Валерий Попов

Похождения двух горемык

ПОВЕСТИ[1]

Рисунки В. Топкова

СПАСЕНИЕ НА ВОДЕ

Ранним-ранним утром мы с дядей Никитой вышли из дома. На улицах было пусто и тихо, но на автобусной остановке уже стояла молчаливая очередь.

Мы пересекли набережную и по гранитным ступеням спустились к воде. И увидели наш катер! Никита подтянул за канат корму, мы прыгнули. Катер закачался. Между ним и нижней гранитной ступенькой заплескалась вода с радужным бензиновым отливом. Потом, присев, дядя Никита распустил на чугунном кольце узел каната, и я оттолкнул багром нос катера от высокой стены. Катер стал медленно разворачиваться.

Я слез в рубку. Дядя Никита повернул на приборном щите ключ, подержал его в этом положении секунд пять, опустил вниз ручку газа и нажал красную кнопку стартера. Мотор застучал. Оставленный гаечный ключ стал толчками ползти по кожуху двигателя и со звоном упал в жестяной поддон.

Мы шли посередине реки. На равных расстояниях с обеих сторон поднимались высокие гранитные стены, еще выше — дома.

Дядя Никита, довольный, смотрел на дрожащие стрелки приборов.

Я взялся за свои обязанности стюарда: распаковал вещи, повесил в шкафчик одежду, разложил на столике около газовой плиты продукты, которые дала нам Лиза — жена дяди Никиты и моя старшая сестра.

Потом я снова вылез наверх.

Вот над нами прошло здание физического факультета университета (через три года буду поступать!), потом — высокий желтый Пушкинский дом (бывшая таможня). Мы прошли под мостом Строителей, под белым ромбом, обозначающим проход для маломерных судов, и вышли на простор, на Стрелку Васильевского острова. Рядом раскачивались два высоких буя (свальное течение!), слева была Петропавловка, справа, за широкой водой — Эрмитаж!

Мы стали кричать, прыгать, махать! Потом мы вошли под Кировский мост (под мостом было темно и гулко, громко хлюпала наша волна). Потом мы прошли под Литейным мостом, и вот уже город стал исчезать — только торчал из деревьев высокий голубой Смольнинский собор…

Абсолютно счастливый, я стоял за штурвалом, и вдруг из маленького круглого радиатора перед стеклом рубки пузырями пошел ржавый кипяток.

— Охлаждение! — закричал Никита, вырубая двигатель.

Он быстро встал в качающейся рубке на колени, засунул руку до самой головы в мотор и, судя по мучительному выражению, что-то с натугой там крутил. Я посмотрел вокруг. Нас немного отнесло, мы раскачивались рядом с бакеном — железной покрашенной бочкой.

— Что? Мотор не в порядке? — не выдержав, пригнулся я.

— Ничего! — продолжая морщиться, сказал Никита. — У Колумба вообще не было… мо-тора… Все если учитывать — никогда не учтешь!

Он вылез, завел мотор, и мы пошли дальше… Вот каменный, закопченный, с башенками старый Охтинский мост, потом — высокая кирпичная фабрика… Вот заводы кончились, пошли маленькие домики, у воды — железные речные гаражи. Начались незнакомые названия (по карте) — Уткина Заводь, Новосаратовская колония…

Потом мы прошли памятник на высоком берегу Невской Дубровки, потом — маленький городок Кировск…

И вдруг — открылось широкое пространство, освещенное солнцем. Впереди, на острове — старые башни и стены…

— Петрокрепость! — закричал Никита. — Ура!

Тут катер что-то подняло снизу, он подскочил, пролетел по воздуху, но, к счастью, шлепнулся снова на днище. Мы едва перевели дух, Никита бросился в рубку, сбавил обороты, нашел на полке, закиданной папиросами, книжками, журналами, лоцию устья, снова вылез наверх, взял штурвал. Мы сразу поняли, почему этот простор показался нам таким уж просторным, — вблизи не было ни одного корабля, катера и даже лодки — вся середина этого разлива называлась Шереметевская отмель. Теперь-то мы увидели, что самоходки, корабли и лодки шныряют у самого берега, — туда и сворачивал фарватер. Но плыть туда было очень далеко. Вода была почти без течения, клокочущая, неясная. Мы шли на самой малой; я, свесившись с носа, смотрел в воду. Никита держал на бакен, который казался нам самым близким, — там, за бакеном, было наше спасение. Возле бакена заякорился старичок на лодке и сейчас, бросив удочки, смотрел на нас с диким удивлением.

— Здесь пройдем? — крикнул ему Никита, но тот ничего не ответил, не в силах, видимо, выйти из столбняка.

— Спасибо! — усмехнувшись, сказал Никита, когда мы прошли мимо оцепеневшего старичка и зашли за бакен.

Мы шли вдоль берега, закрытого пристанями, заводами, баржами. Впереди, за крепостью, чувствовался выход в Ладогу — огромное, холодное, пустое пространство.

Но я с облегчением увидел, что Никита рулит к берегу. Мы вышли в узкий канал с высокими гранитными берегами — стало тепло, тихо — и сразу словно вернулся слух: стало слышно сонное жужжанье мух, плеск воды — до этого, на ветру, мы были словно оглохшими. Мы пришвартовались, потом вылезли вверх, на парапет. Рядом стояло высокое сторожевое судно. Здесь снова дул ветер — гюйс на корме так и щелкал от ветра.

Никита долго смотрел на небо — ту часть неба, которая была уже над Ладогой. Никита работал в Институте метеорологии и все знал про облака. Потом он подошел к борту сторожевика, поговорил с матросами — из-за ветра мне ничего не было слышно.

— Шесть баллов… Затишья не предвидится, — буркнул он.

Я посмотрел вокруг. Вдоль всех стенок стояли суда. Только огромные самоходные баржи «ВОЛГО-БАЛТ» уходили туда, вдаль, скрывались за Шлиссельбургом, чтобы, пройдя по краю Ладоги, войти в Свирь — и дальше по ней в Онежское озеро, после — в Белое море.

— Ладно, — вздохнув, сказал Никита, — пошли в канал.

Надо сказать, я очень боялся выхода в Ладогу, где волны в это время (как я тайком прочитал в книге, лежащей в рубке) достигают пяти метров, где бывают стоячие волны и много всего страшного. Думаю, что Никита тоже испытал в этот момент радость. Я видел из каюты, что мы разворачиваемся среди кораблей, лодок. Потом появился высокий холм из булыжников с белым столбом. Мы зашли за него — и оказались в начале Новоладожского канала. От Ладоги его закрывала высокая булыжная насыпь. В узком коридоре стук мотора сразу стал громче. В канале было спокойно и скучно.

— Пойду посплю! — сказал Никита, передавая мне штурвал. Он разделся на корме, умылся водой на ходу и ушел в каюту.

Через час, не отпуская штурвала, я присел на корточки, заглянул в каюту. Никита, закинув лицо, оранжевое от занавесок, храпел на бархатном боковом диванчике. В каюте было душно, летали мухи.

Я снова выпрямился, посмотрел по сторонам. На правом высоком берегу шла деревня: серо-зеленые овцы над обрывом, высокая пристань из общепленных бревен. Потом я обогнал старичка в черной смоляной моторке. Сзади, багром, старик буксировал бревнышко, в передней части лодки неподвижно стоял баран. Иногда вдали показывалась точка, которая потом проявлялась как катер: взяв с крыши рубки грязный белый флаг, я делал отмашку — какими бортами расходиться. Потом мы обменивались с рулевым взглядами или приветствиями — и исчезали друг для друга.

Стук мотора, чуть отстающий плеск волны о берег — ничего не менялось. Играя, я держал штурвал одним пальцем, развлекался, аккуратно ведя один и тот же завиток волны вдоль ровного берега как можно дольше… Интересно: на берегу закрутился вдруг маленький темный смерч, сухой уже лист взлетел с земли — и сел обратно на ветку.

Потом что-то мохнатое, мокрое быстро нырнуло в воду перед катером. Я подумал, что это, наверно, крыса.

Потом вдруг прямо по курсу на желтой спокойной воде я увидел несколько черных точек. Я встревожился: странно — топляки не бывает так далеко видно, это что-то другое. Темные точки приближались, оказались живыми и мохнатыми, и вдруг, перевернувшись, дружно нырнули. «Утята!» — сообразил я. Быстро оглянувшись, я успел разглядеть, как широко разлившейся волной катера их вынесло далеко на плоский берег; они гребли изо всех сил, поспевая за волной обратно, но все же не успели и остаток пути, переваливаясь, бежали по суше.

Заглядевшись на утят, я слишком, наверно, поздно вдруг увидел выходящий из-за поворота высокий буксир. В рубке стояли двое и что-то отчаянно мне кричали, но я не слышал. Я понял все, когда мы с буксиром разошлись и катер зашел за поворот: за буксиром тянулись плоты! Причем строй их изгибался и конец связки почти закрывал мне дорогу.

Я вел катер бок о бок с бревнами, но воды оставалось мало, катер, как танк, переползал отмели.

Наконец плоты кончились — и тут же я увидел впереди второй буксир!

Голову мне сильно пекло, я снял одной рукой рубашку, навязал чалму и приготовился к борьбе с плотами. На этот раз у самого конца связки катер сел на мель прочно, мотор выл, но катер не двигался. Я спрыгнул с кормы рядом с поднимающим песчаный смерч винтом и, упершись, стал толкать катер вперед. Звук мотора изменился, я быстро влез на корму, бросился к штурвалу — чуть было не упустил катер со спящим в нем дядей Никитой. Катер сполз с мели.

Не успел насладиться я волей, как показался вдали новый буксир! Я впал уже в отчаяние, в оцепенение, только вел катер как можно ближе к плоту, стукаясь о бревна, но снова садился на мель, прыгал с кормы в мелкую воду.

Катер слезал с мели, мы некоторое время плыли свободно…

Посмотрев мельком на километровый столб, я с удивлением увидел, что от Невы уже сто километров, а Никита спит в каюте, ни о чем не ведая!

В общем, я был доволен, что выдержал такое напряжение, я был накачан восторгом. И вдруг увидел сооружение, которое начисто перекрывало канал — сверху донизу.

— Дядя Никита! — крикнул я вниз.

Он выскочил, очумелый от сна — на красной щеке отпечаталась вышивка «думки», глаза бессмысленно блестели, рот был открыт. Он стал изумленно осматриваться, ничего не понимая, и первой его фразой было:

— А где ботинки?

— Посмотрите — что это? — показал я на преграду.

— А мне наплевать! — тараща глаза, закричал Никита. — Где мои ботинки? Куда их дел? Тут их оставил, на корме!

Он и сам прекрасно понимал, что при большой скорости корма садится в воду, и мог бы прекрасно представить судьбу своих ботинок!

Заграждение было уже близко, но, к счастью, появилась женщина, стала крутить ручку, и преграда отъехала. Никита не обратил на это ни малейшего внимания, а продолжал так же серьезно орать про ботинки и вдруг выхватил у меня штурвал, стал разворачивать, крича, что надо плыть за ботинками обратно.

Мы чуть не врезались в берег, я стал крутить обратно, и так, зигзагами, мы вдруг выехали на прекрасную ширь Волхова. Голубой высокий собор, разлив при впадении в Ладогу… Там была тьма, холодный ветер. На мачте трещал флаг — штормовое предупреждение.

Никита затих. Мы переплыли Волхов — к белому резному столбу на булыжном холме — продолжению канала.

Я демонстративно оставил руль, ушел в каюту.

А я еще представлял, как Никита будет хвалить меня за небывалый переход (сто километров), а вместо этого был обвинен в краже ботинок! Я лежал на диване, бежали солнечные блики воды на потолке, потом нас подняло и опустило на волне буксира, потом наклонило вбок, пошли удары — Никита обходил очередной плот.

Обида все не проходила. Вздыхая, я лежал на диванчике, подбрасывая в руке большой апельсин.

«Сейчас как залимоню апельсином!» — дрожа, думал я.

Так, все еще обиженный, я уснул. Потом вдруг проснулся, вылез на палубу…

Мотор стучал уже в полной темноте. Иногда, на повороте, фара освещала строй тихих неподвижных деревьев на берегу.

Потом канал вдруг раздвоился, потом наш рукав разошелся на три, пошли островки с деревянными домами.

Потом мы увидели какие-то мостки, зачалились и, ни слова не говоря друг другу, легли спать.

…Проснувшись утром, я вылез наверх. Никита уже стоял на корме. Кругом был туман, туман, в тумане — темные крыши домов.

— Да-а-а? Где это мы? — сказал Никита, явно ища примирения.

Я пожал плечами.

Мы спустились в каюту, зажгли газ, поставили чайник.

Мы долго сидели молча, глядя на синий гудящий кружок газа.

— Чайник долго не кипит в двух случаях, — наконец не выдержав, сказал я, — когда воды слишком много…

— И когда ее совсем нет, — усмехнувшись, сказал Никита.

Он снял крышку чайника, заглянул и, взяв чайник, вылез наверх.

— Да-а… полная неясность! — возвращаясь с плещущим чайником, сказал он. — Нормальный человек, точно, в такое уж положение бы не попал!

— Во всяком случае — на Шереметевскую отмель бы не налетел!

— И нашел бы по дороге несколько пар ботинок, — улыбаясь, сказал Никита.

Туман начал уже рассеиваться. На мостки вышла женщина, поставила ведра, гулко брякнув дужками.

— Скажите, как место называется? — спросил Никита.

— Свирица, — сказала она.

Мы посмотрели по карте — мы находились при впадении реки Паши в Свирь. Из тумана по берегам появилась Свирица. Оказалось, что мы зачалились довольно точно, — на берегу стоял домик, и белыми буквами на голубом было написано: «Буфет».

Мы влезли наверх, греясь, уселись на деревянном крылечке.

— Чего сидите? — подошла женщина с ведрами. — Все равно раньше десяти не открою!

— А мы и не надеемся! — буркнул Никита.

— А почему? — вдруг сказала она. — Напрасно!.. Могу открыть.

Она достала из передника ключ, отперла, и мы вошли. Свежевымытый пол, зеленые стены, спирали желтых мушиных липучек с потолка.

— Ну, помогите-ка мне! — сказала женщина.

Мы принесли еще два ведра воды — для мытья кружек, вбили в пивную бочку кран.

— О, Порфирьевна, уже открылась? — послышалось снаружи.

— Открылась, открылась! — сказала она.

— Скорей надо к Николаю бежать! — сказал голос.

Буфет быстро наполнялся людьми (была суббота). Все тут знали друг друга, громко переговаривались, в зале стоял сплошной гул, вырывались только отдельные слова.

Длинный парень, прищурив глаза, говорил соседу, загибая пальцы:

— Белых десять баночек закатал — так? Рыжиков четыре баночки — так?

Старик с седой щетиной говорил, добродушно улыбаясь:

— Поймал на удошку што грамм ошетрины… — и хохотал.

Рядом человек в зимней шапке и ватнике настойчиво говорил соседу:

— Я король плотников. Понял? Король плотников…

Он повторил это много раз, и я неожиданно серьезно подумал: «А что? Снимет зимнюю шапку — и под ней окажется корона!»

За нашим столом сидел маленький человек со сморщенным темным лицом.

— Слышь-ка, слышь-ка, — быстро говорил он, — Юрий Иваныч Боровов — это я. Механик на буксире «Путейском», слышь-ка!.. На «Путейском»! Бакен там поправить, с мели кого стащить… Слышь-ка, слышь-ка… из Ленинграда?.. У меня там сын — министр.

— А разве есть в Ленинграде министры?

— Слышь-ка, слышь-ка… Ее-е-есть!

— Юрий Иваныч, — спросил я, — а можно сейчас на Ладоге в шторм попасть?

— Слышь-ка, слышь-ка… мо-ожно! — успокаивающе сказал Юрий Иваныч.

Мы пошли на теплую деревянную пристань, где сидело много народу с вещами. Сухонькая старушка сидела, сдвинув с головы на шею платок. Потом она развязала мешок, из мешка сразу высунулась голова петуха.

— Слышь, бабка, — сказал парень, — оштрафуют тебя за птицу!

— А чего меня штрафовать! — сказала она. — Пусть его, — показала на петуха, — штрафуют!

— А не заблудишься в городе-то?

— А может, и заблужусь! — беспечно сказала она. — В прошлый раз приехали — и метро никак не найдем! Бегаем по плошшади туды-сюды!

Я вдруг ясно почему-то представил, как именно она бегает.

— Ждать-то не надоело? — спросил кто-то (старушка явно стала центром внимания).

— А што не ждать? — сказала она. — Я и кружку пива выпила!

Все вокруг заулыбались, и я вдруг почувствовал, что тоже улыбаюсь. Не хотелось вставать с теплой земли, на которой мы сидели, усыпанной крупными деревянными щепками и стружками, но пора было плыть дальше. Мы слезли в катер и по узкой протоке вышли на широкую Свирь.

Мы шли весь день. Я стоял на деревянной палубе в шерстяных носках, держа штурвал. На широком разливе, далеко впереди, стояли белые и красные бакены, как фишки на поле игры. В тучах образовался высокий колодец. Я был счастлив, что веду катер.

Я вел до самой темноты, потом уговорил Никиту оставить меня и на ночь за штурвалом. Я зажег ходовые огни по бокам рубки. От них моя правая рука стала красная, левая — зеленая.

Стало темно, нужно было идти по створам — парным огонькам на берегу. Надо, чтоб огоньки эти совпали, и идти так, чтоб они не расходились. И искать в это время следующую пару огоньков. Рядом раздавалось адское клокотанье воды в камнях, но это вроде бы неважно, если идешь правильно по створам. Долгое время ничего не было, кроме огоньков, маленьких и тусклых, на невидимых берегах. Потом я вдруг увидел на абсолютно темном берегу одиноко стоящий огромный, пятиэтажный, дом, с большими, ярко освещенными окнами. Я испугался, я никак не мог понять, откуда вдруг этот дом в совершенно пустынной (по карте) местности, и вообще — что это такое? Фабрика?.. Но почему так тихо?

Тут, по створам, я свернул резко влево и вдруг увидел, что дом этот в полной темноте стоит на моем пути. Сердце стучало в самом горле, и только подплыв совсем близко, я понял, что это идет пассажирский корабль.

Потом, после долгих часов тьмы, вдруг показалось много огней на разной высоте — на кранах, на кораблях, — и я по карте понял, что мы проходим Лодейное Поле. Мы прошли под длинным высоким мостом с огоньками. Проснулся Никита, и я пошел спать. Расстилая на диванчике постель, я отодвинул слегка занавеску — посмотреть в окно на прощанье, и мне показалось, что кто-то заклеил окна бумагой.

Я выглянул на корму и еле увидел ноги Никиты. Мы двигались в абсолютном тумане! Я вылез, одежда сразу насквозь промокла. Не было видно даже мачты.

— Зайдем за первый бакен и встанем! — сказал Никита.

Слова доходили глухо, как в вате.

Вдруг из тумана, совсем рядом, показалось что-то черное… Деревья! Мы шли на берег!

— Якорь! — закричал Никита, вырубая двигатель.

На ощупь, не видя, я добрался до носа, сбросил якорь, стал спускать цепь. Но слабины все не было — нас несло, якорь не цеплялся, скреб по каменному дну. Я выпустил всю цепь и вернулся к Никите. Он зажег на мачте стояночный огонь, в сплошном тумане он казался маленькой свечкой. Вдруг мы увидели две больших наших тени — на облаке, в котором мы сейчас были.

— Брокенское чудовище! — глухо услышал я голос Никиты. — Вот уж не думал, что кончу жизнь Брокенским чудовищем!

Он развел руками — и страшная тень сделала то же самое. Стояночный огонь на мачте образовывал шатер света около метра, а дальше, сверху и с боков, мы были накрыты словно серой ватой. Причем в этом облаке проходили другие облака, более густые. Одно такое облако — огромное, вертикальное — быстро и бесшумно, без малейшего ветра, двигалось на нас. Было так страшно, словно мы находились на Юпитере. Густое облако, развеваясь, подходило все ближе, вот оно уже подошло, а мы перестали видеть друг друга.

— Вот это да! — услышал я голос Никиты. — Колоссально!

Было совсем тихо, только рядом слышалось клокотание воды в камнях. Потом мы услышали стук двигателя.

— Прямо на нас прет! — услышал я голос Никиты.

Я схватил в рубке колокольчик и стал звонить. Двигатель сразу заглох, и послышался грохот спускаемой с большой высоты якорной цепи.

— Кто тут? — спросил голос совсем рядом.

— Рыбаки, — сказал Никита.

— Рыбаки ловили рыбу, — насмешливо сказал другой голос…

По часам было уже восемь утра, но туман и не думал рассеиваться. Мы спустились в каюту, задвинули переборку, но продолжали и там дрожать от холода и сырости. Никита вдруг озабоченно полез под сиденье и выдернул оттуда старый замасленный ватник.

— На-ка, прикинь, — он кинул мне ватник.

Рукав у ватника был оторван, торчала вата. Я вдруг развеселился. Ни слова не говоря, я полез в свой рюкзак, вытащил детский еще свой свитерок, который мама зачем-то (мало ли что!) мне положила…

— На-ка, прикинь! — я кинул его Никите.

Никита захохотал.

— На-ка, прикинь! — он кинул мне свой огромный резиновый сапог.

— На-ка, прикинь! — я кинул ему свою резиновую кеду.

— На-ка, прикинь! — он кинул мне подушку.

— На-ка, прикинь! — я кинул ему чайник (в чайнике так и осталась вмятина).

— На-ка, прикинь! — он кинул мне кастрюлю.

Мы кидали друг другу разные предметы, повторяя: «На-ка, прикинь!» — и хохотали.

— …Ну, все, хватит!

Тяжело дыша, мы вылезли наверх.

Туман понемногу расходился — вдруг открывался кусок берега, освещенного солнцем, потом бесшумно летел новый клок тумана и все занавешивал.

Но вот понемногу прояснилось, и мы увидели такую картину: на огромном, широком пространстве там и тут сверкали мокрые камни, и всюду, под разными углами, стояли баржи, теплоходы, буксиры.

Туман разошелся окончательно, и мы вдруг увидели впереди, за кораблями, высокую, как замок, плотину.

— Шлюз! — закричал Никита. — Новое дело!.. Сейчас запустят!

Мы стали лихорадочно трепать учебник, разыскивая правила шлюзования.

И вдруг увидели, что теплоход, стоящий первым, двинулся и медленно идет к шлюзу, и высокие ворота перед ним раскрываются.

— Врубай! — топорща усы, закричал Никита.

— Куда? Мы же ничего не знаем!

— Врубай!

Мы помчались к шлюзу, чиркая железной обшивкой о бетон, вошли в сужение.

Задрав голову, мы еле видели верхушку ворот.

Вслед за самоходкой мы вошли в шлюз, продолжая листать учебник.

— Так, — сказал Никита. — Все ясно. Надо привязаться за рыгель. Кто тут рыгель?.. Никто не признается!

Нас охватил безумный хохот, и тут мы заметили, что вода поднимается и вместе с ней идут толчками вверх крюки в пазах по стенам.

— Рыгель? Держи его, — закричал Никита.

— Перебирая ладонями по шершавой стене, мы добрались до рыгеля и сумели надеть на рыгель петлю.

— Читаю дальше, — сказал Никита. — Иногда рыгель в пазу заедает, и тогда судно переворачивается… Отцепляй! — закричал Никита.

Перегнувшись, я отцепил петлю. В шлюзе ходили водовороты, нас сразу понесло боком, закрутило. Вокруг была одна только бездушная техника, и лишь на самом верху высоких ворот металась старушка в платочке, жалобно причитая.

Потом мы увидели, что, облокотись на железный борт буксира, за нами с интересом наблюдает человек в замасленной ковбойке, берете и с золотым зубом.

— Правильно, ребята! — вдруг одобрительно сказал он. — Кто не рискует, тот остается… вне шлюза!

Никита спросил его: что уж такого особенного мы сделали?

— В туман… Лутонинскую луду пройти… не скажи!

— Какую луду?

— Ну — пороги… луда, по-речному.

— Да?! — удивились мы.

— Давай, — кивнул он, — за нашу баржу цепляйся! За перо руля!

Перебирая ладонями по нависающему боку баржи, мы медленно подтягивали катер к корме.

— Давай, ребята!.. — Он подмигнул и сипло захохотал.

Несколько смущенные таким успехом, мы поспешили скрыться за кормой баржи и пропустили носовой наш канат в кольцо на пере руля — огромном листе железа, на три метра выступающем над водой. И как раз вовремя: открыли выходные ворота шлюза, все суда стало разворачивать, мотать, и нас вполне бы могло расплющить.

— А как вообще цепляться за руль? Ничего? — спросил я.

— Так на руле специальный дизель стоит. Не рукой же… Думаю, нас и не почувствует.

Канат, провисший до воды, стал подниматься, потом нас дернуло, баржа двинулась! Продетый в баржу канат мы держали за два конца, и удерживать его становилось все тяжелее.

— Постой, — вдруг сказал Никита, — а может, мы боремся друг с другом? Ну-ка, ослабь!

Я приспустил свой конец, Никита — тоже, и все равно мы шли с той же скоростью!

— Старинная морская игра — перетягивание каната! — усмехнувшись, сказал Никита.

Мы затянули петлю и оставили канат. Мы плавно шли вслед за баржей. Мы выходили в широкое Нижне-Свирское водохранилище.

— Все! Глубокий сон! — сказал Никита.

Мы спустились в нагретую каюту, освещенную ярким оранжевым светом от занавесок. Согнувшись, я подошел к плите, зажег газ, стал готовить яичницу. Два яйца, шипя, растеклись по сковородке, третью скорлупу щелкнул я осторожно, и тут же выскользнул желток — кругленький, красноватый. Никита включил магнитофон, откинулся на левый боковой диванчик, довольно блестя глазами, разглядывая весь этот уют, который он создал. Потом он сделал четыре бутерброда с беконом, быстро съел свои два и со вздохом стал поправлять бекон на моем бутерброде.

— Бери уж! — сказал я, ставя яичницу…

…Проснулись мы, когда прошли уже второй, Верхнесвирский шлюз и выходили в Подпорожское водохранилище — широкий разлив, освещенный низким уже солнцем. Развязав наш замечательный узел, мы вытолкнулись из-под чугунного зада баржи и по широкой дуге помчались к водохранилищу, помахав рукой нашему другу в берете, который все так же стоял, облокотившись на борт буксира.

— Все! Ловим рыбу! — сказал Никита.

Став у красного бакена, мы вынесли на корму столик и сели ужинать, закинув перед этим в воду донки.

— Внизу донка, — сказал Никита. — Вверху — перистые облака, тема моей диссертации. Чудесно!

Я пил чай, иногда слегка подергивая грузило в глубине, и вдруг почувствовал, как леска сильно дернулась. Я стал быстро вытаскивать, радостно затаившись, не говоря Никите, но чувствуя: е-есть!..

— Подсачничек! — ликующе закричал я, увидев близко от поверхности огромный золотой бок леща.

Никита бросил свою донку, запутался в леске, схватил с крыши рубки подсачничек и, расправив его по течению, подвел и вытащил леща, такого огромного, что ручка подсачничка согнулась. И началось!

Сосредоточенное молчанье, сопение, потом вдруг ликующий крик:

— Подсачничек!..

То был один из счастливейших вечеров в моей жизни.

Потом мы на полной скорости пошли дальше. Нас интересовал Ивинский разлив; там, по слухам и по карте, никто не жил, и мы могли бы там стать единственными друзьями всей рыбы.

Катер, стуча, шел среди абсолютно ровных берегов. Я стоял в рубке и вдруг заметил, что со дна катера взлетает фонтан брызг, закидавший уже каплями, замутивший правое стекло рубки.

— Смотри-ка! — показал я Никите. — Душ!

— Та-ак! — сказал Никита. — Из удобств у нас на катере не хватало только душа!

— А почему это? — спросил я.

