Кларк Эштон Смит

Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры

Бессмертные с Меркурия

I

Очнувшись, Клифф Говард сразу же ощутил почти невыносимый жар. Этот жар, словно исходивший из распахнутой печной дверцы, накатывал со всех сторон и тяжелым расплавленным металлом лился на лицо, руки, ноги и туловище. Еще не успев открыть глаза, Говард почувствовал, как по закрытым векам, окрашивая их в огненно-красный, лупит яростный свет. От этого свечения болели глазные яблоки, под всепоглощающим раскаленным потоком сжималась каждая клеточка тела, а в голове что-то тупо пульсировало – может, из-за жары, а может, его кто-то ударил по голове.

Очень смутно Говард начал припоминать, что участвовал в какой-то экспедиции… где-то… Но все усилия сосредоточиться тут же пришлось бросить из-за нового необъяснимого ощущения. Он почувствовал, как то, на чем он лежит, быстро, покачиваясь и подскакивая, движется против ветра, который опаляет лицо своим адским дыханием.

Говард открыл глаза и едва не ослеп: прямо над ним раскинулось белесое небо, а по бокам в это небо призрачными джиннами уплывали столпы пара. Где-то за пределами поля зрения светилось что-то огромное и палящее, и поворачивать туда голову было страшно. Внезапно он осознал, что это такое и что происходит. Память окатила его потоком образов, а вместе с памятью пришли тревога и растерянность.

Говард вспомнил, как в одиночестве отправился на прогулку в необычайные низкорослые джунгли в терминаторе Меркурия – эта сумеречная зона, узенькая полоска с теплым и влажным климатом, располагалась между раскаленными пустынями, вечно изнывающими под лучами огромного солнца, и теневой стороной планеты, где громоздились друг на друга горы ледников.

Он не успел далеко отойти от космического корабля – одолел милю, не больше, в сторону пылающего на горизонте отсвета (само солнце оставалось полностью скрытым из-за либрации планеты). Джонсон, руководитель этой первой научной экспедиции на Меркурий, предупреждал, что не следует бродить вот так вот в одиночестве, но Говарду, ученому-ботанику, очень уж не терпелось исследовать неведомый мир, в котором они пробыли уже около недели по земному времени.

К изумлению путешественников, на Меркурии обнаружился небольшой слой разреженной, но вполне пригодной для дыхания атмосферы, которая подпитывалась влагой от испаряющихся льдов, ведь размер сумеречной зоны постоянно менялся, и по направлению к солнечной стороне все время дули сильные ветра; астронавты могли обойтись снаружи и без скафандров. Говард не ждал подвоха, поскольку робкие, похожие, скорее, на зверей местные жители не выказывали никаких признаков враждебности – при приближении человека они тут же пускались наутек. Остальные виды, насколько можно было судить, принадлежали к низшим формам жизни, часто полурастительным, а ядовитых и хищных особей исследователи с легкостью обходили стороной.

Даже огромные уродливые рептилии, похожие на саламандр, которые, по всей видимости, спокойно забредали из сумеречной зоны в раскаленные пустыни, купающиеся в лучах вечного солнца, ни на кого не спешили нападать.

Говард как раз исследовал странное растение, похожее на большой трюфель, которое обнаружил на полянке среди бледных, увешанных стручками кустарников, низко пригибающихся к земле из-за ветра. Когда ботаник дотронулся до него, оно, продемонстрировав некоторое оживление, попыталось зарыться в болотистую почву. Ботаник тыкал в него засохшей губчатой ветвью, отломанной от куста, размышляя, к какому классу отнести этот вид, а подняв голову, увидел, что вокруг стоят дикари-меркуриане. Они бесшумно подобрались к нему из грибовидных зарослей, но поначалу ученый не испугался: он решил, что туземцы просто преодолели робость и проявляют таким образом свое варварское любопытство.

То были скрюченные низкорослые существа, которые в основном ходили на двух ногах, но, перепугавшись, улепетывали прочь на четвереньках. Земляне окрестили их длукусами – именно такие кудахчущие звуки дикари часто издавали. На коже у длукусов росла чешуя, как у ящериц, а выпученные глазки покрывало что-то вроде тонкой пленки. На внутренних планетах едва ли сыщешь других столь же отталкивающих и мерзких созданий. Но когда туземцы сомкнулись кольцом вокруг Говарда, пригнувшись и беспрестанно кудахча, он решил, что они пытаются таким образом общаться, и не вытащил свой тонанитный пистолет. В руках у них были грубые обломки какого-то черного минерала, и эти перепончатые руки тянулись к Говарду, но тот решил, что они хотят подарить ему камни в знак мирных намерений.

Выражение на уродливых лицах невозможно было понять, и дикари успели подобраться очень близко, прежде чем он наконец заподозрил неладное. Без предупреждения, совершенно спокойно и очень слаженно они накинулись на ученого, орудуя своими камнями. Говард отбивался как мог, но его ударили сзади по голове, и он рухнул в небытие.

Все это он вспомнил достаточно отчетливо, но между тем моментом, когда он потерял сознание от удара, и нынешним явно произошло что-то еще. Что же случилось и куда его везут? Может, длукусы взяли его в плен? Судя по ослепительному свету и обжигающей жаре, всему этому есть лишь одно объяснение: его тащат на солнечную сторону Меркурия. А то раскаленное пятно, на которое он не осмеливался даже взглянуть, – край солнца, показавшийся над горизонтом.

Говард попытался сесть, но ему удалось лишь чуть приподнять голову. Его руки, ноги и грудь были крепко привязаны кожаными ремнями к какой-то движущейся штуке, которая приподымалась и опускалась, будто от чьего-то тяжелого дыхания. Чуть повернув голову, ученый разглядел закругленную бугристую поверхность, покрытую сетчатым узором. Что-то такое он уже видел раньше.

И вдруг он вспомнил и содрогнулся от ужаса. Его, как Мазепу в поэме Байрона, привязали к спине одного из саламандроподобных чудовищ, которых ученые с Земли окрестили теплоящерами. Эти существа напоминали больших крокодилов, вот только ноги у них были длиннее, чем у любой земной рептилии. По всей видимости, их толстые шкуры каким-то удивительным образом не проводили тепло, а потому оберегали своих хозяев от высоких температур, при которых любое другое животное мгновенно бы изжарилось.

Земляне пока точно не выяснили, где именно располагается ареал обитания этих тварей, но во время короткой вылазки на корабле ближе к солнечной стороне видели теплоящеров в пустынях, где вода перманентно находилась в состоянии кипения, а затекающие из сумеречной зоны ручьи и реки тут же обращались в густые облака пара на голых раскаленных скалах.

Говард испытывал ужас – он осознавал, в каком положении оказался и какая его ожидает судьба, – но к ужасу примешивалось удивление. Наверняка это длукусы привязали его к спине ящера, но как существам, располагающимся так низко на эволюционной лестнице, хватило ума использовать ремни? Судя по всему, длукусы вполне способны были на простейшие расчеты, а также отличались дьявольской жестокостью. Очевидно, его осознанно обрекли на кошмарную, мучительную смерть.

Однако же размышлять об этом было некогда. Его теплоящер, передвигаясь неописуемыми прыжками и рывками, углублялся в жуткий ад из клубов пара и раскаленных скал. С каждым мгновением гигантский шар невыносимо белого солнца все выше поднимался над горизонтом, изливая на Говарда полыхающие жаром лучи. Бугристая шкура животного раскалилась, как решетка для гриля, и жгла ученого сквозь одежду, а когда он в ужасе пытался вырваться, нагревшиеся кожаные ремни до боли врезались в запястья, шею и лодыжки.

Ворочая головой из стороны в сторону, он еле-еле различал острозубые скалы, проступавшие из-за завесы адских испарений. В голове все плыло, он почти бредил; казалось, кровь вот-вот вскипит у него в жилах. Время от времени Говард проваливался в чудовищное беспамятство: на него как будто падала черная пелена, но и тогда все чувства продолжал терзать всесокрушающий жар. Он словно погружался в бездонную пропасть, преследуемый безжалостными потоками огня, озерами расплавленного металла. И вместо черноты небытия его охватывал неумолимый свет.

Иногда Говард полностью приходил в себя и сразу стискивал зубы, чтобы не завопить от нестерпимой боли. Раскаленные веки обжигали глаза, когда он пытался сморгнуть; окружающее он видел теперь урывками, сквозь вращающиеся огненные колеса и полыхающие цветные пятна, будто картинки в безумном калейдоскопе.

Теплоящер шагал вдоль извилистого потока, со злобным шипением перетекавшего с одной стремнины в другую среди покореженных скал и изрезанных расщелинами склонов. Время от времени ветер сдувал на землянина полотнища и столпы раскаленного пара, которые обваривали обнаженные руки и лицо. Когда зверь перепрыгивал через огромные трещины, разверзшиеся в накалившемся камне, кожаные ремни невыносимо впивались в тело.

Казалось, мозг в голове закипает, а кровь в жарящемся заживо теле обратилась в огненный поток. Говард силился вдохнуть, но воздух обжигал легкие. Вокруг закручивались вихрями испарения, непонятно откуда долетал приглушенный рев. Теплоящер остановился, и, чуть повернув голову, Говард увидел, что животное стоит на каменистом краю бездонной пропасти, в которую рушатся в облаках пара потоки воды.

Сердце не справлялось, органы чувств отказывали, Говард из последних сил, словно умирающий, пытался вдохнуть горячий воздух. Пропасть и чешуйчатый монстр качнулись и завертелись, заклубились вихри пара, и Говарду показалось, что его странный скакун ринулся прямо в огромную, укрытую пеленой бездну.

И вдруг из обжигающего тумана всплыли какие-то демоны, закутанные в сияющие белые одежды с капюшонами, схватили его и поволокли куда-то в свою неведомую преисподнюю. Перед Говардом промелькнули странные нечеловеческие лица, его обожженной плоти коснулись неестественно прохладные пальцы, а потом все окутала тьма…

II

Говард очнулся в какой-то совершенно непонятной и дикой обстановке. Он сразу и с невероятной ясностью вспомнил, что случилось перед тем, как он окончательно потерял сознание, но нынешнего положения все это никак не объясняло.

Он лежал на спине, окутанный зеленым сиянием – успокаивающим и мягким, цвет которого наводил на мысль то ли о молоденькой травке, то ли об изумрудных морских волнах далекой Земли. Свет был со всех сторон, и сверху, и снизу, он омывал тело прохладной рябью, даруя ощущение невероятной бодрости.

Говард понял, что на нем нет одежды; он чувствовал необычайную легкость, как будто пребывал в невесомости. Не веря своим глазам, он обнаружил, что на теле нет ожогов, а еще он не ощущает боли – не осталось вообще никаких последствий, которые неизбежно должны были наступить после страшного испытания в меркурианской пустыне.

Вначале Говард не различал вообще ничего, кроме зеленого сияния, словно вокруг больше ничего и не было и он парил в огромной пустоте. Но потом он осознал свою ошибку. Вытянув руки, он наткнулся на стены и понял, что лежит в узенькой камере, крыша которой располагается всего в нескольких футах над ним. Внизу на таком же расстоянии был пол, а сам он без какой-либо поддержки лежал прямо в воздухе между ними. Загадочный зеленый свет струился со всех сторон, и потому казалось, что он завис в беспредельном пространстве.

Внезапно у него в ногах зеленое сияние померкло, сменившись ярким белым заревом, напоминавшим солнечный свет. Из этого зарева вынырнули длинные гибкие шестипалые руки, ухватили Говарда за лодыжки и осторожно вытянули из зеленой камеры. Когда его ноги, а затем и тело прошли через белый ореол, к нему вернулось ощущение тяжести, и спустя мгновение он уже стоял посреди большой комнаты, стены которой были облицованы каким-то блестящим светлым металлом. Подле него странное неземное существо закрывало дверцу, через которую Говарда и вытащили из изумрудного сияния камеры, а рядом стояли еще двое таких же, и один из них держал его одежду.

Землянин, все больше изумляясь, вгляделся в этих невероятных существ. Роста они были довольно высокого и обладали похожим на человека сложением, но при этом отличались почти богоподобной красотой и грацией, какую редко увидишь даже у прекраснейшей древнегреческой статуи.

Крылья носа, уши, губы, ладони – вообще все черты были исполнены фантастического изящества; одежды существа не носили, а их белая, полупрозрачная кожа словно сияла внутренним светом. На крупных умных головах вместо волос переплетались тяжелые отростки, переливающиеся разными цветами, – они двигались, перевивались между собой и будто жили собственной странной жизнью, как локоны горгоны Медузы. Ноги были похожи на человеческие, только сзади на пятках торчали длинные костяные шпоры.

Все трое смотрели на землянина, и их непроницаемые глаза сверкали, точно алмазы, но были холоднее далеких звезд. В довершение всего тот, который только что закрыл дверцу камеры, обратился к Говарду высоким и мелодичным голосом, похожим на звуки флейты, и поначалу непонятная речь оказалась, к изумлению землянина, безупречным английским:

– Мы полагаем, что ты уже полностью оправился от пережитого. Тебе повезло: мы наблюдали в визиры, как дикари схватили тебя и привязали к спине гроко – вы называете их теплоящерами. Дикари приручают этих зверей: сами они не умеют добывать огонь, но при этом весьма своеобразным образом используют склонность гроко бродить по ужасным пустыням на солнечной стороне. К спинам зверей привязывают пленников – иногда представителей враждебных племен, а иногда и своих же соотечественников; ящеры заходят в раскаленную пустыню, и жертвы поджариваются живьем; как бы сказали вы, до хрустящей корочки. Потом ящеры возвращаются к своим хозяевам, и те пожирают запеченное мясо. К счастью, нам вовремя удалось освободить тебя, поскольку гроко приблизился к одному из входов в наши пещеры. Когда мы тебя нашли, твое тело покрывали обширные ожоги, ты определенно погиб бы из-за них, если бы мы не подвергли тебя исцеляющему излучению зеленой камеры. Об этом излучении, да и о многих других тоже, вашим ученым неизвестно; оно также обладает занимательным свойством – создает поле невесомости. Именно поэтому ты не чувствовал там собственного веса.

– Где я нахожусь?! И кто вы такие?! – воскликнул Говард.

– Ты находишься под поверхностью Меркурия. Я Агвур, ученый и знатный муж, мой народ повелевает этой планетой. – Тон меркурианина сделался надменным, как будто он поучал неразумного ребенка: – Мы называем себя оумнисы, мы древний народ, весьма искушенный в тайнах природы. Чтобы защититься от солнечной радиации, которая, разумеется, воздействует на Меркурий гораздо сильнее, чем на более удаленные планеты Солнечной системы, мы обитаем в пещерах, чьи стены облицованы металлическим сплавом нашего собственного изобретения. Даже тоненький лист, изготовленный из этого сплава, не пропускает вредоносные лучи, а ведь некоторые из них легко проникают сквозь любые другие виды материи. Выходя во внешний мир, мы облачаемся в защитные костюмы из этого же сплава; на нашем языке он называется моуффа. Таким образом мы всегда защищены от солнечной радиации и потому практически бессмертны и не подвержены недугам, поскольку в природе смерть и распад являются результатом определенного солнечного излучения, частоту которого не способны зафиксировать ваши приборы. Наш сплав тем не менее пропускает благотворные лучи, необходимые для жизни; при помощи аппаратов, работающих по принципу радио, мы транслируем эти лучи в наши пещеры.

Говард поспешил поблагодарить Агвура. Голова шла кругом от изумления, и мысли мчались наперегонки от одной невероятной гипотезы к другой.

Быстрым и изящным жестом Агвур отмел все его благодарности. Вперед выступил меркурианин с одеждой Говарда и с проворством хорошо вышколенного камердинера помог землянину облачиться.

Говарду хотелось задать еще сотню вопросов, ведь земные ученые даже не подозревали о существовании столь разумной и высокоразвитой расы. Больше всего ему было любопытно, как Агвур умудрился так замечательно выучить английский язык. И меркурианин будто телепатически уловил невысказанный вопрос.

– Мы обладаем множеством весьма хитроумных приборов, – объяснил он, – и с их помощью видим и слышим, а иногда даже воспринимаем иными чувствами образы на весьма больших расстояниях. Мы уже давно изучаем ближайшие к нам планеты – Венеру, Землю и Марс – и часто забавы ради слушаем, как переговариваются люди. Благодаря нашему развитому мозгу, который значительно превосходит ваш, выучить земной язык для нас ничего не стоит, и уж конечно наука, история и социология твоего мира для нас все равно что открытая книга. Мы следили за приближением вашего эфирного корабля из космоса, а потом, после посадки, – и за вашей экспедицией.

– Далеко ли отсюда космический корабль? – спросил Говард. – Вы ведь наверняка можете помочь мне на него вернуться.

– Сейчас мы на целую милю ниже поверхности Меркурия, – ответил Агвур, – а та часть сумеречной зоны, где приземлился твой корабль, располагается где-то милях в пяти, туда можно добраться по туннелю, ведущему вверх к небольшому выходу из естественной пещеры, откуда корабль видно невооруженным глазом. Несомненно, участники твоей экспедиции заметили эту пещеру и приняли ее за звериное логово. После вашего приземления мы специально завалили этот выход камнями и обломками, но их легко убрать. Что же касается твоего возвращения… Боюсь, это вряд ли целесообразно. Ты должен стать нашим гостем – возможно, навсегда. – Голос его зазвучал резче: – Мы не желаем, чтобы о нашем существовании стало известно исследователям с Земли. Мы хорошо изучили ваш мир и знаем, как вы ведете себя с жителями Марса и Венеры, как заявляете права на их территории, а потому думаем, что неразумно было бы показываться людям – вы слишком любопытны и алчны. Нас не так уж и много, и мы хотели бы по-прежнему жить в мире, чтобы нас не тревожили.

Не успел Говард возразить, как их разговор прервался совершенно необычайным образом. Громкий и повелительный голос, звонкий, как пение трубы, зазвенел из ниоткуда прямо у него над ухом. Говард невольно вздрогнул, а трое меркуриан застыли, благоговейно внимая. Голос говорил почти целую минуту, быстро, надменно, повелительно. Говард не различил ни единого слова: сама фонетическая структура речи казалась ему странной и чуждой. Но он весь похолодел, ибо в этом внушительном голосе чувствовалась суровая и безжалостная власть.

Закончилась речь на высокой резкой ноте, и внимавшие ей меркуриане сделали странный жест головой и руками, словно выражая готовность подчиниться верховной воле.

– Это наш повелитель и главный ученый Оунаводо только что говорил с нами из своих покоев на нижних уровнях, – пояснил Агвур. – Несколько часов он обдумывал сложившееся положение и наконец определил твою судьбу. В некотором роде я сожалею о его решении, оно кажется мне чересчур суровым, но распоряжениям шола – так мы зовем своего древнего властителя – нужно беспрекословно подчиняться. Попрошу проследовать за мной, по дороге я все тебе объясню. Повеление следует выполнить незамедлительно.

В недоумении, к которому примешивался и страх, Говард вышел вслед за Агвуром в большой туннель. Этот туннель казался бесконечным; повсюду, будто из ниоткуда, лился яркий свет, – видимо, те самые транслируемые солнечные лучи, о которых рассказывал меркурианин. Как и в комнате с зеленой камерой, стены здесь тоже были облицованы светлым металлом.

Пол в туннеле полого шел под уклон, а за дверью стояла странная машина в форме лодочки на колесиках или роликах. Агвур занял место на носу и махнул рукой Говарду, чтобы тот встал рядом. После этого остальные оумнисы заняли места на корме, Агвур потянул за изогнутый рычаг, и машина быстро и абсолютно бесшумно заскользила вниз по бесконечному туннелю.

– Туннель ведет наверх, к выходу рядом с твоим кораблем, – объяснил Агвур, – а также вниз, в сердце наших подземных владений. Если случится худшее – а я опасаюсь, что так и произойдет, – тебе удастся увидеть лишь малую толику подземного лабиринта, где мы обитаем вот уже много столетий, не ведая болезней и старости. Мне очень жаль – я надеялся забрать тебя в свои лаборатории на нижних уровнях. Ты бы послужил мне… для неких биологических исследований. – И он невозмутимо продолжил лекцию: – Оунаводо приказал выплавить и отлить в формы определенное количество моуффы, чтобы изготовить новые костюмы. Этот сплав много тысячелетий назад изобрели наши металлурги, и в него входит не менее шести различных элементов, а существует он в двух разновидностях: из одной делают панели для облицовки стен, а другая идет исключительно на производство костюмов. В обе разновидности, чтобы добиться совершенного результата, нужно добавлять седьмой компонент – небольшую примесь живой протоплазмы, которая попадает в расплавленный металл прямо в горниле. Именно так моуффа становится совершенно непроницаемой для смертоносных солнечных лучей, но почему это происходит – до сих остается загадкой для наших ученых мужей. Когда выплавляется моуффа для сравнительно тяжелых стенных панелей, можно обойтись протоплазмой низших форм жизни, например гроко или полуживотных дикарей из сумеречной зоны, а также других созданий, которых мы отлавливаем или выращиваем в своих подземельях. Но та разновидность моуффы, которую используют для легких и гибких костюмных пластин, требует протоплазмы высшей формы жизни. К сожалению, когда настает пора изготовить новую порцию сплава, чтобы заменить износившиеся костюмы, нам приходится жертвовать одним из своих соплеменников, хотя нас и так мало. По возможности мы выбираем тех, кто каким-либо образом нарушил наши законы, но подобное случается редко, и чаще всего жертв приходится определять при помощи обряда. Оунаводо внимательно изучил тебя через визир и решил, что ваш вид достаточно высоко располагается на эволюционной лестнице и твоя протоплазма вполне подойдет для изготовления следующей партии моуффы. Во всяком случае, он думает, что в интересах науки стоит попробовать. Однако же, чтобы тебе не показалось, будто с тобой обошлись несправедливо или твои права ущемлены, тебе, точно как и другим избранным, будет дарован шанс спастись. Обряд выбора мы тебе объясним.

Пока Агвур рассказывал, лодочка мчалась по бесконечному наклонному туннелю; несколько раз им попались похожие транспортные средства, управляемые белокожими обнаженными бессмертными, чьи змеиные локоны развевались от быстрой езды. Время от времени мелькали боковые ответвления, несомненно ведущие в какие-то пещеры, а через пару миль попалась большая развязка, где под углом от главного туннеля отходили вверх еще два рукава. Потрясенный и испуганный рассказом Агвура, Говард, однако, тщательно запоминал, куда они едут.

Он ничего не сказал меркурианину и чувствовал себя совершенно беспомощным во власти этих представителей сверхрасы, чьи научные достижения и возможности были пока землянам недоступны. Говард лихорадочно и отчаянно перебирал в голове разные варианты и решил, что лучше пока притвориться покорным. Рука инстинктивно дернулась к карману, в котором лежал маленький тонанитный пистолет с двенадцатью смертоносными взрывными теплозарядами, и с ужасом, но едва ли с удивлением Говард понял, что пистолета в кармане нет.

Это движение не укрылось от Агвура, и по нечеловечески умному лицу ученого скользнула загадочная презрительная улыбка. Отчаявшийся Говард подумал, не выпрыгнуть ли из лодочки, но на такой скорости он бы просто разбился насмерть или покалечился.

Туннель закончился в большой пещере с ровным полом и многочисленными проемами в стенах, через которые сновали туда-сюда оумнисы. Там лодочку оставили, и Говард вслед за Агвуром проследовал через один из шести выходов в другую большую пещеру, где, выстроившись полукруглыми рядами, стояли около пятидесяти белокожих оумнисов.

Все они молча смотрели в противоположную стену, но, когда Агвур подвел Говарда к переднему ряду, многие оглянулись, и на их лицах читались странное любопытство и презрение.

Агвур жестом велел землянину встать в строй, и тот, выполнив приказ, наконец увидел, на что смотрят все оумнисы. По всей видимости, это было какое-то необычайное растение без корней, с пузатым желтоватым стволом или туловом, напоминающим ферокактус. От высокого, в человеческий рост, ствола отходили безлистые ветви цвета позеленевшей меди, покрытые белыми колючками; переплетенные отростки неподвижно лежали на полу пещеры.

– Это растение называется роккалим, – пронзительным шепотом пояснил Агвур. – С его помощью мы выбираем из собравшихся того, кого следует бросить в горнило с расплавленной моуффой. Ты видишь, что, кроме тебя, здесь около пятидесяти кандидатов, которые удостоились подобной чести; каждый из них тем или иным образом навлек на себя неудовольствие Оунаводо или же дал повод усомниться, что приносит пользу обществу. Вы должны, один за другим, обойти вокруг роккалима так, чтобы оказаться поблизости от его чувствительных гибких ветвей, и растение дотронется кончиком побега до того, кому суждено стать жертвой.

Говарда от этой зловещей перспективы пробрал озноб, но последовавшая затем церемония была настолько дикой, что он почти позабыл о грозившей ему опасности.

Оумнисы, стоявшие в его ряду, по одному молча выступали вперед и медленно обходили вокруг странного растения, держась в нескольких футах от неподвижных ядовито-зеленых ветвей, напоминавших сонных, свернувшихся кольцами змей. Роккалим не двигался и не проявлял никаких признаков жизни; избранные один за другим заканчивали свой круг и переходили в дальний конец пещеры, чтобы понаблюдать оттуда, как то же самое проделывают остальные.

Где-то два десятка белокожих бессмертных завершили обряд, и вот настал черед Говарда. Он решительно двинулся вперед; происходящее казалось ему скорее нереальным и нелепым, чем страшным. Оумнисы застыли, как алебастровые статуи, и не издавали ни звука; было тихо, только где-то приглушенно гудели далекие подземные механизмы.

Говард медленно двигался по кругу, с возрастающим напряжением наблюдая за зелеными ветвями. Он успел одолеть с полпути, как вдруг больше почувствовал, чем увидел мгновенную яркую вспышку, которая обрушилась с потолка пещеры и пронзила желтоватый кривой ствол роккалима. Вспышка эта длилась меньше секунды, и Говард не мог бы с уверенностью сказать, не померещилось ли ему.

И тут, вздрогнув от ужаса, он увидел, что переплетенные щупальца-ветви задрожали, задергались, оторвались от пола и потянулись к нему. Они все тянулись и тянулись, поднимались, распрямлялись, словно длинные побеги водорослей, увлекаемые океанским течением. В конце концов они добрались до него, любопытными змеями заскользили по телу, холодными и влажными ядовито-зелеными кончиками коснулись лица.

Говард отпрянул от переплетающейся массы и увидел, что рядом уже стоит Агвур. В лице меркурианина проглядывало неземное злорадство, а переливающиеся змеекудри приподнялись над головой, дрожа от странного оживления, словно побеги роккалима.

И Говард внезапно понял, что его судьба была предрешена: мгновенной вспышкой из неизвестного источника оумнисы пробудили растение и заставили двигаться его ветви-щупальца.

Землянина охватил гнев, который он, впрочем, подавил. Следовало проявить осторожность, дождаться подходящей возможности, пусть даже самой призрачной, и сбежать. Он сделает вид, что подчинился, – как знать, вдруг его пленители потеряют бдительность.

В пещеру вошли несколько меркуриан, вооруженных длинными сияющими трубками наподобие духовых, и встали вокруг него. Те, кто вместе с ним участвовал в обряде, разошлись кто куда.

– Мне жаль, что выбор пал на тебя, – сказал Агвур. – Но смерть твоя будет быстрой, и время почти пришло. Нужно завершить выплавку и разлить металл по формам, чтобы произвести тонкие и ковкие листы, пока не наступил следующий цикл темноты и отдохновения. У нас осталось чуть меньше часа. Этот цикл длится три часа и наступает через каждые тридцать три часа: во всех туннелях и пещерах погаснет свет, и почти все оборудование остановится, ведь оно в основном работает на солнечном излучении.

III

Потрясенного и оторопевшего Говарда вывели через проем в противоположном конце пещеры в туннель, шедший, по всей видимости, параллельно основному, по которому они ехали. Агвур шагал рядом с землянином, а стражи-оумнисы – позади и впереди. Говард решил, что их блестящие полые трубки – это какой-то неизвестный ему вид оружия.

Чем дальше они шли, тем громче становилось загадочное гудение. Дальний конец коридора, куда они и направлялись, был освещен огненно-красным. В воздухе витали странные металлические запахи, а приятное тепло стало несколько жарче.

Они миновали проем в стене, и Говард успел заметить за ним большой зал, где в глубине рядами высились сияющие цилиндры. Перед этими неведомыми механизмами стоял и внимательно следил за огромным шаром на тонкой шарнирной стойке меркурианин; шар почти полностью заполняла жидкая чернота, так что лишь сверху оставался узкий сияющий краешек. Рядом была установлена наклонная панель со множеством рычажков и переключателей, изготовленных из прозрачного материала.

– Все осветительные приборы в наших пещерах управляются оттуда, – небрежно похвалился Агвур. – Когда шар целиком почернеет, солнечный свет отключится на три часа, которых нам хватает для сна и отдыха.

Они добрались до конца туннеля. У пораженного Говарда перехватило дыхание, и он застыл, изумленно моргая и глядя на источник ослепительно-красного света.

Перед ними открылась пещера до того огромная, что потолок ее терялся в ярком сиянии и походил на небо. В ней теснились исполинские механизмы разнообразных форм: одни – приземистые и невзрачные, другие – в форме гигантских шаров и усеченных конусов, а в самой середине возвышалась двухпалубная платформа из черного камня футов тридцать высотой, из которой торчало множество черных металлических труб, уходящих в пол, из-за чего платформа напоминала громадного паука. Из самого ее центра огромным столбом бил вверх рубиново-красный луч, в свете которого, странно поблескивая, копошились оумнисы, казавшиеся отсюда маленькими букашками.

Прямо у входа в циклопический зал стояло что-то вроде вешалки, на которой висело около дюжины костюмов из моуффы. С виду – простые комбинезоны со странными входящими друг в друга застежками на груди, разновидности «ласточкин хвост». Для головы предназначался большой свободный шлем с полукруглой полоской-визором на уровне глаз, которую каким-то образом умудрились сделать прозрачной.

Агвур и стражи надели костюмы – очень гибкие и легкие, отметил Говард. Ему, наоборот, приказали раздеться.

– Расплавленная моуффа испускает опасное излучение, – сообщил Агвур. – Для тебя это не важно, а меня и моих спутников защитят от него костюмы, как защищают и от смертоносных солнечных лучей.

Говард разделся и сложил одежду рядом со стойкой. Он по-прежнему делал вид, что смирился, а сам лихорадочно думал, как ему спастись, и внимательно приглядывался ко всему; между тем под зловещий ритмичный стук и бормотание необычайных механизмов его повели вперед. Сбоку к чернокаменной платформе крепилась крутая винтовая лестница. Поднимаясь по ней, землянин заметил, что на нижней палубе располагаются широкие и неглубокие изложницы: несомненно, в них разливали раскаленный металл, чтобы, остыв, он превратился в большие листы.

