Михаил Марголис

Наше время. 30 уникальных интервью о том, кто, когда и как создавал нашу музыкальную сцену

© Михаил Марголис, текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается Константину Седову

Предисловие

Существует ли российский шоу-бизнес – доподлинно неизвестно даже крупнейшим его обитателям. Периодически они повторяют: «Шоу у нас есть, бизнеса – нет». Шутка давняя. В которой разве что доля шутки, а преимущественно – такой специфический, крепкий отечественный коктейль, где щедро замешаны все ингредиенты постсоветской России, дожившей в 2021-м до своего тридцатилетия.

Мой стаж музыкального журналиста несколько дольше. Штатным сотрудником газеты (чья редакция, к слову, располагалась напротив московского Кремля, шефом являлся будущий председатель российской Госдумы, а гранки каждого номера возили на подпись одному из секретарей ЦК КПСС на Старую площадь) я стал раньше, чем «наш шоу-бизнес» обрел четкие очертания, понятия, иерархию. Так что, его историю я фиксировал фактически с самого начала. Наиболее бурная ее часть: гламурно-криминальная, сенсационная, полуфантастическая (если судить из дня сегодняшнего), амбициозная, дерзкая и ныне уже местами мифологическая, происходила в доинтернетную, даже докомпьютерную пору. Когда разговоры и музыку записывали на кассетные магнитофоны, а материалы для СМИ писали от руки или на печатных машинках.

Старт последнего десятилетия прошлого века стал финишем Страны Советов и ее тщетной перестройки, вместе с которой сворачивались разные «центры досуга», «молодежные объединения», «художественные студии», «лаборатории» и прочие «творческие кооперативы», бросившие в конце 1980-х вызов концертно-звукозаписывающей госмонополии («Мелодия», Госконцерт, Росконцерт, различные филармонии таяли, как снеговики в оттепель). И в «девяностых» фигуры на доске можно было расставлять заново, уже абсолютно по новым для «рожденных в СССР» правилам или почти без правил. Первобытный отечественный шоу-бизнес, как фартовое казино или скоростной социальный лифт, кого только не приманил: вчерашних комсомольских идеологов, детей советских партийцев и генералов, бывших «ментов» и сотрудников ОБХСС, недавних «валютчиков» и ребят из «братвы», провинциальных режиссеров массовых мероприятий, не реализовавшихся драматических актеров, обеспеченных «детей гор», удачливых продавцов оргтехники, секретарш, манекенщиков и манекенщиц, официанток, гостиничных работниц… Это поле выглядело просторным и почти не паханным. Теснота, однако, образовалась довольно скоро, и атмосфера в «музыкальной среде» стала отнюдь не травоядной. Одни жаждали собственной влиятельности, другие – успеха, третьи – понтов. Учтем еще когорту благополучно (в некоторых случаях – привилегированно) устроившихся в профессии исполнителей советской эпохи, желавших удачно вписаться в новую реальность, а не в списки «героев вчерашних дней».

Особым аккордом звучал «русский рок», еще недавно пребывавший в полулюбительском-полуподпольном статусе, а тут оседлавший мейнстрим и обалдевший от происходивших с ним чудес: стадионные аншлаги, толпы фанов, документальные фильмы, интервью, телеэфиры, студийные сессии, съемки клипов, поездки на западные фестивали, контракты с рекорд-лейблами, свои директора и администраторы. Рокеры «отдельной секцией» вошли в отечественный теремок шоу-бизнеса. И сей процесс в 1990-х вызывал у некоторых из них болезненную рефлексию. Потом улеглось.

Сейчас можно включить популярный режим «по волне моей памяти» и сложить субъективную повесть о том «как оно было». А затем коллекционировать уверенные, «беспристрастные» комментарии тех, кто в курсе «как оно было на самом деле». Но подобной мемуаристике я предпочитаю документальную хронику. Тем более, если многие годы вел ее сам и могу обратиться к тысячам своих публикаций, сохранившихся в газетных подшивках на антресолях «отчего дома», к сотням часов разговоров, зафиксированных на тех самых, вышеупомянутых аудиокассетах, к своим радио и телепрограммам, пойманным Всемирной паутиной. На мой взгляд, в этой архивной руде достаточно прямой речи, фактов, крупных планов, портретов, чтобы почувствовать, как развивалась и менялась российская музыкальная «игра на выбывание», вместе с ее игроками и нашей действительностью.

Тальков. Убийство. Ложь

Уже в младенчестве русский шоубиз заляпался кровью, причем совсем не эпически, а как-то абсурдно-нелепо. Случившееся потащило за собой килограммы вранья и почти карикатурного пафоса. Тридцать лет назад, 6 октября 1991 года, во время сборного концерта в питерском Дворце спорта «Юбилейный», убили популярнейшего на тот момент певца Игоря Талькова. Огнестрельная драма полыхнула за кулисами, а на дворе цвела такая гласность, что устроители концерта мгновенно, со сцены, проинформировали о происшествии многотысячную публику. И даже в отсутствии соцсетей, мобильников, хотя бы пейджеров, весть разнеслась за час по всей стране. С нее начинались вечерние новости центральных телеканалов.

У Талькова, на кардинально мутирующей в ту пору позднесоветской эстраде, к началу 1990-х сложился героико-патриотический образ. «Любер» Коля Расторгуев еще не стал «батяней-комбатом» и лишь привыкал к гимнастерке. Балтиец Олег Газманов пока не добрался до звона московских колоколов и офицеров, а про есаулов и путан пел одинаково танцевально. Игорь же со сцены, можно сказать, нарочито вещал, глаголил, считая ее трибуной, да и типажно выигрывал у потенциальных конкурентов.

В 1987-м Тальков под аккордеон исполнял сентиментальные тухмановские «Чистые пруды», чем впервые и зацепил широкое зрительское внимание. А пару лет спустя уже стоял на авансцене в расстегнутой белой рубахе, с большим распятием на груди и страдал по «растерзанной вандалами» России, «листая старую тетрадь расстрелянного генерала». К такому поп-кумиру помимо поклонников потянулись «как к своему» разные деятели «духовных» организаций и «национально-патриотических» фронтов и обществ (включая казаков, монархистов и одиозную «Память»), коих тогда плодилось множество. Игорь эффективно, «в русле времени», нагнетал свою мятежно-мистическую ауру. После гибели Виктора Цоя, менее чем за год до собственной смерти, он спел: «А может быть, сегодня или завтра/ Уйду и я таинственным гонцом/ Туда, куда ушел, ушел от нас внезапно/ Поэт и композитор Виктор Цой…». Рядом с сакраментальной лирикой в его репертуаре появлялись желчные, прямолинейные, типа сатирические темы, про «господ-демократов», которых он звал «на суд одураченных масс» за то, что «свободных славян обратили рабами/ и в тюрьму превратили Великую Русь!», или «Метаморфоза», где просто персонально перечислялись те, с кем Тальков пересекался в своей творческой деятельности и конфликтовал: «Перестроились комсорги/ В шоу-бизнес подались/ И один из них свой орган/ Называет фирмой ЛИС‘С/ Стал капиталистом/ Коммунист из Госкино/ Вместо фильмов о чекистах/ Рекламирует «порно́»…».

И вот такого артиста (сыгравшего, кстати, в кино князя Никиту Серебряного), за месяц до его 35-летия убивают буквально перед выходом на сцену! Простите за цинизм, но какой сюжет! Сколько мотивов для молвы! Разумеется, понеслось. Одни поклонники Талькова догадывались, что «он мешал тем, кого обличал», «убили за правду», другие чуяли «масонский заговор против русского поэта-патриота», третьи добавляли, что «здесь, конечно, не обошлось без спецслужб». Апофеозом экстатической конспирологии стал художественный фильм режиссера Николая Стамбулы с леденящим названием «Операция “Люцифер”», в начале 1994 года презентованный в большом зале московского Киноцентра на Красной Пресне. Перед показом Стамбула со съемочной группой поднялся на сцену и многозначительно заметил: «Мы уверены, что трагедия, случившаяся с Игорем, никакая не случайность, а заказное убийство». Нетрудно догадаться, что озадачивший своим художественным уровнем фильм пытался проиллюстрировать режиссерский тезис. В нем делались вполне прозрачные намеки на конкретных участников преступления. Деятели теневых структур – от фирмачей до милицейских генералов – развернули тайную охоту на актера (с лицом Талькова), которого хотели застрелить. В итоге они своего добились, но перед тем случилась цепь мистических событий. Фирма, организовавшая преступление, называлась «Люцифер», на столах в офисах разных мафиози стояли таблички с аббревиатурой «МИС», а еще над телом «Талькова» танцевала с кинжалами полуголая женщина, чем-то напоминавшая певицу Азизу…

В реальности все было куда прозаичнее и, к сожалению, характернее для российского абсурдизма. Кровавый «детский сад» с летальным исходом. В последние пару лет жизни Талькова я немало с ним общался, заходил к нему домой, знал его семью и некоторых людей из его окружения. Игорь мог быть весьма резким парнем, имел газовый пистолет, а в его малогабаритной квартире в «хрущевской» пятиэтажке на Пролетарском проспекте едва ли не центральное место занимала боксерская груша. Иногда он наносил удары по ней даже во время разговора, если ходил по комнате. Я легко представлял его реакцию на чье-нибудь дерзкое предложение помериться… крутизной.

В «Юбилейном» нечто подобное адресовал ему сам Рэмбо. Под такой кличкой некоторые знали «бывшего спортсмена, а ныне – рэкетмена» Игоря Малахова, являвшегося тогда для популярной певицы из солнечного Узбекистана Азизы сразу всем: директором и охранником, автором песен и гражданским мужем. Малахов отправился в гримерку Талькова, дабы доходчиво разъяснить Игорю, что по желанию Азизы тот должен поменяться с ней очередностью выхода на сцену в данном концерте. Многие российские «понятия» (в том числе из области поп-культуры) в цивилизованном мире смотрятся как анекдот. Расстановка исполнителей в сборной программе согласно их подразумеваемому статусу – из этой серии. Безусловно, понятие «хедлайнер» никто не отменял. Но в России начала «девяностых» его значение гиперболизировалось до дикости.

Тальков резко отреагировал на похожее на «наезд» предложение своего «конкретного» тезки. Завязалась потасовка, к которой подключились охранники, рядом был и администратор певца, вскоре появились «стволы», раздались выстрелы, один из которых оказался для Талькова гибельным. При всей начавшейся за кулисами нервозной суете, нашлось немало свидетелей точно запомнивших, кто выстрелил в артиста и куда затем делся роковой пистолет. В течение недели после трагедии я общался с несколькими участниками того концерта, в частности, с Лолитой Милявской, Олегом Газмановым, с музыкантом из группы Талькова, и они рассказывали очень похожие подробности, а имя убийцы называли однозначно. Собственно, и у следствия поначалу картина преступления и главный подозреваемый особых сомнений не вызывали. Но уже через несколько месяцев все вдруг превратилось в программу «В гостях у сказки». Коллеги Талькова стали напрочь забывать, что видели в «Юбилейном» 6 октября, видели ли вообще какой-нибудь конфликт или только слышали «странный шум в коридоре». А следователи нашли сенсационного кандидата в киллеры – администратора самого Талькова Валерия Шляфмана. И озвучили эту версию сразу после отъезда Шляфмана с семьей на ПМЖ в Израиль.

Дальше сюжет развивался предсказуемо: уголовное дело об убийстве певца ушло в тень, а адепты Талькова продолжили, по мере возможностей, поддерживать его культ: сборники, сайты, книги, выставки, музей, памятник в городе Щекино Тульской области, могила-мемориал на Ваганьковском… Лет через 15 после убийства, «к дате», для таблоидов и телевизионных ток-шоу, коллеги Талькова вдруг опять вспомнили подробности конфликта в «Юбилейном» примерно так, как высказывались «по горячим следам» той ситуации. По случайному совпадению их откровения совпали со смертью Малахова. Вроде бы даже уголовное дело возобновили…

В 1992-м, через год после убийства Талькова, я пришел в знакомую квартиру, где он жил, и часа два разговаривал с его женой Татьяной. Она тогда готовила для столичной галереи «Нагорная» выставку картин и фотографий, посвященную погибшему мужу.

– Татьяна, недавно мне звонила девушка, представившаяся инициатором создания музея Игоря Талькова, и просила передать ей имеющиеся у меня материалы для музейного фонда. Чуть раньше с аналогичной просьбой обращались люди, составляющие книгу об Игоре. Были еще какие-то мемориальные проекты. Тебя всегда ставят в известность о таких начинаниях, и как ты к ним относишься?

– Тому, что Игоря помнят и любят, чему свидетельство потоки писем, приходящих ко мне, и публикации его стихов, я, конечно, рада. Но далеко не всегда я согласна с тем, как используется его имя. Вот создается музей, я против этого. Музей ассоциируется у меня с чем-то холодным, каменным, неживым. Человека нет всего год, а уже – музей. Думаю, если подобные вещи и делать, то значительно позже. Мне говорят, есть же музей Высоцкого, но ведь даже его музей открыли спустя двенадцать лет после смерти. Однако разрешения у меня никто не спрашивает. Занимаются этим поклонники, при жизни Игоря не знавшие. Находятся какие-то спонсоры, пробивают помещение и реализуют задуманное. С этими людьми контактирует брат Игоря – Володя, а я их не знаю, и мое отношение к ним настороженное. Не хочется отдавать кому-то незнакомому память о муже. Они, кстати, провели уже несколько вечеров, теперь планируют начать целый цикл. Но я на эти встречи не хожу.

– А тебя приглашают?

– Иногда да, иногда нет. Но я не хожу туда умышленно. Как правило, эти вечера очень напоминают какие-то политические собрания, где забывают о том, что Игорь был свободным художником, не чуждым разных мнений и взглядов. Боюсь услышать там что-то совершенно на него не похожее. Причем такие вечера проходят не только в Москве, но и в других городах. Я не бываю нигде.

– А книги о Талькове успеваешь читать? Многое вышло без твоего ведома?

– Конечно. Причем иные авторы и издатели предварительно приходят ко мне, даже берут интервью, консультируются, уверяют, что без моего согласия ничего делаться не будет. Тем не менее вскоре обнаруживаю такие издания на прилавках или мне их приносят знакомые. Появляется немало просто искаженных текстов, как поэтических, так и разговорных. Я же сразу узнаю, где слова принадлежат явно не Игорю. Но, безусловно, проследить за всеми публикациями не удается.

Впрочем, наверное, это процесс естественный. Когда внезапно уходит какая-то популярная личность, пена вокруг ее имени оседает не сразу. Я прочитала книгу Марьяны Цой и поняла, каково было ей после гибели Виктора, и возня вокруг близкого для нее человека продолжается. Она терпит это так же, как и я. Появилось даже желание созвониться, встретиться с ней. У Игоря была небольшая скульптурка Цоя, и мне подумалось, что она должна принадлежать ей, как и рукописный оригинал песни Игоря «Памяти Цоя».

На мой взгляд, все подобные вещи должны храниться у близких людей, а не попадать в какие-то музеи, фан-клубы, фонды. Недавно мне пришло письмо из Джезказгана, где открыли фонд: «Мудрая мысль: XXI век» имени Игоря Талькова. Без какого-либо согласия со стороны родных и близких Игоря некто Юрий Панин организовал подобную структуру. Чем занимается этот фонд? Чьим флагом и для каких целей служит имя Игоря? Никто из нас не знает.

– С родственниками Игоря, с его матерью ты сейчас поддерживаешь отношения?

– Да, конечно. Вот вчера сын к ней поехал. Для меня это родные люди, я их люблю. Вместе прожито уже тринадцать лет. Никогда не думала, что эту атмосферу станет так сложно сохранять. Различные поклонники Игоря, появившиеся после его смерти, постоянно пытаются нас столкнуть лбами.

– А как ты относишься к тем, кто ежедневно дежурит у могилы Талькова на Ваганьковском кладбище? И к тому, что творилось там в годовщину его гибели?

– Благодарна людям, приносящим туда цветы, заботящимся о могиле. Но все-таки понять фанатизм некоторых из них не могу. Кто-то бросает детей, семьи и сутками там находится. Меня это удивляет.

– Сама часто бываешь на Ваганьковском?

– Редко. На кладбище нельзя бывать часто. К тому же мне там просто тяжело. Я постоянно, как на экране телевизора. На меня отовсюду смотрят люди, я не могу найти покоя. Не могу по-христиански поговорить с близким мне человеком.

В годовщину смерти Игоря пришла на Ваганьковское утром, поскольку знала, что во второй половине дня туда начнутся различные шествия, и могила превратиться в политическую трибуну, придет «Память»…

– Тебе уже удалось отмежевать имя Игоря от этой организации?

– К сожалению, нет. Они, как говорится, хотят взять не мытьем, так катаньем. Что бы «Память» ни делала, какие бы акции ни проводила, имя Талькова постоянно используется. И одной из причин своего внезапного визита в «Московский комсомолец» они старались назвать Игоря, и в каком-то из недавних интервью Васильев (лидер «Памяти») уверял: «Что бы ни говорила Татьяна, мы с Игорем были друзьями». Но назвать их друзьями я никак не могу. Если бы тот же Васильев действительно был другом, то, по крайней мере, он не поступил бы по отношению к ходу следствия так, как он это сделал.

– Кстати, на какой стадии следствие сегодня?

– Оно приостановлено. Кому-то хотелось завести следствие в тупик, что и было сделано.

– Ты согласна с выводом о невиновности Малахова?

– Безусловно нет. Но в те дни, когда его быстро обвинили и быстро оправдали, я была в совершенно подавленном состоянии. Еще не отошла от случившейся трагедии и не воспринимала никаких сообщений. Потом, естественно, поняла, что происходит. Особенно, когда послушала в июле санкт-петербургскую конференцию по делу Талькова.

Изощренность, с которой следователь Зубарев защищал представителя теневых структур Малахова, была потрясающей. У меня есть документы этой конференции, и я найду возможность их опубликовать. Всему свое время. К тому же я располагаю и дополнительной информацией, которую собрали мои друзья, пытающиеся ныне самостоятельно разобраться в этом деле.

– Частное расследование?

– Можно назвать так, но эти люди – не профессиональные юристы, они помогают чисто по-человечески, в меру своих сил.

– Сегодня можно обратиться и в коммерческие сыскные агентства?

– Не хочу. Во-первых, для этого требуются большие деньги, во-вторых, боюсь, что и они поведут следствие так же, как и официальные органы. Если бы кто-то из частных агентов действительно хотел установить истину в этом убийстве, меня бы нашли.

– Вслед за Малаховым у следствия появилась другая фигура – Шляфман. На твой взгляд, его просто подставили или он действительно в чем-то виноват? Ты, кстати, видела его выступление в одной из телепередач, которое было записано в Израиле?

– Кассету, показанную по ТВ, я предоставила авторам программы сама. К сожалению, молодые журналисты не пошли дальше небольших комментариев к ней, хотя я надеялась, что они постараются как-то углубиться в это дело. Впрочем, благодарна им уже за то, что запись была показана.

Определенной вины с Шляфмана не снимаю, но приписать ему все грехи, конечно, поторопились. Некоторым политическим организациям, взявшимся распутывать это дело, было выгодно разыграть именно такую картину, свалить все на еврейский вопрос. Причем общаясь со мной, они выдвигали совсем иные версии по сравнению с теми, что появлялись с их же слов в прессе.

Шляфман, кстати, еще два месяца после гибели Игоря находился в Москве и ни от кого не скрывался. Мы общались, он говорил, что собирается уезжать в Израиль. Я ходила к следователю, предупреждала: «Делайте что-нибудь, Шляфман скоро исчезнет, а он же проходит главным свидетелем». Однако ему спокойно дали уехать, а вскоре после этого его обвинили.

– Ты занимаешь бескомпромиссную позицию и по отношению к официальным инстанциям, и по отношению к теневым элементам, связанным с этим делом. Тебе не пытались угрожать, не «советовали» прекратить докапываться до истины?

– Нет, никаких угрожающих звонков или других действий в отношении меня не было.

– Знаю, что многие наши известные музыканты проводили концерты в поддержку семьи Талькова, некоторые поклонники тоже собирали какие-то средства с аналогичной целью. Тебе помогают эти деньги?

– Все деньги идут на памятник Игорю, который я должна поставить. Это желание как мое, так и тех, кто помнит Игоря, кому он дорог. Стоимость памятника более 600 тысяч рублей. И я благодарна всем, кто помогает мне собрать необходимую сумму. Помню свою растерянность, когда нужно было сделать первый взнос. Откуда мне взять такие деньги? Тогда поддержали друзья, дали объявления в прессе. А сейчас вот разные люди поддерживают, и я не могу обмануть их ожидания.

– Как ты думаешь, творчество твоего мужа выдержит проверку временем?

– Думаю, да. Следующие поколения оценят его еще в большей мере. Надеюсь опубликовать многое написанное Игорем и еще не изданное. Есть и черновые записи песен, которые требуют технической доработки.

Спустя полгода, весной 1993-го, я вновь увиделся с Татьяной у нее дома. Она только вернулась с открытия московского музея Игоря Талькова по адресу: проспект Мира, 14.

– Выходит, твое скептическое отношение к музею и его создателям прошло?

– Да, оно изменилось. У тех, кто хотел поссорить меня на этой почве с родственниками Игоря, создававшими музей, ничего не вышло. Мое прежнее негативное отношение к проекту объяснялось тем, что еще ничего внутри не улеглось после трагедии, тяжело было думать о будущем. Потом увидела, что многим людям такой музей действительно нужен, и стала даже помогать его организаторам – дала кое-какие экспонаты, фотоархив…

Директором музея стал брат Игоря, ему помогают еще несколько человек. Эти люди ничего не получают, все деньги, которые удается добыть, уходят на оплату арендуемой у краеведческого музея комнаты, где размещается посвященная Игорю экспозиция. Даже 50 процентов выручки от продажи билетов получает краеведческий музей, хотя у самого вход бесплатный. Объясняю это, поскольку уже слышала обвинения в том, что организаторы музея пытаются нажиться на популярном имени. Ерунда! Им не хватает порой средств, чтобы сделать необходимые вещи, например, стеклянный кофр, куда можно убрать китель, в котором выступал Игорь, брюки, в которых его убили, и так далее, фанаты же хотят все потрогать, пощупать, так скоро ничего не останется.

– Как обстоит дело с памятником? Помнится, ты целый год на него копила, присылали пожертвования…

– По-прежнему коплю. Хочется, чтобы это был достойный памятник. Председателем Фонда славянской письменности скульптором Клыковым уже подготовлен проект, который всем понравился. Но для его реализации требуются уже не сотни тысяч, как раньше, а миллионы рублей.

– Поклонники Игоря все еще дежурят у его могилы?

– Да. Но это не помешало кому-то в ночь на день рождения Ленина еще раз ее осквернить – потоптать цветы, хвойные ветки. Есть что-то мистическое в том, что такое случилось именно в ту ночь. Думаю, Игорь очень «насолил» некоторым своим творчеством.

– Следствие по его убийству как-то продвигается или замято окончательно?

– Судя по тому, что никаких изменений в стране не происходит и посты в прокуратуре занимают те же, кто и год назад, надеяться на что-то трудно. Я посылала запрос даже в Верховный Совет, но оттуда также никакого ответа. Сегодня уже поползли слухи, что дело скоро вообще закроют.

– Один работник российской прокуратуры рассказывал мне, что «дело Талькова» вообще-то такое, что пострадавшей стороне не стоит особо шуметь. Дескать, сами охранники Игоря завязали ту драку, сами открыли стрельбу из газового пистолета… Как ты относишься к такому мнению?

– Абсолютно с ним не согласна. Это еще одна попытка облить Игоря грязью. Пресса же изначально шумела, что Игорь был якобы пьян, что он вообще дебошир. Не хочу подобное комментировать. Для меня очевидно, что лица, виновные в случившемся, активно уводят следствие в сторону, и кто-то из официальных кругов им в этом способствует. Хотят все свалить на Шляфмана, которому органы внутренних дел, несмотря на мои предупреждения, дали спокойно уехать в Израиль. Я с него вины не снимаю, но не в убийстве, а в том, что он не сделал многого, что могло бы эту трагедию предотвратить. Вообще, если бы дело прочитал непредвзятый адвокат, он легко бы заметил, насколько в нем все подтасовано.

– Твои друзья вели ведь какое-то самостоятельное расследование?

– Да, для себя мы многое выяснили. Но, к сожалению, достать вещественные улики или документальные подтверждения случившегося мы не смогли. Сколько бы я ни делала сегодня публичных заявлений, они будут недоказуемы.

Не раз обращалась к различным адвокатам с предложением взяться за это дело, но они реагировали без энтузиазма. Видимо, не верят, что смогут выиграть, или боятся тех, кто стоит за этим убийством. Да что о них говорить, если даже неоднократные обращения к генпрокурору России Степанкову ни к чему не привели.

– Если дело все-таки окончательно прикроют, ты успокоишься на этом?

– Ну, как можно успокоиться? Я просто понимаю, что на сегодняшний день – бессильна. Но все тайное когда-нибудь становится явным.

– Интуитивно ты предполагаешь, что преступник находится в России?

– Да. И я догадываюсь, кто это.

Если ответ на вопрос об убийце Талькова с каждым днем становился все мутнее, то главного виновника драмы наш эстрадный цех определил сразу и однозначно. У Азизы Мухамедовой, ставшей для ряда своих коллег нерукопожатной, карьерные перспективы резко потускнели. О разборке в «Юбилейном» и ее последствиях певица публично не высказывалась очень долго. Возможно, впервые проникновенно и не односложно на эту тему Азиза поговорила в марте 2014-го в моей авторской радиопрограмме на «Сити FM».

«Когда произошла та трагедия, я от потрясения наполовину поседела и потеряла голос. Через пару дней после «Юбилейного» планировались мои стадионные концерты в Беларуси. Естественно, я сказала, что не могу ехать на гастроли. У меня, по ощущениям, просто земля из-под ног ушла. Хотя мне звонили и мои директора, и организаторы с белорусской стороны, говорили, что билеты никто не сдает, публика продолжает меня ждать. После выигрыша «приза зрительских симпатий» на Юрмале-88, я к 91-му году как раз была на самом взлете, сформировалась моя аудитория. И она не отказалась от меня в одночасье, пока все СМИ усиленно муссировали подробности событий в «Юбилейном», не разобравшись в ситуации, и постоянно упоминали мое имя. Публика не пыталась меня «добить». Но все равно я была не в состоянии выступать, ни морально, ни физически. Меня словно заживо похоронили. Не то что петь, разговаривать не хотелось. Все произошло внезапно и странно. Для меня это до сих пор потрясение. Пусть кто-то говорит о некой политической акции или спланированной мести, лично я считаю, что это была банальная закулисная драка молодых ребят, которым было по 25–30 лет. В то время все были такие бравые, и у кого оружие огнестрельное, у кого кинжал, ох…, у кого что. Все задиристые, играли в какую-то войнушку, и доигрались.

Впоследствии я выкарабкалась только благодаря своей публике. У меня был сценический имидж сильной женщины, женщины-вамп, словно я не из Узбекистана, а из каких-то древних воинственных племен. А на самом деле я – восточная женщина, со своими комплексами, страхами, и та ситуация меня сильно подкосила. Знакомые спрашивали: «Чего ты не выходишь к журналистам? Не объясняешь, что не виновата». Но меня отец воспитывал как мальчика и говорил: никогда не оправдывайся. Если что – дай сдачи. А в этой ситуации мне сдачи давать было некому. Ощущала какую-то борьбу с ветряными мельницами. Не знала, кому и что доказывать? Сама себе не могла объяснить: что произошло? Я была 27-летней девушкой, недавно приехавшей из Ташкента, открытой, доброжелательной, доверчивой. И вдруг в моей жизни случилась такая… подстава. Даже не подстава, меня в принципе никто не подставлял. Но… Это же как раз шоу-бизнес начинался. Люди, которым было неугодно, что я как певица, актриса занимаю слишком большое пространство на сцене и под солнцем, после той истории нашли предлог и чуть что говорили: ой, давайте Азизу вырежем из эфира, или не возьмем в ту или иную программу. В общем, начались манипуляции. Мне не давали выхода на телеэкраны, хотя публика продолжала идти на мои концерты.

– Когда ты вновь стала контактировать с Лолитой Милявской, Александром Цекало, Олегом Газмановым?

– После трагедии очень многие артисты, в том числе Лолита, Саша Цекало, Олег Газманов, не хотели выходить со мной на одну сцену. По-моему, они даже письмо какое-то составили и подписали. И к Пугачевой с ним пришли, чтобы она тоже подписала. Мол, объявляем Азизе бойкот, потому что из-за нее произошла такая драка, погиб наш коллега, и теперь ей не место среди нас. В общем, «сжечь на костре», «пепел развеять по ветру» и все такое. На что мудрая Алла Борисовна сказала, чтобы все занимались своим делом и что-то еще в своем стиле. На этом все закончилось. Некоторое время я почти ни с кем из коллег не виделась. Но прошли годы, кто-то из них что-то переосмыслил, к чему-то стал относиться иначе, в том числе ко мне. Лолита пригласила меня в программу «Без комплексов», которую она вела. Позвонила по-дружески, по-человечески. И с Сашей Цекало где-то пересеклись, и никакого негатива с его стороны я не заметила. А Леша Глызин, который со мной вообще долгие годы не здоровался и глаза отводил, когда мы вместе снимались в телешоу «Ты – суперстар!» подошел и сказал: «Боже мой, какие мы были молодые дураки, и неправильно все представляли». Он у меня даже просил прощения. Вот Газманов – да, до сих пор как-то странно меня воспринимает. Если здороваюсь с ним, не понимаю, он меня замечает или нет. Но я не осуждаю никого. Ради бога, создали свое мнение, придерживайтесь его и дальше. Поменяли – тоже ваше право.

– Валерий Шляфман не убивал Талькова?

– Нет.

Буквально накануне той поездки в Петербург Тальков общался со мной по телефону. Он недавно забрал сына из школы, дабы его обучали не «по советским методичкам», а иначе. А в стране как раз разворачивалась дискуссия о государственном и частном образовании. Для «Учительской газеты», в которой я тогда работал, тальковский пример был весьма кстати. Тут еще День Учителя на пороге – то самое 6 октября. Договорились «после Питера» встретиться, подробнее обсудить новую учебу Талькова-младшего – тоже Игоря (который позже станет музыкантом и в 2006-м споет дуэтом с… Азизой). Не довелось.

Свое последнее интервью для одного журнала Тальков дал мне месяцем раньше. В начале разговора ему позвонил гитарист его группы «Спасательный круг» Геннадий Берков и услышал следующее: «Гена, тут ко мне со студии Никиты Михалкова приходили. Предлагают сниматься во французском фильме. Им нужен крутой русский бард, обратились к Михалкову, он направил ко мне. Хотят отснять наш концерт, плюс у них еще сценарий с ролью, так что фильм, кажется, художественный. По-моему, неплохо. Мы туда можем включить и все наше новое…».

– Игорь, а ты бард? Я как-то на твоих афишах видел даже определение рок-бард.

– Я себя так не называл. Это несколько лет назад сделали, анонсируя мои концерты, некоторые газеты. И определение как-то закрепилось за мной. Поначалу смутился, а затем подумал – почему нет? Рок – музыка протеста, а я протестую своей музыкой. Протест не обязательно выражать в «металлическом» стиле, можно и под балалайку. Ну, а бард – это человек, выражающий то, что его волнует, с помощью собственной музыки и стихов. Так что название «рок-бард» в принципе справедливо. Но года два назад я, тем не менее, попросил убрать его с афиш.

– И на что направлен твой протест?

– Он направлен против зла, насилия, умышленного развала моей Родины. Против правительств, что правили ею начиная с 1917 года. Считаю, что эти правительства боролись с Богом за право обладания этой землей и служили впрямую сатане.

Я не молчал и в прежние времена, другое дело, что не имел сцены. Еще в 1975-м в Туле на площади сказал все, что думаю о Брежневе. Мне было восемнадцать. Потом затаскали по разным инстанциям, в КГБ. Собирались посадить. Выручил мой друг Анатолий Кондратьев, известный велогонщик. Он был тогда в Туле очень популярен. Мы с ним вместе в одной группе играли. Мне удалось избежать суда. Потом отправили в армию. Вторую попытку сделал в Москве в восьмидесятом. Директор одного клуба пригласил выступить на дискотеке. Песен у меня уже было много, но никто их не знал, а тексты – примерно теперешние. Ну, в общем… Вот на стене афиша старая: «Завтра в помещении столовой состоится концерт автора и исполнителя своих песен Игоря Талькова. Вход бесплатный». Так после той дискотеки меня и в столовую больше никто не звал. Ко мне тогда подбежал тот директор, совершенно бледный, и начал лепетать: «Что ты наделал! Ты соображаешь, что спел? Ну, ты меня убил!». Больше до 1987 года у меня не было возможности публично выступить. А как только стала популярной песня «Чистые пруды», мне дали сцену. Я сразу начал петь то, что хотел.

– Кстати, о «Чистых прудах». Песня родилась из искреннего ностальгического порыва или по необходимости, поскольку с «Россией» пробиваться на большую эстраду было сложнее?

– «Чистые пруды» были спеты случайно. В 1986-м Давид Тухманов пригласил меня в группу «Электроклуб» в качестве автора-аранжировщика. Я согласился лишь потому, что надеялся на его помощь в раскрутке моих песен. Когда понял, что Тухманов этого делать не будет, сразу из коллектива ушел. Но уже успел записать «Чистые пруды» для одной из его пластинок. Совершенно неожиданно песня стала популярной. Посыпались приглашения в различные концерты…

– То есть, непроизвольно Тухманов все же способствовал твоей раскрутке?

– Получается так. Меня даже позвали в «Песню года». Раньше на пушечный выстрел не подпускали, а тут сами позвонили. Такой показ по центральному ТВ тоже во многом помог. Стали звонить из других городов, гастроли… Причем звали-то скорее всего с «Чистыми прудами», но я уже пел совсем другое.

– Со своим «рок-бардовским» материалом ты все же оказался преимущественно на поп-сцене. Не смущает?

– Мне все равно, в какой программе и для какой аудитории выступать. Важно делать свое дело, несмотря на среду, тебя окружающую. Пою там, куда меня приглашают. Пел даже с «Ласковым маем» в одной программе, и меня хорошо принимали. Вообще считаю, если не смог установить контакт с залом, значит, ты – плохой артист. Значит, сделал что-то не так.

– Тебе необходим определенный образ, сценический костюм, дымовые пушки, ансамбль или можешь просто выйти один, в футболке, с гитарой и спеть?

– Никогда не пишу песни, рассчитывая только на гитару или рояль. Я – не Высоцкий, не Розенбаум. Сразу ориентируюсь на работу с группой. Даже, когда одно время не было группы, работал с фонограммами, под аккомпанемент оркестра. Оформление тоже играет для меня большую роль. Как правило, сам продумываю свой костюм, освещение на сцене и все остальное.

– Если возникнет ситуация, когда у тебя ни группы, ни оркестровой фонограммы – отработаешь под гитару?

– Так уже приходилось делать, когда по ходу концерта ломалась аппаратура. Для меня это хуже, но зрители, кажется, особо не замечают и так же аплодируют «Родине», «России», другим моим песням.

– Ты недавно выступал в Гамбурге. Собрал зал?

– Да, был полный зал. Причем немцев, а не эмигрантов…

– Пел на русском?

– На русском. Но мои песни переводились. Перед каждым исполнением на сцену выходил профессор Гамбургского университета и читал литературный перевод. Был успех. Я привез тридцать моих кассет, их раскупили в считанные минуты, по двадцать пять марок за штуку. Для примера, диск Фила Коллинза стоил пятнадцать марок.

– А как насчет собственного диска? Собираешься выпускать?

– Конечно, собираюсь. Была масса предложений. Но до конца прошлого года я на них не отвечал из-за съемок в нескольких фильмах. Не было возможности поехать в студию.

– Наиболее заметной твоей работой в кино, наверное, должна быть роль князя Серебряного. Удовлетворен сделанным?

– Я абсолютно не удовлетворен съемками. Не удовлетворен режиссером, организацией, создавшей этот фильм, во главе с Исмаилом Таги-Заде, который кричал, что он – миллионер и потратит уйму денег на такую картину, такую тему, а сам экономил даже на гвоздях. Мне просто стыдно, как одели князя Серебряного, такое чувство, что на «Мосфильме» собрали все половики и сшили из них наряд. Еще хуже обстояло с костюмами массовки. Бутафорские сабли держались, простите, на резинках от трусов. Или, представь, въезжаю в кадр на черной лошади, выезжаю на белой. В общем, царил дух полнейшего наплевательства со стороны тех, кто отвечал за этот фильм. Я был поражен и даже отказался в нем досниматься.

– И что же теперь? Как он будет выходить?

– Не знаю. Вот так и будет. Сцены с Иваном Грозным там вообще ни одной нет.

– Чем тебя заинтересовала тема этого фильма?

– Хотел показать, какими были наши предки: бояре, князья. В образе князя Серебряного подчеркнуть благородство, величие русского духа. То, что унаследовала русская дворянская интеллигенция. И что истреблено и утрачено в современных поколениях.

– Считаешь себя патриотом?

– Да, считаю. Потому что мне не безразлично, что происходит с Россией.

– Патриотизм приобретает сейчас различные формы. Например, члены «Памяти» тоже считают себя патриотами.

– Я просто скажу, что к тем, кто насилует мою Родину, пытается разрушить ее традиции, культуру, отношусь примерно так же, как к оскорбляющим мою мать.

– Любовь к Родине и патриотизм, для тебя – разные вещи?

– Нет, почему? Любовь к Родине – компонент патриотизма.

– То есть, патриотизм более объемное понятие, нежели любовь?

– Да, более. Потому что любить и бездействовать – это не патриотизм. Патриот – человек любящий и действующий.

– Есть созвучные тебе по духу люди в сегодняшней российской музыке?

– Есть. Шевчук, покойный Цой…

– Как думаешь, с Шевчуком у вас одно творческое направление?

– Направление одно, язык разный. Я менее жесткий. Менее революционен, чем Шевчук. Я скорее более философичен.

– Есть площадка, где бы очень хотелось выступить, но пока не удалось?

– Конечно, есть. Допустим, очень хочется выступить в парижской «Олимпии» для русских эмигрантов. Там еще сохранились настоящие дворяне.

– Сколь широк круг тех, кому ты доверяешь?

– Таких людей очень мало. Я теперь крайне осторожен в контактах. Меня часто предавали, и я сильно разочаровался как в мужчинах, так и в женщинах. Всегда пытался открыть свою душу тому, кого считал другом, но порой мне в нее просто плевали. После чего душа вновь замыкалась. Правда, время, что называется, вылечивало, понемногу приходил в себя, но следовал какой-то новый удар, и все повторялось. Сейчас, если я кого и хочу видеть, то только тех, кого давно знаю, кто хорошо ко мне относится и относился так же, когда я не был известен. Но, повторяю, их очень мало.

Пугачева – Киркоров. Вместе и порознь

Наиглавнейшей российской светско-музыкальной новостью в самом начале 1994-го стала помолвка Аллы Пугачевой и Филиппа Киркорова. Под Старый Новый Год стране сообщили о формировании весьма неожиданной «ячейки общества» и многие восприняли это как эпатажный рекламный трюк, эффективный в «младенческий» период отечественного шоу-бизнеса. Реалити-шоу получалось громкое, с ускользающей гранью между его режиссурой и естеством. Народ следил за сюжетом. 26-летнего Филиппа, когда-то покинувшего «Театр Аллы Пугачевой», чтобы доказать сомневающимся свою значимость и независимость, теперь воспринимали как нового фаворита Аллы Борисовны, вернувшегося к своей покровительнице. Он – рвется в короли, она – поможет ему обрести титул. А любовь тут или расчет – это на усмотрение каждого. Скажу лишь, что, по крайней мере в первые годы своего семейного союза, Пугачева и Киркоров выглядели азартно и воодушевленно. Я периодически общаюсь с ними уже тридцать лет, и, пожалуй, именно тогда замечал у них наибольший, если хотите, неподдельный кураж.

За полторы недели до того, как мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак торжественно вручил молодоженам Алле и Филиппу паспорта со штампом об их бракосочетании, Киркоров пять дней подряд презентовал в Москве свою самую масштабную и претенциозную на тот момент программу «Я не Рафаэль». Премьерный показ 4 марта 1994-го в ГЦКЗ «Россия» длился пять часов! Два отделения. 60 номеров на английском и русском. Богатые декорации, балет, президентский симфонический оркестр на сцене. Аншлаг. Бомонд в зале. Приглашенным на премьеру выносили даже дополнительные стулья. Стоимость постановки – примерно 120 тысяч долларов, солидная сумма по тем российским временам.

«А как же? – сказал мне Филипп в премьерный вечер – люди заплатили по 100 тысяч рублей за билет и имеют право получить товар на такую сумму».

Песню «Я поднимаю свой бокал» Киркоров исполнял, глядя со сцены вдаль и вправо. Потом шел в эту даль, к подножию директорской ложи (я, к слову, тоже располагался в ней, на расстоянии вытянутой руки от Аллы Борисовны, и в деталях наблюдал ключевую мизансцену действа). Софит выхватывал из темноты Пугачеву, Киркоров кричал ей несколько раз «Я люблю тебя!», она бросала ему с балкона букет. Интимная, серенадная зарисовка. Публика умилялась и удивлялась.

Первое отделение завершалось итальянской песней Guarda che luna в исполнении отца Филиппа – Бедроса Киркорова. Чуть раньше, под кавер на песню Мадонны «Hanky Panky», на сцене плясал упитанный, эксцентричный, весьма известный сам по себе, киркоровский директор Олег Непомнящий. В общем, зрителям предлагали почти домашнюю, семейную, доверительную атмосферу в интерьерах пышного концерта. Стилистически это вполне укладывалось в разгоравшуюся сагу о любви напоказ двух ярких, преуспевающих артистов. В те дни я поспрашивал Филиппа о происходящем:

– Даже при очень высокой цене на билеты, каждый вечер в «России» у тебя были аншлаги. Такой успех предполагался, но многим казалось, что не последнюю роль в нем сыграет твоя помолвка с Пугачевой.

– У меня сейчас аншлаги по всей стране, хотя «на Киркорова» всегда самые дорогие билеты. А рекламная кампания данной программы началась еще до помолвки. К тому же не все верят в наш союз. Многие не могут определить серьезно это или нет.

– А ты веришь?

– Какая разница? Это мое личное дело, и я имею свое мнение по этому поводу.

– Ощущаешь себя одной из двух равноправных сторон в вашей паре или счастливцем, которому досталась роль фаворита королевы?

– Ну как это – фаворит королевы? Я же самостоятельная единица. Меня делать-то не надо. Деньги, например, вкладывать, создавать что-то из ничего. Я завоевал свою позицию на эстраде, любовь зрителей и уже пять лет остаюсь одним из немногих исполнителей, собирающих полные залы при, повторю, самых высоких ценах на билеты. Так что к фаворитам, к свите я не отношусь. У меня у самого огромная свита.

– Шумиха вокруг ваших отношений тебя утомляет или так и было предусмотрено?

– Да забавляет она. Но отнюдь не является рекламным ходом, скорее уж антирекламным.

– Для кого именно?

– Для обоих. Подумай, ты же журналист, почему может стать антирекламой супружество двух звезд? Помолвка или свадьба могли лишь помешать концертам в Москве или Петербурге. А люди пришли. Пришли посмотреть не на мужа Пугачевой, а на новую программу, зная, что я всегда показываю что-то свежее и не отношусь к «фанерщикам». На сей раз взялся за довольно большую форму и, слава богу, не надорвался. У меня не шоу, а скорее спектакль. Декорации не меняются, оркестр полсцены занимает и т. д. «Я не Рафаэль» – концерт в лучших традициях европейского стиля, по крайней мере в вокальном плане. Я хотел сделать антураж второстепенным элементом.

– Сколько песен ты поешь в программе не «вживую»?

– Не так уж много, причем как раз те, что петь легче всего – хитовые. Самые сложные вещи пою не под фонограмму – допустим, все первое отделение с оркестром. Умные люди понимают, что, исполнив песню с элементами джаза – под биг-бэнд, уж, наверное, если потребуется, я спою без труда «живьем» «Атлантиду» или «Ты, ты, ты».

– Не устаешь от такого длинного концерта? Ты же почти четыре часа на сцене, а во время премьеры и вовсе выступал с семи вечера до полночи.

– А чего уставать? Мне 26 лет. К тому же есть что петь. Хуже, когда думаешь: «Блин, час десять получается, а нужно час тридцать. Чего бы еще добавить?». Во, кошмар!

– Любопытно, ты очень популярный певец, но у тебя не так много шлягеров…

– Публика у нас, слава богу, разбирается, что такое хорошая песня, а что нет. Я никогда не гнался за модой, не пел рэп, техно и прочее, хотя могу все это исполнить, не пытался увешивать себя дорогими побрякушками, менять сто костюмов…

– Разве? Скажем, в первом отделении нынешней своей программы ты переодеваешься довольно часто.

– Так то стилизация под 60–70-е годы. Но возьми второе – черные брючки, черная маечка, желтый пиджак… Вот он – Филипп Киркоров. Все. Ничего не должно отвлекать от песен.

А шлягеры я на самом деле пою, иначе народ бы никогда на концерт не пришел. «Атлантида», например, супершлягер. Просто я не покупаю первые места в хит-парадах.

– А статуэтки «Овации»?

– А что «Овация»? Очень объективная, кстати, премия. Ну кто самый популярный и кассовый солист за последние два года?

– Ты?

– Ну. А среди женщин? Не берем Пугачеву – она вне конкуренции.

– Аллегрова?

– Конечно. И все. Без вопросов.

– Слушай, Филипп, как ты вообще воссоединился со своей супругой? Помнится, уход из театра Пугачевой ты переживал довольно чувствительно.

– Я ушел именно затем, чтобы вновь прийти к этой женщине. Прийти таким, какой я сейчас. Я не имел права на нее, будучи разного с ней уровня, ощущая, что являюсь еще абсолютно беспомощным человеком. Теперь я крепко стою на ногах, независим, сам могу помочь, кому захочу, и потому вернулся к ней. Я все сделал специально.

– Так ты вернулся как артист или как мужчина?

– И как артист, и как мужчина.

– И чтобы никто не подумал, что она тебя куда-то вытягивает?

– Безусловно. Такое для артиста унизительно.

– После твоего ухода из театра Пугачевой поговаривали, что тебя не устраивало положение «третьего номера», поскольку основную кассу там собирали сама Алла Борисовна и Владимир Пресняков-младший.

– Меня это немного заводило. Я самолюбив и хочу быть первым, а не каким-то еще.

– То есть слухи были небезосновательными?

– Да, по молодости лет я обладал тщеславием и другими похожими качествами.

– Сейчас в твоем характере таких свойств уже нет?

– По крайней мере я никогда не борюсь за место в концерте. Правда, ставят в основном последним. Несколько раз, помнится, оказывался в середине, но на следующем концерте организаторы уже исправляли свою ошибку. Сам я ничего не меняю. Поставили меня в начале – сами потом терпите. После меня артистам трудно выступать.

– Как ты думаешь, «Я не Рафаэль» может иметь успех на Западе?

– У нас уже десятки предложений: Индия, Лас Вегас, Атлантик-Сити, Сан Ремо, Англия… Сейчас подписываются контракты.

– Твоя мама так и не смогла выбраться ни на один московский концерт?

– Она сейчас серьезно болеет. Но я поставил ей в больнице спутниковую антенну, и она смотрела каждый вечер прямую трансляцию из зала.

– Какие взаимоотношения у тебя сейчас с Сергеем Челобановым?

– Очень уважаю этого исполнителя. Он талантливый аранжировщик и бесспорно – настоящий самородок.

– Но вы не общаетесь?

– Ну, почему не общаемся?

– Он не считает, что ты перешел ему дорогу?

– Я?! Да он же просто работал с Аллой Борисовной. У него был контракт на три года, который закончился. Теперь Сергей Васильевич – самостоятельный, популярный артист. Он же никогда не являлся, как говорится, женихом, что ли, или любовником Пугачевой. Это был ее коллега, и все. А то, что народ додумывает, так мало ли… У нас народ говорил когда-то, что Лещенко и Толкунова – брат и сестра. Ну и что? Отношения с Челобановым абсолютно нормальные. Недавно вот вместе отмечали первое воскресенье весны. Он приходил со своими друзьями.

– Ты как-нибудь объяснял свою женитьбу родителям?

– Ничего я им не объяснял. Во-первых, я самостоятельный человек, а во-вторых, они современные люди. И потом, это опять-таки личный вопрос. Ты сам-то во все это веришь?

– Ну, если мы сейчас начнем об этом говорить, пожалуй, вечера не хватит. У меня есть, скажем так, свое мнение на этот счет…

– А-а… То-то же. Я и сам не до конца верю в то, что происходит, но пусть оно происходит. А мои женщины, мои поклонницы могут не переживать. Они всегда останутся для меня родными. Я пел и пою только для них. Женщины – очень тонкие и чуткие натуры, каждый вечер, выходя на сцену, я думал, что найду ту, которая станет главной в моей жизни.

– И все эти годы у тебя была настоящая, большая любовь к Алле Борисовне?

– Да. Любой мужчина, если он нормальный мужчина, должен мечтать о женщине.

– Твоя долгая дорога к Пугачевой триумфально завершилась, а если когда-нибудь придется отправиться в обратный путь, будет трудно?

– Все-то ты копаешься в личной жизни. Я сам в ней ничего не понимаю, не знаю, где правда, где ложь. Я человек противоречивый, ищущий новые ощущения, переживания.

– Где ты сейчас живешь?

– Где, где – в доме. В своем…

– На один концерт ты приехал на «Линкольне», на другой – на «Вольво», на «Овацию» пришел в немыслимо дорогой шубе… народ поражает нескрываемая роскошь твоей жизни…

– Да, я богат. Но жуткий транжира. Много денег трачу на благотворительность. Не могу видеть бедных людей. Если встречаю таких, отдаю им все, что есть в карманах. У меня хватает денег на то, чтобы ни в чем себе не отказывать. Люблю красивую жизнь, ибо жизнь одна. Могу на сцене быть очень скромным, но в жизни артист должен чувствовать себя артистом. Чтобы окружающие, увидев его, так и говорили: «О! Вот пошел артист!».

– А что такое твоя благотворительность?

– Все. Дело не только в деньгах, существует еще моральная помощь.

– И кому ты помогаешь?

– Людям. Тем, кто меня просит.

– К тебе можно подойти и сказать: «Филипп, мне чего-то денег не хватает, помоги»?

– Можно.

– Такое случается?

– Постоянно. Мои друзья и коллеги знают, что я очень щедрый человек.

– По прошлым выступлениям мне показалось, что ты, кроме того, достаточно вспыльчивый и даже злой. Прямо за кулисами мог уволить за какой-нибудь прокол, скажем, звукорежиссера или осветителя.

– Да. Но я не злой, а справедливый. Если и повышаю голос на кого-то, то заслуженно, и все об этом знают. Я выхожу на сцену. Я! Меня станут обсуждать и оценивать зрители. Чтобы все было нормально, люди, работающие со мной, должны выполнять свои обязанности на сто процентов. А когда я как артист работаю на все сто, а кто-то в команде трудится вполсилы – происходят увольнения.

– Сейчас поклонники обсуждают, какого цвета у тебя стали глаза. Я что-то не заметил в них существенной перемены с момента нашей предыдущей встречи.

– Коричневые или синие? Да они у меня от света зависят.

– А от 15 тысяч долларов, о которых пошла речь?

– Ну народ, что с ним сделаешь?.. Или с вашим братом, журналистом? У меня глаза просто хамелеонного цвета.

– Пока мы с тобой разговариваем, рядом все время стоит охранник, а у входа в гримерку – еще двое. Раньше их у тебя вроде не было. Это что – подарок супруги?

– Нет. Это моя охрана.

– Зачем она тебе?

– Ну как же? Время у нас смутное, беспокойное.

– Что, возникали ситуации, когда приходилось прибегать к услугам телохранителей?

– Пока не приходилось. Люди меня в принципе знают и уважают. Но ведь и ненормальные порой встречаются. Джона Леннона-то убили…

Хотя покушение – это такое дело, президентов вон убивают, и охрана не спасает. Однако, когда рядом с тобой нормальные ребята, жить все-таки спокойнее.

Весной 1994-го вокруг четы Пугачева-Киркоров заметные инфоповоды возникали каждые две недели. 15 апреля Алла отмечала свое 45-летие. По такому случаю компания «Мороз-рекордз» начала готовить антологию пугачевских альбомов, убеждая певицу ничего не переписывать (а она хотела), и сохранить оригинальные варианты записей. 30 апреля – 27-й день рождения Филиппа совпал со смертью его матери. После такого фатального контраста, 15 мая, супруги венчались в Иерусалиме. А спустя полмесяца вернулись в Москву выступить на заключительном концерте лауреатов премии «Овация» в Кремле, где у Пугачевой нашелся час для разговора со мной:

– Похоже сейчас вы неохотно общаетесь с прессой?