— Видно, шкив вращается, поднимает воду, брызгает.

— Выходит… есть вода?

Никита кивнул.

— Видно, после того, как долбанулись на Шереметевской отмели… стали немного протекать… Подвинься-ка, врубим помпу.

Ногой несколько раз, как заводят мотоцикл, он ударил по рычажку помпы. Помпа затрещала, из дыры в борту (выше ватерлинии) стала хлестать рывками толстая струя.

Помпа трещала долго, струя становилась тоньше, но не кончалась.

— Да… много поднабрали! — вздохнул Никита.

Мы плыли еще довольно долго, потом берега стали расходиться, стали уходить далеко в сторону пустынные бухты.

— Все! Давай сюда! — сказал Никита. — Ивинский разлив.

На карте, когда мы разглядывали его дома, он казался нам почему-то другим — гораздо более уютным.

Стоя на корме, я переложил наш маленький полированный штурвальчик направо. Мы вглядывались в горловину бухты и вдруг увидели черные палки, торчащие из воды.

— Затопленный лес! — сказал Никита. — Давай назад!

— Посмотрим дальше, — отворачивая, сказал я.

Но дальше было еще страшнее. Черный лес уже стоял с обеих сторон. Это было какое-то инопланетное море!

Мы встали на якорь, и скоро стемнело.

Мы вышли на палубу, чтобы закинуть донки. Сначала разговаривали громко, но голоса наши как-то странно звучали среди полной тишины на много километров вокруг.

— Хоть бы комары тут были! — сказал Никита.

Чувствовалось, что он тоже испуган. Вокруг была абсолютная тьма. Мы быстро спустились в каюту, задвинули переборку.

Потом погасили свет, легли спать.

Но я слышал, что Никита не спит.

— Вообще, страшно об этом думать, — прокашлявшись, сказал он.

— О чем? — Я приподнялся, но его не было видно.

— О том, что всего несколько сейчас на земле огоньков… остальное все — темнота.

Потом мы лежали молча.

Среди ночи я вылез на палубу… Давно уже, а может, никогда не видел я столько звезд. Ничего больше не было — только звезды, и я на секунду вдруг почувствовал, что мы летим во Вселенной! У меня закружилась голова, я схватился за рубку…

Красный рассвет среди мертвых деревьев был страшным, словно жизнь на земле уже закончилась или еще не начиналась.

Вдобавок на донке оказалась огромная неподвижная щука (видно, схватившая севшую на донку рыбу). Щука неподвижно лежала, важно занимая всю корму.

— Не нравится мне этот муляж щуки, — сказал Никита.

Мы выбросили ее за борт, она медленно, почти не шевелясь, ушла в глубину.

— Ну, в темпе отсюда! — сказал Никита.

Мы шли по широкому разливу, направляясь к единственному предмету здесь, напоминающему о человеке, — белому бакену вдали. Вдобавок поднялись волны; по стеклу рубки стекала пена, похожая на пену, которой моют окна в апреле.

— Теперь еще муляж шторма, — с досадой сказал Никита.

Вдруг в моторе что-то коротко брякнуло, и сразу из радиатора перед стеклом пошла пузырями ржавая вода.

— Охлаждение загнулось, — топорща усы, закричал Никита. — Якорь!

Он бросился в рубку, вырубил двигатель. Я на коленях стоял на опускающемся, поднимающемся, обдаваемом брызгами носу, спуская тяжелый якорь на цепи. Вот вся цепь вышла, пошла уже ржавая часть цепи, которая никогда не вынималась, оставляющая на воде ржавые чешуйки, но якорь все тянул вниз.

— Нет дна! — оборачиваясь, закричал я.

— Как это — нет? — закричал Никита. — Должно быть!

Я выпустил всю цепь — якорь так и остался висеть где-то в темной глубине — и, отряхивая руки от ржавчины, побежал к рубке.

— Нет! — сказал я.

— Тогда это конец! — усмехаясь, сказал Никита. Он опять лежал, засунувшись под двигатель, и отверткой изо всех сил закручивал стальную проволоку, стягивая головку помпы и охлаждения (кулачки у которой стерлись) с кулачками вращения на валу. Но это было почти безнадежно: расстояние было больше сантиметра.

— Ч-черт, — из щели топорщились усы Никиты.

Он сразу приходит в ярость от малейшего несоответствия обстоятельств его безумным планам, поэтому планы его часто удаются.

Вдруг я увидел, что на горизонте, возле бакена, идет высокий белый корабль, направляясь через разлив дальше, в Онежское озеро.

— Как хоть называется-то? — Никита на секунду вылез из рубки. — «Академик Смирнов»?.. Колоссально! Выходит — Игорек академиком стал за то время, что мы тут уродуемся! — Он усмехнулся.

Потом мы увидели, что из-за кормы корабля вылезает буксир.

— Буксир! — закричал Никита. — С плотами!.. Быстро вынимай якорь!

Разгоряченными ладонями я быстро вытаскивал цепь, наконец якорь грохнулся на высокий нос. Я стоял на носу, широко раскинув ноги, с веревкой в руках.

Прыгая по волнам, мы помчались за плотами.

— Все!.. Вырубаю!.. Горим!.. — закричал Никита, когда до плота осталось метра четыре.

Я прыгнул, пролетел над водой и упал коленями на плот. Полежал, не выпуская веревки, потом перекатился на бок, несколько раз обмотал канат вокруг троса, стягивающего плот.

Лежа спиной на бревнах, я положил руки под голову и впервые со стороны смотрел на наш катер, как он покорно идет за натянутой веревкой, поднимаясь на волне своим ободранным носом.

Потом я подтянул его к себе и влез.

Мы уже входили в спокойную Свирь.

Мы спокойно лежали на крыше, проходя Подпорожское водохранилище, Верхнесвирский шлюз, Нижнесвирский шлюз, Лутонинскую луду, лишь иногда приподнимались, чтобы посмотреть по сторонам, со снисходительной улыбкой вспоминая, как совсем еще недавно мы тут бедствовали…

Уже в темноте мы шли Новоладожским каналом.

Мы были в каюте, каюта была освещена только красным смоляным факелом, воткнутым в гнездо на последнем плоту.

Потом свет стал двигаться, наши черные тени в каюте переместились. Выглянув, мы увидели, что на краю плота стоит человек в сапогах и, подняв факел, смотрит на наш катер. Он постоял неподвижно, потом воткнул факел на место и ушел по плотам далеко вперед, к буксиру.

Было ощущение, что уже глубокая ночь, но когда мы пришли в Петрокрепость и встали на нашем коронном месте у стенки Староладожского канала, оказалось, что вовсе еще не поздно: светятся окна, гуляют люди.

Я вылез наверх, стал озираться.

Низко пролетел голубь, скрипя перьями.

По булыжной дороге шли солдаты, глухо переговариваясь, во тьме высекая подковками огоньки, похожие на вспышки сигарет в их руках.

Проснувшись утром, я быстро сел, посмотрел в окно. За ним была серая гранитная стенка канала. Я поднялся по трапу, влез на крышу рубки, с крыши вылез на набережную.

Никита стоял у входа канала в Неву. Размахнувшись спиннингом, он встал неподвижно. Потом я увидел, как плеснулась блесна далеко от берега.

— О! Виртуоз! — недовольно пробормотал он.

Утро было тихое и ясное.

— Думаю, надо плыть! — сказал я.

Никита посмотрел на меня.

— Охлаждение работает как бешеное… Давай!

Потом, стоя рядом на корме, мы выходили на катере в устье.

Мотор стучал, мы подходили к крепости. Показалась высокая башня, стоящая уже над Ладогой. Я быстро поглядел на крепость — темную, плохо видную из-за блеска воды.

Вдруг подул холодный, широкий ветер. Берега куда-то исчезли. Черная холодная вода, по ней — золотые нити травы. Пока еще рядом проходили буи — гулкие железные бочки, прыгающие на тросах. Далеко впереди, на горизонте, широко раскачивался белый высокий столб — выходной буй.

И вот выходной буй уже раскачивается рядом. Нас сразу окатила ледяная с далеко летящими брызгами волна.

Повернувшись, я увидел, что Никита что-то яростно кричит мне, показывая вниз, но слова выгибались, относились ветром.

Я глянул в рубку, снова работал «душ» — брызги воды, поднятые в рубке вращающимся ремнем, сверкали на солнце.

Кивнув Никите, я бросился вниз. Поскользнувшись на мокром дереве, я упал. Стоя на коленях, дотянулся до помпы, нажал рукой завод. Помпа затрещала, я задышал бензиновым дымом. Стоя на четвереньках на скользком деревянном полу, я, задрав голову, посмотрел вверх.

Никита, свесившись, посмотрел вбок, где должна бить струя помпы, и, ощерясь, кивнул мне: «Пошло!»

Я хотел встать, но снова упал на четвереньки. С тоской я услышал уже знакомое мне тяжелое завывание мотора, идущего на волну. По мокрому полу я заскользил к железному трапу, вцепился в него и посмотрел вверх. Никита, насквозь мокрый, в розовой, прилипшей к телу, ставшей прозрачной рубашке, расставив ноги, стоял за штурвалом. Я вылез наверх, хватаясь за леера, встал.

— Освежает! — увидев меня, прокричал Никита.

Я огляделся. Мотор прекрасно стучал, помпа качала. Ликование охватило меня. Я заметил, что и Никита в полном блаженстве, — рот его был приоткрыт, глаза сияли.

— В каюте… посмотри! — сквозь шум прокричал мне Никита.

Я сполз в каюту. Там все было вверх дном: постели наши упали с диванов в проход, графин выскочил из гнезда и катался по полу.

— Крепи по-штормовому! — свесившись вниз, прокричал мне Никита. Я стал запихивать постели под откидные сиденья, потом, допив воду, засунул туда же и графин. Иногда меня бросало, я оказывался на полу или на другом диване. Я быстро посмотрел в окно, оно было закрыто водой, словно мы шли на подводной лодке. Потом я увидел с удивлением, что у окна качается высокий белый выходной буй, — оказывается, мы еще не вышли в озеро.

Я вылез наверх, и Никита, почему-то радостно, показал на раскачивающийся рядом буй.

— Абсолютно не двигаемся! — прокричал он мне в ухо.

Мотор снова изменил тон: мы лезли на очередную гору.

Выходной буй качался рядом с нами, — казалось, можно его достать, только вот не упасть бы в волны. Потом он медленно стал отходить. И вот я обернулся, он прыгал на волнах сзади.

— Дойдем до шхер, — радостно закричал Никита, — а там уж!.. «Портфели форели!», «Сига до фига!» — сам слыхал!

Вокруг были только волны, лишь слева впереди торчал высокий белый цилиндрик.

— Осиновецкий маяк! — прокричал мне Никита. Я кивнул.

Мотор стучал ровно, лишь слегка захлебываясь при входе на волну.

Я вынес наших лещей, сел, свесив ноги с кормы, и стал чистить. Крупная чешуя стреляла далеко, переливаясь на солнце, Никита оглянулся, довольно кивнул.

…Ладога оказалась пустынной. Мы шли весь день и не встретили ни встречных кораблей, ни островов.

Мы уже привыкли к волнам. Иногда только, словно о чем-то напоминая, поднимался короткий порыв ледяного ветра, по волнам проходила словно бы дрожь, и такая же дрожь чувствовалась вдруг на коже.

Вокруг по-прежнему была только вода. Мы молча озирались, надеясь увидеть хоть что-нибудь, кроме воды.

«Безумие — на скорлупке лезть в эту пустыню!» — такая мысль появилась у меня и, судя по долгому его молчанию, у Никиты.

Тем более, когда начало темнеть, почему-то стали нарастать волны.

— Ладога всегда расходится к ночи, — небрежно сказал Никита.

Мы, не сговариваясь, посмотрели на карту, придавленную на крыше рубки двумя гаечными ключами и иногда задираемую по краям порывами ветра.

…Пристать здесь было негде: вдоль берега на карте тянулись мелкие полукрестики, обведенные штриховыми кружками, — подводные камни.

Я понял вдруг: озеру совершенно безразлично, что нам абсолютно негде высадиться на берег!

Слева исчезало солнце, справа шла на нас страшная тьма. Только горела там одна-единственная звезда — и я заметил, что это не лучистая точка, а маленький светящийся шарик. Потом стало абсолютно темно, мы поднимались на высокую черную волну, потом, замерев, скатывались в пропасть.

Мотор неровно стучал, мы прислушивались к нему: вдруг заглохнет — тогда конец.

Мы стояли на корме, глядя вокруг, нигде не было видно ни огонька. Снова волна — выше предыдущей — и снова соскальзывание вниз, когда желудок поднимается к горлу.

«Но должен же быть этому конец!» — думал я, но, оглядевшись вокруг, понимал, что никто нам тут ничего не должен.

И никому тут не интересно, будет ли работать у нас мотор, не кончится ли топливо, не налетим ли мы в темноте на камни.

Вдруг, при подъеме на волну мне показалось, что впереди коротко что-то сверкнуло.

— Смотри! — закричал я.

— Где?!

Мы долго вглядывались во тьму, но ничего в ней не видели.

Мы снова скользили вниз.

«Когда-то должно это кончиться?» — думал я, но «это» и не думало кончаться, ему было безразлично, что чувствую сейчас я.

Потом, после долгих часов тьмы, мы вместе вдруг увидели проблеск лучистого огонька, но он казался слабее и дальше, чем висящая сбоку звезда.

— Коневиц! — сказал Никита.

Над слабо светящимся еще горизонтом возникли четыре горба. Сначала мы, испуганно сжавшись, думали, что это идущие оттуда на нас огромные волны. Потом заметили, что горбы неподвижны, и поняли, что это вершины острова.

Огонек маяка исчезал и появлялся. Мы посмотрели по карте, по секундомеру (проблеск — пауза — проблеск) — все верно, это был режим работы маяка острова Коневиц!

Наконец ветер стал стихать, волны уменьшились. Стало тепло, тихо, мы даже слышали теперь дыхание друг друга. Остров закрывал нас от ветра, не пропускал его к нам.

Никита шарил прожектором по берегу; вот показался на маленьком лесистом островке низенький, на двух подпорках, маяк.

Почему-то все маяки на Ладоге, к которым так долго стремишься, расположены на диких, лесистых, безлюдных островах!

Мы обогнули этот островок и пошли вдоль высокого, закрывающего небо острова Коневиц.

В луче прожектора появились часовня, несколько светлых камней у берега, белая изогнутая коряга в мелкой воде.

Мы сбросили якорь и некоторое время неподвижно сидели на носу, свесив руки.

— Да-а-а! — сказал наконец Никита, и я понял, что он хотел этим сказать. Потом он вдруг спрыгнул в воду, по колено в воде дошел до берега, и я долго с испугом слушал, как он там с треском что-то отламывает. Потом он вернулся, волоча за собой какую-то доску.

— Пригодится! — пробормотал он, бросив доску на корму, спустился в каюту и сразу почти что захрапел.

Когда я проснулся, было светло. На потолке сходились и расходились золотые нити. Я вылез на корму, посмотрел вверх — остров Коневиц поднимался высоко над нами — горы, поросшие красными соснами.

Мы обогнули Коневиц и снова вышли на бескрайний водный простор.

Потом мы увидели на горизонте высокие, до самого неба, изогнутые столбы дыма, расходящиеся на высоте, превращающиеся в дымку.

— Приозерск! — радостно сказал Никита.

Спокойно, под жарким солнцем мы шли к этим дымам.

Один из них сделался ближе, остальные словно отошли, рассеялись.

…Дым был какой-то странный, не похожий на фабричный. И слишком уж высоко тонким перекрученным стволом он уходил вверх… Скорее это походило на тучу, которая вдруг решила соединиться перемычкой с землей. Мы подошли ближе: точно — высокая страшная туча, соединенная с землей перемычкой, в которой что-то непрерывно двигалось.

— Похоже на ви-хырь! — задумчиво проговорил Никита. — Вихырь!

Мы подходили ближе. Вокруг становилось как-то сумрачно. Солнце, находящееся почти в зените, светило как сквозь закопченное стекло.

— Крепи все по-штормовому, — бросил Никита.

Я съехал по трапу вниз, все убрал в запирающиеся шкафы, со стола все убрал, завинтил винты на иллюминаторах. Страх мешался в душе с ликованием.

Быстро все закрепив, я выскочил наверх. Мы шли уже в сплошном мраке. Пахло почему-то горелым.

— Отставить крепить, — глянув в мою сторону, сказал Никита. — Лес горит.

Теперь было ясно (вернее, неясно) видно, что самый густой и высокий дым поднимается с острова, оказавшегося слева.

Никита свернул прямо к острову. Огня еще не было видно — один дым.

— Принеси мою брезентовую робу, — сказал Никита.

— Что?

— Робу, брезентовую!!! — тараща глаза, заорал Никита.

Преодолевая обиду, я достал из-под дивана новую, твердую, светло-зеленую робу. И вынес ему наверх. Придерживая рукой штурвал, Никита стал переодеваться.

Потом я вынес наверх нашу кастрюльку, привязал к ручкам веревки — для завязывания под подбородком. Никита, посмотрев на это сооружение, серьезно кивнул и надел на голову.

— Так… Лопату, топор.

Я быстро вынес.

— Облей меня, — быстро сказал Никита.

— Что?

— Облей! — заорал он.

Я взял наше помойное ведро, вытряхнул из него весь мусор, зачерпнул воду и вылил на Никиту.

Не отводя глаз от острова, он кивнул.

— К штурвалу, — тихо сказал он.

— Что?..

— К штурвалу!!

Я встал к штурвалу, Никита быстро перешел на нос, держа лопату и топор, готовясь к десанту.

Вдруг сверху — прямо над нашими головами — раздался оглушительный треск. Мы невольно присели, потом подняли головы. Низко над нами пролетел гидросамолет, по нашим лицам прошла его тень.

Потом мы увидели длинный ярко-красный железный катер, на рубке которого было написано «Прометей». С носа его и кормы две водяные пушки водили водяной струей по горящему лесу.

Вдруг из трюма выскочил человек, наставляя на нас ружье.

— Убирайтесь!.. Живо!.. — закричал он.

Мы уже готовились швартоваться к их борту, и крик этот нас совершенно подкосил. Я даже в дыму заметил, как Никита побледнел.

— Ну, стреляй! Стреляй! — заорал он.

Вдруг пушка на корме развернулась и ударила струей прямо в него. Никита захлебнулся яростью и водой.

Потом он стал трясти топором, но мы уже проходили мимо.

Несколько человек, оказавшихся на палубе «Прометея», хохотали.

Никита стянул с себя мокрую робу, швырнул в рубку лопату и топор.

Мы обходили остров.

С этой стороны огня не было.

Мы обиженно молчали.

— Странное название для пожарного катера — «Прометей»! — сказал я.

— Точно! — обрадовался Никита.

Заставив нас снова пригнуться, гидросамолет низко прошел над нами, и вдруг рядом с бортом что-то плюхнулось.

— Каблограмма! — взволнованно закричал Никита.

Он вытащил подсачником — это была всего лишь пустая бутылка.

Никита тряс кулаком вслед гидросамолету.

— Разгильдяи, — бормотал Никита, — спохватились, когда до неба уже дым.

Мы шли дальше. Дым позади нас, на горизонте, словно осел, съежился.

— Где же Приозерск? — недоуменно спросил Никита.

Мы плыли еще час, потом — еще час, и ничего не было.

Мы уже не знали, где плывем, и вдруг, подняв головы от приборов, увидели впереди длинные, в горячем мареве острова, словно мы оказались вдруг в Полинезии! Два колючих острова слева, и длинная, ровная, лилового гранита, освещенная солнцем стена третьего острова на горизонте.

По вечерней, неподвижной воде мы вплыли в узкую шхеру, встали у высокой гранитной стены, зацепившись за росший на этой стене кустарник, и сразу уснули.

…Утром я вылез наверх и увидел, что куст, к которому мы вчера привязались, весь усыпан крупной, мягкой, просвеченной солнцем малиной. Я стал есть малину. Никита уже сидел на нагретой солнцем крыше рубки, свесив босые ноги. В воде плавал бордовый, похожий на редиску поплавок.

Вдруг, сразу, без предупреждения, поплавок нырнул, удилище согнулось, затрепетало, Никита, напрягшись, выдернул на катер большого темного окуня.

— Та-ак! — Никита дрожащими руками снял с крючка окуня и бросил его через верхний люк прямо в каюту.

С крыши катера я влез на гранитную стену, зацепившись сначала за куст малины, потом — по скошенным зубцам в граните. Тяжело дыша, я вылез на поверхность огромного валуна. Камень был покрыт мягким глубоким мхом, среди мха росло несколько сосен. Валун уходил вдаль, спускаясь боком к протоке, уютной и заросшей. Камень плавно уходил в воду, вода была холодная, словно выталкивающая тебя!

На той стороне протоки я увидел под маленькой сосной черный груздь, подскочил к нему, стал ломать — груздь громко вдруг запищал — смерзся за ночь!

Мы плавали в шхерах, среди высоких гранитных берегов, шесть дней. Было тепло, уютно, рубка задевала свисающие с обрывов кусты малины, и темные, слепленные из шариков ягоды падали на крышу.

На седьмое утро я вылез на корму, закинул, как всегда, удочку, поплавок легко плюхнулся в воду — и вдруг рядом с ним упал желтый листик, поплыл, как кораблик, по сморщившейся вдруг воде.

Между скал было еще тихо, но верхушки деревьев наверху широко раскачивались.

Зевая, вылез Никита, посмотрел вверх.

— Какое сегодня? — мрачно спросил он.

— Двадцать пятое вроде.

— А когда в школу тебе?

— Первого, как обычно.

Никита мрачно задумался.

— Успеваем! — сказал я.

Но я понимал уже, что пора назад!

К тому же выяснилось, что кончилась еда. Я пошел искать магазин. Где-то здесь, по карте, должен быть карьер, где ломали гранит, и поселок.

С треском я пролез через крапивно-малиновые заросли, перешел старый скрипучий мост и вышел на берег.

Я долго шел по пустынной дороге. Слева были жидкие кусты, справа — обрыв, под обрывом — широкое ровное пространство, залитое мелкой глинистой водой. Потом я увидел столбик над обрывом, на фанерке было написано: «Внимание! С 8 до 16 часов производятся взрывные работы. Предупреждение — три длинных гудка. Отбой — один гудок. Соблюдайте осторожность!»

…Какую соблюдать осторожность?.. Спрятаться было негде. Я пошел дальше. И тут услышал низкий, глухой, словно из-под земли идущий гудок. После долгой паузы — второй, после тишины — третий. Я посмотрел вокруг — спрятаться было негде. Я отошел от обрыва, встал, закрыв ладонями уши, как можно шире открыв рот.

Я долго так стоял, замерев… Потом раздался гудок — отбой.

Я пошел дальше, и снова вдруг пошли длинные, глухие, вытягивающие душу гудки, и опять — ничего!

Наконец гудки кончились. Пошел лес, но горелый — черные торчащие палки, разводы сгоревшего мха, зола. Потом уже пошла сплошная гарь! Я быстро шел, хрустя сгоревшим мхом. От волнения я нашел в кармане несколько семечек, оставшихся еще с Петрокрепости, и на ходу, не замечая их, грыз. Одна семечка, видимо, оказалась горелой, и я вздрогнул от неожиданности, почувствовал вдруг гарь и в себе.

Потом появился поселок, состоящий из серых стандартных домов. Я зашел в магазин. Потом я сидел в стеклянной столовой, ел, все время поглядывая из окна на небо, на набирающиеся в нем черные тучи.

Неужели надо плыть обратно? Я вспомнил, как ночью мы мчались к далекому, одинокому острову Коневиц, то взлетая, то падая в темноте, сжавшись, оцепенев от отчаяния. Вспомнил маленький красный маяк на маленьком островке среди тьмы. Неужели снова предстоит идти через эти пространства?.. Ведь можно же доехать! Рядом со столовой была остановка, от нее ходил автобус до Громова, а там уже поезд!

Можно отказаться плыть, но тогда Никита, безумец, поплывет один! Ну и что? Почему же я должен из-за него страдать? Неизвестно, для чего еще требуется большее мужество: чтобы молча плыть или чтобы отказаться?

Когда я вернулся, я увидел Никиту, быстро упаковывающего снасти.

— Все! Домой!.. Хватит! — злобно говорил он. — «Портфели форели!», «Сига до фига!» Как же!

Оставив его упаковываться, я ушел в каюту и лег. Эта постоянная его ярость начала мне надоедать. Потом я слышал, как он яростно заводил двигатель. Потом я почувствовал, что мы отплываем. Пока мы шли среди островов, вода была гладкой, зеркальной. Крайний лесистый остров с длинным песчаным мысом, похожий на ежа, отражался в воде. Мы шли до темноты, и в темноте начали подниматься волны. Брызги летели из темноты. Вдруг неожиданно большой волной скатило с крыши рубки весло, багор и подсачник. Никита, побелев от злости, дал мне штурвал и ушел в каюту. Я поднял удочку, чтобы убрать ее с края катера, и услышал, как ветер свистит у размотавшейся лески. Никиты наверху не было, я был один.

Я вел катер, с тоской глядя по сторонам, и вдруг снизу раздался громкий хруст. Никита выскочил, вырубил двигатель, потом в одних трусах стал метаться по корме. Вдруг, не говоря ни слова, он вылез за корму, скрывшись в темноте, а через секунду появился снова.

— Винт в порядке, — пробормотал Никита.

Потом он быстро поднял настил кормы и с фонариком полез вниз. Я поглядел вниз — Никита освещал тусклым фонариком коленчатый вал. Вал состоял теперь из двух половинок — соединительная крестовина развалилась!

— Простыню! — сказал Никита.

Я спустился в каюту, там оказалось по щиколотку воды! Уже по воде я дошел до шкафчика, вынул туго сложенную квадратами крахмальную простыню. Зачем вообще нужно так крахмалить? И потому что я разозлился на крахмал, я понял, что уже нервничаю.

Мы привязали хлопающую, бьющуюся простыню нижними концами к лееру рубки, одним верхним концом — к стояночному огню и другим — к веслу. Я долго лежал в сравнительной тишине за рубкой, стараясь забыть о нашем положении, натягивая веслом угол паруса, словно тащил бредень. Потом снова встал на ледяной ветер и увидел, что нас уносит: последний ориентир — какой-то длинный мыс, чернеющий в темноте, — исчез, вокруг были только волны.

Тут, бросив весло, я быстро слез в рубку, стал включать и выключать прожектор — SOS! И больше всего меня испугало, что Никита, который, сопя, стоял рядом, не сказал: «Прекрати!» — а вместе со мной смотрел в окно на луч прожектора, но свет кончался удивительно близко, в двух метрах.

Потом Никита стал заводить помпу, но помпа не заводилась. Никита бил ногой по коротенькой ручке помпы, ручка, чавкая, отскакивала назад, и помпа молчала.

Вдруг, громко выстрелив, простыня вывернулась обратно, ветер непонятно сменился — и тут же огромная ледяная волна, вдруг все закрыв собой, заполнила рубку.

Дрожащими руками я сорвал с крепления помойное ведро, выбросил в это страшное озеро, кичащееся своей чистотой, весь мусор, зачерпнул, выплеснул, но меня снова накрыла волна, наполнив ведро холодной водой.

Я зачерпывал воду, но тут же накрывала волна и меняла воду в ведре на свежую.

При сильных наклонах вода уже лилась из катера в озеро.

Я оглянулся (нас несло кормой вперед). Позади (то есть впереди) был широкий черный разлив до горизонта, весь покрытый ровными белыми барашками волн. Но длинный черный мыс опять показался!

Меня вдруг подняло под мышки, понесло, и я почувствовал, что под ногами у меня нет опоры! Я стал лихорадочно грести, но в основном — по вертикали!

Волны шли сзади, беспорядочно накрывая меня. Я уже захлебнулся несколько раз, сипел горлом, пытаясь вдохнуть.