Когда Говард взошел на верхнюю палубу, его окатило едва выносимой жарой и ослепило ярко-красным светом. Горнило зияло круглой дырой футов пятнадцати в поперечнике. И почти до краев она была заполнена нестерпимо сияющим расплавленным металлом, который под действием неведомой силы медленно завихрялся небольшими водоворотами. Черный камень холодил босые ноги: должно быть, он не проводил тепло.

Возле горнила стояла дюжина оумнисов в блестящих костюмах из моуффы. Один поворачивал небольшое и причудливое колесико, под наклоном приделанное к верхушке низкой колонны, – видимо, так регулировалась температура в горниле, потому что в ответ на его движения металл вспыхнул чуть ярче, а водовороты завертелись чуть быстрее.

Лишь это колесико, да еще несколько рычагов, торчавших из длинных зазубренных каменных пазов, – никаких других механизмов на платформе не было, а сама она, казалось, была выточена из цельной каменной глыбы; к ней крепилась небольшая плита длиной футов десять и шириной фута два, конец которой подходил к самому краю горнила. Говарду велели встать на нее.

– Через минуту эта плита начнет двигаться, – сказал Агвур, – накренится и сбросит тебя прямо в моуффу. Если хочешь, мы дадим тебе сильнодействующий наркотик, и ты не почувствуешь ни страха, ни боли.

Охваченный ирреальным ужасом, Говард машинально кивнул, безнадежно цепляясь за любую отсрочку. Может… Даже если… Возможно, у него есть шанс, хоть этот невероятный план ему самому казался просто смешным.

Землянин вновь посмотрел на жуткое горнило и вдруг узрел нечто совершенно необъяснимое. Прямо над дальним краем из ровного гладкого камня медленно, дюйм за дюймом, выросла фигура меркурианина, и вот он уже стоит на платформе, высокий, бледный, нагой и очень надменный. Пораженный Говард задохнулся от изумления, а загадочный призрак величественно шагнул вперед и завис в воздухе над кипящим металлом.

– Это шол Оунаводо, – благоговейно объяснил Агвур. – Сам он находится за много миль отсюда, в нижних пещерах, но спроецировал свой образ, чтобы присутствовать на церемонии.

Один из стражей выступил вперед и протянул Говарду неглубокую тяжелую чашу из похожего на бронзу металла, до краев наполненную бесцветной жидкостью.

– Наркотик начинает действовать сразу же, – сказал Агвур, словно пытаясь его подбодрить.

Говард украдкой оглянулся, взял чашу и поднес к губам. Прозрачный наркотик ничем не пах и был густым, словно вязкое масло.

– Поторопись, – предостерег его Агвур. – В плите установлен счетчик времени, и он уже запустился.

Говард понял, что плита, словно длинный язык, вместе с ним медленно поползла к горнилу и уже чуть-чуть накренилась.

Он напряг мускулатуру, спрыгнул с плиты и швырнул тяжелую чашу в лицо оказавшемуся рядом Агвуру. Меркурианин пошатнулся, и Говард, воспользовавшись его замешательством, наскочил на него, оторвал от пола и зашвырнул на поднимающуюся плиту; оглушенный оумнис, не успев ничего предпринять, скатился по наклонной прямо в раскаленный добела металл. Раздался всплеск, и Агвур исчез. Моуффа еще больше забурлила и завихрилась.

На миг все собрание оумнисов застыло металлическими статуями; проекция шола, который с непостижимым выражением лица наблюдал за церемонией, зависнув прямо над горнилом, даже не двинулась. Говард ринулся на ближайших к нему стражей и раскидал их в стороны, пока они не успели поднять свои трубки. Добежав до не огороженного края платформы, он увидел, что несколько оумнисов хотят перехватить его перед лестницей. До второй палубы было футов двенадцать, и он побоялся прыгать босиком. Выхода не было – оставалось лишь спуститься по одной из странных изгибающихся труб, соединяющих верхнюю палубу с полом пещеры.

Абсолютно гладкие трубы, каждая дюймов десять в диаметре, были изготовлены из темного металла и не имели сочленений. Оседлав ближайшую, Говард торопливо заскользил вниз.

Его стражи подбежали к краю; Говард спускался лицом к ним и видел, как двое бессмертных нацелили на него свое оружие. Из полых трубок прямо в беглеца полетели сияющие огненно-желтые шары. У одного случился недолет; шар краешком задел большую трубу, и та мгновенно расплавилась, словно к ней поднесли гигантский паяльник. Увернувшись от второго, Говард заметил, как капает расплавленный металл.

Остальные оумнисы тоже прицелились, и на землянина обрушился дождь из ужасных огненных шаров, но Говард уже скользил по нижнему коленцу, которое, резко изгибаясь, соединялось с полом. Один шар мазнул ему по правой руке, оставив после себя болезненный ожог.

Оказавшись на полу, Говард увидел, что по лестнице с платформы гигантскими прыжками спускается дюжина бессмертных. К счастью, больше в пещере никого не было. Землянин отпрыгнул под защиту огромного ромбовидного механизма и услышал, как позади зашипел и закапал на землю расплавленный металл.

Петляя между громадными машинами, стараясь отгородиться ими от преследователей, Говард бежал к проему, через который его провел Агвур. В огромной пещере имелось еще три выхода, но они, вероятно, вели в туннели, уводящие вглубь подземного лабиринта. Четкого плана он придумать не успел, и шансов сбежать из меркурианских владений было ничтожно мало, но инстинкты гнали Говарда вперед – вперед, пока он еще на свободе.

Повсюду безнадзорно гудели загадочные механизмы, преследователи же не издавали ни звука и бежали за ним в зловещей тишине, передвигаясь громадными прыжками, и разделявшее их расстояние уже заметно сократилось.

Обогнув один из механизмов, Говард внезапно столкнулся лицом к лицу с призрачным шолом, который угрожающе и величественно помавал руками, приказывая ему вернуться. Землянин почувствовал на себе обжигающий взгляд Оунаводо, в котором гипнотическим светом горели древняя мудрость и мощь незапамятных веков; Говард бросился на грозный образ и будто натолкнулся на невидимую стену. Тело словно прошил несильный электрический удар, но оказалось, что призрак способен лишь напугать, не более. Шол растаял, а потом появился чуть впереди, над головой Говарда, указывая на беглеца мчавшимся следом оумнисам.

Пробежав мимо огромного приземистого цилиндра, Говард наткнулся на давешнюю вешалку. На ней все еще висело два костюма из моуффы. Свою одежду он подбирать с пола не стал, но схватил костюм и на бегу скатал тонкую, невероятно гибкую металлическую ткань в сверток. Возможно, потом представится случай надеть его и маскировкой сбить с толку оумнисов, подольше остаться на свободе… или даже разведать путь наружу из гигантского подземелья.

Между вешалкой с костюмами и выходом из пещеры было большое пустое пространство. Из-за исполинских механизмов уже показались преследователи, а добежать до двери Говард не успел, поэтому ему вновь пришлось уворачиваться от огненных шаров, которые обрушились на него злым раскаленным дождем. Впереди по-прежнему парил грозный призрак шола.

Наконец Говард выбрался в туннель. Он решил, если получится, бежать обратно тем путем, которым они явились сюда вместе с Агвуром. Но, пробегая мимо двери в зал с темнеющим прозрачным шаром и световыми механизмами, он увидел, что ему спешат отрезать путь несколько меркуриан с огненными трубками. Несомненно, те, кто следил за горнилом, вызвали их при помощи некой аудиальной системы.

Оглянувшись, землянин понял, что сзади настигают стражники. Вот-вот его окружат и загонят в ловушку. Повинуясь инстинкту, Говард метнулся в открытую дверь осветительного зала.

Перед огромным шаром все так же стоял спиной к землянину дежурный. Сияющий ломтик над чернотой уже уменьшился до тонюсенькой полоски и напоминал серп убывающей луны.

Говард вспомнил, что рассказывал Агвур о системе освещения, и у него зародилась безумная дерзкая идея. Быстро и бесшумно он подкрался к наблюдателю.

И снова впереди возник призрак злобного шола; когда землянин был уже близко от ничего не подозревающего дежурного, Оунаводо взмыл повыше и громким резким окриком предупредил его. Оумнис обернулся и, подхватив с пола тяжелый металлический прут, прыгнул навстречу Говарду, воздев оружие для свирепого удара.

Но нанести его не успел – кулак землянина врезал ему прямо по лицу, и меркурианин рухнул на наклонную панель возле тонкого высокого столба, к которому крепился шар. Гнутые прозрачные ручки и переключатели разлетелись вдребезги, и в тот же миг комнату затопила кромешная беспросветная тьма, скрывшая и механизмы, и раненого оумниса, и призрак шола.

IV

Растерянный и ошарашенный, стоял землянин посреди темного зала, где-то на полу тихо стонал поверженный меркурианин, а снаружи из туннеля, где две группы бессмертных внезапно застигла тьма, донеслись испуганные вопли. Но они сразу стихли, и воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь стонами раненого. Говард понял, что больше не слышит приглушенного гудения неземных механизмов из пещеры с горнилом. Несомненно, их работа тоже каким-то образом была связана с осветительной системой и в темноте прекратилась.

Он все еще прижимал к себе сверток с костюмом из моуффы. Ощупав пол вокруг, землянин подобрал металлический прут, выпавший из рук дежурного. Из прута могло получиться весьма действенное оружие. Перехватив его поудобнее, Говард двинулся туда, где, по его соображениям, располагалась дверь. Шел он медленно и осторожно, понимая, что преследователи поджидают его в коридоре, а может даже, в эту самую секунду подкрадываются к нему в темноте.

Он чутко прислушивался и потому уловил рядом тихий металлический шелест. Кто-то из оумнисов в костюме из моуффы, разыскивал его во мраке. Сам Говард, бесшумно ступая по камню босыми ногами, сделал шаг в сторону и подождал, пока шелест не удалился и не стих, а потом с удвоенной осторожностью пошел к двери, вытянув перед собой руку.

Внезапно его пальцы коснулись гладкой поверхности – стена. Значит, мимо двери Говард промахнулся. Он снова прислушался и различил где-то слева едва слышный звук, словно кто-то шел за ним по пятам; тогда землянин двинулся вдоль стены вправо и, добравшись до проема, заметил приглушенное рассеянное сияние.

Глаза постепенно привыкали к темноте, и в этом сиянии он различил смутные тени. Значит, у двери его действительно поджидали притаившиеся оумнисы.

Замахнувшись прутом, Говард кинулся вперед, нанося удар за ударом, ступая прямо по телам упавших противников. Вокруг раздавались пронзительные вопли, один раз он вырвался из холодных, облаченных в моуффу пальцев, которые пытались схватить его во тьме. Каким-то образом ему удалось прорвать окружение и выскочить в туннель.

Там стало видно, что сияние исходит от входа в пещеру с механизмами, где еще не остыло невидимое отсюда горнило. В его затухающем сиянии показались бегущие силуэты, и у каждого было что-то вроде огромного глаза, мерцающего ледяным зеленым светом. Очевидно, и другие меркуриане, прихватив портативные светильники, спешили присоединиться к погоне.

Держась поближе к стене туннеля, Говард как мог быстро припустил в кромешной тьме к пещере роккалима. Сзади послышалось приглушенное металлическое шуршание – это следом шли оумнисы: оглянувшись, Говард разглядел в неверном свечении их расплывчатые силуэты. Они шагали осторожно, как будто тянули время, поджидая подкрепление с зелеными фонарями. Оглянувшись снова, он увидел, что две группы объединились и теперь уверенно идут за ним.

На бегу Говард время от времени проводил пальцами по стене; вот он добрался до входа в большую пещеру, в центре которой стоял роккалим. Зеленые огоньки быстро приближались. Он торопливо прикинул, где в темном зале располагается противоположный выход, ведущий в большой туннель, и двинулся в ту сторону. По пути пришлось огибать чудовищный псевдокактус. Было темно, и Говард как будто нырнул в абсолютно черную пропасть; он все шел и шел непонятно куда, надеясь, что вот-вот доберется до противоположной стены.

Внезапно нога за что-то зацепилась, и Говард как подкошенный рухнул на какие-то ворсистые канаты, больно коловшие голую кожу. И понял, что наткнулся на роккалим.

Змееподобные отростки лежали совершенно неподвижно, не подавая признаков жизни. По всей вероятности, без света необычайное полуживое растение впадало в ступор.

Поднявшись с шипастой подстилки, Говард оглянулся и увидел целый сонм зеленых огоньков, холодных и злобных, как глаза северных драконов. Преследователи вошли в пещеру и вот-вот его настигнут.

Прижимая к груди сверток с костюмом из моуффы и металлический прут, он пошел в темноте по неподвижным росткам, нестерпимо коловшим ноги. Спустя мгновение под ногами начался чистый пол, – видимо, здесь тяжелые ветви-щупальца расходились от основного стебля. Говард пригнулся, прячась от приближающихся огней, и нашел небольшое углубление меж отростков, почти у самого ствола псевдокактуса, где можно было укрыться.

Побеги были достаточно толстыми; если будут смотреть не очень тщательно, может, и не заметят. Скорчившись, землянин лежал в своем укрытии, придавленный тяжелыми колючими ветвями, и наблюдал в узкие просветы, как мимо к выходу из пещеры проплывают зеленые огни. Ни одному меркурианину не пришло в голову остановиться и внимательно осмотреть переплетенные ветви роккалима.

Дождавшись, когда преследователи пройдут, Говард выбрался из своего фантастического убежища и смело двинулся следом за ними. Огни вышли в туннель и исчезли. Снова оказавшись в полнейшей темноте, он тоже стал искать выход. А обнаружив его, увидел длинные зеленые полосы, которые оставляли светильники бегущих впереди меркуриан.

Говард бросился за ними и наткнулся на что-то – ту самую лодочку, на которой он прибыл сюда вместе с Агвуром, или похожую. Видимо, в отсутствие солнечного света эти лодочки тоже нельзя было использовать, иначе преследователи поехали бы в них. Теперь охотники и дичь оказались в равном положении, и, когда Говард понял это, в его груди впервые затрепетала надежда.

Он устремился вслед за равномерно удаляющимися огнями по бесконечно поднимающемуся туннелю, который, возможно, вел на свободу. Кроме охотников и их дичи там никого не было: создавалось впечатление, что все те бессмертные, которых Говард видел по пути сюда, с наступлением темноты удалились в свои покои. Вероятно, в эти три часа они все должны были отдыхать.

Бегущие впереди меркуриане с зелеными огнями двигались прямо и не обращали внимания на боковые ответвления от главного туннеля. И Говард догадался, что они спешат к выходам на поверхность, надеясь сначала отрезать ему путь к бегству, а потом уже спокойно и без помех выследить добычу.

Туннель шел прямо, поэтому Говард не боялся потерять зеленые огни из виду. На минуту он остановился и натянул костюм из моуффы, надеясь, что это поможет в случае чего обмануть или запутать преследователей. Костюм надевался легко и был ему почти впору, хотя пальцам никак не удавалось справиться с незнакомыми застежками. Землянин не очень хорошо помнил, как с ними обращались меркуриане, а потому двинулся дальше, оставив костюм расстегнутым на груди. Сзади бесполезно болтались длинные чехлы для шпор.

Он старался по возможности держаться на одном и том же расстоянии от бегущей впереди группы, но потом, оглянувшись, с ужасом увидел далеко позади стайку крошечных зеленых огоньков. За ним гнался еще один отряд.

Это был бесконечно длинный и утомительный подъем – миля за милей по однообразному туннелю, и лишь зловещие зеленые огни горели в беспросветной тьме. Меркуриане не ведали усталости, сохраняли нечеловечески безжалостный темп, и землянину удавалось держаться посередине, между двумя группами, лишь с невероятным трудом.

Он то шел, то бежал, тяжело дыша от усталости, а временами на него наваливалась слабость, от которой зеленые огни расплывались перед глазами. Ноги сковало непомерной тяжестью, в голове все мешалось. Говард не знал, когда в последний раз ел. Голода и жажды он не чувствовал, но приходилось сражаться со все возрастающей слабостью. Туннель превратился в черную бесконечность, мерцающую злобными зелеными глазами космических демонов.

Час за часом землянин шел вперед в бессолнечной ночи. Он потерял всякое чувство времени и двигался на автомате. Руки и ноги онемели; казалось, от него осталась лишь несгибаемая воля, которая гнала его вперед. Иногда Говард будто вообще забывал, куда идет, забывал обо всем, и только слепой доисторический инстинкт понукал его бежать. Он превратился в безымянное существо, спасающееся от неведомого ужаса.

В конце концов сквозь сокрушающую усталость и оцепенение пробилась мысль: он чересчур приблизился к идущим впереди меркурианам. Вероятно, они остановились посовещаться или засомневались, куда двигаться дальше. Но вот внезапно огоньки рассыпались, разошлись в разные стороны и исчезли, а в поле зрения осталось только четыре.

Смутно озадаченный, Говард шел вперед, пока не оказался у той самой тройной развилки, которую проезжал с Агвуром. Стало понятно, что оумнисы разделились на три группы и каждая отправилась по одному из ответвлений. Несомненно, эти туннели вели к разным выходам.

Припомнив слова Агвура, Говард выбрал средний проход. Если меркурианский ученый не соврал, туннель приведет в сумеречную зону, в пещеру недалеко от космического корабля. Остальные же заканчивались бог весть где – может, в ужасающей раскаленной пустыне, а может, в хаотическом нагромождении ледников на темной стороне. Если Говарду повезет, средний туннель выведет его к товарищам.

Говард будто обрел второе дыхание: надежда оживила падающий от усталости организм. Острее прежнего он ощутил, как невероятно тихо и таинственно все в этой подземной империи, где ему так мало удалось – и удастся – увидеть. Надежда окрепла, когда, оглянувшись, он заметил, что огоньков позади тоже стало меньше: видимо, и вторая группа разделилась, чтобы обследовать все три туннеля. Совершенно очевидно, меркуриане не сумели организовать всеобщую погоню. Наверное, когда дежурный упал на панель и разбил ее, вышли из строя все механизмы бессмертных, даже их система сообщения. Наверняка о побеге Говарда знали лишь те, кто был свидетелем или находился поблизости. Ему удалось внести сумятицу и хаос в ряды этих суперученых.

V

Миля за милей в однообразной тьме. И вдруг Говард с изумлением понял, что четыре зеленых огонька, мелькавшие впереди, пропали. Оглянувшись, землянин увидел, что и фонари позади тоже исчезли. Теперь со всех сторон его окружал лишь непроглядный могильный мрак.

Говард почувствовал замешательство, а еще неподъемную всесокрушающую усталость. Он двинулся вперед медленными, неуверенными шагами, осторожно ведя пальцами по стене справа. Через какое-то время туннель резко свернул, но и тогда землянин не увидел пропавших огоньков. Было по-прежнему темно, откуда-то дуло, пахло камнем и минералами – не так, как в пещерах, облицованных моуффой. Говард заподозрил, что потерялся: в туннеле могли быть другие ответвления, и он мог пропустить их, передвигаясь ощупью. В приступе безрассудной тревоги он бросился вперед и на очередном повороте врезался прямо в угол стены.

Оглушенный ударом, Говард взял себя в руки. Теперь он совсем не понимал, двигается ли прежним курсом или возвращается назад по своим же следам. Возможно, он окончательно и бесповоротно потерялся в пещерном лабиринте. Пошатываясь, спотыкаясь, брел землянин вперед, постоянно ударяясь о стены, которые, казалось, все теснее смыкались вокруг и успели обзавестись острыми выступами.

Все сильнее ощущался сквозняк, запахло водой. И вот постепенно кромешную тьму впереди разбавило прохладное голубоватое сияние и вокруг проступили шероховатые стены и потолок с торчащими камнями.

Туннель закончился в огромной пещере из какого-то бледного, похожего на мрамор камня, потолок которой подпирали перекрученные столбы-колонны. Сияние испускали фосфоресцирующие растения высотой в человеческий рост, которые большими пучками росли на полу. Возможно, то были какие-то таллофиты, дурные и дряблые на вид; на их толстых белесо-голубых стеблях торчали недоразвитые ветки и висели мягкие бледно-фиолетовые наросты, напоминающие плоды. Эти растения излучали свет целиком, всеми своими частями, и потому освещали вокруг себя довольно большое пространство – можно было даже кое-как разглядеть дальнюю стену пещеры со столбами-колоннами.

Проходя через заросли, Говард увидел, что у этих грибов или растений нет корней, и решил, что они опрокинутся от малейшего прикосновения. Но потом он споткнулся об один из пучков и выяснилось, что они вполне упругие и выдерживают его вес. Несомненно, таллофиты плотно крепились к гладкому камню при помощи чего-то вроде присосок.

Посреди пещеры за высокой каймой светящихся грибов обнаружилось озерцо, которое питала тоненькая струйка, капающая с темного потолка пещеры, куда не достигало голубоватое свечение. Говард испытал внезапный жестокий приступ жажды, снял металлический шлем и, плюнув на предосторожности, напился воды, резкой и горькой на вкус, в которой явно содержались неведомые ему минералы. А потом, терзаемый ненасытным голодом, словно путник, много дней обходившийся без пищи, обратил взор на грушевидные плоды на высоких таллофитах. Отломив один от ветки, он надорвал сияющую кожицу, под которой обнаружилась мясистая мякоть. Аппетитный едкий запах так и манил. На вкус плод оказался довольно приятным, и, позабыв про опасность (вероятно, из-за всего пережитого он слегка повредился умом), Говард с жадностью набросился на еду.

Видимо, в грибе содержалось наркотическое вещество, потому что почти сразу же Говарда одолела необоримая сонливость. Он упал на спину и довольно долго лежал, погрузившись в глубокий сопор без сновидений, будто в пучину смерти между одной жизнью и другой. Когда он очнулся, его одолевали сильнейшая тошнота, мучительная головная боль и безнадежная спутанность сознания.

Он снова попил горькой воды из озерца, а потом неуверенными слабыми шажками, преодолевая окутавший все чувства туман, принялся искать другой выход из пещеры, чтобы не возвращаться в тот туннель, из которого вышел. Одурманенный разум притупился, будто на него еще действовал неведомый наркотик; Говард не мог придумать сколько-нибудь четкого плана и лишь следовал животному инстинкту – бежать.

В конце концов он отыскал второй выход в противоположной стене пещеры – низкий, обрамленный обломанными столбами-колоннами. В проходе царила кромешная тьма, и перед тем, как углубиться туда, землянин оторвал от фосфоресцирующего гриба шишковатую ветку вместо фонаря.

Дальнейшие блуждания обернулись бесконечным кошмаром. Говард угодил в невероятно огромный лабиринт естественных пещер, больших и малых, соединявшихся между собой, наподобие сот в улье; эти подземелья располагались за пределами облицованных моуффой владений оумнисов.

Он шел по длинным, извивающимся, тягомотным туннелям вниз, в непроглядную тьму преисподней, карабкался вверх по пологим коридорам. Полз, словно ящерица, на брюхе через узкие отверстия, влажные от насыщенных неведомыми минералами вод; осторожно по краешку огибал по скользким и опасным изломанным уступам пропасти, словно явившиеся прямиком из Дантова ада, а далеко внизу приглушенно вздыхали или дико громыхали подземные меркурианские реки.

Какое-то время он шел и шел вниз, будто погружаясь во чрево планеты. Воздух становился все теплее и влажнее. В конце концов Говард вышел к краю невероятной пропасти и много миль прошагал вдоль него среди зарослей фосфоресцирующих грибов, которые были гораздо больше тех, что он видел раньше, и вымахали, как гигантские деревья.

Эти грибы напоминали фантастические монолитные шпили, но их люминесцентное сияние не могло осветить головокружительную бездну, раскинувшуюся внизу и наверху.

В этом безграничном мире ночи и тишины Говард ни разу не встретил оумнисов. Но, обогнув исполинскую пропасть, он начал подниматься через анфиладу небольших пещер, и тут ему время от времени стали попадаться отвратительные существа, белые и слепые, размером с крысу-переростка, но лишенные даже зачаточных ножек и хвостов. В угнетенном состоянии тела и духа Говард при виде этих примитивных уродцев почувствовал не предсказуемую гадливость, но страх. Однако существа не проявляли агрессии и при его приближении медленно и испуганно сжимались. Раз он случайно наступил на одно и с воплем ужаса отпрыгнул, когда оно мерзостно заелозило под ногой. Приглядевшись, Говард увидел, что раздавил зверушке голову, и тогда, набравшись храбрости, принялся лупить по страхолюдине металлическим прутом, с которым так и не расстался. Когда трупик превратился в склизкое месиво, все еще дергающееся в агонии, землянин, одолеваемый первобытным зверским голодом, позабыв про все цивилизованные предрассудки, которые с таким трудом наживало человечество, упал на колени и с бесстыдной жадностью сожрал добычу. Наевшись вдосталь, он растянулся прямо на камнях и проспал много часов.

VI

Когда Говард проснулся, физических сил у него прибавилось, однако нервная система и разум были отчасти надломлены из-за пережитого. Подобно дикарю, что открывает глаза в первобытный пещере, он испытал иррациональный ужас перед тьмой и неизвестностью. Воспоминания были спутаны и рассеяны, и оумнисы остались в них лишь как непонятная, чуть ли не сверхъестественная опасность, от которой пришлось убегать.

Рядом в темноте лежала ветка с растения-гриба, которая служила ему фонарем. Зажав в одной руке ее, а в другой металлический прут, Говард возобновил свои скитания. По дороге ему опять попадались белые безногие существа, но он уже справился со страхом и воспринимал их только как источник пищи. Вскоре он убил и съел одно, наслаждаясь склизким мясом, точно какой-нибудь туземец, с удовольствием пожирающий личинок или белых муравьев.

Говард потерял всякое чувство времени. Превратился в неведомо кого, бесконечно карабкающегося через пещеры в подземном Аиде, пробирающегося вдоль темных рек, озер и пропастей; он убивал, когда испытывал голод; спал, когда его подкашивала усталость. В слепых, инстинктивных поисках света и свежего воздуха он бродил так много дней, а может, много недель.

Флора и фауна в пещерах менялись. Говард пролезал сквозь туннели, сплошь покрытые щетинистым ковром из светящихся таллофитов; некоторые были острыми и жесткими, словно их пронизывали металлические нити. Выходил к теплым озерам, воды которых кишели длинными гибкими существами, похожими на гидр, чьи тела делились на сегменты, словно у ленточных червей; твари нападали на него, но не могли прокусить своими беззубыми мягкими пастями защищенные моуффой ноги.

Какое-то время Говард шел через пещеры, где было неестественно тепло: очевидно, поблизости располагался действующий вулкан. Там попадались гейзеры и горячие источники, от которых поднимались клубы обжигающего пара, а витающие в воздухе неведомые газы пахли металлом и разъедали нос и легкие. Какие-то остатки воспоминаний о том времени, когда он был ученым, подсказали Говарду, что нужно избегать таких мест и возвращаться туда, где воздух чище.

Раз, убегая подальше от одной ядовитой пещеры, он очутился в огромном подземном зале шириной в целую милю, с необычайно обильными зарослями грибов, и там среди светоносных чащ ему выпало одно из самых ужасных испытаний. На него набросилось прятавшееся в инопланетных дебрях огромное змееподобное чудище, белое, как и все остальные местные формы жизни, и такое же безногое, хотя на голове у него, как у циклопа, горел единственный фосфоресцирующий глаз. Зверюга сбила землянина с ног своей бесформенной тупой башкой, словно тараном и, пока Говард лежал, оглушенный ударом, принялась заглатывать его, начиная с ног, затягивать в свою непомерную утробу. Похоже, металлический костюм никак ей не мешал. Тварь добралась уже до бедер, но тут Говард пришел в сознание и понял, в какую кошмарную переделку угодил.

Одолеваемый омерзением и гневом, он завыл и что-то нечленораздельно забормотал, как пещерный человек, а потом поднял металлический прут, который каким-то чудом сумел не выпустить из рук, и принялся остервенело лупить по страшной голове и пасти, куда его затягивало дюйм за дюймом. Прут отскакивал от огромной упругой туши, не причиняя ей почти никакого вреда, а тем временем землянин уже оказался по пояс внутри чудовища. В момент смертельной опасности к Говарду вернулись какие-то остатки логического мышления: нацелив прут, словно рапиру, он вогнал его в гигантский сияющий глаз почти целиком и, видимо, проткнул рудиментарный орган, заменявший гадине мозг. Из глаза потекла бледная, похожая на яичный белок жидкость, а слюнявые челюсти сомкнулись вокруг талии Говарда с почти невыносимой силой: в своей агонии животное чуть не раздавило свою жертву. Несколько минут мясистое белое тело билось в предсмертных судорогах, и Говард потерял сознание. Когда он снова пришел в себя, существо уже почти не шевелилось, а огромная пасть слегка расслабилась, и ему удалось выбраться из жуткого зева.

Пережитое потрясение довершило ментальный распад, и Говард еще глубже погрузился в примитивное полузвериное состояние. Время от времени его мозг почти полностью отключался, и он брел, ничего не ведая и ничего не помня, гонимый лишь ужасом и слепым инстинктом, который по-прежнему толкал его на поиски выхода из подземных инопланетных пещер.

Несколько раз, когда Говард пробирался через заросли грибов, ему приходилось бежать или прятаться от других змееподобных чудищ, похожих на то, что едва его не проглотило. В конце концов он добрался до крутого склона и двинулся по нему наверх. Воздух стал прохладнее, а по пути больше не попадалось ни растительных, ни животных форм жизни. Говард вяло раздумывал, почему же здесь так холодно, но никакого объяснения помутившийся разум не подсказал.

Накануне Говард раздобыл себе новый отросток светоносного гриба, который служил ему фонарем. Теперь, ощупью пробираясь по необозримому доломитовому склону, испещренному расщелинами и пропастями, он вдруг с неописуемым ужасом заметил вдалеке наверху два сияющих зеленым холодных глазка, что проплывали среди скал. Говард успел в буквальном смысле позабыть об оумнисах и их фонарях, но что-то – отчасти инстинкт, отчасти память – шепнуло ему о страшной опасности, превосходившей все то, с чем он встречался во тьме.

Говард швырнул на землю фосфоресцирующий отросток и укрылся за доломитовой скалой. Из своего убежища он видел, как двое бессмертных, облаченных в серебристые костюмы из моуффы, прошли мимо, спустились по склону и исчезли внизу среди камней. Он не знал, выслеживают ли они его, но, когда меркуриане скрылись из виду, сломя голову полез наверх, чувствуя, что от существ с зелеными ледяными светильниками нужно убраться как можно дальше.