– Я вообще сравнительно не часто даю интервью. Но, к сожалению, иногда без моего разрешения публиковались якобы мои, а на самом деле выдуманные интервью, в которых содержалось много лжи. Я стараюсь готовиться к таким беседам, поскольку свято чту профессию журналиста и сама когда-то хотела стать журналисткой. Порядочность и этика в этом деле обязательны. Ты можешь любить артиста или нет, но лгать о нем читателям – ненормально. Уважаю тех, кто даже ругая, критикуя, способен смотреть в суть вопроса, а не только сводить счеты, пользуясь абсолютной властью прессы.

– Чем вас привлекала журналистика?

– Тогда я не собиралась быть певицей, но внутри меня сидело желание иметь такую профессию, которая позволяла бы встречаться с новыми людьми, знакомиться с интересными судьбами. Мне не хватало условий для раскрытия собственного «я», не хватало общения. Сцена помогла. А журналистика – тоже своего рода сцена.

– Не пугало, что придется быстро сделаться конформистом, подчиняться цензуре, писать так, как скажут?

– Таких опасений не испытывала, полагаясь на свою абсолютную внутреннюю свободу.

– Не факт, что вам дали бы ее проявить.

– В том возрасте я была рисковая и понимала, что журналистика – удел именно таких людей: смелых правдолюбцев. Я же говорю, что очень свято относилась к этой профессии. Она была для меня вершиной чего-то такого!..

– На сцене вам удалось сделать все так, как хотелось, или, несмотря на внутреннюю свободу, перед некоторыми препонами приходилось отступать?

– К сожалению, удалось, конечно, не все, что хочется.

– А что хочется?

– Начинаю понимать это только сейчас. С годами, с опытом задумываешься: что ты, собственно, сказала, так ли сказала и все ли? Меня считали безоглядной певицей, и, наверное, по сравнению с другими, это действительно была безоглядность, но теперь осознаю, что многое все-таки делала с оглядкой. Время диктовало свои условия.

Мне выпала такая визитная карточка, как «Арлекино» – певица-актриса, о чем я в принципе не жалею. Однако в первую очередь я – музыкант, и, чтобы полностью раскрыться, в то время мне недоставало и технических возможностей, и многого другого. Поэтому сегодня я мечтаю переписать все, что спела, но другим голосом, с иным, более опытным, видением мира, с лучшим саундом. Прежде всего хочется обратиться к тем песням, которые считаю эпохальными в своей жизни. Иногда, кстати, слушаю свои старые пластинки и удивляюсь: чего же на мне так затащились? Как это я столько продержалась?

– Не понимаете?

– Кажется, понимаю. Но тем, кто начинает сегодня, наверное, это трудно понять. Необходимо знать то время, историю. Кроме способности петь на сцене еще очень нужна способность выживать.

– Вам хочется переделать старые вещи. А как же слухи о том, что у Пугачевой уже совсем не тот голос, что сейчас в основном звучат ее ранее записанные фонограммы?

– Наоборот – голос у меня даже развился. Сейчас бы мне и попеть.

– Серьезно?

– Конечно, о чем разговор! Просто я запустила всю студийную работу, поскольку долгое время пою живьем, и иногда для телесъемок, где необходимы именно фонограммы, приходилось использовать старые записи. Как-то даже получила от этого огромное удовольствие – вспомнила «Надо же…», «Птица певчая» и так далее.

– Буквально полчаса назад услышал здесь, за кулисами: «Да-а, стареет Пугачева, такую попсу погнала. За молодняком надеется успеть».

– Прекрасно, давайте так и рассуждать. Что, я не человек? Не певица? Разве у меня не может быть различных периодов в настроении, в жизни? Да, старею и хочу попробовать что-то новое, но без огласки сделать этого не могу. Все мои поиски, эксперименты происходят на публике, и, конечно, в ответ можно услышать разное. Молода ли я душой, стара ли я внешне – не главное. Я остаюсь актрисой и стараюсь высказываться так, как чувствую на сегодняшний день. Ошибки, повороты судьбы – неизбежны. Но я считаю, это – путь художника.

– А интересно ли после «Зеркала души», после шекспировских сонетов, цветаевской лирики обращаться к нынешним шлягерам?

– Очень, очень интересно. Поиск, оказывается, – большой стимул. И если раньше я себя не очень любила, то сейчас, напротив, стала любить себя в этой жизни. Два года тихо пыталась что-то сделать, но убедилась – долго так не получится.

– Чем было вызвано затишье? Внутренней депрессией?

– Да, была и депрессия.

– Почему? Устали от сцены?

– Нет. От этого не устают. Я устала… Даже нет, не устала, а что-то должна была додумать, переосмыслить или, наоборот, осмыслить. Такие периоды случались в моей жизни и раньше. Возможно, они были не столь заметны, но они были и наверняка еще будут. Думаю, это не только моя ситуация. Несколько поколений музыкантов на моих глазах волнами выкатывались на сцену и переживали то же самое. Не всем удалось это пройти. Кто-то ломался, впадал в дикую депрессию, спивался, кончал жизнь самоубийством, кто-то… Знаете, я пережила очень много трагедий своих коллег, и они наложили на меня свой отпечаток. Вот эти два года я все и переосмысливаю.

– Насколько правдив тот старый фильм с Пугачевой о Пугачевой – «Женщина, которая поет»?

– Ну, это фантик, а конфетка гораздо более горькая. Там художественные домыслы, в общем-то, близкие, достаточно близкие к жизни. Но по серьезному такое разве можно показать? Кстати, недавно я этот фильм пересмотрела. Ничего, очень мило – мелодрама такая, голливудская.

– Вы себе понравились?

– Ай, да я себе мало когда нравлюсь!

– Свой старый репертуар вы составляли самостоятельно или кто-то советовал?

– Нет, к сожалению, подсказок не было. Да я, собственно, никому и не доверяла.

– Еще одна реплика. Принадлежит, между прочим, известной певице: «У Пугачевой личная жизнь не складывается, вот она все об этом и поет».

– Ха-ха. Знаете, если бы я пела только о своей личной жизни, пришлось бы исполнять одни комедии или трагикомедии. Это же скучно, правда? Просто передо мной проходит очень много женских судеб, может, и судьба той певицы, которая это сказала, а я по жизни созерцатель и наблюдатель, где-то даже философ, психолог, и пою, конечно, не только о себе.

– Философ, психолог – откуда это взялось? Много читаете или читали?

– Да, раньше много. Может быть, даже перечитала.

– Что?

– Ой, все. Для меня оказалось очень важным знакомство с такими прекрасными людьми, как Володя Трифонов и Дима Иванов. Благодаря их подталкиванию, их вере, я, собственно, и стала певицей. По сути, они просто взяли меня за руку и сказали – пой. Они же формировали и мою личность. Не знаю, хорошо это или плохо, но в 16 лет они обрушили на меня те книги, которые только сейчас, по существу, стали доступными – Платонов, Кафка, Булгаков. Тогда за честь было уже просто их читать. Хотя я не совсем понимала даже «Войну и мир». Сейчас иногда перечитываю эти книги и вижу их совсем по-другому. Очень интересно. Порой, конечно, читаю что-то по рекомендациям. Обожаю серию «Жизнь замечательных людей». Нахожу там много любопытных параллелей.

– Может быть, уже видите себя в этой серии?

– Не знаю, не мне судить.

– А желание самой написать книгу не возникало? Ваша автобиография наверняка станет бестселлером. Кстати, для ее написания призовете на помощь кого-то из профессионалов или сделаете все сами: вы же мечтали стать журналисткой?

– Если писать, то, наверное, все-таки самой и писать честно, ничего не скрывая. Но такое время пока не пришло.

– Опасаетесь, что подобная книга повредит некоторым людям, или просто, как говорится, не созрели?

– Дело не в том, повредит она кому-то или нет. Сейчас я не смогу написать так, как желаю, – другое состояние. Возможно, когда наступит следующая депрессия, я это сделаю.

– Так спокойно ожидаете депрессию?

– Спокойно, потому что это нормально.

– Вы мать и даже бабушка, насколько вам близки эти состояния?

– Может быть, внешних атрибутов этакого материнства или бабуличества у меня нет, но, кажется, я неплохая мать. Думаю, дочь это подтвердит. Делаю для нее и внука главное – знаю, когда вмешиваться в их судьбу, а когда не стоит, когда помочь, когда нет. И главное – чем помочь.

– Кристина рассказывала мне, что у вас, несмотря на развод, в принципе нет какого-то глобального разрыва с ее отцом. Вы созваниваетесь и даже видитесь на встречах выпускников циркового училища. Но почему вы все-таки разошлись? Что вообще не устраивало Пугачеву в своих спутниках жизни? Или, наоборот, всех не устраивала Пугачева?

– Знаете, как ни парадоксально, я всегда на стороне своих мужей. Естественно у них были какие-то недостатки, но были и определенные достоинства, иначе я вряд ли могла бы их полюбить. Однако внутренне я была посвящена главному – сцене. Слава богу, они понимали это и не обижались. Но ведь таким образом я ими жертвовала, а это очень болезненно для любого человека, и приходилось расставаться.

– Вам кажется, вы разбираетесь в людях? Сразу определяете, зачем пытается познакомиться с вами тот или иной человек? Где лесть, а где преданность?

– Не знаю почему, но у меня такая способность с детства. Я вижу людей.

– То есть трагических ошибок не случалось?

– Нет.

– Вас злит, смешит или раздражает шумиха вокруг ваших отношений с Филиппом?

– Мы были готовы к этому. Хотя, конечно, не в такой мере. В душе надеялись, что люди все-таки отнесутся к этому правильно.

– А люди не поняли?

– Поначалу, да. Но опять-таки я могу это объяснить. Они действительно вправе были посчитать это трюком, рекламой. И мы не стали возникать. Жизнь покажет.

Жизнь отвела этому звездному союзу десятилетие. В 2005-м Пугачева и Киркоров перестали считаться супругами. Их медийное существование продолжилось параллельными курсами, а личные вопросы и проблемы расходились все дальше. У Аллы Борисовны еще и начались определенные сложности со здоровьем, пришлось делать кардиологическую операцию. На некоторое время она прервала свою публичную деятельность, а от СМИ отстранилась вовсе. Пятнадцать лет назад, летом 2006-го, в Юрмале, я уговорил ее на единственное большое интервью после «периода молчания». Тет-а-тет в гостиной огромного люкса отеля «Балтик Бич» мы общались более двух часов.

– Скажите, Алла Борисовна, что все-таки с вами произошло несколько месяцев назад, почему потребовалась срочная операция?

– Я долгое время ходила в предынфарктном состоянии, абсолютно о том не подозревая. У меня, видимо, сильный ангел-хранитель. Возможно, их даже два. Когда меня увидели врачи, они страшно удивились, что я еще жива и даже гастролирую. Я переживала бессонные ночи, боялась выходить на сцену, но не знала, что эти проблемы связаны с сердцем. Как-то в гостях один знакомый профессор посмотрел на меня и на следующий день буквально за руку отвел в госпиталь, где мне и сделали операцию, которая называется «стентирование».

– Болезнь – следствие конкретного стресса или, что называется, накопилось?

– Скорее всего, это наследственное. Хотя стрессов у меня столько… Да еще абсолютно неправильный образ жизни – то недосыпание, то недоедание, переедание, курение. Слава богу, я не пьющий человек. Это меня еще как-то спасало.

– Как не пить, это такой естественный процесс для артиста и российского человека?

– Знаешь, я, наверное, по молодости все выпила. В застойные времена без бутылки ничего не решалось. У меня всегда присутствовало легкое отвращение к этому, но приходилось пить. А если не пьешь, значит, ты хворый какой или подлюка. Благо сейчас никто не заставляет. Может, люди здоровее будут.

– Когда произошла вся эта медицинская ситуация, вы испугались?

– Да. Испуг – не то слово, паника была.

– Страх физического конца или что-то другое пугало?

– Просто кое-что не успела, это раз. Мне это нужно доделать, чем сейчас и занимаюсь. Второе – боялась, что, не дай бог, это случится на сцене, чего я совершенно бы не хотела. Потому что журналисты – ну не говорю, что именно ты, – все переврут. Скажут, она пьяная была, или еще что-то… А я не успею ответить и рассказать правду.

– А как же высокопарный стереотип: артист должен умереть на сцене?

– Ничего такого он не должен. Он должен жить на сцене.

– Судя по свежей информации Forbes, вы сегодня наша самая преуспевающая эстрадная артистка.

– Приятно. Хотя и не читала этот номер. Сколько они мне там денег приписали?

– 2,7 млн. долларов за 2005 год. Врут или правда?

– На самом деле меньше, честно скажу. Я в последние годы не много работаю. Только если уж совсем концы с концами не сходятся. И то не о себе больше думаю, а о своих музыкантах. Считаю, что должна где-нибудь найти дополнительный источник доходов, чтобы не попрошайничать на пенсии. Уходить с эстрады надо достойно, а я все равно уйду. Даже срок наметила – в 60 лет. Надо к этому времени подготовить себе прочную материальную базу. Хотя и не хочу до 60 лет в шоу-бизнесе париться. Не от того, что не могу. Просто концертная деятельность становится для меня тяжеловатой.

– Займетесь потом очередным бизнес-проектом вроде вашей именной коллекции обуви, парфюма или изготовления чипсов?

– Смешно сказать, но пока я по старинке просто экономлю и коплю, чтобы положить заработанные деньги в банк и на них жить.

– Как вы сейчас воспринимаете ваши прежние коммерческие затеи, которые, будем откровенны, не слишком удались?

– Это был опыт. Полезный. Сейчас понимаю, что в нашей стране надо заниматься бизнесом расширенным, что ли. То есть начинать с малого и последовательно увеличивать масштаб проекта. С малого я начинала, а на расширение у меня попросту не хватало ни сил, ни желания. Поэтому сейчас продаю свою чипсовую фабрику и вырученные деньги тоже отложу.

Тем не менее я ищу. Возможно, в будущем у меня будет бизнес ближе к творчеству, предположим, школа какая-то, продюсерский центр, обучение пению, имиджмейкерство, что-то такое. Это единственное, что я умею. Но, правда, мне и это за долгие годы уже так надоело, что иногда думаю, не лучше ли просто спокойно пожить, понянчить внуков… Не понянчить даже, а хотя бы проследить за их жизнью. В общем, без волнения смотрю в будущее, главное – немного подкопить денег.

– Пугачеву можно представить выступающей в заказном концерте?

– Пока нет. Но все возможно. Изредка я это делала и делала хорошо. Как правило, там собирались знакомые мне люди. У меня были очень закрытые выступления – для десяти человек. Обожала эти концерты. Они очень дорого стоили.

– Что за публика там была?

– Ну, неважно. Есть такие люди, у которых нет времени бегать по концертам. Они собирались в маленьком ресторане «Гранд Опера», жаль, что его уже нет, и я там пела.

– На ближайших выборах – в Госдуму и президентских – вы будете каким-то образом обозначать свои приоритеты и симпатии?

– Если увижу, что это надо и нет у меня ни тени сомнения в какой-то кандидатуре или партии, я, конечно, поддержу.

– Речь о ком-то из тех, кто входил или входит в СПС? Немцов, Хакамада?

– Хакамада – удивительная, эрудированная, интеллектуальная личность. Без таких людей дела не делаются. Обязательно должна быть такая Хакамада, должен быть такой молодой и рвущийся что-то делать Рыжков. Еще мне нравятся Сурков, Медведев. Я общалась с последним. Он конкретный человек, четко знающий, что делает. Есть перспективные политики, но их бы собрать в одну команду, а то они же все по разным углам.

– Представьте, в предвыборный список вносят вашу фамилию.

– Нет уж, спасибо. Я являюсь одним из не самых неприятных лиц нашего народа, и мне совершенно не надо добиваться власти. Я как раз должна смотреть за теми, кто там наверху, и помогать им советом. Но не в виде шута у трона.

– Вы воспринимаете чью-то редактуру в ваших программах, действиях или от и до все должно быть срежиссировано и исполнено лично вами?

– А кого слушать-то? Ужас в том, что все меня слушают. Я бы воспользовалась взглядом со стороны, будь у меня театрализованная постановка. Таким советчиком могла бы стать Галина Борисовна Волчек. Или Роман Виктюк. Сформировали бы целый мозговой центр. Но у меня еще нет такой программы. Нужно уйти из шоу-бизнеса и сделать какой-то спектакль – у Волчек или в «Ленкоме».

– Готовы переквалифицироваться в драматическую актрису?

– Да. Ведь не обязательно петь. Музыка может звучать и в виде фонограммы. Я мечтаю об этом. Выходишь на сцену, звучат твои песни, а ты просто молчишь. Люди видят, какие переживания были во время создания этой песни, что я делала, о чем думала. Озвученные картины. Вот раскрыла тебе тайну.

– В сентябре почти наверняка в Москву приедет Мадонна. Пойдете на ее шоу?

– Наверное, пойду. Хотя абсолютно четко представляю, что, как и зачем она будет делать. В отношении к делу мы с ней очень похожи. Не в отношении, скажем, спорта, умения держать себя в руках, это нет… Я больше Бетт Мидлер. Наверное, у Мадонны лучше обстоит дело с обменом веществ. Есть люди, умеющие себя держать, а я просто не могу. Спорт для меня – это кошмар, ужас. Хотя очень уважаю людей, которые им занимаются. В деревне Бережки, где у меня дом, третий год подряд проходят соревнования по триатлону, которые я открываю.

Что касается музыки, признаюсь тебе, я по нутру своему – рокерша. Настоящая рокерша. Другое дело, что мне выпал билет «женщины, которая поет», актрисы. Мне это понравилось. Я это делаю. Считаю, что программа «Избранное», хоть и давно она была, одна из жирных точек в моем творчестве. Дальше я тоже что-то делала, но это вряд ли столь ярко выраженная Пугачева, как в той программе. Если бы сейчас я начинала все сначала, не удивляйся, я была бы кем-то вроде…

– …Бонни Тайлер, Сюзи Кватро…

– Нет, Дженис Джоплин. Или хард-рок какой-нибудь исполняла. Мне надоела эта эстрадная утонченность.

– Странно, что до сих пор ничего не сложилось с вашим собственным театром – ни в бывшем кинотеатре «Форум», ни где-то еще. Столько артистов меньшего ранга добыли себе помещения под именные театры, студии, культурные центры в Москве, а у вас ничего нет…

– Мне все время что-то обещали, особенно под выборы. Выборы проходили, и обещания забывались. Наконец, я дождалась момента, когда мне начали отвечать: «Пожалуйста. Купите». Но поскольку я всегда работаю честно, то купить целое здание в Москве мне просто не на что. Квартиру в Майами для дочери я еще могла себе позволить, а мне уже после этого жилье в Москве купил бывший зять Руслан Байсаров.

– Судя по вашим отрывочным высказываниям в разное время, вы были вполне удовлетворены браком Кристины и Руслана. Хотя если внимательно присмотреться, то спутниками вашей жизни всегда оказывались люди несколько иного склада. Отнюдь не преуспевающие бизнесмены или странные богачи. И даже не сказать, чтобы очень сильные и самостоятельные личности…

– Руслан – не странный человек, а удивительно интеллигентный, и, кстати, он мне много помогает. И материально тоже. У людей его национальности сильно развито чувство уважения к родителям, в том числе к родителям жены, не важно – бывшей, нынешней. Он прекрасный отец для Дэни, и они по-прежнему друзья с Кристиной. А если что-то у них не сложилось на личном фронте, что ж, бывает. Я уважаю этого молодого бизнесмена и, в свою очередь, чем могу, ему помогу. Во всяком случае, сказать о нем где-то доброе слово – в моих силах.

– Ваше одобрение такого семейного союза не было подсознательным шагом подправить собственную судьбу? Мол, видишь, дочка, я всегда жила иначе, выбирала других, и вот сейчас такая «сильная женщина» в свои 57 вынуждена продолжать активно трудиться… Не повторяй мои ошибки…

– Нет, яблочко от яблони, как говорится… Мы с ней все всегда делаем только по любви. И живем, и творим, и ошибаемся. Никакого расчета, не дай бог!

– Конфликт с рукоприкладством, произошедший на публике и в вашем присутствии между Кристиной и Байсаровым, бульварная пресса, на ваш взгляд, сильно раздула?

– Конечно. Да, была ссора, которая, скажем так, поставила крест на семье. Но в семьях всякое случается.

– За неделю в Юрмале вы не выбирались из номера никуда, кроме концертного зала и виллы, где отмечали день рождения Игоря Крутого. Это связано с вашим состоянием здоровья или суета уже попросту скучна?

– Да, я не слишком люблю тусовки и выхожу, только если мне очень интересно или надо кого-то поддержать. Здесь я вообще никуда не выходила. Ежедневно требовалось выступать в прямом телевизионном эфире, а его я жутко боюсь с советских времен. Ничего не могу поделать, меня трясет, колбасит, я забываю тексты… А тексты мне не пишут, я должна сама их придумывать, потому что мои авторы говорят, что я это сделаю лучше них. К тому же врачи мне посоветовали на солнце не выходить, того, другого не делать. Выпить я не могу, съесть то, чего хочется, тоже. Так что лучше мне просто сидеть в тишине и морально готовиться к концертам.

– В застойные годы ваш концерт по центральному телевидению показывали раз в году – на Пасху, дабы предотвратить массовость крестного хода…

– Я знала это. Ужасно. Но я не могла ничего поделать. Снимался концерт, его не показывали, и когда уж рукой махнешь на это, он вдруг появлялся, именно на Пасху. Лапин (руководитель ЦТ в брежневские годы) поступал так, как он хотел. Потом наступило другое время. Крестный ход стали впрямую транслировать по телевидению, а у меня появились «Рождественские встречи», которыми я пыталась как-то реабилитироваться за то, что меня противопоставляли церкви и верующим.

– Вы сожалеете о чьем-то преждевременном уходе из жизни?

– Эх, милый, этих людей уже много. Уходят друзья в вечность. Я недоговорила со Смоктуновским – только начали. Недоговорила с Евстигнеевым, мои любимым артистом. Очень жалко Бодрова-младшего. Буквально накануне своего отъезда на Кавказ он мне звонил, что-то рассказывал, куда-то приглашал. Мне безумно нравился этот мальчик – как человек и творческая личность. Хотя я очень боялась фильмов – «Брат», «Брат-2». Чувствовала, что они очень черные.

– Год назад с вами повсюду появлялся известный цирюльник Сергей Зверев. Он даже пел посвященную вам песню, а теперь его что-то не видать…

– Он такой самостоятельный стал, независимый. Певец уже. Очень много заказов на него теперь поступает. Так что причесывает меня ныне другая замечательная стилистка – Белла Фурман. Надеюсь, она через полгода не запоет, хотя кто знает… (На правах автора книги позволю ремарку: стилистка Аллы не запела. Она в скором времени стала… моей женой Беллой Марголис). У меня многие запели. Звукорежиссер, клавишник, стилист…

– Вы как-то отслеживаете судьбу людей, считавшихся вашими фаворитами?

– Я даю им шанс, а чего мне их в дальнейшем отслеживать? Чтобы они думали, что я должна слюнявчик за ними носить, а они потом еще будут что-то странное говорить. У меня был случай, не стоит называть – с кем, когда я услышала в свой адрес: «Вот, потом будешь говорить, что это ты меня сделала…». Я после такого подумала, что лучше вообще в сторону отойти. Если уж попросят, то помогу… Сейчас есть очень интересный мальчик с «Фабрики» – Майк Мироненко, которому я хочу как-то помочь, запустить его на эти рельсы. Он нравится тинейджерам, юный совсем пацан. Но ведь выйдешь с ним, скажут: вот, она уже до внуков добралась. Не хочется лишний раз попадать в эту грязь.

– Пару недель назад на витебский «Славянский базар» вас провожал на вокзале Максим Галкин, а из Витебска в Москву – Филипп Киркоров…

– А чего ты меня не спросишь, кто меня провожает, когда их нет? Куда ж Филипп-то денется? Я ведь его с детства знаю. Когда он может проводить – провожает. Когда Максимка может проводить – провожает он. У меня не столь широкий круг общения, чтобы не дорожить такими проводами и встречами. Я как бриллиант – ценю хорошее отношение и стараюсь забывать плохое. Те люди, которые со мной идут по жизни хотя бы пять лет, для меня очень значимы.

– Ваш персональный железнодорожный вагон – просто нелюбовь к самолетам?

– Вероятно, в связи с моим сердечным состоянием я всегда плохо переносила взлет. И интуитивно чувствовала, что мне надо меньше летать. Вагончик простенький, хорошенький, но там очень широкая постель. Еще беру с собой матрас, свою подушку, чтобы высыпаться. Проводники у меня постоянные, я их знаю.

– Вы все-таки человек в большей степени одинокий или уединенный?

– Уединенный. Я не одинока. И, скорее всего, никогда не буду одинока. При всем желании. Даже ищу иногда одиночества, но… Не могу представить это состояние. Как я могу считать себя одинокой, когда у меня есть дочь, ее муж, внуки мои, Максимка, Филипп, ближайшие друзья, тот же Женя Болдин, который всегда придет ко мне на помощь. У меня брат родной есть, зрители мои, в конце концов. У меня просто есть люди, которым я могу позвонить, и они прибегут. Их немного. Это Илюша Резник, тот же Паулс. Нам порой и общаться специально не надо, для того чтобы знать, что мы вместе душою. И потом у меня есть рояль. Если буду совсем одинока, музыка меня не оставит.

Первый мой подробный разговор с Филиппом, после его расставания с Пугачевой, состоялся в старой московской квартире певца – на Земляном Валу (хотя к тому моменту он уже купил жилье и в Филипповском переулке, «где поселилась Алла»). Это был апрель 2007-го, накануне киркоровского 40-летия. Попивая «Кока-колу», Киркоров знакомо микшировал исповедальность с рассудительностью и перспективным политесом российских «нулевых», все меньше походивших на веселые российские «девяностые», когда развивался «главный роман его жизни».

– В прошлом году Игорь Крутой, объясняя твое отсутствие на очередной «Новой волне», сказал мне: «У Киркорова сейчас внутри выжженная земля».

– Он был прав. Крутой четко сформулировал то, чего я сам тогда не мог выразить. Не хотелось ни новых песен, ни новых проектов, ничего не хотелось. Душа была действительно как выжженная земля, и я благодарен ему за то, что он не стал в такой момент меня, что называется, тиражировать. Меня не нужно тогда было показывать по телевизору, мне нечего было сказать. Полное опустошение.

– Из-за сложных отношений с Аллой Борисовной?

– Безусловно, все сказалось: и развод, и скандальная история в Ростове, и творческий кризис, ощущение, что обо всем уже спето. Как петь о любви – я тогда не знал, поскольку у меня все разрушилось. А мне, чтобы петь, нужно чувствовать себя счастливым человеком.

– Предстоящий юбилей, насколько понимаю, тебе тоже особо отмечать не хочется. Или это из-за предрассудка «40-летие не празднуют»?

– Да, специально ничего отмечать не собираюсь. Не из-за предрассудков, конечно, а потому, что уже многие годы этот день омрачен воспоминанием о смерти матери, и праздновать как-то не получается. Грусть по маме я старался всегда затмевать работой и в день рождения обычно давал большие концерты. Но сейчас столько навалилось текущих дел, что не до концертов. Успел, правда, выпустить новый альбом For you… ко дню рождения, вот, пожалуй, и все.

Мыслями я уже в Финляндии, на предстоящем «Евровидении». Это ведь мой своеобразный дебют – композиторский, серьезная заявка. Что там у меня получится с Димой Колдуном – одни ждут с интересом, другие со злорадством, надеясь, что я провалюсь. Но меня заводит не столько это, сколько ответственность за Белоруссию, сложную страну, с непростым отношением к ней в Европе, и за молодого артиста. В общем, неровное сейчас состояние, молнии летают и в офисе, и дома. Дома я, кстати, провожу большую часть времени, сидя за компьютером. Всю жизнь бежал от этого. Освоил компьютер только в нынешнем январе.

– При этом ты один из главных героев Рунета. Как же ты раньше узнавал, что пишут о тебе в Сети?

– Честно скажу, гостевую книгу на своем сайте я закрыл, потому что не хотел читать всего, что про меня пишут. Я и газет практически не читаю. Иногда мне выборочно показывают какие-то материалы журналистов, с которыми я лично знаком, и, пожалуй, все. А заметки из серии «кто с кем ушел, кто пришел» загружают мой мозг. Абсолютно ненужная информация, и я ее игнорирую.

– А как же вопрос приснопамятной «розовой кофточки», ты же сам только что вспомнил о Ростове?

– Да, ситуация с «розовой кофточкой» для меня совершенно нестандартна. Это на меня не похоже. Нервный срыв, который мог произойти в любой момент при той бешеной гонке, в которой я участвовал на протяжении ряда лет. Такое могло случиться и не в Ростове, а в любом другом городе. Кому-то было надо раздуть ту историю до огромных масштабов. Это стало для меня хорошим уроком.

– То есть ты человек не ревностный, не вспыльчивый, не мстительный?

– Я ревностный, вспыльчивый, но никак не мстительный. По жизни у меня было достаточно встреч и ситуаций, которые могли меня озлобить, заставить жестоко мстить людям, причинившим мне боль, вынудившим испытать горечь потерь. Но сцена всегда служила неким «заземлением», на ней я освобождался от гнева и отрицательных эмоций.

– Есть люди, не считающие тебя благодушным, обиженные на тебя?

– Полагаю, существует лишь один человек, который из всего пройденного со мной пути помнит не 80 процентов позитива, а те 20, что кажутся негативом.

– Женщина или мужчина?

– Женщина. Она помнит лишь про рубцы, оставленные на сердце, а все хорошее почему-то забылось. Я же, наоборот, стараюсь запоминать только хорошее и иногда забываю даже причину ссоры, произошедшей накануне, но желание помириться у меня всегда присутствует. Пример тому хотя бы – наши взаимоотношения с Игорем Крутым. Как я мучился, когда мы серьезно поругались.

– Прожив с Пугачевой много лет, ты убедился, что эта женщина может принадлежать кому-то одному, тебе в частности, или чувствовал, что независимо от брачных уз она живет и поступает так, как хочет?

– Нет, думаю, в годы нашей совместной жизни она целиком посвятила себя мне, тому, чтобы я смог реализоваться и, возможно, воплотить какие-то ее неосуществленные мечты. Она, кстати, много таких неосуществленных замыслов реализует и в Кристине. Передает ее программам, ее образу то, что в силу обстоятельств когда-то не использовала сама.

Вся трагедия наших отношений с Аллой как раз в том, что я целиком и полностью завладел ее вниманием, и это многих вокруг не порадовало.

– Кристину тоже можно причислить к недовольным?

– Нет. Нас всегда считали дружным семейным кланом. Я и Кристину имею в виду, и Вовку Преснякова. Этакая мафия, в добром понимании слова. Близкие люди как раз радовались нашей сплоченности. Но, скажем так, внешняя среда, мягко говоря, сильно подгадила нашим отношениям.

– Ну да, многие считали, да и сейчас считают, наверное, что союз Пугачева – Киркоров был браком по расчету.

– Это нас как раз меньше всего волновало. Мы-то сами и все наши близкие отлично знали, как на самом деле все обстоит. По расчету можно прожить год-два, но не десять с лишним лет. Просто в целом копилась разная негативная информация о нас, и это угнетало.

– Все же это был равный брак или Пугачева являлась для тебя в большей степени мамой, чем женой?

– Любая жена для мужчины все равно в некоторой степени мать, а если еще и разница в возрасте присутствует… У нас же с Аллой еще и мистическое что-то вкралось, ведь мы венчались вскоре после смерти моей мамы. Алла – абсолютное воплощение любящей матери. Ее гениальность в том, что дома она максимально ретушировала свое величие, становясь трогательной и ранимой.

– Восприятие супруги как матери не развило в тебе некий инфантилизм?

– Никогда не был инфантильным мужчиной. Напротив, всегда был очень самостоятельным. Возможно, и это отрицательно сказалось на наших отношениях. Нужно было быть инфантильнее, тогда бы брак сохранился. Я настолько хотел доказать свою состоятельность по жизни, убедить всех, что достоин быть рядом с такой женщиной, как Пугачева, и тем, возможно, разрушил те хрупкие, чистые, нереальные отношения, которые у нас были.

– Пугачева – верная женщина?

– Конечно, верная. Для нее это принцип номер один. Она никогда не вступит в отношения с другим мужчиной, будучи в браке.

– А ты?

– И я верный. Я воспитан в семье, где это понятие культивировалось. Но к Пугачевой у меня с юности было настолько трепетное чувство, что и говорить не о чем. Я ее боготворил, хотя, возможно, ей это было и не нужно. Хотелось земного, а я все в космосе летал. Впрочем, давай не будем превращать разговор в исповедь по поводу наших отношений с Пугачевой, а то это начинает попахивать неким пиаром с моей стороны. Мне этого совсем не хочется.

Единственное, что добавлю, – любой женщине нужно внимание. Если она его чувствует, то никогда не уйдет. А когда она такого внимания лишается, то начинает смотреть в окно, и любой проходящий мимо странник, посмотревший в это окно, может завладеть ее вниманием.

– И такие странники тебя раздражают?

– Если сказать, что я равнодушно наблюдаю за личной жизнью Аллы, это будет нечестно. Конечно, я не устраиваю слежки, но, безусловно, ее частная жизнь, то, что с ней происходит, меня волнует. И равнодушно проходить…

– …мимо, например, Максима Галкина…

– Вот-вот, именно поэтому мне не хочется касаться этой темы. Все так упрощается. Да дело не в Галкине, Илье Резнике, Раймонде Паулсе, Майке Мироненко, Сергее Звереве. Всю жизнь вокруг Пугачевой роились умные, интересные, красивые, интеллигентные спутники. В одиночестве, без мужского внимания, она не пребывает. Поэтому вполне нормально, что сейчас рядом с ней Максим или Жванецкий, да разные люди, разные. Хорошо, что они заставляют ее улыбаться, смеяться, любое ее позитивное настроение для тех, кто ее любит, – счастье.

– Твой переезд в дом в Филипповском переулке – это стремление хоть как-то сократить увеличившуюся между вами дистанцию или здесь другой мотив?

– Для меня Алла – единственный друг в жизни. У меня других друзей нет. И то, как сложились обстоятельства с переездом, мне кажется нормальным. Давно хотел сменить квартиру на Земляном Валу, превратившуюся, в сущности, в склад музыкальных инструментов и моих концертных костюмов. В гардеробе или музее жить нельзя.

– Но надежды, что переезд что-то в твоей судьбе изменит, исправит, вернет, – нет?

– Надежды никакой быть не может. Чудес не бывает. Но к чему переезд приведет, с чего начнется моя жизнь там, на новом месте, не знаю, только убежден – все не случайно.

– Обручальное кольцо, смотрю, ты носишь до сих пор?

– Да, у меня есть свое, чисто киркоровское отношение к этому, но распространяться о нем не буду.

– Теоретически вторая женитьба Киркорова, не на Пугачевой, возможна?

– На мой взгляд, нет. Я не вижу рядом с собой другой женщины после Пугачевой. Не хочу обидеть всех остальных женщин мира, поскольку всю жизнь пел для них. Но, возможно, чтобы продолжать для них петь, я должен сохранить в себе ту единственную любовь своей жизни, которая меня заставляла делать какие-то вдохновенные вещи и будет заставлять впредь.

– После такого ответа, возникнет же вопрос, какой теперь станет твоя личная, интимная, в частности, жизнь?

– Возможно, я являюсь для кого-то секс-символом, но на самом деле меня всегда обходила стороной эта богемная жизнь, из-за постоянной нехватки времени: после концерта – спать, утром – самолет. Обычно ведь распутство идет от праздности, от безделья, а у меня никогда не было лишнего времени. Все мои сексуальные эмоции выходили на сцене. Меня порой уже не хватало ни на дом, ни на семью, ни на что-то еще. Это жестокая расплата за профессию, за то, что ты имеешь и отдаешь людям. Естественно, я не берусь загадывать на всю оставшуюся жизнь. Ничто человеческое мне не чуждо, и, наверное, какие-то романтичные встречи в моей жизни будут присутствовать, но ни в коем случае это не перейдет в откровенное распутство. Я совершенно другого склада человек. Поэтому и не пью, и наркотики не употребляю. Единственное – стал курить, и то в последнее время, и за это себя ненавижу. Да еще сейчас сел на диету (вот где мое распутство – в жратве, мой грех – чревоугодие), и мне теперь нужно как-то отвлекать свой мозг от еды.

– Прокомментируй предположения о том, что дорогущий автомобиль «Бентли» ты в свое время подарил Пугачевой, взяв кредит в банке под ее же имя?

– Со всей откровенностью, с чистой совестью, как на суде, заявляю – информация о взятом мною кредите не соответствует действительности. Никогда не возражаю, если критикуют мое творчество, но приписывать мне финансовые аферы, делать из меня жулика, иждивенца, альфонса, который живет за счет кредитов, взятых супругой, это не про меня. Никогда не жил за счет своей жены.

Никаких кредитов именем Пугачевой я не открывал, тем более на подарки самой же Алле. Существует известный салон в Москве на Третьяковке, в котором я расплатился за эту машину наличными деньгами. Оплачивал столь большую покупку частями. И никаких кредитов под «Бентли» не бралось. Это были исключительно мои деньги и мое право – подарить Алле на Новый год машину, о которой она мечтала. Причина – почему она ни разу на ней толком не покаталась, смешна и банальна. И домыслы: из-за чего она продала этот подарок, объясняются элементарно – водитель у Аллы Борисовны таких габаритов, что просто не помещался за руль «Бентли», поскольку перегородка, которая отгораживала там переднее сиденье от заднего, находилась очень близко к рулю. А я, со своими куриными, в этом смысле, мозгами, даже не задумался об этом, поскольку перегонял машину мой водитель, который в четыре раза меньше водителя Аллы Борисовны.

– Тогда следующая финансовая выкладка: брак Пугачевой и Киркорова дал трещину после провала мюзикла «Чикаго», куда семья вбухала колоссальные средства, взяв их опять-таки в кредит, а прибыль не извлекла…

– Да, «Чикаго» – дорогостоящий проект, под него действительно взяли кредит в банке, и дебет с кредитом у нас, вопреки ожиданиям, совсем не сходился. Поэтому мы объявили наше предприятие банкротом, закрыли мюзикл, а спустя полгода я спокойно отдал накопившиеся долги. Надо знать Пугачеву и меня, чтобы понять, что никакие финансовые проблемы не могли бы послужить разрушению наших отношений. У нас были времена и похуже. Когда нам нечего было есть, когда мы остались у разбитого корыта. Ну, это образно говоря. Не то чтобы мы с голода умирали, но мы реально остались без денег вообще. Когда случилась история с «Властилиной». И мы, подтянув пояски, переживали тяжелейший финансовый период. Он нас как никогда сплотил, и, пожалуй, то был лучший отрезок нашей жизни.

– Алла без радости воспринимала некоторые твои поступки, вот хотя бы затею с «Чикаго», а ты мог себе позволить высказать недовольство какой-нибудь ее особенностью, предположим, страстью к казино?

– Прекрасная, милая, типично женская страсть. В Америке она почему-то ни у кого не вызывает особых эмоций. Сколько раз мы приезжали в Лас-Вегас, Атлантик-Сити – сидит интеллигентная публика, кайфует у игровых автоматов. Это милое времяпрепровождение, адреналин, а совсем не рулетка, не покер – обычный аттракцион.

– Некоторые известные в шоу-бизнесе люди считают, что Алле Борисовне именно из-за увлечения игорными заведениями приходится до сих пор концертировать и говорить о том, что на безбедную старость ей пока не хватает.

– Опять это кулуарные сплетни, легенды о том, что Пугачева просаживает в казино миллионы. Алла очень рассудительный в финансовом плане человек. Когда она позволяет себе редкие, подчеркиваю, редкие вылазки в казино, то речь ведь не только об игре. Там прекрасная клубная система, люди встречаются, разговаривают на разные темы, и папарацци не заглядывают им в рот. А потом, почему все время говорят о проигрышах, Алла ведь очень фартовая и часто выигрывает!

– А ты себе можешь позволить не концертировать? В казино ведь не играешь и, возможно, уже вполне богатый человек?

– Тут, как известно, все относительно. По сравнению с Майклом Джексоном я – нищий, а по сравнению с артистом, скажем, новгородской филармонии я просто Роман Абрамович. Я не играю в казино, но очень много денег трачу на одежду, например. Я – артист и должен постоянно удивлять.

– Каким образом ты оказался на 30-летии нового президента Чечни Рамзана Кадырова, ты с ним дружен?

– Он пригласил меня как артиста, и могу лишь сказать, что у него хороший вкус, если он позвал на свой юбилей Киркорова. Мне было лестно. А почему ты спрашиваешь именно о Кадырове? Меня в свое время приглашали и Кучма, и Назарбаев. Я летал на Иссык-Куль, где проходила свадьба его дочери. Меня тогда спросили: сколько я хочу за это денег? Я ответил: мне не надо за это денег, я могу себе позволить просто выступить по приглашению президента на столь знаменательном для него событии. Для Кадырова тоже пел бесплатно. Мне этот человек симпатичен.

– А каким был ваш диалог с Путиным и его супругой, когда они пришли к тебе за кулисы после сочинского концерта?

– Это был искренний, душевный монолог Владимира Владимировича, в котором он высказал симпатию к тому, что я делаю. Благодарен президенту уже за то, что в отличие от куда менее значительных персон и олигархов он лично пришел за кулисы, а не пригласил артиста в свою ложу.

– В мае отметит свое 50-летие Юрий Шевчук, не хочешь, его поздравить?

– …Юбилей – это ж праздник… Кстати, я ведь году в 98-м пришел на его концерт, кажется, в Донецке и даже заглянул за кулисы, но он там так сильно на кого-то ругался, что я передал цветы через его помощника и ушел. Это личность. Противоречивая. Личность, которая повесила на меня очередной ярлык – «фанерщика», несправедливо повесила, представив всей стране запись из телепрограммы «Песня года», где все поют под фонограмму. Но в то же время я возил с собой в туры трейлеры со звукоаппаратурой и на сольных концертах всегда пел «живьем». Но, видимо, Юрий Юлианович не смог пережить, что Филипп Киркоров в «его Петербурге» дал 30 концертов подряд в зале «Октябрьский» и попал в Книгу рекордов Гиннесса, и вот буквально через месяц он выпустил в эфир эту техническую запись телесъемки, подчеркиваю – теле. Пусть это останется на его совести. Столь неколлегиальный поступок осудили тогда его же коллеги по цеху. Как Телец Тельцу, в канун своего 40-летия и его 50-летия, хочу сказать Юрию Юлиановичу, что прощаю его и желаю ему быть добрее. Судя по тому, что в последнее время он никого особо не хает, компромат не собирает, наверное, он уже подобрел. С одной стороны – это хорошо, а с другой – это, наверное, возрастное…

Клиповое «Поколение». Младшие: Бондарчук, Михалков, Кеосаян

Во времена, теперь уже весьма далекие, дети известных наших кинорежиссеров целой плеядой ступили на стезю своих отцов. Будучи, видимо, абсолютно уверенными в династийном характере данного ремесла, они ни на секунду не усомнились и в собственных радужных перспективах. Ребятам повезло. С эпохой. Прими они свой творческий старт в 70-х – начале 80-х, пришлось бы помыкаться в поисках форм самореализации и с превеликим трудом выходить из тени вообще и из родительской тени в частности. Но они – младшие Бондарчук, Михалков, Кеосаян и другие – начали созидать аккурат в момент прихода клипмейкерства в Россию, а заодно и появления у нас телерекламы. Режиссерский труд на этой ниве оказался благодарнейшим занятием, приносившим моментальные дивиденды и популярность.

Не успел гикнуться СССР, как потомки культурно-партийной советской номенклатуры (в сущности, те самые «мальчики-мажоры», которых воспел Юрий Шевчук) стали бодро и прибыльно лепить новую арт-реальность. В основном это были москвичи (как и я) из моего поколения. Следить за их порывами, и, словно по щелчку пальцев реализующимися замыслами, в ту пору было любопытно. Отчасти у них получалось быть теми, кого сегодня называют трендсеттеры.

В 1992 году нынешний режиссер-«единоросс» Федор Бондарчук, нынешний успешный ресторатор Степан Михалков и будущий со-основатель «Русского радио» Сергей Кожевников создали компанию «Арт Пикчерс», которая из «первой в стране частной фирмы видеоклипов» вскоре разрослась в притягательную структуру, условно напоминавшую российский вариант легендарной уорхоловской «Фабрики», возникшей в Нью-Йорке тридцатью годами раньше. «Арт Пикчерс» прозорливо застолбила за собой бренд «Поколение» и под таким названием вскоре после своего рождения запустила первый Московский международный (!) фестиваль видеоклипов (он проводился зимой), к которому через пару лет добавился музыкальный фест «Поколение», проходивший в сентябре. Продюсером фестиваля стал еще один «мажор», внук экс-члена Политбюро ЦК КПСС и ведущий главной на тот момент телелотереи «Лотто-Миллион» Степан Полянский.

К офису «Арт Пикчерс» на столичном Комсомольском проспекте, как и к «Поколению», тянулись начинающие музыканты и те, кто уже имел сценический опыт в советские годы, но хотел «переформатироваться» в «эпоху свободы» и новых возможностей. Фестиваль, одновременно являвшийся конкурсом, ежегодно формировал дружественно-модное жюри, которое мог возглавлять, скажем, братский всем блюзмен Серега Воронов из «Кроссроудз» и «Неприкасаемых» или знаменитый создатель «Цветов», внук еще одного члена Политбюро – Стас Намин. Победителю, кроме «золотого яблока», презентовали разные спонсорские призы (спонсоров у такого привилегированного «поколения» всегда находился целый список), а также бесплатную съемку клипа от «Арт Пикчерс» – заманчивая опция в тот период. Имена ведущих клипмейкеров, а к ним, помимо «режиссерских детей», относились еще несколько удачливых ребят – Сергей Кальварский (сын известного композитора Анатолия Кальварского), возглавивший питерский филиал «Арт Пикчерс», Роман Прыгунов (сын популярного актера Льва Прыгунова), Михаил Хлебородов со своим Red Video, экс-манекенщик дома моды Славы Зайцева и нынешний худрук московского театра «Модерн» Юрий Грымов – раскручивались на уровне имен поп-звезд. Когда у «Поколения» появился со-организатор – компания Biz Enterprises, ведомая бывшим комсомольским функционером и заматеревшим деятелем шоу-бизнеса Борисом Зосимовым, стало совсем знатно. На фесте сформировали уже два жюри, в которые входили Роман Балаян и Людмила Гурченко, Валентин Юдашкин и Валерий Плотников, Артемий Троицкий и Константин Эрнст, Илзе Лиепа и Дмитрий Дибров, Юрий Николаев, Дмитрий Месхиев и еще много селебритис из разных областей искусства. Среди конкурсантов появлялись те, кто становился «мемом на час», вроде рэпера Мистера Малого с его доходчивой установкой «Буду пАгибать молодым» (сколько просмотров мог бы собрать этот питерский парень Андрей Цыганов, наступи уже тогда в РФ эра интернета), лидеры нового клубного андеграунда: «Два самолета», «Мегаполис», «MF-3», «Свинцовый туман», «Ногу свело», «Квартал», «Препинаки», Tequilajazzz или достигший позже стадионного масштаба «Сплин», а также оригинальные женские лица постсоветской музыки – Лика Стар, Алена Свиридова, Линда…

Атмосфера «Поколения», его тусовка показательно резонировали с эпохой за окном. Посреди незнакомого россиянам прежде океана возможностей и кризисного становления новой страны – оазис молодого гламура с полным отрывом и амбициями завтрашней элиты. Одних он съел, для других стал базовым стартапом. Но тогда в оазисе том на равных зажигали все, кто туда попал. «Поколение» качало по моднейшим местам обуржуазивавшейся Москвы – из «Сохо» и «Пилота» в «Арлекино» и ЦМТ на Красной Пресне, из «Манхеттен-экспресс» в «MS MAX» и МДМ. Те, кто не имел личных приглашений на главные мероприятия феста, но хотел быть причастным к престижным ивентам, платили по 400–500 долларов (жгучие суммы в первой половине 90-х), чтобы попасть туда, где с улыбкой вполлица объявлял лауреатов и программу вечера мхатовский делегат Игорь Верник. Где шарм party «подсвечивался» стильным саундом «Морального кодекса» и блеском Натальи Ветлицкой. Брутальность разных оттенков привносили Гарик Сукачев и Богдан Титомир. «Самой сексуальной леди» объявляли Кристину Орбакайте, а у мужчин того же признания удостаивался ее муж – Пресный (то бишь, Володя Пресняков). Павел Ващекин приходил порой с кем-то из моделей своего агентства «Ред Старс». И разнообразный алкоголь лился обильными ручьями, и выносили декорированные торты размером со столы для пинг-понга. А основному «ядру» общества было плюс-минус в районе 25. Поэтому дополнительно устраивали «поколенческие» турниры по футболу, в одном из матчей которого я, помнится, сделал хет-трик, а в команде со мной, кроме разных музыкантов и клипмейкеров, играли молодые артисты из только что образованного «Квартета И». К слову, матч тот проходил сентябрьским похмельным утром 1994-го в районе Яхромы, куда музфест «Поколение» приплыл на теплоходе «Николай Карамзин». Плыли ночью, затарив трюмы провиантом от прославленного тогда своими «летящими окорочками» и прочей телерекламой «Союзконтракта». То была антитеза «поколенческой» же роскоши, почти киношная, отвязная «ночь на корабле», где одну палубу занимали длинные столы заставленные (словно на пикнике у реки) пластиковыми тарелками с крупной нарезанной снедью, горами вовсе не резанных батонов хлеба, салатами в тазах, и батареями литровых бутылок водки. Те, кто сомневался, что хлебосольство продлится целые сутки, буквально ящиками растаскивали по каютам еду и питье, для продолжения банкета в приватной обстановке. За обычную минералку (ее оказалось меньше водки) организаторам акции вскоре стало тревожно, ибо запас иссякал, и тогда у выхода из корабельного ресторана, противостоять «несунам», поставили настоящего милиционера! Это усиливало колорит гулянки, венцом которой был концерт до рассвета на сцене, сооруженной почти возле капитанской рубки. Завершала его в какой-то степени взращенная «Поколением» звезда – Алена Свиридова. А утро продолжалось пивом, шашлыками и футболом… Это была российская юность, искрящие «девяностые». Они отпечатались в разговорах тех лет.

В 1993-м, 26-летний Федор Бондарчук в офисе «Арт Пикчерс» (к которому вела подсвечивающаяся дорожка, на входе дежурили охранники, а внутри зеленел сукном приличный бильярд и поблескивали холодильники с немецким пивом) говорил мне так:

– В новогоднюю ночь во Дворце Молодежи вы собрали «Поколение-93». Разве его олицетворяла пришедшая публика?

– В МДМ, конечно, было не совсем так. На нашем летнем фестивале, где выступали молодые, малоизвестные группы, игравшие достаточно новую музыку, все более соответствовало замыслу. А сейчас явилась куча людей, не особо относящихся к новому поколению. Я много об этом думал, хотелось даже изменить название фестиваля, но мы все-таки остановились. Надо понимать, что без пафосной тусовки сегодня не обойтись, ничего не сделать, а идея «Поколения» все равно хорошая. И на очередном летнем фесте мы, вероятно, что-нибудь исправим.

– Федь, а какое оно вообще-то – «Поколение-93»?

– Кажется более работоспособное и свободное. Сужу хотя бы по тем профессиональным областям, в которых варюсь сам, – создание видеороликов, кинематограф. Мы даже хотим провести какую-нибудь совместную акцию с молодыми кинорежиссерами, с Валерием Тодоровским, Денисом Евстигнеевым, Дмитрием Месхиевым. Они тоже новое поколение.

– Как-то так получается, что из нового поколения сейчас преуспевают в основном дети известных родителей: Бондарчук, Михалков, Табаков, Евстигнеев, Кеосаян, Тодоровский и т. д.? Что, блат все еще силен?

– Отнюдь. Об использовании фамилии можно было говорить раньше. Тогда протекция помогала даже заиметь статус единицы на «Мосфильме», и ты получал возможность снимать на казенные средства фильмы, не особенно заботясь об их уровне.

Сейчас речь всегда заходит о больших деньгах, и не один добрый дядя не даст их тебе лишь потому, что ты – сын Бондарчука. Однако, почему среди лидеров оказалось так много детей известных родителей – для меня загадка. Как-то случилось все в один прекрасный момент.

– В какой момент? Когда вы все познакомились?

– Да знакомы-то мы с детства. А вот результаты нашей совместной деятельности стали вырисовываться года два назад.

– Не потому ли ты решил всем этим заниматься, что дело довольно прибыльное?