«Неужели это последнее, что я вижу в своей жизни, — подумал я, — только черные волны с белыми барашками, темное, низкое, быстро летящее небо?»

Вдруг рядом, в провале волн, показалась голова Никиты.

— Привет, — сказал он.

— О!.. Ты как здесь? — проговорил я.

— Ладно! — заорал Никита (мы поднялись на волну). — Думаешь, легко тут тебя искать?

— Хорошо… Думаю, здесь не место для споров, — сказал я, улыбаясь и чувствуя, что по щеке текут горячие слезы.

— Ну, извини! — сказал Никита, тоже вдруг заплакав.

Волна сделалась круче, меня вдруг ударило коленом об камень. Потом я увидел темный силуэт Никиты, идущего пешком. Я осторожно пополз по камням; меня сбило, оглушило, потащило назад. Потом, сильно дрожа, я лежал за высоким камнем, спрятавшись от ветра. Потом вдруг пошел дождь — необыкновенно крупные капли падали в темноте. Я подставил ладонь, посмотрел — это был снег!

Я встал на четвереньки, стал карабкаться на высокую булыжную гору, поднимающуюся круто вверх от воды, залез наконец наверх и с изумлением увидел залитую солнцем долину, словно я (как человек со знаменитого рисунка в учебнике) прошел темноту, пробил головой небесный свод и смотрю теперь вниз, на землю.

Вдали я разглядел дым, поднимающийся в деревьях. Я побежал вниз и увидел за деревьями избушку. За дверью, в темноте, я сбил ведро, и звон его прозвучал для меня прекрасной музыкой. Я открыл вторую дверь. В кухне, залитой низким горячим солнцем, женщина что-то варила на плите, маленькая девочка, с усилием нажимая ладошкой, топила в тазу куски газеты.

Потом я сбегал за Никитой (озеро продолжало тупо бушевать), и мы вместе стали носиться по этой горячей долине. Потом я увидел слезающих с горы солдат с зелеными погонами пограничников.

…Мы ехали в газике среди цветов.

— Всыпать вам надо как следует! — сказал шофер.

— Конечно, конечно! — радостно согласился я.

Мы въехали в раздвинувшиеся темно-зеленые ворота с двумя выпуклыми красными звездами. Потом мы оказались в белом пахучем медпункте. От запаха лекарств меня вдруг вытошнило — видно, наглотался воды. Врач выслушал сердце, потом стал запихивать зонд. Я энергично стал его жевать…

— Да не жуйте вы зонд!.. Глотайте! — закричал врач.

Потом я спустился по ступенькам… Зеленая скамейка, клумба, обложенная кирпичом, горячий запах какао из кухни!

После «спасения на воде» ликованье и общительность душили меня.

У ворот я увидел часового, который показался мне почти ровесником.

— Слушай! — сказал я. — Слышал уже небось про наше крушение?!

Он почему-то молчал.

Жестикулируя, я стал рассказывать.

…Я несколько увлекся и чуть не пропустил момент, когда он, внезапно блеснув слезой, вдруг передернул затвор, дослав патрон в патронник.

— Все! Все! Ухожу! — подняв руки, сказал я.

Потом я залез на вышку — запыхавшись, оказался на высокой деревянной площадке под крышей. С края, высунувшись наружу, стоял на треножнике длинный светло-зеленый бинокль (дальномер?). Я пригнулся к нему, стал смотреть. Прямо перед глазами оказался светлый бревенчатый дом, окруженный расплывчатым радужным повторением. Я узнал тот самый дом, в который вбежал после спасения. Потом я со скрипом повернул дальномер и оказался вдруг среди высоких волн. Я испуганно отвернул дальномер и вдруг увидел торчащую среди камней рубку нашего катера! На крыше сидела чайка, окруженная таким же радужным ореолом.

Мы перелезли булыжную гору и увидели наш катер, застрявший в камнях. Быстро жонглируя на скользких камнях, мы добрались до него. Я первый залез на высокий нос. Катер, скрипя, стал медленно перевешиваться. Вода, переливаясь внутри, бухнула в нос.

— Странно! — сказал Никита, присев под катер. Обшивка цела. Откуда же столько воды? Ну-ка, перейди на корму!

Я, как на качелях, перевесил катер на корму.

— Так. И спереди цело! — сказал Никита, заглядывая под катер.

С трудом сдвинув размокшую, разбухшую дверь, мы влезли внутрь. По колено в воде мы прошли в каюту. Вода была мутная (размокла мука!), плавали перья из подушек, и матрешка, которой мы накрывали заварочный чайник.

Корма, соответственно, поднялась, вода перелилась к нам (стало по пояс), и мы вдруг услышали, как в корме звонкой струйкой льется откуда-то вода… Вот она иссякла, и стало тихо.

— Ясно! — радостно сказал Никита. — Губит проклятая жадность! Надень я на стык выхлопа трубу дюрита подлинней — и не попадала бы вся вода, оказавшаяся в выхлопе, в катер!

Мы еще раз качнули катер — и точно: выхлоп, выходящий в воду ниже ватерлинии, зачерпнул воды и, когда поднялся, вылил ее всю в катер.

— Урра-а! — почему-то радостно закричали мы.

— Еще же вал сломан, — сказал я.

— Ерунда!

Мы быстро сняли крестовину соединения коленвала, выползли по камням на берег.

Потом мы радостно бежали по лесной дороге. Тепло, сухо, иногда пунктиром блеснет паутина.

Мы пробегали мимо заставы, и тут я увидел выходящего из ворот своего знакомого — часового. Я бросился к нему.

— Слушай! — закричал я. — Знаешь, в чем оказалось дело? Нужна труба дюрита подлинней, и все! Слушай! У вас же есть, наверно, дюрит!.. Слушай! Дело есть! Надо катер с камней стащить! У вас есть же, наверно, вертолеты там, транспортеры?

Он резко повернулся и ушел обратно.

Через час мы выходили с погранзаставы с трубой дюрита. Мы помчались в поселок, где, как нам сказали, можно получить остальную техническую помощь.

В мастерской было темновато, пахло машинным маслом. Сварщик вставил в зажим нашу крестовину, кивком сбросил на лицо маску с мутным слюдяным окошком.

Тракторист со стоящего здесь трактора подробно расспрашивал меня о причинах нашего бедствия и время от времени издевательски повторял, подмигивая остальным:

— Правильно говорит городской мальчик!.. Правильно говорит приезжий мальчик!

— Ну, все! — сказал сварщик. Толстый светящийся шов на нашей крестовине быстро гас. Сварщик передал крестовину слесарю, тот, зажав ее в тиски, долго обшаркивал напильником.

— Да ничего!.. Неважно! — сказал я.

— Правильно говорит городской мальчик! — сказал тракторист.

— С камней-то как будете сниматься? — спросил сварщик.

Никита пожал плечами.

— Катки надо. По каткам снимете.

— А где их взять?

— У дядя Миши спросите, у лесничего.

— А он даст?

— За пол-литра он все даст! — сказал сварщик.

Когда мы вышли из мастерской, солнце уже садилось. День, можно сказать, пошел на сварку.

Мы шли по улице и вдруг увидели идущего зигзагами старичка.

— Кто это идет? — взмахивая руками, кричал он. — Это дядя Миша идет! Кто-о здесь хозяин?.. Здесь дядя Миша хозяин!

— Дядя Миша! — подошел к нему Никита. — Нельзя ли для катков бревнышек из сухостоя, катер на воду спустить?

— Счас! — подумав, сказал дядя Миша.

Он ушел в дом, и долго его не было. Потом вдруг оттуда раздались крики:

— Кто это идет?.. Это дядя Миша идет!.. Кто здесь хозяин?.. Здесь дядя Миша хозяин!

Решившись, мы вошли в дом.

— Дядя Миша! — сказал Никита. — Ну что тебе сделать? Санитарную рубку? Рубку ухода? Рубку осветления? Ведь загажен же лес!

Взгляд дяди Миши остановился вдруг на Никите.

— Один плыл али с красной девицей? — неожиданно нараспев заговорил он. (Я понял вдруг, что мы имеем дело с колоссальным жуликом.)

— Да я не о том! — с досадой сказал Никита.

Тут дядя Миша стал долго пить чай, бормоча примерно одно:

— Вот ужо… распогодится… ободняется… Вот ужо — выпью водушки…

— «Водушки» — это что-то новое! — сказал Никита.

Тут дядя Миша, всхлипывая, стал вспоминать какие-то «березушки», которые он, видимо, продал.

Никита, яростно ощерясь, схватил его и начал трясти:

— Ты, гнида! Ты будешь работать или нет?!

Потом, сам испугавшись своей ярости, Никита отпустил его, и мы вышли. К ночи мы снова вернулись к катеру.

Катер, накренясь, белел среди абсолютной тьмы. Только волны, пробиваясь через камни и выходя на ровное место, с шипеньем растекались, словно кто-то растягивал в темноте белую резинку.

Мы пролезли по скользким камням до катера. На волны я не обращал внимания уже, они меня больше не волновали.

Мы зажгли на катере свет, поставили коленвал, натянули на выхлоп черную тугую трубу дюрита.

Когда рассвело, вышло солнце, я бросал, уже с кормы, спиннинг. Однажды, когда я подматывал, рядом с моей блесной шла маленькая рыбка, — видимо, думала, что нашла подружку, хотела подружиться.

Потом вдруг раздался стук — и по камням подъехал дядя Миша. На телеге был навален сухостой.

— Семнадцать шестьдесят!.. Брут-та! — бодро закричал дядя Миша, соскакивая. — Деньги давай!

— «Брутто», — усмехнувшись, сказал Никита, — это значит вместе с ним, и с лошадью, и с телегой!

Мы сгрузили с телеги стволы. Дребезжа по камням, дядя Миша бойко умчался.

Мы стали таскать бревна на камни. Вдруг мы услышали громкий треск. Вдоль берега ехал трактор. Трактор остановился, с него спрыгнул тракторист.

— Та-ак! Правильно делает городской мальчик! — закричал он.

Он быстро разделся, залез в воду, стал ворочать с Никитой бревна. На руке синела надпись: «Слава доблестным соколам!»

Потом он уплыл с тросом, завел трос за далекий одиночный камень, потом, вернувшись, надел петлю на швартовы катера.

Прямо мокрый, плюхнулся на сиденье трактора, трактор заревел, трос страшно натянулся… Катер, дернувшись, прокатился по бревнам и с размаху плюхнулся на чистую воду.

…За это время я отварил картошки, потом полез на катер за консервами. Но когда вернулся, тракториста уже не было, только валялись на полдороге вилка с наполовину откушенной картошкой, — так стремительно он уехал.

…Долго рассказывать, как мы шли обратно, снова через всю Ладогу, через всю Неву.

При входе в Неву у нас кончилось масло, потом — солярка, стрелки стояли на нуле, но мы как-то шли.

Никита ложился в поддон мотора, вычерпывал старое, переработанное масло, процеживал его сквозь марлю в банку и снова заливал в двигатель.

— Как идем! — время от времени восхищенно говорил он. — Масло на нуле. Солярка на нуле!

И вот показался высокий мост Володарского, потом другие мосты.

— Как идем… Как идем! — повторял Никита.

У Литейного моста нас встретила вдруг волна, достающая до стекла рубки, но после Ладоги нам это было смешно.

Мы дошли до Каменного острова и стали там на стоянке катеров. Покачиваясь, мы вышли на берег. Потом мы сели на такси и доехали до дому. Нас радостно встретила Лиза, моя старшая сестра, жена Никиты.

В грязных, промасленных робах мы долго сидели посреди комнаты. Лиза о чем-то нас спрашивала, но мы молчали.

— Как шли!.. Как шли! — сказали мы неожиданно вместе.

На следующий день, придя немного в себя, я позвонил одной своей знакомой — Лене. Мы пошли с ней в кино, но и там я все не мог успокоиться.

— Как шли! Нет, как шли! Представляешь? — говорил я.

Она сухо кивала.

— Что ж ты думаешь? — говорил я. — Дядя Никита на дно ложился, грязное масло вычерпывал из поддона, процеживал сквозь марлю и снова в двигатель заливал!

— Не мог бы ты поговорить о чем-нибудь более интересном? — неожиданно сказала она.

— Как же неинтересно? — я обомлел.

Во время всей картины я молчал, но на улице, забывшись, снова начал свое: «Солярка на нуле, масло на нуле» — и вдруг, опомнившись, заметил с удивлением, что Лены уже нет.

На следующий день я пошел в школу и там все рассказывал, не мог успокоиться, но никому почему-то не оказалось особенно интересным узнать, как мы шли.

— Ивинский разлив? — усмехнувшись сказал Эдик Куравин. — А, помню! Крохотная клякса на карте Ленинградской области!

— А Лутонинская луда? — сказал я. — Там туман был… как на Юпитере!

— Юпитер, мне кажется, несколько дальше, — снисходительно произнес Эдик, и все дружки его засмеялись: в классе многие его обожают, подражают ему.

— А в Ладоге шторм был — четыре балла! — сказал я.

— Подумаешь, четыре! — сказал Колька Руднев, усмехаясь. — в Бискайском заливе всю дорогу двенадцать!

«Понятно, — в ярости думал я. — Все-то они знают, обо всем уже слышали. Только сами ничего не видели и не чувствовали! И не увидят ничего, если такими же будут! Всю жизнь так проживут, словами отделываясь, и не догадаются даже, что в жизни не участвовали!»

После школы я пришел домой.

— А где Никита? — спросил я.

— Не знаю! — сказала Лиза, волнуясь.

Я вышел, сел на трамвай и поехал на стоянку катеров.

И увидел там у бона наш катер. Брезент с него был снят, переборка сдвинута. В рубке сидел Никита. Рядом лежал кожух двигателя. Открывшийся двигатель был черный, почти обугленный.

— Сгорел! — сказал Никита. — Ну, это и понятно: масло на нуле, солярка на нуле!

— Как шли… как шли! — радостно повторили мы вместе.

ПОХОЖДЕНИЯ ДВУХ ГОРЕМЫК

Думал я, что меня не вызовут, математику не делал, вдруг — бац! — контрольная! И как раз на новые правила, которые учить надо было!

Учитель математики, Иван Захарыч, написал на доске два варианта, сел.

Стал я думать и гадать, что делать. Вдруг Витька Григорьев, который на парте один впереди меня сидит, руку поднимает:

— Иван Захарыч! Можно, в другой ряд сдвинусь? Отсвечивает!

— Ну давай, Григорьев! Надо было сразу сказать — десять минут уже прошло!

— …Десять минут!

Склонился я снова над листочками, решать стал первый пример, — вдруг Витя опять руку поднимает:

— Иван Захарыч! Можно обратно передвинуться? Тут еще сильнее отсвечивает — ничего не видно!

— Ну, хорошо, Григорьев — сдвигайся! Только поторапливайся — пол-урока уже прошло!

— Пол-урока!

Решил я пример, за задачу взялся. Но без успеха: задача как раз на новое правило, а я его не учил, всю неделю в учебник не смотрел! Уверен был, что соображу: по математике у меня, как и по другим предметам, впрочем, отлично, в основном, думал, и тут соображу, но что-то не соображаю…

Конечно, можно в учебник залезть, правило посмотреть — Иван Захарыч не замечает обычно, — но не в моих это правилах — запрещенными приемами пользоваться!

Как папа мой говорит: «Лучше красиво проиграть, чем некрасиво выиграть!»

И я согласен.

…Стал от нечего делать по сторонам смотреть. Григорьев впереди меня неподвижно сидел, даже к ручке за все время не прикоснулся. Вдруг — осенило его! — вскочил, глаза с листочка не сводит.

— Ти-ха! — как закричит.

Все замолкли испуганно, кто говорил. А Витька опустился на парту, лихорадочно стал писать. Потом гляжу: медленней пишет, медленней… остановился.

— Нет, — тихо говорит, — не то.

Потом снова неподвижно сидел. Потом снова вдохновение:

— Ти-ха!

Даже Иван Захарыч оцепенел, который сданные уже листки проверял.

— Нет, — Витя говорит, — не то!

Иван Захарыч, на наручные часы посмотрев, говорит:

— Спешить не надо — поторапливаться надо!

Эту фразу он всегда говорит, когда до звонка секунд так двадцать осталось.

И действительно, скоро зазвенело. Сдал я наполовину пустой листок.

Следующая география была. Григорьев дежурил в тот день — в учительскую примчался, принес карты, стал вешать. Уже звонок на урок, а он все вешает. Отойдет, вдаль посмотрит, потом головой потрясет: «Нет, не то!» — и снова перевешивает.

Учитель географии Вадим Борисович довольно долго его ждал, потом говорит:

— Ну, все, Григорьев! Блестяще! Можешь садиться!

Витя с сожалением на место побрел. Вадим Борисович над журналом склонился:

— О климате и природе Австралии нам расскажет…

Долгая пауза.

Вдруг с громким шелестом карты упали.

Григорьев радостно так бросился, стал снова тщательно вешать.

Тут Вадим Борисович, потеряв терпение, говорит:

— Слушай, Григорьев, все равно до конца урока тебе не протянуть! Расскажи лучше…

— Что?!

— …о климате и природе Австралии.

Виктор оцепенел даже от такой неожиданности:

— А разве дежурных вызывают?!

— Бывает! — Вадим Борисович ему говорит.

Григорьев взял со стола указку, подошел, карту потрогал… Висит, не падает!

Прокашлялся Витя, потом начал:

— Территория Австралии — огромная!.. Можно даже сказать, бескрайняя! — Помолчал немного, потом повторил: — Бескрайняя просто, можно сказать!

— Но края-то, наверно, все-таки есть? — Вадим Борисович спрашивает.

— Есть! — Витя кивает. — С севера (указкой показал), с запада (показал), с востока, ну и, понятно, с юга.

Умолк.

— Так, — Вадим Борисович посмотрел, — с краями разобрались. Теперь — что там у них с климатом?

— Сухо! — Витя говорит. — Очень сухо!

Строго так сказал: мол, и не надейтесь, ни капли воды!

От сухости у него в горле даже запершило, налил себе из графина воды, выпил.

— Все? — Вадим Борисович спрашивает.

— Все, — засохшим своим голосом Витя говорит.

— Ну, — Вадим Борисович к столу подошел, — думаю, насчет отметки бурной дискуссии у нас не будет. Два. Можешь сесть.

Григорьев вернулся, сел, но долго еще горло прочищал, сипел.

— Так как эта тема отнюдь не исчерпана, — Вадим Борисович опять над журналом пригнулся, — …о климате и природе Австралии расскажет нам… Горохов.

Вот это новость.

Вызывал же он меня на той неделе!

По тонким расчетам моим, не раньше следующей среды должен был он вызвать меня — и вдруг!..

Начал-то я довольно бойко:

— Австралия — часть света, материк южного полушария. Площадь — семь тысяч шестьсот квадратных метров (засмеялись в классе)… то есть километров! Северные берега Австралии омывают Арафурское и Тиморское моря, на востоке — залив Карпентария, на юге — Большой Австралийский залив. Из возвышенностей имеем в Австралии нагорье, состоящее из ряда хребтов, с высшей точкой… Таунсенд.

И все! Как раз до этого места вчера дочитал.

— Все? — Вадим Борисович спрашивает.

— Пока все.

— Ну что, — Вадим Борисович говорит, — пока три.

— Но почему?

— Климатических зон не выделил, растительных зон не выделил… самого главного не сказал. Тройка. От тебя, мне кажется, можно большего ждать.

Так получили мы: я — тройку, Григорьев — два.

«Да еще за контрольную, — вспомнил, — больше трояка мне не получить!» Что же за полоса такая пошла в моей жизни?

Вечером — отцу рассказывать, я вообще почти все ему рассказываю, представляю, что он скажет! Наказания, конечно, никакого не будет — не тот человек. Просто скажет что-нибудь насмешливо, и все!

Тройка — это «посредственно», насколько я помню, а папа недавно совсем мне сказал: «Посредственность — помни, сын, — только посредственность не оставляет после себя следов! Уж лучше быть безумцем, чем посредственностью!»

И вот — пожалуйста!.. Не знаю, как насчет безумства, но дважды «посредственным» за сегодня я стал!

После уроков вышли мы из школы с Григорьевым. Честно говоря, специально я так постарался. Нравится он мне оптимизмом своим и уверенностью. Другие страдают все, мучаются, обещают исправиться по восемь раз в день, а Григорьеву — хоть бы что! Бодрый человек!

Недавно у нас кросс проходил по пересеченной местности, и мы с Григорьевым вдвоем опоздали, все без нас на электричке уехали. Прихожу на платформу, из всего класса только Григорьев. Поехали с ним вдвоем, — в тот раз он мне и понравился.

— Опоздали, — говорю ему в вагоне. — Обидно!

— Чего ж обидного? — Витя мне говорит. — Нормально!

И дальше, что с нами ни случалось, на все он свое «нормально» говорил.

Автобус от станции ушел, пешком топать десять километров.

— Это ничего!

Кросс, пока дошли, уже кончился, нам незачет по кроссу поставили — ну, ничего!

Даже когда тапочки на обратном пути в автобусе забыл:

— Ничего!

Очень мне понравился тогда его оптимизм. Поэтому я с ним сейчас из школы и вышел. Другие бы начали сразу нудить или жаловаться на свои сложности, а Витя — он не такой!

— Нормально! — мне говорит. — Многие великие люди, хочешь знать, в школе на круглых двойках шли! Эйнштейн, великий физик, почти на одни двойки учился! А Колумб, великий путешественник! Вообще географии не знал! Думал, Америка — это Индия! — захохотал. — И ничего, крупнейший мореплаватель был! А Сократ, великий философ, знаешь что говорил: «Я знаю только то, что ничего не знаю!» Понятно?!

— С ними все ясно, — говорю. — Не знаю только, как папе я в глаза буду смотреть.

— А ты не смотри!

Вот как неожиданно легко все оказалось!

— Да, — говорю, — но что говорить?

— А ты ничего не говори! Вообще домой пока не ходи!

— А как?

— А так, пойдем со мной! Пойдем, куда нам захочется, делать будем, что захотим!

— Давай!

— Вот правильно, — Витя обрадовался. — Вообще, скажу, повезло тебе. Со мной не пропадешь!.. Знаешь, например, как можно опытного каратиста победить?

— Кого?

— Ну, каратиста! Который каратэ владеет в совершенстве.

— Ну, как?

— Надо сказать ему, когда он к тебе пристанет: «Давай, я буду в зимнюю шапку складывать пятаки, пока ты не скажешь «хватит». А потом ты эту шапку должен будешь поймать на голову с пятого этажа! Он скажет: «Давай!»

— Думаешь?

— Конечно!.. Что же еще он может сказать? И вот — сбрасываешь эту шапку, и он побежден!

— Да-а… здорово!

— Я сказал же: со мной не пропадешь!

— Ну, хорошо. — Я вдруг обрадовался.

— Сначала, значит, на вокзал идем.

— За билетами? — испугался я.

— Да не за билетами, не бойся! Портфели свои в камеру хранения положим, чтоб не мешали!

— Ясно! Действительно, поживем, как хотим!

— Подожди! — вдруг Витя мне быстро говорит.

Рядом с нами человек в брезентовой робе, с сумкой через плечо остановился. Вынул из сумки какой-то прибор, вставил трубочку в дырку в люке и смотрит на какой-то циферблат.

— Вы что делаете, а? — Витя подскочил.

— Смотрю, — говорит, — как с люком дела. А что, хотите помочь?

— Хотим.

— Тогда ты иди, — Вите говорит, — там за кустами люк, открой его и крикни что-нибудь! А ты, — мне говорит, — этот люк открой, слушай!

— Есть! — Витя говорит.

Виктор убежал, а я открыл этот люк… сначала тихо все было, потом крик:

— Эй, Саня! Эй!

— Григорьев? — кричу.

— Эй, Горохов! — гулко так слышится оттуда, с эхом. — Ты почему так плохо учишься?

Хохот.

— А ты почему плохо так учишься? — кричу.

Специалист этот по люкам говорит:

— Ну, все. Можно закрывать.

Вдруг слышится гулкий Витькин голос:

— Подождите, мне еще надо что-то сказать этому типу!

Тот говорит:

— Вы, артисты!.. Ну ладно, потом закроете!

Ушел.

Склонился я к люку, Витя орет:

— Эй, Горохов! Ты почему сегодня тройку по географии получил?

Хохот. Восторг… Потом вдруг зловещая тишина наступила.

— Эй! — испугался я. — Ты чего?

Тишина. Потом уже другим тоном:

— Да фуражка, понимаешь, в люк упала.

— Так ищи! Там лесенка должна вниз идти. Лезь.

— Нет, — сопит. — Нету тут лесенки. И темно.

Закрыл я свой люк, подбежал к его. Действительно, бездна какая-то, тьма.

Какая там фуражка! Самому можно исчезнуть — и не найдут!

Не понравилось мне что-то, как странствия наши начались. Почувствовал я, что вместо радостей нас несчастья, наоборот, ждут! Но не сказал ничего. Раз договорились уж вместе ходить, — значит, так и надо.

Приехали на вокзал, пришли к камерам хранения — длинными рядами, в огромном зале стоят, серые автоматические камеры хранения.

Виктор быстро мне говорит:

— Проходим мимо!

Прошли, вышли на перрон.

— А что такое? — спрашиваю.

— Да ничего… Милиционер стоит. Начнет спрашивать еще, кто такие, зачем портфели прячем. Выждем.

Подождали, пока милиционер удалился, быстро распахнули одну камеру, впихнули туда портфели. Витька быстро на обратной стороне на диске какие-то цифры набрал, не успел я опомниться — захлопнул!

— Стоп! — говорю. — А ты запомнил хоть, какие цифры набрал? Потом же надо будет снаружи эти же цифры набрать, а то не откроем!

— Спокойно! — Витя говорит. — Со мной не пропадешь! А номер я набрал — первые цифры телефона друга своего. Хоть весь мир обойди — вернее друга не найдешь. Ясно? А номер своего друга я помню всегда! Разбуди меня ночью, спроси — я скажу номер телефона своего друга!

— Но мне на всякий случай скажи.

— Не суетись! — веско так говорит.

Вышли мы из зала, глядим, на доске специальной — заголовок: «Разыскиваются преступники» — и ниже фотографии их, и написано, какие приметы, что натворил.

— Надо будет заняться, — Витя небрежно так говорит. — Одного из них я вроде в парадной нашей видел. Подучу каратэ еще, джиу-джитсу и — будь спокоен.

— И думаешь, сможешь преступников задержать?

— Конечно, — говорит.

Тут вдруг старушка одна, с чемоданом фанерным — притомилась, поставила чемодан, стоит.

Витька вдруг бросился, схватил чемодан ее и понес.

Она оцепенела, потом как закричит:

— Ратуйте! Грабят! Чемодан утащили!

Тут же огромная толпа Виктора окружила. Вырвали у него чемодан, его держат.

Виктор говорит:

— Да вы что? Вижу — выбилась из сил, хотел помочь!

Гражданин говорит:

— Знаем мы, как вы помогаете! У меня самого чемодан в сорок восьмом году украли!

Говорю ему:

— Это, видимо, не мы. Нас тогда, кажется, еще не было, если не ошибаюсь.

Подходит милиционер. На нас, на старушку посмотрел.

— Иди, мамаша, — ей говорит. — На поезд опоздаешь… Ну, что скажешь? — Виктору говорит.

— Да я помочь ей хотел — она не поняла!

— А зачем на вокзале болтаетесь? Давно уже вас заметил! Еще раз увижу — в пикет заберу. И в школу сообщим. Ясно?

Вышли с вокзала.

Да-а-а! Начало неслабое!

— Как же, — говорю, — мы портфели свои получим?

— Нормально! — говорит. — Переоденемся — он нас и не узнает!

— Во что мы переоденемся?

— Да я в твое, — говорит, — ты — в мое! Нормально!

— По-моему, — говорю, — мы в школьную форму с тобой одеты. Так что стоит ли меняться, подумай!

— Нормально! — Виктор говорит. — Ну, как мы гуляем вообще? Нравится тебе?