Доломитовые скалы стали меньше, пещера сузилась бутылочным горлышком, стены сомкнулись вокруг него со всех сторон, и вот он уже пробирался по тесному извилистому туннелю. Пол выровнялся. Вскоре Говарда ослепил вспыхнувший впереди свет – такой же яркий, как солнечный. Сжавшись от страха, землянин отступил и заслонял глаза ладонями, пока не приспособился к нестерпимому сиянию. А потом крадучись, преисполненный смутными страхами и неизъяснимыми надеждами, двинулся вперед и оказался на пороге облицованного металлом громадного зала, где никого не было, но отовсюду сиял свет.

Проход туда из естественной пещеры, где стоял Говард, перегораживало что-то вроде вертикального створа, и этот створ был поднят – вероятно, теми самыми бессмертными, которых он видел внизу среди скал. Рядом стояло похожее на лодочку транспортное средство, на котором они, очевидно, и приехали. Эта лодочка и зал были ему знакомы, и теперь Говард кое-как припоминал те испытания, через которые прошел по вине оумнисов перед своим побегом во тьму.

Пол в зале слегка кренился, и Говард вспомнил, что, если пойти вверх, можно выбраться к утерянному миру и свободе. С опаской, осторожно, он звериными прыжками поспешил туда.

Где-то через милю пол совершенно выровнялся, а сам туннель изогнулся. Говард уже не видел, что поджидает его впереди. Он выскочил за поворот так резко, что даже не успел затормозить при виде троих стоявших к нему спиной оумнисов в металлических костюмах. Рядом с ними ждала лодочка. Один бессмертный толкал огромный выходящий из стены рычаг, похожий на вымбовку от корабельного шпиля, и, словно в ответ на его усилия, медленно опускался, перегораживая проход, блестящий створ. Дюйм за дюймом полз грозный металлический занавес, грозя вот-вот перекрыть весь туннель и окончательно отрезать землянину путь к бегству.

Говард даже не подумал о том, что туннель за створом может вести совсем не туда, куда он так отчаянно стремился. Каким-то чудом былые храбрость и находчивость отчасти вернулись к нему, и он не повернулся и не бросился наутек, как сделал бы при виде бессмертных еще совсем недавно. Он понял, что должен совершить рывок, чтобы выбраться наконец из меркурианских подземелий – сейчас или никогда.

Землянин бросился на ничего не подозревающих оумнисов, целиком поглощенных своим занятием, и ударил ближайшего металлическим прутом. Меркурианин рухнул, клацнув по полу костюмом из моуффы. Второй бессмертный, толкавший вымбовку, не бросил своих трудов, а Говарду некогда было разбираться с ним, поскольку третий с поистине тигриным проворством отпрыгнул назад и наставил на него смертоносную трубку.

Огромный створ уже почти опустился – между ним и полом пещеры оставалось немногим более двух футов. Увидев это, Говард кинулся вперед в узкую щель, сначала на четвереньках, а потом и на животе, и ему удалось протиснуться под страшным металлическим занавесом.

Оказавшись на той стороне, он хотел вскочить, но обнаружил, что его что-то не пускает. Вокруг была кромешная тьма, но землянин исхитрился встать на колени и, ощупав себя руками, понял, чтó ему мешает. Опустившийся створ прищемил длинный чехол из моуффы, предназначенный для меркурианинской шпоры на правой ноге. Говард рвался на свободу, точно угодивший в капкан зверь. Костюм был очень прочным, и его крепко прижимал к земле тяжелый металлический занавес; казалось, выбраться не удастся.

А потом уже отчаявшийся Говард вспомнил, что костюм не застегнут на груди. Кое-как, с мучениями, он выбрался из костюма, сбросив металлическую оболочку, как ящерица шкуру.

Поднявшись на ноги, землянин поспешил во тьму. Фосфоресцирующую ветку он уронил, когда нырнул под створ, поэтому света у него больше не было. Босые ноги ступали по грубому полу с торчащими острыми камнями, тело обдувал ледяной ветер, холодный, точно смертоносное дыхание ледников. Проход вел вверх и местами превращался в нечто похожее на ступени, по которым Говард лез, спотыкаясь, падая и набивая страшные синяки. Потом он рассадил голову об острый выступ, торчавший из низкого потолка. По лбу и в глаза потекла теплая кровь.

Подъем делался все круче, а холод стал и вовсе непереносимым. Никто из оумнисов вроде бы его не преследовал, но Говард все равно боялся, что они поднимут створ и бросятся за ним в погоню, а потому торопливо лез дальше. Его все больше озадачивал крепнущий мороз, но здравый смысл и способность строить гипотезы совершенно его покинули. Голые руки, ноги и туловище покрылись мурашками, и Говарда колотил жестокий озноб, хотя он без устали бежал и карабкался.

Ступени стали ровнее и попадались чаще. Казалось, они уходят во тьму бесконечно; Говард постепенно приспособился к ним и шаг за шагом, ощупью продвигался вверх, лишь изредка спотыкаясь и падая. Разбитые ноги кровоточили, но от холода уже теряли чувствительность, а потому боли он почти не ощущал.

Высоко над головой Говард увидел круглое пятно тусклого света и, хватая ртом ледяной воздух, который становился все более разреженным и все хуже приспособленным для дыхания, бросился туда. Сотни, тысячи черных обледенелых ступеней пришлось ему преодолеть, прежде чем он приблизился к источнику света. Землянин вышел из пещеры где-то в долине под непроницаемо-черными небесами, в которых сияли холодные неподвижные звезды, а вокруг, куда ни кинь взгляд, раскинулись бесконечные угрюмые склоны и пики, застылые и безмолвные, точно ледяная смертельная греза. Мириадами граней переливались на них в звездном свете льды, а саму долину испещряли бельма бледных пятен. Одно из них располагалось прямо у выхода из пещеры, где на верхней ступеньке стоял землянин.

Он мучительно силился вдохнуть морозный разреженный воздух, тело его мгновенно окоченело, скованное оцепенением, а он все стоял, ошеломленно вглядываясь в открывшееся перед ним нагромождение ледяных гор. Он словно очутился в мертвой пропасти среди невыразимой вечной пустоты, где никогда не смогла бы существовать никакая жизнь.

Кровь смерзлась у него на лбу и щеках. Стекленеющими глазами Говард видел, что ступени ведут дальше вверх по склону ближайшей скалы. Вероятно, бессмертные вырубили их здесь для каких-то своих непостижимых целей, и эта лестница поднималась к самым ледяным вершинам.

То была не знакомая сумеречная зона Меркурия, откуда Говард попал в подземелья, но навечно лишенная солнца темная ночная сторона, где царил жуткий космический холод. Говард почувствовал, как ледяные пропасти и пики смыкаются вокруг него свирепым и суровым северным адом. А потом это ужасное понимание постепенно потемнело и потускнело, превратилось в смутную мысль, парившую над его угасающим сознанием. Говард рухнул ничком на снег; руки и ноги его уже заледенели и не гнулись; и милосердное омертвение сковало его окончательно.

Империя некромантов

Легенда о Мматмуоре и Содосме родится уже на последних оборотах Земли, когда веселые предания ее золотых дней будут давным-давно позабыты. Многие эпохи канут в прошлое, и там, где некогда были морские воды, воздвигнутся новые континенты, прежде чем придет время ее рассказать. И быть может, в тот день она поможет немного развеять жестокую тоску умирающей расы, утратившей надежду на все, кроме забвения. Я расскажу это предание так, как его будут рассказывать на Зотике, последнем континенте, под угасающим солнцем и грустными небесами, которые вечерней порой озаряемы чудовищно яркими звездами.

I

Мматмуор и Содосма, некроманты с темного острова Наат за усохшими морями, явились в Тинарат, чтобы заниматься там своим пагубным искусством. Однако в Тинарате они не слишком преуспели, ибо у жителей этой серой страны смерть почиталась священной и осквернить могильное небытие было не так-то просто, а воскрешение мертвых чарами некромантии считалось кощунством.

Посему в скором времени Мматмуору и Содосме, изгнанным из города разгневанными жителями, пришлось бежать на юг, в пустыню Синкор, населенную лишь скелетами и мумиями – они единственные остались от некогда могущественной расы, которую еще в стародавние времена сгубил Великий Мор.

Путь беглецов лежал по унылой растрескавшейся земле, выжженной лучами огромного солнца, что цветом напоминало едва тлеющий уголь. Один вид этих осыпающихся камней и занесенных песками безлюдных просторов привел бы в ужас обычного человека, и, поскольку колдуны оказались в этой бесплодной пустыне без еды и воды, положение их могло бы показаться отчаянным. Но, улыбаясь про себя, с видом завоевателей, прокладывающих путь к вожделенной цели, Содосма и Мматмуор все дальше углублялись в сердце Синкора.

Через поля, лишенные растительности, пересекая русла пересохших рек, расстилался пред ними тракт, по которому в прежние времена путники добирались из Синкора в Тинарат. Ни одной живой души не встретилось колдунам на пути, зато вскоре прямо посреди дороги они наткнулись на скелеты коня в роскошной сбруе и всадника, чьи одеяния выглядели столь же великолепно, как и при его жизни. Мматмуор и Содосма остановились перед жалкими костями, на которых не осталось ни клочка плоти, и хищно улыбнулись друг другу.

– Скакун будет твоим, – объявил Мматмуор, – поскольку из нас двоих ты чуть старше и посему обладаешь правом первенства, а всадник станет служить нам обоим и будет первым в Синкоре, кто присягнет нам на верность.

Они начертили на пепельном песке у обочины тройной круг и, стоя рядом друг с другом в центре, приступили к святотатственному ритуалу, который поднимает мертвых из покоя небытия и во всем подчиняет их злой воле некроманта. Затем они всыпали коню и человеку в зияющие провалы ноздрей по щепотке волшебного порошка, и добела обглоданные ветрами и дождями кости, скорбно поскрипывая, поднялись с того места, где так долго лежали, и застыли, готовые служить хозяевам.

Как и было уговорено, Содосма оседлал костяного скакуна, натянул изукрашенные драгоценными камнями поводья и, подобный злой пародии на Смерть, погнал свою бледную клячу вперед. Мматмуор брел за ним, слегка опираясь на посох черного дерева, а человеческий скелет в болтавшемся на костяных плечах пышном одеянии следовал за этими двумя, как верный оруженосец.

Вскоре на серой пустоши они наткнулись на останки еще одного всадника на коне, которые шакалы обошли стороной, а солнце иссушило до состояния мумии. Этих двоих они тоже воскресили; Мматмуор взгромоздился на спину высохшего коня, и колдуны с торжественностью странствующих императоров поскакали дальше в сопровождении свиты из трупа и скелета. Все прочие кости и останки, попадавшиеся им по пути, оживлялись надлежащим образом при помощи все того же обряда, так что по мере продвижения по Синкору процессия все разрасталась и разрасталась.

Уже почти на подходе к столице, Йетхлиреому, глазам колдунов предстали бесчисленные гробницы и некрополи, чей покой никто не нарушал вот уже многие столетия; здесь лежали спеленатые мумии, практически не успевшие усохнуть за время своего смертного сна. Всех их колдуны тоже подняли и заставили выполнять свои повеления. Одним было велено пахать и засевать пустынные поля, а также носить воду из глубоких колодцев; другим пришлось делать ту же работу, какой они занимались при жизни. На смену вековой тишине пришли шум и грохот: мертвые ткачи трудились над своими челноками, а трупы пахарей шли за плугами, в которые были впряжены трупы буйволов.

Утомленные этим странным путешествием и обессиленные многократно повторяемыми заклинаниями, Мматмуор и Содосма увидали наконец с вершины пустынного холма далекие башни и уцелевшие величественные купола Йетхлиреома, словно утопающие в темнеющей крови зловещего заката.

– Это славная земля, – промолвил Мматмуор, – и мы поделим ее меж собой, и будем властвовать над всеми мертвыми, что покоятся в ней, и завтра же взойдем на императорский престол в Йетхлиреоме.

– О да, – отозвался Содосма, – ибо здесь нет живых, что могли бы противостоять нам; те же, кого мы вызвали из царства мертвых, будут двигаться и дышать только по нашему велению и не смогут восстать против нашей власти.

Так, в кроваво-красных сумерках, тронутых уже густым пурпуром, вступили они в Йетхлиреом и, миновав погруженные во тьму громады величественных дворцов, расположились со своей жуткой свитой в том из них, откуда на протяжении двух тысячелетий правили Синкором императоры династии Нимботов.

Своим хитроумным колдовством они затеплили в пыльных золотистых залах давным-давно погасшие светильники из оникса и поужинали царскими яствами прошлого, которые раздобыли тем же способом. Бесплотные руки слуг разливали древние имперские вина в кубки из лунного камня, и два колдуна бражничали, пировали и веселились с фантасмагорической пышностью, отложив на завтрашний день воскрешение тех, кто спал вечным сном в земле Йетхлиреома.

Утром они поднялись очень рано, когда темно-малиновый рассвет только занимался над городом, ибо сделать предстояло еще очень многое. Они деловито сновали по забытому городу, творя свои гнусные обряды над так и не погребенными останками тех, кого смерть унесла в последний год Великого Мора. Покончив с этим делом, они перешли к другому некрополю, располагавшемуся за пределами Йетхлиреома, где в богато украшенных склепах и великолепных мавзолеях покоились императоры, самые выдающиеся граждане и вельможи Синкора.

Некроманты приказали безропотным рабам-скелетам разбить запечатанные двери склепов молотками, после чего своими гнусными тираническими заклятиями призвали к себе императорские мумии, не пощадив даже самого старшего изо всей династии; и те послушно вышли к ним – на негнущихся ногах, с черными провалами глаз, в роскошных саванах, расшитых ярко сверкающими драгоценными камнями. Затем пришел черед вдохнуть подобие жизни в многочисленные поколения придворных и сановников.

Двигаясь торжественной процессией, мертвые императоры и императрицы Синкора с высохшими, мрачными и высокомерными лицами выразили свое почтение Мматмуору и Содосме и, словно вереница невольников, проследовали за ними по всем улицам Йетхлиреома. Некроманты установили в просторном тронном зале дворца высокий двойной трон, на котором некогда восседали законные правители с супругами. В окружении императоров, наряженных в пышные погребальные одежды, они были облечены верховной властью движением иссохшей руки мумии Гестаийона, основателя династии Нимботов, который правил Синкором в незапамятные времена. После этого все потомки Гестаийона, заполонившие зал, глухими, точно эхо, голосами провозгласили владычество Мматмуора и Содосмы.

Так отверженные некроманты обзавелись империей и подданными в безлюдной и бесплодной земле, куда жители Тинарата изгнали их на верную гибель. Безраздельно подчинив себе всех мертвецов Синкора посредством своей гнусной магии, они правили с беспощадным деспотизмом. Их бесплотные прислужники приносили им дань из дальних пределов их владений; а обезображенные тлением трупы и высокие мумии, распространявшие вокруг себя запах бальзамических смол, сновали туда-сюда по всему Йетхлиреому, исполняя поручения колдунов, или грудами складывали пред их жадные очи потемневшее золото и покрытые пылью времен драгоценные камни из своих неистощимых склепов.

Мертвые садовники вернули к жизни давным-давно канувшие в небытие цветущие дворцовые сады; трупы и скелеты трудились на рудниках или возводили великолепные, фантастические башни, рвущиеся ввысь к угасающему солнцу. Казначеи и принцы былых времен подносили некромантам кубки, а златокудрые императрицы, огонь чьих волос не сумела погасить могильная тьма, услаждали их слух игрой на лютнях, перебирая струны обтянутыми пергаментной кожей руками. Самые же прекрасные, чьи прелести были не слишком сильно обезображены тлением и червями, стали наложницами колдунов и принуждены были утолять их некрофилическую страсть.

II

По приказанию Мматмуора и Содосмы обитатели Синкора везде и во всем вели себя подобно живым. Они говорили и двигались, они ели и пили, как при жизни. Они слышали, видели и испытывали чувства, сходные с теми, какие испытывали, прежде чем их настигла смерть, но разум их был порабощен чудовищным колдовством. Они помнили, пусть и совсем смутно, свою прежнюю жизнь, а то существование, что им приходилось влачить теперь, было пустым и беспокойным существованием тени. Кровь их медленно и неохотно струилась по жилам, смешанная с водами реки забвения; и дыхание Леты туманило их глаза.

Они безмолвно повиновались приказаниям своих деспотичных повелителей, не возмущаясь, не возражая, но в том смутном безграничном изнеможении, какое испытывают мертвые, когда, уже пригубив чашу вечного сна, они вынуждены вновь возвращаться к тяготам земного бытия. Они не испытывали ни страсти, ни желания, ни удовольствия, лишь грызущую боль пробуждения от сна Леты и тусклое настойчивое желание вернуться к прерванному забытью.

Самым младшим и последним императором из династии Нимботов был Иллейро, умерший в первый же месяц Великого Мора и двести лет пролежавший в своем величественном мавзолее до того дня, когда появились некроманты.

Разбуженный вместе с подданными и прародителями, чтобы прислуживать двум тиранам, Иллейро, не ропща и не удивляясь, вновь влачил пустое существование. Эту напасть, обрушившуюся на него и на его предков, он сносил так, как принимают оскорбления и недоразумения, привидевшиеся в дурном сне. Он знал, что вернулся под дотлевающее солнце, в бессмысленный призрачный мир, к порядку вещей, в котором сам он был лишь покорной тенью. Но поначалу его, подобно всем остальным, снедала лишь смутная печаль и бессильная тоска по утраченному забвению.

Одурманенный колдовством своих повелителей и ослабевший за время векового небытия, Иллейро, как сомнамбула, наблюдал за всеми теми гнусностями, которым подвергались его прародители. Однако спустя много дней слабая искорка забрезжила вдруг в его вязком сумеречном разуме.

Он вспомнил безвозвратно утраченное великолепие царствования в Йетхлиреоме, от которого его теперь отделяла непреодолимая пропасть, вновь ощутил гордость и ликование далеких дней своей юности. А вместе с памятью в душе его смутно всколыхнулось возмущение, тень негодования против злодеев, заставивших его вернуться назад, в это убогое подобие жизни. Он начал втайне оплакивать свою поруганную землю и бедственное положение предков и подданных.

Теперь простой виночерпий в тех залах, где прежде правил, Иллейро изо дня в день был свидетелем деяний Мматмуора и Содосмы. Он видел их прихоти, продиктованные жестокостью и похотью, их все более разнузданное пьянство и обжорство. Он видел, как они купаются в некромантической роскоши, как леность ослабляет их ум, а невоздержанность – тело. Они забросили занятия магией и позабыли многие свои заклинания. Но тем не менее они по-прежнему правили, все еще могучие и грозные, и, развалившись на розовых и пурпурных ложах, грезили о том, как поведут армию мертвецов на Тинарат. Мечтая о завоеваниях и о новых гнусных обрядах, они жирели и предавались лени, словно могильные черви, что обосновались в склепе, полном гнили. И этим своим небрежением и деспотизмом они разожгли в сумрачном сердце Иллейро мятежный огонек, и мало-помалу жар его начал одолевать мертвящее дыхание Леты. Чем дальше, тем необоримее охватывал его гнев, и постепенно Иллейро обрел некое подобие своей прижизненной силы и твердости. Он видел безнравственность своих угнетателей и помнил зло, причиненное беззащитным мертвым, и хор приглушенных голосов в его мозгу требовал возмездия все громче и громче.

Окруженный предками, Иллейро безмолвно скользил по залам дворца в Йетхлиреоме, исполняя распоряжения повелителей, или терпеливо ждал их приказаний. Он наполнял кубки из оникса янтарными винами, колдовством добытыми на холмах, согретых более молодым солнцем; он безропотно сносил унижения и оскорбления. И ночь за ночью он наблюдал, как некроманты напиваются допьяна, пока не уснут, раскрасневшиеся и осоловевшие, посреди не принадлежащей им роскоши.

Живые мертвецы почти не разговаривали друг с другом; отцы и сыновья, матери и дочери, бывшие влюбленные проходили друг мимо друга, будто не узнавая, без слова жалобы на свой жестокий жребий. Но наконец однажды ночью, когда тираны забылись пьяным сном и язычки пламени в колдовских светильниках заколыхались, Иллейро пришел за советом к старшему прародителю, Гестаийону, которого легенды прославляли как великого волшебника и хранителя потаенного знания древности.

Гестаийон стоял поодаль от других, в углу полутемного зала, коричневый и высохший в своих жалких бинтах мумии, и тусклые обсидиановые глаза его, казалось, неподвижно глядели в небытие. Поначалу он как будто не услышал вопроса Иллейро, но потом вдруг заговорил сухим шелестящим шепотом:

– Я слишком стар, а смертный сон мой был столь долог, что я позабыл очень многое. Однако, заглядывая назад, в пустоту смерти, я, наверное, смогу вернуть себе хотя бы толику былой мудрости, и мы вместе найдем способ спастись.

И Гестаийон принялся перебирать обрывки воспоминаний, как человек, что пытается отыскать крупицу драгоценного знания в изъеденных книжным червем томах, давным-давно сгнивших в своих переплетах, пока наконец не вспомнил и не произнес:

– Я припоминаю, что был когда-то могущественным волшебником и многое было мне ведомо, в том числе и заклятия некромантии, но я не использовал их, считая воскрешение мертвых отвратительным. Кроме того, я владел и иными знаниями, и, быть может, среди них найдется то, что пригодится нам сейчас. Ибо я помню темное туманное пророчество, сделанное в те давние годы, когда был заложен Йетхлиреом и зародилась империя Синкора. Пророчество гласило, что беда страшнее смерти постигнет императоров и жителей Синкора в будущем и что первый и последний из Нимботов, объединив силы, найдут способ освободиться и победить злой рок. В пророчестве не было ни слова о том, что это за беда, однако там говорилось, что два императора найдут решение задачи, разбив древнее глиняное изваяние, кое охраняет самое нижнее подземелье под императорским дворцом в Йетхлиреоме.

Выслушав это предсказание из поблекших уст своего предка, Иллейро некоторое время размышлял, а затем промолвил:

– Мне вспоминается один день моей ранней юности, когда, бесцельно бродя пустыми подземельями нашего дворца, как это свойственно порою детям, я добрался до самого последнего и нашел там грубо слепленное из глины пыльное изваяние, чей облик был мне незнаком. И, не подозревая о пророчестве, я расстроился и ушел так же беззаботно, в поисках уходящего солнца.

И тогда, прихватив из зала изукрашенные драгоценными камнями светильники, Гестаийон и Иллейро ускользнули от равнодушных сородичей и двинулись по тайной лестнице в подземелье дворца; и, крадучись, словно неостановимые коварные тени, по лабиринту ночных коридоров они добрались наконец до самого нижнего подземелья.

Здесь, в клубах паутины и черной пыли незапамятных времен, они нашли, как и было предсказано, глиняную статую, чьи грубые черты принадлежали одному из забытых земных божков. Иллейро разбил изваяние обломком камня, и они с Гестаийоном извлекли из полого нутра статуи великолепный меч благородной стали, тяжелый ключ бесскверной бронзы и таблички из блестящей меди, на которых было высечено, что нужно сделать, дабы избавить Синкор от темного владычества некромантов и вернуть людей в милосердные объятия смерти.

Бронзовым ключом Иллейро отпер, как приказывала табличка, низенькую узкую дверцу в задней стене нижнего подземелья, что скрывалась за разбитым изваянием, и они увидели то, о чем было сказано в пророчестве. Винтовая лестница из темного камня вела вниз, в неведомые глубины, где, как в гигантской топке, все еще клокотал угасающий земной огонь. Оставив Иллейро охранять открытую дверь, Гестаийон иссохшей рукой поднял меч и зашагал обратно в зал, где, раскинувшись на ложах розового и пурпурного цвета, в окружении покорных рядов бледных мертвецов спали пьяным сном некроманты.

Ведомый древним пророчеством и обретенным знанием, Гестаийон взмахнул мечом и одним ударом по очереди отсек Мматмуору и Содосме головы. Затем, как велели таблички, он разрубил их тела, каждое на четыре части. И некроманты, испустив свой нечистый дух, остались замертво лежать на своих пышных ложах, окропляя багрянцем розовый и разбавляя более яркими оттенками унылый пурпур богатых покрывал.

И тогда благородный Гестаийон, обращаясь к сородичам, что стояли безмолвно и равнодушно, едва ли осознавая свое избавление, заговорил сухим шелестящим шепотом, но в то же самое время повелительно, как царь, что отдает приказы своим подданным. Мертвые императоры и императрицы зашевелились, точно осенние листья на внезапном ветру, и по толпе пробежал шепот, который быстро распространился за пределы дворца, чтобы окольными путями оповестить всех мертвецов в самых дальних уголках Синкора.

Всю ночь и весь следующий за ней кроваво-сумрачный день в свете дрожащих факелов и под лучами гаснущего солнца бесчисленная армия тронутых тлением покойников и оборванных скелетов устрашающим потоком тянулась по улицам Йетхлиреома и через дворцовый зал, где Гестаийон сторожил поверженных некромантов. Ни на миг не замедляя движения, эта процессия бесплотных теней с застывшими, отсутствующими взглядами двигалась к подземелью под дворцом, чтобы пройти сквозь распахнутую дверь, у которой стоял Иллейро, а затем спуститься по тысячам тысяч ступеней к пучине, что клокотала затухающим огнем. Там они с края пропасти бросались в объятия смерти во второй раз, чтобы сгинуть в пылающей бездне.

Но после того, как все обрели избавление, Гестаийон еще оставался на посту, один в угасающем закатном свете, у разрубленных на куски тел Мматмуора и Содосмы. Здесь, подчиняясь велению спасительных табличек, он в первый и последний раз опробовал заклинания древней некромантии, которые выучил в годы расцвета своей мудрости, и произнес заклятие, обрекавшее обезображенные тела колдунов на вечную жизнь в смерти, которую те уготовили народу Синкора. Едва заклятие сорвалось с его бесцветных губ, головы некромантов бешено завращали свирепыми глазами, а туловища и отсеченные члены начали корчиться на императорских ложах в запекшейся крови. После этого, не оборачиваясь, зная, что выполнил все в точности так, как было предписано и предопределено с самого начала, благородный Гестаийон предоставил злосчастных некромантов их судьбе и устало побрел сквозь лабиринт погруженных во мрак подземелий, где ждал Иллейро.

И в безмятежном молчании, ибо в словах они более не нуждались, Иллейро и Гестаийон прошли через раскрытую дверь нижнего подземелья, а Иллейро запер ее за собой ключом из бесскверной бронзы. А затем по спиральной лестнице они направили свои стопы туда, где клокотало угасающее пламя, и воссоединились со своими сородичами и подданными в окончательном и абсолютном небытии.

Что же до Мматмуора и Содосмы, то говорят, будто бы их четвертованные тела по сию пору ползают в затерянном Йетхлиреоме, не находя ни покоя, ни облегчения, и тщетно ищут в черном лабиринте нижних подземелий дверь, запертую Иллейро.

Семена из гробницы

– Да, я нашел это место, – сказал Фалмер. – Место весьма необычное, как его и описывают легенды.

Он быстро сплюнул в костер, словно ему физически неприятно было говорить, и, наполовину отвернувшись от испытующего взгляда Тоуна, угрюмо и мрачно уставился в густую чащобу венесуэльских джунглей.

Тоуна, которого еще мучили слабость и головокружение лихорадки, свалившей его и помешавшей продолжить путешествие, озадачили эти слова. С Фалмером, похоже, за три дня отсутствия произошла необъяснимая перемена – но перемена до того неуловимая и в некоторых своих проявлениях непостижимая, что сути ее не поймешь.

Кое-какие ее проявления, однако, были более чем очевидны. Прежде, даже в минуты крайних тягот или тропических болезней, Фалмер всегда оставался разговорчивым и веселым. Теперь же он помрачнел и замкнулся, словно его занимали некие отвлеченные, но неприятные мысли. Черты его грубовато-добродушного лица ввалились, даже заострились, а глаза сузились в таинственные щелочки. Тоуна тревожили эти перемены, хотя он пытался убедить себя, что виной тому всего лишь его собственные больные фантазии из-за уходящей лихорадки.

– Может, расскажешь, что там? – настойчиво спросил он.

– Да тут и рассказывать-то особо нечего, – как-то ворчливо отозвался Фалмер. – Просто несколько полуразрушенных стен, уже заросших лесом, и обрушившихся колонн, увитых лианами.

– Но ты нашел погребальную яму из индейской легенды, где якобы должно быть золото?

– О да, нашел. Потолок уже рухнул, найти не проблема, вот только сокровищ там не оказалось.

Фалмер отвечал сварливо, и от дальнейших расспросов Тоун решил воздержаться.

– Пожалуй, – небрежно заметил он, – нам не стоило отвлекаться от охоты за орхидеями. Похоже, поиски сокровищ – занятие не для нас. А кстати, каких-нибудь необычных цветов ты в этом походе не видел?

– Да не видел я, черт побери, – огрызнулся Фалмер. Лицо его в свете костра внезапно посерело, а в глазах вспыхнул то ли страх, то ли гнев. – Может, заткнешься, а? Не хочу ни о чем говорить. У меня весь день голова трещит, – похоже, начинается проклятая венесуэльская лихорадка. Лучше двинемся завтра к Ориноко – лично я этим походом уже сыт по горло.

Джеймс Фалмер и Родерик Тоун, профессиональные охотники за орхидеями, вместе с двумя проводниками-индейцами продвигались по малоизвестному притоку в верховьях Ориноко. Местность изобиловала редкими цветами, но, помимо ее растительного богатства, их сюда привлекли ходившие среди местных племен смутные, но настойчивые слухи о том, что где-то на берегах этого притока есть разрушенный город, в нем – погребальная яма, а в ней вместе с мертвецами некоего безымянного народа захоронены несметные сокровища: золото, серебро и драгоценные камни. Все эти слухи передавались с чужих слов, но Фалмер и Тоун решили, что стоило бы проверить. Когда до руин оставался день пути, Тоун заболел, и Фалмер отправился на долбленой лодке с одним индейцем, оставив другого ухаживать за Тоуном. На закате третьего дня он вернулся.

Лежа и глядя на своего товарища, Тоун по размышлении решил, что, вполне вероятно, Фалмер так неразговорчив и угрюм, потому что разочарован неудачными поисками сокровищ. Да к тому же еще и какая-то тропическая зараза, похоже, проникла в его кровь. С другой стороны, Тоун вынужден был в сомнениях признать, что Фалмер не из тех, кто в подобных обстоятельствах оказался бы разочарован или впал в уныние. Тоуну уже выпадал случай убедиться, что чистая жажда наживы его компаньону не свойственна.