– Доход приносят производство рекламы или вещи, вовсе не относящиеся к съемкам. А на клипах я не зарабатываю. Причем такой же позиции придерживаются все в нашей галерее, и даже те, кто в нее не входит. Миша Хлебородов, например. Когда он делал «Розовый фламинго» со Свиридовой, для съемки под водой пришлось вообще свои деньги вкладывать, ибо все отпущенные по смете были истрачены, а губить отличную идею не хотелось. У меня та же история произошла при съемках клипа Линды «Игра с огнем». Все говорят: «Клевая, богатая работа», а нам с оператором пришлось даже от гонораров отказаться. Кстати, не помню уже, когда за музыкальный клип гонорар получал.

– Как к твоей деятельности относится отец?

– Раньше мы обсуждали с ним каждую работу. Его это интересовало. Теперь он наблюдает то же по телевидению и остается не в восторге от увиденного. Ты никогда не пробовал с утра до вечера провести время, тупо уставясь в телевизор? Я поэкспериментировал недавно, пока болел. Три дня без видео просидел у экрана, просматривая отечественную телепрограмму. На две трети это наворот такой безумной пошлости и низкого качества, что даже удачная реклама или клип рискуют потеряться в море туфты. Поэтому отец сейчас называет все происходящее свистопляской, хаосом, безвкусицей. Хотя, когда я показываю ему свои работы отдельно, он относится к ним по-другому.

– Ты никогда не конфликтовал с ним по нравственным вопросам? Не говорил, что с твоей точки зрения в том или другом случае он заблуждался, ошибался, поступал не совсем искренне?

– У нас не было подобных разговоров. Меня не посещают сомнительные мысли и терзания от того, что мой отец в чем-то поступал неправильно. И вообще все, что касается отца, я сопровождаю фразой – без комментариев.

– Именно такой ответ вызывает недоверие и дополнительный интерес. Прости за дотошность, но, скажи, отчего Сергей Федорович, так любящий родину и переживающий за ее судьбу, довольно прочно ныне обосновался в Швейцарии?

– Оттого, что ему 73 года. И, поверь, сейчас бороться, что-то доказывать ему совершенно не хочется. Он потому и интервью не дает. Его сегодня больше волнуют творчество и семья, а не мышиная возня вокруг его имени.

– Образы для клипов ты наверняка черпаешь не из текстов песен. Тогда откуда они берутся и чем являются – полной импровизацией или есть сценарий?

– Сценарий в большинстве случаев существует. Если решать, куда что поставить, только придя в павильон, вылетишь в трубу. Иногда замысел клипа рождается даже безотносительно к конкретной песне.

– Сколько времени примерно создается клип?

– Два-три дня занимают съемки и от одного до десяти дней – монтаж.

– Всего-то! Как же тогда понимать некоторых артистов, которые на вопрос о том, чем они в настоящий момент заняты, отвечают: «Работой над клипом»?

– А-а! Это значит, они воду мутят, то есть либо спонсоров обрабатывают, либо декорации монтируют. Мы, например, для Лики Стар декорации два с половиной месяца строили.

Вообще это очень многозначительное выражение. «Работать над клипом» можно и ничего не делая. Ну просто решили люди ролик снять, а ничего нет – ни денег, ни студии, они сидят и бухают…

– А те, кто деньги дает, что имеют с этого?

– Да так… Многие просто тщеславие собственное удовлетворяют. Деньги дадут, а потом могут, допустим, к Пресному подойти и спросить: «Ну, как дэла, Володэнька?».

– На «Арт Пикчерс» средства изыскивались таким же образом?

– Не совсем. Наши друзья-художники открыли этот подвал, а потом мы полгода отсюда не вылезали. Все здесь отделывали, обустраивали, зато теперь…

– Охрану завели оттого, что «наезды» часто случаются, что ли?

– Да нет. Кому надо, тот в курсе, что и кто здесь. Это на всякий случай, от совсем уж каких-нибудь залетных предостеречься.

– От тех, которые не знают, кто стоит за Бондарчуком?

– Ну, можно и так сказать.

– Федь, а чем ты кроме своей работы увлекаешься?

– Смотрю видеофильмы. Причем любые. Плохие, например, очень люблю смотреть. Неважно, советские или зарубежные. Могу выдержать по 12 фильмов в день.

– Но есть те, что ты смотришь не как профессионал, а так, для души, для сердца?

– А я все смотрю для души. И плохие тоже. Раньше, когда время было, еще рисовал. Но сейчас некогда этим заниматься. Как, впрочем, и книги читать. Сейчас такое состояние, что хочется везде успеть, никуда не опоздать.

– Успеть что?

– Успеть воплотить все свои проекты. Снять полнометражное кино, самому сняться у Степы Михалкова, поработать с Ваней Охлобыстиным, сделать несколько роликов, организовать пару фестивалей (один – на Карибских островах), в Москве устроить выставку. Есть и еще кое-какие замыслы.

– А чего ты так торопишься?

– Если расслабиться, можно очень быстро «слить воду» – потерять форму. Мы же, знаешь, сколько уже не отдыхали… Все как загнанные лошади, но так и нужно работать. Американцы гениально это делают. Шесть дней в неделю пашут чуть ли не по 24 часа в стуки, с одним выходным, и так месяц-другой. Съемки закончились, и вся группа заболевает: у кого температура, у кого зубная боль.

– Стремишься к подобному совершенству?

– Конечно.

– Но ведь такая работа, как правило, очень механична. Думать-то когда?

– А вот когда болеешь, тогда и думаешь.

Со Степой Михалковым, в марте 1994-го мы пили кофе в одном из павильонов «Мосфильма», где снимался очередной рекламный ролик…

– Твой друг и коллега Федя Бондарчук как-то сказал мне, что пессимистично смотрит в будущее клипмейкерства, поскольку средств на реализацию хороших музыкальных видеопроектов с каждым днем находится все меньше и, вероятно, вскоре вашу профессию будут спасать только рекламные ролики. Согласен?

– В общем-то, согласен. Уже на данном этапе реклама практически вытеснила музыкальные клипы. То ли у музыкантов и продюсеров деньги кончились, то ли что-то еще, но нам сегодня приходится снимать только рекламные ролики. Хотя и этим заниматься все сложнее. Несмотря на то, что рынок растет, наметился какой-то упадок. Появилось большое число рекламопроизводителей, работающих некачественно, но дешево. Что, кажется, большинство заказчиков устраивает. Ты же видишь – эфир забит совершенно ужасной по качеству рекламой, рассчитанной на люмпенов, на зомби, на тех, кому абсолютно все равно, как это сделано, которым нужно лишь вдалбливать сто раз в день одну и ту же информацию.

Мы же делаем рекламу на высоком художественном уровне, и потому, конечно, она дорогая. К сожалению, это приводит к потере ряда заказчиков. Кроме того, мы придерживаемся принципа: работая с крупными фирмами и концернами, не потакать их рекламным агентам, которые стараются подписать контракт только в том случае, если он приносит им личную выгоду в виде процентов от заказа. Никаких процентов они получать не должны, поскольку являются не независимыми агентами, а сотрудниками этих фирм, где им за такую работу выплачивают неплохую зарплату. Естественно, не идя на компромисс, мы и таким образом тоже теряем клиентов. Но, благо, наше положение пока таково, что еще можно выбирать.

– А почему бы вам не начать снимать дешево и сердито? Перед кем, собственно, выпендриваться, если и так «съедают» все, что дают?

– Во-первых, наши рекламы все-таки заметны в общем потоке, во-вторых, не хочется опускаться ниже уже достигнутого уровня и становиться вровень с теми, кто хуже.

– Что говорит о твоем творчестве отец?

– Сначала он относился ко всему скептически, попросту говоря, не понимал. Считал, что это несерьезно. Но когда рассмотрел сделанное нами, мнение изменил. И потом он увидел, что таким образом мы самостоятельно зарабатываем себе на жизнь. Более того, сейчас отец сам снимает рекламу.

– Так вы уже начали с ним конкурировать?

– Да нет. Он сделал пару роликов, но они столь глобальны, что в принципе переросли в короткометражные фильмы. А наши рекламы не выходят за рамки одной минуты.

– Ну, а «снов о чем-то большем» у тебя не было?

– Были, конечно. Начинали полнометражное кино снимать. Сейчас бы, наверное, уже закончили, но с нашим продюсером случилась неприятность, после чего он прекратил финансирование картины.

– Почему? Разорился или ему не понравилось то, что вы делали?

– На него просто напали бандиты и забрали деньги.

– А что это был за фильм?

– В главных ролях в нем должны были сниматься Федя и Сергей Федорович Бондарчук. Сценарий написали я и мой товарищ Федор Светана. Этакое лирико-романтическое приключение деда и внука. Красивая должна была выйти картина. Съемки на потрясающей натуре, в горах.

– На последнем «Поколении» некоторые проигравшие обижались, что все призы вновь поделили ребята из «Арт Пикчерс» и Михаил Хлебородов. Говорили, что вы просто устроили конкурс для самих себя.

– Правильно. Но пока я не видел человека, чьи работы были бы абсолютно лучшими, и он оказался обделен вниманием с нашей стороны. Сейчас есть три фирмы, серьезно занимающиеся видеоклипами на приблизительно одинаковом высоком уровне: «Арт Пикчерс», «Red Video» Михаила Хлебородова и «Видео Интернешнл».

– А Гусев из Питера, а Грымов, кстати, имеющий за рекламные ролики даже призы международного достоинства? Они для вас не конкуренты?

– Можно назвать их конкурентами, но лично мне, скажем, ни одна работа Грымова не нравится. У Гусева удачно смотрелись первые клипы, но потом он сделал много совершенно однотипных вещей, то есть заштамповался.

– Степ, ну, а вы-то чьему мнению доверяете, кто может объективно оценить ваши работы, поправить вас, где-то посоветовать?

– Я очень доверяю мнению Феди Бондарчука, Романа Прыгунова, своего отца. Еще, наверное, Гере Гаврилову – вот режиссер, у которого ни один ролик не повторяется. Если уж мы что и упустили на «Поколении», то, вероятно, Герины работы.

– Какие взаимоотношения между тремя фирмами, которые ты назвал?

– Скажем так, спокойно-равнодушные. Рынка пока хватает для параллельного существования и этих фирм, и некоторых других.

– А когда вам станет тесно, к каким методам борьбы позволят прибегнуть тебе моральные качества? Будешь «убирать» конкурентов?

– Надеюсь, до этого не дойдет. Все решат удачливость и умелый бизнес. Хотя… всякое бывает…

– Тебе уже удалось разбогатеть за счет клипмейкерства?

– По общим средним меркам я – богатый человек.

– На каком автомобиле сейчас ездишь?

– «Опель-фронтеро-спорт».

– А если завтра он сломается или пропадет, сумеешь сразу купить новый?

– Ну как-нибудь выйду из положения. Вообще-то у меня сейчас и так два автомобиля. Но, судя по твоему вопросу, стоит задуматься: продавать ли первый?

– Полнометражный фильм тебе пока создать не удалось, будешь пробовать еще?

– Мы все же надеемся завершить ту картину, поскольку очень к ней привязались. Сейчас пытаемся разыскать для этой цели немаленькие деньги. Перевели сценарий на несколько языков, ибо не исключено, что деньги найдутся за границей. Хотя лучше бы такое случилось в России. Тем более что фильм, нам кажется, станет кассовым и прибыльным.

– Кассовость для тебя немаловажный фактор?

– Кино должно быть коммерческим. Если его никто не смотрит, значит, оно – плохое.

– Но разве фильмы Тарковского можно назвать коммерческими?

– Они абсолютно коммерческие, что не раз доказывали разбирающиеся в кино люди. Это фильмы постоянно смотрят. Просто, в отличие от «Рэмбо», они не выходят из моды и собирают деньги на всем протяжении своего существования.

– Такой метод самоокупаемости, вероятно, неплох для завода, однако режиссеров твоего плана, равно как и спонсоров, наверное, не очень устроит, если фильм окупится лет через 30–40?

– Ну это другой вопрос.

– Так ты готов снимать такие фильмы?

– На данный момент я готов снимать все, на что у меня будет возможность, независимо от того, принесет это прибыль или нет. Только в любом случае кино нужно делать не для себя, а так, чтобы его хотели смотреть много зрителей.

– Много зрителей с удовольствием смотрели «Просто Марию»…

– И режиссер этого фильма, думаю, радовался такому факту.

– А если бы «Просто Марию» предложили сделать тебе?

– «Просто Марию» я бы, наверное, снимать не стал. Но постарался бы сделать сериал, в котором запросы зрителей как-то сочетались с моими взглядами на подобные сериалы. Скорее, это была бы не мелодрама, а детектив.

– Я знаю немало людей, готовых о многом поспорить с Никитой Михалковым, ты не из их числа?

– Нет. В человеческом плане я с ним абсолютно солидарен. И пока не слышал от него ни единого высказывания, с которым был бы не согласен. Что касается профессиональных тем, здесь мы можем в чем-то расходиться. Например, сейчас отец заканчивает картину «Утомленное солнце». Недавно он устраивал ее просмотр в черновом варианте, пригласил меня. Несколько моментов мне там не понравились. Я сказал ему об этом, и он согласился, что меня очень порадовало. А один кадр, которым я остался недоволен, даже убрал из фильма.

– То, что у тебя такой папа, помогло тебе в жизни?

– Даже очень. И в человеческом плане, и в творческом. Он для меня – камертон. А если ты имеешь ввиду нашу раскрутку, то тут отец ни при чем.

– Неужели ты его никогда ни о чем не просил?

– Я… Его… Нет, пожалуй, не просил. Хотя, не исключаю, что мне еще придется это сделать, и, надеюсь, он мне поможет.

Свиридова – фламинго «девяностых»

В декабре 1993 года Гран-при «Поколения» достался Михаилу Хлебородову за клип на песню Алены Свиридовой «Никто никогда». Самой Алене вручили «золотое яблоко» за «лучший женский образ в клипе». Никому прежде в столичных кругах незнакомая молодая (но не юная) девушка из Беларуси, смахивавшая на Энни Леннокс, как раз в том году обосновалась в Москве, и шустро набирала висты, становясь обаятельной примой нашей эстрадной неоромантики. Ее «Никто никогда», «Просто кончилась зима», «Розовый фламинго» буквально за год стали не только полноценными всероссийскими хитами, но – альтернативным обликом отечественной попсы. Причем Свиридова являлась автором своего репертуара, что по сей день редкость в российской поп-музыке, а в прошлом веке и примеров-то почти не найти. Разве что периодические опыты Аллы Пугачевой.

В предновогодние дни 1993-го я заглянул к Алене в гости, в однокомнатную квартиру, которую она снимала в Москве возле «трех вокзалов», в доме, где располагался известный кинотеатр «Перекоп». Жилище было компактное, тем не менее, Свиридова смогла разместить в нем рояль. К весне наступавшего 1994-го она обещала выпустить свой «первый винил, CD и магнитоальбом», который записывала на студии «Гала рекордс».

«Я всегда хотела петь, у меня и образование музыкальное. Но в Беларуси с этим тяжело. Искусства перестройка там не коснулась. Поющим на русском, да еще и отличающимся нестандартностью мышления, ничего там не светит. Ну кто, по большому счету, из белорусов известен? Одни «Песняры».

Поэтому подготовительный период, который многие исполнители проходят, распевая в различных «левых» ансамблях, у меня выдался домашним. Я зрела, зрела, сочиняла бардовские песни, и наконец созрела для чего-то большего. Записала на белорусском радио три вещи в совершенно ином ключе, среди них, кстати, была и «Никто никогда».

Как раз в это время в Минск приехал на гастроли Богдан Титомир. Я тогда работала в театре, и мне предложили выступить в первом отделении. Мои песни услышал Юра Рипях, являвшийся директором Богдана (сейчас он мой директор), и попросил переписать их на кассету. Вскоре он позвонил из Москвы и сказал, что есть возможность поработать в хорошей студии, сделать аранжировки получше. Я подумала-подумала, и решила отправиться в столицу. Все получилось неожиданно. Вроде уже не питала иллюзий относительно эстрады, твердо решив делать карьеру в театре, где у меня все удачно складывалось. Главная роль была, да и писать музыку к спектаклям не запрещалось. Но все-таки рискнула. Честно говоря, чувствовала какую-то уверенность, иначе просто не уехала бы из Минска. Ведь, понимала: если проиграю, вернуться обратно уже не смогу. В минуты сомнений в голову лезли разные мысли о конце, вплоть до самых ужасных. Я же достигла в Беларуси хорошего уровня, меня там знали, и приехать назад никем не могла. Уж лучше в таком случае свалить куда-нибудь подальше – кур да свиней разводить. Но я верила. Юра, видимо, тоже, раз оставил сверхпопулярного Богдана ради никому незнакомой провинциалки.

– Как приняла тебя московская тусовка?

– Наверное, мне везет: встречаю много хороших, отзывчивых людей, которые всегда готовы помочь. Взять того же Аркадия Арканова. Мы познакомились год назад на съемках какой-то передачи и с тех пор дружим. Он меня куда-то приглашает, с кем-то знакомит. С Мазаем, Пресным, «А-Студио», «Кварталом» у нас полная идиллия. По сути, это и есть моя компания, где все всегда друг другу рады. С остальной попсой я практически не общаюсь. И потом у меня пока, кажется, нет конкурентов. Существуют музыкальные направления, в которых одновременно работают несколько популярных исполнителей. Я же как бы в стороне от всех коммерческих стилей. Ну кого ты рядом поставишь? Разве что Агузарову? Но она уже уехала.

– В победе клипа «Никто никогда» чьей заслуги больше: твоей или Хлебородова?

– Миша, безусловно, профессионал с большой буквы, и его вклад, конечно, значителен. Но, думается, я тоже имею к этому успеху какое-то отношение. Хотя бы как автор песни.

Хлебородов помог мне раскрыться совершенно с другой стороны. Я никогда не видела себя в образе роковой женщины, скорее в моем характере, имидже есть что-то гаврошевское, но Миша нашел иной ракурс.

– А что сегодня нужно предложить зрителю, чтобы он откликнулся?

– Надо представлять героя или героиню нового поколения. Раньше таковой была женщина лирическая, страдающая. Я как бы тоже лирическая, но отнюдь не страдающая. И песни типа «ушел любимый, что же теперь делать?» мне не подходят. Людям нужна уверенность в жизни, и эту уверенность актер должен сконцентрировать в себе, чтобы заряжать ею публику.

Мне хочется донести до людей глобальные, светлые идеи в доступной форме. Я не стремлюсь к элитарности, хотя как музыкант люблю достаточно сложный джаз, но пытаюсь приподнять нашу эстраду от уровня «Ласкового мая». Когда моя физиономия еще не светилась на экране, многие мне говорили, что такую музыку народ не поймет. Но однако же дошло – слушают, хлопают, приглашают на гастроли.

– Родители никогда не приезжали на твои концерты?

– Нет. Они вообще не особо приветствовали мой уход в артисты. Мама работает на телевидении и сполна насмотрелась на трудности людей этой профессии. Правда, сейчас уже все нормально. Папу теперь называют не иначе, как «отец известной певицы».

– В Москве ты живешь одна?

– Да, я не замужем. У меня, конечно, есть любимый человек, но увенчаются ли наши отношения законным браком, трудно сказать. В мою жизнь пока с трудом укладываются такие понятия, как мать и жена. Я люблю сидеть дома, закрыть все двери и работать, сочинять музыку – для этого мне нужно остаться одной.

– Как ты оказалась в театре?

– Опять-таки, случайно. В Минском русском драматическом готовилась к выпуску музыкальная комедия, а поющей актрисы у них не было. Приятель посоветовал мне прийти на прослушивание, сказав, что вроде веселая пьеса, будет интересно. У меня как раз были каникулы, поэтому я согласилась. Являясь человеком без комплексов, к пробам отнеслась просто как к развлечению. Такое отношение позволило мне выдавать на сцене любые импровизации. Режиссеру это понравилось, и меня утвердили на главную роль. В театре все были в шоке – впервые на их глазах человека с улицы, без специального образования, взяли в труппу центрального театра, в то время как профессиональные актеры годами ждут своего часа в каких-нибудь уездных коллективах. Но я всегда полагаюсь на судьбу и стараюсь использовать любые возможности, сколь бы невероятными они не казались.

– Да, когда все удается, легко оставаться оптимисткой.

– Ну почему? Были очень сложные периоды. Скажем, первый год в Москве. Случалось, нам с Юрой не хватало денег, пардон, на то, чтобы просто покушать. Я жила непонятно где. Ни квартиры не имела, ни всего прочего. Когда что-то начинаешь, нужно отдавать себе отчет, что дорога к цели может оказаться отнюдь не ровной. Однако, уверена, что за шипами всегда пойдут розочки.

– Какая мечта кажется тебе сейчас самой желанной и далекой?

– Хочется когда-нибудь на равных выступить в одном концерте со Стингом и другими звездами такого уровня. Надеялась с Меркьюри спеть, но вот, видишь, опоздала…

Вплоть до миллениума и на старте «нулевых» Свиридова держалась в условном «топе», а потом соскользнула в тень, как, впрочем, и львиная доля музыкантов, отмеченных «Поколением». Через 15 лет после первого ее успеха, в январе 2008-го, я увиделся с Аленой уже совсем в другой ее московской квартире, когда она готовилась к презентации в МХАТе на Тверском бульваре своего нового альбома «Сирена или 12 историй, рассказанных на рассвете». Это был первый ее релиз после пятилетней паузы, в которую уложился еще один ее брак, рождение второго сына, вступление в Союз писателей и получение звания заслуженной артистки РФ почти одновременно с обретением российского гражданства.

– В буклете к новому диску ты благодаришь всех, кто с тобой «на одной волне». Это про кого?

– Наверное, про тех, кто созвучно со мной чувствует и переживает. Мне что-то последнее время встречается много толстокожих людей, которых словно вообще ничего не волнует.

– Назови пару-тройку известных личностей, находящихся с тобой на одной волне?

– Мне кажется, это Леня Агутин или, не побоюсь сказать, Сезария Эвора. Близко с ней я не знакома, но бывала на ее концертах и часто слушаю ее песни в машине. Мой альбом «Сирена» – это отдаленный вариант Эворы. Что радует. Значит, впереди у меня большое артистическое будущее. Посмотри, в каком возрасте Сезария продолжает гастролировать.

– Так она босиком любит ходить, а ты даже в квартире сидишь в унтах…

– Моя персональная батарейка сейчас немного подсела, и мне реально холодно. От того, что недоедаю, не высыпаюсь, хожу и мерзну. Мне нужен один день – расслабиться и поспать хотя бы часов десять. Потом встану огурцом, и моей энергии хватит, чтобы обогреть целый квартал. Сейчас просто столько всего валится. Вот час назад позвонили, сказали, что нашего юного гитариста пытались ограбить, ему повредили руку, и если он, не дай бог, не сможет играть, то как мы будем выступать во МХАТе? У нас большая программа. А две недели назад напали на мою подругу, отобрали телефон, сумку, разбили ей лицо… В мире сейчас, по-моему, очень много агрессии. Не помню, чтобы во времена моей юности два близких мне человека в течение одного месяца подвергались насилию.

– И куда ты со своей нежной, женственной лирикой стремишься?

– Думаю, еще остались нормальные люди в нашей стране оголтелого капитализма, где все встало на прагматичные рельсы. Это, кстати, касается и брака. Разговоры о каких-то обязательствах, ответственности вызывают либо скуку, либо недоумение. Раньше было такое понятие, как чувство долга, сейчас оно утрачено напрочь. Брак – это ведь обязательства, которые принимаются добровольно и далее выполняются и в болезни, и в старости. Когда ты уже и не молодая, и не успешная, тебе нужен рядом близкий человек. А человек этот вдруг говорит: «Знаешь, дорогая, пошла бы ты в баню, что-то ты уже не так молода и удачлива».

– Ты сейчас так эмоционально высказалась, основываясь на собственном опыте замужества и недавнем расставании со спутником жизни?

– Нет, наш союз распался по другим причинам. Но я вижу описанную ситуацию сплошь и рядом. Люди легко начинают жить вместе и так же легко прекращают. Никто никому ничего не должен. Но, как показывает практика, такая анархия к хорошему не приводит.

– Дискуссионное утверждение. Давай оставим эту тему женским журналам и поговорим о другом. Был ли момент, когда ты заметила, что из героини фестиваля «Поколение» пятнадцатилетней давности, автора хитов «Розовый фламинго», «Просто кончилась зима», «Никто никогда» превратилась в исполнительницу другого формата?

– Честно говоря, нет. Никогда не была, как бы мне ни хотелось, певицей народных масс. То, что в первой половине 90-х я стала резко популярна, – стечение обстоятельств, которые, надеюсь, должны вскоре повториться, если придерживаться тезиса, что история развивается по спирали. Тогда на нашей эстраде был период какой-то жуткой махровой попсы, и, по-моему, многие от этого просто устали. Возникла благоприятная почва для появления поп-артистов другого направления. То, что мы делали, был чистой воды эксперимент. Мы толком не представляли, куда двигаться, и шли наугад.

Затем природа взяла свое, народ плавно вернулся к старому, привычному формату. Сейчас мне очевидно, что в нашей поп-музыке кризис и опять есть потребность в эстраде другого уровня. Я нахожусь чуть в стороне и занимаюсь не совсем поп-музыкой. Я не в восторге от сегодняшнего мейнстрима. Мне, как ни странно, нравится хип-хоп, импонирует его ритмическая структура. Но не думаю, что смогла бы работать в этом жанре. Разве что в связке с кем-то поэкспериментировать?

– Под нашим мейнстримом ты, наверное, подразумеваешь певицу МакSим?

– Ну, МакSим – не самое большое зло. Отношусь к ней уважительно. Собственно говоря, это очередной «Ласковый май», только лучше. Когда она поет, я ей верю, что уже немало.

– Отделяя себя от мейнстрима, ты все же участвуешь в больших телевизионных поп-солянках, различных рейтинговых программах. С какой целью?

– Не скажу, что участвую прямо-таки во всех телепрограммах и «огоньках». Артистов – как собак нерезаных, а эфир не резиновый. Сейчас вот снялась в проекте Первого канала к 8 Марта. Исполнила свою песню «Ой» десятилетней давности. По сути, за двое суток Олег Гусев на «Ленфильме» снял на нее клип. Если бы делала такой клип сама, долго бы за него не расплатилась.

– Где хранится «Золотое яблоко», что тебе вручили как лауреату «Поколения-93»?

– Стоит на полке. А награда MTV Russia, видишь, находится рядом с бюстом Феликса Эдмундовича.

– Здесь бы неплохо смотрелся и бюст действующего президента твоей бывшей страны господина Лукашенко…

– У меня нет его бюста, а то с удовольствием поставила бы. Имей я возможность, понаблюдала бы за Лукашенко как летописец и потом написала о нем роман. Личность настолько неоднозначная, что, мне кажется, получилось бы интересно.

– Он был бы в твоей книге инфернальным типом или позитивным?

– Сейчас не могу сказать. Но он реально вызывает у меня интерес, в нем столько всего намешано… Мощная фигура. Страна ему, правда, досталась небольшая…

– Когда ты последний раз была в Беларуси?

– Давно.

– И никого из семьи там у тебя не осталось?

– Нет. Всех вывезла, чтобы были ко мне поближе.

– Минувшие пять лет по критериям действующего артиста для тебя прошли как «академический отпуск»?

– Да, мне совершенно не хотелось заниматься своим продвижением. Хорошо было дома, в семье, с ребенком. Опять включаться в постоянную борьбу за выживание в шоу-бизнесе, потратить все время на то, чтобы «оставаться в обойме», не тянуло. Работа у меня есть, на гастроли езжу. Поскольку мне не нужно делиться ни с какими продюсерами, могу работать в таком режиме, который доставляет мне удовольствие. Я не пашу как папа Карло. Приезжаю в город, меня встречают, везут в лучшую гостиницу. Потом даю хороший концерт и получаю от всего процесса одни положительные эмоции.

Хотя и в этот «период расслабленности» я кое-что успела: написала книжку, снялась в кино, сочинила музыку к двум фильмам и еще играла два сезона в театре. Иосиф Райхельгауз пригласил на роль Аркадиной в спектакле «Чайка. Классическая оперетта» в театре «Школа современной пьесы». Опять же – все для удовольствия. Время получилось плодотворным в плане расширения кругозора, постижения жизни.

– При легкости твоего отношения к своей карьере, можно предположить, что когда-нибудь ты спокойно и тихо уйдешь со сцены и станешь романисткой или начнешь писать детские сказки…

– Вполне возможно. Если не найду себе такую нишу, в которой можно петь до старости. Потому что быть поп-певицей лет в 50 мне, честно говоря, не хочется.

– Почему? Будешь как Энни Леннокс…

– Она мне нравится, я под нее в свое время и косила. Это был хороший пример для подражания. Но нельзя сказать, что сейчас она находится в первых рядах. Не надо продлевать творческую жизнь искусственно. Я хочу достойно встретить возраст, сохранять органичность и не становиться заложницей молодости. Натягивать себе щеки на уши, надевать короткие юбки – не хочу. Мне кажется, лучше быть такой, как Маргарет Тэтчер, которая никогда искусственно не молодилась.

Достойную встречу своего «полтинника» Свиридова устроила осенью 2012-го в столичном «Крокус Сити Холле». Накануне события в очередном нашем разговоре она еще раз оглянулась на минувшее двадцатилетие, соединив его с днем сегодняшним.

– Твой первый, а возможно главный успех случился на «Поколении», в подвижную российскую эпоху, среди продвинутого музыкально-клипмейкерского сообщества. В «нулевых» непритязательная эстрада восстановила свои позиции.

– История совершила виток по спирали. Сегодня мы опять где-то в конце 1980-х. Только артисты чуть лучше одеты, у них подороже, поярче декорации, но все те же на манеже.

– А тебе куда пристроиться при таком положении вещей?

– Жду, что в следующем году произойдет массовый приток моих слушателей. Сейчас ко мне проявляет повышенное внимание пресса, а затем должны появиться и новые зрители. В начале 1990-х тоже господствовала совсем другая музыкальная эстетика. Почти все крутили пальцем у виска, услышав мой репертуар и разговоры, что я хочу с ним куда-то пробиться. Лишь несколько человек считали, что такой материал представляет какой-то интерес для массовой публики. И они оказались правы. Надеюсь, и сейчас произойдет что-то подобное. Хотя я стала писать другие песни, моя прежняя суть в них осталась. Как и раньше, пытаюсь послать слушателям некий месседж.

– По-моему, массовая публика в 1990-х как раз тянулась к чему-то для нее не традиционному, открывала для себя различные жанры и новых артистов, а сегодня, напротив, у нее в почете предсказуемость и консерватизм.

– Мне кажется, такое произошло от того, что появился огромный поток информации, люди начали теряться и с радостью хватаются за что-то знакомое. А новое нужно оценивать, анализировать, распознавать хорошо это или плохо, применяя в том числе и свой жизненный опыт. Но заморачиваться никому не хочется.

– Учитываешь это при написании нового альбома?

– Пока довожу его до ума. Все-таки меня немного стилистически «разносит», и нужно понять, как сложить в один паззл интересующие меня вещи.

– Поставить на один диск резко контрастирующие композиции ты считаешь не вполне правильным?

– Ну да, не совсем. Это как выйти в «Диоре» и с авоськой в руках. Хотя и в таком сочетании некая концепция, возможно, есть, но это не для меня.

– К тебе всегда тепло относились многие коллеги по цеху, и при желании ты, наверное, можешь собрать для записи альбома солидный состав музыкантов, скажем, из «Морального кодекса», «Машины Времени», «Квартала» и т. п.

– Думаю, никто из них не откажется со мной поиграть. Но записывать диск я тем не менее буду со своими музыкантами. Хотя кого-то, возможно, и позову, как когда-то Николая Девлет-Кильдеева или Сашу Дитковского. Если опять буду использовать трубу, то Сашу позову обязательно. Он лучший в мире трубач. А вот на концерте в «Крокус Сити Холле» появятся Сергей Мазаев, Валера Меладзе, Вова Пресняков, Александр Маршалл.

– У тебя возникали сомнения – акцентироваться ли публично на своей круглой дате или постараться ее завуалировать?

– Сначала хотела сделать нечто в духе антиюбилея. Но потом подумала: если в таком возрасте нормально чувствую и выгляжу – это в принципе круто. Пришлось, конечно, над собой немного поработать. Женщины и мужчины по-разному воспринимают некоторые цифры, да и общественное мнение слегка поддавливает. Про 50-летних дам нередко говорят – это уже старая калоша. А я в некотором смысле превратилась в экспонат. На моих концертах некоторые сейчас удивляются: ей уже 50? Ни фига себе! Ну что ж – тоже приятно.

– Еще в первом твоем альбоме появлялся романс Вертинского «Ваши пальцы пахнут ладаном». Не думаешь сегодня обратиться к подобной форме, дабы органично чувствовать себя на сцене?

– Ну, песни Вертинского у нас не спел только ленивый. Мне хочется сегодня не столько петь песни Александра Николаевича, сколько продолжить его традицию, стать женской вариацией Вертинского в наши дни. Вообще чувствую с ним некую духовную близость. Он мог бы стать моим другом, братом, возлюбленным. Мне кажется, ему понравилось бы то, что я делаю. Мы с ним на одной волне.

– Тогда тебе нужно больше драматической надломленности, рефлексии в песнях, а ты, напротив, выглядишь сейчас скорее озорной, задорной, оптимистичной.

– Да. Это парадокс. Вот в 18 лет я была полна трагизма, хотя ничего особо серьезного со мной не происходило. И наоборот, когда в моей жизни начали случаться вещи, которые действительно грозили оставить шрамы на моем нежном сердце, у меня появилось отношение к жизни веселое и фатальное, без надлома.

– Твой старший сын уже взрослый и давно живет не с тобой, в Канаде. Это тебя как-то царапает или у вас налажено нормальное общение?

– Общение налажено, хотя чувство вины у меня есть. Когда он был поменьше, предъявлял мне претензии: «Как же ты, мама, уехала в другой город и оставила меня одного?». Я объясняла: «Представь, Васюшка, вот у тебя выбор: заниматься в жизни тем, чем хочешь больше всего, или отказаться от этого, но остаться рядом с любимой мамочкой, что бы ты сделал?». Он подумал и сказал: «Да, наверное, ты права». Это нас примирило. Но все равно, вспоминая его маленького, я, конечно, понимаю, что любви и нежности ему недодала. Сейчас, кстати, решила вытащить его пожить в Москве, чтобы мы ощутили себя единым целым, и мой младший сын побыл рядом со своим старшим братом. Ему не хватает такого общения.

– А последовать в Канаду и там воссоединить своих детей ты не можешь?

– Нет. Я же тут востребована. А там что? Стать домохозяйкой? Этого я не смогу.

Странная Линда и ее создатель Макс

На том же «Поколении-93», где чествовали Свиридову, «Открытием года» назвали певицу Линду за клип «Игра с огнем», снятый Федором Бондарчуком. Считалось, что именно Федя познакомил 16-летнюю Линду с молодым перспективным курганским музыкантом Максом Фадеевым, дабы тот усилил аранжировку ее первого хита. Фадеев уже был «засвечен» на ТВ и в музыкантской среде, являлся лауреатом еще советского телеконкурса «Ялта-90». Однако, его вертикальный взлет начался именно в альянсе с загадочной девушкой, даже настоящее имя которой скрывалось от широкой публики довольно долго.

Ничего страннее Линды отечественная поп-индустрия тогда не знала. Клип на «Игру с огнем», где певица слегка смахивала на Гвен Стефани с подрисованными усами, не только получил приз, но и запомнился многим. Степан Полянский рассказывал мне какие-то удивительные сведения о Линде и уверял, что она вот-вот станет суперзвездой.

Однако минул год, затем другой с «поколенческого» успеха, а кроме периодических слухов о Линде, ничего не появлялось. Но потом прорвало – клип за клипом, с навороченным видеорядом, неожиданным трип-хоп-этно-готическим музыкальным материалом и мистификацией вместо фактов. Девушка продолжала скрываться от прессы и столичной тусовки, порождая пересуды – о себе, своем окружении, методах творчества, степени таланта и уровне материального благосостояния. Она не появилась даже на презентации своего очередного клипа, хотя действо происходило у дверей ее московской студии на Скаковой аллее, где она в тот момент репетировала.

Одни полагали, что подобная закрытость – продуманный ход, другие рассуждали о несметных богатствах ее отца-банкира, третьи уверяли, что девушка ничего собой не представляет, но работает с добротной командой профессионалов, создающих ей оригинальное звучание и картинку. Но наверняка никто ничего не знал. А интернета тогда не было. Поэтому даже ответить на вопрос – популярна Линда, в конце концов, или нет? – точно не мог ни один представитель российского шоу-бизнеса. Первые несколько лет своей карьеры певица не давала сольников в Москве, а о ее триумфах в других точках страны молва особо не распространялась. Зато было известно, что «под нее» открыли целый рекорд-лейбл «Кристальная музыка». И «денег на этот проект не жалеют».

Ранней осенью 1996-го, когда готовился альбом «Ворона», ставший впоследствии бестселлером в дискографии Линды, я-таки пообщался с ней в ее студии. Это был редчайший для нее в то время шаг. И сделала она его, конечно, в присутствии (и при активном участии) Фадеева, с которым я не раз общался прежде, который знал меня как уже известного московского музыкального журналиста, ведущего своей авторской еженедельной полосы в газете «Куранты», обозревателя «Известий» и постоянного участника популярнейшего телевизионного ток-шоу «Акулы пера». Упоминаю об этом, дабы объяснить, что в ином случае беседа со Светой Гейман (таково настоящее имя Линды) могла тогда и не состояться. Это позже, став взрослой женщиной, пожив в Греции, перезапустив карьеру, Линда не раз приходила в мои радио– и телепрограммы, и самостоятельно общалась со мной по полтора-два часа. А в 1996-м, 19-летняя дочь владельца Лада-банка Льва Исааковича Геймана, в разговоре смотрелась трепетной ланью, прятавшейся за своим демиургом Максом, и говорила кратко, порой словно по заученной инструкции. А Фадеев усиливал ответы выверенной «правдивостью», которой не стоило оппонировать, иначе общение бы не клеилось.

– О финансах, вложенных в проект, ходят легенды. Самая устойчивая – богатый отец Линды помогает дочке стать знаменитой, хотя она того не заслуживает.

Макс: Глупость это все!

Линда: Папа мой – обычный банковский служащий.

М: У нас просто грамотно поставлена работа. Есть спонсоры, их логотипы ставятся на пластинках и т. п.

– Куда более известные артисты жалуются, что не могут найти спонсоров даже под свои разовые замыслы, не то, что постоянную материальную поддержку…

М: Во-первых, у Линды очень много поклонников из бизнес-кругов, во-вторых, наши запросы невелики.

Л: Один человек, например, хотел купить мой готовящийся альбом «Ворона» до его выхода в свет. То есть предлагал большие деньги, чтобы он вообще не издавался – остался только у него. Но мы не согласились.

– Что имеется в виду под скромностью ваших запросов? Клипы у вас весьма дорогостоящие.

М: Они по виду таковы, а на самом деле, по смете, сняты очень рационально. Многие приглашают в клипы огромную массовку, выезжают за границу, куда-нибудь в Египет, вывозя с собой человек по 25. А мы никуда не ездим дальше московского ипподрома, что неподалеку от нашей студии. Просто люди с нами грамотные работают.

– У вас постоянная съемочная команда?

Л: Да, режиссер Армен Петросян, оператор Максим Осадчий. В январе следующего года, кстати, будут две премьеры – клип на песню «Марихуана», где я наголо остригаю себя в кадре, и ролик на «Ворону».

М: Классно, между прочим, получилось. В принципе нам поступали предложения и от других людей сделать клип, но я отвечал: пожалуйста, если снимете за свой счет.

– Кто придумывает визуальный ряд в клипах?

М: В основном я, иногда моя жена Даша Ухачева.

– Вы умышленно оградили себя от светского общения или это трюк для подогревания интереса?

Л: Я не очень понимаю этот светский пафос. Меня привлекают бумага и мои рисунки.

М: Мы действительно не тусуемся и ни с кем не общаемся. Просто неинтересно. Кстати, ничего и не заимствуем ниоткуда. Это – опережая твои возможные упреки. Для меня, например, стало шоком, когда мне показали фильм «Ворон», где герой был раскрашен аналогично Линде в одном из клипов. Сначала даже подумал, что кто-то с помощью компьютерной графики исказил ее облик. Но потом выяснилось, что это известное американское кино.

– Все-таки, почему вы до сих пор не выступали в Москве?

Л: Не хотелось, хотя по стране я гастролирую активно.

М: Тому есть разные причины. Например, непонятное отношение здесь к нам со стороны коллег.

– В чем оно выражается?

М: Хотя бы в том, что ты сейчас слушаешь нас с недоверием. Ты сам говорил как-то, что не все для тебя в моих словах сходится. Разве я вру? Смешно! Я говорю абсолютно искренне.

– И с подобными сомнениями вы сталкиваетесь часто?

Л: Постоянно.

М: Мне хотелось, например, послать в программу «Акулы пера» подборку видеозаписей с концертов Линды после того, как я услышал рассуждения Натальи Сенчуковой: «Где Линда? Где ее полные залы?». Четыре-пять месяцев назад, когда у многих были проблемы с гастролями, она ездила по России и Белоруссии, собирая на стадионах по 8–12 тысяч человек.

Л: У меня на концертах живой звук, настоящие музыканты, несколько чернокожих парней танцуют этнические танцы.

М: Вот сейчас мы разговариваем, а за стеной репетируют наши музыканты. Это же не иллюзия! Как и то, что звонил бизнесмен, сказавший: «Я хочу купить всю вашу музыку. Моему сыну она очень нравится. Хочу, чтобы она была только у него».

– Вы существуете на деньги именно этого человека?

М: Да.

Л: Он иностранец, живущий в России, и не имеющий к моему папе никакого отношения. Он вообще далек от банковских структур.

– А если помощь этого богача прекратится?

Л: Но он же не один. Тем более у нас, как мы сказали, запросы не глобальные. Мы не катаемся на дорогих машинах, не покупаем роскошную одежду и т. п.

– Как вы работаете в студии?

Л: Макс показывает новый текст, мелодию, и я определяю: чувствую их или нет?

М: Иногда Линде тяжело со мной в том смысле, что я могу не прочувствовать конъюнктуру, поскольку занимаюсь альтернативной музыкой, абсолютно у нас не коммерческой. Тогда я собираю музыкантов, с которыми бессменно работаю уже 13 лет, и спрашиваю, как им то, что я предлагаю, подойдет ли это обычному слушателю?

Когда Линда вышла из комнаты, Фадеев ответил на несколько вопросов, казавшихся неделикатными в присутствии самой героини. Тем более, что Макс заранее сообщил мне: о личной жизни она все равно говорить не станет. Сразу замкнется.

– Что такое день Линды? Ведь не 24 часа работы?

– Конечно, нет. Она очень интересный человек и действительно скромный. До сих пор, например, ходит по улице в обычной болоньевой куртке, походя на 14–15-летнего подростка. Ее особо не узнают. В клипах она совсем другая. У нее есть любимый человек, интересный модерновый художник, с которым они почти не расстаются. Она сама потрясающе рисует. Странные такие картины, в которых, если вглядеться, можно увидеть ломовые композиции. У нее очень тонкое ощущение музыки, она иногда сильно вздрагивает при вступлении какого-нибудь другого тембра.

– Она училась где-нибудь?

– Только в Гнесинке на курсах вокала.

– Сколько ей лет и как по-настоящему ее зовут?

– Ей 19, а имя я тебе скажу, когда выключишь диктофон… Кстати, ты в курсе, что в ряде северных городов, и даже в Питере, стали появляться ее двойники? Но ниша эта занята прочно. Линда в ней первая. Остальные обречены на сравнение с ней. Линда, вообще, не проект. Это – символ. Спроси у людей: что они связывают с Линдой? И они ответят: сумасшествие, необычность, раздражение, отторжение, что-то еще… Никто не станет отрицать, что Линда – нестандартный человек. Другой такой певицы нет. Она звезда на сто процентов! Я работаю с ней, и буду работать всегда, не ради заработка, а для души. Разве может надоесть общаться с собственным другом?

Не прошло и трех лет после «Вороны», как Фадеев и Линда совсем не по-дружески расстались, и более их творческие пути не пересекались.

«Ужасающая» тема

На первом «Поколении» 1992 года Гран-при в номинации «Лучшая режиссерская работа» получил тандем Федор Бондарчук – Тигран Кеосаян за клип на песню «Посмотри в глаза», моментально сделавший малоизвестную экс-супругу вокалиста Павла Смеяна Наталью Ветлицкую секс-символом нашей поп-музыки и популярнейшей певицей. Клип, воспевший труд визажистов, танцовщиков, техников, фотогеничность Ветлы (как называли Наталью в своем кругу) и настроение «поколенческой» тусовки, смотрелся прогрессивно и свежо в отечественном телепространстве. Для создателей ролика он стал почти такой же визиткой, как для Ветлицкой. На волне удачного дебюта Тигран (с которым я тогда частенько общался), в союзе со своим старшим братом Давидом, вскоре создал собственную компанию Gold Vision, и подобно ребятам из «Арт Пикчерс» поставил производство рекламы и клипов на поток. Однако во второй половине 1990-х он перепрофилировал свою профессиональную деятельность и, прощаясь с веком и фартовой молодостью, снял (по его утверждению) – «самый правдивый российский фильм о шоу-бизнесе» – «Ландыш серебристый», где дебютировала актриса Олеся Железняк, саундтрек записали Анжелика Варум и Леонид Агутин, а одну из главных ролей, разумеется, сыграла первая жена Кеосаяна – Алена Хмельницкая.

В декабре 2000-го фильм презентовали под звон бокалов в питерской «Авроре» и столичном «Пушкинском», а несколькими месяцами раньше я встретился с Тиграном в его кабинете на «Мосфильме».

– Что побудило тебя, снявшего около 70 клипов и примерно столько же рекламных роликов, оставить прибыльное дело?

– Честно? Не хочу больше объяснять намного более глупым и гораздо менее образованным людям, в чем я прав и не прав. Не желаю слушать их непрофессиональные рассуждения и советы, на которые они имеют право лишь потому, что дают деньги.

– Но основа твоей нынешней финансовой независимости – результат общения как раз с такими людьми и клипмейкерская деятельность?

– Скорее, эту независимость создала работа с моим братом, гендиректором нашей фирмы, компаньоном – Давидом Кеосаяном. Независимость эта достигалась медленно и тяжело с 1993-го года. Сегодня я уже могу что-то себе позволить и от чего-то отказаться.

– Назови самые значимые свои клипы, качеством которых удовлетворен до сих пор?

– Их четыре. «Не наточены ножи» Шуфутинского, «Посмотри в глаза» Ветлицкой, «Я тебя отвоюю» Аллегровой и, безусловно, «Скрипка-лиса» Саруханова. Это вообще лучшая моя работа. Потенциально она могла бы стать фильмом, затрат там, во всяком случае, было как на фильм.

– А «Ландыш серебристый» это послание кому?

– Это кино про шоу-бизнес. Причем фильм я считаю честным, моим, неконъюнктурным, хотя проект задуман как коммерческий. Захотелось заняться сразу всем. Ведь раньше всегда приходилось снимать по чьему-то заказу. На сей раз мы, то бишь я, мой брат Давид, наша фирма, спродюсировали и сделали кино сами – от и до. К тому же тут постоянно слышатся от коллег жалобы на отсутствие у нас нормального проката и, как следствие, на нерентабельность новых фильмов. Мы решили убедиться в верности таких суждений на собственном опыте. Поэтому занялись и прокатом картины. Сейчас ее копии попросили уже 80 городов.

– Настолько комфортно себя ощущаешь, что готов на личном примере ставить эксперименты по рентабельности фильмов?

– А на ком еще ставить? На соседях, что ли? Мы же экспериментируем на коммерческом материале. «Ландыш серебристый» – вариант беспроигрышный. У него имеются все предпосылки для рентабельного фильма: история, подбор актеров, некий скандальный флер, всегда возникающий, когда речь заходит о шоу-бизнесе. Тем паче о нашем, доморощенном, ужасающем шоу-бизнесе. Согласись, при всей любви трудно рассуждать о рентабельности на примере фильмов «Хрусталев, машину!» или «Дневник его жены».

– Не жаль тратить ресурсы и эмоции на тему, которую сам окрестил «ужасающей»?

– Нет. Когда начинаешь снимать картину, желательно хорошо представлять предмет повествования. К тому же мое кино не просто рассказ о двух продюсерах, потерявших одну певицу и нашедших другую. Я касаюсь вечных тем: любви, счастья, разочарований, поиска друг друга, просто использую для этого среду шоу-бизнеса, как детально мной изученную. В сущности, я некоторым образом принимал участие в формировании российской шоу-индустрии. Когда в 1988-м приступил к созданию клипов, рядом почти никого и не было. Андрюша Комаров, ушедший затем в другое дело. Хлебородов, Песоцкий да Кеосаян, вот и все. За эти 12 лет я много интересного повидал, сталкивался с такими вещами, о которых без смеха или содрогания и говорить-то нельзя. Видел, как из ничего раздувается событие, как делают звезд, как возникают кланы, как действуют светские журналисты и т. п. Взгляд мой на подобные вещи саркастический. И в «Ландыше серебристом» сие будет заметно. Возьму на себя смелость сказать, что в России это первый правдивый фильм о шоу-бизнесе. Его идею предложила Гана Слуцкая, с 1991-го живущая в Израиле и имеющая, конечно, специфическое представление о происходящем здесь. Поэтому окончательный вариант сценария мы писали с ней вместе.

– Наверняка тебя не раз спросят, почему Стоянова ты пригласил без Олейникова?

– Вот еще один аргумент, подчеркивающий, что я не действовал по шаблону. Мне нужен был конкретно Стоянов. Точно так же, как конкретно Цекало, без Лолиты. Они играют двух – антиподных по жизни – друзей-продюсеров. Один бойкий, нахрапистый, запойный, периодически «зашивающийся», другой – интеллигентный, острожный, спящий с сеточкой на голове. Так вот запойный – Саша. Представляешь, насколько это расходиться с его имиджем. А Юра, который в «Городке» всегда слегка хамоват, играет вежливого, тихого, «в сеточке». Цекало и Стоянов необходимы мне в этом фильме как люди, тоже знающие шоу-бизнес изнутри, и к которым у зрителя возникнет доверие, когда они станут изображать представителей данного мира.

– Почему название фильма такое сусальное – «Ландыш серебристый»? На ум как-то сразу приходят «голубь сизокрылый», «конь вороной» и т. п.?

– Во-первых, духи такие были, во-вторых, слоган рекламной кампании фильма звучит так: «Это именно тот аромат, которым не пахнет наш шоу-бизнес». Я свыкся с этим названием. Мне нравится.

– В твоей судьбе, судьбе твоего брата велика ли роль отца, Эдмонда Кеосаяна?

– Сначала, просто для соблюдения фактологической точности, скажу, что на «Мосфильм» мы пришли в 1993-м, а отец в 1994-м умер. Последние три года он ничего не снимал.

Если вспоминать более далекие времена, то было так: в 83-м, когда я поступал во ВГИК и не поступил, отец сказал: «Понимаешь Тигран, в нашем деле ни за что не спрячешься, экран все покажет. Я, конечно, могу за тебя посидеть ночью в монтажной и смонтировать фильм. Ну будут знать об этом позоре человек восемь. Плевать, страна-то не узнает. Однако, работать с актерами, съемочной группой я за тебя не могу. Ты понимаешь, что делаешь, куда идешь?». Я ответил: «Да, папа, понимаю». И то, что нами с Давидом сделано, сделано самостоятельно. Хотя нельзя не оценить влияние отца на мой характер и лучшие мои работы.

Конечно, на «Мосфильме» нам в чем-то было легче, чем многим. Папа не оставил после себя дурной славы. На нас не висел ярлык детей подлеца, негодяя, карьериста или лицемера. Нам нужно было просто не облажаться, не опозорить отца. Это помогало и подстегивало.

– А во ВГИК-то почему сразу не поступил?

– Это очень долгая история. Если вкратце, то здесь как раз фигура отца сыграла негативную роль. Вмешалась его биография, старые отношения кое с кем из коллег. В принципе не было случая, чтобы сын кинематографиста не окончил ВГИК. Всем известно, это институт семейный. Так получилось, что в год моей первой попытки туда поступить курс набирал Марлен Хуциев, с которым у отца чего-то не сложилось в каком-то году. И неожиданно вопрос встал таким образом, либо сына Кеосаяна не будет во ВГИКе, либо Хуциева. Принцип на принцип. Появилась даже статься в «Известиях», гадкая такая статья под названием «Папа вне конкурса», где я был изображен законченным дебилом.

В общем, во ВГИК я поступил спустя год, к Таланкину. На втором курсе снял картину «Солнечный берег», получившую шесть студенческих Гран-при, а с третьего курса уже снимал полнометражку «Катька и шиз».

– С Хуциевым до сих пор не общаетесь?

– Да как сказать… Я ему очень благодарен за то, что к нему не поступил. Единственное, что не могу ему простить, первого отцовского инфаркта. Папа получил его вскоре после той истории с моим поступлением.