— Честно — устал я слегка после уроков. И есть хочу.

— Ну, это легко! — небрежно мне Виктор говорит. — Вот гостиница, кстати, снимем номер, отдохнем, поедим.

Не успел я ничего ему объяснить — уже вошел, к администраторше подходит, которая за барьером сидит.

— Здравствуйте! — говорит. — Мы вот с другом хотели бы остановиться у вас.

Администраторша опытная, наверно, была, но тут растерялась.

Посмотрела на нас.

— А кто ж вы такие? — говорит.

— А мы пловцы. Чемпионы мира. Он — вольным стилем, я — брассом.

— А паспорта у вас есть?

— Откуда? — Витя говорит. — Вы что, не знаете: все плавание мировое сейчас исключительно на несовершеннолетних держится!

— Прямо не знаю, — администраторша говорит, — пойду к начальнику, спрошу.

— Ладно, — говорит. — Пока подумайте, а мы сходим поедим! — Поднялись по мраморной лестнице, вошли в зал — хрустальная люстра, золотые стены. В углу крутящийся стол, на нем разные закуски стоят: прикручиваешь к себе закуску, какую хочешь, и берешь. Потом, конечно, надо платить.

— Как же, — Вите шепчу, — у нас денег же таких нет.

— Е-есть! — Витя спокойно говорит.

Показывает несколько трешек.

— Так это ж на подарок тебе сдавали для Майи Львовны!

— Спокойно! — Витя говорит. — Завтра транзистор свой продам — возмещу! Сказал я, со мной не пропадешь!

— Именно с тобою, мне кажется, как раз и пропадешь!

Стал крутить Витя стол, закусок набрал, судаков по-польски на шесть рублей.

— Спокойно, — Витя говорит, — это еще очень даже скромно для ресторана.

Рядом японцы стоят, вежливо улыбаются, ждут, пока Витя этот кутеж прекратит.

— Берите! — Виктор им говорит. — Не стесняйтесь!

Японцы вежливо так поблагодарили, взяли совсем понемножку, сели рядом.

— О! — Витя им значок дает города Саратова — три рыбы.

Японцы так, в восхищении, передают его друг другу, головами мотают.

Потом один вынимает из кармана блок жвачки, протягивает. Написано «Бруклин» и нарисован знаменитый тот мост. Второй японец показывает: сейчас! — быстро сходил к себе в номер, принес какую-то пленку интересную — прозрачную, радужная, плоская, но увеличивает все, как лупа! И глаз увеличивается, если поднесешь к глазу.

Поели мы, дружески простились с японцами, пошли вниз.

Витя спрашивает у администраторши:

— Ну, номеров еще нет?

— Пока нет.

— Ну, пока!

Стали выходить, вдруг швейцар нас обхватил, и милиционер тут же подбежал.

— Так! Клянчили у иностранцев всякую дрянь?

— Почему вы так думаете?

— А это что? — вытаскивает у Вити из кармана ту самую пленку и жвачку.

— Подарок.

— Подарок! И не стыдно вам? Говорите, в какой школе учитесь, фамилии ваши. Не отпустим, пока не скажете!

Пришлось сказать.

Вышли мы из гостиницы, я говорю:

— Теперь в школу сообщат! Собрание устроят, будут нас разбирать!

— Ну и что? — Витя говорит. — Скажем, как было все, и все!

— Да, — говорю, — твой оптимизм меня просто бесит!

— Ничего! — Витя говорит. — Он всех бесит!

Я захохотал. Называется, успокоил! Сказал, что оптимизм его всех бесит, поэтому мне особенно нечего переживать.

Ну, спокойствие у него замечательное, надо отметить.

Идем по улице, и я хоть и устал, но вспоминаю — смеюсь.

— Колоссально! — Витя вдруг закричал. — В этом же доме наш Тимошкин живет! Представляешь, как обрадуется он, когда придем! Хороший парень же — Тимошкин!

— Хороший.

Действительно, как забыть мы могли — Тимошкин же, свой человек. Чаю горячего попьем у него, отдохнем!

Тимошкин!.. Замечательный тип. Недавно ежика в класс принес.

Помчались мы радостно к нему на лестницу, сели в лифт.

Звоним Тимошкину. Открывает! Красота!

— Ах, это вы, — говорит, — заходите. Давайте пока сюда.

Вводит нас в кухню, открывает холодильник и вынимает из него кусок мяса!

Вот это друг!

— Спасибо, — вежливо говорю. — Мы уже ели.

— А это не вам.

Положил мясо в железную миску, внес в комнату.

Смотрим, там тигренок на диване лежит!

Соскочил с ходу с дивана, бросился к тарелке, стал есть.

— Хор-роший! — Тимошкин говорит. — Представляете, только сырое ест.

…Представляем!

Тут еще птичка какая-то летает, с желтой грудкой.

Тимошкин говорит:

— Это синица. Скоро яйцо должна снести, надо срочно гнездо ей делать.

На телевизоре неподвижно ворон сидел, я подумал сначала, что чучело. Вдруг срывается с телевизора, крылом сбивает с меня фуражку, фуражка падает на пол.

— …Что он у тебя, — говорю, — ненормальный?!

— Почему ненормальный? — Тимошкин говорит. — Просто не любит он, когда в комнату в шапках входят!

Тут тигренку вдруг показалось почему-то, что я с хозяином его резко говорю, обернулся. Даже мясо свое забыл — зарычал!

— Так! — говорю. — Уже и зверей своих натренировал!

— Ничего не тренировал! — Тимошкин говорит. — Просто он любит меня, и все!

— Хорошо — удава у тебя нет.

— Есть. Только маленький еще. Через год заходи. — Радушно так говорит. — Вот такой будет, через всю комнату!

Нагнулся я, чтобы фуражку с пола поднять, гляжу — и нет ее! Гляжу, она в прихожую уже ползет.

Догнал ее Тимошкин, поднял.

— Это ежик, — говорит. — В гнездо себе понес. Хитрющий!

Только фуражку я надел, сразу ворон опять ее сбил. Вскочил я, от возмущения, тут тигренок обернулся опять, зарычал.

— Вообще, — Тимошкин любовно говорит, — они у меня дружно живут между собой.

— Понятно, — говорю. — Между собой дружно живут и только на гостей дружно набрасываются.

— Почему же набрасываются? Кто нормально себя ведет — не набрасываются.

Тут Витька говорит:

— Тимоха, да ты что? Мы же друзья были — ты забыл? Помнишь, как парты все с тобой чесноком натерли, контрольную даже отменить пришлось! Помнишь? Так друг ты или нет?

— Я-то друг, — говорит. — К тем, кто понимает меня!

Ну, тут, как говорят, больше добавлять уже нечего.

Взял я фуражку свою с пола, нахлобучил ее, и мы пошли.

Витя снова вдруг почему-то развеселился. Не успеваешь заметить, откуда он силы берет.

— Эх, — смеется, — ты! Чуть еж фуражку у тебя не украл! Эх ты, шляпа! — Шлепнул меня ладонью по фуражке. Вдруг, слышу, что-то хрустнуло у меня в голове!

Витька остановился, побледнел. Я тоже.

Потом Витя совсем уж белеть начал.

— Ты не волнуйся, — говорит, — все нормально. Только у тебя, по-моему, мозг течет!

Мазнул я рукой по щеке, к глазам поднес — что-то липкое!

Снял с ходу фуражку, гляжу: какая-то в ней масса и скорлупки. Голову быстро потрогал — вроде целая!

Ну, хорошо!

— А! — Витька захохотал. — Это синичка тебе в фуражку яйцо снесла! Ха-ха-ха!

— Ладно, — говорю, — спокойно! У некоторых, — говорю, — даже и фуражки нет, некуда даже яйцо снести бедной птице!

Но Витька — что в нем хорошо, то хорошо — и не обиделся даже, только говорит:

— Ну и что? Фуражки нет, шарфом голову повязал — нормально!

— Действительно, — говорю, — зато хоть разные ястребы с головы ее не срывают.

Обиделся на Тимошкина, честно говоря.

Все-таки звери зверьми, а люди-то людьми!

Идем уже молча. Вдруг снег начал идти!

— Да! — Витька говорит. — Зима уже наступила, пока мы с тобой шляемся!

И вдруг мысль пришла: раз уж так плохо все, может, к Толику надо зайти?

Может, из плохого выйдет что-то хорошее, из-за блужданий этих. Зайду к нему, снова подружимся?

До пятого класса, помню, дружили мы с ним — не разлей водой! Хоть и в разных школах. Потом, помню, он в кружок «Умелые руки» поступил. И выявился у него колоссальный талант к разным изделиям, миниатюрам. Сначала еще можно было что-то различить, а потом все меньше стал делать, все мельче.

Придешь, бывало, показывает:

— Вот волос.

Приглядишься — что-то мелькнет в солнечных лучах.

— А-а-а… вижу!

— Хочу в нем тоннель продолбить, а по тоннелю поезда пустить.

— Ты что? Это невозможно!

— Возможно! — говорит. — Для человека ничего невозможного нет!

Потом на месяц пропал.

— Ну, что, — заходишь к нему, — как поезд?

— Нормально, — говорит. — Хочу теперь пассажиров в него посадить.

И тут уже все только в микроскоп можно разглядеть, и то с трудом!

Из кружка «Умелые руки» ушел, перешел в городское общество миниатюристов — довольно много их в городе оказалось.

Зашел я однажды туда — уже он со взрослыми, все его с почтением: «Анатолий Иваныч!..»

И там пробился, стал меньше всех изделия делать. Стали произведения его в Индию посылать, в Париж — во всем мире такие люди оказались. А к остальному он зато как-то остыл. Неинтересно ему стало все, что простым глазом можно увидеть. Я, видимо, тоже стал для него слишком велик.

Придешь к нему, он глаза от лупы не отрывает.

— Ну, что, — показывает. — Хороша вещь?

А ничего и не видно.

— Да, — говорю, — неслабо.

Так и прошла наша дружба. Изделия его все уменьшались, а виделись мы все реже, тем более — он в другую школу ходил.

«Может, — думаю, — все прошло? Может, снова он в мир зримых величин вернулся?»

— Постой-ка! — Вите говорю. — Тут у меня, кажется, друг живет!

Поднялся с замиранием сердца, звоню.

Открывается медленно дверь… Он!

Но нет, видимо, изделия еще меньше делает. Смотрит на нас, моргает, никак фокус глазной перестроить не может.

Никак, видимо, не может понять: что это за великаны к нему пришли?

Перестраивался минут пять, потом узнал.

— А… это ты!

Стоит, смотрит.

— Да, — говорит, — как-то уже иначе я тебя представлял!

— Ну, извини, — говорю.

— Вас двое, что ли?

Вошли, стали снег стряхивать. Толик говорит изумленно:

— Неужели снег уже? Не может быть! Что значит «не может быть»? Что мы, притворяемся, что ли?

Вошли в комнату, он снова стал на меня глядеть.

— Неужели, — говорит, — у тебя такие длинные уже волосы?

Говорю:

— А по-твоему, какие же?

Сел он за стол, в микроскоп уставился. Потом из крохотной шкатулочки достал какой-то невидимый инструмент, стал под микроскопом что-то им делать.

Потом вспомнил про нас, от микроскопа отстранился, спрашивает:

— Ну как? — и на стол показывает. Витька посмотрел и простодушно говорит:

— Что — как? Ничего ведь и нет!

Вздрогнул я. Я знаю уж: для Толика это самая страшная обида!

Толик окаменел лицом, в угол сел и молчит.

Потом говорит:

— Ну что? Болтаетесь? Делать вам нечего?

— Ладно, — говорю, — больше не буду тебя отвлекать — никогда! Видимо, слишком я тебе велик! Пошли, Витька.

Вышли на улицу. Витя мне говорит:

— Здорово ты его!

— Насчет чего?

— Ну, насчет того, что слишком ты для него велик!

— А… да я не в том смысле… Я в смысле размера.

Расстроился я.

Вдруг слышу я, кто-то меня зовет.

— Санька! Здорово! Ты откуда здесь?

Гляжу — дядя, младший брат отца. Сидит в кресле прямо посреди тротуара, а рядом кровать стоит, шкаф и стол.

— А, ты с приятелем, — говорит. — Это хорошо! Переезжаю, на эту вот лестницу, а грузчиков звать — сам понимаешь, три шкуры сдерут! Так что хорошо, что ты с приятелем мне попались, как это ты только сюда забрел?

А я и сам не понимаю — как!

Стали мы с Витей мебель таскать по узкой крутой лестнице на пятый этаж!

Запыхались, дышать даже больно, ноги дрожат…

А этот дядя прелестный только «спасибо» в конце сказал и дверь закрыл.

«Что было это? — думаю. — Почему это мы мебель сейчас таскали? И главное — с дядей отец уже год как поссорился, все отношения порвал! А я почему-то мебель ему ношу!»

Да-а… Хотели забыть все заботы, отдохнуть, а что вышло!.. Правильно, понял я, папа мой говорит: «Тех, кто от дел бегает, все равно они настигнут, причем в самой тяжелой, обидной иногда форме!»

Идем по какой-то незнакомой уже улице.

Вдруг слышим, какой-то голос сверху:

— Эй, ребята! Горохов! Григорьев!

Догадались наконец на дом посмотреть.

Видим, из форточки на третьем этаже голова одноклассника нашего Волкодавова торчит.

— Ребята, — кричит, — отлично, что я вас увидел! Давайте ко мне — у меня никого нет!

— Отлично, — Витя говорит. — Отдохнем! Телевизор посмотрим!

«Да, — думаю, — а я еще почему-то его не любил! А он увидел нас, в форточку высунулся, к себе позвал! Хороший человек оказался, а я не знал!»

— Ладно! — Витька кричит. — Сейчас идем! А какая твоя ква?

— Какая, — Волкодавов говорит, — «ква»?

— Ну, квартира, — говорю. — Номер какой?

— А-а-а, — Волкодавов говорит, — это неважно!

— Как так?

— Так, неважно! — Волкодавов нам сверху кричит. — Мать все равно меня закрыла, через дверь вам никак не войти! Давай уж так, по водосточной трубе!

Стали лезть к нему по трубе. Труба скользкая, мокрая, ухваты, которые ее держат, в руки врезаются… Оглянулся я, колоссальная уже высота!

…Долезли наконец до его окна.

— Ну, давай, — говорим, — окно открывай — устали сильно!

— Не, — говорит, — окно не открою. Мать убьет меня — она вчера только его заклеила.

— Как же нам? — говорим.

— А в форточку, если хотите.

— Что значит «если хотите»? Подоконника-то у тебя нет, как же мы до форточки твоей достанем?

А внизу уже толпа собралась, на нас показывают.

— Ну ладно, — Волкодавов испугался. — Не хотите — не надо. Завтра увидимся.

И фортку захлопнул!

Висим, трубу обхватили. И слышим, внизу уже про нас говорят:

— Жулики это. В окно хотели залезть. Да хозяин дома оказался, не рассчитали.

— Милицию надо позвать! — говорят.

— Нет, — Витя снизу мне говорит, — в милицию больше нам не надо! Лезь вверх!

Долезли до крыши, а там навес — крыша нависает над стеной, примерно, на метр.

Откинулся я, схватился за крышу. Чувствую, мокрая жесть под пальцами скользит. «Все, — думаю, — это конец!..» Минут через пять, наверное, удалось локоть на крышу положить, потом колено закинуть. Витьке легче уже немножко было — сначала я его за руку тянул, потом за плечи. Но все равно — ноги дрожат, легли мы с Витькой отдыхать на самый край. Долго лежали, пошевельнуться не могли.

«Да, — понял я, — верно мой папа говорит: у бездельников — самая тяжелая жизнь!»

Встал я наконец, вниз посмотрел: толпа там, внизу, выросла еще больше, милиция подъехала на своем фургончике.

— Вставай! — Витю за плечо трогаю. — Пошли… Обратного пути для нас нет!

По мокрому скату скользко идти, по самому верху пошли, по острому гребню. Эта крыша в другую переходит, та — в следующую. Дождь намного сильнее стал, потому, видно, что мы к облакам ближе поднялись!

И как назло, все чердачные окна заперты. Вниз посмотрели, в глубокий двор. Пожарная лестница по стене идет, но до крыши не достает, так что к нам это не относится! Выпрямились, дальше пошли.

Дальше — видим, железные прутья веером крышу пересекают. Стоп!

— Ничего! — Витька говорит. — Прорвемся!

И действительно, в одном месте прутья раздвинуты были, пролезли, но пуговицы, конечно, оторвали.

«Нормально!» — как Витька говорит.

Пролезли, вниз стали смотреть, во двор. Вроде бы, это предприятие какое-то оказалось, внизу ездят машины-фургоны, люди проходят в белых халатах.

«Да, — думаю, — куда это мы угодили?»

И дальше хода нет — упирается крыша в высокую кирпичную стену, и в стене этой невысокое открытое окно.

Единственный выход для нас, а может, вход, точно неизвестно.

Я Виктора подсадил, потом он меня втащил — влезли. Комната. В углу сейф стоит, видно, с деньгами. На столах счетные машинки.

Да, попали, хуже некуда! Бухгалтерия! А мы через окно влезли!

— Ну, — Витьке шепчу, — в темпе отсюда!

Вышли в коридор, пошли как ни в чем не бывало по коридору… Вроде обошлось!

А к Виктору, тем более в тепле, снова его оптимизм вернулся.

— А здесь неплохо! — довольно так по сторонам оглядывается. — Чисто, светло. Смотри, — к доске объявлений подошел, — путевки продаются: Зеленогорск, Пятигорск! Кишечно-сосудистый санаторий! Замечательно!.. А вот, гляди: поступило три автомашины «жигули», заявления будут рассматриваться на заседании месткома!.. Колоссально!

— Нам, я думаю, не дадут.

— Сразу, может, и не дадут, а проработаешь года три — дадут!

— Что же ты, три года здесь собираешься быть?

— А что? — Витя говорит. — Мне, честно говоря, учиться надоело. Многие, хочешь знать, великие люди нигде не учились, а великими стали! А в школе еще пять лет учиться, потом еще в институте, и что? А тут год проработал — и пожалуйста — «жигули»!

— Ладно, — говорю, — раз уж мы сюда попали, надо выяснить хоть, чем люди здесь занимаются?

— Это легко! — Витя говорит.

Навстречу нам шел лысый человек в белом халате.

— Скажите, вы что здесь делаете? — подойдя к нему, спросил Витя. — Нет, конкретно вы, что вы делаете?

— А вы-то кто такие? — растерявшись, вдруг закричал он. — Как вы попали-то вообще сюда?!

Он резко повернулся, пошел почему-то в обратную сторону и все время на нас злобно оглядывался.

«Что такое? — видимо, думал он. — Приходят какие-то дети и еще спрашивают, что ты тут делаешь!»

— Эх, спросили не так! — сказал я. — Надо было не «что вы здесь делаете», а «что здесь выпускают, скажите» — вот!

— Жаловаться пошел! — Витя посмотрел ему вслед. — Ну, ничего!

— Конечно!

Мимо нас проходило множество людей, но что они здесь делали, понять на первый взгляд было невозможно.

— Надо все-таки узнать эту тайну, — сказал я. — Что же они здесь делают?

Мы вышли по коридору в какой-то гулкий, полутемный каменный зал. Там никого не было, только шли три конвейера и на них ехали ящики с хлебом. Мы смотрели минут десять, ящики все ехали.

«Что ж такое тут? — думал я. — Что делают, не говорят, а столько хлеба едят».

Потом я увидел, что в той стороне, куда уплывали ящики с хлебом, белеет неяркий дневной свет.

— Ясно, — закричал я, — сюда не привозят хлеб, отсюда его увозят!

— Почему? — спросил Витя.

— Потому что это хлебный завод! — сказал я. — Ясно?

Мы пошли в сторону света и увидели, что там конвейер выходит во двор, под навес. К навесу этому подъезжали кузовом вперед фургоны с надписью «Хлеб», и рабочие в фартуках вдвигали туда ящики с хлебом. Потом закрывали дверцы, и фургоны отъезжали.

— Ясно! — сказал Витя.

— Неясно только, как его делают, — сказал я. — Раз уж попали сюда, надо посмотреть.

Мы пошли вдоль конвейера в обратную сторону. Мы прошли темный зал и вошли в светлую комнату. В нее сверху из окошка выпадали румяные караваи, съезжали по деревянным лоткам вниз — здесь их быстро брали двое рабочих в рукавицах, укладывали в ящики и ставили их на конвейер.

«Откуда же они вываливаются?» — подумали мы и по шаткой лестнице поднялись на этаж выше. Там был огромный круглый зал, и всю середину его занимал круглый цилиндр — печка. Сквозь специальное окошко, щурясь от жара и красного света, мы заглянули внутрь. Караваи ехали внутри печи по широкому кругу, как на карусели, — въезжали белые, мягкие, и чем ехали дальше, тем становились розовее, и уже коричневые подъезжали к нашему окошку — здесь они натыкались на специальную преграду, которая их переворачивала, они падали на деревянный лоток и по лотку съезжали в нижнюю комнату. Печной зал был огромный, но в нем был только один человек, в белом колпаке и халате, одетом прямо на майку. Он подошел к нам, лицо его было красным от жара, потом подмигнул нам и пошел дальше по кругу.

— Один человек всего! Вот это техника! — сказал Витька.

Но тут и этот человек ушел, и мы остались одни в гулком, белом, горячем зале.

— Полезли выше, — сказал Витька. — Посмотрим, как караваи образуются!

По железной лестнице мы влезли наверх. Витька раскраснелся от жара, глаза блестели.

На этом этаже тоже все шло по кругу.

В одном месте из трубы толстой колбасой вылезало тесто. Большой нож, опускаясь сам собой через ровные промежутки, отрезал одинаковые куски теста, и куски эти падали в подъезжающие тарелки. Тарелки эти по очереди въезжали в круглую печь и медленно шли по кругу, но тут, видимо, температура была другая, потому что тесто не розовело, а расплавлялось и принимало форму этой тарелки, так вот и получались караваи.

— Ясно! — заорал Витя, так что женщина в халате, ходившая по этому залу, испуганно вздрогнула.

Потом мы пролезли еще выше. Там мука из трубы сыпалась в железный чан, из крана туда лилась вода, и огромные механические лапы перемешивали тесто. Потом лапы поднимались — и чан уезжал по кругу. Чаны эти двигались очень медленно — понятно! — тесто должно было «дойти», как говорила моя бабушка. Пройдя круг, чан резко переворачивался, и тесто по трубе колбасой выползало вниз.

— Ясно! — закричал Витька.

Но тут мы увидели, что в зал входит тот лысый человек, которого мы спрашивали, что он здесь делает, и с ним еще трое молодцов в халатах.

Молодцы бросились к нам.

— Бежим! — крикнул я Витьке.

Быстро пробежав всю эту спираль, но в обратном направлении, мы выскочили в коридор и вдруг увидели выход на улицу! Но перед выходом была никелированная вертушка и рядом стоял вахтер.

Мы надавили на эту вертушку, она стала уже поворачиваться, но тут вахтер вдруг нажал под собою педаль, и вертушка застопорилась.

— Стоп! Кто такие?.. — сказал вахтер. — Работаете, что ли, у нас?

— Конечно! — Витя говорит.

— Тогда пропуска предъявите. Без пропусков не выпущу… Сколько лет вообще-то вам?

Повернувшись, мы пошли обратно.

— Ничего… выкрутимся! — бодро сказал Виктор.

Тут я с испугом увидел, не успел его остановить, как он открывает дверь с табличкой «Директор», входит!

Там маленькая комнатка, секретарша, полная, в очках.

— Можно? — вежливо Витя говорит.

И не успела она ничего ответить, берет трубку, набирает две какие-то цифры.

— Пожарная? — мне подмигивает. — Срочно выезжайте… у нас тут пожар, — снова мне подмигивает. — Какой у вас адрес? — неожиданно у секретарши спрашивает.

Та оцепенела абсолютно от таких событий. Открыла рот, чтобы, видимо, что-то сказать, но так от изумления и не сказала ничего, снова закрыла.

— Эх, — Витька говорит, — трубку почему-то повесили.

Вышли мы с ним в коридор — секретарша так и не смогла ничего сказать.

— Ничего! — Витя бодро говорит. — Вырвемся… Идея! — вдруг закричал.

Снова, не успел я его остановить, дверь с табличкой «Директор» открыл, к столу секретарши подошел.

— Можно? — снова вежливо спрашивает.

Секретарша головой только мотнула, но сказать опять ничего не может.

Витя берет трубку, набирает две какие-то цифры.

— «Скорая помощь»? — слышу. — Срочно выезжайте… тут один человек с ума сошел, срочно надо его госпитализировать… Простите, какой у вас адрес? — снова вежливо у секретарши спрашивает. — Эх, сорвалось! — вдруг говорит. — Трубку почему-то повесили!

— Спасибо! — вежливо секретаршу поблагодарил.

Вышли мы, побрели по коридору, коридор здесь тоже, оказывается, по кругу идет. Проходим мимо двери директора, видим вдруг, секретарша стоит. Сказать по-прежнему ничего не может, рот только открывает-закрывает и пальцем показывает. А рядом с ней — лысый тот человек в халате и те три молодца, что за нами гонялись.

— Бежим! — я говорю.

Начали мы по кругу гоняться, потом, круге уже, наверно, на третьем, заскочили с Виктором в какой-то закуток — темно, только табличка цветная на автомате газированной воды светится. Стоим, тяжело дыша.

«Все равно, — думаю, — по кругу мы никуда не убежим, все равно нас рано или поздно поймают. Спрашивать начнут, как мы попали сюда, выяснится тут, что мы через бухгалтерию влезли, а разве поверит кто, в здравом уме, что можно просто так в бухгалтерию влезть, случайно!»

— Деньги у тебя есть? — Виктора спрашиваю.

— Конечно! — важно отвечает.

— Выбрасывай, — ему шепчу, — только незаметно!

У Виктора глаза от изумления на лоб полезли.

— Зачем это? — говорит.

— Понимаешь… некогда долго объяснять… сказать могут, что мы в бухгалтерии их взяли!

— Не понимаю!

— Ладно, — говорю, — понимать тебе не обязательно… Выбрасывай!

Стал я выбрасывать из кармана мелочь.

— Ты что, действительно, что ли, сумасшедший? — Виктор говорит. Подскочил ко мне, стал деньги мои обратно запихивать. Он запихивает, я выбрасываю, мелочь со звоном по коридору катится.

— Вот они! — вдруг послышался крик.

Халаты белые преследователей наших показались в темном закутке.

Проскочили мы мимо них — снова начался бег с препятствиями.

— Устал я, честно, — Витьке говорю. — Может, остановимся?

— Ты что, — Витька говорит, — с ума сошел?

Вдруг видим: спасение наконец! Идет по коридору толпа школьников, такого же возраста, примерно, как мы. Впереди них человек в белом халате — видно, экскурсия!

Врезались мы с ходу в эту толпу, спрятались в самую середину.

Подходит эта толпа к знакомому нам уже вахтеру. Ведущий экскурсию подает вахтеру бумажку. Вахтер говорит:

— Так. Пропуск на двадцать человек. По парам проходи — буду считать!

— …тринадцать, четырнадцать… — вахтер считает.

Выскочили с Витькой на улицу.

— Бежим! — Витьке говорю.

За угол забежали, встали.

— Ну что ж, — Витька вдруг говорит, — неплохо, мне кажется, время провели!

— Замечательно! — говорю. — Только двое ребят — двадцать первый и двадцать второй — за нас там страдать остались.

— Вырвутся! — Виктор говорит.

— Думаешь?!

— Конечно!.. О, смотри! — вдруг закричал. — Объявление: «Невский Дворец культуры объявляет прием в школу бокса!» За сегодня изучим бокс, завтра в школе Волкодавову покажем!

— Да не стоит, — говорю, — ради одного Волкодавова бокс изучать.

— Стоит! — Виктор говорит.