Фалмер больше не разговаривал, лишь сидел и смотрел прямо перед собой, словно видя нечто недоступное другим за кругом пламени костра, за освещенными ветвями и лианами, там, где таилась шепчущая тьма. В поведении его чувствовался невнятный страх. Продолжая наблюдать за Фалмером, Тоун заметил, что бесстрастные и загадочные индейцы тоже последовали его примеру, словно в ожидании какой-то неясной перемены. Загадка оказалась для Тоуна чересчур сложной, и вскоре он сдался, провалившись в беспокойную дремоту. То и дело просыпаясь, он видел все то же сосредоточенное лицо Фалмера, с каждым разом все темнее и искаженнее по мере того, как угасал костер и надвигались тени. В конце концов оно обернулось как будто недочеловеческим – его пожрали нечеловеческие тени, искорежили переменчивые страхи фебрильных грез.

Утром Тоуну полегчало – мысли его прояснились, пульс снова успокоился; но в нарастающей тревоге он наблюдал, как усилилось недомогание Фалмера: тот с трудом поднялся, не произнес почти ни слова, а двигался очень заторможенно и закоченело. Похоже, о своем предложении вернуться к Ориноко он забыл, и Тоуну пришлось взвалить все приготовления к отъезду на себя. Состояние Фалмера озадачивало его все больше и больше – тот выказывал признаки какой-то неизвестной болезни. Внешних признаков лихорадки не наблюдалось, все симптомы были невнятны и противоречивы. Но прежде, чем отправиться в путь, Тоун, руководствуясь общими принципами, дал Фалмеру лошадиную дозу хинина.

Когда они погрузили свое имущество в долбленые лодки и столкнули их в медленные воды реки, сквозь верхушки джунглей уже пробивались знойные лучи бледно-шафранного рассвета. Тоун уселся на носу лодки, Фалмер – на корме, а середину занимал большой тюк с корнями орхидей и часть походного снаряжения. Двое индейцев, люди немногословные и невозмутимые, вместе с остальным имуществом погрузились в другую лодку.

Путешествие было монотонным. Река извивалась вялой оливковой змеей среди сплошных и темных стен леса, откуда порой ухмыляющимися физиономиями гоблинов выглядывали орхидеи. Не раздавалось ни звука, кроме плеска весел, неистовой болтовни обезьян и вздорных криков неизвестных птиц огненно-яркой расцветки. Поднявшееся над джунглями солнце изливало потоки ослепительного зноя.

Тоун размеренно греб, то и дело оглядываясь, чтобы обратиться к Фалмеру с каким-нибудь небрежным замечанием или дружеским вопросом. Тот тупо сидел, выпрямившись, морщась от света, глядел в пустоту и даже не пытался взяться за весло. Подозрительно бледный, он не отвечал на озабоченные вопросы Тоуна, лишь время от времени вздрагивал и встряхивал головой – не в рассуждении сказать «нет», а явно машинально и непроизвольно. Вскоре он начал невнятно стонать, словно от боли или в бреду.

Так они плыли несколько часов; жара среди душных стен джунглей давила все сильнее. Стоны больного стали громче и пронзительнее; Тоун оглянулся и увидел, что Фалмер снял тропический шлем, совершенно не обращая внимания на убийственный зной, и отчаянно скребет пальцами макушку. Все его тело сотрясали мучительные судороги – от боли он яростно содрогался, и лодка опасно раскачивалась. Стоны его сменились неумолчным, нечеловеческим визгом.

Тоун быстро принял решение. В стене сумрачного леса появился просвет, и Тоун тотчас же направил лодку к берегу. За ним последовали индейцы – они перешептывались и бросали на больного взгляды, полные тревоги и ужаса, что немало озадачило Тоуна. Он чувствовал, что здесь кроется некая дьявольская тайна, но понятия не имел, что произошло с Фалмером. Все известные ему симптомы самых злокачественных тропических хворей вставали перед ним, подобно стае чудовищных фантазмов, но он никак не мог опознать среди них болезни, что поразила его товарища.

Вытащив Фалмера на полукруглый, окруженный лианами пляж без малейшей помощи индейцев, которые, похоже, не желали приближаться к больному, Тоун ввел ему морфий из аптечки. Судя по всему, это облегчило страдания Фалмера: конвульсии прекратились. Воспользовавшись этим, Тоун осмотрел его макушку.

К своему удивлению, он обнаружил среди густых спутанных волос твердый заостренный бугорок, словно кончик зарождающегося рога под все еще неповрежденной кожей. Тот, казалось, рос и выпрямлялся прямо под пальцами, словно наделенный собственной неспокойной и неукротимой жизнью.

И тут Фалмер открыл глаза, загадочным образом придя в себя, как будто преодолев и действие укола, и свой неведомый недуг. Несколько минут он выглядел совершенно нормальным – после возвращения из руин такого не наблюдалось. Фалмер заговорил, словно желая освободиться от некоего гнетущего бремени. Голос был невнятен и бесцветен, но Тоун, ужасаясь и постигая суть лишь отчасти, все же сумел разобрать это бормотание и сложить его в нечто осмысленное.

– Яма! Яма! – говорил Фалмер. – Там, в яме, в глубокой гробнице, – адское создание!.. Я не вернусь туда даже ради сокровищ дюжины Эльдорадо… Я не говорил тебе про руины, Тоун. Отчего-то мне было тяжело… неодолимо тяжело говорить… Думаю, индеец знал, что с этими руинами что-то не так. Он привел меня туда… но ничего не рассказал и ждал на берегу, пока я искал сокровища… Вокруг высились грандиозные серые стены, древнее, чем сами джунгли, древние, как смерть и время, – я никогда не видел ничего подобного. Вероятно, их возвели жители некоего забытого континента или затерянной планеты. Стены нависали и кренились под безумными, неестественными углами, грозя обрушиться на деревья, что выросли под ними. И еще там были колонны – толстые раздувшиеся колонны нечестивых форм, с омерзительной резьбой, которую не могли полностью скрыть джунгли… Господи! Эта проклятая погребальная яма! Найти ее не составило труда. Думаю, каменная кладка над ней проломилась относительно недавно. Корни большого дерева, точно удавы, проникли между погребенными под столетней плесенью плитами, вывернув одну из них; еще одна плита провалилась в яму. Большая дыра, и в глухом лесном полумраке я с трудом различал ее дно. Внизу виднелось что-то бледное, но я не мог понять, что это… Как ты помнишь, я взял с собой моток веревки. Привязав один конец к корню дерева, я сбросил второй в дыру и спустился, как обезьяна. Добравшись до дна, поначалу я мало что мог разглядеть в полутьме, кроме беловатого мерцания под ногами. Стоило мне сделать шаг, как что-то хрупкое и рыхлое захрустело подо мной. Включив фонарь, я увидел, что все вокруг усыпано костями – повсюду валялись человеческие скелеты. Видимо, очень старые – те, что я трогал, рассыпались в пыль… То был гигантский склеп. Пошарив лучом фонарика, я отыскал ступени, что вели к заваленному входу. Но если с покойниками и хоронили что-то ценное, все разграбили давным-давно. Я порылся среди костей и пыли, чувствуя себя каким-то упырем, но не нашел ничего ценного ни на одном скелете – ни браслета, ни перстня… Лишь когда я уже решил выбираться назад, я увидел настоящий ужас. Скелеты меня не пугали: они лежали мирно, хоть и в некоторой тесноте, а обладатели их, по всему судя, встретили естественную смерть – ну, по нашим представлениям естественную… А затем в углу… прямо возле дыры в крыше… я поднял голову и увидел это в паутинистой тени. Оно висело в десяти футах над моей головой – я лишь чудом не задел его, когда спускался по веревке… Сперва оно напомнило мне белую решетку, но потом я увидел, что решетка эта отчасти состоит из человеческих костей – целого скелета, высокого и крепкого, как будто принадлежавшего воину. Если бы он висел обычным способом – скажем, прикованный железными цепями или просто прибитый к стене, – я бы не испугался. Но ужасно было то, что росло у него из черепа, – побледневшее, пожухшее, напоминавшее невероятные рога, которые заканчивались множеством длинных жилистых отростков, что расползлись по стене до самой крыши. Вероятно, взбираясь наверх, они подняли за собой скелет – или тело… Я пригляделся к странному созданию в свете фонаря и узрел новые ужасы. Видимо, это было некое растение, и прорастало оно из черепа. Некоторые ветви выходили из расколотой макушки, другие – из глазниц, рта и ноздрей, устремляясь вверх. Корни же кощунственного создания уходили вниз, обвивая каждую кость. Они извивающимися петлями свисали с пальцев ног и рук. Хуже всего было то, что отростки, выходившие из кончиков фаланг пальцев ног, укоренились во втором черепе, висевшем ниже, на драных остатках корневой системы. На полу в углу валялась груда упавших костей, но разглядывать ее я не решился… При виде этой отвратительной помеси человека и растения мною овладела слабость, и меня едва не стошнило. Я начал подниматься по веревке в лихорадочной спешке, желая побыстрее выбраться, но мерзость этого растения притягивала меня, и я не смог не остановиться на полпути, чтобы рассмотреть его поближе. Видимо, я наклонился чересчур резко, веревка закачалась, и мое лицо легонько коснулось прокаженно-бледных рогообразных ветвей над черепом… Что-то треснуло – не знаю что – вероятно, некое подобие стручка на одной из ветвей. Голову мою окутало облако жемчужно-серой пыли, очень легкой, тонкой и лишенной запаха. Она осела на моих волосах, забила нос и глаза, едва не задушив и не ослепив меня. Стряхнув ее, как мог, я взобрался по веревке и вылез через дыру…

Тут Фалмер бессвязно забормотал, словно долгое повествование лишило его сил. Таинственный недуг вернулся вновь, и теперь горячечный бред снова перемежался мучительными стонами, но иногда к больному все же возвращались проблески сознания.

– Голова! Голова! – бормотал он. – Кажется, что-то попало в мозг и теперь там растет и распространяется. Говорю тебе, я его чувствую… Я нездоров с тех пор, как вылез из погребальной ямы… У меня в голове что-то странное… видимо, споры древнего дьявольского растения… Споры укоренились… эта дрянь раскалывает мне череп, проникает в мозг… она растет из человеческого черепа, как из цветочного горшка!

У Фалмера снова начались конвульсии, он корчился на руках товарища, вопя от мучительной боли. Потрясенный его страданиями, Тоун с тяжелым сердцем оставил все попытки его удержать и достал шприц. С немалым трудом ему удалось ввести тройную дозу, и Фалмер несколько успокоился, лежа с открытыми остекленевшими глазами и хрипло дыша. Тоун впервые заметил, что глаза у больного готовы выскочить из орбит, отчего не могут закрыться веки, а заострившиеся перекошенные черты сложились в запредельно страшную гримасу безумного ужаса. Казалось, будто что-то выдавливает глаза Фалмера изнутри его головы.

Дрожа от внезапной слабости и страха, Тоун понял, что попал в сети какого-то противоестественного кошмара. Он не мог, не смел поверить в историю Фалмера и в ее последствия. Это слишком чудовищно, слишком фантастично; убеждая себя, что его товарищ все это лишь вообразил, заразившись какой-то неизвестной лихорадкой, Тоун наклонился над ним и обнаружил, что похожая на рог шишка на голове у Фалмера уже прорвала кожу.

Как во сне, Тоун уставился на предмет, который его любопытные пальцы нащупали среди спутанных волос. Это, несомненно, был некий растительный бутон с бледно-зелеными и кроваво-красными, изогнутыми, пока еще сложенными лепестками, которые готовились вот-вот раскрыться. Оно прорастало сквозь центральный шов черепа, и ошалевший от ужаса наблюдатель заподозрил, что тварь укоренилась в кости, вползла, как и боялся Фалмер, в самый мозг.

К горлу Тоуна подкатила тошнота, и он, отводя взгляд, попятился от покачивающейся головы с торчащим из нее отвратительным отростком. Вновь возвращалась лихорадка; Тоун ощущал страшную слабость в ногах и руках, сквозь хининный звон в ушах слышал бормочущие голоса бреда. Перед глазами поплыл пагубный туман, словно все вокруг заволакивали испарения каких-то экваториальных болот.

Тоун упрямо сражался с болезнью и слабостью. Поддаваться нельзя; он должен плыть дальше с Фалмером и индейцами, добраться до ближайшей фактории во многих днях пути по Ориноко, где Фалмеру смогут оказать помощь.

Усилием воли отогнав недомогание, Тоун почувствовал, как проясняется взгляд и возвращаются силы. Оглядевшись в поисках проводников, он, к своему несказанному удивлению, обнаружил, что те исчезли. Еще присмотревшись, он заметил, что и долбленая лодка индейцев тоже пропала. Стало ясно, что их с Фалмером попросту бросили. Возможно, индейцы поняли, что случилось с больным человеком, и испугались. Их тревожные косые взгляды, их потайные перешептывания, их откровенное нежелание приближаться к Фалмеру подтверждали эту версию. Так или иначе, они ушли, забрав с собой изрядную часть лагерного снаряжения и провизии.

С трудом подавляя страх и отвращение, Тоун снова повернулся к лежащему навзничь бесчувственному телу Фалмера. Надо что-то делать; надо двигаться дальше, пока Фалмер жив. У них осталась лодка; и, даже если Тоун так разболеется, что не сможет грести, их все равно понесет вниз по течению.

Тоун решительно достал складной нож и, наклонившись над пострадавшим, со всеми возможными предосторожностями отсек выступающий бутон, стараясь резать как можно ближе к скальпу. Неестественно тугой, словно резина, предмет источал жидкость, напоминающую водянистую кровь, и Тоун содрогнулся, увидев на срезе волокна, похожие на нервы, и хрящевидную сердцевину. Поспешно отшвырнув омерзительный ком на прибрежный песок, он поднял Фалмера на руки и, пошатываясь, направился к оставшейся лодке. Несколько раз он валился с ног, роняя больного и в полуобмороке падая на бесчувственное тело. Он то нес, то тащил по земле свою ношу, но все же сумел кое-как добраться до лодки. Из последних сил ему удалось усадить Фалмера на корме, прислонив к куче сваленного там снаряжения.

Горячка обострялась с каждой минутой. В глазах мутилось, в мозгу плыло, ноги подкашивались, точно камыш, но Тоун вернулся за аптечкой. Прошло немало времени, прежде чем он в мучительном напряжении сил, в полубреду смог оттолкнуть лодку от берега и забраться в нее из воды. Он греб машинально, не чувствуя рук, не соображая, что делает, но в конце концов лихорадка полностью овладела им, и он даже не заметил, как весло выскользнуло из ослабевших пальцев…

После этого он как будто дрейфовал сквозь преисподнюю странных грез, залитую нестерпимым светом палящего солнца. Так оно длилось столетиями, а затем он погрузился в кишащую призраками тьму и в сон, полный невыразимых голосов и лиц, и все они в конце концов обернулись голосом и лицом Фалмера, который снова и снова излагал свою кошмарную историю, и Тоун слышал ее даже в бездонной пропасти своих грез.

Он очнулся под желтыми лучами рассветного солнца; в голове относительно прояснилось. Несмотря на слабость, первая его мысль была о Фалмере. Неуклюже повернувшись, едва не свалившись при этом за борт, Тоун уселся лицом к своему компаньону.

Фалмер все так же полулежал, прислонившись к груде одеял и прочего имущества, обхватив руками подтянутые к груди колени, точно в приступе столбняка. Лицо его застыло жуткой маской мертвеца, а вся поза напоминала трупное окоченение. Но вовсе не это заставило Тоуна задохнуться от ужаса – ужаса, который рождал в душе надежду, что Фалмер и впрямь мертв.

По всей видимости, Тоун провалялся в бреду беспамятства полдня и всю ночь, а между тем чудовищный бутон, которому, похоже, подрезка пошла лишь на пользу, вновь со сверхъестественной скоростью пророс из головы Фалмера. Достигнув дюймов шести или семи, отвратительный, толстый бледно-зеленый стебель теперь ветвился, подобно оленьим рогам.

Но еще страшнее – хотя, казалось бы, куда страшнее – было то, что такие же стебли проросли из глазниц: выдавив наружу глазные яблоки, ростки теперь взбирались по лбу. И они тоже начинали разветвляться. Окрашенные в бледно-розовый цвет кончики рогов подрагивали, ритмично покачиваясь в теплом, безветренном воздухе… Изо рта высовывался еще один стебель, загибаясь вверх, подобно длинному белесому языку. Он пока еще не начал ветвиться.

Тоун зажмурился, пытаясь избавиться от жуткого видения. Даже за закрытыми веками он по-прежнему видел в ослепительно-желтом свете трупные черты и подрагивающие на фоне рассвета извивающиеся ползучие стебли, этих мертвенно-зеленых гидр. Они словно тянулись к нему, раскачивались, росли, удлинялись. Тоун снова открыл глаза, и, к его ужасу, ему почудилось, будто рога за эти мгновения действительно заметно подросли.

После этого Тоун сидел, наблюдая за ними, словно жертва пагубного гипноза, и в сердце его сгущался ужас. Иллюзия, будто растение увеличивается и движется все свободнее, – если только это было иллюзией – усиливалась. Фалмер, однако, не шевелился, а его лицо, обтянутое пергаментной кожей, как будто съеживалось и вваливалось, словно прожорливые, кровожадные корни растения высасывали его кровь и пожирали плоть, стараясь утолить свой ненасытный чудовищный голод.

Содрогнувшись, Тоун с трудом отвел взгляд и уставился на берег реки. Русло стало шире, течение замедлилось. Он попытался понять, где находится, тщетно стараясь отыскать знакомый ориентир в тускло-зеленой стене джунглей. Все было незнакомо; он чувствовал, что безнадежно заблудился, что все вокруг чужое. Казалось, будто он дрейфует по неведомым волнам безумия и кошмара в обществе того, что страшнее даже распада.

Мысли в голове беспорядочно сменяли друг друга, но раз за разом, описывая круг, возвращались к дьявольскому цветку, пожиравшему Фалмера. В припадке научного любопытства он прикинул, к какому роду может принадлежать это создание. Это не гриб, не насекомоядное; во всех своих путешествиях он не встречал ничего подобного и никогда не слышал о таком. Должно быть, как и предположил Фалмер, оно происходило из какого-то чужого мира: Земля никогда не смогла бы породить такое.

С облегчением Тоун пришел к выводу, что Фалмер уже мертв и судьба смилостивилась над ним, – корни растения наверняка уже разрушили мозг. Но едва он об этом подумал, как послышался низкий горловой стон; Тоун взглянул на Фалмера и, ужасно перепугавшись, увидел, что конечности и тело его спутника слегка подергиваются. Судороги становились все сильнее, обретая своеобразный ритм, хотя вовсе не походили на мучительные и жестокие конвульсии предыдущего дня. Было ясно, что это рефлекторное, как у гальванизируемого трупа; и Тоун заметил, что движения происходят в унисон с томным и тошнотворным покачиванием ростков. Омерзительный этот ритм коварно завораживал и усыплял; в какой-то момент Тоун поймал себя на том, что отбивает его ногой.

Он попытался взять себя в руки, отчаянно цепляясь за остатки здравого рассудка. Неотвратимо возвращалась болезнь; к тошноте и лихорадке добавилась непреодолимая гадливость хуже отторжения смерти… Но прежде, чем окончательно сдаться, он достал из кобуры заряженный револьвер и шесть раз выстрелил в содрогающееся тело Фалмера. Он знал, что ни разу не промахнулся, но, даже когда последняя пуля достигла цели, Фалмер продолжал стонать и вздрагивать в одном ритме со зловещим покачиванием растения, и Тоун, проваливаясь в бред, все еще слышал эти нескончаемые, непроизвольные стенания.

Дальше наступило безвременье – он плыл по миру бурлящей ирреальности и безбрежного забвения. Очнувшись, Тоун никак не мог сообразить, сколько прошло часов или недель. Но сразу же понял, что лодка больше не движется, и, с трудом приподнявшись, увидел, что она застряла на илистом мелководье, уткнувшись носом в берег маленького лесистого острова посреди реки. Гнилостный запах тины витал над застойной водой, слышалось пронзительное жужжание насекомых.

Видимо, полдень вот-вот предстоял или недавно миновал, поскольку солнце стояло высоко в безмолвных небесах. С деревьев свисали развернутые кольца змееподобных лиан, и эпифитные орхидеи, крапчатые, будто змеи, гротескно склонялись к Тоуну с поникших ветвей. Мимо пролетали огромные бабочки с роскошными пятнистыми узорами на крыльях.

Тоун сел, чувствуя, как кружится голова, и вновь взглянул на сопровождавший его ужас. Создание разрослось невероятно, неописуемо: гигантские стебли с тройными ветвистыми рогами, венчавшие голову Фалмера, выпустили массу клейких усиков, что беспорядочно метались в воздухе, словно отыскивая опору – или новый корм. На самом верхнем из рогов раскрылся чудовищный цветок – мясистый диск величиной с человеческое лицо, бледный, как проказа.

Лицо Фалмера совсем ссохлось, и под натянутой кожей проступили очертания костей. Это лицо напоминало мертвый череп в маске из человеческой кожи, а тело под одеждой как будто осело и лишь немногим отличалось от скелета. Он больше не двигался – только ритмично подрагивал в такт стеблям. Свирепое растение высосало его досуха, сожрав все внутренние органы и плоть.

У Тоуна возник безумный порыв броситься на растение и вцепиться в него, но его охватил странный паралич. Растение было словно разумное существо, – казалось, оно наблюдает за Тоуном, подчиняет его своей нечистой, но могущественной воле. Прямо у него на глазах огромный цветок начал обретать смутное, противоестественное сходство с человеческим лицом. Отчасти оно напоминало Фалмера, однако было искажено, перекручено, и к его чертам примешивалось что-то совершенно дьявольское. Тоун не мог пошевелиться – и не мог отвести взгляда от этого богомерзкого уродства.

Каким-то чудом лихорадка оставила его и больше не возвращалась. На смену ей явился бесконечный леденящий ужас и безумие, и, охваченный ими, он сидел пред ликом гипнотического растения. Оно высилось из высосанной, высохшей мертвой оболочки, когда-то бывшей Фалмером, и толстые сытые стебли и ветви мягко покачивались, и огромный цветок плотоядно пялился на Тоуна своей нечестивой пародией на лицо. Тоуну казалось, будто он слышит негромкую, дьявольски сладостную мелодию, но не понимал, исходит она от растения или же это галлюцинация его переутомленных чувств.

Вяло текли часы, изнурительное солнце изливало на него свои лучи, как расплавленный свинец из титанического пыточного сосуда. От слабости и насыщенной зловонными миазмами жары кружилась голова, но Тоун не мог двинуться с места. Чудовищное растение все так же покачивалось, – похоже, оно достигло своих пределов роста. Но спустя очень много времени взгляд Тоуна упал на усохшие руки Фалмера, все еще судорожно сжимавшие подтянутые к груди колени. Из кончиков пальцев проросли крошечные белые корешки – они медленно извивались в воздухе, как будто нащупывая новый источник пищи. Затем такие же ростки появились из шеи и подбородка, и одежда на всем теле зашевелилась, словно под ней ползали невидимые ящерицы.

Тем временем таинственная мелодия становилась все громче и сладостнее, все призывнее и повелительнее, и гигантское растение закачалось в неописуемо обольстительном ритме. Это было похоже на соблазн сладострастных сирен, смертоносную истому танцующих кобр. Тоуна тянуло к растению неудержимо; зов растения подчинял его одурманенное тело и разум. Казалось, самые пальцы Фалмера, извиваясь змеями, манят его к себе. И вот уже Тоун стоял на дне лодки на четвереньках.

Он пополз вперед, перебравшись через ненужный теперь тюк с орхидеями, дюйм за дюймом, фут за футом, во власти зловещего ужаса и равно зловещего очарования, пока голова его не оказалась напротив иссохших рук Фалмера, из которых свисали ищущие поживу корни.

Беспомощный, будто силой заклятия лишенный воли, он почувствовал, как корешки, подобно ловким пальцам, ползут по его волосам, лицу и шее, острыми иглами вонзаясь в кожу. Он не мог пошевелиться, не мог даже закрыть глаза. Застывшим взором он еще успел увидеть мелькнувшую в воздухе золотисто-алую бабочку, и тут корни пронзили его зрачки.

Глубже и глубже вонзались ненасытные корни, и все новые отростки колдовской сетью окутывали его… Некоторое время казалось, будто связанные вместе живой и мертвый корчатся в единых конвульсиях. Наконец Тоун повис неподвижно в растущей смертоносной паутине; а колоссальное распухшее растение продолжало жить, и в душном, неподвижном вечернем воздухе в верхних его ветвях уже раскрывался второй цветок.

Второе погребение

– Что ж, – сказал Гай Магбейн, – я вижу, ты еще жив.

Складывая эти слова, губы его приняли тонкий двусмысленный изгиб, который в тени занавесей мог оказаться равно улыбкой и ухмылкой. Гай шагнул вперед, глядя на больного несколько искоса, и протянул стакан с лекарством цвета граната.

Сэр Утер Магбейн сидел, опершись на груду подушек, и лицо его походило на череп с соломенными волосами и голубыми глазами. Он ничего не ответил, а стакан принял после некоторых колебаний. Со дна его светлых глаз поднимался темный бесформенный ужас – словно некий утонувший объект медленно всплывал на поверхность осенней запруды. Наконец сэр Утер взял стакан и осушил его судорожным залпом, точно ему было трудно глотать.

– На этот раз я очень болен, Гай, – сказал он голосом, который из-за некоего внутреннего напряжения либо физического стеснения звучал утробно и бесцветно. – Но больше всего я боюсь, что я, возможно, болен недостаточно… что все может повториться. Господи! Я не могу думать ни о чем больше и все время представляю себе черную удушающую агонию, ее слепой, невыносимый, душный ужас. Обещай мне – обещай снова, Гай, что ты отложишь мои похороны по меньшей мере на две недели, на месяц; и поклянись, когда меня все же зароют, прежде убедиться, что и кнопка, и электропроводка в моем гробу в полном порядке. Милостивый Боже!.. Что, если я проснусь в могиле… и обнаружу, что сигнализация не работает?!

– Не волнуйся, я обо всем позабочусь.

Это было сказано успокаивающим, слегка пренебрежительным тоном, и стороннему слушателю мог почудиться в этих словах зловещий смысл. Гай Магбейн направился к двери и не увидел, как плававший в глазах брата страх на миг стал осязаемым, узнаваемым. Гай небрежно бросил через плечо, не оглядываясь:

– Ты стал просто-таки одержим этими мыслями. Что случилось однажды, не обязано повториться. В следующий раз ты умрешь и, по всей вероятности, останешься мертв. На этот счет больше не будет никаких ошибок.

С этим двусмысленным и сомнительным заверением он вышел и закрыл за собой дверь.

Сэр Утер Магбейн откинулся на подушки и принялся разглядывать темные дубовые панели на стенах. Ему показалось – как казалось с самого начала болезни, – что комната тесна и узка, что стены норовят надвинуться на него, а потолок – придавить сверху, как стенки и крышка гроба. Ему никак не удавалось вдохнуть полной грудью. Он мог лишь лежать в постели наедине с жутким страхом, кошмарными воспоминаниями и еще более кошмарными предчувствиями. Визиты Гая, младшего брата, уже довольно давно только усугубляли это чувство могильной тесноты… потому что Гая сэр Утер теперь тоже боялся.

Он всегда боялся смерти, даже в детстве, когда ее призрак обычно далек и туманен, а то и вообще неразличим. Все началось с ранней кончины его матери: на него опустилось черное горе, и с тех пор эта тень стервятником нависала над ним, омрачая то, что для других оставалось незапятнанным. Его воображение, болезненно острое, подозревало дурное в самой жизни, везде угадывало скрытый внутри скелет, увитый цветами труп. Поцелуи юной любви отдавали смертью. Сам сок вещей был тронут тлением.

По мере взросления он, содрогаясь душой, питал свои замогильные фантазии всем макабром, который мог найти в литературе и искусстве. Как провидец, что вглядывается в черный кристалл, он в мучительных подробностях предвидел физические и душевные муки распада, представлял себе ход разложения и медленную работу точащего червя так ясно, словно уже погружался в тошнотворную бездну могилы. Но он не воображал и не страшился самого невыносимого ужаса – ужаса преждевременного погребения, – пока не испытал его лично.

Все случилось внезапно, сразу после того, как он унаследовал поместье и помолвился с Элис Маргрив, в чьей любви начал потихоньку забывать страхи своего детства. Преследовавший его призрак как будто отступил, дабы собраться с силами и нанести еще более гибельный удар.

Сейчас он лежал, а эти воспоминания, казалось, останавливали его сердце, не давали дышать, как это случалось всякий раз. Вновь и вновь с галлюцинаторной четкостью он вспоминал первый медленный приступ загадочного недуга. Вспоминал начало своего обморока, бессветную бездну, в которую он все погружался, вечно, постепенно, будто сквозь нескончаемую пустоту. Где-то в этой бездне его настигло забытье – черное мгновение, продлившееся часы, а может, и годы, – от которого он очнулся в темноте, попытался сесть и расшиб лицо о какое-то очень твердое препятствие, расположенное всего в нескольких дюймах над ним. Он заметался вслепую, в безумной, бессмысленной панике, забил руками и ногами во все стороны и везде натыкался на твердую неподатливую поверхность, из-за своей непонятной близости внушившую ему больший ужас, чем внушили бы даже стены темницы.

Был краткий период кошмарного смятения – а потом он понял, что произошло. Из-за некой ужасной ошибки его, еще живого, положили в гроб, и этот гроб стоит в древнем родовом склепе под полом часовни. Тут он закричал, и его крики вместе с глухим сдавленным эхом, словно от подземного взрыва, обрушивались на него в тесном пространстве. Он сразу же начал задыхаться в спертом воздухе, напитанном похоронными запахами дерева и ткани.

Его накрыл истерический припадок; он совершенно потерял рассудок и бился о крышку в бесконечной, бесцельной, судорожной борьбе. Он не услышал шагов, спешивших ему на помощь, и стук зубил и молотков по крышке гроба потонул в его собственных криках и воплях. Даже когда крышку сняли, он, успевший полностью обезуметь от ужаса, сопротивлялся спасителям, точно они были частью удушающего кошмара.

Он так никогда и не поверил, что все пережитое заняло не больше нескольких минут, что он проснулся сразу после того, как гроб принесли в склеп, что над ним еще даже не опустили каменную плиту и носильщики еще не ушли – именно они в ужасе услышали глухие крики и удары. Ему казалось, что он бился в гробу нескончаемо долго.