– Ваше поколение – Федор Бондарчук, Рената Литвинова, Иван Охлобыстин, Роман Качанов, ты – вырвалось на авансцену довольно стремительно, на стыке времен, когда карьеры и известность делались молниеносно. Мэтры зачастую скептически относятся к скороспелым звездам, ставя под сомнение степень их таланта. На себе подобного не ощутил?

– Мне повезло в этом смысле. Не знаю почему. Есть режиссеры, которых я всю жизнь уважаю и которые очень трогательно, по-доброму ко мне относятся, – Рязанов, Чухрай, Данелия, Говорухин. Можно считать, что я обласкан вниманием «стариков».

А мнение сверстников меня не то, чтобы не интересует, просто я знаю, что все мы достаточно автономны и не слишком приветствуем успехи соседей. Хотя сие странно и страшно. Лет восемь-девять назад было по-другому. Мы больше общались. В порядке вещей считались визиты шумной компанией друг к другу на съемочную площадку. А потом как-то, у Юрки Грымова, кажется, я увидел охранников у дверей съемочного павильона и чуть не обалдел. Что-то, значит, в этом мире в неправильную сторону изменилось.

Сейчас у Тиграна Кеосаяна другая семья и деятельность, о которой многие его «сверстники» и прежние коллеги высказываются конкретно и не всегда… литературно. Но это сюжет для иного рассказа…

Московский «олигархат» и «баянист Крутой»

Едва начавший выпекаться с приходом «девяностых» пирог российского шоу-бизнеса делили сурово и быстро. Кроме внедрения новых правил игры, распределения сфер влияния, коммерческих проектов и схем, решалось, кто «перепишет на себя» что-нибудь полезное из наследия «совка»: матбазу, концертные площадки, телевизионные бренды, артистов и т. п. В процесс включились сотни ловцов удачи с разным бэкграундом и возможностями. Некоторым удалось локально и узконаправлено что-то «отщипнуть»: раскрутить своего исполнителя, сделать популярный ночной клуб, основать рекорд-лейбл, студию и прочее. Кто-то сложил голову на этом скользком маршруте (вспомним, например, застреленных в первые постсоветские годы – продюсера группы «Комбинация» Александра Шишинина, основателя успешного московского клуба «Арлекино» Анатолия Гусева, руководителя рекорд-лейбла ZeKo Records Кирилла Зеленова…). Реальный же олигархат российского шоубиза (счастливо избежавший огнестрельных приветов от партнеров и конкурентов) составили менее десятка персон, некоторые из которых в «нулевых» уже свернули свою активность в этой сфере, ибо сполна насытились ей в предыдущее десятилетие. К последней категории относятся прежде всего – нынешний сенатор РФ, разумеется, «единоросс» Сергей Лисовский, и обитающий преимущественно за пределами отечества, приближающийся к своему 70-летию, счастливый семьянин и благополучный… пенсионер Борис Зосимов. Еще в конце 1980-х эти приятели-«комсомольцы» развили параллельными друг другу курсами такую многопрофильную деятельность на музыкально-развлекательном рынке, что пытаться обойтись без контактов с их структурами могли только очень самоуверенные или наивные наши музыканты и продюсеры. Перешагнув от кооперативной деятельности к собственной корпорации «ЛИС’С» Лисовский превратил фактически в свою вотчину крупнейший московский спорткомплекс «Олимпийский» (возведенный к Олимпиаде-80 и ныне разрушенный), круглосуточно задействовавшийся под его проекты – от различных концертов, конкурсов (скажем, «Ялта-Москва-транзит») и фестивалей для многотысячной аудитории, до крупнейшей тогда в РФ ночной дискотеки «У ЛИС’Са» (куда периодически привозили модных европейских гастролеров, а российские поп-хедлайнеры там просто прописались). Часть полуночного дискотечного пространства «Олимпийского» использовалась для стрип-шоу, потом добавился «парк аттракционов», а по соседству со «служебным входом» в мир «ЛИС’С», точнее у расположенного напротив бассейна «Олимпийский», открылся пафосный клуб Лисовского «Феллини». 30-летний в ту пору Сергей Федорович широко внедрился и на федеральные телеканалы, где регулярно выходили продюсируемые им телепрограммы, прежде всего – «Хит-парад Останкино», куда, как в «Песню года» или «Голубой огонек», стремилось попасть абсолютное большинство российских поп-исполнителей.

Я периодически встречался с Лисовским в «Олимпийском», где у него был даже свой кабинет, или в отеле «Космос», где снимался тот самый «Хит-парад Останкино». Он рассказывал о ближайших замыслах, давал оценки происходящему вокруг и выглядел человеком, в общении с которым желательно быть… аккуратным и внимательным, и в общем-то соответствовал своему прозвищу Лис, если трактовать его в духе «Сказок дядюшки Римуса».

Его старший товарищ Борис Гурьевич Зосимов казался более мягким и открытым. Но действовал столь же ловко и целенаправленно. Создатель корпорации BIZ Enterprises, один из главных организаторов грандиозного для России фестиваля «Монстры рока» на Тушинском аэродроме в 1991 году, сразу избрал международный вектор. В 1994-м он стал президентом российского филиала лейбла PolyGram, входившего тогда в «большую шестерку» мировых лидеров звукозаписи. Позже запустил MTV Russia. А помимо такой интеграции в мировую музиндустрию, Зосимов эффективно освоил отечественное медиапространство, став владельцем музыкального телеканала, радиостанции, нескольких специализированных печатных изданий. Конкурентами Лисовского и Зосимова, тогда казались прежде всего молодые ребята из телекомпании «ВиД». Сегодня на виду (пардон, за каламбур) из них остается лишь сын полковника-разведчика, федеральный секретарь «Партии роста» Александр Любимов. От большого шоу-бизнеса он тоже давно далек.

Так сложилось, что в период становления и первого дележа российского музыкального рынка его вышеупомянутый «олигархат» составляли преимущественно выпускники столичных технических вузов с московской родословной, определенным организационно-предпринимательским опытом и без малейших музыкантских порывов. В ансамблях никто из них не играл, песен не сочинял, на сцену не стремился. Полнейшим их антиподом и, чего уж там, главным оппонентом, оказался пришелец из украинской глубинки сочинитель-пианист с говорящей фамилией Крутой. Он-то в итоге и стал «царем горы», не только построив композиторско-продюсерско-медийную империю «АРС», но и фактически сделав свое имя синонимом российского шоу-бизнеса.

Когда Лисовский только вступил в ряды КПСС, Зосимов стал администратором группы «Земляне», а «видовцы» – корреспондентами на радио, 33-летний Крутой в этаком бардовском свитерке с ломаным узором чуть застенчиво получал в концертной студии «Останкино» свой первый диплом композитора-лауреата «Песни года-87» за гремевший тогда в СССР хит «Мадонна», исполняемый его другом-земляком Александром Серовым. То было начало большого пути, вполне подходящего для киносаги в стиле Мартина Скорсезе или Серджио Леоне (кстати, в середине 90-х Игорь Яковлевич стал уже единоличным хозяином «Песни года»). Кино могло бы начинаться с повествования Крутого, озвученного мне более четверти века назад: «Бедным я и в молодости не был. Когда учился в институте и работал в Николаеве пианистом в ресторанном ансамбле вместе с Сашей Серовым, зарабатывал по 400 рублей в месяц. Представляешь, какая это сумма по тем временам!

– На что тратили такие деньги?

– Ой, да много вариантов имелось. Серов, по-моему, «Жигули» купил. А чего же я-то?.. Да, вот пластинки покупал.

– На 400 рублей ежемесячно?!

– Ну, еще съемную квартиру оплачивал, сестре помогал. Она училась в другом городе».

По вечерам, покинув ресторан и присев на автобусной остановке, друзья Крутой и Серов размышляли о том, что обязательно нужно перебираться в Москву, где вся работа и тусовка. Главное – пробиться хотя бы одному из них, а потом он «подтянет второго». Но судьба поначалу распорядилась иначе. Крутой женился и уехал в Ленинград («хотя никогда особой симпатии к этому городу не питал»), а Серов отправился в Черновцы, где возглавил музыкальный ансамбль, в котором пели сестры Ротару.

В Питере Крутому работы не нашлось, и он отправился в вожделенную столицу – прослушаться в ансамбле Полада Бюль-Бюль Оглы, от которого получил приглашение.

«Мне повезло, там подобрались очень хорошие музыканты, джазмены, сильная духовая секция. Приобрел огромный опыт, исполняя широчайший репертуар. Кроме того, я ведь отучился и получил музыкальное образование».

В Москве у композитора случалось всякое. Некоторое время снимал квартиру на Флотской за 70 рублей в месяц, потом и этих денег не стало и из квартиры выселили. Спасся отъездом на гастроли. Затем все как-то утряслось. Свой дом появился, когда поменяли питерскую квартиру жены на столичную. Но потом семья распалась…

– И как же поступила бедная супруга?

– Она нашла способ утешиться. А я снова год снимал квартиру. После чего обратился к Евгению Павловичу Леонову за помощью. Мы с Серовым постоянно ездили с ним на творческие встречи. Он очень хорошо, по-отечески ко мне относился. Мы дружили. Леонов вместе с Валентиной Толкуновой поехал к председателю Ленинградского райсовета, до сих пор помню его имя – Шахманов Игорь Васильевич, и, когда тот открыл дверь, Палыч, как мы его любовно называли, переступил порог, брякнулся на колени и сказал: «Дайте этому пацану квартиру». Председатель опешил: «Давайте хотя бы посмотрим, заслуживает он ее или нет». Тут Палыч стал про меня рассказывать, что-то вроде того, какой я прекрасный музыкант и как без меня заглохнет вся наша эстрада. Председатель вызвал своего помощника и сказал: «Найдите ему коммунальную квартиру, но чтобы сосед или соседка были не младше 80 лет». Таким образом моей соседкой оказалась 86-летняя старушка.

– Вы, конечно, сразу решили перечитать «Преступление и наказание»?

– Нет, никакого цинизма… Мы с ней очень дружно жили. Ко мне тут же переехал Серов и стал снимать у нее вторую комнату (квартира была трехкомнатная). Потом я уехал на гастроли, а старушка, к сожалению, умерла на руках у Саши. После чего эта квартира стала моей первой в Москве.

Итак, базовую мечту Крутой с Серовым осуществили – оба закрепились в столице. Александр пел, Игорь музицировал, аккомпанировал Леониду Сметанникову, Владимиру Мигуле, Валентине Толкуновой, играя все – от фольклора до песен советских композиторов. Начал выезжать за границу как пианист. Однажды оказался по каналам общества «Родина» вместе с Толкуновой в Канаде. «Было это осенью, в начале 80-х. Тогда я выступал в роли баяниста. Афиши гласили: «Русская певица – Валентина Толкунова и русский баянист – Егор Крутой. Цена билета – 5 долларов».

А в 1987-м началось восхождение николаевского тандема. «Мы с Сашей дружили уже лет двадцать к тому моменту, когда появился наш первый диск-гигант. Главный редактор фирмы «Мелодия» Владимир Дмитриевич Рыжиков издал его фактически на свой страх и риск: целая пластинка малоизвестного молодого певца Серова, исполняющего исключительно песни такого же малоизвестного, молодого композитора Крутого. Примерно в это же время нам удалось снять клип «Мадонна», и он хорошо раскрутился. Новый композитор, новый певец, у которого на подбородке дырка, и все женщины его хотят. Это вызвало огромный резонанс. Вдогонку «Мадонне» появилась песня «Ты меня любишь» и клип с Ириной Алферовой. Вся страна заговорила о них, как о чудесной паре, хотя пары не было. Просто два актера сыграли роли. Однажды в Ялте, на пляже гостиницы «Интурист», Саша и Ира появились вместе, и не было человека, который не повернул бы голову в их сторону. Серов был олицетворением мужества, Алферова – женственности. В общем, красивая история, сродни индийскому фильму, а за всем этим стояла моя музыка, благодаря чему я прозвучал.

– Что же в этот момент олицетворяли вы?

– Я олицетворял теневую экономику. Потом мы с Сашей решили создать фирму «АРС». И поскольку ее руководителем стал не просто некий бизнесмен, а композитор, к нам ринулось много музыкантов: и «Электроклуб», из которого вышла Аллегрова, и Игорь Николаев, и Наташа Королева, и Ольга Кормухина. Их почему-то тянуло сюда. Помню, как мы познакомились в квартире редактора радио Лены Салминой с Игорем Тальковым, и он размышлял, куда положить трудовую книжку, надо же как-то устраиваться. Я тоже предложил ему пойти к нам. Потом мы сделали под эгидой «Утренней почты» программу «АРС представляет», где были только наши исполнители. И дальше все закрутилось…

Подхватывая реплику маэстро, замечу – закрутилось стремительно. Крутой с мобильной командой помощников (большинства которых в сегодняшнем «АРСе» уже нет) не только подтягивал в сферу своего влияния десятки артистов, заодно пополняя их репертуар своими композициями, он очевидно становился ключевым «правопреемником» советской эстрады. В той или иной степени, на его «орбите» оказались почти все, сохранившие актуальность, звезды «союзных» времен: Пугачева, Ротару, Леонтьев, Вайкуле, Аллегрова, Лещенко, Николаев, Шуфутинский… Он «подобрал» бренд «Утренняя почта», в 1993-м «реанимировал» и навсегда сроднился с топовой отечественной телепрограммой «Песня года», а позднее перезапустил и главный советский эстрадный конкурс в Юрмале, пригласив для этого в качестве «свадебного генерала» – самого Раймонда Паулса. Даже офис «АРСа», постепенно занявший целый этаж, разместился в историческом здании, где обитала «старейшая советская концертная организация» – Москонцерт.

«Баянист Крутой» сменил неброский свитер 80-х на официальный костюм и пестрый галстук, и в 1994-м уже отмечал свое 40-летие большим творческим вечером с симфоническим оркестром, в золоченых интерьерах столичного Театра Оперетты. Телесъемку действа режиссировал будущий генпродюсер Первого канала Александр Файфман, сценографией занимался постановщик «Рождественских встреч» Аллы Пугачевой, столь же пробивной и заточенный на монополизм, как сам Крутой, художник Борис Краснов. Драматургия вечера (на годы вперед определившая формат и атмосферу всех именных мероприятий Игоря Яковлевича) выглядела осанной юбиляру и представлением музыкальной «семьи» маэстро. В биографичном прологе пел соратник Крутого по николаевскому ресторану и первой московской коммуналке – Серов, далее – череда звезд с хитами на музыку именинника (включая незабвенное «Третье сентября», ставшее теперь мемом соцсетей), в финале – новобрачная Пугачева в черной шляпе с темой «Любовь, похожая на сон», переходящей в кодовую, коллективную «Ангел-хранитель». Тут символичным было все: АБП, стоящая у рояля и дружески подпевающая сидящему за клавишами Крутому, последующий выход (с неслучайной очередностью) участников программы: Серов и Аллегрова, Леонтьев, Николаев, Киркоров… И их «джем» буквально с родственной теплотой. На усиливающемся с каждым повтором припеве: «… не покидай, сотканный из света, ангел-хранитель мой…» Алла Борисовна указывала рукой в сторону героя торжества, Аллегрова, почти влюбленно, стряхивала невидимые пылинки с плеча Крутого, и все артисты, преданной шеренгой выстроились и рукоплескали с двух сторон от композитора, в унисон с овацией публики, поднявшейся из бархатных кресел.

Крутой смотрелся тем, кто уже сорвал джек-пот, хотя наиболее успешная (для кого-то поразительная) часть его истории, по сути, только начиналась. Кстати, именно в 1994-м он встретил и свою будущую жену Ольгу, с которой вместе по сей день. Я познакомился с Крутым годом ранее, и почти тридцать лет нашего общения сегодня кажутся мне занимательным сериалом о сути и нравах российского поп-бомонда, где Игорь Яковлевич – давно главный режиссер с едва заметной воландовской улыбкой. В этом сериале можно разбросать немало флешбэков. Один уж точно необходим – про «Овацию» и «Квинту». В данных проектах и возникшей меж ними коллизии отечественный шоубиз «девяностых» мерцает и переливается всесторонне, как дискотечный зеркальный шар.

«Квинта» против «Овации». Сговор «заклятых друзей»

Пока наращивали свое влияние и, скажем так, присматривали друг за другом Крутой и Лисовский, Зосимов и «видовцы», а также авторитетные одиночки продюсерского дела: Айзеншпис, Алибасов, Иратов, Шульгин, Матвиенко и другие, в Москву тихо прибыли два никому неведомых молодых донецких режиссера массовых зрелищ – Георгий Кузнецов и Анатолий Сиротюк. Проявив смекалку и прямо-таки вызывающую дерзость, они решили дать российскому шоу-бизнесу то, чего ему конкретно недоставало (для респектабельности и пафоса), и то, что все главные «воротилы» как-то проморгали – престижную регалию, свою «Грэмми». Осенью 1991-го Жора и Толя придумали и учредили «Национальную российскую премию в области зрелищ и популярной музыки – “Овация”». И уже в староновогоднюю ночь 1992-го размашисто провели первую церемонию ее вручения в ГЦКЗ «Россия». В дебюте было 13 номинаций, и естественно одна из них («поп-солистка года») досталась Алле Пугачевой, иначе Кузнецов с Сиротюком вряд ли бы громко прописались со своим проектом в тогдашних СМИ и артистических кулуарах. Сама Алла Борисовна к награде поначалу отнеслась весьма скептически, однако, приняла ее, что донецкому дуэту и требовалось. Сделав паузу для утряски различных формальностей, укрепления весомости «Овации» и образования некой «компетентной комиссии», Кузнецов и Сиротюк 13 января 1994 года в той же «России» устроили еще более помпезное вручение «золотых ладошек» (так выглядела статуэтка «Овации») уже в 23 номинациях и сразу за два сезона. Теперь Пугачева получила звучный, но несколько двусмысленный для 44-летней активной женщины титул «живая легенда», особенно учитывая, что именно на этой церемонии «Овации» прессе сообщили о помолвке АБП с 26-летним Филиппом Киркоровым (его своевременно назвали «поп-солистом года»). Хотя, на пикантных нюансах в ту ночь мало кто акцентировался. «Овация» фонтанировала таким показным куражом и барством (для страны, только что наблюдавшей танковую стрельбу по парламенту и летевшей к своему финансовому «черному вторнику»), что поводов для обсуждения хватало. Кузнецов нагнетал ажиотаж, рассказывая перед церемонией, что режиссер Валерий Жаков готовит для дорогих россиян пятичасовую телеверсию мероприятия, ибо непосредственно в зале смогут присутствовать (помимо номинантов) лишь 600 зрителей, заплативших по миллиону рублей (!) за билет (по тогдашнему курсу это приблизительно 700 долларов при средней зарплате в стране – 90 долларов). Сцена «России» достигнет 60 метров в глубину, весь звук и свет привезут из Европы, бюджет церемонии составит аж полмиллиарда рублей, а из Штатов прилетят президент «Грэмми» и почему-то один из редакторов известного эротического журнала «Пентхаус».

С последним я в тот вечер в «России» что-то не пересекся, постоянно отвлекаясь на блиц-общение с вип-соотечественниками, которые в морозной ночи, по освещенной аки взлетно-посадочная полоса лестнице, поднимались к главному входу в зал, демонстрируя роскошные белые конверты с теми самыми приглашениями «за миллион». Найти среди них хоть кого-то, кто реально купил такую «проходку», мне по ходу церемонии так и не удалось. При этом каждый второй из моих собеседников, в духе той эпохи и премиальной атмосферы, уверял, что миллион для него – «не вопрос».

В кулуарах активнее пытались угадать не столько предстоящих обладателей наград, сколько имена тех «за чей счет банкет». Разговоры велись под белое и красное вино «Анзори» с портретом известного грузинского бизнесмена на бутылочных этикетках. Когда в фойе появился президент Российской товарно-сырьевой биржи, председатель Российского национального банка и создатель Партии экономической свободы (в газете которой – «Срочно в номер» – я пару лет активно трудился) Константин Боровой, я обратился к нему:

– Вы здесь в качестве кого?

– Почетного гостя. Кузнецов пригласил.

– Похоже вы не пропускаете ни одной значительной тусовки?

– Нет, я много пропускаю. Просто не успеваю – работаю. Иногда пытаюсь определить, чем же все-таки занимаюсь и получается – всем. Кстати, какую-нибудь тусовку иной раз и хочется пропустить, но это тоже работа.

– По поддержанию имиджа?

– Работа общения. Например, пока я тут стоял, уже успел поговорить с некоторыми людьми, нужными мне, и с теми, кому нужен я.

– У вас есть фавориты среди нынешних номинантов?

– Я очень консервативный человек. Нравятся многие исполнители, но если уж я кому-то присуждал бы награду, то, конечно, Алле Пугачевой.

– Не оригинально.

– Еще мне симпатична певица, гм…, которая поет, что родилась в Сибири.

– Маша Распутина.

– Да, да… И вот Ларису Долину сегодня слушал. Тоже очень люблю эту солистку. Жаль, что в последнее время она исполняет песни не своего амплуа. У нее прекрасный джазовый вокал, а я обожаю джаз. Мечтаю сделать с Ларисой пластинку или интересное представление.

– Как сделать? Спеть, что ли, вместе?

– Не-ет… Я похвастался, что занимаюсь всем, но, видите, есть вещи, которых и я не умею.

– То есть, хотите выступить спонсором?

– Не только. Это же форма бизнеса. Сначала я вкладываю деньги, потому получаю прибыль.

– Вы намереваетесь пробыть здесь до утра?

– Пробуду столько, сколько выдержу. Если будет интересно и адреналина окажется достаточно, останусь до рассвета.

– Миллион за билет, в принципе, дорого или нет?

– В общем, недорого, чего говорить. Если на Бродвее за средний спектакль вы платите от 150 до 300 долларов, то миллион рублей за такое событие, как «Овация» – недорого. Тем более, что это как бы в культуру.

Про культуру Константин Натанович упомянул к месту. Год спустя, в самом кризисном и боевом для «Овации» 1995-м, именно в министерство культуры РФ Кузнецов и обратится за покровительством и поддержкой. Но в Старый Новый год 1994-го он «банковал» еще вполне уверенно, и встречал российскую «деловую и культурную элиту», как посол на приеме в собственной резиденции. А элита, кажется, не вполне представляя кто такие и откуда взялись хозяева мероприятия, тем не менее, чувствовала, что «засветиться» на «Овации» следует. Среди гостей попадались весьма неожиданные для такого поп-общества персоны. Допустим, маститые кинорежиссеры Сергей Бондарчук и Станислав Говорухин. У создателя «Места встречи…», криминального героя «Ассы», депутата Госдумы я спросил: почему вы здесь? И ответил он странновато: «По всему. Что я, по-вашему, только в сумасшедший дом хожу». Кто вас пригласил? – «Откуда я знаю…».

Тут появилась хорошо мне знакомая мхатовская прима Ирина Мирошниченко. – «Неужели вы потратились на приглашение? – Нет. Кто-то меня пригласил, конверт доставили в театр. А сколько это стоит? – Миллион. – Правда? Как интересно! Я и не знала. Пожалуй, за такую сумму я бы его не купила».

Александр Градский, по обыкновению, был еще откровеннее. – «Как же «патриарх русского рока», испытывающий, как вы сами мне говорили, «отвращение к бизнесу», очутился среди попсового бала и дам в бриллиантах? – Мне тут выпить дали бесплатно. – Поздравляю. Но что вы тут делаете? – Наблюдаю. – Многое видно? – Кое-что. Путем наблюдения делаются выводы, переходящие затем в артистические и музыкальные проекты. Интересно смотреть на людей, тем более, многие из них со мной здороваются, улыбаются. – А вы пьете шампанское и иронизируете? – Я всегда это делаю. А тут к тому же тепло, и ботинки у меня не промокают, и, повторю, еще выпить на халяву дают. А я человек небогатый. – Так вход сюда стоит миллион! – А я, опять-таки, бесплатно. Мне приглашение дали. – Кто? – Хрен его знает. Прислал кто-то… – Ушки-то не завянут от того, что здесь исполняют? – Да, это довольно трудно. Но неудивительно. Я такую музыку уже слышал. А пришел, чтобы посмотреть, как люди устраивают представление, фуршет и т. п. – Здесь и Константин Боровой. Вы, ведь, «наехали» друг на друга в «Пресс-клубе» с гэкачепистами… – «Наехал» он на меня. Я на него не «наезжал». Он для меня как бы всего лишь перепродаватель компьютеров, хотя и воспитанный, умеющий тонко мыслить человек. Но пока еще не сделавший чего-то особенного, достойного уважения. Однако как личность он мне интересен. Думаю, будь больше таких людей, нам удалось бы проще сделать какие-то вещи».

Оценивая «Овацию», Градский дипломатично признался, что не хочет «лажать вечер», на который его «любезно пригласили». Но заметил, что «неправильно вручать национальную музыкальную премию, опираясь на расширенный зрительский опрос. Это похоже на очередной хит-парад. А столь почетную награду должно присуждать все-таки жюри из 100–150 настоящих специалистов». Это опять была не только апелляция к опыту «Грэмми», но и мысль, декларировавшаяся основными оппонентами «овационеров». Кузнецов и Сиротюк в первые годы своего проекта утверждали, что лауреаты их премии определяются путем «народного опроса», после подсчета нескольких сотен тысяч присланных на адрес «Овации» писем. Недовольные же итогами премии или недостаточной подконтрольностью ее основателей, намекали, что победу на «Овации» можно просто купить и даже расценки периодически озвучивались.

Вообще, «Овация» была противоречива во всем. Ее упрекали в продажности и одновременно стремились к ее золоченым статуэткам, чтобы затем поставить их на видном месте в своем офисе, домашней гостиной и подчеркнуть свое лауреатство в каком-нибудь пресс-релизе или интервью. Церемонии вручения премии дышали показным дружелюбием и эмоциональностью участников в своей аперитивно-банкетной части, и сдержанной, почти холодной реакцией на успех коллег в зале. Аплодисменты победителям еле шуршали при их появлении на сцене. Та же Мирошниченко сразу обратила на это внимание: «Хотелось бы большей доброжелательности зала. Те же исполнители на своих обычных концертах слышат значительно больше приветствий публики. И это обидно. Почему так происходит, не знаю. Но от сидящих в зале этот праздник тоже во многом зависит».

Людмила Гурченко, тоже получившая приглашение «от кого-то» на «Овацию-94», сразу после церемонии сетовала мне и на «слегка провинциальный» оттенок действа. «Шоу получилось средне неудавшимся. У организаторов «Овации» еще мало опыта. Такие вещи нужно делать чаще. А то выйдет та же история, что с музыкальными фильмами, которые снимают у нас раз в пять лет. Делают и выявляют кучу ошибок, но за такой срок все забывают и в новой работе их повторяют. К таким действам у нас не привыкли. Смотрите, ведь все зажаты, и лишь те, кто когда-нибудь наблюдал по видео вручение «Грэмми» или «Оскара», знают, как надо реагировать.

– Вам близки люди, которым вы сегодня вручали награды?

– Очень близки. Я, например, спела первую песню Игоря Николаева. Отсюда пошла его композиторская дорожка, а то ведь никто не хотел исполнять его сочинения. С Федором Бондарчуком я закончила недавно его первую картину. Она называется «Люблю!».

На ночном изобильном фуршете «Овации» в той же «России», я оказался за столом с 31-летним президентом Калмыкии Кирсаном Илюмжиновым и его «официальным советником» в тот период, «первым советским миллионером» Артемом Тарасовым, только приехавшим из Лондона, где он проживал не один год. Именно с благосклонностью этих людей к «Овации», некоторые связывали ее финансовую устойчивость.

– Кирсан, какими судьбами здесь?

– На «Овации» я всегда. Присутствовал при рождении этой премии. Помню, тогда мы были вместе с Юрием Айзеншписом. У меня давние связи почти со всеми артистами, участвовавшими в сегодняшней церемонии. Я со многими дружу, они бывают у меня в Калмыкии. Да и Старый Новый год сегодня.

– Кто из них ваши самые близкие друзья?

– Крис Кельми, Сергей Крылов, Володя Пресняков, Олег Газманов.

– Почему президент за обычным фуршетным столом, а не ест где-нибудь в более привилегированном, обособленном месте?

– Ну, кто-то же должен перестраиваться.

– Вы купили или получили приглашение?

– Мне позвонили друзья. Сейчас же идет Совет Федерации и времени практически нет, а тут удобный случай сразу многих увидеть.

– Вы покушаете и уедете или останетесь на ночную дискотеку?

– Посмотрю по времени, возможно, останусь. Я любитель дискотек.

– Будете танцевать?

– Почему бы и нет? У меня два международных приза за исполнение танцев: в Америке – ковбойского, в Сеуле – бального.

– А любимые исполнители есть?

– По настроению. Очень нравится «Ласковый май». Хотя многие удивляются. Помню, как Юра Шатунов приезжал меня поддержать во время президентской кампании.

Тут к разговору подключился Тарасов.

– Артем, для бизнесмена вашего уровня, миллион за билет, полагаю, не сумма?

– Смотря куда идут эти деньги. Вот в Англии я недавно был на тусовке с принцем Чарльзом. Билет туда стоил около трех тысяч фунтов стерлингов плюс аукцион, в котором нужно было за 500–800 фунтов покупать какие-то мягкие пушистые игрушки. Но все деньги шли на поддержание общества пожарников. А значит, это недорого, потому что в Англии нужны пожарники.

– А куда идут деньги от тусовки «Овации», знаете?

– Мне удалось поговорить с одним из организаторов данной акции, и он сказал, что строит детский лицей, это даже лучше, чем поддерживать пожарников. Поэтому я бы заплатил с удовольствием. Вот билет на балет Григоровича в «Альберт-Холле», где демонстрировались всего три двадцатиминутных отрывка, стоил 125 фунтов, почти 400 тысяч, если в рублях. Но на «Овации»-то: со столом, музыкой, с Новым годом. Так что, в переводе на рубли такой билет и в Англии стоил бы миллион. То есть, цена не завышена.

– Ваше впечатление от увиденного здесь?

– Я пытаюсь вернуться домой, и делаю это в том числе на «Овации». Тут интересно, я вижу наше совершенно новое поколение бизнеса – значит, не все потеряно, значит, не удалось все это в зародыше угробить. И я очень рад.

– Никто из звезд не обращался к вам за финансовой поддержкой?

– Пока нет. Но я люблю поэзию Газманова и хочу издать его книгу. Тем более, сегодня он стал поэтом-лауреатом. Я сам предложил ему спонсорство, и он согласился. Кстати, она будет иметь стопроцентный коммерческий успех.

Вот в таком примерно ключе «Овация» гуляла и отмечала своих избранников в первые годы существования премии. Игорю Крутому и «АРСу» в ее «народных голосованиях» ни в 1992-м, ни в 1994-м первенствовать не удалось. Да и почти никому из отмеченных на предыдущих страницах этой книги «олигархов» тоже. И в 1995-м «империя» нанесла «ответный удар». Вожди российского музыкального рынка сначала, вроде бы, предложили Кузнецову подвинуться, и передать им «контрольный пакет» набиравшей рейтинг «Овации». Когда же Георгий Николаевич рискованно заупрямился, и те, кто «в теме» делали ставки, как быстро он лишится своего проекта и сколь печально окончится его карьера, ситуация развернулась совсем любопытно. Ключевые фигуры нашего шоу-бизнеса (будучи между собой жесткими конкурентами) заключили что-то типа картельного сговора, образовали союз «Квинта» (президентом выбрали Крутого) и накрыли «Овацию»… «Звездой» – то есть, своей «профессиональной премией в области популярной музыки». В долговечность структуры, соединившей Крутого, Лисовского, Зосимова, популярных телеведущих и так же продюсеров Ивана Демидова («Музобоз»), Юрия Николаева («Утренняя звезда») верилось с трудом. Они, конечно, презентуя «Квинту», говорили о долгосрочной стратегии, выработке важных принципов развития отрасли и т. п. Но было очевидно, связывает их лишь неприязнь к Кузнецову, узурпировавшему почетную награду «прикрываясь государственным статусом».

«Квинта» сподобилась на единственную «Звезду», церемония вручения которой прошла в марте 1996-го в столичном театре Российской армии. Затем и «Квинта», и «Звезда» исчезли. Но годом раньше, в марте 1995-го, противостояние «квинтовцев» и «Овации» стало психологическим триллером российского шоу-бизнеса, с почти шекспировскими страстями. Третья «овационная» церемония была назначена в Кремлевском дворце на 3 марта. Ряд артистов терзался сомнениями – идти туда или нет? Все понимали, что «Квинта» мероприятие бойкотирует, и не сочтут ли ее влиятельные учредители лояльных к Кузнецову штрейкбрехерами?

И тут, за два дня до события, шокирующая страну весть – убит популярнейший ведущий, глава ОРТ (ныне – Первый канал) Влад Листьев! Вручение «Овации» совпадает с днем прощания с Владом. У владельцев премии (и так сомневавшихся в успехе предстоящей акции) есть значительный повод отменить церемонию в связи с трауром. Аналогичный повод для неявки в Кремль появился у приглашенных и номинированных на «Овацию». Премия обрела определенный статус, была на слуху, некоторые звезды не стремились резко с ней порывать, но ослушаться «Квинту» казалось себе дороже. И тут – драматичное стечение обстоятельств. Если потом «Овация» выплывет, свое отсутствие на церемонии-95, всегда можно со вздохом объяснить: «Вы же помните, какой тогда был день…».

Вручение, однако, не отменили. Кремлевский зал остался полупустым. Открывавшая церемонию Ирина Понаровская вышла на сцену в черном наряде и на ходу поменяла текст своей речи. Более десятка победителей за своими наградами не явились (к слову, именно в тот раз «лучшей фирмой, работающей в шоу-бизнесе» провозгласили «АРС»). Обстановка в Кремле была минорной и вяловатой. Слово «провал» неоднократно произносилось в разговорах присутствовавших. Еще и флер скандальности потянулся за боссом «Овации». В ряде СМИ Кузнецова фактически прямым текстом называли жуликом и пройдохой, указывали на его неудачную попытку собрать «высшую академическую комиссию» премии, на обиду почтенного Махмуда Эсамбаева, неизменно являвшегося на «овационные» мероприятия в своей папахе, и все еще не удостоенного звания «живой легенды», на то, что спонсоры один за другим отказываются от поддержки «Овации» и даже ее главный патрон – Кирсан Илюмжинов – охладел к проекту. «Столько плохого не писали даже о Гитлере! – воскликнул Кузнецов, когда я встретился с ним в Театре Эстрады через неделю после кремлевской церемонии. – Я ни с кем не искал вражды. Хотел и хочу, чтобы «Овация» была общим добрым делом, как и все прочее, что мы собираемся воплотить. Кому я мешаю? Тот же Эсамбаев понятия не имеет, что такое создать премию. Ну потрать, если хочешь, три миллиона долларов и попытайся конкурировать. Я только «за». Потому что считаю – нам обязательно нужно создать разветвленную инфраструктуру шоу-бизнеса в стране. Пока ее нет. Не понимаю, зачем уничтожать то, что уже действует и напоминает ту самую модель, к которой желательно стремиться.

Мне ясно, почему все кинулись против «Дессы»… (О фирме, организовавшей в 1993 году первые гастроли Майкла Джексона в Москве, и никогда ранее не имевшей прямого отношения к шоу-бизнесу, в этой книге еще будет упомянуто)… и предприняли все возможное, чтобы ее уничтожить. Но я-то свой, не водкой торгую, а из той же профессии. И меня так подставляют – ни одно данное мне обещание, жесткое, задокументированное, не было выполнено. Иногда просыпался и думал – это сон. Ну, невозможно такое понять человеку с нормальной психикой. Представьте, «Хопер» сам вызвался быть генеральным спонсором, мы загодя подписали договор (это ведь не шутки!), а за 20 дней до торжества в Кремле выясняется, что данная фирма неплатежеспособна. Мы все равно справились, но конечно, когда расходы столь велики, желательна поддержка. Хорошо, что буквально за несколько дней до вручения премии совершенно неожиданно нам помог Супримэксбанк, до этого не делавший никаких громогласных спонсорских заявлений.

– Как вам кажется, фирмы, отвернувшиеся от вас, действительно оказались финансово несостоятельны для спонсорства или, оценивая ситуацию, решили, не раздражать своими действиями «Квинту»?

– Не хочу ничего анализировать, ибо, выстраивая догадки, можно многое наговорить. Но отмечу, что класс свой люди из «Квинты», к которым я, кстати, по-прежнему хорошо отношусь, здесь не показали. Собравшись такой компанией, можно было сделать что-нибудь покруче. Я бы, скажем, нашел способ, чтобы не состоялось то, чему я препятствую. Сначала меня раздражало непонимание причин, из-за которых возникло это противостояние, а потом, будучи в душе экспериментатором, я сам отказался от компромиссов.

– После церемонии вы хотя бы по телефону общались с кем-то из «Квинты»?

– Нет. Никаких контактов пока не было. Но, думаю, они еще впереди. Мы все равно найдем рациональное решение и оптимальную модель.

– Один из заметных представителей нашего шоу-бизнеса сказал мне, что уверен – у «Овации» либо уже есть огромные долги, либо они появятся. Поскольку, окажись он спонсором кремлевской акции (с его точки зрения полностью провалившейся), без сомнения, потребовал бы возмещения морального ущерба за то, что его втянули в авантюру, подрывающую его имидж.

– Да, те люди, которых вы называете влиятельными в российском шоу-бизнесе, сделали все возможное, чтобы у меня были долги. А теперь разглагольствуют, прогнозируют мое будущее – этакая бездарная, дерьмовая игра. Сделал и смотришь – получилось или не получилось. Так вот, отвечаю – нет у меня долгов! Нет!

– Что значит «они сделали все»?

– Это касалось и артистов, и распространения билетов по Москве, которое блокировали телеканалы… О финансовых проблемах я уже говорил. Мы никогда ничего не скрывали. О нас все известно. Вот, смотрите, афиша «Овации» – вот указаны спонсоры. Некоторые «доброжелатели» тщательно их переписали и по этим фирмам названивали, передавая какую-нибудь «ценную» информацию о нас. А уж сколько «прекрасного» обо мне написали в прессе! Официально и громогласно объявили вором, жуликом, непорядочным человеком, непрофессионалом, занимающимся не своим делом. Утверждали, что я ни с кем не могу найти общего языка – короче, просто психически больной человек.

Думаю, причина в том, что все эти годы я не шел ни на какие принципиальные компромиссы, сулившие, в моем понимании, разрушение самой конструкции «Овации». Люди же, так сказать, делящие наш шоу-бизнес, похоже считали, что и так все хорошо.

Мы работаем, развиваем систему «Овации», закладываем аллеи звезд, продвигаем создание собственного телеканала и т. п., а на нас просто откровенно «катаются» и журналисты, и шоу-бизнесмены, развлекаясь и проверяя свои профессиональные возможности. Короче, кто больше всех делает, того и наказывают. Слава богу, мы не дети, и наказаний особо не боимся. Или давайте признаем, что наш шоу-бизнес – наглухо закупоренная бочка без шансов на развитие и выживание.

Ведь, что такое «Квинта»? Иллюзия. Разве можно координировать союз из нескольких человек, у которых кроме нынешнего противостояния «Овации» абсолютно разные цели и интересы, каждый из которых стремится быть первым? Допустим, Крутой или кто-то еще завтра скажет – хочу то-то, а с ним не согласятся – все благополучие рассыплется как карточный домик.

У меня же, повторяю (и это самое интересное), при всех разногласиях, нормальные, человеческие отношения с каждым членом «Квинты», и предлагаемая мною конструкция казалась мне удобной для всех. Готов был взять на себя миссию отслеживать интересы каждого «квинтовца» пока они бы занимались собственными проблемами. Разве это плохо? Кто бы мне такое предложил!

– Довольно сложное объяснение. Давайте, перейдем к более конкретным вещам. Накануне церемонии доминировало суждение о том, что корень конфликта не в обвинении вас в жульничестве и чем-то подобном, а в том, что многим кажется, «Овация» из национальной награды превратилась в премию господина Кузнецова. И именно это мотивировало «Квинту» поразмышлять над созданием новой премии.

– Да, я слышал. Но, честное слово, даже не знаю, как ответить. По сути, это еще один психологический удар по мне. Убежден – у нас нет ни одной организации, газеты, журнала, которые использовали бы в своих оценках нашей эстрады по-настоящему объективные критерии. Я задался целью сделать то, чего никто не делал, – создать реальную, объективную систему. Потратил уйму времени и сил, чтобы собрать академическую комиссию, в которую вошел 61 человек. Пусть кто-нибудь соберет хотя бы 15. У нас прошли два заседания, реальное голосование. Специально сделал все, чтобы полностью устранить обвинения в том, что «Овация» – это премия Кузнецова.

Разговоры же о создании других премий, «по-настоящему национальных» – иллюзия. Пока у нас все строится на деньгах и власти. Ты ведь тоже профессионал, неужели веришь, если та же «Квинта» создаст премию, она будет объективной и законной? Все попытки учредить премию предпринимались у нас пока лишь с одной целью – пропагандировать интересы определенной узкой группы лиц. Собираются, допустим, несколько влиятельных в шоу-бизнесе людей, каждый из которых ведет каких-то артистов, и учреждают свою премию, после чего садятся и делят ее, как пирог: эти номинации – твои, эти – твои, эти – мои. И не перед кем не нужно отчитываться, потому что корреспонденты даже побоятся их о чем-то таком спросить, заранее зная ответы. Вот, если такие премии будут созданы, все поймут, насколько это смешно. Я подобные модели создавать не хочу. Видимо, некоторых этим и не устраиваю.

– Но ведь мнение о вашей необъективности возникло не на пустом месте. Скажем, ваша академическая комиссия изначально насчитывала в два раза больше членов, чем число проголосовавших, и можно допустить, что бюллетени заполнили в основном те, кто по-прежнему имеет с вами хорошие отношения.

– В таком случае моими друзьями можно назвать и теперь уже бывшего председателя «Останкино» Яковлева, и главного редактора «АиФ» Старкова, а я с ними ни разу в жизни не встречался.

– У присутствовавших 3 марта в Кремлевском дворце сложилось впечатление, что церемония редактировалась по ходу действия? И, ближе к финалу, премии вручали тем номинантам, которые находились в зале. Например, из претендовавших на награду поп-певиц в зале появилась только Анжелика Варум, ее и наградили.

– Мы приглашали всех номинантов, а лучших выбирала комиссия. Конверты с именами победителей были заклеены за сутки до церемонии, и честное слово, никаких изменений 3 марта не вносилось, а являться в зал или нет – личное дело каждого.

– Вы согласны с циничной гипотезой, что для тех гостей «Овации», что не желали портить отношения ни с вами, ни с «Квинтой», сложилась в тот день удобная ситуация – церемония совпала с панихидой по Владу Листьеву, и это был повод не приехать на награждение?

– Вручение национальной премии – это не фестиваль, не концерт, не торжества, посвященные 8 марта, это не развлечение в принципе. Церемония – зеркало, отражающее конкретное время в конкретной стране. Она может получиться как веселой, счастливой, так и грустной, с оттенком того дня, в который проводится. Когда во время какой-нибудь 35-й «Овации» кому-то захочется за большие деньги купить телеверсию 3-й церемонии, состоявшейся давным-давно, в XX веке, и которую толком уже никто не будет помнить, он сразу увидит реальность, в которой она происходила, и тот момент, когда одному человеку вместо «Овации» положили цветы на сцену, где он должен был ее получить. Хотя действительно, многие после случившегося убийства звонили мне и извинялись за то, что вряд ли придут третьего марта в Кремль.

– Вы считаете поэтому не было Пугачевой с Киркоровым, приезд которых всех очень интересовал?

– Да, Алла объяснила свое отсутствие именно этим. Кстати, на днях я разговаривал с Филиппом, и в ближайшее время мы будем доснимать Аллу Борисовну у нее дома, где и вручим ей награду. А в тот день она действительно с утра до вечера находилась на скорбных мероприятиях.

– Извините, Георгий, а почему вообще в зале было так мало народу?

– Причина та же. Посудите сами: только «Останкино» получило около 700 приглашений, но все сотрудники в тот день были на панихиде. Около 600 приглашений было передано правительствам Москвы и России, но и там были озабочены трагическими событиями.

– Чем объясните отсутствие главного покровителя «Овации» Кирсана Илюмжинова? Кажется, и с ним отношения у вас в определенной степени разладились? Во всяком случае, в одном интервью он заявил, что поддерживает саму идею национальной премии, а кто будет ее президентом, вы или другой человек, ему неважно.

– Не знаю, почему он не приехал в Кремль. Может, это результат «стараний» уважаемого Махмуда Эсамбаева, тоже сделавшего все возможное, чтобы в течение одного дня стереть в порошок то, что делалось другими людьми несколько лет. Он написал огромную телеграмму всем президентам восточных республик, и в первую очередь Кирсану Илюмжинову, где высказал много «лестного» обо мне. И подписался под ней, перечислив все свои звания и даже назвавшись «вашим братом». Удивляюсь, что он не направил послание в ООН, а то я скоро собираюсь в Нью-Йорк, и надо бы там предупредить людей, что Кузнецов вор, подонок и мерзавец, а то они могут мне поверить.

Честно говоря, если бы я пекся исключительно о себе, то сказал бы своим оппонентам: братва, предлагаю два варианта – либо вы подаете на меня в суд и мы разбираемся по закону (поскольку где-то уже фигурировали какие-то суммы, которые я у кого-то украл) и, если я не прав, меня сажают в тюрьму, либо неправы вы, и тогда извольте публично выйти на улицу и извиниться. Хотя мы и живем в удивительной стране, какие-то рамки, думаю, все же существуют. Если кого-то обвиняешь, подумай – не ошибка ли это, не дурная ли шутка. Вдруг выяснится, что люди – такие существа, с которыми шутить вообще нельзя?

– Один известный продюсер рассказывал мне, как вы звонили ему накануне церемонии, уговаривая прийти, но он отказался, ответив, что вы столько уже обманывали, что будьте теперь прокляты вместе с вашей «Овацией».

– Я написал более 300 писем-приглашений всем номинантам последней «Овации» и лауреатам предыдущих. Но, когда накануне церемонии убили Влада, я, как и все, был потрясен и, просидев час буквально в шоке, решил позвонить некоторым людям, посчитав, что они хотят услышать меня, и мое понимание ситуации, а заодно объяснить им, как пройдет церемония. При всем уважении к нам у многих могло сложиться мнение, что мы устроим пир во время чумы. Что касается проклятий, то это тот самый разговор об объективности и субъективности. Сейчас у нас в шоу-бизнесе немало людей вкладывают огромные деньги в раскрутку какого-нибудь артиста, но по нашим документам он не становится лучшим, а ведь «Овация» как бы является той лакмусовой бумажкой, которая должна подтвердить или опровергнуть правильность вложения денег и объективность результатов некоторых злит.

– Вспомнил еще один любопытный факт, исходя из которого присутствовавшие на церемонии сделали вывод, что финансовое состояние «Овации» все-таки не ахти. На прошлых вручениях премии, да и во время заседаний нынешней академической комиссии вы потчевали собравшихся роскошными фуршетами. А в Кремле нынче угощали весьма скромно и лишь перед началом действа. Принципиально отказались от «большой жратвы» или средств не хватило?

– Крутизна акции зависит, наверное, не от количества бутербродов, а от происходящего на сцене. О финансовом же крахе «Овации» можно было говорить в том случае, если бы церемония не состоялась. Мне вообще, кажется, пресса, выдвигая огромное количество придирок, не понимает – чем меньше будет нас, тем хуже будет ей. О чем тогда писать? Только кто на ком женился, кто с кем развелся?

Повторю, если бы меня не подвели по причине своей неплатежеспособности люди, с которыми я договаривался, которым хотелось «попонтяриться», объявив всем: «Мы дадим «Овации» миллион долларов», в то время как у самих «бабок» просто не было, то сейчас мы имели бы настоящее, роскошное, красивое для страны дело. И я тут же поделил бы его на всех. На ту же «Квинту», кстати. Упростил бы в этой стране жизнь всем и спас уйму денег – и ничего не нужно было бы создавать. Ведь когда «Овацию» стали топтать, на 13 января была объявлена презентация другой премии. Где она? Есть «Ялта-Москва-транзит» – убогий, скучный конкурс, проводящийся на некрасивой сцене. «Азия даусы», организаторы которой сейчас в финансовом кризисе. Борис Гительман-Наумов (тогда гендиректор продюсерской фирмы «Ангажемент», и гендиректор «Славянского базара»), махнувший ручкой и уехавший за рубеж. «Поколение» – этакий клубный междусобойчик за 50 000 долларов.

В общем, когда выяснится, что в стране ничего не осталось и самый главный праздник – «Песня года», построенный по принципу 70-х годов, где выходит 30 артистов и все одинаково хорошие, тогда все поймут, как это скучно.

Лексика и логика Кузнецова, спустя четверть века, смотрятся колоритным оттиском далекой эпохи. Но некоторые его (и не только его) предположения подтвердились: про «Квинту», например, или поиск «по-настоящему объективной» премии, что ведется в российской музиндустрии до сих пор. Тогда же, во второй половине «девяностых», «Овации» удалось уцелеть и до миллениума сохранять статус наиболее звучной награды в отечественном шоубизе. Более того, под эгидой «российской “Грэмми”» набрал обороты и «аналог голливудской “Аллеи славы”» – проект «Площадь звезд» у ГЦКЗ «Россия», где каждую именную плиту закладывали с парадными речами, салютом и телесъемкой.

Дошла «Овация» и до персонального награждения Игоря Крутого, как «композитора года». Это было в «России» в мае 1998-го. Забавно, что открывалась та церемония номинацией «журналист года», победителем в которой стал я. То есть, «золотые ладошки» мы с Игорем Яковлевичем получили одновременно. Он меня тогда первым в зале лично и поздравил. Будь это годом ранее, главы «АРСа» в «России» бы не было.

Мы разговаривали незадолго до «Овации-97» и Крутой, несмотря на быстро угасшую «Звезду», в отношении кузнецовского проекта оставался столь же скептичен, как прежде.

– Игорь Яковлевич, «Квинту», напоминавшую «семибанкирщину» русского шоу-бизнеса, представляли широко и громко, как и рожденную ею «Звезду». А исчезло то и другое, почти незаметно, вовсе без речей и точной даты…

– Да, «Квинты» нет уже почти год. Думаю, первый же разговор ее создателей друг с другом на повышенных тонах и послужил началом распада. Структура и смысл содружества изначально были неправильными. С одной стороны, нам не хотелось дублировать деятельность друг друга, и корпоративный принцип мог помочь. Но вышло иначе: все, что мое – мое, а что ваше – наше. Так содружество не построишь.

Ваня Демидов правильно тогда предупреждал: рано объединять финансы. Сначала надо укрепить как бы политический союз, разобраться между собой. А все закончилось призывами: давайте все возможности и деньги в кучу. Но кучи-то оказались у всех разными. Тут и появились сомнения. Попытки сближения без антагонизма сошли нет.

– Вместе со «Звездой».

– Ну, премию, считаю, мы сделали нормально. «Овация» себя замарала неправильным подходом к делу. Там утрачена всякая объективность, то есть, та атмосфера, которая существует в американских «Грэмми» и «Оскаре», когда открывается на сцене конверт и пять номинантов замирают в ожидании результата.

Можно критиковать состав академической комиссии «Звезды», его выбор и т. п., но какие результаты будут объявлены во время церемонии, не знал никто. За этим следила независимая аудиторская фирма. «Звезда» прекратила свое существование из-за разборок в «Квинте». А «Овация» продолжает существовать только по причине отсутствия сегодня другой мало-мальски объективной награды. Появится таковая или возродится «Звезда», и «Овации» нечего будет делать. Она превратится в частный телепроект. Считаю, что Кузнецов не имел право объявлять свою премию национальной.

– Значит, даже если вас пригласят на майскую церемонию «Овации», вы не придете?

– Нет.

Повелитель «Песни года» в бронированной машине

Как сказано выше, Крутой вновь появился на «Овации» в 1998-м уже в звании народного артиста России, обладателя именного диплома (повешенного на стене в «арсовском» кабинете маэстро) «За большой вклад в развитие демократии», подписанного и врученного ему Борисом Ельциным по окончании феерического избирательного президентского тура «Голосуй, или проиграешь» 1996 года, и в ранге главного «тяжеловеса» российского шоу-бизнеса, не прекращающего публичную и «теневую» борьбу со своими критиками и конкурентами.

Отдельно «прилетало» Крутому «по творческой части» – за композиторскую «многостаночность» (в середине «девяностых» был момент, когда он писал альбомы сразу 11 (!) популярным исполнителям и за год сочинил более сотни песен), и за «коммерциализацию и узурпацию» самой рейтинговой эстрадной программы отечественного телевидения – «Песня года». Почти забытая сегодня певица Анастасия (тогда способная устроить свой сольник в «России») пыталась даже «броситься на амбразуру» и через различные СМИ высказать Крутому свои претензии. Не думаю, что именно этот шаг обрушил ее карьеру, но как-то совпало, что после нескольких резких заявлений она из поля зрения широкой публики навсегда выпала.

