружает центр. Он опередил своей готовностью его выступление и обратил его в поспешное бегство[411]. И тот отправился в путь сам вместе с теми, кто показал в бегстве спины.

/110/ Спасаясь на своем скакуне, мчался он, как будто

страусы пасли его домашних птиц, и спешил,

Но застигла его тяжкая беда и превратила

острую пику в его руке в веретено.

Кубача оставил пустой лагерь таким, каким он был: с разбитыми шатрами и установленными дихлизами с обильными сокровищами и множеством оружия.

Джалал ад-Дин со своими спутниками расположился, как [обычно] располагается войско в шатрах, установленных заранее. Они отправились со всем, что добыли из денег и вещей, прикрыли этим наготу своих лучников и исправили слабость своего положения. Слава ему за то, что он достиг похвальной цели, к которой стремился, и плодородного места для своих людей, блуждающих в поисках кочевья.

Так распоряжается время тем, что есть у живущих:

несчастье [одних] людей — польза для [других].

Глава 40

Рассказ о событиях после разгрома Джалал ад-Дином Кубачи и о том, что произошло между ним и Шамс ад-Дином Илтутмышем до того, как он ушел из Индии

Разбив Кубачу, Джалал ад-Дин напал на Лахавур[412]. Здесь находился сын Кубачи[413], он восстал против своего отца и завладел городом. Джалал ад-Дин решил утвердить Лахавур за ним при условии уплаты денежной [суммы] немедленно и другой, вносимой ежегодно[414]. Затем он отправился в Садусан[415], где наместником (вали) от имени Кубачи был Фахр ад-Дин ас-Салари[416]. Этот встретил Джалал ад-Дина с покорностью и добровольно или из страха передал ему городские ключи[417]. Джалал ад-Дин собрал налоги и удовлетворил воинов. После этого он отправился отсюда в сторону Уччи и осаждал ее в течение нескольких дней. С обеих сторон было убито /111/ множество народа. Затем они заключили мир при условии уплаты дани, которая была [тотчас] внесена. Затем он пустился в путь, направляясь к Хатисару[418]. Здешний рай — рай на индийском языке означает малик — был одним из подданных Шамс ад-Дина Илтутмыша, его сподвижником, принесшим присягу повиновения ему и его гербу. Он покорно вышел навстречу [Джалал ад-Дину] и явился на службу, перейдя на его сторону. Джалал ад-Дин поставил здесь посох пребывания, чтобы собраться с силами после трудностей пути и отдохнуть от перенесенной опасности[419]. Здесь он получил сообщение о том, что Шамс ад-Дин Илтутмыш направился к нему с тридцатью тысячами конных, сотней тысяч пеших и тремястами слонов. Это было полчище, обременившее своей тяжестью плечо пустыни и заслонившее [поднятой им] пылью воздушные просторы.

Воробья поднимает обилие его перьев,

и падает он, если нет у него перьев для взлета.

Тогда Джалал ад-Дин храбро выступил против него. Впереди него в качестве авангарда шел Джахан-Пахлаван Узбек Та'и, один из героев-богатырей и славных витязей.

Он был в пути, когда авангард Шамс ад-Дина выступил против него, [преградив дорогу], и Узбек Та'и очутился в самой середине войска Шамс ад-Дина. Тогда он напал на часть войска, истребил и ранил многих и прислал к Джалал ад-Дину человека, сообщившего о великом множестве и огромной толпе [войск Илтутмыша]. Тотчас вслед за этим прибыл и посол Шамс ад-Дина Илтутмыша, чтобы запросить мира, искать [дружественного] рукопожатия, удержать руку борьбы, передав [следующее]: «Не составляет тайны то, что позади тебя враг веры. А ты сегодня — султан мусульман и сын их султана. Я не позволю себе идти против тебя, служить помощником судьбы и быть орудием происходящего. И не подобает такому, как я, обнажать меч против /112/ такого, как ты! Это возможно только тогда, когда к этому вынудит оборона или если это будет вызвано предосторожностью и необходимостью. И если ты сочтешь целесообразным, я выдам за тебя свою дочь, с тем чтобы упрочить доверие, усилить любовь и устранить вражду»[420].

Джалал ад-Дин отнесся к сказанному благосклонно. Он поручил двум своим сподвижникам, а именно Йезидек-Пахлавану и Сункурджику Таиси, сопровождать посла. Они отправились к Илтутмышу и предпочли его [Джалал ад-Дину], обосновались у него, избавившись от всего, что выпало на их долю из страшных тягот и продолжительных походов, когда они не знали отдыха ни ночью, ни днем.

И распространились вести о том, что Илтутмыш, Кубача и прочие владетели Индии, все ее малики (райи), правители (такакира)[421] и наместники областей договорились между собой низложить его. [Они решили] держаться в борьбе с ним берега реки Пянджшир и оттеснить его туда, где бы не было возможности для защиты, и травить его, как ящерицу.

Таким образом, его беда стала еще большей, а его решимость ослабела перед лицом испытаний. Он увидел, что судьба ополчилась против него и, в то время как он своими усилиями закрывал одни ворота для превратностей, она открывала против него много других. Чтобы упорядочить это дело лучшим образом и в поисках выхода из положения, он обратился за советом к своим помощникам.

Их мнения колебались, то сходясь, то отдаляясь одно от другого, а высказывания их различались и в ошибках, и в верных суждениях. Что касается прибывших из Ирака, отделившихся от его брата Гийас ад-Дина, то они в большинстве своем стремились к походу на Ирак, подстрекая его (Джалал ад-Дина) вырвать Ирак из рук его брата. При этом они упоминали, что это удобная цель для завоевателей, так как там царят самонадеянность и угодливость советников, которые заботятся о собственной безопасности перед лицом [враждебных] стремлений и угроз. Они пренебрегают Гийас ад-Дином, считая его устои ненадежными, его управление — мягким, а его [самого] слабым. Джахан-Пахлаван Узбек советовал Джалал ад-Дину остаться в Индии, [защищая] ее от Чингиз-хана, находя это самым правильным, если учитывать, [что] владыки (мулук) Индии ослабели. /113/ В результате желание [Джалал ад-Дина] завладеть наследственными владениями и управлять там побудило его отправиться в Ирак, и он поспешно устремился туда[422].

Он оставил Джахан-Пахлавана своим на'ибом в той части Индии, которой он завладел, а ал-Хасана Карлука[423], дав ему лакаб Вафа'-Малик, назначил на'ибом тех областей Тура и Газны, что уцелели после ударов татар. Вафа'-Малик находился здесь до последних своих дней и истечения срока положенных ему месяцев и лет, а Джахан-Пахлаван был изгнан из тех мест, где он управлял, в шестьсот двадцать седьмом году[424], а затем прибыл в Ирак. Описание его дальнейшего положения последует в своем месте, если пожелает Аллах всевышний[425].

Глава 41

Рассказ об осаде татарами Хорезма в [месяце] зу-л-ка'да шестьсот семнадцатого года[426] и захвате его ими в сафаре шестьсот восемнадцатого года[427]

Я решил уделить особое внимание описанию его осады, в отличие от других городов, учитывая его серьезное значение, а также то, что его [падение] явилось началом торжества татар[428].

Когда сыновья султана удалились из Хорезма, как мы упоминали об этом, татары вторглись в его пределы, но находились поодаль от [города], пока не закончилась подготовка их войск и снаряжения к осаде и пока из других стран не подошли подмога и подкрепление [татарам]. Первым из них прибыл Баичу-бек[429] с огромным войском. Затем подошел сын Чингиз-хана Уктай, который в наши дни является ал-хаканом[430]. Вслед за ними мерзкий [Чингиз-хан] отправил свой личный отряд во главе с Бугурджи-нойаном с его злейшими дьяволами и ужасными ифритами. За ними направил он своего сына Чагатая и вместе с ним — Толана-Черби, Устун-нойана и Кадан-нойана с сотней /114/ тысяч или большим количеством [воинов][431].

Они начали готовиться к осаде и изготовлять приспособления для нее в виде катапульт (манджаник), черепах (матарис) и осадных машин (даббабат). Когда они увидели, что в Хорезме и в его области нет камней для катапульт, они нашли там в большом изобилии тутовые деревья с толстыми стволами и большими корнями. Они стали вырезать из них круглые куски, затем размачивали их в воде, и те становились тяжелыми и твердыми как камни. [Татары] заменили ими камни для катапульт. Они продолжали находиться в отдалении от него (Хорезма) до тех пор, пока не закончили подготовку осадных орудий.

Немного спустя в Мавераннахр явился Души(Джочи)-хан со своими воинами. Он послал к ним (жителям Хорезма) людей, предупреждая их и предостерегая, и обещал им пощаду, если они сдадут его (Хорезм) без боя, и сказал, что Чингиз-хан подарил [город] ему и что он воздержится от его разрушения и намерен сохранить [город] для себя. Об этом будто бы свидетельствует то, что за время своего пребывания вблизи от него (Хорезма) это войско не предпринимало набегов на его сельские местности, отличая Хорезм от других областей большей заботой и большей милостью, опасаясь за него, чтобы он не стал жертвой судьбы ущерба и чтобы его не достигла рука уничтожения[432].

Разумные из числа жителей склонялись к заключению мира, однако глупцы взяли верх над их мнением и взглядами:

Но дело того, кто оставил [его] без внимания, уже пропало[433].

Султан, находясь на острове, писал им: «Поистине, в отношении жителей Хорезма у нас и у наших предков непреложные права и обязательства — нынешние и прежние, которые возлагают на нас долг советовать и сочувствовать им. Этот враг — враг одолевающий, и вы должны заключить мир, [избрав] самый добрый путь, и отвести зло наиболее подходящим способом».

Однако глупец одолел мнение благоразумного, сделанное предупреждение не помогло, и власть ускользнула из рук обладавших ею.

/115/ Тогда Души-хан устремился к нему (Хорезму) со [скопищем, подобным] морю, соединив [все] отдельное в одно целое. Он стал брать его квартал за кварталом. Когда он захватывал один из них, люди искали спасения в другом, сражались очень ожесточенно и защищали свои семьи как только могли. Но положение стало трудным, зло обнажило свои клыки, и у них осталось только три квартала, где люди толпились в тесноте[434].

Когда их сила истощилась, и у них не было другого выхода, они направили к Души-хану достойного факиха 'Ала' ад-Дина ал-Хаййати, мухтасиба Хорезма[435], которого султан уважал за совершенство в науке и делах. Он молил о милости и просил заступничества: это было в то время, когда [в город] уже вонзились когти Души-хана и его клыки и грудь были в крови. И разве нельзя было [сделать] это прежде, чем к этому принудила необходимость и истекло время для такого выбора?

Души-хан приказал оказать ему уважение и разбить для него шатер из числа шатров хана. Когда 'Ала' ад-Дин предстал [перед ханом], то среди прочего, упомянутого им, он сказал: «Мы уже увидели, как страшен хан, теперь настало время нам стать свидетелями его милосердия». Услышав это, проклятый воспылал гневом и воскликнул: «Что страшного они видели во мне? Ведь они сами губили моих воинов и затянули сражение! Это я видел их грозный облик! А вот теперь я покажу, [каков должен быть] страх передо мной!»

По его приказу стали выводить людей одного за другим, поодиночке и группами. Было объявлено, чтобы ремесленники отделились и отошли в сторону. Те, кто так поступил, спаслись, а иные считали, что ремесленники будут угнаны в их (татар) страну, а остальные будут оставлены на своей родине и будут жить в своих жилищах, в родных домах, — и не отделились. Затем мечи, а также секиры и стрелы обрушились на них, пока не повергли их на землю и не собрали их во владениях смерти.

/116/ Глава 42

Рассказ о выступлении Джалал ад-Дина из Индии, прибытии его в Керман в шестьсот двадцать первом году[436] и о том, какие произошли события до того, как он завладел Ираком

Джалал ад-Дин и те, кто был с ним, испытали при столкновениях копий в огромных пустынях между Керманом и Индией душевные муки и потрясения, которые заставили их позабыть другие печали. Всех их подхватили потоки гибели, и они нуждались в тех пустынях в капле для губ и влаге для рта, не говоря уже о пище. Человек задыхался при дуновении самума, словно больной лихорадкой, его дыхание было постоянно отравлено, возвращаясь к нему [время от времени], пока не прекращалось вовсе.

Джалал ад-Дин достиг Кермана с четырьмя тысячами воинов, при этом некоторые из них ехали на коровах и ослах.

В Кермане на'ибом его брата Гийас ад-Дина был Барак-хаджиб. Этот Барак был хаджибом гюр-хана[437], государя хита'и, прибыл к султану [Мухаммаду] в качестве посла, когда только завязались отношения между ними обоими, и так понравился ему, что тот против его желания не дал ему вернуться к своему государю. Так он был задержан в Хорезме до тех пор, пока Аллах не оставил султана наследником земли и жилищ [хита'и] и не сделал его владыкой их страны и городов. Тогда султан призвал его, возвысил и включил его в число своих хаджибов. Он пребывал на этой должности до тех пор, пока судьба не исторгла то, что скрывали ее недра, — татарскую смуту. Столкновения бросали его туда и сюда, пока он не стал служить Гийас ад-Дину Пир-шаху, который в ту пору был властителем Кермана. Тот приютил его, оказал ему почет, осыпал его своей милостью и щедростью, имея в виду привлечь его и воспользоваться его способностями. Когда Гийас ад-Дину удалось овладеть Ираком, так как у него не было соперников в борьбе за эту страну, он назначил Барака своим на'ибом в Кермане, желая положиться на него и надеясь /117/ на его верность. Он полагал, что благодеяние, сделанное им ранее, принесет плоды и не будет забыто, а оказанная милость заслужит признательность, а не доверие, позабыв о том, что при отсутствии воды земля покрывается трещинами, относился с добрыми намерениями к тому, кто уже таил в себе [стремление] отделиться. И упомянутый (Барак) находился там, сочетая покорность с отчужденностью и скрывая свои замыслы.

Так продолжалось до тех пор, пока пустыня не забросила Джалал ад-Дина в Керман. И он нашел, что [хаджиб] внешне покорен, дружествен, чистосердечен в своем повиновении и расторопен. Джалал ад-Дин находился в Джувашире[438], столице государства и местонахождении престола, на протяжении месяца, пока не догадался, что тот замыслил предательство, затаив злой умысел и коварство. Тогда он посоветовался о его деле с лучшими своими сподвижниками, людьми преданными и верными, из числа своих на'ибов и хаджибов. Ур-хан посоветовал ему схватить его, очистить государство Керман и воспользоваться помощью [для похода] против других владений и областей.

И как много благоразумных мужей [становятся] непокорными!

С этим мнением не согласился Шараф-ал-Мулк 'Али ибн Абу-л-Касим ал-Дженди, известный по титулу Ходжа Джахан[439]. Он сказал: «Это первый из правителей и знатных лиц страны, добровольно изъявивший покорность. Не каждый удостоверился в его вероломстве и коварстве и убедился в лицемерии его мысли и веры. Если ты поспешишь с наказанием за его измену, сердца наполнятся ненавистью, души возмутятся, исчезнут симпатии и изменятся мысли и намерения».

После этого Джалал ад-Дин выступил в сторону Шираза[440]. К нему прибыл 'Ала' ад-Даула, правитель Йезда[441], он изъявил покорность ему и провозгласил клич подчинения, /118/ радуясь, что встретил его шествие и что его звезды взошли. Он доставил столько слуг и подарков, что заселил жилище [Джалал ад-Дина]. Султан даровал ему лакаб Ата-хан[442], и для него был написан указ, утверждавший за ним [владение] его страной.

Так как из-за обид, о которых говорилось выше, владетель Фарса атабек Са'д враждовал с его братом Гийас ад-Дином, Джалал ад-Дин захотел приблизить атабека к себе. Он направил к нему вазира Шараф ал-Мулка, выразив желание посвататься к его дочери. Атабек не замедлил согласиться, проявить покорность и поскакал галопом по ристалищу желаний [Джалал ад-Дина]. Упомянутый (Шараф ал-Мулк) возвратился, успешно добившись цели и щедро удовлетворив пожелание, он перевез благородную [невесту], доставив для чести султаната редкостную жемчужину из раковины [одного] из владений. Породнившись с атабеком, Джалал ад-Дин заручился его поддержкой, и благодаря этому усилилась твердость его намерений.

Затем из Шираза он направился в Исфахан. К нему навстречу вышел Рукн ад-Дин Мас'уд ибн Са'ид, страстно желая видеть его и радуясь [возможности] оказать ему помощь и содействие из любви к нему, не знавшей ни узды, ни недоуздка, и из дружбы, которая может и взнуздать и оседлать. Исфахан дал ему самое дорогое: оружие, изготовленное для войска, и снаряжение, собранное для ведения войны, и у [воинов Джалал ад-Дина] стало легче на душе, когда нашлось наконец, что оседлать и во что одеться.

Когда Гийас ад-Дин услышал, что он (Джалал ад-Дин) в затруднительном и неопределенном положении, он выступил против него с теми остатками султанских войск, которые были под его опекой и держались под сенью его знамени, числом около тридцати тысяч конных. [Он явился] для того, чтобы отвратить Джалал ад-Дина от того, к чему его влекло и на что он обратил свое внимание. И вот Джалал ад-Дин, услышав о его приближении, вернулся со своими приверженцами, утратив надежду [добиться] того, к чему стремилась его душа, разочарованный и печальный из-за неудачи его притязаний. Он отправил к Гийас ад-Дину амир-ахура Одека, одного из самых хитрых придворных, чтобы сказать [следующее]: /119/«Поистине, [если бы] ужасные бедствия, которые я испытывал после [смерти] султана, “пришлись на долю гор, то они отказались бы их понести”[443], находя их тяжелыми, и отказались бы смириться; когда “стеснилась земля там, где была широка”[444], а руки мои стали дрожать от того, что я унаследовал и добыл [сам], я прибыл к тебе, чтобы отдохнуть у тебя несколько дней. Когда я узнал, что для гостя у тебя имеется только быстрый меч, а для путника, желающего остановиться, — лишь отточенный клинок, я повернул вспять, не утолив жажды из-за мечей, преграждающих путь к источникам воды и отвращающих [от них], словно их пришли замутить»[445].

Он отправил ему [останки] Толи-хана, сына Чингиз-хана, его коня и его меч: как мы уже говорили, Толи-хан был убит в сражении у Парвана[446].

Услышав об этом послании, Гийас ад-Дин ушел, повернув в другую сторону, и возвратился в Рей расстроенным, а его войска разошлись по летовкам.

Отправляя своего посланца, Джалал ад-Дин передал ему несколько перстней с печатью и велел ему доставить их группе султанских эмиров в качестве знаков того, что он выражает им [свою] милость, [и приказал] прельстить их его устным обещанием, отвращая их от склонности к его брату, и придерживаться тайны [в переговорах] и с ними и с братом.

Некоторые из них, получив перстень с печаткой, промолчали и согласились, отколовшись, присоединиться к нему и отказаться от поддержки его брата. А кое-кто поспешил с ним к Гийас ад-Дину и передавал перстень ему. Он велел при этом схватить упомянутого посланца и охранять его.

Абу Бакр Малик, один их двоюродных братьев [Джалал ад-Дина] по матери, уклонившийся от сражения с ним, первый перешел на службу к Джалал ад-Дину. Он сказал, что сердца склоняются к нему и жаждут встречи с ним, стремясь совершить доброе дело, обязуясь подчиниться ему. Тогда Джалал ад-Дин поскакал с тремя тысячами обессиленных [всадников], уповая лишь на Аллаха /120/ и надеясь на обещанную [Аллахом] победу. Он проделал этот путь, словно облака, подгоняемые южным ветром, с воинами, которые если бы захотели [преодолеть] горы, то [сделали бы это], словно козлы, а если бы направились по равнине, были бы как горные потоки. Их уже настигали испытания и поражали бедствия, [но они шли], пока не остановились, ослабив поводья, в Укуте[447], ночью, в которой из-за пыли сражения звезды были [словно] зубы.

Гийас ад-Дин не успел привести в порядок [войско], он был застигнут врасплох, не имея подмоги. Как только к нему явился вестник с предупреждением, он, сменяя лошадей, умчался в крепость Сулукан[448]. Джалал ад-Дин вошел в его шатер, в котором находилась Баклава[449] — мать Гийас ад-Дина. Он обошелся с ней по принятому обычаю, оказывая ей почет и уважение, и не одобрил тревоги Гийас ад-Дина и то, что тот покинул свое место, сказав: «Кроме него, не осталось никого из сыновей моего отца, и я отдам ему все, что ему угодно и что он пожелает. Поистине, он для меня сегодня словно глаз для зрячего, даже еще дороже, или как мощная рука, а то и ближе». Тогда она отправила к сыну посланца, чтобы умерить его страх и успокоить его душу, и [Гийас ад-Дин] вернулся к нему на службу. Да!

Таким путем султан [Джалал ад-Дин] в этом кругу занял положение, [соответствующее] султанскому. Ханы и эмиры приходили к нему с саванами на плечах просить прощения. С лицами, испачканными землей, они становились перед ним с просьбой простить им совершенные ранее преступления — помощь выступавшим против него. В извинениях он услышал то, что восстанавливало их дружественность к нему и удаляло возобновление их зла. Стали чисты для него напитки власти, молоко [от доходов] правления обильно потекло к нему, и поступали сокровища городов и крепостей. Прошло лишь немного времени, и перед его порогом предстали те, кто находился в Хорасане, Ираке и Мазандаране из числа захвативших власть там. Страх перед ним заставил их спуститься с вершин крепостей, привлек из самых отдаленных их земель. /121/ Они стали без приглашения прибывать один за другим. Среди них [явились] такие, чей образ действий в дни смуты был добропорядочен; они выдворялись на свои места. Были среди них и вступившие на скверный путь: они испытали губительность своего тиранства, а ведь раньше они были стойкими в своем упрямстве. Были и такие, кто, отделившись, провозглашал хутбу [лишь] Гийас ад-Дину. Но вот погибли остатки призраков в своей борьбе и [исчезли] последние их Духи во взаимном уничтожении. Таким образом, дни султана очистились от удручавших его людей и погасли те огни смут, что еще горели. Вазиры и 'амили разошлись в разные концы [земель] с султанскими указами и контролировали их [исполнение][450].

Глава 43

Кое-что об образе действий Гийас ад-Дина при его владычестве

Когда султан находился в Индии и, как мы уже упомянули, терпел тягости продолжительной борьбы, встречаясь лицом к лицу с мечами и стрелами, к Гийас ад-Дину стали собираться самые мужественные из воинов его отца — [те], кого прятали леса и укрывали горы. С ними он вторгся в Ирак и завладел им. В Хорасане, Ираке и Мазандаране, как мы об этом говорили, была установлена хутба с его именем. И каждый из появившихся захватчиков в своей местности не вносил подати и выказывал свою покорность лишь на словах.

Тадж ад-Дин Камар овладел Нишапуром и прилегающими к нему областями, невзирая на их расстроенное положение и отсутствие средств. Илетгю[451], сын Илчи-Пахлавана, захватил Сабзавар[452], Байхак[453] и примыкающие к ним земли. Шал ал-Хита'и завладел Джувайном[454], ал-Джамом[455], Бахарзом[456] и граничащими с ними областями. Один военачальник (исфахсалар), получивший лакаб Низам ад-Дин, занял Исфараин[457], Бандавар[458] и прилегающие земли. А другой, который во времена великого султана [Мухаммада] был исфахсаларом в Вахше[459], известный под именем Шамс ад-Дин 'Али ибн 'Умар, опустошил крепость Су'лук[460]. Его огонь разгорелся, и столкновения между ними и ан-Низамом[461] следовали одно за другим, и в них погибло множество людей.

[В это время] Ихтийар ад-Дин /122/ Занги ибн Мухаммад ибн 'Умар ибн Хамза вернулся в Насу[462].

До этого на протяжении девятнадцати лет ему, его братьям и двоюродным братьям по отцу запрещалось выходить из Хорезма. И вот он возвратился в [земли], которые отец оставил ему в наследство, и завладел ими. Однако дни его пребывания там были сочтены. После него его место занял его двоюродный брат Нусрат ад-Дин Хамза ибн Мухаммад ибн Хамза ибн 'Умар ибн Хамза. Тадж ад-Дин 'Умар ибн Мас'уд, а был он из туркмен, захватил Абивард и Хуркан[463] до земель, примыкающих к Мерву, и построил крепость Марга[464].

К этому времени противостояли друг другу даже звезды Симак и сшибались лбами небесные сферы. Таково было положение в Хорасане, и точно так обстояло дело в Мазандаране и Ираке, и нет нужды распространяться [об этом].

[Между тем] Гийас ад-Дин полностью предался своим удовольствиям, погрузившись в дела страсти и похоти, не присутствуя в достойном месте и не обнажая меча, покоящегося в ножнах.

Между тем татары отрядили против него десять тысяч конницы. Он не стал сопротивляться им и, услышав о них, отошел в горы, открывая им доступ в Ирак. И они творили все, что хотели, — грабили, убивали и жгли.

Когда тюрки увидели слабость в деле управления, они обнаружили порочность, опустошили страну и перебили скот, который татары еще оставили в Ираке. Они приходили в селение и скрывались в засаде до тех пор, пока крестьяне утром не выводили скот наружу, тогда они угоняли его средь бела дня в город. Крестьяне взывали о помощи, но ее не было. Бывало, владелец быка следовал за своим быком и несколько раз выкупал его обратно, если ему не удавалось купить быка подешевле.

Все это происходило из-за слабости узды его правления. Что до [остального], то он — да будет милостив к нему Аллах — был отважен душой, опытен, как рубящий меч, а то и острее, подобен сияющей луне, даже светлее [ее]. Но когда иссякли источники доходов его казны, он вынужден был как-то успокоить тюрок; и если кто-нибудь из них проявлял настойчивость в домогательствах и упорствовал в своем требовании, он удовлетворял его повышением его лакаба: если он был эмиром, то он давал ему лакаб малика; если он был маликом, /123/ то получал лакаб хана, и таким образом он тянул время, откладывая срок [новых требований].

И можно подумать, что Абу Бакр ал-Хорезми[465] описал именно его положение, когда говорил:

Что со мною? Я вижу Аббасидов, которые

открыли ворота для прозвищ и имен.

Они дают лакаб такому человеку, что, будь в живых их предок,

он не сделал бы его даже сторожем в отхожем месте.

Дирхемов стало мало в руках этого нашего халифа,

вот он и пустил в оборот для людей лакабы

Его (Гийас ад-Дина) мать распоряжалась тем, что было под властью сына, и получила лакаб Худаванд-и Джахан наравне с матерью султана [Мухаммада] Теркен-хатун. И люди страдали от безумства, препирательства и путаницы. Что касается вражды, то базары бойко торговали ею: она не залеживалась, ветры ее дули непрестанно и соперничество было в избытке и не прекращалось, тучи его сгущались и не рассеивались. Люди постоянно пребывали в состоянии враждебности и споров, отчужденности и стычек до тех пор, пока Аллах всевышний не даровал им появление султана из Индии. Тогда время стало лучше, а смутьяны и грабители стали сдержаннее, унялся и вор и задира.

Уже отложил 'Абдаллах угрозу своей мести

на ночь, чтобы могли ползти ее скорпионы[466].

В связи с тем что дело дошло до рассказа о Шараф ал-Мулке, необходимо показать его происхождение, начало его дела и то, как он переходил от одной степени к другой, высшей по положению и более важной по значению, пока не занял пост вазира.

Глава 44

Рассказ о [деятельности] Фахр ад-Дина 'Али ибн Абу-л-Касима ал-Дженди до того, как он стал вазиром и получил лакаб Шараф ал-Мулк Ходжа Джахан

В течение некоторого времени упомянутый (Фахр ад-Дин) был на'ибом мустауфи[467] в диване Дженда: это было первым из его занятий, началом его власти и службы. Впоследствии он стал управлять им самостоятельно.

В те дни вазиром в нем (Дженде) был Наджиб ад-Дин аш-Шахразури, известный как ал-киссадар[468]. Ал-киссадар — это тот, кому подают заявления с просьбами и жалобами на протяжении всей недели, и он, собрав, их, передает к месту /124/ рассмотрения в ночь на пятницу, когда султан отводит время для этого, и получает [от султана] ответы на них. У них это была высокая должность. Его сын Баха' ал-Мулк Хаджи[469] замещал его в качестве вазира в Дженде. Этот Наджиб ад-Дин сопровождал султана [Мухаммада] и служил ему в этой должности в те дни, когда султан был еще командующим войском в Хорасане[470]. Эта должность дает высокое положение и выгоду — при обеспеченном спокойствии и непрерывно поступающих доходах.

И вот, когда Фахр ад-Дину удалось занять должность мустауфи в Дженде, у него возникло желание одолеть Наджиб ад-Дина и отнять у него должность вазира Дженда. Он подал на него жалобу о присвоении им двух тысяч динаров во время отправления им его должности. Когда он стал уже Ходжой Джаханом, он — да смилостивится над ним Аллах — в одной дружеской компании рассказывал: «Когда я решился выступить с жалобой против упомянутого, то об осуществлении своего намерения я советовался с несколькими влиятельными людьми из числа тех, кто не был бы небрежен в советовании мне и для кого было безразлично, он ли преуспеет или я. Но они лишь предостерегали меня неустанно и говорили: “Берегись, берегись!”, так как знали о прочности его положения, о внимании к его слову и его влиятельности в государстве благодаря прежней его службе и его превосходству. Однако это не отвратило меня от того, к чему я жадно стремился по велению души, — от цели отнять у него должность вазира. Была подана жалоба об указанной сумме, а в диване подтвердили ее и сообщили о ней султану. Однажды, когда у него была общая аудиенция, я пошел вместе со всеми и остановился позади людей. Я увидел Наджиб ад-Дина, стоявшего возле трона, и кроме него здесь было лишь несколько человек. Он стоял, потупившись и задумавшись. Тогда султан, обращаясь к нему, сказал: “Мне не случалось видеть тебя, Наджиб ад-Дин, задумчивым. Может быть, ты думаешь, что тот, кто подал на тебя жалобу относительно небольшой суммы, умаляет в моих глазах твое достоинство? Так вот, клянусь Аллахом и могилой моего отца-султана, я не потребую с тебя ничего из того, в чем тебя обвиняют. Более того, я отдаю эту сумму в качестве подарка от себя твоему сыну Баха' ал-Мулку Хаджи”. И Наджиб ад-Дин поцеловал землю. Так я убедился в величии его положения и был изумлен и испуган. Я возвратился домой, еле волоча ноги по земле, в ужасе, охватившем мое тело, в страхе, ослабившем мою стойкость, /125/ в отчаянии от того, что я совершил по отношению к тому, кто выше меня по силе и чье огниво высекает больше искр успеха. Так проходили для меня в Хорезме дни черные, словно ночи, а ночи бессонные, словно дни, до того времени, когда появился султанский приказ о назначении меня на должность вазира Дженда. Тогда исчезло то, что причиняло мне страдание, и вспыхнуло радостью то, что уже угасало. Да!»

Он занимал эту должность четыре года. Все чаще стал он чинить насилие и обременил несправедливостью плечи подданных. В его дни они стали более голыми, чем камни давильни или обнаженный меч, чем сбитая ветвь или курица, насаженная на вертел.

После этого случилось, что султан держал путь в Бухару и проезжал через Дженд, и они поспешили подробно изложить жалобы, подняв такой крик, какой поднимается, когда птицы готовятся улететь или когда собирается караван паломников страны. У одного он отнял имущество и угнал детей, у другого захватил наследственные владения, чем привел его к гибели, у опороченного, снедаемого изнутри огнем страха, он гасил его за взятку. Султан позволил им сжечь его на их огне, с тем чтобы охладить их пыл и облегчить их души. Однако упомянутый (Фахр ад-Дин) спрятался и исчез, а потом удалился оттуда в Бухару. Они схватили его заместителя и сожгли его.

Из Бухары Фахр ад-Дин перебрался в область Талакана, где и остановился, не давая знать о себе и не показываясь на глаза и не оставляя следа, пока татарские напасти не забросили Джалал ад-Дина к пределам Газны, о чем говорилось раньше[471]. Тогда [Фахр ад-Дин] поспешил ко двору [султана] и занял место среди его хаджибов. Он был бойким в речах, смелым и терпеливым в отношениях с султаном, весел в беседах и красноречив в разговоре по-тюркски. Он продолжал исполнять должность хаджиба, пока не произошло сражение у реки Синд, о чем мы говорили раньше[472]. Тогда погибли видные люди державы: некоторые из них были убиты, а некоторые утонули. От руки Кубачи погиб и сам вазир Шамс ал-Мулк Шихаб ад-Дин Алп ал-Харави, как об этом говорилось выше[473]. Так высшая должность дивана оставалась без человека, который мог бы повести дела в тех землях Индии, которые вошли во владение [султана], управлять ими и наблюдать за их положением и делами.

/126/ И вот упомянутый был назначен главой вазирата в качестве заместителя того, кто окажется позже соответствующим этой должности. Судьба помогла ему, и он оставался у власти и достиг степени, из-за которой враждуют знатные вельможи и великие господа. Такой степени были удостоены лишь те немногие, слава о которых прошла по [разным] странам и которых признали выдающиеся мужи Хорасана и Ирака.

И дело его возвысилось, и достоинство его возросло. Опираясь на свою смелость, он обходился без пророческой [мудрости]. Тот, кто приходил к нему по интересовавшему его делу, возвращался [от него] несчастным и был разочарован самым худшим образом.

А султан, хотя и укрепил его (Шараф ал-Мулка) власть и силу в разрешении дел [целых] провинций, которыми тот распоряжался как хотел, все же не возводил его в достоинство вазиров и не обращался к нему иначе, как к «Шараф ал-Мулку». Между тем у них (хорезмшахов) было принято титуловать своих вазиров титулом «ходжа» и сажать их по правую сторону при общей аудиенции. Упомянутый же во времена своего вазирства находился перед султаном, там, где находятся хаджибы. Он садился лишь на общем ковре, а было [ранее] принято также, чтобы тот, кто имел лакаб Низам ал-Мулк, садился за особо отведенные ему подносы. Бывало, его предшественники вазиры сидели в здании дивана в черном кресле. Шараф ал-Мулк не садился в кресло в здании дивана, а имел кресло у себя дома и, когда возвращался из дивана, сидел в нем. Было принято, что тот, кто имеет лакаб «Низам», восседая в вазирском кресле, не вставал перед тем, кто входил, даже если тот был владетельным лицом. Так [установили] в знак высокого уважения к этой должности и соблюдая этикет, соответствующий месту: ведь кресло поставлено вместо трона! Шараф ал-Мулк вставал перед видными должностными лицами, находясь на своем месте во главе дивана. При его предшественниках из числа великих вазиров, когда они ездили верхом, несли четыре копья с покрытыми золотом древками, а султан не разрешал ему этого.

Об остальном, что касается различных его дел, будет рассказано в своем месте, вплоть до того [времени], когда судьба потребовала с него его долг и дала ему испить чашу конца его жизни. Он приобщился к единому, всепрощающему [Аллаху]: поистине, щедрые живут недолго.

/127/ Глава 45

Рассказ о причине моего прибытия ко двору султана [Джалал ад-Дина] и о моем пребывании на службе

Когда малик Нусрат ад-Дин Хамза ибн Мухаммад [ибн Хамза] ибн 'Умар ибн Хамза, как я об этом уже сказал[474], получил Насу в наследство от своего двоюродного брата, он назначил меня на'ибом в его делах и полагался на меня в том, что собирался предпринимать.

Упомянутый был чудом достоинств и морем щедрости. Он помнил наизусть Сакт аз-занд Абу-л-'Ала' [ал-Ма'арри], ал-Йамини ал-'Утби, ал-Мулаххас Фахр ад-Дина ар-Рази и ал-Ишарат шейха ра'иса [Ибн Сины][475]. У него были свои стихи на арабском и персидском языках, собранные в диваны. Вот одно из его стихотворений, написанных во время его пребывания в заключении:

Поистине, я в оковах этого времени,

подобно жемчужине, еще скрытой в раковине.

Украшена моим достоинством шея величия,

и нанизано мое превосходство в ожерелье благородства.

Поистине, несмотря на злобу моих завистников,

я моим гордым предкам достойный преемник.

И если время не признает моего достоинства,

то это оплошность, допущенная от дряхлости.

Народам станет видна моя скорбь,

подобно полной луне, скрывавшейся во мраке при затмении.

И придут [тогда] судьбы, и покорные

скажут: «Прости за то, что прошло!»

Что касается его переписки, то это — дозволенное волшебство и ключевая вода, она превосходит сверкание лесных чащ и надушена ароматом северного ветра.

Среди того, что он писал мне в дни моего пребывания в Мазандаране вместе с Инандж-ханом, перед тем как к нему перешла власть, имеется следующее [письмо]: «Как возбудило меня воспоминание о страдании и согнули страстное желание и волнение! Уже часто бьют удары уставшей [поражать] молнии и послышался тихий шепот свежего ветерка. И отмечен тот, кто извлек это, взглядом, в котором пасутся стада слёз. Это он искал оживления от сообщения, по которому бы изголодался слух, из-за моего страстного желания услышать известия о высоком маджлисе, о [месте], самом дорогом для славы, базилике достоинства, первом плоде искусства, владеющем тонкостями умения. Аллах оживил истлевшие /128/ достоинства, распространив на них свою сень. А перед дорогой я упрекал себя за промедление, находился в обществе раскаяния и декламировал:

Разве я оставлю Лейлу?! Ведь между ней и мной

лишь одна ночь. Поэтому я, поистине, очень терпелив.

[Я пишу] в поисках защиты от превратностей, вызвавших разлуку друзей. Как же иначе? Ведь не близко прибежище и далеко место посещения. Нет ныне утешения, кроме как в аромате доброты и в запахе воспоминаний о нем.

Некоторые из его слуг направились в сторону счастливой стоянки, и истинная преданность вызвала то, что уже послано кое-что из страстных переживаний, чтобы забвение не утвердилось на полях [послания]. А как же иначе? Ведь добрая дружба — это повиновение врожденным качествам. И Аллах всевышний да продлит его пребывание в этом мире. [Итак], до свидания».

Это образец того, чего достиг этот совершенный. И для достижения желанной цели беспристрастность в [его] восхвалении и прославлении невозможна.

Он проявил себя искусным в науках древних, соединив это с прочими достоинствами. Он посвятил себя их изучению в дни своего пребывания в Хорезме, а оно длилось девятнадцать лет! Его предсказания по звездам редко когда не сбывались. Когда не было известий о султане [Джалал ад-Дине] и о том, что он находится в самой середине Индии, он, бывало, говорил, что султан еще появится, будет царствовать и водворит порядок и что Гийас ад-Дин не будет иметь успеха, так как звезда его не указывает на счастье: она только мерцает, а [впоследствии] погаснет. По этой причине он единственный, отличаясь этим от правителей округов, не провозглашал хутбы с именем Гийас ад-Дина. И через некоторое время случилось то, о чем он говорил, и дело обернулось так, как он предсказывал, но произошло это уже после его гибели. Вышло так, как говорится [в пословице]: ты узнал кое-что малое, а ускользнуло от тебя многое. Он предсказывал, что султан появится и дела его пойдут хорошо, но не знал, что сам погибнет раньше его появления. Он обманулся в надежде и ошибся в рассуждениях.

О успокаивающая меня обещанием, ведь смерть [может прийти] раньше,

и если я умру от жажды, то пусть не падают капли дождя.

Когда Гийас ад-Дин узнал, каково мнение Нусрат ад-Дина о султане [Джалал ад-Дине], что он, в противоположность остальным, равным ему, предпочитает его и склонен к нему, он отрядил против него Тулука ибн Инандж-хана с войском его отца, дал ему в помощь Арслан-хана /129/ и других, из числа тех, кто захватил окраинные земли, и приказал им следовать указаниям Тулука в делах важных и второстепенных и стараться помогать ему в том, что он начал и предпринял.

Когда сообщение об этом дошло до Нусрат ад-Дина, он стал совещаться со своими советниками о том, как устранить беду и отразить грозную опасность. Итогом их раздумий было [решение] направить меня ко двору Гийас ад-Дина с некоторой суммой денег, чтобы отвратить этим распространяющуюся смуту и заткнуть открытые рты.

Я отправился туда неохотно. Через некоторое время, ночью, У границ Ругада[476] я столкнулся с сыном Инандж-хана. Я скрылся под покровом ночи, спасаясь от них, как перепуганный страус, и бежал, как Моисей, [когда его звал бог]. Когда я достиг Джурджана[477], я увидел близ него шатры и узнал, что они принадлежат эмиру Коч-Канди, который прибыл от двора Джалал ад-Дина и направляется в Хорасан, чтобы стать там на'ибом Ур-хана. Мне рассказали о том, что произошло в Рее, о прекращении власти Гийас ад-Дина и установлении власти Джалал ад-Дина. Тогда я отправился к упомянутому (Коч-Канди) и не знал, как мне идти: от радости я чуть было не летел к нему. Я долго беседовал с ним и услышал полное и подробное [сообщение] о состоянии дел. После этого я обдумал положение и понял, что нет смысла возвращаться назад и что отвратить сына Инандж-хана от Насы, в которую он вцепился своими когтями, может только султанский приказ. Я отправился в Астрабад, где находился малик Тадж ад-Дин ал-Хасан, готовившийся следовать ко двору Джалал ад-Дина. Тогда я решил сопровождать его и стал побуждать его торопиться. Но в то время, когда он собирался, на границу его области напал Данишманд-хан, приверженец Гийас ад-Дина, недостойный попирать ногами край султанского ковра. Из-за этого его (Тадж ад-Дина) приготовления расстроились, и необходимость заставила меня вернуться на Бистамскую дорогу. Я возвратился на нее и с опаской направился в Рей, а оттуда поспешно — в Исфахан. А вслед за мной шли известия об осаде Насы и натиске [врагов] на нее и не давали мне успокоиться и [свободно] вздохнуть. И все-таки я задержался в Исфахане на два месяца по необходимости, а не по желанию, так как к султану не было доступа по различным причинам, в том числе /130/ из-за смуты луров в горах и их угроз дорогам, ведущим к султану. <Ведь малик Хазарасп стал враждовать с султаном>[478] из-за того, что наладились отношения и упрочилось согласие между султаном и атабеком Са'дом, а он (Хазарасп) был врагом атабека. А еще причинами [задержки] были снега, завалившие дороги, и гибель многих путников в этих опасных местах. В Исфахане я оставался у Балбана ал-Кудари ас-Сиркана, пока не наступили весенние дни со всей их прелестью и земля не оделась в нарядную одежду.

Знамена султана двинулись по направлению к Азербайджану[479], а его лагерь находился у пределов Хамадана. Сам же султан отсутствовал. Он готовился неожиданно напасть на атабека Йигана Таиси, зятя Гийас ад-Дина, женатого на его сестре[480].

Когда Аллах помог султану против его брата и отдал ему во владение то, что принадлежало ранее [брату], упомянутый (Йиган Таиси) ушел в сторону Азербайджана и увидел, что он ведет борьбу за государство, гибель которого предрешена и дни которого сочтены. Он и атабек Узбек, владетель Азербайджана, действовали совместно, противодействуя султану. Когда стало очевидно, что султанские знамена движутся по направлению к ним обоим и окружают их, душа подсказала ему (Йигану Таиси), что нужно спешить в Ирак и воспользоваться отсутствием султана. Но весть о нем дошла до султана, и он неожиданно напал на него у Хамадана. Одержав над ним победу, он пощадил его, приютил и обеспечил для него защиту. Дело завершилось благоприятным для него исходом, и он возвратился к своим шатрам, радуясь, что достиг желаемого[481].

А я преподнес Шараф ал-Мулку Ходже Джахану еще до возвращения султана ту [сумму], с которой послал меня Нусрат ад-Дин, предназначая ее в знак службы Карим аш-Шарку, вазиру Гийас ад-Дина[482], — всего тысячу динаров. [Шараф ал-Мулк] поблагодарил меня и обещал мне содействие и решение дел. Исход был самым хорошим: был издан султанский указ об установлении [границ] его (Нусрат ад-Дина) области — к ней были присоединены некоторые соседние с ней местности. Они уже назначили одного из приближенных [султана], который должен был сопровождать меня в Насу, чтобы изгнать оттуда сына Инандж-хана и доставить его ко двору султана. Но не прошло двух или трех дней, как прибыл человек /131/ с известием о гибели Нусрат ад-Дина: сын Инандж-хана вывел его из крепости Насы и велел привести его к себе. Он поразил его, обманув обладавших надеждами, и погубил его назло благородным людям. Он был повергнут в могилу во цвете лет, и стали все, кто печалится о славных, горевать по нем и оплакивать его кровавыми слезами. Я стоял среди них, пораженный, и с болью в сердце произносил стихи:

Для меня в его смышлености и остроумии были

верные признаки того, что он скоро умрет.

А сын Инандж-хана вознаградил меня за прошлую службу его отцу в Насе и Джурджане тем, что убил моих слуг, захваченных им, разграбил то, что застал из моего имущества, и завладел в моем доме всем унаследованным мною и приобретенным.

Глава 46

Рассказ о походе султана в пределы Хузистана после того, как он одолел своего брата

Когда султан получил власть над своим братом и стал обращаться с ним как с одним из своих эмиров, действующих в соответствии с его желаниями, он направился в Хузистан и остался там зимовать. Оттуда он отправил в Высокий диван [халифата] посла Дийа' ал-Мулка 'Ала' ад-Дина Мухаммада ибн Маудуда, 'арида Насы[483]. Его послание содержало раздражение и упрек. Еще раньше [султан] направил Джахан-Пахлавана Илчи в качестве передового отряда. Вышеупомянутый (Джахан-Пахлаван Илчи) по дороге столкнулся с войском Высокого дивана и с арабами [племени] ал-Хафаджа[484], напал на них и этим нарушил долг почтения и нанес бесчестье запретному, а войско Дивана возвратилось в Багдад в худшем виде, не достигнув желаемого. Некоторая часть его была приведена в султанский лагерь, но затем их освободили.

После этого события Дийа' ал-Мулк прибыл в Багдад и был принят там с должным почтением и надлежащим уважением, но его пребывание там затянулось, и люди высказывали об этом [различные] предположения и строили догадки относительно его отсутствия[485]. [Это продолжалось] до тех пор, пока /132/ султан не завладел Марагой[486]. Тогда послу разрешили вернуться с обильным запасом добра и щедрой долей различных подарков.

А когда с лица весны было снято покрывало зимы, он (Джалал ад-Дин) двинулся из окрестностей Багдада в Азербайджан. Когда он приблизился к Дакуке[487], жители ее поднялись на стены и стали во весь голос проклинать его за то, что постигло их из-за набегов, которым подверглись области Дивана. То, что он услышал, привело его в ярость, и он приказал наступать на город. Едва лишь была предпринята атака, как знамена были подняты [на стену] и последовали стычки. [Воины] обрушили мечи на ее жителей, и, пока не было объявлено о прекращении боя, погибло много людей[488].

Султан двинулся по направлению к Азербайджану. Когда он находился напротив гор Хамадана, он узнал о том, что Йиган Таиси перешел из Азербайджана в Ирак. [Именно тогда] произошло неожиданное нападение на него (Йигана Таиси) в Хамадане, о чем упоминалось выше[489].

Глава 47

Рассказ о том, как султан завладел Азербайджаном

После того как Йиган Таиси стал нести службу [вассала], а Ирак был освобожден от тех, кто сеет смуту и управляет нечестно и недостойно, султан направился в Азербайджан. Когда он приблизился к нему, Шараф ал-Мулк получил письмо от жителей Мараги, побуждавших султана к решению идти туда, чтобы освободить их от того позорного гнета, который им пришлось испытать, от произвола важных господ, [правивших] государством, и [от] власти женщин[490]. [Они терпели] еще от того, что грузины вцепились когтями в нее (Марагу), а также из-за слабости их владетеля — атабека — в защите своей неприкосновенности и обороне своего владения[491]. Тогда султан устремился к ней и вошел в нее, не встретив сопротивления. Пробыв в ней несколько дней, он отправил оттуда кади Муджир ад-Дина 'Умара ибн Са'да ал-Хорезми в качестве посла к владетелю ар-Рума и владетелям аш-Шама с письмами, содержавшими уведомление о том, что он овладел областями Азербайджана[492] и острием своих зубов вырвал те [области], в которые вцепились было клыки грузин. Это были два его аргумента перед господом его! Он уведомлял их о том, что он намерен совершить набег на грузин, подвергнуть их разорению и опустошению и показать им, что в доме есть хозяин[493]. И /133/ в основу [писем] было положено начало дружелюбия.

В тот же день султан назначил меня катибом ал-инша', и я вступил в эту должность, чтобы позабыть [о невзгодах], и сделал это неохотно, пренебрегая ею. Был я к тому же малоопытен и несведущ [в ней] и мало думал о том, что это должность с непрерывно поступающими доходами и неиссякающими выгодами, что почетность ее сочетает пользу с ущербом и содержит трудное и легкое.

Так, когда султан находился в Нахичеване для решения дел населения Хорасана и Мазандарана, мне в один день случилось получить в качестве прибылей и доходов от должности катиба ал-инша' свыше тысячи динаров. Что касается сумм меньше этой, то это был доход, который в другие дни не прекращался. Я стал бороться с теми, кто пытался соперничать со мной из-за этого. Муджир ад-Дин [в то время] удалился от службы, отправившись в упомянутые выше страны, и возвратился оттуда лишь после того, как был завоеван Тифлис.

Султан из Мараги двинулся к Учану. Это область, покрытая зеленью, орошаемая проточными водами. Татары уже успели разрушить ее город в начале своего нашествия[494]. Султан пробыл здесь несколько дней. Люди здесь снабжались продовольствием из Табриза, где находилась дочь Тогрула ибн Арслана — жена атабека Узбека, и им не препятствовали. И вот к нему (султану) пришел кто-то из жителей Табриза и пробудил в нем желание завладеть городом. Тогда он направился к городу и, расположившись лагерем близ него, окружил его со всех сторон.

Против него выступил ра'ис Низам ад-Дин, сын брата Шамс ад-Дина ат-Тугра'и[495]. Он полновластно распоряжался в городе, сидя на шее населения, а жители угождали ему, [как] и его предшественникам, наследовавшим город от своих отцов, из любви, которая уже вошла в их кровь[496].

И вот султан двинулся к городу и приказал эмирам приготовить осадные орудия: катапульты, осадные машины и лестницы. Они начали рубить [вокруг] города деревья, которых было очень много.

Через семь дней после того, как султан окружил город, оттуда вышел посол дочери Тогрула с просьбой гарантировать безопасность ей, ее рабам и слугам, а также сохранение их имущества и жизни с условием, что город Хой[497] будет оставлен за ней и она будет доставлена туда под защитой [султанской] охраны. Султан удовлетворил ее просьбу, и Табриз сдался в шестьсот двадцать втором году[498]. Двух своих личных слуг — Тадж ад-Дина Кылыджа и Бадр ад-Дина Хилала — султан приставил к ней в качестве охраны. /134/ Они благополучно доставили ее вместе с сопровождающими ее слугами в Хой.

Султан вошел в Табриз и владел им милостиво и благосклонно. Он расположился в резиденции государя (дар ас-салтана) и назначил ра'иса Низам ад-Дина [ат-Тугра'и] главой города. Положение ат-Тугра'и было, как и прежде, таково, что его распоряжения выполнялись, а советы принимались. Упомянутый не входил в дела, касавшиеся государства и его денежных средств. Он занимался тем, что относится к нуждам подданных. Он угождал им, [заботился] об укреплении тех, кто был настроен мирно и уважительно, и сдерживал смутьянов и глупцов, хотя и не был облечен властью и не занимал какой-либо должности[499]. Так было до тех пор, пока он не был заточен, о чем будет сказано в своем месте, если будет угодно Аллаху всевышнему.

Глава 48

Рассказ о том, как султан разгромил грузин

Когда султан захватил Азербайджан, грузины, в количестве шестидесяти тысяч человек[500], собрались в местности в пределах [округа] Двина[501], известной под названием Гарни[502]. Они демонстрировали стойкость, но за этим скрывалась глупость. От соседства султана их хватил паралич и столбняк, ими овладела тревога и печаль. Собравшись, они преследовали цель показать султану, насколько они могущественны и многочисленны. Они надеялись, что [он], может быть, пожелает пойти на мир с ними[503] и они избавятся [таким образом] от жара наказания и от пучины бушующего моря. Вот почему они уверенно собрались в поход, позабыв о том, что государство Атабеков[504] пало; ведь оно было для них местом охоты: туда они ходили за добычей вместе и порознь, парами и по одному.

Когда султан узнал, что они собрались для пустой болтовни, он устремился на них с теми воинами, которые были под рукой, так как большинство их уже разъехалось в свои владения икта' в Ираке и других местах. И вот, прибыв к берегу реки Араке, он застал там эмиров авангарда во главе с Джахан-Пахлаваном Илчи. Они сообщили ему, что враг поблизости и у него много [войск]. Он ответил на эту весть лишь тем, что, пришпорив коня, бросился вброд. Его не смутило то, что было сказано /135/ о близости врага и его многочисленности. За ним последовали и войска.

Когда он достиг Гарни, то увидел, что грузины расположились на возвышенности, словно высокая гора на горе, [сплошной] черной массой, как беспросветная ночь. И крайним пределом того, чем они проявили себя в тот день, были их крики, которые могли разорвать звездные покрывала и заставить слышать уши глухого. Но султан испугался их многочисленности не больше, чем волки пугаются свободно пасущихся овец, или так, как голодные львы боятся бродячего скота. Под покровом ночи он построил [войско] перед ними в ряды и расположил конницу, усилив центр своими витязями, левый фланг заполнил своими богатырями-защитниками, а правый окружил лучниками. Весь тот день он ожидал, что грузины спустятся [с горы] для сражения, но [они] не спускались. Когда солнце склонилось к закату, для султана разбили небольшой шатер позади центра, и он провел там ночь, а ханам и эмирам приказал поочередно сменять друг друга в ночном бдении до самой зари. И они сделали то, что он приказал, и разошлись к своим огням. Когда настало утро, он призвал их и сказал: «Враг, очевидно, решил уклониться [от сражения] и стремится к затягиванию дела вместо нападения. И мы решили напасть на них, поднимаясь со всех сторон. Если они атакуют вас, то [можно] опередить их, не дав им спуститься, и забросать их стрелами». И султан выступил, поднимаясь вверх, скорее даже [не сам], а поддерживаемый [Аллахом]. Когда он выступил, двинулись и ищущие [боя], распрямив свои крылья, подобно орлам. Скорее других поднимался левый фланг султана, где находились его брат Гийас ад-Дин, Ур-хан, Йиган Таиси и некоторые другие эмиры. На них напал Шалва, один из их знаменитых хитрецов. Они начали сражение с ним, и стрелы летели так, словно это падают метеоры или летят снежинки, гонимые ветром. Муслим смешался с кафиром, имеющий выгоду [от истинной веры] — с тем, кто терпит убыток [от ложной], поднимающийся — со спускающимся, конный — с пешим. Они наносили друг другу удары по конечностям, в самые сердца и шеи и старались опередить друг друга в подъеме на вершину горы. Тот, кто бежал, видел, что может спастись и уцелеть [только] при восхождении [на гору], и его побуждали к подъему правдивость его надежды и верность его чаяний. А когда /136/ конница нанесла победоносные удары по несчастному сброду, грузины повернули свои спины к головам [конницы султана], и, прежде чем соперничество стало сражением, а метание стрел — взаимным истреблением, они понеслись на крыльях бегства, увешанные позором и бесчестьем. Они видели в силуэтах отряды, охватывающие их, а в тенях — охотников, настигающих их. Поле сражения было покрыто трупами, их было около четырех тысяч, тех, которые пали, спасаясь от жара погони[505].

Султан остановился на холме, а грузин приводили к нему покорных, униженных, как гонят грешников к адскому огню. Лица у них были [покрыты] пылью безбожия и отягчены прахом беспомощности. Он стоял там, пока не вернулись [обратно] преследовавшие и не собрались захватившие добычу, и тот, кто хотел пройти к нему, ступал по убитым и топтал их.

Шамс ад-Дин ал-Куми — это был один из хаджибов атабека Узбека — рассказал мне следующее: «Когда во время владычества грузин мой господин [Узбек] послал меня к ним, <то на словах Шалва обошелся со мной по-хорошему, но в хвастовстве преступил границы приличия>[506] и сказал: “Я хотел бы, чтобы 'Али, то есть Эмир верующих[507], — да будет мир над ним — был бы жив и в мое время. Тогда я показал бы ему такую свою силу, которая заставила бы его позабыть и день Бадра, и день Хайбара”[508]».

Когда в этот день было разбито их войско и погиб и тот, кто был под началом, и тот, кто стоял во главе, его (Шалву) охватило оцепенение. Он не различал, где земля под ним, опустился и заснул среди убитых, запачкав свое лицо кровью, черной от позора. Его обнаружил сын няни Гийас ад-Дина, еще мальчик. Он вытащил его и связанного привел к султану.

Так Аллах рассеял надежды проклятого на то, в чем он преступил границу дозволенного, и жестоко высмеял его: ведь он не был упомянут среди мужественных, не говоря уже о том, чтобы считаться героем.

Султан пощадил его и не спешил покончить с ним, чтобы люди видели, как Аллах справедливо поступает с теми, кто поносит две святыни веры и двух распространяющих истинное слово[509].

Султан направил главу личных слуг Тадж ад-Дина Кылыджа в Табриз с группой /137/ их пленных эмиров и головами убитых с радостной вестью о том, что Аллах даровал ему победу, явившую блестящее зрелище и принесшую всеобщую славу.

С поля сражения он направился в город Двин[510] и, предприняв наступление, захватил этот город через некоторое время. Затем он приказал местному кади отделить находившихся там мусульман — их жен и детей.

Аллах щедро даровал султану и его помощникам обильные богатства и неограниченное количество добычи. И этим сердца были отмыты от пятна зависти, так как участие в желанном обогащении было всеобщим и во всем, что добыли, они были равны.

Шараф ад-Дин Уздере и Хусам ад-Дин Хидр, [со] правители Сурмари[511], в эти дни перешли на службу к султану и прибыли к нему, И он написал для них грамоту с утверждением такого, чем они были [удовлетворены] досыта.

Глава 49

Рассказ о том, как султан возвратился из Двина в Табриз и оставил правое крыло войска в Стране грузин в раджабе шестьсот двадцать второго года[512]

Когда эта победа соединилась со следующей и второе завоевание последовало за первым, а султан, разослав свои отряды до крайних пределов страны Абхаз[513], направлялся к Тифлису, к нему прибыло письмо Шараф ал-Мулка, который находился в Табризе. В письме он сообщал, что Шамс ад-Дин ат-Тугра'и и сын его брата Низам ад-Дин сговорились о его (Шараф ал-Мулка) убийстве и бунте против султана, — это были ложь и обман, направленные против того, кто [сам] был обижен. Через некоторое время выяснилось, что это клевета, которую нельзя подтвердить никакими доказательствами. Ведь ат-Тугра'и был набожен и справедлив в своем образе жизни, заботился о подданных, старался, чтобы они не испытывали страха и не разрешал никому преступать границ справедливости. И если у его (Табриза) жителей требовали то, чего не должно и не следует [взимать], и налагали на них сверх обычного, он защищал их — иной раз увещанием, а порой упрекая и выставляя на позор [чиновников].

/138/ На'ибы Шараф ал-Мулка пренебрегали этим. Ведь они владели Табризом, разрывая его на куски, их не удовлетворяло приобретенное, они не довольствовались незначительными повинностями, разевали жадные рты и не боялись: ведь не входят в пещеры, если ключами [служит] страх.

Подобно прожорливому киту, которого ничто не насыщает:

он страдает от жажды, хотя пасть его в море.

Когда султан ознакомился с его письмом, оно влило в него яд ехидны и горечь отравы. Он решил вернуться в Табриз, полагая, что здесь изменилось настроение и приключилась болезнь, требующая обязательного лечения. Он собрал эмиров правого крыла войск у входа в свой шатер, и к ним вышел один из его хаджибов, который сообщил следующее: «Мы узнали о вашем нерадении на поле брани и о вашем взаимном согласии повернуть вспять, когда грузины нападут на вас, [уже] в то время, когда Аллах даровал нам победу и торжество и ниспослал злые мучения на тех, кто не верует. Мы простим вам, когда мы убедимся, что вы в этой стране перевернете все вверх дном своими набегами до того, как мы возвратимся к вам».

Они заверили его в этом, и султан приставил к ним двух правителей Сурмари в качестве проводников к теснинам страны Абхаз и ее горным проходам.

Рассказал мне Хусам ад-Дин Хидр, а он был моим большим приятелем: «Мы находились с ними в [стране] Абхаз три месяца, непрерывно совершая набеги, пока совершенно не опустошили ее и не испытали ее жителей великими бедами, и стали дешевы грузинские рабы: их невольника продавали за два или три динара. Даже те из грузин, что спасались со своим скотом за перевалами, не были избавлены от набегов. Мы преследовали их до какого-либо перевала, останавливались и предостерегали [наших воинов], чтобы они не проходили [дальше], сообщая им, что за ним лежат теснины. Однако они не обращали внимания на это и шли дальше по одному или группами. Через два-три дня они возвращались с добычей и пленными. И унизил Аллах грузин перед ними. Они (воины) /139/ заставляли их спасаться из одного ущелья в другое, проливая кровь одной их группы вслед за другой, и достигли тех мест, где [еще] не развевалось знамя ислама и где не были прочитаны ни одна сура и ни один айат [Корана]».

Султан возвратился в Табриз, и Шараф ал-Мулк предстал перед ним с лжецами и негодяями, которые засвидетельствовали против ат-Тугра'и и сына его брата то, что ранее было передано султану, — ложь, для которой Аллах не создал ни головы, ни хвоста, и ее не укрепляют ни кольями, ни веревкой.

Султан приказал схватить их обоих. Что касается ра'иса [Низам ад-Дина], то его убили тут же и оставили труп на улице. А ат-Тугра'и был заточен в тюрьму и оштрафован на сумму более чем сто тысяч динаров, что было для него чрезмерным, и из-за этого его постигла бедность. Из этой суммы поступило в султанскую казну меньше тридцати тысяч динаров.

Затем он под охраной был переведен из Табриза в Марагу. Шараф ал-Мулк же неустанно продолжал плести интриги и затевать хитрости, чтобы погубить его, пока не получил печать [на указе] султана о его казни. Но Аллах пожелал продлить жизнь этого благородного вельможи и садра, которому не было ни подобия, ни замены. Его смерти не хотел человек, который был на'ибом дивана Джалал ад-Дина в Мараге. Он и снабдил его конями, и ат-Тугра'и скрылся под покровом ночи. Затем он отправился в Ирбил[514], а оттуда в Багдад и совершил хаджж в шестьсот двадцать пятом году[515]. Когда люди собрались вокруг Ка'бы, он стал с Кораном на голове под ее водосточным желобом, а [вокруг] стояли паломники из разных стран. И в присутствии наместника султана, [ответственного за хаджж], ат-Тугра'и сказал: «О люди! Уже сошлись все мусульмане на том, что у Аллаха нет на Его земле места более возвышенного, чем это, и дня более величественного, чем этот день, и нет более почитаемой и великой Книги, чем эта Книга! И я клянусь этими тремя, что все приписанное мне Шараф ал-Мулком не что иное, как клевета и ложь!» И он скрепил это суровой клятвой в своей невиновности, [как присягают повелителю]. И разъехались /140/ люди по домам: кто в Сирию, кто в Ирак, одни на запад, другие на восток, и каждая группа [паломников] говорила об этом событии по пути домой и на родине. Слухи об этом дошли и до султана, а когда прибыл амир ал-хаджж и засвидетельствовал все то, что он видел на месте (в Мекке), султан убедился, что ат-Тугра'и невиновен. Он раскаялся в том, что совершил, стыдясь того, в чем он отклонился [от истинного пути], печалясь из-за дурной славы, которую он приобрел надолго[516].

Увы! Где оно, раскаяние, когда в домах нет их обитателей и люди эти истлели под пластами сырой земли! И сказал Аллах всевышний: «О вы, которые уверовали! Если придет к вам распутник с вестью, то постарайтесь разузнать, чтобы по неведению не поразить каких-нибудь людей и чтобы не оказаться кающимися в том, что вы сделали»[517].

Затем султан обещал ему (ат-Тугра'и) безопасность, вернул его в Табриз, возвратил ему его владения после того, как они пришли в запустение, и его стали приглашать в качестве советника. Да!

Султан находился в Табризе, соблюдая пост в [месяце] рамадан. Он приказал воздвигнуть минбар в султанском дворе и назначил поименно тридцать улемов из разных областей и достойных ученых, находившихся здесь по своим делам. Каждый из них читал проповедь один день, а султан в это время сидел во дворце перед минбаром, благодарил тех из них, которые, читая проповедь, говорили правду, и упрекал тех, кто преувеличенно восхвалял [его] и говорил неправду. Садр ад-Дин ал-'Алави ал-Мараги[518] — да смилостивится над ним Аллах — был в числе тех, кого он благодарил.

Глава 50

Рассказ о том, как султан овладел Гянджой и другими городами Аррана

Когда султан, покинув Грузию, остановился на время в Табризе, он послал Ур-хана с его людьми в Гянджу, и тот взял в свои руки управление ею и округами, присоединенными к ней, такими, как Байлакан, Барда, Шамкур и Шутур[519]. Наместником атабека [Узбека] здесь был ра'ис Джамал ад-Дин ал-Куми, обладавший богатством и деньгами, могуществом и обширной властью. Он сдал Ур-хану город, изъявив готовность служить ему, оставив за собой то, что он приобрел из благ, и Ур-хан утвердился в Гяндже.

Шараф ал-Мулк послал вместе с ним в Гянджу своего на'иба, известного [по имени] ал-Кафи, /141/ чтобы тот управлял делами дивана и сбором податей при передаче города.

Когда Ур-хан завладел городом, то запустил руку в средства дивана, которые ему не принадлежали. Он [решился на это], так как занимал высокое положение в государстве и был кровным родственником султана[520].

Между ними (Ур-ханом и ал-Кафи) произошли объяснения, которые закончились грубостью. Ур-хан поднял свой меч на ал-Кафи. Весть об этом дошла до Шараф ал-Мулка, который пожаловался султану на положение дел. Он объяснил султану, что желает только одного — учета средств не для себя, а для его казны, и султан вернул Ур-хана ко двору.

Вражда между Ур-ханом и Шараф ал-Мулком продолжалась до конца их дней. Я ознакомился с несколькими письмами Ур-хана к Шараф ал-Мулку, в которых он обращался к нему только так: «Ходжа Таш», без всяких лакабов и официальных обращений. Эти письма содержали порицания, упреки, обвинения в ошибках и обмане в касавшихся его делах державы и вопросах управления государством. Он (Шараф ал-Мулк) старался задобрить его, но [Ур-хан] не отступал от своего упрямства и непримиримости. Шараф ал-Мулк, бывало, угождал ему, но тот не отвечал взаимностью. И если бы не исмаилиты[521], которые освободили Шараф ал-Мулка от Ур-хана, последний заменил бы Шараф ал-Мулка кем-либо Другим.

Глава 51

Рассказ о бракосочетании султана с дочерью Тогрула ибн Арслана

Когда султан находился в Табризе, от дочери Тогрула ибн Арслана прибыли женщины, которые сообщили султану о ее желании стать его женой и что она доказывает, прибегая к свидетелям, действительность развода с ее мужем, атабеком Узбеком. Султан согласился на это при условии, что будет доказана истинность развода[522].

Кади Варзукана[523] — одного из округов Табриза, а также другое лицо засвидетельствовали, что ее бывший муж связывал ее развод с изменой такому-то, а это имело место. Факих 'Изз ад-Дин ал-Казвини[524], бывший тогда кади в Табризе, вынес решение о факте разлучения супругов. Принцесса (малика) послала много денег для того, чтобы осыпать ими народ [в честь свадьбы], и султан взял ее в жены.

После бракосочетания он отправился из Табриза в Хой и вошел к ней. К ее владениям помимо Хоя он прибавил еще два города — Салмас и Урмию с их округами.

/142/ Мне рассказывал садр Рабиб ад-Дин[525], вазир атабека Узбека: «Когда атабек Узбек находился в крепости Алинджа[526]: в округе Кахичевана, он услышал о том, что султан шаг за шагом захватывает его страну. Он не говорил ничего, кроме [стиха из Корана]: “Ведь земля принадлежит Аллаху: Он дает ее в наследие, кому пожелает из Своих рабов, а конец — богобоязненным”[527], до тех пор, пока не услышал о бракосочетании. Он спросил об этом того, кто принес ему весть об этом: “Было ли это по согласию принцессы или против ее желания?” Тот ответил: “По ее добровольному желанию и после неоднократного с ее стороны сватовства. Она одарила свидетелей развода и оказала им милость”». Он (Рабиб ад-Дин) сказал: «Тогда [Узбек] положил голову на подушку, у него тотчас же начался жар, и он умер через несколько дней»[528].

Глава 52

Рассказ о причине назначения 'Изз ад-Дина ал-Казвини кади в Табризе и отстранении [от должности] Кавам ад-Дина ал-Джидари

Когда султан приблизился к пределам Азербайджана — в это время зарделась заря победы и показались предвестники успеха, — к нему прибыл в качестве посла, испрашивающего милость, Камал ад-Дин, исполнявший обязанности мустауфи в диване атабека [Узбека]. Он заискивал [перед султаном] и умолял его оставить [Узбека] на месте с условием, что тот будет провозглашать имя султана в хутбе и чеканить его имя на монетах и что в султанскую казну немедленно будет внесена [известная] сумма денег. Но его слова прошли мимо ушей султана, не запали в его сердце и не были восприняты с вниманием.

Упомянутого (посла) сопровождал факих 'Изз ад-Дин ал-Казвини, человек достойный и искусный. Ат-Тугра'и построил на свои деньги Мадрасу в Табризе и поручил ему преподавание там, а также в нескольких других мадрасах. Когда 'Изз ад-Дин убедился в том, что султан непременно хочет завладеть Азербайджаном и что речь по этому поводу может повлиять на султана лишь так, как легкий ветер действует на твердую скалу, он уединился с Шараф ал-Мулком и взял с него слово, что если он завладеет Табризом, то назначит его кади города.

В то время кади /143/ [Табриза] был Кавам ад-Дин ал-Джидари, сын сестры ат-Тугра'и, наследовавший эту должность от своих предков.

Когда султан овладел Табризом, положение ат-Тугра'и оставалось почетным и его слова принимались должным образом. И ал-Казвини понял, что данное ему обещание о назначении кади будет выполнено только после того, как с ат-Тугра'и случится несчастье. Тогда он стал изливать Шараф ал-Мулку клевету на ат-Тугра'и, [назойливую], как непрерывный Дождь, и сплетни, подобно миражу пустыни. Он действовал так, пока не восстановил Шараф ал-Мулка против ат-Тугра'и, как против злобного врага, и [тот] предстал в глазах Шараф ал-Мулка как упрямый противник. Затем его постигла беда, о чем мы уже упоминали, и ал-Казвини получил место кади.

Дошло до меня, что упомянутый (ал-Казвини) вошел к ат-Тугра'и, когда тот был заточен, изображая озабоченность, а на самом деле злорадствуя. До его прихода вошли его друзья с молитвенным ковриком ал-Казвини и расстелили его близ места, где сидел ат-Тугра'и. Тогда ат-Тугра'и протянул руку, свернул коврик и бросил его туда, где ставят обувь. Затем вошел ал-Казвини, сел и обратился к нему с соболезнованием по поводу казни его племянника, ра'иса. Однако лицо ат-Тугра'и ничего не выражало и не выдавало волнения из-за его убийства, пока ал-Казвини не сказал: «Покойный был повержен несправедливостью, он был брошен под открытым небом, а я завернул его в саван и похоронил».

Тогда ат-Тугра'и заплакал и сказал: «Мне не было больно из-за того, что ты сообщил о его смерти:

Каждого сына человеческого, даже если его благоденствие продолжительно,

когда-нибудь понесут на похоронных носилках[529].

Но это твое сообщение, что завернул его в саван ты, — великий позор и вечное бесславие для всего нашего дома!»

И ал-Казвини приобрел у Шараф ал-Мулка власть, стал вмешиваться в дела, которые его не касались, возвышать одного и унижать другого, назначая того, кто взыскивает, и отвергая того, кому [должно] отдать [что-либо].

Так продолжалось до тех пор, пока не прибыл к султану кади Дамаска — посол ал-Малика ал-Му'аззама 'Исы ибн ал-Малика ал-'Адила Абу Бакра ибн Аййуба[530] — да оросит Аллах их могилы, — а его сопровождал кади Муджир ад-Дин — посланник султана [Джалал ад-Дина][531].

После того как он вручил свое послание и вышел, он сидел в месте приемов (маджлис) вазира [Шараф ал-Мулка], переполненном знатными людьми. Здесь кади Муджир ад-Дин сказал кади Дамаска: «Сообщи нашему господину вазиру о том, что рассказал тебе 'Изз ад-Дин ал-Казвини». Тот отказывался от этого, пока Муджир ад-Дин не стал заклинать его благом султана, после чего он сказал: «Действительно, кади /144/ 'Изз ад-Дин говорил мне[532] с упреком: “Что думает твой господин, то есть ал-Малик ал-Му'аззам, когда склоняется к этим, а не к своим братьям-султанам? Клянусь Аллахом, [даже] враждебность его братьев для него полезнее и выгоднее, чем искренние отношения с этой кликой! Поистине, он будет сожалеть о том, что он делает, уже тогда, когда раскаяние ему не поможет”»[533].

Шараф ал-Мулка рассердило то, что он услышал, он вызвал ал-Казвини и поставил его с глазу на глаз с рассказчиком. Ал-Казвини стало стыдно, и он при своем красноречии бормотал, словно Бакил[534]. Тогда Шараф ал-Мулк сказал: «Если бы не уважение к старости и не почтение к учености, этот меч снес бы твою голову. Прочь от меня, ничтожный!» И 'Изз ад-Дин удалился посрамленный.

А я не знаю, кто из этих трех господ лучше, а какой из них дальше от добра — тот, кто просил свидетельствовать, сам свидетель или обвиняемый? Клянусь жизнью, 'Изз ад-Дин был справедлив в том, что сказал, ведь он упомянул о том, что было очевидно, и истинность этого подтвердилась на деле. И все же как отвратительна привычка к измене, а неблагодарность за благоволение — очевидный позор.

Он ('Изз ад-Дин) был отставлен, и, после того как имущество его было конфисковано, кади назначили Муджир ад-Дина, как мы еще скажем об этом, если будет угодно Аллаху всевышнему.

Глава 53

Рассказ о возвращении султана в Страну грузин и взятии им Тифлиса

После праздника султан отправился во второй набег в Грузию и этим обелил лицо веры, а щеки поклонников креста покрылись пылью. Когда он достиг реки Араке, я сильно заболел и не мог продолжать путь. Султан как раз тогда разрешил двум правителям Сурмари возвратиться в свой город, и я был отправлен с ними. Им был дан приказ о том, что они, пока я с ними, должны вскрывать письма, которые поступят к ним от правителей аш-Шама, ар-Рума и Грузии, только в моем присутствии и принимать любого посла из этих стран только при мне, чтобы я видел все, что к ним прибывало и что от них убывало. Я оставался там семь месяцев из-за того, что к султанским ставкам было трудно добраться, так как [султан] покорял дальние области Абхаза.

/145/ Когда султан был у берега реки Араке, он перехватил лазутчика с письмами Шалвы ал-Курджи, направленными к эмирам (князьям) Абхаза, [в которых] он предупреждал их о походе султана против них и предостерегал их[535]. Султан распорядился, и он (Шалва) был разорван на две части на берегу реки.

В эту зиму в Стране грузин султан и его войска претерпели большие бедствия от снегов. Нахмурилось лицо небес, а стужа Действовала даже на копыта [коней], не говоря уже о руках, ногах и лицах [воинов].

Когда султан достиг лугов Тифлиса, он вызвал туда войска без вьюков и обоза. Он увидел, что Тифлис укреплен и неприступен, а его стены большей частью были возведены на горах и возвышенностях. Простонародье города сбежалось к губительному сражению, как мотыльки бросаются на огонь. Этих людей вовлекали в битву, пока они не удалились от городских стен, а потом бросились на них в атаку, так что их головы отделялись от тел, а кости от запястий. Они при отступлении столпились, а Гийас ад-Дин оказался раньше у ворот, и этой атакой был захвачен город[536]. Мечи полновластно распорядились его жителями, а руки [воинов] захватили все [их] добро. И были перебиты в нем (Тифлисе) все находившиеся там грузины и армяне.

А войска грузин и их азнауры заперлись в крепости. Особенность Тифлиса та, что он построен на берегу реки Куры, среди гор и долин: река отделяет город от крепости. Это широкая река, и перейти ее нельзя. Между городом и крепостью был деревянный мост, но он был сожжен, когда выяснилось, что положение ужасно и уже властвует рука мести, а на мосту теснится толпа.

Затем султан в течение одного дня переправился на другой берег, к месту крепости. Аллах предначертал ему и его войскам благополучие, и он окружил крепость. Люди стали готовить осадные орудия, но в это время из крепости вышел посланец грузин с просьбой о пощаде. Султан ответил на это согласием, так как нагрянула зима. Крепость сдалась[537] со всем, что пребывало здесь на протяжении веков. Всего этого не пересчитали бы пальцы самого искусного знатока, а от их перечисления стало бы тесно в /146/ стопках реестров[538].

Глава 54

Рассказ о намерении султана напасть на хаджиба Барака[539] в Кермане и о том, как султан вернулся, не достигнув Кермана

Когда султан захватил Тифлис и распространил свои набеги до дальних границ Абхаза, до него все чаще стали доходить известия из Ирака о скверном замысле Барака в отношении покорности [султану] и о том, что он начал переписываться с татарами и обмениваться послами с ними, подстрекая их против султана. Кроме этого он прекратил установленные в знак дружбы платежи[540].

Шараф ад-Дин 'Али ибн ал-Фадл ат-Тафриши[541] — вазир султана в Ираке — ежедневно сообщал вести о нем [султану]. Однажды от него к султану, когда тот находился в Абхазе, пришло сообщение[542], что упомянутый (Барак) расположился лагерем на одной из равнин, будучи уверен, что султан далеко. И султана побудил его пыл, представивший трудное легким, а ухабистый [путь] — ровным, к тому, чтобы напасть на Барака в Кермане.

Султан отобрал шесть тысяч легковооруженных воинов и взял с собой своего брата Гийас ад-Дина, обещая ему Керман, когда он будет освобожден от отступника. Ведь Керман был его владением, а он доверил его вероломному и положился на бесчестного. Султан оставил свой гарем и обозы в Килакуне[543] с именитыми ханами и большими эмирами.

Шараф ал-Мулк в это время находился в Тифлисе, сделав его центром, подвергая оттуда несчастьям остатки грузин, и его отряды наносили удары налево и направо, умножая их бедствия. Я находился в Сурмари — как я об этом говорил, — и сообщения о султане до нас не доходили.

Однажды я сидел, и всеми моими мыслями владела тревога, а печали охватили всю мою душу, как вдруг вошел один из султанских чавушей и возвестил о прибытии султана. Он был послан вперед для того, чтобы соорудили мост через реку Араке у Сурмари. Я пошел к мосту и стоял там, пока мост не навели, и тут же стояли оба правителя Сурмари. Султан переправился и расположился на восточной окраине города. Ему сообщили, /147/ что в Сурмари доставлены трое пленных грузин, известных их эмиров, взятых в плен султаном и отправленных ранее с маликом ал-хавасс Тадж ад-Дином Кылыджем в Табриз, когда он был отправлен туда после разгрома грузин. Их привел один из на'ибов Шараф ал-Мулка. Им было разрешено выкупиться за двадцать тысяч динаров. Большая часть этой суммы была уже получена на'ибом Шараф ал-Мулка в виде тканей, вещей и скота, и настало время освободить их. Но султан вызвал меня и приказал, чтобы никто не смел их освобождать. Он сказал: «Если бы я хотел продать своего врага, то собрал бы с грузин столько добра, что его не сожрал бы огонь и едва ли смогло погубить время».

Султан отправился в Керман, не прикоснувшись к тому, что они доставили в качестве выкупа. Я отправил все это Шараф ал-Мулку, который был тогда в Тифлисе. Он дал волю своей расточительной щедрости, и из этого имущества в его казне не осталось ничего.

Султан же, сопровождаемый другими пятью тысячами всадников, помимо тех, которые направились с ним в Керман, выступил в набег на округ Хилата. В Сурмари к ним присоединился Санджакан-хан. Они вторглись в прилегающий к Сурмари округ Хилата и возвратились через три дня с добычей, от которой стало тесно на дорогах. А он сам отправился в Керман и мчался быстрее порывов ветра, отделяя ночь ото дня, не наслаждаясь ни вкусом еды, ни покоем сна.

Они свертывали расстояние на конях, как будто не скакали,

а летели на крыльях[544].

Султан устал, но не достиг желаемого в отношении Барака, так как упомянутый был осторожен. Когда султан узнал, как тот осторожен и насколько [сильно] укрепился, он вернулся обратно, разочаровавшись в том, на что было направлено его старание.

Глава 55

Рассказ о том, что произошло с упомянутыми войсками в стране грузин во время отсутствия султана

Шараф ал-Мулк, как мы уже говорили об этом, находился в Тифлисе. Распространились слухи, дошедшие до /148/ ханов в Килакуне, о том, что Шараф ал-Мулк осажден в Тифлисе, а грузины подступили к нему с таким множеством [войск], которое они только смогли найти в колчанах ополчений. Ханы стали советоваться о его деле, о том, как отвести от него беду и устранить его затруднение. Большинство из них советовало не обращать внимания на него и заниматься возложенными на них заботами по охране гарема и имущества султана. Один лишь Ур-хан сказал: «Если грузины возьмут вазира султана в плен поблизости от такого войска, как это [наше], то на державе останется позор, унижение которого не будет забыто и пятно которого нельзя будет смыть с ее лица, а славу, добытую победами, заменят слухи о слабости и презрительные упреки».

Ур-хан утверждал это, несмотря на то что он, в отличие от других ханов, враждовал с Шараф ал-Мулком. Ведь он (Ур-хан) по своей натуре был благородным мужем, несравненным героем и обладал решительностью и благоразумием.

Затем он сам со своим войском выступил, и, когда они (ханы) увидели его старание помочь Шараф ал-Мулку и его искреннее намерение защищать и оборонять вазира, к нему присоединились некоторые отряды. У него оказалось пять тысяч всадников или больше того, и с ними он направился к Тифлису.

Я сопровождал его, и выяснилось, что дошедшие до него вести об осаде Тифлиса — ложные слухи, противоречащие истине.

Через два дня прибыл малик ал-хавасс Тадж ад-Дин Кылыдж с сообщением о том, что султан, возвращающийся из Ирака, уже достиг Нахичевана. По обычаю награды за добрую весть Шараф ал-Мулк подарил ему четыре тысячи динаров.

Вслед за ним прибыл султан. Его войска разошлись по стране грузин, грабя и захватывая добычу[545]. Султан расположил в Тифлисе Кыр-Малика[546], Тадж ад-Дина ал-Хасана, мукта' Астрабада, и Нусрат ад-Дина Мухаммада ибн Кабуд-Джама[547], владетеля Джурджана, и с войсками, свободными от шатров и груза, направился к Хилату. Когда он достиг его, против него поднялось простонародье вместе с находившимися в городе войсками аш-Шама. Он двинулся на них, и следствием его нападения были сраженные в бою, окровавленные раненые и пленные. Люди толпой отступили в город, а за ними ворвались войска, но тут же вернулись[548].

/149/ Слухи о причинах их возвращения из города были различны. Тюрки говорили, что султан приказал им вернуться, чтобы город не был разграблен, так как он был уверен, что [Халат] будет взят, когда он этого захочет. Однако жители Хилата утверждали, что [войска] были выбиты силой. А Аллах знает лучше! Султан оставался у Хилата сорок дней, после чего возвратился.

Так вот, когда султан, отделившись от гарема и обозов, направился к Хилату, Шараф ал-Мулк двинулся на зимовку к Гяндже.

Владетель Арзан ар-Рума[549], окрестив одного из своих сыновей, женил его на грузинской принцессе. Когда султан овладел Тифлисом, он призвал к себе этого юношу, обещал ему безопасность, приютил его и покровительствовал ему, пока не выступил к Хилату. В этот момент над юношей возобладал сатана, он вернулся к прежнему безбожию и бежал к грузинам[550]. Он сообщил им о малочисленности и слабости войск в Тифлисе. Грузины воспользовались тем, что султан далеко, а его войска в городе малочисленны, и направились к нему с тем количеством пеших и конных войск, которые им удалось собрать.

Кыр-Малик и эмиры, бывшие с ним, покинули город из-за трусости, которой Кыр-Малик [и ранее] славился, и из-за хорошо известной его нерадивости в делах. А грузины вступили в город и подожгли его, так как знали, что не смогут его удержать.

Шараф ал-Мулк находился в Гяндже, и от него летели письма к султану, осаждавшему Хилат. Он сообщал о том, что грузины объединились и стремятся овладеть Тифлисом. Султан возвратился, однако дело было закончено еще до того, как он был предупрежден, удобный момент был упущен, и это не удалось[551].

Наконец тюрки [племени] Йива'[552] озлобили сердце султана: из-за них дороги стали небезопасными и они совершали набеги на соседствовавшие с ними области. Они были многочисленны и не раз выступали в поход в количестве до десяти тысяч всадников.

Когда султан отошел от Хилата, он пошел на них, /150/ предпринял против них набег, и не было недостатка ни в загубленных душах, ни в снятых головах. Он угнал их скот в Мукан[553], и одна пятая (ал-хумс) добычи составила тридцать тысяч голов скота.

Когда султан утолил свой гнев против них, он отделился от войска с сотней всадников из его личных слуг и направился к Хою на встречу с принцессой, владетельницей Хоя. Когда он приблизился к городу, ему сообщили о том, что Беклик ас-Садиди и даватдар[554] Сункурджа с отрядом мамлюков атабека Узбека находятся на лугах близ Хоя и их вдвое больше, чем спутников султана. Однако султан не счел это причиной для возвращения и помчался вперед, бросившись на них с риском [для жизни]. Те не выдержали и бежали, а он преследовал их так стремительно, что у них перехватило дыхание. Они остановились, стали просить у него пощады, и он пощадил их. [После этого] они вступили на службу к нему.

Султан добрался до Гянджи уже после того, как грузины сожгли Тифлис.

Когда на этот раз Шараф ал-Мулк расстался [с султаном], который направлялся в Хилат, он арестовал кади Муджир ад-Дина 'Умара ибн Са'да ал-Хорезми и оштрафовал его на двенадцать тысяч динаров, обвинив его в измене султану во время миссии, с которой он послал его. Кади находился под стражей месяц, пока не внес в казну назначенной суммы. Упомянутый говорил, что сумма, взятая у него в виде взяток и «услуг» (хидам), превышала в несколько раз то, что он внес в казну.