Этот шок расшатал его нервы; теперь его не отпускала дрожь, и тайный ужас, страх могилы, таился в самых невинных, неомраченных вещах. С тех пор прошло три года, но он так и не сумел совладать с отталкивающей одержимостью, выкарабкаться из непроглядно черной ямы своего недуга. К старому страху смерти прибавился новый: что болезнь, возвращение которой было вероятно, опять примет обманчивый облик смерти и он снова проснется в могиле. С непрестанным предчувствием ипохондрика он наблюдал первые проявления начальных симптомов недуга и понимал, что с самого начала неотвратимо обречен.

Этот страх отравлял все – он даже разлучил сэра Утера с Элис Маргрив. Формального расторжения помолвки не было, они просто молча расстались – занятый самим собой, терзающий сам себя невротик и девушка, чья любовь вскоре неизбежно превратилась в изумленную, смешанную с ужасом жалость.

После этого он еще полнее отдался своей мании. Он прочел все, что смог найти, по теме преждевременного погребения; он собирал газетные вырезки об известных случаях – о людях, которых успели спасти, и о тех, чье воскрешение было замечено слишком поздно – а порой о нем догадывались только по изменению или искажению позы, обнаруженному много лет спустя при переносе тела на новое место захоронения. Понуждаемый своей лихорадочной одержимостью, он без удержу погружался в эту тему во всех ее отталкивающих подробностях. И всякий раз видел в чужих судьбах свою, и чужие страдания благодаря какому-то косвенному переносу становились его собственными.

Будучи намертво убежден, что невыносимый ужас вернется, сэр Утер детально разработал меры предосторожности, оборудовав гроб, в котором его должны будут похоронить, электрическим устройством, чтобы можно было позвать на помощь. Малейшее нажатие кнопки, расположенной под правой рукой, включит тревожный звонок наверху, в фамильной часовне, а также второй звонок в доме неподалеку.

Однако даже это почти не уняло его страхи. Его преследовала мысль, что кнопка не сработает, или что звонок никто не услышит, или что спасители придут слишком поздно, когда он уже испытает мучения удушья.

Эти дурные предчувствия, день ото дня все мрачнее и неотвязнее, сопутствовали первым стадиям его второй болезни. Затем мало-помалу, микроскопическими шажками, он начал сомневаться в брате, подозревать, что Гай, следующий за ним в очереди наследования, возможно, желает его кончины и заинтересован в ее приближении. Гай всегда считался хладнокровным циником, относился к одержимости брата с плохо скрытым презрением и почти без сочувствия – больное воображение легко могло увидеть в этом черные замыслы. Постепенно, слабея, инвалид начал бояться, что брат будет умышленно торопить похороны – возможно, даже отключит тревожное устройство, которое было доверено его попечению.

Теперь, после ухода Гая, убежденность в его предательстве расцвела пышным цветом в душе сэра Утера Магбейна, будто черный тлетворный цветок. Охваченный сокрушительной ледяной паникой, он решил, что при первой возможности поговорит с кем-нибудь еще и тайно поручит кому-то, кроме Гая, ответственность за исправную работу сигнализации.

Часы шли за часами скрытной вереницей, а он лежал наедине со своими ядовитыми могильными мыслями. День клонился к вечеру, и предзакатное солнце должно было проникать в комнату сквозь стекла витража, но обрамленное тисом небо за окном затянули тучи, и от света остался лишь сырой отблеск. Сумерки уже плели в комнате серую паутину, и Магбейн вспомнил, что почти настало время вечернего визита врача.

Дерзнуть ли довериться врачу? Сэр Утер не так уж хорошо его знал. Семейный доктор некоторое время назад умер, а этого нового привел Гай. Сэру Утеру не особенно нравилась его манера, одновременно оживленная и желчная. Возможно, этот врач в сговоре с Гаем; возможно, он помог тому найти удобный способ избавиться от старшего брата, сделав его кончину неизбежной. Нет, с доктором говорить нельзя.

Но кто мог ему помочь? Его друзья всегда были немногочисленны, да и они покинули его. Поместье находилось в безлюдных краях – все способствовало предчувствуемому предательству. О господи! Его душат, его хоронят заживо…

Кто-то тихо открыл дверь и подошел к нему. В безысходности и беспомощности своей несчастный даже не попытался повернуться. Вошедший приблизился, и стало видно, что это Холтон, престарелый дворецкий, служивший трем поколениям Магбейнов. Может, довериться Холтону? В таком случае надо поговорить с ним прямо сейчас.

Сэр Утер Магбейн подобрал слова, с которыми обратится к дворецкому, и пришел в ужас, когда язык и губы отказались повиноваться. Вплоть до этого момента он не замечал ничего подозрительного: его ум и чувства были необычайно обострены. Но теперь оказалось, что органы артикуляции охватил ледяной паралич.

Он попытался поднять бледную скрюченную руку и подозвать Холтона, но рука осталась недвижно лежать на покрывале, несмотря на мучительные, титанические усилия воли, которые он предпринимал. В полном сознании, но неспособный ни шевельнуть пальцем, ни опустить веки, он мог только лежать, глядя, как в слезящихся глазах старого дворецкого зарождается тревога.

Холтон подошел ближе и протянул трясущуюся руку. Магбейн видел, как рука тянется к нему, нависает над его телом, опускается к сердцу, исчезая из поля зрения. Она его не коснулась, – по крайней мере, он не ощутил прикосновения. Комната быстро погружалась во мрак – странно, что стемнело так быстро, – а на рассудок коварным туманом наползало забытье.

Со знакомым ужасом, с ощущением, что все невыносимым образом повторяется и он делает то, что уже делал раньше, до смерти напуганный, он чувствовал, что падает в непроглядно-черную бездну. Лицо Холтона уменьшалось, становясь далекой звездой, с ужасной быстротой уносясь вдаль над безмерными пропастями, на дне которых Магбейна ждала безымянная, неотвратимая судьба, – судьба, которой он едва не достался в предыдущий раз, встреча с которой была предопределена с начала времен. Он падал, бесконечно падал вниз, звезда исчезла, не стало нигде никакого света, и его сознание полностью померкло.

Возвращаясь, сознание Магбейна приняло форму причудливого сна. В этом сне он помнил, как падал в бездну, и решил, что падение после смутного перерыва продолжилось по чьей-то злой воле. Огромные демонические ладони, казалось ему, подхватили его во мраке, уходящем в надир, подняли, пронесли по неисчислимым маршам подмирных лестниц, по коридорам, что ведут в чертоги ниже самого ада.

Везде была ночь – он не видел очертаний тех, кто нес его, поддерживая за ноги и за голову, но слышал их неумолимые, неустанные шаги, отдававшиеся гулким похоронным эхом в черных подземельях, и чувствовал, как возвышаются над ним их фигуры, сдавливая его с боков и сверху неким неосязаемым манером, какой возможен только во сне.

Где-то в этой адской ночи они положили его, оставили, а сами ушли прочь. Во сне он слышал их удаляющиеся шаги, что отдавались свинцовым эхом, нескончаемым и зловещим, по лестницам и коридорам, которыми они шли сюда со своей ношей. Наконец где-то на верхних ярусах пропасти раздался долгий лязг закрывающихся дверей, – лязг, отягощенный невыразимым отчаянием, подобно падению титанов. После того как угасли последние отзвуки, отчаяние осталось, бездвижное и беззвучное, и воцарилось безраздельно, безгранично во всех закоулках этой могильной преисподней.

Торжествовала тишина – промозглая, удушающая, вековечная тишина, словно вся вселенная умерла и сошла в некую подмирную могилу. Магбейн не мог ни шевельнуться, ни вздохнуть, однако ощущал без помощи физических чувств, что окружен бесконечным множеством мертвых тел, лежавших там без надежды на воскрешение, как и он сам.

Затем в его сон без различимого перехода впластался другой сон. Магбейн забыл ужас и безысходность своего падения, как новорожденный ребенок может забыть ранее случившуюся смерть. Ему казалось, что он стоит под лучами мягкого солнца среди радостных пестрых цветов. Апрельская трава под его ногами была высока и упруга, весенние небеса – в точности как в раю, и в этом Эдеме он был не один – его бывшая невеста Элис Маргрив улыбалась ему среди цветов.

Он шагнул к ней, исполнившись несказанного счастья, – и в траве у его ног разверзлась и стала с ужасной быстротой шириться черная яма в форме могилы. Бессильный перед своим фатумом, он низвергся в яму, падая, падая нескончаемо, и тьма сомкнулась над ним, со всех сторон набросившись на тусклую светящуюся точку – все, что осталось от апрельских небес. Свет погас, и Магбейн снова очутился среди мертвецов в склепе, что лежит ниже преисподней.

Медленно, чуть заметными неверными шажками в его сон начала проникать реальность. Поначалу не было никакого представления о времени, лишь угольно-черная неподвижность, в которой тонули и эоны, и минуты. Затем – неизвестно через какой канал восприятия – к Магбейну вернулось осознание длительности. Оно обострялось, и ему стал слышаться отдаленный глухой стук с длинными мерными паузами. В затемненном уме проснулись и зловеще зашевелились мучительное сомнение и растерянность, сопряженные с неким ужасом, который он не мог опознать.

Теперь он ощутил телесный дискомфорт. Промозглый холод, начинавшийся как будто прямо в мозгу, пополз вниз по членам, достиг конечностей, вызвав в них покалывание. Еще сэр Утер почувствовал, что нестерпимо стиснут и лежит, неестественно вытянувшись. С нарастающим страхом, которому пока не находил названия, он слушал, как далекий глухой стук приближается, пока источник его не оказался внутри его тела, а стук не обернулся уже не просто звуком, но осязаемым биением сердца. Восприятие прояснилось, и сэр Утер мгновенно, подобно удару черной молнии, осознал то, чего и боялся.

Кошмарное понимание пронизало его смертельным ужасом и сковало ледяным холодом. Все его члены точно свело столбнячной судорогой, горло и сердце будто стиснули железные обручи, не давая дышать, раздавливая, как некий инкуб во плоти. Сэр Утер не осмеливался, не мог шевельнуться, чтобы подтвердить свой страх.

Потеряв все мужество перед лицом жестокого рока, он изо всех сил пытался хоть немного собраться с духом. Нельзя поддаваться ужасу, иначе сойдешь с ума. Возможно, это все-таки сон; возможно, он лежит в своей кровати, в темноте, и, если протянет руку, она не упрется в тошнотворно близкую крышку гроба, а ощутит пустоту.

В головокружительной нерешительности он силился набраться храбрости для проверки. Уже проснувшееся обоняние, скорее, подтверждало его страх: воздух был спертый, гнетуще пахло деревом и тканью… как в прошлый раз. Нечистый запах усиливался с каждой минутой.

Сначала ему показалось, что он не может шевельнуть рукой, что странный паралич его болезни еще не прошел. С тяжелым усилием, как бывает в кошмарах, он медленно, тягостно поднял руку, словно проталкивая ее сквозь какое-то вязкое вещество. Когда наконец через несколько дюймов она наткнулась, как он и страшился, на холодную ровную поверхность, железные тиски отчаяния сдавили его сильнее, но он не удивился. Надежде неоткуда было взяться: все повторялось ровно так, как было предопределено. Все, что он делал с рождения, – каждый шаг – каждый вздох – каждое усилие – вело только сюда.

Безумные мысли, будто кишащие в трупе черви, кружились в мозгу. Старые воспоминания и теперешние страхи странным образом смешались, пропитавшись могильной чернотой. В этой сумятице разрозненных мыслей он вспомнил о кнопке, которую установил в гробу. В тот же миг, подобно галлюцинации, из тьмы всплыло лицо брата – ожесточенное, ироничное, тронутое тонкой двусмысленной усмешкой, – и на сэра Утера с тошнотворной уверенностью обрушился новейший из его страхов. Он внезапно увидел это лицо, наблюдающее за тем, как его, сэра Утера Магбейна, с противозаконного согласия доктора, судя по всему, спешно отправили в могилу, минуя руки бальзамировщика. Опасаясь, что он в любой момент может ожить, не стали рисковать – и обрекли его на ужасный конец.

Насмешливое лицо, жестокое видение вроде бы исчезло, и среди беспорядочных, исступленных мыслей взошла неразумная надежда. Может быть, он несправедливо усомнился в Гае. Может быть, электрическое устройство все же сработает и легкое нажатие призовет на помощь руки, готовые освободить погребенного из могильного плена. Всю убийственную цепь своих жутких умозаключений он забыл.

Спешно, повинуясь машинальному импульсу, он стал нашаривать кнопку. Сначала он ее не нашел, и на миг его охватил тошнотворный ступор. Затем наконец пальцы коснулись кнопки, и он принялся жать на нее – снова и снова, яростно вслушиваясь, не зазвучит ли в ответ звонок наверху, в часовне. Конечно же, он услышит звонок даже сквозь преграды из дерева и камня; и он мучительно старался поверить, что услышал его, что слышит даже торопливые шаги где-то над собой. По прошествии того, что показалось часами, проваливаясь в отвратительную бездну отчаяния, он осознал, что ничего не было – ничего, кроме сдавленного стука его собственного плененного сердца.

На некоторое время он поддался безумию, как в прошлый раз, – в забытьи бился о стенки гроба, слепо колотился о неумолимую крышку. Он кричал и кричал, и тесное пространство, казалось, топило его в громких, хриплых, демонически глубоких, низких звуках, в которых он не признавал собственного или вообще человеческого голоса. Изнеможение и теплый соленый вкус во рту – вкус крови, сочащейся из ран на разбитом лице, – вернул его в конце концов к относительному спокойствию.

Теперь он почувствовал, что дышит с большим трудом – что его бешеное барахтанье и крики лишь истощили скудный запас воздуха в гробу. В момент неестественного хладнокровия он вспомнил, что читал где-то о способе поверхностного дыхания, с помощью которого человек может выжить в течение длительного периода ингумации. Следует заставить себя дышать неглубоко и сосредоточить все силы на продлении жизни. Возможно, если он сумеет продержаться, помощь все-таки придет. Возможно, звонок прозвенел, а он не услышал. Его уже спешат спасать, и он не должен погибнуть, прежде чем поднимут плиту и вскроют гроб.

Он хотел жить, как никогда раньше, он с нестерпимой жадностью мечтал еще раз вдохнуть свежий воздух, познать невообразимую благодать свободных движений и дыхания. Господи! Если бы только кто-то пришел, если бы он услышал шаги, глухой скрежет плиты, молотки и зубила, которые впустят блаженный свет, чистый воздух. Неужели это все, что ему осталось, – немой ужас погребения заживо, слепая, сведенная судорогой агония медленного удушья?

Он старался дышать тихо, не тратя усилий, но горло и грудь сжимало, будто неумолимо закручивался некий жестокий пыточный инструмент. Ни облегчения, ни выхода – ничего, кроме нескончаемого, неослабного гнета, удушающей хватки чудовищной гарроты, сдавливающей легкие, сердце, гортань и самый его мозг.

Мучения усиливались: его завалило грудой надгробий, которые он должен был поднять, чтобы вздохнуть свободно. Он боролся с этим похоронным бременем. В то же время ему слышался затрудненный звук какого-то циклопического мотора, что силился пробить подземный ход под толщей земли и камня. Он не понимал, что это он сам задыхается в агонии. Мотор спотыкался и оглушительно хрипел, вибрируя и колебля почву; медленно и тяжело опускались над ним основания погибших миров, погружая его в окончательное безмолвие.

Последние конвульсии удушья воплотились в чудовищный бред – в фантасмагорию, которая длилась как будто веками, и одно безжалостное видение нечувствительно переходило в другое.

Сэр Утер думал, что лежит связанный в некоем инквизиторском подземелье, чьи своды, пол и стены смыкаются вокруг него с ужасающей скоростью и сокрушают его стальными объятиями.

В какой-то момент, при свете, который не был светом, он на свинцовых ногах убегал от бесформенной, безымянной махины выше звезд, тяжелее земного шара, что накатывалась на него в черной железной тишине, перемалывая под собой в могильный прах самого дальнего лимба.

Он карабкался по бесконечной лестнице с ношей в виде огромного трупа, но ступени обваливались под ним на каждом шагу, и он наконец падал, придавленный трупом, который раздувался до космических масштабов.

Безглазые великаны распростерли его навзничь на гранитной плоскости и стали у него на груди возводить – один колоссальный блок за другим, в течение изнурительных эонов, – черную Вавилонскую башню бессолнечного мира.

Анаконда черного текучего металла, больше, чем мифический Пифон, обвившись вокруг него в яме, куда он упал, сдавливала его тело своими невообразимыми кольцами. Сизо-серая вспышка озарила огромную нависшую над ним пасть, и та высосала его последний вздох, выдавленный из легких.

С непостижимой быстротой голова анаконды стала головой его брата Гая. Дразня сэра Утера широкой ухмылкой, она раздувалась и росла, теряя человеческий облик и пропорции, обернулась слепой темной массой, которая обрушилась на него взвихренным мраком, утаскивая вниз, в мир за пределами мира.

Где-то на этом пути на него сошла неощутимая уже благодать небытия.

Уббо-Сатла

Ибо Уббо-Сатла – это исток и финал. Еще до того, как со звезд явились Зотаккуа, или Йок-Зотот, или Ктулхут, в дымящихся болотах недавно созданной Земли жил Уббо-Сатла: аморфная масса, не имеющая ни головы, ни конечностей, порождающая серых, бесформенных саламандр – эти первичные, мерзкие прообразы жизни на Земле… Говорится, будто вся земная жизнь в итоге итогов вернется через великие круги времени к Уббо-Сатле.

«Книга Эйбона»

Пол Трегардис отыскал молочно-белый кристалл в груде всяких диковинок из дальних земель и эпох. Он вошел в лавку антиквара, повинуясь случайной прихоти, не ставя иной цели, кроме как праздно полюбоваться на разные разности и подержать в руках экзотический сувенир-другой. Рассеянно оглядываясь по сторонам, он вдруг приметил тусклое мерцание на одном из столиков – и извлек на свет странный сферический камень, что прятался в тени между уродливым ацтекским божком, окаменевшим яйцом динорниса и обсценным фетишем из черного дерева с реки Нигер.

Размером с небольшой апельсин, камень был чуть приплюснут с концов, точно планета на полюсах. Трегардиса вещица озадачила: этот дымчатый, переливчатый кристалл не походил на все прочие – в туманных глубинах то разгоралось, то затухало сияние, как если бы его то подсвечивали, то затеняли изнутри. Поднеся камень к заиндевелому окну, Трегардис некоторое время рассматривал находку, не в силах разгадать секрет этой характерной размеренной пульсации. Вскоре к изумлению его добавилось нарастающее ощущение смутной, необъяснимой привычности, будто бы он уже видел этот предмет когда-то прежде, при иных обстоятельствах, ныне напрочь позабытых.

Трегардис обратился к антиквару, низкорослому, похожему на гнома иудею, живому воплощению пыльной древности; казалось, человек этот напрочь позабыл о коммерческих интересах, запутавшись в паутине каббалистических грез.

– Не могли бы вы рассказать мне вот про эту вещицу?

Антиквар каким-то неописуемым образом одновременно дернул плечами и бровями:

– Это очень древняя вещь – предположительно, палеогенового периода. Подробнее не скажу – известно мне крайне мало. Один геолог нашел камень в Гренландии, под ледниковым льдом, в миоценовых пластах. Как знать? Возможно, кристалл принадлежал какому-нибудь колдуну первозданного острова Туле. Под солнцем эпохи миоцена Гренландия была теплой, плодородной областью. Вне всякого сомнения, кристалл этот – магический; если всматриваться достаточно долго, в сердце его возможно увидеть странные образы.

Трегардис изрядно опешил, ибо фантастические домыслы антиквара оказались на диво созвучны его собственным изысканиям в некоей области тайного знания – в частности, напомнили ему про «Книгу Эйбона», этот удивительнейший и редчайший из позабытых оккультных трудов, что якобы дошел до наших дней через череду разнообразных переводов с доисторического оригинала, написанного на утраченном языке Гипербореи. Трегардис с превеликим трудом раздобыл средневековый французский список – этим томом владели многие поколения колдунов и сатанистов, – но так и не сумел разыскать греческую рукопись, с которой был выполнен французский перевод.

Считалось, что мифический исходный оригинал был записан великим гиперборейским магом, в честь которого и получил свое название. То был сборник темных и мрачных мифов, запретных и страшных ритуалов, обрядов и заклинаний. Не без содрогания, в ходе исследований, которые обычный человек счел бы, мягко говоря, своеобразными, Трегардис сличил содержание французского фолианта с жутким «Некрономиконом» безумного араба Абдула Альхазреда. Он обнаружил немало совпадений самого что ни на есть зловещего и отвратительного свойства, а также немало запретных сведений, каковые либо были неведомы арабу, либо были опущены им… или его переводчиками.

Кажется, в «Книге Эйбона» мимоходом упоминалось о мутном кристалле, что некогда принадлежал магу из Мху Тулана по имени Зон Меззамалех? Трегардис напряг память. Разумеется, это чистой воды фантастика, маловероятная гипотеза – но Мху Тулан, эта северная оконечность древней Гипербореи, якобы приблизительно соответствует современной Гренландии, что некогда полуостровом примыкала к основному материку. Возможно ли, чтобы камень в его руке по какой-то волшебной случайности и впрямь оказался кристаллом Зон Меззамалеха?

Трегардис поулыбался, иронизируя сам над собою: и как только ему в голову пришла столь абсурдная идея? Таких совпадений не бывает – по крайней мере, в современном Лондоне; и в любом случае, сама «Книга Эйбона» – это, скорее всего, не более чем суеверный вымысел. Тем не менее было в кристалле что-то такое, что продолжало дразнить и интриговать его. В конце концов Трегардис приобрел камень за вполне умеренную цену. Продавец назвал сумму, а покупатель уплатил ее, не торгуясь.

С кристаллом в кармане Пол Трегардис поспешил назад к себе на квартиру, позабыв о том, что собирался неспешно прогуляться. Он установил молочно-белую сферу на письменном столе: камень надежно встал на приплюснутом конце. Все еще улыбаясь собственной глупости, Трегардис снял желтую пергаментную рукопись «Книги Эйбона» с ее законного места в довольно-таки полной коллекции эзотерической литературы. Открыл массивный фолиант в изъеденном червями кожаном переплете с застежками из почерневшей стали – и прочел про себя, переводя по ходу дела с архаичного французского, отрывок, посвященный Зон Меззамалеху:

«Этот маг, могуществом превосходивший всех прочих колдунов, отыскал дымчатый кристалл в форме сферы, чуть сплюснутой с обоих концов, и в нем прозревал немало видений из далекого прошлого земли, вплоть до ее зарождения, когда Уббо-Сатла, извечный первоисточник, покоился обширной, распухшей дрожжевой массой среди болотных испарений… Но из того, что видел, Зон Меззамалех не записал почти ничего, и говорят люди, будто исчез он неведомым образом, а после него дымчатый кристалл сгинул в никуда».

Пол Трегардис отложил рукопись. Его снова что-то манило и завораживало, точно угасший сон или воспоминание, обреченное кануть в небытие. Побуждаемый чувством, которого он не анализировал и не оспаривал, Трегардис сел за стол и вгляделся в холодные туманные глубины сферы. Его захлестнуло предвкушение – настолько знакомое, настолько впитавшееся в некую часть сознания, что Трегардис даже названия для него не стал подбирать.

Текли минута за минутой; Трегардис сидел и наблюдал, как в сердце кристалла разгорается и угасает мистический свет. Мало-помалу, незаметно, на него накатывало ощущение раздвоенности, словно во сне, – в отношении как его самого, так и обстановки. Он по-прежнему оставался Полом Трегардисом – и, однако же, был кем-то еще; находился в комнате своей лондонской квартиры – и одновременно в зале в некоем чужестранном, но хорошо знакомом месте. Но и там и тут он неотрывно глядел в один и тот же кристалл.

Спустя какое-то время процесс отождествления завершился – причем Трегардиса это нимало не удивило. Он знал, что он Зон Меззамалех, колдун из Мху Тулана, овладевший всеми учениями предшествующих эпох. Владея страшными тайнами, неведомыми Полу Трегардису, антропологу-любителю и дилетанту-оккультисту, жителю современного Лондона, он пытался с помощью молочно-белого кристалла обрести знания еще более древние и грозные.

Каким способом он добыл этот камень, лучше вам не знать, а из какого источника – страшно даже подумать. Кристалл был уникален, подобного ему не нашлось бы ни в одной земле ни в одну эпоху. В его глубинах, словно в зеркале, якобы отражались все минувшие годы и все сущее – и все это открывалось взгляду терпеливого провидца. Зон Меззамалех возмечтал обрести посредством кристалла мудрость богов, что умерли еще до того, как зародилась Земля. Они ушли в бессветное ничто, увековечив свои знания на табличках из внезвездного камня; а таблички хранил в первобытном болоте бесформенный и бессмысленный демиург Уббо-Сатла. Лишь с помощью кристалла колдун мог надеяться отыскать и прочесть древние скрижали.

И теперь он впервые испробовал легендарные свойства сферического камня. Отделанная слоновой костью зала, битком набитая магическими книгами и прочей параферналией, медленно таяла в его сознании. Перед ним, на столе из темного гиперборейского дерева, исчерченного фантастическими письменами, кристалл словно разбухал и углублялся; в его мглистых недрах просматривалось стремительное, прерывистое кружение смутных сцен, летящих точно пузыри из-под мельничного колеса. Казалось, взору постепенно открывается самый настоящий мир: города, леса, горы, моря и луга проносились перед ним, то светлея, то темнея, как это бывает при смене дней и ночей в чудодейственно ускоренном потоке времени.

Зон Меззамалех позабыл про Пола Трегардиса – утратил всякую память о собственной сущности и обстановке в Мху Тулане. Миг за мигом текучие видения в кристалле проступали все яснее, все отчетливее, а сама сфера обретала глубину, пока голова у колдуна не закружилась, словно он глядел с опасной высоты в бездонную пропасть. Он знал, что время в кристалле мчится в обратную сторону, разворачивает перед ним величественную мистерию минувших дней, но странная тревога охватила его, и он побоялся смотреть дольше. Точно человек, едва не сорвавшийся с обрыва, он, резко вздрогнув, удержался на краю и отпрянул от мистической сферы.

И вновь на его глазах неохватный кружащийся мир, в который он вглядывался, умалился до небольшого дымчатого кристалла на исчерченном рунами столе в Мху Тулане. Затем гигантская зала с резными панелями из мамонтовой кости постепенно как будто сузилась до тесной, грязной комнатушки; и Зон Меззамалех, утратив свою сверхъестественную мудрость и колдовскую власть, неким непостижимым образом вернулся в Пола Трегардиса.

Однако же, по всей видимости, возвращение свершилось не до конца. Потрясенный, недоумевающий, Трегардис вновь оказался за письменным столом перед сплюснутым камнем. Мысли его путались, как если бы он видел сон и еще не вполне пробудился. Комната несколько его озадачивала, словно что-то было не так с ее размерами и меблировкой; а к воспоминаниям о том, как он купил кристалл у антиквара, примешивалось до странности противоречивое ощущение, будто он приобрел камень совсем иным способом.

Трегардис чувствовал: когда он заглянул в кристалл, с ним случилось нечто необычайное, но что именно – вспомнить не мог. В сознании все смешалось, как бывает после злоупотребления гашишем. Он уверял себя, что он – Пол Трегардис, проживает на такой-то улице в Лондоне, что на дворе 1932 год; однако ж эти прописные истины отчего-то утратили смысл и подлинность; все вокруг казалось призрачным и бесплотным. Сами стены словно подрагивали в воздухе, точно дымовая завеса; прохожие на улицах казались отражениями призраков; да и сам он был заплутавшей тенью, блуждающим эхом того, что давно позабыто.

Он твердо решил, что не станет повторять эксперимента с кристаллом. Уж слишком неприятными и пугающими оказались последствия. Но уже на следующий день, повинуясь бездумному инстинкту, едва ли не машинально, без принуждения, он вновь уселся перед дымчатой сферой. И вновь перевоплотился в колдуна Зон Меззамалеха из Мху Тулана, и вновь возмечтал обрести мудрость предсущных богов, и вновь в ужасе отпрянул от разверзшихся перед ним глубин – так, словно боялся сорваться с края пропасти, – и опять, пусть неуверенно и смутно, точно тающий призрак, он стал Полом Трегардисом.

Три дня кряду повторял Трегардис свой опыт, и всякий раз его собственное «я» и мир вокруг становились еще более бесплотными и неясными, нежели прежде. Он как будто спал – и балансировал на грани пробуждения; даже Лондон становился ненастоящим, точно земли, ускользающие из памяти спящего, исчезающие в туманном мареве и сумеречном свете. За пределами всего этого Трегардис ощущал, как множатся и растут неохватные образы, чуждые и вместе с тем отчасти знакомые. Фантасмагория времени и пространства словно растворялась и таяла вокруг него, открывая взгляду некую истинную реальность – либо новый сон о пространстве и времени.

И наконец настал день, когда он уселся перед кристаллом – и уже не вернулся Полом Трегардисом. В этот самый день Зон Меззамалех, отважно презрев недобрые и зловещие предзнаменования, твердо решился преодолеть свой страх физически кануть в иллюзорный мир – этот страх до сих пор мешал ему отдаться на волю временнóго потока, струящегося вспять. Если он все же надеется когда-нибудь увидеть и прочесть утраченные скрижали богов, он должен превозмочь робость! До сих пор он видел лишь несколько фрагментов из истории Мху Тулана, которые застал и сам, ибо они непосредственно предшествовали настоящему, а ведь были еще неохватные циклы между этими годами и началом начал!

И вновь под его пристальным взглядом кристалл обретал бездонные глубины, а сцены и события текли в обратную сторону. И вновь магические письмена на темном столе растаяли в его памяти, и покрытые колдовской резьбой стены залы растворились, развеялись, точно обрывки сна. И вновь накатило головокружение, и перед глазами все поплыло, пока склонялся он над вихревыми водоворотами чудовищного провала времени в мире кристальной сферы. Невзирая на всю свою решимость, он уже готов был в страхе отпрянуть, но нет: слишком долго смотрел он в пучину. Он почувствовал, как падает в пропасть, как затягивает его круговерть неодолимых ветров, как смерчи увлекают его вниз сквозь мимолетные, зыбкие видения собственной прошедшей жизни в годы и сферы до его рождения. Накатила невыносимая боль распада; и вот он уже не Зон Меззамалех, мудрый и просвещенный хранитель кристалла, но живая часть стремительного колдовского потока, бегущего вспять, к началу начал.