В предновогоднем разговоре с главой «АРСа», накануне 1997-го, я поинтересовался:

– Игорь Яковлевич, правду говорит Анастасия?

– Конечно, нет. Ее скандальное поведение – один из современных способов раскрутки артиста. На мой взгляд, певица должна все-таки петь. Мало того, лично я Анастасию в глаза не видел. Она не приходила в «АРС» и не предлагала свои песни в программу.

– Но действительно мне приходилось общаться со многими исполнителями, которые считали успехом то, что были бесплатно приглашены вами в «Песню года».

– Если откровенно, раньше существовало процентов десять артистов, которые приводили с собой каких-то спонсоров. Невозможно, чтобы такая передача существовала без финансирования, потому что расходы на нее очень большие. Четыре финальных концерта стоят 464 тысячи долларов. Доход в случае 100-процентного аншлага – в районе 480 тысяч долларов. Съемки зональных программ «Песни» приносят фирме ежемесячный минус в 10 тысяч долларов. То есть за 11 месяцев, без учета финальной программы, потери составляют 110 тысяч долларов. Как-то все надо закрывать. Или ты считаешь, что я должен заниматься только самопожертвованием?

Если кто-то из исполнителей уменьшал свой гонорар, выступая от нашей фирмы, или находил тех, кто вкладывал деньги в проект, я не видел в том ничего зазорного. Другое дело, что формулировка всех подобных действий звучала иначе – «мы платим Крутому». Это достаточно обидно. Я не бедный человек и не полный идиот, чтобы мне так платили. Платят за то, чтобы передача стала выигрышней, чтобы в ней появлялось больше нового, современного, различных эффектов и т. п. За то время, что мы продюсируем «Песню года», ее рамки расширились далеко за пределы России. Она поедет осенью в Германию и Израиль и уже побывала в Штатах. Да, в основном там в зал приходила русскоязычная публика, но в Нью-Йорке забредали и несколько сот американцев, хотя бы потому, что действие происходило в таком зале, как «Радио Сити Мьюзик Холл» в центре Манхэттена.

«Песня года» монополизирована мной не более, чем «Утренняя звезда» Юрием Николаевым, «Музобоз» Иваном Демидовым или «Смак» Андреем Макаревичем.

– Говорят, за отказ исполнять песни Крутого можно вылететь из обоймы эфирных исполнителей?

– Все это чушь! Хотя отдельные артисты в нее верят. Например, недавно мне позвонила Надежда Чепрага и заявила прямым текстом: «Дай мне песню, я хочу появиться в «Песне года». Я удивился: «А как это взаимосвязано?».

– Сколько ваших песен звучит в нынешней «Песне года»?

– Не больше, чем, допустим, песен Матецкого. Ну, Миша Шуфутинский поет мою песню, Вадик Байков, Саша Серов, Валера Леонтьев, Ирина Аллегрова…

– А в принципе можно представить эту программу без творений Крутого?

– Можно. У каждого композитора есть свой срок. Когда испишусь, спокойно продолжу заниматься продюсерской деятельностью, если в том будет надобность.

– Вы ежегодно выдаете такое количество шлягеров для различных исполнителей, что, можно подумать, дни и ночи напролет проводите в студии. Между тем последние годы о вас говорят в основном как о крупном предпринимателе или, если хотите, высокопоставленном чиновнике шоу-бизнеса.

– В России я фигурирую как чиновник, за океаном – как композитор. Получилось так, что моя супруга живет в Америке, и приезжая туда, я там и работаю. Набираю с собой из Москвы кучу стихов и сочиняю на некоторые из них мелодии.

– Не раз от артистов слышал пожелание, чтобы «Песня года» шла хотя бы не под плюсовую фонограмму.

– Хм… Мне очень нравится, когда это идет от артистов. Хочешь, я с ними соглашусь, и ты послушаешь, что получится.

– Зачем же вы таких артистов приглашаете?

– Нет, я не хочу опорочить всех. Процентов 70 могут выступать «вживую». Но техника еще недостаточно совершенна для высококачественной работы в телеэфире. Столкнулся с этим на MTV Awards, где устроителям шоу было начхать на тех, кто присутствовал в зале. Они делали чисто телевизионную версию. Перед выступлением каждого артиста техники становились задницами к залу и двигали аппаратуру, декорации, делали перемонтаж. Мы же пытаемся найти середину. Дабы и аудитория в зале, и миллионы телезрителей были примерно в равных условиях.

После распада «Квинты» (а скорее в связи), Крутой усилил свою охрану и пересел в бронированную машину. Его секьюрити располагались не только на входе в «АРС», но и непосредственно у рабочего кабинета композитора. В беседах «не под запись» в 1996-м, Игорь Яковлевич называл мне имена тех, кого остерегается. Но когда мы говорили «для печати», некоторую конкретику вуалировал. «Наш шоу-бизнес не такая уж страшная сфера. Хотя в нем есть свои экземплярчики. В принципе, если человек криминогенный, то не важно: производит он детское молоко или организует концерты – вокруг него всегда будет криминальная аура. А если он – нормальный, ничего мрачного не случится.

– Вы сейчас пользуетесь охраной только в офисе?

– Нет, сейчас я и перемещаюсь вместе с ней.

– Чувствуете какую-то угрозу?

– Есть определенные опасения. Это произошло совсем недавно. До этого телохранители мне были не нужны.

– Вы подчеркивали, что рейтинг «Песни года» столь высок, что создать альтернативу такой программе почти нереально. Это «священная корова» нашего шоу-бизнеса. Вокруг нее еще может развернуться борьба?

– Думаю, да.

– Ваши оппоненты сомневаются не только в прозрачности «Песни года», но и уверены в «продажности» предвыборного тура «Голосуй, или проиграешь».

– Он не был продажным. Вообще артисты в определенной степени рисковали. Ведь чем закончатся выборы, было неизвестно. Сказать, что они работали за деньги… Ну мы погашали некоторые расходы, и если кто-то из них что-то и получал, то это смешные суммы по сравнению с теми, которые они могли заработать, гастролируя сольно.

– В туре вращались только деньги «АРСа» или вы получали что-то от администрации президента?

– Нет. Деньги от администрации мы не получали. Они поддерживали нас только своими представителями и работниками службы безопасности, которые перемещались с нами по туру и решали возникавшие проблемы.

– Сложно было получить подобный заказ?

– Не скажу, что сложно. Фирма на слуху, контрактами и устными договоренностями с нами было связано большинство ведущих эстрадных музыкантов. Поэтому обращение к нам людей из предвыборного штаба президента было не случайным. Они решили, что именно мы в состоянии собрать стадионы и организовать рекламную кампанию. Ехать мы предлагали только звездам, поэтому рассказы одной начинающей певицы о том, что она не поехала в тур по идейным соображениям – вранье, она просто не звезда.

– Говорите – артисты рисковали. В таком случае вы рисковали тем более?

– Думаю, завершись выборы иначе, неприятности бы последовали. Хотя музыка всегда остается нужна. Никогда не забуду, как 19 августа 1991 года мы с Валерием Леонтьевым собирались записывать песню «Было, но прошло». В 9 утра я проснулся, увидел новости, позвонил Валере и сказал: «Включи телевизор». Он посмотрел минуты две и ответил: «Слушай, но петь-то надо при любой власти». Мы встретились и поехали в студию.

Сейчас многие пытаются раскрыть секрет, почему «АРС» на вершине, почему Крутой на виду. Есть несколько причин. Одна из них – очень сильная команда, которая со мной работает: Володя Дубовицкий, Боря Крутоголов, Виктор Дудин, Слава Кормильцев, Саша Михайлов. Ребята, нацеленные на результат, а не на понты. И второе: когда говорят, что я достиг чего-то благодаря связям, отвечаю, что просто встаю раньше и ложусь позже, чем другие композиторы.

– Вы знали, куда будете отступать в случае провала Ельцина на выборах?

– Откровенно говоря, у меня было ощущение, что он победит. Если бы чувствовал, что победить может другая сторона, не знаю, как бы себя повел. Впрочем, рассуждая по-честному, и президентская победа, которую мы поддерживали, принесла свои сложности. Знай я все это заранее, не уверен, ввязались бы мы в эту акцию. Вообще лучше в политику не влезать.

В апреле 1997-го Крутой устроил в «России» новую серию своих творческих вечеров, уже привычно напоминавших парад главных российских поп-лиц. Только без Пугачевой в финале. Свои отношения с Примадонной в тот момент маэстро описывал лаконично: «У нее свой план возобновления эстрадной карьеры». А он реализовывал свой, становясь все более влиятельным боссом, с роялем в придачу.

Не прошло и года, как в той же «России» в феврале 1998-го Игорь Яковлевич еще одним концертным сериалом представил «Незаконченный роман» с Ириной Аллегровой. Предварительно программу «обкатали» в Израиле, а до того Крутой более месяца привычно творил в Штатах в кругу семьи, и поведал мне подробности: «Мы улетели в Америку 31 декабря вместе с Валерой Леонтьевым. По традиции встретили Новый год в Майами. А затем я перебрался в Нью-Йорк, где 9 января состоялась моя свадьба».

Вообще-то, со своей второй супругой Ольгой композитор жил уже давно. Но традиционную свадьбу решили сыграть лишь теперь. В нью-йоркском «Распутине» собралось «человек 150 друзей». А днем позже Крутой провел в знаменитом «Радио Сити Мьюзик Холл» свой творческий вечер. «Впервые случился такой переаншлаг, что человек 200–300 не попали в зал». Любопытно, что оба события почтил своим присутствием популярный мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани – тот самый «Руди», что двадцать лет спустя станет личным адвокатом президента США Дональда Трампа.

Как только Крутой «после свадьбы» прилетел в Москву, я с ним повстречался.

– У вас действительно большая дружба с Джулиани?

– Нет, врать не стану. Но концерт мой он открывал, и там даже шутили, что в следующий раз я напишу песню для него.

– Потом вы воспользовались данным знакомством на израильской границе?

– Отчасти, да. Мне, точнее всем, израильтяне почему-то устроили в аэропорту тотальный досмотр. Когда услышали, что я композитор, попросили предъявить доказательства в виде нот. Слава богу, тетрадь у меня оказалась с собой. Всегда беру ее в самолет, поработать. Однако тетрадь их тоже не убедила. Они захотели увидеть фотографии, подтверждающие, что я действующий музыкант. Мне удалось найти лишь мое совместное фото с Джулиани. Больше вопросов не последовало. Теперь, наверное, в загранпоездках буду вешать себе эту карточку на грудь.

– Как вам кажется, раздел сфер влияния в российской шоу-индустрии, где нынче вращаются нехилые суммы, завершился или публика еще услышит новости из этой области в криминальных сводках?

– Что-то все равно происходит. Вспомни не столь давнее убийство основателя «ЗеКо рекордс» Зеленова.

– А выход на данный рынок какой-нибудь новой структуры возможен?

– Теоретически – да.

– И ее не задушат?

– Как ее можно задушить, если она будет основываться на больших спонсорских средствах? Начнется перекупка артистов.

– И вы не сможете воспрепятствовать, например, взвинчиванием цен на собственные песни или напоминанием о том, что, погнавшись за прибылью, некоторые исполнители рискуют утратить ваше доброе расположение?

– Артистам важно зарабатывать, показываться в эфире. Личных отношений, даже очень хороших, надолго не хватит. Хотя с разбега выйти на рынок новой структуре будет, наверное, сложновато. Было две подобных попытки. Сперва дерзнул Борис Гительман. Но быстро обанкротился и уехал от проблем во Францию. Затем порыв попытался осуществить рижский предприниматель Игорь Попов. Начал устраивать концерты в «Октябрьском» в Питере, снимать клипы. Но его тоже постигла неудача. В нашем деле нужно действовать все-таки постепенно, связи и репутация приобретаются годами.

Сиделец Айзеншпис. «На моей голове “праздников” нет»

«Артист, каким бы талантливым он ни был, ничего самостоятельно в современном шоу-бизнесе не сделает. Пусть у тебя диапазон октав больше, чем на рояле помещается, и тексты ты пишешь суперталантливые. Ну, а дальше-то что?» – говорил мне в 1991 году человек, треть жизни отсидевший в тюрьме «при застое» – за «государственные преступления», а в «девяностых» трижды награжденный национальной музыкальной премией «Овация», как «продюсер года», и тогда же попавший в список «самых влиятельных персон в российском шоу-бизнесе», опубликованный популярным в ту пору глянцевым журналом «ОМ». Звали его Юрий Шмильевич Айзеншпис. Собственного имени ему порой вполне хватало, чтобы раскрутить спонсоров на солидные суммы под любой свой продюсерский проект. «Шмилич» или «Шпис», как величали его в музыкальной среде, являлся не только ходячей историей советского «подпольного» предпринимательства, но и обладателем специфического мышления и речевой стилистики. Порой он выдавал откровенные перлы, а иногда ему (как Раневской в театральном мире) приписывали авторство искрометных фраз, типа: «Дайте мне пять минут телеэфира в прайм-тайм, и я лошадь сделаю поп-звездой».

Образно говоря, Юрий Шмильевич «лошадей» и раскручивал – за единственным исключением, странно попавшим в его «портфолио». Речь, разумеется, о группе «Кино», к которой Айзеншпис подобрался (для многих неожиданно) примерно за год до гибели Виктора Цоя. С такого альянса Шмилич начал свое «посттюремное» возвращение в большую игру. И это стало первым примером эффективной интеграции героев «любительского» русского рока в поп-культуру.

На мою реплику, что Айзеншпис нуждался в «Кино» больше, чем группа в нем, продюсер в 1994-м, в период возрастания «цоемании» (зашедшей сегодня, тридцать лет спустя, на новый виток) ответил: «Согласен, они уже были широко известны. И я никогда не утверждал, что сделал «Кино». Но в успехе Цоя, в том, что он стал больше чем просто музыкантом для миллионов своих поклонников, есть частица и моего труда. Я вытащил его на ТВ, организовал раскрутку в газетах, провел большую рекламную компанию. У нас с Витей были хорошие, дружеские отношения. Хотя, конечно, его кассеты покупали и когда он представлял еще, скажем так, подвальный ленинградский рок. Но Цой все понимал, он стоит на три головы выше своих коллег по андеграунду, поскольку осознал себя артистом, который должен играть на стадионах, а не в подвалах. Я на него не воздействовал, не призывал писать коммерческую, танцевальную музыку. Он сам к этому пришел, чувствуя конъюнктуру.

Вообще, неправильно говорить: Айзеншпис делает артистов. Нет, мой успех в том, чтобы в куче напускного, навозного, что у нас сейчас есть на эстраде (мне по 5–10 человек в день звонят, песни в трубку поют, кассеты предлагают, спрашивают: «Как вам кажется, хорошо я пою?»), найти настоящий талант. И такой талант я нашел. Хотя мог спокойно работать с Киркоровым, он мне предлагал. Или с Муромовым, Макаревичем, «Браво». Они все приходили ко мне, просили о сотрудничестве. И рок-группы обращались – «Моральный кодекс», «Алиса», другие. Но мне не хотелось превращаться в администратора. По большому счету данным исполнителям я уже был не нужен. А мне интересно заниматься творческим процессом».

В такой процесс, да с «талантом», который он «сам нашел», Юрий Шмильевич одержимо погрузился в конце 1993-го. Из молдавской глубинки он «выписал» 19-летнего смазливого студента без особых вокальных и исполнительских данных, Владислава Твердохлебова, дабы превратить его в поющего супербоя Влада Сташевского. Шмилич рвался доказать всем, что у него получится собственная версия сказки про папу Карло и Буратино, поскольку раздражали намеки на его предыдущие проекты – группы «Технология» и «Янг Ганз» – мягко говоря, не перевернувшие мир и угасшие. Сташевскому предрекали ту же участь. Мол, как только «бабки» на его раскрутку иссякнут (а о происхождении этих средств ходила разная информация) – артист «сойдет с пробега». Так, по сути, и вышло. Но несколько лет Айзеншпис удерживал подопечного в топе, демонстрируя на примере Влада свои продюсерские методы и приемы. В начале 1995-го за утренним кофе в ресторане на набережной Москва-реки Шмилич делился со мной «секретами ремесла».

– Сколько уже вложено в Сташевского?

– Проект дорогой и в нем не только мои деньги, но и средства различных коммерческих структур, которые выступают как спонсоры или меценаты. Да, есть люди просто дающие деньги и не требующие ничего взамен. Другие просят как-то отметить их участие в прессе, на обложке диска или в рекламной продукции.

– А как насчет довольно распространенной в нашем шоу-бизнесе практики расчетов со спонсорами заказными концертами или частью гонораров?

– Нет. Я никому за их вклад ничего не должен и не обязан. То есть, обязан чисто по-человечески. Большинство помогающих – мои друзья, знакомые или те, кто считает, что поддержка артиста полезна для их имиджа и процветания фирмы. При этом не бывает так, чтобы я просто пришел в какой-то банк и попросил денег. О моих трудностях и трудностях Влада знают, повторяю, знакомые, знакомые моих знакомых или люди, которым я о каких-то своих проблемах рассказывал и их заинтересовала финансовая сторона проекта.

– Вы умышленно подбираете друзей и знакомых способных помочь материально?

– А от кого еще ждать поддержки, как не от состоятельных людей?

– Я о том, что есть миллионы людей, у которых вообще нет состоятельных знакомых.

– Это их проблемы. А я на то и Айзеншпис – известный человек, для многих что-то значащий и являющийся гарантом того, что, взявшись за дело, выполняю его качественно.

Мне ведь помогают не обязательно материально. Иногда это информационная поддержка, предоставление эфирного времени. Допустим, «Европа плюс» сделала немало для того, чтобы Влад стал очень популярен в России.

– Много среди финансово помогающих вам, тех, с кем вы встретились в тюрьме?

– Да, каждый раз встречаю все новые лица, ведь сроки у всех были разные. Многие как-то находят телефон, звонят. Иногда помогают даже те, кто освободился раньше меня.

– Выходит, все они оказались ныне людьми не бедными и не пропащими?

– Да, не пропащими. Дело в том, что отбывающий наказание зачастую не является ни преступником, ни бесчестным человеком. В то время, да и сейчас, в тюрьму нередко попадают люди, не совершившие преступления.

– Согласны, что в нашем шоу-бизнесе сегодня немало персоналий с уголовным или околокриминальным прошлым и настоящим?

– Ну, если рассматривать вопрос таким образом, то и я человек с уголовным прошлым, но преступником себя не считаю. Я – жертва системы. Еще на суде в одном из последних слов, предоставленных мне нашим правосудием, я заявил: настанет время, когда государство и общество принесут мне извинения. И такой момент настал. Передо мной извинились за то, что я незаконно отсидел столь длительный срок.

– Как вам удалось просуществовать там семнадцать лет? Ведь нравы в подобных местах, в общем-то, известны. А вы мне говорили, что не были членом какой-нибудь группировки, тем паче, вором в законе.

– Да, в местах лишения свободы я видел массу зла. Гораздо больше, чем видел наш знаменитый гражданин Солженицын, написавший о страшной действительности сталинских лагерей. Он не знает тех кошмаров, которые знакомы мне. Александр Исаевич сидел в спецлагерях, среди ему подобных людей, осужденных за антисоветчину. Там не было, судя по тому же «Одному дню из жизни Ивана Денисовича», того беспредела, который происходил в колониях, где довелось побывать мне.

Зона, где я провел последние восемь лет, называлась «мясорубка». Там каждый день совершались убийства. Иногда убивали двоих, троих. Даже когда не было убийств, кто-то получал тяжкие телесные повреждения. Многие освобождались оттуда, так сказать, «условно-досрочно» – ногами вперед. Причем инциденты происходили не только среди осужденных. Нередко в них участвовали и органы, администрация в виде надзорсостава.

Но я умел поставить дело так, что у меня там было все нормально. Хотя не скажу, что был особенно коммуникабельным и под всех подстраивался. Скорее, под меня подстраивались. Я не заискивал и всегда был сильной личностью. Поэтому не голодал и не имею на голове «праздников», то есть шрамов, ссадин, которые можно найти почти у любого отсидевшего человека, если его подстричь. Не было случая, чтобы кто-то на меня замахнулся или произвел какое-то насилие.

– Значит, вы были авторитетным зэком?

– Скажем так – известным человеком. Я мог всех и не знать, но меня знал каждый, со мной считались.

– Дабы достичь такого положения там, нужно создать себе определенную репутацию на свободе, грубо говоря, показать «свою крутость».

– Да нет. Я просто был принципиальным и занимался тем, что считал нужным, не продавая свою честь и совесть. Поэтому имел друзей и хорошие отношения со всеми.

– А по вашей инициативе у кого-нибудь на голове имелись «праздники»?

– Я человек не злой, не злопамятный. Считаю, что любую проблему можно решить путем языка, убедив кого-то в том, что он не прав. Я всегда против насилия.

– Но думаю, вы в курсе, что журналисты иногда говорят: «Да зачем тебе Айзеншпис, не связывайся. Он потом еще приведет каких-нибудь бандитов, устроит «разборки».

– Я понимаю силу слова и считаю, что журналист всегда имеет преимущество в неравной борьбе с тем, о ком пишет. Он использует трибуну своего издания, то есть распространяет свое мнение большим тиражом и может навязать его значительному количеству людей. Но это еще не самое главное. Хуже, когда журналист начинает судить о вещах, в которых абсолютно не компетентен, или же, того пуще, в поисках сенсации пишет откровенно оскорбительный материал, задевая честь и достоинство личности. Естественно, с таким человеком нужно вести работу, беседовать. В условиях, когда законы у нас не действуют и государство не в состоянии уберечь от нападок своих граждан, остается надеяться только на себя. Поэтому в подобных случаях я защищаюсь самостоятельно.

– То есть, избегая насилия, вы тем не менее можете к нему прибегнуть в определенные моменты?

– Ну, такого, по большому счету, не было. Разве что чисто по-мужски я кому-то когда-то въехал в морду. Это совершенно нормально.

– Например, Игорю Вернику на недавнем мероприятии в «Арт-клубе»?

– Считаю, что юмор юмором, но каждый человек, тем более Верник, отнюдь не мальчишка, а театральный актер, достаточно интеллигентный, чтобы понимать и сознавать, о чем говорит, должен контролировать себя. Он же, представляя Влада, высказался весьма двусмысленно, так сказать, навел тень на плетень. Возможно, кто-то ничего и не заметил, но те, кто хотел, смысл его речей уловили. В данном случае, как говорят юристы, характер поступка квалифицирует не действие, а наличие умысла.

– Слышится знаток уголовного кодекса.

– Да. Я если не профессор, то доцент.

– Уголовных наук?

– Нет, юридических. Я в совершенстве знаю право, думаю, даже лучше работников юридических консультаций, прокуратуры и судов. В этом я твердо уверен.

– Вы сейчас хорошо ориентируетесь в российском криминальном мире? Знакомы с его главными лицами?

– Я провел в местах лишения свободы семнадцать лет и восемь месяцев. Учитывая, что скоро мне исполнится пятьдесят, – это треть жизни. Конечно, за такое время я познакомился со многими людьми, осужденными за различные преступления. Безусловно, у меня есть знакомства в данном мире. Людям интересно было поддерживать со мной отношения и там, где мы вместе находились, и сейчас. Поэтому я знаю немножко больше простого обывателя.

– Бывали случаи, когда Айзеншписа, что называется, кинули?

– Кинули? По-крупному? Ну, был один случай, примерно год назад, когда я проявил доверчивость и меня элементарно обманули. Но я не стал мстить тому человеку, понимая, что с него нечего взять. Хотя он занимался шоу-бизнесом и параллельно еще одним бизнесом, в котором я ему помогал.

– Юрий Шмильевич, а отчего проекты ваши столь быстротечны? Разругалась и растворилась «Технология», затем пропали «Янг Ганз».

– «Технология» – уже история. Наш разлад почему-то трактуется по-разному. Одни говорят, что группа меня покинула, я же утверждаю обратное. Слава богу, тому есть живые свидетели, документы. Я указал им на дверь, посчитав, что лучше не тратить на них свою нервную систему, энергию и время, нежели каждый день разбираться с ними и объяснять, что белое – это белое, а черное – черное.

Если же полагаться на их утверждения, что «Технологию» не устраивал продюсер, то группа должна была бы существовать по сей день, а она не продержалась без меня и полгода. Следовательно, у них не нашлось ни нового продюсера, ни руки, способной поддержать их популярность.

– Может, вы сами постарались, чтобы они без вас не просуществовали долго?

– Каким образом? Я не мог перекрыть им эфир, оставить без концертов – я этим не занимаюсь. Зря вы считаете меня таким злодеем. Наоборот, первое время «Технологии» даже помогали все подряд, у группы появились друзья, ее бесплатно ставили в телепрограммы. Поддерживали их, говоря, что вот вы были под игом Айзеншписа, а теперь вырвались на свободу. Несколько месяцев у них были очень льготные условия для работы. Однако группа все равно развалилась.

– Не совсем понял туманную формулировку про белое и черное. Что вас конкретно не устраивало в «Технологии»?

– Мне не нравилось, что они, не имея на то особого права, постоянно разжигали бунт на корабле. Они были продуктом моего творчества. Я – частная фирма, и моим товаром являлась «Технология». Как подать такой товар, в какой обертке – решал я. Это была основа наших взаимоотношений, определенная договором. Им оставалась музыкальная часть, в которую я не лез. Однако, они каждый раз пытались давать мне советы по всем остальным пунктам, а потом начались еще и какие-то финансовые подозрения.

– В том, что вы забирали себе слишком много из их гонораров?

– В этом они как раз никак не могли меня упрекнуть. У них был менеджер, который являлся доверенным лицом «Технологии» и производил все расчеты со мной согласно контракту. Короче, они представляли мне финансовые подсчеты, а не я им. Да и не в моих правилах заниматься обманами в денежных вопросах. Тут все проще – у ребят начался хорошо известный синдром звездной болезни.

– Теперь вы с ними абсолютно не контактируете?

– Какие-то попытки были. Приходил Роман Рябцев с повинной, говорил, что он, да и вся «Технология» ошибались. Но, мне кажется, он так и не понял, что главное в творчестве – ответственность за свои обязательства друг перед другом, которые он, к сожалению, в свое время не выполнял. Мог опоздать на репетицию, на запись в студию, да и просто Рома большой любитель выпить. Мне трудно вновь с ним сотрудничать, хотя я и признателен ему за песни, написанные для Влада.

– А как пропали «Янг Ганз», которых вы так хвалили когда-то?

– Все, что в моих силах, я для них сделал. Но тут, с одной стороны, большую роль сыграла журналистская братия, принявшая группу в штыки. Хотя ребят это особо не смутило и альбом свой они закончили. С другой – коллектив заели постоянные раздоры между участниками. То бас-гитарист их не устраивает, то ударник. Пока даю им возможность разобраться в проблемах самостоятельно, но как только стану посвободнее, обязательно вернусь к «Янг Ганз» и уже просто силовыми методами заставлю группу существовать.

– Сташевский более вышколен и покладист, чем ваши предыдущие подопечные?

– Не скажу, что в наших отношениях полная идиллия. Влад – молодой человек с сильным характером, у нас за плечами полтора года нелегкой работы. Ему выпало тяжелое испытание – из обычного студента, не подозревавшего, что когда-нибудь он выйдет на одну сцену с Пугачевой, Градским, Антоновым и другими звездами, превратиться в известного исполнителя. Пока он не страдает звездной болезнью и отлично понимает на опыте предыдущих моих воспитанников, что ссоры и ругань без причины приведут к плохим последствиям для него как артиста.

Я нашел при случайных обстоятельствах человека, о котором сразу подумал: «Давай-ка это будет звезда!». Не сомневаюсь, что он станет суперартистом. Такого лица, личности с такими качествами нет не только на нашей, но и на европейской эстраде. Над проектом «Влад Сташевский» работают авторитетные композиторы, режиссеры, аранжировщики, специалисты по вокалу, отвечающие за свою работу и не допускающие откровенной фальши. Мы не делаем из Сташевского Карузо или Марио Ланца. Мы делаем яркого представителя молодежной сцены, идола, кумира. И наибольшее значение имеет артистический эффект, его имидж. Голос – не самое главное. Впрочем, в сравнении со многими другими голос у Влада достаточно приличный.

– Сколько еще нужно времени, чтобы он дорос до суперзвезды?

– Думаю, три-четыре месяца.

– Месяца?! То есть все ставки на второй альбом?

– Да, считаю, что с раскруткой второго альбома «Не верь мне, милая», мы выполним программу-максимум. Поскольку программу-минимум выполнил его первый альбом. За полгода продали 16 тысяч компакт-дисков и 500–600 тысяч кассет, выпущенных фирмой «Союз» (по известным причинам всегда занижающей тиражи) и, так сказать, официальными пиратами. Если учесть, что альбом уже массу раз переиздан неизвестными людьми, в лучшем случае от руки писавшими на кассетах «Влад Сташевский», то выпущено порядка трех миллионов аудионосителей.

В начале 1997-го я в очередной раз заглянул к Айзеншпису домой (его квартира фактически являлась и офисом). В тихом дворе дома в районе «Сокола» стояли лишь две иномарки – его «Понтиак» и «Кадиллак» Сташевского. Альянс продюсера и певца приближался к пику своего успеха. Готовилась двухдневная презентация в ГЦКЗ «Россия» четвертого альбома Влада «Глаза чайного цвета», выпущенного «Полиграмом», и Шмилич продолжал свою занимательную математику, которую представил мне буквально с порога. «Первый гонорар Влада за выступление в «Арлекино» был 400 долларов. Теперь его концерт стоит 5–8 тысяч! Я попросил социологов провести исследования, и они выяснили, что Сташевский входит сейчас в тройку самых популярных в России исполнителей. Его предыдущий альбом разошелся тиражом в миллион 40 тысяч экземпляров, а легитимная продукция на нашем аудиорынке составляет лишь 8–10 процентов. Значит, с учетом пиратского оборота, раскуплено более 10–12 миллионов кассет Влада, и они есть почти в каждой российской семье.

Новый альбом «Глаза чайного цвета» я показывал многим профессионалам, музыкантам, директорам радиостанций. Они считают, его очень коммерческим, это будет настоящий прорыв: десять песен, и каждая – потенциальный шлягер или супершлягер…».

Айзеншпис полагал, что настоящий продюсер должен говорить о своем артисте именно так, языком плаката, релиза, порой по-хлестаковски. Главное, «чтобы звенело». Он был конкретным представителем уходящей эпохи, и в новый век отечественного шоу-бизнеса не особо вписался. Как и его главный проект. Шмилич и Сташевский символично расстались накануне миллениума. А в «нулевых» парень из «тройки самых популярных в России» исполнителей быстро выбыл из игры, и сегодня изредка мелькает разве что в каких-то ретро-проектах.

Фридлянд. Человек из Кемерово, «раскрутивший» Меладзе

В 1996 году премию «Овация» единственный раз вручали не в концертном зале, а в столичном Малом театре. Именно там «продюсером года» впервые назвали не Айзеншписа, а молодого человека из Кемерово Евгения Фридлянда, которого в тогдашних глянцевых журналах представляли «одной из главных звезд менеджмента в ближайшем будущем». Получился радикальный переход от «уходящей натуры» к завтрашнему дню. В отличие от Шмилича – одинокого, матерого волка «с годами за спиной» – Женя с Кузбасса был вертким, цинично-расчетливым, как «комсомольцы перестройки», готовым к деловым альянсам и командной работе (на момент награждения он числился в «АРСе») самолюбивым парнем, которых к концу прошлого века и на заре «нулевых» становилось в российском шоубизе все больше. Я познакомился с ним, когда он влился в административный штаб группы «Браво», затем начался самый приметный период его работы – с Валерием Меладзе. Это сотрудничество и принесло Фридлянду «овационные» почести. В буфете Малого театра, сразу после награждения он сказал мне: «Я понял, Миша, чтобы добиться в нашем деле хорошего результата, артист должен быть голодным, а продюсер – сытым». Кажется, с тех пор он не отступал от данного принципа, пока не свернул свою продюсерскую активность, переключившись на далекие от музыки, обывательские посты и ролики в соцсетях.

Летом 1997-го, у нас с Женей получился довольно подробный разговор в преддверии его 30-летия. Он тогда «завершал отделку» своей новой московской квартиры в районе проспекта Мира, приближался к финалу сотрудничества с Меладзе и высоко котировал своего нового артиста – Николая Трубача, утверждая, что «в ближайшие два года Трубач однозначно будет способен собрать «Олимпийский». У него светлые песни, он станет популярен».

– В 1987-м ты «дембельнулся» из армии, а через год уже стал устраивать в Кемерово гастроли «Наутилуса Помпилиуса», «Бригады С», «Кино». Откуда ресурсы и возможности? Разве в вашем регионе никто не контролировал концертный бизнес?

– Конечно, я не был самостоятелен. Вообще, вся моя жизнь состоит из того, что кто-то когда-то оказался в нужном месте и как-то повлиял на мою судьбу. Именно так, в свое время, я попал в молодежный комсомольский центр. Тогда ведь слово бизнес являлось незнакомым, иностранным термином и «крыш» никаких особо не существовало. Лучшей «крышей» был комсомол. Такая «крыша» позволяла тебе получать наличные деньги в банке, не платить налоги, реализовывать различные идеи, ходить везде с «корочками» и открывать любые двери. Комсомол был очень любопытной организацией. Думаю, он дал стране наибольшее количество «новых русских».

В молодежном центре обкома комсомола мы занимались разнообразными вещами: от экологических маевок до компьютеризации онкологического диспансера. Параллельно организовывали концерты. После ряда акций я приобрел в центре определенный вес. Провел конкурс «Королева красоты», начал создавать телепрограммы. Мы получили еженедельную полосу, посвященную музыке и видео, в крупнейшей газете региона «Комсомолец Кузбасса». Заняв крепкие позиции в кемеровском бизнесе, связанным с компьютерами, видео и концертами, я заимел свободные деньги и решил проинвестировать несколько талантливых музыкантов. По тем временам они казались мне вообще супер. Сделал пару групп – «Свободная земля», «Седьмое утро», где собрались ребята из известных рок-команд «Амальгама», «Город». Вскоре я так развил дело, что мне выделили помещение и я открыл свою студию.

– «Свободные деньги» ты сколотил преимущественно на концертах?

– Нет. Концерты в большей степени – хобби. Они помогали, разве что, сделать имя. Билеты стоили тогда три рубля, и даже если заполнялся 5-тысячный зал, прибыль могла составить максимум три тысячи. А мы зарабатывали 5–6 тысяч с одного проданного компьютера. Зато в моей студии начал работать клавишник из знаменитого «Диалога» Андрей Долгих. Когда «Диалог» давал в Кемерово 30 концертов за десять дней, мы покупали билеты на все. Это были кумиры, к тому же в городе их считали своими, поскольку долгое время они работали от местной филармонии.

Как-то «Диалог» вернулся из тура по Германии и Долгих познакомил меня с лидером коллектива Кимом Брейтбургом. Мы довольно быстро поняли, что можем быть полезны друг другу. Брейтбург увидел во мне молодого, 23-летнего парня, желавшего что-то сделать в шоу-бизнесе. Тем более имелась студия, которая могла стать отличной базой группы. Мы начали записывать альбом «Осенний крик ястреба», в котором принимали участие и братья Меладзе. Примерно через год я устроил серию концертов «20 лет группе “Диалог”». Событие было значительное, но, к сожалению, я еще не знал, что такое столичная пресса, столичная шоу-тусовка, и потому для москвичей акция, вероятно, прошла незаметно. Но те, кто любил и следил за «Диалогом», концерты оценили. Сначала выступили в Кемерово, затем в Николаеве – на родине группы – и наконец в Москве. В качестве гостей играли Макаревич, Глызин, Кельми, «Браво». В 1991-м это были одни из наиболее рейтинговых исполнителей. Сняли фильм о юбилее, впустили на стихи Тарковского пластинку «Посредине мира», ее оформил Макаревич, и все было готово к возвращению группы, после заграничного периода, на нашу сцену. К этому моменту я уже завершил свои дела в Кемерово и вместе со студией перебрался в Николаев.

В Кемерово наступили тяжелые времена. Функционеры, потерявшие кормушку, увидели, что какая-то молодежь начинает оттеснять их, и принялись кроить рынок. Создали некое советско-германское предприятие, закупили в развалившейся ГДР партию компьютеров «Роботрон» и не знали, кому продать. Они стоили дороже поставляемых нами IBM. Но нас они всевозможными способами задушили.

А в Николаеве, когда я размышлял, как дальше триумфально возвращать на отечественную сцену «Диалог», Ким однажды вышел из студии и грустно сказал: «Знаешь, Жень, наверное, мы уже старые, чтобы этим заниматься». На этом легендарный «Диалог» закончился. Конечно, было немного обидно, что определенная работа оказалась проделанной впустую, но я на этом не зациклился. Решил создать в Николаеве радиостанцию, концертный зал. Но вскоре на Украине ввели купоны и какой-либо бизнес там потерял смысл. На Новый год отправился к родителям в Москву. Совершенно случайно меня застали там Женя Хавтан и Валера Сюткин. Они позвонили и предложили встретиться. Сказали, что в их творчестве начинается новый этап и нужно снова стать очень популярными, но трудно самим ходить и предлагать себя на ТВ, на радиостанции, в газеты, директорам концертных залов и т. п.

– Но ты же ничего не понимал в столичном шоу-бизнесе?

– Ничего. Но они сказали: «Ты точно все сможешь. Мы видели, как ты устраивал юбилей «Диалога» и по 70 человек перелетали из города в город с аппаратурой, светом, звуком.

Чего не знаешь – научим, с кем нужно – познакомим. Справишься». Решил попробовать. Дела «Браво» в тот период шли плохо. Группа стоила очень дешево и выступала мало. Нужно было начинать новую раскрутку.

– И долго тебя знакомили?

– Месяца два-три. Со всеми подряд. Днями сидел в «ВИДе», общался с Демидовым, с Крутым. Очень многому в промоушене, в подходе к делу, в общении с людьми я, действительно, научился у Сюткина. Он коммуникабельный, настырный человек, любящий поработать.

– В Николаеве ты был вполне преуспевающим человеком с солидным авторитетом, в Москве превращался в начинающего предпринимателя, да еще в альянсе с людьми, которые уже познали значительную известность и, в общем-то, могли смотреть на тебя свысока. Тебе предложили очень выгодные условия?

– Сюткин, Хавтан и я с самого начала стали в «Браво» равноправными акционерами. Все убытки и дивиденды мы делили, грубо говоря, на троих, предварительно, конечно, расплатившись с музыкантами.

– Равноправие, однако, не спасло триумвират от раскола и распада.

– Так, наверное, будет происходить пока я однозначно не стану в шоу-бизнесе явным лидером. Ведь какая складывается ситуация: проект поднимается и растет моя известность. Но мой рейтинг увеличивается параллельно с популярностью артиста и последний видит в этом прежде всего свою заслугу. Поэтому нужно быть бесспорно первым и не позволять исполнителю рассуждать о том, как ты с его помощью раскрутился.

– Так в «Браво» тебя кто-то упрекнул подобным образом?

– У нас были проблемы данного плана с Хавтаном. Сюткин – человек попроще, как мне показалось. Он лучше идет на компромисс, легче в общении. А Женя очень трудный.

Пока мы творили легкий рок-н-ролл, наблюдалось полнейшее братство. После концертов мы устраивали совместные веселья, разуглы, где все были равны. Создавали слегка кичевые клипы. Потом все трансформировалось в зарабатывание денег, появились прибыли, некое хобби переросло в бизнес и начались разногласия: кто что сделал? Кто за что получает деньги? И т. д.

Пока я занимался российским туром, посвященным 10-летию «Браво», тем, в котором участвовала Агузарова, я ощущал свою необходимость, значимость в проекте. А потом все мои предложения стали встречаться в штыки. Каждый шаг «Браво» приносил дополнительную популярность. Я устраивал презентацию нового диска и ее показывали по первому каналу, на ней присутствовали все звезды. Люди понимали, какой человек это сделал, и, видимо, Женю переклинило. Ему показалось, что почва уходит у него из-под ног. Хотя мне казалось, что он находится в идеальном положении – пиши песни и играй концерты, все остальное за тебя сделают.

Потом он объяснял ситуацию тем, что почувствовал творческий тупик в том, что они делали с Валерой. Он хотел играть более рок-н-ролльную музыку, хотя «Браво» любили не за это. Отвязных рок-н-ролльщиков на концертах не было вообще. И смена музыкального стиля для группы – смерти подобна. Что сейчас, в принципе, и происходит. Нет, конечно, команда не умерла, потому что Хавтан очень талантливый музыкант и любая его вещь – заведомо хит. Но им не следовало расставаться с Сюткиным. Валера не обладал какими-то особыми вокальными данными, но знал, как нужно петь и был очень крепким артистом. Я ушел из «Браво» на полгода раньше Сюткина, очень быстро и, честно скажу, не особо болезненно. Я был готов к этому.

– Кто тебе мешал подхватить после этого сюткинский проект? Вы же находили взаимопонимание.

– С Сюткиным произошла непонятная ситуация. Все годы моей работы с «Браво» он повторял, что я – лучший, и если он начнет создавать новый проект, то только со мной. Но впоследствии не проявил особого энтузиазма для возобновления сотрудничества, а я не испытывал сильного притяжения к его проекту. Тем более, что уже занимался «Парком Горького» и Меладзе. К тому же я не видел себя в том проекте. Он сугубо индивидуальный. Сюткин сам знает какие снимать клипы, как их раскручивать и т. п. Кроме того, если понимаешь, что начатое тобой дело должно завтра приносить хорошие деньги, то брать дольщиков не очень интересно.

– Ты покинул и набирающую обороты структуру РАЙС, где был, кажется, в числе совладельцев. А теперь эта компания активно раскручивает рекорд-лейбл «Экстрафон» и создала коалицию с ЛИС’С.

– Мне не импонировала музыкальная политика моих партнеров. Не хотелось раскручивать творчество предлагаемых ими персонажей, а партнеры отказывали моим проектам.

– Не любишь, значит, «Агату Кристи»?

– «Агата Кристи» как раз лучший проект РАЙС. Это коммерческая музыка, изначально рассчитанная на кассу. Но были такие фигуры, как Павел Кашин, чье творчество я, вообще, понимаю слабо. О чем эти песни? Как они играются? Или загашенный наркотиками проект «Реггей-ковчег» во главе с Ольгой Арефьевой. Мне трудно понять его так же, как группу «Иван Кайф» – подобие эстетики «Агаты», но музыка еще менее танцевальная и более советская. Вообще, за минувшее десятилетие наши рокеры не изменили в своей музыке абсолютно ничего и все друг на друга похожи.

Будущее, на мой взгляд, за такими командами, как киевская «Табула раса», играющая с энергетикой Цоя, но по музыкальному уровню выше. Если откроется маленькая щель для молодых групп, воспитанных уже в новое время, на качественной, современной западной музыке, типа Oasis, они просочатся в нее и разорвут всех наших рок-н-ролльщиков.

– А сам ты будешь заниматься Трубачом, которого назвал «второй серией Меладзе». И зачем тебе «второй Меладзе»? Подстраховываешься, если разойдешься с первым?

– Подстраховываюсь… возможно. В бизнесе всегда желательно иметь запасной вариант. Но это не относится к творчеству. Просто с Меладзе я сделал многое, определенным образом выразился в этом проекте и хочется еще что-то делать.

– Меладзе не раздражает твое «раздвоение»?

– Они все-таки немножко разные. У Валеры более эстетская, непростая музыка.

– Кстати, ты наладил с ним отношения после серьезных разногласий?

– Да, все нормализовалось. У нас был достаточно тяжелый период минувшей зимой, при подготовке концертов в «Олимпийском». Сами сольники происходили в момент «холодной войны». И очень правильно, что мы нашли в себе силы сесть и во всем разобраться. Думаю, мы оба виноваты. Нашему сотрудничеству шесть лет. Но с контрактом – года два, с тех пор как Валера вошел в первую десятку. Вот за это время мы значительно изменились, а требования друг к другу остались на уровне прошлых лет.

– Перестали сходиться по финансовым вопросам?

– Деньги мы делим пополам, и здесь никаких разговоров не возникало. Основная проблема – расхождение во взглядах на политику, которую необходимо осуществлять по отношению к артисту. Мне, например, не нравились частые появления Меладзе в свете с супругой. Казалось, что для артиста полезнее окутывать свою личную жизнь таинственной завесой и тем оставлять шанс приходящим на концерты поклонницам. И в постановках клипов меня не все устраивало.

– А Валера был недоволен тем, что ты делаешь ему замечания и поучаешь?

– Наверное. И здесь возникали трудности хотя бы потому, что ему – 32, а мне – 30. У него достаточный жизненный опыт и высшее образование. Он почувствовал, что хватит мне учить его, а я, видимо, этот момент упустил. Вероятно, надо было дружить. Ну, хотя бы быть ближе, обсуждать совместные проблемы.

– Теперь вы скорее партнеры?

– Пожалуй. Мы попытались привести все в некоторое соответствие, чтобы не было стыдно, смотря друг другу в глаза. Но на самом деле я не жалею о том, что произошло. Отрицательный опыт – тоже опыт.

– Меладзе говорил мне, что подготовил почву для своего восхождения еще в Николаеве и затем уже приехал с деньгами к тебе в Москву.

– Эту тему можно обсуждать сколько угодно. Вообще, проект Меладзе начался в 1989-м, когда Ким взял его и Костю и повез во Львов, где была тогда отличная, по союзным меркам, студия. Там они записали несколько песен. Потом, записав 5–6 вещей, они сели на моей студии в Николаеве. Не будь такой возможности, неизвестно, что было бы дальше. Та жизнь, которую они вели, учеба в аспирантуре, работа, не позволяла бы им ездить записываться куда-то далеко. Что касается приезда Валеры в Москву с деньгами… Во-первых, я помогал ему еще до того, как мы начали активную совместную работу. Постоянно таскал на какие-нибудь съемки, куда приглашали «Браво», а я в нагрузку пропихивал Меладзе. Потом действительно у них появились друзья, занимавшиеся продажей бензина – «новые украинцы». Они привезли их в Москву на переговоры. Люди были с деньгами, но они могли сколь угодно любить Меладзе, верить в его творчество, но дать деньги просто так, на воздух – не были готовы. Им нужен был человек, типа обезьянки, на которого можно показать пальцем и сказать – он будет всем заниматься.

– Сколько они дали?

– 25 тысяч долларов. Я подписал договор.

– Каковы были их условия?

– Только получение дивидендов.

– Валера говорил, что в конечном счете деньги вы им вернули.

– Да. Сначала они хотели просто помочь, но в принципе были не прочь и заработать. Правда, я сразу объяснил им, что 25 тысяч – сумма, на которую и сделать-то ничего невозможно – только влегкую показаться. И на самом деле деньги за три месяца кончились. Мы сняли клип «Не тревожь мне душу, скрипка» и прокрутили его несколько раз в «Музобозе», «Утренней почте» и других программах. А эти ребята пропали. Я пытался связаться с ними, объяснить, что нужно двигать проект, иначе будут выброшенные деньги, но, видимо, люди уже поставили на данной сумме крест и занялись своими проблемами. Но я чувствовал – шансы есть, и сам взял в долг большие деньги.

– В банке?

– По-разному. И у спонсоров, и практически банковский кредит под своей имя. Занял почти 200 тысяч долларов. Потом возвращал эти долги почти два года. Тем более что стоимость проекта в дальнейшем перевалила за 300 тысяч. А как только он начал приносить прибыль, в очередь за дивидендами выстроились все, кто когда-нибудь был к нему причастен. Те украинские ребята, кстати, тоже сразу появились. Один клип «Ночь накануне Рождества» вместе с эфирами обошелся в 70 тысяч долларов. Впрочем, проект Трубача с учетом нынешних цен, полагаю, выйдет вдвое дороже…

Николай Трубач расстался с Фридляндом чуть позже, чем Сташевский с Айзеншписом. И так же, как и Влад, быстро пропал из чартов и с больших концертных площадок. В 2020-м оба попытались напомнить о себе участием в шоу НТВ «Суперстар! Возвращение».

Александр Толмацкий. Не просто «папа Децла»

«В музыкальных кругах мною пугают» – сказал мне четверть века назад человек, представляющийся сегодня в фейсбуке «продюсером собственной жизни». Он давно на своей волне, вдали от фарватера шоу-бизнеса и если известен ныне широкой аудитории, то исключительно как отец внезапно скончавшегося в феврале 2019-го рэпера Децла. Однако на протяжении «девяностых» и «нулевых» в нашей музиндустрии Александр Толмацкий был фигурой не только заметной, но можно сказать прогрессивной, первопроходческой. Популяризатор отечественного хип-хопа (собственно, его сын Кирилл не просто так выбрал определенное музыкальное направление), создатель деятельной фирмы «Медиа Стар» (генпродюсером которой недолго являлся Юрий Айзеншпис), основатель радиостанции, издатель live-альбомов рок-групп, продюсер альтернативного музыкального телеканала и много чего еще.

Я узнал о Толмацком давным-давно, когда он продюсировал… Олега Газманова. Потом Саша двигал различные проекты, оставаясь вне профессиональных синдикатов и коалиций, и сохраняя уверенность в том, что именно в его голове зародилось многое из того, на чем стоит сегодня российская шоу-индустрия.

Весной 1997-го Толмацкий предложил мне встретиться в недрах Останкинского телецентра, дабы показать студию, приобретенную его компанией «Медиа Стар» под очередную перспективную, на его взгляд, затею. Начав с объяснения ее деталей, Александр быстро перешел к любопытным биографическим подробностям.

Идея собственной телестудии возникла у меня года два назад. Мы долго готовились к ее осуществлению. Мне очень нравится «Программа “А”». Как-то подумалось: почему не сделать нечто подобное, но с настоящим высококлассным живым звуком. Для этого необходимы определенные условия и соответствующая техника.

– По-моему, «Программа “А”» давно и успешно реализует ту же концепцию. У нее не только «живой звук», а еще и прямой эфир.

– Видеоряд у них нормальный, но аудио – немножко не то. Там идет просто стереосигнал с ПТС. У нас же живой звук – продукт иного класса. Нашу запись можно потом выпускать на носителях. Мы же не в прямом эфире работаем. Есть возможность после съемок сделать сведение на высококлассной аппаратуре и создать продукт, интересный как для музыкантов, так и для их слушателей. Это совершенно коммерческая история. Хотим со временем окупить вложенные затраты. В России еще не привыкли выпускать альбомы «live». Все, что делается у нас подобного плана – псевдопродукция, самодеятельность, равносильная тому, что мы просто придем на любой концерт, подключим магнитофон и на основе сделанной записи выпустим через неделю альбом. То, что на Западе записывают практически все достойные музыканты, здесь пока не существует, как говорится, по техническим причинам. Мы планируем восполнить этот пробел, выпуская по-настоящему качественные аудио и видео live-альбомы.

Мы не в состоянии выплачивать музыкантам гонорары за эти записи, но и они нам ничего не платят. Просто обе стороны, преследующие общую цель, отвечают за профессиональное выполнение своей части работы. Планируем выпустить в течение года 12 проектов. Пока нас интересуют только группы, имеющие историю, те, кто на сцене не по 2–3 года. Начали с «Бахыт-компота», «Ва-банка», дальше, наверное, будет «Машина Времени»… Не исключено, что появятся и «попсовые» исполнители, но они предстанут в другом контексте.

– Ну, а телеверсии-то все-таки будут?

– Обязательно. Скорее всего их станет показывать РТР (ныне – телеканал «Россия»).

После этой реплики Саша пояснил, почему практически невозможно появление этих записей на ОРТ (ныне – Первый канал), и погрузился в воспоминания.

Завершив работу с Олегом Газмановым, я надолго уехал в Германию. В России же в это время начался передел музыкального рынка. Вернувшись сюда в 1991-м, я застал совсем иную картину. Мои бывшие коллеги и друзья, тот же Лисовский, сообщили примерно следующее: «Тут у нас, Саш, все уже поделено. Для самостоятельного бизнеса места нет. Если хочешь, приходи работать к нам». Меня, конечно же, это не устраивало. Начал размышлять, чем могу заняться автономно. Я знал, на что способен. Ведь многие проекты и идеи, существующие сегодня на рынке, подсказаны мной тем, кто их сейчас двигает.

Так случилось, что именно в период поиска бизнеса, я встретился со своими нынешними компаньонами, которые осваивали тогда только нарождавшийся рекламный рынок. Мы подумали, почему бы не объединить наши усилия и не создать фирму, имеющую комплекс интересов: реклама, шоу-бизнес, промоушн, продакшн. В результате у «Медиа Стар» получился телевизионно-музыкальный уклон. Многие ведь не в курсе, что мы производили такие программы, как «Сельский час», «Телеутро». Последняя вообще считалась самой рейтинговой утренней передачей на нашем ТВ, пока ее не «съел» г-н Лисовский. Сначала он навязывал свое партнерство, а затем сделал все, чтобы передачи в таком виде не существовало. К чему эти попытки монополизации рынка? Сейчас он дает различные интервью в свое оправдание, но нелепо же утверждать, что у одного человека все кругом враги. Да у людей, занятых в нашем бизнесе, непростые отношения друг с другом, но не потому, что все такие плохие.