Приехали в Невский Дворец культуры, в секцию бокса. Большой зал, полно ребят. Одни уже на ринге боксируют, другие — через скакалочку прыгают, или по «груше» дубасят, или по тяжелому кожаному мешку подвешенному.

Тренер нам говорит:

— Вам что?.. Прием в секцию давно закончен. Наверно, вы старое объявление видели!

Виктор вздохнул тяжело. А мне, в общем-то, все равно, каких-нибудь полчаса назад ни о каком боксе я не мечтал, да и сейчас, кстати, тоже особого желанья не было, так, за компанию уж!

Тренер Виктору говорит:

— Ну, давай я тебя посмотрю. По мешку вот постучи, подвигайся немножко.

Виктор бросился на мешок, как лев, колотит по нему, изо всех сил, а мешок, как это ни обидно, даже не шелохнется!

Разгорячился тут Витя, закричал вдруг: «Эх!» — размахнулся сплеча, как даст! Мешок ни с места.

— Стоп! — тренер говорит. — Ты не кричи, пожалуйста, «эх». На это время уходит, понял? Боксер не должен об ударах своих громогласно уже так предупреждать — наоборот, удары неожиданными должны быть!

— A-а! Ясно! — Витька закричал.

Снова дубасить по мешку стал, разошелся, и снова: «Эх!» — выкрик на весь зал.

— Что это за «эх» еще? — Тренер удивился. — Ты же не удалой купец Калашников, я так понимаю? Еще раз попробуй, только без этого!

Стал Витька дубасить по мешку, а тренер, вижу, уже сжался испуганно, истошного его крика ждет.

«Надо же, — думает, наверно, — ну и пополнение ко мне пришло!»

И точно: минуты не прошло — снова крик разносится на весь зал.

— Э-эх!!!

Мешок качнулся, правда, немножко, но на обратном ходу Витю чуть с ног и не сбил.

— Стоп! — тренер говорит. — Парень ты неплохой, но соображаешь, мне кажется, туговато. Боксер на лету должен ситуацию схватывать, а я полчаса уже тебе твержу, чтоб ты «эх» свое не кричал, но ты этого так и не усвоил! Извини. Секция переполнена к тому же, так что взять тебя, извини, не могу.

Вышли мы в коридор. Витя говорит:

— Ну, ничего! Кружков тут много всяких, может, и получше что, чем этот дурацкий бокс, найдем! О, шахматный, смотри! Это тебе не бокс, — закричал (будто это я его в бокс идти уговаривал!). — Тут головой работать нужно! Это тебе не бокс! — свысока на меня взглянул, словно я боксом всю сознательную жизнь занимаюсь и его пытаюсь вовлечь в бессмысленную эту затею.

Вошли в шахматный зал. Рядами клетчатые столики стоят, и все желающие, оказывается, сесть могут и партию сыграть. Отбор, оказывается, в шахматную секцию идет. Преподаватель ходит, смотрит, кто как играет, и некоторых спрашивает что-то, и в книжечку записывает.

Сели мы с Витей за крайний стол.

Витя все бормотал под нос: «Это тебе не бокс!» — но тем не менее минут за пять две партии мне продул.

Преподаватель смотрел последнюю нашу партию. Потом мне говорит:

— Что ж, с жертвой ладьи это ты здорово сообразил! Фамилию говори и номер школы.

— Да я, — говорю, — в общем-то, и не хочу сюда поступать.

— А пришел зачем?

Я, честно говоря, сам не меньше его удивлен, зачем пришел. Плечами пожал.

— Не знаю, — говорю.

— Да, — преподаватель шахмат говорит. — Видно, сам ты толком не знаешь, чего хочешь!

Обиделся, видно, что я не хочу в секцию его поступать. Ясное дело, обидно человеку: он всю жизнь этим занимается, может быть, а тут вдруг встречает такое холодное отношение к этой игре!

— Идите, — говорит, — отсюда, нормальным людям не мешайте.

…Да, нехорошо получилось!

Но на Виктора, видно, все эти тонкости не действуют.

— Ничего! — говорит. — Что-нибудь найдем! О, смотри, набор в хор! Давай?

— Давай, — говорю, — только я не участвую. Скажешь, если там спросят, что я брат твой, глухонемой и к тому же ненормальный, что просто так ты меня привел, потому что одного меня нельзя оставлять. Запомнил?

Честно говоря, разозлился я на него, поддеть хотел. Но, видно, такие сложные шутки до него не доходят.

— Понял! — ясными глазами на меня смотрит. — Так и скажу!

Входим, он за спиной моей сразу всем показывает — мол, ненормальный он, что с него взять, — рукой на меня машет, указательным пальцем около виска вертит.

Преподаватель удивился слегка:

— Ну и что же, — говорит, — ему здесь нужно?

Виктор говорит:

— Да он так просто сюда зашел, а это я к вам пришел поступать-то!

— А-а-а-а! — преподаватель говорит якобы с облегчением, но на Виктора все равно с некоторым подозрением смотрит. — Ну, спой что-нибудь! — Виктору говорит.

Запел Виктор песню «Вьюга смешала», довольно громко.

— Стоп, стоп! — преподаватель кричит. — Парень ты неплохой, но слуха у тебя совершенно нет!

— Да есть у меня слух! — Виктор говорит. — Только я берегу его пока что, не трачу! Вот на концерте когда буду выступать — другое дело!

— К сожалению, — преподаватель говорит, — на слово поверить тебе не могу. Может, и есть у тебя слух, но мне кажется, в такой степени скрыть его нельзя!.. Может, вам в танцевальный пойти? Соседняя комната.

— Ну, — обрадованно Витька говорит, — а я и не знал!

С ходу после этого в танцевальный меня увлек; там быстро нам натянули на головы картузы, на сцену вытолкнули, а там уже вовсю пляска идет!

Пляшу я и думаю: «Куда меня еще занесет? Правильно папа мой говорит: кто без цели определенной по жизни движется, сам не знает, где через день окажется!» Плясуном-то уж точно я не собирался быть, а пляшу! «Хватит, — думаю. — Эту дурацкую пляску прекращать надо!»

Но тут все за руки взялись по команде, по кругу помчались, тут уже никак не уйти, не вырваться!

Кончился танец наконец. Преподаватель с меня картуз стал спрашивать, а я и не помню, где он, уронил в какой-то момент во время танца.

— Давайте картуз! — преподаватель говорит. — Что за отношение к театральному реквизиту?

Хотел я ему сказать, что никакого у меня отношения нет к театральному реквизиту, ни хорошего, ни плохого, но побоялся, что тоже обидится он, как тот шахматист.

Нашли наконец мой картуз.

— Все! — Виктору шепчу. — Выбираться надо отсюда, пока не поздно.

Долго блуждали с ним в поисках выхода. Вышли неожиданно в какой-то зал. Заседание какое-то. Докладчик с трибуны посмотрел строго на нас, потом головой показал: «Проходите, быстро садитесь!»

Пришлось подчиниться, сели во второй ряд. Вслушались, оказалось — заседание общества рыболовов-любителей!

Доклад слушают: об изобретении гигантской рогатки, позволяющей забрасывать прикорм для рыб на многие сотни метров.

Да, очень нам нужна с Виктором эта рогатка. Представляю, какой скандал будет, если в школу ее принести или домой!

Вдруг старичок, который рядом со мною сидел, нагибается ко мне, шепчет:

— Очень рады молодому пополнению!

— Ясно, — говорю.

А сам думаю: скорей бы доклад кончился, дальше идти!

Кончился наконец доклад, председатель поднимается, говорит:

— Так не забудьте, — говорит, — завтра в семь утра на Кавголовском озере!

Старичок спрашивает меня:

— Вы будете, я надеюсь?

— Не знаю, — говорю. — Думаю, что нет.

Старичок посмотрел на меня, как на какого-то редкого зверя…

— Что же вы хотите сказать?.. — еле-еле в себя пришел. — Что вас не интересуют соревнования… по забрасыванию спиннинга на дальность?

— Нет, — говорю. — Верней, не очень.

— Может быть, — говорит, — вы скажете, что вас вообще не интересует рыбная ловля?!

— Скажу! — говорю.

Тут он встал даже, на меня уставился.

— Что ж вас интересует, молодой человек?! — вдруг закричал.

— Бежим! — Витька кричит.

Вскочили, побежали. Рыболовы долго за нами по коридорам гнались, спиннинги вслед закидывая, чтобы поймать.

Выскочили наконец на какой-то бульвар.

— Да… — говорю, — дальше, наверно, похуже еще нам придется!

— Подумаешь! — Витька говорит. — Будет лето, к дяде поедем, таких вот лещей будем ловить!

…Не понял.

Идем уже по Невскому, видим — у Дома книги, у книжного лотка, огромная очередь темнеет. Витька врезался, конечно, в эту толпу.

— Что дают? — спрашивает. — Что дают?

— Неизвестно, — последние говорят. — Какую-то книгу.

— Встанем? — Витька говорит.

— А зачем?

— Ну… как зачем? Люди же стоят!

— Стоять, — говорю, — деньги тратить… не зная, какая книга даже! Нормально, считаешь?

Витя вперед посмотрел, потом вздохнул.

— Может, не хватит еще? — с надеждой говорит.

«Зачем стоять-то, — думаю, — если хочется, чтоб не хватило?»

С отчаяния домой хотел уже пойти, но потом думаю опять: «Что сказать?»

Отцу вообще я все всегда рассказываю, он понимает… Вернее, то понимает, что можно понять. Но тут-то что можно понять? Что тут понятного-то?!

Конечно, если с целью куда-то идешь, посмотришь на очередь эту и дальше пойдешь. А если нет цели, обречен стоять, неизвестно зачем!!!

— Кончились! — вдруг кричат.

— Отлично! — Витя говорит (будто кто заставлял его за книгой этой стоять и покупать).

Пока шли, мы согревались еще, но тут, стояли пока, замерзли вконец!

— Идея! — вдруг Виктор кричит.

Я вздрогнул даже.

— Знаешь, — говорю, — идеи твои последнее время как-то меня пугают…

Но оказалось, действительно неплохо придумал: в баню пойти! Впервые за все время ему действительно удачная мысль пришла.

— Точно! — говорю. — Согреемся хоть! И главное, будет что родителям сказать. Удивятся, конечно, слегка, но хоть поймут!

Спросили, где баня, пришли. Там огромные очереди оказались — за билетами и потом — в гардероб. Но мы ловко без билетов проскользнули, свободную скамейку увидели, разделись. Вошли в мыльную. Красота!.. Жара!..

Витя говорит:

— Только от воды подальше держись!

Я удивился:

— Это почему?

Он говорит:

— Ну, вытираться-то нам нечем!

— А-а-а, — говорю. — Это да.

Сели на скамейки, сидим греемся.

Рядом здоровый такой мужчина, нальет таз воды, потом закричит так радостно и водой ледяной себя окатит. А брызги на нас.

Я говорю ему, между тазами:

— Пожалуйста, брызгайтесь потише. Нам нельзя мокрыми быть.

Он даже глаза выпучил:

— Что за чушь? Пришли в баню, чтобы сухими быть? Это ж абсурд!

— Абсурд, — говорю, — не спорю, но так уж вышло.

Он посмотрел еще изумленно, потом ушел от нас подальше, как от безумцев.

Глядим, соседу своему новому нас показывает, удивленно переговариваются, плечами пожимают.

Уже не первый случай, кстати, когда нас за ненормальных принимают!

Говорю Вите:

— Давай все-таки мыться! Не может быть, чтоб у банщика не было, чем вытереться!

— Посмотрим, — Витя говорит.

Выходим в предбанник — действительно: в гардеробе на столе лежит кипа простынь с черными печатями.

Говорю:

— Дайте нам, пожалуйста, две простыни, мы заплатим.

Он говорит:

— Талоны давайте!

Мы спрашиваем:

— А где их брать?

Банщик говорит:

— В кассе!

— Но касса же во дворе, как мы пойдем-то туда?

Гардеробщик говорит:

— А это не мое дело!

Я говорю:

— Ну дайте нам за деньги, какая вам разница!

— Нет уж, — говорит. — Неприятностей я себе не хочу! Велено только за талоны давать.

Говорю:

— Ну дайте нам просто так, а мы талоны потом вам принесем!

Он только зевнул, отвернулся и стал что-то в шкафу своем делать.

Витя говорит:

— Пошли назад, я замерз!

Пошли обратно.

Да-а… Правильно папа мой говорит: «Все, кто без четкой цели идет, в нелепейших положениях оказываются поздно или рано».

Вернулись мы снова в мыльную, сели.

А брызги со всех сторон так и летят!

Главное, хоть волосы не намочить.

Взяли из пирамиды тазы сухие, надели перевернутые тазы на головы и сидим.

Вокруг нас уже удивленная толпа собралась.

Какой-то парень с соседней скамейки стал водой на нас брызгать. Брызнет — и хохочет, смех его, видите ли, душит! Брызнет — и хохочет. Тоже — шутник!

А нам не до шуток. Уйти отсюда не можем, и здесь дальше находиться тоже опасно.

А шутник этот все брызгает, брызгает — не устает! У Вити вдруг терпение лопнуло — отбросил он со звоном свой таз, к парню этому подскочил, выхватил таз его и на себя вылил.

— Этого ты добивался?! — закричал.

Потом как закричал:

— Э-эх!!

Разбежался через всю мыльню и с ходу ласточкой в бассейн нырнул!

Появляется голова его над водой:

— Давай, — говорит. — Замечательно. Освежает!

И я тут подумал: «Э-эх, если всего бояться, думать всегда: а что потом? — так никогда ничего и не сделаешь!»

Тоже крикнул я на всю баню, разбежался — и ласточкой в бассейн!

Остальные, понятно, сразу же вышли оттуда, а мы стали с бортиков прыгать, потом даже с плеч друг у друга!

Потом в предбанник выскочили, довольно бодрые, Витя к окну подбежал и быстро-быстро стал занавеской вытираться.

Гляжу, банщик побагровел. Но и оцепенел — с места сойти не может. Понял я — плохо сейчас будет — другую занавеску схватил, быстро-быстро стал голову тереть.

Наконец банщик сорвался, бросился, и с ним еще несколько помощников.

— Возмутительно! — кричит. — Распустились! Хулиганье!

Прямо в занавески нас замотали и по коридору к директору повели.

— Вот, — банщик директору говорит, — занавесками вытирались, хулиганье!

Директор говорит:

— Почему ж вы занавесками вытирались, они же для красоты!

Мы говорим:

— Нечем больше. Полотенца не взяли, а талоны на простыни забыли купить.

Директор говорит банщику:

— Что ж ты — не мог ребятам простыню дать?

Банщик:

— Очень надо мне — из своего кармана давать! Другие пусть дают, а я бедный!

Директор говорит:

— Знаем, какой ты бедный! Ребята же простудиться могли!

Открывает вдруг сейф, распахивает и достает два махровых красивых полотенца!

— Вот, — говорит, — из директорского фонда вам! Вытирайтесь!

Я чуть не заплакал, во всяком случае, щеки чем-то щипать стало. Схватил полотенце, быстро-быстро лицо стал тереть.

Вытерлись насухо, потом вернулись в баню, оделись.

Хороший человек — директор!

Очень хороший!

Вышли из бани.

— Хорошо, — говорю, — что директор хороший человек оказался. А то бы могли так и пропасть. Так в бане и пришлось бы жить, под скамейками прятаться.

— Ничего, — Витя говорит, — отличные люди везде есть!

— Отличные люди, — говорю, — везде есть, но дураков, как мне кажется, никто не любит.

Но главное, фуражки у Витьки-то нет, в люк упала, а ветер холодный дует, а волосы у него влажные!

— На, — протягиваю ему мою фуражку. — Прикинь!

— Спасибо! — говорит (даже слезы у него вдруг блеснули). — Но тебе тоже она нужна! Пойдем, у огня вот подсушу свою плешь.

Не доходя по каналу Казанского собора строительство шло: частично канавы уже вырыты, частично огонь горел под железными листами — землю прогревал.

Сняли мы один лист, огонь выше стал. Тени от нас огромные, до пятого этажа.

Потом вдруг чувствую — едкий дым!

Гляжу, рукав один у Виктора красный, словно наклеенный!

— Горишь! — кричу.

Витя рукав этот поднял, и из него язычки пламени вырвались.

Потащил я его к спуску, ледяную пленку на воде рукой его разбил, утопил руку его, до самого плеча, а сам он словно в оцепенении каком-то находится!

Холодно все-таки, особенно после бани!

Вытащил руку его, огонь погас, но вместо рукава — какие-то ошметки!

— Ошметки оторви, — хриплым голосом Витя говорит.

Уперся я ногой в живот ему, дернул — и весь рукав вообще до самого основания оторвал.

Посмотрел Витя на рукав, моргая, потом в канал его выбросил.

К счастью, рядом тут огромные трубы лежали — для газа, залезли в одну трубу — хоть меньше дует!

Вдруг упали мы! Рабочие, оказывается, стали трубу эту в канаву катить!

— Эй! — в трубе гулко кричим. — Эй!

Остановилось кружение наконец. Заглядывает рабочий внутрь.

— Эх, — говорит, — чуть было вас не закопали! Чего это вы тут сидите?

— Греемся! — Сами дрожим.

— Да, — вздыхает, — я помню, в двадцатые годы тоже по трубам ночевал! Ладно уж!

Вынимает из сумки бутерброд с колбасой, ломает пополам, нам протягивает.

— Спасибо! — говорим.

У Витьки, я заметил, опять в темноте слезы в глазах сверкнули.

Дальше бредем в полном уже отчаянии. Вдруг Витя останавливается.

— Слушай! — говорит. — Дай мне в глаз!

— Зачем?

— Ну, дай!.. Может, синяк будет!

— А зачем?

— Может, отец хоть пожалеет тогда, а так — побьет.

— Побьет, — говорю, — тогда синяк и будет. А может, еще и нет. Зачем же заранее, за других, неприятности себе делать?

— Может, и правильно это, — Витя вздохнул.

…Да-аа… А я еще надеялся папе про баню рассказать! Думаю, что рассказ этот здорово бы его огорчил!

Идем по Невскому, вдруг Витька показывает на красивое здание.

— О, — говорит, — здесь же бассейн!

— Ну и что? — говорю, — мало тебе одного бассейна, что ли? Еще этот тебе нужен?

— Так это ж другой, — говорит. — Тот банный был, а этот спортивный!

Да. Ну и тип! Видно, жизнь его ничему не учит.

Пошли в бассейн.

Вахтерша дремала как раз, беспрепятственно мимо нее прошли. Помылись зачем-то в душе — и в бассейн!

Действительно, бассейн прекрасный, не то что банный! И никого. Только крики наши, шлепки гулко отражаются от высокой крыши. Витя взял пенополиуретановый квадрат — на которых малышей плавать учат.

— А давай, — говорит, — кто глубже его утопит. У кого выше он выпрыгнет — тот и победил.

— Давай!

Стали засовывать эти поплавки огромные в воду, руками-ногами, нажимаешь, потом отпустишь, он выскочит, вверх взлетит, как дельфин, и шлепнется.

«Ну, — разозлился я, — уж тут-то я свое докажу!» Засунул его изо всех сил, сам вынырнул, отдышался — гляжу, нет! Здорово я его утопил — сейчас выпрыгнет!

Вдруг что-то как даст мне в подбородок — зубы лязгнули на весь бассейн, в глазах помутнело. Гляжу — поплавок этот рядом со мной покачивается.

И тут еще открывается крохотное окошечко под потолком, высовывается человек и кричит:

— Как вы здесь оказались? Здесь только спортсменам-разрядникам можно, а вы кто?

— Мы не разрядники, но мы хотим.

— Да нет, мы сюда только перспективных берем, а вы не перспективные.

— Почему это?

— Сразу видно.

Вышли мы наверх. Вытерлись в этот раз уже одеждой, раз уж мы не перспективные — кому нужны!

— Да, — Виктору говорю. — Как-то мы нигде с тобой не задерживаемся. Видно, потому, что собственных предложений у нас нет, идей!

Вышли, пошли.

Хоть и не перспективные мы, а мерзнем!

Вдруг глядим — на скамейке шляпа лежит!

— О, — Витя говорит, — наконец-то нам счастье улыбнулось!

Взял шляпу эту, надел. Все-таки голове теплее!

Идем — Витя в огромной шляпе.

Гражданин один так и оцепенел. Долго шел за нами — под шляпу заглядывал.

— Не пойму, — говорит, — лилипуты, что ли? Лилипуты, что ли, приехали, говорю?

Потом идем дальше, вдруг человек без головного убора догоняет нас, с милиционером.

— Вот, — говорит, — положил на секунду шляпу, а они украли.

— Бежим! — Витя кричит.

Помчались из последних сил уже.

Шляпу на урну положили, — может, отстанут. Идем — от погони уже оторвались — проходными дворами.

— Да-а, — говорю, — правильно, видно, мой папа говорил: «Путь, который к гибели ведет, от истинного отклоняется сначала на один градус всего!»

Вспомнил я вдруг почему-то, как в автобусе с нашим учителем пения встретился. До четвертого класса у нас пение было, потом кончилось, а он на пенсию ушел.

Вспомнил я, как серьезно он уроки свои проводил! Перед тем как начать петь нашему хору, достанет камертон — металлическую рогатку, — стукнет себе им по голове (все, кого не видит он, обязательно этот жест передразнят!). Тихий звук камертона — как комариный писк. Прекратится он — и мы начнем петь с этой же ноты, которая затихла.

Я, помню, любимцем его был.

Говорил он — замечательно я пою!

Потом пение у нас кончилось, а он на пенсию ушел.

И все!.. Вспомнится иногда только, как солировал я.

Стою — и сам удивляюсь, как пою!

«Солнышко све-тит яс-ное!..»

Вспомнил, как на концерте для родителей пел, — родители все изумлены были, переглядывались, головами качали — они до этого с другой стороны меня знали…

И вот встречает меня он — два года уже после уроков его прошло.

— Ну как ты, — спрашивает, — поешь?

Я подумал еще тогда: «Просто нечего ему больше спросить!»

А сейчас понял вдруг: «Не совсем так!»

Он, видно, действительно на меня надеялся, что я певцом стану, с его легкой руки, чтоб он говорить мог потом, друзьям-пенсионерам: «А Горохов-то у меня начинал!» Но как-то я про это забыл. Ушел он — и забыл я про пение.

Потом вспомнил вдруг: я же еще и в легкой атлетике блистал. Учитель школьный в спортшколу меня послал, там я сразу на второй юношеский разряд пробежал. Может, я и быстрее бы пробежал, да какой-то балбес на дорожке чемодан позабыл. Перепрыгивать пришлось, и то время разрядное оказалось. Тренер тот говорит: «Ну-ну!»

И все. Больше я на тренировки не ходил. Не помню уж почему. Так что в легкой атлетике я перспективный был! Как это забыл я совсем… Выходит, я не одну уже надежду не оправдал, а две! Так и все, вообще, можно проморгать!

Виктору говорю:

— Ну, куда? Помнишь, ты говорил, что у тебя какой-то верный друг есть? Ну, номером телефона которого ты еще камеру хранения зашифровал?

Он говорит:

— Точно! Как мог я забыть! Вот это действительно друг! Напоит нас чаем, накормит! Колоссально!

Вбежал в телефонную будку и застыл. Минут десять, наверно, стоял, как столб.

— Забыл! — говорит.

— Что?

— Номер телефона его забыл, давно, выходит, не звонил.

— Да-а-а-а, — говорю, — к дружбе у нас, выходит, такое же небрежное отношение, как ко всему!

— Как же? — он говорит вдруг.

— Что — как?

— Как же, — говорит, — камеру хранения теперь откроем? Думал, уж этот телефон железно запомню, и нет!

Витя расстроился, впервые, можно сказать. Но быстро пришел в себя, снова захохотал.

— Дурак, — говорит, — какой же я дурак! Надо поехать к нему, и все! Поглядеть его телефон, заодно поесть!

— А живет-то где он, хоть помнишь?

— Я всегда помню, где друзья мои живут! — веско говорит.

Ехали долго, на двух автобусах. Приехали наконец в новый район.

— Вот, — Витя радостно говорит. — Вот его дом!.. Точно!

Поднялись. Виктор звонить начал. Звонок… еще звонок… не открывают!

— Да… где-то задерживается, — Витя говорит.

— Может, по справочному можно телефон узнать?

— Нет, — Витя говорит, — фамилии его точно не помню!

— Да-а-а, — говорю, — без портфелей нам уж точно домой ходу нет!

— Ладно, — Витя вдруг говорит. — Выбью уж я ему дверь! Если товарищ настоящий — простит!

— Да ты что? — говорю. — Это же взлом!

— Ничего! — говорит. — Как-нибудь! Я же вижу, как ты устал! Вижу, что домой тебе уже хочется! Мой долг, хочешь знать, выручить твой портфель и тебе отдать!

— Спасибо! — говорю. — Ты, видно, настоящий друг! — Разбежался Витя вниз по лестнице, трахнул плечом дверь, она открылась. Вбежали мы внутрь, стали телефон искать, вдруг Витя как закричит:

— Эта не та квартира! Бежим!

Дрожащими руками дверь обратно приставили, вниз сбежали, в автобус вскочили.

— Да, — Витьке говорю, — знал, что до преступления мы можем докатиться, только не думал, что так быстро!

Приехали в центр, Витя говорит:

— Идея!

Я задрожал.

— Не надо! — говорю. — Я идей твоих что-то уже боюсь.

— Действительно — отличная мысль! — говорит. — Пойдем к Клопахину, отличнику нашему, возьмем у него тетради и все спишем! Завтра в школу придем — все у нас сделано, хоть бы что!

— А куда ж мы спишем-то, тетрадей-то у нас нет!

— Ну и что? Подумаешь! Что, у него лишних тетрадок не найдется?

— Точно, — говорю. — Идея!

— Говорил, — Витька обрадовался, — со мной не пропадешь!

Пришли мы к Клопахину, звоним. Открыл он, и такая вдруг тоска на лице его отразилась!

— А… это вы, — говорит.

В комнату нас провел, потом говорит:

— Знаете что? Понимаете, я сейчас к олимпиаде физической готовлюсь, погуляйте, пожалуйста, минут двадцать, я кончу.

И прямо лицо у него — умоляющее. Чувствуется, очень он увлечен чем-то там.

— Ладно, — Вите говорю. — Пойдем.

Вышли, стали по улице ходить. Замерзли совсем, вошли в продуктовый магазин.

— Хорошо! — Витя говорит. — Тепло тут, светло! Замечательно!

Стал от радости руки потирать, вдруг продавщица громко ему говорит:

— Ты руки не потирай, не потирай! Все равно спиртного тебе не отпущу — мал еще!

Я обомлел.

— Неплохо, — Вите говорю, — уже за пьяниц нас принимают. Вот это здорово.

Из соседнего отдела продавец говорит:

— Будете брать что-нибудь? Закрываться нам уже пора, хватит!

Витя говорит:

— Да нет, мы не покупать сюда пришли.

— Не покупать? — продавец говорит. — А зачем же? Колька, — кричит, — прикрой-ка дверь — разберемся!

— Покупать, — говорю, — конечно, покупать, он оговорился!

К прилавку его подошел, стал смотреть.

— Взвесьте, пожалуйста, эту селедочку, — говорю.

Взвесил продавец:

— Сорок семь копеек! Платите быстро!

Я Виктору говорю:

— Надо брать!

Виктор:

— А зачем? Что мы с ней делать будем?

— Молчи!

Подошли снова к прилавку, стали смотреть нашу селедку.

Витя говорит продавцу:

— Какое-то лицо у нее невыразительное!

Продавец:

— Это чем же невыразительное?

Витя говорит:

— Глаза тусклые!

Продавец говорит:

— У самого тебя тусклые, шельмец! Покупать ты сюда пришел — или по карманам у людей шарить? Говори.

Продавщицы кричат ему:

— Вася, скоро ты? Закрывать пора!