Он словно бы проживал бессчетные жизни, умирал мириадами смертей, всякий раз забывая прежние смерть и жизнь. Он сражался воином в легендарных битвах, ребенком играл на руинах еще более древнего города в Мху Тулане; царем правил в этом городе в пору его расцвета, пророком предсказывал его возведение и гибель. Женщиной рыдал о мертвецах былого на развалинах старинного некрополя; древним чародеем бормотал грубые заклинания первобытного колдовства; жрецом доисторического бога воздевал жертвенный нож в пещерных храмах с базальтовыми колоннами. Жизнь за жизнью, эра за эрой он уходил все дальше в прошлое – ощупью, ища и находя, протяженными, смутными циклами, через которые Гиперборея вознеслась от дикости к вершинам цивилизации.

Вот он – дикарь троглодитского племени, бежит от медленного наступления ледяных бастионов минувшего ледникового периода в земли, озаренные алым отблеском негасимых вулканов. Минули бессчетные годы, и вот он уже не человек, но человекоподобный зверь, рыщет в зарослях гигантских хвощей и папоротников или строит себе неуклюжие гнезда в ветвях могучих саговников.

На протяжении миллиардов лет первичных ощущений, грубой похоти и голода, первобытного страха и безумия, некто (или нечто?) упорно продвигался назад во времени все дальше и дальше. Смерть становилась рождением, рождение – смертью. В неспешной череде обратных превращений Земля словно таяла, сбрасывала с себя, как кожу, холмы и горы позднейших напластований. Солнце делалось все больше и жарче над дымящимися болотами, где жизнь кишела все гуще, растительность цвела все пышнее. То, что некогда было Полом Трегардисом, то, что было Зон Меззамалехом, влилось в чудовищный регресс. Оно летало на когтистых крыльях птеродактиля, ихтиозавром плавало в тепловатых морях, извиваясь всей своей исполинской тушей, исторгало хриплый рев из бронированной глотки какого-то неведомого чудища под громадной луной, пылавшей в лейасовых туманах.

Наконец спустя миллиарды лет незапамятных животных состояний оно стало одним из позабытых змееподобных людей, что возводили свои города из черного гнейса и сражались в ядоносных войнах на первом из континентов мира. Волнообразно колыхаясь, ползало оно по дочеловеческим улицам и угрюмым извилистым склепам; глядело на первозданные звезды с высоких вавилонских башен; шипя, возносило моления пред гигантскими змееидолами. На протяжении многих лет и веков змеиной эры возвращалось оно и копошилось в иле бессмысленной тварью, что еще не научилась думать, мечтать и созидать. Настало время, когда и континента еще не существовало – одно только беспредельное, хаотическое болото, море слизи без границ и горизонта, бурлящее слепыми завихрениями аморфных паров.

Там, в сумеречном начале Земли, среди ила и водяных испарений, покоилась бесформенная масса – Уббо-Сатла. Не имея ни головы, ни органов, ни конечностей, он неспешным, неиссякаемым потоком исторгал из своей слизистой туши первых амеб – прообразы земной жизни. Ужасное то было бы зрелище – если бы нашлось кому видеть этот ужас; отвратительная картина – кабы было кому испытывать отвращение. А повсюду вокруг лежали плашмя или торчали в трясине великие скрижали из звездного камня с записями о непостижной мудрости предсущных богов.

Туда-то, к цели позабытых поисков, и влеклось существо, что некогда было – или когда-нибудь станет – Полом Трегардисом и Зон Меззамалехом. Сделавшись бесформенной саламандрой первичной материи, оно лениво и бездумно ползало по рухнувшим скрижалям богов вместе с прочими порождениями Уббо-Сатлы, что слепо сражались и пожирали друг друга.

О Зон Меззамалехе и его исчезновении нигде не упоминается, кроме короткого отрывка из «Книги Эйбона». Касательно Пола Трегардиса, который тоже пропал бесследно, опубликовали небольшую заметку в нескольких лондонских газетах. Никто, по всей видимости, ровным счетом ничего о нем не знал; он сгинул, словно его и не было; а вместе с ним, вероятно, и камень. По крайней мере, камня так никто и не отыскал.

Двойная тень

Среди тех, кто знает меня на Посейдонисе, я именуюсь Фарпетрон; но даже я, последний и самый одаренный ученик мудрого Авиктеса, не знаю, как назвать то, чем мне суждено стать назавтра. Посему под угасающим светом серебряных ламп в мраморных палатах моего учителя над шумным, ненасытным морем я спешно пишу сей рассказ, отборными колдовскими чернилами черчу на древнем и бесценном сером драконьем пергаменте. И когда я закончу, я запечатаю страницы в орихалковый цилиндр и брошу его из высокого окна в море, дабы моя надвигающаяся судьба не уничтожила сгоряча и письма. И может так статься, что лефарские моряки, проплывая на пути в Умб и Пнеор в высоких своих триремах, найдут цилиндр; или рыбаки вытянут его из-под волны своими виссонными неводами; и, прочитав мой сказ, люди узнают правду и послушаются моего предостережения; и нога человека более не ступит в бледный, населенный призраками дом Авиктеса.

Шесть лет я провел в уединении с пожилым учителем, променяв юность с ее желаниями на исследование вещей, покрытых мраком. Вместе мы зашли дальше, чем все прочие до нас, в изучении запретного знания; мы расшифровали не имевшие разгадки иероглифы, в коих скрывались дочеловеческие формулы; мы общались с умершими до начала истории; мы вызывали насельников запертых гробниц, ужасающих бездн за пределами космоса. Мало сынов человеческих решалось найти нас среди пустынных, истерзанных ветром утесов; но многочисленны, пусть и безымянны, были наши гости из дальних пределов пространства и времени.

Угрюм и могильно-бел, старше памяти усопших, построен не то людьми, не то бесами до возникновения мифа особняк, в котором мы обитаем. Далеко внизу северное море упорно цепляется за голые черные рифы и ревет или спадает, беспрестанно шепча, подобно разбитому воинству демонов; и все более дом, словно гулкий пустой склеп, наполняется унылым эхом их беспокойных голосов; и ветра рыдают, охваченные черной яростью, меж высоких башен, не в силах сотрясти их. Со стороны моря особняк вздымается резко над отвесным утесом; а с остальных сторон его опоясывают узкие террасы, обросшие искореженными карликовыми кедрами, что вечно кланяются вихрю. Гигантские мраморные чудища сторожат ворота, обращенные от моря; а прямые портики над морем поддерживают громадные мраморные женщины; величественные статуи и мумии расставлены повсюду в чертогах и коридорах. Но помимо них и тех духов, что мы призывали, никто не составляет нам компании; одни лишь мертвецы да тени изо дня в день прислуживают нам.

Всем известно имя Авиктеса, последнего ученика того самого Малигриса, который, сидя в башне черного камня, некромантией поработил Сазран; Малигриса, со смерти которого прошли годы, прежде чем люди о ней узнали; Малигриса, с чьих уже мертвых и разлагающихся губ продолжали сходить искусные заклинания и неумолимые пророчества. Но Авиктес не алкал власти над временем, подобно Малигрису; и, переняв все, что старший колдун мог дать, оставил города Посейдониса позади в поисках иного, еще более необъятного могущества; а мне, юному Фарпетрону, в Авиктесову старческую пору дозволено было проживать с ним его одиночество, и с тех пор я разделяю его аскезу, его бдения и его ритуалы… а теперь мне также надлежит разделить и его жуткую судьбу, что пришла в ответ на его призывы.

Не без ужаса (да, человек смертен) я, неофит, поначалу смотрел на омерзительные и потрясающие лица тех, кто повиновался Авиктесу; духи моря и земли, небес и звезд, сновавшие туда-сюда по мрамористым залам его дома. Я содрогался при виде извивающейся черной массы хтонических видений в клубящемся дыме светильников; я пугался и кричал от серой, гигантской, бесформенной гадости, что не без злого умысла теснилась по краю начертанного семицветного круга, грозя нам, стоявшим в центре, немыслимыми посягательствами. Отвращение не покидало меня, пока я пил вино, налитое мертвецами, и ел хлеб, поданный призраками. Но привычка и заведенный порядок притупили неприязнь, сокрушили страх; и со временем я уверился, что Авиктес – господин всех заклятий и экзорцизмов, неизменно способный изгнать существ, которых призвал.

Не знал бы бед Авиктес – и я бы не знал, – если бы учитель мой удовольствовался легендами, доставшимся нам с Атлантиды и Туле или пришедшими с Му и из Майяпана. Кому угодно этого было бы достаточно; ведь в тулейских книгах на страницах цвета слоновой кости гнездились кровью выведенные руны, что призывали бесов с пятой и седьмой планеты, будучи произнесенными в час оных планет восхода; а колдуны с Му описали способ отпереть врата далекого будущего; а наши праотцы, атланты, нашли тропинку меж атомов и путь к далеким звездам и держали речь с духами солнца. Но Авиктес тянулся к более темному знанию, к более безраздельной власти; и в его руки на третий год моего послушничества попала блестящая, как зеркало, табличка потерянного змеиного народа.

Обнаружили табличку мы неожиданным и, казалось нам, удачным образом. В определенные часы, когда воды отступали от отвесных скал, мы обыкновенно спускались по сокрытым пещерою ступеням на обнесенный утесами песчаный полумесяц за мысом, на котором стоял дом Авиктеса. Там, на мокром буром песке, за пенистыми макушками бурунов, оставались истертые и загадочные предметы, принесенные приливом с безвестных берегов, и клады, поднятые ураганами с нетронутых глубин. Там мы находили пурпурные и алые завитки громадных раковин, неровные комья амбры и белые соцветия вечноцветущих кораллов, а однажды – варварский идол зеленой бронзы, когда-то украшавший нос галеры с далеких северных островов.

Случилась большая буря, разверзшая море, должно быть, до его глубочайших бездн; но она миновала к утру, и небеса были безоблачны в тот роковой день, когда мы нашли табличку, и бесноватые ветра умолкли меж высоких скал и ущелий; и море шипело тихим шепотом, как шелестят по песку парчовые платья убегающих дев. И сразу за ушедшей волной я успел выудить находку из обломков, пока волна не вернулась, и преподнес ее Авиктесу.

Табличка была отлита из неизвестного металла, подобного нержавеющему железу, но тяжелее. Она была треугольной, и самое широкое ее ребро было больше человеческого сердца. С одной стороны она была совершенно пуста; и мы с Авиктесом по очереди узрели свои странные отражения, напоминавшие вытянутые бледные черты мертвецов, на ее полированной поверхности. С другой стороны в металл глубоко врезались множество строчек из маленьких скрюченных символов, словно прочерченных травящей кислотой; и символы эти не представляли собою ни иероглифов, ни алфавитных символов какого бы то ни было известного моему учителю или мне языка.

Возраст и происхождение таблички мы тоже предположить не могли; наша эрудиция никуда нас не привела. Еще много дней мы изучали надписи и обсуждали, так ни к чему и не пришед. И ночь за ночью в высоком чертоге, защищенном от бесконечных ветров, мы размышляли о завораживающем треугольнике под высокими и прямыми языками пламени серебряных светильников. Все потому, что Авиктес полагал, что за необъяснимыми закорючками скрывалась редкой ценности мудрость (а быть может, и тайны чужеземной или древней магии). И тогда, уверившись в бессилии наших знаний, в поисках иного толкования учитель прибегнул к волшебству и некромантии. Однако поначалу из всех бесов и призраков, что отвечали на наши вопросы, ни один ничего не мог нам сказать о табличке. И кто угодно бы уже сдался, но не Авиктес… и правильно сделал бы, что сдался и более не пытался бы расшифровать написанное…

Месяцы и годы тянулись под тяжелый рокот морских вод на темных камнях и перепалки стремительных вихрей меж белых башен. Мы продолжали свои исследования и заклинания; и все дальше и дальше углублялись мы в непроглядные пределы пространства и духа, приближаясь, возможно, к открытию секрета тех из всего многообразия бесконечностей, что располагаются ближе иных к нам. И время от времени Авиктес возвращался к раздумьям о прибитой к берегу табличке или обращался к какому-нибудь гостю из иных кругов пространства и времени за помощью в интерпретации ея.

Наконец, случайно попробовав одну формулу, экспериментируя наобум, он призвал мутное, зыбкое привидение первобытного колдуна; и привидение прошептало нам грубыми, забытыми словами, что буквы на табличке принадлежали змеиному народу, чей древний материк затонул за миллиарды лет до того, как из первичного бульона восстала Гиперборея. Но о смысле их привидение нам не могло сказать ничего; ведь даже в его время змеиный народ уже стал сомнительным мифом; и их сложные, допотопные легенды и заклинания человеку были совершенно недоступны.

Так вышло, что ни в одном чародейском томе у Авиктеса не было такого заклинания, которое помогло бы нам призвать потерянный змеиный народ из его сказочной эпохи. Была, впрочем, одна формула с Лемурии, заумная и запутанная, позволявшая отправить тень усопшего во времена, предшествующие его собственной жизни, после чего, какое-то время спустя, колдун мог вернуть ее к себе. А поскольку тень совершенно неосязаема, временной переход ей никак не вредит и она может запомнить все, что колдун наказал ей узнать за время путешествия, и ему передать.

Итак, вновь призвав привидение первобытного колдуна, которого звали Ибиф, Авиктес по-хитрому применил несколько древнейших смол и горючих обломков окаменевшей древесины; и он, и я произнесли слова заклинания и тем самым отправили тонкий дух Ибифа в далекий век змеиного народа. И по прошествии времени, которого, по подсчетам Авиктеса, должно было хватить, мы совершили причудливые заклинательные обряды, дабы вернуть Ибифа из его ссылки. И обряды сработали; и вскоре Ибиф предстал перед нами, подобный пару, который вот-вот сдует ветром. И голосом, что был тише последнего эха уходящих воспоминаний, призрак объяснил нам секрет символов, который он услышал в стародавнем прошлом; и на этом мы прекратили расспрашивать Ибифа и позволили ему вернуться ко сну и забытью.

Тогда, узнав суть крошечных закорючек, мы прочли надпись на табличке и сделали оной транслитерацию – не без труда и сложностей, впрочем, поскольку самая фонетика змеиного языка, а равно метафоры и идеи, выраженные в тексте, были отчасти чужды человеческому пониманию. И, расправившись с текстом, мы увидели, что он представлял собой формулу некоего заклинания, которой, конечно, пользовались змеиные колдуны. Но цель заклинания не уточнялась; и никакого указания на природу или сущность того, кто должен был прийти в ответ на обряд, там не было. И более того, соответствующего обряда экзорцизма или изгоняющего заклятия тоже не причиталось.

Весьма возрадовался Авиктес, полагая, что наткнулся на знание из-за пределов памяти и человеческого провидения. И сколько я ни пытался его отговорить, он твердо решил провести обряд, сказав, что наше открытие было не простой случайностью, но заранее предрешенной судьбой. И он словно не придавал значения угрозе, которую могло нести призывание вещей, чье происхождение и свойства совершенно окутаны мраком.

– Ибо, – сказал Авиктес, – за все годы своего колдовства я не призвал ни одного бога или беса, ни демона, ни нежити, ни тени, которой у меня не вышло бы управлять и изгнать по собственному желанию. И я не склонен полагать, что такую силу или духа, коих мои заклинания не отвратят, смог бы призвать народ змей, как бы ни были они умудрены в демонолатрии или некромантии.

Тогда, узрев его упорство и всецело признав за ним авторитет, я согласился помочь Авиктесу в его эксперименте, хотя и предчувствовал ужасное. И вот в назначенный час и при верном положении звезд собрали мы в чертоге чародейства набор материалов, соответствующий тому, что табличка наказывала использовать в ритуале.

О многом из того, что мы делали, и об определенных веществах, которые использовали, лучше не рассказывать; я также не стану записывать здесь пронзительных, шипящих слов, которые существам, не рожденным от змей, произнести нелегко и которые составляли значительную часть церемонии. Под конец мы свежей птичьей кровью нарисовали треугольник на мраморном полу; и Авиктес встал у одного угла, а я у другого; а тощая охристая мумия воина-атланта по имени Ойгос встала у третьего. И, встав так, Авиктес и я держали в руках свечи из трупного жира до тех пор, пока те не истаяли промеж наших пальцев, словно в розетку подсвечника. А в ладонях мумифицированного Ойгоса, как в неглубоких кадилах, тальк и асбест горели загадочным огнем, секрет которого был нам доступен. С одной стороны мы начертили на полу непрерывный эллипс, что состоял из бесконечно повторяющихся, сцепленных между собою двенадцати непроизносимых Знаков Омора, за которые мы могли зайти, если гость вздумает чинить козни или бунтовать. Мы ждали, пока звезды наверху не совершили круг вокруг полюса, как и было положено. И когда свечи потухли меж наших обожженных пальцев, а тальк с асбестом совершенно исчезли в проеденных руках мумии, Авиктес произнес одно-единственное слово, смысла которого мы не знали; и Ойгос, оживленный колдовством и подчинявшийся нашей воле, повторил это слово спустя определенный промежуток, голосом глухим, точно эхо, рожденное в гробнице; и я, в свою очередь, тоже его повторил.

Надо сказать, что в чертоге заклинания перед началом ритуала мы открыли оконце, выходившее к морю, и также оставили открытой высокую дверь в коридор, ведущий прочь от моря, на тот случай, если пришедшему в ответ на наш зов потребно войти физически. И во время церемонии море смолкло, и ветер стих, и казалось, что все на свете замерло в мучительном ожидании безымянного гостя. Но когда все завершилось и последнее слово было произнесено Ойгосом, а затем и мной, мы стояли и тщетно ждали зримого знака или иного явления. Светильники тихо горели в полуночной комнате; и не было ни одной тени, кроме тех, что отбрасывали мы двое, Ойгос да огромные мраморные женщины вдоль стен. И в волшебных зеркалах, которые мы искусно расставили, дабы они отразили то, что обычно невидимо, не узрели мы ни дуновения, ни краешка образа.

Когда прошло довольно времени, Авиктес страшно огорчился, полагая, что заклинание не удалось; а я, полагая то же самое, втайне ликовал. Тогда мы допросили мумию Ойгоса, не ощутил ли он в комнате своими особыми мертвыми чувствами безошибочного признака или сомнительного указания на присутствие, нами, живыми, не замеченное. И мумия ответила некромантически, что ничего вокруг не было.

– Воистину, – сказал Авиктес, – нет смысла больше ждать. Вне сомнений, каким-то образом мы неверно поняли содержание надписи или неточно воспроизвели вещества, нужные для заклинания, либо точную интонацию. А может статься, что по прошествии стольких миллиардов лет тот, кто прежде мог ответить, перестал существовать или до такой степени изменился в своих свойствах, что заклинание ныне бессмысленно и ценности не представляет.

Я с готовностью согласился, надеясь, что на этом все и закончится. Потом, стерев кровавый треугольник и священный эллипс сцепленных Знаков Омора и отпустив Ойгоса на его обычное место с остальными мумиями, мы отправились почивать. И в последующие дни мы вернулись к своим привычным изысканиям, не заговаривая друг с другом о таинственной треугольной табличке или о неработающей формуле.

Как и доселе, дни шли своим чередом; и море ревело белой яростью и карабкалось на утесы, и ветра завывали вокруг о своем невидимом, гнетущем гневе, склоняя темные кедры, подобно ведьмам, кланяющимся под дыханием Таарана, бога зла. Завороженный новыми экспериментами и чарами, я было почти забыл неудачное заклинание и счел, что забыл о нем и Авиктес.

Ничего существенно не изменилось, подсказывало нам колдовское чутье; и ничто не тревожило нашей умудренной власти и спокойствия, которому мы полагали быть безмятежней царского. Считывая звезды в гороскопе, мы не находили в их аспекте никаких злых пророчеств; ни тени бедствия не являлось нам в геомантических гаданиях и в любых иных манерах предсказаний, к коим мы прибегали. И наши фамильяры, несмотря на свою отталкивающую и устрашающую смертные очи природу, в полной мере подчинялись своим господам в нашем лице.

Потом одним ясным летним днем мы гуляли, как нам было свойственно, по мраморной террасе за домом. В отливающих морским пурпуром мантиях мы прохаживались средь шумящих деревьев с их согнутыми, кривыми тенями; и там-то я увидел, как за нами по мрамору тянется голубая тень Авиктеса и моя собственная, а между ними – силуэт тени, не принадлежавшей ни одному из кедров. И я весьма испугался, но перед Авиктесом виду не подал и продолжил пристально наблюдать за тенью исподтишка.

Я заметил, что она неотрывно следует за тенью Авиктеса, неизменно на одном и том же расстоянии. И на ветру она не трепыхалась, а двигалась с текучестью какой-то густой, вязкой, гнилостной жидкости; и цвет ей был присущ не голубой, не пурпурный, не черный и ни один из тех, к каким привычен глаз человеческий, а была она словно оттенка какого-то потустороннего гниения; и самая форма ее представляла собою нечто ужасное, с короткой головой и длинным волнистым телом, не похожим ни на зверя, ни на беса.

Авиктес тени не замечал; а я все боялся заговорить, хоть и полагал, что ничего хорошего из того, что она пристала к моему учителю, выйти не может. И я подошел к нему, дабы почувствовать кожей или чем-нибудь еще невидимую сущность, что отбрасывала силуэт. Но в воздухе между солнцем и тенью не было ничего; и большего я не обнаружил ни с обратной стороны от нее, ни с иного угла, сколь бы ни старался, памятуя, что некоторые существа отбрасывают тени подобным образом.

Через какое-то время, в свой заведенный час, под завихрениями звезд, через поддерживаемые чудищами врата мы вернулись в дом на горе. И я увидел, что странный силуэт все так же следует за тенью Авиктеса, без всякого преломления кошмарно упадая на ступени и совершенно не сливаясь с тенями высящихся чудищ. И в сумеречных залах, куда не достает солнечный луч, где теней быть не могло, я ужаснулся при виде омерзительного искривленного пятна тлетворного, ни на что не похожего цвета, что шло за Авиктесом, будто вместо его собственной испарившейся тени. И весь тот день, куда бы мы ни шли, за столом ли, где призраки подносили нам еду, или во вверенной мумиям комнате гримуаров и фолиантов, тварь не отставала от Авиктеса, как проказа от прокаженного. И все учитель не замечал ее; и все я воздерживался от того, чтобы его предупредить, уповая на скорый уход гостя, столь же незаметный, сколь и его появление.

Однако в полночь, когда мы сели под серебряными светильниками, рассуждая о кровью начертанных рунах Гипербореи, я увидел, что силуэт подобрался ближе к тени Авиктеса, возвышаясь за его креслом на стене между колоссальными женскими статуями и мумиями. Тварь источала кладбищенские нечистоты и скверну хуже черной проказы ада; и я не выдержал, и вскричал от страха и отвращения, и указал учителю на нее.

Увидев теперь тень, Авиктес пристально и безмолвно ее разглядел; и ни страха, ни трепета, ни отвращения не было в рельефе морщин на его лице. И наконец он сказал мне:

– Мои знания сего существа объяснить не могут; но ни разу за все время, что я практиковал свое искусство, ни одна тень не пришла ко мне без спросу. И поскольку каждый наш призыв уже возымел ответ, мне не остается ничего иного, как полагать, что тень эта – подлинная сущность или знак оной, пришедшей с опозданием в ответ на формулу змеиного народа, которую мы посчитали бессильной и бессмысленной. И я полагаю, что лучше всего нам теперь отправиться в чертог чародейства и допросить тень, как мы умеем, дабы выяснить ее происхождение и цель.

Мы без промедления отправились в чертог чародейства и подготовились так, как было и возможно, и необходимо. И когда мы готовы были задать свои вопросы, загадочная тень приблизилась к тени Авиктеса настолько, что промежуток между ними стал не шире жезла некроманта.

Мы расспрашивали тень всеми возможными способами, своими устами и устами мумий и статуй. Но ничего похожего на ответ мы не получили; и мы вызвали некоторых бесов и призраков, наших фамильяров, чтобы расспросить ее их устами, но тщетно. И пока мы старались, наши волшебные зеркала не показывали ничего, что могло бы отбросить эту тень; и те, что говорили за нас, не могли ничего обнаружить в чертоге. И ни одно заклинание, казалось, не действовало на гостя. Тогда Авиктес посмурнел; и, нарисовав кровью и прахом на полу эллипс Омора, в который ни демон, ни дух проникнуть не в силах, он встал в его центр. Но и в эллипс, подобно жидким и летучим миазмам чумы, тень последовала за его собственной; и промежуток между ними уже стал не шире колдовского пера.

И тогда на лице Авиктеса ужас прорезал новые морщины; и лоб его покрылся каплями мертвенного пота. Ибо он понимал, как понимал и я, что перед нами нечто, превосходящее все законы и не обещавшее ничего, кроме разрушения и зла. И он возопил ко мне дрожащим голосом:

– Я ничего не ведаю об этом существе или о его намерениях по отношению ко мне, и я не властен его остановить. Уходи, оставь меня; я не хотел бы, чтобы кто-нибудь узрел поражение моего колдовства и судьбу, что за оным непременно последует. Чем раньше, кроме того, уйдешь ты, тем лучше, дабы и сам ты не стал жертвой этой тени и не обрек себя на то, чем она грозит.

Хоть трепет и объял меня до глубины души, я не желал оставлять Авиктеса. Но я поклялся повиноваться ему всегда и во всем; не говоря о том, что бессилие Авиктеса означало, что против тени я был бы бессилен вдвойне.

Итак, распрощавшись, я пошел прочь из прокаженной комнаты, дрожа всем телом; обернувшись на пороге, я увидел, что чужеродная тень, тошнотворной кляксой ползущая по полу, коснулась тени Авиктеса. И в эту секунду учитель закричал, будто увидел ночной кошмар; и лицо его уже не принадлежало Авиктесу, но было искорежено и скорчено, как у несчастного безумца, сражающегося с невидимым инкубом. Тогда я отвернулся и убежал вдоль по темному внешнему коридору и сквозь высокие врата, выходившие на террасу.

Красная луна, выпуклая и тревожная, опустилась между террасой и утесами; и тени кедров вытянулись в ее свете; и они дрожали под вихрем, подобно плащам чародеев. И, накреняясь под вихрем, я бежал по террасе к внешним ступеням, что вели к крутой тропинке в источенной ущельями каменистой пустоши за домом Авиктеса. Я приближался к краю террасы со скоростью страха; но я не мог достичь первой ступеньки, потому что с каждым шагом мрамор подо мной уплывал, подобно удаляющемуся от охочего исследователя горизонту. И сколько я ни бежал, судорожно дыша, к краю террасы я приблизиться никак не мог.

Наконец я сдался, понимая, что какое-то заклинание исказило самое пространство вокруг дома Авиктеса, не позволяя никому сбежать оттуда прочь от моря. Отчаявшись перед лицом грядущего, я вернулся к дому. И когда я взбирался по белым ступеням в тусклых, горизонтальных лучах застрявшей меж утесов луны, я узрел фигуру, ожидавшую меня во вратах. И по тянущейся за ней мантии морского пурпура я узнал Авиктеса, хотя более ничто на него не указывало. Ибо лицо у него было уже не вполне человеческим, а стало текучей смесью человеческих черт с чем-то таким, о чем на земле представления нет. Обращение сие было страшнее смерти или разложения; и это лицо уже окрасилось безымянными, нечистыми и гнилостными цветами странной тени и обрело в своих контурах частичное сходство с приплюснутой ее физиономией. Руки фигуры не принадлежали ни одному земному существу; и тело под мантией удлинилось, омерзительно тянучее и волнистое; а с лица и пальцев в лунном свете капала какая-то жидкая скверна. И следующая за ним тень, подобно густо бьющему потоку гнили, проела и исказила саму тень Авиктеса, ныне удвоенную манером, коего я здесь не опишу.

Я был бы рад вскричать или хоть что-то произнести; но ужас иссушил родник речи. И тварь, что раньше была Авиктесом, молча поманила меня, не произнося ни слова своими живыми и зловонными губами. И глазами, что перестали быть глазами, превратившись в сочащуюся скверну, она уставилась на меня. И мягкая проказа ее пальцев вцепилась мне в плечо, когда тварь повела меня, полуобморочного, по коридору в тот чертог, где мумия Ойгоса, помогавшая нам в тройном заклинании змеиного народа, жила вместе с несколькими себе подобными.

У горящих бледным, недвижным вечным огнем светильников в чертоге я увидел стоящих вдоль стены мумий, бездыханно покоившихся на своих обычных местах, со своими высокими тенями подле. Но огромная, тощая тень Ойгоса на мраморной стене сопровождалась силуэтом, точно совпадавшим с той порочной тварью, что преследовала моего учителя и ныне с ним слилась. Я вспомнил, что Ойгос участвовал в ритуале и в свой черед повторил неизвестное положенное слово за Авиктесом; и я понял, что ужас пришел в свой черед за Ойгосом, а значит, изливается равно на живых и на мертвых. Ибо гадкая безымянная тварь, которую мы столь дерзко призвали, не могла воплотиться в мире смертных иначе. Мы выманили ее из невиданных глубин времени и пространства, по невежеству своему использовав лютую формулу; и тварь пришла в свой час, дабы отпечататься мерзейшей скверной на призвавших ее.

С тех пор ночь утекла, и еще один день мешкотно проплыл, по горло в вязкой жути… Я узрел полное слияние тени с плотью и тенью Авиктеса… и я также видел медленное приближение того, второго силуэта, что сплетался с худой тенью и сухим, смолистым телом Ойгоса и превращал их в копию той твари, коей стал Авиктес. И я слышал, как мумия кричит, подобно страждущему и испуганному живому человеку, в агонии второй кончины от посягательств тени. И уже давно он смолк, как и первый монстр, и мне не известны ни мысли его, ни намерения… И поистине я не знаю, одна ли тварь пришла на наш зов или их несколько; и не знаю, удовольствуется ли ее воплощение теми тремя, что призвали ее, или перейдет к другим.

Но все это и многое другое мне вскоре предстоит узнать; ибо теперь, в свой черед, мою тень преследует еще одна, все приближаясь. Воздух сворачивается и сгущается от неведомого страха; и те, что были прежде нашими фамильярами, покинули особняк; и огромные мраморные женщины как будто дрожат, прижавшись к стенам. Но тот монстр, что был когда-то Авиктесом, и второй монстр, что был Ойгосом, меня не покинули, и им дрожать нечего. И глазами, что уже не глаза, они задумчиво следят, ожидая моего превращения в им подобного. И их спокойствие жутче, чем быть разорванным ими на части. И ветер приносит странные шепотки, и море ревет не своим голосом; и стены подрагивают, подобно тончайшей вуали от дыхания неведомых глубин.

Посему, памятуя о том, что времени мало, я заперся в комнате с гримуарами и фолиантами и записал сии воспоминания. И я взял блестящую треугольную табличку, коей расшифровка привела нас к погибели, и выбросил ее из окна в море, уповая на то, что никто после нас ее не найдет. И теперь мне пора заканчивать, и запечатать мой рассказ в орихалковый цилиндр, и выбросить его, дабы он уплыл прочь по волнам. Ибо промежуток между моей тенью и тенью твари сокращается с каждым мгновением… и вот он уже не шире колдовского пера.