Сегодня «Меда Стар» – чуть ли не единственная фирма, раскручивающая молодых исполнителей. У нас их порядка пятнадцати, и некоторые в ближайшее время заявят о себе. Просто я готовлю их к старту достаточно долго, года по полтора.

– Но года три назад тебе приписывали фразу, что сейчас не время молодых. Нужно подписывать контракты с готовыми звездами и получать быструю прибыль?

– Мне многое приписывают, пытаясь представить не таким, какой я на самом деле. Я не тусовщик. Редко посещаю банкеты, презентации новых клубов и т. п. Мне не требуется засветка. Читать лекции или выступать на сцене я не собираюсь. Например, у Айзеншписа, Алибасова, Крутого иные задачи. Они себя раскручивают.

– И это приносит им неплохие дивиденды.

– Минуточку! Объясню ситуацию. Я ни у кого не прошу деньги. Известность помогает, когда ты просишь помощи, чтобы люди знали, кому помогают, обращали внимание на твои просьбы. Я помогаю себе собственной работой. Ко всем, о ком мы говорим, отношусь хорошо. Они большие профессионалы, но каждый выбирает свою линию поведения. У меня иной стиль жизни.

– Откуда же у тебя деньги?

– Фирма работает. Где-то мы попадаем, где-то получаем прибыль. У нас много сфер деятельности. В мои обязанности входит создавать качественный музыкальный продукт и передавать его рекорд-компаниям. Тот же Лисовский, допустим, увлечен сейчас, в большей степени, политикой, а я качеством звука. У меня очень разные исполнители: «Бахыт-компот», Лариса Черникова, Галина Романова, «Восток» и другие. Посмотри, тот же «Восток» второй год лучший по продажам, но никакого шума по этому поводу нет. Вокруг меня не возникает скандалов. Повторюсь, это коллеги зачастую преподносят меня в другом свете.

– Но с чего вдруг такое произошло?

– С чего… Возможно, я чуть-чуть поактивнее, понаглее. Меня очень трудно обидеть, уколоть. Я сдачи больно даю.

– Каким образом?

– В зависимости от того, как нанесен укол. В нашей сфере существует много уязвимых персонажей. На Западе в принципе такая же ситуация. В шоу-бизнес стремятся попасть все. Каждый мало-мальски поющий человек считает, что может стать известным артистом. Каждый состоявшийся артист уверен, что способен стать продюсером. А я занимаюсь конкретно своим делом и никогда не запою, и не поменяю его на что-то иное.

Спроси у любого сотрудничающего со мной артиста и тебе ответят, что я начинаю с него свой рабочий день и им же заканчиваю.

– Почему же произошел разрыв с Газмановым?

– Деньги. Называю это «болезнью мешка с деньгами». Когда человеку падает на голову такой мешок, шею сносит в сторону. Доступ крови в мозг прекращается и ему начинает казаться, что все его обманывают. Такое, наверное, произошло и с Олегом, хотя он прекрасный парень и хороший музыкант. Но в той ситуации в нем проявилась какая-то жадность. Не стесняюсь об этом говорить. Он может обижаться, может – нет.

– Сейчас с кем-то из твоих артистов может произойти подобное?

– Вряд ли. Я теперь иначе строю с ними отношения. Все вопросы решаем на берегу. А тогда получился хороший проект, но Газманову показалось, что его стали обворовывать.

– На самом деле его, конечно, не обворовывали?

– А как? Бизнес-то весь открытый, обворовывать сложно.

– Но кто быстрее богател – Толмацкий или Газманов?

– Поверь, от проекта я получал значительно меньшую прибыль, чем Олег. Но я всю жизнь был активным человеком и имел множество способов заработать деньги. Если Газманов до этого был бедным, то я был состоявшимся и при деньгах давно.

– Зачем же тогда рванул после этого в Германию?

– Мне крайне неприятен был данный конфликт. Пытался там заниматься делами, не получилось. Тогда решил вернуться в Москву.

– Что помешало пару лет назад «Медиа Стар» вступить в казавшуюся могущественной «Квинту»? Ты же причисляешь свою фирму к одной из крупнейших в нашей шоу-индустрии, а в «Квинте» как раз такие и собрались.

– «Квинту» образовали по неправильным принципам. Когда она создавалась, я сказал, что в ней должны объединиться все ныне существующие на рынке структуры. Лучше потом кого-нибудь не пустить. Я давно вынашивал идею прекратить бардак, творящийся в российском шоу-бизнесе, и говорил, что без меня «Квинты» не получится. Все находятся на своих местах, зачем залезать в чужой огород. «Квинтовцы» заимствовали мою идею, но вскоре ее видоизменили. Корпорации нужно было лицо врага, противник, которого трудно съесть и с которым необходимо бороться. Таким противником стал я.

– Разве не «Овация»?

– Не-ет… «Овация» – это внешний противник. А на собраниях «Квинты» постоянно обсуждался мой вопрос, говорилось, что якобы по отдельности я всех задушу. Но у меня другие задачи. Я не смотрю, как кто-то делает свое дело.

Что в результате получилось у «Квинты»? Партнеры съели партнеров. Сейчас даже прочитал в одной газете, что на Лисовского замышляются покушения, проскальзывают намеки на конкретные структуры. Да никто никогда не станет никого убивать. Кому нужно пятнать свое имя? Просто всем необходимо быть порядочнее.

– «Квинта» прекратила свою деятельность. Какие у тебя теперь отношения с ее участниками? С тем же Сергеем Лисовским вы были вообще приятелями.

– Да, мы были товарищами, но после истории с «Телеутром» разорвали все отношения и сейчас никак не общаемся. Хотя жены наши до сих пор дружат. Он поступил тогда, мягко говоря, неэтично. Мне бы в голову не пришло сделать подобное по отношению к нему. Все случилось нынешней зимой. Причем в тот момент я вообще находился на отдыхе.

Возможно, с желанием «дать сдачи» Толмацкий откликнулся тогда на предложение «союзников по сопротивлению» – руководителей «Овации» – заняться возрождением конкурса молодых исполнителей, когда-то проходившего в Ялте. Потом он стал называться «Ялта-Москва-транзит» и курировал его одно время как раз Сергей Лисовский. Александр вступил в несвойственный для себя профессиональный альянс с «овационерами», провел три отборочных тура. Но далее все заглохло, и конкурс исчез.

Борис Зосимов. Тот, кто привел в Россию MTV

Одной сентябрьской ночью 1998-го свершилось то, о чем долго грезил не раз упоминавшийся в этой книге Борис Гурьевич Зосимов. Россия получила свое MTV или, наоборот, MTV получило своих россиян. «Первый западный канал» в отечественном эфире, ориентированный «на вкусы молодежи», начал вещание в Москве и Петербурге.

Тотальный российский кризис не позволил американским боссам и их российским партнерам устроить планировавшееся грандиозное открытие проекта. Все ограничилось чрезвычайно многолюдной пресс-конференцией и легким фуршетом. В златоглавую к союзнику Зосимову (а именно он стал «владельцем русского MTV») прибыли председатель совета директоров MTV Networks Том Фрестон и президент этой же компании Бил Роуди, одновременно отвечавший за управление и работу международными каналами MTV. Каналов таких до осени 1998-го существовало десять: в Азии, Австралии, Бразилии, Германии, Великобритании, Индии, Латинской Америке, Японии, Китае и Европе в целом. И вот подтянулась Россия.

Романтичные оптимисты грезили, что по такой «коммуникативной тропинке» достойные отечественные исполнители, попавшие в ротацию MTV Russia (открывшуюся клипом «Мумий Тролля» на песню «Владивосток 2000»), смогут впоследствии дойти и до международных, если не заокеанских, то хотя бы европейских чартов. Ортодоксы нашей трехаккордной «душевности» гасили их пыл, уверяя, что Зосимов просто приобрел себе желанную модную игрушку и может сколь угодно забавляться с ней на дециметровых каналах двух российских столиц – устоев он не пошатнет и реальным конкурентом МузТВ и куче музыкальных программ, выходящих на федеральных телеканалах РФ, не станет. Крутой сказал совсем лапидарно: «Настоящее и будущее за “АРСом”».

Дискуссия вокруг российского MTV развивалась и в другой плоскости: скептики утверждали, что местный шоу-бизнес не переделать. Канал поначалу немного позабавит продвинутую публику актуальным импортным каталогом и отечественными нетривиальными музыкантами, но постепенно в эфирную сетку «запустят черниковых, королевых, салтыковых», которые приведут все в «божеский вид» а-ля «Диск-канал» – «Русское радио», а расценки на показ клипов по MTV станут широко известны в узких кругах. В качестве дополнительного, весомого аргумента упоминали о 23-летней Лене Зосимовой – дочери Бориса Гурьевича, которую он несколько лет старательно превращал в поп-звезду. У нее, кстати, день рождения в сентябре, и некоторые шутили, что папа преподнес ей замечательный подарок в виде музыкального телеканала. Оптимисты верили, что американские наблюдатели не допустят произвола, на канале сложная система принятия программных решений, при которой ни за кем не остается последнего слова. И протежирование бездарностей будет невозможно. Я решил выяснить это у самого Зосимова на следующий день после запуска MTV Russia. Он тогда четко придерживался удобнейшего постулата «философии MTV»: «Мыслить глобально, действовать в соответствии с местными реалиями».

– Борис Гурьевич, помнится, когда открывался канал ТВ-6, речи звучали самые радужные. Альянс с Тедом Тернером сулил хороший микс отечественных фильмов и американских, из его коллекции. Затем ожидались новостные блоки CNN-овского вида и качества и т. п. В общем, очень профессиональный намечался канал, и поначалу он действительно выделялся. Сегодня ТВ-6 – это сущность его нынешних идеологов, Ивана Демидова и прочих, стильного изящества в нем ни на грош. Те же упреки адресуют и вашему «Полиграму», хотя некоторые надеялись, что вы будете вести политику, отличную от той, что ведут другие наши рекорд-лейблы, скажем, «Союз». Не это ли ожидает и MTV Russia? Постепенно вы дистанцируетесь от своих американских партнеров и начнете действовать так, как захочется?

– От американских руководителей мы абстрагированы с первой минуты. Они не полномочны решать никакие вопросы, касающиеся происходящего на экране. Это от и до русский канал, которым руковожу я. Американцы помогают. Чем? Ноу-хау, чтобы не приходилось изобретать уже созданный ими велосипед и не повторять уже сделанных ими ошибок. Они представляют свою видеотеку, которая, конечно, богаче, чем у BizTV последнего времени. Моей Лены там практически нет, что достаточно показательно.

– Может, вы это специально делаете?

– Отчасти да. Чтобы прекратились звонки от всех моих друзей. Мощнее аргумента, чем то, что я не ставлю в эфир свою дочь, поскольку она не подходит к данному формату, сложно придумать. В последних выпусках BizTV мы уже более-менее выдерживали ориентацию на аудиторию нашего MTV, превалировали клипы «Иванушек», «Мумий Тролля», «Маши и Медведей», «Воплей Видоплясова», «Ляписа Трубецкого» и т. д.

– Что вы должны американцам за то, что это будет русский канал?

– Мы купили лицензионное соглашение, плюс у них есть абсолютное доверие ко мне. Этому доверию уже десять лет. Мы давно знакомы.

– Как-то Юрий Айзеншпис сказал мне, что будущее шоу-бизнеса за такими проектами, которыми занимается Зосимов. Говорил он это, кажется, с надеждой на плодотворное сотрудничество с вами.

– Его надежды не оправдались. Я ему сказал, сделай достойный продукт – будешь на канале. Готов поспорить с кем угодно, что ни за какие деньги никто ничего на MTV не протащит. Хотя блок под названием «Русская коллекция» будет выходить ежедневно. Но один и тот же клип повторят в нем не более двух раз в месяц.

MTV Russia не проработал еще и года, когда у Лены Зосимовой появилась там своя программа со звездами «Банзай!». А в 2002 году она вместе с отцом (продавшим свою долю в MTV Russia) канал покинула. После чего там сменилось руководство и существенно изменилась эфирная сетка. Так совпало, что в тоже самое время Игорь Крутой купил у «Альфа-банка» акции МузТВ и стал определять политику главного «эмтивишного» конкурента. Время показало, что на российской территории владелец «АРСа» выиграл, как он сам и предполагал. МузТВ в России оказался живучее и востребованнее, нежели MTV.

Джексониада. Московские страсти вокруг мирового поп-короля

Любой наш амбициозный промоутер в «девяностые» мечтал (а некоторые и пытались) первым заманить в Россию мирового поп-короля Майкла Джексона. Теоретически на такое были способны все те же полдюжины фигур отечественного шоу-бизнес олигархата. Однако, в 1993-м произошла, пожалуй, самая «гоголевская» в летописи российского музыкального рынка история. Даже состоявшийся позже поединок «Квинты» и «Овации» несколько меркнет на ее фоне. Буквально из ниоткуда, как Хлестаков в доме Городничего, возникла фирма «Десса», занимавшаяся «поставками продовольственных товаров» (кто только в то время ими не занимался!) и объявила, что осенью 1993-го устроит сольник Джексона в Лужниках! Аферизм в России явление давнее и распространенное, а уж в первые постсоветские годы – почти обыденное. Поэтому люди из нашего музыкального мира сразу решили – это «разводка». Никакого Майкла «торгаши» из «Дессы» не привезут, а их заявление – в лучшем случае оригинальный способ рекламы, в худшем – лохотрон, дабы собрать деньги за билеты с доверчивых граждан и потом «свалить» заграницу. Между тем, Джексон (находившийся тогда на очередном пике своей популярности, хотя уже и вовлеченный в громкие скандалы) в октябре 1992-го впервые выступил на территории недавнего «соцлагеря» – в Бухаресте. И объявил, что через год начнет второю часть своего Dangerous World Tour концертами в Азии откуда (конкретно из Японии) проследует в Израиль. То бишь, полетит фактически вдоль российских просторов. Логистически «пит-стоп» в Москве выглядел вполне реально. Но финансово (да и по ряду других причин) казался неподъемным. Неподъемным даже для главных лиц нашего шоу-бизнеса, имевших ресурсы, опыт и определенные международные связи. Что уж говорить о выскочках их малоизвестной «продуктовой» фирмы (постепенно их стали называть «продавцами водки»), которую представлял кинорежиссер Самвел Гаспаров, снявший в 1980-м «советский истерн» про гражданскую войну «Хлеб, золото, наган».

Тем не менее, чем ближе становилась дата (15 сентября 1993 года) джексоновского сейшена в Москве, тем больше появлялось от Гаспарова сотоварищи разных подробностей предстоящего события. С певцом приедет двести тонн багажа и 170 технических работников, сцену привезут из Тайваня, остановится Майкл в «Метрополе» и хочет увидеться со спикером российской Госдумы Русланом Хасбулатовым. Организаторы, в свою очередь, собираются отвезти его в Сергиев Посад – посмотреть на Лавру и монахов. И еще много-много всяких занимательных деталей. Я пообщался с Гаспаровым накануне прилета Джексона.

– Вам удалось лично поговорить с артистом?

– Да, я много контактирую с ним. Общаемся через переводчика. Пока, насколько я понял, он всем очень доволен. Кстати, когда кто-то из нас не общается с Майклом лично, он постоянно ведет переговоры с «Дессой» через своих адвокатов.

– Вы будете заниматься и обеспечением безопасности звезды в Москве?

– Нет, у него в охране только свои люди.

– Сколько уже продано билетов и гарантируете ли вы, что концерт состоится в срок?

– Продано более 70 процентов билетов, и, я почти уверен, шоу пройдет 15 сентября.

Последний вопрос в той ситуации был самым принципиальным. Даже когда Майкл приземлился в «Шереметьево» и пронесся по ночной Москве с кортежем из 15 автомобилей, ради чего перекрыли движение на Тверской, а народ на улице думал, что это глава какого-то большого государства «едет в Кремль встречаться с Ельциным». И когда ОМОН и милиция (на пару дней) оцепили «Метрополь», так, словно, в нем проводилась антитеррористическая операция (потом так же оцепили и Третьяковскую галерею, где целый день ожидали визита поп-идола), и даже когда продюсер мирового тура Джексона – Марсель Аврам «горячо поблагодарил компанию «Десса» за сотрудничество» и сказал, что «это единственная российская фирма, обратившаяся к нему в этом году с предложением провести концерт Джексона в Москве» (что было не совсем так), у многих оставались сомнения, что шоу состоится. Над Москвой еще и зарядили затяжные проливные дожди («Лужники» тогда не имели крыши), тысячи билетов на концерт раздавалась бесплатно, вроде, по причине благотворительности (важной для Джексона), но это настораживало, плюс появились слухи, что прилетел вообще не Майкл, а его двойник! А в день концерта в поездах метро на некоторых линиях (сейчас звучит как анекдот) периодически включали объявления, мол, в связи с неблагоприятными погодными условиями концерт Джексона может быть отменен. Я перечислил лишь несколько странных моментов, их было множество. В газете «Куранты», где я тогда работал, публикации об этой гастроли шли под рубрикой «Джексониада». Зрителей в «Лужниках» жестко обыскивали и запускали на трибуны за несколько часов до выхода Майкла. Люди стойко держались под проливным дождем, и когда стало совсем темно, время перевалило за 21:00, а Джексон все не появлялся, сомнения в том, что концерт состоится опять усилились (представляете, сомневались те, кто уже находились на трибунах!). Там произошла еще одна диковатая ситуация. Люди, купившие билеты, выложили за них немалые деньги. Но в связи с перечисленными выше «вбросами» информации о том, что концерта, может, и не будет, и в связи со скверной погодой, аншлага не получалось. Однако, немало народа приехали к Лужникам «на удачу». И в десятом часу вечера данную публику пустили на арену бесплатно! Вымокшие на трибунах зрители смотрели на этих «халявщиков» с двойственными чувствами: раздражением и… облегчением. Запуск «безбилетников» означал, что шоу все же начнется. Оно и началось… А «Десса», как довелось позже слышать, нешуточно «попала» с этим мероприятием, и никогда больше в российский шоу-бизнес не влезала.

Это должна была сделать Соловьева

Лет двадцать назад, в начале «нулевых», в беседе с председателем правления компании SAV Entertainment Надеждой Соловьевой (многим она известна и как супруга Владимира Познера) вспомнилось о той «Джексониаде». Надежда Юрьевна косвенно участвовала в том, чтобы «Десса» и прочие подобные «лихачи» впредь даже не пытались зайти на «поляну», где она давно уже ключевая фигура. Вот фрагмент того разговора.

«Абсолютно точно знаю, что в профессиональной среде на Западе моя фамилия является самой известной из фамилий российских промоутеров. Уверена, в 99 случаях из 100 право первого выбора есть у меня. Не назову ни одного иностранного артиста из побывавших в России, гастроли которого в первую очередь не предлагали бы организовать мне. Ну, разве что парочку крупных имен, в качестве исключения, можно найти. Эта часть рынка в России на 80 процентов принадлежит нашей компании. Хотя о «дележке» в нашем деле сложно говорить. Данный бизнес базируется прежде всего на человеческих отношениях, личных связях и лишь отчасти на финансовых возможностях. Западному агенту безразлично, откуда берутся деньги на оплату концерта его артиста, но человек, с которым он подписывает договор, отвечает за все.

Теоретически нельзя утверждать, что новых людей в нашей сфере появиться не может. Бизнес этот достаточно молодой, а персонажи с какими-то сумасшедшими деньгами, которым кажется, что устройство гастролей – легкий способ умножения капитала, периодически возникают и вмешиваются в процесс. Другой вопрос, что надолго они не задерживаются. Нигде в мире не существует практики эксклюзивных контрактов промоутеров с агентами, и все-таки последние в основном предпочитают работать с проверенными людьми.

– А если находятся агенты, все же готовые сотрудничать с новым клиентом, вы, то есть опытные промоутеры, стараетесь устранить их, как компанию «Десса»?

– Могу рассказать ту историю. Мы все (я, Борис Зосимов, Стас Намин и другие) в ней участвовали. Каждый из нас хотел тогда привезти Джексона в Москву. Мы конкурировали и предлагали его агентам свои условия. В какой-то момент возникла никогда не занимавшаяся шоу-бизнесом «Десса» и тоже включилась в борьбу. И тут, кажется, у Бори Зосимова появилась идея – объединиться против нее, попросту говоря, проучить людей со стороны. Мы же, помимо конкуренции, были еще и друзьями, которые знали друг друга много лет. И каждая из наших структур поочередно стала предлагать менеджменту американской звезды все более высокий гонорар, а когда он достиг абсолютно неподъемной суммы, мы синхронно отказались от дальнейших переговоров. В результате «Десса» согласилась заплатить Джексону искусственно завышенную сумму и «попала». Нормальный способ борьбы с «пришельцами». Сейчас фирм, подобных «Дессе», уже нет.

– А если вдруг появятся, вы вновь примените аналогичный прием?

– Конечно. Но сегодня, по-моему, нет артистов, из-за которых начнется такая тяжба. Тогда казалось, что Джексон – дико успешное предприятие. Но бог буквально отвел от нас угрозу. Мало того, что «Десса» заплатила сумасшедшие деньги, так еще, если помните, над Москвой в день концерта зарядил проливной дождь, и вообще выяснилось, что Джексон не такой уж популярный в России артист.

Любопытно, что мы затронули эту тему сейчас. Как раз неделю назад на меня выходили новые агенты Майкла и интересовались, не хочу ли я включить Москву в маршрут нового тура Джексона, который планируется в мае – июне следующего года. Честно говоря, нахожусь пока в некотором недоумении. Совершенно не представляю, каков сейчас сегмент рынка этого артиста. Ответа пока не дала.

– По каким критериям вы определяете, стоит ли везти артиста в Россию?

– Они очень субъективные. Пытаемся, конечно, проводить какие-то опросы, работаем с радиостанциями, дабы определить степень популярности исполнителей. Интересуемся у записывающих компаний объемами продаж легальной продукции, хотя прекрасно знаем, что 97 процентов (а не 80, как заявлял на недавнем заседании правительства Касьянов) продаж принадлежит «пиратам». Стараемся уловить какие-то тенденции в зрительском интересе, но основной советчик, конечно, собственная интуиция.

– А она наверняка подсказывала, что пора бы уж организовать гастроли Уитни Хьюстон, Мадонны, Адриано Челентано…

– Челентано не летает самолетами. Те два раза, что он был в СССР, его привозили буквально на аркане. К тому же он не считает профессию певца для себя основной и сосредоточен преимущественно на кино и других проектах. Чтобы поехать куда-то, он должен очень этого захотеть. Но добираться поездом до России ему придется с двумя пересадками. Такое практически исключено.

С Хьюстон нас преследует просто злой рок. Мы трижды заключали с ней соглашение. В первый раз отменили, благо еще не начали продавать билеты, во второй отменили концерт, когда реализовали примерно 10 процентов, а в последний раз собрали уже 95 процентов выручки, и тут прогремели взрывы домов в Москве, и все опять сорвалось. Первые два визита не состоялись из-за проблем с наркотиками у Уитни. Но на будущий год, надеюсь, нам уже ничего не помешает организовать ее выступление.

Мадонна с 93-го года не выезжала в туры. В прошлом году она сказала своим агентам, что готова дать несколько концертов в Европе, и спела в Лондоне, Париже, Барселоне, Берлине. Кроме нас, как вы догадываетесь, к ней большая очередь. В 93-м мы еще не имели возможностей ее пригласить, а в прошлом году предложение сделали, но согласия не получили. И дело упиралось вовсе не в нехватку средств, как некоторые думают.

Мадонна, к слову, на нынешний день, пожалуй, единственная артистка, способная, например, собрать «Лужники» при удовлетворяющей нас стоимости билетов. Ее концерт может стать коммерчески выгодным мероприятием.

– А Пол Маккартни?

– Убеждена, что он не соберет «Лужники» при той цене на билеты, которую нужно устанавливать. Если печатать от 79 до 85 тысяч билетов, их средняя стоимость должна составлять 30–35 долларов. В Англии, например, стоячие (без мест) проходки на выступление, скажем, «Роллинг Стоунз» стоят 30 фунтов. И четыре дня стадион битком. У нас массовая аудитория не готова столько платить. Значит, мы сработаем себе в убыток. Но концерт Маккартни в следующем сезоне, думаю, мы все же организуем.

– Зачем?

– Во-первых, это знаковая фигура. Во-вторых, концерт будет абсолютно спонсорским. Маккартни хочет в 2003-м выступить в Москве и Пекине, но при условии, что это будут необычные представления, на больших пространствах. Впервые приехать в Россию и спеть в Кремле ему неинтересно. Мы обсуждаем с ним его визит уже года три. Возможно, договоримся, чтобы он дал один бесплатный концерт и один – для VIP-публики, способной выложить за билет солидную сумму.

– Как за выступление Элтона Джона в Екатерининском дворце под Санкт-Петербургом? Представляю, какой гонорар тогда заплатили британцу…

– Очень небольшой. Концерт был благотворительным и одновременно снимался для Интернета. Поэтому выручка от него пошла на питерские памятники, а сэр Джон основные деньги получил от компании Microsoft.

– По какой схеме чаще действуют наши концертные агентства: сначала подыскивается щедрый спонсор под приглашение той или иной звезды или прежде ведутся переговоры с представителями артиста и уже затем вы ищете тех, кто застраховал бы компанию от чрезмерного финансового риска?

– SAV практически всегда в первую очередь ведет переговоры с исполнителями. Мы отнюдь не постоянно делаем концерты со спонсорской поддержкой. Наша компания достаточно обеспечена, чтобы самостоятельно осуществлять многие проекты. Кстати, и артистов-то, которых априори без спонсоров «не потянуть», очень мало. Вообще, хочу заметить, что вся эта красивая, «глэмовая» история про приглашения артистов, их приезд, общение с ними, встречи в аэропортах, выбор для них лучших отелей – это история про калькулятор. Лишь дилетантам кажется, что все сорят деньгами, а суммы гонораров придумываются на авось: мол, давайте, заплатим певцу Тютькину сто тысяч долларов, а певцу Пупкину – двести. На самом деле менеджмент любого артиста прекрасно знает, сколько и где можно просить и ожидать. Нам поступает предложение, мы его рассматриваем. То есть садимся и считаем: исполнитель приезжает тогда-то, на столько-то, он может собрать такой-то зал, где столько-то мест. Значит, билеты должны иметь вот такую-то цену. Устраивает нас это или нет? Все измеряется относительно предполагаемых кассовых сборов.

– Назовете самого дорогостоящего исполнителя из тех, кого вам довелось приглашать в Россию?

– Стала бы Уитни Хьюстон, если бы приехала. Хотя, извините, лукавлю. Самой дорогой была Тина Тернер.

– А самый неожиданный райдер, с которым приходилось сталкиваться?

– Это еще одна распространенная иллюзия, будто мировые звезды безгранично капризны и чего только для себя не требуют. Все гораздо прозаичнее, и большинство райдеров похожи друг на друга. Их и составляют-то одни и те же люди. Из любопытного могу вспомнить, пожалуй, просьбу о предоставлении французского вина определенной марки и года для Шарля Азнавура. Когда мы выяснили, что такое вино не только найти сложно, но оно еще и стоит не менее двух тысяч долларов за бутылку, то решили условие не выполнять. Купили пять бутылок обычного «Бордо» по восемь долларов. А потом оказалось, что Азнавур вообще не пьет и это требование вносит в райдер его агент, поскольку к знаменитому шансонье любят заглядывать за кулисы высокие гости. После концерта в Кремле к нему зашел президент фирмы «Картье». Ну, и налили ему этого «Бордо». Я как раз оказалась рядом. Он увидел на моей руке часы своей фирмы и спросил: «Надя, наверное, купили подделку на Бродвее долларов за 15?». Я возмутилась: «Ничего подобного. Это настоящие «Картье» из дорогого бутика». «Отлично! – сказал он. – А почему же вы нас угощаете дешевым вином?..».

Намин, не занимающий чужих территорий

В текущем 2021 году отметит свое 70-летие Стас Намин, человек из номенклатурно-военного рода, проникшийся в молодости хиппизмом и рок-н-роллом, создавший популярную группу «Цветы», чьи хиты перепевают до сих пор, а затем оказавшийся наиболее разносторонним и нетипичным деятелем нашего музыкального рынка. Намин категоричен, самолюбив, порой резок и переменчив. Его именной творческий центр SNC, еще во второй половине «восьмидесятых» разместившийся в Зеленом театре столичного парка Горького и собравший под своей крышей интересные отечественные рок-команды – это отдельная глава российской музыкальной истории, как и другие памятные наминские деяния: внедрение группы Gorky Park в американские и мировые чарты, проведение в 1989-м в Лужниках первого в СССР масштабного антинаркотического международного рок-фестиваля, где Оззи Осборн поливал водой из ведра оцеплявших сцену советских милиционеров, создание собственного рекорд-лейбла, веселой радиостанции SNC, слегка эпатажного журнала «Стас»… Я общался с Наминым в разные периоды, 15 лет назад даже провел в его компании неделю в Южной Корее, где он реализовывал очередной свой культурный проект. Наиболее эмоциональным и едким Стас становился, когда улавливал хотя бы намек на критику или сомнительность каких-то своих действий и замыслов. Так было, например, осенью 1999-го, когда Намин задумал основать в Москве свой театр музыки и драмы и для его презентации решил пересадить «Волосы» – знаменитый бродвейский мюзикл конца 1960-х годов – на российскую почву. За исключением второй вокалистки известной группы «Квартал» Софи О’Кран в труппе наминских «Волос» были сплошь молодые актеры-дебютанты. Зато художником спектакля оказался Зураб Церетели. Критики как-то сразу восприняли затею скептически, даже слегка иронично, и Стас в ответ упрекал их в «безразличии», стремлении «найти повод для разжигания ненужных страстей» и «желании уколоть какого-нибудь известного человека», подразумевая прежде всего Церетели, ну и себя тоже. Я тогда встретился с Наминым накануне премьеры «Волос» в Театре Эстрады.

– Появление этого спектакля в США в годы вьетнамской войны часть американского общества восприняла чуть ли не как идеологическую диверсию. Скандал получился серьезный. Не опасаетесь сейчас подобных обвинений и в свой адрес? Российские войска проводят широкомасштабную операцию в Чечне, военкоматы бьются за каждого призывника, и в этот момент у самых стен Кремля презентуют такой гимн пацифизму и прочим, с точки зрения официоза, порокам, вплоть до мастурбации и наркотиков. Может, кому-то захочется, как когда-то в Америке, отменить мюзикл?

– Ну, тогда на время широкомасштабной военной операции нужно отменить и Новый Завет. Да, где-то идет война, но жизнь же продолжается, и вечные вопросы по-прежнему стоят перед человечеством, независимо от событий, происходящих в конкретный момент в любой точке земного шара. «Волосы» – спектакль о мире, любви, счастье, свободе. Мы сделали не заказное помпезное шоу, а спектакль для тех, кто хочет это видеть. Он не находится в русле какой-нибудь модной ныне темы. Это самовыражение, крик души всех, кто выходит в нем на сцену. Исполнители настолько прониклись духом, посланием, идущим от «Волос», что выглядят сейчас даже относительно актерами, искренность порой заменяет профессионализм, особенно у тех, кто не имеет большого сценического опыта.

– Эстетика хиппи не выглядит сейчас несколько архаичной?

– Хиппи – это не внешность, не принадлежность к определенным годам развития общества, не только конец 60-х. Это мировоззрение. Пушкин, Хлебников тоже хиппи и живущие ныне Битов, Витя Пелевин – хиппи. Это масса обычных людей, просто не знающих, что они хиппи. Учителя, преподающие за гроши, врачи, полностью отдающиеся своему делу, и т. п. Это люди, которые не продались, у которых совесть остается главным жизненным критерием, кто отказался от материальных благ. То есть не совсем отказался, крайности не нужны, хиппи не обязательно должны быть нищими и жить на улицах. Они могут быть и богатыми. Вопрос в отношении к деньгам. Ими ли определяются поступки.

– Столь высокопарным речам из уст Намина не все поверят. Удачливый предприниматель на ниве культуры…

– Почему вы так решили? Приведите пример моего коммерческого успеха в шоу-бизнесе.

– Ну, если бы ваши начинания – музыкальный центр, компания SNC-рекордс, радиостанция, гастроли зарубежных звезд и т. д. – не приносили дивидендов, вы, полагаю, сделались бы банкротом.

– У вас ход мыслей нелогичен. Не думаете, что зарабатывать можно на чем-то другом, а на искусство, наоборот тратить? Я в жизни разделил заработок и искусство. Шоу-бизнес не имеет ко мне никакого отношения. И никогда не имел. Как только он действительно здесь начался, я от него отошел. По-моему, году в 1993-м. Последнее, что я сделал – привез Iron Maiden и с тех пор больше этим не занимаюсь. В принципе не занимался шоу-бизнесом и раньше. Мой центр коммерческим не был. Его смысл заключался в помощи запрещенным ранее музыкантам. Они играли на моей аппаратуре, моих гитарах, в моей студии. Я продюсировал их, но денег от этого ни копейки не получал. Какой же это шоу-бизнес? У меня денег достаточно, чтобы больше в жизни о них не думать, но зарабатываю я их чистым бизнесом, не связанным с людьми, с искусством. Когда эти понятия совмещают, что-то приносится в жертву – либо бизнес, либо искусство.

Для меня бизнес – не удовольствие. Это таскание мешков в порту, необходимый труд, выполняя который можно заработать деньги и заниматься после тем, что тебе нравится. А в искусстве, каким бы оно ни было – музыка, театр, фотография – я всегда трачу. Спонсоров у меня нет, значит, приходится добывать средства самостоятельно.

– Почему вы пригласили оформить «Волосы» именно Церетели, художника и гражданина, вроде бы весьма далекого от хиппизма?

– Зураб просто мой давний товарищ. Он очень талантливый человек, а его изобразительное искусство, прежде всего работы маслом, – особый талант, ничего общего не имеющий с его скульптурами. Совершенно иное направление, порой кажется, что это произведения двух разных людей. Поскольку нас интересовал именно изобразительный дар Церетели, я совершенно искренне предложил ему сделать эскиз к спектаклю. Он участвовал в конкурсе наряду еще с тремя художниками, и его вариант оказался лучшим.

– А что, мог победить кто-то другой?

– Выбирал американский режиссер, и это его решение.

– Наверное, он знал, кто такой Церетели?

– А что ему до этого? Он в Америке живет. Впрочем, а мне что? Если спектакль оформил Зураб, мне кто-нибудь деньги даст, что ли?

– Вам понравилась хоть одна попытка постановки рок-оперы в России? Допустим, «Юнона и Авось», «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» в Ленкоме, «Иисус Христос – суперзвезда» в театре имени Моссовета?

– Это совершенно другой жанр. То, что делал Марк Захаров, не называется рок-оперой. И в театр им. Моссовета тоже была не рок-опера. Муслим Магомаев пел битловскую «Вчера», но это же не значит, что он исполнял ее в стиле «рок».

– Тогда можете вы утверждать, что «Волосы» – первый опыт привнесения на российскую сцену настоящей рок-оперы?

– Да, стопроцентно. Только это не рок-опера, а рок-мюзикл. Мне сейчас очень хочется привить рок-культуру в театре. Спектакль создавался именно с такими амбициями. Не затем, чтобы сказать какое-то новое слово в российском театральном искусстве, а чтобы заговорили о новом музыкально-драматическом жанре.

– Созданный вами театр будет репертуарным?

– Обязательно. Антрепризу в принципе не признаю, отношусь к ней, как к попсе, а попсой я никогда не занимался.

– Вы уже знаете, каким будет следующий спектакль в репертуаре вашего театра?

– Да. «Иисус Христос – суперзвезда». Начинаем репетировать в декабре. А «Волосы» будут теперь существовать столько же, сколько и наш театр.

Наминский театр действует по сей день, в неразрывном со Стасом пространстве столичного парка Горького, и в его репертуаре по-прежнему (уже третье десятилетие) и «Волосы», и «Иисус Христос – суперзвезда». Тут творец «Цветов» свое слово сдержал. Живучесть его «гуманитарных проектов» зависит, в сущности, лишь от желаний Намина. Так считает он сам. И пятнадцать лет назад, в 2006-м, за бокалом вина в сеульском ресторане, я еще раз услышал от него эту мысль.

«Единственный побудительный мотив для меня в жизни – это кайф. Той же музыкой я начал заниматься и продолжаю, не потому что это выгодно или мне государство что-то платило или платит, а потому что – в кайф.

– Но кайф бывает очень дорогим?

– Верно. Есть люди, тратящие деньги на казино, есть те, кто на что-то другое.

– Почему исчезло ваше знаменитое и самое неформальное в отечественном эфире начала 90-х радио «Эс-эн-си»?

– Министерство связи отобрало частоту, и все.

– Не хочется его восстановить?

– Нет. Считаю, что все в жизни происходит вовремя. Если бы я ничего больше не делал, то, наверное, испытывал бы ностальгию по единственному своему успешному проекту. Но благо, такой проект у меня не один.

– Может, сейчас в нашем FM-диапазоне как раз такой радиостанции и не хватает?

– Плевать. Почему я должен всем заниматься? Я что обязан кому-то? Я писал песни. Написал их достаточно и хватит, переключился на симфоническую, джазовую музыку, фотографию, путешествия (несколько кругосветных вояжей совершил, даже с Туром Хейердалом), только вчера вот вернулся из Африки, у меня есть театр, я продюсирую фильмы, пишу картины маслом… Мне есть чем заниматься. И я ни с кем не связан, никогда не принадлежал ни к каким кланам, ни в коммунистические времена, ни после.

– При желании вы легко продвините свой проект на центральные телеканалы?

– Нет. Я этим и не занимаюсь. Там своя жизнь, и зачем в нее влезать? Есть мой небольшой мир, без особых амбиций, и он меня вполне устраивает. Я не занимаю чужих территорий, у меня есть своя, маленькая, но комфортная.

– При вашей экспрессивности и независимости с трудом представляю, как вы общаетесь, например, с Александром Градским, с которым знакомы с юности?

– Никак. Я знаю его лет 30. Он абсолютно закомплексованный, больной психически человек. Это его трагедия и в музыке. Имея несомненный талант, он, объективно рассуждая, не может сделать ничего вразумительного. Именно оттого, что дико закомплексован.

– Наши музыканты со стажем нередко дают хлесткие, пессимистичные оценки русскому року. Что-нибудь добавите от себя?

– Я роком, не только русским, а любым, в принципе уже лет 15 не интересуюсь. Данный жанр не увлекает меня так, как когда-то.

– Охладели к нему после организации в 1989-м суперфестиваля в Лужниках, когда впервые удалось привезти, еще в СССР Бон Джови, Оззи Осборна, «Мотли Крю»?..

– Нет, охлаждение произошло позже. Когда участники созданной мной группы «Парк Горького» повели себя как продажные, ресторанные музыканты. Предали меня и Колю Носкова, который был стержнем «Парка Горького». Группа стала знаменитой лишь потому, что там солировал и сочинял песни Носков. Остальные были аккомпаниаторами, несомненно способными, но недостойными называться «Парком Горького». Они украли имя, убежали в Америку. И за океаном у «беглецов» вся музыка, естественно, быстро закончилась. Уже полтора десятка лет никто «Парк Горького» не слушает.

– А как ныне смотрится один из участников «Парка Горького» Александр Миньков по прозвищу Маршал?

– Нормально. Попса советская. Он и раньше таким был. Вот, кстати, лишнее доказательство, что реальный «Парк Горького» это не такие вот музыканты. Я, кстати, тогда сказал Коле, что только ему дарю название «Парк Горького», но он отказался, решив, что не хочет больше с этим связываться и начнет карьеру заново.

Градский, собирающий долги

Тот, кого Намин в середине «нулевых» назвал «психически больным человеком» (а, ведь, незадолго до этого пели вместе на юбилее «Цветов»), десятилетием позже открыл свой именной музыкальный театр в Москве («Градский Холл»), стал наставником-победителем в четырех сезонах популярного телешоу «Голос», прочитал несколько книг о себе, и разменяв восьмой десяток чувствует себя вполне уверенно. Кстати, пути Александра Градского и Стаса Намина в чем-то весьма похожи, и это прежде всего история про век двадцатый и прорывы с несоветской музыкой на советскую эстраду, а затем про успешную конвертацию своего авторитетного имени в блага и возможности посткоммунистической России.

Четверть века назад я зашел к Градскому в гости, когда он еще не был народным артистом РФ, но уже обитал в выделенной столичной мэрией просторной квартире (которую называл «мои мастерские») возле Елисеевского гастронома. Общение с Александром Борисовичем это почти всегда словесный поединок, где есть и сарказм, и искренность, и апломб, и открытость. В тот раз, в разгар нежаркого московского лета, мы долго сидели вдвоем на его кухне. После «увертюры» из нескольких бытовых вопросов, исполнитель незабвенного хита «Как молоды мы были» и «патриарх русского рока» (как любят представлять его в разных справочниках и релизах), извлек из холодильника запотевшую бутылку хорошей водки, и разговор обрел правильную тональность.

«К 45 годам я не имею ни правительственных наград, ни званий и, в принципе, убедил себя, что они мне не нужны. Хотя, по своему таланту и способностям в другом месте уже в 22–23 года я мог бы получить гораздо больше того, что получил здесь. Раз этого не произошло, я чувствую, что у начальников есть некоторые долги передо мной. Если они мне эти долги в той или иной форме вернут и даже дадут что-то вперед, это будет совсем неплохо. С такой мыслью я однажды пришел к своему условному начальству, то есть к московским властям, и как житель столицы и не последний музыкант спросил: «Могу ли я рассчитывать на свой театр, вокальную школу, мастерскую?». Меня услышали. Видимо, решили не разбрасываться ценными кадрами. Появится здесь завтра другой мэр, неизвестно, как он станет ко мне относиться. А сегодня Лужков, насколько знаю, очень расположен к тому, чем я занимаюсь. Причем он уважает не только мою музыку, но, возможно, знает обо мне что-то как о человеке, надеюсь, порядочном.

– Проживание в историческом центре Москвы как-то отражается на вашем творчестве? Скажем, недавно ушедший из жизни Окуджава оставил целую арбатскую эстетику.

– Не знаю, что он кому оставил. Мне он оставил стихи, некоторые из которых легли в основу моих песен.

– Вы были на прощальной панихиде?

– Да.

– Его вдова просила не устраивать из похорон многолюдный процессии.

– Могу встать на ее сторону. Когда уходит близкий человек, не хочется, чтобы вокруг царила суета. Но тут есть одно обстоятельство: Булат Шалвович, очевидно, принадлежал не только своей семье. Многие люди, придя проститься с ним, через отношение к Окуджаве выражали уважение к самим себе. Как правило на похороны приходят именно за этим, а не в знак уважения к лежащему в гробу, там ведь, собственно, ничего уже нет. Только тело, а душа где-то в облаках, покидает земную юдоль.

– Слышатся интонации религиозного человека.

– Я православный христианин и религиозен. Писание знаю достаточно хорошо, но в церковь не хожу. У меня свои отношения с церковной атрибутикой, она мне не близка. Хотя с уважением отношусь ко многим священникам.

– Есть конкретные причины такой позиции?

– Нет. Само по себе сложилось. У меня отношения с Господом напрямую, без посредников. Некоторым людям посредники нужны, мне – нет. То, чем я занимаюсь, позволяет мне ощущать присутствие высшей силы. Не скажу конкретно, что вижу бога, но уважение к себе, своей профессии, кажется рождает ощущение контакта, особенно когда нахожусь на сцене.

– Какова сегодня основная среда вашего общения?

– Такая же, как всегда, то есть, почти никакого общения.

– Что-то сродни затворничеству в центре города?

– Да. У меня затворничество происходило в разных местах: на отдыхе, здесь, там, где жил раньше. Я, по сути, могу оставаться затворником даже находясь среди людей. Мне нравится такая форма поведения. Не помню времени, когда был другим. То ли мне удобно этого не помнить, то ли действительно не знаю. Но я давно живу в одинаковом стиле.

– Многих друзей в течение жизни потеряли по этой причине?

– Один-два человека потеряны, скажем так, ситуационно, по личным причинам. Никто не виноват. Просто с обеих сторон допускались неверные поступки.

– А прощать вы не умеете?

– Что такое умение прощать? Дилемма – мстить или нет? С этой точки зрения я умею прощать, так как никому никогда не мстил.

– А с точки зрения объяснить поступок?

– Нет. Любой поступок, совершенный на уровне требования прощения, приводил к тому, что этого друга у меня больше не было.

– С лидерами нашего шоу-бизнеса подобных размолвок не возникало?

– Многих их них я знаю лет по двадцать. Того же Лисовского, Зосимова. У нас прекрасные отношения. По-моему, все они нормальные, приличные, деловые люди. Понимаете, мне удобнее считать человека приличным, до тех пор, пока он не сделал какой-нибудь гадости непосредственно мне. Я ни с кем не конфликтую, и так уж сложилось, что никто не конфликтует со мной.

– Из-за вашей вспыльчивости?

– Нет. Но люди знают, что конфликтовать со мной ненужно и небезопасно.

– Что вы кричали в свое время публике партера на фестивале «Интершанс»?

– Мне не понравилось поведение двух сотен ребят, очевидно поклонников Бориса Гребенщикова, которые просто мешали работать – орали, верещали, пьяные были, наверное, или плохо воспитанные. Я расстроился от того, что у Бори такие фанаты, и ляпнул фразу типа: «Ребята, ну вас всех в ж..! Я для вас петь не буду!».

– Ее трансформировали в ваше обещание больше в Москве не выступать.

– Так и есть. Я зарекся петь в сборных рокерских концертах в столице. И с тех пор не пою.

Потому что аудитория этих мероприятий вести себя не умеет.

– И это слова человека, которого называют «одним из основателей русского рока».

– Русского рока нет! Есть попытка сочинения блатных песен под электрогитару или исполнения эстрадных песен и городского фольклора с использованием рок-н-ролльной атрибутики. Все! Русского рока нет, как и русского джаза. Есть люди, исполняющие американский джаз, будучи русскими по национальности. Но русского джаза нет, потому что ладовая основа не привилась.

– С Андреем Макаревичем у вас не случалось жестких дискуссий на эту тему?

– Нет, с Макаревичем мы в хороших отношениях, хотя друзьями нас назвать трудно. Да и возрастная разница между нами довольно ощутима. У Гребенщикова с Макаром дистанция, например, года полтора-два, а у нас с Андреем лет шесть. Причем это были те шесть лет, которые иногда равны пятнадцати. За их полтора года ничего не произошло, а за наши шесть очень многое.

– Что именно?

– Как вам сказать… Когда я начал заниматься подобной музыкой, она была вообще неприемлема. Андрей пришел к ней, когда увлечение роком приняло массовый характер. Группы создавались в школах, институтах, ДК. Мы – люди того времени – скажем, Юра Ермаков, «Аргонавты», даже Юра Айзеншпис, хоть и не бывший музыкантом, но активно пропагандировавший данную музыку через коммерцию, не знали куда идти, а последующая генерация уже знала.

– Назовите тогда историческую дату рождения рок-н-ролла в этой стране?

– Как массового явления?

– Как первопроходства.

– Конец 1963-го года.

– За точку отсчета берете своих «Скоморохов»?

– Нет. «Скоморохи» возникли в 1966-м. Скорее говорю о группах иностранных студентов, занимавшихся в интерклубе МГУ. Была индонезийская команда «Экватор». У ребят уже были фирменные усилители, гитары. Существовала венгерская группа, названия не помню, и польские «Тараканы». Наши тоже делали попытки, но все упиралось в материальные проблемы – средств-то вообще никаких не было. По серьезному первая российская команда «Братья» возникла в сентябре 1965-го, через месяц появились «Соколы», в конце года «Славяне». А дальше группы стали образовываться как грибы после дождя.

– И режим начал этому сопротивляться?

– Сопротивления не было. Я вам говорю, как чувствую. Это все рассказы и вранье людей, желавших сделать себе имя на том, что с ними борются. Мол, раз так, значит мы что-то из себя представляем. Нам не помогали – да. И по сей день не помогают. И когда мы пытались пробиваться – противостояли. Но чаще всего это касалось музыкантов, не умевших хорошо играть.

– Назовите.

– Кто играть не умеет? Все!

– Кроме Градского?

– Ну, Градский умеет.

– И второго, идущего следом, нет?

– Нет. Петь вообще никто не умеет, совсем. Сочиняют музыку, ну… Когда-то говорил с ребятами из хард-роковой команды, помните Витю Векштейна?

– Покойного продюсера «Арии»?

– Да. Мы с ним сильно смеялись, когда он рассказал, что все свои песни они играют «восьмеркой», а потом переносят на всякие риффы. Как сочиняли они дворовые песни, так и сочиняют, пытаясь угадать мелодику, понятную русскому человеку. Затем переводят все быстро на фузы и дисторшены, плюс длинные волосы и мотание головами вправо-влево. Это в их понимании хард-рок!

– Когда же будет по-другому?

– Никогда. Все уже закончилось. Варианты, при которых что-то могло произойти, на сегодня отсутствуют. Должны быть устремления в определенном направлении.

В какой-то момент в Москве существовало множество групп, и все они занимались подражательством, исполняя западную музыку. Затем некоторые из них начали сочинять свои тексты на русском. Но в большинстве случаев это была лишь дань стране проживания. Поэтому таких песен в их репертуарах была одна-две. Свою же единственную заслугу, как основателя, ха-ха, русского рока, вижу в том, что для меня исполнение песен на русском было базовой идеей. Продолжаю считать, что на нашей почве что-либо получает долгосрочную прописку только если сочетается с русской культурой, духовностью, поэзией.

– И что же вас не устраивает? Именно группы, поющие на русском, шагают у нас впереди. Скажем, что такое группа ДДТ?

– Группа, играющая советскую, народную, гитарную электрическую музыку и сочиняющая песни. Но это не рок-н-ролл.

– А-а! Тогда пойдем по списку. «Машина Времени»?

– То же самое. Группа, любившая когда-то ливерпульский стиль.

– И к чему пришедшая?

– К исполнению песен собственного сочинения в советской народно-гитарной обработке.

– «Алиса»?

– Группа, играющая советскую народно-гитарно-эстрадную музыку, имеющая свое лицо и экзистенциальный взгляд. Самовыражается. К року это не имеет отношения. Ни одна советская группа, которую мы с вами знаем, к музыке, да и к поэзии как таковой, отношения не имеет. Андрей Макаревич, например, имеет прямое отношение к русской поэзии, когда пишет «Песни под гитару». Там ощущается влияние стиля, его знания. Он инстинктивно почувствовал это спустя 5–7 лет после того, как к тому же пришел я.

А «Машина времени»… Прекрасно помню, как однажды они сдавали художественные просмотры Минкульту и Росконцерту и их обязали исполнять песни советских композиторов. Они сыграли вещь Игоря Якушенко, которого рокером уж никак не назовешь. Тем не менее она слушалась ничуть не хуже, чем все вещи Андрея. То есть была абсолютно в том же ключе.

Умение писать музыку в жанре рок – оно либо есть, либо нет. Если его нет, то люди занимаются тем, что пишут песни так, как это понимают, самовыражаются, короче. А поскольку в данном жанре основополагающую роль играла социальная позиция, искренность и простые доходчивые слова, то большинство команд исполняли даже не стихи, а лозунги. Такие группы, как «Кино», «Алиса», «Аквариум», привили аудитории потребность в прямой лозунговой речи: «Мы ждем перемен!», «Мы вместе!», «Рок-н-ролл мертв!». В этом мало поэзии, больше английского подстрочника, тем более мало русской поэзии. Если мы возьмем того же Владимира Семеновича Высоцкого – это поэзия. А исполняться песни могли совсем уж простым способом.

– Что же тогда Башлачев?

– То же самое. Он ничем не отличается от стилистики многих русских поэтов. Он хороший поэт, прекрасно знающий русскую речь. То, что ему понадобилось на гитаре себе аккомпанировать, чего он не умел, и музыка его ни в какие ворота не лезла и не может называться музыкой – так это Сашины проблемы. В конце концов Есенин исполнял свои песни под гитару, Клюев под гармошку, Рубцов под баян. Многие стихи русских поэтов стали основами романсов. Это вполне нормально. Я тоже периодически пишу стихи и затем подбираю аккомпанемент. Одной из лучших своих песен считаю вещь «Мне не сладок, не приятен дым сгоревшего Отечества» и еще «Век поэтов мимолетен. Недолет, пролет, полет». Это традиционная русская поэзия, не буду говорить о ее качестве, но суть в том, что музыка здесь играет роль нюанса.

– Существует довольно известное мнение, будто вы не слишком радушно встретили неизвестного еще Башлачева в Москве?

– Ну, это Темы Троицкого версия. Дело в том, что Троицкий часто играл роль организатора мнения о том или ином человеке. Но ни разу такого мнения организовать не сумел. Сколько я его помню, никто из предполагаемых им звезд звездой не стал. Он за всеми как бы успевал, когда это уже становилось явлением. И вот одной из его действительных удач стала организация нескольких квартирных концертов Башлачева.