— Придется брать, — Вите говорю, — есть у тебя какая-нибудь мелочь или нет?

Витя полез в карман, высыпал мне немного мелочи. Пошел я в кассу, уплатил.

С селедкой на отлете — в руке — вышли из магазина самые последние. И кассирша вслед еще кричит, что шляются тут, неизвестно зачем!

Звоним снова Клопахину — у меня, стало быть, рукав оторван, у Вити на голове шарф. Открывает мать.

— Вы к кому? — говорит.

— Мы к Алеше.

— А зачем? — говорит.

— Просто так.

— Просто так? — говорит. — А селедка зачем?

И действительно, селедка довольно нагло торчит из бумаги, и жир с нее каплет!

— Это так…

— Ах, так? — говорит. — Не пущу!

Клопахин из комнаты вдруг кричит умоляющим голосом:

— Ребята, это вы, да? Подождите полчасика еще, ладно?

Приходим в третий раз — сестра открывает.

— А Алеши нет, — говорит. — Он ушел.

— Как это нет? — Витя разволновался. — Только что был! — Вошли мы все-таки в комнату, смотрим — действительно, никого.

Пошли обратно, Витя с расстройства не в ту дверь полез. Одна дверь из комнаты в коридор вела, а другая, оказывается, — в стенной шкаф. Схватил Витя эту дверь, тащит ее, а она не идет. Витя закричал тут: «Эх!» — рванул эту дверь, она открылась. И предстала перед нами картина: дверь с той стороны держит Алеша, другой рукой держится за полку в шкафу. И Витя, с богатырской его силой, и Алешу наружу вытащил, и полку! Полка накренилась слегка, и сверху голубой стиральный порошок на Витю сыплется. Потом таз начал съезжать. Медленно сползал, долго… потом по Витиной голове, шарфом обмотанной, — бам-м-м-м!

Витя голову почесал, но все стоит. Потом суть происшедшего стала до него доходить, повернулся он и к другой двери пошел.

Вышли мы на улицу — Витя говорит:

— Ничего!.. Нормально! (голову потирает). Жалко, что я без фуражки был.

— Да, — говорю. — Дожили. Люди уже в шкафы от нас прячутся.

Идем. Витя повязан шарфом, под шарфом шишка, я в вытянутой руке сельдь несу!

— Давай-ка селедку понеси, — Вите говорю. — Я что-то устал.

— А ты в карман ее положи!

— Спасибо!

— Идея! — Витя говорит. Я вздрогнул.

— А давай ее подарим кому-нибудь. И людям будет приятно и нам хорошо.

Подходим к красивой девушке, на углу.

— Мы хотим вам сказать, — Витя говорит, — что вы очень нам нравитесь, и поднести вот этот вот сувенир! — разворачивает селедку на бумаге, показывает.

Девушка говорит:

— А глупее вы ничего не могли придумать?

Растерялись мы. Говорим:

— Ну почему?

Тут она быстро навстречу своему парню пошла, говорит ему что-то, на нас показывает. Тот разозлился, видно, — и к нам!

— Бежим! — Витя говорит.

Отбежали квартала два.

— Мы ж хорошее хотели сделать! — Витя говорит.

— И хорошее, видимо, надо делать с умом.

— Ничего, — Витя говорит, — раз так, продадим ее, деньги получим. Нам же лучше!

Пошли к выходу из метро, кричим:

— Ат-личная селедочка! Кому, кому?

Никто почему-то не реагирует, только человек один в валенках подошел.

Говорит:

— Не стыдно селедками спекулировать? А еще молодежь!

— Ладно! — Витя говорит. — Будем тогда по квартирам ее разносить. Обслуживание на дому. Колоссально!

Зашли в ближайшую парадную, звоним. Открывает нам хитрая старушка.

— Селедка нужна? Вот, цена тут на бумаге указана.

Она говорит:

— Попробовать надо!

Быстро пошла с ней на кухню, отрезала хвост ножом, стала жевать.

— Нет, — говорит, — не нравится мне. Жиру мало.

Вернула селедку нам — без хвоста! — и дверь захлопнула.

Идем выше — звоним. Открывает старичок грозного вида.

— Что надо?

— Вот, — говорим, — купите селедку.

Посмотрел он быстро на наш сверток.

— Со склада, что ли, украли? — говорит.

— Почему это украли?! — говорю. — Купили, а теперь продаем.

— Ладно, мне-то уж не заливайте, я знаю. Разбили бочку при разгрузке, селедку расхватали и теперь продаете!

— Да зачем это нам?

— Известно — зачем! В общем, идите отсюда с вашей селедкой, если не хотите, чтоб я милицию позвал!

Вышли. Вошли в другую парадную. Открывает человек средних лет.

— Ну, покажите, — говорит, — что у вас?.. Вы что, — говорит, — с ума сошли? Кому селедка ваша нужна, да еще без хвоста!

Захлопнул дверь. Даже, мне показалось, обиделся. Зашли мы тогда во двор, по узкой какой-то лестнице поднялись. Звоним — открывает нам тот же грозный старичок. Черный ход оказался той же квартиры!

— Нет, — Витя говорит, — так тяжело! Давай по телефону звонить, будто бы из стола заказов! Усек?

Набрали первый случайный номер, только чтоб далеко не было от нашего места.

— Алле! — Витя говорит. — Из стола заказов беспокоят. Вам селедка нужна?

Мужской голос говорит:

— Какая селедка?

— Без хвоста, — Витя говорит. — Эх, не понял нас. Трубку повесил! Думал — розыгрыш, а мы ведь серьезно!.. Ладно, — говорит, — телефонная форма не годится. А может, выбросить ее в Фонтанку, и все?

— Да нет, — говорю, — засорение окружающей среды!

— Почему же, — говорит, — если бы дохлая, а то маринованная!

— Нельзя, — говорю, — вмешиваться в биологический цикл, маринованных рыб в реку пускать.

— Идея! — Витя вдруг закричал.

— Ну, что?

— Давай кому-нибудь в форточку ее забросим! И человеку приятно, и нам хорошо!

— Точно! — говорю.

Размахнулся я и точно в форточку попал во втором этаже!

И тут же высовывается из нее голова, тот же наш грозный старичок, надо же!!

— Бежим! — Витя говорит.

Пробежали мы вокруг дома, снова на улицу выбегаем — глядим, старичок наш идет, с милиционером уже!

— Вот они!! — как крикнет.

Мы — бежать. Забежали в какой-то тупик. И там почему-то доска эта оказалась: «Разыскиваются преступники… Петухов… Абдуллаев… Шинов».

Витя шепчет радостно:

— Нас еще нет!

Посидели мы там, сжавшись, за урной минут двадцать, выскакиваем — и прямо в объятия милиционера попадаем!

Приводят нас в отделение. На столе селедка лежит в обертке, как бы улика.

— Так. Объясните, откуда у вас селедка, — милиционер говорит.

— В магазине купили, — Витя говорит. — Смотрите, вот и цена на бумаге!

— А в фортки гражданам зачем забрасывали?

Пришлось нам рассказать вкратце, конечно, всю жизнь.

— Так! — милиционер говорит. — Придется в школу вам сообщить, как вы живете. А пока идите домой, занимайтесь, и чтоб больше я вас не видел. И селедку свою возьмите, здесь нам она не нужна.

Взял Витя селедку, вышли мы с ней на улицу. Витя в лицо ей смотрит и говорит:

— Да-а-а-а! Устроила нам жизнь эта золотая рыбка!

— При чем тут она? — говорю. — Сами мы себе все устроили!

— Ничего!.. — Витя говорит. — Зато болтаемся, ничего не делаем!

— Да? — говорю. — Честно говоря, никогда еще так не уставал!

Идем по улице — снова дождь! Весна уже настала, что ли?

— Пойдем, — говорю, — хоть на вокзал… погреемся и все же к портфелям нашим будем поближе.

Приехали на вокзал, сели в зале ожидания среди транзитников, которым, как и нам, идти некуда.

А когда милиционер тот дежурный проходил, нагибались, будто шнурки завязывали, чтоб лица скрыть.

Потом Витя пошел погулять. Возвращается.

— Колоссально! — говорит. — Объявление читал: «Проводники требуются в багажный вагон!» Обмундирование дается, оклад. Премиальные! Я спрашивал — пяти классов достаточно.

— Что они, возраст твой не видели?

— Да там полумрак был, не видно. А голос хриплый у меня, — видно, простудился.

Тут и я вдруг подумал с отчаяния: «А может, уехать действительно? Обмундирование. Премиальные. Пять классов образование. Чем плохо?»

Тут подходит вдруг к нам какой-то парень.

— Селедочку не продаете? — говорит.

— Продаем!

— И почем? — спрашивает.

— Вот на бумажке цена записана.

— Беру! — говорит. — А где хвост?

— Хвост, — говорю, — одна старушка съела.

— Ну, ничего!

Завернул селедку в бумагу, унес.

«Все, — думаю, — пропала наша селедочка!»

Вдруг вижу — идет! Дает сорок семь копеек! И за хвост не вычел! Есть же такие хорошие люди!

Сидим, я уже дремать понемножку начал, вдруг Витя как закричит:

— Вспомнил! Вспомнил!

— Что вспомнил-то? — говорю.

— Вспомнил! Номер телефона своего друга!

— Ну и что?

— Я же номером этим в камере хранения портфели наши заколдовал… то есть зашифровал!

Помчались к камерам хранения, нашли шкафчик наш, Витя быстро какие-то цифры набрал. За ручку потянул…

— Сезам, откройся, — шепчу.

Открылся — и портфельчики наши там стоят!

Схватили мы их, на улицу выбежали.

— Ну, теперь куда? — говорю.

— А ты куда?

— Я — домой, представь себе!

— А не боишься? — Виктор говорит.

— Нет! — говорю. — Ничего, думаю, страшней нет, чем наши с тобой похождения, двух горемык!

— Думаешь? — говорит.

— Конечно.

— А возьми меня с собой, — попросил, — а то боюсь я: заниматься не буду — завтра снова все это придется начать.

— Думаешь? — говорю. — Ну пошли.

Впрыгнули мы в автобус.

Раз автобусы ходят — не поздно еще!

СТОП-КАДР

События, о которых я хочу рассказать, произошли со мной во время зимних каникул в деревне, точнее — на селекционной станции, на которую перевели отца после трех лет работы в институте.

Помню, однажды папа пришел поздно, они о чем-то всю ночь говорили с мамой, а утром я узнал, что его переводят.

Станция эта была далеко, за Сиверской. Отец приезжал домой вечером, очень усталый, сразу засыпал — и ранним-ранним утром уезжал обратно.

Потом ему дали там какое-то жилье, и он перестал приезжать вовсе, иногда только говорил со мной по телефону, как-то очень тихо и виновато.

Потом вдруг пришло от него письмо, я очень удивился: на мое имя! Я никогда еще в жизни не получал писем. В письме было написано: «Ты уже взрослый… ты должен понимать… жизнь сложна» — и я понял, что мама и папа разошлись.

Дома у нас стало тихо, пусто. Раньше отец, приходя с работы, сразу громко начинал говорить, смеяться. Подходил ко мне, смотрел отметки, иногда говорил сочувственно свою любимую присказку: «Эх, товарищ Микитин! И ты, видно, горя немало видал!» А теперь стало вдруг тихо, мама, вздыхая, ходила по комнатам.

Однажды только случайно я увидел вдруг папу по телевизору… Нет, наверно, не случайно — наверно, мама знала и специально включила.

Отец, взъерошенный, в широком галстуке, сидел в какой-то комнате и горячо, но сбивчиво рассказывал о новом методе, который он придумал, о новых сортах ржи, которые он выводит. Потом пошла пленка: играла музыка, отец ходил по полям в соломенной шляпе. Вот он взял рукой колос, стал рассматривать.

— Сейчас сморщится ведь! — сказала мама.

Тут же он сморщился, как всегда морщился, когда задумывался.

— И ты тоже, — сказала мама. — Так же морщишься! Папа родимый! — Она махнула рукой, потом встала и ушла в другую комнату.

Я слышал его глухой, сиплый голос и почувствовал, как я соскучился. Через два дня были ноябрьские праздники, и я решил вдруг съездить к нему.

Сразу же за вокзалом пошла тьма, темные пустые пространства. Иногда только — фонарь, под ним дождь рябит лужу.

Я смотрел в темное окно, с тоской понимая, что все это — безлюдье, темнота, пустота — имеет теперь отношение к моей жизни.

Я вышел на пустую платформу среди ровного поля. Сошел на темную скользкую тропинку, балансируя, пошел по ней. Тропинку в темноте переходил гусь, из клюва гуся шел пар.

Очень нескоро — будто через сто лет — я увидел освещенные окна. Я пошел вдоль них и в одном увидел отца. Он стоял посреди комнаты, как обычно стоял у нас дома: сцепив пальцы на крепкой лысой голове, покачиваясь с носка ботинок на пятку, задумчиво вытаращив глаза, нашлепнув нижнюю губу на верхнюю.

Я обогнул дом, прошел по коридору, вошел в комнату. Комната оказалась общей кухней — у всех стен стояли столы.

Увидев меня, отец вытаращил глаза еще больше.

— Как ты меня нашел?! — изумленно сказал он.

— Вот так, нашел, — усмехнувшись, сказал я.

— О! Есть хочешь? Давай! — всполошился он.

На плитке кипел чайник. Он снял чайник, поставил кастрюлю с водой. Потом выдернул ящик стола. По фанерному дну катались яйца — грязные, в опилках. По очереди он разбил над кастрюлей десять яиц, стал быстро перемешивать их ложкой.

— Новый рецепт!.. Мягкая яичница! — подняв палец, сказал он (как будто яичница имеет право быть еще и твердой!).

Потом, по своему обыкновению, он стал рассказывать, какие замечательные у него новые идеи, какую инте-рес-нейшую книгу он напишет!

Из десяти яиц получилась маленькая, черная, пересоленная кучка.

— Слушай! — сказал отец. — А пойдем в столовую? Отличная столовая! Класс!

Мы вышли на улицу, пошли в столовую, но там было уже пусто, только толстая женщина выскребала пустые баки.

— Все уже! — зло сказала она. — Раньше надо было приходить!

— Как? — Отец удивленно вытаращил глаза.

…На следующее утро мы пошли с ним гулять. За ночь выпал снег — вокруг были белые пустые поля. Я ждал на улице, пока он выйдет, стоял, нажимая ногой черный лед на луже, гоняя под ним белый пузырь. Вот вышел отец, в сапогах и ватнике, и мы пошли.

Мы долго ходили по дорогам. Отец, чтобы уйти от волнующей темы — его отъезда, все говорил о своих опытах:

— …инте-реснейшее дело!.. Я сказал Алексею — он ахнул!

Голос его гулко разносился среди пустого пространства. Потом мы шли по высокому берегу. Река внизу замерзала, по ней плыли тонкие, прозрачные льдины. Вороны с лету садились на них, иногда, поскальзываясь, падали набок.

На следующий день вечером я уезжал. Мы долго шли в темноте, и только у самой станции он вдруг притянул меня к своему плечу, спросил, конфузясь:

— Ну, а ты как живешь?

Я самолюбиво отстранился.

Потом я часто вспоминал эту поездку.

За то время, что я провел у него, я понял, что живется ему там довольно одиноко. Все сотрудники по вечерам уезжали в город, а местные не очень с ним общались, потому что он был приезжий.

Я часто представлял, особенно по вечерам, что он сейчас делает: идет куда-нибудь в темноту в резиновых сапогах или стоит, задумавшись, посреди кухни?

Я бы хотел снова это увидеть, но шли занятия в школе, и поехать к нему было невозможно.

Начались зимние каникулы. Я гулял в основном с ребятами со двора, и никак почему-то не получалось вырваться и уехать.

Тридцать первого декабря наш дворовый вожак, Макаров, сказал, что надо нам отметить новый наступающий год, для этого нужны «бабки» (так он называл деньги), а для этого нам всем придется немного поработать.

Ничего заранее не объясняя, он привез нас на троллейбусе к железнодорожной платформе «Дачное». Там он вдруг достал из кармана красные повязки, сказал, что мы теперь дружинники и должны отбирать елки у тех, кто выходит из электрички, потому что они, ясное дело, везут их из леса. Две елки отобрал он сам, третью мы отобрали у старичка в валенках все вместе.

Потом мы проехали остановку, продали все три елки у магазина за десять рублей.

Домой я пришел в полдвенадцатого. Мама не сказала ничего, только вздохнула.

Мы встретили с ней Новый год, потом я пошел спать.

Но, ясное дело, я не спал. Я все вспоминал того старичка, у которого мы отобрали елку. И главное, хулиганы, действительно срубившие елки, просто отталкивали нас и проходили, а купившие елки — вернее, самые робкие из них — не могли доказать своей правоты и отдавали!

…Ночью я поклялся себе, что занимаюсь подобными делами последний раз. Утром, вместо того чтобы выходить во двор и снова встречаться с Макаровым, я оставил маме записку и помчался к отцу — были каникулы.

Народу в поезде оказалось мало. Я сидел у окна. Поезд шел среди синеватого снежного поля, вспоротого кое-где ослепительно белой цепочкой следов, — день стоял солнечный и холодный.

Я вышел на станции, сразу закрыл лицо рукой от мороза и обежал по узкой тропинке среди высоких снежных стен. Местами от дорожки уходили снежные коридоры с розовым светом в них, гладким примятым дном, длинными параллельными царапинами на стенах. Хотелось пойти туда, но коридоры эти шли поперек моего пути. Взбежав на пригорок, задыхаясь от мороза, я с удивлением увидел, что коридоры эти никуда не ведут — доходят до горизонта, до леса, и, описав там широкую дугу, идут обратно.

Стараясь думать об этих странных коридорах, я бежал по тропинке все быстрее. Лицо стянуло морозом, нос побелел — я это видел, закрывая один глаз. Наконец я выскочил на аллею. Деревья вдоль аллеи стояли высокие, неподвижные, бело-розовые. Люди шли быстро, прикрывая рты шарфами, белыми от дыхания.

Дома отца не оказалось, и я, секунду подумав, побежал в лабораторию. Отец сидел в своем кабинете в пальто — было холодно — и быстро писал. Увидев меня, он в знак приветствия вытаращил глаза, но продолжал писать.

Вдоль стен кабинета свешивались метелки колосьев, на столах стояли прямоугольные жестяные коробки с семенами.

Я подошел к папе, увидел, что он быстро заполняет таблицу: «содержание белка в зерне», «стекловидность»…

Наконец он бросил ручку, довольный, откинулся назад.

— Видал-миндал? — сказал он, показывая на таблицу.

— А что… здорово? — спросил я.

— Ка-ныш-на! — дурачась, сказал он.

Он поднялся, довольный, заходил по комнате, потом встал у окна, закинув ладони за голову.

— А давай на лыжах! — сказал он. — Наперегонки!

Потом мы ходили по территории станции, заходили в лаборатории, оранжереи, отец показывал мне «инте-рес-нейшие вещи». По дороге мы зашли погреться на конюшню, и мне так там понравилось, что неохота было уходить.

Вообще, конюшни не отапливаются, — считается, что лошади обогревают их своим теплом, но в тот день, по случаю морозов, конюх затопил в своей комнате печку — красное зарево дрожало в темном коридоре, доходило до дальней стенки.

Войдя в конюшню, я задрожал от одного только запаха! Еще раньше, когда мы всей семьей жили на Пушкинской опытной станции, я все почти время проводил на конюшне — помогал конюху, чинил сбрую, запрягал и распрягал.

И здесь, когда я на следующее утро снова пришел на конюшню, я первым делом рассказал конюху Жукову об этом и стал упрашивать его, чтоб он разрешил мне что-нибудь сделать, например, почистить стойла, и потом, абсолютно довольный, вез тачку с лопатой по проходу, по скользким, мягким доскам пола.

Убрав стойла, я снова стал приставать к Жукову.

— Съездить никуда не нужно?

Но он не отвечал. Наконец минут через сорок он сипло сказал:

— Знаешь старый телятник?

— За Егерской аллеей?

— Там прессованное сено. Сюда привезешь… Букву возьми.

Я подпрыгнул от радости: Буква была самая красивая лошадь. Я зашел в темное стойло, вывел за недоуздок Букву, по пути к выходу надел на нее хомут, чересседельник, взял дугу. Выйдя на свет, Буква затрясла головой, заржала. Проведя ее через двор, я впятил ее между оглобель саней, запряг.

Мы проехали по Егерской аллее, проскочили со стуком бревенчатый мост и повернули по узкой дороге к телятнику.

Вся площадка перед телятником была измята отпечатками разных шин, обуви, — что за странная жизнь бурлит здесь, у заброшенного строения?

Перекидав в сани спрессованное кубами сено, я примчался обратно на скотный двор, перекидал сено через окно в фуражный отсек, потом распряг Букву и повел ее в конюшню.

У двухэтажного каменного общежития стояли четыре автобуса — какого-то странного, непривычного вида. Из первого автобуса вылез человек с черной бородой и поманил меня пальцем. Слегка испугавшись, видя сзади Букву, я подошел.

— Дело есть, — сказал он.

— Сейчас… только лошадь поставлю.

Я вошел в темную конюшню и вдруг услышал, как колотится сердце.

Что еще за дело ко мне у этих людей, приехавших на таких необычных автобусах?

Походив по темному пахучему коридору, чуть успокоившись, я вышел. Бородатый человек, при внимательном рассмотрении, оказался довольно молодым, борода, видимо, была отпущена для важности.

— Привет… Ты здешний?

— В общем, да. — сказал я. — А что?

— Работаешь? — Он показал в сторону конюшни.

Я кивнул.

— С лошадью здорово умеешь! — сказал он.

Я кивнул, хотя понимал, что пора уже что-то мне сказать.

— В кино поработать хочешь? — спросил он.

Я сразу все понял: и почему он ко мне приглядывается, и для чего эти огромные автобусы!

Вот это дело, действительно! Не то что сено возить!

…Сено можно провозить хоть всю свою жизнь, и в соседней деревне, может быть, будут тебя знать и больше нигде. А тут день работы — и выходишь на мировую арену!

Я кивнул. Он подумал, потом протянул руку, стащив перчатку:

— Зиновий… ассистент режиссера.

Я молчал.

— Саша, — спохватившись, сказал я. — А эти автобусы — для съемок?

— Именно, — сказал он. — Это вот — лихтваген — осветительную аппаратуру возит, а этот — тонваген — со звукозаписывающей… Камерваген — съемочная. А этот вообще для всего остального.

— А можно посмотреть?

— Ну, давай.

Открыв сзади дверь, мы влезли в тонваген. Сначала была маленькая комнатка — подсобка — с верстаками, тисками, паяльниками, проводами, оловом и канифолью, потом было полутемное помещение побольше — посередине стол, к стенам прикреплена аппаратура (чтоб не падала при качке): большой серый магнитофон, усилитель, микрофоны на раздвижных «удочках».

Вот это техника! Только что самым сложным прибором был хомут, и вот уже — шкалы, микрофоны, мигающий в полутьме зеленый глаз большого магнитофона.

— Чего надо? — сказал человек, поднимаясь со скамейки.

— Все! Все! Уходим! — сказал Зиновий.

Мы выпрыгнули на свет.

По дороге я чуть не плясал. Здорово! Как раз каникулы — и я в кино!

Мы подошли к общежитию. У крыльца стояла «волга» с надписью «Ленфильм»!

Действительно — неизвестно, где ждет тебя удача!

Казалось бы, уехал на глухую станцию, хотел отдохнуть — и вот!

Мы вошли в Красный уголок, где сидел почему-то уже обиженный режиссер.

— Яков Борисыч, — робко сказал Зиновий. — Отличный сельский хлопец! Видели бы, как распрягает.

— Это неважно, неважно! — подняв руки, закричал режиссер.

— Понимаешь, — сбивчиво сказал мне Зиновий, — мальчик, который должен был у нас играть… заболел. Точнее — мама его стала вдруг против… точнее — он сам не захотел.

— Понятно, — сказал я.

— Что — понятно? Что тут может быть понятного-то?!! — закричал Яков Борисыч.

— Все понятно, — сказал я. — Мальчик сниматься не может — вам нужен другой. — Зиновий и Яков Борисыч переглянулись. Потом мы с Зиновием вышли в коридор.

— В общем, я с ним поговорю, не беспокойся. Иди домой — приходи завтра, часов в одиннадцать.

— Я могу и раньше!

— Раньше не надо.

Я выскочил на мороз.

Сокращая дорогу, я лез по глубокому снегу. Одно время я чуть не заблудился, только случайно обернувшись, увидел освещенный розовым солнцем угол лаборатории.

Я вошел к отцу в кабинет.

— А я в кино буду сниматься! — сказал я.

— Ну? Где?! — всполошился отец.

Я рассказал.

— О! А ко мне тоже приезжало кино! — толкнув меня ладонью и откинувшись, сказал он. — Программа «Сельский час»! Нет, ты скажи: ты видел или нет?

— Конечно, — сказал я.

Утром я проснулся, когда солнце уже ярко светило.

От крошек под обоями шли по стене длинные тени.

Я посмотрел на часы. Пол-одиннадцатого!

Какой-то я мальчик-спальщик!

Я попил чаю и выбежал на улицу. Для сокращения пути я снова пролез через заснеженный лес и выбрался к гостинице.

Вся группа стояла у крыльца гостиницы.

— Куда-то Зуев пропал, — озабоченно озираясь, говорил Зиновий.

— А я? Я разве не пропал? — подскочил к нему я.

Зиновий улыбнулся, но ничего не ответил.

— Ну, так когда? — спросил я.

— Что — когда?

— Сниматься?

— А-а-а-а. Пока не знаю.

— А разве вы… с Яковом Борисычем… обо мне не говорили?

— А-а-а! Ну вообще так говорили… а конкретно — нет.

— А что же мне делать?

— Тебе? Вот помоги пока нашему механику.

— Ладно!

Зиновий подвел меня к механику, познакомил.

— Ну, что будем делать? — спросил я.

— Местный? — спросил он.

— Да!

— Это хорошо. Поможешь мне антенны снимать.

— Какие… антенны? — Я удивился.

— Телевизионные.

— А… зачем?

— Ты туго, видно, соображаешь, — сказал механик. — Фильм-то про довоенное время!

— Ну и что!

— Что, что! Ну, и что хорошего будет, если зрители на крышах телевизионные антенны увидят? Додул?

— А-а-а-а-а! — сказал я.

— А поскольку ты местный, всех знаешь, сможешь, я думаю, всем объяснить: так, мол, надо.

Я похолодел.

Зачем только я сказал, что я местный?

Никого совершенно не знаю, кроме конюха Жукова, и то вряд ли бы мог его уговорить!

А еще — с незнакомыми!

Я и со знакомыми, честно говоря, ни о чем не могу договориться. А тут людей, которые меня и не знают, уговаривать снять антенны! А здесь сейчас и развлечений никаких нет, кроме телевизора! Люди старались — вон на какие высокие мачты поднимали антенны, и вдруг — снять! Тем более, я вспомнил, сегодня суббота, с утра уже телевизор все смотрят!

Ну, влип!

Отказаться! Сказать: не могу. Что не местный я вовсе, а приезжий — такой же приезжий, как и они! Что не знаю тут никого, и все!

Я собрался уже сказать это механику, но понял вдруг: так и остальное все рухнет.

Механик Зиновию скажет, что я ни на что не способен, Зиновий — Якову Борисычу… И так, можно сказать, вишу на волоске, и волосок этот, того гляди… Конечно, всегда можно найти причины уважительные, чтобы что-то не сделать. Но судят-то всех по результатам, а не по причинам, которые помешали!

Киногруппа, можно сказать, на меня надеется, что я помогу им быстрее съемку начать, а что я — приезжий или местный — это, видимо, мало кому интересно.

Ничего! Надо когда-то решаться!

Наверно, секунды за две промелькнули все эти мысли.

— Ну, откуда начнем? — сказал механик. — Вот только эту улицу надо…

— Ах, только эту вот улицу?.. Вот отсюда! — сказал я.