Плутониум

– Удивительно, – говорил доктор Мэннерс, – как расширилась наша фармакопея благодаря космическим исследованиям. За последние тридцать лет на различных планетах Солнечной системы были открыты сотни доселе неведомых субстанций, которые теперь используют как наркотики или лекарства. Весьма интересно будет взглянуть, что обнаружит на планетах альфы Центавра экспедиция Аллана Фаркуара, когда и если они туда доберутся и вернутся на Землю. Хотя сомневаюсь, что нас ожидают находки более значимые, чем открытие селенина. Его производят из ископаемого лишайника, который в тысяча девятьсот семьдесят пятом году обнаружили во время первой экспедиции на Луну; он, как вы знаете, помог нам почти полностью искоренить когда-то терзавший человечество рак. Из раствора селенина можно изготовить сыворотку, безотказно действующую на раковые опухоли, и она не только исцеляет уже заболевших, но и предотвращает заболевание.

– Боюсь, я в последнее время не следил за новыми открытиями, – чуть извиняющимся тоном откликнулся Руперт Бэлкот, скульптор, зашедший в гости к Мэннерсу. – Конечно, про селенин известно всем и каждому. Недавно много писали еще о минеральной воде с Ганимеда, действие которой можно сравнить с действием воды из легендарного источника вечной молодости.

– А, вы имеете в виду клитни, как это вещество называют жители Ганимеда. Это прозрачная жидкость изумрудно-зеленого цвета, которую выбрасывают на поверхность гейзеры в кратерах дремлющих вулканов. Ученые полагают, что именно клитни – причина почти сказочного долголетия ганимедцев. А еще ученые полагают, что на людей она, возможно, будет действовать так же.

– Но ведь некоторые инопланетные вещества оказались для нас вовсе не такими уж благотворными? – вспомнил Бэлкот. – Мне рассказывали о марсианском яде, который немало способствовал расцвету смертоносного искусства тайных убийств. А еще этот венерианский наркотик под названием мнофка, который действует на человеческий организм гораздо страшнее, чем любой земной алкалоид.

– Ваша правда, – кивнул доктор с философским видом, – многие из этих химических соединений можно использовать не по назначению и добиться тем самым весьма губительного эффекта. Но точно так же можно использовать и любые земные вещества. Как и всегда, человек может обратить что-то во зло или во благо… Марсианский яд – это, видимо, акпалоли, сок рыжевато-желтого растения, весьма распространенного в оазисах Марса. Он бесцветен и не обладает ни вкусом, ни запахом. Убивает почти мгновенно и не оставляет следов – жертва как будто умирает от инфаркта. Наверняка на тот свет отправилось уже немало бедолаг, которым тайно добавили капельку акпалоли в еду или в лекарство. Но даже акпалоли можно использовать в мизерных дозах, и тогда он превращается в весьма эффективный стимулятор, который помогает при обмороках, и не раз с его помощью чудодейственным образом возвращали способность двигаться паралитикам… Конечно, – продолжал он, – мы очень многого еще не знаем об этих инопланетных веществах. Нередко человек открывал их полезные свойства случайно, а кое о каких мы, несомненно, не ведаем до сих пор. Взять хоть ту же мнофку. Отчасти она похожа на земные наркотики, например на опиум или гашиш, но ее нельзя использовать как болеутоляющее или анестезирующее. Под воздействием мнофки человек ощущает время на немыслимой скорости, у него невероятно обостряются и усиливаются все чувства, как приятные, так и болезненные. Принявший этот наркотик как будто живет и движется с чудовищной, поистине ураганной скоростью, даже если в реальности просто неподвижно лежит на диване. Он погружается в стремительный поток сенсорных ощущений и за несколько минут «проживает» сразу несколько лет. Но физическое воздействие этой иллюзии весьма неприятно: истощение организма и старение тканей – те самые несколько минут и правда старят на несколько лет. Существуют и другие средства, сравнительно малоизученные, чьи свойства, хоть в это и трудно поверить, даже любопытнее свойств мнофки. Вы, вероятно, не слышали о плутониуме?

– Нет, не слышал, – ответил Бэлкот. – Расскажите.

– Я могу даже показать, хотя смотреть там особо не на что – просто мелкий белый порошок.

Мэннерс поднялся с кресла с пневматическими подушками и подошел к большому шкафу из синтетического черного дерева, где стояли пузырьки, пробирки и коробочки разнообразных форм и размеров. Доктор вытащил оттуда и протянул Бэлкоту крошечную квадратную бутылочку, на две трети заполненную каким-то порошком, похожим на крахмал.

– Плутониум, – объяснил он, – как можно догадаться по названию, происходит с ледяного Плутона, этого одинокого космического отшельника, куда пока успела высадиться только одна земная экспедиция: ее возглавляли братья Джон и Августин Корнеллы, стартовали они в девяностом, а домой возвратились лишь в девяносто шестом, когда уже почти все потеряли надежду снова их увидеть. Возможно, вы слыхали, что по пути назад погибла половина экипажа, в том числе и Джон Корнелл, а выжившие добрались до Земли на последнем кислородном баке… В этом пузырьке содержится где-то десятая часть всего плутониума, который сейчас есть на нашей планете. Три года назад Августин Корнелл, мой одноклассник и старинный друг, отдал его мне как раз перед тем, как отправиться к альфе Центавра с экспедицией Аллана Фаркуара. Мне очень повезло заполучить такую редкость. Геологи из экспедиции Корнеллов обнаружили это вещество, когда пытались выяснить, что находится под поверхностью этой мрачной, озаренной светом далеких звезд планеты, и в попытке исследовать ее историю и химический состав пробили слой затвердевших газов. В тех обстоятельствах они мало что могли – времени было в обрез, оборудования не хватало, – но некоторые весьма любопытные открытия им все же удалось совершить, и плутониум среди них отнюдь не последнее. Как и селенин, этот порошок – останки ископаемого растения. Его возраст, несомненно, насчитывает многие миллиарды лет – в те незапамятные времена Плутон еще излучал достаточно тепла и на его темной поверхности могла произрастать какая-то рудиментарная флора. Тогда там, по всей видимости, имелась и атмосфера, хоть экспедиция Корнеллов и не обнаружила никаких следов животной жизни. Помимо углерода, водорода, азота и кислорода в плутониуме в мизерных дозах содержатся и другие, до сих пор не распознанные элементы. Изначально он существовал в кристаллической форме, но под воздействием воздуха на борту ракеты тут же рассыпался мелким порошком. Плутониум прекрасно растворяется в воде и образует устойчивый коллоид, который даже по прошествии длительного времени не дает осадка.

– Вы сказали, это наркотик? – уточнил Бэлкот. – Как же он действует?

– Сейчас расскажу, хотя этот эффект достаточно трудно описать. Свойства плутониума обнаружились по чистой случайности: на обратном пути к Земле один из участников экспедиции, пребывая в полубреду из-за космической лихорадки, по ошибке взял пузырек без этикетки, полагая, что там бромид или калий, и принял небольшую дозу. Горячечные видения стали еще занимательнее, поскольку под действием порошка ему открылись доселе совершенно не известные концепции пространства и времени. С тех пор с плутониумом экспериментировали еще несколько исследователей. Эффект длится недолго – дольше получаса не бывало – и варьируется в зависимости от подопытного. И никаких последующих осложнений – ни ментальных, ни физических, ни неврологических; во всяком случае, обнаружить их пока никому не удалось. Я и сам пару раз принимал плутониум и могу подтвердить. Как именно он воздействует на человека, я не совсем понимаю. Может, просто вызывает некое расстройство, трансформацию чувств, как, например, тот же гашиш; а может, стимулирует какой-то рудиментарный орган, некий пока не задействованный участок в человеческом мозгу. Как бы то ни было, получается вот что: меняется восприятие времени – длительность воспринимаешь как пространство. Подопытный видит прошлое и будущее и себя в нем, и все это представляется в виде некоего места, простирающегося в двух направлениях. Конечно, далеко заглянуть не удастся – видны лишь несколько прошедших и предстоящих часов, – но переживание весьма любопытное, помогает по-новому взглянуть на загадку времени и пространства. Совершенно не похоже мнофку.

– Интересно, – признал Бэлкот. – Однако сам я никогда особенно не экспериментировал с наркотическими веществами; бывало, в годы романтической юности раз или два пробовал индийскую коноплю. Видимо, начитался Готье и Бодлера. Но результат меня разочаровал.

– Полагаю вы ее принимали недолго, и ваш организм не успел впитать достаточно вещества, – предположил Мэннерс. – А потому никаких особенных видений у вас не было – слишком мала доза. С плутонием все иначе: максимальный эффект после самого первого раза. Бэлкот, мне кажется, вам это будет очень интересно, вы же скульптор: вы увидите необыкновенные формы, которые сложно описать в терминах евклидовой геометрии. Я с удовольствием дам вам немножечко порошка прямо сейчас, если вы готовы поэкспериментировать.

– Не слишком ли щедро с вашей стороны? Это ведь такая редкая субстанция?

– Дело вовсе не в щедрости. Вот уже много лет я собираюсь написать книгу об инопланетных алкалоидах, а вы, возможно, предоставите мне бесценные сведения. У вас мозг художника и развитое чувство прекрасного – ваши плутониумные видения наверняка будут удивительными и необычайно четкими. Только потом опишите мне все как можно подробнее.

– Ну хорошо, – согласился Бэлкот. – Все надо когда-нибудь попробовать.

Своим рассказом о необычайном наркотическим веществе Мэннерсу удалось растравить любопытство скульптора и соблазнить его воображение.

Мэннерс принес старинный бокал для виски и налил в него золотисто-красную жидкость почти до краев. Потом вытащил пробку из бутылочки с плутонием, сыпанул щепотку в стакан, и белый порошок тут же растворился без всякого шипения и пузырьков.

– Эта жидкость – вино из марсианских сладких клубней под названием оввра, – объяснил доктор. – Вино совсем не крепкое и вполне безобидное, оно смягчит горький вкус плутониума. Выпейте побыстрее и откиньтесь в кресле.

Бэлкот медлил, разглядывая бокал.

– А вы уверены, что это ненадолго? – спросил он. – Сейчас четверть десятого, а в десять мне нужно будет уйти: у меня назначена встреча в клубе «Бельведер» с одним из моих покровителей – миллиардером Клодом Вишхейвеном: он хочет заказать мне барельеф из псевдонефрита и неояшмы для своего загородного поместья. Ему нужна по-настоящему футуристическая новаторская работа. Сегодня мы должны обговорить все детали: тему и прочее.

– Тогда у вас в распоряжении целых сорок пять минут, – кивнул доктор, – а самое большее через тридцать ваш мозг и все ваши чувства вернутся в норму. Насколько я знаю, дольше эффект никогда не длится. Останется еще четверть часа, чтобы рассказать мне подробно о ваших ощущениях.

Бэлкот одним глотком осушил старинный бокал и откинулся на мягкие подушки пневматического кресла. Он как будто невесомо соскальзывал вниз в бесконечный туман, которым с необъяснимой скоростью заволокло комнату; и сквозь этот туман скульптор кое-как различил, что Мэннерс забрал из его разжавшихся пальцев пустой бокал. Лицо доктора парило где-то в вышине, маленькое и размытое, словно Бэлкот смотрел снизу на вершину горы: доктор двигался и существовал словно в другом мире.

Сам Бэлкот продолжал плавно падать через бесконечный туман, растворяющий все вокруг в изначальном хаотическом мороке. По прошествии того, что нельзя было назвать временем, туман, поначалу однородный и серый, вспыхнул текучим радужным сиянием, которое беспрестанно переливалось разными цветами, каждое мгновение сменявшими друг друга, а иллюзия парящего падения сменилась головокружительным вращением, будто скульптор попал во все ускоряющийся водоворот.

И, угодив в эту сияющую радужную воронку, он испытал непередаваемую трансформацию чувств. Вращающиеся цвета постепенно и неуловимо затвердевали четкими формами, словно Бэлкот наблюдал акт творения из первозданного хаоса, и формы эти заняли свое место на таком же первозданном горизонте. Ощущение полета по спирали сменилось полной неподвижностью. Больше скульптор не чувствовал себя живым организмом: он превратился в абстрактное око, бестелесный центр визуального восприятия, зависший в пустоте, но тем не менее каким-то образом тесно связанный с застывшей перспективой, что разворачивалась перед неописуемой точкой обзора.

Не испытав ни малейшего удивления, Бэлкот обнаружил, что смотрит разом в двух направлениях. И в одну, и в другую сторону на довольно большое расстояние, полностью лишенное обычной перспективы, простирался необычайный пейзаж, который пересекала прямая, сплошная, украшенная фризом или барельефом стена, состоящая из человеческих фигур.

Поначалу Бэлкот не мог различить, что именно там изображено, и видел лишь гладкие, перетекающие друг в друга очертания на фоне повторяющихся пятен, сложных углов и фрагментов других человеческих фигур, которые приближались или удалялись, иногда очень резко, откуда-то снаружи. А потом зрение сфокусировалось, и он все понял.

Этот самый барельеф целиком состоял из повторяющихся фигур его самого: они накладывались друг на друга, будто волны в потоке, и, как поток, барельеф был целостным и единым. Непосредственно перед ним и на некотором расстоянии в обе стороны его собственная фигура сидела в кресле, которое точно так же волнообразно повторялось. Фон составляли фигуры доктора Мэннерса в другом кресле и многочисленные изображения медицинского шкафа и стенных панелей.

Проследив барельеф – за неимением лучшего термина назовем это «по левую руку», – Бэлкот увидел самого себя: вот он пьет жидкость из старинного бокала, а Мэннерс стоит рядом. Чуть подальше – более ранний момент: на заднем фоне Мэннерс подает ему бокал, сыплет в вино плутониум, подходит к шкафу за пузырьком, поднимается с пневматического кресла. Все события, все позы, которые принимали доктор и сам Бэлкот во время разговора, были отражены в обратном порядке, будто перед ним предстал ряд каменных скульптур, убегающий вдаль в этом диком и неизменном пейзаже. Фигуры самого Бэлкота шли непрерывно, а вот Мэннерс время от времени исчезал, будто скрываясь в четвертом измерении. Как позже припомнил скульптор, в такие моменты доктор, видимо, покидал его поле зрения. Восприятие оставалось чисто визуальным: Бэлкот видел, как меняется у фигур – и его собственной, и доктора Мэннерса – положение губ, но не слышал ни единого звука.

Вероятно, самым необыкновенным в этом зрелище было полное отсутствие ракурса и перспективы. Со своего неподвижного наблюдательного пункта Бэлкот как будто разом охватывал взглядом абсолютно всё, но странный пейзаж и пересекающий его барельеф не уменьшались с расстоянием, а оставались четко различимым первым планом даже через много, так сказать, миль.

Дальше влево на стене скульптор увидел, как заходит в номер Мэннерса, а потом стоит в лифте, который едет на девятый этаж стоэтажного отеля, где жил доктор. Затем на фоне появилась улица, где мельтешили, сменяясь, лица и формы: люди, машины, куски зданий, перетасованные между собой, будто на старинной футуристической картине. Какие-то детали были видны четко, какие-то оставались размытыми и непонятными, едва узнаваемыми. Каково бы ни было их положение в пространстве и взаимосвязь, в этом текущем, но неподвижном временном потоке все перемешалось.

Бэлкот проследил весь свой путь через три квартала от отеля Мэннерса до собственной студии; все его действия, независимо от их расположения в трехмерном пространстве, запечатлелись в виде одной прямой временной линии. И вот он уже в мастерской, где его собственные фигуры жутковатым образом терялись на фоне таких же барельефов с другими неподвижными фигурами – настоящими статуями. Бэлкот увидел, как наносит резцом последние штрихи, завершает символическую скульптуру в красных закатных отблесках, падающих через невидимое окно и расцвечивающих бледный мрамор. Постепенно сияние меркло, а лицо каменной женщины, которую он окрестил «Небытием», делалось все грубее и необработаннее. В конце концов барельеф, где фигура Бэлкота терялась среди едва видимых статуй, стал неразличимым и медленно растворился в хаотическом тумане. Бэлкот проследил свою жизнь в виде беспрерывного застывшего потока – все плюс-минус пять часов ближайшего прошлого.

Он обратился вправо и увидел будущее. Сначала свою повторяющуюся фигуру в кресле, когда сам он пребывал под воздействием наркотика, а напротив – такую же неподвижную фигуру стоящего доктора Мэннерса, повторяющийся шкаф и стенную панель. После довольно продолжительного участка он увидел, как встает с кресла. Какое-то время он стоял и, по всей видимости, разговаривал (это было похоже на старинное немое кино), а доктор слушал. Вот он, Бэлкот, пожимает руку Мэннерсу, выходит из квартиры, спускается в лифте, шагает по ярко освещенной улице в клуб «Бельведер», где у него назначена встреча с Клодом Вишхейвеном.

Клуб располагался на другой улице всего в трех кварталах, и путь можно было удачно срезать после первого же квартала по узенькому переулочку между конторским зданием и складом. Именно по нему Бэлкот и собирался пойти, и в видении он увидел на барельефе, как его фигура перемещается по мостовой на фоне пустых дверных проемов и темных высоких стен, закрывающих ночное звездное небо.

Вокруг никого – ни одного прохожего, – лишь беззвучные, сияющие, бесконечно повторяющиеся углы стен с проемами и окнами в свете дуговых ламп, снова и снова, и его фигура. Бэлкот видел, как идет по переулку, и совокупность его образов напоминала застывший поток в глубоком ущелье; но вдруг странное видение неожиданно и необъяснимо закончилось, но не растворилось постепенно в бесформенном тумане, как это случилось с прошлым.

Барельеф на фоне застывшего переулка просто оборвался, ровно и чисто, а дальше – необозримая черная пустота. Последняя волна повторяющихся фигур, смутный дверной проем, мерцающая мостовая – все это словно обрубили мечом, чернота вертикально отсекала стену, и дальше было… ничто.

В полном отстранении от самого себя, в отчужденности от временного потока и пространственных берегов, Бэлкот словно очутился в некоем абстрактном измерении. Это всеобъемлющее ощущение длилось, вероятно, только миг… или целую вечность. Без любопытства, без интереса, не рефлексируя, словно бесстрастное око из четвертого измерения, он смотрел и видел сразу оба неравнозначных отрезка собственного прошлого и будущего.

Когда этот бесконечный период абсолютного восприятия завершился, все обратилось вспять. Бэлкот – всевидящее око, отчужденно зависшее в сверхпространстве, – вдруг почувствовал движение, будто тонкая ниточка гравитации дернула его назад, в подземные владения времени и пространства, откуда он на мгновение воспарил. Скульптор пролетел вправо вдоль барельефа с фигурой самого себя, сидящего в кресле, смутно ощущая какой-то ритмичный стук или пульсацию, в такт которым повторялись его изображения. С чудесной четкостью он вдруг расслышал, что это биение его собственного сердца.

Все ускорилось, окаменевшие фигуры и пространство растворились, закрутившись вихрем многообразных цветов, и этот вихрь втянул его наверх. И Бэлкот пришел в себя: он сидел в пневматическом кресле напротив доктора Мэннерса. После недавних загадочных трансформаций комнату как будто немножечко штормило, а где-то на краю поля зрения крутились радужные паутинки. В остальном же действие наркотика закончилось, но скульптор очень ясно и ярко помнил свой почти неописуемый опыт.

Доктор Мэннерс тут же приступил к расспросам, и Бэлкот описал все свои видения так четко и с такой художественной точностью, как только мог.

– Кое-чего я не понимаю, – сказал в конце концов Мэннерс, озадаченно хмурясь. – Судя по вашим словам, вы наблюдали свое прошлое часов на пять или шесть назад, и оно предстало в виде прямой пространственной линии, вполне непрерывной, а вот будущее закончилось внезапно после трех четвертей часа или даже меньше. Ни разу еще наркотик не срабатывал таким образом: у всех, кто его принимал, будущее и прошлое всегда простирались на более-менее равные расстояния.

– Да это вообще чудо, что я смог заглянуть в будущее, – заметил Бэлкот. – Я еще могу понять, откуда взялось видение прошлого. Оно явно было составлено из моих физических воспоминаний: там были все мои движения, а фоном служило то, что я воспринимал в тот или иной момент зрительными нервами. Но как можно увидеть события, которые еще не случились?

– Да, тут кроется большая загадка, – согласился Мэннерс. – Мне на ум приходит лишь одно-единственное объяснение, хоть как-то укладывающееся в рамки нашего ограниченного мировосприятия. А именно: все события, составляющие временной поток, уже произошли, происходят сейчас и будут происходить вечно. В обычном состоянии мы воспринимаем физическими органами чувств только тот миг, который называем настоящим. Под воздействием плутониума вы расширили этот миг в обоих направлениях и одновременно восприняли то, что обычно человек воспринять не в состоянии. И потому ваше изображение растянулось в пространстве в виде неподвижной череды образов.

Бэлкот, который слушал доктора уже стоя, поспешил раскланяться:

– Мне пора, или я опоздаю на встречу.

– Не буду вас дольше задерживать, – попрощался доктор, но затем после небольшой заминки добавил: – Я все равно не понимаю, почему ваше будущее так внезапно и резко оборвалось. Тот переулок, где это случилось, Фолмен-элли, – кратчайший путь отсюда в клуб «Бельведер». На вашем месте, Бэлкот, я бы пошел другой дорогой, даже если это займет на несколько минут дольше.

– Какое зловещее напутствие, – рассмеялся Бэлкот. – Полагаете, что в Фолмен-элли со мной может что-нибудь эдакое приключиться?

– Надеюсь, что нет… Но точно ничего сказать не могу. – Голос Мэннерса прозвучал на редкость сухо и сурово. – Лучше последуйте моему совету.

Выходя из отеля, Бэлкот почувствовал, как его на миг накрыло тенью – предчувствием, будто мимо неслышно порхнула ночная птица. Что же это значило – эта непроницаемая чернота, в которую неподвижным водопадом низвергался странный барельеф с его будущим? Грозила ли ему опасность в том конкретном месте в тот конкретный момент?

Шагая по улице, скульптор испытывал странное чувство, как будто все повторяется, как будто он раньше вот так вот уже ходил. Подойдя к повороту в Фолмен-элли, он взглянул на часы. Если сейчас свернуть и прибавить шагу, он успеет в «Бельведер» вовремя. А если пройти прямо еще один квартал, немного опоздает. Бэлкот знал, что Клод Вишхейвен отличался почти болезненной пунктуальностью и в том, что касалось его самого, и в отношении других людей. И потому свернул в переулок.

Как и в его видении, вокруг не было ни души. Где-то на середине переулка Бэлкот поравнялся со смутно различимым в полумраке дверным проемом – то был вход в большой склад, и как раз здесь заканчивался барельеф его будущего. Дверной проем и стал последним, что увидел скульптор, поскольку именно в этот момент сзади ему на голову обрушилось что-то тяжелое, Бэлкот потерял сознание, и, как он и предвидел, нахлынула чернота. Ему беззвучно нанес ловкий удар обыкновенный грабитель двадцать первого века. Удар оказался смертельным, и время для Бэлкота закончилось.

Труп сверх плана

Нет, меня сводят с ума вовсе не угрызения совести, и вовсе не они стали причиной тому, что я решился обо всем рассказать откровенно в надежде найти хотя бы временное успокоение. Я нисколько не сожалею о преступлении, которое совершил во имя справедливости. Но при этом мне довелось столкнуться с ужасной, недоступной человеческому разумению тайной, и именно она привела меня на грань безумия.

Мои мотивы для убийства Джаспера Трилта не представляли собой ничего экстраординарного, несмотря на всю их настоятельность. За двенадцать лет нашего знакомства он причинил мне достаточно зла, чтобы вдвойне заслужить смерть. Он отнял у меня с мучительным трудом собранные плоды долгих лет тяжкого труда, посредством лживых обещаний похитил химические формулы, которые могли бы сделать меня богатым. По глупости я поверил ему, решив, что он поделится со мной прибылями от моих драгоценных знаний, которые принесли ему богатство и славу. Будучи бедным и никому не известным, я уже ничего не мог исправить.

Порой я удивляюсь тому, как долго терпел Трилта. Быть может, мысль о возможной мести побуждала меня закрывать глаза на его предательства, утаивать его низость. Я продолжал пользоваться лабораторией, которую он для меня оборудовал, я принимал жалкие гроши, которые он платил мне за труды. Я делал новые открытия – и позволял ему обманом узурпировать их плоды.

А ведь еще была Норма Грешэм, которую я всегда любил, нерешительно и бессловесно, и, похоже, я тоже ей нравился до того, как Трилт начал ухаживать за ней в своей лихой и обольстительной манере. Я притворялся, будто мне все равно, но забыть не мог… Как видите, мои обиды мало отличались от тех, что подталкивали к мести многих других; ничего необычного не было в них, как и в прочих сопутствовавших обстоятельствах, и самая их банальность чудовищно оттеняет аномальный и необъяснимый результат.

Не помню, когда мне впервые пришла в голову идея убить того, кто меня предал. Она столько лет меня преследовала, что порой мне кажется, будто я лелеял ее с незапамятных времен. Но окончательный план убийства, отточенный до идеального совершенства, полностью созрел не так давно.

Многие годы, помимо своей обычной работы, я экспериментировал с ядами. Я исследовал труднодоступные тайны и малоизученные области токсикологии, изучал все, что могла сообщить мне на эту тему химия, и не только она. Об этом направлении моих исследований Трилт не имел ни малейшего понятия, и в мои намерения вовсе не входило, чтобы он извлек прибыль из моих разработок. На самом деле насчет него я строил совершенно иные планы.

С самого начала я поставил себе задачу создать вещество с определенными свойствами, какими не обладал ни один известный науке яд. После многих проб и ошибок мне наконец удалось найти формулу смеси редких отравляющих веществ, которая производила желаемое действие на человеческий организм.

Для моей собственной безопасности требовалось, чтобы яд не оставлял следов и имитировал симптомы какой-нибудь хорошо известной болезни, исключая малейшие подозрения со стороны медиков. Кроме того, смерть жертвы не должна быть слишком быстрой и безболезненной. Я разработал смесь, которая при приеме внутрь полностью поглощалась нервной системой в течение часа, после чего ее невозможно было обнаружить никакими анализами. Она вызывала мгновенный паралич, сопровождавшийся всеми симптомами внезапного и смертельного апоплексического удара. Тем не менее отравленный, хоть и выглядел совершенно бесчувственным, оставался в сознании и умирал, лишь когда яд всасывался окончательно. Не в силах говорить или двигаться, человек мог видеть, слышать, понимать – и страдать.

Даже когда я довел это вещество до совершенства, полностью удовлетворившись его действенностью, я откладывал приведение приговора в исполнение. Не из страха, не от угрызений совести – нет, я желал продлить сладостное предвкушение, чувство власти при мысли о том, что в любой момент, когда мне захочется, я могу обречь того, кто меня предал, на смерть.

Лишь по прошествии многих месяцев – меньше двух недель назад – я решил больше не оттягивать свою месть. Я тщательно все спланировал и продумал, не оставив лазейки для случайности или неудачи. Никакая, даже самая тонкая ниточка не приведет полицию ко мне.

Чтобы разжечь алчность Трилта и гарантированно его заинтересовать, я отправился к нему и намекнул, что стою на пороге великого открытия, суть которого не уточнил, пообещав, что обо всем расскажу в надлежащее время, когда успех будет достигнут. Я не приглашал его посетить лабораторию. Я лишь хитрыми косвенными намеками возбуждал его любопытство; я знал, что он обязательно придет. Возможно, я слишком осторожничал, но ни у кого не должно было возникнуть даже мысли, что я заранее спланировал визит, который закончится для Трилта апоплексическим приступом и смертью. Вероятно, я бы нашел способ дать ему яд в его собственном доме, где я до сих пор был частым гостем. Но мне хотелось, чтоб он умер в моем присутствии, в лаборатории, где прошли долгие годы тяжких трудов, плодов которых он меня обманом лишил…

Некое предчувствие подсказало мне, в какой именно вечер он явится, жаждая выведать мою новую тайну. Я смешал ядовитый раствор, подкрасив его гранатовым сиропом, и налил в химический стакан, который поставил наготове среди колб и пробирок, а затем принялся ждать.

Лаборатория – старый обветшавший особняк, переоборудованный Трилтом, – находилась на поросшей лесом окраине города, недалеко от роскошного дома моего работодателя. Трилт был гурманом, и я знал, что он придет не раньше, чем поужинает, то есть часам к девяти. Похоже, ему прямо не терпелось спереть мою якобы новую формулу, поскольку уже в половине девятого послышался тяжелый, наглый стук в дверь задней комнаты, где я ждал Трилта среди химической аппаратуры.

Грубый и ненавистный, он вошел в лабораторию. На его пухлых щеках играл сытый румянец. Явился он при лазурном галстуке и в тщательно подогнанном, плотно облегающем костюме цвета перца с солью, который лишь подчеркивал его до отвращения тучную фигуру.

– Ну, что там у тебя, Маргрейв? – спросил он. – Ты закончил свои эксперименты, на которые столь таинственно намекал? Надеюсь, на сей раз ты действительно заслужил свое жалованье.

– Я совершил невероятное открытие, – ответил я. – Настоящий эликсир алхимиков – источник вечной жизни и энергии.

Застигнутый врасплох, он бросил на меня недоверчивый взгляд.

– Лжешь, – сказал он, – или сам себя обманываешь. Всем известно еще со времен Темных веков, что с научной точки зрения подобное невозможно.

– Может, кто-то и лжет, – язвительно бросил я в ответ, – но мы еще посмотрим, лгу ли я. Вот этот мерный стакан на столе наполнен тем самым эликсиром.

Трилт уставился на указанный мною сосуд.

– Похоже на гренадин, – довольно проницательно заметил он.

– Да, сходство есть, даже цвет такой же, – кивнул я. – Но это снадобье означает бессмертие для любого, кто осмелится его выпить, а также неистощимое наслаждение и свободу от всяческой пресыщенности и усталости. Вечная жизнь и радость.

Он жадно слушал меня.

– Ты сам пробовал?

– Да, я с ним экспериментировал, – ответил я.

Он бросил на меня презрительный взгляд:

– То-то я смотрю, ты сегодня такой живчик – совсем на себя не похож: обычно ты нытик и постоянно куксишься. Во всяком случае, снадобье тебя не прикончило. Пожалуй, я тоже попробую. Это может стать хорошим коммерческим предложением, если хотя бы десятая доля того, о чем ты говоришь, – правда. Назовем его «Эликсир Трилта».

– Да, – медленно повторил я. – «Эликсир Трилта».

Он взял стакан и поднес к губам.