Тема создавал Саше определенный образ. Видимо, хотел помочь. Другое дело, что по каким-то причинам совсем не помог. Для меня это тоже факт. Но моя встреча с Башлачевым состоялась именно по звонку Троицкого. Саша пришел ко мне. Мы с ним хорошо выпили. Он сыграл мне свои песни. И я сказал ему примерно то же самое, что сейчас вам. Стихи хорошие, а с музыкой и исполнением беда. При прочтении его стихи мне были более понятны, чем когда он их исполнял под гитару. Порой он так прикрикивал и верещал, что терялась половина слов и смысла. Я предложил ему поработать над аккомпанементом и артикуляцией, если он собирается исполнять свои песни и дальше. Мы просидели 4–5 часов, и встреча была действительно интересной, поскольку я даже забыл о том, что у жены в этот момент был отходняк после операции, связанной с близорукостью. Ей резали глаз, и я должен был все время капать ей успокоительные. Обычно своей домашние обязанности я не забываю.

Потом мы попрощались. Саша оставил мне подборку стихов с хорошей надписью и посетовал, что вот, дескать, выступаю то там, то здесь, а все никак не могу пробиться. На что я ему ответил: «Вам сколько? 23–24 года? Вы пробиваетесь пару лет. А мне уже 35, и я пробиваюсь почти двадцать. Так что наберитесь терпения. У вас еще есть лет десять».

На следующий день позвонил Троицкий и поинтересовался: «Ну, как тебе?». Я сказал, что, по-моему, это талантливый человек и видно, что он тщательно работает над стихом. А что я мог еще сказать? Какую поддержку оказать? Устроить его на работу в филармонию? Вряд ли бы он согласился на это. Да, у меня самого в тот год были страшные худсоветы.

Троицкий оспорил мое утверждение о долгой работе Башлачева над стихами и воскликнул: «Да ты что?! Он их как бог на душу положит выдает!». Я рассмеялся: «Ну, тогда он просто гениальный парень!». Вскоре это было подано как снисхождение мастера к будущему гению. Чушь какая-то! На самом деле все было не так, и вообще все разговоры начались после его смерти. В журнале «Юность» работал мой друг Юра Зерчанинов, и я несколько раз упоминал ему о Башлачеве. Когда Саша погиб, мы решили опубликовать несколько его стихотворений. Я написал вступительную статью, даже не статью – строк двадцать. Но Троицкий считал себя главным «башлачевцем» и, видимо, обиделся, что вступление доверили не ему. Хотя я не помню ни одного его материала о Башлачеве, пока тот был жив. А еще у меня в тот период была программа «Хит-парад» на центральном радио, и я даже наорал на большого радионачальника Попова, когда он не позволял мне поставить две песни Башлачева в эфир, после его гибели. В итоге одну – «Время колокольчиков» – в эфир все же допустили. И это был серьезный прецедент. О смерти Башлачева мы сообщили на несколько дней раньше западных радиостанций.

«Хит-парад» вообще был для меня отдельной миссией. Я стремился постепенно пропустить через эту программу всех наших новых исполнителей. Воевал за каждого в отдельности. Помнится, с «ДДТ» пришлось пробиваться месяцев девять. Но, в конце концов, с помощью «Хит-парада» впервые оказались в эфире более полусотни коллективов. Почти все питерские рокеры там дебютировали и, как ни странно, даже Дима Маликов и Володя Пресняков.

– Несмотря на такое ваше подвижничество, есть те, кто считает, что многие категоричные суждения Градского в адрес коллег, мотивированы определенной раздраженностью и даже озлобленностью.

– Мне незачем быть озлобленным. По-моему, я устроился со своей музыкой и, так сказать, фигурой лучше многих других. Понимаете? Устроился – очень такое бытовое слово, но я действительно устроился во всех смыслах. И как человек, который сочиняет, и как человек, у которого есть аудитория, авторитет. Я знаю, что он у меня есть, и очень этим дорожу, стараясь его не уронить. Поэтому я не озлоблен. И какая может быть озлобленность на людей, для которых, извините, когда-то довольно много сделал. Отстраненность – да. Это у меня всегда. Люблю ситуацию дистанции с кем бы то ни было: с журналистом, музыкантом, коллегой, начальством.

Следы рока. Романов, БГ, Кинчев, Шевчук

Явление под названием «русский рок», существование коего Градский отверг еще в прошлом столетии, все же есть. И выйдя в перестроечные советские годы «из подвалов», оно обратно туда не вернулось, хотя отдельные его представители когда-то призывали это сделать, но их не услышали. Напротив, русский рок специфически подружился с отечественным шоу-бизнесом, и выстроил в его рамках свою иерархию персон, структур, событий, площадок, наград и т. п. Собственно, после этого и возникла тема о его мифичности. Не в том узкопрофессиональном контексте («играть не умеют»), о котором толковал Градский, а так сказать, в экзистенциальном. Мол, выдохся русский рок, как идея, как путь, как дзен. Осталась одна оболочка, название, лозунги, фанатские иллюзии и ритуалы, а по сути – такой же элемент развлекательной индустрии, как и прочие. Тезис совсем не беспочвенный. Но соль все-таки не в нем. У русского рока есть лица, если хотите, духовные коды. Они еще функционируют, а иногда передаются, как поколенческая эстафета. Я написал немало биографий наших рок-музыкантов («Машина Времени», «Аукцыон», «Крематорий», «Центр», Гарик Сукачев, Диана Арбенина…) и всякий раз заново, с разной «оптикой», проходил с ними по российской рок-истории с которой впервые соприкоснулся всерьез, пожалуй, в 1979-м, попав на один из первых московских концертов группы «Воскресение». Через пять лет, в 1984-м, ее лидер Алексей Романов в момент последнего и наиболее жесткого наезда режима на «любительские рок-группы» оказался тем самым известным музыкантом, кто реально очутился в тюрьме «за рок-н-ролл» (опять же, привет Александру Градскому с его репликой о «вранье»). Формулировку, естественно, подобрали прозаическую – о «незаконной коммерческой деятельности», но те, кому адресовался посыл, понимали: что, отчего и почему.

Еще пятилетку спустя, в 1989-м, Романов в переполненном ДК АЗЛК уже отмечал десятилетие своего «Воскресения», Советский Союз трещал и раскалывался, словно перезрелый арбуз, а Леша пел: «Мне плевать на прожитое, я дожил до будущего…». Накануне 1992-го, когда официально объявили, что СССР больше нет, мы с 39-летним Романовым не торопясь разговаривали, сидя на ступеньках в столичном ДК «Правды», где у «Воскресения» тогда была репетиционная точка.

– Чем стали для тебя девять тюремных месяцев?

– Потерянным временем.

– Твой внешний вид там никого не смущал?

– Вид там у всех одинаковый. А среда та же самая – советский народ, только без женщин и детей. Мне еще, наверное, повезло – находились собеседники. И библиотека в Бутырке неплохая.

– Как, на твой взгляд, все закончилось?

– Да никак. Ограбило государство нашу семью, и только.

– Свою новую программу ты назвал «Концерт из трех частей по вертикали», потом добавил: «Это наше язычество…». Откуда что берется?

– Какие-то интуитивные импульсы. Постороннему может показаться, что я говорю очевидные глупости, но для меня за этим многое стоит. Расшифровывать пока не имею желания. Если когда-нибудь захочу, прочитаю вместо концерта лекцию.

– Тебя интересуют вместительность зала, качество публики?

– Сейчас хочется выступать в маленьких залах. В свое время было потрясающе актуально работать во дворцах спорта. «Пипл» кругом, аппаратура ревет. Но появились другие законы, пришел другой «пипл». Мне стало интереснее играть в институтах, ДК.

– Политика волнует?

– Она создает определенную ауру. Из нее во многом состоит окружающий мир. Лет двадцать назад разговор о политике можно было услышать лишь у синагоги, а ныне это вплотную придвинулось.

– Когда все начиналось: демороссы, митинги, триколоры, ты радовался происходящему?

– Знаешь, на приятные слова автоматически отзываешься – да, да, да… Но ведь одновременно видишь лица, видишь, кто есть кто. Очень Сахаров помог. Достаточно было смотреть на выражение глаз и сравнивать. Потом все превратилось в азартную игру.

– У тебя была злоба на систему?

– Концептуально она долго складывалась, и не скажу, что это принесло какие-то положительные результаты. А посмотри, чем все обернулось для Талькова. Этот социум, видимо, стал личной драмой, он пропустил его через себя, и такая развязка.

Я понял сейчас, что не стоит медитировать на этой теме – дурная энергия. Концентрировать отрицание, нигилизм. Я иногда играю в такие игры, но не на публику – это позиция.

Если рассуждать о некой философии русского рока, чаще всего придется, наверное, упоминать «Аквариум», «Алису», «ДДТ». Отцы этих групп, услышав дидактичное словосочетание «философия рока», наверняка синхронно поморщатся, но в беседу втянуться, тем не менее, могут. С каждым из них я веду своего рода диалог уже несколько десятилетий. Из фрагментов наших разговоров (в которых я иногда повторно касался каких-то тем по прошествии энного времени) составляется любопытный «календарь», отмечающий значительные и едва уловимые мировоззренческие подвижки БГ, Кинчева, Шевчука. Можно отталкиваться от какого-то важного, на мой взгляд, момента для каждого из них, и дальше следовать в хронологическом порядке.

Борис Гребенщиков

1997 год

БГ в это период фактически распустил очередную версию «Аквариума», остался один, не был связан никакими контрактами, и впервые записал русскоязычный альбом («Лилит») исключительно с англоязычными музыкантами, да какими – группой The Band, что играла с Бобом Диланом в его первом мировом туре и выступала на культовом «Вудстоке».

Мне по-спортивному интересно наблюдать – рассказывал мне Борис – что станет с альбомом, сделанным мной самостоятельно, без поддержки больших корпораций, вдали от тенет шоу-бизнеса. Годы нашего общения с шоу-бизнесом привели к тому, что мы остались такими же бедными, как были. По-моему, все пришло туда же, откуда начиналось в 80-х. Есть официальная музыка, есть люди, стремящиеся в нее залезть, и есть те, кто хочет остаться сам по себе. Сегодня мы в том же положении, в котором когда-то записывали свои первые самодеятельные катушки.

– Тебя это расстраивает?

– Меня поначалу это расстроило. Я рассчитывал, что в ком-то проснется интерес к моей новой работе и в нее вложат хоть какие-то деньги. Этого не случилось. В итоге я печалился 42 минуты, по-деловому так печалился. А затем понял, что вернулся к идеальному состоянию полной свободы.

– Наш рок-н-ролл одна из тех сфер, где едва ли не чаще всего обсуждается противостояние Москвы и Питера. Оно вообще-то существует или надуманно?

– Эти города различны. В Москве люди здоровые и более склонны дурить. В Петербурге люди хилые, чахлые, больные и формально более культурные, вежливые.

– Питерская ревность по отношению к москвичам сохраняется?

– Думаю, она есть. Когда мы записали «Русский альбом» и ездили с ним по России, то концерты в Питере прошли очень скованно. Альбом не приняли. «Как это, какие русские песни? Вы что, москвичами стали? Не-ет, не пойдет». Так к нам до сих пор там и относятся. Мы перестали быть питерской командой.

– Ты тоже внутренне испытывал питерский комплекс?

– Пожалуй. Для меня попадание в Москву, еще в 70-е, стало культурным шоком. Находиться здесь долго я мог, только сильно выпивая. Но после того, как пожил в Нью-Йорке, у меня все в голове перевернулось. Я приехал в Москву и понял, что она меня полностью устраивает. Здесь мне хорошо, а в Петербурге – скука.

2003 год

– Давным-давно вы с Сергеем Курехиным сочинили песню, где была лишь одна строка: «Хорошо бы золотых лошадей за копыта цапать…». Недавно ты сказал мне, что в твоих привычках не цапать, а приходить и брать то, что тебе положено. Что из положенного удалось взять за полвека?

– Прежде всего, я взял мир. В детстве судьба обрекла меня на жизнь в ленинградских новостройках. Прошло много лет, и теперь я имею возможность останавливаться в любой точке мира. У меня везде знакомые. Могу жить во дворце раджи, или в частном доме под Лондоном, или в Нью-Йорке. Согласись, не так уж плохо? И это лишь физический мир. Но есть и достижения во всех прочих мирах. Преодоление каких-то рамок, границ.

– Что сегодня может вывести тебя из равновесия?

– Любое хамство.

– Коего в нашей стране, как нигде в мире?

– Да, Россия – обитель хамства.

– И это непреодолимо?

– Пожалуй, нет. Это свойство природы. Бить по голове тех, кто ниже тебя, и лизать задницу тем, кто выше. Впрочем, всегда есть возможность индивидуально вырасти и поддержать стремящихся к такому росту. Нормальных людей много.

– Насколько помню, о родном городе ты всегда высказываешься без политесса. Какие чувства он вызывает у тебя сегодня?

– Разные. Из отрицательного бросается в глаза – петербургский комплекс бедности. Это настрой людей. Даже те, кто богат, ведут себя придурковато, словно слуги, которые разгулялись, пока барин в отъезде. В Москве люди не стесняются самих себя, а в Питере и нувориши словно бы испуганно предчувствуют, что барин скоро приедет.

– Давно это заметил?

– В детстве. Но тогда в городе еще жили настоящие личности, в 70–80-х почти все они уехали. Теперь хочется дождаться поколения НЕ слуг.

– За годы странствий по свету ты сохранил какую-то конфессиональную религиозную принадлежность?

– Нет. Я простой человек.

– Тебя вообще разочаровывает религиозное разделение человечества?

– Каждый волен делать, что хочет. Другое дело, что религия – это всегда…

– …уход от Бога?

– Совершенно верно. Религия – щит между человеком и Богом. Иногда люди считают, что такой щит нужен, но, возможно, когда-нибудь они будут считать иначе.

2006 (начало года)

– Не так давно ты встречался с представителями кремлевской администрации. Жизнь все-таки вынуждает идти на определенные компромиссы?

– Если мне звонит человек и говорит: я очень люблю ваши песни…

– Это ты о ком?

– Ну… О любом человеке, который добавляет при этом: мне хотелось бы с вами встретиться, возможно, я смогу вам чем-то помочь. Я готов с ним встретиться. «Аквариуму» всегда нужна помощь, потому что все наши записи стоят денег.

– Вот мы и переходим к прозаическим вещам…

– В деньгах нет ничего прозаического, деньги – очень поэтическая вещь, если их правильно воспринимать. В любом цивилизованном обществе такой коллектив, как «Аквариум», имел бы значительно больше денег, чем можно потратить. Поскольку у нас система устроена по-другому и нам до сих пор приходится играть концерты, чтобы зарабатывать на еду, мы принимаем любую помощь.

– А так бы ты концерты уже давно не играл?

– Мы можем позволить себе выступать два-три раза в месяц в столице. Однако даем 10–12 концертов в провинции, поскольку нам до сих пор интересно доносить до людей то, чем мы заняты, и так же интересно видеть реакцию этих людей. Если бы речь шла только о заработке, мы выступали бы на корпоративных вечеринках.

– Пять лет назад ты называл Россию страной победившего хама…

– Сейчас у меня нет такого ощущения. Жизнь, как я вижу, немножко входит в норму. Люди начинают заботиться даже о внешнем виде улиц. Когда идет перетряс общественных оснований, людям, как правило, не до того, чтобы делать что-то новое в искусстве. А когда жизнь идет ровно, появляется много тех, кому это неинтересно, и они хотят компенсировать эту «ровность». Но не тем, что идут грабить ближайший банк или стреляют в друзей, а попытками сделать нечто новое со звуком, цветом, изображением. Меня интересуют произведения искусства, просветляющие человеческую сущность. Таковые создаются, как правило, при очень спокойном положении в обществе. Поэтому я ратую за подобное спокойствие. Канада или Швеция – самые обустроенные общества на земле, однако именно оттуда распространяются анархические музыкальные направления. Мне хочется, чтобы и у нас было так интересно. Я – патриот. Пока Россия известна на весь мир только бандитами. Но пусть это будут бандиты от искусства.

– При этом часть интеллигенции говорит, что время ныне как раз совсем не творческое: монотонное, предсказуемое, застывшее…

– Насколько помню, большую часть XX века слово «интеллигенция» было ругательным. Это тот малочисленный, по счастью, слой людей, которым неустроенность сексуальной жизни не позволяет воспринимать гармонию Вселенной.

– Где ты хранишь орден?

– Который из них?

– От президента РФ, по случаю твоего 50-летия – «За заслуги перед Отечеством IV степени».

– Где-то лежит дома, в ящиках.

– А у тебя есть заслуги перед Отечеством?

– Не знаю. Думаю, нужно об этом спрашивать не меня, а Отечество.

2006 (конец года)

– Однажды ты дал хлесткий диагноз обществу в незабвенных «Козлах», много лет спустя «приговорил» отечество в альбоме «Сестра хаос» строкой «Моя родина, как свинья, жрет своих сыновей». Появится ли еще одна подобная фраза для составления смыслового триптиха?

– Понятия не имею, я ее не планирую. Если что-то закрадется в песню, то независимо от меня. Удовлетворения от того, что происходит я не испытываю. Но его давно нет. А после «Норд-Оста» я просто махнул рукой и понял, что в этом больше не участвую.

– Чем ты объяснишь всплеск интереса в России к поп-стандартам тридцатилетней давности: процветают ретро-радиостанции, полные залы собирают былые звезды диско и советские ВИА?

– Пошел откат во всем. И самый страшный откат – идеологический. Все захотели, чтобы было, как раньше, хотя как оно было на самом деле, никто уже по-настоящему не помнит. Но от этого желания – тяга к такой эстетике. Люди сами себе накликивают то, что с ними будет. Им предложили свободу – они отказались.

– Мандельштам, Пастернак или Бродский, кто из них – «поэт эпохи»?

– Мандельштам – поэт от Бога, так человек не может написать. Он создавал допотопные вещи страшной красоты. Пастернак – чудеснейший человек, но он, все-таки, от ума. А Бродский… Он как раз в прямом смысле слова «поэт эпохи», со всей скорбной интонацией, какую я могу в это определение вложить. Он гений, но не поэзии, или не совсем поэзии, или поэзии именно той, обожженной эпохи.

– Недавно отмечали 25-летие Ленинградского рок-клуба. Ты ни в каком качестве не представлял своего участия в данном мероприятии?

– Нет. Потому что это праздник ностальгии. Поступать как Юра Шевчук и петь свою программу 87-го года я бы не стал, да у меня этого и не получится. Сейчас другое время и у меня голова и сердце в другом месте. То, что можно было сделать тогда, я сделал.

– А еще презентовали новый документальный фильм о Цое?

– Уверен, должна быть некая госорганизация, вроде министерства культуры, которая при участии действительно умных и просвещенных людей определяла бы, что вот такое-то явление является культурной ценностью страны и его нужно обязательно сохранить. Пусть кто-то сделает хороший фильм про Майка, Витьку Цоя, Башлачева, «Звуки Му».

– Так сделай о них отдельные выпуски своей программы «Аэростат» на «Радио России»?

– Нет, поскольку речь не о той музыке, которую я хочу играть. Я сделал одну передачу про нашу музыку, и мне было тошно. Но фильмы такие и программы тем не менее нужны. Только без авторских оценок. Просто содержательные рассказы, чтобы успокоить легенду. Вот Джон Ли Хукер, а вот Майк, и пусть они стоят рядом на полочках. Стыдно, что государство этим до сих пор не озабочено. А ведь постепенно пропадают, рассыпаются, раскрадываются те же фонды Гостелерадио, и их надо спасать.

– После приснопамятной встречи с президентской администрацией, когда ты позвал ряд рок-музыкантов обсуждать насущные темы, тебе довелось еще хоть раз пообщаться с кем-то из высокопоставленных чиновников?

– Да. Мы с Сурковым встречались несколько раз, но говорили уже абсолютно о другом, о Мэн-цзы, о чем-то еще. То есть на те темы, на которые не каждый день встретишь собеседника.

2007 год

– Совсем недавно отмечал 50-летие Юрий Шевчук. Для широкой аудитории вы равновесные представители одного поколения, питерские легенды русского рока, однако с юбилеем ты его не поздравлял?

– У меня нет его телефона. Мы никогда не были особо близки. Видел его вне сцены, возможно, три-четыре раза в жизни. Уважаю право Шевчука на собственную точку зрения, но мы занимаемся разными вещами. Я рад, что он существует, но это не повод общаться.

– Шевчук твердо уверен в том, что он русский рок «никому за тридцать сребреников не продал». А ты?

– Не думаю, что кто-то готов платить… В России за последние полвека действительно появилась музыка, исполняющаяся под аккомпанемент электрогитар и барабанов, но я бы не сравнил ее с той музыкой, что аналогичным образом исполняется в Англии, Америке или во Франции. Наш рок получился не совсем таким, каким я хотел его видеть. Когда-то я думал, что в России появятся группы, сравнимые с «Битлз», с Джимми Хендриксом… Я говорю о похожем эмоциональном заряде и качестве музыки. С блестящей рок-музыкой у нас, в России, не очень сложилось. Раймонд Паулс в этом смысле может дать солидную фору всем нашим так называемым исполнителям рока. Не скажу, что являюсь большим поклонником Паулса, но технически у него мелодии красивые.

– В «Аэростате», посвященном ушедшему Илье Кормильцеву, ты назвал его «лучшим поэтом русского рока» и сказал еще массу проникновенных слов. Это мемориальная речь на смерть друга или на сто процентов истинные твои мысли?

– Нет, это не мемориальная речь. Илья на самом деле писал невероятные вещи. В лучшую пору их сотрудничества со Славкой Бутусовым они так действовали друг на друга, что получались гениальные песни. Я этот «Аэростат» записал только потому, что заметил: когда после концертов мы сидим с группой в моем номере, что-то играем, в основном «Сказки братьев Гримм» Петра Мамонова (это дзенский альбом абсолютно), у меня иногда возникает настроение послушать Высоцкого или «Наутилус Помпилиус». Я его слушаю и понимаю, что невероятной красоты и цельности, хотя и мрачности, иногда чудовищной мрачности у этой группы композиции. Среди песен «Наутилуса» есть 15–20 таких, где я замечаю то, что и мне присуще, что и в моей душе есть. Илья со Славкой очень точно отразили определенный взгляд на жизнь. Преклоняюсь перед тем, что они сделали. А месяц назад я понял, что должен записать про них передачу.

– В феврале следующего года исполнится 20 лет со дня гибели Александра Башлачева. В 1988-м ты в масштабном поминальном концерте в «Лужниках», посвященном ему, не участвовал, и многие тебя тогда за это укоряли. Предполагаю, особенно при твоем отношении ко времени и датам, что и сейчас, если затеют некий подобный проект, ты вряд ли на него подпишешься.

– Я Сашку любил тогда и продолжаю любить сейчас вне зависимости от его творчества. Я не оцениваю сделанное Башлачевым. Это – не мое, это – другое. Могу лишь снять перед этим шляпу. Что касается мемориалов, то если бы наши так называемые рокеры меньше отмечали дни смерти и больше – дни рождения, думаю, было бы лучше.

– Как ты воспринял сообщение о смерти Ельцина?

– Отнесся к этому факту по-христиански. Он много чего сделал. Когда Ельцин находился у власти, мне не все нравилось. Но он ведь в последние годы от власти отошел. «Аквариума», к слову, едва ли не впрямую коснулось известие о смерти Ельцина. В день траура у нас был запланирован концерт в Саратове, который до последнего момента находился под угрозой отмены. Выступление все-таки состоялось. Мы договорились о минуте молчания во время концерта.

2008 год (зима)

– Опять пошли усиленные разговоры о возрождении питерского рок-клуба, причем теми же людьми, что когда-то и рулили в этой организации…

– Желаю им счастья. Думаю, чтобы новый рок-клуб удался, ФСБ должна принять в нем самое деятельное участие.

– Одно время казалось, что ты почти перебрался в Москву, но сейчас опять все твои поездки начинаются и заканчиваются в родном Петербурге?

– В Питере я провожу пять дней, от силы неделю в месяц, остальное время где-то мотаюсь. В Москве сейчас играем реже, чем прежде. Просто раньше мы часто останавливались на Остоженке, в квартире сестры моей жены, но теперь ее оттуда выселили или, проще говоря, выкинули. Дом пошел на продажу. Я пытался как-то за нее заступиться, но поделать ничего не смог.

– Даже при твоем знакомстве с первыми лицами страны, «выросшими на твоих песнях»?

– Я все-таки немножко меньше, чем московские властители, у которых имелись, полагаю, свои виды на тот дом.

– Что произошло и происходит сейчас в России со свободой?

– Попытаюсь ответить политически корректно. Каждая страна имеет ту степень свободы, которую хочет. Возможно, она не способна справиться с большей степенью свободы.

2008 (осень)

– Сейчас по всей Москве развешана реклама с портретами российских рок-лидеров, каждый из которых олицетворяет какое-то глобальное понятие: «вера», «слово», «свобода»… Ты отвечаешь за «свет». Верная ассоциация?

– Мне это изначально казалось глупостью. Надуманно там все, конечно.

– Однако без твоего согласия вряд ли бы твой образ в этой «глупости» использовали?

– Руководители «Нашего радио» просто попросили меня откликнуться на эту рекламную кампанию. Я согласился, поскольку хорошо отношусь к этой радиостанции, играющей музыку определенного рода. По крайней мере там можно услышать что-то некоммерческое – того же раннего Майка. Какое еще радио это сыграет? Другое дело, что современные тамошние артисты мне кажутся не столь интересными, но это моя личная точка зрения, и никому ее навязывать, естественно, не буду.

– А как тебе сделали предложение? Просто попросили согласия использовать твой портрет на билбордах или прислали на выбор список слов?

– Слова они сами расставляли. Мне все равно. Это же просто реклама.

– Но с претензией на иронично-философскую градацию нашего рок-пантеона.

– Ершисто скажу, что до пантеона нам еще далековато. Потому что мы не являемся ни богами, ни полубогами. Нам бы еще научиться что-нибудь делать хорошо. Качество нашей музыки по-прежнему уступает мировому. Значительно уступает.

– Тем не менее ты наречен «светом». И в какой степени ты – «свет»?

– Считаю, что света во мне не больше, чем в Шевчуке или Шнуре.

– Но «родного» (так написано под портретом Шевчука) и «свободы» (это у Шнура) в тебе меньше?

– Хорошо, согласен. Если бы рядом со мной написали «родное», сам бы усомнился. Я веду стопроцентно русскую жизнь, но очень многое в ней мне представляется сомнительным. Мне удобнее находиться всегда чуть-чуть в стороне.

– Игги Поп в известном интервью журналу Rolling Stone сказал, что в принципе никого из русских рок-музыкантов не знает, помнит только одного парня, приехавшего во время перестройки из России на Запад и захотевшего стать здесь вторым Дэвидом Боуи…

– Хорошо помню то интервью. Рад, что Игги острит по моему поводу. Но мне он говорил, что ему нравились определенные вещи, которые я тогда делал. Впрочем, и Игги, и сам Боуи в разговорах предупреждали меня об опасности потерять русскость, стать американцем. Однако, как показала жизнь, самоидентификацию я, по счастью, не потерял.

2009 год

– Юрий Шевчук проводит с «ДДТ» гражданско-благотворительные акции – находится, в сущности, в оппозиции действующей власти. Можно ли ждать подобного от сегодняшнего «Аквариума»?

– Я буду жестким. Если все мы так или иначе христиане, напомню слова апостола Павла: власть дана от Бога, и каждый народ имеет ровно ту власть, которую он заслужил. Юрку я очень люблю и уважаю, и абсолютно не хочу критиковать его деятельность. Но у меня всегда возникает вопрос: «Дорогой, какую альтернативу ты хочешь предложить?». Я альтернативы не вижу. Считать, что Россия стала цивилизованной и у нас может быть, скажем, полноценный парламент, не могу. Не готов верить в фантастику. Нам до цивилизованности еще очень далеко, если мы вообще захотим цивилизоваться. Я вот вчера шел по улице и думал, как все сейчас похоже на то, что было в 1960–1970-е годы. Разница лишь в том, что любой человек, если захочет, может уехать. Можно купить что угодно. Если захотеть, можно заработать деньги. Так что все в наших руках.

– Ты попадал в ситуации панического страха, когда не понимал, что делать дальше, и чувствовал, что вот-вот не выдержишь? Предположим, после фестиваля «Тбилиси-80», когда тебя изгнали и из университета, и из квартиры жены?

– Было грустно и обидно, что люди пошли на такое. Конкретно имею в виду Гайоза Канделаки, приславшего на меня в Питер донос такого содержания, за который при Сталине расстреливали. Потом он же мне в лицо говорил, что это была шутка. Недопонимание. Человек написал, что Гребенщиков и группа «Аквариум» раскидывали со сцены листовки антисоветского содержания, прекрасно осознавая, что ничего подобного тогда в Тбилисской филармонии сделать было невозможно… Но в отчаяние я не впадал. А когда понял, что таким образом меня спасли от серьезного восприятия происходившего вокруг цирка, что я сложил с себя мантию советского инженера, семейного человека и т. п., что теперь я – бомж, работающий в охране, то осознал: у меня ничего не отняли. Мне подарили жизнь и свободу. Отныне я могу делать что угодно и оставаться самим собой.

2010 год

– Доводилось тебе когда-нибудь сталкиваться с тем, что называется вероломством?

– Помню, после тбилисского фестиваля 1980 года меня исключали в институте из комсомола, по тем временам это было серьезным наказанием. Я шел на заседание и на улице встречал своих институтских коллег, которые прятали лица. Они предпочли не присутствовать на том собрании, чтобы не голосовать против меня. Можно, наверное, было остановить кого-то из них и спросить: «Что же ты делаешь? Ведь, если вы все придете на собрание и проголосуете за меня, возможно, меня и не выгонят!». Но это было бы с моей стороны хамством, вероломством. Если люди предпочли не ввязываться в заведомо проигрышную борьбу, это их выбор, их право. Они меня не спасут, но могут испортить жизнь себе.

– Твоя собственная сегодняшняя жизненная позиция чем-то напоминает их позицию в тот момент?

– Не вижу связи. То, что я могу делать, я делаю, чего не могу – не делаю. Вообще, я живу в России, которая не очень сильно изменилась за последнюю тысячу лет. Поэтому зачем ломаться и говорить: какой сейчас ужас… Сейчас замечательный период. Он лучше, чем сталинский период, чем период первых русских революций. За последние сто лет у нас сейчас, наверное, самый свободный отрезок истории. И судя по тому, что я читаю в «коррумпированных» газетах, есть люди, которые пытаются что-то сделать лучше. Скажем, при Черненко никто не пытался ничего сделать лучше. Хотя, безусловно, жилось тогда спокойнее. Но за свободу нужно отвечать. Впрочем, большая часть нашего народа, процентов восемьдесят, по-моему, и не интересуется понятием «свобода». Она им не нужна. Мы живем в удивительной стране, где существуют разные подходы к тому, как ею управлять. Они все несовершенны. Но плюсов у этой страны больше, чем минусов, в отличие, скажем, от многих стран Африки.

– Как для тебя связаны Церковь и государство?

– Церковь и государство существуют в разных вселенных и не могут быть связаны друг с другом. В России с этим вопросом, правда, никогда не было хорошо. С того момента, как Нил Сорский настаивал на том, что монастыри должны заниматься молитвами и не иметь земли, а люди, которым это было невыгодно, спешно обратились к Иосифу Волоцкому, который внедрил совсем иную доктрину. Это был конец. С тех пор религия оказалась связанной с государством, что, с моей точки зрения, прямо противоречит Евангелию.

2011 год

– Российские «нулевые» нынешнего века нередко характеризуют некрасовской строкой «Бывали хуже времена, но не было подлей». Верная оценка?

– Каждому поколению хочется жить в самое плохое время, чтобы этим гордиться. Должен таких людей разочаровать: в России лучше никогда не было. И хуже – тоже. Россия не меняется. Меняются только имена и названия. Суть остается одной и той же. Прекрасный народ, прекрасная земля, и очень плохо с управлением, с цивилизованностью. История России началась с того, что послали за правителями-варягами, ибо сами собой мы управлять не можем. Ну, так и что изменилось с тех пор? Ни-че-го. Мы по-прежнему сами собой править не можем. Благодаря людям, получающим в России власть, здесь всегда происходят странные, абсурдные, парадоксальные, а порой чудовищные вещи. Таково свойство этой страны, от которого никуда не деться. Так будет всегда.

2012 год

– В лирике Маяковского есть строки: «Я хочу быть понят моей страной, / А не буду понят – что ж, / По родной стране пройду стороной, / Как проходит косой дождь». А ты понят «своей страной»?

– Открой Писание, там сказано «пойдете в мир, и мир вас не примет». Пытаться быть понятым – значит, искажать то, что хочешь сказать. Либо ты говоришь легко, либо подбираешь слова, дабы тебя «правильно» поняли. Желающие тебя понять, – всегда поймут. «Аквариуму» повезло. Все 40 лет, что мы существуем, нас понимают и любят.

2014 год

– Перед выходом альбома «Соль» в интернете появилось твое высказывание: «Хотелось песен веселых, а получились совсем другие: очень совместимые по тональности с поразительно странным временем, в котором мы живем».

– Я говорил, что есть определенный настрой в теперешнем русском обществе, которое, в общем-то, разделилось, и многие с неприязнью относятся друг к другу.

– А раньше такого разве не было?

– Нет. Или было не в такой степени. Но ты прав совершенно, потому что внутренний конфликт, насколько я знаю историю, вообще присущ России. Никогда не будет золотого времени, когда мы не будем ссориться друг с другом. Впрочем, если так было и есть, это утешает. Значит, хуже не стало.

– В одном из наших разговоров, лет восемь назад, ты сказал: «Если нет внутреннего покоя, то ничего не создать»…

– В душе каждого человека есть покой. Не все до него докапываются. Это как родник. Он есть. И вода в нем абсолютно чистая, и свет в нем абсолютно не вечерний. Я не ухожу от твоего вопроса, просто пытаюсь объяснить мою позицию. А как пишутся песни, я по-прежнему не знаю. Но давно замечаю, что они отражают происходящее вокруг, даже если я сам не согласен с этим. Да, я могу писать песни, с которыми сам не согласен.

2016 год

– Продолжается серия уличных выступлений «Аквариума». Это такая игра в менестрелей или тестирование народа на степень его раскрепощенности?

– Ни то ни другое. Мы делаем это для удовольствия, не предполагая какой-то выгоды. Нам не нужно кого-то «тестировать» или «играть в менестрелей». Просто мне всегда хотелось поиграть на улице или в метро, и в какой-то момент это стало возможным. Мы попробовали, нам понравилось, и мы продолжаем. Пока ни разу не было проблем – ни с народом, ни с местными властями.

– Как поступишь, если люди начнут бросать монеты и купюры в гитарный футляр?

– Они и бросают. Деньги идут в общий котел. У группы в дороге всегда много расходов.

– Череда смертей великих музыкантов в этом году началась с ухода Дэвида Боуи. На тебя это как-то повлияло?

– Смерть – естественное завершение жизни. Рвать волосы и посыпать голову пеплом по этому поводу – театральная патетика. Музыка Боуи со мной всегда, а лично с ним мы очень давно не общались. Однако в свое время он мне немало помог и делом, и советами, а я, чем дальше, тем больше, понимаю, какой он был великий музыкант и удивительный человек. Однажды в 1988 году он мне подробно и очень точно предсказал, какие неприятности будут у западной цивилизации происходить с исламским миром, а тогда об этом никто и не думал.

2018 год

– В свое время Михаил Козаков признался, что сотрудничал с КГБ. Сейчас в Литве подозревают в том же Донатаса Баниониса. Представь, что тебе документально подтвердят нечто подобное о твоих коллегах по Ленинградскому рок-клубу?

– Никакая информация из архивов КГБ мое мнение о них не изменит. Если человек оказался слаб и сделал что-то не то, он не стал от этого хуже.

– А если его «слабость» всерьез повлияла на чью-то судьбу?

– Круговорот человеческих судеб от нас зависит очень мало. Но расскажу тебе такую вещь. Где-то в начале 1983 года, прекрасная женщина, директор Дома Художественной Самодеятельности, Анна Александровна Иванова, под начальством которой жил Ленинградский рок-клуб, с печальной улыбкой попросила меня пройти в комнату, где сидел товарищ в штатском. И он стал задавать мне разные вопросы. Основное условие их «игры» было такое: вы с нами разговариваете, но дабы не испортить свою же судьбу, молчите в тряпочку об этом общении. И на этом держалась вся их магия. Они всегда рассчитывают на заговор молчания и так держат каждого на поводке.

Я поступал по-своему. Запасался десятком двухкопеечных монет и обзванивал друзей, предупреждая: со мной только что провели беседу. Вы, судя по всему, следующие в очереди. Так что ты прячь свою траву, а ты выгони такую-то бабу и больше никогда к себе домой не пускай. Не стану конкретно называть, кому звонил, но это всем известные имена. Я считал своим долгом предупредить тех, кому грозила опасность. А дома меня ждали еще человек десять, которые рассчитывали услышать детали встречи.

– В России, к слову, много споров о том, надо ли вообще открывать спецархивы?

– Какие могут быть споры? Все архивы нужно открывать, без ориентации на «срок давности». Это же еще в Писании сказано. Россия считается христианской страной, но хоть бы кто-нибудь здесь вспомнил об этом: «Нет ничего тайного, что не стало бы явным». Под этим лозунгом должны выставляться все архивы.

– Ты обращаешь внимание на популярные сегодня рэп-баттлы?

– Когда я был маленьким и гулял во дворе на улице Алтайской, там в детской беседке периодически отдыхали сильно выпившие граждане. И свою порцию баттлов я получил, внимательно слушая их разговоры. Думаю, ничего нового в этой области уже не узнаю. Хотя я очень хорошо отношусь, скажем, к Оксимирону. Он, без сомнения, талантливый человек. Но суть любого баттла – разговор двух людей по принципу: дурак – сам дурак. Только делается это развернуто, с применением большого количества эпитетов. А мне это слушать неинтересно.

– Гарик Сукачев считает, что рэп смел рок-музыку, и сам он уже если не нафталин, то герой минувших дней.

– Как я сочувствую Гарику. Химически тяжело считать себя нафталином.

– Что тебе сейчас реально надоело?

– Моя лень и пьянство. А еще – чудовищная косность, агрессивность и безвкусица многих моих сограждан. Надоел восторг, с которым люди кидаются в океан ничего-не-думания. Такое сладкое желание отказаться от малейших попыток сообразить, что же на самом деле происходит. Говорят, что Бернард Шоу однажды сказал: «Два процента людей думают, три процента людей думают, что они думают, а 95 процентов лучше умрут, чем будут думать». Вот это меня достает.

Константин Кинчев

Между отчаянным, фатальным, озлобленно-скоморошеским альбомом «Алисы» – «Черная метка», изданным в 1994-м, после самоубийства гитариста группы Игоря «Чумы» Чумычкина, и следующим большим высказыванием – альбомом «Дурень» (акустический «Jazz» оставим в стороне), минуло три года. В этот период Костя Кинчев пережил серьезную внутреннюю трансформацию, углубился в православие, и лично для меня стал не то чтобы другим, но иным человеком, к общению с которым надо было привыкнуть заново. Его харизматичность и талант поэта-фронтмена не потускнели, но того Кости, к которому я в первой половине «девяностых» иногда заходил поговорить в обычную московскую квартиру на улице Народного Ополчения, уже не было. С этого поворотного 1997-го я и полистаю «календарь».

1997 год

– Когда-то давно ты сказал мне, что Чумычкина пока не заменит никто, ибо так просто подобные вещи не происходят. Теперь вас снова пятеро, а на последней пресс-конференции ты заявил, что вы отдали ему свою дань. Это о чем?

– Мы сделали трехлетнюю паузу и работали вчетвером. Я посчитал, что этим мы выполнили перед Игоряном все, что должны были выполнить. Я включаю сюда весь период с альбома «Черная метка», который, если уж говорить по-честному, записывался именно в том состоянии, из которого Игорян не сумел выйти. И в таком же состоянии прошел весь тур после его гибели. Потом я слез с наркотиков.

– Такой период был у всей группы или только у вас двоих?

– Только у нас.

– Но тебе удалось избежать трагических последствий.

– Ну, это специфика человеческой психики.

– А совсем недавно умер Толя Крупнов.

– Печально. Я Толяна до последнего убеждал, что алкоголь гораздо лучше. Он как-то очень быстро пришел к наркотикам и быстро с их «помощью» ушел… Последнее время мы жили с ним рядом, и каждый раз при встрече я подсаживал его «на пробочку». То есть возвращал к бухлу, к проверенному, нормальному состоянию. Я не говорю, что бухать – хорошо, но это меньшее из зол.

– И сколько ты сейчас выпиваешь?

– Сейчас вообще не пью – пост.

– Ты соблюдаешь пост полностью?

– Курю вот только.

– А в остальном выдерживаешь?

– Это уж по силам. По еде выдерживаю, по «киру», сексу – не получается.

– Не выдерживаешь по сексу, это ты о жене говоришь?

– Конечно, в это время и с женой не нужно иметь таких отношений. А так-то я давно живу моногамно, с 89-го года.

– «Дурень» получился таким, как ты задумал?

– Считаю, это наш самый зрелый и сильный альбом со времен «Шабаша» – по глубине, по тому, что я в него вкладываю. Это попытка покаяния. У музыкантов профессия публичная, и живем мы в миру. Так что все во грехе. Главный грех – гордыня, эгоцентризм.

– Но у поэтов подобные черты, по-моему, никуда не исчезнут, да и вряд ли должны исчезать?

– Так для того и существуют таинство исповеди, покаяние и причастие Святых Тайн. Другое дело, что мало кто к этому идет. Потому что врата ада широки, доступны и еще зазывал полно на каждом углу.

– Что-то ты эпическим языком заговорил…

– А каким еще говорить об этом? Циничные ухмылки, ернические интонации здесь не к месту. Это в светских трепах все охаивается с этаким еврейским юморком. Мне это неинтересно, поэтому я избегаю подобных общений. Только употребив грамм 200–300, могу светски потрепаться. И то стараюсь говорить о том, что близко моему сердцу.

– Скандалом такое общение не закончится?

– Да боже упаси! Я ж, когда пьяный – очень добрый. Это нормальная русская черта.

– Если «Дурня» ты называешь «попыткой покаяния», то чем же были предыдущие альбомы – накоплением грехов?

– Нет. Я не пишу на потребу и в каждом альбоме присутствует попытка исповеди перед теми, кто будет их слушать, перед такими же, как я, людьми, созданными по образу и подобию. Просто раньше все происходило более стихийно, а в «Дурне» – осмысленно.

– Недавно Дима Ревякин сказал мне, что раньше Кинчев был фашистом, но «его беда в том, что сам он этого не понял и поэтому позднее потерялся».

– Это не беда, а как раз мое достоинство. От стихийного, языческого шаманизма я пришел к истинной, непоколебимой, сильной, непорочной вере. Я прошел тот же путь, что прошла ранее моя Родина, моя Россия. Я, как говорят мне наставники, стою на обочине и не дерзаю идти прямым путем, поскольку я человек публичный. Но стою я на обочине правильной дороги и с нее меня никто не свернет.

Беда Ревякина в том, что он абсолютно запутанный человек. Запутанный своим сознанием и очень ведущийся на мнения других людей, а это зачастую бесы. Тем более, что он не крещен. Без опоры, без силы духа невозможно обрести истину. Для этого нужно много работать и смирять свою гордыню. А у Ревякина сейчас принцип: я – Бог, что, в общем-то, конечно, присутствовало в раннем Кинчеве.

– Он при этом произнес свое определение фашизма, ты можешь сделать то же самое?

– Вот принцип «я – Бог!» и есть фашизм. Остальные боги умерли… У Ницше все написано. Ярчайший апологет фашизма, при этом, с литературной точки зрения, очень талантливый. Тем и опасен. Яркостью слова он уводил в такие дебри… проповедник антихристианства, сатанизм чистой воды.

– Значит, Ревякин ошибается, выслушивая чужие мнения, но сам ты при этом подчеркиваешь, что следуешь словам своих наставников. Тогда кто они?

– Духовные отцы церкви, куда я хожу и причащаюсь.

– А мирских наставников у тебя нет?

– Да боже упаси! Это блудники и запутчики.

– Кто же наставляет тебя в церкви?

– Отец Александр, питерский диакон в храме на Конюшенной, где отпевали Пушкина.

– А вот Цветаева как-то написала в письме Рильке, что священник – это преграда между ней и Господом.

– Ну Цветаева как кончила-то? Это гордыня. Она замечательная поэтесса, но запутанный на земле человек. Церковь – это могучее воинство, белая рать. Я – рядовой боец этого воинства, стоящий на обочине и не дерзающий идти по правильной дороге, абсолютно четко понимаю, что для меня существует устав. Устав – это Символ веры, который читает каждый вновь посвященный при таинстве крещения. Этот устав непоколебим. И законы Церкви не мне обсуждать. Их надо пытаться исполнять, по мере своих сил. Вот моя задача. На большее я не дерзаю. Чем отличаемся мы, православные, от католиков, от протестантов? Мы – рабы Божьи, католики – слуги, а протестанты – чуть ли не братья.

– Ты где такое вычитал? Или сам решил?

– Жизнь так расставляет. А литературу светскую я не читаю.

– Что ты называешь светской литературой? Все, что не канонизировано церковью?

– Да, остальное – запутка. Мне это неинтересно. Не хочу затуманивать свое сознание. Я прошел через всю эту бердяевщину и прочее.

– Ты так в себе не уверен?

– Не уверен в себе? Как я могу быть уверенным в себе без бога?! Если так произойдет, значит надо мной довлеет дьявол, говорящий: «Ты сам во всем разберешься». Из светской литературы я сейчас читаю, пожалуй, только «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя и сочинения Пушкина.

– Ты боишься смерти?

– Я начинаю боятся смерти, как только отхожу от храма. После причастия я не боюсь ее абсолютно. Причащался я в прошлое воскресенье.

– Случались в твоей жизни ситуации, когда она была довольно близка?

– Бывали. Это сопряжено с наркотиками. Тогда было страшно.

– Ты подсел на наркотики от ребячества, «из интереса», или причина глубже?

– Сейчас вышел фильм «На игле». Там все очень по-честному показано. Мне он близок, поскольку в герое я узнаю себя того периода. Я укололся первый раз в 76-м году, закончив школу. Потом случались времена отхода и возврата к наркотикам. А дальше начались смерти… Когда торчишь на наркотиках, дьявол полновластно овладевает тобой. Он шепчет: «Ты самый крутой! Все вокруг козлы, они не понимают тебя. Но ты-то – талантище, гений! Давай, вмажься, и все будет ништяк!». Эгоцентризм чудовищный. Как меня жена терпела несколько лет в этом состоянии?

– Саша тоже религиозный человек?

– Конечно. Она крещеная, причащается, ходит в храм.

– Что ты делаешь как глава семьи?

– Определяю семейную стратегию.

– Это как?

– Приобщаю детей к закону, т. е. не посещение храма, а жизнь в храме. Старшая, Маша, ей сейчас 10 лет, поет в церковном хоре. Младшей, Ире, только пять, и регент говорит, что пока она мала. Но с 7 лет тоже будет петь. А Женьку, ему 9, я реже вижу. Он ведь в Питере живет. Но когда мы встречаемся, то вместе ходим причащаться.

– Как-то тележурналист Любимов намеревался пригласить тебя с Женей Белоусовым в свое ток-шоу «Один на один». Дискуссия не состоялась. Услышанная мной версия звучала так: «Кинчев сказал, что с Белоусовым ему говорить не о чем, пусть хотя бы Газманова позовут».

– Кобзона. И то я говорил в юмористической форме. Мне и с Кобзоном не о чем говорить. Мне вообще не ясен смысл моего участия в этой передаче. Так что вряд ли меня увидят в ней в ближайшее время.

– А если бы тебе ответили, что будет Кобзон?

– А мне так и сказали. Но я уехал в тур.

– Ты пересекался когда-нибудь с Кобзоном?

– Нет. У меня пока, тьфу-тьфу, все нормально. С ним, я так понимаю, нужно пересекаться в экстремальных ситуациях, когда требуется место на кладбище или еще что-нибудь…

– А если предположить, что вы встретились и он бы сказал: «Константин, вот вы спели такую фразу в одной из песен…». Что бы ты ответил?

– Да пропел.

– А он бы назвал тебя негодяем…

– Он так бы не сказал. Потому что, если бы он прочитал эту фразу, то ничего бы оскорбительного для себя не нашел.

– Поскольку не знает, кто такой Сид Вишез, и в любом случае вряд ли хотел бы на него походить?

– Нет, просто фраза же как звучит – «где каждый в душе Сид Вишез, а на деле Иосиф Кобзон». А дело Иосифа Кобзона живет и побеждает. Всем бы на деле быть такими, как Кобзон, ездить в полугодичные туры и возить за собой по 300 человек. Это супер!

– С Юрием Шевчуком сейчас находишь темы для общения?

– Да, с удовольствием разговариваю с ним о вере. Он – православный человек.

– А о чем ты разговариваешь с не православными?

– Знаешь, я сейчас подумал и понял, что с не православными людьми не общаюсь.

– Но это религиозный фанатизм?

– Называй как угодно, милый друг, но говорю как на духу – с не православными не общаюсь.

Так сложилось, что в следующее десятилетие, особенно после выхода в 2000-м «алисовского» альбома «Солнцеворот», мы с Кинчевым пересекались редко и общались скупо. Не потому, что я – не православный, а в силу «эстетических разногласий», как говорил писатель-диссидент Андрей Синявский. Но, как водится, прошло время и в 2008-м мы вновь встретились у Кости дома, теперь уже на Бульварном кольце Москвы. С этого момента наше общение продолжилось.

2008 год

– В последние годы ты весьма конкретно обозначал свое расхождение с либеральными ценностями, с тем, что «приходит с Запада». А в середине 80-х в песне «Меломан», перечислял массу имен, формировавших твои эстетические и духовные взгляды. Ни православных, ни просто славян в том перечне не было. У тебя и сейчас в комнате портреты Джима Моррисона, Оззи Осборна. Наверное, нелегко жить, когда собран из одних ценностей, а исповедуешь другие?

– Ты ошибаешься. Я собран из наших исконных ценностей, поскольку здесь родился и к этой земле приучен с детства. Так меня, во всяком случае, бабушка воспитывала. А что касается музыки, то она интернациональна. Да, музыку я как любил английскую, так и люблю. Сейчас, правда, больше нравится немецкая. Говоря о ценностях, ты, на мой взгляд, путаешь свободу с волей. Русское стремление к воле – оно безудержное, и поэтому нет другой нации в мире, которая бы так наплевательски относилась к законам и всячески их попирала. Это у нас в крови. Движет всеми поступками полная, безграничная воля, приводящая к чудовищным последствиям, которых с лихвой хватили наши отцы и деды. На нашей почве либерализм воспринимается как полная вседозволенность. Главный аргумент – пистолет. 90-е годы это наглядно показали. У меня в районе перестрелки случались каждую неделю. Либеральные ценности рождают фашизм – убежден в этом на все сто. Потому что, когда нет внутренней работы, идеологии, сопряжения с собственной землей, тогда возникает в сознании полный пофигизм. Молодые и дерзкие принимают его и начинают искать внешнего врага.

Вот таков взгляд «старого придурка, который уже сошел с ума на своем православии и славянофильстве», как порой пишут обо мне в интернете, да и в прессе тоже. На самом деле главное мое стремление – стать достойным. Разбрасываясь, и доверяя собственному «я», достойным не становишься. Наоборот, разрушаешь себя. Поэтому, прибегая к силе тысячелетней, стараюсь держаться канона. Это колоссальнейшая работа.

– У меня сохраняется ощущение, что ты словно доверился чьей-то воле, за которой следуешь, считая это благом. Но в глубине твоей души до сих пор живет прежний Костя Кинчев, которого иногда можно узнать на сцене…

– Во мне уживаются сценический Кинчев и бытовой. Я не умею надевать маски, каждое мое проявление – часть меня. А что касается «кому-то доверился»… Так это не доверие, а вера. Вера – это присяга. Присягнул раз – будь верен. У меня есть духовник в храме, куда я хожу. Мне достаточно. Есть, конечно, приятели среди священников, не могу сказать, что друзья. С кем-то из них я соглашаюсь, с кем-то спорю, кого-то признаю, кого-то нет. Я не идеализирую церковный мир, там тоже живые люди – со своими слабостями, плюсами и минусами.

Возвращаясь к разговору о просвещенной Европе, тем более об Америке, скажу, что там очень много лицемерия и фальши. И поэтому все честные люди там противостоят системе. Противостоят, на мой взгляд, очень карикатурно, но искренне. Колоссальное количество противоборцев можно найти в лагере сатанистов, в их музыке. И какое счастье, что я родился в России. Потому что если бы я родился в Америке, то тоже был бы непримиримым борцом с теми ценностями.

– И сатанистом?

– Наверное, да.

– Основатель «Алисы» и ее первый фронтмен Святослав Задерий в своей книжке «Дети равноденствия»…

– Я ее не читал.