Шараф ал-Мулк не хотел, чтобы Муджир ад-Дин оставался среди близких слуг султана после [этой] вражды, так как тот был знатен, занимал высокое положение и имел давние заслуги. Он назначил его кади Табриза, отнюдь не на то место, [которое подобало бы ему].

Глава 56

Рассказ о прибытии Шамс ад-Дина, посла Магриба, в шестьсот двадцать третьем году[555]

Когда султан в этот раз вернулся в Гянджу, сюда прибыл посол Магриба[556]. Они встретили его /151/ с уважением и почестями, и для него были устроены приемы и чествования, несмотря на то что у них были сомнения в его деле и подозрения относительно действительности [его миссии]. Так продолжалось до тех пор, пока не вернулся посол султана в ар-Рум[557], который сообщил, что этот посол пересек на пути в ар-Рум море [и прибыл] при нем. 'Ала' ад-Дин Кай-Кубад, владетель ар-Рума, встретил его лично, для него был воздвигнут посольский шатер, и к нему относились с уважением и почтением, пока не выяснилось, что он послан к султану, а не к ним. Тогда прекратилось гостеприимство и было нарушено обычное уважение. После этого [сообщения] исчезло сомнение в его положении и в действительности его посольства. Султан вызвал его к себе, и я был у них переводчиком.

Я не вижу никакого смысла в том, чтобы повторять то, что он передал в качестве посла, и это скучное [дело].

Одной из причин, прекративших сомнения и устранивших подозрения в правдивости этого посла, было то, что он обладал благородством в намерениях, совершенным мужеством и душа его не жаждала ни накопления, ни приобретения. Он оставался в Гяндже год или больше, пока ему не разрешили возвратиться. Сумма, предоставленная ему за это время, составляла около десяти тысяч динаров, а когда он покидал [Гянджу], то у него из этих денег не осталось ничего. Он даже взял взаймы у некоторых купцов большую сумму и приобрел на взятые в долг [деньги] благодарность и восхваление, [раздавая их].

При возвращении он обратился к султану с просьбой дать ему барабаны и знамена, и султан согласился на это. Он просил написать для него указ о [владении] ал-Джаннат аз-Забаданийа[558] близ Дамаска и заявил, что это владение он унаследовал от предков и оно было несправедливо отобрано у него силой. Султан ответил согласием на все, о чем он просил, и сопроводил его Таки ал-Дином ал-Хафизом в качестве посла со своей стороны потому, что не пожелал отсылать в дальние страны [в качестве сопровождающего] лицо, занимавшее высокое положение в государстве или известное в стране.

Когда они выехали, то со стороны Ирака дошли слухи о том, что отряд татар достиг этой страны. Султан решил, что следует спешить к Исфахану. Он отправился и остановился только в Майанидже, одном из округов Азербайджана, расположенном на берегу Белой реки. На его просторах он устроил смотр своему войску.

В то время как султан, проводя смотр, объезжал отряды (атлаб), прибыл посол Магриба, вернувшись из Мараги, а султан сказал мне: «Спроси у него, /152/ почему он возвратился?» Я спросил его, и он ответил: «Когда я узнал, что приближается враг и султан выступил в поход, я решил получить преимущество усердствующих над сидящими [дома]»[559]. И султан поблагодарил его за это и сказал: «Такими должны быть сподвижники халифов!» Он приказал мне сопровождать его и показать войска отряд за отрядом, и я сделал это. Когда мы вернулись к султану, он спросил посла: «Войско Эмира верующих[560] больше нашего?» Он ответил: «Войско Эмира верующих в несколько раз больше, чем эти войска, так как там больше ополчения и пехоты, а эти люди — все настоящие воины».

Затем пришло известие о том, что войска, прибывшие в Ирак, — это часть султанских войск, которые [ранее] располагались в Индии, а их командир — это Билге-хан[561]. Султан возвратился в свой лагерь в Учане, и посла Магриба вновь обеспечили всем необходимым.

Когда посол достиг Мосула, ночью к нему ворвалась группа людей, они увели его, и он больше не вернулся. В дальнейшем выяснилось, что он был увезен в Багдад[562]. Его ткани и кони были возвращены султану нетронутыми, а судьба его так и осталась неизвестной.

Глава 57

Рассказ о передаче султаном владения городами Байлакан и Ардабил[563] с их округами Шараф ал-Мулку в шестьсот двадцать четвертом году[564]

Когда султан в этом году направился в Ирак, он нашел оба города после разорения в таком состоянии, что не было надежды заселить их[565]. Он даже не нашел в них корма для своих коней: те, что ушли туда запасаться им, возвратились с пустыми мешками.

Шараф ал-Мулк завладел ими (городами), зная, что они, находясь в числе [земель] ал-хасс[566], будут разорены еще больше я останутся в запустении. В том году он возвел вокруг них две стены из кирпича для того, чтобы подданные (ра'иййа) склонились к возвращению в оба города, и оба они стали заселяться лучше, чем прежде. Они дали такие доходы, что деньги, получаемые с Гянджи и Табриза, казались небольшими /153/ по сравнению с ними.

Через год или немногим более султан остановился близ Байлакана, и Шараф ал-Мулк через меня представил султану записку такого содержания: «Ничтожнейший из рабов целует землю и сообщает высочайшему престолу, что он доставил на кухни, в пекарни и конюшни из доходов Байлакана следующее: дозволенных овец — тысячу голов, пшеницы — тысячу маккук и ячменя — тысячу маккук[567]».

Когда султан ознакомился с этой запиской, он только улыбнулся.

Глава 58

Рассказ о Малике Хамуше[568], сыне атабека Узбека, и его прибытии на султанскую службу

Атабек Узбек оставил после себя только одного сына — Малика Хамуша. Он был глух и нем от рождения, не понимал никого, а его самого понимали только по жестам. Никто не мог объяснить ему или понять его, кроме того человека, который его воспитал. Его отец женил его на правительнице [крепости] Руйиндиз[569], которая была одной из внучек правителя Мараги — атабека 'Ала' ад-Дина Корпа [Арслана][570].

Когда султан, отправившись из Хилата, прибыл в Гянджу, как мы об этом уже говорили[571], прибыл Малик Хамуш. Они называли его «Хамуш» (Молчаливый) потому, что он был не в состоянии говорить. В числе своих подарков [султану] он преподнес пояс древнего царя персов Кай-Кавуса[572], который был усыпан многими драгоценными камнями, не имеющими цены. Среди них был один бадахшан[573], имевший великолепные грани и размером в ладонь — самый прекрасный и великолепный из самоцветов. На нем были выгравированы имя Кай-Кавуса и имена ряда царей, [правивших] после него.

Султан добавил к этому несколько драгоценных камней из числа своих и изменил их расположение на нем, поместив камень /154/ Кай-Кавуса посредине. Он надевал его только по праздникам, и так было, пока татары не напали на него в Амиде[574] в шаввале шестьсот двадцать восьмого года[575]. Они захватили этот пояс и другие драгоценности и отправили их к хакану, сыну Чингиз-хана, владыке тюрок[576].

Малик Хамуш находился на службе у султана длительное время. Однако заботы о нем не было, и одежда его семьи износилась. Он покинул султана без разрешения и [отправился] к 'Ала' ад-Дину, главе исмаилитов[577], но смерть настигла его в Аламуте[578], где он умер через месяц.

Глава 59

Рассказ о жалобе иракских вельмож на вазира султана в Ираке Шараф ад-Дина 'Али ат-Тафриши

Шараф ад-Дин 'Али ибн ал-Фадл был из ра'исов Тафриша — одного из округов Ирака, он служил в диванах, поднимаясь от одной ступени к другой, более высокой по положению и более почетной, пока не занял должность мустауфи Ирака. [Это было] тогда, когда великий султан ['Ала' ад-Дин Мухаммад] назначил своего сына [Рукн ад-Дина] Гурсанджти правителем Ирака. Он (Гурсанджти) не терпел его, пострадал он и в правление Гийас ад-Дина [Пир-шаха]. Так было до тех пор, пока из Индии не появились знамена султана [Джалал ад-Дина], владение Ираком перешло к султану, и он (Шараф ад-Дин) поспешил напроситься к нему на службу. Султан назначил его вазиром всего Ирака, полным распорядителем жизней и имущества [подданных]. Его решения имели такую же силу, что и султанские приказы, его власть и могущество распространились [повсюду], и волны богатства хлынули в его дом.

Тогда-то он и начал смещать вельмож Ирака и тех, которые, как он подозревал, соперничали с ним во власти и посягали на его почетное место. Он преследовал вельмож и возбудил в их душах гнев против себя.

До него вазиром всего Ирака не назначался никто. Для каждого города назначался свой вазир, который и управлял только им одним.

Затем прежний вазир Исфахана Низам ад-Дин, мустауфи города Шихаб ад-Дин 'Азизан и кади Исфахана Рукн ад-Дин Мас'уд ибн Са'ид договорились подать жалобу /155/ и оклеветать его, чтобы души [людей] освободились от него, а умы их успокоились.

Шараф ал-Мулк сговорился с ними, что будет помогать им, с тем чтобы снять [Шараф ад-Дина] с завидной должности, которой он достиг. Ведь Шараф ад-Дин обращал мало внимания [на Шараф ал-Мулка] и не следовал за ним в его целях и стремлениях, в отличие от вазиров других областей.

Султан приказал Шараф ал-Мулку созвать совет, чтобы заслушать их жалобы в присутствии остальных должностных лиц в диване. Сам султан сидел и смотрел на них через [смотровое] окно и слушал их речи, а они не подозревали об этом. «Или думают они, что Мы не слышим их тайны и переговоры? Да, и посланцы Наши у них записывают»[579].

Когда Шараф ад-Дин почувствовал, что Шараф ал-Мулк — их сообщник в сговоре против него с целью принести жалобу и снять его с высокого поста, он ублаготворил султана сотней тысяч динаров, которые он обещал внести в казну, если султан не примет [на веру] их слов о нем и выслушает их речь [в связи] с обвинением против них в старых [злоупотреблениях] в податных делах. Посредником между султаном и Шараф ад-Дином был малик ал-хавасс Тадж ад-Дин Кылыдж.

Султан согласился на это, а те об этом не знали. Они были полны радости от подстроенной ими хитрости, но сатана не сулил им ничего, кроме обольщения.

Я присутствовал на этом совете, слушая их обвинения. Их речи и слова Шараф ад-Дина, если сопоставить их, были так же далеки друг от друга, как земля и звезды ас-Сураййа[580]. Ведь Шараф ад-Дин по своей одаренности был единственным в свою эпоху и одним из редких [людей] своего времени. Он покинул совет, сохранив прежний почет и власть во всех городах Ирака.

Шараф ал-Мулк чуть не умер от огорчения, а с остальных вельмож было взыскано от двадцати до тридцати тысяч динаров.

Когда Шараф ад-Дин решил вернуться к месту своей службы, он не захотел оставить Шараф ал-Мулка разгневанным и просил, чтобы Шараф ал-Мулк дал слово /156/ опекать его при условии, что он пошлет в казну Шараф ал-Мулка двадцать тысяч динаров. Он доставил их в срок, однако это ничуть не изменило того, что ему мало уделяли внимания, наоборот, Шараф ал-Мулк постоянно выжидал случая напасть на него и не жалел сил, чтобы выдернуть его корни и возвратить его к безвестности. Но Аллах защищал его от козней [Шараф ал-Мулка], пока тот не погиб вместе со своей ненавистью.

Глава 60

Рассказ об убийстве исмаилитами Ур-хана в Гяндже

Когда султан находился в Индии, у него не было средств одарить своей милостью за службу и он смягчал сердце того, чьей службой был доволен, [благодарностью] на словах и обещал владения икта' каждому из эмиров, которые были с ним, когда он завладеет Ираком и Хорасаном. Когда же он овладел ими, то выполнил свое обещание и наделил Ур-хана владением икта' из оставшейся части Хорасана, а на'иб Ур-хана стал нападать на пограничные земли страны исмаилитов, такие, как Тун, Каин и Кухистан[581], убивая [людей] и занимаясь грабежом.

От них (исмаилитов) в качестве посла к султану прибыл в Хой некто, имевший титул ал-Камал, он некоторое время замещал главу исмаилитов в его сирийских областях. Он пожаловался на на'ибов Ур-хана, которые вторглись в области их земель. Шараф ал-Мулк распорядился устроить для него встречу с Ур-ханом, чтобы прекратить жалобы.

Когда Ур-хан услышал слова ал-Камала, в которых содержалось нечто наподобие угрозы, он вытащил из своей одежды, из-за пояса и перевязи, несколько ножей, бросил их перед ал-Камалом и сказал: «Это наши ножи, и у нас есть мечи, которые еще острее, да и сами [мечи] длиннее. А у вас ничего такого нет».

И посол возвратился, не получив удовлетворения за обиду и ответа на [свою] просьбу.

Когда султан вернулся в Гянджу, на Ур-хана набросились трое фида'и и убили его близ города[582]. Они вошли в город с ножами в руках и выкрикивали клич 'Ала' ад-Дина, /157/ пока не пришли к воротам [дома] Шараф ал-Мулка. Они проникли в здание дивана, но не нашли его там. Он был в это время в крепости, в резиденции султана. Тогда они ранили его постельничего и вышли, провозглашая свой клич и хвастаясь своей победой.

Простой народ бросал в них камни с крыш, пока они не были забиты [до смерти], но они продолжали выкрикивать до последнего дыхания: «Мы жертвы за господина нашего 'Ала' ад-Дина!»

[В это время], направляясь ко двору султана, в Байлакан прибыл Бадр ад-Дин Ахмад — посол Аламута[583]. Когда он услышал об этом событии, он стал сомневаться, не зная, следовать ли ему дальше или возвратиться. К Шараф ал-Мулку прибыло его письмо, в котором он просил совета в своем деле. Шараф ал-Мулк обрадовался его прибытию из-за страха, возникшего у него после того, как фида'и ворвались в его дом. Он хотел подготовить основу для спасения своей жизни от гнусного убийства и страшной расправы, настигшей Ур-хана, и написал посланцу, чтобы тот поскорей прибыл к нему, прельщая его тем, что разрешит его дело так, как он хочет. <Посол прибыл, и Шараф ал-Мулк взялся удовлетворить их просьбу с большим усердием и решая дела [еще благоприятнее], чем от него требовали>[584]. А пределом их желаний было прекращение набегов на их страну. Они уже овладели Дамганом[585] во время [нашествия] татар[586], когда не было никого, кто бы его защитил. Султан потребовал, чтобы они сдали город ему, но дело было решено так, что Дамган остался в их руках при условии, что они будут вносить в султанскую казну тридцать тысяч динаров <ежегодно>[587], о чем был написан для них указ.

Они отправились в сторону Азербайджана — и посол Аламута Бадр ад-Дин Ахмад, сопровождая Шараф ал-Мулка, присутствовал в собрании близких к вазиру лиц и на общей трапезе. Шараф ал-Мулк доставлял ему все удовольствия.

Когда они достигли долины Сараба, то стали вести себя свободно, и он (Бадр ад-Дин Ахмад) во время одного из пиршеств, когда чаши вина отобрали все, что могли отобрать, сказал: «У нас среди этого вашего войска есть группа фида'и, и они так устроились, что их нельзя отличить от ваших гулямов. Одни из них служат твоими конюхами, а другие — у предводителя султанских чавушей». Шараф ал-Мулк стал упрашивать его вызвать их, чтобы посмотреть на них. Он дал ему свой платок /158/ в знак их безопасности. Упомянутый вызвал пятерых фида'и.

Когда они предстали перед ним, то один из них, наглый индиец, стал говорить Шараф ал-Мулку: «Я имел возможность убить тебя в такой-то день в таком-то доме. Но я ожидал получения приказа о тебе с высокой подписью». Шараф ал-Мулк, услышав его слова, сбросил с себя фарджию и, оставшись в рубашке, сел перед ним и сказал: «Какова причина этого? Чего хочет от меня 'Ала' ад-Дин? В чем моя вина и нерадение, что он жаждет моей крови? Я его мамлюк так же, как и мамлюк султана. Вот я перед вами, и делайте со мной что хотите». Словом, он зашел слишком далеко и в унижении перешел границу дозволенного.

Султан, услышав об этом, разгневался и порицал его за унижение [перед ними]. Он направил к нему (Шараф ал-Мулку) своих личных слуг, которые обязали его сжечь перед входом в свой шатер [этих] пятерых фида'и. Он пытался просить извинения, но не был прощен, и ему приказали сделать это против его воли.

Перед входом в его шатер развели большой костер, в который были брошены эти пятеро. Они горели, повторяя: «Мы жертвы за господина [нашего] 'Ала' ад-Дина!», пока их души не покинули их [тела], а они не превратились в золу, которую развеял ветер.

Султан казнил главу чавушей Камал ад-Дина за то, что он взял фида'и на службу. Ведь это ему прежде всех следовало быть осторожным и действовать осмотрительно.

Он (султан) отправился отсюда в Ирак, Шараф ал-Мулк задержался в Азербайджане, и я остался с ним.

Когда мы находились в Барде, к Шараф ал-Мулку прибыл посол из Аламута, известный по лакабу Салах ад-Дин, который заявил: «Ты сжег пять фида'и; если хочешь быть в безопасности, то выплати за каждого из них выкуп в десять тысяч динаров». Шараф ал-Мулк был огорчен тем, что услышал, его руки опустились, и душа отвернулась от всего. Он отличил этого посла от подобных ему большой милостью и щедро его одарил. По его распоряжению я написал для них указ дивана об уменьшении на десять тысяч динаров постоянно, на каждый год, той суммы в тридцать тысяч динаров, которую должны были вносить исмаилиты в султанскую казну [за Дамган]. Шараф ал-Мулк приложил к этому указу свою печать.

/159/ Глава 61

Рассказ о походе султана в Ирак в шестьсот двадцать четвертом году[588] и о встрече его с татарами у стен Исфахана[589]

После того как султан прибыл в Сараб и [здесь] были сожжены пять фида'и, о чем мы говорили, он отправился в Табриз, где находился некоторое время, набираясь сил. В это время из Хорасана пришло сообщение о том, что татары готовы переправиться [через реку Джейхун]. Султан тотчас же: подобрав полы и засучив рукава, собрался в поход. Он решил, что правильнее и благоразумнее немедленно уйти к Исфахану и встретить их там, так как в городе было больше военных припасов и он был как бы морем вооруженных людей. Достигнув Исфахана, он послал четыре тысячи всадников в Рей и Дамган в качестве авангарда. Получаемые им ежедневные сообщения оттуда говорили о том, что они отступают, а татары продвигаются вперед. Наконец авангард благополучно возвратился к султану, и с ним прибыли те, которые сообщили султану, сколько злых демонов и лютых дьяволов в войсках проклятых [татар], таких, как Баичу-нойан, Тайнал-нойан, Наку-нойан, Асан Туган-нойан, Йатмас-нойан, Йаса'ур-нойан[590] и другие проклятые.

Татары укрепились восточнее Исфахана на расстоянии дневного перехода, в селении под названием ас-Син[591]. Звездочеты советовали султану воздерживаться [от выступления] в течение трех дней и только на четвертый день вступить в сражение, и он оставался на месте, ожидая указанного дня и назначенного времени. И вот что указывает на стойкость султана в сложных обстоятельствах и говорит о его равнодушии к тяжелым бедам. Группа эмиров и ханов, услышав о приближении врага и обеспокоенная этим [известием], направилась к нему. Они сидели некоторое время у входа, пока он не разрешил им войти. Когда они стояли /160/ перед ним — он встретил их во дворе дома, — он некоторое время говорил о том, что не касалось татар, как бы пренебрегая ими и показывая собравшимся, что дело не так уж серьезно и новость не так уж страшна. Этим он успокоил их сердца и укрепил их трепетавшие души. Он долго беседовал с ними о разных делах и наконец усадил их и стал с ними советоваться относительно согласованности боевого порядка. В итоге совета с ними он взял с них клятву в том, что они не обратятся в бегство и не предпочтут [позорную] жизнь смерти. Затем он сам поклялся им так же, как они ему, и сделал это добровольно, без принуждения, заявив, что будет сражаться до смерти. Он объявил им день сражения. Затем вызвал кади Исфахана и ра'иса [города] и приказал им произвести смотр пехоте в полном вооружении и в различных панцирях и кольчугах[592]. Простой народ в Исфахане нельзя сравнить с жителями других городов в этом смысле, так как они показывались за городом в праздничные дни и в дни ноуруза в кафтанах[593] из разноцветного атласа, похожего на весенние цветы, или в искусно расшитых плащах, на которых зрители видели то блестящие звезды, то украшенные свитки с айтами [Корана].

И когда проклятые [татары] заметили промедление султана с выступлением, они подумали, что он страшно напуган и ослабел душой и из-за этого оттягивает время сражения. Они отрядили две тысячи всадников в горы страны луров для того, чтобы захватить припасы, необходимые на время осады, и эти [всадники] вступили в горы и достигли самой середины их. А султан отобрал из своих войск около трех тысяч всадников, которые перекрыли ущелья и обрушили на татар [мечи], быстрые, как молнии, и сильные, как удар грома.

Они возвратились и привели с собой около четырехсот пленных [татар], среди которых были рядовые и эмиры. Султан, в свою очередь, передал некоторых из них кади и ра'ису, чтобы казнить их на улицах города, удовлетворив страсти простонародья, а остальным сам снес головы во дворе дома. Затем их вытащили за город, и их мерзкие трупы были брошены /161/ под открытым небом, чтобы их растащили голодные собаки и орлы, разорвав их на части, сделали их своей пищей.

Султан выступил в день, назначенный для сражения, и построил войска. Центр его был как ночная тьма, правое крыло подобно стремительному потоку, а левое крыло было заполнено сплошь серыми конями. Земля озарилась блеском и сверканием копий и мечей. И в момент, когда обе стороны стали друг против друга, султана покинул Гийас ад-Дин, уведя свои войска и часть войск [Джалал ад-Дина] во главе с Джахан-Пахлаваном Илчи[594]. Он воспользовался для бегства тем, что султан был слишком занят, чтобы разыскивать его и преследовать при бегстве, и из-за этого [поступка] Гийас ад-Дин утратил спасение в обоих мирах — [этом и потустороннем] — и был изгнан из обоих садов — [земного и райского]. Все это произошло из-за вражды, которая была между ними в то время, а о ней и о ее причине мы еще скажем в дальнейшем.

Султан не стал обращать внимания на это, племенной верблюд занимал его больше, чем бежавший дряхлый, а бросающийся [на добычу] орел — больше, чем журавль.

Татары стали напротив [войск] султана согласно своему порядку — по отрядам, разделенным и следовавшим [друг за другом]. Султан, когда стал перед ними, приказал пехоте Исфахана вернуться назад, так как удивился множеству своих войск и незначительности и слабости врага. Он счел свое войско в несколько раз большим, чем их силы. Правое крыло султана и его левое крыло далеко отстояли друг от друга, так что одно из них не знало о положении другого. [Из-за многочисленности войск] звери на земле не могли найти себе места, а птицы в воздухе улетели назад, и земля, если бы была чувствительной, зазвенела бы от обилия металла и тяжелой поступи [воинов].

Оба войска сражались в бою так, что поседели локоны и засветили звезды. К концу дня правое крыло войск султана пошло в атаку на левое крыло татар, вынудило его обратиться в бегство и не давало возможности остановиться. Они оседлали плечи [татар], убивая их там, где настигали, и преследовали их до границ Кашана, считая при этом, что левое крыло сделало со своим противником то же самое.

Когда султан увидел, что [татары] отступают, а солнце уже клонилось к закату и ночь начала простирать свое покрывало, он сел на крутом берегу, на месте сражения. К нему подошел Йилан-Бугу[595] и сказал с упреком и порицанием: «Мы давно желали, чтобы для нас настал такой светлый день, в который наши сердца выместили бы свою злобу на этих проклятых и погасили бы /162/ жар в нашей груди. И когда судьба расщедрилась для нас на то, чего мы желали, и время даровало помощь в этом, жажда наших надежд остается неутоленной и жаждущего отгоняют от чистого источника. В эту ночь татары покрыли расстояние двух дней пути, и мы будем раскаиваться в том, что отпустили их, уже тогда, когда раскаяние будет бесполезно. Не следует ли нам преследовать их и уничтожить? Мы напоим их тем же, чем они поили нас, и успокоим наши души».

Султан тотчас же сел на коня. Когда татары увидели, что войск много и положение серьезное, они оглядели своих избранных храбрецов под командованием тирана их бахадуров и спрятали их в засаде за холмом.

Когда султан переправился и вышел на крутой берег, а солнце уже начало скрываться, спрятанные в засаде вышли из укрытий со стороны левого крыла [войск султана], как бушующий огонь, который не оставляет ничего. Они ударили по левому крылу и отбросили его к центру [султанских войск]. Это был только один удар, но настолько [сильный], что ноги оторвались от земли, а шеи от тел. Были повержены те, кто нес знамена, кровь застывала в жилах от ударов мечей, и забили фонтаны крови, как пучки искр, высекаемых из кремня. Но ханы и эмиры, командиры левого крыла, стояли твердо, оставаясь верными своей клятве до самой смерти.

Из них остались в живых только трое: Куч-Тегин-Пахлаван[596], хаджиб ал-хасс Ханберди[597] и амир-ахур Одек. Ахаш-Малик[598] сражался до тех пор, пока не пал, утыканный стрелами, словно ёж [иглами], и погиб за веру. Как мученики погибли также Алп-хан, Артук-хан, Куч-Буга-хан[599], Йулук-хан[600] и Менгли-бек Таи. Колесо битвы тогда одинаково давило и храброго льва, и растерявшегося ягненка.

Противники накатывались друг на друга, нанося удары мечами: от них отделялись руки от плеч и головы от шей — и удары копьями, от которых разрывались сердца и истощались родники радости и горя.

'Ала' ад-Даула Ата-хан, правитель Йезда, был взят в плен[601]. Его схватил один из вероотступников, он отдал ему все деньги, что были с ним, /163/ и тот освободил его, а ночью он упал в колодец и погиб.

Только теперь люди поняли, какое место занимал Ур-хан, убитый исмаилитами в Гяндже, на левом крыле султанских войск. Ведь любой другой хан, сколько бы он ни прожил, не имел такого похвального влияния и не занимал такого достойного места, а левое крыло [султанских войск] на протяжении всей жизни Ур-хана постоянно одерживало победы.

Так вот. Султан находился в центре, но порядок здесь нарушился, знамена отделились от защитников, и враг окружил его со всех сторон. Выход из множества тенёт стал уже, чем игольное ушко, а при султане осталось только четырнадцать его личных мамлюков. В этот момент он обернулся и увидел, что тот, кто нес его знамя, — а это был [султанский] санджак — спасается бегством. Султан настиг его ударом копья, которым привел его к концу его судьбы. Он расчистил путь для своих спутников и для себя, ударив на татар так, что освободил проход и сумел выйти из стесненного положения.

Когда проклятый Тайнал-нойан увидел то, что произошло с султаном, он поразился его храбрости и, показав жезлом ему вслед, сказал: «Ты спасешься, где бы ни был! Поистине, ты муж своей эпохи и вождь своих сверстников!» Это рассказал один из татарских эмиров, который перешел на сторону султана.

Затем центр и левое крыло [султанских войск] рассеялись по разным областям, подобно ходячим притчам. Часть из них попала в Фарс, а другую страх забросил в Керман, часть в [быстрой] скачке достигла границ Азербайджана, а некоторые, оставшись на месте без коней и потеряв средства передвижения и припасы, вошли в Исфахан.

Правое крыло [султанских войск] возвратилось через два дня со стороны Кашана, полагая, что левое крыло находится в Исфахане и что оно и центр армии также одержали победу. Когда они узнали о действительном положении, то и остальные стали рассеиваться — собираясь группами и расходясь в разные стороны. Эта удивительная битва была делом неслыханным: ведь оба войска оказались разбитыми, но их эмиры самоотверженно сражались, а остатки обоих войск, бежавших в страхе, занесло в отдаленные места их стран, на самую окраину их земель.

/164/ Восемь дней о султане ничего не было слышно: не знали, жив ли он, следует ли ожидать его возвращения или нет и рассудить, кто будет у власти после него. Простонародье Исфахана вознамеривалось посягнуть на честь хорезмийских женщин и их имущество. Кади уговорил их повременить до праздника, с тем чтобы выяснить, какова судьба султана. Сражение произошло двадцать второго рамадана шестьсот двадцать пятого года[602][603].

Атабек Йиган Таиси в день сражения не выходил из Исфахана из-за своей болезни. Кади и оставшиеся в городе видные люди государства согласились, что если они, совершив праздничную молитву, не дождутся сообщения о султане, то возведут его (Йигана Таиси) на престол, поскольку умение главенствовать и способности к управлению склоняли сердца [людей] на его сторону и привлекали их к нему.

Но когда люди в день праздника пошли на молитву, прибыл султан и присутствовал на молитве. Люди считали его прибытие праздником и думали, [радуясь], что они родились заново.

Султан оставался здесь несколько дней, пока не возвратились некоторые отряды из его рассеявшихся войск. Султан отличил эмиров своего правого крыла высокими пожалованиями и чинами. Он титуловал Игит-Малика — Утур-ханом, Текчарука Ханкиши — Хасс-ханом, Гёк-Сункур-Малика — Сункур-ханом, Абу Бакр Малика — Инам-ханом[604]. Вместе с ними он двинулся на восток, по направлению к Рею, чтобы усилить у татар панику и [заставить их] бежать еще быстрее. Он направил свои отряды в Хорасан, и благодаря этому усилилась молва о его силе и далеко распространилась слава о [его] могуществе.

Но увы! [Надеялись] на источник, а [вода] иссякла, небо покрылось тучами, а [стояла] сушь! [Полагались на] скрепляющую смолу, а стена упала, думали пройти — а [впереди] преграда!

Если собрались слезы на щеках,

стало ясно — кто плакал, а кто притворялся плачущим[605].

Что касается проклятых [татар], то они возвратились от Исфахана в страхе. Несмотря на то что они в конце дня победили, мечи отняли у них больше [людей], чем у мусульман, и они повернули вспять, побежденные. «Где они ни будут встречены, они будут схвачены и перебиты избиением»[606]. И не спасся из них никто, кроме немногих переправившихся через Джейхун[607].

/165/ Глава 62

Рассказ о вражде между султаном и его братом Гийас ад-Дином Пир-шахом и о том, чем закончилось его дело после того, как он покинул султана

Раньше уже упоминалось о Нусрат ад-Дине Мухаммаде ибн ал-Хасане ибн Хармиле и о том, как он в Индии перешел от Кубачи на службу к султану[608].

Его отец был одним из знатных эмиров Гура, владевших Гератом. Когда ослабели опоры царства потомков Сама [в Гуре][609] и усилилось могущество великого султана ['Ала' ад-Дина Мухаммада], он сам поспешил подчиниться ему, как только султанские знамена появились и утвердились в стране Шихаб ад-Дина ал-Гури и ее областях. Султан, соблюдая его право как [добровольно] перешедшего, оставил за ним Герат. Так было до тех пор, пока [ал-Хасану ибн Хармилу] не пришло в голову затеять вражду по причине, рассказ о которой уводит [нас] от желанной цели.

Он поднял бунт в Герате, и султан послал против него на осаду Герата Низам ал-Мулка Насир ад-Дина Мухаммада ибн Салиха, шихну Хорасана Кули-хана, правителя Кермана Му'аййид ал-Мулка Кавам ад-Дина и мукта' ал-Джама и Бахарза, из числа округов Нишапура, 'Изз ад-Дина Джилдака.

Герат был в осаде одиннадцать месяцев. После трех месяцев осады к ним вышел ал-Хасан ибн Хармил, которому Низам ал-Мулк гарантировал безопасность. Однако Кули-хан, жестокий старик с подлой натурой и дурным нравом, поступил с ним вероломно: он убил его назло Низам ал-Мулку.

Когда вазир ал-Хасана ибн Хармила ходжа ас-Сахиб увидел, как они предательски обошлись с его господином, он поддержал усилия своих людей для защиты города и удерживал его в последующие восемь месяцев. Сражение усилилось, воины гибли, и пропадало добро. Когда оказались напрасными [все] хитрости для взятия города, [воины] изложили в жалобе султану свое положение и то, как они страдают из-за дурных последствий вероломства и скверного исхода предательства [Кули-хана]. Кули-хан почувствовал, что султан замыслил против него такое, что принесет ему большую печаль и тяжелую беду. /166/ Из-за этого он покинул их, отправившись куда глаза глядят, спасая только свою душу и отказываясь от того, чем он владел и управлял в Нишапуре. А из-за него султан обременил себя тягостью похода, выступил из Хорезма и разослал свои войска по тем местам, куда он мог бежать, чтобы схватить его. Его изловили и уничтожили, как об этом упомянул Ибн ал-Асир в своей книге, названной ал-Камил[610].

После того как [султан 'Ала' ад-Дин Мухаммад] покончил с его делом, он направился в Герат, потому что знал, что нет лучшего средства [открыть] его ворота, нежели почтение к султану, которое заменяет [любые] походы и служит вместо мечей. Поэтому он направился к Герату, начал наступление и вошел в город на третий день после своего прибытия. Там он казнил ас-Сахиба самой позорной казнью.

Нусрат ад-Дин Мухаммад ибн ал-Хасан ибн Хармил в это время уже отправился в Индию и оставался у Кубачи до тех пор, пока султан [Джалал ад-Дин] не разбил Кубачу, как мы об этом уже упомянули.

Он вверил себя покровительству Джалал ад-Дина, поспешил поступить на службу при его дворе и собрать пыль [у его ног]. Он был остроумен, любезен, обладал тонким юмором, был приятным собеседником, скорым в ответах. Он снискал уважение султана и укрепил свое влияние на него. Султан сделал его своим сотрапезником и оказывал ему благосклонность на увеселительных собраниях. Он назначил Нусрат ад-Дина шихной Исфахана, когда овладел им, и наделил его там значительным владением икта'.

Когда султан находился в Исфахане, намереваясь сразиться с татарами у его стен, случилось так, что группа сархангов Гийас ад-Дина покинула двор своего господина из-за его стесненного положения. Ибн Хармил приютил их и взял к себе на службу.

Однажды ночью Гийас ад-Дин во время пира у султана, когда винные пары помутили сознание, а чаши вскружили головы, спросил у него: «Вернешь ли ты моих гулямов к моему двору?» На это Нусрат ад-Дин дал подобающий ответ, заявив [следующее]:«Гулямы служат тому, кто их кормит, они не выносят голода. Мы не знаем, кто сочинил [такие стихи]:

И сказала [малая звезда] ас-Суха Солнцу: “Ты — сокрыто!”

И сказал сумрак утру: “Твой свет изменчив!”[611]».

Гийас ад-Дин был разгневан тем, что услышал, и стал повторять его слова. Когда султан узнал о его гневе, он сказал Нусрат ад-Дину: «Встань, Хамди, и уходи, ведь ты пьян!», ибо тех, кто роет подкоп против согласия, называют /167/ по-гурийски «хамдийа».

Нусрат ал-Дин вышел, а за ним вскоре последовал Гийас ад-Дин и пошел к его дому. Он хотел войти к нему, но ему не открыли дверь. Тогда он спустился к нему по крыше и ударил его ножом в бок. Через несколько дней он (Нусрат ад-Дин) перебрался в иной мир[612].

Султан был очень опечален этим и скорбел о его смерти больше, чем это позволяет обычай. Он выказывал такую тревогу и скорбь, какую не выказывает отец, скорбя о сыне, или сын о потере своего родителя. Он написал Гийас ад-Дину гневное письмо, осуждая и упрекая его за то, что он совершил: «Ты клялся мне, что будешь другом моему другу и врагом моему врагу. Погибший был для меня больше, чем друг, он был самым любимым из моих близких. Я забывал о горе, встречаясь с ним, и в его присутствии видел радость. Погубив его жестоко, ты стал мерзким отступником и нарушителем клятвы. И теперь я свободен от присяги тебе. Но, несмотря на это, я распоряжусь в этом случае только по закону». Затем он направил дело о своем брате кади, который [мог] — как ему угодно — наказать или простить.

Когда Гийас ад-Дин прочел это письмо, в его глазах потемнел белый свет и он почувствовал, каким суровым будет приговор.

Затем султан приказал дважды пронести тело убитого мимо дома Гийас ад-Дина, опозорив его этим. Гийас ад-Дин стал похож на того, кто совершил смертный грех: он просыпался в ужасе и засыпал, охваченный страхом. Так продолжалось до тех пор, пока султан не встретился с татарами у стен Исфахана. Он (Гийас ад-Дин) воспользовался тем, что султан был занят, и стал спасать свою жизнь, но не спасся. Он был подобен тому, о ком было сказано:

Я бежал от Ма'на и его разорения [из-за щедрости]

к ал-Йазиди Абу Вакиду.

И стал подобен тому, кто спешит

к проливному дождю от грозовой тучи[613].

Оттуда [Гийас ад-Дин] направился в Хузистан. Он послал своего вазира Карим аш-Шарка к Дивану халифата, сообщая о том, что он ушел от брата, и напомнил о тех днях, когда он некоторое время пребывал в Ираке по соседству с владениями Дивана. Тогда он был хорошим соседом и никогда не стремился /168/ преступить [границы] запретного или нарушить [заповедь] уважения. Так было до тех пор, пока не появился из Индии его брат, который сбросил покрывало и отступил от приличий, стал совершать набеги на эти земли и перевернул там все вверх дном. Но если бы ему помогли возвратить то, что у него отняли силой, нашли бы в нем слугу более податливого, чем разношенные сандалии для обувающего, и [более покорного], чем верховой верблюд. Его посланца вернули с хорошими обещаниями и некоторой долей щедрого благодеяния. С ним в качестве немедленного вознаграждения отправили тридцать тысяч динаров[614].

Услышав о возвращении татар и о появлении султана, Гийас ад-Дин направился оттуда (из Хузистана) в Аламут, не находя в страхе места, где он мог бы укрыться, пособника, который защитил бы его, и кого-либо, кто сдержал бы и обуздал его. В Аламуте он находился, пока в Рей не прибыл султан, который после сражения шел по следам татар, как мы упомянули об этом раньше. Султан тотчас разослал [войска], окружая границы Аламута от окрестностей Рея до Абхаза, а Гийас ад-Дин стал подобен человеку, которого душат, сдавливая все дыхательные пути.

Затем от 'Ала' ад-Дина [Мухаммада III] прибыл посол с просьбой пощадить Гийас ад-Дина, с тем чтобы он вернулся на службу. Султан согласился на эту просьбу о пощаде, подкрепив свое слово клятвой. После Аламута он сопроводил мушрифом владений Тадж ал-Мулком Наджиб ад-Дином Йа'кубом ал-Хорезми и таштдаром Джамал ад-Дином Фаррухом в качестве послов, [назначенных] для возвращения Гийас ад-Дина на [султанскую] службу, и поблагодарил 'Ала' ад-Дина за то, что он совершил для примирения враждующих[615]. Султан еще раньше обращался к 'Ала' ад-Дину, [титулуя его] ал-джанаб аш-шариф («благородный господин»), а отныне стал называть его ал-маджлис аш-шариф («средоточие благородства»), этим самым он побуждал его завершить то, что он задумал, и оседлать того, на кого он набросил узду.

Когда послы прибыли к 'Ала' ад-Дину, Гийас ад-Дин изменил свое намерение вернуться. Он счел, что бесцельное блуждание по странам и странствия по свету будут для него гораздо безопаснее и он не будет раскаиваться в этом. Он просил 'Ала' ад-Дина, правителя Аламута, помочь ему, дав лошадей для него и для перевозки его имущества. Тот помог ему, [выделив] триста или четыреста голов [лошадей].

Когда он выступил [из Аламута], группа войск [султана] под командованием силахдара ат-Таваши Джэбэ, расположившаяся у Аламута, напала на него и преследовала его до границ Хамадана. Они чуть было не схватили его, если бы не Джахан-Пахлаван Илчи, который укрылся в засаде за постоялым двором /169/ и наскакивал на них то справа, то слева, а затем вышел из укрытия и отбросил их назад, взяв некоторых из них в плен. Гийас ад-Дин спасся бегством в Керман, где находился его на'иб хаджиб Барак. Он направился к нему, надеясь на его верность.

Первым мерзким поступком Барака было то, что он женился на его (Гийас ад-Дина) матери против желания ее самой и сына. Затем, через некоторое время, он стал их бесчестить, [обвиняя их] в том, что они хотели его отравить и утолить свой гнев отмщением. Он (Барак) убил ее и вместе с ней убил вазира Карим аш-Шарка и Джахан-Пахлавана Илчи, а Гийас ад-Дина заточил в одной из крепостей[616].

Слухи о конце его жизни противоречивы: одни утверждали, что Барак убил его спустя некоторое время, а другие говорили, что он спасся от заточения, [бежав] в Исфахан, и будто бы какие-то женщины, обитавшие в крепости, пожалели его и договорились спасти. Они собрали для него веревки и спустили его вниз из крепости; а убит он был в Исфахане по приказу султана.

Что касается меня, то я сомневаюсь в этом деле и удивляюсь этому [рассказу], потому что я читал письмо хаджиба Барака Шараф ад-Дину, на'ибу Ирака, переданное султану для прочтения. Это было тогда, когда султан находился в Табризе. Он (Барак) упоминает о своей прежней службе и других делах, включая в число их и то, что он убил злейшего врага султана, имея в виду Гийас ад-Дина. Затем он говорит в письме: «Какой будет ущерб султану, если он утвердит меня, дряхлого старика, во владении тем, что под моей рукой?»

Затем в шестьсот двадцать шестом году[617] я прибыл в Рей, где мне сообщили, что он спасся в Исфахане, и эту радостную весть разослали по всем областям Ирака. Потом, через несколько дней, стали бранить одного юношу-туркмена, который, одевшись в такую же одежду, назвался его именем и явился в Исфахан. В отсутствие вазира Шараф ад-Дина люди, не зная его [в лицо], поверили, что это Гийас ад-Дин. Они стали служить ему, пока не вернулся вазир и не увидел, что он самозванец. Он приказал [водить] его по базарам и бичевать. Удивительным кажется то, что положение [Гийас ад-Дина] осталось неизвестным для жителей Исфахана. Ведь он был их султаном и находился там на протяжении трех лет. А Аллах знает правду лучше!

/170/ Глава 63

Рассказ о фида'и, которых 'Ала' ад-Дин, правитель Аламута, направил к султану в знак дружбы

Когда султан находился в Рее, а войска преследовали татар в направлении Хорасана, прибыл посол от 'Ала' ад-Дина, правителя Аламута, с девятью фида'и с целью сблизиться с султаном, чтобы он направил их против тех, кого он пожелает убить из своих врагов, и они уничтожили бы их. Султан советовался в этом деле с самыми близкими друзьями и благоразумными людьми, и большинство их рекомендовало согласиться на это и указать врагов для них. Исключением был на'иб Ирака Шараф ад-Дин, который сказал: «У 'Ала' ад-Дина в этом нет иной цели, кроме того, чтобы раскрыть намерения султана и разведать его тайные помыслы. Он будет искать близости с султаном, пока не осведомит об этом тех врагов, на кого ему укажут».

Султан возвратил их обратно к ['Ала' ад-Дину] и передал: «Не тайна ни для тебя, ни для других, кто наш противник и кто заодно с нами, кто наш враг, а кто союзник. Если ты пожелал совершить это, то сделай, а в том, чтобы указать [врагов], нет нужды. Мы, если Аллаху будет это угодно, не будем возлагать на тебя такую обязанность. Поистине, с острыми мечами и свирепыми львами [мы] не нуждаемся в ножах и фида'и».

Гийас ад-Дин выехал из Аламута сразу же после их возвращения, не имея нужды в чем-либо, с достаточным количеством скота и оружия. Султан стал питать неприязнь к 'Ала' ад-Дину за то, что он снарядил его, уклонился от своего ручательства за его возвращение и оказал ему (Гийас ад-Дину) услугу.

Эта враждебность продолжалась до тех пор, пока [султан] не направил меня к нему ('Ала' ад-Дину) в шестьсот двадцать шестом году с упреками, о которых мы скажем ниже, и с письмами, которые мы изложим в своем месте, если будет угодно Аллаху всевышнему.

Глава 64

Рассказ об отстранении Сафи ад-Дина Мухаммада ат-тугра'и от должности вазира Хорасана и назначении вместо него Тадж ад-Дина Мухаммада ал-Балхи ал-мустауфи

Сафи ад-Дин Мухаммад ат-тугра'и был сыном ра'иса селения Калиджард в рустаке Туршиш[618] /171/ Самым большим его достоинством был красивый почерк. Счастливые совпадения обстоятельств возвысили его, и судьба помогла ему, забросив его в силу необходимости в Индию. Когда большая часть сподвижников султана погибла, утонув в водах Синда, как мы упоминали об этом, он спасся и присоединился к Шараф ал-Мулку и усердно служил ему, пока султан не овладел страной, пока ему не подчинились владения и дела не вернулись к [обычному] порядку.

Упомянутый был окружен заботами Шараф ал-Мулка, который назначил его [на должность] ат-тугра'и[619]. Он обогатился, его положение улучшилось, а число слуг и приспешников умножилось.

Так было до тех пор, пока грузины не овладели Тифлисом вторично во время пребывания султана в Хилате, как мы уже упоминали об этом. Он (султан) вернулся, чтобы отомстить грузинам за то, что те сожгли Тифлис, и назначил Сафи ад-Дина вазиром Шаки и Кабалы[620] — городов Ширвана. Эти города были захвачены грузинами у правителя Ширвана за несколько лет до этого, когда их угли [еще] горели [ярко].

Он (султан) закрепил за городами в качестве наместника (вали) и защитника Кашкару[621] — мамлюка атабека Узбека, и они оба (Сафи ад-Дин и Кашкара) стали владеть городами.

Сафи ад-Дин стал взимать налоги, пока грузины не решили изгнать обоих [правителей]. Кашкара бездействовал, не оборонялся и в испуге и по безрассудству поспешил вернуться. Сафи [ад-Дин] остался, и грузины осаждали его несколько дней, но вернулись из-за близости султана, боясь, что он окружит их со своими тысячами, и остерегаясь «ярости, [которая] придет [к ним] ночью, когда они спят»[622]. Сафи ад-Дин спасся, и собранные им деньги уцелели. Эта его служба произвела хорошее впечатление. Его возвращение ко двору совпало с убийством исмаилитами в Гяндже Ур-хана, мукта' Хорасана, и Сафи ад-Дин был назначен вазиром Хорасана, включенного в состав [земель] ал-хасс, находился там год или более, и его гнет был тяжелым для жителей. Его образ действий был скверным, а меры в управлении — противоречивыми, решения и санкции — жестокими.

И случилось так, что, когда султан направился в Ирак, навстречу татарам, и находился в Рее, как мы об этом упоминали, из Хорасана один за другим стали прибывать жалобщики с просьбами о помощи. Картина была отвратительной, а зло скрытым — в этом сходились мнения знатных вельмож [страны] и ее знаменитостей, знающих людей, к словам которых прислушиваются, и старцев. /172/ Султан вызвал его (Сафи ад-Дина) в Рей. Тот прибыл и преподнес слишком обильные подарки. Однако они оказались бесполезными и не открыли для него путь к освобождению. Султан приказал арестовать его. Он был схвачен, его деньги и имущество были доставлены в казну, а лошади — их было триста голов — на конюшни.

Были схвачены также и его мамлюки и гулямы. Лишь один гулям — 'Али ал-Кермани сумел спастись бегством в крепость Фирийаб, одну из главных крепостей Хорасана[623]. Сафи ад-Дин заполнил ее сокровищами, там находились его дома и семья. 'Али ал-Кермани укрепился в ней и удерживал ее.

Султан назначил вазиром мустауфи Хорасана Тадж ад-Дина Мухаммада ал-Балхи и передал Сафи [ад-Дина] ему, чтобы тот заполучил его (Сафи ад-Дина) имущество и захватил крепость.

Между Сафи [ад-Дином] и упомянутым (Тадж ад-Дином) была давнишняя вражда, и гнев в их сердцах оставался постоянно. К султану одно за другим стали следовать письма Тадж ад-Дина, содержавшие сообщения о том, что ат-тугра'и [Сафи ад-Дин] не желает сдавать крепость и тайно передает своему гуляму посредством условных знаков, установленных между ними, распоряжения оборонять крепость и предупреждает его, чтобы он не сдавал ее. Так Тадж ад-Дин продолжал подстрекать султана до тех пор, пока тот не приказал привести ат-тугра'и под крепость и предупредить его сторонников, что он будет убит, если они откажутся сдаться, и [только] из-за упрямства ему отрубят голову.

Но ат-тугра'и ублаготворил охранявшего его [стража] большой суммой денег, передав ему ее тайно, и обещал содействовать ему и разделить с ним поровну все, что дарует ему судьба из величия и богатства, когда его дело уладится и положение станет благоприятным. [Они договорились], что, если он (страж) почует недоброе и узнает, что ат-тугра'и хотят уничтожить, он освободит его и поднимется с ним в крепость. И когда тот убедился, что они решили погубить его душу и поместить его тело в могилу, он исполнил это.

Когда ат-тугра'и оказался в безопасном положении и спасся от верной гибели, он начал переписываться с государственными мужами, чтобы они умилостивили султана и смягчили его сердце, и заявил о своей непричастности к тому, в чем его обвиняют.

Между нами существовала прочная дружба, скрепленная верностью, и я занялся его делом так, как взялся бы кто-либо за излечение любимого, пока все не уладилось и не пришло в должное состояние. /173/ Я получил для него султанскую грамоту о безопасности, а вскоре он прибыл ко двору в облике бедняка в явно тяжелом положении. Я помогал ему по возможности деньгами, одеждой, лошадьми и шатрами в знак дружбы, пока его дела не восстановились и положение не упрочилось.

Я затянул пояс и засучил рукава, чтобы найти способ отомстить за него тому, кто преследовал его самого и посягал на его прежнюю должность, и завершил дело полностью и утешился, а он стал бы управлять Хорасаном в качестве на'иба, если бы не страшные слухи о нашествии татар, которые воспрепятствовали всем нашим стремлениям.

А вот доказательство того, как отчаянно и рискованно посягают знатные люди этой державы на имущество своих султанов. Когда ат-тугра'и был арестован в Рее, к нему в тюрьму однажды пришел хранитель казны Хамид ад-Дин и передал ему от имени султана: «Если ты хочешь, чтобы я простил тебя и был тобой доволен, то пошли мне все свои драгоценные камни и отправь в казну золото, которое ты спрятал для Шараф ал-Мулка».

Он доставил четыре тысячи динаров, которые кое-кто из купцов дал ему на хранение для Шараф ал-Мулка, и семьдесят драгоценных камней — яхонтов, бадахшанов, изумрудов и бирюзы.

Хранитель получил их, но в казну ничего не сдал, полагая, что Сафи [ад-Дин] непременно будет казнен, зная о том, как султан гневается на него. Но Аллах пожелал изменить его судьбу, и Сафи ад-Дин вернулся к султанскому двору. Он просмотрел реестры катибов казны, но не обнаружил в них упоминания о драгоценных камнях и золоте, а сами [катибы] об этом ничего не знали. Тогда он написал Хамид ад-Дину, угрожая ему, и дело между ними закончилось тем, что Сафи [ад-Дин] должен был молчать о преступлении и получать от него пособие в двести динаров ежемесячно для своих расходов: ведь его карманы в это время были свободны [от денег], а кишки — от пищи. Так [Сафи ад-Дин] получил от него четыре тысячи динаров.

А что касается драгоценных камней, то Хамид ад-Дин оправдывался тем, что они далеко спрятаны и [он вернет их позже], но забыл о своем обещании.

Глава 65

Рассказ о моем назначении вазиром Насы и о том, что произошло между мной и Дийа' ал-Мулком из-за этого

/174/ Дийа' ал-Мулк 'Ала' ад-Дин Мухаммад ибн Маудуд ал-'арид ан-Насави был из семьи ра'исов. Его достоинств не отрицали и его недруги, а его превосходство признавал даже его противник. Пагубное бедствие, жестокое гонение при нашествии татар и захват ими стран забросили его в Газну. Он оставался там, не имея определенных намерений, ожидая восхода счастья, пока туда не возвратился султан, как мы упомянули об этом раньше. Тогда он продолжал службу, управляя диванами ал-инша' и ал-'ард и назначив в них своих на'ибов. Он настолько укрепил свое положение, что даже Шараф ал-Мулк заподозрил с его стороны соперничество с ним из-за должности [великого] вазира.

Когда я прибыл из Насы в качестве посла, как я уже говорил об этом, и не смог возвратиться, судьба втянула меня в свои тенёта и я стал подниматься от одного положения к другому, пока не был назначен катибом ал-инша'.

Положение Дийа' ал-Мулка стало затруднительным, он не захотел оставаться при дворе султана и решил удалиться на окраину. Он назначил ал-Маджда ан-Нишапури своим на'ибом в диване ал-'ард и взял на себя вазирство Насы, несмотря на незначительность ее территории.

Султан назначил ему здесь икта' с доходом в десять тысяч динаров как добавление к доходам (манафи') и кормлениям ма'а'иш от вазирства. Он направился в Насу, и его власть укрепилась там, так как султан подкреплял его приказы своими, а также в соседних местах — благодаря его большому могуществу. Из-за спора со мной он стал вредить тем, кто был связан со мной даже незначительно — по родству, дружеским отношениям или службе. Вдобавок к этому прекратились установленные поступления в султанскую казну. Я не переставал заниматься этим делом, возбуждая интерес султана к увеличению денежных поступлений [из Насы], пока он не поручил мне вазирство Насы при условии, что я не оставлю двора, а назначу туда на'ибом того, кому я доверяю. Я так и сделал.

Отстраненный от должности и обманувшийся в обеих сделках[624], Дийа' ал-Мулк вернулся ко двору. Когда он прибыл, с ним сговорился Шараф ал-Мулк, чтобы начать против меня дело и оклеветать меня. Для этого Дийа' ал-Мулк расходовал все, что у него было, на подарки и взятки. С ними сговорилась группа приближенных, а Шараф ал-Мулк дал клятву, что будет помогать ему.

Я остался наедине с султаном и известил его о том, что судья (т.е. Шараф ал-Мулк) имеет намерение решить дело, но не по праву и что решающий [это дело Шараф ал-Мулк] решил доказать [обвинение], но /175/ лишь за то, что получит завидную долю. А я согласился решить дело только у султана. Он обещал выслушать нас обоих, и, когда Шараф ал-Мулк хотел вершить суд, султан вызвал нас, и мы решили дело у него. А конец был таков, что Дийа' ал-Мулк вышел сконфуженным и изгнанным. А когда он ушел, у него сразу начался жар, и через несколько дней он переселился к своему господу, в дом своего благородства.

Господи! Будь им доволен и будь доволен нами! И прости Своей милостью нас в том, в чем мы ошиблись!

Глава 66

Рассказ о том, как султан послал кади Муджир ад-Дина в Багдад для извлечения того, что было спрятано там [с целью] колдовства

Когда султан находился в Ираке, к нему прибыл человек из хорезмийцев, бежавший от татар. Он сообщил султану [кое-что] от имени главы всезнающих (ас-садр ал-'аллама) Сирадж ад-Дина Йа'-куба ас-Саккаки[625].

[Сирадж ад-Дин] был одним из достойнейших мужей Хорезма, обладавшим разнообразными искусствами, и знатоком высоких наук — они (хорезмийцы) были убеждены в том, что упомянутый заколдовывал некоторые звезды, отклоняя их с орбит, и преграждал путь водным потокам одним своим дуновением: таково было их мнение о его совершенстве.

Он был автором сочинений по всем областям знания, считавшихся знамениями искусства и чудесами творения, и занимал почетное место при великом султане ['Ала' ад-Дине Мухаммаде] < [и] его матери [Теркен-хатун] благодаря знанию астрологии.

И вот этот человек (хорезмиец) говорил от его имени, подтверждая [особым] знаком правоту своих слов>[626]. И сообщил, что когда <великий султан> направлялся в Багдад, то Сирадж ад-Дина изготовил его изображение[627], [которое предохраняло бы его] от колдовства. Его спрятали в Багдаде, и цель [его изготовления] была достигнута.

Великий султан поручил этот манекен кади Муджир ад-Дину, когда послал его в Багдад, а тот скрыл эту вещь в доме, где он остановился. А он (Сирадж ад-Дин) считает, что назначение изображения и его волшебное действие теперь, напротив, обернулось во вред султану и в пользу халифа. И если Муджир [ад-Дин] до сих пор жив, то пусть они пошлют его в Багдад, чтобы он ухитрился /176/ изъять этот манекен, а потом сжечь его.

Муджир ад-Дин поверил тому, что сообщил [хорезмиец]. Султан [Джалал ад-Дин] направил Муджир ад-Дина в Багдад послом по некоторым делам и поручил ему добыть изображение. Но Муджир ад-Дин не смог остановиться в том доме, где находился в первый раз. Он испробовал все возможности для этого, но безуспешно.

А я не знаю, чему мне удивляться — убеждению этого достойного [ученого] или обольщению остальных тем, что им внушили?

Разве какая-либо держава спасалась от упадка? Или сей мир оставался в одном и том же положении? У скольких народов оборвались связи![628] «Стирает Аллах, что желает, и утверждает; у Него — мать Книги»[629].

Глава 67

Рассказ о событиях в Арране и Азербайджане

Когда султан отправился в Ирак, он взял с собой Шараф ал-Мулка, который сопровождал его до границ Хамадана. Здесь до него дошла весть из Азербайджана о том, что мамлюки атабека [Узбека] — Насир ад-Дин Ак-Куш, известный как Кучук (Маленький), даватдар Сайф ад-Дин Сункурджа, Сайф ад-Дин Беклик ас-Садиди и другие — собрались, чтобы [объединиться], и сговорились о взаимной помощи и поддержке. Они раскинули шатры в окрестностях Табриза, намереваясь изменить данному слову, нарушить установившийся порядок и пытаясь восстановить прежнюю династию, у которой не осталось намека [на власть], а следы ее стерты и дух исчез, [словно] утреннее облако. Они решили освободить сына Малика Хамуша, внука атабека Узбека, который был в одиночном заточении в крепости Котур[630], и сделать его приманкой, провозгласив правителем. Они собрались для бунта, ждали удобного случая и воспользовались тем, что место было свободно.

Султан направил Шараф ал-Мулка в Азербайджан для защиты, охраны и борьбы за страну. Шараф ал-Мулк уклонялся от этого, пока султан не разрешил ему распоряжаться в Арране и Азербайджане всеми владениями хасс /177/ и икта', как распоряжаются полновластные владетели, даруя и лишая по своему желанию, если этого требует необходимость. В других случаях деньги должны быть аккуратно собраны [и внесены] по назначению в казну.

Когда он (Шараф ал-Мулк) достиг Мараги, он узнал, что сторонники атабека расположились у Табриза и к ним присоединилось множество смутьянов — они распространились, как саранча, и увеличились их бесчинства и вред. Своими набегами они наносили удары то здесь, то там, и Шараф ал-Мулк стал готовить свое войско к встрече с ними. Он назначил командиром своего хаджиба и мамлюка Насир ад-Дина Куш-Темира.

Обе стороны встретились между Дих Хварканом[631] и Табризом в битве, где ломались мечи и покрывались кровью копья. Вскоре сторонники атабека, показав спины, обратились в бегство, и «дело Аллаха было решением предрешенным»[632]. Ак-Куш, Беклик, Сункурджа и прочие вожди сборища были взяты в плен, и их, [привязав] к вьюкам, отправили ко двору.

Когда их поставили перед Шараф ал-Мулком, он стал упрекать их и напомнил о своих милостях им. В числе их была награда Беклику, [полученная] в Гяндже из казны Шараф ал-Мулка, — почетная одежда, один только пояс которой был украшен [самоцветами] стоимостью в четыре тысячи динаров.

Затем Шараф ал-Мулк направился в Табриз и на второй день прибытия восседал в айване, который построил султан на табризской площади. За айваном султан выстроил дома и дворцы, так как он не хотел постоянно жить внутри города. Шараф ал-Мулк вызвал кади, шейхов и знать, а затем приказал ввести Ак-Куша и Беклика. Они были доставлены, и оба были смущены из-за своих оков, когда стояли перед ним. Затем он сказал, обращаясь к кади: «Что вы скажете о тех, которые восстают против такого султана в подобное время — против того, кто является прочным щитом и стеной, воздвигнутой между мусульманами и татарами?»

Тогда кади прочел: «Действительно, воздаяние тех, которые воюют с Аллахом и Его посланником и стараются на земле вызвать нечестие» — и до конца стиха[633]. После этого Шараф ал-Мулк приказал врыть на площади два столба, и они были распяты. А до этого они были живыми ветвями, молочными братьями, они были подобны двум лунам, которые взошли на юге, но погрязли в грехах.

/178/ Арран и Азербайджан были очищены от тех, кто имел отношение к смуте, и от тех, которые вышли из повиновения.

Шараф ал-Мулк арестовал смещенного кади Кавам ад-Дина ал-Хаддади, племянника по сестре ат-тугра'и, и заставил его уплатить десять тысяч динаров. Уполномоченный вести судебное дело обвинил его тогда в соглашении с мамлюками атабека, но это было клеветой и вопиющей ложью.

Что касается даватдара Сункурджи, то он простил его, приблизил к себе и повысил по службе: так красота его, став заступницей, избавила его от смерти.

Глава 68

Рассказ о положении принцессы (малики), дочери [султана] Тогрула, и ее судьбе

Когда султан дал ей во владение города Салмас и Урмию с их окрестностями, присоединив их к Хою, Шараф ал-Мулк назначил в качестве своего на'иба ее вазиром[634] аз-Зайна ал-Бахарзи и распорядился взимать 'ушр в ее областях и вносить в его казну ежемесячно, так же как это делали все остальные его на'ибы в других [владениях] икта'.

Упомянутый (ал-Бахарзи) хотел управлять ею и властвовать над ней так, чтобы она отдавала распоряжения только по его разрешению и подчинялась ему во всем, к чему он ее обязывает. А если она препятствовала ему в каких-либо делах, то он писал Шараф ал-Мулку и восстанавливал его против нее. Так длилось до тех пор, пока Шараф ал-Мулк не затаил на нее неприязнь и гнев, скрывая это в душе. А когда султан направился в Ирак, он нашел подходящий момент для того, чтобы окончательно погубить ее. Он стал писать султану, что дочь Тогрула подстрекает сторонников атабека [Узбека] против султана, прельщая их властью. Затем он написал ей из Табриза письмо, в котором хотел ее запугать, а не ободрить и стремился к отчужденности, а не к примирению. Он хотел, чтобы при ее бегстве выяснилось такое, что [можно было] использовать с целью погубить ее. [Этим письмом] он усилил ее недоверчивость и боязнь.

После этого письма он (Шараф ал-Мулк) направился в Хой, а малика ушла оттуда в крепость Тала. Особенностью этой крепости было то, что она находилась на берегу озера Азербайджана. Она была построена на высоком утесе, окруженном водой, за исключением /179/ одной стороны[635].

Когда Шараф ал-Мулк прибыл в Хой, он остановился в ее дворце и изъял из ее тайников и казны столько добра, что от его тяжести согнулись спины [вьючных животных]: оно накоплялось в течение долгих месяцев и лет. Там имелись редкие самоцветы и превосходные древние одеяния, равных которым не видели глаза [людей]. Он увез ее луноликих служанок и распорядился ими так, как распоряжается хозяин рабами, и начал готовить средства осады, чтобы еще больше ее запугать.

Затем к нему прибыл ас-саййид аш-шариф Садр ад-Дин ал-'Алави с письмом от нее. Оно содержало просьбу о милости и о возвращении к тому, что было бы ближе к благочестию и более похвально и в начале [дела], и в конце. Это письмо только увеличило упрямство и несговорчивость Шараф ал-Мулка, его гордость и высокомерие.

Однако он хорошо принял Садр ад-Дина — соответственно его достоинству и положению и как этого требовали его родовитость и происхождение его.

Она еще раз обратилась к нему, после того как потеряла надежду на его милость и отчаялась в этом. Она стала просить его открыть ей доступ к султану, чтобы он сам решил ее дело. Шараф ал-Мулк отказал ей во всем и сказал: «Она должна только подчиняться моему распоряжению!» Затем он вдобавок ко всему сделанному, чтобы напугать ее, направил послом к ней Тадж ад-Дина Сахиба ибн ал-Хасана. Упомянутый был одним из самых больших злодеев Даркаджина[636]: о преступлениях этих людей говорили все.

И когда этот посланец уехал от нее и вышел из крепости, он угнал к Шараф ал-Мулку самых лучших ее коней. Это переполнило чашу терпения, и добавился еще один повод [для вражды].

Она убедилась, что просить милости бесполезно и ходатайство не даст результата, и написала хаджибу 'Али — на'ибу ал-Малика ал-Ашрафа Мусы ибн ал-Малика ал-'Адила Абу Бакра ибн Аййуба в Хилате. Она призывала его спасти ее от душителя и помочь освободиться с условием, что она передаст ему все принадлежащие ей крепости и земли.

Шараф ал-Мулк находился тогда на лугах Салмаса, где готовился осаждать [этот город], и не задумывался о враждебности соперника. Он не придавал значения сопротивлению противника и был убежден, что на горизонте нет кого-либо, кто сдержал бы его и соперничал бы [с ним] во владении.

Тогда к нему пришла весть о приближении хаджиба /180/ 'Али и о том, что он уже дошел до Сукманабада[637] со всеми войсками Сирии, находившимися в Хилате и его окрестностях, и что ему нужно быть готовым к необходимости встретиться с врагом. Однако он уже разрешил некоторым владетелям икта' возвратиться в свои владения и поэтому тотчас же двинулся по направлению к Табризу и бежал, покинув Азербайджан на произвол судьбы.

Хаджиб 'Али прибыл в крепость Тала, сопровождая ее (малику), и, получив крепость [во владение], вернулся[638].

Глава 69

Рассказ о посланнике 'Имад ад-Дине, прибывшем из ар-Рума

Когда Шараф ал-Мулк находился вблизи Хоя, к нему в качестве из ар-Рума прибыл некто, известный по лакабу Имад ад-Дин, с письмом от вазира [султана] 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада ибн Кай-Хусрау[639].

Его послание ограничивалось изъявлением дружбы и подготовкой основ для сердечных отношений. Там было упомянуто, что «если султан оказал предпочтение набегу, то его друг также направил [свой] набег на запад и захватил в этом году несколько крепостей, принадлежавших главарю безбожных[640]. Поистине, вокруг тебя группы [людей] подстерегают удобный случай для смуты и в такое время морочат сами себя ложными надеждами и пагубными желаниями»[641].

Вазир имел в виду то, к чему стремился хаджиб 'Али, когда направлялся в Азербайджан, побуждаемый к этому маликой.

«И вот, мы рядом с тобой, и если ты позовешь, то найдешь согласного, а если пригласишь, то пригласишь близкого. И нет никакой розни между двумя [нашими] державами. Если сильнее забьется сердце для сбора войск или же восставший возьмется за оружие, то мы поможем вам теми, у кого меч в ножнах, кто готов побеждать и спешит к самопожертвованию».

Шараф ал-Мулк выказал ему самое большое уважение, встретил его прибытие с почетом, а затем стал совещаться о том, чем руководствоваться при ответе. Бывшие при нем — а ад-Даркаджини[642] тогда управлял им как хотел — сошлись на том, чтобы попросить некоторое количество денег. Ведь если ожидать от него людей для подмоги, то нужду в них можно восполнить другими.

/181/ Когда они расхвалили ему эту мысль и я убедился в том, что отклонить его от этого намерения нельзя и отвратить от соблазна невозможно, я сказал ему: «Если это так уж необходимо, то сопроводи это [предложение] скромностью и покорностью и окажи ему любезность смиренно и почтительно. Поистине, деликатностью выражений и ласковыми словами можно оказать влияние на исполнение желаемого. Цари подобны горам — если ты будешь мягким в обращении с ними, то их эхо принесет ответ».

Он согласился с этим и поступил так, но из-за [своей] жадности к деньгам слишком далеко зашел в смиренности.

Среди его высказываний было такое: «От вас не скрыто, как из-за появления татар рассеялись толпы и были пролиты слезы и как было оставлено то, что веками собиралось в хранилищах султанов. Поистине, этот султан (Джалал ад-Дин) после смерти своего отца выступил, не имея ничего, кроме своего меча. И если вы в такое время обращаетесь с ним, как этого требует великодушие, то значение этого не будет скрыто от него и память об этом останется на века». Он говорил долго в том же духе, унижаясь так, что я стал раскаиваться в том, что советовал ему быть смиренным. Затем он одарил поста почетной одеждой соответственно своему [чрезмерному] усердию, достигавшему звезды ас-Симак и высоты небес. Он одарил его еще и бунчуком, конской сбруей, высокой шапкой и дал ему тысячу динаров.

Это послание нашло благоприятный отклик у султана 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада, и он прислал подарки и различные подношения, в первую очередь султану, а также и ему (Шараф ал-Мулку). Эти подарки прибыли только после осады Хилата, по причинам, о которых будет сказано в своем месте[643].

Глава 70

Рассказ о завоевании Шараф ал-Мулком Азербайджана и Аррана во время пребывания султана в Ираке

Когда Шараф ал-Мулк остался после султана в Азербайджане, он направил свои усилия на завоевание мятежных крепостей. Сердца находившихся в Дизмаре[644] командиров и воинов он привлекал обещанием немедленной выплаты денег, пока те не согласились сдать ему крепость. Он явился туда и в день сдачи крепости щедро одарил их почетными одеждами, золотом и подарками [в таком количестве], какого не /182/ дарит даже владыка другому владыке или эмир — эмиру.

Он схватил Насир ад-Дина Мухаммада, возведенного в государстве Атабеков в чин великого хаджиба. В это время он удалился в одно из владений Нусрат ад-Дина Мухаммада ибн Пиш-Тегина, приняв облик отшельника, но [оставшись] владыкой в душе.

Он (Шараф ал-Мулк) конфисковал у него громадное количество денег и обязал его сдать крепость Кахрам[645], так как тамошнего вали назначил он. И [Насир ад-Дин] сдал ее.

Затем он получил известие о смерти Сайф ад-Дина Кашкара ал-Атабеки, бывшего вали султана в Гяндже. Он направился туда и получил от на'иба умершего — Шамс ад-Дина Гаршасфа — крепости Харк и Джарбард[646] из числа местностей Аррана.

Упомянутый (на'иб) указал на то, что он еще при жизни своего господина верно служил Шараф ал-Мулку. Он считал, что это пригодится ему в трудное время и принесет ему превосходство среди его сотоварищей и равных ему. Но его поместили в тисках так, что он был раздавлен совершенно и кости его крестца вышли через бока. Затем Шараф ал-Мулк привлек на свою сторону наместника крепости Дарадиз[647], и тот сдал ему крепость.

Он направил отряд всадников и пеших на Руйиндиз, но осада крепости затянулась. Правительница крепости — жена Малика Хамуша [Сулафа-хатун] — пожелала выйти за него замуж с условием, что сдаст крепость после свадьбы и заключения брачного союза, и Шараф ал-Мулк ответил согласием. Между ними состоялся обмен сватами, но они не успели выполнить то, что задумали, так как из Ирака возвратился султан, который захотел сватать ее сам. Так был расстроен этот замысел, и осада была снята.

После женитьбы султан направил своего личного слугу-евнуха (хадим ал-хасс) даватдара Са'д ад-Дина в эту крепость в качестве вали. [Это произошло] после того, как правительницу в сопровождении ее старших [родственников] отвели к султану.

Крепость состояла из тысячи домов, старые жители крепости получили их по наследству от отцов. Хадим ал-хасс задумал освободить и очистить крепость [от жителей], так как иначе он не мог владеть ею ни по праву, ни по договору. Однако он поспешил в своем усердии, действовал путем насилия в задуманном деле и был убит, а крепость осталась в таком же затруднительном положении, которое не поддавалось исправлению. /183/ Шараф ал-Мулк с отрядом своих войск осаждал в это время крепость Шахи[648]. Она была примечательна тем, что находилась на острове посреди озера Азербайджана (Урмия) и была построена на куполообразной высоте, которая была похожа на искусственную, а на ее вершине было плато в форме круга. Крепость со всех сторон окружала вода, и вокруг нее было несколько селений, которые обеспечивали крепость необходимыми припасами.

Когда султан вернулся и посватался вместо Шараф ал-Мулка, тот в гневе снял своих людей с осады, и [эта крепость] так и осталась непокоренной.

Глава 71

Рассказ о том, как Шараф ал-Мулк убил в Азербайджане исмаилитских купцов, когда султан находился в Ираке

Султан написал из Исфахана Шараф ал-Мулку, уведомляя его о том, что посол от татар направился в аш-Шам вместе с исмаилитскими купцами и что они уже прошли Багдад. [Он приказал]: «Ты должен наблюдать за каждым караваном, [вышедшим] из аш-Шама или возвращающимся со стороны ар-Рума к исмаилитам. Если ты схватишь посла татар, то держи его при себе и сообщи нам о нем, чтобы мы решили, как быть с ним».

Целью султана при этом было получить доказательство против маликов[649] и высказать Высокому дивану упрек за переписку с ними[650].

В этом распоряжении был упомянут джандар Тадж ад-Дин 'Али ибн ал-Кади, один из личных слуг [главы исмаилитов][651].

После этого Шараф ал-Мулк стал обыскивать караваны и назначил охрану на дорогах, пока со стороны аш-Шама не подошел караван исмаилитов. В караване было семьдесят с лишним человек, и Шараф ал-Мулк подослал к ним людей, которые убили их, беззащитных. Он не подумал о том, что за этим последуют позор и смятение среди людей. Ведь он давно одаривал их (исмаилитов) деньгами, оказывал им почет, был в безопасности от их враждебности и спасался от их злобы. Грузы, навьюченные на верблюдах, были отправлены /184/ в его казну. Он растратил все это по своему природному великодушию и врожденной щедрости, и от всего обилия осталась самая малость.

Когда султан вернулся в Азербайджан, к нему прибыл Асад ад-Дин Маудуд — посол главы исмаилитов 'Ала' ад-Дина — с упреками за то, что совершил Шараф ал-Мулк и с требованием возвратить захваченное имущество. Султан приказал вернуть все, что было взято у убитых, выразил гнев из-за его проступка и выговорил ему за недомыслие. По просьбе посла он указал, чтобы [Бадр ад-Дин] Тутак ибн Инандж-хан, личный хаджиб [султана] и военный наместник (шихна) дивана, безотлучно находился [при после] в качестве исполнителя решения, пока не будет возвращено все взятое имущество. Что касается пролития крови, то в оправдание не было сказано ничего.

Упомянутый (Тутак) превратился в нечто вроде уполномоченного при после. Он говорил красиво, но возвратил [только] тридцать тысяч динаров и десять арабских лошадей. Остальные деньги безвозвратно пропали, так же как и [пролитая] кровь, и в это время пришла весть о том, что Гийас ад-Дин ушел из Аламута, как мы уже упоминали об этом.

Так взгляните же, как далеки друг от друга положения этого вазира: [одно из них] — его унижение перед фида'и после случая с Ур-ханом, когда он сидел среди них, униженный, и покорно передал им свою душу и уменьшил на десять тысяч динаров причитающуюся с них ежегодную установленную дань в качестве выкупа за себя. [А второе] — его решимость убить семьдесят пять человек из алчности к [их] деньгам.

И слава Тому, кто сделал мысль водителем и сбивающим с пути и распределил разум, умножив его или уменьшив.

Глава 72

Рассказ о нападении хаджиба 'Али ал-Ашрафи на Шараф ал-Мулка в Хурше в шестьсот двадцать четвертом году[652], о переходе Шараф ал-Мулка в Арран после того, как он бросил свое имущество, а люди его рассеялись, и о том, что с ним происходило в Арране до того, как он вернулся и с лихвой отомстил за это

Когда хаджиб 'Али возвратился в Хилат, сопровождая малику — дочь [султана] Тогрула, — как мы об этом уже /185/ говорили[653], Шараф ал-Мулк был очень встревожен этим. Он направился в Арран, так как он изобилует богатством и является средоточием туркмен. Он остановился в Мукане и разослал своих 'амилей в племена туркмен для взимания податей. К племени Куджат-Арслан[654] отправился человек, известный по имени ас-Сирадж ал-Хорезми, и взял с собой группу негодяев. Он стал требовать, чтобы они резали для угощения каждый день до тридцати голов скота. К этому прибавились другие обязательства (такалиф), которые они не могли переносить. Они возмутились против этого, рассердились и сказали ему: «Возвращайся-ка ты к своему хозяину, а подати, которые мы должны казне, мы отвезем сами, и нет надобности, чтобы ты собирал их у нас».

Упомянутый (ас-Сирадж) вернулся и настойчиво жаловался до тех пор, пока не возбудил [гнев] Шараф ал-Мулка против них. Он выехал из Мукана и переправился через реку Араке на судах — а это было время паводка, — окружил становище туркмен и угнал их скот к Байлакану. Скота было около тридцати тысяч голов. За ним последовали туркменские женщины <с малыми детьми>[655], и я был уверен, что Шараф ал-Мулк, явившись в Байлакан, вернет им скот при условии выплаты определенной суммы денег в качестве пени за нарушение ими обязательства, но когда он прибыл туда, то разделил скот между своими людьми и оставил из него лично для себя четыре тысячи голов с ягнятами.

Каждый раз, когда султан останавливался у Байлакана, держа путь на восток или запад, он (Шараф ал-Мулк) диктовал мне записку для султана, [указывая в ней количество] зерна и овец для угощения. И в ней упоминалось: «Овец, дозволенных в пишу, столько-то голов». Он понимал, что я знаю о происхождении этих овец. Затем он (Шараф ал-Мулк) вернулся в Мукан, и, когда прибыли податные поступления из разных областей, он удовлетворил нужды войска и толпы туркмен.

Он послал ширваншаху[656] требование доставить ему назначенную для султана подать — пятьдесят тысяч динаров, — с тем чтобы он отправил ее султану. Ширваншах сомневался, выполнять ли его требование или нет, и не согласился на его просьбу, полагая, что если он (Шараф ал-Мулк) заполучит ее, то [сумма] окажется в руках расточителя и будет по его обычаю расходована щедро и безудержно и не зачтется ему. Но ширваншах ошибся в этом: ведь растраченное рукой Шараф ал-Мулка и то, что он раздавал, составляло сумму /186/ гораздо большую, чем упомянутая. Шараф ал-Мулк разгневался за эту задержку, направился к берегу реки Куры и отрядил около четырех тысяч всадников для вторжения в страну ширваншаха.

Однако они не имели успеха и возвратились безрезультатно, так как ширваншах покинул свой город. А Шараф ал-Мулк направился в Азербайджан.

Малика ал-Джалалийа — дочь атабека Пахлавана[657], управлявшая Нахичеваном, воспитала его мамлюка по имени Айтогмыш. Когда тот вырос и возмужал, она усыновила его, но затем он покинул ее, перейдя к Шараф ал-Мулку, и стал враждовать с ней, после того как выбрался из сиротских пеленок, поступая, как скверный жеребец, прыгающий на свою мать. Этот мамлюк постоянно подстрекал Шараф ал-Мулка овладеть Нахичеваном и его округом. Он прельстился [возможностью] отнять у нее Нахичеван и хотел, чтобы область была передана ему за определенную сумму денег наличными и за другую сумму, вносимую ежегодно. И в конце концов Шараф ал-Мулк согласился на это преступное действие.

Когда Айтогмыш направился в Азербайджан, Шараф ал-Мулк сопроводил его группой своих личных слуг, чтобы они вошли в Нахичеван, пользуясь ее доверием к нему, а затем схватили ее и усадили Айтогмыша на место той, на чьих коленях он вырос, той, которая воспитала его под сенью своей щедрости и благ.

Но они не знали, что у нее есть [среди них] соглядатай, следящий за малейшим дыханием Айтогмыша и сообщающий ей о том, какое яйцо откладывает сатана в его голове.

Когда они приблизились к Нахичевану, к ним вышли защитники и бросились в битву. В глазах [приспешников Айтогмыша] число защитников казалось большим, [чем на самом деле], и они вернулись, посрамленные, обманувшись в своих намерениях. Вслед за ними прибыл Шараф ал-Мулк и остановился на лугу в окрестностях Нахичевана. Лицо его было покрыто пылью хитрости и клеймом обмана и вероломства. Он раскаялся, но не так, как раскаивался ал-Фараздак по отношению к Нувар[658], а его язык не был в состоянии выразить извинение.

Он считал, что малика не будет придерживаться положенного гостеприимства, но ее хаджиба[659] не только прибыла с [обычными] при остановке и пребывании подношениями, но прислала еще больше, чем всегда, чтобы устыдить его, и сверх [положенного], чтобы намекнуть [на несправедливость].

Затем хаджиба пришла к нему снова, с упреком за то, что он замыслил против малики. Во время этой своей миссии она передала ему слова [госпожи]: «Разве тебя не удовлетворили мои расходы из поступлений Нахичевана и его округа на подарки для тебя и подношения по случаю пребывания? /187/ И к этому еще прибавь вдвое большие [расходы] из того, что я унаследовала от своих предков! А ты еще хочешь опозорить меня и вытянуть меня за волосы из-под покрывала [чести]. И если тебя на это подтолкнуло твое желание захватить Нахичеван, то пошли туда того, кто собирает здесь подати год за годом, чтобы ты узнал, что [суммы], поступающие от меня для твоей казны в виде подарков, в два раза больше, чем его (Нахичевана) доход».

Он смог только принести извинения, далекие от искренности, а его язык не находил слов, чтобы просить прощения. Затем он направился в крепость Шамиран[660] и остановился в одном из ее округов, в селении под названием Хурш.

Крепость эта принадлежала ал-Малику ал-Ашрафу, и его на'ибы получили ее от хранителя, назначенного атабеком [Узбеком]. Это произошло до того, как султан овладел Азербайджаном. Жители этого селения укрепились в своей крепостце, которая была построена на холме для защиты от набегов. Вооруженные гулямы разошлись по домам, и жители селения отрубили голову одному из гулямов свиты.

Когда об этом узнал Шараф ал-Мулк, он пришел в ярость, очень удивился их смелости и решил, что он не покинет этого места до тех пор, пока не изгонит их и не заставит их испытать, каков жар его возмездия.

Когда рассвело, войска окружили холм и пробили бреши со всех сторон. Подданные взывали о помощи, но он не откликался. Они стали упрекать его, но он не отвечал. Он слушал их крики: «Пощады! Пощады!» — с закрытыми ушами, не обращая внимания на их зов.

И вдруг он услышал звуки литавр и барабанов и увидел желтые знамена, а за ними и красные. Затем появились лошади, поднявшие пыль, и всадники, которые окружили осаждавших и не дали ему возможности ни предупредить своих спутников, ни построить их отряды. Они начали истреблять их так, что ни один воин не мог собрать своих гулямов или добраться к своим коням. Каждый из них старался спастись побыстрее и видел избавление в бегстве[661].

Шараф ал-Мулк стоял среди небольшой группы своих младших мамлюков с неподвижным лицом и волосами, [вставшими дыбом], словно изваянными из камня, пока я не взялся за узду его коня и не потянул ее, сказав: «Прореху уже не заштопать, /188/ и на дыру заплаты нет[662]. Спасайся сам!» После этого он обратился в бегство, оставив свой лагерь с обильным добром и множеством скота.

Первыми, кто прибыл к нам из войск аш-Шама, были Фахр ад-Дин[663] — на'иб Халеба — и Хусам ад-Дин Хидр — правитель Сурмари, который перестал служить [султану], когда султанские знамена распростерлись над Ираком, доказывая, что не в состоянии выполнить обязательства, возложенные Шараф ал-Мулком.

Упомянутый (Хусам ад-Дин) после этого нападения захватил [в лагере] все имущество двора Шараф ал-Мулка, его золотую и серебряную утварь (алат ал-маджлис)[664].

Глава 73

Рассказ о том, как хаджиб' Али ал-Ашрафи завладел некоторыми областями Азербайджана и что произошло между ним и Шараф ал-Мулком после нападения

Страх и погоня забросили Шараф ал-Мулка в Маранд[665], где он и заночевал. Затем он покинул [Маранд], направляясь в Табриз. А хаджиб ['Али] помчался в Хой, где в то время наместником был Насир ад-Дин Буга — мамлюк Шараф ал-Мулка. Насир ад-Дин оставил [Хой], как только услышал о сражении, и город открыл ворота хаджибу. Спутники хаджиба ['Али] подвергли некоторые кварталы города позорному грабежу, и дошло до насилий над женщинами. [Так продолжалось] до тех пор, пока не призвали к прекращению [этого]. Затем хаджиб направился в Нахичеван, который сдался ему, а далее в Маранд и вступил в него, так как его стены не были укреплены. Он выслал оттуда свой авангард в направлении Табриза, где находился Шараф ал-Мулк с малыми силами. Его авангард достиг села Суфийан[666], в округе Табриза.

Шараф ал-Мулк был раздосадован длительной стоянкой в месте, где не было надежды снабдить [войска] и возможности оправиться [от разгрома]. Каждый раз, когда он намеревался отправиться в Арран, чтобы собрать рассеянное, восстановить разбитое и исправить положение в войсках после поражения, жители Табриза удерживали его от того, что он задумал и к чему стремился. /189/ Они упрашивали его через садра Рабиб ад-Дина — вазира атабека Узбека, который жил в Табризе как отшельник, погруженный в служение Аллаху. Жителей Табриза побуждало к тому, чтобы удерживать Шараф ал-Мулка от ухода, только предвидение последствий [этого] и боязнь, что город захватит хаджиб ['Али] и это стало бы впоследствии предлогом для гнева [султана] на них, так же как и то, что враг в то время был малочислен. И не спаслись они от гнева султана, и последствия этого не прошли для них безбедно.

Каждый раз, когда Шараф ал-Мулк ссылался на стесненное положение и трудность пребывания [в городе], жители Табриза приносили ему [припасы], которые помогали ему держаться несколько дней. Так было до той поры, пока конница весны не одолела снегов и не изгнала их из долин, пока не зазеленели вершины гор, а руки восточного ветра не раскрыли сосуды своих ароматов. Тогда он (Шараф ал-Мулк) направился в Арран, где взимал подати и собирал людей. Затем он остановился в двух днях пути от крепости Марданким[667]. Эта крепость находилась в руках зятя упомянутого вазира Рабиб ад-Дина.

Шараф ал-Мулк угрожал ему осадой, но затем я вошел туда и отправил его оттуда на условии уплаты ему четырех тысяч динаров. Он ушел и остановился близ крепости Хачен[668], в которой находился Джалал ад-Дин, племянник — сын сестры — Иване ал-Курджи[669]. Шараф ал-Мулк стал угрожать ему и устрашать его, пока не договорился о мире при условии, [что ему выплатят] десять тысяч динаров бербери[670] и освободят семьсот пленных мусульман, захваченных ранее и в последнее время. Среди них были такие, которых захватили еще детьми, а из плена они вышли стариками.