В первом доме, как мне рассказывал отец, жил комбайнер Булкин — лучший рабочий станции. Но по субботам он, слегка выпив, любил бегать за людьми с поленом.

Мы вошли в сени — и я увидел высокую, до потолка, поленницу!

Я чуть не упал, но механик втолкнул меня в дверь.

Все, во главе с хозяином, сидели за столом и как зачарованные смотрели «Варвару-красу, длинную косу».

Мы поздоровались, и я сбивчиво рассказал о цели нашего посещения. Булкин долго смотрел на меня.

Потом, мотнув мне головой, вышел в сени.

«За поленом», — подумал я.

— Иди, — толкнул меня механик.

Я вышел. Булкин прижал меня к поленнице.

— Кино будешь снимать? — спросил он.

— Да, — растерянно сказал я.

— Мне сделаешь роль?

— С-сделаю, — дрожа сказал я.

Хлопнув дверью, Булкин вышел во двор.

Я растерянно вернулся в комнату. Потом я увидел, что с крыши перед окном стал сыпаться снег, потом стал обрушиваться большими кусками. «Варвара-краса» на экране вдруг задергалась, потом стала бледнеть — и исчезла. Темные полосы быстро бежали по экрану. Стукнула дверь — и появился Булкин, ноги по колено и руки по локоть сверкали снегом.

— Ты что там сделал? — сказала жена.

— Антенну снял — товарищи вот просили, — сказал Булкин.

— А мы что теперь будем делать?

— Молчать! — сказал Булкин. — Кино — это искусство! Все обязаны ему подчиняться.

В следующий дом входить было уже легче. Тем более там действительно жила знакомая, папина аспирантка, Майя Николаевна, с ней-то я как раз знал, как разговаривать!

— Майя Николаевна! — сказал я. — Неужели вы, интеллигентная женщина, настолько уж любите телевизор? Футбол, хоккей! Никогда не поверю!

Расчет мой оказался абсолютно точным.

— Ну что вы, конечно, нет! — ответила Майя Николаевна. — У меня абсолютно нет на это времени. Георгий Иванович ставит такие высокие требования, буквально не остается ни минуты свободной!.. А Георгий Иванович в курсе?

— Конечно!

Механик быстро спустил во двор шест с антенной, я только держал лестницу, когда он влезал и слезал.

Дальше стоял бревенчатый дом. Папа рассказывал мне, что это — самый старый дом в поселке и живут в нем двое старичков, Василий Зосимыч и Любовь Гордеевна, которые работают на этой станции с самого начала. Дом стоял над самым речным обрывом; когда-то он, наверное, стоял дальше, но берег, очевидно, постепенно обрушивался…

Когда мы вошли на кухню, там была только Любовь Гордеевна. Близоруко натянув пальцем уголок глаза, она разглядывала нас. Потом вошел Василий Зосимыч, с грохотом свалил дрова у плиты. Я вздрогнул. Я сразу подумал, что кого-то он мне очень напоминает… но вспоминать этого почему-то мне не хотелось.

Механик объяснил им, чего мы хотим.

— А надолго ли? — спросила Любовь Гордеевна.

— Да на пару дней! Слепые ведь, ни черта не видите, какая вам разница! — быстро сориентировавшись в обстановке, грубо сказал механик.

Я вспомнил вдруг, на кого так похож Василий Зосимович! На того старичка, у которого отобрали мы елку на платформе!.. Так похож… что вроде это он и есть!

От стыда я чуть не выбежал на улицу, но вместо этого почему-то взял себя в руки. Тогда мне казалось, что порученное мне дело важнее всего!

— Через два дня… честное слово! — только сказал я им.

— А можно, я полезу? — сказал я механику, когда мы вышли.

— Давай, если не лень, — сказал он.

Мы установили лестницу, и я полез. Сначала снег сыпался с крыши за шарф, потом набился в рукава, потом в ботинки, но я лез. Я забрался на самый верх, к трубе, дом был не такой уж большой, но он стоял у обрыва, и я оказался вдруг на большой высоте.

Далеко внизу была замерзшая река, посередине ее виднелась колея, и кто-то ехал в санях, лошадь казалась величиной с муху.

Белые деревья еле различались на том берегу.

Дальше, за поворотом реки, виднелся черный квадратик — прорубь.

Я стал смотреть антенну. Она была примотана к трубе, и железные тросы-растяжки шли к углам крыши.

Я взялся за них голой рукой — рука прилипла к мутному тросу.

Дул ледяной ветер, слезились глаза.

Я слез к углу крыши, вывинтил штырь с резьбой, на который зацеплялась растяжка и который был ввинчен в кольцо, вделанное в крышу. Потом, осыпая снег, перелез на другой угол, вывинтил второй штырь. Потом перелез на другую сторону, во двор, и вывинтил те два крепления. Потом обнял трубу и размотал проволоку, приматывающую мачту к трубе. Высокая мачта стала крениться — я осторожно опустил ее верхушку на крышу сарая.

Вместе со снегом я съехал во двор. Василий Зосимыч и Любовь Гордеевна так и стояли, глядя вверх.

— Вот так… все ясно? — подражая механику, сказал я.

Руки саднило, лицо одеревенело, по щекам катились едкие слезы.

Но дело было сделано!

Дальше все было вообще элементарно!

Еще до этого люди выходили, заинтересованные, и вот уже собралась среди улицы небольшая толпа.

— Чего это там?

— Да антенны убирают. Кино приехало. Кино будут снимать.

— А чем им антенны-то наши помешали?

— Да говорят, кино-то про довоенное время. Антенн-то тогда еще не было, понял?

— А-а-а. Ясно. Ну, что ж, пойду, подготовлю все, раз такое дело.

А я-то готовился к борьбе, и вдруг оказалось все так легко!

Уже в полном упоении я переходил из дома в дом и только показывал людям, куда убрать антенны, чтоб их не было видно.

Через каких-нибудь два часа я стоял посреди улицы, смотрел: антенн по всей улице не было.

Всем домам по этой улице обломали, можно сказать, рога!

Потом мы вернулись обратно в киногруппу.

— Готово! — сказал Зиновию механик.

— А как наш юный друг? — спросил Зиновий.

— Этот? Нормальный парень… Хорошо мне помог.

Это еще вопрос — кто кому помог!

— Ну, поехали, посмотрим, — сказал Зиновий. — Яков Борисыч, поедете смотреть точку?

Зиновий, Яков Борисыч и оператор пошли к автобусу.

— А мне можно? — спросил я.

— Садись, садись! — подтолкнул меня Зиновий.

Мы расселись в автобусе и поехали, но почему-то не на улицу, на которой снимали антенны, а вниз по извилистой дороге, к реке.

Автобус съехал на лед и покатил посередине. Справа поднимался обрывистый берег.

— Стоп! — сказал вдруг Яков Борисыч.

Автобус остановился, все вылезли, подняли головы. Оператор вытащил камеру, поставил, пригнулся к глазку.

Над обрывом виднелись крыши домов — тех, с которых мы только что сняли антенны. Выше всех казался старенький дом Василия Зосимыча, потому что он стоял к обрыву ближе других. Белый дым вертикально поднимался из труб. Все смотрели вверх, и белый пар струями поднимался между поднятых воротников.

— Ну что ж… годится! — сказал оператор, распрямляясь.

Годится!

Я ликовал. Ведь это я убрал антенны, которые могли все испортить, именно я, пускай об этом никто почти не знает!

— Так. Где делаем прорубь? — Яков Борисыч вышел вперед.

— А есть уже прорубь, — неожиданно для себя проговорил я.

Все посмотрели на меня.

— Там, за этим мысом, — я махнул.

— Поехали, — подумав, сказал Яков Борисыч.

Мы обогнули мыс и подъехали к проруби. Все вылезли снова, оператор вытащил свою камеру, треножник, согнулся, подвигал вделанную в камеру маленькую поперечную ручку.

На обрыве был виден дом Василия Зосимыча и еще два дома с этой улицы.

В трех шагах от нас дымилась черная прорубь.

— Нормально! — откидываясь, сказал оператор.

— Молодец, мальчик! — Яков Борисыч положил мне руку на плечо.

Мы сели в автобус. Я был горд. Я посмотрел на Зиновия — и он мне дружески подмигнул.

Вернувшись обратно, Яков Борисыч, Зиновий и оператор ушли в комнату совещаться. Я, ожидая их решения, ходил в коридоре.

Наконец Зиновий вышел.

— Ну… что? — спросил я.

— С тобой пока неясно… Надо поговорить.

— Так давайте — поговорим!

— Да? — Зиновий посмотрел на меня. — Ну, пошли.

Мы вошли в комнату Якова Борисыча.

— Вот, Яков Борисыч, — сказал Зиновий, — предлагается на роль Степы.

Яков Борисыч долго смотрел на меня.

— Ну-ка… подвигайся чуть-чуть, — сказал Яков Борисыч.

— Как?

— Ну, станцуй что-нибудь! — сказал Зиновий.

— Вальс! — закричал я.

— Стоп, стоп! — закричал Яков Борисыч, когда я случайно чуть не сшиб телевизор.

Они с Зиновием пошептались.

— Ну, покажи что-нибудь… какую-нибудь мимическую сценку.

— Мимическую?.. Борьба с удавом! — Я стал показывать.

— Стоп!.. Стоп!.. — закричал Яков Борисыч. — С удавом ты вообще весь дом нам разнесешь.

Они еще пошептались.

— Ну, прочти что-нибудь.

— «Бородино»!

— Не надо! — сразу сказал Яков Борисыч.

Они снова шептались, потом Зиновий взял меня за плечи и вывел в коридор.

— Ну как? — спросил я.

— Понимаешь, — сказал Зиновий, — основная твоя сцена — с лошадьми. Боится он, что ты с лошадьми не справишься!

— Кто?.. Я?!!

Не одеваясь, я выскочил во двор, задыхаясь, добежал до конюшни, промчался мимо удивленного Жукова, взнуздал и вывел из денника породистую Красотку, с перегородки залез на нее, проехал по коридору, ногой открыл обе двери и выехал на мороз.

Два круга я объехал рысью, потом заставил Красотку скакать и резко поднял ее у крыльца, на котором, я уже видел, стояли Зиновий и Яков Борисыч.

Яков Борисыч что-то сказал Зиновию и ушел, хлопнув дверью.

— Молодец… далеко пойдешь! — сказал Зиновий, кладя руку мне на плечо.

После обеда было собрание — и Яков Борисыч представил меня группе.

— Вот… прошу любить и жаловать… новый исполнитель роли Степана.

— А Чудновский?

— Чудновский отпал, — сказал Зиновий.

Я встал, насмешливо поклонился. Я не хотел показывать, что это такая уж для меня радость — участие в их фильме… не хотел показывать, но все-таки, наверное, показал.

Мы вышли из Красного уголка с Зиновием.

— Да-а-а, — задумчиво говорил Зиновий, — все-таки суровая это вещь — сцена в проруби!

— В какой… проруби?

— Ну, в какой, в какой!.. Которую ты нам показал!

— А какая там сцена?

— Обычная. Герой бросается в прорубь и тонет.

— А зачем? — Я разволновался.

— Ну, совесть его замучила. Понимаешь?

— А когда мне нужно будет это делать?

— Тебе? А кто сказал, что тебе? Это главный герой! А ты разве главный герой?

«Не я… Но все равно — зачем?!»

— А нельзя по-другому?

— Как по-другому? — недовольно спросил Зиновий.

— Ну, изменить. Чтоб он не гибнул…

— На что заменить? На борьбу с удавом? — Зиновий усмехнулся.

— Точно! — обрадовался я.

— Или, может, на «Бородино»? — сказал Зиновий. — Добегает до проруби, читает с выражением «Бородино» — и идет обратно!

— Хорошо бы! — сказал я.

— Нет уж! — сказал Зиновий. — Будем снимать так, как в сценарии написано. Ты ведь и понятия-то еще о жизни не имеешь! Понятия не имеешь о человеческих переживаниях!

— Имею! — вдруг сказал я.

Я собирался рассказать о том, как мы отобрали у старого человека елку, но остановился.

— Имею, — сказал я. — Однажды, летом еще… смотрел я на улицу из окна. Вдруг — скрип! — «москвич» резко останавливается, тормозит. Из него выскакивает водитель и двумя ударами — бац, бац! — того человека, который перед капотом «москвича» оказался. Тот упал, а этот сел, дверцу захлопнул и уехал! А тот — поднялся так медленно и долго-долго пиджак отряхивал, глаз не поднимал. Боялся, что увидели все, как избили его.

— Так, — сказал Зиновий.

— А летом тоже… в Петергофе… садится в автобус девушка, очень некрасивая, с отцом. И думает, что все думают про нее — что все, мол, гуляют, кто с кем, а она — с отцом! И вот посидела она так неподвижно — потом вдруг достает, со вздохом, шоколадку, выдвигает из обертки. Мол, если все так плохо, хоть шоколаду поем.

Зиновий удивленно смотрел на меня.

— Вот видишь! — наконец сказал он.

— Ну, так там… ничего нельзя уже поделать! А тут можно еще сделать, чтоб он не тонул!

— Ладно, — сказал Зиновий, — не в свое дело не лезь. Лучше о себе подумай.

— А что — о себе? А какая у меня роль?

— У тебя тоже — будь здоров! Ты спасаешь лошадей во время пожара.

— Во время пожара?

Я вспотел.

Вот это да! То — прорубь, то — огонь. Вот это день!

— Ну, хочешь, вот почитай — режиссерский сценарий. Вот твой эпизод. — Зиновий протянул мне раскрытую длинную книжечку.

Я посмотрел — на обложке было написано:

Л. Макевнин

КРУТЫЕ МОРОЗЫ.

Сценарий широкоэкранного фильма.

Режиссерская разработка Я. Б. Лейкина.

Ленфильм

1976

Я открыл на своей странице.

Вот что там было:

Вот это да!

Я разволновался.

Нет… Так нельзя… Надо мягко, ненавязчиво все узнать.

— Повезло тебе, — сказал Зиновий, — в сотом кадре снимаешься, в юбилейном!

— А сразу же что… я выскакиваю — и крыша падает? А не может быть…

— Нет. Ничего не может, — сказал Зиновий. — Не первый раз такие сцены снимаем.

— Но крыша обрушивается ведь. Вдруг…

— Никаких вдруг. Отдельно снимем, как ты там прыгаешь, отдельно рушится крыша. Может, даже в разные дни. Понял?

— А что ж — конюшня сгорит?!

— Ты что ж думаешь — мы эту конюшню жечь будем?

— А какую?

— Есть там в лесу старый телятник… достроим немножко — и сожжем!

Вот это да!

— А разрешили?

— Разрешили. Ну, что, хочешь со мной поехать? Куда? В Гатчину. С пожарниками договариваться.

— С пожарниками? Поеду!

Мы сели в «волгу», выехали на шоссе.

— А вдруг — лес загорится? — спросил я.

…Своими «ненавязчивыми» вопросами я скоро довел Зиновия до белого каления.

— Останови, Григорий Иваныч, — сказал Зиновий шоферу, — я высажу этого типа в лес!

Григорий Иваныч усмехнулся, но продолжал вести «волгу» так же быстро.

— А нельзя… без этого? — снова спросил я.

— Без чего — без этого? Без твоей роли? — спросил Зиновий.

Я умолк.

Скоро мы въехали в Гатчину, поехали по улицам, подъехали к зданию с каланчой.

Зиновий показал какой-то пропуск, мы прошли мимо часового, поднялись по лестнице.

— Жди здесь! — перед кожаной дверью сказал мне Зиновий.

— А можно, и я пойду?

— Нет уж!

Я остался в коридоре.

Надо же, как бывает!

И именно сейчас все надо решать!

Сейчас Зиновий договорится с пожарными — и обратно будет уже не повернуть! Конечно, он говорит, что все предусмотрено и съемка такая проводится не первый раз, но все-таки мало ли что с огнем может случиться?

Я вспомнил вдруг, что отец рассказывал про пожар зерносушилки. Пламя было такое, что рейсовый автобус, который должен был пройти мимо, остановился не доезжая и так стоял, боясь проехать.

Рядом стояла «скорая помощь», и там врачи по очереди делали искусственное дыхание рабочему, задохнувшемуся в дыму.

Оказывается, увидев, что из сушилки выбилось пламя, он в испуге выдернул шланг, который питал печь соляркой, из шланга вырвалась толстая струя солярки, все вспыхнуло!

Рядом с сушилкой стояли три пожарных машины, поливая дом из брандспойтов, но все равно все сгорело, и рабочего не удалось спасти.

Вот такой был пожар, когда никто специально и не поджигал. А тут — делают специально, подготавливают горючие вещества!

Из кабинета вышел Зиновий с двумя пожарными.

Мы спустились на улицу, подошли к пожарному депо — приземистому зданию с деревянными коричневыми воротами. Открыли в воротах калитку и оказались внутри.

В полутемном гулком цементном помещении стояли длинные пожарные машины. У одной был поднят капот, и два механика озабоченно копались в моторе.

«Плохо дело! — подумал я. — А вдруг нам как раз эту машину дадут?»

— Ну вот… шестую можем вам дать, — сказал сопровождающий.

— Как так? — разволновался я. — Опасная съемка — и только одна машина?!

Зиновий и сопровождающий посмотрели на меня.

— Он прав, — сказал Зиновий.

— Как, седьмую-то отремонтировали? — Сопровождающий подошел к механикам.

— Скоро заканчиваем, — сказали механики.

— Запишу уж и седьмую вам, ладно уж! — сказал сопровождающий.

Я был доволен, но где-то и расстроен: сумели все-таки всучить одну с браком!

Мы сели с Зиновием в «волгу» и поехали.

«Да, — думал я, — конечно… Никто особенно меня не осудит, если я откажусь от съемки, скажу: надо уезжать — и все!.. Но никто и Джордано Бруно бы не осудил, если бы он отказался гореть, — пошел на попятную, и все! Все было бы нормально — только б он не попал в Историю, и все!.. А Муций Сцевола? — подумал я. — Воин… который, чтобы доказать мужество осажденных, своих соратников, сунул перед врагами руку в огонь и держал, пока она не сгорела? Мог бы он отказаться?.. Вполне! Только б никто никогда не узнал его имени и даже фамилии… плюс осаждающие взяли бы город!»

— Я согласен! — сказал я Зиновию.

— Правильно! — Зиновий кивнул.

— А можно еще режиссерский сценарий посмотреть? — сказал я, когда мы подъехали.

— Можно… можешь даже с собой взять, — сказал Зиновий.

Я пришел домой, сел в своей комнате и стал читать режиссерский сценарий. Отец сидел у себя, писал. Я все перечитывал свой эпизод, потом стал представлять: как съезжается к месту съемки вся техника, как потом приезжаю я…

Потом отец вошел в комнату.

— Слушай! Отличная идея! — сказал он. — Пойдем знаешь куда?.. В баню! Прекрасная баня! Класс!

Да, действительно. Редкая идея!

Я недовольно посмотрел на него.

— Нет уж. Иди один. Мне некогда.

Отец посмотрел на меня, потом молча собрался и ушел.

Утром я проснулся, подошел к окну — и увидел напротив окон красную пожарную машину.

Так. Значит, все-таки состоится!

Я вдруг упал духом. То, что я увидел, было вдвойне плохо: во-первых, приехали пожарные — значит, пожар точно будет, а во-вторых, машина одна!

Вдруг в дверь раздался стук. Я пошел. В дверях стоял пожарный в брезентовой робе.

— Слушай, малец!.. Не знаешь, где тут эта… киногруппа? Час уже ездим — не можем найти! Может, знаешь?

Мне ли не знать!

— Сейчас! — сказал я.

Некоторое время я думал, что одеть, потом подумал: а, ладно, все равно ведь переоденут по-своему!

Я надел лыжный костюм, пальто, шапку и вышел.

Тут я увидел, что приехали две машины, — вторая стояла подальше. И это почему-то еще больше расстроило меня: раз прислали две, то, значит, согласны, что дело действительно будет серьезное!

Я сел в кабину рядом с водителем.

— Поехали, — отрывисто сказал я.

Через минуту мы подъехали к общежитию.

Оставив машину, я вошел.

Зиновий, подняв руку, радостно приветствовал меня.

Теперь все меня уже знали.

Гримерша просила зайти к ней, если можно, минут за сорок до съемки; седая старушка с платежной ведомостью подошла ко мне и вписала мою фамилию, имя и отчество. Люди, которые раньше меня не замечали и которых я раньше не замечал, теперь здоровались со мной.

— Ну что? — выдохнув, спросил я Зиновия. — Пора?..

— Да ты что! — легкомысленно сказал вдруг Зиновий. — Съемка-то ночью будет, в десять часов! Ночью пожар, сам понимаешь, лучше видно! Так что пока гуляй!

Я выскочил на крыльцо.

Я побежал по лесу.

Потом я решил — раз выпало свободное время — посмотреть еще раз на место съемок, пока там еще спокойно и тихо, еще раз все продумать.

Я побежал по Егерской аллее, свернул к телятнику.

Но там не было уже спокойно и тихо. Там стояли уже и лихтваген — от него шли черные кабели к прожекторам-ДИГам, — и камерваген, и тонваген. Двадцать черных осветительных ДИГов стояли в ряд метрах в тридцати от телятника. Ближе к нему стояли сразу четыре камеры (подойдя ближе, я увидел, что это пока что только треножники).

Помощники оператора утоптали снег, потом положили рельсы — и сверху поставили операторскую тележку с треножником.

Потом они, пробуя, покатали тележку вперед-назад.

Ко мне подошла какая-то женщина, потрогала вдруг рукой мои щеки.

— Лицо не обморозьте, — сказала она.

— Постараюсь, — сказал я.

Репродуктор на крыше тонвагена громко орал какую-то песню. Потом вдруг зажглись сразу все ДИГи, но при ярком солнце свет их казался тусклым.

Я пошел по вытоптанной перед зданием площадке, важно потрогал треножник — хорошо ли стоит? Треножник, как я и думал, стоял хорошо — дело было не в этом.

Просто я понял вдруг, что сегодня я здесь самый главный, все это громоздится для того, чтобы снять меня, как я спасу из конюшни лошадей.

Я неторопливо ходил по всей площадке. Кого-нибудь другого давно бы прогнали, но, посмотрев на меня, все лишь здоровались и ничего больше не говорили.

Я подошел к телятнику, внутри него сразу несколько молотков приколачивали что-то, а один плотник ползал по крыше и приколачивал заплаты на дырявые места.

«Что ж! Неплохая подготовка», — подумал я, довольный.

Я прошелся вдоль всего здания — и вдруг увидел сбоку, метрах в пятнадцати, самолетный мотор с пропеллером! Он стоял на какой-то подпорке и был оцеплен со всех сторон красными флажками на веревке.

«Мотор-то зачем? Летать уж, во всяком случае, я не обещал!»

Вдруг я увидел, что ко мне идет милиционер, в шапке с опущенными ушами, в огромных валенках.

Он взял меня за плечо.

— Мальчик! — Изо рта вырвался белый пар. — Уйди, пожалуйста, с площадки!

— Это наш! — закричал ему кто-то.

— Все равно! — сказал он. — От ветродуя держись подальше!

Я отошел от мотора, который оказался на самом деле ветродуем.

По площадке, подняв на серебристой «удочке» микрофон, ходил человек, примериваясь к чему-то, как рыболов на берегу реки.

Осветительные прожекторы — ДИГи — то зажигались, то гасли.

По площадке ходила девушка в полушубке, с пушистым инеем на бровях и ресницах. В руке она несла термос и наливала по очереди в крышечку термоса всем работающим на площадке.

— Вам налить? — спросила она меня.

Я кивнул, и она налила мне в белую крышечку отличного, горячего, сладкого кофе!

Я не спеша выпил, поблагодарил, и она пошла дальше.

Что я испытывал в тот момент?

Честно говоря, я испытывал счастье!

Потом на аллее в самом конце появилась крохотная черная «волга». Она ехала среди высоких пушистых деревьев, быстро приближаясь. Вот она выехала на площадку — и из нее вылез Зиновий.

— Ты здесь уже? — увидел он меня. — Молодец! Пойдем поглядим, что и как.

Мы вошли в темный, после солнца, телятник. Там были установлены новые перегородки, сделаны стойла, хотя ничего этого, как я знал, в фильме снято не будет.

— Значит, так! — сказал Зиновий. Вбегаешь, снимаешь все эти запоры, выводишь лошадей в коридор, садишься на самую последнюю и гонишь всех к выходу. Двери оставь открытые, не забудь. Все ясно?

Я кивнул.

— Ну… давай. Вот пока твой конь! — Он протянул мне старую метлу.

Мы вышли.

— Давай, — сказал Зиновий.

Я с разбегу растворил двери, вбежал, снял вальки, закрывающие стойла, покричал — и на метле вприпрыжку, промчавшись по темному коридору, «выехал» наружу.

— Так, — Зиновий кивнул. — А теперь поедем обедать, потом — готовиться.

Он усадил меня в «волгу», и мы поехали.

В столовой я сидел в этот день за столом, за которым сидели самые главные: Яков Борисыч, Зиновий и оператор. Яков Борисыч подзывал к столу разных людей, спрашивал о готовности, и те подробно рассказывали.

После обеда я вышел, отдуваясь, во двор.

Вдруг я заметил, что рядом со мной идут, часто кивая, Василий Зосимыч и Любовь Гордеевна.

— Уж простите нас, — сказала Любовь Гордеевна. — Обещали антенну-то скоро вернуть. А то привыкли уж к телевизору, к идолу этому, без него не знаем прямо, куда деться!

— Скоро, скоро… — сказал я и быстро отошел. Потом я обернулся, посмотрел им вслед, как они медленно, под ручку идут по улице, темные на фоне низкого солнца.

Потом я пошел в общежитие — пора было уже готовиться к съемке.

Стало уже смеркаться, когда мы выехали. Мы медленно ехали по Егерской аллее. Впереди конюх Жуков гнал лошадей, за ним ехали мы в автобусе. Стекла автобуса замерзли, покрылись белыми мохнатыми ветками, как ветки на деревьях, среди которых мы ехали. Автобус словно был частью леса. За нами шли остальные машины.

Наверно, такого торжественного шествия аллея не видела с тех пор, как здесь жил Абрам Ганнибал, которому принадлежало это поместье.

Темнота зимой наступает очень быстро…

Только мы приехали — сразу зажглись несколько ДИГов. Телятник и деревья за ним ярко осветились. Я вдруг подумал, что никогда за все время существования этого телятника — нет, даже за все время, пока стоят тут деревья, и даже за все время, пока существует это место, оно не было освещено ночью так ярко! Почему-то это ощущение очень взволновало меня.

Жуков загнал лошадей внутрь, операторы, осветители, звуковики заняли свои места.

— Ну… готов? — тихо спросил меня Яков Борисыч.

Я кивнул.

— Внимание! — закричал в рупор Яков Борисыч.

Зажглись все ДИГи. Стало светлей, чем днем. Было даже видно, что наверху снежинки летят в другую сторону, чем внизу.

— Пиротехники! Готовы? — закричал в рупор Яков Борисыч.

— Готовы! — послышалось из-за дома.

— Поджигай! — закричал Яков Борисыч.

Из-за телятника выскочил человек с факелом на длинной палке и поднес огонь к крыше телятника. Крыша (видимо, смазанная чем-то) сразу вспыхнула.

— Ветродуй! — закричал Яков Борисыч.

Авиамотор сбоку от телятника завертелся, пропеллер погнал тучею снег, при этом снежный поток крутился — получалась метель.

Потом уже, мельком, я заметил, что у флажков, окружающих ветродуй, стоит человек в тулупе и ушанке и деревянной лопатой бросает к пропеллеру снег, чтобы метель получалась гуще.

Откуда-то взявшийся Булкин ходил по площадке и всем объяснял их ошибки, но никто даже не отгонял его, все напряженно смотрели вперед.