– …вспоминает, как вы с ним и Башлачевым однажды в 80-х шли по Арбату в масках чертей. Вернее, они вдвоем были в этих масках, а ты дополнял их шествие – в общем, тоже недалеко от чертей ушел…

– Я и сейчас от черта недалеко ушел. Другое дело, что теперь я знаю: черт всегда за спиной. А тогда не знал. Дашь слабину, он сразу на твою ахиллесову пяту и наступит.

– Давным-давно Нина Барановская написала книгу о тебе. Сейчас возможно представить подобное издание? И насколько бы оно отличалось от той биографии?

– Нет у меня ответа. Это же не я писал. Я бы по собственной инициативе за книгу о себе точно не взялся. Хотя меня тут как-то ошарашили гонораром. Сказали: напиши книгу – и мы тебе дадим 150 тысяч долларов. Я подумал: сумма нормальная – и даже написал двадцать страниц. Потом выяснилось, что кто-то что-то перепутал и цена совершенно другая. И я это дело забросил. Повторю писательский опыт, только если сумму предложат не ниже той, которую я озвучил.

– А что будет с этими двадцатью страницами?

– Да ничего. В топку.

2009 год

– Отчего, Костя, мне кажется, что появившиеся двадцать лет назад песни «Стерх» или «Осеннее солнце» написаны человеком свободным, не имеющим духовных вериг или чего-то подобного? А родившуюся десятилетием позже песню «Небо славян» сочинил человек, свободный уже не в полной мере?

– Это тебе кажется…

– А ты объясни мне, дураку, почему?

– Ну, какой же ты дурак, дурак – это я… Сложно объяснить, если ты чувствуешь иначе. В чем несвобода человека, поющего о своем небе? Будь я евреем или татарином, пел бы о небе евреев или татар.

– В «Стерхе» я слышал голос человека, мыслящего самостоятельно, а в «Небе славян» ограниченного этносом. Бескрайнее, общее небо делишь на «сектора»?

– Наверное, некоторой части аудитории, не попадающей под определение «славяне», обидно, что ее не включили в эту песню. Но это же моя песня! Я захотел написать так. Другие пусть послушают, например, нашу «Звезду по имени Рок», где есть строчки: «Помнить – небо одно на всех, а с небом ты не один».

– «Шестой лесничий» – альбом в некотором смысле мартирологический. В нем несколько посвящений твоим рано «сгоревшим» друзьям, в частности, Башлачеву…

– Да, песня «Солнце за нас» являлась еще одной безуспешной попыткой предостережения. Всегда же хочется песней достучаться до сердца и что-то в судьбе конкретного человека изменить. Но не послушал меня СашБаш. Все равно поступил по-своему. Хотя я призывал его выходить из депрессии и не идти на поводу у тех, о ком Саня писал: «А он сосал из меня жизнь глазами-слизняками…».

– А ты сам в тот период в каком состоянии пребывал?

– В абсолютно определенном. Я находился под следствием после конфликта с милицией на концерте в «Юбилейном» в ноябре 1987-го и почти не сомневался, что меня посадят лет на пять. Поэтому мне необходимо было успеть закончить этот альбом.

– За минувшие двадцать лет ты потерял нескольких близких людей: СашБаш, Чума, Крупнов, Рикошет… При этом сам прошел непростую личностную эволюцию и сумел удержать равновесие. Как ты думаешь, удалось тебе собственным примером вытащить кого-то из душевного тупика?

– Анализируя подобным образом свою жизнь, в основном ставишь себе минусы. А уж есть ли в ней плюсы – рассудит Господь. Надеюсь, что все-таки есть. Этой надеждой и живу.

2017 год

– Возможно ли сегодня отметить 25-летие проекта «Все это рок-н-ролл»?

– Думаю, вряд ли. У меня была робкая попытка сделать акцию «Рок-н-ролл – это мы!», но дальше совместной записи трека с известными коллегами-музыкантами дело не пошло. Каждый уже живет своей жизнью, идет своей дорогой.

– Какова твоя?

– Я остался в фазе шута. Не воин, не инок, а шут. И такая позиция меня устраивает. Хотя во мне есть чуточка воина и инока, но доминанта – шутовская. Если говорить о моих авторитетах, их трое: Паисий Святогорец, Кит Ричардс и Вася Бриллиант. Вот, собственно, и все. Три судьбы, которые меня потрясли.

– В прошлом году у тебя случился инфаркт. Ты испугался, принял это, как данность или что-то третье?

– Миш, если я скажу, что не чуточки не испугался, это прозвучит, гм… нескромно. Было больно. И хотелось, чтобы это боль ушла куда-нибудь. А в душе был покой, у меня во всяком случае.

Юрий Шевчук

В начале тысячелетия лидер «ДДТ» непроизвольно обрел реноме «старшего по русскому року». На эту тему одни по-доброму шутили, другие высказывались саркастично. А уж когда в 2002-м, в альбоме «Единочество. Часть I» появилась песня «Мама, это рок-н-ролл», припев которой Шевчук завершал утверждением – «Рок – это я!», резонанс усилился. Появилась даже фраза: «Шевчук – это Кобзон нашего рок-н-ролла». Я поинтересовался у Юры, слышал ли он ее. Оказалось – да.

2002 год

– И как ты такое сравнение воспринимаешь?

– Много подобного говорят. Ну что ответить? Вроде не похож. Кобзон служит, он рядом с властью, среди сильных мира сего. Раньше это были коммунисты. Теперь новые буржуа. Кобзон – исполнитель эстрадных песен, не имеющий своей художественной идеологии. Так неужели люди, сравнивающие нас, не чувствуют разницы?

«ДДТ» не мелькало ни в каких политических и рекламных кампаниях. У нас всегда свое мнение. Я – не бизнесмен и не официант. А эстрадный исполнитель – официант в искусстве. У вас свадьба – спою про свадьбу, похороны – спою про похороны. Можно про Ельцина, Путина, кого угодно. Главное, чтобы платили деньги и народ расслаблялся. Не хочу ничего плохого сказать про Кобзона, но мы с ним совершенно разные.

2007 год

– Юра, многим харизматичным русским поэтам прожить полвека не довелось. У тебя получилось. В чем разница между тобой и ними?

– Не думаю, что разница в темпераменте. Я тоже человек достаточно резкий, бескомпромиссный и тому, что меня не убили, скажем, на дуэли, сам удивляюсь. Но у каждого своя судьба. Юность, молодость – это поэзия. Это импрессионизм. Весь мир ты воспринимаешь в полном, космическом объеме. Получается громадье ощущений. Это испытывал тот же СашБаш, молодые Есенин, Пушкин, Пастернак. А зрелый возраст – период философии. Господь подарил мне возможность добраться и до этой ступени. Жизнь эмпирическая, чувственная, чуть отодвигается и наступает жизнь оценочная, аналитическая. Я этому рад. В России надо жить долго, чтобы ее понять. А мне понять необходимо еще очень многое.

– Стихийностью натуры, максимализмом, нервом, внутренним конфликтом со многими коллегами по цеху ты порой напоминаешь Маяковского…

– Маяковский старался подружиться с властью, а я нет. У меня, например, нет друзей в президентской администрации, как у некоторых наших рок-музыкантов. Я очень уважаю свою внутреннюю свободу и время от времени выпускаю ее на волю, как джина из бутылки. Начинается ветер. Не всем это нравится.

– Большой резонанс вызвала новая песня Кинчева «Власть». Особенно напряглась Украина, хотя тебя текст этой песни касается в не меньшей степени: «Адептов передела сольют за бугор / На пепле революций возродится террор / Оранжевые сопли – очкариков сны / В предчувствии гражданской войны». Согласен, что в последнее время Костя так или иначе тебе оппонирует? До «Власти» был его гимн «Рок-н-ролл – это мы», прямой ответ твоей теме «Рок-н-ролл – это я!»?

– Костя – странный человек. Когда я предлагал ему поехать в Чечню и взглянуть на все своими глазами, он отказался. Не поехал он и на тот же Майдан в свое время. Он сидит в своей избе и оттуда всех судит. Я бы посоветовал ему больше видеть своими глазами и слушать своими ушами. Он немножко легковерный, нежный человек. То, что Кинчев мне оппонирует, – нормально. В художественном мире так было всегда. Какой-то наш с ним милый спор происходит давно, и здесь нет ничего плохого. А насчет «оранжевой революции»: посыл был верный и точный. Как и у нас в 91-м, когда, кстати, Косте хватило сил и энергии на танке попеть. А то, что сейчас происходит… Об этом я тоже на Майдане говорил: революцию делают одни, а плоды ее используют другие. Так оно и вышло и на Украине, и у нас. Ты вспомни 91-й, как мы размахивали флагами, как радовались переменам. И что получили? Лучше стал жить народ, счастливее? Нет. Об этом я сейчас и на Украине много с кем беседовал. Начался там тот же Армагеддон, дележка власти, народ страдает, не понимает, за кем идти, лидеров нет. Единственное, до чего додумались ринувшиеся тут же на Украину политтехнологи, – возить по стране «для поддержания духа» вагоны с нашей попсой, которая, конечно, заработала там свои «лимоны», но никакой пользы не принесла. Это же просто смех был! Как можно так криво работать. Нельзя столь продажно относиться к политике.

И Костя Кинчев, к слову, заработал, когда участвовал в 1996-м в российском туре «Голосуй или проиграешь!». Я ему говорил тогда: если уж ты рубишься за ту или иную политическую систему или взгляды, ты должен делать это все-таки бесплатно. Деньги в таком случае добавляют гнильцы. Мы тогда много перезванивались и с Костей, и с БГ, и с другими музыкантами. У нас была какая-то дружба в рок-движении и общность взглядов. Именно отношение к туру «Голосуй или проиграешь!» разделило всех нас. Некоторые хлопцы с великими демократическими идеями поехали тогда «рубить бабло», а некоторые, типа меня, не поехали, и этого мне простить до сих пор не могут.

– Так все-таки сейчас рок-н-ролл – это ты или они?

– Я язык сломал объяснять, что подразумеваю под этой фразой личную ответственность. И когда я один, то рок-н-ролл – это, конечно, я. Потому что, никого рядом нет.

– Один против всех?

– Нет, не против всех. Просто я считаю, что один в поле – воин. И когда направляю микрофон в зал, и каждый человек кричит в него «рок-н-ролл – это я!», это тоже его личная ответственность.

– Александр Васильев из «Сплина», Гарик Сукачев, Кинчев опять-таки, другие коллеги говорят о тебе с уважением как о музыканте, но при этом замечают, что «достал Шевчук всех учить жить»…

– Не учу я никого жить. Просто высказываю обо всем собственное мнение, и им это не нравится. Видимо, сами не способны сейчас на такую позицию, к сожалению. Многие из них готовы и пиво рекламировать, и сигареты, и на корпоративах каких-нибудь выступать (я не о Кинчеве в данном случае), и в казино – перед той сволочью, что распродала Россию. При этом они вроде в бога веруют, и, значит, болит совесть-то у них, а сказать нечего. У меня, может, совесть тоже не чиста, я, конечно же, грешен, но по крайней мере русский рок не продал никому за 30 сребреников.

– Есть ощущение, что большинство твоих коллег дистанцируются сегодня от любой революции, а ты по-прежнему ищешь с ней встречи?

– Это очень тяжело. Но я легких путей никогда не искал, и ты это знаешь. Такая карма у меня, видать. Скажу простым, уличным языком: я за любой кипиш! За кипиш, где дух живет, где начинается борьба с мертвечиной.

– Недавно Филипп Киркоров откликнулся на мое предложение и поздравил тебя с грядущим 50-летием. Сказал, что «прощает тебе все». Принимаешь его прощение?

– Мы с ним живем в разных Россиях. Наши миры практически не соприкасаются. Мы говорим на разных языках. Бог ему судья, и я желаю России, в которой живет Киркоров, не испустить дух.

2011 год

– Почему в нашем роке минимум групп с более-менее равноправным и равнозначным статусом нескольких участников, как у The Beatles, Led Zeppelin или Deep Purple? В России сплошь авторские проекты. «Аквариум» равен БГ, «Алиса» – Кинчеву, «Крематорий» – Григоряну, «ДДТ» – тебе и т. д.

– Я об этом размышлял. И не нашел четкого ответа. Странная тема действительно. Наверное, то, что делаем мы, – не совсем рок-музыка. Вот, «Битлз» – настоящая рок-музыка, коллективное творчество. А у нас всегда есть лидер и ведомые им музыканты.

– Ты поэтично заметил, что, много перемещаясь по стране, замечаешь народное молчание, все более граничащее с отчаянием…

– Да. Рифмуется, ведь, даже: молчание – отчаяние… И хочется выползать из этого отчаяния, но не с допингом каким-то, не с водкой, а так, чтобы творить, использовать еще не открытые в себе резервы. У меня есть новая песня о пустоте: «Пустота в коллективной бессознательности масс, где на точки удовольствий, эрогенные места, давит точно каждой ночью пустота…». Мне не нужны такие точки. Я – не животное и ищу собственные центры ощущений.

– В другом высказывании ты признался, что общаться с коллегами-ровесниками тебе сейчас не интересно, поскольку особо не о чем? Они, пожалуй, обидятся?

– На, что обижаться-то? Я к коллегам давно уже спокойно и уважительно отношусь. Это раньше порой махал шашкой, судил кого-то. Сейчас себе такого не позволяю. Надо хорошо делать свое дело – в том и будет твой ответ всем.

Время Крутого продолжается

От эмпирических рассуждений отцов нашего рок-н-ролла вернемся к реализму российского шоу-бизнеса. На исходе прошлого столетия Игорь Крутой последовательно стал преподносить публике «тома» (то бишь, пластинки) «аудиоколлекции» своих шлягеров. Исполняли их столько популярных артистов, сколько сегодня, двадцать с лишним лет спустя, поют песни на стихи поэта-магната Михаила Гуцериева. У Игоря Яковлевича существовал тогда большой разлинованный настольный блокнот, в котором он педантично отмечал сколько песен уже написал для Пугачевой, Аллегровой, Вайкуле, Шуфутинского, Леонтьева, Буйнова, Сташевского, Лещенко… Критики подобную плодовитость маэстро воспринимали с сомнением: либо вождь «АРСа» почти гениален, либо отечественная эстрада, мягко говоря, не предполагает особого разнообразия и кропотливых творческих исканий? Самого повелителя нот эта дилемма несильно заботила. Он решал практические вопросы. Например, как комфортно рассадить всех вип-гостей на трехдневной презентации «третьей и четвертой частей» своей «аудиоколлекции» в ГЦКЗ «Россия» в октябре 1998-го. В ту, последефолтовую осень (когда слетели российские гастроли ряда мировых звезд, отменились некоторые помпезные мероприятия) «вечера Крутого» стали чуть ли не главным светским событием страны. Инсайдеры в «России» и «АРСе» сообщали мне о «звонках из администрации Ельцина, из мэрии, Госдумы, от руководителя президентской протокольной группы Шевченко…» и уточняли «все просят по 20–30 билетов». Наконец, перед одним из вечеров издали «специальное распоряжение» забронировать три кресла в 16 ряду для «высокопоставленного инкогнито». В общем, власть тянулась к Крутому. И в день, на который бронировали те самые «три кресла», маэстро не ограничился только музицированием на сцене, а еще торжественно поднял бокал шампанского, под телекамеры и аплодисменты высокопоставленной публики, отмечая закладку своей именной плиты с золотым отливом на «Площади звезд» перед главным столичным концертным залом.

Я пробовал слегка подразнить бенефицианта, интересуясь: не помешает ли его победной поступи появившееся в России MTV и вообще активное формирование нового, самостоятельного, быстро набирающего популярность поколения музыкантов: «Мумий тролль», «Танцы минус», Земфира…? Ваши шлягеры, вместе с «Песней года» и ее завсегдатаями, скоро станут анахронизмом. Крутой едва заметно улыбался и отвечал: «На этой территории я выиграю всегда. Будущее за мной, как, собственно, и настоящее. А «Песня года», как бы кто ни плакал, это «фондовая биржа» нашего поп-рынка».

Самоуверенность Крутого не обернулась в дальнейшем «дешевыми понтами». В новом веке он не просто сохранил себя в игре, пройдя еще несколько, разных по масштабу, бизнес-войн (чего стоит одно лишь многолетнее противостояние с Первым каналом, лично Константином Эрнестом и его тогдашней супругой Ларисой Синельщиковой), но постепенно воцарился на вершине «вертикали» российского шоу-бизнеса. Крутой расширил свою музыкально-медийную империю, перезапустил международный конкурс молодых исполнителей в Юрмале, назвав его «Новая волна» и трансформировав в главный летний гламурно-деловой раут на постсоветском пространстве, в культурной программе которого отмечались то Стиви Уандер, то Джо Кокер, то Стинг, а главным хитом «для своих» стало ночное празднование дня рождения хозяина «АРСа».

Тот самый «баянист Крутой» из «восьмидесятых», сочинитель в скромном свитерке из дареной исполкомом коммуналки, ныне владелец элитнейшей недвижимости в Нью-Йорке и Монте-Карло, обитатель «бывшей московской квартиры Михаила Горбачева» (бывал я в ней), «доверенное лицо Путина», миллионер-орденоносец и т. п. Крутой перевел себя и в более статусную композиторскую «весовую категорию». Свою новую «аудиоколлекцию» он может составлять из произведений, написанных им для Лары Фабиан и мировых оперных звезд: Дмитрия Хворостовского, Анны Нетребко, Суми Джо. А его «Песня года» по-прежнему венчает российскую телевизионную поп-пирамиду, несмотря на «золотые граммофоны», «дискотеки 80-х», глобальный интернет-контент и прочее. Эту песню не задушишь, не убьешь. К слову, вписался Игорь Яковлевич пять лет назад, в 2016-м, и в очередную попытку создания «национальной музыкальной премии». Теперь она называется «Виктория», ей адресуют почти те же претензии, что когда-то «Овации» и «Звезде», но титулованный композитор вместе со своими компаньонами по «Виктории» – поэтом Гуцериевым и писателем-радионачальником Юрием Костиным – нападки хладнокровно парирует. Ему ли беспокоиться? Скоро 67, половина этих лет отдана русскому шоубизу, не бессмысленному, но беспощадному. Из тех, кто возглавлял «рейтинги влиятельности» на нашем музыкальном рынке времен распада Советского Союза, сейчас на виду (и с куда большими возможностями, чем прежде) остался фактически один Крутой. В этой «игре на выбывание» он, пожалуй, «сорвал банк». И «от стола» и рояля пока не отходит. Так что, как говорится, следите за руками…

В нынешнем веке мое общение с Игорем Яковлевичем продолжается с той же периодичностью, что и раньше. Поэтому завершу книгу еще одним «календарем» выразительных цитат из наших с ним диалогов разных лет.

2006 год

– Ситуация с «Первым каналом» у вас остается прежней?

– Да. Где есть возможность навредить мне, они вредят. Предлагали отдать проект «Новая волна» и стать их партнером. Пятидесятипроцентным. Для меня это, честно говоря, выглядело смешно. Отдать 50 процентов «Песни года», 50 процентов «Новой волны», на Муз-ТВ они хотят руководить эфирной политикой «фабричных» артистов. А поселиться у меня в доме они не хотят? Конечно, когда я не согласился на эти условия, из меня создали образ врага. Тогда не стало на Первом и эфиров «Новой волны», «Песни года».

За две недели до нашего конкурса «Первый канал» хотел провести в том же юрмальском зале «Дзинтари» свой конкурс «Пять звезд». Не скажу, что они похоронили бы тем самым наш бренд, но проблемы бы у нас возникли. Потому что ни Сан-Ремо, ни Сопот не имеют на одной площадке двух конкурсов, и Канн не проводит двух аналогичных фестивалей. Впрочем, Бог им судья, как ни высокопарно это звучит.

– По окончании юбилейной «Новой волны» вам кажется, что проект устойчив?

– Еще несколько месяцев назад мне казалось, что неустойчив – при всем его успехе. Раньше мы были спасителями региона, к нам ехали туристы, и отношение к «Новой волне» со стороны властей было как к священной корове. После того как возникла альтернатива, несколько изменились акценты. Когда завертелся маховик конкуренции, Раймонд Паулс звонил премьер-министру Латвии. Лайма Вайкуле общалась со спикером сейма. Министры, партии какие-то собирались, голосовали, принимали решения. К счастью, на сегодняшний день все встало на свои места. И я считаю, что пятая «НВ» оказалась самой успешной из всех.

2007 год

– Недавно состоялась сделка по продаже 75 % акций подконтрольного «АРСу» телеканала «Муз-ТВ». Чем она обусловлена?

– Во-первых, мне хотелось найти действительно сильного партнера (три четверти акций «Муз-ТВ» приобрел Алишер Усманов) и совершенную сделку считаю шагом вперед. При этом, замечу, что менеджмент канала не меняется. Во-вторых, я верю в перспективу данного бизнеса и потому сохранил у себя 25 % акций. А если уж говорить совсем объективно и глобально, мне, конечно, надоела известная всем война, что несколько лет происходила между «АРСом» и «Первым каналом». Она оставляла все меньше и меньше времени для творчества. Например, последние четыре-пять месяцев оппоненты окружили меня очень плотно. Делали конкретные предложения и вынуждали к тому, чтобы «Муз-ТВ» так или иначе перешло под их контроль. Этого я допустить не мог. Нет такой суммы, за которую я согласился бы на подобное развитие событий. А с Усмановым у нас полюбовная сделка. Что на сегодняшний день меня вполне устраивает. Если мое мнение изменится, я просто продам свой пакет акций и уйду.

– Многим показалось, что прошедшие в атмосфере внешнего единения нашего шоу-бизнеса недавняя церемония премии «Муз-ТВ» и «Новая волна» стали вашими шагами к примирению с оппонентами. Артисты больше не мечутся меж двух «лагерей», все друг с другом общаются и участвуют в любых проектах?

– С моей стороны нет никаких шагов к примирению. Однако у меня могут быть непростые отношения, например, с Иосифом Пригожиным, но это не значит, что на «Новой волне» не должна петь или сидеть в жюри конкурса популярная, профессиональная артистка Валерия. Я должен быть выше субъективизма. То, что со мной конфликтует «Первый канал», не означает, что на премии «Муз-ТВ» не должна появляться группа «Серебро», занявшая третье место на «Евровидении». Не «АРС» в свое время делил артистов на своих и не своих. Возможно, то, о чем ты говоришь, ход к примирению со стороны моих оппонентов? Что ж, пусть будет хотя бы видимый мир, и вся эта конфликтная история не касается, по крайней мере, артистов. Поскольку я считаю, что данный конфликт серьезно отразился на развитии нашей популярной музыки и музыкальном рынке.

– Как вы восприняли ситуацию вокруг Верки Сердючки, которая регулярно участвовала в «Новой волне» и была заявлена в программе нынешнего конкурса, но ее выход пришлось отменить?

– Мне очень несимпатична эта ситуация. Даже в гражданскую войну между всеми многочисленными воевавшими сторонами существовал закон – музыкантов и проституток не трогать. Сердючку я, естественно, причисляю к первой категории. Знаю, как все происходило с решением о бойкоте Данилко на российских каналах, знаю, от кого и почему это пошло. Знаю больше, чем мне надо знать, и как все будет развиваться в дальнейшем. Сердючка традиционно вела на «Новой волне» концерт членов жюри, но в этот раз мы отказались от ее услуг, поскольку я понимал: из эфира это все равно вырежут.

– При вашей давней дружбе с Пугачевой как получилось, что «Радио Алла» она открыла с другими партнерами?

– Лет пять-шесть назад у меня были мысли по этому поводу, и я даже сделал тогда деловое предложение Алле Борисовне. Но у нее подход такой: бизнес нельзя делать с друзьями. Наверное, она права. Может это и позволяет нам сохранять теплые отношения.

– Вы предлагали ей именно тот формат, в котором сейчас работает «Радио Алла»?

– Да. Ее любимые песни. Даже представлял, на какой частоте эта радиостанция должна вещать. Тогда не сложилось. А сейчас ее новые партнеры скопировали плей-лист нашего «Радио Дача» и сделали «Радио Алла». Они не оригинальны и не впервые так поступают.

– Помнится, вы говорили о некотором своем творческом кризисе в связи с различными обстоятельствами. Сейчас музыка пишется?

– Да, заканчиваю свой третий инструментальный альбом и занимаюсь еще одним проектом с очень известным нашим певцом, живущим не в России. Программа будет на итальянском языке. Надеюсь, это станет для публики сюрпризом. (Крутой говорил о Хворостовском)

– По-моему, попытки наших эстрадных музыкантов создать что-то в инструментальном жанре не воспринимаются публикой так, как того хотелось бы самим музыкантам? Скажем, недавняя «Пианомания» Дмитрия Маликова при тотальной рекламе все-таки осталась сравнительно локальным событием?

– Не знаю. Думаю, если я объявлю 2–3 своих концерта в Кремле и на афишах напишут «инструментальная музыка» – будут аншлаги. Даже уверен в этом.

– В самые напряженные для вас годы вы не рассматривали празднование своего дня рождения как определенный тест: мол, посмотрим, приедет ко мне сейчас такой-то мой товарищ или под благовидным предлогом откажется?

– Я не рассматривал. Но другие рассматривали. Звонили, расспрашивали, кто на сей раз приехал. Оппоненты мои интересовались.

– Кто-то из друзей говорил вам потом: вот, Игорь, побывал у тебя на празднике, и это мне аукнулось в дальнейшем?

– Мелькали такие признания. Помню, когда Ваня Ургант ходил расстроенный, без работы, сказал ему: «Ты озвучь где-нибудь, что я тебя пригласил в Юрмалу, у тебя сразу проект появится». И вот человек сейчас востребован, много работает на Первом канале. Леня Агутин пришел однажды с альбомом, записанным с Ал Ди Меолой, на один известный рекорд-лейбл, сказал: «Не возьмете – отдам Крутому». Тут же взяли. Хотя проект был не в стилистике репертуара этого лейбла.

2008 год

– Игорь Яковлевич, по совокупности ваших качеств, манер, внешнего облика, стиля жизни вас иногда в штуку называют доном Корлеоне российского шоу-бизнеса…

– Ты убиваешь меня таким сравнением! Я скромный композитор, чьи лучшие песни написаны в прошлом веке.

– Из Юрмалы вы сразу летите в Монте-Карло…

– Да, повидаться с дочкой, и оттуда – в Москву, на запись. Возобновляю работу с Дмитрием Хворостовским. Меня очень греет этот проект. А параллельно начинаю готовить альбом с Ларой Фабиан. Осенью приступим к репетициям в Монреале.

2009 год

– Вашу деятельность отмечали наградами и при Ельцине, и сейчас, при новом главе государства. Своего рода преемственность, не так ли?

– Наверное, в Кремле не меня персонально замечают – врать не стану, лично там сейчас ни с кем не общаюсь, – а проекты, которые я создаю. Ну и слава богу! Вручение ордена, конечно, стало для меня неожиданностью. При всем цинизме нашего времени и шоу-бизнеса подобное внимание удесятеряет мое желание работать.

– Неужели не выяснили, кто конкретно за вас похлопотал в Кремле?

– Я не узнавал. Понял, что какое-то движение относительно моей персоны происходит, когда позвонили в компанию «АРС» из кремлевской администрации и попросили заполнить наградной лист.

– Возможно, повлияло и то, что наконец-то затух ваш многолетний конфликт с боссами «Первого канала»?

– Не знаю. Могу лишь подтвердить, что конфликт этот действительно завершен. Случайно или нет, но мы с Ларисой Синельщиковой пересеклись на юбилее одного модного глянцевого журнала и впервые за четыре года пообщались тет-а-тет. По сути, тогда и разрешили наши разногласия. Первый шаг навстречу сделала Синельщикова, и я благодарен ей за это, потому что сам бы я первым никогда его не сделал. После этого у нас наладились взаимоуважительные отношения, я общался и с Константином Эрнстом. Мы закончили конфликт – хотя бы потому, что любой мир, даже самый худой, лучше войны. Тем более что страдали от него прежде всего наши эстрадные исполнители – как люди зависимые от телеэфиров и прочих нюансов.

С руководством «Первого канала» мы пока никаких совместных творческих перспектив не обсуждали. Я просто откликнулся на их приглашение войти в жюри программы «Две звезды» и поучаствовать в отборочной комиссии перед «Евровидением-2009», не увидев в том ничего зазорного.

– Вы как-то говорили, что приятелей у вас много, а друг только один. Речь, полагаю, о президенте донецкого «Шахтера» Ринате Ахметове?

– Да.

– Порадовались победе его команды, для которой вы когда-то написали официальный гимн, в Кубке УЕФА?

– Я летал и на четвертьфинальные игры «Шахтера», и на полуфинальные, и, разумеется, на финал. Когда после успеха «Шахтера» мой гимн прозвучал в прямой трансляции на 63 страны, это была для меня отдельная радость.

– Где сейчас основное место вашего проживания?

– Мы с семьей решили так: зимой вместе в Майами, летом – во Франции, а весной и осенью я работаю в Москве.

2010 год

– К вам на день рождения всегда приезжают друзья-олигархи: Ринат Ахметов, Алишер Усманов, Роман Абрамович… Возможна ситуация, когда вы предложите: «Господа, а не поучаствуете ли вы в подготовке моего конкурса? Объединив ваши средства, есть шанс собрать грандиозную программу. Да мы U2 привезем!»?

– Теоретически такой разговор и сюжет возможны, но я себе не позволяю делать подобные обращения. Это несколько изменило бы наши отношения. Хотя, больше чем уверен, если бы пришел к Ринату и сказал: у меня проблемы, – он бы ответил: помогу. Но я так не поступаю. Достаточно осознания того факта, что могу рассчитывать на такую поддержку.

– Об Усманове и Абрамовиче можете сказать то же самое?

– С Алишером я дружу. Что касается Романа Абрамовича, не могу назвать наши отношения дружбой, но в этот раз я пригласил его на свой день рождения, и он приехал.

– Расскажите о вашем договоре с Земфирой, молчавшей полтора года и совсем не вписывающейся в формат «Новой Волны», однако спевшей в ее рамках. Ее приглашение не связано с тем, что в этом году в Юрмалу впервые не приехала Муза конкурса Алла Пугачева?

– Идея пригласить Земфиру принадлежала мне. Но отсутствие Аллы Борисовны и приглашение Земфиры – никак не связаны. Я говорю так не потому, что кого-то из них боюсь обидеть.

– Тогда почему вы не звали Земфиру раньше?

– Не знаю. Но каждый год я натыкаюсь на проблему нехватки у нас новых интересных артистов – тех, кто способен разнообразить программу и привлечь иную публику. Приходится постоянно тасовать одну и ту же колоду, периодически кого-то из нее убирая, ибо рано или поздно все надоедает.

– Вы знали, что Земфира сейчас в «творческом отпуске»?

– Знал. Но решил ей позвонить.

– Она не отреагировала на ваш звонок примерно так, как в свое время Наталья Медведева на звонок Аллы Пугачевой, пригласившей ее на «Рождественские встречи»?

– В смысле: «А кто это?» Нет. При всей кажущейся моей отдаленности от Земфиры у нас существуют взаимоотношения. Мы периодически перезваниваемся, встречаемся. Она домой ко мне приезжала. И в данном случае, когда я набрал ее номер, сказала: «Здравствуйте, Игорь Яковлевич». Мы договорились пообедать в одном московском ресторане, и там я сказал, что хотел бы увидеть ее выступление на «Новой волне-2010».

– Это прозвучало как предложение, от которого она не могла отказаться?

– Не-ет. Более того, гонорарную сторону вопроса озвучила она, и сумма показалась мне настолько заниженной, что я ее увеличил.

– У вас остались тесные контакты с Хворостовским?

– Да, мы дружим. Мало того, Дима сейчас заведен на то, чтобы мы с ним сделали мюзикл. Возможно, на основе «Дежавю» или на новом материале. С материалом пока ясности нет, но Хворостовский стремится к самому жанру мюзикла и хочет, чтобы его написал я. А тут еще на одном кремлевском приеме я встретился с Марком Анатольевичем Захаровым. Для него проект «Дежавю» оказался неожиданностью. Он называет его «итальянским циклом Хворостовского и Крутого». Захаров расспрашивал о программе, и я вдруг представил эту историю в виде спектакля. Подумал, что, возможно, вернусь к «Дежавю» в ином формате. Хотя сейчас весьма загружен. После альбома «Мадемуазель Живаго» с Фабиан и посвященного ему тура планирую запись собственного двойного альбома классической музыки в стиле лаунж. Это будут четвертая и пятая части проекта «Музыка без слов».

– У вас возникла потребность доказать себе, что вы «серьезный» композитор?

– Нет. Мне ничего никому доказывать не надо. Во всяком случае, я специально не размышлял, что вот мне исполнилось 50 или 55 и теперь надо сочинять по-другому. Все «отходы» от российской поп-музыки у меня происходили спонтанно, хотя, наверное, были предопределены судьбой. Я случайно встретился и с Хворостовским, и с Фабиан. А сейчас меня не покидает желание взять никому не известного исполнителя и сделать из него поп-звезду. На базе моих песен. Если я такого человека увижу на каком-то конкурсе или где-то еще, предложу эту идею.

2012 год

– В этом году муза «Новой волны» Алла Пугачева не появится на конкурсе ни в каком качестве. Это серьезно повлияет на реноме мероприятия?

– Ее присутствие никогда не влияло на реноме конкурса. Просто пока Алла Борисовна пела, она добавляла красочности нашему проекту. А когда перестала петь, являлась олицетворением его традиций. Теперь же у нее свой конкурс в Ялте («Крым мьюзик фест») и она занята им. В последнее время мне попадалось в прессе много сообщений о том, что Пугачева отказалась в этом году ехать на «Новую волну». Это неверная информация. Чтобы от чего-то отказаться, вам должны что-то предложить. А мы Алле Борисовне никаких предложений на сей раз не делали.

– Ваши отношения с Пугачевой сейчас по-настоящему обострены?

– Уважаю ее как большую певицу, исполнявшую в том числе мои песни, и как человека, в трудный для меня момент вставшего рядом. Но есть вещи, которые я не могу допустить. Я доверился Алле Борисовне, она муза нашего конкурса. И будучи музой «Новой волны», придумывать свой параллельный фестиваль… Да, сама идея юрмальского проекта не нова и принадлежит не мне. Но я положил много личных средств и душевных сил на развитие «Новой волны», и зная, что для меня значит этот конкурс… Не знаю, как сказать. Она получила бюджет в Крыму. Для нее как художника придумать новый формат не стоило большого труда. Но она просто взяла и один в один «сняла» «Новую волну». На ее фестивале я увидел тех же артистов, что на «Волне», в тех же костюмах, с теми же песнями. События различались лишь тем, что в финале у нас звучит песня «До свидания, Юрмала!», а там – «До свидания, Ялта!». В момент, когда интерес к музыке и так падает, еще и раздраконить эту нишу… Я воспринял это как умышленное действие, направленное против меня и моего проекта.

– Вы лично с Пугачевой поговорили на эту тему?

– Да. Она знает мою позицию.

– И не одернула вас репликой типа: «Не твоего ума дело»?

– Нет. Последнее, что она сказала: «Будет плохо – обращайся».

– Если бы речь шла не о Крыме, могла бы Алла Борисовна найти бюджет в другом украинском регионе, учитывая ваши дружеские связи с крупными фигурами местного бизнеса и политики, включая президента страны?

– Не знаю. Моя дружба с кем-то из высокопоставленных людей не имеет значения. Я же не пойду к Януковичу просить, чтобы Пугачевой не давали деньги на проект. Это для меня мелко, некрасиво. Она имеет право зарабатывать, если у нее появилась возможность. Здесь вопрос чисто профессиональной этики. Она всегда была талантливым режиссером, придумщиком. Взять хотя бы ее «Рождественские встречи». И сейчас могла бы придумать что-то, не напоминающее «Новую волну».

– Пугачева снова планирует «Рождественские встречи», если она позовет вас, примите участие?

– Я не получу такого предложения.

– Скажите откровенно, вы делаете «Новую волну» как некий праздник для своих многочисленных друзей, бизнес-партнеров и их семей, которые на недельку приезжают в Юрмалу душевно отдохнуть?

– Нет. «Новая волна» интересует меня как музыкальный проект, как площадка, на которой появляются новые имена и песни. А что касается друзей… Конкурс делался не под них и не под мой день рождения, как иногда говорят. То, что со временем на НВ стали съезжаться, как в Куршевель, Санкт-Мориц или Арабские Эмираты, произошло произвольно. Процесс мною никак не управлялся.

– Вы задействованы в подготовке Универсиады-2013 в Казани. Как получили такой заказ?

– Два года назад моя компания делала церемонию открытия Азиатских игр в Астане. Мы сделали все – от написания музыки до телевизионного продакшена. И когда зашла речь о подобной истории в Казани, всплыла моя кандидатура. Мы уже начали работать. В сентябре плотно возьмусь за написание трехчасового музыкального трека для церемоний открытия и закрытия Универсиады.

2014 год (лето)

– Для празднования своего 60-летия вы арендовали главный латвийский государственный театр – Рижскую национальную оперу. Прежде ограничивались все же дорогими ресторанами и частными резиденциями.

– Мне не составило особого труда арендовать оперный театр. Заплатил требуемую сумму, получил площадку. Почему выбрал именно это место? Ну, приедут мои друзья. Будет вечер в формате black & tie. Красиво. Старинное здание. Я как-то поймал себя на мысли, что на каждом моем дне рождения в Юрмале среди гостей попадались люди, которых я лично не знаю. Постепенно это мероприятие превратилось в еще одно after-party «Новой волны». Жена даже напрягалась по этому поводу: «В такой вечер должны быть только твои друзья, приятели, знакомые», а я отвечал: «Да ладно. Пусть приходят все и гуляют». А сейчас вот подумал, что на закрытом ужине в национальной опере люди, условно говоря, с улицы вряд ли окажутся.

– После санкций США в отношении Григория Лепса, санкций Латвии в отношении Газманова, Валерии и Кобзона вы о себе, Игорь Яковлевич, не думали?

– Думал, не скрою. Но – что будет, то будет. От меня это не зависит. А промолчать на открытии «НВ» я не мог. Не пустили трех моих коллег. Сделать вид, что ничего не произошло, нечестно по отношению к ним и поклонникам нашего проекта. А как уж среагируют на мои высказывания – посмотрим.

– Давайте о творчестве. Как автор, сколь активно вы сейчас используете различные компьютерные программы для создания и записи музыки?

– В том, что я делаю в стиле crossover, – вообще не использую. Обращаюсь к возможностям компьютера только в момент создания демозаписи, чтобы получить определенную атмосферу в студии или какие-то звуки проверить. Но все последние композиции для Лары Фабиан, Суми Джо, Дмитрия Хворостовского я записывал вживую с оркестром киностудии Fox.

– А мелодические идеи, бриджи иногда можете позаимствовать извне?

– Нет. Ну, бывает, порой ты что-то сочиняешь, уверен – это твое, и вдруг оказывается, что интонация повторяет или перекликается с каким-то известным произведением. Но прямых заимствований у меня нет. Это другая профессия.

– Вы и после 60 намерены продолжать в России активный музыкальный бизнес? Или Крутой постепенно станет просто респектабельным crossover-композитором?

– Я хочу заниматься делом. Насколько это возможно, покажет время. Появляются новые игроки, за которыми стоят серьезные финансы. Хотя рынка-то как такового нет. Скорее, состязание чьих-то комплексов. Все пытаются доказать, что «мы на рынке, мы в картинке», занимаемся делом. А деньги зарабатывать никто не может в нашем шоу-бизнесе. Только некоторые артисты, еще устраивающие кассовые концерты.

– Вы себя к ним причисляете?

– У меня вскоре предстоят концерты в Минске, Нью-Йорке, юбилейные выступления в Москве – в Кремле и «Олимпийском».

– Но ведь эти концерты ваша компания и устраивает?!

– Да, но у меня же не артель «Напрасный труд», я работаю за гонорар.

– В разные периоды вы расширяли свой бизнес, потом продавали доли в нем и целые проекты. Какой этап у вас сейчас? Что полезнее – покупать или продавать?

– Ты меня рассматриваешь как бизнесмена. А я же не бизнесмен и не играю на повышениях-понижениях акций. Да, когда-то я владел пакетом акций «Муз-ТВ» и радиостанциями. Радиостанции проданы, пакет акций «Муз-ТВ» тоже. Это не секрет. И сказать, что сейчас я готов участвовать в каких-то новых больших проектах, не могу. Мне на жизнь хватает.

2014 год (осень)

– Минувшим летом со сцены «Дзинтари» вы заметили, что до сих пор у музыки не было границ и вот теперь, из-за ситуации с Валерией, Газмановым и Кобзоном, не допущенными в Латвию, они появились. Но вспомните обструкцию, устроенную Верке Сердючке, точнее Андрею Данилко, сорвали большой российский тур «Океана Эльзы», имя Святослава Вакарчука оказалось едва ли не в списке врагов. Не лучше сейчас в России официальное отношение к Олегу Скрипке и «Воплям Видоплясова». Не так давно один отечественный депутат призывал «запретить песни» украинца Ивана Дорна…

– Данилко травили не госорганы, не чиновники российские, а Первый канал. Сердючка пострадала из-за корпоративных хитросплетений. Да, можно говорить об истории с «Океаном Эльзы». И ее я считаю столь же неправильной, как и поступок латвийского МИДа по отношению к нашим артистам. Слава Вакарчук выступал на Майдане, к нему прислушивались. И что теперь? Для меня он прежде всего гениальный музыкант.

– Так пригласили бы его на «Новую волну», как и год назад?

– Еще до Майдана мы с Вакарчуком пересеклись в Майами и во время ужина говорили о его творческом вечере в рамках «Новой волны». Представляли формат такого концерта. Слава хотел, чтобы его песни исполнили Леня Агутин, Григорий Лепс, другие российские музыканты. Узнав о наших переговорах, мне позвонила Анжелика Варум и сказала: «Вы про меня не забудьте. Вакарчук – мой кумир, и я точно знаю, какую его песню хочу спеть». Но, конечно, после политических событий последнего времени и «запрета» Вакарчука на российском федеральном канале его творческий вечер на «Новой волне» стал невозможен. Что поделать…

Отношения России с Украиной сегодня настолько взрывоопасны, что и журналистам, и артистам нужно вести себя максимально деликатно. Ближайшие друг другу народы рассорены на десятилетия. Любая неосторожная реплика с любой стороны может вспыхнуть спичкой и воспламенить все вокруг. Надо следить за каждым своим шагом. Я, во всяком случае, держу себя именно в таких рамках. У меня еще и дополнительная ответственность. В Украине много моих друзей, я сам оттуда родом. И я боюсь своими высказываниями навредить или принести им какие-то неприятности. Хотя у меня есть свое мнение по поводу происходящего. Но его я сейчас не скажу.

– Зато о российском шоу-бизнесе вы высказывались часто и довольно иронично. А он вообще-то существует?

– Шоу есть, бизнеса нет. Парад амбиций на каком-то среднем уровне. Хотя мы можем гордиться, что Запад пришел к нашей модели: записи не продаются, все артисты зарабатывают преимущественно концертами. Интернет, как танк, «переехал» все продажи физических аудионосителей и все забрал себе.

– Но копья ломают по-прежнему в вопросах авторских прав и т. п. Вы в таких дискуссиях как-то мало мелькаете. Решили все свои проблемы самостоятельно?

– В какой-то момент я очень за это взялся. Появились попытки бороться с пиратством, и я как раз был в первых рядах. А потом увидел, что единицам нужна у нас такая борьба. Культуры уважения к легальному продукту нет. Маленькими шажками мы вроде бы приближаемся к цивилизованному миру, но все равно, где есть возможность украсть, конечно, украдем.

– Вы несколько лет назад говорили мне, что сочинять шлягеры для отечественных поп-исполнителей вам уже не особо интересно…

– Ну вот я написал сравнительно недавно песню «Папа-мама» для «А-студио», и она стала популярной, ротировалась везде. Если попадаю в исполнителя, почему нет? Это же моя жизнь, моя профессия. Другой вопрос, что плотно работать с каким-то конкретным артистом, как раньше с Александром Серовым, я сейчас не буду. Это в прошлом.

– Вы ощущаете, что в России становится все душнее, как в советские времена?

– В смысле политики? Мне сложно оценивать. Я не член какой-нибудь партии, не депутат. А давления лично на себя или свое творчество не ощущаю. Но, смотря новости по телевизору, научился читать между строк. Если арестовывают какого-то чиновника или бизнесмена, значит, кому-то хочется забрать его бизнес или кресло. Так сложилось, что я стараюсь увидеть второе дно в происходящем. Иногда вижу, иногда нет.

– И держите нос по ветру, понимая, что однажды такая ситуация может произойти и с вами, так?

– Меня жизнь научила быть настороже. Вот когда владел телеканалом «Муз ТВ», радиостанциями были же желающие забрать у меня это.

– А теперь вы целенаправленно освобождаетесь от своих российских активов?

– Нет, не целенаправленно. И что у меня можно забрать? Рояль? Ну я другой себе куплю.

– Вам нравится фильм «Крестный отец»?

– Конечно.

– А кто из его героев наиболее близок?

– Не скажу. И мне, к слову, нравится не только «Крестный отец», но и «Однажды в Америке». Не думаю, что есть много людей, которым не нравятся эти фильмы.

– Вы бы договорились с человеком, которого играет Аль Пачино в «Крестном отце-2» и «Крестном отце-3»?

– Ну, я в другом жанре выступаю. О чем мне с ним договариваться?

– «На старости лет» вы полагаете жить в благополучной Европе, Америке или?..

– Сложно сказать. Я живу сегодняшним днем. И стараюсь радоваться каждой минуте. Да, семья моя разбросана по всему миру. Жена и дети за рубежом, мать здесь, одна из дочерей, скажем так, между Москвой и Нью-Йорком. Сестра в Майами. Отдыхаем все вместе во Франции. «Клуб кинопутешествий» получается. А вообще, дай бог моим детям стать гражданами планеты. Чтобы у них всегда была возможность отдохнуть в Монако, пожить в США, побывать в Москве, съездить в Таиланд, провести время на тропических островах и т. д. Но для этого важно работать. Мне им, образно говоря, хочется подарить удочки, а не рыбу. Пусть сами зарабатывают. Правда, на тот уровень жизни, о котором я сказал, им самим заработать сложно. Поэтому я заранее стараюсь сделать так, чтобы их материальные возможности не изменились даже после меня.

– То есть они знают пин-коды ваших банковских карт?

– Нет. У меня другой вариант. Но не буду раскрывать секреты.

2016 год

– Как вы восприняли июльский фестиваль «Рандеву Лаймы Вайкуле» в зале «Дзинтари», который стал неким эквивалентом «Новой волны»?

– Она меня тоже приглашала, но я, естественно, не поехал. Что мне делать там, куда не пускают некоторых наших артистов, моих коллег?

– Но многие ваши коллеги как раз поехали в Юрмалу?

– Ну поехали. Значит, материальные условия были предложены хорошие. Сегодня не такая простая жизнь, чтобы артисты отказывались от заработков.

– А вас такая мелочь, как гонорар, уже не волнует?

– Почему не волнует? Тоже волнует. Но каждый имеет право на свое видение ситуации. Мне она показалась немножко непоследовательной. Сначала министр иностранных дел Латвии не пускает некоторых наших артистов и всем видом показывает, что ему не нужна «Новая волна». Потом конкурс уходит, а вместо него создается нечто подобное, отчасти с теми же артистами и телеэфирами на украинском канале.

– По свежим данным российского Forbes, Шнуров и Земфира уже обходят по концертным доходам Киркорова и Баскова. Отечественная попса взволнована?

– Не люблю обсуждать чужие заработки. Но скажу: не думаю, что все обстоит так, как сообщает Forbes. Земфира и Шнур – долгожданные гости на корпоративах и достаточно высокооплачиваемые, но вряд ли они гонорарные лидеры.

– С высоты своего опыта и возраста вы уже отличаете лесть от истинной оценки?

– Да. Сам не люблю льстить и хорошо чувствую, когда мне льстят. Хотя это и несравнимо с тем, как льстят одному моему богатому и влиятельному товарищу на его днях рождения. Я всегда его в такие моменты подкалываю: «Ты понимаешь, что это лесть?». А он отвечает: «Так ведь лесть тоже надо заслужить».

Иллюстрации

Игорь Тальков с сыном Игорем

Тальков с женой Татьяной на съемках фильма «Князь Серебряный»

Алла Пугачева и Филипп Киркоров. Первая половина 1990-х

На взлетной полосе: Пугачева, Киркоров, Олег Непомнящий (крайний справа)

Филипп на премии «Овация»

А. Б. Пугачева у своей гримерки в ГЦКЗ «Россия»

Степан Михалков в павильоне «Мосфильма»

Слева направо: Степан Полянский, Федор Бондарчук, Михаил Марголис в офисе «Арт пикчерс»

Лидер «Технологии» Роман Рябцев. Тигран Киосаян. 90-е

Бондарчук-младший

Алена Свиридова. На фото слева – за роялем в своей первой московской квартире. В дверном проеме ее первый директор Юрий Рипях

Влад Сташевский

Людмила Гурченко

Юрий Айзеншпис со своим подопечным и Натальей Ветлицкой

Макс Фадеев

Линда середины 90-х…

…и в «нулевых»

Татьяна Талькова

Азиза

Творческий вечер Игоря Крутого

Создатели премии «Овации» и «Площади звезд» Георгий Кузнецов и Анатолий Сиротюк

Кузнецов и Сиротюк с мэтром композиторского цеха Юрием Саульским

Маэстро Крутой с другом молодости Александром Серовым…

…и коллегой по шоу-бизнесу Борисом Зосимовым

Сергей Лисовский и Борис Зосимов в 90-х

Автор книги с Александром Любимовым в наши дни

Продюсер Александр Иратов с супругой Аленой Апиной

С Аленой Свиридовой в начале 90-х

Супруги Надежда Соловьева и Владимир Познер

Евгений Фридлянд с братьями Валерием и Константином Меладзе

Поп-король Майкл на московской сцене в 1993 году

Поклонники Джексона под вечерним ливнем в старых «Лужниках» в ожидании звезды

Борис Гребенщиков

Александр Градский

БГ. Конец 80-х

Константин Кинчев в Кремле

Гарик Сукачев времен первого «Поколения»

Юрий Шевчук

Стас Намин

Создатель «Аквариума»

Алексей Романов – лидер группы «Воскресение»

Стас Намин открывает уникальный фест «Рок из Кремля». Январь 1992 г.

«Рок из Кремля». Такого стоячего танцпартера в Кремлевском дворце не было больше никогда

Олег Газманов с сыном Родионом и Александр Толмацкий с сыном Кириллом (будущим Децлом)

Газманов и Толмацкий в совместном плавании

Борис Зосимов в нынешнем веке

С Борисом Гребенщиковым. Осень 2020 г. Москва. «Известия Hall»

С Юрием Шевчуком во время его испанских гастролей

С Алексеем Романовым в Аликанте. 2018 г.

Разговор с БГ

С БГ после концерта. 2015 г.

Лайма Вайкуле со своими главными композиторами

Маэстро и звездная чета за кулисами юрмальского зала «Дзинтари»

Михаил Марголис со своей супругой Беллой в кремлевской гримерке АБП после юбилейного концерта Аллы Борисовны. 2019 г.

Игорь Яковлевич с главными звездами своих авторских программ

Глава «АРСа» с бизнес-партнером Алишером Усмановым

Игорь Николаев, Стиви Уандер, Игорь Крутой и Раймонд Паулс перед гала-концертом «Новой волны»

Дмитрий Хворостовский с маэстро в Монте-Карло

Олигарх Ринат Ахметов с певицей Ириной Аллегровой и Игорь Крутой с супругой Ольгой

Тезки-композиторы Игорь Николаев и Игорь Крутой

Крутой с Ларой Фабиан…

…и Анной Нетребко

С БГ в «Горбушке». 2019 г.

* * *

Content

Михаил Марголис
Наше время. 30 уникальных интервью о том, кто, когда и как создавал нашу музыкальную сцену

Предисловие

Тальков. Убийство. Ложь

Пугачева – Киркоров. Вместе и порознь

Клиповое «Поколение». Младшие: Бондарчук, Михалков, Кеосаян

Свиридова – фламинго «девяностых»

Странная Линда и ее создатель Макс

«Ужасающая» тема

Московский «олигархат» и «баянист Крутой»

«Квинта» против «Овации». Сговор «заклятых друзей»

Повелитель «Песни года» в бронированной машине

Сиделец Айзеншпис. «На моей голове “праздников” нет»

Фридлянд. Человек из Кемерово, «раскрутивший» Меладзе

Александр Толмацкий. Не просто «папа Децла»

Борис Зосимов. Тот, кто привел в Россию MTV

Джексониада. Московские страсти вокруг мирового поп-короля

Это должна была сделать Соловьева

Намин, не занимающий чужих территорий

Градский, собирающий долги

Следы рока. Романов, БГ, Кинчев, Шевчук

Время Крутого продолжается

Иллюстрации