Когда были отпущены пленные и вручена часть денег, к нему пришла весть о том, что Бугдай — мамлюк атабека Узбека — прибыл в Азербайджан, сбежав из аш-Шама. К упомянутому (Бугдаю) султан питал ненависть из-за мерзких дел, творимых им: он убивал беззащитных и вероломно и коварно уничтожал всех хорезмийских воинов, которых занес в Азербайджан поток несчастий и привели сюда мрачные беды из-за нашествия проклятых [татар]. Он делал это из-за ненависти к султану и сатанинского внушения. Говорят, что в один день он своей рукой убил четыреста человек.

/190/ Когда султан овладел Азербайджаном, Бугдай счел опасным оставаться там, зная, что это рискованно и поблизости от султана его [ждет] опасность. Он сбежал, не обращая внимания ни на что, и прибыл к ал-Малику ал-Ашрафу. После этого он, не спрашивая разрешения[671], ушел от него и направился в Азербайджан, так как узнал, что страну разрывают на куски и что там ныне господствуют раздоры.

Он думал, что как посредник [между враждующими] он укрепит разрушенную [плотину] государства Атабеков, соберет то, что брошено под ноги, и восстановит основы его, ослабевшие [настолько], что было это известно всем.

Но цирюльник не поправит того, что испортило время[672].

Когда он (Бугдай) приблизился к округу Хоя и весть об этом достигла хаджиба ['Али], последний пошел по его следам. Однако Бугдай ушел и, спасаясь [от него] бегством, переправился через реку Араке, а затем остановился на противоположном берегу реки и вступил в переговоры с хаджибом. Он сказал: «Я — мамлюк ал-Малика ал-Ашрафа, раб его милости и питомец его благодеяний. Где бы я ни был, я в его власти и повинуюсь ему. Я пришел только помочь [делу] его победы».

Тогда хаджиб возвратился, а Бугдай вошел в область Кабан[673]. Здесь было много крепостей, но они находились в руках мятежных эмиров, которые ни разу не бывали при дворе султана и до сего времени не выказывали никаких знаков подчинения, за исключением подношений и услуг.

Бугдай заставил их поклясться в верности [вновь] провозглашенной державе Атабеков. Он призвал их [к службе] сыну Малика Хамуша, чтобы вызволить его из крепости Котур и затем возвести на трон государства. [Это было похоже] на раздувание угасшего [огня] и на надежду вернуть ушедшее счастье.

Это смутило Шараф ал-Мулка, скрыло от него звезду того, что он задумал, его замыслы и их осуществление расстроились. За этим последовало прибытие группы [воинов], бежавших из-под Исфахана. Они сообщили о бегстве султана, об отсутствии вестей о нем, и у него опустились руки, а к заботам прибавились новые и невзгод стало еще больше. Однако он, несмотря на все это, торжественно объявлял, что султан победил и что ислам взял верх над безбожием.

/191/ Когда Бугдай привел к присяге всех эмиров Кабана, он направился к малику Нусрат ад-Дину Мухаммаду ибн Пиш-Тегину, призывая его к себе на помощь и предлагая следовать его намерению. Нусрат ад-Дин был с ним любезен и хорошо его принял, но [в то же время] написал Шараф ал-Мулку о положении дел, сообщив ему, о чем они договорились на словах и что замыслили совместно.

И Шараф ал-Мулк тайно отправил ему [письмо], приказывая склонить Бугдая к подчинению, обещая ему от своего имени удовлетворить все его пожелания, [предоставив] ему [припасы], которые наполнили бы его пустые сумы, и наделы икта', свободные от притязаний [на них].

После этого несколько дней между ними шел обмен послами, пока не смягчилось упрямство Бугдая, и [тогда] он принес присягу. Малик Нусрат ад-Дин привел его с собой к Шараф ал-Мулку, который находился на берегу реки Араке. Тот вышел Бугдаю навстречу, был щедр к нему и обещал ему все, чего тот хотел. Он одарил его и его спутников ста пятьюдесятью почетными одеждами, из которых десять были дополнены полным набором сбруи и бунчуками. Он наделил Бугдая по его просьбе Урмией с ее округом в качестве икта' и дал ему клятву, что не позволит ни одному хорезмийцу требовать отмщения за кровь убитых.

Когда угомонилось зло Бугдая и была обеспечена его помощь, а со стороны Ирака пришли вести о благополучном возвращении султана в Исфахан и об отходе от него татар, потерпевших неудачу и преследуемых султаном, Шараф ал-Мулк направился в Азербайджан в сопровождении Бугдая и [Нусрат ад-Дина Мухаммада] ибн Пиш-Тегина, отточив свою решимость и укрепившись в намерении отомстить хаджибу ['Али].

Когда он достиг Маранда, к нему явились три эмира из левого крыла султанского [войска]. Это были Куч-Тегин-Пахлаван, хаджиб ал-хасс Ханберди и амир-ахур Одек, прибывшие от султана для помощи ему.

В обычае султана было, что, если кто-либо из его сторонников во время сражения бежал или выказывал нерадивость в каких-либо случаях, султан подвергал его [новой] опасности и заставлял переносить трудности, пока тот не выявлял [должной] старательности в службе, которая смывала с него грязь его вины, и тогда султан выказывал удовлетворение. Это было в обычае только у татар, которые давали [нерадивому] возможность исправиться, и он воспринял этот обычай.

А так как, кроме трех, ни один из эмиров левого крыла войска в сражении у Исфахана не спасся, /192/ то султан поручил им поддержать Шараф ал-Мулка. Они прибыли, и он, усилившись за счет их [войск], направился в Хой. Там находился на'иб хаджиба ['Али] — Бадр ад-Дин ибн Сарханг, однако он (Шараф ал-Мулк) не приблизился [к городу] и прошел по дороге, минуя город справа, он стремился только к встрече с хаджибом, находившимся в это время в Наушахре[674].

Когда хаджиб узнал, что Шараф ал-Мулк окружает его своими тысячами [войск], он отступил к Беркри[675] и оставался поблизости от него, пока не подошел Шараф ал-Мулк. На второй день после его прибытия они сразились, и едва последовала первая атака, как сражение завершилось бегством хаджиба, который вступил в Беркри и укрепился там. Множество его сторонников было перебито, а Тадж ал-Мулук ибн ал-Малик ал-'Адил[676] был ранен стрелой и через некоторое время умер. Шараф ал-Мулк собрал их литавры, барабаны, флаги и знамена и отправил все это в Исфахан с левым крылом султанского [войска]. Его войска рассеялись для набегов, а он оставался там на протяжении трех дней, имея менее чем сотню всадников. Хаджиб находился в Беркри, и с ним были все те, кто не погиб в сражении и не был захвачен сетью плена, но они не осмелились выйти из города и схватить за горло [Шараф ал-Мулка]. Вот таков разбитый [полководец], лишенный рассудка, утративший разум: если встретит безоружного, не [отважится] напасть на него, а повстречает героя — не защитится от него.

Затем хаджиб ['Али] написал амир-ахуру Одеку письмо, в котором просил его примирить обе стороны и устранить причины разногласий. Хаджиб амир-ахура Одека приблизился к стене [города], переговорил с ним, а хаджиб ['Али] вручил ему письмо, которое тот передал своему господину. Затем [Одек] прибыл с письмом хаджиба ['Али] к Шараф ал-Мулку, который разгневался за это, грубо обошелся с ним и предупредил его (хаджиба), чтобы тот не подходил к стене вторично. Он сказал: «В своей мести я могу удовлетвориться только уничтожением хаджиба ['Али]. Я скоро вернусь к нему с такими [силами], которые опустошат его страну и сотрут его следы».

После этого его войска возвратились из набегов на различные области Азербайджана, и Шараф ал-Мулк отправился /193/ вслед за ними. Когда он приблизился к Хою, на'иб хаджиба ['Али] оставил город и [ушел] в крепость Котур, откуда он вышел после возвращения султана. И тогда в Азербайджане не осталось войск хаджиба, их пособников, и тех, кто стал под их знамена.

Когда Шараф ал-Мулк вступил в город Хой, он дал себе волю в конфискациях, и не осталось здесь ни одного обладавшего богатством, которого он не схватил бы за горло и не терзал бы изо всех сил. Он назначил правителем (вали) Хоя своего мамлюка Насир ад-Дина Бугу, а затем отправился в Маранд и сделал с ним то же, что и с соседними [городами]. Так же поступил он в Нахичеване и в других областях Азербайджана, пока не вымел оттуда все богатства и пока там не появились признаки нужды.

Затем пришло сообщение о том, что султанские знамена развеваются на пути в Азербайджан, и Шараф ал-Мулк встретил их в Учане, где находились Шах-хатун — тетка султана по отцу, дочь султана Текиша, — и Санджакан-хан, они прибыли туда с некоторым количеством войск раньше, чем султан. А остальные [войска] окружили границы Аламута, подстерегая, когда Гийас ад-Дин выступит оттуда, как об этом уже говорилось раньше.

Удивительной случайностью была внезапная смерть Санджакан-хана, который был правителем султанского йулука (хаким йулук ас-султан), то есть дивана жалоб (ал-мазалим), по тюркскому словоупотреблению. Однажды он сидел по обычаю в шатре йулука в Учане, прислонившись к столбу, и во время разговора опустил голову. Присутствовавшие подумали, что он задремал, но потом оказалось, что он мертв.

После них прибыл султан, затем прибыл паланкин малики Фарса — дочери атабека Са'да. Во время его пребывания в Исфахане состоялась церемония свадьбы ее с султаном, так как ее сестра, которая была женой султана, умерла в Гяндже в день убийства Ур-хана.

Глава 74

Рассказ об 'Изз ад-Дине Балбане ал-Халхали и как закончилась его жизнь

Упомянутый был из числа мамлюков атабека [Узбека]. Он завладел Халхалом и его крепостями, стремясь навести страх на дорогах и грабить на путях из Ирака в Азербайджан. /194/ Жалобы следовали одна за другой, умножилась вражда, и к султану стали поступать просьбы очистить эту область и погасить огонь возмущения. Зло и бесчинства Балбана стали еще больше, когда султан был занят татарами, а пламя [войны] с хаджибом ['Али] разгорелось в Азербайджане.

Когда султан возвращался из Ирака, то сделал из-за него остановку и несколько дней осаждал его в крепости Фирузабад[677], пока не запросил пощады и не вышел к султану с мечом и саваном. Султан, простив его, успокоил его душу, отвел от него страх и принял от него крепости Балак[678] и Фирузабад, назначив вали Фирузабада Хусам ад-Дина Тегин-Таша — мамлюка ата-бека Са'да[679]. Балак он поручил нескольким тюркским шейхам. Затем [султан], оставив свою казну, гарем и имущество в Мукане, направился со своими свободными [от обоза] войсками по направлению к Хилату с тем [гневом], что накопился у него в душе против хаджиба ['Али][680].

Когда он достиг Арджиша[681], выпал снег, усилился мороз, и из-за этого он направился в Тугтаб[682], который давно был заброшен жителями и разорван на куски руками грабежей. Здесь он оставался десять дней, а [войска его] совершали набеги налево и направо и топтали долины и горы. Группа войск добралась до Арзан ар-Рума и доставила оттуда добычу[683].

В дни пребывания султана в Тугтабе прибыло письмо от правителя ар-Рума — 'Ала' ад-Дина [Кай-Кубада], в котором он подстрекал [султана] к вражде с Айюбидами, обещая ему помощь против них. Он говорил, что был занят в том году [борьбой] против соседящих с ним безбожных, что завоевал несколько их крепостей, так же как и султан, который был занят татарами и отбросил их назад. А теперь осталось только направить свои усилия против этой группы тиранов и клики деспотов. Он даже впал в преувеличение, заявляя, что «мы обратились от малого джихада к джихаду великому»[684].

К его письму было приложено [другое] письмо, которое ему прислал Сирадж ад-Дин ал-Музаффар ибн ал-Хусайн[685], на'иб 'Ала' ад-Дина, правителя Аламута, в области аш-Шам. Этот на'иб, когда султан находился в Ираке, писал, что Джалал ад-Дин, оставленный без помощи, уже убит в сражении близ Исфахана, а его войска рассеяли /195/ руки Сабы[686] и что его брат Гийас ад-Дин нашел спасение у врат 'Ала' ад-Дина, ступив на стезю покорности, и точно так же атабек Кызыл-Арслан, то есть ал-Малик Хамуш, стал одним из преклонивших колена у того же порога, ожидающим милости, и что во владении Ираком соперничать с 'Ала' ад-Дином [больше] некому, и далее подобно этому.

Султан передал мне это письмо, чтобы я прочитал его ему. А когда я заглянул [в текст], то нашел, что это — бессмысленная небылица, содержащая все вредное и порочное. Это происходило в то время, когда собрались все ханы, малики и эмиры, и я сказал: «Это не такое [письмо], которое подобает читать перед султаном». Однако он настаивал на чтении и сказал: «Не обращай внимания на это!» Я ответил: «Если так необходимо читать его, то [только] наедине». Затем люди ушли, собрание опустело, и я прочел ему письмо. Он взял его у меня, запечатал и положил в свою сумку.

Так вот, Балбан ал-Халхали ночью сбежал из Тугтаба в Хилат, и об этом узнали тогда, когда было уже поздно. Хаджиб ['Али] снарядил его [для похода] на Азербайджан, полагая, что если он окажется в центре султанских земель, то сможет поднять смуты, которые удержат султана от его похода на Хилат. Но это не уменьшило решимости [султана], ибо Балбан после того, как сдал крепости, стал подобен птице с отрезанными крыльями или воину, оружие которого сломалось. Он (Балбан) направился в горы Занджана, где стал снова наводить страх на дорогах и назло [султану] совершать беззакония; [так было до тех пор], пока его не убили в Исфахане. Голова его была отправлена султану, как мы еще упомянем об этом в своем месте, если позволит Аллах всевышний.

Затем султан возвратился из Тугтаба в Хартберт[687] и совершил там грабеж и разорение, как в Тугтабе, угнал крупный рогатый скот. Одна пятая (хумс) угнанного скота составила семь тысяч голов, исключая другие виды [добычи]. Этим набегом были разграблены окрестности Хилата, и смута уснула, да проклянет Аллах того, кто ее пробудил.

/196/ Глава 75

Рассказ о прибытии Наджм ад-Дина ар-Рази[688] и Рукн ад-Дина Ибн 'Аттара[689] — послов имама аз-Захира би-амри-ллаха

Они прибыли, когда султан находился в Табризе, с радостной вестью о том, что имам аз-Захир би-амри-ллах занял место своих предков — халифов[690]. Их посольство было сопровождено любезными обещаниями и речами, которые [внушали] различные надежды.

Ибн 'Аттару было приказано остаться при дворе султана, а ар-Рази — вернуться вместе с тем, кто будет послан с ним для получения почетных одежд и участия в церемониях, которые являются такими событиями, что к ним тянутся шеи ожиданий и ради них считают часы ночи и дня, однако такие события задерживают непредвиденные случайности, и они остаются за завесой промедления.

Султан сопроводил его кади Муджир ад-Дином. Они вернулись с почетными одеждами, но их настигла весть о смерти аз-Захира би-амри-ллаха — да будет доволен Аллах им и его праведными предками, — которая пришла раньше, чем они. Почетные одежды были возвращены в Багдад. Султан объяснил [свой] приказ вернуть их в этот город тем, что изменилось намерение относительно его права и он [сделал это], чтобы выяснилась причина[691].

Глава 76

Рассказ о зимовке султана в Азербайджане и обнаружении им ошибок Шараф ал-Мулка, которые изменили мнение султана о нем

Войска возвратились, отягощенные добычей, в Мукан, а султан оставался в Хое в течение месяца. Его пребывание в Хое было для него полезно, так как он обнаружил, каково было положение населения из-за повальных конфискаций [имущества] и жестоких поборов. Он узнал причину испуга малики, дочери Тогрула ибн Арслана ас-Салджуки, [а также] что она невиновна в грехах, которые ей приписывали. Ему стало известно, что Шараф ал-Мулк отобрал у нее ее луноликих и подобных солнцу красавиц-служанок.

Затем он, перейдя /197/ зимою в Табриз, нашел, что он, так же как и его сестра [Хой], находится в самом скверном состоянии. К этому прибавилось еще и то, что он остановился в селении Кузе-Кунан[692] в области Табриза, откуда в диван [ранее] поступал большой доход, и каждый раз, когда он приезжал туда, ра'ис селения оказывал должное гостеприимство, доставляя все, что было необходимо для кухонь, пекарен и конюшен, и так же хорошо принимал в качестве гостей придворных и чиновных лиц. Однако на этот раз султан не увидел ра'иса, и ему сообщили, что тот схвачен по обвинению в кровопролитии и сейчас находится в Табризе, где у него требуют уплаты тысячи динаров, Шараф ал-Мулк поручил [взыскать] деньги своему мамлюку Насир ад-Дину Буге и джашнигиру Сайф ад-Дину Тогрулу. И когда султан отправился в Табриз, он приказал арестовать тех служивших этим обоим гулямов, которым была передана [указанная] сумма. Они были задержаны, и у них изъяли полученный ими выкуп. Султан конфисковал их лошадей, и они были изгнаны в Мукан пешими.

Когда султан увидел, насколько тягостно положение Табриза и его посевов, он решил избавить его [от налогов] и унять беду на его просторах. Поэтому он снял с него (Табриза) харадж на три года и написал указ об этом.

Затем к нему стали непрерывно поступать жалобы и умножились тайные доносы о том, какие насилия чинили над [жителями] во время его отсутствия, пока Аллах не даровал им его возвращения. А он слушал это и преисполнился скрытым гневом против Шараф ал-Мулка. В это же время прибывали письма от Шараф ал-Мулка о важных делах, но султан не отвечал на них.

Когда султан увидел, что Табриз не может обеспечить его конюшни фуражом и в его личных владениях (ал-хасс) нет зерна, он решил открыть зернохранилища Шараф ал-Мулка и приказал расходовать зерно в пекарнях и конюшнях. И тогда люди стали строить догадки и предложения и говорили, что дни Шараф ал-Мулка миновали навсегда.

Когда султан возвратился в Мукан и они встретились там, он ни в чем не изменил отношения к нему, будто гнев и не коснулся его души и враждебность не дошла до его слуха.

Шараф ал-Мулк в течение прошлых лет собирал 'ушр с областей держателей икта' (мукта') /198/ и с земель ал-хасс, так же как это делали прежние вазиры. Однако предшественники делали это скрытно, а он [явно], в силу своей власти, без султанского приказа. И если кто-либо отказывался вносить [налог], то Шараф ал-Мулк не требовал, так как султан не разрешал ему взыскивать его. Но в это время вышел султанский приказ о сборе им десятины ('ушра) с земель ал-хасс и держателей икта' во всех областях. Султан написал ему указ об этом.

Эту грамоту Шараф ал-Мулку доставили Да'и-хан и Атлас-Малик — эмиры йулука. За это сообщение Шараф ал-Мулк выдал им пять тысяч динаров согласно «обычаю посольства».

После этого Шараф ал-Мулк только от 'ушра Ирака — несмотря на то что [хаджиб] 'Али препятствовал ему и он мало занимался [сбором], — ежегодно получал более семидесяти тысяч динаров. Что касается земель икта', то их держатели, желая его ублаготворить, делили собранное с ним, и ни один из них не осмеливался подать жалобу [на это]. Поэтому он наряду с каждым султанским диваном учредил [еще] и свой диван для взимания 'ушра во всех владениях.

Глава 77

Рассказ о прибытии гюр-хана на султанскую службу

Кипчакские племена были связаны с этим домом (хорезмшахов) дружбой и любовью, так как и в давние времена и ныне у них рождались дети только от матерей из числа посватанных и введенных в этот дом дочерей кыпчакских владык. Поэтому Чингиз-хан и его сыновья сделали все для полного уничтожения кыпчаков, так как те были опорой силы хорезмшахов, корнем их славы и основой многочисленности их войск.

Когда султан после сражения близ Исфахана вернулся из Ирака — а его войска были напуганы тем, что увидели в деле с татарами, и их смелостью, — он счел необходимым прибегнуть к помощи кыпчакских племен. Он отправил Сиррджана-Киши, кыпчака по происхождению и семейным узам, чтобы тот уговорил их оказать помощь султану, объяснил им, что их собственная безопасность — в союзе с ним против врагов, а если они будут разделены, то обеим сторонам не миновать полного уничтожения и гибели.

/199/ Упомянутый (Сиррджан-Киши) обнаружил, что они рады его посольству и хотят присоединиться к нему. Вначале к Дербенду направились некоторые их племена числом около пятидесяти тысяч шатров, но они не смогли переправиться и расположились близ Дербенда. Море пересек лишь гюр-хан, один из их владык, с тремястами своих приближенных и родственников и прибыл к Шараф ал-Мулку, который находился в Мукане. Только после того, как дороги освободились от сугробов и конница весны приблизилась к победе, султан возвратился в Мукан, где его встретили Шараф ал-Мулк и гюр-хан. Последний просил извинить его за отказ от службы и довольствоваться обещанием, что он впоследствии явится и приложит усилия для этого. Но его извинение не было принято, пока он не спешился и не поцеловал руку султана. Затем султан через несколько дней одарил его и прибывших с ним людей и вернул его, обещая в условленное время завоевать Дербендский проход[693].

И Дербенд был бы вскоре взят, если бы не скверное руководство [делом]: когда гюр-хан вернулся с обещанием объединиться при взятии Дербенда — известного под названием Баб ал-Абваб, — султан послал письмо правителю Дербенда, который был [еще] ребенком, а его делами руководил его атабек по прозванию ал-Асад. Последний хотел использовать этот случай, чтобы заслужить милость султана и внимание с его стороны, и отправился сам к султанскому двору. Султан оказал ему почет и одарил его и назначил на его имя и на имя ребенка, его государя, икта', но при условии, что он (ал-Асад) будет сопровожден лицом, назначенным султаном для передачи Дербенда ему. Султан направил с ним шесть тысяч всадников, среди которых были Инам-хан, Сункур-хан и Хасс-хан.

Удалившись от ставки султана, они через несколько дней арестовали ал-Асада, заковали его в цепи и распустили слух о том, что он хотел покинуть их без разрешения. Затем они стали разорять поселения Дербенда вне его стен: последствия уничтожений и разрушения были таковы, что, казалось, здесь вчера не было ничего.

А ал-Асад, со своей стороны, пошел на хитрость, которая освободила его от гибели, и он возвратился в Дербенд, как газель, /200/ охваченная страхом, и как лев, израненный и обиженный.

Дело с Дербендом из-за их скверного образа действий запуталось, и на его взятие не осталось надежды. Если бы Аллаху было угодно, чтобы Дербенд был взят, то для этого был бы назначен Шараф ал-Мулк. Ведь затруднения, подобные этим, облегчаются только денежными подарками, а затем мягким обращением, без нарушений обязательств, и щедростью, сопровождаемой доброжелательностью.

А упомянутый (Шараф ал-Мулк) выходил из трудных положений только благодаря тому, что проникал, оттачивал и разрезал. И не было такого дела, чтобы он, решая его сам, не завершил его до самого конца и не добыл того, что было надеждой ищущего и предметом желаний домогающегося.

Глава 78

Рассказ о том, что было предпринято Шараф ал-Мулком в Мукане, когда он узнал об изменении мнения султана о нем и выявлении его проступков

К нему (Шараф ал-Мулку) стали поступать известия, что мнение султана о нем изменилось, и он был этим опечален. Затем он счел, что должен удовлетворить султана во время его отсутствия какой-либо службой. Такая служба заняла бы место выкупа за его провинность, и [благодаря] ей возобновилось бы внимание, которым он пользовался у султана. Он выступил во главе своих войск и части войск султана, переправился на судах через реку Араке, овладел областью Гуштасфи[694], изгнав оттуда 'амилей ширваншаха, и отдал ее на откуп в том же году за двести тысяч динаров бербери[695].

Особенностью этой местности было то, что она находилась между реками Араксом и Курой и в нее можно было попасть, только переправившись на судах. Здесь много водоемов и получают много дохода от водоплавающей птицы и рыбной ловли. Бывает, что стадо в сотню гусей продается [здесь] за динар.

[Еще] тогда, когда султан вернулся в Мукан, он отдал эту область в качестве икта' Джалал ад-Дину Султан-шаху, сыну ширваншаха. Отец Джалал ад-Дина передал его грузинам, а те окрестили его, с тем чтобы женить на дочери царицы (ал-малики) Русуданы, дочери Тамар[696]. Когда султан завоевал страну грузин, он освободил сироту из ножен плена и вместе с ним освободил сына правителя Арзан ар-Рума, <которого [грузины], окрестив, женили на упомянутой царице Русудане. Но сын правителя Арзан ар-Рума>[697] вернулся /201/ в яму безбожия и вновь сбежал к грузинам, несмотря на то что его положение среди них пошатнулось, а царица вышла замуж за другого, объявив о разводе с ним[698].

Что касается сына ширваншаха, то он был подобен прекрасной жемчужине в великолепной оправе. Султан воспитал его самым лучшим образом и совершил над ним обряд обрезания, как над царскими детьми. Затем он сделал его владетелем Гуштасфи — части того, что было оставлено ему в наследство его отцом. Султан нашел его сиротой и приютил, нашел его заблудшим и направил его на путь, нашел его бедным и обогатил[699] — «по установлению Аллаха о тех, которые прошли раньше. Ты не найдешь для установления Аллаха перемены!»[700].

Шараф ал-Мулк выделил для себя каналы, отведенные от реки Араке, и назвал их аш-Шарафи, ал-Фахри и ан-Низами[701]. Он заселил на них три округа, которые давали большой доход. Когда он почувствовал, что мнение султана о нем изменилось, он возвратился из Гуштасфи и зимой, когда земля замерзла, остановился на берегу реки Араке. Он приказал, чтобы его люди приволокли деревья из ближайших чащ, порубили их и набросали по линии. Потом деревья подожгли, земля под кострами оттаяла, и тогда стали рыть канал. Так копали до тех пор, пока не открыли глубокий канал, который нельзя было перейти вброд. Его назвали Султан-Джуй. Он сдал его в аренду в том же году за восемьдесят тысяч динаров, но не потому, что [на этой земле] что-либо посеяли. Сумма эта была получена [лишь как доход] от аренды водоемов.

Глава 79

Рассказ о прибытии ширваншаха Афридуна ибн Фарибурза

Когда султан Малик-шах ибн Алп-Арслан овладел Арраном, присоединив его к остальным обширным своим владениям, к его двору прибыл ширваншах его времени[702]. [Он явился] после непрерывных набегов на его страну и сражений, уничтоживших большую часть его войск. Было решено, что он будет ежегодно вносить в султанскую казну сто тысяч динаров[703].

Когда султан в шестьсот двадцать втором году[704] овладел Арраном, он послал письмо ширваншаху Афридуну ибн Фарибурзу[705], требуя дани, определенной для казны Малик-шаха. Но ширваншах сослался на стесненные обстоятельства в его стране и на то, что большая часть ее вышла из-под его власти, как, например, /202/ Шаки и Кабала, и, [кроме того], грузины захватили окраины [страны]. Между ними продолжался обмен послами по этому делу, пока они не определили [сумму] ежегодного взноса в казну Джалал ад-Дина — пятьдесят тысяч динаров.

Когда султан на этот раз вернулся в Арран, к нему прибыл ширваншах Афридун ибн Фарибурз без приглашения, так как считал, что поцеловать руку султана и ступить на его ковер будет для него делом почетным и станет защитой от превратностей судьбы, запасом на черный день. Он подарил султану пятьсот тюркских коней, а Шараф ал-Мулку — пятьдесят. Но Шараф ал-Мулк считал это для себя унижением и умалил достоинство подарка. Он стал советовать султану схватить ширваншаха, а его страну присоединить к соседним с ней владениям султана. Однако султан с этим не согласился и отправил ширваншаха с почетными одеждами, соблюдая церемонии.

Затем он распорядился, и я составил для ширваншаха указ об утверждении его в том, чем он владел, и об уменьшении суммы, предназначенной [для казны], на двадцать тысяч динаров. Ширваншах подарил мне в качестве обычной [награды] за составление указа тысячу динаров.

Глава 80

Рассказ о походе султана на город Лори в Стране грузин

Когда султан перед уходом из Азербайджана еще находился в Мукане, Коч-Аба Гек-хан поднял свои войска, и некоторые разрозненные отряды, без разрешения их командиров и не советуясь [ни с кем], пошли с ним в поход. Он направился с ними к городу Лори[706], напал на него и ограбил, а [затем] собрал пленных и добычу. И когда он со всем этим дошел до озера Баттах[707], часть его войск остановилась на ночлег на западном берегу озера, а другая — на восточном. Ночью грузины напали на тех, которые находились на западном берегу, перебили их, [а частью] взяли в плен. Среди них находился Оз-Аба Та'и, который пропал без вести и не был найден среди убитых. Те, что находились на восточном берегу, спаслись и вернулись с награбленным.

Султан был в гневе из-за того, что причинили грузины его войскам после того, как они должны были довольствоваться спасением в своих домах и сохранением жизни.

/203/ Вслед за этим прибыло известие о том, что царица [Русудана] и Иване собрали [войска] и к ним на помощь сошлись лакзы (ал-лакз), аланы (ал-алан), сваны (ас-суван) и их число достигло сорока тысяч или более. Они преисполнились радости при виде того, сколько было с ними [этих] пылающих дров [для адского огня] и толп [разного] сброда, «но обещает им сатана только обольщение!»[708]

Султан тотчас же собрался, выступил из места, где находились его обоз и имущество, и к нему слетелись всадники группами и в одиночку, пока не умножилось полчище его сподвижников и помощников, и тогда он отправился [навстречу] им. Когда он приблизился к упомянутому озеру, столкнулись два авангарда: авангард грузин обратился в бегство, и помощь Аллаха принесла победу. Привели нескольких из них, и он приказал отрубить им голову.

Затем султан направился против их войск, а они улетели на крыльях бегства, как пичужки, завидевшие парящих соколов или взмывших с места орлов. Они пустились врассыпную и рассеялись группами по дорогам. Мечи стали искать их плеч и преследовали их, пока не делали их прямыми. Некоторые из числа [войск султана] догнали и захватили в качестве добычи обоз Иване[709].

А султан подошел к Лори и остановился близ города. Он направил к грузинам, находившимся в Лори, посла с угрозой, что начнет осаду Лори, если они не освободят тех тюрок, которых они взяли в плен ночью у озера. Они освободили всех, кроме Оз-Аба Та'и. Султан полагал, что он был в числе взятых в плен, так как ему сообщили, что грузины окружили их, не оставив возможности бежать. Султан повторил свое требование в отношении его, ведь упомянутого не нашли среди убитых. Требования о его выдаче повторялись неоднократно, пока грузины не поклялись клятвой, которая считалась у них твердой, в том, что ни одного хорезмийца у них в плену нет. Они рассказали, что хорезмийцы, когда были окружены, частью погибли, а частью попали в плен. И оставался только один человек, который высыпал из колчана стрелы, прислонился спиной к камню и стал стрелять в каждого направлявшего к нему грузина. Он убил троих из них, и тогда они ушли, оставив его. И дело обстояло так, как они рассказали. Упомянутый в этом рассказе и был Оз-Аба Та'и. Когда его окружили и не смогли взять, он пошел пешком в сторону Азербайджана, /204/ не по главной дороге, пока не достиг границ Бджни[710], а это одна из крепостей Авака, сына Иване Грузинского[711]. Он нашел там пасущихся овец, убил пастуха и погнал овец в долину. Затем он зарезал овцу, изжарил на вертеле и запасся в дорогу. Он невредимым дошел до Нахичевана и оставался там до тех пор, пока туда не прибыл султан во время похода для осады Хилата. Тогда он встретил шествие [войск султана] и рассказал ему о том, что произошло с ним, и о своем спасении, так же, как рассказали это грузины, — без [каких-либо] отличий.

Глава 81

Рассказ об осаде султаном крепостей Бахрама-Грузина (ал-Курджи)

Когда султан находился в Ираке, округам Гянджи был нанесен большой ущерб из-за нападения Бахрама-Грузина[712]. И когда султан возвращался в Гянджу, на Бахрама посыпались жалобы. Султан двинулся на него с большими силами и тьмой воинов. Войска с шатрами и обозом рассеялись по разным местам области Бахрама, грабя ее, поджигая, убивая и разгоняя [жителей]. Войска изъяли у них все, что было спрятано и укрыто, и низвергли их с горных высот и вершин, холмов и гор.

Султан пошел на крепость Шаккан, взял ее благодаря силе и умению и жег огнем тамошних безбожных. Затем оттуда он пошел к крепости Алиабад, принадлежавшей княгине Тамте[713] в Ламикуре[714]. Он быстро взял крепость, подавил ее силы, перебил ее жителей и делал там все, что хотел.

Затем он направился к крепостям Гаг и Кавазин[715] и осаждал их на протяжении трех месяцев; положение грузин стало трудным, и они запросили мира за определенную сумму [выкупа], которую они [обещали] заплатить сразу же. По этому поводу посредники вели переговоры, затем деньги были переданы, и [султан] отправился, чтобы начать осаду Хилата.

Глава 82

Рассказ о том, как султан арестовал устаздара Ихтийар ад-Дина

Мы уже упоминали о Джамале аз-Зарраде и о том, что он оставил мастерскую султана по изготовлению кольчуг /205/ в Индии, а затем о его возвращении на службу после того, как султан переправился через реку Синд, разбитый, лишенный покрова, который мог бы прикрыть его в этом положении. Он вернулся, как мы упомянули об этом, с одеждой и пищей в то время, когда султан очень нуждался.

Султан назначил его устаздаром и дал ему лакаб Ихтийар ад-Дин. Он был осчастливлен приемом [на службу] и возвысился из безвестности.

В число полномочий устаздара у них (хорезмшахов) входило то, что ему передавалась определенная часть всех видов доходов казны и сокровищ страны. Затем он расходует из этих [сумм] на потребности пекарен, кухонь, конюшен, дворцовой челяди, на денежное довольствие и на другое, отбирая взамен расписки, заверенные печатями. Так, он берет [расписки] с печатями вазира, мустауфи, мушрифа, назира[716] и всех их на'ибов. Печатью 'арида заверялись расписки, относящиеся к расходам на свиту, помимо домов. Всего должно было быть двенадцать печатей лиц, занимающих важные должности, и их заместителей.

Деньги передавались упомянутому с того времени, как султан овладел Ираком, к которому с шестьсот двадцать первого и до шестьсот двадцать четвертого года[717] были присоединены и другие страны его брата (Гийас ад-Дина). Однако отчета у устаздара не требовали.

Каждый раз он являлся в диван и говорил, что у него ничего не осталось, и ему передавали другую сумму, и так далее. Так было до тех пор, пока султан не осадил крепости Бахрама-Грузина, и тогда приказал ему представить отчет: за ним обнаружилась недостача в сто пятьдесят тысяч динаров. Когда у него потребовали эту [сумму], он понял, что дело серьезное и никаких извинений у него не примут, если он не уплатит. Тогда он заявил, что дал взятки вазиру и другим должностным лицам из этой суммы в размере шестидесяти тысяч, чтобы они способствовали решению дела в отношении выдачи ему денег, и утверждал, что выделил для каждого из них поименно определенную сумму. Не осталось никого, кто при этом не был бы запятнан, кроме сахиба дивана Шамс ад-Дина Мухаммада [ал-Мустауфи ал-Джувайни], известного по прозвищу Муй-и Дераз[718]: этот был научен опытом и думал о последствиях, был здравым в том, что говорил и писал, и был далек от подозрительных дел. Он служил еще в диване великого султана ['Ала' ад-Дина Мухаммада] писцом, затем на'ибом у мустауфи, затем мустауфи, а остальные [лица] были людьми молодыми и новичками на службе и стали управлять лишь потому, что в стране не было иных, /206/ более достойных для этого. Когда они услышали о том, что их обвинили [во взятках], они стали запугивать устаздара, угрожать ему, метать громы и молнии, но он стоял на своем и хотел, чтобы они сгорели на том же огне, что и он. Когда они увидели, что их стремления напрасны, то сговорились уменьшить оставшуюся сумму на шестьдесят тысяч динаров. Так они и сделали и передали султану, что сумма, которая остается за ним, составляет девяносто тысяч. Он приказал арестовать его и высказать эту сумму.

Упомянутый ссылался в свое оправдание на несостоятельность, искал спасения, [показав] пустые сумы. Он привел с собой из того, что у него было, двадцать семь мамлюков, двадцать две невольницы, коней и верблюдов. Кроме этого, он не имел ничего, ибо он проматывал деньги и тратил на подарки больше, чем нужно.

Я находился в Сурмари, когда он проезжал через Сурмари в Абхаз. Он остановился в доме, рядом с которым находилась баня. И случилось так, что Шараф ад-Дин Уздере, соправитель Сурмари, оказался рядом с ним в бане. Устаздар послал ему в подарок рубаху (камис), шаровары (саравил), кафтан (каба'), колпак (кумма), верхнюю одежду с золотым шитьем (фарджийа зар-каш), золотой ремень (хийаса захаб) и коня с уздой, седлом и бунчуком, и Уздере надел эти [одеяния]. Подобных случаев было много, их можно отнести за счет его шутовства, и так щедро он расходовал свои деньги. Когда у него потребовали недостачу и стали угрожать тем, что сдавят его [в тисках], он воткнул себе в горло нож и чуть было не убил себя, если бы не его страж, который схватил его за руку и отвел ее. Рассказ об этом был передан султану. Он освободил его, сняли с него это [требование денег] и сказал: «Это — безумец! Он не годится для службы!»

Вместо него султан назначил устаздаром Шихаб ад-Дина Мас'уда ибн Низам ал-Мулка Мухаммада ибн Салиха[719], который был человеком, достойным этого, и противодействовал тем [лицам] кремнем скупости, не давал воспламениться [показной] щедрости и [ее] удаче. Взяв на себя эту должность в упомянутом году, он исполнял ее до падения государства.

Глава 83

Рассказ о том, как султан направился в Нахичеван и послал имущество с большей частью войск в сторону Хилата через Кагызван

Когда султан достиг желаемого в деле разгрома грузин и рассеял их полчища, загнав их /207/ в самые отдаленные места их страны, и освободил пленных, находившихся в Лори, он направил обозы [войск] в Хилат по дороге в Кагызван[720]. Ханам и эмирам он предложил спокойно следовать с имуществом в сторону Хилата, чтобы это стало там известно, сам же поспешно направился в Нахичеван, так [быстро], что прибыл в округ Бджни раньше, чем пришла весть о нем. Здесь он ночью укрылся в некоторых ущельях с силами около тысячи всадников из своих личных мамлюков и хаджибов. С ним же находился и Шараф ал-Мулк.

Когда поутру подданные выгнали скот, они напали на них и, отобрав скот, двинулись к Нахичевану. Там упитанный бык продавался за один динар.

Причиной поездки [султана] в Нахичеван было желание его правительницы [ал-Джалалийи] вступить с ним в брак. Он женился на ней и оставался там несколько дней, пока не закончил [рассмотрение] дел Хорасана, Ирака и Мазандарана, так как руководители диванов упомянутых областей, должностные лица и чины, ведавшие рассмотрением жалоб, были созваны к [султанскому] двору.

Султан знал, что если начнется осада Хилата, то будут перекрыты все дороги и они не смогут возвратиться. Поэтому он приказал решить их дела и вернуть их в их страны к обычным обязанностям.

Последовало распоряжение о написании грамот, и я составил их. В тот день за это я получил как «доход за написание» (манафи' ал-китаба) тысячу динаров с чем-то. Что касается суммы меньше этой, то и в другие дни они поступали непрерывно. Да!

Однажды, когда мы находились в Нахичеване, ко мне вдруг вошел человек, сообщивший о прибытии в долину Нахичевана соправителя Сурмари — Хусам ад-Дина Хидра.

Дружба между нами была крепкой, хотя время было изменчиво и события шли своим чередом. Я смутился, когда услышал о его прибытии и о том, что он бросился навстречу опасности. Ведь я знал, что Шараф ал-Мулк его возненавидел после того, как он в союзе с хаджибом 'Али напал на вазира, пренебрегая приличием, погубив право и почтение. Он [еще] до спутников хаджиба ['Али] захватил утварь для пиршеств (алат ал-маджлис) Шараф ал-Мулка, а она имела большую ценность[721].

Я страшился опасности для него не столько со стороны султана, сколько со стороны Шараф ал-Мулка, так как султан был более сдержан и мягок, чем тот. Затем я предложил упомянутому (Хусам ад-Дину) остановиться в каком-нибудь селе, пока я не улажу его дело с Шараф ал-Мулком и не смягчу его гнев, собрав для вазира часть того, что у него было взято. После этого я вошел к вазиру, /208/ но не сообщил ему о прибытии Хусам ад-Дина, а сказал, что Хусам ад-Дин будто бы написал мне просьбу об урегулировании дела за определенную сумму. Шараф ал-Мулк согласился на то, чтобы Хусам ад-Дин возместил за разграбленную ставку [вазира] пять тысяч динаров и лишь после этого явился с повинной. Я заручился клятвой Шараф ал-Мулка в том, что он будет проявлять необходимую заботу о его праве, если тот явится, забудет о зле и унижении, которые он претерпел от Хусам ад-Дина, и, наконец, очистит сердце султана от враждебности против Хусам ад-Дина. Шараф ал-Мулк поклялся все это сделать, и тогда я сообщил ему, что Хусам ад-Дин явился и находится недалеко. Шараф ал-Мулк засмеялся и сказал: «Ты обманул меня!» Затем он приказал своей свите и хаджибам, чтобы они встретили Хусам ад-Дина, и они вместе со мной приняли его. Дела Хусам ад-Дина поправились, к его праву было проявлено внимание, и Шараф ал-Мулк сделал все, что обещал мне.

Глава 84

Рассказ о походе султана на Хилат, его осаде и взятии

Войска, которые явились ранее султана к окрестностям Хилата, стояли на расстоянии дня пути от города, пока султан не возвратился из Нахичевана и не присоединился к ним[722].

Затем к нему прибыл посол от 'Изз ад-Дина Айбека[723]. Последний был на'ибом ал-Малика ал-Ашрафа Мусы в Хилате и арестовал хаджиба 'Али. Посол был умный старик-тюрк, а имя его исчезло из моей памяти.

Главным смыслом его посольства было выражение покорности и подчинения. Он прилагал все усилия для оправдания, заявляя, что ал-Малик ал-Ашраф приказал ему арестовать хаджиба только потому, что хаджиб был непочтителен к султану и вступил в его страну, не получив приказа об этом. «И вот он (ал-Малик ал-Ашраф) назначил меня вали Хилата, приказав подчиниться султану и следовать его желаниям. Он причисляет себя к сообществу помощников и друзей султана, подобно остальным султанским войскам во всех его странах». Он был преувеличенно любезен и заискивал перед султаном, чтобы отклонить его от его цели.

Однако султан отвечал уклончиво и дал понять, что не собирается отступать от своего намерения. Между прочим, он сказал следующее: «Если ты хочешь, чтобы я был удовлетворен, отправь ко мне хаджиба ['Али]!»

Когда посол вернулся [в Хилат] с этим ответом, хаджиб 'Али был убит[724]. Султан направился к Хилату и осадил его. Он установил против города двенадцать катапульт, из которых действовало восемь[725].

/209/ Глава 85

Рассказ о событиях, [происшедших] во время осады Хилата

В числе [событий произошло следующее]: испахбад Нусрат ад-Дин, правитель ал-Джибала[726], женил Утур-хана на своей сестре по отцу. Упомянутый был в это время самым главным из ханов при султане, и испахбад стал опираться на это родство по браку. Он доверился Утур-хану и направился на службу по примеру ширваншаха, действуя тем же способом. Он надеялся, что султан проявит о нем такую же заботу, как и о ширван-шахе.

Когда он прибыл к султану и преподнес ему подарки, большая часть которых состояла из драгоценных камней, Утур-хан отвернулся от него, [действуя] в пользу родного брата своей жены, и побуждал султана арестовать Нусрат ад-Дина и назначить вместо него ее родного брата. Тот так и сделал. Испахбад был закован в цепи, его лишили знаков уважения и отобрали его добро. Он некоторое время находился в тюрьме, пока Аллах не даровал ему свободу в то время, когда султан, потерпев поражение, возвращался из ар-Рума. [Султан] нашел, что доходы, поступающие в знак службы его брата, меньше, чем обещанные, а порой не поступают вовсе. Затем он (Нусрат ад-Дин) был освобожден и возвратился в свою страну, которую отобрал у брата за короткое время.

Султан послал меня к нему, когда он находился в заключении близ Хилата, так как он вызвал через поручителя кого-либо из доверенных лиц султана, чтобы поговорить с ним тайно. Затем, когда я прибыл к нему, он стал жаловаться на страдания от строгости заключения и тяжести оков. Он просил выполнить добрые обещания, которые были даны ему султаном, а затем перечислил мне то, что было взято у него Утур-ханом из сокровищ и драгоценных камней с той целью, чтобы он доставил это султану при ходатайстве о его освобождении. Однако тот ничего не передал.

Я повторил его рассказ султану и смягчил сердце султана по отношению к нему. Я увидел, как султан сожалеет о том, что совершил, унизив его, не посчитавшись со своим обязательством, разорвав [покров] уважения, как он упрекает тех, кто натолкнул его на это. И я узнал тогда, что его освобождение близко, и сообщил ему об этом.

И [произошло] еще такое: Хан-Султан — старшая из дочерей султана ['Ала' ад-Дина] Мухаммада — была взята в плен [татарами] вместе с Теркен-хатун. Ее взял к себе Души-хан, и она родила ему детей. Затем Души-хан умер, и она сообщила своему брату, султану [Джалал ад-Дину], сведения о татарах, о новостях у них и об их положении. Она прислала султану, когда он осаждал Хилат, один из перстней их отца, украшенный бирюзой, с выгравированным /210/ на нем именем султана Мухаммада. Это был знак для посланца, что он прибыл от нее. Она сообщала брату, что ал-хакан уже приказал учить ее детей Корану «и к нему дошло известие о твоей силе, вооружении, о твоем могуществе и обширности твоих владений. Поэтому он решил с тобой породниться и договориться о том, чтобы владения ваши были разграничены рекой Джейхун: тебе то, что до реки, а ему то, что за ней. Поэтому, если ты найдешь силы противостоять им, отомсти и сражайся с ними: смотри, как тебе угодно, [поступай], как захочешь. А если нет, пользуйся случаем примириться тогда, когда они этого хотят».

Однако султан сделал вид, что занят осадой Хилата, и не обратил внимания на это. Он не дал ей ответа, который содержал бы благоразумие и открыл бы ворота для мира. Он не произнес и слова, которое решило бы дело добром и принесло бы плоды успеха.

Подобно той [птице], что оставила яйца под открытым небом

и накрыла своими крыльями яйца другой [птицы][727].

Из событий [упомянем] приезд правителя Арзан ар-Рума Рукн ад-Дина Джахан-шаха ибн Тогрула[728] ко двору султана Рукн ад-Дин издавна провозглашал хутбу с именем ал-Малика ал-Ашрафа и объявлял о послушании и подчинении ему, он был заодно с хаджибом 'Али в его враждебности к государству [хорезмшаха] и в ненависти к нему. Все это он совершал, противодействуя своему двоюродному брату по отцу 'Ала'ад-Дину Кай-Кубаду ибн Кай-Хусрау — правителю ар-Рума. У него раньше были прегрешения перед государством Джалал ад-Дина, и он опасался их последствий. Так, он [раньше] помогал хаджибу 'Али против Шараф ал-Мулка, преградил путь купцам к султанскому лагерю и убил ас-Садида — ученика (мурида) султанского посла, возвращавшегося из ар-Рума.

Когда он увидел, что государство [Джалал ад-Дина] распространяет лучи [власти], умножая свое могущество, а Хилат вскоре будет взят, он отправил султану посла с просьбой о пощаде. Султан возвратил посла, подтвердив, что его надежда оправдалась.

А в [качестве посла] прибыл Шамс ад-Дин ал-Хаким ал-Багдади, обладавший остроумием, любезностью, образованностью и находчивостью. Он продекламировал мне несколько бейтов, упомянув, что это из его стихов:

Как несправедлива та, что упрекает меня за гуляма,

ее упреки увеличиваются с течением времени!

Она спорит со мной о страсти того, кто каждый раз

бросает на меня игривый взгляд, стрелы которого не минуют меня.

/211/ Если ужалили мое сердце скорпионы его виска

и укрепилась в моей душе страстная любовь к нему,

То противоядие ее в его прохладной слюне,

которая устраняет мучения и погибель.

Она говорит, высказывая недовольство и ревность,

и стоит на своем, упрямая в споре:

«Уйди! Ты разгневал каждую красавицу

с нежным телом, со сладостным поцелуем!»

Тогда я продекламировал ей, хотя мое сердце скиталось

вдали от нее и узда души моей была в руке любимого:

«Если благородные люди моего племени будут мною довольны, то позорящие мое племя,

конечно, будут в гневе на меня!»

Затем Рукн ад-Дин прибыл, и султан приказал Шараф ал-Мулку встретить его вместе с чинами дивана на расстоянии одного дня пути. Он встретил его и ночевал у него в ал-Манзила, на берегу озера Назук[729], которое находится между Хилатом и Маназджирдом[730]. В ту ночь они собрались пить вино в шатре Рукн ад-Дина, и, пока они оба развлекались, Рукн ад-Дин преподнес Шараф ал-Мулку подарки на сумму более чем десять тысяч динаров.

Ханы встретили его в день прибытия в Хилат согласно их рангам, а султан ожидал его на площади, под балдахином. Когда Джахан-шах въехал на площадь, он спешился, поцеловал землю и прошел несколько шагов, затем его встретил хаджиб ал-хасс Бадр ад-Дин Тутак ибн Инандж-хан, который от имени султана приказал ему сесть на коня. Он сел в седло и стал кланяться в знак службы, пока не подъехал к султану, который обнял его, а Джахан-шах поцеловал его руку. Султан показал ему место под балдахином, и он встал по правую руку от султана. В это время рухнули опоры балдахина вместе с палками, которые поддерживали его, и он упал. Люди усмотрели в этом дурную примету, которая касалась их обоих. Их встреча стала причиной их гибели, как об этом будет сказано дальше.

После этого Джахан-шах находился на [султанской] службе несколько дней. Султан подружился с ним, подарил его приближенным двести почетных одежд; в числе других подношений было восемнадцать лошадей со сбруей, седлами и бунчуками. Затем он разрешил ему возвратиться в свою страну и приказал, чтобы он послал к Хилату все, что может, из орудий для осады. Он послал большую катапульту, которая называлась Кара Бугра, щиты, шлемы и много стрел.

/212/ И еще [случилось следующее]: смерть Кайкамар-шаха — сына султана, матерью которого была сестра Шихаб ад-Дина Сулайман-шаха, малика [туркмен] ал-Йива'и[731].

Причина женитьбы султана на ней была такова. Когда султан возвратился в шестьсот двадцать первом году[732] из Багдада, после опустошения его окрестностей, о чем мы упоминали выше, он прибыл к крепости Шихаб ад-Дина один, без своего гарема, и остановился поблизости от нее[733]. Султан послал к Шихаб ад-Дину с просьбой прислать ему невольницу, пригодную для его ложа. Его просьба была направлена через евнуха, которого звали Сирадж ад-Дин Махфуз, и тот возвратился с ответом Шихаб ад-Дина. Тот сказал: «У меня нет кого-либо достойного для султанского ложа, кроме моей сестры».

Султан, да помилует его Аллах, был женолюбив и не связывал себя в этом деле узами приличий. Поэтому он согласился на заключение брака, и ее привели к нему в ту же ночь. Затем султан отбыл и оставил ее там, а через некоторое время прибыл ее слуга-евнух с сообщением, что она забеременела в ту же ночь. Султан вызвал ее к себе, и она родила Кайкамар-шаха, который прожил три года. Это был смышленый, нежный и любимый ребенок. Он умер в окрестностях Хилата. В его смерти обвинили кормилицу дочери султана, родившейся от [его жены] — дочери правителя Фарса. Кормилицу обвинили в том, что она напоила его и погубила таким образом[734]. А Аллах знает лучше!

И [еще] из числа событий: смерть Душ-хана ибн Ахаш-Малика. Ахаш-Малик был сыном дяди султана по матери, он храбро сражался в окрестностях Исфахана и погиб как мученик. Султан воспитал Душ-хана так, как отец воспитал бы сына. Люди думали, что он сын султана, и говорили, что султан подарил мать Душ-хана упомянутому Ахашу, а затем она родила Душ-хана, но прежде девяти месяцев. Вообще султан выказывал предпочтение ему перед своими детьми и отдавал ему преимущество во всем, что касается внимания и заботы. [Душ-хан] заболел в окрестностях Хилата и умер. Султан в своем горе даже нарушил обычай, и я видел, как он вышел из своей палатки и вошел в шатер, где находился гроб.

И [еще] из числа [событий]: прибыл хаджиб Са'д ад-Дин ибн [ал-Хасан] в качестве посла от Высокого дивана[735] с несколькими просьбами. Если на эти просьбы отвечали согласием, то посла следовало сопроводить в обратный путь высокими сановниками султана /213/ и его приближенными, осведомленными о степенях высоких должностных лиц, с тем чтобы они вернулись с почетными одеждами [для султана].

В числе просьб [Высокого дивана] была такая: чтобы султан не [требовал] подчинения от Бадр ад-Дина Лу'лу' — правителя Мосула, Музаффар ад-Дина Гёк-Бори — правителя Ирбила, Шихаб ад-Дина Сулайман-шаха — малика [туркмен] Йива'и и 'Имад ад-Дина Пахлавана [ибн Нусрат ад-Дина] ибн Хазараспа — правителя ал-Джибала[736], а считал их подчиненными [Высокого] дивана, подвластными и приверженными его [власти].

И вот [еще] из числа [событий]: когда Великий султан ['Ала' ад-Дин Мухаммад] вернулся с гор Хамадана, а его цель — поход на Багдад — не была достигнута, он прекратил упоминание имени халифа в хутбе во всех своих владениях. Такое положение сохранялось, но хатибы в Арране, Азербайджане и во вновь завоеванных странах в это время упоминали имя халифа [в хутбе], молясь, как обычно, о счастливом продолжении его дней, потому что это были страны, которыми султан [Джалал ад-Дин] овладел уже после своего отца. А жители остальных старых владений [по-прежнему] не упоминали имени халифа, как было приказано.

Султан был занят делами и не обращал внимания на это. Затем, когда посол Дивана вступил с ним в переговоры об этом, он издал грамоты для всех областей, составлявших его владения, чтобы упоминали имя имама Абу Джа'фара ал-Мансура ал-Мустансира би-ллаха — Эмира верующих, да будет Аллах доволен им и его праведными предками!

Когда дела завершились так, как посол этого желал, султан согласился восстановить хутбу по известному с древних времен обычаю и стал считать упомянутых [правителей] в числе подданных [халифа] и сопроводил посла [халифа] хаджибом ал-хасс Бадр ад-Дином Тутаком ибн Инандж-ханом. Среди тюрок не было подобного ему по части сметливости и остроумия, мудрости и обходительности, хорошего почерка и знания персидских стихов, в различении хорошего и плохого и, наконец, в знании правил придворного этикета (ал-худжубийа) и должных приличий. Всем этим он обладал, хотя был еще молод и по своему возрасту находился в поре цветущей юности.

Султан приказал мне написать тут же перед ним [памятную] записку в Высокое присутствие. Она состояла из нескольких разделов, и последний раздел представлял просьбу разрешить пребывание в Высоком присутствии его личного хаджиба, с тем чтобы выказать султану большое уважение и почтение по сравнению с другими владыками. Его просьба была удовлетворена.

Мне рассказывал личный хаджиб: «Султан приказал мне: “Когда ты явишься [на аудиенцию] в Диван, /214/ то не целуй руки вазира Му'аййид ад-Дина ал-Куми[737] и не оказывай ему знаков почтения за некоторые его дела, требующие отмщения”. Я исполнил в точности то, что было приказано. Когда прошло несколько дней, однажды вечером у моего дома на берегу Тигра причалило судно, ко мне вошел хаджиб Са'д ад-Дин ибн ал-Хасан и сказал: “Подготовься к службе Эмиру верующих!”

Затем я сел на судно вместе с Са'д ад-Дином, который стал говорить с матросом на странном наречии, которого я не понимал, а затем перепрыгнул с этого судна на другое и оставил здесь меня одного. Я спросил его об этом, и он ответил: “Я не знал, что это первое судно — особое и послано за тобой в знак почести”. Я встал, поклонился, выразил свою благодарность и вознес молитву. Мы плыли по реке до тех пор, пока не достигли больших ворот. Я вошел, а Са'д ад-Дин задержался и не двинулся дальше. Я сказал ему: “А разве ты не пойдешь со мной?” Он ответил: “Каждому из нас определено свое место, и мне не следует идти дальше этого [порога] ”.

За дверью стоял слуга, который повел меня к другим воротам и постучался. Ворота открылись, и я вошел. Здесь я увидел старого слугу, сидящего на скамье. Он приветствовал меня, а перед ним находились свиток [Корана] и свеча. Он усадил меня рядом, говоря слова приветствия, пока не вошел еще один слуга — белолицый, нежный, с прекрасным лицом. Он подал мне руку и любезно заговорил со мной по-персидски. Затем он взял меня за руку и повел, говоря: “Для тебя не тайна, кто таков тот, перед кем ты желаешь предстать. Его величие и высокое положение не нуждаются в описании. Смотри же за тем, как ты будешь выказывать благопристойность в службе Высокому присутствию, и поцелуй землю там, где я тебе укажу”.

А заставило его (слугу) говорить со мной об этом и давать мне эти советы только то, что он узнал, как я нарушил условности службы в Диване, и я сказал ему: “Не считай меня невеждой! Несмотря на то что я тюрк, я знаю правила службы и их место и различаю, где должно быть скромным, а где высокомерным. Если я измажу свое лицо в пыли у Высоких порогов тысячу раз, я все равно сочту себя нерадивым исполнителем службы. Ведь от польз службы быстро приходят высокие степени, а впоследствии — спасение в ином мире!”».

Он (хаджиб ал-хасс) продолжал: «Ему понравились мои слова, и он похвалил меня. /215/ Когда мы взошли на возвышение, перед моими глазами открылась черная завеса и я поцеловал землю прежде, чем слуга напомнил мне об этом, и за это он похвалил меня. Затем я увидел целый сад из множества свечей, как будто небосвод отражался в воде темной ночью. Я увидел вазира, стоявшего у закрытой завесы. Подошел слуга и поднял завесу. И я шел и целовал землю, пока не приблизился к вазиру, и здесь остановился.

Вдруг я увидел Эмира верующих, сидящего на троне. Халиф заговорил с вазиром по-арабски, затем вазир приблизился к нему на несколько шагов и приказал мне стать туда, где он стоял раньше. Я прошел вперед, поцеловал землю и стал на его место. Затем Эмир верующих спросил: “Как поживает его шахиншахское величество?” — имея в виду султана. Таково было его официальное обращение к султану в письмах.

Затем я поцеловал землю, и он (халиф) продолжал говорить слова, возвещавшие о том, что он имеет добрые намерения заботиться о положении султана, что он хочет поставить его выше других владык его времени и султанов его эпохи. На это я не ответил ничего, а только поцеловал землю. Затем он приложил печать к верительной грамоте (китаб ал-'ахд), которая была составлена для султана и которую мне вручил вазир. Я положил ее на голову, поцеловал землю и возвратился».

Да! Упомянутый был облачен в особую почетную одежду, и ему выдали, как говорят, десять тысяч динаров. Однако от него я этого не слышал.

Его сопровождали эмир Фалак ад-Дин [Мухаммад] ибн Сункур ат-Тавил (Длинный) и хаджиб Са'д ад-Дин ибн [ал-Хасан]. С ними же были отправлены подарки для султана. Они прибыли к Хилату зимой, когда султан [был занят] его осадой. Для Фалак ад-Дина, когда он садился на коня и спешивался, устроили «павильон» (дихлиз) и играли трубы. А хаджиб Са'д ад-Дин ибн ал-Хасан, несмотря на высокое положение и значительное место, которое он занимал в Высоком диване, служил ему в качестве хаджиба, следуя этикету.

И вот я подробно перечисляю то, что они доставили из даров и одежд:

1. Два набора почетных одежд для султана. Один из них включал джуббу, чалму и индийский меч с разукрашенной перевязью. Другой состоял из кафтана (каба'), колпака (кумма), верхнего платья (фарджийа), караджулийского меча, украшенного золотом, с поясом, сплошь украшенным динарами и драгоценным, богато унизанным ожерельем.

/216/ 2. Два скакуна со сбруей, седлами и бунчуками, самыми красивыми, какие бывают, и восемь подков, прибитых к их копытам во время передачи, весом каждая в сто динаров.

3. Золотой щит, инкрустированный редкими самоцветами: всего там был сорок один камень — [двадцать] яхонтов, [двадцать] бадахшанов и посредине один большой камень бирюзы.

4. Тридцать коней — арабских скакунов, которые были покрыты попонами из румийского атласа, подбитыми атласом багдадским. Все лошади имели шелковые поводья, и на каждом было нанизано по шестьдесят халифских динаров.

5. Тридцать или двадцать мамлюков, вооруженных, на своих конях.

6. Десять гепардов с атласными накидками и золотыми ожерельями.

7. Десять соколов, увенчанных колпачками с маленькими жемчужинами.

8. Сто пятьдесят свертков (бокча), в каждом из которых было по десять [наборов] одежды.

9. Пять шаров из серой амбры, оправленных золотом.

10. Дерево алоэ ('уд) длиной в пять или шесть локтей, которое переносили двое мужчин.

11. Четырнадцать почетных даров для ханов. Все они состояли из коней со сбруей и бунчуками, золотых подпруг и тифлисских застежек. Он (халиф) хотел отличить некоторых из них и поэтому украсил застежки, кроме четырех, предназначенных для коней Да'и-хана, Улуг-хана, Утур-хана и Туган-хана.

12. Триста наборов одежды для эмиров: каждый из них состоял только из кафтана и колпака. Набор одежды для Шараф ал-Мулка состоял из черной чалмы, кафтана, фарджийи, индийского меча, двух шаров амбры, пятидесяти рубах и мулицы.

13. Двадцать наборов одежды для чинов [султанского] дивана, каждый из них состоял из джуббы и чалмы.

Мне, в отличие от остальных чинов дивана, была определена прекрасная серая мулица и двадцать рубах, большая часть которых была из румийского и багдадского атласа.

Когда я прочел список, прибывший от Дивана халифата к султану, то в начале его было написано: «Его шахиншахское высочество», после этого: «высокочтимый Шараф ал-Мулк», а затем после них был упомянут и я. Из остальных чинов дивана никто, ни по титулу, ни по имени, упомянут не был, они перечислялись по названиям [должностей]: ал-мустауфи, ал-мушриф, ал-'арид, ан-назир и так далее. Он (халиф) послал им только /217/ по джуббе и по чалме.

В это время Шараф ал-Мулк обращал на меня мало внимания, а его мнение о моем праве было изменчиво из-за частой смены его настроения и доверия к доходившим до его слуха клевете и сплетням. Поэтому он нашел в этом определении [чинов] уязвимое место.

Когда я прочел послание султану, он (Шараф ал-Мулк) спросил: «Почему некто поставлен перед чином дивана? Разве не следует уравнять их в почетных одеждах и прочих дарах?» Султан сказал: «Причина этого ясна. Она [состоит] в том, что он (ан-Насави. — З. Б.) хорошо знает правила общения с ними при официальном обращении и соблюдает касающиеся нас их требования при переписке с ними. А кроме того, послы видели его у нас, когда он присутствовал на приеме как советник. Сахиб дивана не был в этом месте, и он не имеет отношения к тому, что касается дела правления. В его обязанности входит сбор доходов дивана и запись поступлений и расходов, а это не относится к упомянутым делам». Таким образом, цель, к которой стремился Шараф ал-Мулк, не была достигнута.

Посол правительства халифата ожидал, что султан посетит шатер, который был разбит для сокровищницы, и [там] наденет и одно и другое облачение. Но он не сделал этого, а поставил шатер близ султанской сокровищницы, куда и перенесли одежды. Султан дважды подъезжал к шатру и облачился в обе одежды в течение дня, а после него их стали надевать и остальные.

Затем оба посла обратились к султану с ходатайством о судьбе Хилата и просили снять с него осаду и дать осажденным [свободно] вздохнуть. Однако сам он не ответил им устно, а когда они возвратились в их жилище, он послал меня к ним обоим передать порицание. Вот что сказал султан: «Среди того, что вы оба передали мне от имени Эмира верующих, вы сказали такое: “Мы желаем возвышения твоего дела, усиления твоего могущества и превосходства твоего достоинства и твоего господства над владыками твоего времени”. Затем вы оба советуете мне снять осаду Хилата, после того как явился предвестник победы и показались признаки успеха. А это противоречит тому, о чем вы оба говорили как о заботах Эмира верующих».

Они ответили: «Султан прав, и дело обстоит так, как он изложил. Однако мы предостерегаем, что если взятие окажется трудным и сопротивление крепости будет продолжаться, то султан отойдет от нее без совета со стороны Дивана халифата и без его посредничества. И если возникнет необходимость отхода, то при посредничестве Дивана уход не приведет к брани со стороны порицающих за слабость и будет больше похож на победу».

Султан принял их извинения и продолжал осаду. Жители /218/ Хилата в дни пребывания послов воздерживались от проклятий [по адресу султана], но, когда они убедились, что султан не принял посредничества в отношении их и что настало время возвращения послов, они снова начали браниться, [придумывая] разные поношения и диковинные слова.

Из событий [произошло еще следующее]: прибытие посла ал-Малика ал-Мас'уда, правителя Амида[738]. Посол был тюрк, известный под именем 'Алам ад-Дин Касаб ас-Суккар («сахарный тростник»), и его сопровождал посол ал-Малика ал-Мансура — правителя Мардина[739], чернокожий евнух.

Оба их посольства имели целью [свидетельство] службы и покорности. Султан сопроводил их послом со своей стороны, приказав им обоим читать хутбу с его именем в их владениях, чтобы испытать, верно ли то, что они утверждают [по поводу] согласия и союза. Он направил с послами факиха Наджм ад-Дина ал-Хорезми. Однако упомянутый задержался у них, пока султан не возвратился из ар-Рума не таким образом, как это было бы желательно для него.

Из событий [произошло еще такое]: когда бедствия Хилата стали большими и дороговизна усилилась, деньги обесценились и были съедены собаки и кошки, из города однажды вышло около двадцати тысяч человек. Их лица от голода изменились так, что брат не мог узнать брата, а отец — сына. Шараф ал-Мулк кормил их, забивая для них ежедневно по нескольку коров, но это не помогло их ослабевшим душам и почти бездыханным телам — большая часть их умерла, а остальных рассеяли руки Сабы.

И еще [произошло следующее]: Великий султан ('Ала' ад-Дин Мухаммад) был похоронен на острове, как мы выше упомянули в рассказе о его смерти, возвратив [Аллаху] жизнь, данную ему на срок. Султану, когда он был занят осадой Хилата, пришло на ум построить в память отца Мадрасу в Исфахане и перенести туда с острова его гроб (табут).

Он направил в Исфахан Мукарраб ад-Дина — старшего конюшего, который был ранее постельничим[740]. Это был тот, кто омывал Великого султана. [Ему было приказано] построить в Исфахане Мадрасу с куполом над могилой, со всеми другими необходимыми помещениями, такими, как отделение для одежды, отделение /219/ для постели, отделение для омовений, отделение для обуви и так далее. Султан послал с ним тридцать тысяч динаров для начала строительства. Он предупредил вазира Ирака, чтобы тот выдавал из поступлений дивана средства, необходимые для окончания строительства, и чтобы утварь была изготовлена из золота: и подсвечники, и тазы, и кувшины, — и чтобы у дверей стоял конный караул с бунчуком и украшенной амуницией.

Ал-Мукарраб направился в Исфахан и приступил к строительству. Я прибыл через четыре месяца и увидел, что стены уже поднялись в рост человека.

Султан написал своей тетке по отцу Шах-хатун — правительнице Сарийи, одного из округов Мазандарана, ее отец Текиш выдал ее замуж за малика Мазандарана Ардашира ибн ал-Хасана[741], а тот умер, — чтобы она сама и вместе с ней малики, эмиры и вазиры Мазандарана отправились на остров и перевезли гроб с острова в крепость Ардахн. Она была самой неприступной крепостью на земле, и останки должны были оставаться там, пока не будет закончено строительство мадрасы в Исфахане, а затем перевезены туда.

И клянусь жизнью, что я писал эти грамоты неохотно и считал их мнение неразумным. Я поведал ал-Мукаррабу некоторые свои мысли и открыл ему кое-какие тайны: ведь я знал, что его труп — да прохладит его Аллах освежающим ветром — не был сожжен татарами только потому, что к нему трудно было добраться. Они уже сожгли кости всех погребенных султанов, в какой бы земле они ни находились, так как они считали, что все эти султаны [имеют] общего предка и одного рода. Даже кости Йамин ад-Даулы Махмуда ибн Себюк-Тегина[742] — да помилует его Аллах — были извлечены из его могилы в Газне и сожжены.

Однако то, что я сказал, не понравилось Мукарраб ад-Дину, и поэтому я прекратил разговор. А дело было впоследствии именно так, как я предполагал: татары, покончив с султаном [Джалал ад-Дином] на границах Амида, о чем мы еще расскажем, осадили упомянутую крепость (Ардахн), захватили останки [султана Мухаммада] и отправили к ал-хакану, а тот сжег их.

Из событий [произошло следующее]: Муджир ад-Дин Йа'куб ибн ал-Малик ал-'Адил Абу Бакр ибн Аййуб[743] однажды стал стучать в стену Хилата, вызывая султана на переговоры. Султан согласился /220/ на это, полагая, что он, может быть, скажет о том, что относится к достижению цели (т.е. о сдаче Хилата. — З. Б.). Но когда султан прибыл, Муджир ад-Дин сказал: «Беда уже охватила все, и зло уже обнаружило себя. Обе стороны уже [на краю] гибели. Не хочешь ли ты сразиться в поединке со мной, чтобы на этом дело пришло к концу?» Султан спросил его: «Когда это будет»?» Тот ответил: «Назначим завтрашнее утро».

Султан на следующее утро надел кольчугу. Шараф ал-Мулк услышал об этом, поспешил к султану и сказал: «Муджир ад-Дин неровня султану, недостоин его, и не годится султану сражаться с ним один на один. Если бы я знал, что султан, уничтожив его, достигнет своей цели, то согласился бы с этим. Однако я убежден, что с его гибелью цель не будет достигнута. Кроме того, хотя он происходит из владетельного дома, но [относится] к числу подчиненных вассалов».

Султан сказал: «Он таков, как ты о нем сказал. Но как можно не сразиться с тем, кто хочет сражаться? Что у меня за причина отказываться, если меня вызывают? И еще — я не выхожу первым». Затем он в одиночестве сел на коня и направился к Бидлисским воротам [Хилата] в назначенное время, остановился и сообщил о своем прибытии. Они (жители Хилата) стали бранить его и осыпать его стрелами, подобно дождю. Но Муджир ад-Дин не вышел, и султан возвратился.

Из событий [произошло следующее]: однажды ночью султан вызвал меня к себе. Я увидел у него хитрую старуху-обманщицу, которая вышла из Хилата с письмом якобы от имени аз-Заки ал-'Аджами, который пользовался влиянием как у ал-Малика ал-Ашрафа, так и у султана и переводил от их имени на три языка — тюркский, персидский и армянский.

Письмо содержало просьбу Заки ад-Дина к султану о передаче ему пяти тысяч динаров для раздачи воинам-хиндуванийа[744] и войскам, чтобы привлечь их на сторону султана и получить согласие на сдачу Хилата. После этого, на следующее утро, раскроются Ворота Долины (Баб ал-Вади) и султан войдет [в город].

Когда султан посоветовался со мной об этом, он почувствовал, что я недоволен. Он удивился и спросил: «Почему ты, как я вижу, сомневаешься в этом деле?» А султан страстно желал взять Хилат и поэтому решил дать старухе требуемую сумму. Я ответил: «[Я], [Ваш] мамлюк, имел свидание с Заки ад-Дином и говорил с ним о делах, когда аз-Заки следовал от своего господина послом к султану, и [я] увидел, /221/ что это один из умнейших и одареннейших людей своего времени, такой, от которого нельзя скрыть, где ошибка, а где истина. Человек, подобный ему, далек от того, чтобы войти в такое сомнительное и опасное дело. Кроме того, благо султана требует, чтобы он перешел на сторону [его] государства и тотчас же стал враждебен своему [бывшему] господину. Как же он может рисковать собой в деле, которое связано с удовлетворением группы людей с различными желаниями и противоположными мнениями, и использовать при этом деньги или соблазнительные обещания? Где гарантия, что кто-либо из них не выдаст тайну и он не будет уничтожен? Это так, если эти деньги он просил для других. А если она сказала, будто он просил эту сумму для себя, то ему и так ясно, что, когда он сдаст Хилат султану, ему достанутся такие награды и пожалования икта' в сравнении с которыми упомянутая сумма окажется ничтожной».

После того как султан услышал мое мнение, его решительность в этом деле убавилась. Однако его желание захватить Хилат заставило его дать ей тысячу динаров, [а это была только] пустая трата. Султан сказал ей: «Если правдивость твоего рассказа будет подтверждена каким-либо доказательством, то мы дадим тебе остальные четыре тысячи динаров».

Ночью она вернулась в Хилат; у [ее] рассказа не было никакой основы. Эта весть распространилась в войсках и дошла до некоторых хилатцев. 'Изз ад-Дину Айбеку сообщили о том, что аз-Заки переписывается с султаном, и Айбек убил его без какой-либо вины с его стороны.

Когда султан овладел Хилатом, эту старуху захватил кто-то из сархангов, вытащив ее из дубильни, с ней был ее муж, дряхлый старик. Она принесла золото, но уже истратила из него триста динаров. Говорят, что она была задушена. Результатом ее обмана были ее смерть и гибель Заки ад-Дина.

И [произошло еще следующее]: одно шифрованное письмо было отправлено 'Изз ад-Дином Айбеком ал-Малику ал-Ашрафу, а другое было послано ему же Муджир ад-Дином Йа'кубом. Оба эти письма были перехвачены в пути. Султан передал их мне, и его забота способствовала тому, что я разобрал оба письма. Они содержали жалобы на испытываемые ими затруднения и беды. В обоих письмах говорилось о том, что из-за колдовства врага снег в этом году в округе Хилата не выпал.

Было перехвачено еще одно письмо, написанное ал-Маликом ал-Ашрафом мутавалли Хилата 'Изз ад-Дину. Оно гласило: «Твои слова о колдовстве врага и ясном небе показывают, насколько вами овладел страх. Как же иначе — ведь подобное дело может совершить только Аллах! /222/ А зимы случаются разные: бывает, что снег задерживается, а иногда выпадает раньше времени. Вот скоро мы прибудем с войсками, чтобы отвести беду и устранить ущерб. Мы будем гнать их (хорезмийцев) за Джейхун».

Из событий [произошло следующее]: смерть сахиба-дивана Шамс ад-Дина Мухаммада ал-Мустауфи ал-Джувайни. Он происходил из [семьи] знатных господ. Если он стремился достигнуть совершенства [в чем-либо], то добивался этого. Когда его стиль письма сравнивали со стилем [других], то он превосходил их. Время испытало его, а жизнь надевала на него [разные] одежды. Он был назначен главой дивана в конце жизни Великого султана ['Ала' ад-Дина Мухаммада]. Когда он прибыл ко двору, султан [Джалал ад-Дин] назначил его главой дивана, и он занимал эту должность, оставаясь чистым в том, что он говорил и писал, и не ступал на путь, внушавший ему подозрения.

Он переселился в соседство к Аллаху, в дом Его щедрости, во время осады султаном Хилата и назначил меня своим душеприказчиком, поручив мне опекать интересы его сирот. Он завещал мне перенести гроб с его телом в Джувайн, один из округов Хорасана, где он родился, и я сделал это.

Султан не стал касаться чего-либо из оставленного им наследства, и я отослал его имущество с моими и его доверенными людьми его наследникам.

После него его место главы дивана занял Джамал ад-Дин 'Али ал-'Ираки. Раньше он замещал вазира Ирака Шараф ад-Дина в некоторых делах дивана [этой области]. Случилось так, что он прибыл по делам своего господина в момент смерти главы дивана. Тогда же султан обвинил вазира в погрешностях, связанных с неспособностью и нерадивостью, и убедился, что мушриф ворует, а хазин (казначей) — обманщик. Поэтому ему хотелось испытать их при помощи человека твердого, неучтивого и несговорчивого.

И Джамал [ад-Дин] занял пост главы дивана, и вместо подчиненного вельможи пришел лев, внушающий страх, а яркую звезду заменил брошенный метеор. Из-за него начались беспорядки и споры, противоречия и разногласия, и вскоре многие чиновники дивана стали тратить немалые суммы, [стараясь], чтобы их уволили с должности, хотя раньше деньги тратили на то, чтобы добиться поста.

Главной особенностью его деятельности в диване было ущемление выплат «должного» (хукук), задержка пенсий (идрарат), прекращение выдачи пособий (тасвигат)[745], выдававшихся с давних времен.

Не каждый сарай — достойное [место] для того, чтобы дружить с воспитанностью /223/ и овладеть искусством письма, и не всякая кожа годится для хранения мускуса. Не все, что предназначено для глаза, — сурьма, а самые бесполезные вещи — это ожерелье на шее свиньи, меч в руках слепого и перстень на руке скверного развратника.

Как прекрасно поступал Ануширван!

Когда узнавал, что человек низок и подл,

То запрещал касаться после него его калама,

если он унизил [своей] службой племя благородных.

Первый проступок, показавший его наглость и выявивший признаки его низости, был таков: когда хаджибы привели его в диван, чтобы усадить на место его главы, случилось, что Шамс ад-Дин ат-Тугра'и находился в диване, чтобы приветствовать Шараф ал-Мулка, и сидел с ним рядом. А когда вошел Джамал ад-Дин, он взял за руку Шамс ад-Дина, отвел его от вазира и сел между ними. Тогда ат-Тугра'и сказал: «Разве тебе не стыдно?» Тот ответил: «Это моя должность, и я воюю с теми, кто соперничает со мной».

Из событий [произошло следующее]: вазир правителя Аламута 'Ала' ад-Дина [Мухаммада III] был приведен в качестве пленного. Причиной этого было то, что он, по обычаю, как и каждый год, прибыл в горы, возвышающиеся над Казвином, с подневольными людьми[746] для сбора сена для зимних запасов.

Эмиры Ирака были убеждены, что мнение султана об исмаилитах изменилось с тех пор, как они не сдержали обещания о возвращении его брата Гийас ад-Дина на султанскую службу. Туда поспешил Баха' ад-Дин Сакур — мукта' Саве, который напал на [вазира] в горах, схватил его и отправил в Хилат. Оттуда он был доставлен в крепость Дизмар. Он был заточен, пока не исполнилось предначертанное ему и не было возвещено об окончании его срока. Он был убит через четыре месяца.

Из событий [произошло следующее]: прибыли послы ар-Рума. Султан 'Ала' ад-Дин Кай-Кубад ибн Кай-Хусрау направил к султану [Джалал ад-Дину] джашнигира Шамс ад-Дина Алтун-Аба и кади Арзинджана Камал ад-Дина Камйара ибн Исхака с подарками и подношениями, стараясь снискать его расположение.

В числе подарков было тридцать мулов, полностью нагруженных вьюками с атласом, [тканями] ал-хита'и[747], бобрами, соболями и прочим; тридцать или двадцать мамлюков с лошадьми и снаряжением; сто коней и пятьдесят мулов с убранством.

/224/ Когда они со [всем] этим достигли Арзинджана, выяснилось, что прибыть к султану невозможно, так как Рукн ад-Дин Джахан-шах ибн Тогрул — правитель Арзан ар-Рума — открыто враждовал с обоими государствами и объявил о своей верности [ал-Малику] ал-Ашрафу.

Подарки оставались в Арзинджане на протяжении всей осады Хилата, до того времени, когда правитель Арзан ар-Рума вступил на путь [султанской] службы. Тогда послы явились со всеми дарами и подношениями, которые были посланы с ними. Однако их обязали преподнести подарки так, как преподносят дары подданных из числа эмиров и прочих. Шамс ад-Дин Алтун-Аба должен был стоять с хаджибом ал-хасс на месте просителей, стать на колени, и затем хаджиб подробно перечислил все, что было преподнесено, на глазах у многочисленных людей, не воздавая достойного уважения степени [их господина], не обращая внимания на [его] стремление к искренней дружбе и верности. [Они] позволили себе по отношению к нему то, что не полагается, и заставили посла претерпеть больше, чем это позволяют приличия. Вдобавок к этому они просили руку дочери султана [Джалал ад-Дина] для сына их государя, чтобы укрепить дружбу и прекратить раздоры, а на это ответили отказом.

Затем [послы государя ар-Рума] напомнили о давней вражде, возникшей между правителем Арзан ар-Рума и ними, и просили, чтобы султан разрешил отобрать Арзан ар-Рум у него, а самого правителя передал им и дал утолить накопившуюся в их душах злобу и ненависть к нему. Но это их предложение разгневало султана, и он сказал: «Этот упомянутый, которого [вы] хотите заполучить, хотя и разорвал в отношениях со мной покрывало приличия и поднял завесу уважения, но, несмотря на это, пришел ко мне так, как приходят арабы [с просьбой о покровительстве]. Для подобного мне было бы мерзко преступить его право на приход и выдать его тому, кто жаждет его крови».

Однажды я вошел к Шараф ал-Мулку и увидел сидящих у него послов ар-Рума. Он говорил с ними грубо и заявил: «Если бы султан разрешил мне, то я вторгся бы сам в вашу страну и захватил бы ее силами своих войск» — и далее говорил в таком же смысле. Когда они ушли, я спросил его: «какова причина этой грубости? Ведь их властелин проявил добрую дружественность и покорность, а его послы прибывают один за другим». Он ответил: «Все, что они доставили из подарков для меня, не стоит и двух тысяч динаров!»

Послы султана 'Ала' ад-Дина возвратились с ответами, не удовлетворявшими [их государя] и не уладив дел. Султан сопроводил их таштдаром Джамал ад-Дином Фаррухом ар-Руми, амир-шикаром[748] Сайф /225/ ад-Дином Дорт-Аба и хорезмским факихом, носившим лакаб Рукн ад-Дин.

Когда сопровождавшие достигли середины страны ар-Рум, послы 'Ала' ад-Дина опередили их и добрались к своему господину раньше. Послы сообщили ему, что все его заботы об очищении источников [дружбы], о возобновлении договоров, его стремление к взаимной поддержке и помощи друг другу — все это оказалось ударом по холодному железу.

И тогда 'Ала' ад-Дин склонился к ал-Малику ал-Ашрафу и послал к нему Камал ад-Дина Камийаса, чтобы сообщить ему, что тот, чьей дружбы и поддержки он желал, [погубил все], не оставив ни зеленого [побега], ни сухого [стебля]. А он ('Ала' ад-Дин) отвратился от добрых надежд на султана, подобно отчаявшемуся. «Остановить его (Джалал ад-Дина) без меча невозможно, а старания угодить ему бесполезны. И теперь нам осталось лишь прийти к единодушному согласию и защитить обе наши державы».

Это нашло в душе ал-Малика ал-Ашрафа сочувствие и готовность к согласию, и они договорились между собой. А послы султана попали к 'Ала' ад-Дину — правителю ар-Рума — только после возвращения Камал ад-Дина Камийаса от ал-Малика ал-Ашрафа и заверения ал-Малика ал-Ашрафа [в верности союзу] с его господином[749] ['Ала' ад-Дином].

Глава 86

Рассказ о взятии султаном Хилата в конце шестьсот двадцать шестого года[750]

Когда время осады [Хилата] затянулось, люди стали умирать из-за дороговизны, их рассеяли руки гибели, пищей там стали собаки и кошки, а [стоимость] дирхемов и динаров упала. Поэтому Хилат стал тягостью для того, кто [мог] его взять, и бедой для того, кто им владел. Тогда Исма'ил ал-Йива'и ночью спустил со стены несколько своих приближенных, и они сообщили султану, что Исма'ил ал-Йива'и просит его выделить для него владение икта' в Азербайджане и тогда он сдаст ему город. Султан наделил его Салмасом и рядом поместий (дийа') в различных местах Азербайджана и дал клятву, что утвердит их своей подписью. Послы возвратились в город, и дело было решено[751].

Люди надели доспехи, а Исма'ил ночью спустил веревки, по которым поднялись знамена и пешие воины, а остальные люди изготовились к наступлению.

Когда настало утро, войска стали наступать через брешь, пробитую катапультой [в стене]. В Хилате остатки войск из Каймура[752] начали /226/ жестокое сражение и чуть было не изгнали осаждавших, хотя они, глядя на башни, видели, что большая часть их заполнена султанскими воинами и знаменами. Воины с башен напали на них с тыла, и они стали поспешно отходить. Все эмиры попали в плен, в том числе каймурские, такие, как ал-Асад ибн 'Абдаллах [ал-Каймури], и другие, так как они не оставили своих позиций в башнях. А 'Изз ад-Дин Айбек ал-Ашрафи и сыновья ал-Малика ал-'Адила Абу Бакра ибн Аййуба — Муджир ад-Дин и Таки ад-Дин[753] укрепились в цитадели.

Султан хотел сохранить Хилат от грабежа, но его намерение не имело успеха. К нему пришли ханы и эмиры и сказали: «Длительный срок осады ослабил твои войска и погубил их коней и скот. Если ты запретишь им грабить, то из-за слабости они уклонятся от встречи с врагом и, когда он двинется, эта слабость может стать причиной их ухода и узы [повиновения] будут разорваны».

Они стали подстрекать его подобными [речами], прикрывая свою жадность к запретному, пока он не отпустил поводья, [разрешив] им грабить. Они грабили три дня подряд, и это было то же самое, что бередить рану и сыпать на нее соль. Они добывали то, что упрятали жители, взимали поборы, [сжимая людей] в давильнях. Если в их руки попадал кто-либо из хилатцев, то они подвергали его всевозможным мучениям. Среди людей распространился слух о том, что султан приказал убить при взятии всех, кто был в городе. Это была неправда, но много людей погибло от мучений, а других погубил голод.

Муджир ад-Дин и Таки ад-Дин спустились [из цитадели] и запросили пощады для 'Изз ад-Дина Айбека. Султан пощадил его, и тот вышел на следующий день, но султан не разрешил ему поцеловать руку, унизив его этим и выказывая гнев на него. Лишь после неоднократных просьб он разрешил ему поцеловать свою ногу.