— Приготовились! — закричал в рупор Яков Борисыч.

— Бип! — громко донеслось из репродуктора на крыле тонвагена.

— Мотор!

— Би-бип!

Я видел, как сбоку перед камерами выскочила девушка, стукнула черно-белой палкой по черной дощечке, крикнув:

— Кадр сто, дубль один!

— Начали! — крикнул Яков Борисыч.

— Ну… иди! — тихо сказал Зиновий и подтолкнул меня в плечо.

Я побежал. Операторы с ассистентами стояли спиной ко мне, не оборачиваясь. Я пробежал мимо них, подбежал к двери — распахнул ее, вбежал в темный тамбур, распахнул другую дверь. В коридоре горела тусклая лампочка. Лошади спокойно стояли в своих стойлах.

Я стал снимать вальки, вытягивать лошадей в коридор. Они вышли, но к выходу не шли. Я закричал, стукнул вальком по перегородке. Вздрогнув, присев, лошади метнулись к выходу.

Я вскочил на последнего — Орлика — и, что-то крича, погнал их к выходу. Лошади, ярко осветившись, разбежались в стороны. Я увидел вдали группу, освещенную заревом. Я подскакал к Якову Борисычу и спрыгнул, бросив поводья.

— Снято! — закричал в рупор Яков Борисыч.

Все сразу задвигались, облегченно заговорили.

— Яков Борисыч! — оборачиваясь, крикнул один из операторов. — Огня мало было!

Я посмотрел на крышу, переводя дыхание. Огонь действительно был довольно низкий.

— Яков Борисыч! — сказал я. — Еще раз!

Он посмотрел на меня.

— А успеем?

— Успеем! — сказал я.

Яков Борисыч снова посмотрел на меня, потом поднес рупор ко рту.

— Еще дубль! — закричал он. — Загоняйте лошадей!

Жуков и еще какие-то люди затащили обратно лошадей.

— Пиротехники! Больше огня!

— Е-есть!

Пиротехники, поставив лестницу, залезли на крышу, что-то разлили.

— Внимание! — закричал Яков Борисыч. — Поджигай!

Пламя было выше, чем в прошлый раз, — осветило даже стоявшие в стороне пожарные машины.

Ко мне вдруг подбежал ассистент оператора.

— Побольше вдоль конюшни проскачи! — крикнул он и побежал обратно.

— Приготовились! — закричал Яков Борисыч.

— Бип! — донеслось из тонвагена.

— Мотор!

— Би-бип!

Снова выскочила перед камерами девушка и, крикнув: «Кадр сто, дубль два!» — хлопнула в деревянную хлопушку.

— Начали! — крикнул Яков Борисыч.

Кому-то кивнув, я побежал.

Я пробежал мимо операторов, снова открыл двери и вбежал в коридор. На этот раз лошади стояли неспокойно, ржали. Дым облачками уже просачивался сверху.

Только я открывал лошадей — они выскакивали. Последний — Орлик, и я на нем.

Я поскакал вдоль конюшни.

— Снято! — глухо, как сквозь вату, услышал я наконец крик Якова Борисыча.

…Потом я видел, как снимали падение крыши: за домом затрещал трактор, потянул крышу тросом, и она провалилась, поднялся столб пламени, но я уже как-то отключился.

Уже очень поздно мы ехали обратно. Горели фары автобуса, тихо падал в лучах света снег, но казалось очень темно — тьма наваливалась с обеих сторон.

Потом стало совсем темно, я уснул.

— Вставай, — услышал я голос Зиновия. — Приехали.

С трудом я открыл глаза. Мы стояли у отцовского дома. Не помню, как я дошел, и сразу же, раздевшись в темноте, я уснул.

Ночью мне снился пожар — то ли пожар конюшни, то ли пожар зерносушилки, то ли какой-то третий — я даже проснулся в поту. Я встал. Отца уже не было. Я походил по квартире, позавтракал. Я вдруг вспомнил с чувством некоторого неудобства, что не вижусь с отцом третий день, настолько меня затянула работа в кино.

В этот день я в съемках не участвовал, но Зиновий взял меня с собой на место следующей съемки, На льду реки, у проруби, стояли уже тонваген, камерваген, лихтваген, от него черные кабели шли к высоким черным ДИГам.

Я посмотрел наверх. Антенны на доме Василия Зосимыча над обрывом по-прежнему не было. Это было естественно, так и должно было быть, но я вспомнил вдруг, как снимал у них антенну, и еще, как вчера они просили меня приделать им антенну обратно и как, после моего отказа, уходили вдвоем, под ручку, маленькие, темные на фоне солнца, и мне стало почему-то грустно.

Осветители то включали, то выключали яркие ДИГи — на этот раз их было гораздо меньше, чем у меня, — съемка-то предстояла дневная. Операторы прикладывались к камерам, нацеленным на прорубь.

Я подошел, заглянул — она была темная, бездонная!

— А без этого — никак? — вздохнув, показал я на прорубь Зиновию.

— Опять ты за свое! Без этого, без того! — Зиновий вскипел. — Не нравится — не снимайся! Никто тебя особенно не просит!

— Почему… не просит? — спросил я.

— Потому! Еле Якова Борисыча уговорил тебя взять! Думал — хороший парень, из простой семьи! Нормально снимется, без всяких вопросов! Знал бы, что ты такой!..

— Вообще-то я из простой семьи, но мой папа — профессор.

— Оно и видно! Вечно лезешь во все, что тебя не касается! Твой предшественник, хочешь знать, на этом и сгорел!

— Как… сгорел?

— Так! Одно ему не нравилось, другое. Пришлось расстаться!

Я молчал.

— Из-за тебя же, кстати, — с досадой сказал Зиновий. — Из-за тебя же, кстати, он и топится!

— Кто, — удивился я, — предшественник?

— При чем тут предшественник?.. Главный герой!

— А… зачем? — испугался я.

— Ну, конюшня-то загорелась, а он с дежурства ушел. То есть, если бы не ты, лошади могли бы сгореть. Ну, и не может он себе этого простить, понимаешь? Что из-за него чуть было лошади не сгорели. Тем более, все думают, что он это лошадей спас… Спас-то ты, а все думают, что он. Понимаешь? А ты молчишь!

— А почему я молчу? — удивился я.

— Потому что ты гордый.

— При чем тут гордость-то? — я удивился. — А он почему не скажет, как было?

— Он тоже гордый! Не может сказать людям, что такую промашку дал!

— Ну и что? — спросил я. — Лучше не говорить, а потом — в проруби топиться?

— Ну, дело там не только в этом… там сложно все. И тут ты еще! Он просит тебя: «Ну, признайся! Ну скажи людям, что это ты лошадей спас!» А ты молчишь! Как бы предстаешь перед ним немым упреком!

— А почему я молчу?.. Ах, да.

— Ну и вот… там еще все другое, все сложно… в общем, другого выхода у него нет!

— Как же нет! Есть наверняка!

— Да, ты уж, конечно, во всем разберешься. Тут взрослые герои не могут разобраться, а ты…

— А я могу! Сценарий можно?!

— Ладно! Отдохнешь! — Зиновий махнул рукой и ушел к операторам.

Я, разволновавшись, быстро пошел по реке.

Знал бы я, что мне такая роль предназначена — немого упрека! — еще бы подумал, может быть… тут из-за меня люди топятся, а я, видите ли, рот отказываюсь открыть! Гордый, видите ли! Да таких гордых…

Не замечая ничего вокруг, я прошел километра полтора и чуть сам не упал в следующую прорубь — вовремя остановился!

Этот случай меня немного развеселил. Я пошел обратно и пришел, когда автобусы собирались уже уезжать.

— Что ты еще откалываешь? Куда исчез? — кричал Зиновий. — Всей группе бросать работу, тебя искать?

Я молча сел в автобус.

— Поехали, — сказал Зиновий шоферу.

— Заруби на носу, — повернулся Зиновий ко мне, — хочешь сниматься — никаких номеров!

Молча мы подъехали к общежитию. Зиновий куда-то мрачно ушел, а я ходил по площадке у общежития, все думая, как я буду выглядеть в роли немого упрека.

Вдруг к ступенькам общежития подъехало такси. Я удивился, отвлекся от своих мыслей: кто это так шикарно приезжает в такую даль на такси?

Открылась дверца — и вышел парень, мой ровесник.

Я с ходу был потрясен его красотой: белые кудри, голубые глаза, словно чуть виноватая, улыбка.

— Скажите, — улыбнувшись, спросил меня он, — вы случайно не знаете, где здесь киногруппа?

Я очень почему-то обрадовался: все-таки хорошая штука — кино, какие приятные приезжают люди.

— Я провожу, — сказал я, стараясь тоже показать, что я человек вежливый и культурный. — Прошу! — и показал на крыльцо.

Я пропустил его вперед, провел по коридору и, постучавшись, ввел его к Якову Борисычу.

— Вот, Яков Борисыч, видимо, к вам, — сказал я.

Яков Борисыч, почему-то изумившись, вскочил со стула и удивленно переводил взгляд то на него, то на меня.

— Ну… погуляй пока… погуляйте, — растерянно сказал он, — потом я скажу.

Мы вышли.

Приехавший долго смотрел на меня, потом улыбнулся.

— У меня несколько странное имя — Ратмир! — сказал он, протягивая руку.

— Саша! — Я спохватился, что сам раньше не догадался представиться. — Очень приятно!

Я не врал, я действительно почему-то очень обрадовался.

Я понял: если он участвует — значит, в фильме не может быть ничего плохого — вот почему мне стало так хорошо.

Мы пошли в конец коридора. От лучей солнца, прошедших сквозь стекла, было жарко. По освещенной стене струился вверх, извиваясь, какой-то размытый световой поток — как я понял, тень горячего воздуха, идущего из трубы дома напротив.

Я снял шапку, и мы стояли.

— Значит, вместе будем сниматься? — радостно сказал я.

— Хотелось бы, — скромно улыбнувшись, сказал он.

Я вдруг вспомнил, почему его лицо показалось мне таким знакомым и приятным: я же видел его примерно в трех или четырех фильмах! И он еще скромно говорит: «Хотелось бы!» Вот это человек!

Мне очень захотелось сделать ему что-то хорошее, показать что-то интересное, а то вдруг ему тут не понравится и он уедет! Конечно, он никогда не скажет, что ему не понравилось, но придумает какой-то другой предлог и уедет!

Я задумался.

— Хочешь… в конюшню пойдем? — сказал я. — Знаешь, как там здорово интересно!

— Хорошо бы! — Он обрадовался, причем искренне!

Мы пришли в конюшню, я познакомил его с Жуковым, и мы пошли смотреть лошадей — было воскресенье, все лошади стояли на месте. В конюшне было темно, только пар от дыхания лошадей клубился в окошках на фоне яркого неба.

Мы шли по коридору, и вдруг Ратмир влез прямо в стойло к Буяну, взял его за длинную морду и стал гладить челку на широком его лбу.

— Ну… ты смело! — переводя дыхание, сказал я, когда он вылез. — Умеешь, что ли, с лошадьми обращаться?

— Немножко, — сказал он.

— А откуда? — спросил я.

— Да занимаюсь в конно-спортивной школе, — как бы между прочим, сказал он.

Я обомлел.

Занимается в конно-спортивной школе, о которой я столько мечтал, и говорит об этом так, абсолютно просто!

— А… где она? — спросил я.

— Школа? В Пушкине, — сказал он.

— В Пушкине?! — удивился я. — Как же ты… каждый раз туда ездишь?

— Все значительно проще, — он улыбнулся, — я же ведь и живу в Пушкине.

— Ну?! А где?

— В Софии.

Вот это да! Я же все детство прожил в Пушкине, в районе, который называется София.

— Я ж там жил до семьдесят третьего года!

— Да? А я приехал в семьдесят третьем!

Взволнованные, мы пошли по коридору, вышли на улицу. Я даже не надел шапку, было почему-то жарко, хотя градусник на стене показывал минус двадцать. Я увидел по тени на стене дома, что с головы моей идет пар.

— А пойдем… в оранжерею?! — сказал я. — Знаешь, какие тут оранжереи?

— Хотелось бы сначала немного поесть, — виновато улыбнувшись, сказал он.

Как я мог об этом забыть! Ведь он же, наверно, как выехал рано утром из города, ничего не ел!

Мы пошли к столовой, но до обеда было еще далеко, ничего не готовилось.

— А пойдём ко мне пожрем, — сказал я. — Папа на работе, а между окон — я видел — какая-то рыба!

Мы пришли в лабораторию, я распахнул дверь в отцовский кабинет, залитый солнцем.

— Папа! — сказал я. — Можно вот мы с Ратмиром съедим твою рыбу, между окон?!

Сморщившись, отец недоуменно смотрел — какую рыбу, почему между окон?! — потом, отвлекшись от своих мыслей и сообразив, кивнул.

Мы примчались ко мне домой. Я встал на стул, открыл форточку, залез, напрягшись, между стекол рукой. Теплый воздух у форточки дрожал.

Я отодрал с рыбы примерзшую бумагу, потом мы долго отмачивали рыбу в холодной воде. Потом пошла сильная вонь.

— Ничего… это бывает! — вежливо сказал Ратмир.

Он с интересом осматривал квартиру.

— Вы только с отцом здесь живете?

— Нет… соседи еще… Я вообще-то в городе живу. А он теперь здесь, отдельно. Понимаешь? — Ратмир кивнул.

— А здесь что — колхоз? — сказал он, слегка меняя тему.

— Да нет! — сказал я. — Здесь селекционная станция, понимаешь? Здесь сорта выводят более лучшие! Понимаешь?

— Ясно, — сказал Ратмир.

— А папа мой знаешь кто? Он — профессор! Знаешь, сколько он зарабатывает?.. Ого!.. А дедушка мой знаешь кто? Академик!.. Только он тоже отдельно от бабушки живет.

— Ну, варим? — перевел разговор Ратмир.

— Сколько варить-то? — спросил я через полчаса.

— Вари, пока глаза не побелеют.

— А она глаза закрытыми держит!

Мы развеселились. Потом пришел с работы отец, мы его угостили рыбой.

— А можно, у нас Ратмир останется? — спросил я.

— Можно. Только ти-ха, — сказал отец.

Но мы не могли успокоиться и даже ночью не могли остановиться. А чем тише стараешься смеяться, тем громче почему-то выходит… И, честно говоря, я был счастлив: опасная съемка была позади — и я нашел друга!

— …Чего вы, черти полосатые, всю ночь хохотали? — входя к нам утром, сказал отец, но чувствовалось, что он доволен.

Мы доели нашу рыбу и помчались в группу.

— Ну что, дружки? Подружились? — улыбаясь, встретил нас у крыльца Зиновий. — Но сами ведь понимаете, только один из вас остаться-то может.

— Где? — Сначала я не понял.

— Ну… у нас, — смутился Зиновий. — Роль-то у нас одна… мальчика Степана. Сначала Ратмир намечался, потом вдруг ты… появился.

Я похолодел.

Потом я повернулся к Ратмиру.

По его лицу я сразу почувствовал: он знал все с самого начала, но не мог никак мне это сказать.

Мне снова стало жарко. Я снял шапку.

Вот это да! Рискуешь тут, снимаешься в огне, потом приезжает другой — и тебя отстраняют!

Тут вышел Яков Борисыч. Я застыл. Я ждал: к кому он подойдет? Он подошел ко мне.

— Ну что… расстроился? — положив руку мне на плечо, сказал он.

— Но… я же снимался… лошадей из пожара выводил!

— Ну… это общий план! — сказал Зиновий. — Лица твоего крупно не было видно.

— Ну, чего ты, чего? — забормотал Яков Борисыч. — Ведь ты же инте-рес-ный парень — тебя в любой другой фильм возьмут! Как здорово ты лошадей выгонял! О! Или хочешь — я с бригадиром трюкачей поговорю? Знаешь, как здорово — на лошадях скакать, из окон прыгать, под водой снимать… А?!

Я посмотрел на Ратмира.

— Ну, хочешь — я уеду? — сказал Ратмир.

Я молчал.

Ратмир вдруг заплакал, потом побежал и впрыгнул в рейсовый автобус «Вырица — Гатчина», который как раз подъехал к столбу.

Автобус открыл двери, потом с шипеньем закрыл и, два раза присев, уехал.

— Твоя взяла, — сказал Зиновий и ушел в общежитие.

И тут же почти дверь открылась и на крыльцо вышел известный артист Тимохин в длинной рыжей шубе и посмотрел на меня.

— Ты, что ли, Степа будешь? — улыбаясь, спросил он.

— Кто?

— Ну, мальчика Степу играешь?

— Я.

— Так это из-за тебя, выходит, мне в прорубь нырять?

Я промолчал.

— Ну, спокойно, спокойно, шучу! — Он положил мне тяжелую свою руку на плечо. Потом он ушел к магазину.

А я все ходил у автобуса. Зеркало на автобусе стало белым, пушистым. Лицо замерзало, я подносил ладонь ко рту, дул горячим воздухом к носу.

На крыльцо вышли Зиновий, Яков Борисыч, вся группа.

— Ну, ты, победитель… поедешь, что ли? — насмешливо спросил меня Зиновий.

Медленно подошел Тимохин. Все стали садиться в автобус.

— А какая сцена будет сниматься? — спросил я.

— У проруби, — не глядя на меня, сухо сказал Зиновий.

— У проруби… или в проруби? — спросил я.

Ничего не ответив, Зиновий влез в автобус.

Я влез за ним.

— Ну неужели… нельзя отменить? Может быть… в павильоне снять? — ныл я.

Зиновий отвернулся.

Автобус ехал вниз по извилистой дороге.

— Прорубь-то ваша далеко? — небрежно развалившись на сиденье, спросил Тимохин.

Все молчали, потом Зиновий неопределенно пожал плечами, что означало то ли «а мне какое дело?», то ли «откуда я знаю?».

— Неужели будем снимать? — как бы про себя, сказал я, но все молчали.

Мы ехали по дороге к реке. Тимохин, придвинувшись к стеклу, смотрел. Был сильный мороз, но было пасмурно. Небо было серое, все остальное — белое. Мы съехали на лед, поехали по реке и вот, повернув за мыс, увидели прорубь. Невдалеке стояли тонваген, лихтваген и камерваген. Мы вышли.

— Вот, — показал Яков Борисыч Тимохину, — добегаете до этой проруби, падаете… появляетесь на поверхности, снова погружаетесь, потом появляются только голова с открытым ртом и рука… Тут сделаем стоп-кадр, — сказал Яков Борисыч, повернувшись к оператору.

— Вот смотрите! — показал Зиновий Тимохину. — Примерно оттуда вы должны появиться. Видите, где съезжает человек?

Я посмотрел наверх. По крутому обрыву к реке быстро спускался какой-то человек.

Вот он съехал вниз и, не отряхиваясь, побежал к нам.

Он приблизился, и я узнал комбайнера Булкина.

— Привет! — сказал он. — Меня-то когда снимать будете?

— Вас? — удивился Зиновий. — А зачем?

— Что — зачем?.. Этот вот малец сказал, что снимете меня, в роли.

— А… этот, — сказал Зиновий. — Этот наобещает!

— А я уж жене сказал. Побрился нарочно.

— Ну, бритье-то не пропадет! — улыбаясь, сказал Тимохин.

Булкин посмотрел на Тимохина.

— Этот, что ли, вместо меня? — спросил Булкин.

— А что? — спросил Зиновий.

— Ну, этот справится! — Булкин кивнул. — Ну, я пошел тогда. Дел-то много.

— Увидимся! — дружелюбно кивнул Тимохин.

Потом он с тоской поглядел на прорубь.

— Что ж делать! — проследив его взгляд, сказал Зиновий. — Кто ж знал, что такие придут холода!

Тимохин походил у проруби, поглядывая в темную, дымящуюся воду. Потом он вернулся к нам. Воротник его от инея стал белым.

— Даже воротник поседел от ужаса, — сказал Тимохин.

— Вы же говорили, что вы морж! — недовольно проговорил Яков Борисыч.

Тимохин неопределенно пожал плечами.

— Когда ты… роль тому типу обещал? — подошел ко мне Зиновий.

— Когда… антенну с его дома снимал.

— Да ты у нас орел! — усмехнувшись, сказал Зиновий.

Я вспомнил вдруг плачущего Ратмира, потом оставшегося у общежития Василия Зосимыча…

«Да, — понял вдруг я, — что-то много я сделал не того на пути к своей блестящей карьере!»

— А может, можно без проруби? — сказал я, но никто даже не обернулся в мою сторону.

— Да тут метра полтора глубина, — подходя, сказал бригадир осветителей. — Ну что, Яков Борисыч, можно начинать?

Яков Борисыч, ничего не отвечая, отошел от него и стал ходить вдоль автобусов.

— Солнца нет — мгла какая-то! — нервно взмахнув рукой, сказал он.

Мы ждали часа два, замерзли, но солнца не было. Все сели в автобус, поехали обратно. Наверху я вылез, пошел домой.

Отец сидел дома, что-то писал. Увидев меня, он положил ручку, виновато улыбнулся. Я подошел к нему, он обнял меня за плечи. У меня почему-то глаза вдруг затуманились слезами, я, чтобы с этим покончить, стал разбирать буквы на листе бумаги.

Начальнику Областного земельного управления Гусеву Г. Н.

Докладная

Прошу выделить нашей селекционной станции из фондов Управления технические изделия, необходимые для оборудования на территории станции зерносушилки системы Галинского. Необорудование зерносушилки в течение ближайшего месяца может привести к срыву подготовки семян к посевной и невозможности проверки на больших площадях вновь полученного перспективного сорта ржи «Гатчинская — «60». В связи с вышеизложенным прошу Вас…

Увидев, что я читаю, отец виновато улыбнулся, потом наморщился.

— Вот чем приходится заниматься вместо науки! — Он вздохнул.

В одиннадцать мы легли спать, но я не спал. В голову все возвращалась мысль, которая в первый раз пришла на реке — и с ходу подкосила: «Что-то много я сделал не того на пути к моей блестящей карьере!»

Я снова вдруг увидел, как Ратмир заплакал и, сморщившись, бежит к автобусу, впрыгивает… Как уходят после разговора со мной Василий Зосимыч и Любовь Гордеевна — маленькие, под ручку, темные на фоне солнца…

Да-а!

Если б даже светила мне блестящая роль, которая прославила бы меня на весь мир, — все равно нельзя было делать того, что я сделал!

И это ведь только то, что я помню… Наверняка есть что-то еще!

У отца было все время тихо, и вдруг громко щелкнул в стене выключатель, только я не знал: было там у него темно или стало?

«Ну конечно, не все! — понял вдруг я. — А отец? Приехал к отцу и ни разу с ним по-настоящему не поговорил. А он, наверное, мучается, думает, что я не простил ему его… отъезд!»

Я встал, пошел по длинному общему коридору на кухню, чтобы попить. Я открыл в темноте медный кран, подставил руку и вздрогнул — вода была абсолютно ледяная!

А завтра утром Тимохину прыгать в прорубь! В такую воду! Я стал дрожать.

Конечно, артист-то не утонет! Но герой-то утонет, и зрители будут думать, что так и нужно!

Да-а-а… Видимо, автор довольно мрачный человек. Но я-то почему должен его мрачности помогать?

Я вспомнил, как перед самым Новым годом мы под предводительством нашего дворового вожака Макарова проводили задуманную им операцию «елки-палки» — отбирали на платформе у приехавших елки. И как я хотел тогда уйти, но не ушел!

…Но ведь поклялся же себе, что участвую в таком деле, с которым несогласен, последний раз!

Оказалось вот — не последний!

А может, фильм получится в конце концов хороший?

Не знаю! Не знаю… Но мое участие в нем меня не устраивает!

И так совесть нечиста: Ратмир, Василий Зосимыч — и вот еще человек с моего ведома падает в прорубь?

Нет уж!

Пусть без меня!

Завтра с утра поговорю как следует с отцом, потом поеду и привезу им Ратмира!

Вот так.

Но, сильно замерзнув без одежды на кухне, я яснее еще представил, какой страх испытывает Тимохин, падая в прорубь!

«Но я-то больше в этом уже не участвую!» — вспомнил я.

Ну и что? Легче всего сказать: «я не участвую» — и все!

Может, конечно, им виднее. Но это легче всего сказать: «им виднее» — и все!

Я вспомнил вдруг, как водитель, выскочив из машины, сбил двумя ударами зазевавшегося прохожего, как он стоял долго, стряхивая пиджак… Но тогда-то все вышло неожиданно, но сейчас-то впереди целая ночь, можно что-то ведь сделать?

И постепенно прояснилось то, что я должен сделать немедленно! Залезть тихо на крышу дома Василия Зосимовича и поднять антенну (тем более, что я это ему обещал!).

А завтра автобус съедет на лед, Тимохин выйдет, вздыхая, поднимет голову — и вдруг увидит антенну.

— Стоп, стоп! — закричит Яков Борисыч.

«Ну и что? — подумал я. — Снова залезут, снова снимут антенну, и съемка пойдет дальше. Все бесполезно! Да? — Я разозлился. — Многие так говорят: «Но это же бесполезно» — и ничего уже не делают!»

Легче всего сказать «но это же бесполезно». Ну и что? Все равно должен я это сделать!

Я посмотрел в окно. Ярко светила луна. С жестяного навеса, накрывающего ступеньки, ведущие в подвал, тихо летел, сверкая, мелкий снег.

Да… Не хотелось бы иметь дело с железом в такой мороз!

Я посидел еще в кухне, потом пошел в комнату, оделся, взял в столе плоскогубцы и вышел. Мороз был острый и какой-то неподвижный. Снег скрипел гораздо резче, чем днем.

Сдвинув в снегу калитку, ведущую к дому Василия Зосимыча, я тихо взял лежащую у сарая лестницу, стащил с крыши сарая шест с антенной, потом разгреб снег, нашел проволоку… Потом, тихо приставив лестницу к дому, полез. Я залез наверх, посмотрел — реки внизу не было видно.

Я стал прикручивать шест к трубе — и вдруг внизу раздался скрип!

Все! Василий Зосимыч проснулся! Наверно, — услышал. А может, увидел мою тень, от луны!

Сейчас он выйдет… захватив ружье! Я видел — у него на стене ружье. Он уже старый, боится воров — и вдруг видит перед окном чью-то тень!

Я стал прятаться в снег. Лицо, руки по локоть были в снегу. Я ждал. Было тихо. Рука прилипла к железу — я с острой болью ее отодрал.

Я посидел тихо еще минуту, потом, взяв в руки трос, стал сползать к краю. Балансируя на корточках на краю, я ввинтил штырь в резьбу…

Потом, напрягшись, я медленно поднимал высокую антенну…

Утром, поговорив с папой, я уезжал.

Я бежал по аллее, прикрывая рукой лицо от мороза.

Поеду в Пушкин!..

Иногда я оборачивался, смотрел — антенна на доме Василия Зосимыча все стояла.

Потом я увидел в стороне черный сгоревший телятник. Рядом не было уже ни души.

Поперек дороги снова стали попадаться глубокие коридоры в снегу — высокие, они шли далеко, в них стоял розовый свет.

Так я и не понял, зачем они, прожил тут столько дней и не понял! Я бежал все быстрее — и вдруг снежная стена с одного края обрушилась, и на дорогу выехал трактор. За ним, на стальном тросе, на двух подсунутых жердях-полозьях, ехала огромная гора покрытого снегом сена.

Трактор переехал дорогу, протащил за собой темную, мохнатую, пахучую скирду и, разрушив другую снежную стену, ушел туда, оставляя тот самый глубокий, ровный коридор с розовым светом в нем.

На дереве, зацепившись, осталась смерзшаяся, сверкающая прядь сена. Я посмотрел на нее и побежал дальше.

Примечания

1

© Издательство «Детская литература», 1978 г.

Content

Валерий Попов
Похождения двух горемык

СПАСЕНИЕ НА ВОДЕ

ПОХОЖДЕНИЯ ДВУХ ГОРЕМЫК

СТОП-КАДР

Примечания