Кто-то из тюрок — приверженцев 'Изз ад-Дина Айбека — сказал султану, что Муджир ад-Дин и Таки ад-Дин находились под его (Айбека) властью и на службе у него и, [несмотря на это], уже поцеловали руку султана. Тогда султан сказал: «Поистине, только из любви к 'Изз ад-Дину[754] его государь дал ему власть над своими братьями, а у меня к нему любви нет, так вернем же дело к положению, в котором они были, и оставим людям их [личные] склонности».

Ежедневно они присутствовали за султанским столом — Муджир ад-Дин и Таки ад-Дин сидели, а 'Изз ад-Дин стоял.

Затем 'Алам ад-Дин Санджар — амир-джандар (глава телохранителей) ал-Малика ал-Ашрафа Мусы, находившийся в заключении, /227/ связался с султаном через своего стража и передал: «Дошло до меня, что султан начал рассылать свои войска в округа Хилата, чтобы осадить их, и послал их в Беркри, Маназджирд, Бидлис, Валашджирд[755], Ван, Востан и другие места, а в этом нет никакой нужды. Что заставляет его (султана) нести расходы и заботы в то время, когда между 'Изз ад-Дином Айбеком и каждым вали, обороняющим упомянутые округа, существует [тайный] знак? Если бы он ('Изз ад-Дин) передал эти знаки султану, тот овладел бы ими без мучений и трудностей. Он до сих пор продолжает переписываться с ними, пробуждая в них отвагу, принижает в их глазах силы султана, укрепляя [в их намерении], и обещает им продвижение войск аш-Шама [на помощь]».

Султан выслушал эти слова и потребовал у 'Изз ад-Дина Айбека эти знаки, но тот отрицал их существование. Султан не поверил этому и заставил его написать [наместникам] о сдаче. Айбек написал им приказы, но они отказались сдаться.

Когда султан потерял надежду достигнуть цели путем переписки, он схватил его (Айбека), заковал в цепи и отправил в крепость Дизмар. Он находился там в заключении до тех пор, пока султан не возвратился из ар-Рума с войском, рассеянным в беспорядке, измученным и оборванным.

Когда послы ал-Малика ал-Ашрафа начали прибывать один за другим с предложениями о мире, султан приказал убить Айбека в его тюрьме, чтобы не было речи о том, чтобы его освободить, снять с него оковы и ослабить для него петли удушья. Он был убит в отмщение, вызвав гнев султана своей открытой руганью в его адрес и за то, что отбивал [в свою честь] наубу Зул-Карнайна, подобно султану, который уподоблял себя в этом своему отцу.

Что касается Хусам ад-Дина ал-Каймури[756], то он был арестован в своем доме в городе и не был закован в цепи. Однажды он попросил у своих стражей разрешения пройти на женскую половину дома. Ему разрешили, и он вошел, а охранявшие сидели у дверей. Между тем его друзья прокопали в стене проход позади дома и привели для него коня. Он сел на него и спасся бегством к ал-Малику ал-Ашрафу. Когда упомянутый сбежал, был убит ал-Асад ибн 'Абдаллах ал-Каймури.

Что касается Хусам ад-Дина Тогрула — правителя Арзана в Дийар-Бакре[757], то он через своего стража просил султана, чтобы тот послал к нему своего верного человека для переговоров. Султан приказал мне посетить его, я пошел и имел свидание с ним. Он сказал мне: «Поцелуй вместо меня землю перед /228/ султаном и скажи ему следующее: “Я здесь чужестранец, пришел с Востока. Время забросило моих предков в эту страну, и я угождал этому роду, то есть владетелям из рода Айюбидов, всеми способами, чтобы как-то уцелеть. С ними я пребывал во мраке ночи, но ожидал зари успеха с востока. А когда взошло солнце и земля осветилась, место моей стоянки продолжало оставаться во мраке[758]. У меня есть племянник — сын брата — в Арзане, недалекий по уму, легкомысленный и безрассудный. Я боюсь, что если он услышит о том, как мало султан заботится обо мне, то продаст мой дом за ничтожную цену. Если султан намерен отобрать все, что у меня было, то он более достоин этого, чем другие, и пусть он пошлет туда того, кто получит все это прежде, чем враг водворится там и случится непоправимое”». А если нет, султан может издать грамоту для успокоения его (т.е. Хусам ад-Дина) сердца, чтобы Арзан и его округ были определены для его владетеля, с обещанием присоединить его к другим владениям [султана], если султанские знамена достигнут этих [мест].

Султан согласился на это, когда я повторил ему переданное им и объяснил его речь. Султан приказал снять его стражу, и он должен был ежедневно присутствовать на общем султанском приеме, причем с одной стороны его стоял Муджир ад-Дин, а с другой — Таки ад-Дин. Затем он одарил его полным набором почетной одежды и возвратил в Арзан. Ему была дана грамота на владение Арзаном. Упоминание же о Муджир ад-Дине и Таки ад-Дине и о том, что произошло с ними, последует в дальнейшем.

Когда султан овладел Хилатом[759], последовало распоряжение обнародовать указ с радостной вестью во всех городах [его] владений. Я просил разрешения на исполнение тугры указа наподобие тугры на указах его отца — Великого султана. Вот ее форма: «ас-султан — тень Аллаха на земле, Абу-л-Фатх Мухаммад, сын величайшего султана Текиша, доказательство [величия] Эмира верующих».

Он отклонил это, выразил недовольство по этому поводу и сказал: «Когда я стану таким, как один из старших мамлюков Великого султана, по численности войск и [богатству] казны, я разрешу тебе сделать тугру моих указов подобной его тугре». Я устыдился и умолк, а он был справедлив в своих словах. Ведь он не достиг и десятой доли высокого положения [Великого султана] и не превзошел его [деяний] той пылью, которую смог поднять на поприще [славы].

/229/ Глава 87

Рассказ об образе действий султана в Хилате после того, как город был взят и ограблен, и о передаче его окрестностей во владения икта'

Когда султан овладел Хилатом и он был, как мы упомянули, разграблен, его увлекло желание восстановить город. Он жаждал исправить разрушенное и собрать разбросанное и раскаивался в том, что разрешил грабить и разорять. Но как далеко раскаяние от загубленных душ и от тел, сокрытых под пластами земли!

Он выделил из казны четыре тысячи динаров на возобновление стен, разрушенных катапультами, и они были восстановлены очень быстро. Он разделил области вокруг Хилата на владения икта' ханам и эмирам. Ур-хан потребовал для себя в качестве икта' Сурмари, и султан согласился, так как он был раз гневан на его соправителя Шараф ад-Дина Уздере.

Причиной этого гнева было то, что тот плохо исполнял обязанности службы и уклонялся от того, что ему вменяли в обязанность во время осады Хилата. Он присутствовал в начале осады, но прошло лишь несколько дней, как он испросил разрешение возвратиться к себе. Ему позволили с явным недовольством и скрытым гневом.

Хусам ад-Дин Хидр, двоюродный — по отцу — брат Уздере, находился [с султаном] во время осады. Он направился в город Арджиш, осадил его и призвал жителей к повиновению, и те согласились подчиниться [еще] до взятия султаном Хилата, и войска запаслись там продуктами в трудные дни; эта его служба заслужила благоприятный отзыв.

Когда мне было приказано отписать икта' Сурмари Ур-хану, моя грудь стеснилась из-за Хусам ад-Дина Хидра, так как между нами существовали узы взаимной дружбы и глубокая привязанность [друг к другу]. В тот день я уклонился от [сочинения] грамоты на имя Ур-хана и не написал ее. Возвращаясь из дивана, я завернул к Хусам ад-Дину и объяснил ему обстоятельства дела. Им овладела паника, и он был настолько удручен, что чуть не заплакал. Он сказал: «Это место погребения моих отцов, а эти мертвые земли оживили мои предки. Что делать?» Я ответил: «Ты служил султану по мере твоих сил с большим усердием. Я не сомневаюсь в том, что он доволен тобой и позаботится о тебе. И если ты хочешь сохранить свой дом, то проси его /230/ для себя, и он тебе не откажет». Он долго думал, затем сказал: «Мне не следует поступать так, как ты сказал, только потому, что Шараф ад-Дин Уздере имеет больше прав, чем я. Он воспитал меня, как заботливый родитель и любящий отец. Но, несмотря на это, я обдумаю этой ночью, как устроить дело, и приму решение, а завтра скажу тебе об итоге размышлений».

Мы расстались. Затем, на следующее утро, он сам пришел ко мне с пожеланиями и речами. Сей мир обманул его — заставил его позабыть права и научил его неблагодарности. Когда я узнал, что желаемого можно достигнуть, только ублаготворив Шараф ал-Мулка, я сказал ему об этом. Он подошел к делу прямо, и оно было улажено следующим образом: он дал расписку на десять тысяч динаров бербери, которые он (Хусам ад-Дин) отправит в казну [Шараф ал-Мулка], когда овладеет Сурмари. Шараф ал-Мулк стал тянуть за недоуздок помощи. Он пошел к султану, и я явился вместе с ним. Мы решили дело, и появилось распоряжение наделить [Хусам ад-Дина Хидра] в качестве икта' и ввести его во владение городом Сурмари с его окрестностями с условием, чтобы он, прибегнув к хитрости, схватил Шараф ад-Дина Уздере и его сына Хусам ад-Дина. Он покинул двор султана и удалился в Кунак[760] — свое старое владение икта'.

И случилось так, что через несколько дней после его отъезда султан послал меня в Ирак выполнить несколько важных поручений, о которых речь будет идти дальше[761]. Я застал его (Хусам ад-Дина) в Кунаке, где он хорошо меня принял и преподнес мне лошадей, мулов, ткани, мамлюка и сокола и упомянул, что он пригласил обоих (Шараф ад-Дина Уздере с сыном) под предлогом праздника обрезания его детей, но они не явились. Он сказал мне: «Остается только прибегнуть к твоей помощи и содействию для завершения [этого] дела».

А я видел людей Шараф ал-Мулка, явившихся к нему с расписками, и он выдавал им суммы, которые обязался внести в казну Шараф ал-Мулка после овладения Сурмари. [Это были люди] с ничтожной совестью, они не считались [с обстоятельствами] и были полны неуважения. Поэтому я послал к ним (Шараф ад-Дину Уздере и его сыну) некоторых своих лошадей и передал им обоим: «Мнение султана о вас изменилось, так как оба вы небрежны к его службе и перестали оказывать ему помощь. Я переговорил с эмиром Хусам ад-Дином Хидром, чтобы найти способ исправить недостаток и восполнить упущение. Поэтому идите к нему оба, выслушайте то, что я ему сказал, и столкуйтесь с ним о том, как решить дело и восстановить доверие султана».

Затем я отправился в Ирак, оба они, получив мое послание, явились к нему, и Хидр <арестовал обоих> и овладел Сурмари. Весть об этом дошла до меня, когда я был в Табризе.

/231/ Глава 88

Рассказ о прибытии послов Высокого дивана после взятия Хилата

Когда султан надел почетные одежды, привезенные Фалак ад-Дином [Мухаммадом ибн Сункуром] и [хаджибом] Са'д ад-Дином [ибн ал-Хасаном] — послами Высокого дивана, он сопроводил их двумя своими послами. Это были амир-ахур Наджм ад-Дин Одек и Джамал ад-Дин 'Али ал-'Ираки. Они должны были выразить благодарность за то, что было преподнесено, и султан послал с ними в качестве дара татарских коней. Эти кони были, по мнению султана, дороже любых его сокровищ и ценнее самых лучших даров.

На обратном пути [из Багдада] их сопровождали Мухйи ад-Дин ибн ал-Джаузи[762] и [хаджиб] Са'д ад-Дин ибн ал-Хасан. Им было приказано разделиться в пути на две группы, чтобы послы султана возвратились к его двору, держа путь через Азербайджан, а послы Дивана следовали к ал-Малику ал-Ашрафу по направлению к Харрану[763]. Они так и сделали.

Послы Дивана прибыли после того, как султан овладел Хилатом. В это время в городе не было ничего из съестных припасов, как будто их начисто вымели, так что послов нечем было угощать. Мы в таком затруднении стали советоваться с султаном и признались, что не сможем выполнить обязанности гостеприимства. Султан сказал: «Мы решим их дело и распрощаемся с ними через семь дней. Поэтому в течение времени их приема поставьте им щедро золото из казны». В его присутствии оценили, какова необходимая сумма, и вышло около двух тысяч динаров. Султан приказал выдать им две с половиной тысячи динаров. Они были [им] доставлены мной и Мухтасс ад-Дином ибн Шараф ад-Дином — на'ибом султана в Ираке.

Султан решил их дело раньше срока в семь дней. Оба посла говорили с ним о Муджир ад-Дине и Таки ад-Дине — сыновьях ал-Малика ал-'Адила Абу Бакра ибн Аййуба — и ходатайствовали, чтобы Муджир ад-Дин и Таки ад-Дин сопровождали их обоих при возвращении в Диван. Султан не счел возможным отказать им во всем, что они просили, но отправил с ними лишь одного Таки ад-Дина[764], простился с ними и поскакал в Маназджирд. Там он поручил осаду города Шараф ал-Мулку и войскам Ирака и Мазандарана.

/232/ Глава 89

Рассказ о походе султана в ар-Рум и его пребывании там летом. Поражение его от войск аш-Шама и ар-Рума

Когда султан овладел Хилатом и направился к Маназджирду, чтобы подготовить его осаду, вторично прибыл правитель Арзан ар-Рума Рукн ад-Дин Джахан-шах ибн Тогрул. Он сообщил султану о союзе владык аш-Шама и ар-Рума против него и сказал: «Поистине, будет разумнее, если начать до того, как они соберутся, потому что тогда дело станет ненадежным. Нужно наступать против каждого из них в отдельности еще до того, как они будут готовы, пока они обособлены и удалены [друг от друга]. Это лучше, чем позволить им осуществить их намерение действовать вместе».

Султан одобрил его мнение и убедился в его искренности. Они договорились, что Рукн ад-Дин тотчас же направится к Арзан ар-Руму для подготовки к походу, а султан через пять дней после него подойдет к нему со своими войсками. Затем они оба направятся в округ Хартберта и там остановятся, ожидая продвижения обоих войск. Тогда они двинутся против того войска, которое выступит первым, до того как оно соединится с другим.

Когда решение было принято, султан вызвал меня к себе и сказал: «Напиши моему брату Рукн ад-Дину указ на округа Каб'ан и Харишин[765] в области Хартберт». Я написал, подал султану, и он подписал его. Рукн ад-Дин встал, поцеловал его руку, тотчас же попрощался и уехал.

Султан через своих чавушей и пахлаванов передал красные стрелы эмирам войск. Это был у них знак готовности, и султан приказал им собираться. Затем он направился к Хартберту и остановился там, ожидая сбора войск. В Хартберте он тяжело заболел, слег и потерял было надежду на выздоровление. Эмиры и ханы ежедневно, согласно этикету, собирались у его дверей и были готовы рассеяться в [разные] стороны государства. Ведь если бы им было объявлено о смерти султана, то каждый из них отправился бы в какую-либо часть государства и завладел бы ею.

От правителя Арзан ар-Рума Рукн ад-Дина приходило письмо за письмом: он побуждал султана продвигаться и сообщал о продвижении обоих войск противника /233/ с целью соединения. Однако султан был не в состоянии читать эти письма и вникать в них. Лишь когда наступило облегчение, он, уже после того как войска [противника] соединились, стал продвигаться, однако, как и прежде, не принял должных мер[766]. Как хорошо сказал тот, кто сказал:

Когда в деле сопутствует человеку удача,

то все [само] приходит к нему со всех сторон.

Но если сей мир повернулся к нему спиной,

то [любой] способ достигнуть желаемого для него утомителен и труден.

Шараф ал-Мулк со своим войском и войском Ирака остался у Маназджирда, а Тегин-[Малик] — держатель икта' Хоя — у Беркри. [До этого] султан разрешил некоторым арранским, азербайджанским, иракским и мазандаранским войскам возвратиться в свои страны и не вызвал их сюда из-за [своей] непредусмотрительности и безразличия. Он двигался быстрыми переходами, не обращая ни на что внимания. Перед собой в качестве авангарда он послал Утур-хана с двумя тысячами всадников или около того.

У Йассы-Чамана[767] тот столкнулся с войском Арзинджана и Хартберта.

Он встретил их каждым темным [копьем] так, будто наконечник его окунули в яд,

Его удар был направлен в грудь,

но заставлял идти кровь носом,

Он делал [людей] белыми, как соль. Однако в битвах эта [соль]

подобна порче для мяса[768].

Румийцы обратились в бегство и были перебиты[769].

Я слышал от ал-Малика ал-Музаффара Шихаб ад-Дина Гази ибн ал-Малика ал-'Адила следующее[770]: «Султан 'Ала' ад-Дин Кай-Кубад, когда мы собрались у него, сказал: “Это не то войско, на которое я надеялся при встрече с врагом! Ведь мои люди, мои герои и войска, составляющие мою опору, — это войска востока, и они еще придут!”

Когда до него ('Ала' ад-Дина Кай-Кубада) дошла неприятная весть о том, что произошло с теми, он потерял самообладание, сдержанность изменила ему, и мы увидели, что [это] обеспокоило и опечалило его. Душа его и руки совсем ослабели, и он решил вернуться. В его намерения входило защищать только горные проходы, остававшиеся позади. А мы укрепили его дух, проявляя стойкость, пока душа его не успокоилась. Мы разошлись от него с решением подготовиться к сражению. Он не думал, что оно начнется вскоре. Однако на следующий день ничто так не изумило нас, как непрерывное наступление его (Джалал ад-Дина) войск. Мы были застигнуты этим врасплох, а его войска все подходили /234/ и останавливались. Если бы они напали сразу, то болезнь оказалась бы неизлечимой, устоять было бы трудно и бедствие охватило бы все. Мы сели на коней, и войска построились»[771].

Так вот, когда оба войска встретились, правое крыло войск султана одержало верх над их (союзников) левым крылом и захватило у них холм, который господствовал над местностью. На помощь отступающему [левому крылу] был послан отряд, который заставил правое крыло султанских войск отступить с холма и отбросил его в долину. Атаки на них продолжались, они не устояли и побежали, как стадо антилоп, напуганных всадниками и наткнувшихся на хищных волков. Те не верили, что бегство [войск Джалал ад-Дина] — настоящее, и считали, что это — задуманная хитрость, пока разгром не стал очевидным и не появились пленники. Поражение было полным, а добыча поступала непрерывно. Войска не прекращали преследования отступающих, копья продолжали добиваться своего, а мечи охлаждали свой пыл в глухих местах, где не было водруженных знамен, куда не ступали ни ноги, ни копыта.

Так продолжалось, пока солнце не склонилось к закату и не взошло его детище — [луна]. Многие из них попали в ловушку, изнемогая от пыла битвы и скачки тюрок и арабов. Были взяты в плен Улуг-хан и Атлас-Малик и подобные им известные лица, и государь ар-Рума приказал отрубить им голову.

Правитель Арзан ар-Рума попал в плен после того, как они его окружили. Он сражался за свою душу очень храбро. 'Ала' ад-Дин приказал заковать его в цепи и везти на муле, пока время не дало ему испить из своей горькой чаши, а судьба не решила прервать его дыхание. Он был убит несправедливо и похоронен как заслуживающий милосердия [Аллаха].

Таков [человеческий] век: нельзя удивляться несчастьям, которые он приносит, и нельзя отвратить его бедствий. Этот подарок дан при условии, что будет взят обратно, его приобретение сочетается с лишением. Ведь [нечто] предоставляется человеку, лишь пока оно не отнято, и он строит что-либо, пока это не разрушают. Поэтому умный человек предчувствует горе, еще не утратив того, что было дано ему на срок, и представляет себе потерю [еще] тогда, когда обладание [чем-либо] приветствует его.

/235/ Глава 90

Рассказ о поездке ал-Малика ал-Ашрафа в Хилат. Его послание султану относительно перемирия и его любезность в этом — свидетельство его благородства, впитанного с молоком [матери] и замешанного на его мускусе и мускатном орехе

Далее ал-Малик ал-Ашраф распрощался с 'Ала' ад-Дином [Кай-Кубадом], покинул его и взял с собой в Хилат часть своего войска. А султан, когда испуг отбросил его в Маназджирд, застал здесь Шараф ал-Мулка. Последний настойчиво осаждал Маназджирд и установил против города несколько катапульт. Но к жителям города пришла неожиданная радость, так как султан забрал с собой в Хилат Шараф ал-Мулка с его войском.

Когда султан прибыл туда, он забрал все, что мог увезти из сокровищницы, а оставшееся сжег, так как у него не хватало вьючного скота и времени оставалось мало. Он покинул [Хилат], готовясь к следованию в Азербайджан.

Когда султан достиг Сукманабада, то оставил Шараф ал-Мулка и тех иракцев, которые были с ним там, в качестве авангарда, чтобы они стали преградой между султаном и теми, кто шел против него, а сам остановился в Хое.

Что касается знатных тюрок, верных и надежных, то ни один из них не держался вместе с кем-либо другим или с султаном. На каждом переходе они бросали то, что их отягощало, и [мчались], пока страх не загнал их в Мукан. Они оставили своего султана в качестве добычи для каждого алчного и пищи для любого голодного.

Когда ал-Малик ал-Ашраф узнал, что Шараф ал-Мулк находится в Сукманабаде, он [первый] любезно начал переписку с ним. Он написал: «Поистине, твой султан — султан ислама и мусульман, их опора, преграда и стена между ними и татарами. Для нас не тайна, какое бедствие постигло сердцевину ислама и чистоту веры из-за смерти его отца. Мы знаем, что его слабость — это слабость ислама и нанесенный ему ущерб обратился против всех людей. Ты же, испытавший все превратности эпохи, знающий, что в ней полезно, а что вредно, и вкусивший сладость и горечь ее, — разве ты не можешь пробудить в нем желание соединить наши устремления, “и это вернее путем и прямее по речи”[772]. Почему ты не призовешь его к согласию, которое похвально в начале и в конце и “приближает его /236/ к Аллаху приближением”[773]?

И вот, я — поручитель для султана от имени 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада и моего брата ал-Малика ал-Камила[774]. [И хочу узнать], что может удовлетворить его по части помощи, поддержки и очищения [от дурных] намерений в любом положении — в близости и отдалении — и [хочу] исполнить [все], что устранило бы причину неприязни и стерло бы клеймо розни».

Далее [следовали] подобные любезности с его стороны — пусть вскормит его Аллах Своим молоком, увеселит его благоуханием Своего вина и щедростью, смешанной с его краснотой. [Да пребудет он] знамением благородства, исходящего только от души! Его послание нашло благоприятный отклик, султан склонился к нему, и обмен послами продолжался, пока не был заключен мир.

В качестве последнего посла к султану для завершения переговоров о мире со стороны ал-Малика ал-Ашрафа прибыл аш-Шамс ат-Тикрити[775].

В это время я вернулся из Хилата, куда я был послан для выполнения обязанностей, о которых расскажу в своем месте. Я застал ат-Тикрити в Табризе, где он уже завершил [церемонию] клятвы султана ал-Малику ал-Ашрафу в том, что он прекратит спор о Хилате и его округе. Однако султан воздержался от клятвы 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду. Поэтому пребывание ат-Тикрити затянулось. Прошел месяц, но султан продолжал настаивать на своем отказе и упорствовать, говоря: «Я уже дал вам клятву во всем, чего вы хотели. И не стойте больше между мной и государем ар-Рума». Ат-Тикрити снова обратился к нему с требованием принести клятву, но султан не присягнул, пока не стали поступать известия о том, что татары достигли Ирака. Тогда он дал клятву правителю ар-Рума также в том, что он отказывается от претензий на его страну. Когда султан дал клятву ал-Малику ал-Ашрафу, что отказывается от Хилата и его округа, он исключил Сурмари, так как этот город считался издревле одним из округов Азербайджана.

Ат-Тикрити настаивал на требовании отдать Сурмари, так как его правитель подчинился ал-Малику ал-Ашрафу, уклоняясь от повинностей, наложенных Шараф ал-Мулком, и защищаясь от его произвола.

Султан согласился уступить при условии, что сам издаст указ о передаче Сурмари на имя ал-Малика ал-Ашрафа. Ат-Тикрити был этим удовлетворен, и, когда ему передали указ, он явился и поцеловал землю перед султаном.

/237/ Глава 91

Рассказ о поручениях, для выполнения которых я был послан в Ирак

Из них [первое]: посол правителя Аламута 'Ала' ад-Дина [Мухаммада III], известный по лакабу Фалак ад-Дин, прибыл ко двору султана после того, как он овладел Хилатом. С послом было двадцать тысяч динаров из сумм, которые надлежало внести в виде дани, определенной для них. Они должны были вносить ежегодно тридцать тысяч динаров, и за ними числилась задолженность за два года. Они доставили указанную сумму, а остальное задержали [и в оправдание привели] некоторые доводы.

Поэтому я был послан к ним потребовать денег и высказать упреки за некоторые их действия.

[Следующее] из них: когда султан дал клятву Высокому дивану считать правителя ал-Джибала 'Имад ад-Дина Пахлавана ибн Хазараспа и князя [туркмен] ал-Йива' Шихаб ад-Дина Сулайман-шаха в числе подданных Дивана, не управлять ими и не требовать от них помощи, то он [позже] стал сожалеть об этом, так как наместник Ирака Шараф ад-Дин отвергал это и считал ошибочным мнение того, кто советовал султану дать Высокому дивану согласие на это. А такое [решение] было подсказано Шараф ал-Мулком. [Шараф ад-Дин] внушил султану, что Ирак не удержится под властью его государя (т.е. султана), если оба они не подчинятся ему. И султан желал возвратить их обоих на службу, подчинив их, как это было раньше. Однако он не хотел вступать в переписку с ними до тех пор, пока не выяснит их сокровенных мыслей и не узнает, склоняются ли они к государству султана или отвратились от него. А так как он не был намерен переписываться с ними, пока он не узнает их склонностей, то пришел к мысли послать в Исфахан человека, которому бы они оба верили и который вступил бы с ними в переговоры от своего имени, чтобы выяснить их отношение к султану.

Жребий выполнения этой миссии пал на меня, и я был послан в Ирак. Султан приказал мне сперва приехать в Исфахан и встретиться там с наместником Ирака и оттуда вступить в переписку с обоими владетелями. Если они оба пожелают пойти на службу к султану и вернуться к повиновению, то [следовало] получить [военную] помощь от них и от правителя Йезда и с ними, а [также] с наместником Ирака следовать в Казвин. Затем я должен был проникнуть в Аламут и потребовать у 'Ала' ад-Дина хутбы [на имя султана] и внесения [остатка дани]. Если же он откажется от уплаты того, что числится за ним, в его области войдут войска и подвергнут их грабежу и поджогам, будут проливать кровь и притеснять [население].

Я направился к Аламуту, предприняв эту поездку против своей воли. Когда я остановился /238/ в Казвине, меня встретил один из хаджибов наместника Ирака Шараф ад-Дина с письмом от него ко всем наместникам его обширной страны. Он распорядился оказывать мне гостеприимство и почтение. Они выполнили его приказ и сделали даже больше, чем требовал обычай щедрости. А их господин (т.е. Шараф ад-Дин) превосходил в этом всех знатных садров своего времени и вельмож своей эпохи.

Когда я остановился в селе Син, в одном переходе от Исфахана, несколько его хаджибов явилось ко мне, советуя остановиться, пока он и местная знать и простонародье не подготовятся к встрече. Но я не сделал этого, сел на коня и поехал, подгоняя его, пока ко мне не явился один из его людей, который взял [моего коня] под уздцы и заставил меня спешиться и ожидать прибытия Шараф ад-Дина с кади, ра'исом, эмирами, садрами и многочисленной толпой.

Я въехал в город двадцать восьмого рамадана шестьсот двадцать седьмого года[776] и находился там до тех пор, пока не вернулись обратно послы к правителям [туркмен] ал-Йива' и ал-Джибала. Послы выяснили, что оба они хотят подчиниться [султану], и высказали упрек за то, что их имена были исключены из общих реестров.

Через несколько дней прибыла их подмога, а также явился и сам Махмуд-шах[777] — правитель Йезда. Затем прибыло письмо от его жены, дочери Барака — узурпатора, правившего Керманом. Она сообщала, что ее отец, улучив время и видя, что правитель отсутствует, двинулся на Йезд и вел себя заносчиво и самоуверенно, отрекаясь [от всего], кроме «души, побуждающей [его] ко злу»[778].

Я договорился с Шараф ад-Дином, чтобы ему (Махмуд-шаху) разрешили возвратиться обратно, предупреждая события, которые могут привести к скверному исходу и последующему раскаянию, и получил [за это] через вазира Махмуд-шаха Сафи ал-Мулка тысячу динаров, коня и ткани. Затем вместе с на'ибом Ирака я направился с войском в Казвин, ближайший к Аламуту город. [На'иб и войско] остановились в Казвине, а я выехал в Аламут.

Глава 92

Рассказ о моей поездке в Аламут и о том, как я выполнил поручение [султана]

Султан был разгневан на правителя Аламута 'Ала' ад-Дина /239/ по многим причинам, а главная из них та, что 'Ала' ад-Дин нарушил обещание вернуть брата султана Гийас ад-Дина. Он подлил еще масла в огонь, снарядив его из Аламута и обеспечив в достаточном количестве конями и оружием.

Это посольство было посольством придирчивости. Султан поставил мне условие, чтобы я не входил в Аламут, если при моей встрече не будет присутствовать сам 'Ала' ад-Дин, и чтобы я при свидании с ним не целовал его руки. [Более того], я должен был нарушать все правила этикета, уважения и почтения на приеме и в других случаях.

Когда я рассказал об этих условиях наместнику Ирака Шараф ад-Дину, он заметил: «Ты можешь требовать все, что тебе приказал султан, и они не смогут ничего опровергнуть, за исключением выхода ['Ала' ад-Дина] навстречу тебе. Вот с этим они вовсе не согласятся; дело в том, что для их властителей определен возраст, когда они могут садиться на коня, а этот их государь еще не достиг этого возраста. Если ты поставишь им это условие и откажешься войти в крепость, пока оно не будет исполнено, им трудно будет пойти на это и дела, относящиеся к посольству, приостановятся. Однако я направлю к ним человека, который сообщит им о том, что приказал султан относительно встречи. А ты последуешь за моим посланцем и войдешь, не ожидая [их] согласия. Если они согласятся — что вряд ли случится, — то это удовлетворит [нас], а если нет, то и дела, связанные с посольством, [все же] не будут остановлены».

Я так и сделал — вошел [в крепость], и меня встретили вельможи его государства. Дело было так, как мне говорил Шараф ад-Дин. Сперва ко мне явился вазир 'Имад ад-Дин ал-Мухташам[779], который хотел, чтобы я передал ему послание, а он подтвердил бы ответ на него при свидании с повелителем. Но я не сделал этого и через три дня встретился с 'Ала' ад-Дином ночью на вершине горы. Я передал ему послание со всеми жесткими выражениями, которые в нем были. Оно состояло из нескольких разделов, в числе которых было требование провозглашать хутбу так, как это было во времена Великого султана [Мухаммада].

Я заранее знал: они будут отрицать, что хутба провозглашалась. Но был еще жив кади Муджир ад-Дин, которого Великий султан посылал к Джалал ад-Дину ал-Хасану — отцу 'Ала' ад-Дина Мухаммада [III] — с приказом [ввести] хутбу с его именем, и она провозглашалась. Я захватил с собой письмо Муджир ад-Дина об этом, но, когда я предъявил им его, они обвинили кади во лжи и приписали ему нечестность.

Вазир 'Имад ад-Дин ал-Мухташам сидел справа от 'Ала' ад-Дина, а меня посадили /240/ слева от него. Вазир отвечал на каждый раздел [послания], а 'Ала' ад-Дин выслушивал сказанное им и повторял, ничего не прибавляя и не убавляя. Продолжалась речь о хутбе, но они, кроме отрицания, не высказывали ничего, хотя дело было яснее ясного. Ведь уже вошло в давность и [об этом] знали каждый встречный и поперечный, пособник и соперник, что в виде установленной дани в казну султана 'Ала' ад-Дина [Мухаммада] отправлялось ежегодно сто тысяч динаров золотом.

В числе [разделов послания] было следующее: Бадр ад-Дин Ахмад — один из сподвижников 'Ала' ад-Дина — был отправлен в качестве посла от его имени к татарам, находящимся в Мавераннахре[780]. Султан сказал в послании: «'Ала' ад-Дин послал упомянутого, и я должен узнать об обстоятельствах их посольства к татарам. Затем я выскажу свое мнение об этом».

Они ответили на этот раздел так: «Султан знает, что наша область граничит с татарами и нам необходимо вести переговоры с ними, чтобы отвести от нее бедствия. И если султан убедится, что его ('Ала' ад-Дина) миссия [к татарам] имеет целью причинить [его] государству ущерб, то мы будем повинны в этом, а не он. Тогда султан докажет нам это, пристыдит нас и пусть воздаст за это, как пожелает».

В числе [разделов послания] было требование уплатить оставшуюся долю установленной дани и доставить ее в казну полностью.

Они же, со своей стороны, утверждали, что Амин ад-Дин Рафик ал-хадим, который был наместником крепости Фирузкух[781], взял их груз, следовавший из Кухистана в Аламут, в котором было пятнадцать тысяч динаров. Но я возразил, что захват [груза] Амин ад-Дином имел место до заключения мира и утверждения договора[782]. Они на это ответили: «Разве мы когда-либо были врагами и не подчинялись этой державе или не считались с [ней]? Ведь султан испытал нас в обоих обстоятельствах — в беде и радости, трудности и изобилии. Разве наши люди не служили султану в Индии, когда он был в самом стесненном положении после переправы через реку Синд? — Когда султан [потом] услышал это, он признал их службу в то время. — И разве мы не убили Шихаб ад-Дина ал-Гури из верности Великому султану и любви к нему?»[783]. Я ответил: «Действительно, Шихаб ад-Дин ал-Гури разорил вашу страну и проливал вашу кровь. Но, несмотря на все это, дань с вас на основании этого не снимается».

Затем они заявили, что Шараф ал-Мулк уменьшил /241/ установленную для них дань на десять тысяч динаров постоянно, и представили как доказательство [документ], написанный моей рукой и скрепленный печатью Шараф ал-Мулка. Я ответил, что эти деньги — деньги султана и можно снять часть их только по письменному распоряжению самого султана.

«Все деньги султана, — сказали они, — расходуются по подписи Шараф ал-Мулка и его распоряжениям в любую сторону, куда ему угодно, никто не стесняет его в этом и не возражает ему. Его решение выполняется даже тогда, когда оно касается удовлетворения его собственных желаний или его удовольствия. Разве он не может решить [дело], которое касается нас?»

Затем было решено, что они должны отвесить двадцать тысяч динаров, а остальные десять тысяч будут задержаны до тех пор, пока не спросят совета султана об этом. Они взвесили [означенную сумму] в золотых монетах Гийас [ад-Дина] ал-Гури, которые были лучше монет ар-рукни[784].

На этом собрании шла речь и о других частях [султанского послания], здесь было немало споров и резкостей, и нет нужды повторять это.

На'иб Ирака Шараф ад-Дин, со своей стороны, сопроводил меня человеком, известным [по имени] Камал ад-Дин мустауфи, который занимал место вазира Сулайман-шаха по вопросам, касающимся Ирака. Когда он попросил разрешения и ему позволили держать речь, он не знал, что сказать, и заикался, хотя он и был известен бойкостью речи и ясностью в рассуждениях. Когда мы вышли, я сказал ему: «Что приключилось с тобой, ты даже стал запинаться? Ты ли это?» Он ответил: «Твоя резкость в разговоре с 'Ала' ад-Дином — а это тот, кто раскроил чрево Хосроев и перерезал шейные вены титанов, — совершенно поразила и ошеломила меня. Клянусь Аллахом, я не думал, что мы сумеем выйти из его собрания [невредимыми]!»

Однако дело обстояло совершенно иначе, чем предполагал упомянутый, ибо 'Ала' ад-Дин отличил меня от других султанских послов большим уважением и добротой. Он щедро одарил меня и удвоил, по сравнению с обычными, число подарков и почетных одежд и сказал: «Это — справедливый человек, и щедрость по отношению к такому не пропадет».

Стоимость всего, что он подарил мне из предметов и денег, составила около трех тысяч динаров. Среди подарков было два набора почетной одежды, каждый из которых состоял из атласного каба', куммы, меховой шубы, фарджийи, причем покрывало одного из них было атласное, а другого — из [ткани] ал-хита'и, и два [наборных] пояса, вес которых составлял двести динаров, семьдесят различных рубах, два коня с седлами и полной сбруей, тысячу золотых динаров, четыре /242/ лошади с попонами, несколько верблюдов-дромадеров и тридцать почетных одежд для моих спутников.

Я построил в своей крепости в Хорасане ханаку и задумал купить в Аламуте овец в качестве вакфа ханаки, так как все овцы в Хорасане были уничтожены набегами татар. Когда 'Ала' ад-Дин услышал об этом, он послал ко мне человека, с которым передал: «Дошло до меня, что ты покупаешь овец для ханаки. Мы желаем участвовать вместе с тобой в этом добром деле. Поэтому мы перегоним для тебя столько овец, сколько необходимо». Я не стал покупать овец, но не был уверен, выполнит ли он свое обещание, и подумал, что он хочет таким образом запретить мне покупку овец в Аламуте.

Через несколько дней после моего отъезда, во время моего пребывания в Казвине, прибыло несколько джаванийа[785] с четырьмястами голов блеющих овец. Я отослал их в крепость, но не знаю, что с ними случилось после переполоха, волнений и смут.

В качестве посла [с их стороны] со мной был отправлен Асад ад-Дин Маудуд. А султан предупреждал меня: «Если они захотят направить с тобой Асад ад-Дина Маудуда, то откажи им в этом и не бери его с собой».

Я не знал, какова причина этого, и познакомил их со словами султана о нем, но они не задержали его, так как сам Асад [ад-Дин] очень хотел [поехать].

Если захочет Аллах сделать что-либо с человеком,

то, даже если тот обладает разумом, дальновидностью, знанием

И хитростью, к которой прибегает при каждой

неприятности, посланной ему судьбой,

Он свяжет его невежеством, ослепит его глаз

и извлечет из него разум, как выдергивают волос.

А это было так. Он (Асад ад-Дин) выполнял миссию представить [султану] жалобу на Шараф ал-Мулка: тот [якобы] мутит источники заботы султана о нас (исмаилитах) и пытается очернить наши искренние намерения. И [Шараф ал-Мулк] отомстил ему за это.

Случилось так, что султан внезапно покинул Табриз, получив неожиданное известие о том, что татары достигли Занджана, а упомянутый (Асад ад-Дин) остался в Табризе. Когда же султан прибыл в Мукан, то получил послание Шараф ал-Мулка, в котором говорилось: «Посол Аламута написал татарам письмо, в котором было несколько разделов. В одном из них он подстрекал татар быстро прибыть [сюда]. Я перехватил это письмо и убил его, а также тех, кто был с ним».

Было это так, как об этом сказано:

Меч уничтожил разом [все], что сказал Ибн Дара[786].

/243/ Глава 93

Рассказ об 'Изз ад-Дине Балбане ал-Халхали и его убийстве

Уже было сказано о Балбане ал-Халхали[787], которого султан осадил в крепости Фирузабад, и о том, как его уговорили выйти, обещав ему помощь и даруя прощение и забвение его грехов, не желая расходовать на него кровь кого-либо из своих смелых и отважных воинов.

Балбан находился на службе, пока султан не остановился в Тугтабе. Тогда он ночью сбежал к хаджибу 'Али ал-Ашрафи в Хилат. Хаджиб обещал ему безопасность, предоставил убежище и обеспечил его всем необходимым, а затем послал его в Азербайджан. Балбан ушел в горы Занджана и там устрашал путников и грабил караваны, пока султан не послал меня в Ирак и написал ему грамоту, желая привлечь его сердце и устранить его опасения. Султан писал ему: «Если ты предпочитаешь находиться в Ираке, то мы приказали нашему наместнику там назначить тебе и твоим людям владение акта', которое удовлетворит и обеспечит тебя». А мне султан сказал: «Когда ты приблизишься к горам Занджана, то пошли к нему (Балбану) одного из твоих людей с этой грамотой и внуши ему, насколько сумеешь, чтобы он отправился в Исфахан».

С увещаниями к нему обращались и раньше, но они не действовали на него, и подобное [тому, что случилось], не раз было у него на глазах, но не влияло на его душу. Но когда пришел предписанный срок, он был обманут грамотой, размер которой был мал, а внешность ввела в заблуждение разум. Упомянутому уже надоели его положение и блуждание с места на место, тягость проступков, встречи с опасностями и ночное бодрствование до утра. Поэтому он хотел отдыха после того, как проявил порочность и откровенное упрямство.

Увы! Не обманывает ли их сверкание [его зубов),

не таится ли гнев за улыбкой львов![788]

Балбан доверился словам того, кого я послал к нему, и направился в Исфахан. А султан уже написал Шараф ад-Дину распоряжение послать к нему голову Балбана, если тот направится в Исфахан, что и было сделано.

/244/ Глава 94

Рассказ о Джахан-Пахлаване Узбеке Та'и и его прибытии из Индии в Ирак

Выше мы упоминали о Джахан-Пахлаване Узбеке Та'и — предводителе султанских войск в Индии[789]. Когда султан решился покинуть Индийскую страну, он оставил его там в качестве наместника в своих владениях. Тот оставался там [все] эти годы, хорошо управляя страной, и уважение к нему распространилось далеко за пределы владений. Так было до тех пор, пока против него не выступили войска Шамс ад-Дина Илтутмыша — государя Лахора, Дели и областей до горных проходов Кашмира. Илтутмыш изгнал Джахан-Пахлавана из Индии.

Страстно желая служить султану и попасть к его двору, он отправился к нему, а другие военачальники султана, такие, как ал-Хасан Карлук, по прозвищу Вафа'-Малик, и иные, остались и перешли на сторону Илтутмыша.

Джахан-Пахлаван прибыл в Ирак в то время, когда мы находились в Казвине и я занимался делом Аламута. Он написал мне и Шараф ад-Дину — на'ибу Ирака, сообщая о своем прибытии. С ним было около семисот всадников, которых смерть пощадила, а война извергла, не поглотив. Шараф ад-Дин советовался со мной о том, чтобы послать ему пять тысяч динаров из доходов Ирака в виде помощи для его расходов и удовлетворения его нужд. Но я нашел эту сумму ничтожной для него и объяснил Шараф ад-Дину, каково положение Джахан-Пахлавана при султане и насколько велика его благосклонность к нему. Ясно, что, если он (Джахан-Пахлаван) прибудет к султану, тот не станет предпочитать ему кого-либо другого.

Тогда ему послали двадцать тысяч динаров. Через несколько дней прибыл султанский указ о том, чтобы отправить Джахан-Пахлавану из иракской казны двадцать тысяч динаров и чтобы он провел зиму в Ираке, пока не пройдет его усталость после пути и кони его войск не поправятся. После этого он весной должен прибыть на [султанскую] службу.

Его прибытие в Ирак совпало с возвращением султана из ар-Рума, а как именно это было, мы упомянули раньше. Появилась уверенность, что с его появлением наступит покой, но судьба бросила жребий не так, как хотелось бы, и татары стали преградой между ним и его [дальнейшими] целями.

[Это случилось], как говорили, после того, как татары распространили [свою власть] на Сукманабад в шестьсот двадцать восьмом году[790][791].

/245/ Глава 95

Рассказ о том, как я расстался с на'ибом Ирака Шараф ад-Дином в Казвине и поехал в Азербайджан, не имея возможности выбора

Когда я возвратился в Казвин с деньгами, полученными мной в Аламуте, и со мной прибыл посол правителя Аламута ал-Асад Маудуд, который вез обильные дары [для султана], пришла весть, что татары достигли Исфараина — одной из областей Хорасана. Эти проклятые, как только узнали, что султан вернулся из ар-Рума с разрозненной толпой и рассеянным войском, [тотчас] использовали его слабость и выступили против него. Шараф ад-Дин, услышав о них, расстался со мной и направился в Рей, чтобы привести в порядок дела города и подготовиться к [обороне], насколько позволит время. Прощаясь, он обещал прислать ко мне из Рея людей, которые будут охранять меня в Ираке, так как дороги уже были небезопасны и стали местом, где охотились воры и грабители устраивали засады.

Однако татары опередили его в этом и напали ночью на Рей. И он оседлал плечи ночи и бежал, словно перепуганный страус, направляясь в Исфахан.

Весть об этом дошла до меня в Казвине. Дневной свет померк в моих глазах, мое пребывание [здесь] стало невыносимым, и моя жизнь, казалось, была на берегу, который вот-вот рухнет. Ведь сведения обо мне и о том, какой груз следует со мной из Аламута, распространились по Ираку, и своего личного имущества у меня было столько же или немногим меньше. Однако я рискнул отправиться из Ирака в Азербайджан через разбойничьи засады в Халбаре, Джулдизе и других [местах].

Это места игр джиннов, если пойдет туда

Сулайман, то [даже] ему будет нужен переводчик[792].

Ко мне присоединился Нусрат ад-Дин, брат Низам ал-Мулка Насир ад-Дина Мухаммада ибн Салиха, который был тогда вазиром в Мазандаране. Он вез с собой доходы этой области. [Тут же находился] Сафи ад-Дин Мухаммад ат-Тугра'и, который был послан от султанского двора для обследования [дел] Мазандарана.

Мы договорились следовать вместе и забыли о том, что такое баня и каков вкус холодной воды, и наконец добрались до Табриза, где находился султан. Шамс ад-Дин ат-Тикрити — посол ал-Малика ал-Ашрафа — присутствовал при дворе. И вот султан приказал мне привести посла Аламута /246/ с деньгами в присутствии ат-Тикрити, что я и сделал. Я представил при свидетелях этот груз, и присутствовавший [здесь] посол слышал и видел происходящее.

Глава 96

Рассказ о появлении авангарда татар у границ Азербайджана[793] и переезде султана из Табриза в Мукан

Султан отрядил одного из своих пахлаванов, Йилан-Бугу, в Ирак для сбора сведений о татарах. Когда тот достиг долины Шарвийаза[794], находящейся между Занджаном и Абхаром, он столкнулся с авангардом татар. С ним было четырнадцать человек, из которых только он один спасся и вернулся в Табриз с тревожной вестью.

Султан полагал, что татары проведут зиму в Ираке и перейдут в Азербайджан только весной. Но он тешил себя ложной надеждой и несбыточными предложениями. Эта весть дошла до него после его возвращения из ар-Рума, раньше, чем он успел привести в порядок то, что было разбросано, починить разбитое и после разгрома залечить раны, нанесенные его войску. Султан отправился из Табриза в Мукан, где по зимовкам были рассеяны его войска. Он распрощался с [Шамс ад-Дином] ат-Тикрити и отправил с ним Мухтасс ад-Дина, сына на'иба Ирака Шараф ад-Дина 'Али, в качестве посла со своей стороны.

Однако опасность надвигалась так быстро, что султану некогда было заниматься делами своего гарема и близких людей и отослать их в какую-нибудь из своих укрепленных крепостей. Он покинул их в Табризе, считая, что этот день — его последнее свидание с дорогими ему [людьми]. Он оставил в Табризе и Шараф ал-Мулка, а сам со своими личными слугами направился в Мукан, не останавливаясь в пути, чтобы успеть собрать свои разбросанные войска и рассеянные отряды.

В те дни султан взял с собой из лиц моих занятий только меня. В пути с ним неотлучно находился один собеседник — Муджир ад-Дин Йа'куб ибн ал-Малик ал-'Адил. И я замечал, что когда рядом с султаном Муджир ад-Дина не было, то у него из глаз катились слезы и падали на щеки. Казалось, султан предчувствовал, что его власть падет, и сам предвидел свою гибель. Он думал о расставании с семьей и близкими, о том, что он больше не увидится с ними, что оставил их под открытым небом, беззащитных перед врагами.

Когда мы достигли села Арминан[795], /247/ султан сошел с коня, которого тут же увели, и вызвал меня к себе. Я пришел к нему, и он подал мне письмо, полученное им от вали крепости Балак, в округе Занджана. Тот писал: «Татары, которые столкнулись с Йилан-Бугу между Абхаром и Занджаном, уже прибыли в долину Занджана. Я послал к ним человека, который пересчитал их. Их оказалось семьсот всадников».

Султан был рад этому, как будто сложил с себя груз забот. Он сказал: «Ясно, что этот отряд был послан только для овладения Занджаном, чтобы закрепиться в нем». Я заметил, что эта группа — авангард татар, а большая часть их войска следует за ним, но это замечание не понравилось ему. Он сказал: «Татары послали бы в нашу сторону авангард числом не семьсот, а семь тысяч всадников». Но не время было тогда спорить с султаном об истинном положении [дел]. Надо было с ним говорить только о том, что облегчило бы тревогу его сердца.

Оттуда (из Арминана) султан направился в Мукан и, прибыв туда, застал свои войска разрозненными — часть из них находилась в Мукане, другие выбрали для зимовки Ширван, а некоторые добрались до Шамкура. Султан разослал за ними пахлаванов со стрелами, обозначавшими сигнал сбора и вызова. Но татары напали на войска до того, как они собрались. Поэтому замысел султана собрать войска был разрушен и канва его плана оказалась распущенной. «А когда Аллах пожелает людям зла, то нет возможности отвратить это, нет у них помимо Него заступника»[796].

Однажды султан выехал в Мукане на охоту и сказал мне: «Поспеши раньше меня к тому холму, — он указал мне на холм впереди, — и напиши мне указ на имя на'иба Шараф ал-Мулка в Ардабиле и указ [на имя] Хусам ад-Дина Тегин-Таша, [на'иба] в крепости Фирузабад, о том, что мы направили [войска] шихны Хорасана эмира Йигана Сункура и шихны Мазандарана эмира Арслан-Пахлавана в качестве разведки, чтобы разузнать о [движении] татар. Мы приказываем им обоим, чтобы они подготовили коней и в Ардабиле, и в Фирузабаде и чтобы они (наместники обоих городов) в этот срок обеспечили все для подготовленных лошадей и те ни в чем бы не нуждались».

Я поскакал к холму и написал эти указы, и, когда султан подъехал ко мне, они были готовы. Я отдал их ему, и он подписал. Упомянутые [эмиры] взяли эти письма для того, чтобы /248/ тотчас же отправиться. Но потом до меня дошла весть, что оба они остались в своих домах до того, как татары напали на султана в Мукане и застали его врасплох. А он полагался на свою разведку и рассчитывал на вести, которые должны были поступить от [обоих] эмиров.

Глава 97

Рассказ о нападении татар на султана на границе Ширкабута

Когда разведка султана отправилась, а его пахлаваны были посланы для сбора войск, султан занялся охотой. Он был с малым числом людей — у него было около тысячи всадников из личной гвардии.

Однажды ночью он остановился близ Ширкабута — это крепость, построенная на холме в Мукане. Ее окружал глубокий и широкий ров, из него вытекала вода и, разливаясь, орошала местность. Через ров можно было пройти в крепость только по мосту, который поднимался, если это было необходимо. Крепость была разрушена при первом появлении татар, но Шараф ал-Мулк восстановил ее, когда присвоил каналы, отведенные от Аракса. Об этом мы уже говорили[797].

Силахдар Дёкчек-нойан[798] был направлен султаном из Хилата, во время его осады, в Хорезм в качестве [командира] разведки для того, чтобы сообщать сведения о татарах. Упомянутый захватил некоторое количество [татар] в пределах Хорезма. Он убил большую часть их, а оставшихся доставил в Хилат.

Среди доставленных находился некий татарин, и его одного султан оставил в живых. Когда султан прибыл к крепости Ширкабут, он приказал схватить этого татарина из предосторожности, чтобы он в такое время не сбежал к своим и не сообщил им о положении султана и разрозненности его войск. Семья и дети татарина находились в Хорезме [у татар].

Султан передал его мне и сказал: «Поднимись с ним в крепость Ширкабут, закуй его там в оковы и передай вали Шараф ал-Мулка в этой крепости». Я выполнил этот приказ, но уже наступила ночь, и я остался ночевать в крепости. Из моих людей со мной было только трое, а остальные мои спутники и то, что было со мной в этой поездке: имущество, лошади, шатры, — все осталось в лагере.

Когда наступило утро, я вернулся к своей службе и обнаружил, что все палатки пусты, вещи разбросаны, гепарды привязаны, а соколы закрыты в клетках.

/249/ Как будто не было друзей между ал-Худжуном и ас-Сафа[799]

и никто в Мекке не проводил вечера в беседе[800].

Тогда я понял, что произошло то, чего мы опасались: султан подвергся нападению ночью, и я не знал, уцелел ли он. Я не сомневался в том, что крепость Ширкабут не выдержит осады татар, и поэтому начал следовать по пути султана и преследовавших его татар.

Стеснилась для меня земля там, где была широка[801], и я бросил все, что имел. Я ехал, будучи убежден, что группа преследующих султана татар впереди меня, а большинство их войск — позади.

Затем я добрался до Султан-Джуя. Это канал, который Шараф ал-Мулк отвел от реки Араке. Я застал там, на мосту, бесчисленные стада овец туркмен. Их перегоняли через мост, и я не смог даже выбрать места на мосту, чтобы переправиться. Я рискнул и направил коня в реку, и Аллаху было угодно, чтобы я спасся. После этого я прибыл к Байлакану и перед ним узнал, что здесь находится Шараф ал-Мулк и с ним султанский гарем и хранилища казны. Однако я решил не встречаться с ним, остерегаясь столкновения, которое привело бы к раскаянию и причинило бы страдания.

У меня в Байлакане было несколько лошадей и ткани. Я решил, что с этим можно не считаться, и продолжал свой путь даже ночью, пока не прибыл в Гянджу.

Татары появились там на второй день после моего прибытия. У чинов дивана, сопровождавших Шараф ал-Мулка в это время, так же как у меня, изменилось мнение о нем, так как он поднял открытый мятеж, когда разгорелись угли татарского набега и положение татар укрепилось. Шараф ал-Мулк стал требовать у них (чинов дивана) денег, и их сдавили в колодках, подвергали мучениям. Если бы Аллах не даровал им [жизнь] с появлением султана и выходом Шараф ал-Мулка из крепости Хайзан[802], то они были бы в числе погибших и в числе уничтоженных.

Глава 98

Рассказ о том, как султан отправил Муджир ад-Дина Йа'куба к его брату ал-Малику ал-Ашрафу Мусе

Как мы уже упомянули, султан взял с собой Муджир ад-Дина, когда отправился /250/ из Табриза в Мукан. Его общество было приятно для султана. В дни пребывания султана он выезжал на охоту вместе с ним и сопровождал его с восхода солнца до позднего вечера. Султан приглашал его пить вино в его обществе, и так продолжалось, пока не напали татары, а им обоим удалось спастись. Тогда султан стал говорить ему, что бедствие, постигшее его из-за нашествия татар, касается не только его и его владений. Если им дать срок, то все остальные [страны] ислама окажутся перед гибелью. Поэтому [Муджир ад-Дин] должен направиться к ал-Малику ал-Ашрафу и объяснить ему, что искры зла уже сверкают, беда раздула свое пламя и их остановят только совместные усилия всей общины [мусульман] и полное согласие[803]. Увы! Разве есть «заклинатель, а она уже дошла до ключицы, и подумает он, что это — разлука, и сойдется голень с голенью»[804].

И особенно удивительно то, что [султан] просил помощи у того, кто его ранил в сердце своими копьями, и обращался к тому, кто своей рукой подрезал ему крылья.

И Муджир ад-Дин покинул [султанскую] службу[805], и султан сопроводил его людьми, чтобы он прибыл к Шараф ал-Мулку.

Султан просил Шараф ал-Мулка отправить вместе с ним посла и предварительно продиктовать ему, что необходимо исполнить в данном положении. Шараф ал-Мулк послал с ним своего вазира Му'ин ад-Дина ал-Куми, которому вручил письмо, противоречившее намерениям [султана] и его желаниям. А дело было в том, что Шараф ал-Мулк уже решил ответить неблагодарностью на милость и сбросить одежду чести, и, следуя внушению сатаны и его нашептыванию, он в своей голове готовил черное варево.

Поэтому он подбросил дров в огонь ненависти, чтобы пламя еще больше разгорелось, уничтожило согласие и расстроило дружбу. И конечно же, он сам испекся на [огне], который высек своим огнивом, и успеха не достиг.

Глава 99

Рассказ о положении султана после нападения татар на Мукан

После того как татары напали на султана в Мукане, как мы уже упомянули об этом, он направился к реке Араке и обманул татар. Они думали, что султан переправился через реку и отошел к Гяндже, а он повернул в Азербайджан, остановился в Махане[806], в котором было много разнообразной дичи для охоты, и там зазимовал.

Правитель крепости Шахи 'Изз ад-Дин проявлял непокорность из-за того, что несколько лет назад Шараф ал-Мулк ночью с людьми, бывшими с ним в Дербенде, напал на его крепость и подверг разграблению его область. Тем не менее он верно служил /251/ султану во время его пребывания в Махане, посылал ему в лодках необходимое продовольствие и другие вещи и разузнавал для султана сведения о татарах. Султан был им очень доволен и часто говорил: «Если наше дело укрепится и прекратится угроза со стороны татар, я отличу его за его службу и преданность самой большой наградой и сделаю так, что ему будут завидовать современники и сверстники».

А когда пришла зима, 'Изз ад-Дин сообщил султану о том, что татары уже двинулись из Учана в его сторону, так как они убедились, что султан находится в Махане. Он советовал ему возвратиться в Арран, так как войска укрепились в его горах и чащах. Кроме того, там столько туркмен, что если они соберутся, то будут как скопища муравьев или тучи саранчи. Султан поехал в сторону Аррана и вскоре приблизился к Хайзану, который Шараф ал-Мулк восстановил и израсходовал на возобновление его цитадели за небольшое время столько денег, что даже цари поскупились бы на такие затраты. Эта крепость в древности была одной из неприступнейших на земле[807], но время разрушило ее, и после ее запустения прошло много лет и месяцев. Когда Шараф ал-Мулк распределял домочадцев султана и его казнохранилища по различным крепостям Хусам ад-Дина Кылыдж-Арслана, самого главного туркменского эмира в Арране, он выбрал для султанской семьи крепость Синд Саварих. Эта крепость представляла собой пещеру на высокой скале. В ней находился родник, и вода вращала под ним колеса мельницы. Эта мельница сохранилась, потому что крепость ее защищала.

Говорят, что это та пещера, где царь персов Кай-Хусрау победил своего деда по матери — царя тюрок Афрасийаба — и освободил свой ум от забот [об опасности] с их стороны.

Шараф ал-Мулк направился в сторону Хайзана, который был еще заброшен. Он восстановил эту крепость и затем открыто поднял бунт. Причины этого были таковы: первая из них — султан за последние два года обуздал его в отношении его расходов, которые вышли за пределы должного и обратились в расточительность сверх всякой меры. А отлучение от того, к чему привыкаешь, — тяжело. Вторая [причина]: он полагал, что во время нашествия татар и их нападения на султана в Мукане страх забросит его в Индию и сражение приведет к тому, что связь между султаном и его войсками будет прервана. Поэтому Шараф ал-Мулк решил писать владетельным лицам, стремясь заручиться их согласием на то, что он сам завладеет Арраном и Азербайджаном, но будет читать хутбу с их именем. Когда сатана отложил в его голове яйцо и появился птенец, Шараф ал-Мулк состряпал варево из своих черных мыслей. Он отправил /252/ 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду и ал-Малику ал-Ашрафу письма, выразил обоим государям полную покорность, а своего султана называл в письмах беспомощным злодеем.

Некоторые из этих писем попали в руки султана вместе с письмами, отправленными на'ибами окраин. В довершение всего Шараф ал-Мулк стал хватать всех сторонников султана, проезжавших мимо его крепости во время упомянутой выше паники. Он приказывал сжимать их в тисках, и они быстро опустошали свои кошельки и оказывались без гроша за душой.

Он написал Хусам ад-Дину Кылыдж-Арслану, приказывая ему охранять находившийся у него гарем султана, а также его казнохранилища, а если прибудет сам султан, то он не должен передавать ему ни того, ни другого. В этом письме он также называл султана беспомощным злодеем.

Эти любезные письма были собраны у султана.

В то же время к вазирам, эмирам и правителям окраин прибыли письма султана, в которых он предостерегал, чтобы они не поддавались искушению и не выполняли приказов Шараф ал-Мулка. Султан называл его в этих письмах Билдирчин[808]. Это была насмешливая кличка, которую дали Шараф ал-Мулку, когда он был еще безвестен. Теперь вражда еще больше усилилась.

Когда султан приблизился к его крепости, он послал к нему человека с предложением выйти из крепости и передал: «По какой причине ты опаздываешь с прибытием и медлишь с появлением передо мной?», при этом султан делал вид, что он не обращает внимания на что-либо, совершенное им, показывая ему, что все явные злодеяния [вазира], уже обнаруженные им, ему будто бы неизвестны и он занят другими событиями.

Шараф ал-Мулк тотчас же спустился [из крепости], не подозревая из-за своего невежества и тупости, что его саван уже на его плечах. Очень удивительно было то, как скоро Шараф ал-Мулк превратился в бунтовщика, не задумываясь над последствиями, а затем так же быстро вернулся к покорности вопреки предостережениям о беде. Если бы он стоял на своем в ту ночь, то султан утром следующего дня отправился бы [дальше], зная, что татары разыскивают его.

Когда он спустился, султан вопреки обычаю напоил его вином: ведь их (хорезмшахов) вазиры хотя и пили, но не в обществе султана. Шараф ал-Мулк обрадовался этому и думал, что это повышает его достоинство и что близость к султану умножает его честь и славу. Но тот, кто имел надлежащий опыт, знал, что он больше не будет его вазиром.

После того как Шараф ал-Мулк вышел из крепости, султан отправился в сторону Аррана. А если возникал какой-либо важный вопрос, султан не вызывал его для совета и не доверял ему никаких дел.

/253/ Глава 100

Рассказ о действиях Шамс ад-Дина ат-Тугра'и в Табризе в это время

Выше было сказано о Шамс ад-Дине ат-Тугра'и и о том, что он распоряжался не только деньгами жителей Табриза, но и их жизнями. А они терпели его правление из уважения к его происхождению и любви к его семье, и приверженность к нему стала у них заповедью. [Даже] когда исчезли почтение и совесть и души обнажили свое нутро, простонародье ('амма) послушно собиралось у его ворот, повинуясь его приказам и распоряжениям.

Затем простонародье Табриза задумало убить находившихся в Табризе служилых людей-хорезмийцев, чтобы ублаготворить татар и спасти себя от [их] ненависти и злобы. С решением толпы согласился и Баха' ад-Дин Мухаммад ибн Башир Йарбек, которого султан назначил вазиром после низложения ат-Тугра'и и нескольких других вазиров. Упомянутый (Баха' ад-Дин) был из той же толпы простонародья, но ат-Тугра'и не дал им сделать этого и всеми силами препятствовал им совершить гнусное дело, задуманное сообща. Он не дал черни пролить кровь и разграбить добро, препятствуя этому, как только мог. Даже когда толпа однажды взбунтовалась и убила хорезмийца, который раньше причинял [населению] зло, ат-Тугра'и сам вышел, приказал отрубить голову двум главарям подонков и [велел] бросить их на улице. Он объявил им, что это возмездие тем, кто разрывает покров уважения и восстает против султана — пастыря народа и благодетеля. Таким образом он помешал большому кровопролитию. А в других городах кровь лилась рекой, а имущество и деньги грабили там мешками и сумками.

Он заботился, как только мог, об укреплении Табриза и о его защите и заполнил Табриз воинами стражи. К султану непрерывно поступали его письма, хотя его положение изменялось: к нему были то благосклонны, то возвращали его [в прежнее положение]. [Этим он еще больше] умножал и делал совершенной свою славу. И тому, кто лишил его своей милости, поверив клевете на него, было неприятно и стыдно. Таковы были его дела до того часа, когда явился к нему призывающий [к Аллаху] и вестник [смерти] встал перед ним. Он окончил свой срок, будучи достойным благодарности, и встретил своего господа спокойно.

А после него на'иб государя и простонародье сдали татарам [Табриз], так же как и другие города[809].

/254/ Глава 101

Рассказ о моем возвращении на султанскую службу и о моем выезде из Гянджи

Уже говорилось о том, как я вынужден был прервать в Мукане свою службу султану и попал в Гянджу. Там я провел три месяца, но веки мои не могли смежиться от [грозившей] опасности, и я не мог усидеть на месте, страстно желая служить султану. Однако добраться до него я не мог, так как Арран наводнили татары.

Когда прошла зима и приблизилась весна в своем зеленом одеянии и убранстве цветов, ко мне пришла грамота султана, призывающая меня на службу. Было упомянуто, что путь через Арран невозможен из-за татар, [и сказано]: «Следуй к Иване ал-Курджи, так как мы написали ему и поручили переправить тебя к нам на службу»[810]. Однако я подумал об этом и не решился направиться к грузинам, так как опасался их вероломства. Даже у жителей Гянджи в то время появились признаки зла. Я понял, что если так будет дальше, то дело [в Гяндже] дойдет до гибели многих людей, связанных с государством.

Во время моего пребывания в Гяндже я все время находился в крепости, в одном из султанских дворцов, боясь бунта черни и возможного «испытания, которое постигнет не только тех из вас, которые несправедливы»[811].

Когда я выехал из Гянджи, случилось то, чего я боялся и о чем догадывался заранее, остерегаясь этого. Были убиты находившиеся там чужеземцы, а их головы были отправлены татарам. [Жители Гянджи] заявили о своей непокорности [султану].

Так толпа, когда не видит сильной власти, всецело следует своим страстям и спешит действовать, [следуя] самым скверным своим привычкам. И сказал всевышний Аллах: «Ведь вы страшнее в их душах, чем Аллах. Это — за то, что они — народ, который не разумеет»[812]. И к сказанному в этом смысле относятся слова 'Умара ибн ал-Хаттаба, да будет доволен им Аллах: «Аллах устраняет силой власти (ас-султан) больше, чем через Коран»[813].

Я выступил, уповая на Аллаха, и стал идти по ночам, а днем прятаться, до тех пор, пока не добрался до крепости Кал'а Дара[814], где находились сын султана Манкатуй-шах, Дайа-хатун, [ал-]хадим Сирадж /255/ ад-Дин Махфуз и мушриф ал-мамалик Тадж ал-Мулк. Я поднялся в цитадель, чтобы получить у них сведения о султане, а они передали мне письма, которые прибыли от Шараф ал-Мулка к правителю крепости Хусам ад-Дину Кылыдж-Арслану после того, как Шараф ал-Мулк взбунтовался. Они просили меня захватить эти письма с собой и представить их султану. Я отказался от этого и сказал им: «Дни Шараф ал-Мулка сочтены, и то, что он совершил, — это бунт, а его письма — бессмыслица, из-за чего его ждут беды и мучения, которых он не сможет вынести. Но я не хочу быть причиной его гибели даже в малой мере». Они отослали [письмо] султану в Махан.

Затем я встретил [султана] в окрестностях крепости Зарис[815] и сообщил ему, что Арран наводнен татарами, переполнен массой безбожных. Вчера, когда я шел мимо, огни их [костров] ярко горели по левую сторону моего пути, а так как я шел неподалеку, то они чуть не открыли ночного путника и едва не обнаружили запоздавшего странника.

Когда султан услышал известия, подрывающие решимость и разбивающие намерения, он сошел с коня и не вошел в главный шатер, а велел разбить малую палатку. Он расположился и начал расспрашивать меня о делах в Арране и о том, какие скрытые тайны и секреты душ выявились в дни трудностей. Затем он приказал мне написать указы правителям окраин и упомянуть в некоторых из них о Шараф ал-Мулке. Я упоминал его в письмах только как Фахр ад-Дина ал-Дженди. Затем эти письма были представлены на подпись султану.

Потом ко мне вышел один из приближенных султана и сказал: «Ты разве не именуешь Шараф ал-Мулка по его упомянутой кличке Билдирчин? Ведь ты знаешь, что султан в это время не называл его иначе, как этой кличкой». Я ответил: «По двум причинам. Одна из них — то обстоятельство, что он вышел из крепости и вернулся на службу и [теперь] считает, что султан вернул ему свою благосклонность и что было, то прошло. Если он узнает, что его называют кличкой Билдирчин, то я боюсь, что он убежит к кому-либо из врагов и снова будет поднимать смуту. Вторая причина в том, что порицающий скажет: “Как султан счел его достойным поста вазира после того, как ему была дана такая унизительная кличка?”»

И когда султану повторили, что было сказано мной, он молча подписал грамоты. Затем он вызвал меня к себе вечером того же дня, когда у него собралась группа его приближенных. Они решили, что /256/ султан пошлет меня в Арран собирать рассеянные войска и отправлять их в центры расположения султанских знамен. Туда же надо было собирать и туркмен.

Когда я предстал перед ним, он спросил, что я думаю об этом. Я ответил, что [все] решает султан. Он сказал: «Мы уже решили, что должны послать в Арран [человека], который сможет призвать войска для нас и собрать туркмен. И когда они соберутся, мы направимся в Гянджу, поблизости от нее сразимся с проклятыми, и тогда [судьба повернется] либо к нам, либо против нас! Но мы желаем, чтобы тот, кто пойдет к туркменам, привлек в такое время их сердца и не жаждал при этом денег или подарков. Я не верю, что кто-либо из окружающих меня тюрок мог бы это сделать!» Он стал повторять этот разговор со мной, пока я не понял, что султан хочет, чтобы я сам взял это дело на себя и сам пошел на риск, так как он полагал, что у меня нет желания к этому. И я ответил: «Поистине, слуги и рабы подобны оружию — порой разбиваются, а иногда могут уцелеть!»

Затем были написаны грамоты на мое имя, и я ночью отправился и добрался к одной из групп ханов, эмиров и туркменских всадников. Так, направив к нему одну группу, я переходил через горы к другой. Я вернулся к службе через несколько дней и увидел, что войска приняли свой обычный блестящий вид и тысячи воинов шли как волны.

Когда находившиеся в Арране татары услышали о сборе [войск], он вернулись к своим главным силам в Учан, где было тесно от их множества. Татары уже отправили [посла] к Фахр ад-Дину Хамзе ан-Нишапури[816] и к султану в Байлакан, призывая его к подчинению. А когда султан остановился в долине реки Каркар[817], упомянутый (Фахр ад-Дин) переправил к нему татарского посла, чтобы султан, расспросив его о татарах, решил, что делать с ним. Посол этот был вероотступник ат-Тахир — вазир проклятого Йатмас-[нойана].

Когда он (посол) стоял под знаменами, султан приказал мне побеседовать с ним и спросить у него о количестве людей — опытных в схватках и стойких в бою, прибывших на этот раз под командованием проклятого Чормагуна. Султан сказал ему: «Если ты скажешь мне правду, я подарю тебе жизнь». Я расспросил его об этом, а он сказал: «Когда Чормагун хотел подготовиться к походу, чтобы встретиться [в бою] с султаном, он провел в Бухаре смотр своим воинам и записал [в реестр] двадцать тысяч, а кроме того, было большое ополчение». Когда я повторил султану сказанное /257/ им, султан сказал: «Поспешите его убить, пока наши не услышали о количестве татар, чтобы они не струсили и не разбежались».

Глава 102

Рассказ об аресте султаном Шараф ал-Мулка в крепости Джарбирд и его убийстве через месяц или больше

Когда султан приблизился к крепости Джарбирд, из числа присоединившихся к Аррану, он решил заточить в ней Шараф ал-Мулка. Султан направился к крепости, чтобы рассмотреть ее состояние, и узнал, что Шараф ал-Мулк не отлучился от него. Когда он поднялся в крепость, вместе с ним поднялся Шараф ал-Мулк. Затем султан встретился с вали крепости Сахланом Салук-беком, стариком-тюрком, жестоким и злым. Султан тайно приказал ему, что, когда он выйдет из крепости, вали должен преградить путь Шараф ал-Мулку и заточить его в крепость, заковав в цепи.

Султан боялся, что, если он не схватит его, тот, заподозрив недоброе, отправится в какую-либо сторону и возбудит смуту. Султан часто говорил: «Пусть находится под стражей до тех пор, пока не будет спокойствия со стороны татар. Затем его освободят и ему будет поручено дело вазирата, но без выделения ему десятины ('ушра) страны. Ему будет назначена ежемесячно тысяча динаров как халифскому вазиру, и он не будет свободен в расходовании [средств]».

Он был заточен в крепость, а через несколько дней после этого вали спустился из крепости к месту сбора жалоб. Люди кричали, словно взбудораженные птицы в воздухе или как караван паломников [целой] страны. Было подано множество жалоб. А султан молчал и не спрашивал об их положении, так как хотел сохранить на это время этого старика-тирана. Но старик подумал, что султан решил сместить его и заменить другим, и поэтому вернулся в крепость без разрешения.

Султан после ареста Шараф ал-Мулка приказал передать мамлюков, находившихся в его распоряжении, Утур-хану, Старшим среди мамлюков был Насир ад-Дин Куш-Темир. Однажды он вошел к Утур-хану с перстнем Шараф ал-Мулка, посланным стариком-вали, и передал, что вали сказал следующее: «Я договорился с твоим господином, что освобожу его, и мы заключили мир с грузинами, которые готовы к бунту и возобновили скрытое зло. Кто из вас хочет служить ему (Шараф ал-Мулку), пусть явится в крепость».

/258/ Когда султан узнал об этом, у него опустились руки, он растерялся и не решался что-либо предпринять.

Сын этого старика-[вали] находился в числе султанских пахлаванов и джамакдаров[818]. Султан вызвал его к себе и послал к отцу с порицанием за его поступок и с упреком за недомыслие. Он перечислил отцу оказанные ему милости, исправившие его дело и осуществившие его надежду. То, что он задумал, — это неблагодарность за добро, вероломство в [ответ на] доверие, и непонятно, есть ли серьезная причина этого.

Гулям вернулся и сообщил, что его отец отказался от задуманного, понял [истинный смысл того], что он ему показал, и узнал, что это приведет его к гибели. И если султан выслушает жалобу обиженного и не отставит его от [должности] вали, то он найдет в нем покорного раба, выполняющего султанские приказы. Он просит прощения за совершенные им проступки и покрывает свое лицо пылью унижения. Султан сказал: «Подтвердить эти слова может то, что он пришлет мне голову Шараф ал-Мулка» — и направил в крепость вместе с сыном вали пять своих сипахсаларов.

Они погубили его, и, поистине, его гибель была смертью, [достойной] знатного человека. Постельничий Шараф ал-Мулка, известный по имени Мухаммад Ахи, который прислуживал ему в дни заточения, рассказал мне: «Когда они вошли к нему и он узнал, что они палачи, он попросил их повременить, пока он совершит омовение и прочтет молитву в два рак'ата».

Фарраш продолжал: «Затем я согрел ему воду, так как ему было неприятно мыться холодной водой, даже зная, что через час он погибнет. Затем он совершил омовение и молитву в два рак'ата. Потом прочел главу из Корана, после этого разрешил им войти и сказал: “Это возмездие тому, кто полагается на слова нечестивых”. Они спросили у него: “Что же ты предпочитаешь — удушение или меч?” Он ответил: “Меч лучше!” Они сказали: “Владык не убивают мечами, и удушение для тебя легче!” Тогда он сказал: “Делайте, что хотите!”»

И они задушили его и вышли, чтобы [тело его] остыло, и они потом вошли отрезать ему голову и отнести султану. Но когда они вошли, то увидели, что он сидит и пришел в себя. Тогда они отрубили ему голову. Он переселился к своему господу, а меч стер [его] грехи и соскоблил ошибки в написанном. И поистине, гора державы низверглась после его исчезновения и сошла с места из-за потрясения. И как будто Му'аййид ад-Дин Абу Исма'ил ат-Тугра'и[819] имел в виду именно его, когда сказал:

Троны славы грозят разрушиться и пасть,

и стала щедрость шествовать устало, прихрамывая.

/259/ Обладающие милостью Аллаха! Разве вас могут сберечь

ваши руки от превратностей судьбы, доставляющих страдания?

Разве род Бармекидов[820] не является для вас примером?

Их сломали превратности судьбы, так, что раздался треск.

Вижу, что после вас взор благородства стал смиренным

и серая щека ночей становится еще мертвеннее.

И если [ночи] сжалились бы, окутали бы вас и отвели бы

удары врагов от вас, насколько это возможно,

То вы превзошли бы щедрость во всем мире и затопили бы

[мир] славными делами, не встречая никогда помех.

Вы оставили бы след вашего блага в людях, и этот след

стал бы как русло потока и [оросил] бы пастбище.

Однако время губит [то], что содержит в себе,

оно уменьшает то, что взяло на хранение, и пренебрегает тем, что взрастило.

Оно подобно лишь тому, кто рубит одну свою руку

своей же другой рукой и остается калекой.

Память о вас становится добрее с тех пор, как [вас постигла] беда,

так и ладан: когда его коснется огонь — благоухает[821].

Глава 103

Кое-что об образе жизни Шараф ал-Мулка

Он был великодушен и щедр. Деньги для него ничего не значили. Он часто брал там, где не следовало, и давал тем, кто этого не заслуживал. Он уважал ученых и отшельников и щедро их вознаграждал, назначая им пенсии (идрарат), и [раздавал] подарки. Он был мягкосердечен и плакал навзрыд, когда слышал проповеди или чтение Корана. В его время умножились регулярные пенсии (идрарат), и, если бы султан не сдерживал его узду в последние дни его правления, они поглотили бы доходы дивана почти полностью.

В обычаях их (хорезмшахов) было подтверждать пенсии (идрарат), [назначенные до них], и другие старые выплаты, вплоть до того, что выплачивали пенсии, [назначенные] врагами. Они считали прекращение выплат вредным новшеством. Пенсии, назначенные Махмудом ибн Себюк-Тегином и правившими после него [государями] рода Сельджука, сохранились в правление султана, и люди наследовали эти [суммы] и строили на том, что они основали, поливая то, что они посадили, шли по проторенному пути и следуя прежнему [опыту].

Поэтому вновь назначенные пенсии (идрарат) Шараф ал-Мулка в период его вазирата едва не превысили прежние подобные выплаты всех времен.

/260/ Однажды к нему за подарками пришел шейх факих Зайн ад-Дин Абу Хамид ал-Казвини. Это было в Байлакане, и я привел шейха к нему во время одного собрания его друзей. Ал-Казвини стал проповедовать, произнося слова, от которых Шараф ал-Мулк заплакал. Затем шейх сказал: «Моя жена — дочь имама, известного по имени Раф'ан[822], который был самым знающим факихом Ирака. Ему принадлежит известное сочинение Шарх ал-ваджиз («Краткий комментарий»). Она родила мне троих дочерей и двух сыновей. Они достигли совершеннолетия, а у меня нет денег, чтобы снабдить их при вступлении в брак».

Тогда Шараф ал-Мулк выдал каждой дочери за счет денег казвинского дивана по двести динаров и издал грамоту о выдаче сыновьям по сто динаров. Они получали их ежегодно в виде идрара.

Когда шейх увидел, что у него широкая натура и легкая рука, он добавил: «А чем же виноваты старики — отец и мать?» И тот выписал обоим им сто динаров также в качестве идрара.

Так-то! Поистине, хотя это было пагубно для упорядочения средств дивана и недальновидно с его стороны, так как на него было возложено руководство эмирами державы, но щедрость сама по себе прекрасное дело, а таких и подобных поступков он совершил много. Однако он был малосведущ в ведении переписки, не обладал достаточной воспитанностью, был лишен познаний в счете и во всем, что было необходимо вазирам и катибам. Если он писал хоть одну строку по-персидски, то в ней бывало несколько ошибок.

Его настроение быстро изменялось, и он не был тверд ни по отношению к другу, ни по отношению к врагу, проявляя непостоянство и во вражде, и в дружбе. Он был очень благосклонен к тюркам и красноречиво говорил на тюркском языке. Он никогда не проявлял высокомерия, никогда никого не упрекал.

Текст его знака на султанских грамотах был таков: «Хвала великому Аллаху!», а его знак на диванских указах, издаваемых Верховным диваном: «Верьте этому!» На его указах для своих личных владений помечалось: «Верьте!» — по-персидски, а его монограмма на них была: «Абу-л-Макарим 'Али ибн Абу-л-Касим, искренний [раб] Эмира верующих!» Его знак на расписках был: «Так правильно!»

Вначале султан полагался на его мнение, выслушивал его слова и делал только то, что он ему советовал. Никто не был его соперником в [деле] управления. Долгое время [султан] находился /261/ под его влиянием, и он внушал ему, что хотел. Если бы он оставил свою легковесность во мнениях и целях, к которым стремился, а свою энергию направил на то, к чему его обязывала власть и к чему его вело счастье, — а у него был для этого капитал, который сделал бы его могучим львом и цепким орлом, — то дело обстояло бы совершенно иначе. Но предначертание Аллаха оказалось сильнее и дело Его крепче! «Поистине, милость — в руках Аллаха: Он дарует ее тем, кому пожелает![823] Он исполнитель того, что Он желает!»[824]

Глава 104

Рассказ о поездке султана в Гянджу и вторичном овладении ею

Когда подонки Гянджи убили находившихся в городе хорезмийцев, они затеяли смуту и проявили неповиновение. Ими руководил человек, известный по имени Бандар, и скопище черни слушалось его. Он протянул руки [к чужому добру], назначая штрафы, и зло его обернулось против тех, кто не был их соучастником в жестокости и заносчивости и не слушал голоса души, которая «побуждает ко злу»[825].

Султан направил меня и хаджиба ал-хасса Ханберди к ним и приказал, чтобы мы остановились в селении Шутур, которое находилось поблизости от них, и призвали их к повиновению, предостерегая от последствий непослушания. Несколько дней мы находились в окрестностях Гянджи, писали им и вели переговоры с ними, предупреждая их и объясняя им, что стук в двери несправедливости приближает их к беде и скверному исходу. И поистине, борьбу терпит тот, кто не находит пути к миру, а тот, у кого есть возможность обдумать и простор для выбора, удержит свою душу от соблазна прежде, чем начать сражение и столкновение с трудностями. Поэтому пусть они представят себе те тяжелые грехи, которые последуют за этим упрямством. Это они отнимут сон у глаз и душу у тел и [нарушат] должный порядок в имуществе. Поэтому не нужно соприкасаться с опасностями бедствий и стремиться к нежелательным последствиям.

Когда их стали увещевать, «они вкладывали свои пальцы в уши, и закрывались платьем, и упорствовали, и гордо /262/ превозносились»[826].

К нам вышел ра'ис Джамал ад-Дин ал-Куми со своими детьми, и мы потеряли надежду [договориться] с чернью. Прибыл султан и остановился в одном из садов [Гянджи]. От нас к ним стали идти посланцы, даруя им пощаду и обещая прощение и милость. Даже скала смягчилась бы от того, что им обещали, но на их души это не повлияло, так как на уме у них [было другое]. А их Бандар продолжал упорствовать в своем невежестве «превознесением на земле и ухищрением зла. Но злое ухищрение окружает только обладателей его»[827].

Затем они не ограничились этим и в один из дней даже вышли, чтобы сразиться, и стали против [нас], задираясь. Они добрались к ограде сада и выпустили несколько стрел по султанскому шатру. Султан тотчас же вскочил на коня вместе со своими приближенными. Он убедился, что их не отвратить от упрямства ни проповедью, ни справедливостью, так как для проповеди есть другие, [достойные] люди.

И поистине, кротость юноши там, где она неуместна, — это невежество[828].

Затем султан бросился на них с отрядом из своих личных слуг. Этот отряд был как край чаши, где приютились дьяволы-всадники, молодые и сильные демоны-тюрки, которые защищали свои тела щитами, а из-за них виднелись сердца, жаждавшие мщения. Они отважно вступили в бой, побуждая смерть покинуть свое логово, атаковали напавших, и за наваленными телами и головами [вскоре] стало видно, как те отступают. Они бежали куда глаза глядят, будто стадо овец, испуганных волками, или как пичужки, разлетающиеся от напавшего на них орла. Всадники смешались с пешими и нападающие с защищающимися.

Султан ворвался вместе с ними в город, так как чернь скучилась и толкотня у ворот [была такая], что султан сумел воспрепятствовать им закрыть их. Войска хотели грабить город, но им запретили [это].

Затем султан вызвал к себе знатных и именитых людей города. Он приказал им, чтобы переписали имена главарей черни и зачинщиков смуты. Они указали ему имена тридцати человек из них, хотя в смуте участвовали добрый и злой и она объединила тех, кто терпел ущерб /263/ от государства, и тех, кто имел [от него] пользу. Ведь толпа подобна стаду, в котором следуют друг за другом и один может возглавить тысячи.

Султан приказал отрубить голову тем тридцати у ворот цитадели, и их тащили за ноги к воротам города и главным местам кварталов.

Что касается Бандара, который особенно усилил смуту и разбил султанский трон, установленный здесь еще Мухаммадом ибн Малик-шахом[829], то он был жестоко казнен и его тело было изрублено в куски.

Султан находился в Гяндже семнадцать дней, ожидая, что покажут [события], пока не было принято решение выехать. Согласились на том, что нужно просить у ал-Малика ал-Ашрафа Мусы помощи против татар. Султану это посоветовали Утур-хан и группа трусливых [ханов и эмиров]. Султан внешне был согласен, но в душе был против них. Он направился в Хилат по дороге через Килакун, и набеги [снова] перевернули вверх дном страну грузин там, где еще что-то оставалось.

Султан продолжал посылать своих послов к ал-Малику ал-Ашрафу, призывая [его] на помощь, хотя здравый смысл отвергал это как нечто невероятное. Увы! Поистине, ненависть, если овладевает душами, остается [навсегда], а иногда передается по наследству. Ведь тот, кто просит у разгневанного помощи против врага, подобен ищущему убежища от палящего зноя в огне!

Когда ал-Малик ал-Ашраф узнал, что к нему посланы послы с просьбой о подкреплении и о выступлении против врагов, он отправился в Египет[830] и оставался там. А послы султана не могли идти дальше и собрались в Дамаске. К ним поступали письма ал-Малика ал-Ашрафа, который сообщал, что «мы скоро прибудем из Египта с его войском на службу к султану».

Обещания сияют, как мираж в пустыне безлюдной!

И так изо дня в день и из месяца в месяц!

Да! Когда султан на своем пути достиг крепости Бджни, где находился Авак, сын Иване ал-Курджи, он остановился напротив крепости на час. В это время из крепости вышел Авак и издали поцеловал землю. Затем он ушел [в крепость] и прислал султану подарки.

Когда они достигли Валашджирда, /264/ люди стали жаловаться на сильную жару и отсутствие дождей и на вред, который приносили мухи людям и животным, и они решили вызвать дождь с помощью имевшихся у них камней, [вызывающих дождь][831]. Поистине, мы не признавали этого совершенно, но потом мы несколько раз видели, как судьба помогла их действию. И может быть, это соблазн и заблуждение, но так же заблуждались и те, кто был очевидцем до них.

Султан сам проводил действие с камнями в дни пребывания перед Валашджирдом. Затем пошли дожди и стали идти ночью и днем, так, что людям это надоело и они стали раскаиваться в совершенном колдовстве. К султанскому шатру стало трудно добраться из-за непролазной грязи. Я слышал, как Дайа-хатун говорила: «Я сказала султану: “Ты как будто властелин мира (худаванд-и 'алам)! — а люди обращались к нему только так, — но в вызывании дождя ты не искусен, ведь ты уже навредил людям обилием твоих дождей. Другие, кроме тебя, вызывали дождь только в необходимом количестве”.

Султан ответил: “Дело обстоит не так, как ты думаешь. Это действие — результат старания, а мое усердие не может сравниться с усердием кого-либо из моих гулямов”».

Затем к нему прибыло письмо от Мухтасс ад-Дина — главного посла из отправленных к ал-Малику ал-Ашрафу. Это письмо лишило султана надежды на содействие [ал-Малика ал-Ашрафа] и прекратило ожидания его помощи. [Посол писал], что ал-Малик ал-Ашраф вернется из Египта только тогда, когда решится дело султана с татарами в ту или другую сторону: или [султанская] держава будет мощной и почитаемой, или сражение закончится крахом всех надежд. Пусть султан заботится о своих делах, не ожидая ответов от своих послов.

Султан после этого послал меня к ал-Малику ал-Музаффару Шихаб ад-Дину Гази ибн ал-Малику ал-'Адилу Абу Бакру ибн Аййубу, чтобы я призвал его самого с войсками и с правителями [областей] вокруг него, такими, как правители Амида и Мардииа. Он сказал: «Если они явятся, то не нужна будет помощь ал-Малика ал-Ашрафа» — и добавил: «Передай ал-Малику ал-Музаффару следующее: “Спеши ко мне на помощь и пособи мне при нападении татар. И поистине, если Аллах, да возвысится Его имя, дарует мне победу над ними, я отдам тебе во владение такие земли, что Хилат с его окрестностями, на которые позарился твой брат, покажутся незначительными и у него не будет [таких] по размерам”».

/265/ Такую миссию он [возложил на меня] в присутствии всех ханов и эмиров. А когда собрание опустело, султан сказал мне: «Мы никогда не сомневались в том, что они не помогут нам и не предпочтут нашей победы над врагом. И не надо жаловаться тому, кто немилосерден. Что же касается этих — он имел в виду тюрок из его эмиров, предводителей его войск и вельмож, — то они питают себя тем, чем нельзя соблазняться, — ложными надеждами, что они избегнут тяжелой войны. Этим своим желанием они внесли путаницу в наши цели. Поэтому мы и избрали тебя послом, чтобы ты вернулся от того, к кому ты был послан, в отчаянии, после которого нет надежды. После [этого] мы направимся в Исфахан, ведь только там мы сможем усилиться и опериться».

До моего отъезда [султан] послал шесть тысяч всадников, которые напали на города Хартберт, Арзинджан и Малатию и в результате вернулись, отягощенные добычей, после чего два десятка овец продавали за динар. Он сделал это потому, что был разгневан на 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада за его постоянные требования в письмах в отношении Хилата и за то, что он склонился к ал-Малику ал-Ашрафу, оставив султана. Султан не знал, как обращался вазир [Шараф ал-Мулк] с послами ['Ала' ад-Дина], что привело к утрате доверия и злу в глубине души[832].

После того как я передал послание ал-Малику ал-Музаффару, тот сказал: «Поистине, клятва, которую я дал султану, подобна клятве, которую я дал 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду. Я узнал о нападении на его страну и о том, что было доставлено к султанскому шатру из награбленного. Что предохраняет нас от подобного нападения? Ведь обе клятвы одинаковы! Но при всех обстоятельствах я не могу высказать свое мнение независимо, так как считаюсь одним из наместников (на'иб) своих братьев. Как я могу помочь султану без их разрешения? И еще скажу, что количество моих войск по сравнению с войском султана подобно заливу по сравнению с морем или одинокому всаднику рядом с бесчисленной массой. Что касается правителей Амида и Мардина, то они не [станут] слушать меня и не последуют моему приказу. Для нас не тайна, что они вели переписку с султаном, поэтому пусть султан испытает их намерения присоединиться к нему и их искренность в деле помощи султану против /266/ татар. Пусть он узнает, что их обещание — лицемерие, не заслуживающее веры, и пустая бессмыслица. А ал-Малик ал-Ашраф заботится о том, чтобы служить султану, он стоит на своем слове и отправился в Египет лишь для того, чтобы доставить [египетские] войска на султанскую службу».

Глава 105

Рассказ о записке, попавшей из Хилата в Майафарикин[833], сообщающей о том, что татары переправились в Беркри в поисках султана, и о моем возвращении от ал-Малика ал-Музаффара

Когда я прощался с ал-Маликом ал-Музаффаром, из Беркри пришла записка, в которой упоминалось, что татары переправились к городу, разузнавая вести о султане, следуя за ним по пятам. Ал-Малик ал-Музаффар отослал эту записку мне и сказал: «Люди уже переправились к окрестностям Хилата и разыскивают султана, и в эти дни встреча между ними неизбежна. Как ты думаешь, не остаться ли тебе у меня, и мы увидим, что произойдет».

Я прочел: «“Не равняются сидящие из верующих, не испытывающие вреда, и усердствующие на пути Аллаха”[834]. Я не дороже, чем султан, и не из числа тех, которые избрали [жребием] жизнь после него».

Когда я пришел к нему для прощания, я сказал ему: «Возможно лишь одно из двух положений — [дело обернется] либо в пользу султана, либо против него. И безразлично — любое из них обернется для вас раскаянием и будет иметь следствием порицание». Он спросил: «Как это так?» Я ответил: «Если [победа] будет за султаном, то вы, отказавшись помогать ему, можете расходовать все сокровища земли, чтобы удовлетворить его, но это будет бесполезно. А если [обстоятельства] окажутся против него, то вы вспомните о нем, когда испытаете соседство татар, но сожаление уже не поможет». Он сказал: «Я не сомневаюсь в правоте этих слов, однако сам я подвластен».

Затем я расстался с ним и поскакал в сторону Хани[835], потому что непрерывно поступающие сведения говорили о появлении султанских знамен на границах Джабахджура[836]. На закате солнца я остановился в селении под названием Магара («пещера») покормить лошадей, чтобы затем продолжать путь всю ночь. [Здесь] я задремал и увидел сон, как будто моя голова лежит у меня на коленях, а волосы на голове и борода исчезли, как будто /267/ сгорели. Затем я во сне же истолковал свой сон и сказал самому себе: «Голова — это султан: он погибнет и не спасется. Борода означает султанских жен: они станут невольницами в плену, а волосы — это имущество, которое будет уничтожено». То, что я увидел, привело меня в ужас, и я проснулся в испуге. Я продолжал ехать, и печаль овладела мной так, что я всю ночь молчал, пока не прибыл в Хани. Там, в долине, я застал войсковой обоз и жен воинов. Я узнал, что султан находится в засаде в Джабахджуре и что ему сообщили о прибытии татар. А Кокэ Беджкем (?) — один из татарских эмиров, предводитель тысячи всадников, — покинул татар и перешел к султану, опасаясь за свою жизнь из-за совершенного им проступка, и сообщил ему (султану), что татары подковали лошадей, чтобы преследовать султана, где бы он ни был. Он посоветовал султану оставить добычу на пути татар, а самому скрыться в засаде, пока они займутся [этой] приманкой, и руками мщения напоить их из чаши смерти. Его совет был здравым, и султан снарядил Утур-хана — а он его всегда отличал и приближал, считая, что его верность и храбрость не требуют испытания и не нуждаются в доказательстве, — во главе четырех тысяч всадников в качестве авангарда. Он приказал Утур-хану увлечь за собой татар, когда они приблизятся, чтобы они потянулись к логову смерти и пришли к месту раскаяния. Но упомянутый (Утур-хан) возвратился и сообщил, что татары отошли от границ Маназджирда. Это была ложь, продиктованная ему его слабостью, трусостью и страхом перед предстоящим концом. Да!

Когда пришла весть о султане и о его засаде в Джабахджуре, я направился на службу к нему. Я встретил его по дороге, когда он возвращался к обозам. Он первый заговорил со мной, спросив, каков ответ на [его] послание. Я повторил ему все, что услышал от ал-Малика ал-Музаффара, а затем упомянул о записке и переправе татар к Беркри.

Он рассказал мне о прибытии Кокэ Беджкема и о том, как тот сообщил ему об их готовности напасть на него, рассказал мне и всю историю о засаде и о том, как возвратился авангард, сообщив об отходе татар от Маназджирда. Я ответил: «То, что они возвратились после того, как выступили с намерением встретиться в бою, очень странно!» Султан сказал: «Это не удивительно потому, что татары выехали, чтобы сразиться с нами в области Хилата, а когда узнали, что мы находимся в центре страны аш-Шам, то подумали, что [ее правители] вступили в союз с нами и присоединились к нам, поэтому они вернулись». Но я прекратил разговор, так и не согласившись [с ним], считая невозможным, что татары возвратились, не сразившись.

/268/ Глава 106

Рассказ об остановке султана в округе Амида и о его решении направиться в Исфахан. Отказ от этого мнения после прибытия посла правителя Амида ал-Малика ал-Мас'уда. Нападение татар на султана утром второго дня после его прибытия

Когда султан остановился в городе Хани, он вызвал к себе ханов и эмиров и попросил [меня] повторить ответ на его послание. Я прочел им знамения безнадежности и дал им знать, что они бьют по холодному железу, и о том, что нет ни помощника, ни пособника. Затем они договорились о том, что оставят свои обозы в Дийар-Бакре и направятся налегке с дорогими им женщинами и детьми в Исфахан, так же как они и ранее направлялись туда, уставшие и разбитые, а он (Исфахан) прибавлял силы усталому и ободрял удрученного.

Затем, на второй день после этого, прибыл 'Алам ад-Дин Санджар по прозвищу Касаб ас-Суккар — посол от правителя Амида — с письмом, которое содержало изъявление службы и подчинения. Он соблазнял [султана] походом на ар-Рум, подстрекая его к захвату этой страны, и писал: «Поистине, [ар-Рум] — достижимая цель для султана, и он, как только направится туда, овладеет страной, не имея соперников, и будет править им беспрепятственно. А если султан победит малика ар-Рума и будет опираться на дружественных кыпчаков, которые желают [служить] ему, то татары будут бояться его, и [этим] будет достигнута победа».

Далее в письме он упоминал, что если султан решится на это, то он сам прибудет к нему с четырьмя тысячами всадников и не оставит [султанской] службы, пока это государство не будет подчинено и не станет частью султанских владений.

Правитель ар-Рума в том году возбудил гнев в душе правителя Амида ал-Малика ал-Мас'уда, захватив несколько его крепостей.

Султан благосклонно отнесся к его словам, отступив от принятого прежде намерения идти к Исфахану. Он направился в сторону Амида и остановился у моста близ города. Его можно было сравнить с утопающим, который, не умея плавать, хватается за соломинку. Он пил в ту ночь[837] и опьянел, и у него из-за опьянения закружилась голова и затруднилось дыхание, и [было видно, что] отрезвление наступит только тогда, когда протрубит труба и «будет изведено то, что в могилах»[838].

Глубокой ночью к султану пришел один /269/ туркмен и сказал: «Я видел на твоей вчерашней стоянке войска, одежда которых не похожа на одежду твоих войск, с конями, большая часть которых серой масти». Но султан уличил его во лжи и сказал: «Это выдумка тех, кому не нравится наше пребывание в этой стране». И он продолжал наслаждаться всю ночь до рассвета, а утром он и его войска были окружены татарами.

Он пожелал им доброй ночи, и был им постелью шелк,

а пришел к ним утром — ложем их стала пыль.

И те из них, у кого в руках было копье,

стали подобны тем, у кого руки окрашены хной.

Выпали зародыши из слабого чрева,

и [верблюдица] выбросила недоношенного из утробы[839].

И они (войска султана) были рассеяны руками Сабы по странам подобно тому, как распространяются притчи.

Я долго сидел в ту ночь, составляя письма, но в конце ночи меня одолел сон, и я не чувствовал ничего до тех пор, пока меня не разбудил гулям, закричав: «Вставай! Наступил Судный день!» Я быстро оделся и поспешно вышел, оставив в жилище все, что имел, и произнес:

Если мы вернулись, [сохранив] невредимыми благородные души,

которые надеялись на доброе, но обманулись в надеждах,

То наши души — наилучшая добыча. Поистине, они возвращаются,

и в них — их достоинство и стыд.

Когда я сел на коня, то увидел отряд татар, окруживший шатер султана, а он, пьяный, все еще спал. Но вдруг появился Ур-хан со своим знаменем и воинами и напал на них, отогнав их от шатра. Несколько слуг султана вошли [в шатер], взяли султана за руку и вывели. Он был в белой рубашке, его усадили на коня и ускакали. В это время он вспомнил только о малике Фарса, дочери атабека Са'да.

Он приказал Дамир-Кыйыку (Железное Шило) и амир-шикару Дорт-Аба отправиться к ней и служить ей там, где она окажется после бегства.

Когда султан увидел, что его преследует погоня татар, он приказал Ур-хану отделиться от него со своими войсками, чтобы татары стали преследовать его с отрядом, а сам султан смог бы освободиться от них. Это была его ошибка. Ведь когда Ур-хан отделился от него, к нему тут же присоединилось немало крепких воинов, а когда он достиг /270/ Ирбила, то с ним было четыре тысячи всадников, и он направился в Исфахан. Он владел им некоторое время, пока на город не напали татары[840]. После этого Ур-хан до этого года, то есть до шестьсот тридцать девятого года[841], находился под стражей в Фарсе.

Несколько человек из тех, кто остался с султаном после того, как он отделился от Ур-хана, такие, как Утур-хан, амир-ахур Талсаб (?) и табунщик Махмуд ибн Са'д ад-Дин, рассказывали мне следующее. Когда султан отделился от Ур-хана, он направился к укреплениям Амида, а погоня — вслед за ним. Амид в это время был в смятении, и жители его думали, что хорезмийцы хотят поступить с ними вероломно. Поэтому они стали биться с султаном, бросали в него камни и прогнали его прочь.

Когда он потерял надежду войти в город, он уклонился влево от города, а к нему присоединилось около сотни всадников из числа верных людей. Затем страх забросил его вместе с ними к границам ал-Джазиры[842], где были укрепленные проходы, но ему воспрепятствовали пройти туда, а те, кто жаждал [схватить султана], уже ожидали его в ущельях. Некоторых из них убил шихна Хамадана Сарир-Малик.

Потом Утур-хан посоветовал султану возвратиться назад и сказал: «Самый безопасный путь сегодня — это путь, по которому к нам шли татары». И он вернулся, следуя его мнению, так что его гибель была подстроена им (Утур-ханом) со всех сторон. Султан добрался до одного из селений Майафарикина и сошел с коня на току, а коней отпустил пастись, чтобы затем выехать. [В это время] Утур-хан оставил его из-за своей трусости и малодушия. Он (Утур-хан) надеялся на то, что в переписке между ним и ал-Маликом ал-Музаффаром Шихаб ад-Дином Гази был уговор, который утверждал верность и взаимное уважение между ними, но стал свидетельством горечи в их согласии и призрачности их дружбы. В дальнейшем Утур-хан был схвачен и находился в заточении, пока его не затребовал ал-Малик ал-Камил, что произошло в год овладения им Амидом. Он вызвал его к себе, в Египет, там он упал с крыши и умер.

Султан же оставался на току, и ночь укрыла его от всех врагов, пока на заре опять не появились татары. Он тут же вскочил на коня, а большая часть [его] отряда не успела сесть на коней и была перебита.

Глава 107

Рассказ о том, что произошло с султаном и каков был конец его дела

Когда нападение [татар] разлучило меня с султаном, я после этого в течение трех дней прятался в пещере, и наконец страх забросил меня в Амид. Затем, после двухмесячного пребывания в Амиде, где мне нельзя было /271/ выходить, я попал в Ирбил, а позже, после различных невзгод и беспрестанных несчастий, попал в Азербайджан. Затем, претерпев трудности, нужду и безденежье, я оказался полуголым в Майафарикине. И в каком бы месте в султанских странах я ни останавливался, люди везде распространяли слух о том, что султан жив, собрал свои войска и готовится в поход. Эти известия были ложны, а надежды — обманчивы, их порождала любовь [к султану] и создавала преданность и покорность ему. [Я слышал все это], пока не вернулся в Майафарикин и не убедился, что он погиб. Тогда я почувствовал отвращение к жизни и упрекал судьбу за свое спасение. Я горько вздыхал и говорил: «О, если бы господь Мухаммада [-пророка] не сотворил бы Мухаммада [-автора]!» И если бы возможно было каким-то образом отсрочить время его гибели, то я разделил бы с ним срок моей жизни и выбрал бы для себя в жеребьевке ту стрелу, которая короче. Но когда я подумал, что поводья выбора выхвачены из рук обладателей силы, то сказал с печалью в душе и пылающим углем в сердце:

Я предсказывал, что после тебя разгорится пламя,

и полным было после тебя, о Кулайб, собрание!

Они обсуждали обстоятельства каждого несчастья,

а если бы ты присутствовал при этом — не промолвили бы слова[843].

Когда татары напали на него (султана) в селении, как мы об этом уже говорили, его спутники, попавшие в плен, сообщили татарам, что это был султан. Они тотчас же отрядили погоню, послав вслед за ним пятнадцать всадников. Двое из них догнали его, но он убил их, а остальные потеряли надежду захватить его и вернулись.

Затем султан поднялся на гору, где курды стерегли дороги с целью захвата добычи. Они, по своему обычаю, поймали султана и ограбили, как они делали это и с другими захваченными ими [людьми]. Когда они хотели его убить, он по секрету сказал их вожаку: «Я в самом деле султан, и не спеши решать мою судьбу. У тебя есть выбор: или доставь меня к ал-Малику ал-Музаффару Шихаб ад-Дину, и он вознаградит тебя, или отправь меня в какую-либо мою страну — и ты станешь князем».

И человек согласился отправить его в его страну. Он отвел его к своему племени, в свое селение[844] и оставил его у своей жены, а сам пошел в горы, чтобы привести лошадей.

Во время отсутствия этого человека вдруг появился презренный негодяй — курд с копьем в руке. Он сказал женщине: «Что это за хорезмиец? И почему вы его не убили?» Она ответила: «Об этом нечего говорить, мой муж пощадил его, узнав, что он /272/ султан». Курд ответил: «Как вы поверили ему, что он султан? У меня в Хилате погиб брат, который лучше его». И он ударил его копьем так, что другого удара не потребовалось, и отправил его душу в вечный мир.

Так злодей пренебрег правом своего предводителя и обагрил землю запретной кровью. И было этим [деянием] разорвано сердце времени, пролит напиток судьбы, из-за него опустились знамена веры и разрушено здание ислама. Разверзлось небо, молнии которого видели сыны веры, а безбожные и неблагородные боялись его мечей.

И сколько сражений он дал в разных краях земли, вырвался в них из клыков смерти и освободился из пасти бедствий! А когда пришло его время, гибель могучего льва случилась от лап лисиц. И лишь всевышнему Аллаху жалуются на беды времени и превратности судьбы! Да!

Через некоторое время ал-Малик ал-Музаффар послал [людей] в те горы, и они собрали вещи султана, взяли его коня, седло, его знаменитый меч и палочку, которую он вставлял в свои волосы. Когда все это было доставлено, все присутствующие из числа его приближенных, находившихся с ним в те дни, такие, как Утур-хан, амир-ахур Талсаб и другие, засвидетельствовали, что это — вещи, взятые у него. Он послал также за останками султана, и они были доставлены и погребены[845].

Поистине, этот преступивший право негодяй причинил великое несчастье и оставил сей мир без него осиротевшим.

О тот, кто заставлял кровь литься из шей врагов!

После твоей гибели ты заставил глаза плакать кровью.

Если превратности судьбы погубили его,

посмотри же на державу и на ислам:

Вера опорочена, и государство разбито,

и отрезана веревка величия и славы.

Глава 108

Кое-что о поведении султана, его качествах, его указах, о том, как он обращался и как обращались к нему от имени халифа и других государей

Он был смуглым, небольшого роста, тюрком по речи и по выражениям, но говорил также и по-персидски. Что касается его храбрости, то, чтобы сказать о ней, достаточно упомянутых мной его битв. Это был лев среди львов и самый отважный среди своих смельчаков-всадников. /273/ Он был кротким, не сердился и не бранился. Он был серьезен, никогда не смеялся, а только улыбался и не был многословен. Он любил справедливость, однако время смуты, с которой он встретился, возобладало, [изменив его нрав]. Он любил облегчать жизнь подданных, но правил во время упадка и поэтому прибегал к насилию.

[Джалал ад-Дин] обычно писал халифу в первое время после прихода из Индии, хотя между ними и была неприязнь, как при его отце: «Его (халифа) послушный слуга Манкбурны, сын султана Санджара». А когда халиф облачил его в Хилате в почетные султанские одежды — как мы упоминали об этом, — он писал ему: «Его (халифа) раб» — и обращался к нему [со словами]: «Господину и покровителю нашему, Эмиру верующих, имаму муслимов, халифу Посланника господа обоих миров, имаму Машрика и Магриба, высочайшей вершине из рода Лу'аййа ибн Галиба».

[Джалал ад-Дин] писал в посланиях 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду и государям Египта и аш-Шама полное свое имя и имя своего отца, называя себя султаном, и не писал ничего такого, что было в обычае, как-то: «слуга», «возлюбленный» или «брат».

Его знак на указах был: «Помощь только от одного Аллаха!» Если он переписывался с Бадр ад-Дином, правителем Мосула, и с подобными ему, то ставил этот знак самым красивым почерком. Калам для написания знака был расщеплен на две части, чтобы [линии] знака были толстыми.

К нему обращались от халифа вначале, после его прихода из Индии, так: «Высокочтимый господин хакан», но он постоянно просил обращаться [к нему] только как к султану, однако они не соглашались на это, так как, по обычаю, никто так не обращался к предшествовавшим великим властелинам. А когда он стал на этом настаивать, то они титуловали его, уже после облачения в почетные одежды, так: «Высокочтимый господин шахиншах».

Он погиб в середине шавваля шестьсот двадцать восьмого года[846], и это было величайшее несчастье. Даже если бы заря разорвала из-за этого свое покрывало, то была бы права, ведь это самое большое горе! И если бы луна покрыла свой лик царапинами, то беда заслуживала этого, и небеса могли бы одеться в траур, а звезды — превратиться в пепел. Я думаю, что если они встретились ночью, то горько причитали и оплакивали горе чем дальше, тем больше. И как будто Абу Таммам имел в виду именно его, когда сказал:

/274/ Разве не на пути Аллаха тот, перед кем закрылись

ущелья этого пути и открылся просвет!

Юноша пал под ударами копья и меча,

но смерть его обернулась победой, хотя победа миновала его.

Он не умер, пока не погибло лезвие его меча

от удара и не поднялось над ним темное копье.

На трясину смерти он крепко поставил ногу —

и сказал: «Под изгибом твоей ступни Судный день!»

Он ушел утром, и благословение осенило его плащом,

он не сошел с пути, пока наградой ему не стал саван.

Он облачился в одежды смерти, обагрив их кровью,

но еще ночь не скрыла их, а они стали зеленой тафтой.

Он ушел в чистом одеянии, и не было такого клочка земли,

который в день его смерти не жаждал бы стать его могилой!

Да будет приветствие Аллаха уделом твоим! Поистине, я

увидел вольного благородного, лишенного жизни![847]

Да успокоит его Аллах милостью, прохлаждающей его душу и освещающей его могилу, и да признает его усердие в защите веры Аллаха и его старания ради Аллаха! Да осенит его Аллах разными Своими благами, как об этом просит молитва, проистекающая от чистой любви и дружбы, и о чем льются [мои] слезы верности и преданности!

О мой друг, навеки, навеки!

То, что меня тревожит, — долгая забота!

Нас постигла [утрата] сокровища, а тот,

кто был имамом вчера, [награжден] достаточным богатством.

Разве могила, в которой [помещен] щит [от] безбожников

в сырой земле, не изменит ее лик?

Он уже раньше был украшением престола,

и его ум был преисполнен проницательности!

Скольких главенствующих погребла под собой земля!

Скольких постигла гибель — самая страшная из бед![848]

Хвала Аллаху, который Своей милостью делает совершенными блага и по Его велению возникли земля и небеса. Да благословит Аллах господина нашего Мухаммада и его род наилучшими молитвами и благороднейшими приветствиями и да дарует ему благополучие до [самого] Судного дня!

Конец. Оригинал написан в году шестьсот шестьдесят шестом, в месяце сафаре (?)[849].

Список использованных источников и литературы

Источники

Абу-л-Гази. — Кононов А. Н. Родословная туркмен. Сочинение Абу-л-Гази, хана хивинского. М.—Л., 1958.

Абу Таммам. — Абу Таммам. Диван. Каир, 1361 г. х.

Абу-л-Фида'. —Абу-л-Фида'. Ал-Мухтасар фи ахбар ал-башар. Т. 1—2. Ч. 1—4. Каир, 1325 г. х.

Абу Шама. — Абу Шама Шихаб ад-Дин ал-Макдиси. Китаб ар-Раудатайн фи ахбар ад-даулатайн ан-нурийа ва-с-салахийа. Т. 1. Ч. 1—2. Каир, 1956.

Абу Шама. Зайл. — Абу Шама. Зайл 'ала-р-Раудатайн. Каир, 1947.

Ал-'Айни. — Ал-'Айни Бадр ад-Дин. 'Икд ал-джуман фи та'рих ахл аз-заман. Рук. ЛО ИВАН С 350. — Краткий каталог, ч. 1, № 9356, т. II—IV.

Аксараи. — Аксараи Махмуд. Мусамарат ал-ахбар ва мусайарат ал-ахйар. Изд. О. Турана. Анкара, 1944.

Армянские источники. — Армянские источники о монголах: Извлечения из рукописей XIII—XIV вв. Пер. с древнеарм. А. Г. Галстяна. М., 1962.

'Ауфи. — 'Ауфи Мухаммад. Лубаб ал-албаб. Т. 1—2. Тегеран, 1333 х. с.

Афлаки. — Афлаки Ахмад. Манакиб ал-'арифин. Т. 1. Изд. Тахсина Язычи. Стамбул, 1973.

Ал-Байдави. — Ал-Байдави Насир ад-Дин. Низам ат-таварих. Хайдарабад, 1930.

Ал-Байхаки. — Ал-Байхаки Абу-л-Фадл. Та'рих ал-Байхаки. Каир, 1954.

Ал-Бакуви. — Ал-Бакуви 'Абд ар-Рашид. Талхис ал-асар ва 'аджа'иб ал-малик ал-каххар. Пер. с араб. З. М. Буниятова. М., 1970.

Бар Эбрей. — Abu't Farac (Bar Hebraeus). Abu'l Farac Tarihi. Turkceye ceviren Omer Riza Dogrul. C. 1, 2. Ankara, 1945, 1950.

Ал-Бируни. — Ал-Бируни. Собрание сведений для познания драгоценностей (Минералогия). Пер. с араб. А. М. Беленицкого. М., 1963.

Битлиси. — Битлиси Шараф ад-Дин. Шараф-наме. Т. 1. Пер. с перс. Е. И. Васильевой. М., 1967.

Ал-Бундари. — Ал-Бундари (ал-Исфахани). Зубдат ан-нусра ва нухбат ал-усра. Лейден, 1889.

Ал-Бухтури. — Ал-Бухтури Абу 'Убайда. Китаб ал-Хамаса. Бейрут, 1963.

Вардан. — Всеобщая история Вардана Великого. Пер. с древнеарм. Н. Эмина. М., 1862.

Гандзакеци, Тер-Григорян. — Гандзакеци Киракос. История. Пер. с древнеарм. Т. И. Тер-Григоряна. Баку, 1946.

Гандзакеци, Ханларян. — Гандзакеци Киракос. История Армении. Пер. с древнеарм., предисл. и коммент. Л. А. Ханларян. М., 1976.

Гаффари. — Гаффари Гази Ахмад. Джахан-Ара. Рук. Британского музея. Or. № 141.

Ал-Джувайни. — The History of the World-Conqueror by 'Ala' ad-Din 'Ata'-Malik Juvaini. Transi. from Persian by J. A. Boyle. Vol. 1—2. Manchester, 1958.

Ал-Джувайни. Ступени совершенствования. — Мунтаджаб ад-Дин Бади Атабек ал-Джувайни. Ступени совершенствования катибов (Атабат ал-катаба). Пер. с перс., введ. и коммент. Г. М. Курпалидиса. М., 1985.

Ал-Джузджани. — Jawzjani. Tabakat-i Nasiri. Transi. from Persian by H. G. Raverty. Vol. 1—2. Calcutta, 1881.

Аз-Захаби. — Аз-Захаби Шамс ад-Дин. Дувал ал-ислам. Т. 1—2. Хайдарабад, 1364 г. х.

Ибн Аби Усайби'а. — Ибн Аби Усайби'а. 'Уйун ал-анба' фи табакат ал-атибба'. Ч. 1—3. Бейрут, 1972.

Ибн ал-Адим. — Ибн ал-Адим. Зубдат ал-халаб фи та'рих Халаб. Т. 3. Бейрут, 1968.

Ибн ал-Асир. — Ибн ал-Асир 'Изз ад-Дин. Ал-Камил фи-т-та'рих. Т. 1—9. Каир, 1348 г. х.

Ибн ал-Асир. Раса'ил. — Ибн ал-Асир Дийа' ад-Дин. Раса'ил. Бейрут, 1959.

Ибн Биби. — Ibn Bibi. Anadolu Selcuklu Devleti tarihi. Ibn-i Bibinin farsca muhtasar Selcuknamesinden turkceye cevireni M. Nuri Gencosman. Ankara, 1941.

Ибн ал-Варди. — Ибн ал-Варди. Татиммат ал-мухтасар фи ахбар ал-башар. Т. 1—2. Неджеф, 1969.

Ибн Васил. — Ибн Васил. Муфарридж ал-куруб фи ахбар бани Аййуб. Т. 1—3. Каир, 1953—1960.

Ибн Васил, рук. — Ибн Васил. Муфарридж ал-куруб фи ахбар мулук бани Аййуб. Рук. биб-ки Сюлеймание в Стамбуле, № 119.

Ибн ал-Джаузи. — Ибн ал-Джаузи. Ал-Мунтазам фи та'рих ал-мулук ва-л-умам. Т. 8—10. Хайдарабад, 1359 г. х.

Ибн ал-'Ибри. — Ибн ал-'Ибри. Та'рих мухтасар ад-дувал. Бейрут, 1958.

Ибн Исфандийар. — Ибн Исфандийар. Та'рих-и Табаристан. Т. 1—2. Тегеран, 1320 х. с.

Ибн Исфандийар, Браун. — Ibn Isfandiyar. An Abridged Translation of the History of Tabaristan compiled about A. H. 613 (A. D. 1216) by Muhammad ibn Isfandiyar. Transl. by Edw. Brown. Leyden—London, 1905.

Ибн ал-Каланиси. — Ибн ал-Каланиси. Зайл та'рих Димашк. Бейрут, 1908.

Ибн Касир. — Ибн Касир. Ал-Бидайа ва-н-нихайа. Т. 12, 13. Бейрут, 1966.

Ибн ас-Са'и. — Ибн ас-Са'и. Ал-Джами' ал-мухтасар фи 'унван ат-таварих. Т. 9. Багдад, 1934.

Ибн Тагриберди. — Ибн Тагриберди. Ан-Нуджум аз-захира фи мулук Миср ва-л-Кахира. Т. 5—7. Каир, 1935.

Ибн ал-Фувати. — Ибн ал-Фувати. Талхис маджма' ал-адаб фи му'джам ал-алкаб. Т. 4. Ч. 1—4. Дамаск, 1962—1968; т. 5. Лахор, 1932.

Ибн ал-Фурат. — Ибн ал-Фурат. Та'рих. Басра, 1967.

Ибн Халдун. — Ибн Халдун. Ал-'Ибар ва-д-диван ал-мубтада' ва-л-хабар. Ч. 5. Бейрут, 1959.

Ибн Халликан. — Ibn Khallikan's Biographical Dictionary. Transl. from the Arabic by Mac G. de Slane. Vol. 1—4. P., 1842—1871.

Ибн Шаддад. — Ибн Шаддад. Сират Салах ад-Дин. Каир, 1317 г. х. История и восхваление. — История и восхваление венценосцев. Пер. с груз. К. С. Кекелидзе. Тб., 1954.

История Грузии. — Histoire de la Georgie. Trad. par M. F. Brosset. Vol. 1. St.-Pbg., 1850.

Ал-Исфахани 'Имад ад-Дин. — Ал-Исфахани 'Имад ад-Дин. Харидат ал-каср ва джаридат ал-'аср. Багдад, 1955.

Ал-Исфахани Камал ад-Дин. — Ал-Исфахани Камал ад-Дин. Куллийат. Бомбей, 1307 г. х.

Ал-Йазди. — Ал-Йазди. Ал-'Урада фи-л-хикайат ас-салджукийа. Лейден, 1959.

Йакут. — Йакут ал-Хамави. Му'джам ал-булдан. Т. 1—8. Каир, 1906.

Йакут. Удаба'. — Йакут ал-Хамави. Му'джам ал-удаба'. Изд. Д. С. Марголиуса. Т. 1—7. Лейден—Лондон, 1907—1927.

Ал-Йунини. — Ал-Йунини. Зайл Мир'ат аз-заман. Т. 1—4. Хайдарабад, 1954.

Ал-Казвини Закарийа'. — Ал-Казвини Закарийа'. Асар ал-билад ва ахбар ал-'ибад. Бейрут, 1960.

Ал-Казвини. Гузида. — Казвини Хамдаллах. Тарих-и Гузида. Тегеран, 1399 х. с.

Ал-Казвини. Нузхат. — The Geographical Part of the Nuzhat al-Qulub composed by Hamd-Allah Mustawfi of Qazwin in 740 (1340). Ed. by G. Le Strange. Leyden—London, 1915. Transl. by G. Le Strange. Leyden—London, 1919.

Ал-Калкашанди. — Ал-Калкашанди. Субх ал-а'ша фи ма'рифат ал-инша'. Т. 1—5. Каир, 1914.

Карпини П. и Рубрук Г. — Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. Пер. с лат. А. И. Малеина. М., 1957.

Картлис Цховреба. — Картлис Цховреба. Т. 2. Тб., 1959 (на груз. яз.).

Катиб Челеби. — Катиб Челеби. Кашф аз-зунун. Т. 1—7. Стамбул, 1943.

Ал-Кашани. — Ал-Кашани Абу-л-Касим. Та'рих-и исма'илийа. Тебриз, 1343 х. с.

Ал-Кашгари. — Ал-Кашгари Махмуд. Диван лугат ат-турк. Т. 1—3. Анкара, 1939—1941.

Кермани. Ал-Музаф. — Кермани Афдал ад-Дин. Ал-Музаф ила Бада'и' ал-азман. Тегеран, 1331 х. с.

Кермани. Симт. — Кермани Насир ад-Дин. Симт ал-'ула. Тегеран, 1328 х. с.

Коран. — Коран. Пер. с араб. И. Ю. Крачковского. М., 1963.

Ал-Ма'арри. — Ал-Ма'арри Абу-л-'Ала'. Диван Сакт аз-занд. Каир, 1383 г. х.

Ал-Майдани. — Ал-Майдани. Маджма' ал-амсал. Т. 2. Каир, 1925.

Ал-Макин. — Ал-Макин. Та'рих ал-муслимин. Лейден, 1925.

Ал-Макризи. — Ал-Макризи. Китаб ас-сулук ли ма'рифат дувал ал-мулук. Т. 1, ч. 1—3; т. 2, ч. 1—3. Каир, 1934, 1936, 1939, 1941, 1943, 1953.

Ал-Мас'уди. — Ал-Масуди. Мурудж аз-захаб. Ч. З. Каир, 1368 г. х.

Мирхонд. — Мирхонд. Раузат ас-сафа'. Т. З, ч. 3; т. 4. Тегеран, 1339 х. с.

Мункуев. — Мункуев Н. Ц. Китайский источник о первых монгольских ханах: Надгробная надпись на могиле Елюй Чу-Цая. М., 1965.

Ал-Мутанабби. — Ал-Мутанабби. Диван. Бейрут, 1958.

Мухаммад ибн Ибрахим. — Мухаммад ибн Ибрахим. Салджукийан ва гузз дар Керман. Тегеран, 1329 х. с.

Мхитар Айриванский. — Хронографическая история, составленная Мхитаром Айриванским. Пер. с древнеарм. К. Патканова. СПб., 1869.

Мэн-да бей-лу. — Мэн-да бей-лу (Полное описание монголо-татар). Пер. с кит. Н. Ц. Мункуева. М., 1975.

Ан-Насави, Буниятов. — Ан-Насави Шихаб ад-Дин Мухаммад. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Пер. с араб. З. М. Буниятова. Баку, 1973.

Ан-Насави, Минуви. — Сират Джалал ад-Дин Манкбурни. Тасниф-и Шихаб ад-Дин Мухаммад Хурандизи Зайдари Насави. Тарджама-и фарси аз асл 'араби дар карн хафтом хиджри бе тасхих ва ба мукаддама Муджтаба Минуви. Тегеран, 1344 х. с.

Ан-Насави, Удас. — Histoire du sultan Djelal ed-Din Mankobirti prince du Kharezm, par Mohammed en-Nesawi. [1]. Texte arabe publie d'apres le manuscrit de la Bibliotheque Nationale par O. Houdas. P., 1891; [2]. Trad, de l'arabe par O. Houdas. P., 1895 (Publications de l'Ecole des langues orientales vivantes. IIIe ser.).

Ан-Насави, Хамди. — Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны ли Мухаммад ибн Ахмад ан-Насави. Мукаддама ан-нашир Хафиз Ахмад Хамди. Каир, 1953.

Нахичевани. — Нахичевани Хиндушах. Таджариб ас-салаф. Тегеран, 1344 х. с.

Низами. — Низами Гянджеви. Хафт пейкар. Тегеран, 1315 х. с.

Ан-Нувайри. — Нихайат ал-араб фи фунун ал-адаб. Та'лиф Шихаб ад-Дин Ахмад б. 'Абд ал-Ваххаб ан-Нувайри. Каир, 1955.

Орбелиан Степанос. — Histoire de la Siounie par St. Orbelian. Trad. par M. F. Brosset. Vol. 1. St.-Pbg., 1864.

Палладий. — Палладий. Си ю-цзи, или описание путешествия на Запад. — Труды членов Российской духовной миссии в Пекине. Т. 4. СПб., 1866.

Ар-Раванди. — Muhammad b. 'Ali b. Suleyman er-Ravendi. Rahat-us-sudur ve ayet-us-surur. Turkceye ceviren Ahmet Ates. C. 1, 2. Ankara, 1957, 1960.

Рашид ад-Дин, Березин. — Сборник летописей. История монголов, сочинение Рашид-Эддина. Введение: о турецких и монгольских племенах. Пер. с перс. И. Н. Березина. СПб., 1858 (ТВОРАО, ч. 5); перс. текст с предисл. и примеч. И. Н. Березина. СПб., 1861 (ТВОРАО, ч. 7).

Рашид ад-Дин, пер. — Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. 1. Кн. 2. Пер. с перс. О. И. Смирновой. М.—Л., 1952; т. 2. Пер. с перс. Ю. П. Верховского. М.—Л., 1960; т. З. Пер. с перс. А. К. Арендса. М.—Л., 1946.

Ас-Са'алиби. — Ас-Са'алиби Абу Мансур. Китаб ал-лата'иф ва-л-ма'ариф. Т. 4. Лейден, 1867.

Ас-Саби. — Ас-Саби Хилал. Установления и обычаи двора халифов. Пер. с араб. И. Б. Михайловой. М., 1983.

Сабинин. — Сабинин М. Полное жизнеописание святых грузинской церкви. Ч. 3. СПб., 1873.

Сабити. — Аснад ва намеха-йи тарихи аз ава'ил дауриха-йи ислами таварих-и 'ахд-и шах Исма'ил Сафави. Та'лиф Саййид 'Али Му'аййад Сабити. Тегеран, 1346 х. с.

Ас-Сам'ани. — Ас-Сам'ани. Китаб ал-ансаб. Лейден—Лондон, 1912.

Самарканди. — Самарканда Даулат-шах. Тазкират аш-шу'ара'. Лондон, 1901.

Ас-Сафади. — Ас-Сафади. Ал-Вафи би-л-вафайат. Т. 7. Висбаден, 1969.

Сибт ибн ал-Джаузи. — Сибт ибн ал-Джаузи. Мир'ат аз-заман фи та'рих ал-а'йан. Т. 8. Ч. 2. Хайдарабад, 1952.

Сибт, изд. Джеветта. — Sibt ibn al-Jawzi. Mir'at az-zaman fi tarih al-a'yan. Ed. by J. RJewett. Chicago, 1907.

Сокровенное сказание. — Козин С. А. Сокровенное сказание: Монгольская хроника 1240 г. Т. 1. М.—Л., 1941.

Сокровенное сказание, Теммиз. — Mongollann gizli tarihi. Turkceye ceviren I. A. Temmiz. Ankara, 1978.

Ас-Субки. — Ас-Субки. Табакат аш-шафи'ийа ал-кубра. Ч. 1. Каир, 1964.

Ас-Суйути. — Ас-Суйути. Та'рих ал-хулафа'. Каир, 1932.

Ал-'Умари. — Ал-'Умари Йасин. Китаб ал-Асар ал-джалийа фи-л-хавадис ал-ардийа. Рук. Британского музея, Or. № 6300.

Ал-Фараздак. — Ал-Фараздак. Диван. Дамаск, 1965.

Фирдоуси. — Фирдоуси. Шах-наме. Калькутта, 1829.

Ал-Хамави Мухаммад. — Ал-Хамави Мухаммад. Ат-Та'рих ал-Мансури (Мансурова хроника). Изд. П. А. Грязневича. М., 1960.

Ал-Хамадани. — Ал-Хамадани Бади'аз-заман. Раса'ил. Миср, 1928.

Ал-Ханбали. — Ал-Ханбали Ибн ал-'Имад. Шазарат аз-захаб фи ахбар ман захаб. Т. 1—8. Каир, 1950.

Хондемир. — Хондемир. Та'рих хабиб ас-сийар фи ахбар афрад ал-башар. Т. 4. Тегеран, 1333 х. с.

Ал-Хорезми. — Ал-Хорезми Абу Бакр. Раса'ил. Константинополь, 1297 г. х.

Ал-Хусайни. — Ал-Хусайни Садр ад-Дин. Ахбар ад-даула ас-салджукийа. Пер. с араб. З. М. Буниятова. М., 1980.

Эберхард. — Eberhard W. Turkistan seyahatnamesi 1218. — TTK(B). 1944, t. 8.

Литература

Ал-'Аззави. Та'риф. — Ал-'Аззави 'Аббас. Та'риф ал-му'аррихин фи 'ахд ал-мугул ва-т-туркман. Багдад, 1957.

Ал-'Аззави. Та'рих. — Ал-'Аззави 'Аббас. Та'рих ал-'Ирак байна ихтилалайн. Дж. 1. Багдад, 1953.

Баратов. — Баратов С. История Грузии. СПб., 1871.

Бартольд. Сочинения. — Бартольд В. В. Сочинения. Т. 1—9. М., 1963—1977.

Беленицкий. — Беленицкий А. М., Бентович И. Б., Большаков O. P. Средневековый город Средней Азии. Л., 1973.

Беляев. — Беляев В. И. Арабские рукописи в собрании Института востоковедения АН СССР. — УЗИВАН. 1953, т. 6.

Бертельс. — Бертельс Е. Э. Низами и Физули. — Избранные труды. М., 1962.

Большаков. — Большаков О. Г. Средневековый город Ближнего Востока. VII— середина XIII в.: Социально-экономические отношения. М., 1984.

Босворт. — Босворт К. Э. Мусульманские династии. Пер. с англ. П. А. Грязневича. М., 1971.

Буниятов. Атабеки. — Буниятов З. М. Государство атабеков Азербайджана (1136—1225). Баку, 1978.

Буниятов. Сведения. — Буниятов З. М. Сведения из истории хорезмшахов в сочинении османского историка XVII в. Ибрахима Эфенди Печеви. — Известия АН АзССР. История, философия и право. Баку, 1984, № 4.

Буниятов. Хорезмшахи. — Буниятов З. М. Государство хорезмшахов-Ануштегинидов (1097—1231). М., 1986.

Владимирцов. — Владимирцов Б. Я. Чингиз-хан. Берлин—Москва, 1922.

Гордлевский. — Гордлевский В. А. Государство Сельджукидов Малой Азии. — Избранные сочинения. T. 1. M., 1960.

Гюзальян. — Гюзальян Л. Т. Надписи на местной керамике из Орен-Кала. — Труды Азербайджанской (Орен-Калинской) экспедиции. Т. 1. М.—Л., 1959 (МИА, №67), С. 340—344.

Джавахишвили. — Джавахишвили И. Древнегрузинские исторические памятники V—XVIII вв. Тб., 1945.

Аз-Зирикли. — Ал-А'лам: Камус тараджим ли-ашхар ар-риджал ва-н-ниса' мин ал-'араб ва-л-муста'рибин ва-л-мусташрикин. Та'лиф Хайр ад-Дин аз-Зирикли. Ат-таб'а ас-санийа. [Б. м.], 1954—1959.

Икбал 'Аббас. — Икбал 'Аббас. Тарих-и муфассал-и Иран: Аз истила-йи мугул та и'лан-и машрутийат. Джилд-и аввал. Аз хамла-и Чингиз та ташкил-и даулат-и Тимури. Тегеран, 1312 х. с.

История Грузии. — История Грузии. Т. 1. Тб., 1962 (Н. А. Бердзенишвили, И. Джавахишвили, С. Джанашиа).

Капанадзе. — Капанадзе Д. Г. Грузинская нумизматика. М., 1955.

Краткий каталог. — Арабские рукописи Института востоковедения: Краткий каталог. Под ред. А. Б. Халидова. Ч. 1—2. М., 1986.

Лэн-Пуль. — Лэн-Пуль С. Мусульманские династии: Хронологические и генеалогические таблицы с историческими введениями. Пер. с англ. В. В. Бартольда. СПб., 1899.

Материалы по истории киргизов и Киргизии. Вып. 1. М., 1973, с. 77—98.

Материалы по истории туркмен и Туркмении. Т. 1. М.—Л., 1939.

Минорский. — Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда. М., 1963.

Михайлова. — Михайлова А. И. Каталог арабских рукописей Института народов Азии АН СССР. Вып. 3. М., 1965.

Орбели. — Орбели И. А. Хасан Джалал, князь Хаченский. — Избранные труды. Ер., 1963, с. 146—174.

д'Оссон. — Д'Оссон К. История монголов от Чингис-хана до Тамерлана. Пер. Н. Козина. Т. 1. Иркутск, 1937.

Парцвания. — Парцвания Т. Ф. Насави как источник по истории походов хорезмийцев в Грузию. — Исторический сборник. Т. 7. Тб., 1977.

Пахомов. — Пахомов Е. А. Монеты Грузии. Тб., 1970.

Петрушевский. Бешкениды. — Петрушевский И. М. Бешкениды-Пиштегиниды, грузинские мелики Ахара в XII— начале XIII в. — Материалы по истории Грузии и Кавказа. Вып. 7. Тб., 1937.

Петрушевский. Вазир. — Петрушевский И. М. Вазир Шараф ал-Мулк. — Ближний и Средний Восток. М., 1962, с. 34—38.

Петрушевский. Земледелие. — Петрушевский И. М. Земледелие и аграрные отношения в Иране XIII—XIV веков. М.—Л., 1960.

Петрушевский. Иран. — Петрушевский И. М. Иран под владычеством монгольских ханов. — История Ирана с древнейших времен до конца 18 века. Л., 1958, С. 161—166.

Петрушевский. Новый персидский источник. — Петрушевский И. М. Новый персидский источник по истории монгольского нашествия. — Вопросы истории. М., 1946, N° 11—12.

Петрушевский. Поход. — Петрушевский И. М. Поход монгольских ханов в Среднюю Азию в 1219—1224 гг. и его последствия. — Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1970, с. 100—116.

Розен. — В. Р[озен]. [Рец. на:] Histoire du sultan Djelal ed-Din Mankobirti prince du Kharezm, par Mohammed en-Nesawi. — ЗBOPAO. 1892, т. 6, с. 383—388.

Cmopu. — Стори Ч. А. Персидская литература: Био-библиографический обзор. Перераб. и доп. Ю. Э. Брегель. Ч. 1—2. М. 1972.

Строева. — Строева Л. В. Государство исмаилитов в Иране в XI—XII вв. М., 1978.

Топуриа. — Топуриа П. А. Материалы к истории грузинской династии Беш-кенидов. — Вопросы истории Ближнего Востока. Тб., 1963.

Хинц. — Хинц В. Мусульманские меры и веса с переводом в метрическую систему. Давидович Е. А. Материалы по метрологии средневековой Средней Азии. М., 1970.

Хусайн Амин. — Хусайн Амин. Та'рих ал-'Ирак фи-л-'аср ас-салджуки. Багдад, 1965.

Цкитишвили. — Цкитишвили О. В. Шихаб ад-Дин Мухаммад ан-Насави. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. — Известия АН ГССР. Серия истории, археологии, этнографии и истории искусства. Тб., 1974, № 2.

Цибульский. — Цыбульский В. В. Современные календари стран Ближнего и Среднего Востока. М., 1964.

Чайкин. — Чайкин K. И. Мусульманские династии, правившие в Закавказье в XII—XIII вв. — Труды НИИ кавказоведения АН СССР. T. 1. M., 1935.

Щеблыкин. — Щеблыкин ИМ. Памятники азербайджанского зодчества эпохи Низами. Баку, 1943.

Allen. — Allen W. E. A History of the Georgian People. L., 1962.

Bayur. — Bayur H. Sultan Iletmisin adi hakkinda; Harizmsah Tekis'in adi hakkinda. — TTK(B). 1950, 14, № 56, c. 567—594.

Berchem. — Berchem M., van. Epigraphie des Assassins de Syrie. — JA. Ser. 9, 1897, t. 9, c. 453—501.

Bosworth. History. — Bosworth C. E. The Political and Dinastic History of the Iranian World (A. D. 1000—1217). — The Cambridge History of Iran, c. 1—202.

Bosworth. The Later Ghaznavids. — Bosworth C. E. The Later Ghaznavids. Edinburgh, 1977.

Boyle. — Boyle J. A. The Capture of Isfahan by the Mongols. — Academia Nazionale dei Lincei. Roma, 1971, № 160.

Boyle. Commentary. — Boyle J. A. Minorsky's marginal commentary on Houdas's translation of Nasawi's Life of sultan Jalal ad-Din Kwarazm-shah. Iadname-ye Minorsky. Tehran, 1969.

Cahen. Historiography. — Cahen Cl. Historiography of Seljukid Period. — Historians of the Middle East. L., 1962.

Cahen. The Mongols. — Cahen Cl. The Mongols and the Near East. — A History of the Crusades. Vol. 2. The Later Crusades, 1189—1311. Ed. by R. L. Wolff and H. W. Hazard. Philadelphia, 1962.

Cahen. La Syrie. — Cahen Cl. La Syrie du Nord a l'epoque des croisades. P., 1940.

Cahen. The Turks. — Cahen Cl. The Turks in Iran and Anatolia before the Mongol Invasions. — A History of the Crusades, vol. 2, c. 661—692.

The Cambridge History of Iran. — The Cambridge History of Iran. Vol. 5. The Saljuq and Mongol Periods. Ed. by J. A. Boyle. Cambridge, 1968.

Camich. — Camich M. History of Armenia. Vol. 2. Calcutta, 1927.

Duda. — Duda H. W. Die Seltschukengeschichte des Ibn Bibi. Kopenhagen, 1959.

Ehrenkreutz. — Ehrenkreutz A. S. Studies in the Monetary History of the Near East in the Middle Ages. 2. The Standard of Fineness of Western and Eastern Dinar before the Crusades. — JESHO. 1963, vol. 6, pt 3.

Fischet. — Fischet W. J. Ibn Khaldun's Sources for the History of Jengiz Khan and the Tatars. — JAOS. 1956, vol. 76, № 2, c. 91—99.

Gottschalk. Ibn Nazif. — Gottschalk H. L. Der Bericht des Ibn Nazif al-Hamawi uber die Schlacht von Jasychimen (25—28 Ramadan 627/7—10 August 1230). — WZKM. 1960, Bd. 59.

Gottschalk. Al-Kamil. — Gottschalk H. L. Al-Malik al-Kamil von Egypten und seine Zeit. Wiesbaden, 1958.

Grohmann. — Grohmann A. Tiraz. — IA. 1979, 12/1, c. 235—249.

Grousset. — Grousset R. L'Empire Mongol. P., 1941.

Hodgson. Assassins. — Hodgson M. The Order of Assassins: The Struggle of the Early Nizari Isma'ilis against the Islamic World. Hague, 1955.

Hodgson. The Ismaili State. — Hodgson M. The Ismaili State. — The Cambridge History of Iran, c. 422—482.

Horst. — Horst H. Die Staatsverwaltung der Grosselgugen und Horazmsahs (1038—1231). Wiesbaden, 1964.

Hudud. — Hudud al-'atam: The Regions of the World, a persian geography 372 A. H. — 982 A. D. Transl. and explained by V. Minorsky. L., 1937.

Kafesoglu. — Kafesoglu Ibrahim. Harezmsahlar devleti tarihi (1092—1229). Ankara, 1956.

Koprulu. Harezmsahlar. — Koprulu M. F. Harezmsahlar. — IA. 1925, 5/1, c. 265—296.

Koprulu. Kaynaklar. — Koprulu M. F. Anadolu Selcuklan tarihinin yerli kaynaklari: Anis al-kulub. — TTK(B). 1943, 7, № 27, c. 459—521.

Koprulu. Notlar. — Koprulu M. F. Harezmsahlar tarihine ait notlar. — TM. 1925, 1, C. 251—254.

Koprulu. Uran. — Koprulu M. F. Uran kabilesi. — TTK(B). 1943, 7, № 26, c. 227-243.

Koymen. Kaynaklar. — Koymen M. A. Selcuklu devri kaynaklarina dair arastirmalar. 1. Buyuk Selcuklu Imparatorlugu devrine ait munseat mecmualari. — Ankara Universitesi DTCFD. 1951, c. 8/4.

Koymen. Tarih.— Koymen M. A. Buyuk Selcuklu imparatorlugu tarihi. C. 2. Ankara, 1954.

Lewis. — Lewis B. The Assassins. L., 1967. Minorsky. — Minorsky V. The Georgian Maliks of Ahar. — BSOAS. 1940—1942, vol. 10.

Necib Asim. — Neclb Asim. Celaletdin Harezmsah. Fransizcadan turkceye ceviren Necib Asim. Istanbul, 1934.

d'Ohsson. — D'Ohsson C. Histoire des Mongols, depuis Tchinguiz-knan jusqu'a Timour-bey ou Tamerlan. Ed. 2. T. 1—4. Amsterdam, 1852.

Pelliot. — Pelliot P. et Hambis L. Histoire des Campagnes de Gengiskhan. Vol. 1. Leiden, 1951.

Pritsak. Burhan. — Pritsak O. Al-i Burhan. — DI. 1952, Bd. 30, c. 81—96. Pritsak. Die Karachaniden. — Pritsak O. Die Karachaniden. — DI. 1953, Bd. 31, C. 17—68.

Spuler. — Spuler B. Die Mongolen in Iran. B., 1955. Taneri. Harezmsahlar vezareti. — Taneri Aydin. Selcuklu-Osmanli cizgisinde Harezmsahlar vezareti. — Istanbul Universitesi Edebiyat Fakultesi Tarih Enstitusu Dergisi. 1976—1977, № 7—8.

Taneri. Harizmsah. — Taneri Aydin. Celalu'd-Din Harizmsah ve zamani. Ankara, 1977.

Thomas. The Chronicles. — Thomas Edw. The Chronicles of Phatan Kings of Delhi. L., 1971.

Tkatsch. — Tkatsch J. Saba (Seba). — JA. 1966, t. 10, c. 267—288.

Turan. Resmi vesikalar. — Turan O. Turkiye Selcuklari hakkinda resmi vesikalar. Ankara, 1958.

Turan. Turkan. — Turan O. Turkan degil Terken. — Turk Hukuk Tarihi Dergisi. 1. Ankara, 1944.

Zambaur. — Zambaur M. Manuel de genealogie et chronologie pour l'Histoire de l'Islam. Hanovre, 1927.

Zarucke. — Zarucke E. Der Priester Johannes. — ASGW. 1879, Bd. 3. H. 8/2, c. 48—52.

Список сокращений

ДТС — Древнетюркский словарь. Л., 1969.

ЗВОРАО — Записки Восточного отделения (Имп.) Русского археологического общества. СПб., Пг.

МИА — Материалы и исследования по археологии СССР.

ТВОРАО — Труды Восточного отделения Имп. Русского археологического общества. СПб.

УЗИВАН — Ученые записки Института востоковедения АН СССР. М.—Л., M

ASGW — Abhandlungen der philologisch-historischen Klasse der konigl. Sachsischen Gesellschaft der Wiessenschaften. Lpz.

BGA — Bibliotheca geographorum arabicorum. Edidit M.J. de Goeje. Pars l—8. Lugduni Batavorum.

BSO(A)S — Bulletin of the School of Oriental (and African) Studies, London Institution (University of London). DI — Der Islam. Strassburg—Berlin, B.

DTCFD — Dil, Tarih, Cografiya Fakultesinin Dergisi. Ankara.

EI — Enzyklopaedie des Islam. 1—4. Leiden — Leipzig, (1908), 1913—1934.

EI^2 — The Encyclopaedia of Islam. New ed. Leiden—London.

GAL — Brockelmann С. Geschichte der arabischen Litteratur. Bd. 1—2. Weimar—Berlin, 1898—1902.

GAL, SBd. — Brockelmann C. Geschichte der arabischen Litteratur, Supplementbande 1—3. Leiden, 1937—1942.

IA — Islam ansiklopedisi: Islam alemi Tarih, Cografiya, Etnografya ve Biografya lugati. Istanbul.

JA — Journal asiatique. P.

JAOS — Journal of the American Oriental Society. New York—New Haven.

JESHO — Journal of the Economic and Social History of Orient. Leiden.

TM — Turkiyat mecmuasi. Istanbul.

TTK(B) — Turk Tarih Kurumu (Belleten). Ankara.

WZKM — Wiener Zeitschrift fur die Kunde des Morgenlandes.

Примечания

1

D'Ohsson, с. XII—XVI.

2

Там же, с. XVI.

3

Имеются в виду Та'рих-и Джахан-гушай-и Джувайни и Та'рих-и Вассаф, задуманная как продолжение сочинения 'Ата' Малика ал-Джувайни.

4

Ан-Насави, Удас.

5

Там же, [2], с. VII.

6

Розен, с. 383.

7

Бартольд. Сочинения, т. 1, с. 86, 460—530.

8

См., например: Очерк истории Семиречья; Очерки истории туркменского народа; Ширваншах. —Бартольд. Сочинения, т. 2, ч. 1, с. 53, 55, 691, 877-878.

9

Икбал 'Аббас, с. 482.

10

Brockelmann С. An-Nasawi. — EI, 3, с. 923.

11

Материалы по истории туркмен и Туркмении, с. 39—40.

12

Беляев, с. 72.

13

Cahen. La Syrie, с. 67; Cahen. The Turks, с. 672.

14

Kafesoglu, c. 12—13.

15

Ал-'Аззави. Та'рих, с. 22; ал-'Аззави. Та'риф, с. 61—63.

16

Ан-Насави, Хамди, с. 23, 27.

17

Али-заде A.A. Социально-экономическая и политическая история Азербайджана XIII—XIV вв. Баку, 1956, с. 13.

18

Spuler, с. 16—17.

19

Gottschalk. Al-Kamil, с. 13—14.

20

Петрушевский. Иран, с. 165—166; см. также: Петрушевский. Поход, с. 100, 106—109, 115, 116.

21

Ал-Макдиси Шихаб ад-Дин Абу Шама. 'Уйун ар-раудатайн. Рук. Британского музея, Or. № 537, с. 64, 109, 123, 176, 193.

22

Абу-л-Фида', т. 3, с. 129, 139, 154, 158.

23

Ябн Халдун, с. 112, 123, 128, 130, 132—133, 135, 144, 521, 526, 527 и др.; см. также: Fischel, с. 95.

24

См., например: Ибн ал-Фувати, т. 4, ч. 4, с. 1007, 1184—1185.

25

Ал-'Айни, т. 3, № 350.

26

См.: Cahen. La Syrie, с. 68.

27

Ms.Arabe 849 de la Bibliotheque Nationale.

28

Les manuscrits arabes de l'Institut des langues orientales... decrits par V.Rosen. St.-Pbg., 1877 (Collections scientifiques, t. 1), c. 19—20, № 36.

29

Крачковский И.Ю. Шейх Тантави, профессор С.-Петербургского Университета (1810—1861). Л., 1929, с. 110—111. Во втором издании этой работы (Крачковский И.Ю. Избранные сочинения. Т. 5. М.—Л., 1958, с. 229— 299) приписка отсутствует.

30

Рукопись ЛО ИВАН С 811, с. 296—297 (см.: Краткий каталог, ч. 1, № 9335, а также: Михайлова, с. 44—46).

31

Розен, с. 385. См. также: Беляев, с. 72.

32

Ан-Насави, Удас, [2], с. VI.

33

См. примеч. 28. Каталог В. Розена в это время находился в библиотеке Национальной школы живых восточных языков (Париж) и был доступен О. Удасу.

34

Ms.Arabe 849 de la Bibliotheque Nationale.

35

Приношу благодарность проф. Т.А. Бертагаеву за перевод текста.

36

Город ал-Карак (Эль-Карак) находится в 30 км восточнее Мертвого моря на территории Иордании.

37

Or. № 5662. A Descriptive List of the Arabic Manuscripts acquired by the British Museum since 1894. Compiled by A.S.Ellis and Edw.Edwards. L., 1912, c. 35.

38

Les manuscrits arabes, с. 19—20, № 36; GAL, Bd. l, с. 319; GAL, SBd. 1, с. 552.

39

Ан-Насави, Минуви.

40

О рукописи перевода ан-Насави на персидский язык, хранящейся в библиотеке турецкого историка Мукримина Халила Инанджа (по ней М. Минуви издал этот труд), впервые сообщил турецкий историк Ф. Ышылтан на XXV Международном конгрессе востоковедов в Москве.

41

Хорезмшахадан Джалал ад-Дин Манкбурны. Тюркчейе Хуласе эденлэр Йусуф Зия вэ Ахмед Тевхид. — Тарих Османи Энджумени меджмуасы. Истанбул, 1332—1334 гг.х., № 27—37.

42

Celaletdin Harezmsah. Fransizcadan turkceye ceviren Necib Asim. Istanbul, 1934.

43

Материалы по истории туркмен и Туркмении, с. 469—485.

44

Сират Джалал ад-Дин йа Тарих Джалали негашта Нур ад-Дин Зайдари ра'ис диван инша-йи султан Джалал ад-Дин Манкбурны. Тарджама Мухаммад 'Али Насих. Тегеран, 1364 х.с.

45

Ан-Насави, Хамди.

46

Материалы по истории киргизов и Киргизии, с. 77—98.

47

Ан-Насави, Буниятов.

48

Йакут, т. 2, с. 415.

49

Это сын Даулат-Малика, воспитанный после гибели своего отца в битве с монголами при Занджане (см. гл. 34) атабеком Узбеком.

50

См. об этом: Ибн Биби, с. 203, а также: Ибн ал-Фувати, т. 4, ч. 2, С. 1185.

51

Ибн ал-Варди. Та'рих. Т. 2. Каир, 1285 г.х., с. 182.

52

Китаб Нафсат ал-масдур фи футур заман ас-судур ва заман судур ал-футур та'лиф ходжа Нур ад-Дин Зайдари Хурасани султан Джалал ад-Дин Хорезмшахи ба мукаддама-и Риза-Кули-хан Хидайат. Тегеран, 1308 х.с.

53

О них см.: ан-Насави, Минуви, Предисловие, разд. 5,7.

54

Нафсат ал-масдур, с. 16, см. также: Стори, ч. 2, с. 755—758.

55

Ал-Джувайни, т. 2, с. 420—421.

56

Там же, с. 421.

57

Макале-йи тарихи ва интикади аз Мухаммад-хан Казвини дар баб-и нусха-и Нафсат ал-масдур та'лиф-и Нур ад-Дин Мухаммад. Тегеран, 1308 х.с.

58

Ан-Насави, Минуви, Предисловие, разд. 5, 7.

59

Петрушевский. Новый персидский источник, с. 121—126; Петрушевский. Иран, с. 161—166; Петрушевский. Вазир, с. 34; Петрушевский. Земледелие, с. 13—14.

60

Ибн Биби, с. 207.

61

Ал-Калкашанди, т. 4, с. 307.

62

Ал-'Аззави. Та'риф, с. 62—67.

63

См., например, оценку деятельности султана, данную ал-Маликом ал-Ашрафом (гл. 90).

64

Коран II, 111 (117); III, 42 (47); VI, 72 (73); XVI, 42 (40); XIX, 36 (35); 82 (82)

65

«Постойте! Поплачем, вспоминая о любимой и ее стоянке на склоне песчаного холма между ад-Дахулем и Хаумалем». Начальные строки знаменитой Му'аллаки Имру' ал-Кайса (500—540?) — «царя поэзии» классической эпохи доисламских времен. Ад-Дахул — название вади в Йемаме; Хаумал — стоянка на пути между Басрой и Меккой.

66

'Аджам — по отношению к арабу — «иноземец, неараб».

67

'Ала' ад-Дунйа ва-д-Дин Абу-л-Фатх Мухаммад ибн Текиш ибн Ил-Арслан ибн Атсыз ибн Ануш-Тегин (правил в 1200—1220 гг.) — отец султана Джалал ад-Дина Манкбурны. При нем началось вторжение орд Чингиз-хана в государство Хорезмшахов. Подробности см.: Буниятов. Хорезмшахи.

68

Манкбурны — прозвище султана Джалал ад-Дина. В различных источниках и исследованиях пишется и произносится по-разному, хотя современные Джалал ад-Дину и более поздние источники на арабском и персидском языках дают ясное написание Манкбурны. Например, автор Джаханара Гази Ахмад Гаффари (XVI в.) дает по этому поводу такое разъяснение: Султан Джалал ad-Дин чун хали бар бини дашт бе Манкбурны иштихар йафт («Султан Джалал ад-Дин, имевший на носу родинку, был известен как Манкбурны»). См. рук. Британского музея, Or. № 141, л. 986. Ал-Кашгари (3, с. 359) дает значение манк как «родинка на лице». См.: ДТС, с. 126, 341. Написание этого имени в форме Манкбурны отчетливо видно на монетах Джалал ад-Дина, чеканенных в Индии, См.: Thomas. The Chronicles, с. 90—91.

69

Слова фаин ваджадта лисанан фатилан факул принадлежат сирийскому поэту Абу Бакру ал-Хорезми (935—993). См.: ал-Хорезми, с. 175. Однако, может быть, и он кого-то цитирует.

70

Ал-хита'и — народ китаев (киданей, по мусульманским источникам — кара-хита'и), государство которых около 1125 г. было уничтожено чжур-чжэнями, после чего они переселились на запад, в Центральную Азию, где создали свою империю, просуществовавшую 86 лет (1125—1211). См. о них: Бартольд В. В. Кара-китаи. — Бартольд. Сочинения, 2/1, с. 48—56.

71

Хутба — проповедь, оглашаемая хатибом перед пятничной молитвой.

72

'Изз ад-Дин (у Рашид ад-Дина, пер., 1/2, с. 107, 196: Музаффар ад-Дин) Са'д I ибн Занги — атабек из династии Салгуридов. Правил в 1195—1226 гг. (ср.: Босворт — 1203—1231 гг.). Атабек Са'д был разбит и взят хорезмшахом в плен в местности Хайл-и Бузург, близ Казвина, в 614 г. х. См.: Ибн ал-Асир, 9, С. 312; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 186; ал-Джузджани, 1, с. 176—177.

73

Музаффар ад-Дин Узбек ибн Мухаммад — атабек из династии Ильдегизидов, владетелей Азербайджана, правил в 1211—1225 гг.

74

Нусрат ад-Дин Мухаммад ибн Пиш-Тегин (1210—1231) — правитель (малик) Ахара. См. примеч. 62 к гл. 8.

75

Полное имя вазира атабека Узбека — Рабиб ад-Дин Абу-л-Касим Харун ибн 'Али ибн Зафир Дандан (ум. в 1227 г.).

76

Алтун-хан («золотой хан») — пятый император из чжурчжэньской династии Цзинь («золотой») (1161 —1189), правившей в Северном Китае в 1115—1234 гг.

77

Тамгадж (Тамгач, Табгач, кит. Т'о-па) — общее название Северного Китая, где тюрками или домонгольскими народами была создана империя Северная Вэй (IV—VI вв.). В ряде источников Тамгадж — город. Ибн ал-Асир, 9, с. 331: «горы Тамгадж». См.: Grousset, с. 103—109.

78

Души-хан (у ал-Джувайни и ал-Джузджани — Туши; у П. Карпини — Тоссук или Тосуккан). Вероятно, это тюркская форма от начального Джочи (или Джучи); в других источниках не упоминается. У Рашид ад-Дина этому лицу может соответствовать один из представителей племени Тайджиут, который «вместе с войском, которое имел, был в союзе с Чингиз-ханом» (пер., 1/2, с. 26), или старший сын Бурука сына Джаксу сына Тумбинэ-хана, четвертого предка Чингиз-хана (там же, с. 29).

79

Здесь ан-Насави собственное имя Чингис-хана — Темурчин (Темучин) относит к его племени. Отец Чингиз-хана Есугей был из племени Кийат, а мать — Оэлун-эке — из племени Олкунут.

80

Имеется в виду долина р. Аргунь (монг. Эргунэ), вытекающей из оз. Далайнор.

81

Ан-Насави связывает события с именем Алтун-хана, между тем как речь идет об Онг-хане (Ван-хане), хане кераитов.

82

Кушлу-хан Старший (он же Таян-хан) — современный Чингиз-хану правитель найманов. У Ибн ал-Асира — Кашли, у Рашид ад-Дина — Кушлук; Сокровенное сказание — Кишлик. Раверти (ал-Джузджани, 1, с. 260, примеч. 7) читает имя как Коджлак; у Кафес-оглу — Гюджлюк, у Дж. А. Бойля — Кючлюк. Ему наследовал сын — Кушлу-хан Младший.

83

Неясно, как писалось имя этого лица, тоже носившего (по ан-Насави) имя Чингиз-хан: ведь за' с точкой стоит и в имени первого, «настоящего» Чингиз-хана. Из других источников другой Чингиз-хан неизвестен. Поскольку весь рассказ ан-Насави недостоверен, идентификация этого лица затруднительна. Тем не менее ясно, что это был союзник Чингиз-хана (Темучина), носивший то же имя.

84

Хаджиб — от араб. глагола хаджаба — «запрещать кому-то входить куда-либо», откуда хаджиб — «привратник» («приближенный во внутренних покоях государя», «камергер»). Подробнее об этом придворном чине см.: ас-Саби, с. 55—60.

85

Видя в Чингиз-хане угрозу для себя, Онг-хан и его сподвижники решили его уничтожить, о чем Чингиз-хан был предупрежден двумя слугами Еке-Чэрэна (одного из эмиров Онг-хана) по имени Кишилик и Бадай. Подробности см. у Рашид ад-Дина (пер., 1/2, с. 124 и сл.), ал-Джувайни (1, с. 36 и сл.) и Бар Эбрея (2, с. 476—478).

86

Коран LXXI, 6(7)

87

Ан-Насави относит джурджа (т. е. чжурчжэней), в X—XI вв, зависевших от киданей-хита'и, к числу последних.

88

В рук. P (л. 8, на полях) сделана приписка саваб Алтун-хан, т. е. «правильно — Алтун-хан». Но принятие этой поправки делает текст непонятным: ведь далее прямо говорится о «двух других» союзниках «Чингиз-хана», а Алтун-хан упоминается как живой.

89

Баласагун (Баласакун). Согласно О. И. Смирновой (Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 182, примеч. 3), развалины Баласагуна находятся в долине р. Чу, в 24 км ю-з города Токмак (Киргизия).

90

Смерть Кушлу-хана Старшего (Таян-хана) произошла в битве с Чингиз-ханом в апреле—мае 1204 г. (см.: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 146 и сл., 151—152, 179—180, 254). Кушлу-хан Младший бежал сначала к своему дяде Буюрук-хану, а затем, после гибели последнего, к правителю кара-хитаев гюр-хану, во владения которого входили Кульджа и восточная часть Казахстана. Ставка гюр-хана находилась в долине р. Чу, близ Баласагуна.

91

Каялык — город, существовавший в Семиречье, в долине р. Или. Алмалык, находившийся там же, В. В. Бартольд локализует в районе Кульджи, в урочище Алимту. См.: Бартольд. Сочинения, 2/1, с. 80; 3, с. 470.

92

Владетелем Каялыка, Алмалыка и Фулада был Арслан-хан. Однако это не имя, а титул. Полное имя хана — Абу-л-Футух Мухаммад III ибн Йусуф (см.: Pritsak. Die Karachaniden). У Ибн Халдуна (с. 226): «Арслан-хан Мухаммад ибн Сулайман». В. В. Бартольд читает имя как Арслан-хан Абу-л-Фатх Мухаммад (Бартольд. Сочинения, 1, с. 431).

93

Последнее сражение хорезмшаха Мухаммада с кара-хитаями имело место в сентябре 1210 г. Армия гюр-хана была разгромлена, сам он бежал в Кашгар, а командующий его войсками Шамур Тайангу был взят в плен. Владения хорезмшаха расширились до Узкенда. Подробнее см.: Буниятов. Хорезмшахи, с. 75—76.

94

Пленение гюр-хана Кушлу-ханом и Арслан-ханом произошло в первой половине 1211 г. После смерти гюр-хана в 1213-14 г. Кушлу-хан стал фактическим правителем его земель. См.: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 182 и сл.; Бартольд. Сочинения, 1, с. 431—432. У него же подробности о последних днях государства кара-хитаев.

95

Должность ра'иса имелась в каждом городе и округе, и на нее назначались обычно представители местного населения. Ра'ис подчинялся вали области. В данном случае назначение на должность pa'uca целой страны является, вероятно, исключительным случаем, имевшим место в правление хорезмшахов.

96

616 год хиджры начался 19.III 1219 и закончился 7.III 1220 г.

97

2.V 1215 — 19.IV 1216

98

Разгром войск Кушлу-хана монгольскими отрядами под командованием сына Чингиз-хана Джочи и Джэбе-нойана произошел в 614 г. х. У Ибн ал-Асира это событие датировано не 616 г. х., как исправляет ан-Насави, а 617 г. х.

99

Иргиз — река в Казахстане, правый приток р. Тургай, теряющейся в бессточной впадине Шалкартениз.

100

Подробности разгрома Кушлу-хана монголами см.: ал-Джувайни, 1, с. 44 и сл.: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 179, 183; Сокровенное сказание, § 236.

101

О переговорах представителей монгольских войск, разгромивших Кушлу-хана, с султаном 'Ала' ад-Дином Мухаммадом, а также о первом сражении войск хорезмшаха с монголами, в котором, согласно ал-Джувайни и Рашид ад-Дину, участвовал Джалал ад-Дин Манкбурны, см.: ал-Джувайни, 1, с. 68—70; Раишд ад-Дин, пер., 1/2, с. 189—190. Ср.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 436—437.

102

Эмир Бучи-Пахлаван Кутлуг-хан, дядя (по матери) сына хорезмшаха, Узлаг-шаха, был наместником хорезмшаха Мухаммада в Дженде и Яркенде. См.: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 191, 214; у В. В. Бартольда (Сочинения, 1, с. 499) — Туджи. Огул-хаджиб Бадр ад-Дин Инандж-хан — один из эмиров хорезмшаха. У ал-Джувайни (1, с. 124) — Могол-хаджиб.

103

10. IV 1217 — 29. III 1218

104

Намерение хорезмшахов отнять у аббасидских халифов светскую власть возникло в правление отца 'Ала' ад-Дина Мухаммада — султана Текиша (1193—1200). Подобные попытки были и раньше — в правление последних сельджукских султанов и атабеков Азербайджана. Атабеку Джахан-Пахлавану (1175—1186), стремившемуся нейтрализовать халифа и навязать ему свою волю, приписывается следующее выражение: «Если халиф — имам, то его постоянным занятием должно быть совершение намаза, ибо намаз — основа веры и лучшее из дел. Первенства в этом отношении и того, что он служит примером для народа, для него достаточно. Это истинное царствование. Вмешательство халифа в дела временного царствования не имеет смысла — их надо поручать султанам» (ар-Раванди, 2, с. 309).

В такой ситуации халифу ан-Насиру (1180—1225) для сохранения своей власти и привилегий приходилось использовать междоусобицы, которыми так богаты два последних десятилетия XII в. Халиф ан-Насир умело лавировал в этой борьбе, подстрекая одних владетелей против других. В этом же плане он воспользовался мощью хорезмшахов. Однако скоро халифу пришлось убедиться, что хорезмшах для него не менее опасный противник, чем сельджукские султаны и атабеки.

Султану Текишу так и не удалось добиться у халифа упоминания его имени в хутбе. Он получил от халифа только грамоту о признании его власти султана над Хорасаном, Туркестаном и Ираком Персидским (ал-Джувайни, 1, с. 311— 312; Ибн ал-Асир, 9, с. 248).

Преемник Текиша, султан 'Ала' ад-Дин Мухаммад, присоединил к своей империи почти все земли Ирана, вплоть до Багдада. Однако он также не добился того, чтобы халиф ан-Насир дал санкцию на упоминание имени хорезмшаха в хутбе в Багдаде. Мало того, почувствовав в хорезмшахе нового, более сильного, чем последние сельджукиды и атабеки, противника, халиф стал использовать против него исмаилитов Аламута и султанов Гура. Как отметил В. В. Бартольд (Сочинения, 1, с. 412), вражда халифа ан-Насира с хорезмшахом Мухаммадом явилась одной из причин гибели как Аббасидов, так и хорезмшахов.

105

О миссии кади Муджир ад-Дина см. гл. 47, 52, 55 и 66.

106

7 декабря 1058 г. Багдад был захвачен сторонниками фатимидского халифа ал-Мустансира (1036—1094), во главе которых стоял бувейхидский военачальник Арслан ал-Басасири. Халиф ал-Ка'им (1031—1075) бежал из столицы в Хадисат 'Ана, а оттуда в Анбар. Перед этим ал-Басасири заставил халифа подписать документ об отказе от прав на халифат в пользу Фатимидов. В Каир были отправлены все инсигнии власти Аббасидов, включая плащ пророка Мухаммада, а в Багдаде была прочитана хутба с именем халифа ал-Мустансира.

Халиф ал-Ка'им смог вернуться в Багдад только через год с помощью сельджукского султана Тогрула (1038—1063). Ал-Басасири был перехвачен близ Куфы и убит, а голова его была отправлена халифу в Багдад. Об этом см.: Ибн ал-Асир, 8, С. 83—87; Ибн Халликан, 1, с. 107—108.

107

Шихаб ад-Дин Абу Хафс ас-Сухраварди (1145—1234) — глава багдадских суфиев, шейх шейхов. О его посольстве см.: Мирхонд, с. 69—70; Horst, С. 146—147. О нем см.: Йакут, 4, с. 269—272.

108

Джалал ад-Дин ал-Хасан III Ноу Мусалман ибн Нур ад-Дин Мухаммад ибн Хасан II 'ала зикрихи-с-салам ибн Мухаммад ибн Кийа Бузург 'Умид ибн Хасан-и Саббах (1210—1221) — правитель исмаилитов Аламута. О нем см.: ал-Джувайни, 2, С. 698—703; Hodgson. Assassins, c. 215—222; Строева, с. 202—207, 219, 234, 248.

109

У Сибта ибн ал-Джаузи (с. 382) говорится, что хорезмшах Мухаммад оказал ас-Сухраварди непочтение и даже не предложил ему сесть (ва ла амарани би-л-джулус). Судя по тому, что эти сведения Сибт ибн ал-Джаузи заимствовал из не дошедшего до нас сочинения самого ас-Сухраварди Рисалат ал-'асимийа, эта версия более верна.

110

Ал-'Аббас ибн 'Абд ал-Мутталиб — дядя пророка Мухаммада, родоначальника династии Аббасидов.

111

По Ибн Халдуну (с. 232), разговор начал сам хорезмшах Мухаммад, потребовавший от халифа чтения хутбы с его именем в Багдаде, и в ответ на это ас-Сухраварди прочел хадис о пророке. См.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 438; Kafesoglu, с. 218—219.

112

Сайф ад-Дин Оглымыш — один из гулямов азербайджанского атабека Абу Бакра (1191 —1211). Вместе с другими гулямами атабека — Шамс ад-Дином Айтогмышем и Насир ад-Дином Менгли — Оглымыш является представителем плеяды своеобразной династии гулямов — правителей Хамадана и Ирана. Имя является производным от тюркского оглытты («увеличил, умножил»). См.: ал-Кашгари, 1, с. 265. Дж. А. Бойль (ал-Джувайни, index) передает имя в форме Игламыш; О. И. Смирнова и В. В. Бартольд — в форме Огулмыш.

После убийства Менгли и разгрома его войск в Ираке атабек Азербайджана Узбек назначил управителем отнятых у Менгли территорий Оглымыша, который, как оказалось, являлся сторонником хорезмшаха Мухаммада. Оглымыш сразу же стал читать хутбу с именем хорезмшаха. Халиф ан-Насир воспринял этот акт как посягательство на его прерогативы, и с помощью исмаилитов Оглымыш в 1217-18 г. был убит (см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 313; ал-Джувайни, 2, с. 391). Хутбу с именем хорезмшаха в Ираке читать прекратили, что вызвало резкое недовольство хорезмшаха, который объявил, что во время взятия им Газны его люди обнаружили переписку халифа ан-Насира с султанами Гура, которых он подстрекал к выступлению против хорезмшаха (ал-Джувайни, 2, с. 364—365, 390—392). Хорезмшах добился от имамов своего государства фетвы о низложении халифа из рода Лббасидов и передаче прав на халифат потомкам 'Али ибн Абу Талиба и его сына Хусайна. Во владениях хорезмшаха прекратили читать хутбу с именем халифа ан-Насира и провозгласили халифом алида 'Ала' ал-Мулка ат-Термези. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 313; ал-Джувайни, 2, с. 364—365; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 186; ал-Казвини. Гузида, с. 114—115; Бартольд. Сочинения, l, с. 438—439; Kafesoglu, c. 216—217.

113

Рей — один из древнейших городов Ирана, разрушенный монголами. Развалины города находятся в нескольких километрах к югу от Тегерана.

114

Хувар — средневековый город между Симнаном и Реем (Йакут, 3, с. 473).

115

Симнан (совр. Семнан) — город к востоку от Рея (Йакут, 5, с. 128—130).

116

Подробности о походе атабеков Узбека и Са'да см.: Ибн ал-Acup, З, с. 313; ал-Джувайни, 2, с. 365—366; ал-Джузджани, 1, с. 176—177.

117

Кумис — небольшая историческая область к югу от восточных отрогов Эльбурса (Йакут, 7, с. 185).

118

Хайл-и Бузург, согласно Йакуту (3, с. 501), был небольшим поселением, расположенным в 10 фарсахах (60—75 км) от Казвина, между ним и Реем. О. Удас в тексте «Жизнеописания» (ан-Насави, Удас, с. 14) и в переводе (с. 25) неверно прочел название как Джебель Бурзук.

119

Коран XXXIII, 38 (38)

120

Коран IX, 119 (118)

121

Фарразин — крепость близ Караджа (главный город округа Рудравар, к югу от Хамадана). Находилась близ совр. Эрака. О. Удас и О. И. Смирнова читают название как Казвин.

122

Табриз (совр. Тебриз) — главный город Южного Азербайджана.

123

О бегстве атабека Узбека см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 313; ал-Джувайни, 2, с. 366; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 186.

124

Кабуд-Джама (в настоящее время — Хаджилар) — округ в восточной части Астрабада. Эмир Дёкчек был правителем округа (с титулом испахбад) от имени хорезмшаха. Кроме того, он занимал пост силахдара (о термине см.: ал-Калкашанди, 4, с. 11 —12) — начальника «оружейного дома» (арсенала) войскового дивана (диван ал-джайш) хорезмшахов. О Дёкчеке см. также гл. 97.

125

Майанидж — совр. Миане в Южном Азербайджане. См.: Йакут, 8, с. 220; ал-Казвини. Нузхат, с. 88.

126

Нахр ал-Абйад — арабская передача названия реки Сефидруд.

127

О структуре табул-хана см.: ал-Калкашанди, 4, с. 13.

128

Должность катиба ал-инша' считается самой древней среди дворцовых должностей в халифате. Еще при жизни Мухаммада письмоводителями (катибами) были будущие халифы Абу Бакр и 'Али ибн Абу Талиб. Письмоводительское ремесло потребовало введения особой должности уже при Омейядах. Наиболее известным катибом был 'Абд ал-Хамид ал-Катиб. При Аббасидах создается специальный диван ал-инша', бывший временами в ведении вазира, а временами — специального катиба, который руководил государственной перепиской. Затем образовался специальный диван ар-раса'ил (или диван ал-мукатабат), глава которого стал именоваться сахиб диван ар-раса'ил или мутавалли диван ар-раса'ил. В дальнейшем это учреждение получило название диван ал-инша', а глава его — соответственно сахиб диван ал-инша'.

Наиболее известными катибами в правление Аббасидов были Йахйа ибн Халид ал-Бармаки и Ибн ал-Мукаффа'. Более подробно см.: ал-Калкашанди, 1, с. 91 —104; 3, С. 490—492; 5, с. 464—465; Horst, с. 31—36.

Государственная канцелярия при Сельджукидах и хорезмшахах в документах носила наименование диван ал-инша' или диван ат-тугра' и осуществляла переписку как внутри страны, так и с другими странами. Глава государственной канцелярии должен был быть мастером эпистолярного стиля, так как при составлении государственной документации совершенству литературной формы придавалось первостепенное значение.

129

Походы султана Алп-Арслана (1063—1072) на Грузию состоялись в 1064 и 1068 гг.

130

Ахар — город в Южном Азербайджане. См.: Йакут, 1, с. 379.

131

Варави — город в Южном Азербайджане, впоследствии — Бишкин. См.: Йакут, 8, с. 378; ал-Казвини. Нузхат, с. 85.

132

Сараб, Сарав (совр. Сераб) — город в Южном Азербайджане. См.: Йакут, 5, с. 58—59.

133

Династия Пиштегинидов — правителей Ахара и прилегающих округов (1155—1231) находилась в вассальной зависимости от атабеков Азербайджана. Происхождению этой династии посвящено несколько исследований, итог которых сводится к тому, что последний правитель Ахара, Нусрат ад-Дин Мухаммад ибн Пиш-Тегин, является потомком «грузинского эмира», взятого в плен султаном Алп-Арсланом во время похода на Грузию в 1064 или 1068 г. См.: Чайкин, с. 36—37; Петрушевский. Бешкениды, с. 585—593; Топуриа, с. 113—114; Minorsky, C. 868—874.

Существует, однако, предположение о кыпчакском происхождении предка Нусрат ад-Дина, который сражался в рядах грузинского войска и был взят в плен Алп-Арсланом. Нумизматические материалы подтверждают чтение имени Биштегин, но не Бишкин или Бешкен.

134

Коран IV, 23 (19)

135

Захватив атабека Са'да, хорезмшах Мухаммад хотел его казнить, однако по просьбе владетеля Заузана, Нусрат ад-Дина Мухаммада ибн Лаза (см. гл. 12), атабек был помилован. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 313; ал-Джувайни, 2, с. 365; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 186.

136

Сын атабека Са'да, Нусрат ад-Дин Абу Бакр Кутлуг-хан, правил Фарсом с 1226 по 1260 г. (так у С. Лэн-Пуля; у К. Э. Босворта — 1231 — 1260 гг.).

137

Истахр — главный город Фарса при Сасанидах (см.: Бартольд. Сочинения, 7, с. 155). В описываемый период — крепость, которая существовала до XVI в. Развалины ее находятся к северу от Шираза. См.: Йакут, 1, с. 275—277.

138

Ашканаван — крепость к с-з от Истахра (у О. Удаса — Асканабад, у О. И. Смирновой — Ашкун). См.: Йакут, 1, с. 259.

139

Имя матери хорезмшаха Мухаммада должно читаться как Теркен, а не Туркан. См. об этом: Turan. Turkan; Pelliot, c. 89—91.

140

По Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 186) и ал-Джувайни (2, с. 366), атабек Са'д должен был отдавать в казну хорезмшаха две трети доходов Фарса. По Насир ад-Дину ал-Байдави (ал-Байдави, с. 77), атабек Са'д кроме изложенных у ан-Насави условий должен был выдать свою дочь Малику-хатун замуж за Джалал ад-Дина Манкбурны, а также отправить к хорезмшаху в качестве заложника своего старшего сына Занги (о последнем см.: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 186; ал-Джувайни, 2, с. 365).

141

Шираз — столица государства атабеков Фарса — был взят Гийас ад-Дином в начале 621 г. х. (январь—февраль 1224 г.). См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 353.

142

Когда сын атабека Са'да узнал, что его отец в плену, он объявил себя государем и прекратил упоминание имени отца в хутбе. Однако Са'д с помощью войск хорезмшаха напал на укрывшегося в Ширазе Абу Бакра, войска которого сразу же перешли на сторону Са'да. Са'д вновь овладел Фарсом, а сына заточил в крепость Истахр. Ибн ал-Асир (9, с. 313—314) об этом пишет следующее: «Он (Са'д) овладел страной и, взяв в плен своего сына, заключил его под стражу, где он находится до сих пор. Я сам слышал об этом недавно, в 620 (1223) году». См. также: ал-Джувайни, 1, с. 176—180.

143

Атабек Абу Бакр оказался впоследствии дальновидным правителем. Видя в монгольском нашествии угрозу своему существованию, он отправил своего брата Тахамтана с большими дарами послом к каану Огедею. От каана он получил суйургал на свои владения и титул Кутлуг-хана.

144

Халхал — название горной области и города в Южном Азербайджане. См.: Йакут, 3, с. 454; ал-Казвини. Нузхат, с. 84.

145

Об 'Изз ад-Дине 'Али Балбанс ал-Халхали см. гл. 74. Возможно, что Хусам ад-Дину был дан лишь титул малика Халхала.

146

25. II 1221 — 14. II 1222

147

Вероятно, следует читать не 618, а 628 г. х., так как Балбан ал-Халхали выступил лишь в 625 г. х.

148

После неудачи посольства Шихаб ад-Дина ас-Сухраварди (см. гл. 5) халиф ан-Насир стал усиленно готовиться к обороне Багдада. Наступление хорезмшаха началось поздней осенью 1217 г. Однако, как видно из сообщений ан-Насави и других авторов, поход хорезмшаха Мухаммада был неудачен. Вблизи Хулвана, на Асадабадском перевале, войска Хорезма были засыпаны снегом. Погибло большое число воинов и весь скот, многие отступавшие были перебиты кочевниками племен бану Парчам и бану Хаккар. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 313; ал-Джувайни, 2, с. 366—367; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 187.

149

Асадабад — городок близ перевала через гору Алванд на торговом пути из Хамадана в Багдад. См.: Йакут, 1, с. 226—227.

150

Абу Бакр Мухаммад ибн 'Али ибн Исма'ил ал-Каффал аш-Шаши — шафиитский богослов. Умер в Шаше в августе 976 г. Прозвище ал-Каффал («замочник») получил за изготовление удивительного замка с ключом весом в полграмма. Был ревностным распространителем шафиитского учения в Мавераннахре. О нем см.: ал-Казвини Закарийа', с. 538; Абу-л-Фида', 2, с. 116.

151

В данном случае хорезмшах Мухаммад просил прибывшего вторично послом Шихаб ад-Дина ас-Сухраварди быть ходатаем перед халифом ан-Насиром и смягчить его гнев. Катастрофа многотысячной армии Хорезма у Хулванского прохода была расценена тогдашним мусульманским миром как небесная кара за попытку нанести ущерб Аббасидам. Ибн ал-Асир (9, с. 313) пишет об этом: «Это одна из счастливых привилегий благородного дома Аббасидов. И кто бы ни пожелал нанести ему вред, подвергается каре за это покушение. Точно так же и хорезмшах был подвергнут беспримерным несчастьям». См. также: ал-Джувайни, 2, с. 392; Ибн Халдун, с. 233.

152

Согласно источникам, крушение государства Хорезмшахов кроме других причин было связано также с тем, что халиф ан-Насир в борьбе против хорезмшаха использовал и самих монголов. На данное обстоятельство Ибн ал-Асир (9, с. 331) сначала только намекает: «Нашествие татар на страны ислама приписывается также и другой причине, о которой нельзя упоминать на страницах книг». Однако в другом месте (9, с. 361) Ибн ал-Асир говорит яснее: «И если правда то, что приписывают ему (т. е. халифу ан-Насиру) 'аджамы (т. е. неарабы), а именно что он побудил татар напасть на страны [ислама] и что с этой целью он посылал к ним [людей], то он совершил деяние, которое превосходит самые великие преступления». Ал-Макризи (1/1, с. 218) говорит о письме халифа ан-Насира монголам более ясно: «В его (ан-Насира) правление татары опустошили страны Востока. Они добрались даже до Хамадана. Причиной этому было следующее: он действительно писал им, подстрекая их к нашествию на [эти страны], страшась султана 'Ала' ад-Дина Мухаммада, когда тот вознамерился захватить Багдад и превратить его в столицу своего государства, как это было при Сельджукидах». Об обращении халифа ан-Насира к Чингиз-хану пишет и Ибн Васил (Ибн Васил, рук., л. 84а): «Когда хорезмшах двинулся на Багдад, халиф написал Чингиз-хану, владыке татар, подстрекая его напасть на страну хорезмшаха». Это обстоятельство подтверждается Абу-л-Фида' (3, с. 136), Сибтом ибн ал-Джаузи (с. 634) и другими источниками.

Современник событий епископ Акки Яков де Витри сообщает, что халиф ан-Насир отправил послов к «царю Давиду» (т. е. Кушлу-хану), который под влиянием послов халифа начал войну с хорезмшахом. См.: Zarucke; ср.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 439—440. Однако в другом месте (1, с. 603) В. В. Бартольд считает факт переписки халифа с Чингиз-ханом не заслуживающим доверия. См.: Буниятов. Хорезмшахи, с. 136—137.

153

Коран XXII, 11 (11)

154

Хорезмшах Мухаммад, завоевавший ряд стран и областей и захвативший в плен многих государей и владетелей и членов их семей, в зените своего владычества уже не мог сравнить себя по величию ни с кем из числа других государей мусульманского мира. В соответствии с этим он изменил дворцовые церемонии, сделав их еще более торжественными. В числе новшеств, которые, по мнению султана, могли отличить его величие, было введение наубы Зу-л-Карнайна («Двурогого», т. е. Александра Македонского). Для отбития наубы хорезмшах назначал пленных султанов и маликов. См.: ал-Казвини. Гузида, с. 495—496.

155

Это сын последнего представителя династии Иракских Сельджукидов Рукн ад-Дина Тогрула III (1176—1194).

156

Сыновья Гийас ад-Дина Мухаммада ал-Гури (1163—1203): Гийас ад-Дин Махмуд (1206—1212) и Баха' ад-Дин Сам II (1212—1213).

157

Речь идет о 'Ала' ад-Дине Атсызе (1213—1214).

158

Тадж ад-Дин Занги (взят в плен в 1213 г.). По Ибн ал-Асиру (9, с. 279), правителем Балха был 'Имад ад-Дин, что вернее, так как там же говорится, что правителем Термеза был сын 'Имад ад-Дина.

159

Владетель Бухары Санджар, именуемый маликом, был сыном продавца щитов, руководил восстанием городских низов Бухары. Овладел городом незадолго до его захвата хорезмшахом. Санджар был взят в плен в 1207 г. См.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 419—420, 424; Буниятов. Хорезмшахи, с. 72—73.

160

Эрбоз-хан (Утур-хан — ан-Насави, Минуви, с. 33), сын Тоган-Тогды, внук хорезмшаха Текиша, назначенный им вали Исфахана в 1196 г. См.: ал-Джувайни, l, с. 308, 311.

161

Низам ал-Мулк («порядок государства») Мухаммад ибн Салих в течение семи лет бьи вазиром хорезмшаха Мухаммада; впоследствии — вазир его матери Теркен-хатун. Он был потомком одного из ее рабов. Хорезмшах отстранил его от должности из-за растраты средств дивана. При дворе Теркен-хатун Низам ал-Мулк «занимался ее делами», управлял ее имуществом и владениями. См.: Хондемир, с. 652 и сл.

162

Наса — город (и округ), по которому называл себя ан-Насави, автор настоящего сочинения. Йакут, 8, с. 282—283; ал-Казвини Закарийа', с. 465—466; ас-Сам'ани (л. 559а, 560а): «Наса — с фатхой над [буквой] нун. Нисба по этому городу — ан-Насави и ан-Насаи». Развалины города в 18 км с-в Ашхабада.

163

Хорезмшах Мухаммад старался различными путями убрать представителей старых владетельных династий, подозревая их во всевозможных замыслах и интригах против него самого. В числе их был и правитель Отрара Тадж ад-Дин Билге-хан — первый из кара-хитайских ханов, перешедший на сторону хорезмшаха, полагая, что тот вознаградит его за этот шаг. Но хорезмшах, создав 10-тысячный отряд головорезов под командой палача Айаза Джахан-Пахлавана (которого он возвысил в ранг малика), уничтожал неугодных ему людей.

Сначала Билге-хан был выслан хорезмшахом в Насу, но, через год, в 1217 г., он был убит Айазом, и голова его была отправлена в Хорезм. По ал-Джувайни (1, с. 347—348), малик Тадж ад-Дин восстал против хорезмшаха, но был разбит.

164

Отрар (ранее — Фараб) — развалины города находятся на правом берегу Сырдарьи, близ впадения в нее р. Арысь. Родина философа Абу Насра Мухаммада ал-Фараби. См.: Йакут, 6, с. 347.

165

Хорезмшах 'Ала' ад-Дин Текиш умер 19 рамадана 596 г. х. (3 июля 1200 г.).

166

На стороне Гуридов против хорезмшаха Мухаммада выступили также его брат Тадж ад-Дин 'Али-шах и племянник Хинду-хан. Подробнее см.: Буниятов. Хорезмшахи, с. 63 и сл.

167

'Усман ибн Ибрахим IV (1204—1212) — последний правитель Самарканда из династии Караханидов (992—1212). Низложен хорезмшахом Мухаммадом.

168

См.: Ибн ал-Acup, 9, с. 261 и сл.

Андхуд (совр. Андхой) — город в Афганистане. См.: Йакут, 1, с. 345. О сражении у Андхуда см.: Ибн ал-Acup, 9, с. 262; ал-Джувайни, 1, с. 324, 357.

169

Таштдар — придворная должность, держатель таза (ташт), в котором мыли руки владыки. Ташт-хана — дворцовая посудная. См.: ал-Калкашанди, 4, с. 10—11. Таштдаром султана Малик-шаха (1072—1092) был основатель династии хорезмшахов Ануш-Тегин Гарча'и (ок. 1077—1097). См.: Мирхонд, 4, С. 356.

170

Перевод дан по варианту рукописи Р.

171

Бурхан ад-Дин Мухаммад ал-Бухари — представитель династии наследственных ра'исов Бухары. Эти ра'исы носили титул Садр Джахан («столп вселенной») и были истинными правителями города, собирая с населения подати. О роде Бурхан и его деятельности см.: Бартольд. Сочинения, 2, с. 515—518; Pritsak. Burhan.

172

Рукн ад-Дин Абу Хамид Мухаммад (Хамид) ал-'Амиди ас-Самарканди (ум. в Бухаре в 1218 г.) — ханафитский факих и суфий, автор философского сочинения Китаб мир'ат (хайат) ал-ма'ани фи идрак ал-'алам ал-инсани, являющегося переводом индийского философского трактата Амртакунда. См.: ас-Сафади, с. 280; GAL, 1, с. 439.

173

Ради' ад-Дин Абу Джа'фар Мухаммад ан-Нишапури (ум. в 1201 г.) — ханафитский факих, учитель Рукн ад-Дина ас-Самарканди. См.: ал-Казвини Закарийа', с. 377, 407, 474.

174

Дихистан — район к северу от р. Атрек, на восточном побережье Каспия (на территории совр. Туркмении).

175

Т.е. «имеет ли он власть, влияние»

176

После победы над кара-хитаями в 1210 г. хорезмшах Мухаммад присвоил себе имя Султан Искандар ас-Сани («Султан Александр [Македонский] Второй»). Но и этого высокого титула ему показалось мало, и он, вспомнив длительное по времени правление сельджукского султана Санджара (1118—1157), стал именовать себя также «султаном Санджаром». Поэтому его наследники включали в свое имя «сын султана Санджара». Поэт Зийа' ад-Дин Фарси посвятил победе хорезмшаха над кара-хитаями касиду, в которой он именует Мухаммада «Султан 'Ала' ад-Дунйа ва-д-Дин Санджар, владыка персов — Второй Александр». См.: ал-Джувайни, 1, с. 346; 'Ауфи, 1, с. 73, 112, 201.

177

О родословной Теркен-хатун см.: ал-Джувайни, 2, с. 465; ал-Джузджани, l, C. 240—241. По ал-Джувайни, Теркен-хатун происходила из племени Канглы, но этот этноним у ан-Насави не упомянут. Йемек (йимак) упоминается между огузами и башкирами у Махмуда Кашгарского (ал-Кашгари, 1, с. 28, 30). По определению В. В. Бартольда (Сочинения, 1, с. 434), это одно из племен кимаков, родственное кыпчакам. Существует предположение, что в данном случае следует читать байат. О смешении названий байат и байавут см.: Pelliot, с. 87—89, 91—92. Ср.: Бартольд. Сочинения, 5, с. 271, где отмечается недопустимость этого.

178

Газна — город в Афганистане. Развалины находятся севернее совр. Газни. Город разрушался дважды: в 1149 г. гурцами и в 1221 г. Чингиз-ханом. До 1161 г. Газна была столицей государства Газневидов (962—1186).

Ал-Гур — область в центральной части Афганистана, в верховьях рек Герируд и Гильменд, между Гератом и Газной. Буст — совр. Кала-и Бист в Афганистане. Такинабад (Тегинабад) — совр. Кандагар в Афганистане. Замин-Давар — область между Сиджистаном и Гуром. См.: Йакут, 4, с. 405.

179

По ал-Джувайни (2, с. 461), имя вазира читается как Шамс ал-Мулк Шихаб ад-Дин ас-Сарахси; у ал-Джузджани (1, с. 285) — Шихаб ад-Дин Алп ас-Сарахси. Ср.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 507—508.

180

Раверти (ал-Джузджани, 1, с. 285) читает имя как Малик Куриз (текст) и Курбуз (примеч. 4). У В. В. Бартольда (Сочинения, 1, с. 506) — Кербер-Малик.

181

Кеш — совр. Шахрисабз в Узбекистане.

182

Барак-хаджиб — основатель династии Кутлуг-ханов в Кермане (1222—1303).

183

О правильном чтении прозвища Рукн ад-Дина см.: Koprulu. Notlar. Ал-Кашгари (3, с. 310) производит это слово от глагола санджмак («уколоть»). Прозвище дано сыну султана в связи с его победой над султаном Гура.

184

Вазир хорезмшаха 'Имад ал-Мулк ас-Сави «был влиятельным и умным вазиром». См.: ал-Казвини Закарийа', с. 389.

185

Речь идет, по всей вероятности, о Нусрат ад-Дине Хазараспе (1203—1252) — втором представителе династии правителей Луристана. Хазараспиды правили Восточным и Южным Луристаном с 1155 по 1423 г. О действиях Нусрат ад-Дина во время нашествия монголов см.: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 210—212.

186

Заузан (Зузан) — округ, существовавший в средние века «между Нишапуром и Гератом, откуда вышло много ученых и литераторов, и по этой причине округ именовался “Малой Басрой”». См.: Йакут, 4, с. 416.

187

Должность вазира области или города — вторая после наместника (вали). Этот пост существовал только в государстве Хорезмшахов. Вазирами этими были, как правило, тюрки, и они почти всегда подчинялись непосредственно хорезмшаху или его вазиру. Эта должность соответствует должности вакила при Сельджукидах. Должность вазира Насы исполнял автор настоящего сочинения. Есть документ о назначении Гийас ад-Дином Пир-шахом вазиром Нахичевана Садр ал-Милла ва-д-Дина Абу-л-Бараката ал-'Усмани. См.: Horst, c. 47—49, 124—125.

188

Малик Динар — предводитель огузов, движение которых положило конец династии Сельджукидов Кермана (1041—1186). Динар правил Керманом с 1186 по 1195 г. Вероятно, описываемое событие происходило в то время, когда Керманом владел сын Динара — 'Аджам-шах (см.: Мухаммад ибн Ибрахим, с. 160 и сл.). Однако, по другим источникам, Керманом в указанное время владел малик 'Имад ад-Дин Мухаммад ибн Такла — племянник атабека Фарса Са'да ибн Занги. 'Имад ад-Дин был вызван хорезмшахом Мухаммадом и обласкан им. Ему вновь был обещан Керман, но на обратном пути он был убит Кутб ад-Дином ибн Мубариз ад-Дином, владетелем Шебанкара (Шебанкйара, округа в Фарсе). См.: Кермани. Ал-Музаф, с. 48—49; Kafesoglu, c. 197—198.

189

Рукн ад-Дин 'Али ибн Ибрахим ал-Мугиси — главный кади Нишапура. Был послан жителями города к Толи, сыну Чингиз-хана, осадившему в апреле 1221 г. Нишапур, с просьбой не разрушать город на условиях выплаты дани. Однако Толи не принял делегацию, и Рукн ад-Дин был убит. См.: ал-Джувайни, l, c. 176.

190

В армии хорезмшахов, как и у Сельджукидов, имелся свой войсковой судья (кади ал-'аскар или гази-йи хишам ва лашкарийан), который ведал разбирательством религиозно-правовых конфликтов. См.: Буниятов. Хорезмшахи, с. 88—92.

191

Дженд — средневековый город, развалины которого находятся на правом берегу р. Сырдарьи, близ Кзыл-Орды. См.: Йакут, 3, с. 147.

192

Хорезмшах Абу-л-Фатх Ил-Арслан, прадед Джалал ад-Дина Манкбурны (по отцу), правил в 1156—1172 гг.

193

Перевод дан по варианту рукописи В.

194

Поговорка, восходящая к известному стиху Имру' ал-Кайса.

195

Мардж Шаиг — букв. «приятный луг», соответствует персидскому Поште-и Шайакаи. См.: ал-Джувайни, 2, с. 402.

196

Хурандиз — средневековая крепость близ Насы. См.: Йакут, 2, с. 415.

197

Хабур — название двух рек: Большого Хабура — притока Евфрата, протекающего мимо Ра'с ал-'Айна, Мардина и Нисибина, и Малого Хабура — притока Тифа, впадающего в него между Магарой и Мазрой.

198

М. Минуви (ан-Насави, Минуви, с. 46) читает: «сын хаджиба Са'д ад-Дина Сахм ал-Хашама».

199

Абу Ханифа, ан-Ну'ман ибн Сабит (699—767) — основатель одного из четырех мазхабов (толков) в исламе.

200

Если верить ан-Насави, должностная иерархия у хорезмшахов отличалась от принятой при Сельджукидах, где 'амил (сборщик налогов) был низшим чиновником финансового ведомства, тогда как вали — губернатор, наместник султана в провинции. См. об этом: Horst, с. 44—47, 56—58.

201

Переведено по варианту рук. В.

202

Это поговорка, основанная на рифме ал-джабабира («богатыри», «тираны») и ал-акасира («Сасаниды», «род Хусрау»), она встречается в разных вариантах у древних авторов.

203

При дворе хорезмшахов, как и при Сельджукидах, общими вопросами занимался дворецкий (вакил). Однако эта должность не аналогична должности, выполняемой шестью отмеченными вакилдарами — членами коллегии, которую в 1218 г. хорезмшах назначил вместо одного вазира Насир ад-Дина. См.: Horst, с. 16—17, где приводятся два указа Гийас ад-Дина Пир-шаха о назначении на должность вакилдара. О вакиле см. также: Бартольд. Сочинения, 1, указ.

204

Байабанк — название селения в 22 км к ю-з от Семнана.

205

Калабад — название двух округов (близ Бухары и близ Нишапура).

206

Когда до хорезмшаха Мухаммада дошли слухи о взятии Чингиз-ханом Пекина, о разгроме им кара-хитаев в 1215 г. и об усилении мощи его империи, он снарядил посольство во главе с сеййидом Баха' ад-Дином ар-Рази для того, чтобы получить более достоверные сведения. Посольство было принято Чингиз-ханом в Пекине, где Чингиз-хан высказал пожелание о свободном обмене торговыми караванами между Востоком и Западом (см.: ал-Джузджани, 1, С. 270—271; 2, с. 963—964). Для охраны караванных путей от нападений кочевых племен Чингиз-хан приказал создать специальные караульные отряды корукчиев (см.: Бар Эбрей, 2, с. 481). Весной 1218 г. из Бухары в ставку Чингиз-хана прибыл торговый караван, в составе которого были купцы Ахмад Ходженди, сын эмира Хусайна и Ахмад Балчих. Как говорит Рашид ад-Дин (пер., 1/2, с. 187), у монголов «весьма ценились различные сорта носильных тканей и подстилок и молва о прибыльности торговли с ними широко распространилась». (Далее Рашид ад-Дин говорит о видах товаров, привезенных купцами, их стоимости и о том, как сам Чингиз-хан торговался с купцами. См. там же, с. 187—188; см. также: Бар Эбрей, 2, с. 481—482; ал-Джувайни, 1, с. 77—79.) В. В. Бартольд считает, что «первые шаги для восстановления торговых отношений между двумя империями были предприняты, следовательно, из страны хорезмшаха» (Бартольд. Сочинения, 5, с. 623; см. также: Grousset, с. 233).

Посольство, о котором сообщает ан-Насави, было направлено в том же, 1218 г. Чингиз-ханом в ответ на посольство Баха' ад-Дина ар-Рази и торговый караван с тремя купцами. О посольстве монголов см. также: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 188; Абу-л-Гази, с. 95; Бартольд. Сочинения, 1, с. 463—464; Kafesoglu, С. 233—234; Буниятов. Хорезмшахи, с. 132 и сл.

207

Тарку (торгу, таргу) — легкая шелковая ткань.

208

Рашид ад-Дин (пер., 1/2, с. 188) передает иное содержание послания Чингиз-хана хорезмшаху Мухаммаду: «Купцы той (вашей) стороны пришли к нам, и мы отправили [их] назад таким образом, как вы услышите. Кроме того, мы послали вместе с ними в те (ваши) страны несколько купцов привезти в нашу сторону диковинки ваших краев и получить редкостные ткани [производства] тамошних краев. Величие вашей семьи и благородство вашего рода [ни для кого] не скрыты! Обширность пространства [вашего] государства и проникновенная сила ваших приказов ясны и знати и черни в большей части земли. Для меня же вы — дорогой сын и лучший из мусульман. [Теперь], когда пределы, близкие к нам, очищены от врагов и полностью завоеваны и покорены и с обеих сторон определены соседские права, разум и благородство требуют, чтобы с обеих сторон был бы проторен путь согласованности и мы взяли бы на себя обязательства помощи и поддержки друг друга в бедственных событиях и содержали бы в безопасности дороги от гибельных происшествий, дабы купцы, от многократных посещений которых зависит благосостояние мира, передвигались бы со спокойной душой. [Тогда], вследствие [установленного между нами] согласия, исчезнут поводы для беспокойства и пресечется поддержка разлада и непокорности!»

209

По возвращении послов — Махмуда ал-Хорезми, 'Али Ходжи ал-Бухари и Йусуфа Кенка ал-Отрари — Чингиз-хан снарядил в Хорезм большой торговый караван во главе с перечисленными ан-Насави купцами. Всего с караваном следовало 450 купцов-мусульман, и с ними (по приказу Чингиз-хана) — по два-три человека от каждого племени монголов. Согласно «Сокровенному сказанию» (§ 254), оказалось сто человек во главе с личным представителем Чингиз-хана Ухуной. Ал-Джузджани (1, с. 272) добавляет, что в караване было 500 верблюдов, груженных золотом, серебром, шелком и другими товарами. Об этом караване говорят также Ибн ал-Асир (9, с. 330—331) и Ибн Халдун (с. 237).

210

Согласно ас-Суйути (с. 311) и Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 67, 188), наместник (на'иб) хорезмшаха Мухаммада в Отраре Инал-хан (Иналчук) был его дядей по матери. По Абу-л-Гази (с. 37), Инал-хан по прозванию Гайир-хан приходился Теркен-хатун двоюродным братом по отцу.

211

Ср.: Коран LXV, 9 (9)

212

Убийство купцов произошло в конце 1218 г. Согласно ал-Джувайни (1, с. 79) и Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 188—189), Гайир-хана оскорбило поведение одного из купцов (индуса), который презрительно отверг его приглашение. Затем он позарился на имущество купцов и, задержав их, сообщил обо всем хорезмшаху. 'Ала' ад-Дин Мухаммад, наперекор посланию Чингиз-хана, приказал Гайир-хану казнить всех людей, прибывших с караваном, и конфисковать все товары. Об этом же говорит Бар Эбрей (2, с. 482). Несколько иначе у Ибн ал-Асира (9, с. 331): когда Гайир-хан сообщил хорезмшаху о прибытии каравана с огромным количеством товаров, хорезмшах приказал ему перебить всех людей каравана, а их товары конфисковать. Товары были проданы купцам Бухары и Самарканда, а вырученные деньги хорезмшах присвоил. См. также: ал-Джузджани, 1, с. 272; 2, с. 966—968; ас-Субки, с. 332. Ибн ал-Асир получил свои сведения от факиха Шихаб ад-Дина ал-Хиваки, взятого в плен монголами и бежавшего затем из Самарканда. Из всего каравана удалось спастись только одному человеку (по ал-Джузджани — погонщику верблюдов, а по Рашид ад-Дину — купцу), который сообщил о трагедии каравана Чингиз-хану.

213

Ас-Субки (с. 332—333) излагает иной вариант послания Чингиз-хана: «Сообщи мне: то, что произошло, случилось ли по твоему желанию? Если это случилось не по твоей воле, тогда мы требуем кровь убитых с твоего наместника в Отраре, которого надобно доставить к нам в самом жалком виде, униженным и обесчещенным. Но если это сделано по твоей воле, тогда ответственность несешь ты, ибо я не исповедую твою религию и не одобряю этих действий. Ты принадлежишь к религии ислама, а ведь купцы эти тоже были твоей религии! Тогда как же расценивать этот приказ, который ты отдал?»

214

Как видно из рассказа, Чингиз-хан и на этот раз не пошел на разрыв отношений между государствами и лишь потребовал выдачи Гайир-хана Инала для наказания. Однако хорезмшах приказал умертвить послов. По сообщению Ибн ал-Асира (9, с. 331), убит был один посол, а у остальных его спутников были сбриты бороды, и они были отпущены.

Прибывший в 1218 г. в Хорезм вместе с Чингиз-ханом Елюй Чу-цай в своем «Описании путешествия на Запад» (Си-ю лу) говорит, что причиной похода Чингиз-хана против государства Хорезмшахов было убийство наместником Хуа-Тала (Отрара) монгольских чиновников (послов) и множества купцов. См.: Эберхард, с. 139—140.

215

На военном совете, созванном хорезмшахом накануне монгольского нашествия, видный деятель государства Шихаб ад-Дин ал-Хиваки, с мнением которого хорезмшах считался, предложил ему собрать все его многочисленные войска (400 тысяч!) на берегу Сырдарьи и напасть на уставших от длительного перехода монголов. Однако хорезмшах отклонил это разумное предложение. Предлагался второй вариант, по которому монголам давалась возможность вступить в Мавераннахр, а самим занять горные проходы и разбить врага, как только он устремится в эти места. Были и другие предложения, но хорезмшах не принял ни одного из них и разделил войска по отдельным городам, а сам выехал из Самарканда, отдав предварительно приказ о возведении вокруг него стены. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 331; Бар Эбрей, 2, с. 515; Мирхонд, 4, с. 142.

216

Фарсах — 6—7 км.

217

'Амил — начальник налогового округа ('амал), т. е. города с окрестностями, населенного пункта (бук'а) или района (хитта). См.: Horst, с. 57 и сл.

218

30.III 1218 — 18.III 1219

219

Рашид ад-Дин (пер., 1/2, с. 191) говорит, что однажды хорезмшах прошел надо рвом, отрытым вокруг Самарканда, и сказал: «“Если из войска, которое выступит против нас, каждый [воин] бросит сюда свою плеть, то ров разом наполнится!” Подданные и войско от этих слов [хорезмшаха] пришли в уныние». См. также: ал-Джувайни, 2, с. 375.

В. В. Бартольд (Сочинения, 1, с. 472—473) полагает, что данный рассказ, «по всей вероятности, возник уже после нашествия».

220

Год, в котором трижды был собран поземельный налог, был 616 г. х. (19. III 1219 — 7. III 1220), и именно этот год надо считать началом вторжения монголов в Мавераннахр.

221

Ал-Джувайни (1, с. 82) и Бар Эбрей (2, с. 496) отмечают, что хорезмшах направил Гайир-хану Иналу 50-тысячную армию в виде «внешних войск» (лашкар бируни) и послал в помощь еще 10 тысяч воинов под командой хаджиба ал-хасса Карачи. Однако Карача вскоре после начала осады монголами Отрара с большей частью своих войск покинул Инала и ушел к монголам. Монголы взяли Карачу в плен и на следующий день привели к Чингиз-хану, который, выведав у него сведения об укреплениях Отрара, сказал: «Раз ты изменил своему господину, то ты изменишь и нам. Поэтому мы в тебе не нуждаемся». И Карача был убит вместе с теми, кого он увел к монголам. Монголы так поступали и со своими людьми. Чингиз-хан в свое время казнил перешедшего на его сторону Кёкёчу — конюха сына Онг-хана, Сенггюма, за то, что он бросил своего хозяина, беспомощного, в пустыне. См.: Сокровенное сказание, § 188.

222

По Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 191), Бучи-Пахлаван Кутлуг-хан (о нем см. примеч. 35 к гл. 4) был оставлен с войсками в Бенакете (Фенакет). Развалины Бенакета находятся в долине р. Гижигена (правый приток Сырдарьи). О Шахркенте см.: Йакут, 5, с. 316.

Согласно ал-Джувайни (1, с. 91), гарнизон Бенакета, состоявший из тюрок Канглы, был под командой Илетгю-Малика. Ср.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 484, примеч. 4.

223

Ихтийар ад-Дин Кушлу был старшим амиром-ахуром. Амир-ахур (конюший) — придворный чин, в ведении которого находились верховые животные государя. См.: ал-Калкашанди, 5, с. 460—461.

224

Кроме названных ан-Насави лиц в Бухаре находились и другие эмиры хорезмшаха: брат основателя династии Кутлуг-ханов в Кермане — Хамид-Пур (у Рашид ад-Дина — Хамид-Пур Таянгу), который в 1210 г., после битвы с кара-хитаями, перешел на сторону хорезмшаха, и Севинч-хан (у В. В. Бартольда — Суюнч-хан). См.: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 191; ал-Джувайни, 1, с. 103. Ал-Джувайни и Бар Эбрей называют еще одного эмира, по имени Кёк-хан.

Количество войск в Бухаре у Ибн ал-Асира (9, с. 332) и Бар Эбрея (2, с. 505) определяется в 20 тысяч, у ал-Джузджани (1, с. 103) — 12 тысяч, у Рашид ад-Дина (пер., 1/2, с. 191) — только 3 тысячи. Ал-Джувайни сообщает, что кроме гарнизона в Бухаре было 20 тысяч «внешних войск».

225

Тагай-хан, называемый в тексте «дядей по матери» хорезмшаха, был братом Теркен-хатун. Рашид ад-Дин называет его Туганчук-ханом, у В. В. Бартольда — Тугай-хан.

226

Сын 'Изз ад-Дина Карта был, вероятно, одним из представителей рода Картов, ставших впоследствии владетелями Герата (1245—1389).

227

Согласно Ибн ал-Асиру (9, с. 332), в Самарканде было 50 тысяч войск. По Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 191) и Бар Эбрею (2, с. 512), хорезмшах оставил для обороны города 110 тысяч воинов; по ал-Джузджани (1, с. 274), в городе было оставлено 60 тысяч экипированных всадников из числа тюрок, гурцев и хорасанцев. Ал-Джувайни (1, с. 116—117) отмечает, что в Самарканде находилось 110 тысяч воинов, из которых 60 тысяч были тюрки со своими ханами, а 50 тысяч — хорезмийцы. Кроме того, там находилось 20 слонов. Сверх перечисленных ан-Насави эмиров ал-Джувайни называет имена таких тюркских эмиров, как Барышмаз-хан, Сарсыг-хан, Улуг-хан, Алп-Эр-хан, Шейх-хан и Бала-хан (ал-Джувайни, 1, с. 118—120).

228

Чтение прозвища Фахр ад-Дина Хабаша — 'Аййар («хитрец, проходимец») более приемлемо, чем приводимое у О. Удаса в примечаниях Инан («повод, узда»). У ал-Джузджани (2, с. 1002) имя передано как Занги ибн Абу Хафс.

229

Термез — средневековый город на правом берегу Амударьи. Развалины находятся рядом с современным Термезом (Узбекистан).

230

Вахш — город на правом берегу Амударьи. См.: Йакут, 3, с. 404.

231

Балх — город в Афганистане, в провинции Мазари-Шариф. Средневековый Балх был разрушен монголами в 1220 г. См.: Йакут, 2, с. 263. По ал-Джувайни (l, C. 130), Балх «в прошлом на Востоке был тем же, что Мекка на Западе». Согласно Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 191), гарнизоном в Балхе руководили Махмуд-хан ибн Хасан и двоюродный брат отца султана Мухаммада.

232

У Рашид ад-Дина это Асад-Пахлаван.

233

Хутталан (Хуттал) — историческая область между Пянджем и Вахшем в Южном Таджикистане. У Рашид ад-Дина — ал-Малик Дагалчук.

234

Кундуз — административный центр одноименной провинции на севере Афганистана.

235

У Рашид ад-Дина вместо Валджа — Яркенд. Это один и тот же топоним, но Яркенд — более позднее название.

236

Согласно китайским источникам, Чингиз-хан выступил с войсками против государства Хорезмшахов «летом в 6-ю луну года цзи-мао» (13 июля — 11 августа 1219 г.). См.: Мункуев, с. 70, 98—99, примеч. 56, 57, 58, с. 186. По Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 197), монголы начали вторжение «в год Зайца, приходящийся на 615 г. х. (30. III. 1218—18. III. 1219), часть месяцев которого соответствовала 616 г. х. (19. III. 1219—7. III. 1220)». К Отрару Чингиз-хан подошел осенью 1219 г. Осада города монголами продолжалась 5 месяцев (см.: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 198; Бар Эбрей, 2, с. 496; ал-Джувайни, 1, с. 83—86). После измены хаджиба Карачи Гайир-хан Инал с 20 тысячами войска заперся в цитадели и сопротивлялся еще месяц. Ср.: Бартолод. Сочинения, 1, с. 474—475; Kafesoglu, с. 254—255.

237

Гайир-хан Инал сражался до последней возможности, все его сподвижники были перебиты, и он был схвачен и умерщвлен.

238

Род Бадр ад-Дина ал-'Амида, перешедшего на сторону монголов еще до падения Отрара, принадлежал «к партии враждебного султану духовенства» и проявлял эту враждебность более резко, чем бухарские садры и самаркандские шейхи (см.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 474—475). Чингиз-хан получил от Бадр ад-Дина весьма ценные сведения о размещении войск хорезмшаха, о неурядицах в государстве и воспользовался этим очень искусно.

239

После взятия Бухары в феврале 1220 г. монгольские войска под командой сына Чингиз-хана Толи (Йеке-нойана) осадили город Зарнук (на левом берегу Сырдарьи). Чингиз-хан послал к осажденным хаджиба Данишманда с предложением сдаться. Предложение было принято, и гарнизон Зарнука сдался.

Судя по сведениям ал-Джувайни (1, с. 99, 205—206, 217, 230), хаджиб Данишманд был весьма влиятельным лицом как во время Чингиз-хана, так и после его смерти. См.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 475, 497—498, 522; Kafesoglu, с. 260, 269—270.

240

Начало марта 1220 г.

241

В гл. 11 ан-Насави пишет, что наубу Зу-л-Карнайна отбивало 27 человек. А перечень их имен, следующий далее, наводит на мысль об ошибке в тексте. Вместо «двенадцать» следует, как видно, читать «двадцать два».

242

Ранее (см. примеч. 81 к гл. 11) речь шла об одном сыне.

243

См. примеч. 84 к гл. 11.

244

См. примеч. 83 к гл. 11.

245

Сугнак (Сыгнак) — город на берегу Сырдарьи. Развалины находятся в 18 км к северу от станции Тюмень-Арык (Казахстан).

246

О садрах из рода Бурхан см. примеч. 90 к гл. 11. Об умерщвлении перечисленных лиц см. также: ал-Джувайни, 2, с. 466; Ибн Халдун, с. 240.

247

Бартольд. Сочинения, 3, с. 131: «На полпути между Ашхабадом и Кызыл-Арватом лежат руины города Дуруна, который в начале XIII в. получил имя Языр от живущих там туркменских племен». Развалины находятся близ станции Бахарден.

248

Вместе с Теркен-хатун из Хорезма выехал ее вазир Низам ал-Мулк Насир ад-Дин Мухаммад ибн Салих (ал-Джувайни, 2, с. 466). См. примеч. 87 к гл. 11.

249

Крепость Илал была расположена в верховьях р. Сари (Теджен) в области Дуданга в Табаристане. См.: Hudud, с. 77. По ал-Джувайни (2, с. 466), Теркен-хатун отправила часть семьи султана и сокровища в крепость Лариджан (ок. 80 км к с-в от Тегерана, в горах Демавенда).

250

Коран XXXIX, 22 (21)

251

Согласно Ибн ал-Асиру (9, с. 335), Теркен-хатун была взята в плен в 617 г. х. (1220 г.). Вместе со всей свитой она была отправлена к Чингиз-хану в Талакан. Когда они предстали перед Чингиз-ханом, то вазир Насир ад-Дин был подвергнут пытке, а все дети хорезмшаха были умерщвлены. См.: ал-Джувайни, 2, С. 467—468; ср.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 497—498; Kafesoglu, c. 270—271. Чингиз-хан, отправляясь в Монголию, остановился на несколько дней в Самарканде. Выезжая оттуда, «он приказал Теркен-хатун, матери султана Мухаммада, и его женам выйти вперед и громко оплакивать государство [хорезмшахов], пока монгольские войска не пройдут перед ними» (Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 226). Теркен-хатун была привезена в Каракорум, где умерла в 630 г. х. О ее положении в монгольской столице см. также: ал-Джувайни, 2, с. 468; Ибн Халдун, c. 240.

252

Сарханг (перс.) — воинский чин командира крупного отряда (в несколько сот человек). В армии хорезмшахов — командир отряда в 500 всадников.

253

По ал-Джувайни, две дочери хорезмшаха были отданы Джагатаю. Одну из них он сделал своей наложницей, а другую отдал своему вазиру Кутб ад-Дину Хабашу. Из доставшихся Огедею и Толи дочерей султана одна была отдана хаджибу ал-'Амиду.

254

Хан-Султан, дочь хорезмшаха, была выдана замуж за правителя Самарканда султана 'Усмана весной 597 г. х. О ней см. также гл. 85.

255

По другому сообщению (ал-Джувайни, 1, с. 126), Хан-Султан была отдана красильщику в Имиле (средневековый город в бассейне р. Или, близ совр. Чугучака). Красильщик женился на ней и прожил с ней до самой смерти.

256

При изучении истории государства Хорезмшахов периода правления султана Мухаммада отчетливо видна главенствующая роль его матери Теркен-хатун, чьи распоряжения и советы Мухаммад выполнял беспрекословно. В государстве сложилась своего рода диархия — абсолютным владыкой считался Мухаммад — хорезмшах и султан, но в действительности он был в полном подчинении своей матери. Наличие у нее собственного дивана ал-инша' говорит о ее независимом положении в решении вопросов государственного характера. После неудачного похода на Багдад хорезмшах обосновался в Самарканде, куда перенес свою резиденцию, а в столице государства — Гургандже — осталась Теркен-хатун со своим двором. Она имела также собственные владения икта'. См.: ал-Джувайни, 2, с. 466; Буниятов. Хорезмшахи, с. 87.

257

См. примеч. 141, 156 и 157 к гл. 16.

258

Келиф — город, расположенный на обоих берегах Амударьи. См.: ал-Козвини. Нузхат, С. 153; Бартольд. Сочинения, 1, с. 130—131. В списках Сират название города передается как Кутлуф. В каирском издании сочинения Х. Хамди в примечании к названию пишет: «Кутлуф — городок в Хорасане, между городами Балх и Мерв» (ан-Насави, Хамди, с. 100).

259

«Купол ислама в Восточных странах и Город мира (т. е. Багдад) этих стран» — Бухара, по ал-Джувайни (1, с. 102) и Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 205), была осаждена монголами «в первых числах мухаррама 617 г. х. » (первая половина марта 1220 г.). См.: Бар Эбрей, 2, с. 505: «в первом месяце 617 года арабов». Однако современники событий — Ибн ал-Асир (9, с. 332) и ал-Джузджани (1, с. 274; 2, с. 976) — дают более точную дату начала осады Бухары — месяц зу-л-хиджжа 616 г. х. (февраль 1220 г.).

По сообщению источников, военачальники, бывшие в Бухаре (примеч. 144 к гл. 16), после трех дней осады приняли решение покинуть город и, прорвав кольцо монгольских войск, уйти в Хорасан. Однако монголы быстро настигли отступающие в беспорядке войска бухарского гарнизона и перебили большую часть их. Спасся только Инандж-хан, который успел переправиться через Аму-дарью. Оставшиеся без защитников горожане решили сдать город монголам. К Чингиз-хану была послана делегация во главе с кади Бадр ад-Дином Кади-ханом, и во вторник 4 зу-л-хиджжа 616 г. х. (10 февраля 1220 г.) город был захвачен монголами. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 332. По ал-Джузджани (1, с. 274), Бухара была взята 10 зу-л-хиджжа (16 февраля). Согласно данным Юань ши, Бухара была взята монголами в третью луну года гян-гэна (5. IV—3. V 1220 г.). См.: Мункуев, с. 99, примеч. 59.

Часть горожан и войск (по Ибн ал-Асиру — 400 воинов) укрылась в цитадели и сопротивлялась еще 12 дней. Город был разрушен и сожжен, часть жителей была перебита, а часть угнана к Самарканду и другим городам Хорезма, где монголы использовали их при осаде. Чингиз-хан назначил правителем захваченной Бухары баскака Таушу.

Подробно об осаде Бухары и действиях монголов в городе см.: Ибн ал-Асир, 9, С. 332—333; ал-Джувайни, 1, с. 97—109; Бар Эбрей, 2, с. 505—506; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, С. 203—206; ср.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 476—478; Kafesoglu, с. 261—264.

260

Коран III, 25 (26)

261

Коран XI, 109 (107); ср. LXXXV, 16 (16)

262

Баб ал-Абваб (Дербенд) — совр. Дербент.

263

Коран VII, 125 (128)

264

Море Кулзум — Каспийское море.

265

Коран XXIV, 39 (39)

266

Му'тозилиты — теологическое направление в исламе, связанное с умозрительной философией, в том числе атомистическим учением.

267

Покинув берега Амударьи, хорезмшах Мухаммад направился в Ирак. По пути его пытались убить его спутники — родственники Теркен-хатун из племени Уран. Однако он был предупрежден и бежал в Нишапур с несколькими телохранителями (Ибн ал-Асир, 9, с. 334; ал-Джувайни, 2, с. 109; ал-Джузджани, 1, с. 277; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 209—210). По пути в Нишапур хорезмшах остановился в крепости Калат, в округе Туса, но вскоре покинул ее и 12 сафара 617 г. х. (18. IV 1220 г.) прибыл в Нишапур (см.: ал-Джувайни, 1, с. 171; 2, С. 379). По ал-Джувайни (2, с. 381), хорезмшах находился в Нишапуре до четверга 7 раби' I 617 г. х. (12. V 1220 г.).

268

Тадж ад-Дин 'Умар ал-Бистами — один из шести назначенных хорезмшахом вакилдаров. См. примеч. 128 к гл. 13.

269

Бистам — город у отрогов Эльбурса. См.: Йакут, 2, с. 180—181.

270

Ардахн (Ардахин, Ардахан) — крепость в горах между Демавендом и Мазандараном, в трех днях пути от Рея. См.: Йакут, 1, с. 189; Бартольд. Сочинения, 1, с. 489.

271

После Нишапура хорезмшах, преследуемый отрядами Джэбэ-нойана и Сюбете-Бахадура, метался от одного города к другому и от одной крепости к другой, но везде встречал холодный прием у местных правителей, которых предостерегал письмами Чингиз-хан. Близ крепости Фарразин хорезмшах встретил сына Рукн ад-Дина с 30-тысячным отрядом войск. Отсюда они направились к крепости Карун (на одноименной горе между Реем и Табаристаном), где он оставил часть своего гарема. Отсюда он добрался до крепости Сарджахан (в Гиляне; см.: Йакут, 5, с. 64), где оставался в течение семи дней, после чего отправился к Исфизару (или Устундару; см.: Йакут, 1, с. 231), а затем у Амуля вышел к Каспийскому морю. См.: ал-Джувайни, 2, с. 381—385; ал-Джузджани, 1, с. 276—277; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 210—213; ср.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 489 и сл.; Kafesoglu, c. 279 и сл. Как видно из текста Сират, ан-Насави дает иное описание бегства хорезмшаха.

272

Даулатабад — селение в округе Рея.

273

Джил — совр. Гилян.

274

Мазандаран (совр. Мазендеран) — историческая область, более известна под названием Табаристан. В настоящее время одна из прикаспийских провинций в Северном Иране. См.: Бартольд. Сочинения, 7, с. 215—225.

275

Вероятно, это было село Дабуйе (или Дабуйи), близ Амуля. См.: ал-Джувайни, 2, с. 385.

276

Рукн ад-Дин Кабуд-Джама — правитель одноименного округа. См. примеч. 22 к гл. При монголах Рукн ад-Дин и его сын 'Имад ад-Даула Нусрат ад-Дин продолжали оставаться испахбадами округа Кабуд-Джама. См.: ал-Джувайни, l, C. 338, 351; 2, с. 486, 487, 542.

277

Коран LIX, 2 (2)

278

В. В. Бартольд (Сочинения, 1, с. 493) предполагает, что это был остров Ашур-Адэ (совр. Ашурада), расположенный близ города и гавани Абескуна (Абаскуна), у устья р. Горган. Ибн ал-Асир по этому поводу пишет (9, с. 334): «Он (хорезмшах) достиг гавани моря Табаристана, известной по имени Бар Сакун. У него там была крепость в море. Едва он и его спутники поднялись на корабли, появились татары, но они успели выйти в море». См. также: Ибн Халдун, с. 385.

279

Тадж ад-Дин ал-Хасан — мукта' Астрабада, второго по величине города области Джурджан, в 30 км к ю-в от Каспийского моря. См.: Йакут, 1, с. 224.

280

По ал-Джувайни (1, с. 279), хорезмшах Мухаммад умер в 617 г. х. Раверти же (см.: ал-Джузджани, 1, с. 277—279, примеч. 5) без указания источника датирует его смерть шаввалем 617 г. х. (29. XI—27. XII 1220 г.). Очевидно, эта дата все же вероятна, ибо в «Стеле» Сун Цзы-чжэня и в «Биографии Елюй Чуцая» в Юань ши («История династии Юань» — официальной истории монголов, составленной в 1369 г., — Бартольд. Сочинения, 1, с. 93) говорится: «Когда зимой в году гян-гэн (6. II 1220—24. I 1221) раздался раскат грома и его величество [Чингиз-хан] спросил об этом [явлении], его превосходительство [Елюй Чуцай] сказал [ему]: “Со-ли-тань (т. е. султан Мухаммад) умрет в дикой местности!” Впоследствии действительно случилось так». См.: Мункуев, с. 70, 99, 186. Ибн ал-Асир (9, С. 334) говорит только, что хорезмшах умер в крепости на этом острове. Бар Эбрей пишет (2, с. 516): «В 620 году арабов (4. II 1223—23. I 1224) султан 'Ала' ад-Дин заперся в укрепленной крепости на берегу Гирканского моря и отдал душу всевышнему».

281

Чавуш — вестовой, младший воинский чин, выполняющий различные поручения (см.: ДТС, с. 142).

282

Ас-Суйути (с. 113) упоминает, что хорезмшах был завернут в саван слугой по имени Шаш ал-Фарраш. Это Мукарраб ад-Дин, о котором см. примеч. 14 к гл. 85.

283

8.III 1220 — 24.II 1221

284

Шихаб ад-Дин Абу Са'д ибн 'Имран ал-Хиваки — один из выдающихся деятелей государства Хорезмшахов — «столп веры и твердыня царства» (см.: ал-Козвини Закарийа', с. 529; ал-Джувайни, 1, с. 322). Когда в рамадане 600 г. х. (3. V—1. VI 1204 г.) владетель Гура Шихаб ад-Дин Мухаммад ал-Гури (1203—1206) осадил столицу хорезмшахов Гургандж, имам Шихаб ад-Дин ал-Хиваки призвал жителей на защиту города. В 617 г. х., когда хорезмшах Мухаммад после убийства монгольских купцов созвал в Самарканде военный совет, то Шихаб ад-Дин ал-Хиваки, с мнением которого хорезмшах считался, предложил ему собрать все свои войска и напасть на уставших монголов, но Мухаммад, как мы видели, отклонил этот полезный совет. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 331.

285

Население Хивы, откуда происходил Шихаб ад-Дин ал-Хиваки, придерживалось шафиитского мазхаба ислама, тогда как жители других городов государства Хорезмшахов были ханафитами.

Имам Абу 'Абдаллах Мухаммад ибн Идрис аш-Шафи'и (ум. в 820 г.) — основатель мазхаба шафиитов.

286

'Имад ад-Дин Мухаммад ибн 'Умар ибн Хамза ан-Насави — один из представителей семейства ра'исов, правивших городом Наса (ум. в 1201 г.). См.: ал-Казвини Закарийа', с. 465.

Другим представителем этого рода является сын упомянутого — Насир ад-Дин Са'ид. Упоминаемый в главах 28, 30, 31 Ихтийар ад-Дин Занги ибн Мухаммад ибн 'Умар ибн Хамза — второй сын 'Имад ад-Дина. В главах 29 и 45 говорится о Нусрат ад-Дине Хамзе ибн Мухаммаде ибн 'Умаре ибн Хамзе — двоюродном брате Ихтийар ад-Дина. См.: Ибн Халдун, с. 251.

287

Гиштасп (Гистасп, Виштасп) — в данном тексте правитель персов Дарий I (522—486 до н. э.).

288

Тогачар-нойан — зять (кюреген) Чингиз-хана. В. В. Бартольд идентифицирует его с Токучаром (или Токочаром) из «Сокровенного сказания» (§ 257) и Рашид ад-Дина (пер., 1/2, с. 220). См.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 491. Подробности см. у Дж. А. Бойля (ал-Джувайни, 1, с. 174—175, примеч. 11).

289

Берке-нойана В. В. Бартольд (Сочинения, 1, с. 491, примеч. 6) идентифицирует с Берке из племени джалаиров, который, по Рашид ад-Дину, сопровождал Джэбэ и Сюбете в их большом походе, но умер «на том берегу реки», т. е. на восточном берегу Амударьи. См.: Рашид ад-Дин, Березин, 7, с. 52.

290

Устува (Усту) — один из округов Хорасана с главным городом Хабушан (совр. Кучан). См.: Йакут, 1, с. 225; 3, с. 398.

291

Коран CIV. 6-7 (6—7)

292

Февраль 1222 г.

293

Монголы перед Нишапуром в первый раз появились в ноябре 1220 г. Однако город оказал сопротивление, и монголы отступили. В сражении был убит Тогачар-нойан. Второй штурм Нишапура монголы начали в среду 7 апреля 1221 г., стены города были пробиты в пятницу 9-го, и в субботу 10 апреля город был взят. Подробности сражения за Нишапур см.: ал-Джувайни, 1, с. 169 и сл. Дата окружения Нишапура монголами, приводимая ан-Насави (конец 618 г. х., т. е. приблизительно декабрь 1221 — январь 1222 г.), слишком далека от событий.

294

Хорезмского авантюриста 'Али Кух-и Даругана В. В. Бартольд (Сочинения, 5, с. 500) и Дж. А. Бойль (ал-Джувайни, 1, с. 124, примеч. 6) отождествляют с сипахсаларом 'Али Дуругини. Однако поведение первого в Хорасане совсем не вяжется со званием сипахсалара, т. е. командующего войсками, по крайней мере в масштабе провинции. Это мог быть также вождь племенных войск (см., например: Horst, с. 23, 39, 42, 110, 113, 116, 117—118 и т. д.). Возможно, здесь совпадение имен двух разных людей. Ср.: Kafesoglu, с. 271, примеч. 169.

О событиях в Хорезме в это время см.: ал-Джувайни, 1, с. 123 и сл.; 2, с. 401.

295

Так переводим слово 'аййар — «проходимец», «баламут». Однако 'аййары городов Ирана и Средней Азии были организованы в своеобразные отряды или братства с особым кодексом чести и поведения. См.: Беленицкий, с. 331—346; Большаков, с. 283—286.

296

Мушриф (производное от ашрафа — «наблюдать», «надзирать») — чиновник, служивший в финансово-контрольном управлении (диван ал-ишраф). См.: Horst, C. 38—39, 51—53.

297

Прозвище Шараф ад-Дина — Кёпек (Пёс) имеет написание кбк только в рук. В. В рук. P вторая буква в слове точки не имеет; в издании О. Удаса — кйк. В. В. Бартольд (1, с. 499, примеч. 4) считает, что «слово искажено в тексте Насави», и полагает, что должно быть вакил. У И. Кафесоглу (с. 271, примеч. 166) — вакил-и дар. Чтение Кёпек допустимо, ибо у Ибн Биби (с. 134—135, 177, 188, 191—200) встречается имя Са'д ад-Дин Кёпек. Ср. Кётек — мукта' Симнана в гл. 33.

298

О заговоре против Джалал ад-Дина см.: ал-Джувайни, 2, с. 402—403; ал-Джузджани, 1, с. 286; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 214.

299

Сподвижник Джалал ад-Дина Манкбурны — Дамир-Малик — возглавлял оборону Ходженда против монголов. Не удержав города, Дамир-Малик с тысячью воинов укрепился на острове посреди Сырдарьи. Совершая смелые вылазки, Дамир-Малик (ал-Джувайни сравнивает его подвиги с подвигами героя Шах-наме Рустама) нанес монголам большой урон. Однако из-за отсутствия оружия и припасов Дамир-Малик был вынужден покинуть остров и на лодках уйти вниз по реке. Преследуемый монголами, Дамир-Малик потерял всех своих воинов, но сумел уйти и присоединиться к Джалал ад-Дину, с которым находился до его последних дней. Подробности осады Ходженда и дальнейшей судьбы Дамир-Малика см.: ал-Джувайни, 1, с. 91—95; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, С. 201—203. См. также недавно вышедший исторический роман узбекского писателя Мирмухсина «Темур-Малик» (Таш., 1986).

300

Личность Низам ад-Дина ас-Сам'ани идентифицировать не удалось. Возможно, он происходил из семьи известных мервских ученых, носивших эту нисбу. См.: ас-Субки, 1, с. 56, 186.

301

Пословица, восходящая к бейту неизвестного поэта доисламского периода. См.: ал-Хамадани, с. 252.

302

Личность этого монгольского военачальника установить не удалось. Однако он может быть одним из нойанов отряда Тогачара, штурмовавшего Насу.

303

Шахристана — город, находившийся а одном фарсахе севернее Насы. См.: Йакут, 5, с. 315—316.

304

Фарава, упоминаемая арабскими географами, предположительно идентифицируется с совр. Кызыл-Арватом. См.: Hudud, с. 133: «Фарава — рабат, расположенный на границе между Хорасаном и Дихистаном, на краю пустыни. Это пограничный пост против гузов». См.: Йакут, б, с. 325—326.

305

Двустишие из поминальных стихов Абу Таммама (ок. 805—846), посвященных одному из военачальников халифата, Мухаммаду ибн Хумайду ат-Туси, погибшему в 829 г. в войне с Бабеком (см.: Абу Таммам, с. 320).

306

По ал-Джувайни (2, с. 402—403), Узлаг-шах и Ак-шах были взяты монголами в плен и казнены через два дня. Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 214: «Монголы, не зная, что это царевичи, перебили их со всеми людьми, которые были с ними».

307

Хасан (ок. 624—669) и Хусайн (убит в 680 г.) — сыновья четвертого праведного халифа 'Али ибн Абу Талиба (656—661).

308

См. примеч. 38 к гл. 22.

309

Мискал — 24 карата — 4,68 г (Хинц, с. 13). Судя по цене, камни весили не три или четыре мискаля, а во много раз больше. У М. Минуви (ан-Насави, Минуви, с. 90): «... вес каждого из них — три тысячи мискалей стоимостью тридцать динаров или меньше», что маловероятно.

310

Согласно ал-Джувайни (2, с. 403), Джалал ад-Дин оставался в пригороде Нишапура Шадйахе два или три дня и выехал в Газну 15 зу-л-хиджжа 617 г. х. (10. II 1221 г.). Рашид ад-Дин (пер., 1/2, с. 214) сообщает, что Джалал ад-Дин пробыл в Шадйахе три дня, занимаясь приготовлениями к пути.

311

О деятельности Му'аййид ал-Мулка Кавам ад-Дина см. гл. 12.

312

Ал-Фаркадан — букв. «два теленка», две звезды в созвездии Малой Медведицы; ал-Джауза' — созвездие Близнецов.

313

По ал-Джувайни (2, с. 404), Джалал ад-Дин ушел из Заузана из-за враждебной встречи жителями, которые заявили, что если монголы нападут на него с одной стороны, то они, в свою очередь, забросают его камнями со стен крепости. Ср.: «И когда пришли к жителям селения, то попросили пищи, но те отказались принять их в гости» (Коран XVIII, 76).

314

Существовало три Талакана: Талакан (совр. Таликан) в Бадахшане; второй Талакан, разрушенный Чингиз-ханом, находился между Балхом и Мерв ар-Рудом (см.: ал-Джувайни, 1, с. 132); третий Талакан был близ Казвина. Здесь речь идет о Талакане бадахшанском.

315

Двоюродный брат Джалал ад-Дина, вали Герата Амин-Малик (у Ибн ал-Асира — Малик-хан; ал-Джузджани — «Малик-хан, который ранее носил имя Амин-и хаджиб»; в «Сокровенном сказании» и у Рашид ад-Дина — Хан-Мелик; ал-Джувайни — Амин-Малик, Йамин-Малик и Йамин ал-Мулк) был главой тюрок Канглы. Его дочь была замужем за Джалал ад-Дином.

Во время бегства хорезмшаха 'Ала' ад-Дина Мухаммада Амин-Малик, видя гибель государства, подчинился Чингиз-хану и получил от него ярлык. Вторгнувшиеся в Хорасан отряды Джэбэ и Сюбете получили приказ не грабить владения Амин-Малика. Однако двигавшиеся следом за основными силами монголов отряды Тогачар-нойана, нарушив запрет, занялись мародерством и встретили упорное сопротивление. Хотя Амин-Малик и сообщил Чингиз-хану о происшедшем, все же он, боясь гнева Чингиз-хана, ушел со своим 10-тысячным отрядом к Газне, тем более что к этому моменту он узнал о прибытии туда Джалал ад-Дина (см.: ал-Джувайни, 1, с. 287; Сокровенное сказание, § 257; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, С. 220—221).

Герат — один из главных городов средневекового Хорасана, ныне в Афганистане. В 1221 г. был разрушен монголами, восстановлен в 1236 г.

316

Систан (Сиджистан, Сеистан) — в средние века обширная область на территории Ирана и Афганистана. Совр. Сеистан — пограничная с Пакистаном область на ю-в Ирана в составе провинции Керман. Подробнее см.: Бартольд. Сочинения, 7, с. 83—101.

317

Кандахар (совр. Кандагар) — город в Афганистане. См.: Йакут, 7, с. 167—168 (Кундухар).

318

О сражении у Кандахара сведений в других источниках нет. Ибн ал-Асир (9, с. 343) отмечает победу мусульман над монголами в трехдневном сражении в местности Балк, в округе Газны.

319

Вероятно, имеется в виду сочинение Ибн Хордадбеха.

320

О событиях в Бухаре до и после ее взятия монголами см. примеч. 44 к гл. 16 и примеч. 18 к гл. 20.

321

Перефразировка коранической цитаты (IV, 97/95)

322

Коран XXII, 11 (11)

323

Абивард (Бавард) был расположен близ современного села Абивард, в 8 км от станции Каахка (Туркмения). См.: Йакут, 1, с. 102.

324

25.II 1221 — 14.II 1222

325

Сабзавар — город в Хорасане, по дороге из Нишапура в Рей.

326

Илчи-Пахлаван — один из военачальников Джалал ад-Дина. О нем см. также: ал-Джувайни, 2, с. 421, 427; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 241, 243.

327

Мерв был взят монголами 1 мухаррама 618 г. х. (25. II 1221 г.). Правителем города монголы назначили эмира Дийа' ад-Дина 'Али, а шихной — монгола Бармаса.

13 рамадана 618 г. х. (31. X 1221 г.) жители Мерва восстали и изгнали Бармаса. Дийа' ад-Дин не принял сторону восставших, и, как только в город прибыл Куч-Тегин-Пахлаван, он ушел с монголами в крепость Мург. Куч-Тегин-Пахлаван восстановил стены Мерва и плотину на р. Мургаб, а затем ликвидировал Дийа' ад-Дина 'Али. Вскоре монголы подавили восстание, и Куч-Тегин-Пахлаван с тысячным отрядом покинул Мерв, но был настигнут монголами у села Сангбаст и разбит. Самому Куч-Тегину удалось спастись и бежать в Сабзавар. См.: ал-Джувайни, 1, с. 163—166. См. примеч. 36 к гл. 61, а также гл. 73.

328

Чтение имени сына Илчи-Пахлавана условно. У ал-Джувайни (1, с. 158, 164, 167) вместо Илчи-Пахлавана и его сына фигурируют Пахлаван Абу Бакр Дивана и его сын Шамс ад-Дин. В остальном изложение событий у нашего автора совпадает с рассказом о событиях у ал-Джувайни. Только вместо Сабзавара у ал-Джувайни Сарахс.

329

Не является ли этот Саркангу тем же лицом, что и Йекенгу, т. е. сыном Илчи-Пахлавана?

330

15.II 1222 — 3.II 1223

331

О правителях округа Кабуд-Джама см. гл. 7 и 21.

332

Малик ал-умара' Джамал ад-Дин Улуг Бар-бек Аи-Аба ал-Фарразини был мудаббиром последнего атабека Азербайджана — Узбека (1210-11—1225). Джамал ад-Дин Мухаммад ибн Аи-Аба ал-Фарразини, о котором идет речь, является его сыном.

333

Рукн ад-Дин Мас'уд ибн Са'ид ибн Мухаммад ибн 'Абд ар-Рахман был наследственным кади Исфахана. Его отец, Са'ид ибн Мухаммад, был известным ханафитским факихом (Ибн ал-Джаузи, 9, с. 160).

Наследственными ра'исами Исфахана были и представители рода ал-Худжанди. Между двумя этими родами существовала постоянная вражда и борьба за господствующее положение среди городского населения. Этим обстоятельством всегда пользовались династы или завоеватели, которые, исподволь разжигая эту вражду, довольно легко овладевали Исфаханом. О борьбе этих родов существует множество сообщений в сочинениях средневековых авторов. См.: ар-Раванди, 1, с. 155; 2, С. 399; ал-Исфахани 'Имад ад-Дин, с. 142—143, 219—221, 243—244, 252; ал-Казвини Закарийа', с. 198, 301; 'Ауфи, 1, с. 266—268, 354—356; ал-Джувайни, 2, с. 475. См. также гл. 33, 42 и 59.

334

О должности эмира знамени см.: ал-Калкашанди, 4, с. 8.

335

Рукн ад-Дин Гурсанджти, по ал-Джувайни, находился в Рее два месяца, а по Рашид ад-Дину — «некоторое время».

336

По ал-Джувайни и Рашид ад-Дину, Рукн ад-Дин укрылся в крепости Фирузкух, которая также считалась неприступной.

337

Двустишие поэта ал-Мутанабби (915—965). См.: ал-Мутанабби, с. 384. Приводится также в гл. 106.

338

Крепость Устунаванд осаждалась монголами шесть месяцев. Монголами командовали нойаны Таймас и Тайнал. После падения крепости Рукн ад-Дин вместе с оставшимися в живых защитниками был доставлен к монголам, которые предложили ему преклонить перед ними колена. После отказа Рукн ад-Дин и его сподвижники были убиты. Был убит также атабек и вазир Рукн ад-Дина — 'Имад ал-Мулк Мухаммад ас-Сави. См.: ал-Джувайни, 2, с. 436, 475—476.

339

Стих Абу Таммама. См.: Абу Таммам, с. 320.

340

Коран LIX, 16—17 (16—17)

341

Коран IX, 110 (109)

342

Ра'ис Хамадана 'Ала' ад-Даула аш-Шариф ал-'Алави подчинился подошедшим к городу монголам и послал им коней, одежду, пищу, скот и вино. Монголы назначили его шихной города, однако Джамал ад-Дин ибн Ай-Аба сместил его и захватил власть в Хамадане. 'Ала' ад-Даула был заточен в крепость Гирит (Кал'а Гирит), которая находилась в Северном Луристане (к югу от совр. Хорремабада). См.: ал-Джувайни, 1, с. 147—148. 'Ала' ад-Даула был потомственным ра'исом Хамадана. Его дед Абу Хашим Зайд ибн ал-Хасан ал-Хусайни ал-'Алави был ра'исом города 47 лет (до марта 1108 г.). Его же дед по матери ас-Сахиб Абу-л-Касим ибн 'Ибад владел огромными богатствами. Во время одной из конфискаций сельджукский султан Мухаммад (1105—1118) отобрал у него 700 тысяч динаров. См.: Ибн ал-Асир, 8, с. 258; Ибн ал-Джаузи, 9, с. 160.

343

См. примеч. 26 к гл. 21.

344

Бейт ал-Мутанабби из стихов, посвященных сестре правителя Халеба Сайф ад-Даула ал-Хамдани (944—967). См.: ал-Мутанабби, с. 386.

345

Йиган Таиси был дядей Гийас ад-Дина Пир-шаха по матери и его атабеком. Об их взаимоотношениях см. также: Ибн ал-Асир, 9, с. 351.

346

Крепость Сарджахан была расположена между Занджаном и Тарумом, по дороге в Гилян. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 69.

347

Саве — город между Реем и Хамаданом. Был разрушен монголами, которые перебили все его население. См.: Йакут, 5, с. 21—22; ал-Казвини Закарийа', С. 283—284, 386—389; ал-Казвини. Нузхат, с. 67—68.

348

Кашан — город между Кумом и Исфаханом. См.: Йакут, 7, с. 13; ал-Казвини Закарийа', с. 432—433; ал-Казвини. Нузхат, с. 71—72.

349

Карадж — город на полпути между Хамаданом и Исфаханом. См.: Йакут, 7, с. 230.

350

Установить личность Одек-хана не удалось. Однако далее ан-Насави говорит о нем как об одном из амир-ахуров хорезмшахов. См.: ал-Калкашанди, 5, С. 460—461.

351

Здесь имеется в виду кади Исфахана Рукн ад-Дин Мас'уд ибн Са'ид. См.: примеч. 78 к гл. 32.

352

См. примеч. 78 к гл. 32.

353

Абу Фирас ал-Хамдани (932—967) — двоюродный брат владетеля Халеба Сайф ад-Даула ал-Хамдани. Автор стихотворного дивана и известных касид ар-Румийат.

354

В рукописи ошибка: не Айдамир аш-Шами, а Айбек аш-Шами. Об этих событиях см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 351.

355

Марага (совр. Мераге) — город в Южном Азербайджане.

356

Учан — город в Южном Азербайджане.

357

См. гл. 31.

358

В 621 г.х. (24.I 1224 — 12.I 1225)

359

Занджан (совр. Зенджан) — город в Южном Азербайджане.

360

Сын Даулат-Малика Баракат-хан стал впоследствии одним из видных эмиров Джалал ад-Дина. После смерти последнего Баракат-хан вместе с другими эмирами хорезмшаха служил конийским султанам и после ряда событий стал правителем Харрана. Автор «Жизнеописания», ан-Насави, был тогда вазиром Баракат-хана. См.: Буниятов. Хорезмшахи, с. 188 и сл.

361

Тарум — округ к северу от Занджана, на юго-западных отрогах Эльбурса.

362

К Гийас ад-Дину присоединились рассеянные монголами отряды хорезмийцев и войска Барак-хаджиба и Инандж-хана Огул-хаджиба. Объединенные силы под командованием Гийас ад-Дина напали на войска атабека Са'да в местности Дина, в Западном Фарсе, откуда Са'д бежал в Истахр. См.: ал-Джувайни, 2, с. 469; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 244.

363

Поход Гийас ад-Дина Пир-шаха против атабека Са'да, по Ибн ал-Асиру (9, с. 353), состоялся в конце 620 г. х. (ноябре—декабре 1223 г.). Датировка ал-Джувайни (2, с. 469) — 619 г. х. (15. II 1222—3. II 1223) — неточна. Джира — крепость в округе Шираза, близ Казируна.

364

Казирун (совр. Казерун) — крепость в округе Шираза. См.: ал-Казвини Закарийа', с. 244; Йакут, 7, с. 206.

365

Шейх Абу Исхак Ибрахим ибн Шахрийар ал-Казируни аш-Ширази (963—1034) — основатель суфийского тариката исхакийа, или казирунийа. Гробница Абу Исхака в Казеруне почитаема приверженцами его учения.

366

Коран III, 3 (3)

367

'Алам ад-Дин Абу Наср Кайсар ибн 'Абдаллах ан-Насири — один из эмиров халифа ан-Насира. См.: Ибн ал-Фувати, 4/1, с. 615.

368

Ирбил (совр. Эрбиль) — город в Ираке; ал-Джазира — Верхняя Месопотамия; Дийар-Раби'а — название области в ал-Джазире.

369

Ихтийар ад-Дин Мухаммад ибн 'Али Харбушт с 20-тысячным войском (по ал-Джувайни) был на'ибом султана Джалал ад-Дина в Пешаваре. По ал-Джузджани, Ихтийар ад-Дин был направлен в Газну с 130-тысячным войском хорезмшахом Мухаммадом. Количество войск во втором случае явно преувеличено. Как бы то ни было, Амин-Малик, учитывая силу Харбушта, предложил ему союз на началах равенства, однако Харбушт отклонил это предложение, мотивируя отказ тем, что гурцы и тюрки в согласии жить не смогут. См.: ал-Джувайни, 2, с. 461; ал-Джузджани, 1, с. 286; 2, с. 1002, 1013 и сл.; Бартольд. Сочинения, 1, с. 506—507.

370

По-видимому, Салах ад-Дин Мухаммад ан-Наса'и и правитель Газны и Гура, вазир султана Джалал ад-Дина Шамс ал-Мулк Шихаб ад-Дин 'Али ас-Сарахси (см. гл. 11), разгадали намерения Харбушта поднять гурцев против султана и отстранить его родственника, Амин-Малика, от участия в управлении Газной. См.: ал-Джувайни, 2, с. 461; ал-Джузджани, 1, с. 285—286.

371

По ал-Джувайни, Харбушт был убит в саду, а по ал-Джузджани — на пиру.

372

Кади Ради ал-Мулк и его брат 'Умдат ал-Мулк захватили власть в Газне, убив Салах ад-Дина ан-Наса'и. Ради ал-Мулк объявил себя правителем и в своих помыслах видел себя даже владыкой Индии. Однако в первом же сражении с туркменами и халаджами, которыми командовал Сайф ад-Дин Играк-Малик ал-Халаджи, войска Ради ал-Мулка были разбиты, а сам он убит. См.: ал-Джувайни, 1, с. 462.

373

После смерти Ради ал-Мулка Газной стал управлять его брат 'Умдат ал-Мулк. Однако против него выступили гурцы под командой А'зам-Малика, сына правителя Балха 'Имад ад-Дина, и правитель Кабула Малик-Шир, которые взяли Газну. 'Умдат ал-Мулк заперся в цитадели и сопротивлялся еще 40 дней. Изложение этих событий у ал-Джувайни (2, с. 462) не совпадает с тем, что говорится у ан-Насави и ал-Джузджани (2, с. 1016). Ср.: Бартольд. Сочинения, 1, С. 507—508.

374

25.II 1221 — 14.II 1222

375

К моменту прибытия Джалал ад-Дина в Газну город находился в руках А'зам-Малика. Под командованием султана и Амин-Малика было 30 тысяч войск. В Газне к ним присоединилось от 60 до 70 тысяч воинов (ал-Джувайни, 2, с. 463). По другому сообщению ал-Джувайни (2, с. 404), у Амин-Малика было 50 тысяч войск и у Сайф ад-Дина Играка — 40 тысяч. Ибн ал-Асир (9, с. 343) говорит, что собственно у Джалал ад-Дина было 60 тысяч воинов из числа войск его отца. По Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 220), у Амин-Малика и Сайф ад-Дина Играка было по 40 тысяч воинов. Бар Эбрей (2, с. 514) называет общую цифру войск у Джалал ад-Дина — 90 тысяч; у ал-Джузджани (2, с. 1013): «130 тысяч всадников, бравых воинов, полностью экипированных». По сообщению Рашид ад-Дина, к. Джалал ад-Дину «присоединились окрестные огузские эмиры», упомянутые ан-Насави афганцы под командой Музаффар-Малика и карлуки под предводительством своего вождя ал-Хасана.

376

Упомянутый в тексте Парван (Фарван) — совр. Парван в Афганистане к с-з от Чарикара, у слияния рек Горбанд и Панджшер. Однако, по всей вероятности, речь идет о другом Парване — близ истоков р. Логар (приток р. Кабул), между Бамйаном и Газной. См.: ал-Джузджани, 1, с. 288; 2, с. 1021; Бартольд. Сочинения, l, с. 508, 509.

В сражении у Парвана, которое принесло победу воинам Джалал ад-Дина, у монголов было 30 тысяч войск (ал-Джувайни, 2, с. 406; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 221) под командой Шиги-Кутуку (о нем см.: Сокровенное сказание, § 135). Согласно ал-Джузджани (2, с. 1006), у монголов было 45 тысяч воинов. Ан-Насави предводителем монгольского войска называет Толи-хана. Неверна также версия о смерти Толи в этом сражении (Ибн-Халдун, с. 256). В двухдневном сражении монголы были разбиты, а Шиги-Кутуку с остатками войск бежал к Чингиз-хану в Талакан. Детали сражения см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 343—344; ал-Джузджани, 1, с. 288—289; 2, с. 1006, 1042; Бар Эбрей, 2, с. 514; ал-Джувайни, 2, С. 406—407; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 221—222.

377

Коран XX, 127 (127)

378

Накануне сражения у Парвана Джалал ад-Дин разгромил монгольский отряд под командой Текечука и Молгора у крепости Валийан (совр. Валиян-Котал, севернее Чарикара). У Ибн ал-Асира (9, с. 343): «Местность, называемая Б. л. к. »; ал-Джузджани (2, с. 1016) — Валиштан. См.: Вардан, с. 177; Гандзакеци, Тер-Григорян, с. 122.

Здесь в трехдневном сражении была убита тысяча монголов, остальные спаслись, переправившись через р. Панджшер и разрушив за собой мост (см.: ал-Джувайни, 2, с. 405; Рашид ад-Дин, г. ер., 1/2, с. 221). Ибн ал-Асир (9, с. 343) называет это сражение первой победой Джалал ад-Дина над монголами; вторая победа (Ибн ал-Асир, 9, с. 344) была одержана им у Парвана. Ср.: Бартольд. Сочинения, l, с. 509—510.

379

Здесь имеются в виду гурцы и афганцы

380

Коран XXXV, 41 (43)

381

Коран XXXIII, 38 (38)

382

В сражении у Парвана войска Джалал ад-Дина захватили большое количество добычи. Во время ее дележа между Амин-Маликом и Сайф ад-Дином Играком возник спор из-за захваченного коня, и Амин-Малик ударил Сайф ад-Дина плетью по голове. Однако султан Джалал ад-Дин не решился наказать своего родственника, и в итоге обиженные Сайф ад-Дин, А'зам-Малик и Музаффар-Малик покинули со своими войсками Джалал ад-Дина. С ним остался только Амин-Малик со своими тюрками. См.: ал-Джувайни, 2, с. 407—408; ал-Джузджани, 2, с. 1031; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 222. У Ибн ал-Асира (9, с. 344) события изложены по-иному: во время ссоры из-за трофеев произошло побоище, в результате которого был убит брат Сайф ад-Дина Играка. Последний ушел, уведя с собой 30 тысяч войск. Джалал ад-Дин стал просить его остаться во имя священной войны с «неверными», но тот отказался, и «из-за этого ослабли силы мусульман, чем не замедлили воспользоваться монголы».

383

Гардиз — город в 50 км восточнее Газны.

384

Об этом нападении Джалал ад-Дина на авангард Чингиз-хана другие источники не говорят. Ал-Джувайни (2, с. 408—409) отмечает, что войска Чингиз-хана настигли арьергард Джалал ад-Дина, которым командовал его отчим Ур-хан, и разбил последнего.

385

Коран XIII, 12 (11)

386

25 ноября 1221 г. (приходится, однако, на четверг)

387

Стих Абу Таммама (Абу Таммам, с. 320).

388

Трехдневное сражение у р. Синд (Инд) было, по словам Ибн ал-Асира (9, С. 344), таким жестоким, что прежние сражения казались детской игрой. Здесь погибли Амин-Малик и много хорезмийцев, однако монголов было убито и ранено намного больше. Бар Эбрей (2, с. 515) отмечает, что у монголов в этой битве было несметное число войск, которые отрезали Джалал ад-Дину путь к реке, что вынудило его сражаться с особым упорством. Чингиз-хан приказал схватить Джалал ад-Дина живым, и постепенно он был окружен. Однако султан прорвался и бросился с конем в реку. Чингиз-хан был изумлен поступком Джалал ад-Дина и сказал своим сыновьям: «Только такой сын должен быть у отца! Раз он сумел спасти себя с такого места брани и выбраться из такой пучины на берег спасения, от него проистекут множество деяний и бесчисленные смуты». См.: ал-Джувайни, 2, с. 406—407; ср.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 512—513.

В следующем, 1222 г. 20-тысячный отряд под командованием Торбей-Токшина попытался настигнуть Джалал ад-Дина в Индии. Однако монголы не выдержали жары и повернули от Мултана назад. См.: Бар Эбрей, 2, с. 516; ал-Джувайни, 1, с. 141—142; Ибн Халдун, с. 258—259.

389

Дарваз — крепость в области Кабула, близ слияния рек Шарут и Сау.

390

После битвы у р. Синд Чингиз-хан в течение трех месяцев был занят уничтожением крепостей, в которых засели ушедшие от Джалал ад-Дина Сайф ад-Дин Играк и А'зам-Малик. См.: ал-Джувайни, 2, с. 1043—1047.

391

Дийа' ал-Мулк 'Ала' ад-Дин Мухаммад ибн Маудуд ан-Насави был 'аридом (или сахиб диван ал-джайш) — начальником войскового управления при хорезмшахе 'Ала' ад-Дине Мухаммаде. Войсковой диван ведал управлением владениями икта', выдачей жалованья и пособий военным всех рангов, контролировал и регистрировал личный состав войск и его вооружение. См.: Horst, с. 38 и сл. О Дийа' ал-Мулке см. гл. 46, 65.

392

15.II 1222 — 3.II 1223

393

Шарабдар — дворцовый виночерпий, смотритель султанских винных погребов (шараб-хана). Джашнигир — вторая должность, связанная с пробой вина за султанским столом на случай попытки отравления. См.: ал-Калкашанди, 5, с. 454, 460, 469.

394

Устаздар — придворная должность, в его ведении были все домашние дела султана — от кухни и винных погребов до свиты и невольников-гулямов. Устаздар первым являлся на зов султана и отдавал приказания, которые не обсуждались. Устаэдар ведал всеми расходами двора. См.: ал-Калкашанди, 4, С. 20.

395

Рана — «царь» у раджпутов. Рана местности Шатра, расположенной в горах Джуд (Северная Индия), был убит Джалал ад-Дином. Упоминаемый ал-Джувайни (1, с. 137) рана, убитый монголами, был, вероятно, сыном или родственником раны, убитого Джалал ад-Дином. Ал-Джузджани (2, с. 678, 815) сообщает, что в правление делийского султана Насир ад-Дина Махмуд-шаха I (1246—1265) его войска в раджабе 644 г. х. (ноябре 1246 г.) совершили поход в горы Джуд против тамошнего раны за то, что он был проводником у монголов. Далее ал-Джузджани говорит о походах против других ран (2, с. 817, 824).

396

Речь идет о реке Джхилам (совр. Джелам) в округе Нандана (Северная Индия).

397

Камар ад-Дин Кермани — наместник владетеля Синда, Учи, Мултана, Лахора и Пешавара Насир ад-Дина Кубачи (1205—1227) в Нандане и Сакуне. О. И. Смирнова (Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 224, примеч. 3) идентифицирует Камар ад-Дина Кермани с маликом Камар ад-Дином Тамар (Тамур)-ханом Кыраном, будущим правителем Бенгалии (1244—1247). См.: ал-Джузджани, 2, с. 742—744. Этот Камар ад-Дин был куплен султаном Илтутмышем (1211—1236) и до правления султана Разии (1236—1239) не имел никаких владений. В правление Разии он стал владетелем Канауджа. Дж. А. Бойль полагает, что этот Камар ад-Дин — не кто иной, как Кубача (см.: ал-Джувайни, 1, с. 141—142, примеч. 3).

Нандана (изд. О. Удаса — Дебдеба; изд. М. Минуви — Дандана) — крепость, близ которой Джалал ад-Дин разбил рану Шатра. Рашид ад-Дин (пер., 1/2, с. 237), описывая эти события, сообщает, что Джалал ад-Дин разбил шайку бродяг, а затем, имея всего 120 воинов, разогнал 40-тысячное индийское войско. Далее, когда после этого сражения на него напал 6-тысячный отряд с гор Балала (Банкала) и Никала (в окрестностях Лахора), султан уничтожил большинство их, а часть перешла на его сторону, в результате чего у него стало около 3 тысяч воинов.

О Нандане см. у Раверти (ал-Джузджани, 1, с. 534 и сл., примеч. 1), а также у Дж. А. Бойля (ал-Джувайни, 1, с. 141—142, примеч. 2, 3). Сакун локализовать не удалось.

398

Дихлиз — длинный крытый проход или коридор.

399

Учча (Уча) — город на берегу р. Чинаб.

400

О назначении Шамс ал-Мулка Шихаб ад-Дина Алпа ас-Сарахси вазиром Джалал ад-Дина см. гл. 11. Вазир, как мы видели, правил от имени султана его наследственным владением — Газной и Гуром, где и происходили описываемые события. См. также примеч. 12 к гл. 35.

401

Нусрат ад-Дин Мухаммад ибн ал-Хасан (у Ибн ал-Асира — ал-Хусайн) ибн Хармил — сын бывшего подданного Гуридов 'Изз ад-Дина Абу Мухаммада Хасана ибн Хармила, правителя Герата во время хорезмшаха Мухаммада. За хорошую службу и помощь в войне против Гуридов хорезмшах наделил его большими поместьями, оказывал ему почести и назначил правителем земель с годовым доходом в 250 тысяч динаров. Однако в 1206 г. 'Изз ад-Дин вновь был привлечен Гуридами на их сторону. Он восстал против хорезмшаха и снова стал чеканить монеты с именем гуридского султана Гийас ад-Дина Махмуда (1206—1212) и упоминать его имя в хутбе. Хорезмшаху удалось выманить 'Изз ад-Дина из Герата, хотя против этого возражал его вазир Ходжа ас-Сахиб. 'Изз ад-Дин был схвачен, увезен в крепость Салумид и обезглавлен. Это произошло в 604 г. х. (28. VII 1207—15. VII 1208). См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 292—293; ал-Джувайни, l, C. 328—329, 332—334. См. также гл. 62.

402

По ал-Джузджани (2, с. 724 и сл.), Малик 'Изз ад-Дин Кабир-хан Айаз-и Хазар-Мард ал-Му'иззи (ум. в 1241 г.) был тюрком из ар-Рума. Сначала он был рабом гуридского султана Му'изз ад-Дина Мухаммада, затем Насир ад-Дина Кубачи, покинув которого примкнул к Джалал ад-Дину, а после его смерти перешел на службу к султану Шамс ад-Дину Илтутмышу.

403

У Ибн Халдуна (с. 260) — Кызыл-хан.

404

Калор может быть идентифицирован с Каллари, лежавшим к востоку от Синда, по дороге из Мансуры в Мултан.

405

По ал-Джувайни (2, с. 415), Кубача по требованию Джалал ад-Дина отправил к нему вместе с дочерью Амин-Малика и его сына — Кыран-хана.

406

Т.е. за старого вазира Шамс ал-Мулка и за юного сына Амин-Малика

407

Ал-Джувайни (2, с. 415) пишет, что Джалал ад-Дин был ранен при осаде крепости Парасравар в Пенджабе. См. также: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 238.

408

Правильное чтение названия крепости установить не удалось. У ан-Насави (ан-Насави, Буниятов) — Барнуздж, Тарнурдж; у Ибн Халдуна — Тарнудж, что приемлемо.

409

Перевод дан на основе вариантов рук. P и Н.

410

Шамс ад-Дин Илтутмыш (1211—1236) — третий представитель династии делийских султанов Му'иззи, правивших в 1206—1290 гг. в Северной Индии. Об имени см.: Бартольд. Сочинения, 4, с. 356—357; Thomas. The Chronicles, с. 41—44, 74—76, 78—80; Bayur, c. 567—588.

411

Находясь в районе гор Джуд, султан Джалал ад-Дин женился на дочери рая (раджи) племени Хоккаров — Сангина. Последний послал на помощь султану часть своих войск под командой своего сына, которому султан дал имя Кутлуг-хан. Между этим раем и Кубачой, потерявшим большую часть своих земель, возникла распря, и Кубача решил на него напасть. Он расположился с 20-тысячным войском на берегу Синда, в 7 км от Уччи. Джалал ад-Дин выслал против него 7-тысячный отрад под командой Узбека Та'и. Кубача был разбит и бежал на лодке к крепостям Акар и Бхаккар, расположенным на одном из островов р. Синд. Весь лагерь Кубачи был захвачен Узбеком Та'и. См.: ал-Джувайни, 2, с. 414—415; Раишд ад-Дин, пер., 1/2, с. 136—137, 238. По ал-Джузджани (1, с. 542—544), это сражение случилось в месяце раби' I 624 г. х. (19. II—20. III 1227 г.), однако эта дата не соответствует времени пребывания Джалал ад-Дина в Индии.

412

Лахавур (совр. Лахор) — город в Северном Пакистане.

413

Сына Кубачи звали 'Ала' ад-Дин Бахрам-шах.

414

После взятия Парасравара (см. примеч. 40 к гл. 39) Джалал ад-Дин узнал, что монголы снова отрядили за ним преследование. Он повернул в сторону Мултана и, следуя через владения Кубачи, потребовал у него отступных денег за мирный переход. Кубача отказался от выплаты и вновь выступил против султана. После часового сражения султан отошел к Учче, но ее население восстало против него, и он после двухдневной стоянки у города сжег его. См.: ал-Джувайни, 2, с. 415—416; Раишд ад-Дин, пер., 1/2, с. 238.

415

Садусан — город на берегу р. Михран (Инд), близ совр. Сехвана (Западный Пакистан). У ан-Насави — Сеистан; Ибн Халдун — Ташташан; ан-Насави, Минуви — Себистан.

416

Имя этого наместника Кубачи в Садусане у ал-Джузджани (2, с. 613): «Малик 'Изз ад-Дин Мухаммад ас-Салари, который был амир-хаджибом».

417

Командующим войсками Кубачи, оборонявшими Садусан, был Лачин Хитайан (т. е. кара-хитай). По ал-Джувайни (2, с. 416) и Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 238), Лачин вывел войска на сражение с Джалал ад-Дином. Авангардом Джалал ад-Дина командовал эмир Ур-хан. Лачин в сражении был убит, и Ур-хан осадил Садусан. Только после этого произошло то, о чем говорит ан-Насави, т. е. Фахр ад-Дин ас-Салари явился к султану с повинной и Джалал ад-Дин оставил его правителем города.

418

После Садусана Джалал ад-Дин двинулся на Хатисар, Девал и Дамрилу, где правителем был Малик Синан ад-Дин Хатисар, одиннадцатый представитель сумранской линии раджпутов. По ал-Джувайни и Рашид ад-Дину, правитель этой области Чинсар бежал на один из островов р. Синд. Развалины Девала, который идентифицируется с Дайбулом (см.: Бартольд. Сочинения, 7, с. 93), находятся к ю-з от Татты. См.: Йакут, 4, с. 118: «Известный город на берегу моря Хинд» (Аравийского моря).

419

По ал-Джувайни (2, с. 416—417) и Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 238), султан Джалал ад-Дин расположился лагерем у Девала и Дамрилы и послал часть войск под командой Хасс-хана в набег на столицу Гуджарата, Нахрвалу (Анхалвару), для захвата верблюдов. В Дамриле Джалал ад-Дин на месте разрушенной им крепости построил соборную мечеть.

420

Ал-Джузджани (1, с. 293; 2, с. 609) сообщает, что Илтутмыш, собрав огромную армию, выступил против Джалал ад-Дина, но последний, не приняв боя, повернул свои войска в сторону Уччи и Мултана. В примечании к этому эпизоду Раверти пишет: «Что касается направления Илтутмышем армии против султана, то это абсурд: он хорошо знал, на что идет. Он отправил большое посольство с богатыми подарками и снаряжением». Сообщение ан-Насави о сражении Джалал ад-Дина с Илтутмышем оказывается, таким образом, единственным и аналогий в других источниках не имеет.

421

Райи и такакира — титулы индийских правителей в передаче ан-Насави.

422

О дальнейшей судьбе Джахан-Пахлавана Узбека Та'и см. гл. 94. О выступлении Джалал ад-Дина в Ирак см. гл. 42.

423

См. примеч. 16 к гл. 36.

424

20.XI 1229 — 8.XI 1230

425

Находясь в Индии, султан Джалал ад-Дин чеканил от своего имени серебряные и медные монеты. Эдв. Томас (с. 90—91) приводит описание следующих его монет:

№ 71, серебро, 47 г, в уникальной коллекции В. М. Массона

аверс

Джалал ад-Дунйа

ва-д-Дин Манкбурны

ибн ас-султан

реверс

ан-Насир

ли-Дин Аллах

Амир ал-му'минин

№ 72, серебро и медь, вес 45 г, редкая

аверс — всадник слева, контуры ясные

реверс — легенда прямым четким куфи

№ 73, серебро и медь, вес 44 г

аверс — всадник слева, в более поздней обработке в индийском стиле

реверс — арабскими буквами

ас-султан ал-а'зам. Джалал ад-Дунйа ва-д-Дин

№ 74, серебро и медь, вес 54 г

аверс — всадник

реверс — буйвол

№ 75, медь

аверс

ас-султан

ал-а'зам

реверс

Манкбурны

ибн ас-султан

426

28.XII 1220 — 26.I 1221

427

27.III — 24.IV 1221

428

О событиях в Хорезме накануне взятия его монголами см. гл. 25, 26, 28 и 29.

429

Баичу — вариант имени Баиджу. Ср.: Гандзакеци, Тер-Григорян, с. 140 — Бачу-Турчи; Гандзакеци, Ханларян, с. 175 — Бачу-хурчи; Вардан, с. 180 — Бачу; ан-Насави, Буниятов — Бачи-бек (Баджи-бек); Бартольд. Сочинения, 1, с. 500 — Таджи-бек.

430

Огедей (Уктай) был вторым после Чингиз-хана великим ханом (кааном) с 1229 по 1241 г.

431

Как видно из «Жизнеописания», в столице государства Хорезме (Гургандже) властвовала мать хорезмшаха Теркен-хатун, которая уделяла обороне города большое внимание. Что касается жителей города, то они показали свою храбрость и мужество еще во время нападения на город гурийского султана Шихаб ад-Дина в 1204 г. Поэтому Чингиз-хан счел недостаточными для осады столицы войска своих сыновей Огедея и Чагатая. Сначала он усилил их своей гвардией, а потом послал к ним на помощь войска под командой своего старшего сына Джочи, усилив его вспомогательными отрядами из пленных самаркандцев. Кроме этого, зная военную мощь Гурганджа, Чингиз-хан использовал противоречия между Теркен-хатун и ее сыном. Он направил к Теркен-хатун хаджиба Данишманда с посланием, в котором осуждал неблагодарность Мухаммада в отношении ее забот о нем. Прибытие Данишманда в столицу совпало с бегством султана Мухаммада за Амударью. Это подорвало стойкость и решительность Теркен-хатун, и она, не ответив на послание Чингиз-хана, покинула столицу (см. гл. 17, 18).

Однако Гургандж сразу взять не удалось. Осада его, по Ибн ал-Асиру (9, С. 343) и Ибн Халдуну (с. 252), длилась пять месяцев, а по Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 216) — более семи месяцев. См.: Буниятов. Хорезмшахи, с. 149 и сл.

432

Стремление Джочи захватить Гургандж в целости объясняется тем, что он входил в назначенный ему Чингиз-ханом улус и он хотел заполучить богатый город неразрушенным. Однако Чагатай не согласился с желанием брата, настаивая на разрушении столицы государства Хорезмшахов, и Чингиз-хан из-за раздоров между братьями назначил командующим войсками осады третьего сына, Огедея.

433

Полустишие из бейта поэта ал-Бухтури (820—897):

Я предложил вам совет мой на повороте в ал-Лива',

но дело того, кто оставил [его] без внимания, уже пропало.

(См.: ал-Бухтури, с. 173.) Ал-Лива' — местность на Аравийском полуострове.

434

Хотя в Гургандже было много войск, но ни одного ответственного за оборону лица не было. Затем начальником обороны был назначен родственник Теркен-хатун Хумар-Тегин. Монголам удалось ворваться в город через ворота Кабилан и достичь района Тануры, но они были отбиты. На этот раз отличились воины под командованием Фаридуна ал-Гури. Затем монголы, использовав пленных, засыпали ров и пытались разрушить плотину на Амударье, но трехтысячный отряд монголов был перебит защитниками. После этого Огедей приказал штурмовать город со всех сторон, и Хумар-Тегин, поняв, что сопротивление бесполезно и судьба Гурганджа решена, сдался монголам. Монголы на протяжении семи дней вели уличные бои с защитниками, разрушая и сжигая нефтью все взятые приступом дома и строения, сужая, таким образом, кольцо вокруг оставшихся в живых. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 341, 343; Йакут, 3, с. 474—479; Бар Эбрей, 2, с. 513; ал-Джувайни, 1, с. 123—128; Раишд ад-Дин, пер., 1/2, с. 214—217; ср.: Бартольд. Сочинения, 1, с. 500—504; Kafesoglu, c. 272—275.

435

Когда в Гургандже оставались незанятыми только три квартала, к монголам отправился просить пощады хорезмский мухтасиб 'Ала' ад-Дин ал-Хаййати, но это никакого влияния на Джочи не оказало, и огромная масса жителей, за исключением ремесленников, была перебита монголами. По ал-Джувайни (1, с. 127) и Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 217), количество ремесленников составило 100 тысяч человек и все они были отправлены в Монголию.

Полное имя мухтасиба — 'Ала' ад-Дин Абу Садид ибн Мухаммад ибн Абу Садик Тахир ал-Хаййати ал-Хорезми. См.: Ибн ал-Фувати, 4/2, с. 1018—1019.

Мухтасиб — смотритель рынков, проверявший качество товаров, мяса, котлов, чистоту, доставку продуктов; он следил также за нравственностью населения. Должность эта обычно поручалась лицам грамотным, и они часто имели титул имама. См.: Horst, с. 95—96.

436

24.I 1224 — 12.I 1225

437

Барак и его брат Хамид-Пур были взяты в плен хорезмшахом Мухаммадом при разгроме кара-хитаев в 1210 г. Оба они были взяты хорезмшахом на службу и дослужились до звания хаджиба и эмира. Хамид-Пур был оставлен хорезмшахом в Бухаре и был в числе эмиров, оборонявших город от монголов (см. гл. 16). Барак же отправился в Ирак на службу к Гийас ад-Дину Пир-шаху, стал одним из его главных эмиров и получил титул Кутлуг-хан. По более позднему персидскому источнику, Барак-хаджиб был старшим сыном кара-хитайского гюр-хана. См.: Мухаммад ибн Ибрахим, с. 222.

Когда в Ирак пришло известие о приближении монгольских войск под командованием Толан-Черби, Барак решил уйти в Индию, где находился Джалал ад-Дин. Едва он достиг Джируфта в Кермане, как на него напал правитель крепости Джувашир (Гувашир) Шуджа' ад-Дин Абу-л-Касим, который позарился на кара-хитайских рабов, составлявших свиту Барака. Однако в ходе сражения Шуджа' ад-Дину изменили служившие ему тюркские добровольцы, которые перешли на сторону Барака. Сам Шуджа' ад-Дин был взят в плен Бараком и казнен. После этого Барак осадил Джувашир, где находился сын Шуджа' ад-Дина. Осада Джувашира Бараком продолжалась до прибытия к стенам города Джалал ад-Дина. См.: ал-Джувайни, 2, с. 417, 469—478; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 238, 244, 246.

438

По прибытии к осажденному Бараком Джуваширу Джалал ад-Дин послал приглашение сыну Шуджа' ад-Дина, осажденному в городе, прибыть на торжества по случаю вступления в брак дочери Барака. Сын Шуджа' ад-Дина сдал крепость Джалал ад-Дину. Через несколько дней султан выехал на охоту, пригласив с собой и Барака, но тот, сказавшись больным, от приглашения уклонился и, выставив из крепости людей Джалал ад-Дина, заперся в ней. Он заявил султану, что завоевал эту территорию своим мечом и Керман — не место для пребывания султанского престола. См.: ал-Джувайни, 1, с. 478—479; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 239.

439

Полное имя вазира султана Джалал ад-Дина — Шараф ал-Мулк Фахр ад-Дин 'Али ибн Абу-л-Касим ал-Дженди. И. П. Петрушевский (Петрушевский. Вазир, с. 34—35) неверно прочел нисбу вазира: вместо Дженди (происходящий из г. Дженда) он читает Джуди.

440

Покинув Керман, Джалал ад-Дин прибыл в столицу Фарса Шираз, где находился два с половиной месяца. Правитель Фарса атабек Са'д направил к султану своего сына Салгур-шаха и преподнес Джалал ад-Дину 500 коней, большое количество ценных подарков, тканей, рабов и выдал за него свою дочь Малику-хатун. См.: ал-Джувайни, 2, с. 418; Ибн Халдун, с. 262; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 239. Салгур-шах был отцом и атабеком предпоследнего, восьмого правителя Фарса — Сельджук-шаха (1263—1264).

441

Правитель Йезда, атабек Ата-хан 'Ала' ад-Даула ибн Туган-шах ибн Салгур (1143—1227), — седьмой представитель династии Каквайхидов (1008—1119) по женской линии.

442

Прозвище (лакаб) Ата-хан Джалал ад-Дин дал атабеку Йезда из-за его старости. Султан передал ему в качестве икта' Исфахан и его округ. См.: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 240.

443

Это сложная перефразировка места из Корана (ср.XXXIII, 72/72)

444

Коран IX, 25(25)

445

О взаимоотношениях Джалал ад-Дина и его брата Гийас ад-Дина см.: ал-Джувайни, 2, с. 419—420; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 240—241; Ибн Халдун, С. 262.

446

Сообщение ан-Насави о гибели Толи в битве у Парвана не соответствует действительности (см. также гл. 36).

447

Чтение названия условно, и отождествить его нам не удалось.

448

Наименование крепости не отождествлено нами.

449

У М. Минуви (ан-Насави, Минуви, с. 129, 133) имя матери Гийас ад-Дина — Бегляр Ай.

450

После того как Гийас ад-Дин помирился с братом и перешел в подчинение к Джалал ад-Дину, последний в 1224 г. двинулся в Хузистан и решил перезимовать в Шустаре (совр. Шуштер) — главном городе провинции Хузистан, расположенном в верховьях р. Карун (см.: Йакут, 2, с. 386—389; ал-Казвини Закарийа', с. 170—171; ал-Казвини. Нузхат, с. 107—108. Арабизированное название города — Тустар).

К Шустару султан подошел в мухарраме 621 г. х. (февраль 1224 г.). Здесь к нему на службу прибыл Шихаб ад-Дин Сулайман-шах, глава туркменского племени Йива', будущий защитник Багдада от монголов. См.: ал-Джувайни, 2, с. 421. О. И. Смирнова (Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 241, примеч. 3) неверно идентифицирует этого Сулайман-шаха с Сулайман-шахом из династии Сельджукидов Ирака (1159—1161). Подробнее о Сулайман-шахе Йива'и см. гл. 85.

Об административной деятельности Гийас ад-Дина Пир-шаха, несмотря на кратковременность его правления, нам известно благодаря значительному количеству документов его дивана, дошедших до нас. Некоторые из этих документов см.: Hont, с. 99, 100. После месячного пребывания в Сабур-Хасте (совр. Хорремабад) Джалал ад-Дин пошел походом на Багдад (см. гл. 46).

451

У М. Минуви — Илан-Куш.

452

У ан-Насави вместо Сабзавара — Шираз.

453

Байхак — область и город в Хорасане. См.: Йакут, 2, с. 346—347.

454

Джувайн — округ между Байхаком и Джаджармом к с-з от Нишапура. См.: Йакут, 3, с. 181—182; ал-Казвини. Нузхат, с. 148—149.

455

Ал-Джам — совр. Торбете-Джам. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 151—152.

456

Бахарз — город южнее ал-Джама. См.: Йакут, 2, с. 28; ал-Казвини. Закарийа', с. 338—339.

457

Исфараин — средневековый город, развалины которого находятся к с-з от Нишапура. Разрушен Тамерланом в 1381 г. См.: Йакут, 1, с. 228—229; ал-Казвини Закарийа', с. 295.

458

Бандавар — городок близ Исфараина.

459

В тексте «Жизнеописания» вместо «в Вахше» (би-Вахш) стоит т. в. х. с.

460

Крепость находилась к северу от Исфараина. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 148. Имя эмира Шамс ад-Дина 'Али ибн 'Умара упоминается у ал-Джувайни (1, с. 155) в связи с переносом останков хорезмшаха Мухаммада с острова на Каспийском море в Мерв (мимо крепости Су'лук).

461

Упоминаемый в «Жизнеописании» ан-Низам — не кто иной, как Низам ад-Дин, брат совладельца крепости Су'лук Баха' ад-Дина. См.: ал-Джувайни, 2, с. 486, 488.

462

Об Ихтийар ад-Дине Занги, его роде и связанных с ним событиях см. примеч. 38 к гл. 22.

463

Хуркан — крепость, расположенная в округе Бистама, по дороге на Астрабад. См.: Йакут, 3, с. 421.

464

Марга — крепость близ Мерва. См.: ал-Джувайни, 1, с. 154, 165, 319.

465

Абу Бакр ал-Хорезми (935—993) жил в правление Бувейхидов (932—1062), которые узурпировали почти все права халифов, в частности заставляли их подписывать указы о раздаче титулов. См.: ас-Са'алиби, с. 230.

466

Стих из касиды Абу Таммама в честь 'Абдаллаха ибн Тахира ал-Хамдани. См.: Абу Таммам, c. 37.

467

Мустауфи — чиновник финансового ведомства (диван ал-истифа'), ведавший учетом прихода и расхода податных сумм. См.: Horst, c. 51.

468

Имя Наджиб ад-Дина аш-Шахразури ал-киссадара упоминается также у ал-Джувайни (1, с. 153) в связи с назначением хорезмшахом Мухаммадом его сына Баха' ал-Мулка Хаджи на пост правителя и вазира Дженда. В рук. В его нисба значится как аш-Шахрастани. Ср.: Ибн Халдун, с. 265: «Он происходил из Исфахана».

469

О Баха' ал-Мулке Хаджи см.: ал-Джувайни, 1, с. 153—154, 157—158.

470

Назначение 'Ала' ад-Дина Мухаммада наместником и главнокомандующим войсками (сахиб ал-джайш.) Хорасана состоялось в конце 1193 г. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 230.

471

См. гл. 35 и 36.

472

См. гл. 37.

473

См. гл. 39.

474

См. примеч. 38 к гл. 22.

475

Абу-л-'Ала' Ахмад ибн 'Абдаллах ибн Сулайман ал-Ма'арри (979—1058) — поэт и философ, автор многих сочинений, в том числе Сакт аз-занд («Искры от огнива»); ал-'Утби, Абу-н-Наср Мухаммад (961—1036) — историк государства Газневидов. Автор сочинения ал-Йамини, посвященного газневидскому султану Йамин ад-Даула Махмуду ибн Себюк-Тегину (998—1030); ар-Рази, Фахр ад-Дин (1149—1209), был шейх ал-исламом в Герате, где его постоянно сопровождали триста учеников-факихов. Среди его богословских сочинений — ал-Мулаххас («Суть»), Мафатих ал-гайб («Ключи сокровенного») и др.; Абу 'Али ибн Сина (Авиценна) — знаменитый врач и философ (980—1037). Среди его сочинений — ал-Канун фи-т-тибб («Канон врачевания»), ал-Ишарат ва-т-танбихат («Указания и наставления») и др.

476

Ругад — округ в Мазандаране. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 156.

477

Джурджан (Гурган) — историческая область на юго-восточном побережье Каспийского моря, а также одноименный город (совр. Горган). См.: Йакут, 3, с. 75—79; ал-Казвини Закарийа', с. 348—351.

478

Восстановлено по рукописи В.

479

Поход султана Джалал ад-Дина на Азербайджан начался в 1225 г. См.: Буниятов. Атабеки, с. 120 и сл.

480

См. примеч. 88 к гл. 33.

481

Когда Джалал ад-Дин достиг в Азербайджане города Марат, до него дошла весть о том, что дядя Гийас ад-Дина, атабек Йиган Таиси, с 50-тысячным войском, совершив грабительский рейд по Азербайджану и перезимовав в Арране, на берегу Каспийского моря, вновь подверг Азербайджан разграблению. Отсюда Йиган Таиси по приказу халифа ан-Насира двинулся на Хамадан, который вместе с другими областями был отдан ему халифом в качестве икта'. В этом эпизоде отразилась политика халифа, который, находясь под угрозой похода Джалал ад-Дина на Багдад, подстрекал против него сильных владетелей.

Джалал ад-Дин двинул свои войска против Йигана Таиси. Скрытно, ночью, подойдя к лагерю атабека, воины султана окружили его в момент, когда там занимались дележом награбленной в Азербайджане и Арране добычи и большого количества скота. Утром Йиган Таиси увидел окруживших его воинов Джалал ад-Дина и его самого, в то время как он предполагал, что султан находится где-то под Багдадом. Йиган Таиси послал к султану свою жену, сестру султана, с просьбой о пощаде. Войска Йигана Таиси перешли на сторону Джалал ад-Дина, но он сам получил под командование другой отряд. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 358.

482

О вазире Гийас ад-Дина Пир-шаха — Тадж ад-Дине ибн Карим аш-Шарке ан-Нишапури — см. гл. 11 и 13. Сохранился документ о передаче ему вазирата. См.: Horst, с. 105—106.

483

Перезимовав в Хузистане (см. примеч. 77 к гл. 42), Джалал ад-Дин осадил Шустар, где правителем был эмир Музаффар ад-Дин по прозвищу Воджх ас-Сабу' («львиный лик») — мамлюк халифа ан-Насира. Хорезмшаху не удалось взять Шустар, и тогда он решил идти на Багдад, предварительно уведомив об этом халифа. Послание Джалал ад-Дина повез Дийа' ал-Мулк 'Ала' ад-Дин Мухаммад ан-Насави (о нем см. примеч. 36 к гл. 37 и гл. 65). В послании султан выражал надежду на помощь халифа в борьбе против общего врага — монголов. Однако ан-Насир не дал ответа на послание и снарядил против хорезмшаха 20-тысячную армию под командованием своего мамлюка, эмира Джамал ад-Дина Куш-Темура.

Не получив ответа, Джалал ад-Дин бросил свои войска на Ирак. Часть войск, захватив Бадрайу и Баксайу, достигла пределов Басры, где против них выступил шихна Басры Мил-Тегин. После безуспешной двухмесячной осады Басры хорезмшах отвел войска в сторону Багдада, где на него напал Куш-Темур. Однако он был разбит, и султан направил свои войска на столицу халифата.

Когда весть о разгроме халифских войск достигла Багдада, в городе спешно стали возводить укрепления и готовиться к осаде. Войска султана стали совершать рейды по окрестностям Багдада, обирая население и конфискуя скот и лошадей. В окрестностях Багдада Джалал ад-Дин находился 12 дней. См.: Ибн ал-Асир, 9, С. 355—356; ал-Джувайни, 2, с. 421—423.

484

Племя ал-Хафаджа входило в клан бану 'Укайл. Оно переселилось из района Медины к границам Басры и начало разбой на дорогах, грабя и убивая паломников в Мекку и Медину. Их разбил халиф ан-Насир, и, по существу, с 1192 г. они перестали быть сплоченной силой. Часть племени переселилась в дельту Нила.

485

В других источниках посольство Дийа' ал-Мулка в Багдад не зафиксировано.

486

Марагу Джалал ад-Дин взял в мае-июне 1225 г.

487

Дакука (в Ираке) была осаждена хорезмшахом в месяце раби' I 622 г. х. (13. III—11. IV. 1225 г.). Населению удалось скрыться в цитадели, но хорезмшах овладел городом, разграбил его и перебил в Дакуке 20 тысяч жителей. См.: ал-'Айни, IV, л. 366.

488

После взятия Дакуки Джалал ад-Дин двинулся на Тикрит (на берегу Тигра), куда прибыли вызванные халифом войска Музаффар ад-Дина Абу Са'ида Гёк-Бори ибн 'Али Кучука (1168—1233) — последнего представителя ирбильских атабеков из династии Бектегинидов (1190—1233), правителя Ирбиля и Харрана. В месяце раби' II 622 г. х. (12. IV—10. V 1225 г.) 10-тысячное войско Музаффар ад-Дина было разбито, а сам он попал в плен. Джалал ад-Дин наградил его почетными одеждами и отпустил, получив от него заверение в благонадежности. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 35б; ал-Джувайни, 2, с. 422—424; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 241—242; Ибн Халдун, с. 264—265.

Ибн Тагриберди (6, с. 260—261) сообщает, что халиф ан-Насир ассигновал на борьбу с Джалал ад-Дином миллион динаров.

Ал-Малик ал-Му'аззам 'Иса — айюбидский правитель Дамаска, Иерусалима и окрестных областей (1218—1227) — сообщил правителю Ирбиля Музаффар ад-Дину Гек-Бори: «Мне написал хорезмшах Джалал ад-Дин следующее: “Будь готов, ты и те, кто заключил со мной соглашение, мы двинемся против халифа, ибо он является причиной гибели мусульман и гибели моего отца и вторжения безбожных в страны ислама. Мы обнаружили его послание к ним (монголам), где он подстрекает их к вторжению в страны ислама”» (Сибт ибн ал-Джаузи, с. 417—418). Таким образом, мы видим еще одно подтверждение тому, что халиф ан-Насир вел с монголами переговоры, направленные против хорезмшаха. Кроме этого, халиф, видя в Джалал ад-Дине угрозу существованию Аббасидов, пошел даже на поклон к айюбиду ал-Малику ал-Ашрафу Мусе (1210—1230), чтобы привлечь его в качестве союзника. См.: Абу Шама, 1/2, С. 163.

489

См. примеч. 106 к гл. 45.

490

Последний атабек Азербайджана и Аррана, Музаффар ад-Дин Узбек, фактически забросил все дела по управлению государством, и правительницей государства была его жена — дочь последнего сельджукского султана Тогрула III (1176—1194). Подробности см.: Буниятов. Атабеки, указ.

491

Подробности о вторжении грузин см.: Буниятов. Атабеки, с. 105 и сл.

492

Находясь в Мараге, султан Джалал ад-Дин предпринял попытку вступить в контакт с правителями стран, граничащих с Азербайджаном. Он разослал послания конийскому султану 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду I (1219—1237), правителю ал-Джазиры, Хилата и Майафарикина ал-Малику ал-Ашрафу Мусе, правителю Дамаска, Иерусалима и Табарии ал-Малику ал-Му'аззаму 'Исе и правителю Египта ал-Малику ал-Камилу Мухаммаду (1218—1238). Сообщая о завоевании Азербайджана и о намерении напасть на Грузию, Джалал ад-Дин преследовал своим обращением цель установить нормальные отношения со своими новыми западными и южными соседями и обезопасить свои тылы. Послания всем перечисленным правителям доставлял кади Муджир ад-Дин 'Умар ал-Хорезми (ал-Хомави Мухаммад, л. 152а, и ал-Макризи, 1/1, с. 216: «Маджд ад-Дин — кади ал-мамалик ал-Ханафи») — «самый выдающийся ученый государства Хорезм, знания которого в различных науках весьма знамениты и известны повсеместно» (Ибн Биби, с. 142).

Текст посланий был, очевидно, один и тот же, поэтому ниже приводится послание Джалал ад-Дина в адрес конийского султана 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада I:

«Салам! Наши молитвы, хвалу и возвеличивание в восхвалениях мы направляем к Высокому присутствию, доносящему к сердцам людей ласкающее дыхание сердечности и постоянство спокойствия и доверия, украшающих фундаменты дружбы и здания единства, — великому султану, Джамшиду века, Александру эпохи, чести религии и мира, полюсу ислама и мусульман, защите небес и солнцу высот, тени Аллаха во вселенной и гордости рода Сельджуков... — да будет вечным его владычество и да хранит Аллах его могущество!

Желание обрести счастье союза с Вами и упование на единство с Вами настолько крепки в нашем сердце, что, как бы ни быстр был калам, все равно он будет беспомощен в изложении этого на бумаге. Если до этого случая превратности времени, повороты эпохи и пересекали пути переписки, необходимой для радости друзей, пребывающих в отдалении и разлуке, то теперь необходимо поднять завесу разлуки и неприязни и обоюдно приложить старания к раскрытию ворот любви и единства...

Между нами, с благословения и милости Аллаха, существуют равенство в объявлении священной войны и сражений и единство в делах народа и религии. Самый подходящий человек для твоей любви и дружбы тот, кто подходит тебе по языку и вере!

Ваше высокое положение среди падишахов Магриба (Запада) — да пребудет оно высоким! — является средоточием защиты границ ислама и средством для очищения от людей безбожия и хулы. А в странах Машрика (Востока) мы своим могучим мечом гасим огонь смуты безбожных. И если в таком положении, когда так близки наши народы, мы не откроем путей дружбы, не пойдем дорогой единства, не обеспечим своих выгод и совместно не отразим наши беды, то кто же тогда станет нам другом? Где и в каких местах найдем мы воду и пропитание?

Это письмо, с благословения и милости Аллаха, составлено и отправлено в Высокое присутствие, которому мы желаем пребывать в постоянном счастье и радости, в конце месяца джумада второго 622 года (июль 1225 г.) из города Мараги, которая в настоящее время украшена нашими победоносными и триумфальными знаменами. Мы посылаем к Вам великого садра вселенной, достигшего высшей ступени знаний, опору государства (ас-садр ал-му'аззам ал-'алам муджтахид кавам ал-мулк) Муджир ад-Даула ва-д-Дин Тахира Шараф ал-Ислам ва-л-Муслимин Ифтихар Хорезм ва Хорасан, самого высокого из наместников и кади ал-кудат — а это самый старый из чинов нашего государства, — чтобы он открыл дорогу дружбы, стер пыль неприязни с зеркала сердец. Язык его передаст высокую степень нашего чистосердечия, поднимет завесу существующей неприязни и раскроет ворота приязни и единения!»

Султан 'Ала' ад-Дин Кай-Кубад I принял посла хорезмшаха с большим почетом. Цель посольства, казалось, была достигнута: были установлены дружеские отношения между обоими султанами, и они скрепили свою дружбу браком сына Кай-Кубада I, Гийас ад-Дина Кай-Хусрау II (1237—1246), с сестрой правителя Шираза, атабека Абу Бакра ибн Са'да (1226—1260), родственницей Джалал ад-Дина.

В ответном послании, составленном Маджд ад-Дином ат-Тугра' и ал-Асадабади, султан Кай-Кубад I выразил удовлетворение установлением согласия и дружбы между султанами. См.: Ибн Биби, с. 142—146. Ответ Джалал ад-Дину был послан с эмиром Салах ад-Дином, который вел переговоры от имени Кай-Кубада I.

Кроме султана Кай-Кубада I на послание хорезмшаха ответил ал-Малик ал-Му'аззам 'Иса, который еще в 619 г. х. пытался первым наладить контакт с Джалал ад-Дином в надежде заполучить в его лице союзника в междоусобной борьбе против своих братьев ал-Малика ал-Камила и ал-Малика ал-Ашрафа Мусы. Его послом к хорезмшаху в то время был мухтасиб Садр ад-Дин ал-Хасан ибн Мухаммад ал-Бакри (ум. в 1257 г.), который сообщил Джалал ад-Дину о союзе двух братьев против хорезмшаха (см.: Сибт ибн ал-Джаузи, с. 410).

На этот раз послание ал-Малика ал-Му'аззама 'Исы доставил хорезмшаху войсковой судья (кади ал-'аскар) Дамаска Наджм ад-Дин Халил ибн 'Али ал-Хусайн (ум. в 1243 г.), который заключил от имени своего господина оборонительный и наступательный союз с хорезмшахом. К этому союзу примкнул и правитель Ирбиля Музаффар ад-Дин Гёк-Бори. Оба новых союзника Джалал ад-Дина стали упоминать его имя в хутбе и на монетах. Подробности о переговорах см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 357; Буниятов. Хорезмшахи, с. 163—165.

Дипломатическая деятельность кади Муджир ад-Дина, известная нам по рассказам ан-Насави, подтверждается грамотой на его имя, сохранившейся в рукописи сочинения Кисса-и салатин, принадлежащего перу 'Умара ибн Мухаммада ал-Катиби и составленного ок. 1229 г. См.: Horst, с. 101.

Сын кади Муджир ад-Дина, Тадж ад-Дин Му'тазз, в правление конийского султана 'Изз ад-Дина Кай-Кавуса II (1246—1257) был хранителем султанской казны, и султан ценил его выше других своих чиновников, наделив его в качестве икта' округом Аксарай. Впоследствии он был также приближен ко двору ильхана Хулагу. См.: Ибн Биби, с. 265; Аксарай, с. 155, 161.

493

После того как монголы в 1221—1222 гг., совершив опустошительный рейд по Азербайджану и Аррану, ушли оттуда, в страну вторглись в рамадане 619 г. х. (октябре 1222 г.) грузины. Достигнув Байлакана, они разрушили вновь отстраивавшийся город и ушли (Ибн ал-Асир, 9, с. 349). В ша'бане 620 г. х. (сентябре 1223 г.) владетель крепости Сурмари, находившейся в административном подчинении Хилата, отправился в Хилат, где он замещал правителя. Оттуда он совершил набег на Грузию и, разграбив несколько поселений, вернулся в Хилат. Прослышавшие об этом грузины под командованием правителя Двина Шалвы совершили ответный набег на Сурмари, которую осаждали несколько дней, а затем с награбленным добром отправились в Двин. Вернувшийся в Сурмари правитель уже не застал их. Он догнал их по дороге в Двин и, напав на них с тыла, ввязался в бой и отбил часть захваченной добычи. Между тем Шалва вновь собрал воинов и подошел с ними к Сурмари. Грузины находились в ущелье между Сурмари и Двином. Правитель Сурмари, закрыв вход и выход из ущелья, на рассвете напал на грузин, застав их врасплох. Среди пленных грузин оказался и Шалва, которого вызволили из плена благодаря посредничеству ал-Малика ал-Ашрафа Мусы. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 351, 359.

494

Это произошло во время первого нашествия монголов в 617 г. х.

495

По М. Минуви, ра'ис Табриза Низам ад-Дин был братом Шамс ад-Дина ат-Тугра'и.

496

Шамс ад-Дин ат-Тугра'и и его племянник Низам ад-Дин во время первого вторжения монголов в Азербайджан в 617 г. х. так организовали оборону Табриза, что монголы не смогли завладеть им. Ограничившись получением откупа в виде денег и одежды, монголы ушли от города. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 339.

497

Хой — город в Южном Азербайджане.

498

13.I 1225—1.I 1226

499

Джалал ад-Дин назначил в Табриз своего шихну, который препятствовал хорезмийским воинам заниматься мародерством. Пробыв в Табризе несколько дней, султан повел войска на Грузию. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 358—359; ал-Джувайни, 2, с. 424—426.

500

Цифра 60 тысяч приводится также Ибн ал-Асиром (9, с. 359) и епископом Степаносом (Армянские источники, с. 33). У ал-Джувайни (2, с. 426): «более 30 тысяч человек», у О. И. Смирновой (Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 242) ошибочно: «султан двинулся с 30 тысячами людей на грузин».

501

Двин — город и крепость в нижнем течении Гарничая. В средние века упоминался среди городов Азербайджана (см.: ал-'Умари, с. 114; Абу-л-Фида', 3, с. 582; ал-Макризи, 1/1, с. 40, 42; Ибн Халдун, с. 171, и др.).

502

Гарни (Гарниси) — средневековая крепость, развалины которой находятся к ю-в от Еревана, на берегу р. Гарничай.

503

В это время Грузией правила царица Русудана (1223—1245), сестра царя Георгия IV Лаша. См.: Картлис Цховреба, с. 169: «Хорезмийцы пришли на третий год после смерти Георгия Лаша (т. е. в 1225 г.)» — Георгий IV Лаша умер 18. I 1223 г. См.: Буниятов. Атабеки, с. 167—168.

504

Речь идет о государстве атабеков Азербайджана, которые правили страной в 1136—1225 гг. Правление последнего атабека Хамуша (1225—1230) было номинальным. См.: Буниятов. Атабеки, с. 176.

505

Грузинский летописец так описывает битву у Гарни: «Когда царица Русудана узнала о появлении хорезмийцев в ее государстве, она созвала войско восточное и западное, вручила им знамя, а командование — атабеку Иване [Мхаргрдзели]. Хорезмийцы стали лагерем в Гарниси, а на другой стороне расположились царские войска. Передовыми атабек поставил ахалцихских [владетелей] Иване и Шалву. Когда сблизились передовые грузинские отряды и султан, здесь вдруг атабек Иване отказался от битвы, а передовые послали ему гонца и просили его: “Мы уже сблизились с султаном, нас очень мало, и нам предстоит кровавая битва, и ты и твое мужество нам очень должны помочь”. Два-три раза посылали к нему гонца, но он ничего не ответил. Но так как ахалцихские Иване и Шалва были смелыми и мужественными, они, не побоявшись преимущества султанских войск, разгоряченными бросились в битву. И была страшной битва, с обеих сторон были бесчисленные жертвы. Атабек Иване и остальное грузинское войско видели эту страшную битву и не пожалели своих единоверцев — стояли в стороне и не захотели помочь. Говорят, что атабек Иване это сделал не из страха, а из зависти к ахалцихским Иване и Шалве.

И когда битва разгорелась, у обоих братьев убили коней, и им пришлось биться пешими. А когда были сломаны мечи ахалцихцев, тогда грузины бежали. Шалва был схвачен, а Иване убит». См.: Картлис Цховреба, с. 169—170.

Армянские источники виновным в поражении грузин у Гарни считают атабека Иване. Вардан (с. 175—176) пишет: «На них (хорезмийцев) пошли армяне, которых немало погибло при городке Гарни, а большая часть их нашла свою смерть в глубокой пропасти потому, что божий гнев был на Иване». Себастаци (Армянские источники, с. 24) сообщает: «Грузинский полководец Иване, собрав войска, выступил против него (Джалал ад-Дина) войной. Божий гнев постиг Иване, он потерпел поражение возле городка Гарни. Большая часть его войска [была] сброшена с утеса и скатилась в глубокое ущелье». Епископ Степанос (Армянские источники, с. 33) пишет: «Великий полководец Иване выставил [против хорезмшаха] 60 тысяч воинов. Не приняв боя под городком Гарни, без победы [врага], они обратились в бегство. И не от человеческих рук — невидимыми ангелами и бурей мечей они были низвергнуты в глубокие ущелья, где все погибли, а если некоторые и спаслись, то благодаря тому, что они спрятались в крепости Гегард (близ Гарни)». Анонимный автор (Армянские источники, с. 70) передает: «Султан напал на грузинские войска в Гарни и сбросил их с утеса в пропасть». Киракос Гандзакеци (Гандзакеци, Тер-Григорян, с. 114—115) так описывает битву у Гарни: «Иване, собрав большое войско, решил оказать сопротивление султану. Султан пришел в область Котайк. Направился туда также Иване с войском иберским и стал против него на возвышенности. Увидев их (хорезмийцев), он растерялся и остановился там. А султан двинул свое войско вперед и, подойдя, стал против них. Один из великих князей иберских, по имени Шалва, и его брат Иване, оба мужа храбрые и именитые, прославившиеся в войнах, увидя это, сказали остальному войску: “Вы оставайтесь и ждите, мы же вступим в бой. Если заставим хотя часть из них отступить — значит, победа наша, подходите также и вы. А если увидите, что они побеждают нас, — бегите и спасайтесь”.

Вступив в бой, они стали истреблять войско султана. Но войско иберов, не обратив на это внимания, бежало оттуда так, что во время бегства никто не знал бегущего с ним. Не преследуемые никем, все они в страхе бросались вниз, в глубокое ущелье, находящееся выше городка Гарни. Увидев это, войско султана стало преследовать их и многих перебило, а остальных сбросило со скал». (Ср.: Гандзакеци, Ханларян, с. 149.)

В таком же духе рассказывают об этих событиях Степанос Орбелиан (с. 225—226) и Мхитар Айриванский (с. 89).

Битва у Гарни произошла в ша'бане 622 г. х. (8. VIII—5. IX 1225 г.). Ибн ал-Асир (9, с. 359) сообщает, что в результате битвы грузины потеряли 20 тысяч или более убитыми. Было взято в плен большинство их командиров, среди которых находился и Шалва Ахалцихели. Сам же атабек Иване бежал в крепость Бджни (см.: ал-Джувайни, 2, с. 426—427; Раишд ад-Дин, пер., 1/2, с. 242—243; ср.: Баратов, с. 122—123).

И. Джавахишвили, анализируя причины поражения грузинской армии у Гарни, соглашается с автором хроники, который объясняет неудачу грузин феодальными распрями в Грузии (Джавахишвили, с. 47—48).

506

Вставлено по тексту рук. В.

507

'Али ибн Абу Талиб (656—661) — четвертый «праведный халиф».

508

Бадр (Бадр Хунайн) — селение к ю-з от Медины, где 17 или 19 рамадана 2 г. х. (13 или 15 марта 624 г.) произошло первое крупное сражение между мусульманами и язычниками-мекканцами. Сражение окончилось победой сторонников Мухаммада, положив начало его активным действиям против врагов ислама в Медине и на всем Аравийском полуострове.

Хайбар — оазис к северу от Медины. В 628 г. был захвачен Мухаммадом, который обложил данью его жителей — иудеев. Впоследствии хайбарцы были изгнаны из родных мест халифом 'Умаром (634—644).

509

По сообщению историков, князь Шалва «имел могучее телосложение и был мощен. Когда его привели к султану, тот соизволил спросить: “Где же твоя сила, о которой ты говаривал, где же владелец Зу-л-Факара (т. е. знаменитого меча халифа 'Али ибн Абу Талиба), многократно нападающий, чтобы посмотреть на удары [его] стального меча и мечущего огонь копья?” Тот ответил: “Это дело совершила счастливая звезда султана!” — и затем принял ислам и стал мусульманином» (см.: ал-Джувайни, 2, с. 427; Раишд ад-Дин, пер., 1/2, с. 243).

По версии ал-Джувайни, братьям Шалве и Иване Ахалцихели султан Джалал ад-Дин оказал почет и надеялся, что они будут помогать ему в завоевании Грузии. Султан наделил их в качестве икта' городами Марандом, Салмасом, Урмией и Ушну. Но братья обманули его надежды. Идя походом на Тифлис, султан спросил у братьев: «Какой путь лучше — Карсская дорога или же дорога через долину Маркаб (Памбакский перевал)?» Они ответили, что Карсская дорога проходит по укрепленным местам и следовать по ней невозможно, а дорога через Маркабский перевал — центральная и по ней к Тифлису ближе всего. А тем временем братья сообщили в Тифлис о продвижении султанских войск по второму пути, и грузины устроили на ней засаду. Султан отправил в Тифлис посла — таштдара Малика — на переговоры с царицей Русуданой, и в один из дней пребывания в Тифлисе таштдар встретил на берегу Куры пьяного монаха, который выболтал ему о планах Шалвы. Таштдар тут же отправился к султану и сообщил о засаде. Шалву и Иване схватили, учинили допрос и казнили. См.: ал-Джувайни, 2, с. 428—429; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 243. В таком же духе излагает события и автор анонимной Жамтаагмцерели, приводимой в Картлис Цховреба, однако он говорит только о Шалве, ему известно, что Иване был убит в битве у Гарни (Картлис Цховреба, с. 171).

Как видно, грузинский царский двор не придал посольству Джалал ад-Дина серьезного значения, чем не замедлил воспользоваться хорезмшах (см.: История Грузии, С. 223).

Детали жизни Шалвы в плену красочно описаны в «Страданиях святого славного мученика князя Шалвы — правителя Ахалцихского» (см.: Сабинин, с. 141—147). Сын князя Шалвы был одним из военачальников сельджукского конийского султана Гийас ад-Дина Кай-Хусрау II и принимал участие в сражении с монгольским отрядом под командованием Баичу-бек-нойана 6 мухаррама 641 г. х. (26. VI 1243 г.). См.: Ибн Биби, с. 217—218.

510

После взятия Двина Джалал ад-Дин захватил Лори, а затем, следуя на Тифлис, прошел мимо крепости Алиабад. Об этих крепостях см. гл. 80, 81.

511

Сурмари (Сурмалу, совр. Игдыр в Турции) — город на южном берегу Аракса. Средневековая крепость Сурмари находилась на месте современных развалин Кара-Кала.

Хусам ад-Дин Хидр, один из двух соправителей Сурмари, был другом ан-Насави. Вместе с другим соправителем, Шараф ад-Дином Уздере, он перешел на службу к Джалал ад-Дину, однако отошел от него по причине мародерства и бесчинства хорезмийцев, действовавших по приказу вазира Шараф ал-Мулка. У Ибн Халдуна (с. 283): Хишам ад-Дин Хидр — правитель Табриза.

512

9.VII—7.VIII 1225

513

Здесь и далее под Абхазом понимается территория, подвластная Абхазской грузинской династии, а не Абхазия.

514

Ирбил (совр. Эрбиль) — город в Северном Ираке.

515

Ноябрь 1228 г.

516

Как видно из «Жизнеописания», вазир султана Шараф ал-Мулк начал свою карьеру с доносов и клеветы на людей, чьему положению и месту в обществе он завидовал (см. также гл. 44). Видя, что Шамс ад-Дин ат-Тугра'и и его племянник Низам ад-Дин пользуются большим авторитетом среди жителей Табриза, вазир оклеветал их перед султаном и обвинил в заговоре против него в пользу атабека Узбека. См. также: Ибн ал-Асир, 9, с. 359—360.

517

Коран XLIX, 6(6)

518

Личность Садр ад-Дина ал-'Алави установить не удалось.

519

Байлакан — средневековый город в Азербайджане. Разрушен монголами. Развалины крепости локализуются на месте современного городища Орен-Кала. См.: Йакут, 2, с. 340—341; см. также: Пахомов, с. 15—32; Гюзальян. Барда — районный центр в Азербайджане. Шамкур (совр. Шамхор) — районный центр в Азербайджане. Шутур (Шангях Шутур) — крепость в 40—50 км восточнее Гянджи. См.: Йакут, 5, с. 236—237; ал-Казвини. Нузхат, с. 173.

520

Укрывшийся в цитадели Гянджи атабек Узбек пожаловался Джалал ад-Дину на мародерство войск Ур-хана в городе и его окрестностях, и султан послал отряд воинов, которые прекратили разбой. По Киракосу Гандзакеци, Урхан был женат на матери султана Джалал ад-Дина (Гандзакеци, Тер-Григорян, с. 116; Гандзакеци, Ханларян, с. 150).

521

Об исмаилитах см. исследование Л. В. Строевой (там же источники и литература по вопросу).

522

После бегства в июне 1225 г. правителя Азербайджана и Аррана атабека Узбека из Табриза в Гянджу правительницей страны осталась его жена — дочь последнего сельджукского султана Тогрула III. По версии нескольких авторов, во время осады Табриза Джалал ад-Дином в июле 1225 г. она поднялась на городскую стену и, увидев султана, влюбилась в него. Пожелав стать его женой, она затеяла с ним переговоры об этом и о сдаче Табриза без боя. Однако султан не согласился взять ее в жены до тех пор, пока у нее не будет развода с атабеком Узбеком. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 358; ал-Джувайни, 2, с. 424; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 242.

523

Варзукан — город к ю-з от Ахара, в верховьях р. Ахар. Кади Варзукана был Камал ад-Дин Ахмад ибн ал-'Азиз ал-Мараги. Против желания жены Узбека выйти замуж за султана Джалал ад-Дина выступил бывший кади Табриза Кавам ад-Дин ал-Джидари (ал-Хаддади), который знал, что официального развода атабек жене не давал. См.: Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 242.

524

'Изз ад-Дин Абу-л-Фада'ил... ибн 'Абд ал-Хамид ал-Казвини — факих и кади, прибыл в Табриз из Казвина и выдвинулся в правление султана Джалал ад-Дина именно в связи с решением о разводе атабека Узбека с женой. Умер 'Изз ад-Дин в 1250 г. (см.: Ибн ал-Фувати, 4/1, с. 274—276; 5, с. 135). См. также гл. 52.

Его сын, Мухйи ад-Дин Абу-л-Хасан 'Али ибн 'Изз ад-Дин Абу-л-Фада'ил ал-Казвини ат-Табризи, был кади Табриза и кади ал-кудат Азербайджана (см.: Ибн ал-Фувати, 5, с. 365, 392).

Его внук, 'Имад ад-Дин Абу-л-Фадл Ахмад ибн Мухйи ад-Дин Абу-л-Хасан 'Али, также был кади Табриза (см.: Ибн ал-Фувати, 4/2, с. 671).

Его правнук (через другого сына, Садр ад-Дина Мухаммада, и его сына Насир ад-Дина Мухаммада), 'Изз ад-Дин Абу-л-Ма'али Хусайн ибн Насир ад-Дин Мухаммад, также занимал пост кади Табриза. Насир ад-Дин Мухаммад был послом ильхана Газан-хана (1295—1304) к мамлюкскому султану ан-Насиру (1299—1309) в 698 г. х. (1298-99 г.). Сын 'Изз ад-Дина Абу-л-Ма'али Хусайна был управляющим вакфами в Багдаде (см.: Ибн ал-Фувати, 4/1, с. 141).

525

О вазире Рабиб ад-Дине Дандане см. примеч. 11 к Введению.

526

Алинджа-кала — средневековая крепость близ Нахичевана, в верховьях р. Алинджачай. О руинах крепости см.: Щеблыкин, с. 36.

527

Коран VII, 125(128)

528

Атабек Узбек, спасаясь от преследования хорезмшаха, бежал из Гянджи в Алинджа-калу и умер там. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 360; ал-Джувайни, 2, с. 425—426; ал-Хусайни, с. 167.

529

Стих из касиды раннеисламского поэта Ка'ба ибн Зухайра (ум. в 662 г. ?) Банат Су'ад.

530

Речь идет о Наджм ад-Дине Халиле (см. примеч. 117 к гл. 47), который по возвращении в Дамаск (1227 г.) жаловался на грубость и высокомерие хорезмшаха. См.: Ибн ал-Фурат, с. 280; ал-Хамави Мухаммад, л. 157б; Абу Шама, 1/2, с. 143.

531

О посольстве кади Муджир ад-Дина см. примеч. 117 к гл. 47.

532

В тексте: «ему»

533

Действительно, когда ал-Малик ал-Му'аззам 'Иса прекратил упоминание имени своего брата ал-Малика ал-Камила в хутбе, тот выступил походом на Дамаск (однако безуспешно). См.: ал-Макин, с. 136—137.

534

Бакил — мифический охотник, легендарный герой древнетюркского устного народного творчества.

535

См. примеч. 133 к гл. 48.

536

Джалал ад-Дин в течение мухаррама и сафара 623 г. х. (января — февраля 1226 г.) был занят экипировкой армии и ее подготовкой к походу на Тифлис. Город бьи взят им 8 раби' первого (9 марта 1226 г.). См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 366; ал-Джувайни, 2, с. 431; Ибн Халдун, с. 273.

Однако до этого произошли следующие события: главнокомандующим грузинскими войсками был Авак, сын Иване Мхаргрдзели. Прежде чем начать поход на Тифлис, Джалал ад-Дин встретился с Аваком в крепости Бджни, и в беседе султан заявил ему: «Я не пришел грабить Грузию, а пришел с миром. Но вы почему-то быстро вооружились и настроились против меня, и мира не стало. Сейчас, ибо ты один из главных визирей грузинского двора, послушай меня. Слышал ли ты о моем роде, о величии моего государства? Я сын великого владыки хорезмшаха... но судьба отвернулась от дома хорезмшахов, и я везде был побежден Чингиз-ханом. Когда я увидел, что он силен, а у меня нет сил, я оставил свое государство и направился в Грузию с миром. Я слышал о силе и мощи вашей страны и о смелости грузин. А сейчас я хочу, чтобы мы соединились и вместе боролись против врага. Я слышал, что ваш царь — женщина. Сделайте меня ее мужем и царем над вами, и мы вместе будем побеждать врагов наших. Если же вы так не поступите, то ваше государство будет разгромлено, а если даже я и уйду, то татары уже здесь. Вы не сможете им противостоять и не имеете сил для борьбы с ними. Пошли гонца к царице и сообщи о моем предложении, ибо я не хочу разгрома Грузии, а хочу защитить ее от врага, и вы меня поддержите, и будет мир». См.: Картлис Цховреба, с. 172—174.

Авак послал гонца к Русудане, и та отвергла предложение хорезмшаха, после чего он двинул войска на Грузию. Грузинские войска, усиленные отрядами аланов, лакзов и кыпчаков, выступили навстречу хорезмийцам, однако Джалал ад-Дин в нескольких сражениях разбил их и, заняв по пути Сомхити, преследовал отступающих грузин до Тифлиса (см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 366). Царица Русудана и двор перебрались в Кутаис, оставив в Тифлисе большой гарнизон под командованием братьев Мемна и Боцо Боцосдзени. Битва за город шла с переменным успехом, но в одном сражении за городскими стенами грузинский отряд, отступая перед натиском превосходящих сил, не смог сдержать хорезмийцев, и войска Джалал ад-Дина, не без помощи живших в Тифлисе мусульман, ворвались в город через Гянджинские ворота.

В сражении на улицах города грузины потеряли своего командира Мемну, которого зарубил тифлисский мусульманин, и войска укрылись в цитадели города Исани.

Хорезмийцы учинили в Тифлисе погром, убивая жителей и занимаясь мародерством. Грузинский летописец весьма ярко рассказывает о зверствах, учиненных в городе хорезмийцами, которые не щадили никого. Деяния Джалал ад-Дина в Тифлисе летописец сравнивает с разгромом Иерусалима, учиненным императорами Веспасианом и Титом (см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 366—367; ал-Джувайни, 2, С. 431—432; Картлис Цховреба, с. 174—177; Гандзакеци, Тер-Григорян, с. 155; Гандзакеци, Ханларян, с. 149—150; Себастаци — Армянские источники, с. 24; Вардан, с. 176).

537

Царица Русудана, узнав об избиении хорезмийцами жителей Тифлиса, приказала начальнику тифлисской цитадели Боцо сдаться. Было взято в плен 10 тысяч грузинских воинов. Джалал ад-Дин предложил им принять ислам, однако, по сообщению летописца, пленные отказались, и все они были перебиты на мосту, названному впоследствии «Мостом святых десяти тысяч мучеников тифлисских», и их трупы были сброшены в Куру. См.: Картлис Цховреба, с. 177—178; ср.: Сабинин, с. 147—154.

После взятия Тифлиса Джалал ад-Дин совершил опустошительный рейд по грузинским областям Сомхити, Картли, Триалети, Самцхе, Тао, Джавахети и Артаани.

538

Овладев Восточной Грузией и Тифлисом, султан Джалал ад-Дин начал чеканить здесь от своего имени монеты. Монет с именем Джалал ад-Дина весьма много, так как при взятии Тифлиса в его руки попала царская казна. Он воспользовался грузинскими монетами и перечеканил их в свои собственные. Это в основном медные дирхемы времен правления царей Тамар, Георгия Лаша и Русуданы.

Монеты имеют неправильную форму и разный вес.

аверс — ас-султан ал-му'аззам

кругом гладкий ободок, вне которого

дараба хаза-д-дирхам би-тарих саласа ва ширин ва ситтамийа

реверс — Джалал ад-Дунйа ва-д-Дин

кругом гладкий ободок, вне которого

да'афа Аллах джалалаху ва мадда зилалаху ва аййада икбалаху.

См.: Пахомов, с. 122 и сл.; Капанадзе, с. 68—73.

539

О Барак-хаджибе см. также гл. 11 и 42.

540

Тенденцию к самостоятельности Барак-хаджиб проявлял каждый раз, когда слышал, что султану Джалал ад-Дину приходится трудно или он где-то вдали от Кермана. И на сей раз Барак, воспользовавшись занятостью хорезмшаха Грузией, объявил о своем неповиновении и перестал платить дань в султанскую казну.

541

О событиях, связанных с деятельностью вазира и наместника Джалал ад-Дина в Ираке — Шараф ад-Дина 'Али ат-Тафриши, см. гл. 59. Тафриш — округ Кашана в Ираке Персидском. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 72.

542

Сообщение о восстании Барак-хаджиба против Джалал ад-Дина было получено султаном в месяце джумада втором 623 г. х. (июне 1226 г.). См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 367.

Барак (у Ибн ал-Асира — Булак) объявил Керман независимым от Джалал ад-Дина и даже пытался захватить Ирак. Он отправил к монголам посла с извещением о малочисленности султанских войск в Кермане, призывая их к походу против хорезмшаха.

543

Килакун (Килкун) — крепость на отрогах Шахдагского хребта.

544

Султан покрыл расстояние от Тифлиса до Кермана за 17 дней. Ранее он отправил к Бараку посла, которому было поручено склонить его к повиновению. Однако Барак заперся в одной из неприступных крепостей, на осаду которой надо было бы затратить длительное время. Джалал ад-Дин же готовил поход на Хилат и, простояв несколько дней близ Исфахана, вернулся в Тифлис, тем более что им было получено известие от вазира Шараф ал-Мулка о нападении войск правителя ал-Джазиры и Хилата ал-Малика ал-Ашрафа на его владения. С этого времени Барак-хаджиб стал независимым правителем Кермана. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 367—368; ал-Джувайни, 2, с. 433; Ибн Халдун, с. 275.

545

Возвратившись в рамадане 623 г. х. (сентябре 1226 г.) из Кермана в Тифлис, Джалал ад-Дин совершил нападение на города Ани и Карс. В Ани находился гарнизон под командованием Иване Мхаргрдзели. Несмотря на применение осадных орудий и мощный штурм, грузинские войска отстояли Ани и Карс, и в начале шавваля 623 г. х. (октябре 1226 г.) Джалал ад-Дин, оставив часть войск для продолжения осады, возвратился в Тифлис, совершая по пути туда набеги на населенные пункты (см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 369—370; Ибн Халдун, С. 276). По сообщению Себастаци (Армянские источники, с. 24), Джалал ад-Дин в 1226 г. захватил также города Кемах и Арзинджан (совр. Эрзинджан).

546

Хусам ад-Дин Кыр-хан Малик и ряд других эмиров после смерти Джалал ад-Дина в августе 1231 г. вместе со своими войсками разошлись по странам Ближнего и Среднего Востока. Кыр-хану Малику и эмирам Баракат-хану, Йилан-Бугу, Сару-хану Ханберди и другим конийский султан 'Ала' ад-Дин Кай-Кубад I предложил перейти к нему на службу. Эмиры дали султану клятву верности и получили в качестве икта' округа Арзан ар-Рума и триста комплектов почетных одежд. Сам Кыр-хан получил Арзинджан. Вместе с войсками 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада I он участвовал в осаде Амида. После смерти Кай-Кубада I 4 шавваля 634 г. х. (31. V 1237 г.) султаном стал его сын Гийас ад-Дин Кай-Хусрау II. Кыр-хан поклялся ему в верности, хотя и был вначале сторонником группы эмиров, желавших посадить на трон султаната 'Изз ад-Дина Кай-Кавуса II (будущий султан, правил в 644—646 гг. х. — 1246—1248-49 гг. и вместе с братьями до 655 г. х. — 1257 г.). Однако эмир Са'д ад-Дин Кёпек обвинил Кыр-хана перед султаном в том, что тот якобы хотел уклониться от султанской службы и увести свои войска в другую страну. А так как Кыр-хан знает все о положении султаната и его армии, то он сможет использовать это в пользу врагов Гийас ад-Дина Кай-Хусрау II. И если Кыр-хан будет арестован, то другие эмиры будут бояться султана и подчинятся ему.

Кыр-хан был схвачен, заточен в крепость, где заболел и умер. Узнав об этом, другие хорезмийские эмиры покинули Конийский султанат. См.: Ибн Биби, С. 170—174, 182, 188, 190—191, 200—203. Подробнее см.: Буниятов. Хорезмшахи, гл. 10.

547

В этом месте во всех рукописях — Ибн Кабуд-Джама. Вероятно, название местности Кабуд-Джама употреблялось как составная часть имени Рукн ад-Дина — отца Нусрат ад-Дина. См. примеч. 31 к гл. 21.

548

Первая осада Джалал ад-Дином Хилата (на восточном берегу оз. Ван) началась 12 зу-л-ка'да 623 г. х. (5. XI 1226 г.). Наместником ал-Малика ал-Ашрафа в Хилате был хаджиб Хусам ад-Дин 'Али ибн Хаммад ал-Маусили ал-Ашрафи — «энергичный человек, которому Айюбиды обязаны своим значительным успехом в Армении» (см.: Minorsky, c. 150—154).

Ал-Малик ал-Ашраф Муса выражал в письме своему наместнику тревогу относительно судьбы Хилата, ибо он был наслышан о зверствах войск Джалал ад-Дина (см.: Ибн ал-Асир. Раса'ил, с. 24). Джалал ад-Дин хотел напасть на город внезапно, однако осведомители предупредили хаджиба 'Али, и город приготовился к обороне. Хорезмийцы подошли к городским воротам, вступили в сражение, и им удалось ворваться в предместья Хилата и достичь рынка Сук ад-Дакик. Начались обычные для хорезмийцев грабежи. Жители встали на защиту города и отогнали хорезмийцев. Через несколько дней Джалал ад-Дин сделал новую попытку овладеть Хилатом, но потерпел неудачу. Осада Хилата продолжалась до 25 зу-л-хиджжа 623 г. х. (15. XII 1226 г.), после чего хорезмшах снял осаду из-за холодов, снега и нападений туркмен Йива' на Азербайджан (см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 370; ал-Хамави Мухаммад, л. 1566—157а; Ибн Халдун, С. 276).

549

Арзан ар-Рум — современный Эрзурум (в Турции).

550

Сельджукский султан ар-Рума 'Изз ад-Дин Кылыдж-Арслан II (1156—1192) перед смертью разделил свое государство между 12 сыновьями. Один из них, Мугис ад-Дин Тогрул-шах, стал правителем Арзан ар-Рума. По сообщению Ибн ал-Асира (9, с. 351—352) и вслед за ним Абу-л-Фида' (3, с. 133), в 620 г. х. (1223 г.) произошло невиданное и удивительное для мусульманского мира событие: правитель Арзан ар-Рума направил в Грузию посольство, имевшее целью женитьбу его старшего сына на грузинской царице Русудане, которая хотела выйти замуж только за представителя царского дома. Однако в Грузии достойного для нее жениха не нашлось. Царский двор отверг предложение о сватовстве принца из рода Сельджукидов, сославшись на то, что принц (по некоторым сообщениям, его звали Давуд ал-Малик ан-Насир) не христианин. Тогда отец приказал Давуду принять христианство, и он, сменив веру, женился на Русудане. Но, как видно из источников, Русудана была мало склонна к супружеской верности и подчинению мужу. Однажды Давуд застал ее спящей с рабом-мусульманином, и, когда стал упрекать ее, она заточила мужа в крепость. Затем она выписала себе мужа из страны аланов, но и с ним разделалась. После этого она хотела женить на себе одного мусульманина из Гянджи, но тот отказался сменить веру. Против ее неразборчивости в выборе мужей выступили придворные во главе с Иване Мхаргрдзели, запретив ей в дальнейшем решать вопросы подобного рода самостоятельно (см.: ал-'Умари, с. 124).

Ибн Биби (с. 167) сообщает другую версию: Русудана, обеспокоенная постоянными набегами малоазиатских сельджуков на Грузию, решила породниться с ними и избавиться от их нашествий. Она послала в Конию письмо, в котором помимо прочего писала, что во имя мира и спокойствия хотела бы выдать свою дочь Тамар, рожденную от брака с сельджукидом Давудом, замуж за принца Гийас ад-Дина Кай-Хусрау II; таким образом, в данном случае подтверждается брак между Русуданой и сыном правителя Арзан ар-Рума, о котором пишут Ибн ал-Асир и Абу-л-Фида'.

Бракосочетание состоялось в 1237 г., когда Гийас ад-Дин Кай-Хусрау II занял султанский престол. В Тифлис за невестой был отправлен мустауфи Шихаб ад-Дин ал-Кермани. Тамар была доставлена в Кайсарийу, где состоялась свадьба (см.: Ибн Биби, с. 199—200). По сообщению Бар Эбрея (2, с. 537—538), султан Гийас ад-Дин Кай-Хусрау II так сильно любил свою жену, что забросил государственные дела. Вместе с Тамар из Грузии прибыли ее брат Давид (будущий царь Давид Нарин) и большое число священников. Вскоре Тамар приняла ислам. Давид и священники были заточены в крепость, из которой их освободили только монголы. См.: История Грузии, с. 500—501; Гордлевский, с. 211.

551

В месяце раби' первом 624 г. х. (19. II—20. III 1227 г.) грузинские войска воспользовались отсутствием хорезмшаха и напали на Тифлис. Гарнизон хорезмийцев бежал, и грузины, разграбив город, подожгли его и ушли, так как получили известие о подходе Джалал ад-Дина (см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 373; Ибн Халдун, С. 276—277).

552

Туркменское племя Йива' является одним из ответвлений огузов. Йива'иты владели в правление халифа ал-Муктафи (1136—1160) Шахразуром, его округом и соседними крепостями в горах Ирака. Их вождем был Кыпчак ибн Арслан-Таш ат-Туркмани — основатель кыпчакского Киркукского эмирата. В 534 г. х. (28. VIII 1139—16. VIII 1140) против них совершил поход правитель Мосула атабек 'Имад ад-Дин Занги (1127—1146), разбил их и захватил все их владения. После этого Йива'иты перешли на службу к Зангидам (см.: Ибн ал-Асир, 9, С. 368).

В междоусобной борьбе между халифом ан-Насиром, последним сельджукским султаном Тогрулом III и атабеками Азербайджана в 584 г. х. (2. III 1188—18. II 1189) среди сторонников халифа находились и Йива'иты во главе с эмиром Махмудом ибн Парчамом ал-Йива'и (см.: ал-Хусайни, с. 152—153; Ибн Васил, 1, с. 84; Абу Шама, 1/2, с. ЗЗ). Внук Кыпчака ибн Арслан-Таша, эмир 'Изз ад-Дин Абу Мухаммад ал-Хасан ибн Йа'куб, был правителем крепости Кархини (Киркук) и прилегающих горных округов. В этой крепости в 585 г. х. укрылся последний сельджукский султан Тогрул III после бегства от войск халифа ан-Насира (см.: Ибн Шаддад, с. 192; Абу Шама, 1/2, с. 138; Ибн ал-Фувати, 4/1, с. 111—112). Находящийся на службе у хорезмшаха эмир Шихаб ад-Дин Сулайман-шах ал-Йива'и, о котором речь идет в «Жизнеописании» (см. примеч. 77 к гл. 42 и примеч. 6 к гл. 85) и у ал-Джувайни (2, с. 421), является потомком эмира Кыпчака.

Во время второй осады Хилата Джалал ад-Дином в числе осажденных находился один из йива'итских эмиров — Исма'ил ал-Йива'и (см. гл. 86). Представителем рода Кыпчака был эмир Фалак ад-Дин Абу-л-Музаффар ва Абу Харб Гази-бек ибн Кыпчак ибн 'Абдаллах ал-Йива'и ат-Турки, продолжавший владеть Киркукским эмиратом и в правление халифа ал-Мустансира (1226—1242). См.: Ибн ал-Фувати, 4/3, с. 506—507.

Йива'иты, воспользовавшись тем, что войска Джалал ад-Дина были заняты осадой Хилата, захватили азербайджанские города Аштар и Урмию и взыскали харадж с жителей Хоя, где находилась жена султана — дочь Тогрула III. Кроме этого они совершили опустошительный рейд по стране и перерезали торговый путь на Табриз, напали на караван купцов и отобрали у них товары и 20 тысяч голов мелкого рогатого скота. Жена султана сообщила ему о мародерстве йива'итов, и он напал на них, перебив большое их число (см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 370-371).

553

Мукан (Мугань) — историческая область в Азербайджане, а также название одноименной равнины, простирающейся от Ардебиля (Южный Азербайджан) до низовьев Куры.

554

Даватдар (давадар, давидар, дувайдар) — от араб. дават, «чернильница», — должность носителя чернильного прибора. См.: ал-Калкашанди, 5, с. 462.

555

1226 г.

556

Речь идет о после ал-Му'тамине Абу-с-Суруре Фарахе ибн 'Абд ар-Рахмане ибн Мункизе ал-Марракуши, направленном одним из альмохадских султанов, Абу Мухаммадом' Абдаллахом ал-'Адилом (правил в 1224—1227 гг.), либо Абу Закарийей Йахйей ал-Му'тасимом (правил в 1227—1229 гг.). Ан-Насави датирует приезд посла в ставку Джалал ад-Дина 623 г. х., а Ибн ал-Фувати (5, с. 822—823) — 624 г. х. О цели посольства можно строить лишь догадки.

557

Ар-Румом арабская средневековая историография именовала территорию Византийской империи. В данном случае ар-Рум — владения Сельджукидов Малой Азии.

558

Ал-Джаннат аз-Забаданийа — селение на полпути между Дамаском и Ба'лабакком (совр. Баальбек). См.: Йакут, 4, с. 374.

559

Перефразировка Корана (ср. IV, 97/95)

560

В тексте — Эмир мусульман (амир ал-муслимин). В своих владениях альмохадские халифы (ал-Муваххидун) титуловались амир ал-му'минин (Эмир уверовавших [истинно]), однако ан-Насави не рискует титуловать так кого-либо, кроме аббасидских халифов.

561

Разумеется, этот титул (бильгё — «мудрый») носило иное лицо, чем казненный в 1217 г. в Насе Тадж ад-Дин Билге-хан (см. гл. 89 и примеч. 10 к ней).

562

Можно предполагать, что правительство аббасидского халифа ревниво отнеслось к посольству государя, также именовавшего себя халифом.

563

Ардабил (в рукописях — Ардавил, совр. Ардебиль) — город в Южном Азербайджане.

564

1227 г.

565

Города Байлакан и Ардабил были разрушены монголами во время их первого нашествия в рамадане 618 г. х. (19. Х — 17. XI 1221 г.). См.: Ибн ал-Асир, 9, С. 339, 347; ал-Джувайни, 1, с. 147—148; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 228.

566

Земли хасс принадлежали короне и управлялись специальным органом — диваном ал-хасс. В источниках имущество и земли короны обозначаются следующими терминами: амлак ал-хасс (имущество, собственность короны), ас-баб ал-хасс (движимое имущество короны) и амлак ва асбаб ал-хасс (высшее понятие для всех видов движимого и недвижимого имущества короны). См.: Horst, C. 60—61.

567

Маккук — мера объема сыпучих тел, равная в указанное время 18,8 л. См.: Хинц, с. 55.

568

Хамуш («молчаливый») — не имя, а прозвище глухонемого сына атабека Узбека. К. И. Чайкин (с. 37, примеч. 7) предполагает, что Хамуша звали Тогрул. После разгрома монголами Нахичевана в 618 г. х. атабек Хамуш явился к ним с покорностью, и они отпустили его, вручив деревянную пайцзу (см.: ал-Джувайни, 1, с. 148; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 226).

569

Руйиндиз (Руиндеж) — «крепость в неприступной местности, в трех фарсахах (ок. 50 км) от Мараги, на высокой платформе. Ее укрепления и правители стали притчей во языцех. Крепость расположена между лугами, слева и справа от которых текут реки. Есть в крепости сад, именуемый Алиабад, под которым — колодец с ключевой водой. Она бьет из прочной скалы. Напротив крепости высится гора, на которой есть источник приятной на вкус воды. Она течет с гор прямо в крепость, и вода по пути местами бьет из удивительных фонтанов. Эту воду пьют жители крепости, правители которой из-за ее неприступности почти никогда не платили дани правителю Мараги» (ал-Казвини Закарийа', с. 533).

570

'Ала' ад-Дин Корпа Арслан (1174—1208) — правитель Мараги и соседних крепостей (в числе которых была и Руйиндиз) из династии Аксункуридов. По заказу 'Ала' ад-Дина Корпа Арслана поэт Низами Гянджеви в 1197 г. написал поэму Хафт пейкар («Семь красавиц»). 'Ала' ад-Дину, ценителю литературы и искусства, преподнес в качестве дара сочинение по каллиграфии дядя Мухаммада ар-Раванди (см.: Низами, с. 22, 23, 27, 28; ар-Раванди, 1, с. 42; Бертельс, с. 147, 148, 413, 479).

Внучку 'Ала' ад-Дина Корпа Арслана звали Дез-Бану (по Ибн ал-Фувати — Сулафа-хатун). Сын ее и Хамуша, атабек Нусрат ад-Дин, упоминается у ал-Джувайни (2, с. 511) в связи с деятельностью монгольского эмира Аргуна в Азербайджане. У Ибн ал-Фувати (4/1, с. 1070—1071) приводится полное имя правителя Мараги — 'Ала' ад-Дин Арслан ибн Корпа ибн Нусрат ад-Дин Арслан Аба ибн атабек Кара-Сункур ал-Ахмадили.

571

См. гл. 55.

572

Кай-Кавус — легендарный царь персов. По преданию, был пленен демонами Мазандарана.

573

Бадахшан (ла'л бадахшани, или бадахшанский ла'л) — драгоценный камень, красная шпинель, добываемая в Бадахшане (верховья р. Амударьи). См.: ал-Бируни, с. 73—78.

574

Амид (совр. Диярбакыр в Турции) — средневековый город в области Дийар Бакр. О событиях см. гл. 106.

575

Август 1231 г.

576

Речь идет о сыне Чингиз-хана, великом хане (каане) Огедее (1229—1241).

577

'Ала' ад-Дин Абу-с-Са'адат Мухаммад III ибн Джалал ад-Дин ал-Хасан ибн Мухаммад ал-Исма'или ал-Кухистани (1221—1255) — глава исмаилитов Аламута, центра государства исмаилитов. См.: Ибн ал-Фувати, 4/2, с. 1080—1081; ал-Джувайни, 2, с. 703—712.

578

Аламут — «Орлиное гнездо». Крепость была основана в 860 г. главой 'алавитов Табаристана да'и Хасаном ибн Зайдом. В 1090 г. была захвачена главой исмаилитов Хасаном Саббахом и до самого ее взятия монголами в 1256 г. была центром государства исмаилитов. См. о ней: ал-Казвини. Нузхат, с. 66—67.

579

Коран XLIII, 80(80)

580

Ас-Сураййа — звездное скопление Плеяды.

581

Тун — округ и один из главных городов Кухистана наряду с Каином. См.: Йакут, 2, с. 435; ал-Казвини. Нузхат, с. 142; Бартольд. Сочинения, 7, с. 142.

Каин (совр. Кайен) — город и округ в Кухистане. См.: Йакут, 7, с. 20; ал-Казвини. Нузхат, с. 144; Бартольд. Сочинения, 7, с. 142.

Кухистан — горная страна, ограниченная с севера Туршизом (Торшизом — совр. Кашмер) и Турбат-и Хайдари (совр. Торбете-Хейдерие), с востока — ал-Джамом (исторический ал-Джам был расположен восточнее Герата), Джунабадом, с юга — Каином и с запада — Туном и Табасом (совр. Тебес).

582

Рассказ об убийстве исмаилитами Ур-хана мы встречаем и у очевидца событий — историка Киракоса Гандзакеци: «Один из вельмож, по имени Орхан, женатый на матери султана Джалал ад-Дина, очень изнурял население города Гянджи тяжелыми поборами, подвергая разным пыткам не только христиан, но также и персов. Он был убит в том городе мулхидами, которые коварно убивали людей ножом. Когда он проходил по улице, некоторые из них подошли к нему, [жалуясь] на то, что они якобы потерпели обиду от кого-то. Держали они в руках жалобу, показывали ее и кричали: “Правосудия! Правосудия!” Когда же он остановился, чтобы спросить, кто их обидел, они бросились на него с разных сторон и спрятанными у себя мечами изранили и убили его. А убийц едва смогли прикончить стрелами, ибо они бежали по городу и изранили многих. Так привыкло поступать это племя [исмаилитов], которое господствовало в укрепленных местах, называемых Тун и Танджа, а также в лесах Ливана. За кровь они получают вознаграждение от своего владыки, которого почитают как бога и поручают ему детей и жен своих, когда идут туда, куда посылает их владыка. Они долго странствуют и меняют свой вид, пока не находят удобного случая для совершения убийства, а потом убивают, кого хотели убить. Поэтому все их боятся. Все вельможи и цари платили им дань. Они строго выполняли приказания своего владыки и точно делали то, что он говорил, причем они не щадили даже и своей жизни. И так они убивали многих знатных, не плативших им дани, как и тот безбожный [Ур-хан]». См.: Гандзакеци, Тер-Григорян, с. 116; Гандзакеци, Ханларян, с. 150; см. также: Ибн Халдун, с. 277—278.

583

О посольствах Бадр ад-Дина Ахмада, представителя главы исмаилитов Аламута 'Ала' ад-Дина Мухаммада III, см. также гл. 92.

584

Этот текст есть только в рук. В.

585

Дамган — город к востоку от Тегерана. В X в. был главным городом области Кумис. В 613 г. х. (1216 г.) в Дамгане побывал Йакут ал-Хамави. См.: Йакут, 4, С. 26—27.

586

Дамган находился всего в одном переходе от крепости исмаилитов Гирдкух. Он был захвачен исмаилитами в 1221 г. См.: Строева, с. 213.

587

«Ежегодно» — только в рук. В.

588

1227 г.

589

Ибн ал-Асир (9, с. 379) датирует эти события 625 г. х. (1228 г.), что совпадает с датировкой самого ан-Насави (см. примеч. 42).

590

Имена этих монгольских военачальников в списках «Жизнеописания» даются по-разному (см. критический текст, с. 159).

591

Ас-Син — село, находившееся в 4 фарсахах (ок. 30 км) восточнее Исфахана. См.: Йакут, 5, с. 203.

592

По Рашид ад-Дину (пер., 1/2, с. 243), у Джалал ад-Дина в сражении под Исфаханом было более ста тысяч конных и пеших воинов.

593

В тексте ан-Насави: газ-аганд или каж-аганд — боевая одежда, подбитая ватой и надевавшаяся под кольчугу. Название персидское, арабская форма — каза-кандат.

594

По Ибн ал-Асиру (9, с. 379), Гийас ад-Дин увел свои войска в какую-то сторону. Рашид ад-Дин же (пер., 1/2, с. 243) отмечает, что он бежал к Луристану.

595

Йилан-Бугу («змеиный ус») — один из эмиров Джалал ад-Дина, который после гибели хорезмшаха перешел на службу к султану 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду I. См. также примеч. 163 к гл. 55 и гл. 96.

596

Куч-Тегин-Пахлаван возглавлял оборону Мерва против монголов в феврале 1221 г. См. примеч. 73 к гл. 31, а также гл. 73.

597

Хаджиб ал-хасс Ханберди (у М. Минуви — Ханбурдай) также был в числе эмиров, служивших впоследствии султану 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду I. См. примеч. 163 к гл. 55.

598

Ахаш-Малик (у М. Минуви — Ахфаш-Малик) — двоюродный брат султана Джалал ад-Дина (по матери). См.: ал-Джувайни, 2, с. 410, а также гл. 85.

599

О Куч-Буга-хане см.: ал-Джувайни, 1, с. 147 и гл. 32.

600

Имя хана может читаться как Йулук и Йолук («общипанный»). В рук. В. — Кулук, у М. Минуви — Турлук.

601

Атабек Ата-хан 'Ала' ад-Даула Туган-шах погиб в этом сражении. О нем см. также гл. 42.

602

25 августа 1228 г.

603

О сражении между Джалал ад-Дином и монголами у стен Исфахана см. также: Ибн ал-Асир, 9, с. 379; ал-Джувайни, 2, с. 436 — 438; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 243—244 (здесь сражение датируется рамаданом 624 г. х. — 15. VIII — 13. IX 1227 г.).

604

Титул хана выше малика, затем шел титул амира. Ханам, маликам и амирам, оставшимся в Исфахане, а также уклонившимся от сражения с монголами, Джалал ад-Дин приказал надеть на головы женские покрывала и провести по улицам города. См.: ал-Джувайни, 2, с. 438; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 224; Ибн Халдун, С. 280—281.

605

Стих из поминальной касиды ал-Мутанабби, посвященной бувейхиду 'Адуд ад-Дауле Фана-Хусрау (949—983). См.: ал-Мутанабби, с. 569.

606

Коран XXXIII, 61(61)

607

Ибн ал-Асир (9, с. 379) рассказывает, что сын Чингиз-хана Огедей, узнав о разгроме хорезмшахом монгольских войск у Исфахана, написал Джалал ад-Дину письмо, в котором сообщал, что разгромленные войска «не наши и мы сами прогнали их от себя». См. также: ал-'Айни, IV, л. 22а.

608

См. примеч. 35 к гл. 39.

609

Тринадцатый представитель правителей Гура (см.: Босворт, с. 240), Шихаб ад-Дин Мухаммад ал-Гури, был сыном Баха' ад-Дина Сама I, поэтому Гуридов не следует как-то связывать с династией Саманидов, правившей в 875—999 гг. в Восточном Иране и Средней Азии. Основателем династии Саманидов считается перс Саман, маула арабского наместника Хорасана Асада ибн 'Абдаллаха.

610

Подробности см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 292—294; Ибн Халдун, с. 281.

611

Стих Абу-л-'Ала' ал-Ма'арри (979—1058). См.: ал-Ма'арри, с. 536.

612

Ал-Джувайни (2, с. 470—471), который называет Нусрат ад-Дина сыном Хармила, дает несколько иную картину описываемых событий.

613

Автора стихов установить не удалось. Стихи написаны в середине VIII в. Ма'н ибн Абу За'ида (Абу-л-Валид ибн Матар), славившийся своей щедростью, был одним из полководцев халифа ал-Мансура (754—775) и его наместником в Хорасане. Ма'н был убит в 769 г. хариджитами.

614

Халиф аз-Захир (1225—1226) продолжает политику своего предшественника и помогает всем, кто является хотя бы номинальным противником хорезмшаха Джалал ад-Дина.

615

Сообщение Ибн ал-Асира (9, с. 375—376) об этом событии отличается от того, что изложено у ан-Насави. Ибн ал-Асир пишет, что, когда Джалал ад-Дин узнал о бегстве Гийас ад-Дина к исмаилитам Аламута, он стал угрожать нападением на их крепости в случае, если они не выдадут ему брата. Глава исмаилитов 'Ала' ад-Дин Мухаммад III ответил ему следующим посланием: «Твой брат укрылся у нас. Он султан и сын султана, нам не дозволено выдавать его, и мы оставим его у нас, не отправляя его в какую-либо из твоих земель. Мы просим тебя быть к нему милостивым и дать нам гарантию в этом». Джалал ад-Дин удовлетворился их ответом и отбыл к Хилату. Ср.: ал-Хамави Мухаммад, л. 171а-б; Ибн Халдун, с. 281.

616

Покинув с 500 всадниками Аламут, Гийас ад-Дин направился в Керман, где намеревался укрыться у Барака-хаджиба. Барак встретил его в пустыне, близ Абаркуха, с 4-тысячным отрядом. На первой же стоянке на пути в Керман Барак выразил желание взять в жены мать Гийас ад-Дина и стал называть его «дорогим сыном». Несмотря на нежелание матери и самого Гийас ад-Дина, Барак, пользуясь их стесненным положением, заставил согласиться на брак, и женитьба состоялась. Но через несколько дней Барак под предлогом заговора против него приказал удушить Гийас ад-Дина и его мать. Он отправил голову Гийас ад-Дина каану Огедею с извещением: «У вас было два врага: Джалал ад-Дин и Гийас ад-Дин. Голову одного из них я посылаю вам». Это произошло в 625 или 626 г. х. См.: ал-Джувайни, 2, с. 468—474; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 31—32; Ибн Халдун, с. 282.

Гийас ад-Дину Абу-л-Му'аййиду Пир-шаху было 20 лет, он был на пять лет моложе своего брата по отцу Джалал ад-Дина. Ибн ал-Фувати (4/2, с. 1184—1185) пишет, что правитель Кермана Гийас ад-Дин (султан) был задушен мужем своей матери, мамлюком хорезмшаха, тетивой лука и датирует это 629 г. х. Раверти (ал-Джузджани, 1, с. 285, примеч. 2) датирует смерть Гийас ад-Дина 627 г. х.

617

30.XI 1228 — 19.XI 1229

618

Туршиш (Туршиз, Торшиз — совр. Кашмер) — один из округов Нишапура. У Йакута (2, с. 376): «Туршиш в наши дни в руках исмаилитов. Он же — Турайсис, через букву та» (6, с. 4б). Современный Торшиз (Кашмер) находится западнее Торбете-Хейдерие. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 141—142. О Сафи ад-Дине Мухаммаде ат-тугра'и см.: ал-'Айни, IV, л. 226.

619

Ат-тугра'и — глава дивана ат-тугра' — государственной канцелярии. О его функциях см.: ал-Джувайни. Ступени совершенствования, с. 74, 136, 139.

620

Шаки (совр. Шеки) — ныне районный центр Азербайджана. Кабала — средневековый город, разрушенный монголами, развалины которого находятся близ районного центра Куткашен в Азербайджане.

621

Кашкара был эмиром Гянджи и при атабеке Узбеке. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 349.

622

Ср.: Коран VII, 95 (97)

623

Фирийаб (Фарйаб) — город в области Гузган (араб. Джузджан, южнее Даулатабада), по предположению В. В. Бартольда, на месте совр. Даулатабада в Афганистане (Бартольд. Сочинения, 7, с. 58).

624

Т.е. в присвоении денежных средств и отстранении ан-Насави от дел

625

Абу Йа'куб Сирадж ад-Дин Йусуф ибн Абу Бакр ибн Мухаммад ас-Саккаки ал-Хорезми (1160 — 1229) в молодые годы был искусным гравером по металлу (отсюда и его нисба). Пользовался большим авторитетом среди ханафитских факихов. Прославился как знаток риторики, написав по ней сочинение Мифтах ал-'улум, которое впоследствии не раз комментировалось различными авторами. См.: Катиб Челеби, 2, с. 1762—1768.

626

Слова в угловых скобках вставлены по рук. В.

627

«Изображение» (тимсал) султана было, по всей вероятности, деревянной или восковой фигурой. Тимсал — «статуя», «изваяние», но ниже говорится, что его можно было сжечь

628

Перефразировка Корана (II, 161/166)

629

Коран XIII, 39 (39)

630

Мамлюки, о которых идет речь, однажды поднимались против султана Джалал ад-Дина (см. гл. 55), однако были усмирены. Сына атабека Хамуша звали Нусрат ад-Дин (см.: ал-Джувайни, 2, с. 511). Крепость Котур находилась в верховьях р. Котур, западнее города Хоя (Южный Азербайджан).

631

Дих Хваркан — городок восточнее Урмии. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 88.

632

Коран XXXIII, 38 (38)

633

Коран V, 37 (33)

634

«... назначил в качестве своего на'иба ее вазиром» — Шараф ал-Мулк, как вазир султана, должен был выполнять те же функции и при его жене. Но смотрел он на это по-иному, считая малику (в тех владениях, которые были ей даны султаном в качестве икта') обычной держательницей икта', а ее земли — не личными (хасс) землями султана.

635

Озеро Азербайджана — это Урмия. Крепость Тала была расположена на выступе мыса Маркут-даги в северной части этого озера. См.: Йакут, 6, с. 53.

636

Даркаджин — селение в округе Хамадана. См.: Йакут, 4, с. 54.

637

Сукманабад — крепость в округе Хоя в Южном Азербайджане.

638

После обращения дочери Тогрула III, жены атабека Узбека, за помощью к наместнику ал-Малика ал-Ашрафа в Хилате хаджибу 'Али последний выступил с войсками и захватил Хой и соседние крепости, которые были в руках жены Узбека (т. е. в данном случае и султана Джалал ад-Дина). Затем хаджиб 'Али по просьбе жителей Маранда и Нахичевана завладел и этими городами. По словам Ибн ал-Асира, хаджиб 'Али мог бы захватить еще многие другие населенные пункты, но он, овладев казной Джалал ад-Дина, вернулся в Хилат. Вместе с ним уехала и жена атабека.

Поход хаджиба 'Али состоялся в ша'бане 624 г. х. (I7. VII—14. VIII 1227 г.). См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 374; ал-Хамави Мухаммад, л. 167б; Ибн Тагриберди, 6, С. 270. Ал-Макин (с. 197) сообщает, что хаджиб 'Али во время этого рейда захватил в плен дочь вазира Шараф ал-Мулка.

639

Об этом втором посольстве султана 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада к хорезмшаху Джалал ад-Дину сведений в других источниках нет.

640

Речь идет о завоевательном походе султана 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада против Киликии и госпитальеров в 1224—1225 гг. См.: Бар Эбрей, 2, с. 527.

641

Под людьми, которые «подстерегают удобный случай для смуты», подразумевается хаджиб 'Али — наместник ал-Малика ал-Ашрафа в Хилате.

642

Речь идет о Тадж ад-Дине Сахибе ад-Даркаджини, о котором см. гл. 68.

643

См. гл. 85.

644

Дизмар — крепость севернее Табриза. См.: Йакут, 4, с. 58.

645

Кахрам — средневековая крепость в верховьях р. Кырхсу, южнее Калайбара. Сейчас в развалинах. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 86.

646

Харк и Джарберт — две крепости, развалины которых находятся в Мардакертском р-не НКАО Азербайджана.

647

Дарадиз — одна из крепостей, принадлежавших жене атабека Хамуша Дез-Бану (Сулафе-хатун). Находилась в округе Мараги.

648

Крепость Шахи находилась на одноименном острове на оз. Урмия.

649

Имеются в виду правители из династии Айюбидов

650

По сообщению источников, исмаилиты вступили в контакт с Чингиз-ханом еще во время вторжения монголов в Мавераннахр. Глава исмаилитов Джалал ад-Дин ал-Хасан III (1210—1221) был первым мусульманским правителем, направившим к монголам послов с дарами для Чингиз-хана и выразившим ему свою покорность (см.: ал-Джувайни, 2, с. 703; Строева, с. 206). Сын Джалал ад-Дина ал-Хасана III, 'Ала' ад-Дин Мухаммад III, в отличие от своего отца, воспользовался смутным временем — нашествием монголов, неопределенностью положения хорезмшаха Джалал ад-Дина, боязнью правителей мелких государств и последних халифов за свою судьбу, — захватил ряд крепостей и земель, усилился и стал вести еще более устрашавшую правителей политику, взимая с них дань и терроризируя их. В 624 г. х. (22. XII 1226 — 11. XII 1227 г.) исмаилитский наместник 'Ала' ад-Дина Мухаммада III в Сирии Маджд ад-Дин направил конийскому султану 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду I требование выслать ему положенную ежегодную дань в размере двух тысяч динаров (см.: ал-Хамави Мухаммад, л. 164а). Дань исмаилитам вносили также и крестоносцы. Фридрих II Штауфен в 624/1226-27 г. передал тому же Маджд ад-Дину деньги и подношения общей стоимостью 80 тысяч динаров (см.: ал-Хамави Мухаммад, л. 1666). Госпитальеры, платившие дань исмаилитам, пользовались их помощью в борьбе «за святую землю».

Как видно из «Жизнеописания», караваны исмаилитских купцов являлись прикрытием для послов к монголам и переписки монголов с правителями Малой Азии и Сирии, которые вели переговоры за спиной у хорезмшаха (ср.: Строева, с. 211 и сл.).

651

Джандар Тадж ад-Дин Абу-л-Футух 'Али ибн ал-Кади Мухаммад был одним из наместников главы исмаилитов в Сирии (см.: ал-Хамави Мухаммад, л. 143а). Джандар — придворная должность, тот, кто держит оружие государя.

652

1227 г.

653

Отсылка автора к гл. 68.

654

Куджат-Арслан — тюркское племя, жившее в Хорезме, а затем вместе с другими племенами во время сельджукских завоеваний расселившееся по странам и областям Ирака, Малой Азии и Кавказа (см.: ал-Кашгари, 1, с. 298; ал-Байхаки, с. 91, 859).

655

Вставлено по рук. В.

656

Правителем Ширвана в это время был ширваншах Фарамурз (Фарибурз) III ибн Гуштасп (Гиршасб), чье правление приходится на 622—641 гг. х. (1225—1244). По данным Ибн ал-Фувати (4/2, с. 1067), его сын Ахситан был убит Хулагу-ханом в 658 г. х. (18. XII 1259—5. XII 1260). У ан-Насави (гл. 79) и вслед за ним Ибн Халдуна (с. 291) правителем Ширвана в этот период назван Афридун ибн Фарибурз. В данном случае ан-Насави допускает неточность, зафиксировав, вероятно, это имя по памяти. См.: Буниятов. Атабеки, с. 166—170. У О. И. Смирновой (Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 228, примеч. 16) правителем Ширвана этого времени назван ширваншах Фаррухзад сын Манучихра (1225—1233).

У ан-Насави (гл. 78) упоминается также Джалал ад-Дин Султан-шах ибн Ширваншах, который воспитывался грузинами в христианской вере.

Подробности о ширваншахах — правителях Ширвана и Дербенда, начиная с Минучихра II (1120—1156), см.: Минорский, с. 178—181; Буниятов. Атабеки, С. 138—171.

657

Речь идет об атабеке Азербайджана Нусрат ад-Дине Абу Джа'фаре Мухаммаде Джахан-Пахлаване ибн Илдегизе (1175—1186).

658

Хаммам ибн Галиб ибн Са'са'а ад-Дарами ат-Тамими ал-Фараздак (641 ? — 732?) — известный придворный поэт Омейядов. Нувар — жена ал-Фараздака, с которой он развелся, о чем впоследствии сожалел:

Сожалею раскаянием изгнанника,

когда ушла от меня утром разведенная Нувар —

а она была моим раем, и я ушел из него

подобно Адаму, которого изгнало из рая зло.

659

Перед нами редкое свидетельство источника о положении, когда должность дворцового камергера (хаджиба) исполняла женщина.

660

Шамиран — одна из крепостей в Курдистане, в районе современной ирано-турецкой границы.

661

Войска вазира Шараф ал-Мулка были разогнаны подоспевшими силами хаджиба 'Али. См. также: Ибн Халдун, с. 288.

662

Это пословица. См.: ал-Мас'уди, с. 258.

663

В рук. P имя передано как Фахр ад-Дин Шам.

664

Здесь имеется в виду золотая и серебряная посуда, которой пользовались во время пиршеств.

665

Маранд (совр. Меренд) — город в Южном Азербайджане. См.: Йакут, 8, с. 29—30.

666

Суфийан (совр. Суфиан) — селение на полпути между Марандом и Табризом.

667

Крепость Марданким находилась на месте совр. села Марданим (на правом берегу Аракса, к северу от Табриза).

668

Хачен — средневековая крепость, находившаяся на правом берегу р. Хачинчай (ныне территория Агдамского района Азербайджана).

669

Джалал ад-Дин, сын сестры Иване ал-Курджи, — это Хасан Джалал ад-Даула, сын хаченского князя Вахтанга и Хоришах, сестры Иване Мхаргрдзели. Убит в 1261 г. монголами в Казвине. О нем см.: Гандзакеци, Тер-Григорян, С. 134—136, 196—197; Вардан, с. 186—187; Орбели.

670

Динар бербери — византийский золотой денарий. У Ибн Халдуна (с. 285) названа сумма в 20 тысяч динаров.

671

Бугдай, «не спрашивая разрешения», ушел от ал-Малика ал-Ашрафа. О причине бегства Бугдая см.: ал-Хамави Мухаммад, л. 168а, который, отмечая кровожадность Бугдая, говорит, что он «был большой бедой для людей».

672

Стих неизвестного автора. Цитируется также у ал-Джахиза.

673

Кабан (совр. Кафан) — районный центр в Армении.

674

Наушахр — город по дороге из Табриза в Арзан ар-Рум. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 175.

675

Беркри (Бахаргири) — средневековая крепость. Совр. Бергри-кала в нижнем течении р. Бенди-шаху, к с-в от оз. Ван (Турция).

676

Сражение у Беркри, в котором войска Шараф ал-Мулка возглавлял мамлюк Бугдай, произошло в 625 г. х. (12. XII 1227—29. XI 1228 г.). Войска хаджиба 'Али были разбиты. Среди погибших был и сын айюбидского правителя Египта ал-Малика ал-'Адила — Баха' ад-Дин Тадж ал-Мулук Исхак, который командовал прибывшим на помощь Хилату войском Египта. См.: ал-Хамави Мухаммад, л. 170б—171а; Ибн Тагриберди, 6, с. 172; Ибн Халдун, с. 284.

677

Фирузабад — средневековая крепость в области Халхал. См.: Йакут, 6, С. 409.

678

Балак — средневековая крепость в горах между Халхалом и Занджаном.

679

12 шавваля 625 г. х. (14. IX 1228 г.) султан Джалал ад-Дин по случаю победы над 'Изз ад-Дином Балбаном отправил правителю Сурмари Хусам ад-Дину Хидру послание с последующей передачей его хаджибу 'Али и ал-Малику ал-'Адилу. Приводим часть послания: «Джалал ад-Дунйа ва-д-Дин Абу-л-Музаффар Манкбурны ибн султан Мухаммад ибн Текиш, хорезмшах, Помощник Эмира верующих, а 'унван его — “Победа только от Аллаха!”

Во имя Аллаха милостивого, милосердного! (Далее следует полный титул ал-Малика ал-'Адила. — З. Б.)

Знай, что все дела султаната идут согласно приказаниям, [адресованным] нашим мамлюкам и странам. Во время нашего прибытия в Азербайджан нашим твердым решением было направиться в страну ал-Арман и в аш-Шам, но смута 'Изз ад-Дина Балбана преступила границы [дозволенного] в то время, когда он воочию увидел [наши] победоносные знамена. Он использовал этот случай и начал смущать эти окраины. По нашему решительному мнению, которое является зеркалом тайн, надо было подрубить сначала корни смуты упомянутого, чтобы наша высокая мысль освободилась от дел этой страны. Поэтому мы подготовили отряд из наших слуг, чтобы направить [его] против этих упомянутых в середине месяца рамадана (середина августа 1228 г.).

Затем [Балбан] бежал, вошел в крепость Фирузабад и укрепился в ней, а мы пребывали у границ Халхала до конца рамадана для того, чтобы запастись кормом для лошадей. По окончании праздника мы отправились к крепости Фирузабад, и наши мамлюки и войска остановились против крепости. Мы окружили ее так, чтобы даже птице невозможно было влететь в нее, а ветры не могли дуть в ее сторону. Мы приказали установить катапульты и приказали каждому десятку наших воинов собрать сколько можно коровьих шкур. Они были доставлены в течение трех дней, и с оружием и снаряжением их невозможно было пересчитать.

Когда жители крепости увидели все это снаряжение и готовность [войск], Балбан понял, что он сможет выйти из этого затруднительного положения, только извинившись и получив прощение и убежище под сенью пощады и поддержки со стороны столпов государства и ходатайства у них об этом. После этого наше расположение открыло ему врата согласия при условии прощения его ошибочных проступков и укрытия их подолом нашей милости... Три дня назад Балбан вошел в состав наших мамлюков, и мы приказали назначить в каждую [его] крепость нашего вали» (см.: ал-Хамави Мухаммад, л. 176б—178а).

680

Зимой 1228-29 г. хорезмшах Джалал ад-Дин с малочисленным, но отборным войском выступил против хаджиба 'Али, надеясь в короткий срок закончить военные действия против него. Однако операция эта успеха не имела, и хорезмийские войска, рассеявшись, как обычно, по округам и областям, занялись мародерством, грабежом и насилием. Совершив опустошительный рейд по Юго-Восточной Анатолии, хорезмшах вновь возвратился в Азербайджан (см.: Ибн ал-Асир, 9, С. 378).

681

Арджиш (совр. Эрджиш) — крепость на северном берегу оз. Ван. См.: Йакут, 1, с. 181—182; ал-Казвини. Нузхат, с. 100.

682

Тугтаб (совр. Дутах, Турция) — город и крепость в верховьях р. Евфрат. См.: Йакут, 6, с. 27.

683

Ибн ал-Асир (9, С. 378) излагает эти события так: «В этом году хорезмшах Джалал ад-Дин дошел до Хилата и от него направился к равнине Муша и Джабал Джура. Он ограбил всех, взял в плен женщин, обратил в рабство детей, перебил мужчин и разорил селения, а потом возвратился в свою страну. Когда до городов ал-Джазиры — Харрана, Саруджа и других — дошло известие о том, что Джалал ад-Дин прошел Хилат и движется в сторону Джабал Джура, приближаясь к ним, жители области испугались, как бы он не явился к ним, так как дело происходило зимой. Они думали, что он направляется в ал-Джазиру, чтобы перезимовать в ней, ибо здесь холода несильные. Поэтому жители решили перебраться из своей области в аш-Шам. Но когда некоторые из жителей Саруджа добрались до Манбиджа, что в аш-Шаме, то до них дошло известие о том, что Джалал ад-Дин ограбил их область и возвратился. Причиной его скорого возвращения было то, что в Хилате выпало много снега, подобно которому никогда не выпадало» (см. также: ал-Макризи, 1/1, с. 228).

Муш — крепость западнее оз. Ван. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 105.

Джабал Джур — город в области ал-Джазира (Верхняя Месопотамия). См.: Йакут, 3, с. 49.

Харран — город в области ал-Джазира. См.: Йакут, 3, с. 241—242.

Сарудж (совр. Сюрюч, Турция) — город в области ал-Джазира. См.: Йакут, 5, с. 77.

Манбидж — город в Сирии к с-в от Халеба. См.: Йакут, 8, с. 169—171.

684

Письмо султана 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада I хорезмшаху доставил Шамс ад-Дин Алтун-Аба. Вместе с письмом Джалал ад-Дину были преподнесены богатые подношения — верблюды, мулы, дорожные принадлежности, трон и драгоценности на двухстах верблюдах, столовая и пиршественная посуда, шатер с внутренним убранством, золотые монеты на ста мулах, почетные одежды и золотые изделия.

Шамс ад-Дин Алтун-Аба вручил хорезмшаху письмо и, сказавшись больным, ушел с пира. По наущению вазира Шараф ал-Мулка хорезмшах в течение месяца не давал ответа на письмо, забавляя послов ар-Рума пирами и потехами. Наконец, даже придворные Джалал ад-Дина стали выражать недовольство затягиванием дела, и послов отправили обратно в сопровождении таштдара Джамал ад-Дина Фарруха, Джамал ад-Дина ас-Саваджи, Наджм ад-Дина Абу Бакра ал-Джами и двух хорезмийских эмиров, которые везли письмо 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду I и богатые подарки. Пять дней послов хорезмшаха ублажали весельем и пиршествами, а на шестой их представили 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду I. Прием был обставлен так пышно и торжественно, что послы, по словам историка, были поражены и удивлены. Они вручили послание и вновь были приглашены к султану через восемь дней. 'Ала' ад-Дин восседал на отделанном золотом троне. Он сказал послам: «Мы испытываем большое уважение к победоносному султану. Передайте ему, что его высокие помыслы по наущению некоторых изменников обернулись в сторону Хилата, а эти его действия весьма далеки от разумной мысли. Мы полагаем, что сегодня самым приемлемым для нас путем является путь мирного согласия с монголами. И если это окажется приемлемым, то пусть султан сделает все возможное для того, чтобы открыть со своей стороны двери мирных переговоров. Было бы полезным во имя интересов всех мусульман, чтобы султан по примеру своего отца немедленно направил послов к монголам. И есть надежда, что с помощью мягких слов, денег и подарков обе стороны смогут погасить полыхающий повсеместно огонь раздора. Безусловно, султану известно, что если он начнет действовать в этом направлении, то он сможет использовать и наши возможности. Это вы доведите до султана неукоснительно. И если султан сможет добиться исполнения этого единственного решения, способствующего процветанию его государства, то тогда он освободит свои войска от походов на христиан Грузии и соседних земель и использует их в походах на Арран. Если султан направит послов к монголам, запросит договора и мира и откажется вт притеснений мусульманских стран и бесцельного кровопролития, то мы не пожалеем для этого ни золота, ни серебра. Но если он по наущению изменников (имеется в виду Шараф ал-Мулк. — З. Б.) отвернется от этих советов, то тогда возникнет необходимость дать ему вразумительный совет со стороны союза мусульманских правителей. Мы будем защищать свои цели и изберем путь отражения угроз и будем сражаться во имя своих интересов». См.: Ибн Биби, С. 146—150.

685

О Сирадж ад-Дине ал-Музаффаре ибн ал-Хусайне см.: Berchem.

686

Поговорка. Саба' — название государства на ю-в Аравийского полуострова. Упоминается в Ветхом завете, греческой, римской и арабской литературе. См.: Tkatsch.

687

Хартберт (Хисн Зийад) — совр. Харпут, расположен к с-з от оз. Хазар, в 60 км восточнее Малатьи в области Элязыг в Турции. См.: Йакут, 3, с. 415.

688

Наджм ад-Дин ар-Рази (ум. в 1247 г.) — видный суфийский богослов. После вторжения монголов в Ирак перебрался в Конийский султанат. Автор известного суфийского сочинения на персидском языке Марсад ал-'ибад мин ал-мабда' ила-л-ма'ад («Наблюдение за рабами Аллаха от сотворения мира до загробной жизни»).

689

Рукн ад-Дин Абу Бакр Мансур ибн Абу-л-Касим Наср Захир ад-Дин Ибн 'Аттар — вазир халифов ан-Насира и аз-Захира.

690

Новому, 35-му халифу из династии Аббасидов, аз-Захиру би-амри-ллаху, присягнули в шаввале 622 г. х. (6. X—3. XI 1225 г.). Его правление длилось менее года — он умер 24 раджаба 623 г. х. (21. VII 1226 г.).

691

С вступлением на престол ал-Мустансира би-ллаха — 36-го халифа из династии Аббасидов (1226—1242) — политика Высокого дивана могла измениться. Джалал ад-Дин рассчитывал, вероятно, на большее внимание и уважение к нему как к государю, а может быть, и на титулование его султаном. См. гл. 85 и 108.

692

Кузе-Кунан — большое селение западнее Табриза. См.: Йакут, 7, с. 294; ал-Казвини. Нузхат, с. 82.

693

В 1221 г. монголы, разорив Шемаху, направились на север, к Дербенду, однако они не сумели пройти через Дербендский проход. «Тогда они послали к ширваншаху, правителю Дербенда Ширвана, сказать ему, чтобы он прислал к ним посла» (Ибн ал-Асир, 9, с. 339—340; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 228—229), который провел бы монгольское войско через проход. Но «войско таджиков, занявшее Дербендские ворота, не допустило их» (Гандзакеци, Тер-Григорян, c. 105). Этими «таджиками» были 50 тысяч дружественных хорезмшаху кыпчаков, захвативших Дербенд и отрезавших монголам путь на север (см.: Ибн Халдун, с. 124—125).

694

Гуштасфи (Гуштаспи) — историческая область, ограниченная междуречьем рек Куры и Аракса и тянущаяся вдоль побережья Каспия. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 94.

695

Область Гуштасфи была весьма плодородной. Годовой доход с нее накануне монгольского нашествия составлял миллион динаров. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 94.

696

Джалал ад-Дин Султан-шах был выдан грузинам в качестве заложника своим дядей, правителем Дербенда ширваншахом Рашидом, который удалил из страны претендента на престол, благодаря тому что на его стороне была большая группа влиятельных лиц и часть армии.

Возвратившийся из плена Джалал ад-Дин Султан-шах сразу же вошел в столице Ширвана в контакт с людьми, недовольными жестокой политикой Рашида, поднял против него восстание, изгнал из страны и стал правителем Ширвана. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 357; Ибн Халдун, с. 291.

697

Слова вставлены по рук. В.

698

Об этом см. примеч. 166 к гл. 55.

699

Перефразировка Корана (XCIII, 6-8/6-8)

700

Коран XXXIII, 62 (62)

701

Т. е. по двум своим лакабом — Шараф ал-Мулк и Фахр ад-Дин (ал-Мулк) — и третьему, который рассчитывал получить, — Низам ал-Мулк.

702

Джалал ад-Даула Малик-шах I ибн Алп-Арслан (1072—1092) — третий великий сельджукский султан. Ширваншахом в это время был Фарибурз I ибн Салар (1063—1096 ?).

703

Арран был завоеван Малик-шахом в 1078—1079 гг. Источники по истории Сельджуков отмечают, что когда Малик-шах совершил рейд через Арран, то к нему после некоторого раздумья явился на службу правитель Ширвана Фарибурз и дал обязательство выплачивать ежегодную дань в размере 70 тысяч динаров. Сумма эта затем была снижена до 40 тысяч динаров (см.: ал-Бундари, С. 140; ал-Хусайни, с. 76; Минорский, с. 63). Однако версия ан-Насави, как непосредственного участника событий, представляется более достоверной.

704

1225 г.

705

О ширваншахе, правившем во время хорезмшаха Джалал ад-Дина, см. примеч. 81 к гл. 72.

706

Лори — средневековая крепость, развалины которой находятся близ города Джалал-оглы (Армения).

707

Озеро Ваттах — болотистая местность в верховьях рек Джилга и Борчала (притоков рек Храми и Кура).

708

Коран IV, 119 (120); XVII, 66 (64)

709

Картлис Цховреба (с. 182—183): «Султан оставил Азербайджан и второй раз пошел на Тифлис. Когда об этом узнала царица Русудана, она призвала войска восточное и западное, Шанше — мандатуртухуцеса (церемониймейстера), Авага — амирспасалара (главнокомандующего), Варама — мсахуртухуцеси (ведающего царским двором и хозяйством), [войска] херов, кахов, армян, джавахов, месхов, таойцев, дадиани, абхазов, джикиев, открыла двери Дарьяльские и впустила оттуда осетин, дурзукиев и всех горцев. Собралось множество их у Начармагеви (царский лес в Картли, восточнее левого притока Куры — Большой Лиахви. — З. Б.), и всех их она направила на битву с хорезмийцами. Они прошли в Тифлис, а султан стоял лагерем около Болниси. Когда сторожевые посты султана заметили их приближение, они сообщили об этом султану. Он двинулся вперед, и началась страшная битва. Вначале грузины побеждали, но господь был разгневан на грузин, никак не мог унять этого гнева и опять вспомнил наши грехи. И снова царские войска потерпели поражение и бежали. А султан снова пришел в Тифлис. Если еще что-нибудь осталось для разграбления, он грабил и уничтожал» (ср.: История Грузии, с. 224).

Когда в 625 г. х. (12. XII 1227 — 29. XI 1228) султан Джалал ад-Дин направился в Грузию, 'Ала' ад-Дин Кай-Кубад I и правители областей Сирии, боясь захвата их земель хорезмшахом, вступили в переговоры с царицей Русуданой, предложив ей план совместной борьбы с хорезмшахом. Однако Джалал ад-Дин разгадал их замысел и разбил противников поодиночке, и, прежде чем союзники успели собраться вместе, он ворвался в Грузию. Покорив Тифлис, он повернул обратно и вскоре приступил к осаде Хилата. См.: ал-Джувайни, 2, с. 438—443; Рашид ад-Дин, пер., 2, с. 27—28; ср.: Ибн Халдун, с. 292.

710

Бджни — средневековая крепость на р. Занги, совр. Бжни (севернее Еревана).

711

Атабек Авак (ум. в 1250 г.), сын Иване Мхаргрдзели, — правитель крепости Каен (на р. Борчала). Сдался монголам в 1236 г. и поступил на службу к Чормагуну, который использовал его для подчинения других грузинских князей. См.: Гандзакеци, Тер-Григорян, с. 132—134; Гандзакеци, Ханларян, с. 163—165; см. также гл. 104.

712

Бахрам-Грузин (Бахрам ал-Курджи, Вахрам, Варам Грузинский) жил в первой половине XIII в. Его владения занимали территорию, входящую ныне в состав Казахского, Таузского и Шамхорского районов Азербайджана и Гардабанского и Болнисского районов Грузии. О нем см. также: Ибн Халдун, с. 292.

713

В данном тексте Т'амт'а — дочь Иване, внучка амирспасалара Саргиса. У Саргиса было два сына — Закаре, полководец царицы Тамар, и Иване, атабек Тамар, и три дочери — Нана, жена Аббаса I из рода Кюрике (правителя крепости Мацнаберд), Допи, жена Кара-Григора (правителя Гегама), и Хоришах — жена Вахтанга (правителя Хачена).

Алиабад — крепость, находившаяся восточнее р. Дебед (приток Куры).

714

Так в рукописях. Название нами не отождествлено.

715

Гаг — крепость, принадлежавшая Вахтангу. Находилась на территории совр. Казахского района Азербайджана.

Кавазин — крепость, находившаяся на месте совр. села Кавазин в Борчалинском районе Грузии. О ней см.: ал-Хамави Мухаммад, л. 182б.

716

Назир — чиновник финансовой инспекции (диван ан-назир или диван-и назир). См.: Horst, с. 39, 51.

717

621 г.х — 1224 г.; 624 г.х — 1227 г.

718

Шамс ад-Дин Мухаммад ал-Мустауфи ал-Джувайни — дед автора Та'рих-и Джахан-гушай 'Ала' ад-Дина 'Ата' Малика ал-Джувайни. Он родился в округе Джувайн в Западном Хорасане.

Представители рода Джувайни занимали высокие посты при сельджуках и хорезмшахах. Они ведут свое происхождение от Фадла ибн ар-Раби'а, который сменил Бармекидов на службе у халифа Харуна ар-Рашида (786—809). Представители этого рода так часто занимали должность сахиб диван, что название должности стало частью их фамилии.

Упоминаемый в «Жизнеописании» Шамс ад-Дин Мухаммад ал-Джувайни служил хорезмшаху 'Ала' ад-Дину Мухаммаду, который перед смертью назначил ал-Джувайни сахиб диван. В этой должности он и служил Джалал ад-Дину. См.: ал-Джувайни, 1, с. 170.

Прозвище Муй-и Дераз (перс.) означает «длинноволосый».

719

Шихаб ад-Дин Мас'уд ибн Низам ал-Мулк Мухаммад ибн Салих — сын Низам ал-Мулка Насир ад-Дина, вазира хорезмшаха 'Ала' ад-Дина Мухаммада.

720

Кагызван — совр. Кагызман в Турции.

721

Соправитель Сурмари Хусам ад-Дин Хидр вышел из повиновения султану Джалал ад-Дину, участвовал в разгроме войск вазира Шараф ал-Мулка и захватил его личное имущество. См. гл. 72.

722

Султан Джалал ад-Дин начал осаду Хилата, воспользовавшись междоусобицей между сыновьями айюбида ал-Малика ал-'Адила — ал-Маликом ал-Камилем, ал-Маликом ал-Ашрафом и ал-Маликом ал-Му'аззамом. В зу-л-ка'да 624 г. х. (13. X—11. XI 1227 г.) ал-Малик ал-Му'аззам умер, и Дамаск перешел в руки его сына Давуда, получившего лакаб ал-Малик ан-Насир. 2 ша'бана 626 г. х. (26. VI 1229 г.) ал-Малик ал-Ашраф овладел Дамаском по просьбе своего племянника. Тот обратился к нему из-за угрозы нападения ал-Малика ал-Камила, который хотел захватить город. См.: Ибн ал-Асир, 9, с. 379; Ибн Тагриберди, 6, с. 257.

723

'Изз ад-Дин Айбек, мамлюк айюбидского принца ал-Малика ал-Му'изза Муджир ад-Дина Йа'куба ибн ал-Малика ал-'Адила (ум. в 1256 г.), был назначен правителем Хилата вместо хаджиба 'Али. Последний был казнен после падения Хилата. См.: ал-Джувайни, 2, с. 444, 451; Раишд ад-Дин, пер., 2, с. 29—30.

724

Хаджиб Хусам ад-Дин 'Али ибн Хаммад ал-Маусили ал-Ашрафи — наместник ал-Малика ал-Ашрафа в Хилате с июля 1224 по 1229 г. Он сорвал первый штурм Хилата, предпринятый Джалал ад-Дином в ноябре—декабре 1226 г. Хаджиб 'Али снискал себе славу непримиримого врага хорезмшаха.

О причинах гибели хаджиба 'Али и о роли, которую в этом событии сыграли ал-Малик ал-Камил и сам повелитель хаджиба 'Али ал-Малик ал-Ашраф, см.: Gottschalk. Al-Kamil, с. 180—181, примеч. 1, где даны ссылки на источники. У Мухаммада ал-Хамави (л. 183а) кратко, со ссылкой на его же «Большую историю»: «Затем, через несколько дней, прибыло письмо ал-Хаджиба 'Али (так!) и Муджир ад-Дина о том, что хаджиб 'Али умер от поноса... Мы упомянули об этом в нашей “Большой истории”».

725

У ал-Макризи (1/2, с. 236) — 20 катапульт.

726

О Нусрат ад-Дине Хазараспе см. гл. 11, примеч. 110.

727

Отрывок из стихотворения Ибрахима ибн Харма (710—780), придворного поэта халифа ал-Мансура (полностью стихи см.: ал-Бухтури, с. 116—117). Ан-Насави, как видно, сожалеет о том, что султан оставил без ответа письмо сестры. В приведенном стихе можно видеть сдержанный упрек султану за то, что он оставил свои родовые владения.

728

Правитель Арзан ар-Рума (с 1225 г.) Рукн ад-Дин Джахан-шах ибн Тогрул-шах ибн Кылыдж-Арслан II перешел на сторону Джалал ад-Дина после взятия им Хилата в надежде захватить Конию у своего двоюродного брата 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада I. См.: ал-Хамави Мухаммад, л. 181а.

729

Речь идет об озере Назик, что в 20 км к с-з от Ахлата (Хилата).

730

Маназджирд (Маназкерт, Манцикерт, совр. Малазгирт) — крепость к северу от оз. Ван. См.: Йакут, 8, с. 164. В 1071 г. здесь сельджукский султан Алп-Арслан наголову разбил византийского императора Романа Диогена.

731

У О. Удаса (ан-Насави, Удас, с. 308—309) вместо сестры — жена Сулайман-шаха.

732

1224 г.

733

Речь идет о крепости Бахар в Курдистане. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 106.

734

По Ибн Биби (с. 159), малик Кайкамар был взят в плен во время разгрома войск Джалал ад-Дина у Йассы-Чамана 28 рамадана 627 г. х. (10 августа 1230 г.).

735

Ниже (гл. 88) говорится о двух послах халифа ал-Мустансира к хорезмшаху Джалал ад-Дину — хаджибе Са'д ад-Дине ибн ал-Хасане и Фалак ад-Дине [Мухаммаде] ибн Сункуре ат-Тавиле. За время осады Хилата к Джалал ад-Дину было два посольства от Высокого дивана. В составе второго Ибн ал-Фувати (4/3, С. 516—517) называет Абу-л-Бараката 'Абд ар-Рахмана ибн Шайх аш-Шуйуха, Фахр ад-Дина Абу Талиба Ахмада ибн ад-Дамгани и эмира Фалак ад-Дина Мухаммада ибн Сункура ат-Тавила.

736

Бадр ад-Дин Лу'лу' ибн Махмуд (1223—1259) — атабек Мосула, захвативший власть после смерти последнего представителя династии Зангидов (1127—1222).

'Имад ад-Дин Абу-л-Музаффар Пахлаван ибн Нусрат ад-Дин Хазарасп — правитель Страны луров из династии Хазараспидов.

737

Му'аййид ад-Дин Мухаммад ибн Мухаммад ибн 'Абд ал-Карим ал-Куми (ум. в 1231 г.) — с 1200 г. вазир халифов ан-Насира, аз-Захира и ал-Мустансира. О нем см.: Нахичевани, с. 336—344.

738

Владевший Амидом и Хисн Кайфой ал-Малик ал-Мас'уд Рукн ад-Дин Маудуд ибн Насир ад-Дин Махмуд (1222—1232) — правитель из династии Артукидов Дийар-Бакра.

739

Насир ад-Дин Артук-Арслан ал-Малик ал-Мансур (1201—1239) — правитель из династии Артукидов Мардина и Майафарикина.

Оба артукида (см. примеч. 12) переметнулись на сторону султана Джалал ад-Дина, несмотря на то что перед этим они клялись в верности султану 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду I. См. также гл. 106.

740

Мукарраб ад-Дин Мухаммад ибн Ибрахим ал-Пахлаван ал-Хорезми, ар-ра'ис (ум. в Исфахане в 1228 г.). Ибн ал-Фувати, 5, с. 733: «Он был вельможным сановником государства Хорезмшахов и его доверенным лицом по части войск и воинов. Ему был дан лакаб мехтар мехтаран. Он пользовался большим уважением султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Это он приказал ему построить Мадрасу в Исфахане в 620 году, выделив для этой цели 30 тысяч динаров». См. также примеч. 35 к гл. 21.

741

Хусам ад-Даула Ардашир ибн 'Ала' ад-Даула (Шараф ал-Мулук) Хасан (1172—1206) — правитель Табаристана и Гиляна из династии Бавендидов (ветвь Испахбадийа).

742

Йамин ад-Даула Махмуд ибн Себюк-Тегин (998—1030) — султан из династии Газневидов.

743

Айюбидский принц ал-Малик ал-Му'изз Муджир ад-Дин Йа'куб ибн ал-Малик ал-'Адил (ум. в 1256 г.). См.: Абу Шама, 1/2, с. 194.

744

В тексте ал-хиндуванийа. По-видимому, речь идет о воинах из Хиндувана — местности в области Фарс. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 129—130.

745

Хакк (араб., мн. ч. хукук) — «должное», «доля» — выплата за выполнение определенных обязанностей или узаконенная плата при приезде или отъезде и т. п. См.: Horst, с. 78.

Идрар (мн. ч. идрарат) — пенсия, выплата воинам или чиновникам, назначаемая из податных сумм. См.: Horst, с. 79.

Тасвиг (мн. ч. тасвигат) — «разрешение», «разрешенная сумма», «пособие». См.: Horst, с. 79.

746

«... с подневольными людьми» (би-ра'иййа ал-мусаххара) — букв. «с подданными, обязанными нести повинность сухра» (принудительный труд).

747

Речь идет, по-видимому, о тканях, доставленных из Китая. Ал-Хитта (ал-Хита) — монгольское название Северного Китая.

748

Амир-шикар — глава султанской охоты. О должности см.: ал-Калкашанди, 4, с. 22.

749

Конийский султан 'Ала' ад-Дин Кай-Кубад I видел в действиях хорезмшаха угрозу для своих владений. Вступив с ним в переговоры, он пытался получить от хорезмшаха гарантии в том, что хорезмийцы не совершат вторжения в его земли. 'Ала' ад-Дин передал с послами требование прекращения осады Хилата и посоветовал Джалал ад-Дину не повторять ошибок своего отца. Это же советовала Джалал ад-Дину и его сестра Хан-Султан. Но 'Ала' ад-Дин не надеялся, конечно, повлиять на хорезмшаха. Он просто хотел выиграть время и завершить переговоры с Айюбидами о союзе против Джалал ад-Дина.

Неблагоприятный прием послов 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада I, как видно, представляет собой крупную ошибку в дипломатии хорезмшаха, наиболее пагубную по дальнейшим последствиям (ср.: Петрушевский, Вазир, с. 38). Г. Готтшалк (al-Kamil, с. 183), анализируя развитие отношений между сельджукским султаном ар-Рума и хорезмшахом, приходит к выводу, что Кай-Кубад I хотел лишь выиграть время, пока затеянные в это же время переговоры с Айюбидами не приведут к благоприятному завершению. Г. Готтшалк приводит ряд фактов в пользу своего предположения. Среди них особенно важно то, что Джалал ад-Дин, поддерживая Рукн ад-Дина Джахан-шаха, рассчитывал посадить его на престол Конийского султаната.

Ясно, что разрыв с 'Ала' ад-Дином не был плодом замыслов вазира Шараф ал-Мулка. Его заносчивость объясняется не столько скромностью подарков, сколько расчетом на то, что 'Ала' ад-Дин Кай-Кубад I в его положении мог бы быть более почтительным просителем. Но как объяснить поведение ан-Насави, протестовавшего против такой грубости? По-видимому, его, как катиба ал-инша', заботили мысли о нарушении этикета, что могло привести к ухудшению отношений с конийским султаном. Как видно из «Жизнеописания», из этих переговоров ничего не вышло и послы 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада I возвратились ни с чем (детали о переговорах см.: Ибн Биби, с. 146—153; Бар Эбрей, 2, с. 527).

Камал ад-Дин Камийас был кади Арзинджана. Убит в 1238 г.

750

Сентябрь—октябрь 1229 г.

751

Хилат был взят после полутора лет осады 14 апреля 1230 г.

752

Каймур — средневековая крепость между Мосулом и Хилатом. См.: Йакут, 7, с. 199.

753

Сыновей ал-Малика ал-'Адила звали: ал-Малик ал-Му'изз Муджир ад-Дин Йа'куб ибн ал-Малик ал-'Адил и ал-Малик ал-Амджад Таки ад-Дин Абу-л-Фада'ил 'Аббас ибн ал-Малик ал-'Адил (ум. в 1271 г.). См.: Ибн Тагриберди, 6, с. 172; 7, С. 232.

754

«Поистине, только из любви к 'Изз ад-Дину... » — по поводу этого места О. Удас пишет: «Tout ce passage est assez mal redige». Далее идет толкование текста, из которого следует, что султан не придает никакого значения узам, связывавшим 'Изз ад-Дина с его вассалами Муджир ад-Дином и Таки ад-Дином. Султан же подчеркивает, что 'Изз ад-Дин Айбек — «служилый» человек, что только воля его государя дала ему власть, т. е. только ал-Малик ал-Ашраф мог предоставить ему ее.

755

Валашджирд (Валасджирд, Валашгирд) — город севернее Хартберта. См.: Йакут, 8, с. 433.

756

Хусам ад-Дин ал-Каймури (ум. в 1259 г.) — в дальнейшем правитель Халеба от имени Айюбидов.

757

Правитель Арзана в области Дийар-Бакр — Хусам ад-Дин Тогрул, союзник ал-Малика ал-Ашрафа, был представителем незначительной династии Туган-Арслан, владевшей Арзаном.

758

Мауди' рахли (в тексте — мауди' риджли). Здесь рахл — местопребывание. Имеются в виду стихи, ставшие пословицей:

... Словно месяц, который освещает землю на востоке и западе,

но место моей стоянки [оставлено им] в кромешной тьме.

759

Осада и взятие Хилата были последним успехом султана Джалал ад-Дина и поворотным пунктом в его жизни и деятельности. Бесчинства его войск, мародерство и насилие над населением привели к тому, что коалиция правителей окрепла и вскоре Джалал ад-Дину был нанесен удар, от которого он уже не смог оправиться (детали относительно осады Хилата см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 380—381; Бар Эбрей, 2, с. 528).

У ал-Джувайни (2, c. 445—449) приводится копия победной грамоты (фатх-наме) по случаю взятия султаном Джалал ад-Дином Хилата:

«Хвала и благодарственные молебны творцу — да будет славным и величественным Его упоминание, — который явился причиной победы и успеха наших мирозавоевательных знамен и укрепившему августейшую инициативу и наше благоприятное мероприятие.

В одно движение все страны перешли во владение и под контроль слуг нашего дома — да будет он вечен, — а следующим шагом вся армия [врага] попала в плен нашего могущества и подчинилась нашему командованию. И это — “из милости Господа моего, чтобы испытать меня — буду ли я благодарен или неверен” (Коран XXVII, 40).

И вот, наши триумфальные знамена, развевающиеся над нами, несут изображение победы. В течение восьми месяцев (с августа 1229 по апрель 1230 г.) они образовывали круг вокруг города Хилата и окружали его... Многочисленные воины из Дийар-Бакра и с берегов Евфрата, из Египта и Сирии, а также некоторое число из стран Востока и из туркменских и тюркских племен заполнили город. Всевозможные люди собрались со всех сторон и полагались на мощь своего оружия, крепчайшие стены и осадные орудия. И поистине, их башни состязались с восьмым небом, в то время как рвы с водой своим дном достигали хребта рыбы-быка, [на которой покоится Земля].

Безумие спеси проникло в середину этих восставших сердец, так что не осталось пути для принятия предостережений. В итоге в конце джумада первого (апрель 1230 г.) наши победоносные сподвижники получили разрешение на сражение, а приказ был таков, чтобы каждый пробивал брешь в том месте, где он стоял, и каждый воин искал вход в [город] перед собой. Наша, подобная львам, свита и доблестные сподвижники, которые устали от длительного бездействия и искали все пути, ведшие к битве, в течение трех дней и ночей были заняты сражением, выискивая любые пути вторжения в город.

В воскресенье, 28 джумада первого (14 апреля 1230 г.), на закате солнца, когда башни и зубцы стен были снесены авангардом знамен и штандартов, подобным небесам со звездами, и залпы и крики неслись со всех сторон города, противники нашего дома отступили в цитадель в центре города и наши победоносные сподвижники нагрузились добычей и награбленным. И хотя жители Хилата, если взирать на их упорство в заблуждении, недостойны прощения, все же только наша справедливость и благожелательный совет пощадили их жизни, и мы дали команду нашим людям прекратить грабежи.

Некоторые из наших противников, почувствовав, что путь к бегству закрыт и ворота нашего всеобъемлющего прощения открыты, предложили извинения и запросили милости, говоря: “Господи наш! Мы обидели самих себя” (Коран VII, 22).

И сегодня братья ал-Малика ал-Ашрафа, а именно: Муджир ад-Дин и Таки ад-Дин, так же как и 'Изз ад-Дин Айбек, правитель Арзана, и эмир Аксам, — каждый из них совместно с Асадом ибн 'Абдаллахом ал-Михрани и всеми должностными лицами Айюбидов, хотели они этого или нет, изъявили покорность... »

В Хилате была взята в плен жена ал-Малика ал-Ашрафа — дочь Иване Мхаргрдзели Т'амт'а, которая на некоторое время стала женой хорезмшаха Джалал ад-Дина. После разгрома Джалал ад-Дина монголами Т'амт'а попала к ним в руки. Долгие годы она провела в Монголии и возвратилась оттуда по просьбе царицы Русуданы. По распоряжению каана Менгу ей были возвращены все ее владения в округе Хилата (см.: Гандзакеци, Тер-Григорян, с. 116; Гандзакеци, Ханларян, с. 182).

760

Кунак — средневековая крепость юго-восточнее Сурмари.

761

См. гл. 91.

762

Мухйи ад-Дин Абу Мухаммад Йусуф ибн Фарадж 'Абд ар-Рахман ибн 'Али [ибн] ал-Джаузи (1184 — убит монголами в 1258 г.) — устоздар халифа ал-Муста'сима (1242—1258), мухтасиб Багдада и ханбалитский факих в мадрасе ал-Мустансирийа в Багдаде. См.: Ибн Биби, с. 100—102; Хусайн Амин, с. 67, 130.

763

Харран — средневековый город на севере ал-Джазиры (в настоящее время на территории Турции).

764

Таки ад-Дин был отправлен в Багдад в цепях. Халиф принял его весьма пышно, и он оставался в Багдаде вплоть до бегства хорезмшаха. Его брат Муджир ад-Дин сблизился с хорезмшахом и в 1231 г. был им послан к его братьям за помощью против монголов. См.: Бар Эбрей, 2, с. 529; ал-Йунини, 1, с. 37—39. См. также гл. 98.

765

Каб'ан — современный Кебан, в 100 км западнее Харпута (Турция). Харишин локализовать не удалось.

766

Захват Хилата не укрепил политического престижа султана Джалал ад-Дина среди правителей прилегающих областей, но еще более втянул его в водоворот событий. Уведомленный Рукн ад-Дином о создании враждебной коалиции, Джалал ад-Дин уже упустил время, к тому же болезнь помешала ему осуществить план раскола сил противника. Союзники, собравшись в Сивасе, двинули свои войска на Арзинджан по долине Западного Евфрата. С востока по этой же дороге навстречу двигались войска султана Джалал ад-Дина.

767

Конийский султан 'Ала' ад-Дин Кай-Кубад до прибытия к нему войск союзников решил разведать силы хорезмшаха сам. По сообщению Афлаки (с. 137—139), 'Ала' ад-Дин, после того как шпионы сообщили ему о превосходстве сил хорезмшаха, «однажды ночью переоделся и с группой воинов кружным путем добрался до войск хорезмшаха и пристал к ним. Хорезмийские эмиры стали выяснять, кто они такие. Те ответили: “Мы из числа тюрок этой страны и живем в горных округах Арзан ар-Рума. Наши предки жили на берегах реки Джейхун. Вот уже несколько лет султан Кай-Кубад перестал с нами знаться и поставил нас в затруднительное положение. Мы постоянно ждем прихода войск Хорезма, с помощью которых мы, может быть, сумеем спастись от его притеснений”.

Когда об этом сообщили хорезмшаху, он очень обрадовался и счел это хорошим предзнаменованием. Он распорядился, и для них устроили трапезу. Вокруг согласно рангам расселись эмиры, вазиры, придворные и вельможи. Во время приема ввели гостей. Они склонили головы перед хорезмшахом и перезнакомились со всеми, кто был на приеме. Хорезмшах оказал им благосклонность, одарил почетными одеждами и обнадежил обещаниями. Гостям отвели шатер и определили для них содержание.

Этой же ночью хорезмшаху подумалось, что все жители страны султана 'Ала'ад-Дина весьма положительно отзываются о нем и довольны им. Почему же эти несколько тюрок жалуются на него? Эти тюрки определенно его лазутчики. Он вызвал к себе правителя Арзан ар-Рума Мугис ад-Дина и после беседы с ним приказал утром выяснить, кто они такие. А султан 'Ала' ад-Дин этой же ночью увидел во сне святого, который приказал ему тотчас же уехать. Он разбудил своих людей, и в полночь они оседлали коней и выехали. Наутро выяснилось, что гостей и след простыл».

768

Отдаленность сравнения в стихах объясняется использованием слов одного корня (таджнис): малахим («битвы») и лухум («мясо», «плоть»).

769

25 рамадана 627 г. х. (7. VIII 1230 г.) на равнине Йассы-Чаман, у Арзинджана, произошло первое столкновение между войсками 'Ала' ад-Дина и хорезмшаха, причем 700 всадников Джалал ад-Дина разбили трехтысячный отряд конийцев (описание этого сражения см.: Ибн Биби, с. 153—154; ал-Хамави Мухаммад, л. 196).

770

Хорезмшах не стал преследовать разбитого противника, и его промедление спасло войска 'Ала' ад-Дина от поражения. На следующий день стали прибывать войска его союзников ал-Малика ал-Ашрафа, Насир ад-Дина Артук-Арслана ал-Малика ал-Мансура и др.

771

Генеральное сражение между войсками Джалал ад-Дина и коалиции произошло 28 рамадана 627 г. х. (10. VIII 1230 г.). Армия хорезмшаха была разгромлена и рассеяна. Сам Джалал ад-Дин покинул войска и ускакал к Хилату. Вскоре он вывел остатки войск в Азербайджан.

В сражении против войск хорезмшаха кроме армии 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада I и ал-Малика ал-Ашрафа принимали участие со своими войсками правитель Химса ал-Малик ал-Мансур Ибрахим Ширкух (ум. в 1246 г.), правитель Хартберта Нур ад-Дин Уртук-шах, правитель Халеба Шамс ад-Дин Саваб (ум. в 1243 г.), правитель Майафарикина ал-Малик ал-Музаффар (ум. в 1247 г.), правитель Банйаса ал-'Азиз 'Усман (ум. в 1232 г.), отряды туркмен, арабов, крестоносцев и др.

Подробности о сражении у Йассы-Чамана и поражении Джалал ад-Дина см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 381; ал-Хамави Мухаммад, л. 197а—199а; Ибн Биби, с. 154—159; Сибт ибн ал-Джаузи, с. 436—440; Ибн Васил, рук., л. 266б—267а; ал-Макризи, 1/1, с. 240; Абу-л-Фида', 3, с. 146-147; Рашид ад-Дин, пер., 2, с. 29.

772

Ср.: Коран IV, 54 (51) и LXXIII, 6 (6)

773

Ср.: Коран XXXIV, 36 (37)

774

Об этом см.: ал-Хамави Мухаммад, л. 201б и сл.

775

Полное имя посла — Шамс ад-Дин Мухаммад Хасс-бек ибн ал-Хасан ибн Карим ат-Тикрити (ум. в 1240 г.). Детали о переговорах между ал-Маликом ал-Ашрафом и 'Ала' ад-Дином Кай-Кубадом I, с одной стороны, и султаном Джалал ад-Дином — с другой, см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 282; Ибн Васил, рук., л. 267а.

Шамс ад-Дин ат-Тикрити ездил с письмами ал-Малика ал-Ашрафа также к грузинам и к «владетелю Дербенда Ширвана». См.: ал-Хамави Мухаммад, л. 203б3—4

776

10 августа 1230 г.

777

Махмуд-шах ибн Абу Мансур (1219—1231) — атабек Йезда из династии Каквайхидов.

778

Ср.: Коран XII, 53 (53)

779

Ал-Мухташом («почтенный», «уважаемый») — высший лакаб у исмаилитов. Этот лакаб носили правители областей. См.: Строева, с. 203—210.

780

О Бадр ад-Дине Ахмаде — после Аламута — см.: ал-Джувайни, 2, с. 703; ал-Кашани, с. 205.

781

Фирузкух — средневековая крепость в горах Демавенда. См.: Йакут, 6, с. 411.

782

Речь идет, вероятно, о договоре 624/1227 г., заключенном вазиром Шараф ал-Мулком. Однако Л. В. Строева (с. 217) предположила, что существовал какой-то иной, не упомянутый ан-Насави договор.

783

Султан Шихаб ад-Дин Абу-л-Музаффар Мухаммад ибн Сам ал-Гури бьи убит исмаилитами 1 ша'бана 602 г. х. (13. III 1206 г.). Подробности см.: Ибн ал-Асир, 9, с. 272—273.

784

Весьма возможно, что динары ар-рукни имеют отношение к лакабу кого-либо из сельджукских султанов Рукн ад-Динов, вероятнее всего Рукн ад-Дина Тогрула III. Для сравнения см. сункури (Хинц, с. 60).

785

Джаванийа (хасикийа) — мамлюки исмаилитских правителей Аламута. См.: ал-Макризи, 1/3, с. 676.

786

Салим ибн Дара — поэт, выходец из племени Гатафан. Известен своими язвительными стихами в адрес племени Фазара. См.: ал-Майдани, с. 208.

787

См. гл. 74.

788

Перефразировка известного стиха ал-Мутанабби, ставшего пословицей: «Если видишь обнаженными клыки льва, то не думай, что лев улыбается».

789

См. гл. 40.

790

9.XI 1230 — 28.Х 1231

791

В гл. 40 датировка иная — 627 г. х. Возможно, следует принять чтение рукописей В и Т и перевести: «он был убит после того, как татары распространили свою власть на Сукманабад».

792

Стих ал-Мутанабби из касиды в честь 'Адуд ад-Даулы Абу Шуджа' Хусрау, бувейхидского правителя Фарса (949—983). См.: ал-Мутанабби, с. 541.

793

Ибн ал-Асир (9, с. 383) датирует это наступление монголов на Азербайджан 628 г. х. (9. XI 1230—28. Х 1231) и сообщает об этом следующее: «Когда Джалал ад-Дин бежал от 'Ала' ад-Дина Кай-Кубада I и [ал-Малика] ал-Ашрафа, глава еретиков-исмаилитов отправил к татарам сообщение о слабости Джалал ад-Дина и его бегстве и стал торопить их с выступлением против него, слабого, гарантируя им победу.

Джалал ад-Дин был человеком дурного поведения, плохо управлял своим государством. Не было ни одного из соседних правителей, с которым бы он не враждовал, не посягал бы на его владения и не был бы для него нежелательным соседом. Поэтому все они покинули его и не протянули ему руку помощи».

794

Вместо «Мардж Шарвийаз» в текстах стоит «Ширван».

795

Арминан — селение на пути между Табризом и Ахаром. См.: ал-Казвини. Нузхат, с. 174.

796

Коран XIII, 12 (11)

797

См. об этом гл. 78.

798

О силахдаре Дёкчеке см. гл. 7. Монгольский титул нойан, неожиданный в имени Дёкчека, есть во всех рукописях.

799

Ал-Худжун — название горы у Мекки, где находятся кладбища мекканцев. См.: Йакут, 3, с. 227.

Ас-Сафа — речь идет о горе ас-Сафа, что к северу от Мекки. См. также: Йакут, 5, с. 86; ал-Казвини. Нузхат, с. 2, 3, 6, 7, 8.

800

Это первый стих из касиды Муддада ибн 'Амра ал-Джурхуми — одного из арабских владык доисламской эпохи. Одно время Муддад захватил горные высоты вокруг Мекки и взимал десятину со всех, кто шел на поклонение мекканским идолам. Затем он был изгнан из этих мест, и стихи им были написаны в изгнании, когда он тосковал о былом. См.: Йакут, 3, с. 227—228; аз-Зирикли, с. 152.

801

Ср.: Коран IX, 119 (118)

802

Хайзан — средневековая крепость в Арране, близ Байлакана. См.: Йакут, 3, с. 381.

803

Ибн ал-Асир (9, с. 384) сообщает, что в 1231 г. монголы захватили Марагу и перебили, по своему обыкновению, городских жителей. Он сокрушается, что не видит «ни одного из владык мусульманских стран, который имел бы желание начать против монголов священную войну».

804

Ср.: Коран LXXV, 27-29 (27-29)

805

Муджир ад-Дин Йа'куб, находившийся в плену у Джалал ад-Дина, очень сблизился с хорезмшахом, особенно после его поражения у Йассы-Чамана. В связи с вторжением монголов Джалал ад-Дин предложил ему отправиться в Дамаск, к его брату ал-Малику ал-Ашрафу, чтобы разъяснить обстановку и попросить у него войска для отражения монголов. Джалал ад-Дин послал также ко всем соседним правителям гонцов с просьбой о помощи: «Войска татар очень много, на этот раз больше, чем всегда, и воины этих стран страшатся их. Если вы не окажете помощь людьми и снаряжением, то я, который стою стеною против них, пропаду, а у вас не окажется возможности противостоять им. Щадя себя и детей и [всех] мусульман, каждый подайте помощь одним полком войска со знаменем, дабы, когда до них (врагов) дойдет молва о нашем соглашении, они получили бы хоть небольшой отпор, а также и наши воины приободрились бы. Если же в этом отношении будет допущено какое-либо пренебрежение, то сами увидите, что будет, и получите то, что достанется» (см.: Рашид ад-Дин, пер., 2, с. 30).

806

Махан — средневековая крепость в горах Карадага (Южный Азербайджан). См.: Йакут, 7, с. 374.

807

Хайзан (см. примеч. 67 к гл. 97) как древнее селение упомянут у Ибн Хордадбеха (IX в.): изд. М. Я. де Гуе (BGA, 6), с. 123—124 (араб. текст), 96 (франц. пер.).

808

Кличка вазира Шараф ал-Мулка читается двояко в зависимости от диакритики: Билдирчин («перепелка»), что более вероятно, и Йулдузчи («звездочет»). В рукописях Сират — Балдучин.

809

Ибн ал-Асир (9, С. 386), описывая сдачу Табриза монголам, пишет: «Когда владыка татар расположился со своими войсками близ Табриза, он предложил его жителям подчиниться ему, угрожая в противном случае [карами]. Они подчинились и прислали ему много денег и подарки, состоявшие из различных шелковых одежд и разных вещей, вплоть до вина. Он поблагодарил их и потребовал, чтобы явились их предводители. К нему отправились кади города, его ра'ис и несколько вельмож. Не пошел Шамс ад-Дин ат-Тугра'и, от которого зависело все, хотя он этого и не выказывал. Когда они явились к предводителю татар, он спросил их о причине неявки ат-Тугра'и. Они ответили: “Он человек не от мира сего и никакого отношения к владыкам не имеет. Главные лица — мы”».

810

Джалал ад-Дин действительно писал Иване Мхаргрдзели. Письмо это Иване переправил ал-Малику ал-Ашрафу в Арджиш. См.: ал-Хамави Мухаммад, л. 204а—205б.

811

Коран LIX, 13 (13)

812

Коран VIII, 25 (25)

813

Это слова 'Усмана ибн 'Аффана

814

В рук. P — Зибатра. Это явная ошибка, так как Зибатра находится между Малатьей и Сумейсатом, в Малой Азии, тогда как Кал'а Дара — средневековая крепость, развалины которой находятся близ одноименного села Каладара, южнее города Шуши НКАО Азербайджана.

815

Развалины крепости Зарис находятся близ села Зарислу Шушинского района НКАО Азербайджана.

816

Личность этого Фахр ад-Дина Хамзы ан-Нишапури установить не удалось.

817

Каркар (Гаргар, Гаргарчай) — река (приток Куры), текущая южнее города Агдама (Азербайджан).

818

Джамчкдар (перс.) — служитель султанского диван ал-хасс, ведавший распределением жалованья султанским мамлюкам (или пахлаванам, т. е. личной гвардии). См.: ал-Макризи, 1/3, с. 699.

819

Му'аййид ад-Дин Абу Исма'ил ат-Тугра'и (1061 —1121) — арабский поэт и видный чиновник при сельджукских султанах Малик-шахе и Мухаммаде.

820

Бармекиды — персидский род, представители которого были вазирами аббасидских халифов ас-Саффаха, ал-Мансура и Харуна ар-Рашида, при котором почти весь этот род был истреблен.

821

Ал-Джувайни (2, с. 454) и Рашид ад-Дин (пер., 2, с. 30) в связи с отстранением и казнью вазира Шараф ал-Мулка приводят слова Джалал ад-Дина: «Я поднял Билдирчина из бездны ничтожества до зенита величия, а он заплатил мне неблагодарностью за благодеяния».

822

'Имад ад-Дин Абу-л-Касим 'Абд ал-Карим ибн Мухаммад Раф'ан ал-Казвини (1160—1227) — известный факих шафиитского толка. Ему принадлежит комментарий к сочинению ал-Газали — Китаб фатх ал-'азиз фи шарх ал-ваджиз в 16-ти томах.

823

Коран III, 66 (73); LVII, 29 (29) и др.

824

Коран XI, 109 (107)

825

Коран XII, 53 (53)

826

Коран LXXI, 6 (7)

827

Коран XXXV, 41 (43)

828

Это вторая часть двустишия ал-Мутанабби из касиды, посвященной Абу Шуджа' Фатаку, правителю ал-Файйума (ум. в 960 г.). См.: ал-Мутанабби, с. 45.

829

Речь идет о Гийас ад-Дине Мухаммаде Тапаре ибн Малик-шахе (1105—1118) — седьмом великом сельджукском султане.

830

Ал-Малик ал-Ашраф выехал из Дамаска в Каир 10 джумада первого 628 г. х. (16. III 1231 г.). См.: ал-Макризи, 1/1, с. 241.

831

О камне, вызывающем дождь, см.: ал-Джувайни, 1, с. 193, примеч. 6; Рашид ад-Дин, пер., 1/2, с. 121 —122.

832

См. гл. 85.

833

Майафарикин (совр. Сильвам в Турции) — название города и округа в области Дийар-Бакр. См.: Йакут, 8, с. 214—218.

834

Коран IV, 97 (95)

835

Хани — город к востоку от Харпута (Турция). См.: Йакут, 3, с. 202—203.

836

Джабахджур — область к с-з от области Дийар-Бакр. См.: Йакут, 3, с. 49 (у него — Джабал Джур).

837

Середина шавваля 628 г.х. (16—17.VIII 1231 г.)

838

Коран С. 9 (9)

839

Стихи ал-Мутанабби (ал-Мутанабби, с. 384). Третий бейт взят из той же касиды, что и первые два, но в передаче ан-Насави искажен. См. примеч. 82 к гл. 32.

840

Исфахан был взят монголами в декабре 1237 г. Об этом свидетельствует также дата смерти поэта Камал ад-Дина Исма'ила ал-Исфахани. Он был убит монгольским воином в своем доме 21 декабря 1237 г. См.: ал-Джузджани, 2, С. 1226—1227; Самарканда, с. 148—154; см. также: Boyle, c. 332—336; Буниятов. Хорезмшахи, с. 119.

841

12.VII 1241 — 30.VI 1242 (год составления «Жизнеописания»)

842

Ал-Джазира — название северной части междуречья Тигра и Евфрата.

843

Стих арабского поэта доисламской эпохи ал-Мухалхила ибн Раби'а, дяди знаменитого Имру' ал-Кайса (ум. около 540 г.). Большинство своих стихов он посвятил своему брату Кулайбу ибн Раби'а.

844

Речь идет о селе 'Айн Дар, близ Майафарикина. Султан Джалал ад-Дин Манкбурны был убит в середине шавваля 628 г. х. (вторая половина августа 1231 г.).

845

Когда Шихаб ад-Дин Гази спросил у дяди хорезмшаха Утур-хана, действительно ли убитый — Джалал ад-Дин, тот опознал его и заплакал. Они погребли его ночью близ Майафарикина и сровняли могилу для того, чтобы над телом султана не надругались монголы.

Когда ал-Малику ал-Ашрафу сообщили радостную для него весть о гибели Джалал ад-Дина, он сказал: «Вы поздравляете меня с его смертью? Но вы будете пожинать последствия этого, ибо, клянусь Аллахом, его гибель означает вторжение татар в земли ислама. Теперь нет подобного хорезмшаху, который был стеной между нами и Гогом и Магогом (т. е. монголами)». См.: Сибт ибн ал-Джаузи, С. 443—444; Ибн Тагриберди, 6, с. 276.

Шихаб ад-Дин Гази приказал перебить мужское население села, где был убит Джалал ад-Дин, а село сжечь.

О смерти султана Джалал ад-Дина см. также: Гандзакеци, Тер-Григорян, с. 117; Гандзакеци, Ханларян, с. 151 —152; Вардан, с. 176—177; Армянские источники, с. 27; Бар Эбрей, 2, с. 529—530; ал-Джувайни, 2, с. 459—460; Раишд ад-Дин, пер., 2, с. 31; ал-'Умари, с. 124—125; Абу-л-Фида', 3, с. 147—151.

Ибн ал-Асир завершает свою «Летопись» печальным описанием вторжения монголов, которому подверглись страны Ближнего и Среднего Востока. Любопытно, что о Джалал ад-Дине через несколько десятков лет вспомнил историк Ибн Васил, который был очевидцем нового вторжения монголов и падения Багдада в 1258 г. Он пишет: «Несомненно, что Аллах наказал Джалал ад-Дина за грехи и не дал ему отсрочки, а вырвал его с корнями. Но, несмотря на это, гибель его была причиной уничтожения мусульман монголами. Ведь после смерти его отца 'Ала' ад-Дина, после разрушений стран и убийства населения монголами Джалал ад-Дин бежал в Индию, а затем он вернулся назад. Его дело укреплялось, его мощь увеличивалась, и он захватил Керман, Ирак, ал-'Аджам, Азербайджан и Арран, и его сопровождало огромное число войск. И если бы он вел добропорядочный образ жизни и был бы справедливым и не пролил бы столько крови, то он бился бы с монголами, так как его войско было преградой между нами и монголами. Но он вел порочный образ жизни, грешил, чинил несправедливости, враждовал с соседями, вел себя предательски и вызывал недовольство. Л затем последовали нашествие монголов и их победа над странами ислама. Если Аллах пожелает чего-нибудь, то Он подготавливает и причины» (см.: Ибн Васил, рук., л. 265а—266б).

846

Середина августа 1231 г.

847

Стихи из поминальной касиды Абу Таммама (см.: Абу Таммом, С. 319—321), посвященной Мухаммаду ибн Хумайду ат-Туси.

848

После гибели хорезмшаха Джалал ад-Дина стали ходить слухи о том, что он не погиб и что был убит его силахдар. Бар Эбрей, например, сообщает: «Некоторые говорят, что убитый был не Джалал ад-Дин, а его силахдар, Джалал ад-Дин был в тот день безоружным и султанской одежды не надевал. Он был в одежде суфия и стал бродить по областям. Люди стали говорить, что хорезмшаха видели в такой-то стране и в таком-то городе, что в 652 году (21. II 1254— 9. II 1255) группа купцов переправлялась через Джейхун и там стражи на переправе задержали неизвестного бедняка, следовавшего с купцами. Когда стали выяснять, кто он, то оказалось, что это Джалал ад-Дин хорезмшах. Они задержали его, стали бить и допрашивать. Однако он не отступился от своих слов и погиб под пытками. Но, конечно, это был не хорезмшах, этому верить нельзя, и, несомненно, это был помешанный» (см.: Бар Эбрей, 2, с. 530; Рашид ад-Дин, пер., 2, с. 31).

Ал-Джувайни (2, с. 459—460) к этому добавляет, что вазир султана Джалал ад-Дина в Ираке, Шараф ад-Дин 'Али ат-Тафриши, специально проверял все эти сообщения. Ал-Джувайни добавляет, что в 633 г. х. (16. IX 1235—3. IX 1236) в Устундаре (Исфизаре Мазандаранском) поднял восстание человек, назвавший себя султаном Джалал ад-Дином. «В правление Чин-Тимура монгольские эмиры послали нескольких людей, которые видели его и установили, что султан похож на него. Он был казнен за свою ложь».

После гибели хорезмшаха главой хорезмийцев был избран эмир Хусам ад-Дин Кыр-хан Малик, а командующим был Баракат-хан. Почти в полном составе хорезмийские войска перешли на службу к султану 'Ала' ад-Дину Кай-Кубаду I. Но после смерти 'Ала' ад-Дина его наследник Гийас ад-Дин Кай-Хусрау II арестовал по подозрению в заговоре против него Кыр-хана, который вскоре умер в заточении. Эмиры Сару-хан, Кушлу-хан и другие увели хорезмийцев из страны, грабя и сжигая на своем пути все. С этого времени хорезмийцев как мобильные военные формирования использовали различные правители в своей междоусобной борьбе.

В 634 г. х. (4. IX 1236—23. VIII 1237) хорезмийцев принял на службу правитель Амида ал-Малик ас-Салих. Но уже в следующем году недовольные своим содержанием хорезмийцы вышли из подчинения и ушли от него, захватив казну. Этим не преминул воспользоваться правитель Мосула Бадр ад-Дин Лу'лу' и напал на ал-Малика ас-Салиха, который вновь обратился за помощью к хорезмийцам, посулив им богатое содержание и земли во владение. Разбив войска Мосула, хорезмийцы получили за свою помощь Харран и ар-Руху.

Заручившись присутствием и поддержкой хорезмийцев в Сирии, ал-Малик ас-Салих активизировал свою борьбу за власть и в июне 1240 г., захватив Каир, объявил себя правителем Египта. Между тем в Сирии продолжались грабежи и бесчинства хорезмийцев.

В раби' I 638 г. х. (20. IX—19. Х 1240 г.) они вторглись в пределы Халеба. Выступивший против них правитель Дамаска ал-Малик ал-Му'аззам был разбит и попал в плен. Однако взять Халеб хорезмийцам не удалось, и они отошли в Харран, откуда совершали молниеносные рейды на соседние округа. Против них выступили объединенные силы правителей Химса и Дамаска, которые преследовали хорезмийцев и в рамадане 638 г. х. (март—апрель 1241 г.) в сражении близ Ракки нанесли им поражение и вытеснили их из Харрана и других городов.

После этого хорезмийцев привлек на свою сторону правитель Майафарикина ал-Малик ал-Музаффар, заключивший с ними союз на случай защиты от посягательств конийского султана Гийас ад-Дина Кай-Хусрау II и обещавший им поддержку при нападении на Амид. Но попытка завладеть Амидом оказалась безуспешной. Айюбидские войска отогнали хорезмийцев и вторглись во владения ал-Малика ал-Музаффара. В сафаре 640 г. х. (август 1242 г.) хорезмийцы и их союзник были разбиты.

В 642 г. х. (9. VI 1244—28. V 1245) хорезмийцев снова пригласил на службу ал-Малик ас-Салих, который готовил большое наступление против сирийских Айюбидов и их союзников-крестоносцев. На помощь хорезмийцам он послал египетскую армию под командованием эмира Байбарса. 13 джумада I (17. X 1244 г.) в районе Газы произошло грандиозное сражение, и объединенные силы правителей ал-Карака, Хамы и крестоносцев были разбиты. Окрыленные победой, войска Египта и хорезмийцы осадили Дамаск, который через год без боя сдался. Однако, не получив от ал-Малика ас-Салиха обещанных им в Сирии земель, хорезмийцы вышли из подчинения. О своем конфликте с египетским султаном хорезмийцы оповестили Байбарса и правителя ал-Карака ал-Малика ан-Насира и заручились их поддержкой. Совместными силами они двинулись на Дамаск, который осаждали три месяца. Тем временем правители Халеба и Химса начали наступление на хорезмийцев и их союзников, которые вынуждены были снять осаду Дамаска и повернуть к Химсу, где в мухарраме 644 г. х. (май 1246 г.) они были разбиты войсками египетского султана и правителей Халеба и Химса. Баракат-хан был убит, а его армия рассеялась. Часть хорезмийцев укрылась в ал-Караке у ал-Малика ан-Насира, который во время осады ал-Карака выдал их Айюбидам. Другая часть, под командованием сына Баракат-хана, поступила на службу к халифу. Те же, кто находился под командованием Кушлу-хана, перешли на службу к монголам. См.: ал-Макин, с. 149, 154—156; Абу-л-Фида', 3, с. 159, 162, 167, 168, 170—175; Рашид ад-Дин, пер., 2, с. 125; Ибн Шаддад, с. 49, 62; ал-Макризи, 1/1, с. 316, 324; Ибн Тагриберди, 6, С. 293, 297, 299—300, 305, 321—325, 352, 357.

Подробнее о судьбе покинувших родину хорезмийцев см.: Буниятов. Хорезмшахи, с. 187—195.

849

22.Х — 19.XI 1267 г.

Content

Шихаб ад-Дин Мухаммад ан-Насави
Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны
Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны

Предисловие

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СУЛТАНА ДЖАЛАЛ АД-ДИНА МАНКБУРНЫ

Глава 1 Рассказ о проклятых татарах, начале их дела и об их родине

Глава 2 Рассказ о том, к чему привело дело Чингиз-хана и двух его друзей после их бунта

Глава 3 Рассказ о том, к чему привело дело Кушлу-хана после разрыва его с Чингиз-ханом

Глава 4 Рассказ о гибели Кушлу-хана от руки Души-хана, сына Чингиз-хана, в шестьсот двенадцатом году — Ибн ал-Асир ошибочно отнес это к шестьсот шестнадцатому году

Глава 5 Рассказ о том, как султан направился в области Ирака в шестьсот четырнадцатом году

Глава 6 Рассказ о походе султана в Ирак и о том, что с ним там произошло

Глава 7 Рассказ о положении атабека Узбека, его уходе из Исфахана и спасении из сетей плена после того, как он был так близок к ним

Глава 8 Рассказ о том, чем закончилось дело Нусрат ад-Дина Мухаммада ибн Пиш-Тегина после пленения

Глава 9 Рассказ о том, как закончился плен владетеля Фарса атабека Са'да ибн Занги

Глава 10 Рассказ о походе Султана на Багдад и о его возвращении оттуда

Глава 11 Рассказ о том, какие меры, внушенные осторожностью и законоположением, успел предпринять султан до своего похода в Ирак

Глава 12 Рассказ о событиях после возвращения султана из Ирака

Глава 13 Рассказ о положении Низам ал-Мулка после отставки

Глава 14 Рассказ о событиях в Мавераннахре после возвращения султана туда

/43/ Глава 15 Рассказ о прибытии послов Чингиз-хана к султану после убийства купцов

Глава 16 Рассказ о том, к каким ошибочным мерам прибег султан, когда узнал о выступлении Чингиз-хана с войсками против него

Глава 17 Рассказ об уловке, обернувшейся в пользу Чингиз-хана и против султана, который подозревал своих эмиров и поддался подстрекательству к тому, чтобы отделиться от них, и разобщил их

Глава 18 Рассказ о выезде Теркен-хатун из Хорезма в последних числах шестьсот шестнадцатого года

Глава 19 Кое-что о положении Теркен-хатун и ее истории

Глава 20 Рассказ об отъезде султана из Келифа после завоевания Чингиз-ханом Бухары

Глава 21 Рассказ о том, какие бедствия и тревоги испытал султан до его смерти на острове моря Кулзум

Глава 22 Рассказ о прибытии Шихаб ад-Дина ал-Хиваки из Хорезма в Насу, об осаде татарами Насы, убийстве Шихаб ад-Дина и истреблении населения

Глава 23 Краткое описание того, что случилось в Хорасане после бегства султана, — нет нужды в подробностях, ибо обстоятельства похожи друг на друга: повсюду только смерть, везде разрушение

/68/ Глава 24 Рассказ о том, как султан назначил наследником престола своего сына Джалал ад-Дина Манкбурны и отстранил другого сына — Кутб ад-Дина Узлаг-шаха

Глава 25 Рассказ о положении Хорезма после отъезда Теркен-хатун оттуда

Глава 26 Рассказ о том, как возвратились в Хорезм Джалал ад-Дин и его братья Узлаг-шах и Ак-шах и как они в испуге бежали оттуда, разделившись на две группы по причине раздоров

Глава 27 Рассказ о Низам ад-Дине ас-Сам'ани, о его пребывании в моей крепости Хурандиз на протяжении некоторого времени и о его поспешном отъезде из нее из-за боязни

Глава 28 Рассказ об отъезде Джалал ад-Дина из Хорезма и причина этого

Глава 29 Рассказ об уходе Кутб ад-Дина Узлаг-шаха и его брата Ак-шаха из Хорезма после отъезда оттуда Джалал ад-Дина, о причине этого и о том, чем закончилось дело их обоих

Глава 30 Рассказ о прибытии Джалал ад-Дина в Нишапур и отъезде из города по направлению к Газне

Глава 31 Рассказ о положении Бадр ад-Дина Инандж-хана и о том, что произошло с ним в Хорасане и других местах после его спасения из Бухары, вплоть до его смерти в Ши'б Салмане

Глава 32 Рассказ о положении сына султана, владетеля Ирака Рукн ад-Дина Гурсанджти, и о том, что с ним произошло

/90/ Глава 33 Рассказ о положении Гийас ад-Дина и его походе в Керман

Глава 34 Рассказ о походе Гийас ад-Дина на Фарс, о его набегах на области Фарса и преступлениях его войска там

Глава 35 Рассказ о событиях в Газне до прибытия туда Джалал ад-Дина

Глава 36 Рассказ о событиях в Газне после возвращения туда Джалал ад-Дина

Глава 37 Рассказ о сражении между Джалал ад-Дином и Чингиз-ханом на берегу реки Синд. А это одна из величайших битв и самых страшных бед

Глава 38 Рассказ о том, как Джалал ад-Дин переправился через реку Синд, и о событиях шестьсот девятнадцатого года

/107/ Глава 39 Рассказ о том, как между Джалал ад-Дином и Кубачой царили то согласие, то раздоры

Глава 40 Рассказ о событиях после разгрома Джалал ад-Дином Кубачи и о том, что произошло между ним и Шамс ад-Дином Илтутмышем до того, как он ушел из Индии

Глава 41 Рассказ об осаде татарами Хорезма в зу-л-ка'да шестьсот семнадцатого года и захвате его ими в сафаре шестьсот восемнадцатого года

/116/ Глава 42 Рассказ о выступлении Джалал ад-Дина из Индии, прибытии его в Керман в шестьсот двадцать первом году и о том, какие произошли события до того, как он завладел Ираком

Глава 43 Кое-что об образе действий Гийас ад-Дина при его владычестве

Глава 44 Рассказ о Фахр ад-Дина 'Али ибн Абу-л-Касима ал-Дженди до того, как он стал вазиром и получил лакаб Шараф ал-Мулк Ходжа Джахан

/127/ Глава 45 Рассказ о причине моего прибытия ко двору султана и о моем пребывании на службе

Глава 46 Рассказ о походе султана в пределы Хузистана после того, как он одолел своего брата

Глава 47 Рассказ о том, как султан завладел Азербайджаном

Глава 48 Рассказ о том, как султан разгромил грузин

Глава 49 Рассказ о том, как султан возвратился из Двина в Табриз и оставил правое крыло войска в Стране грузин в раджабе шестьсот двадцать второго года

Глава 50 Рассказ о том, как султан овладел Гянджой и другими городами Аррана

Глава 51 Рассказ о бракосочетании султана с дочерью Тогрула ибн Арслана

Глава 52 Рассказ о причине назначения 'Изз ад-Дина ал-Казвини кади в Табризе и отстранении Кавам ад-Дина ал-Джидари

Глава 53 Рассказ о возвращении султана в Страну грузин и взятии им Тифлиса

Глава 54 Рассказ о намерении султана напасть на хаджиба Барака в Кермане и о том, как султан вернулся, не достигнув Кермана

Глава 55 Рассказ о том, что произошло с упомянутыми войсками в стране грузин во время отсутствия султана

Глава 56 Рассказ о прибытии Шамс ад-Дина, посла Магриба, в шестьсот двадцать третьем году

Глава 57 Рассказ о передаче султаном владения городами Байлакан и Ардабил с их округами Шараф ал-Мулку в шестьсот двадцать четвертом году

Глава 58 Рассказ о Малике Хамуше, сыне атабека Узбека, и его прибытии на султанскую службу

Глава 59 Рассказ о жалобе иракских вельмож на вазира султана в Ираке Шараф ад-Дина 'Али ат-Тафриши

Глава 60 Рассказ об убийстве исмаилитами Ур-хана в Гяндже

/159/ Глава 61 Рассказ о походе султана в Ирак в шестьсот двадцать четвертом году и о встрече его с татарами у стен Исфахана

/165/ Глава 62 Рассказ о вражде между султаном и его братом Гийас ад-Дином Пир-шахом и о том, чем закончилось его дело после того, как он покинул султана

/170/ Глава 63 Рассказ о фида'и, которых 'Ала' ад-Дин, правитель Аламута, направил к султану в знак дружбы

Глава 64 Рассказ об отстранении Сафи ад-Дина Мухаммада ат-тугра'и от должности вазира Хорасана и назначении вместо него Тадж ад-Дина Мухаммада ал-Балхи ал-мустауфи

Глава 65 Рассказ о моем назначении вазиром Насы и о том, что произошло между мной и Дийа' ал-Мулком из-за этого

Глава 66 Рассказ о том, как султан послал кади Муджир ад-Дина в Багдад для извлечения того, что было спрятано там колдовства

Глава 67 Рассказ о событиях в Арране и Азербайджане

Глава 68 Рассказ о положении принцессы (малики), дочери Тогрула, и ее судьбе

Глава 69 Рассказ о посланнике 'Имад ад-Дине, прибывшем из ар-Рума

Глава 70 Рассказ о завоевании Шараф ал-Мулком Азербайджана и Аррана во время пребывания султана в Ираке

Глава 71 Рассказ о том, как Шараф ал-Мулк убил в Азербайджане исмаилитских купцов, когда султан находился в Ираке

Глава 72 Рассказ о нападении хаджиба 'Али ал-Ашрафи на Шараф ал-Мулка в Хурше в шестьсот двадцать четвертом году, о переходе Шараф ал-Мулка в Арран после того, как он бросил свое имущество, а люди его рассеялись, и о том, что с ним происходило в Арране до того, как он вернулся и с лихвой отомстил за это

Глава 73 Рассказ о том, как хаджиб' Али ал-Ашрафи завладел некоторыми областями Азербайджана и что произошло между ним и Шараф ал-Мулком после нападения

Глава 74 Рассказ об 'Изз ад-Дине Балбане ал-Халхали и как закончилась его жизнь

/196/ Глава 75 Рассказ о прибытии Наджм ад-Дина ар-Рази и Рукн ад-Дина Ибн 'Аттара — послов имама аз-Захира би-амри-ллаха

Глава 76 Рассказ о зимовке султана в Азербайджане и обнаружении им ошибок Шараф ал-Мулка, которые изменили мнение султана о нем

Глава 77 Рассказ о прибытии гюр-хана на султанскую службу

Глава 78 Рассказ о том, что было предпринято Шараф ал-Мулком в Мукане, когда он узнал об изменении мнения султана о нем и выявлении его проступков

Глава 79 Рассказ о прибытии ширваншаха Афридуна ибн Фарибурза

Глава 80 Рассказ о походе султана на город Лори в Стране грузин

Глава 81 Рассказ об осаде султаном крепостей Бахрама-Грузина (ал-Курджи)

Глава 82 Рассказ о том, как султан арестовал устаздара Ихтийар ад-Дина

Глава 83 Рассказ о том, как султан направился в Нахичеван и послал имущество с большей частью войск в сторону Хилата через Кагызван

Глава 84 Рассказ о походе султана на Хилат, его осаде и взятии

/209/ Глава 85 Рассказ о событиях, во время осады Хилата

Глава 86 Рассказ о взятии султаном Хилата в конце шестьсот двадцать шестого года

/229/ Глава 87 Рассказ об образе действий султана в Хилате после того, как город был взят и ограблен, и о передаче его окрестностей во владения икта'

/231/ Глава 88 Рассказ о прибытии послов Высокого дивана после взятия Хилата

/232/ Глава 89 Рассказ о походе султана в ар-Рум и его пребывании там летом. Поражение его от войск аш-Шама и ар-Рума

/235/ Глава 90 Рассказ о поездке ал-Малика ал-Ашрафа в Хилат. Его послание султану относительно перемирия и его любезность в этом — свидетельство его благородства, впитанного с молоком и замешанного на его мускусе и мускатном орехе

/237/ Глава 91 Рассказ о поручениях, для выполнения которых я был послан в Ирак

Глава 92 Рассказ о моей поездке в Аламут и о том, как я выполнил поручение

/243/ Глава 93 Рассказ об 'Изз ад-Дине Балбане ал-Халхали и его убийстве

/244/ Глава 94 Рассказ о Джахан-Пахлаване Узбеке Та'и и его прибытии из Индии в Ирак

/245/ Глава 95 Рассказ о том, как я расстался с на'ибом Ирака Шараф ад-Дином в Казвине и поехал в Азербайджан, не имея возможности выбора

Глава 96 Рассказ о появлении авангарда татар у границ Азербайджана и переезде султана из Табриза в Мукан

Глава 97 Рассказ о нападении татар на султана на границе Ширкабута

Глава 98 Рассказ о том, как султан отправил Муджир ад-Дина Йа'куба к его брату ал-Малику ал-Ашрафу Мусе

Глава 99 Рассказ о положении султана после нападения татар на Мукан

/253/ Глава 100 Рассказ о действиях Шамс ад-Дина ат-Тугра'и в Табризе в это время

/254/ Глава 101 Рассказ о моем возвращении на султанскую службу и о моем выезде из Гянджи

Глава 102 Рассказ об аресте султаном Шараф ал-Мулка в крепости Джарбирд и его убийстве через месяц или больше

Глава 103 Кое-что об образе жизни Шараф ал-Мулка

Глава 104 Рассказ о поездке султана в Гянджу и вторичном овладении ею

Глава 105 Рассказ о записке, попавшей из Хилата в Майафарикин, сообщающей о том, что татары переправились в Беркри в поисках султана, и о моем возвращении от ал-Малика ал-Музаффара

/268/ Глава 106 Рассказ об остановке султана в округе Амида и о его решении направиться в Исфахан. Отказ от этого мнения после прибытия посла правителя Амида ал-Малика ал-Мас'уда. Нападение татар на султана утром второго дня после его прибытия

Глава 107 Рассказ о том, что произошло с султаном и каков был конец его дела

Глава 108 Кое-что о поведении султана, его качествах, его указах, о том, как он обращался и как обращались к нему от имени халифа и других государей

Список использованных источников и литературы

Источники

Литература

Список сокращений

Примечания