– Гарантируешь результат? – спросил он.

– Результат будет таким, какого только можно пожелать, – пообещал я, глядя ему в глаза и улыбаясь с иронией, которой ему было не дано постичь.

Он одним глотком осушил стакан. Яд подействовал мгновенно, в точности как я и рассчитывал. Трилт пошатнулся, словно от внезапного сокрушительного удара; пустой сосуд выпал из его пальцев и разбился вдребезги; ноги у Трилта подогнулись, он свалился на пол между заставленными химической посудой лабораторными столами и застыл. Лицо его побагровело и исказилось, дыхание стало хриплым и тяжелым, как при болезни, симптомы которой я решил симулировать. Глаза его широко раскрылись – ужасающе распахнулись, – но веки даже не вздрагивали.

Ликуя в душе, я хладнокровно собрал осколки разбитого стакана и бросил их в маленькую нагревательную печь у стены. Затем, вернувшись к упавшему, беспомощному Трилту, я позволил себе роскошь позлорадствовать над невыразимым ужасом, читавшимся в его парализованном взгляде. Зная, что он все слышит и понимает, я рассказал ему, что я с ним сделал, и перечислил все не забытые мною обиды, которые, полагал он, я сносил столь безвольно.

Затем, желая добавить ему мучений, я подчеркнул, что яд невозможно обнаружить, и поиздевался над его глупостью, заставившей выпить мнимый эликсир. Незаметно прошел час – время, что я отвел на полное всасывание яда и смерть жертвы. Дыхание Трилта замедлялось, слабело, неровный пульс почти не прощупывался, и наконец он умер. Однако в его навсегда открытых глазах по-прежнему читался темный, застывший, безымянный ужас.

Переходя к следующему этапу тщательно разработанного плана, я направился к телефону. Я намеревался сделать два звонка: сообщить Норме, жене Трилта, что тот явился ко мне и с ним внезапно приключился смертельный приступ, и вызвать врача.

Неведомо почему, я сперва позвонил Норме, а разговор наш до того ошеломил меня и сбил с толку, что до второго звонка дело так и не дошло.

Как я и ожидал, к телефону подошла сама Норма. Не успел я вкратце известить ее о смерти Трилта, в трубке послышался ее взволнованный дрожащий голос:

– Я как раз собиралась тебе звонить, Фелтон. Джаспер умер несколько минут назад от апоплексического удара. Это все так ужасно, я просто не в себе! Он вошел в дом примерно час назад и молча свалился у моих ног… Он собирался навестить тебя, но вряд ли вернулся бы так быстро. Приходи немедленно, Фелтон!

Слова ее повергли меня в непередаваемое изумление. Кажется, я даже стал слегка заикаться.

– Ты уверена… точно уверена, что это Джаспер?

– Конечно, в это трудно поверить. Но он лежит здесь, на диване в библиотеке. Когда с ним случился удар, я вызвала доктора, и он все еще здесь. Однако помочь уже ничем нельзя.

Теперь я не мог сообщить ей, что Трилт пришел ко мне в лабораторию и его труп сейчас лежит рядом со мной в задней комнате. Не доверяя собственным чувствам, не доверяя даже мозгу, я повесил трубку. Либо я, либо Норма стали жертвой некоего странного и необъяснимого наваждения.

Отчасти ожидая, что жирный труп на полу исчез, подобно призраку, я отвел взгляд от телефона и тут же увидел его: он лежал на спине, тяжелый и неподвижный, с коченеющими конечностями и застывшими чертами лица. Подойдя, я наклонился над трупом и грубо ткнул пальцами в обрюзгшую плоть, желая убедиться, что все это происходит на самом деле, что визит Трилта и прием яда не были просто галлюцинацией. Передо мной действительно лежал Трилт – его жирная туша, изнеженное лицо и губы невозможно было ни с чем спутать, даже несмотря на тронувший их смертный холод. Труп, до которого я дотрагивался, был очень плотным и вполне реальным.

Должно быть, Норма сошла с ума, или грезила наяву, или совершила некую невероятную ошибку. Надо немедленно пойти в дом Трилта и узнать, каково истинное положение дел. Объясниться сам я прекрасно смогу и после.

Вряд ли кто-то мог зайти в лабораторию в мое отсутствие. Меня там вообще редко навещали. Еще раз бросив взгляд на тело и убедившись в его материальности, я вышел в безлунный вечер и направился к особняку моего работодателя.

У меня почти не осталось отчетливых воспоминаний о короткой прогулке среди деревьев и кустов, а затем по плохо освещенным улицам с редкими домами. Мысли мои, как и мир вокруг, сплетались в какой-то загадочный, сомнительный и ирреальный лабиринт, что вел в глубины ночи.

Куда я и погрузился до самого дна, добравшись до дома Трилта. Норма встретила меня на пороге, бледная и ошеломленная, но не то чтобы убитая горем, – думаю, Трилта она давно уже не любила.

– Все случилось так внезапно, – сразу же заговорила она. – За ужином он прекрасно себя чувствовал, ел, как всегда, с аппетитом. Потом вышел, сказав, что прогуляется до лаборатории и заглянет к тебе. Должно быть, ему стало плохо и он вернулся с полпути. Я даже не слышала, как он вошел. Не понимаю, как он проник в дом так тихо. Я сидела в библиотеке и читала, потом случайно подняла взгляд и увидела, как он пересекает комнату и падает без чувств у моих ног. После он больше не шевелился и не произнес ни слова.

Я не нашелся, что ответить, пока она вела меня в библиотеку. Не знаю, что я ожидал там обнаружить, но наверняка ни одному человеку в здравом рассудке, ни одному современному ученому не могло даже пригрезиться то, что я увидел, – окоченевшее тело Джаспера Трилта на диване, бездвижное и бежизненное: по всем внешним признакам – тот же самый труп, который я оставил в лаборатории!

Доктор, семейный врач Трилта, которого вызвала Норма, уже собирался уходить. Меня он оделил коротким кивком и поверхностным, безразличным взглядом.

– Ничего не поделаешь, – сказал он. – Все кончено.

– Но… этого не может быть, – промямлил я. – Это действительно Джаспер Трилт? Нет ли тут какой-то ошибки?

Доктор, похоже, не услышал моего вопроса. Голова у меня шла кругом; не веря себе и всему происходящему, я подошел к дивану, внимательно осмотрел тело и несколько раз потрогал, чтобы удостовериться в его вещественности. Одутловато-багровое лицо, широко раскрытые, остекленевшие, полные ледяного ужаса глаза, крапчатый костюм, лазурный галстук – в точности то же самое, что я видел и осязал несколько минут назад в другом месте. Я больше не мог сомневаться в материальности второго трупа и не мог отрицать, что передо мной именно Джаспер Трилт. Его личность была подтверждена – и в этом подтверждении коренилось бесконечно чудовищное сомнение…

С тех пор прошла неделя – неделя нескончаемого кошмара и всепоглощающего ужаса.

Вернувшись в лабораторию, я нашел труп Джаспера Трилта на полу, там же, где он упал. Я лихорадочно подверг его всевозможным тестам: он был плотным, липким, массивным и материальным, как и тот, другой. Я затащил его в пыльную кладовку, куда редко кто заглядывал, накрыл мешковиной и оставил среди опутанных паутиной коробок, ящиков и бутылок.

По более чем очевидным причинам рассказать о нем я никому не осмелился. Никто, кроме меня, его не видел, и никто, даже Норма, не подозревает о невероятной правде…

Позднее я побывал на похоронах Трилта. Я видел его в гробу; я был одним из тех, кто нес гроб и опускал его в могилу. Могу поклясться, что в ней действительно покоится его тело. Ни гробовщики, ни прочие скорбящие не выдали ни тени сомнения относительно личности и реальности покойника. Но после, вернувшись домой, я поднял мешковину в кладовке и обнаружил, что лежащий под ней – труп или дух, двойник или фантом, не ведаю кто, – никуда не делся и нисколько не изменился.

Охваченный внезапным безумием, я какое-то время не отдавал себе отчета в том, что делаю. Немного придя в себя, я вылил в большую ванну несколько галлонов едких кислот, а затем поместил туда то, что когда-то было Джаспером Трилтом или в точности на него походило. Но кислота никак не подействовала ни на одежду, ни на тело. С тех пор оно так и не проявило признаков естественного разложения – необъяснимым образом оно вечно остается неизменным. Очень скоро, однажды ночью, я закопаю его в лесу за лабораторией, и земля примет Трилта во второй раз, после чего я буду вдвойне уверен, что мое преступление никто не раскроет – если я действительно совершил преступление, а не увидел его в грезах, оказавшись жертвой какого-то галлюцинаторного мозгового расстройства.

Я не в силах объяснить, что произошло, и не верю, что законы разумной вселенной такое допускают. Но доказано ли, что вселенная разумна и подчиняется рациональным законам?

Возможно, в самой химии таится невообразимое безумие, творя вещества, действие которых противоречит любой материальной логике. Яд, который я дал Трилту, – неизвестная величина; он наверняка обладал, помимо смертоносности, другими неизвестными свойствами, и я не могу уверенно сказать, как воздействует он на атомы человеческого тела – и атомы души. Воистину, я ни в чем теперь не уверен, за исключением того, что и я сам, подобно законам материи, должен вскоре, в самом ближайшем времени, окончательно сойти с ума.

Колосс из Илурни

1. Побег некроманта

Трижды бесчестный Натэр, алхимик, астролог и некромант, со своими десятью проклятыми учениками совершенно внезапно и под завесой строгой секретности покинул Вион. Все его соседи полагали, что столь поспешное бегство было продиктовано здоровым чувством самосохранения: вряд ли колдуна прельщала перспектива примерить испанский сапог или взойти на костер. Его собратья по ремеслу, пользовавшиеся куда менее дурной славой, уже были сожжены заживо в прошлом году, когда инквизиция начала вдруг проявлять необычайное рвение, а то, что немилость Святой церкви Натэр навлек на себя давным-давно, было отлично всем известно. Поэтому относительно причин его исчезновения сомневались немногие, а вот о способе бегства, равно как и о теперешнем местонахождении колдуна и его учеников, оставалось только гадать.

По округе циркулировали тысячи мрачных суеверных слухов, а прохожие крестились, приближаясь к высокому мрачному дому, который Натэр построил в святотатственной близости к главному собору и обставил с поистине дьявольской роскошью и эксцентричностью. Два дерзких вора, которые проникли в особняк колдуна после того, как стало очевидно, что жилище опустело, рассказывали, что большую часть мебели, а также книги и прочее имущество Натэр, по всей видимости, взял с собой. Это лишь усугубило зловещую таинственность происходящего, ибо совершенно невероятным казалось, чтобы Натэр и десяток его учеников с несколькими возами домашней утвари могли законным образом незамеченными просочиться сквозь тщательно охраняемые городские ворота.

Самые добропорядочные и благочестивые обыватели утверждали, будто сам Сатана с сонмом крылатых приспешников унес их прочь из города в безлунную полночь. Некоторые священники и почтенные бюргеры заявляли, что видели в небе черные тени, похожие на человеческие, вместе с такими, которые совершенно точно были не людьми, а также слышали завывания адской шайки, когда она зловещей тучей пролетала над крышами домов и городскими стенами.

Другие полагали, что колдуны перенеслись из Виона посредством дьявольских чар, удалившись в неведомые безлюдные дали, где Натэр, чье здоровье давно уже оставляло желать лучшего, мог бы надеяться умереть мирно и спокойно, насколько может на это рассчитывать человек, находящийся между пламенем аутодафе и огненной геенной. Говорили, что не так давно он впервые за свои пятьдесят с лишним лет составил собственный гороскоп и увидел в нем зловещее сочетание роковых планет, сулящее раннюю смерть.

Третьи же, в числе которых были соперничающие с ним астрологи и маги, были убеждены, что Натэр исчез из виду лишь для того, чтобы иметь возможность беспрепятственно вступать во взаимовыгодные сношения с разнообразными демонами и без помех плести черную паутину могущественных злых чар. Чары эти, туманно намекали они, в назначенный час падут на Вион, а не исключено, что и на всю Аверуань, и, несомненно, примут форму ужасающего мора или нашествия на всю страну суккубов и инкубов.

В бурлящей лавине диких слухов вновь всплывали полузабытые истории и буквально за день рождались новые легенды. Появление Натэра на свет и его подозрительные странствия до того, как шесть лет тому назад он поселился в Вионе, обросли многочисленными домыслами. Поговаривали, что он сын дьявольских сил, как и знаменитый Мерлин; отцом его называли ни много ни мало Аластора, духа мщения, а матерью – уродливую карлицу-колдунью. От первого он унаследовал злобный и мстительный нрав, от последней – приземистую щуплую фигуру.

Он путешествовал по восточным землям, где научился у сарацинов и египтян нечестивому искусству некромантии, в котором ему не было равных. Люди боязливо перешептывались о том, что Натэр использовал тела давно умерших людей и кости, на которых не оставалось ни клочка плоти, в своих гнусных целях и что он выжимал из своих мертвецов все силы, заставляя их служить себе, что было дозволено одному лишь ангелу смерти. Натэра в городе никогда не любили, хотя многие приходили к нему за советом и помощью в разного рода сомнительных делах. Однажды, на третьем году жизни в Вионе, его публично забросали камнями за то, что он, по слухам, занимался некромантией, и метко пущенный чьей-то рукой булыжник навеки сделал его хромым. Это увечье, полагали в городе, он так и не простил, и на враждебность духовенства отвечал дьявольской ненавистью Антихриста.

Помимо порчи и сглаза, в которых его обычно подозревали, он давно считался растлителем юношей. Несмотря на маленький рост, хромоту и уродливую внешность, он обладал исключительной властью над умами, поистине гипнотическим даром убеждения, и учениками его, которых он, как говорили, завлекал в бездонную пучину омерзительных пороков, были молодые люди, подававшие блестящие надежды. Словом, исчезновение его было воспринято в городе как счастливое избавление.

Среди горожан был один человек, который не принимал участия во всеобщем злословии и не прислушивался к мрачным сплетням. То был некий Гаспар дю Норд, который и сам изучал запретные науки и даже целый год ходил у Натэра в учениках, но предпочел втихомолку покинуть дом учителя, когда узнал, какие гнусности ожидают его на пути дальнейшего погружения в колдовское искусство. Однако же за этот год он успел получить немало редкостных и необычных знаний вкупе с некоторым пониманием пагубных способностей и темных, как ночь, помыслов некроманта.

В силу этих причин, узнав об отъезде Натэра, молодой человек счел за лучшее хранить молчание. Кроме того, ему не хотелось ворошить воспоминания о временах собственного ученичества. Затворившись наедине со своими книгами в скромно обставленной мансарде, он хмуро вглядывался в маленькое продолговатое зеркальце, обрамленное переплетающимися золотыми змеями, которое когда-то давно принадлежало самому Натэру.

Отнюдь не отражение его собственного привлекательного и молодого, хотя уже и слегка прорезанного ранними морщинами лица заставляло его хмуриться. Зеркало было не из тех, что отражают черты смотрящего. В глубинах его Гаспар увидел странную, зловещую сцену, участники которой были ему хорошо знакомы, однако определить место действия он не смог. Прежде чем он сумел разглядеть подробности, зеркало затуманилось, словно под воздействием алхимических паров, и больше ничего увидеть он не успел.

Это явление могло означать лишь одно: Натэр понял, что за ним наблюдают, и пустил в ход защитные чары, которые сделали вещее зеркало бесполезным. Именно осознание этого факта вкупе с открывшейся ему на мгновение зловещей картиной того, чем был занят Натэр, тревожило Гаспара и вселяло в его душу леденящий ужас – ужас, который не обрел еще четких очертаний и имени.

2. Воскрешение мертвых

Натэр с учениками исчезли из Виона на излете весны 1281 года, в темную пору междулуния. Потом новая луна народилась и выросла над цветущими лугами и покрытыми молодой зеленой листвой лесами и вновь истаяла в призрачном серебре. Мало-помалу люди заговорили о других волшебниках и новых загадках.

А потом безлунными ночами в начале лета произошло несколько исчезновений, куда более странных и необъяснимых, чем побег злобного коротышки-колдуна.

Однажды гробокопатели, ранним утром пришедшие на работу на расположенное за городскими стенами кладбище, обнаружили, что не менее полудюжины свежих могил почтенных граждан Виона разрыты, а тела их исчезли. После тщательного осмотра стало очевидно, что сделали это не грабители. Гробы, лежавшие поперек или вертикально торчавшие из ям, выглядели так, словно какая-то сверхъестественная сила разнесла их изнутри, да и сама свежая земля бугрилась, будто мертвецы, каким-то непостижимым образом воскреснув прежде срока, самостоятельно разрыли ее и выбрались на поверхность.

Трупы бесследно исчезли, точно ад поглотил их, и не нашлось ни одного очевидца, который хоть что-то знал бы об их судьбе. В те недобрые времена возможным виделось лишь одно объяснение всему произошедшему: в могилы проникли демоны и, вселившись в мертвые тела, заставили их подняться и выйти наружу.

К смятению и ужасу всей Аверуани, за этим странным исчезновением с обескураживающей скоростью последовало еще множество подобных. Казалось, какое-то непостижимое и необоримое заклятие легло на мертвых. На протяжении двух недель кладбища Виона и прочих городов, сел и деревушек каждую ночь лишались части своих обитателей. Из-под заколоченных медными гвоздями надгробий, из общих склепов, из неглубоких неосвященных канав, из мраморных некрополей в церквях и соборах безостановочно продолжался зловещий исход.

Но еще хуже (хотя куда уж хуже?) было то, что тела недавно умерших вскакивали прямо с похоронных дрог и катафалков и, не обращая никакого внимания на перепуганных зрителей, огромными скачками, как безумные, убегали в ночь, и больше безутешные друзья и родственники их не видели.

Во всех этих случаях пропавшие тела принадлежали молодым крепким мужчинам, которые были убиты или стали жертвой несчастного случая, а не умерли от изнурительной болезни. Некоторые были преступниками, казненными за свои гнусные деяния, другие – солдатами или стражниками, которые погибли при исполнении своих обязанностей. Немало в их числе было и рыцарей, сложивших головы на турнире или поединке, а также тех, кто стал жертвой грабителей, шайки которых наводняли в ту пору Аверуань. Были среди исчезнувших мертвецов и монахи, и торговцы, и дворяне, и фермеры, и священники, но объединяло их то, что все до одного находились в самом расцвете лет. Старые и немощные, судя по всему, демонов воскрешения не привлекали.

Наиболее суеверные видели в происходящем предзнаменование надвигающегося конца света. Сатана со своими присными пошел войной на крещеный мир и захватывал тела христианских мертвецов в адский плен. Смятение стократ усилилось, когда очевидно стало, что даже обильное кропление святой водой и самые грозные и действенные экзорцистские обряды никоим образом не в состоянии положить конец этим дьявольским набегам. Церковь признала себя бессильной справиться со странным злом, а светские власти не могли ничего сделать, чтобы привлечь к суду или наказать эти неуловимые силы.

Из-за охватившего всех страха никто даже не пытался разыскивать пропавшие трупы. Однако запоздалые путники рассказывали леденящие душу истории о встреченных ими покойниках, которые в одиночестве или группами шагали куда-то по дорогам Аверуани. Мертвецы казались глухими, немыми и начисто лишенными всех чувств, но при этом c ужасающей скоростью и целеустремленностью двигались к какой-то далекой цели. Все они направлялись на восток, но лишь с прекращением исхода, когда исчезло несколько сотен мертвецов, зародились подозрения относительно истинного места их назначения.

Ходили слухи, что место это – развалины замка Илурнь за населенным оборотнями лесом, на гористых плато на окраинах Аверуани.

Илурнь, мрачная каменная громада, возведенная пресекшимся ныне родом жестоких воинственных баронов, наводила на местных жителей такой страх, что даже пастухи со своими стадами предпочитали обходить ее стороной. Поговаривали, будто разгневанные призраки кровожадных владельцев в неистовстве бродят по полуразрушенным залам, а хозяйничает в них теперь нежить. Никто не осмеливался селиться в тени этих прилепившихся к скалам стен, и ближайшим человеческим жильем в округе был маленький цистерцианский монастырь, расположенный более чем в миле от замка, на противоположном конце долины.

Монахи этого сурового братства практически не поддерживали сношений с миром за холмами, и желающих вступить под его высокие своды было не много. Однако в то чудовищное лето после исчезновения мертвецов странная и пугающая история просочилась в Аверуань из монастырских ворот.

На исходе весны цистерцианцы стали замечать, что на давным-давно заброшенных развалинах Илурни, которые виднелись из монастырских окон, творятся весьма странные вещи. Монахи видели огни там, где никаких огней быть не могло: зловеще-голубые и кроваво-красные, они мерцали в заросших бурьяном осыпавшихся бойницах или вспыхивали над зубчатыми стенами. По ночам вместе с огнями с развалин доносились страшные шумы, лязг, напоминавший не то грохот дьявольских молотов о наковальни, не то звон гигантских доспехов и булав, и монахи решили, что Илурнь стала местом сборища чертей. Удушливое зловоние, похожее на запах серы и горящей человеческой плоти, распространилось по долине, и даже днем, когда шум смолкал, а огни потухали, легкая голубоватая дымка оставалась висеть над зубчатыми стенами замка.

Очевидно, решили монахи, развалины заняли подземные обитатели, пробравшись туда снизу, ибо никто не видел, чтобы кто-нибудь приближался к руинам замка по пустынным склонам и скалам, открытым всем взглядам. Видя все признаки поселившегося по соседству Сатаны, они с удвоенной частотой и рвением крестились и беспрестанно бормотали «Отче наш» и «Аве Мария», ибо надеяться приходилось лишь на заступничество свыше. Их трудолюбие и аскетизм тоже удвоились. Более никаких мер предпринято не было, ибо, зная, что замок давно покинут людьми, святые братья сочли за лучшее заниматься своими делами, коль скоро сатанинские силы не проявляют открытой враждебности.

Монахи пристально наблюдали за развалинами, однако за несколько недель так и не заметили, чтобы кто-то входил в Илурнь или выходил оттуда. Если не считать ночных огней и шума, а также курящихся над стенами в дневное время дымков, никаких признаков того, что замок обитаем хоть людьми, хоть нежитью, не было.

А потом однажды утром два монаха, занятые прополкой морковных грядок, заметили в долине под террасами, на которых были разбиты монастырские сады, странную процессию, двигавшуюся со стороны Аверуанского леса по изрезанному ущельями крутому склону вверх, в направлении развалин Илурни.

Люди эти, утверждали монахи, шли с великой поспешностью, на негнущихся ногах, но быстрыми шагами, лица их поражали неестественной бледностью, а сами они были облачены в погребальные одежды. На некоторых саваны висели клочьями, и все были покрыты дорожной пылью или пятнами могильной плесени. Было их около дюжины или даже больше, а следом в некотором отдалении друг от друга показались еще несколько, одетых точно так же, как и их предшественники. С изумительным проворством и быстротой они поднялись по склону холма и скрылись в мрачных стенах Илурни.

В ту пору вести о разоренных могилах и склепах не достигли еще ушей цистерцианцев. История эта дошла до них позднее, уже после того, как они стали ежеутренне видеть мертвецов, стекавшихся к облюбованному дьяволом замку. Сотни трупов, клялись монахи, успели прошествовать мимо монастыря, и, несомненно, еще множество проскользнуло незамеченными под покровом темноты. Однако ни один из них не вышел обратно из Илурни, поглотившей их, точно ненасытная утроба преисподней.

Святые братья, хотя и были изрядно напуганы и донельзя скандализованы, все еще считали за лучшее ничего не предпринимать. Некоторые, наиболее отважные, возмущенные этими вопиющими признаками зла, выражали намерение отправиться на развалины со святой водой и распятиями, но настоятель в своей мудрости приказал им подождать. Ночные огни тем временем становились все ярче, а шум все громче.

И тут, пока монахи в своем маленьком монастыре возносили нескончаемые молитвы, произошло нечто чудовищное. Один из братьев, крепкий малый по имени Теофиль, в нарушение строжайшего устава зачастил в винный погреб. Несомненно, в вине он пытался утопить свой праведный ужас перед всеми этими неподобающими событиями. Как бы то ни было, в одну из таких вылазок он имел несчастье с пьяных глаз заплутать у края обрыва и свернул себе шею.

Оплакивая его гибель и грех, святые братья уложили Теофиля в часовне и стали служить заупокойные мессы по его душе. Мессы эти перед самым рассветом были прерваны неожиданным воскрешением мертвого монаха, который с болтающейся на сломанной шее головой выскочил из часовни с такой скоростью, словно за ним гнались черти, и помчался по склону холма к дьявольским огням и грохоту, доносившимся из Илурни.

3. Свидетельство монахов

После вышеупомянутого происшествия двое из тех братьев, которые рвались отправиться в населенный мертвецами замок, вновь обратились к настоятелю за разрешением, заявив, что Бог всенепременно поможет им отомстить за похищение тела Теофиля, равно как и за остальных восставших из своих освященных могил. Восхищенный мужеством отважных монахов, вознамерившихся бросить вызов Сатане в его логовище, настоятель благословил поход.

Монахи, которых звали Бернар и Стефан, спозаранку пустились в путь к обители зла, вооруженные кропилами, флягами со святой водой и большими крестами из граба, которые, если воспользоваться ими как палицами, вполне способны были размозжить голову рыцарю в латах. Подниматься по склону меж нависающих валунов и вдоль опасных обрывов было нелегко, но оба монаха были отважны, сильны и, более того, привычны к подобным восхождениям. День выдался жарким и душным, и белые рясы святых братьев очень скоро пропитались потом, но, ненадолго останавливаясь лишь для того, чтобы помолиться, храбрецы упрямо шли вперед и в скором времени приблизились к замку, за серыми, разрушенными от времени бастионами которого не было видно следов ничьего пребывания или деятельности.

Глубокий ров, некогда окружавший замок, пересох, и его наполовину завалило комьями земли и обломками крепостных стен. Перекидной мост сгнил, но камни одной из башен, рухнувшей прямо в ров, образовали подобие грубых мостков, по которым можно было попасть в замок. Не без колебаний, вскинув свои распятия, как воин вскидывает оружие, готовясь штурмовать осажденную крепость, святые братья по обломкам башни перебрались во внутренний двор.

Он тоже, как и стены, казался заброшенным. Буйная поросль крапивы и бурьяна и молодые деревца пробивались между каменными плитами двора. Массивный донжон, часовня и часть зубчатой постройки, где располагался огромный зал, сохранили свои очертания даже спустя многие столетия упадка. Слева от широкого двора, в стене громадного каменного здания зиял дверной проем, похожий на темную пещеру, а из проема курился жидкий голубоватый дымок, призрачными кольцами поднимавшийся к безоблачному небу.

Подойдя к двери, братья заметили внутри красные огни, мерцавшие, точно глаза дракона во мраке преисподней. Это окончательно утвердило их в убеждении, что они отыскали форпост Эреба, преддверье ада, и тем не менее они отважно вступили внутрь, распевая изгоняющие нечистую силу заклинания и выставив вперед массивные распятия из граба.

Миновав зияющую пасть входа, монахи почти ничего поначалу не смогли различить во тьме, которой внезапно сменился солнечный свет. Потом, когда глаза понемногу привыкли к темноте, их взорам предстала чудовищная в своей ужасающей абсурдности сцена. Некоторые детали происходящего были загадочными и пугающе непонятными, другие же, до предела очевидные, неизгладимо запечатлелись в памяти братьев, точно выжженные внезапной вспышкой адского пламени.

Они стояли на пороге громадной каверны, – судя по всему, перекрытия верхних этажей и стены смежных комнат здесь снесли, расширив замковый зал, который был весьма внушителен и сам по себе. Стены тонули во мраке – редкие солнечные лучи, хотя и проникавшие сквозь бреши в руинах, все же бессильны были рассеять адскую тьму и пролить свет на происходившие загадочные события.

Впоследствии монахи утверждали, что видели множество людей, озабоченно сновавших по залу вместе с разного рода демонами, причем одни напоминали громадные тени, другие же почти ничем не отличались от людей. Эти люди, как и их фамильяры, наблюдали за плавильными горнами и бесчисленными сосудами в форме груш и тыкв, какие обычно используют алхимики. Некоторые склонялись над гигантскими котлами, где клокотало какое-то варево, – ни дать ни взять колдуны, занятые приготовлением адских зелий. У дальней стены высились два громадных чана, округлые стенки которых, сложенные из скрепленных известкой камней, превышали человеческий рост, так что содержимого их Бернару со Стефаном видно не было. Один из чанов мерцал белесым светом, от другого же исходило яркое кроваво-красное сияние.

Рядом с чанами, почти посередине между ними, виднелось нечто вроде приземистого дивана или паланкина, обитого блестящим, с причудливым узором, материалом вроде тех, что ткут сарацины. Монахи разглядели лежащего на нем карлика, бледного и иссохшего, с глазами, горевшими во мраке холодным пламенем, точно зловещие бериллы. Карлик, который выглядел так, будто был при смерти, распоряжался работой людей и их фамильяров.

Изумленные глаза братьев понемногу начали различать и другие подробности. Они поняли, что на полу в центре лежат несколько трупов, среди которых оказалось и тело несчастного брата Теофиля, рядом возвышается груда человеческих костей, безжалостно выдранных из суставов, а чуть поодаль, точно ломти мяса на витрине в лавке, навалены кучами огромные куски плоти. Какой-то человек брал кости и бросал их в котел, под которым пылало рубиновое пламя; еще один кидал куски мяса в бочку, наполненную прозрачной жидкостью, издававшей зловещее шипение тысячеглавой змеи.

Другие, сняв погребальные одежды с одного из трупов, длинными ножами разделывали его на части. Третьи взбирались по грубо обтесанным каменным лестницам на стены необъятных чанов, держа в руках сосуды с полужидким содержимым, которое выливали в чаны.

Пораженные этой гнусной картиной и охваченные праведным возмущением, монахи с изгоняющими нечисть молитвами на устах устремились вперед. Толпа колдунов и демонов, полностью поглощенных своими мерзостями, казалось, не заметила их вторжения.

В пылу благочестивого гнева Бернар со Стефаном чуть было не накинулись на мясников, разделывавших мертвое тело. Труп они узнали – то был известный разбойник по имени Жак ле Вурдалак, который был убит несколькими днями ранее в схватке со стражниками. Ле Вурдалак, известный своей силой, коварством и жестокостью, долгое время был грозой лесов и больших дорог Аверуани. Его огромное тело было наполовину выпотрошено мечами стражников, а борода слиплась и стала пурпурной от засохшей крови из страшной раны, разворотившей его лицо от виска до рта. Он умер без отпущения грехов, но монахи все же не могли смотреть на то, как его беспомощное тело используют в неправедных целях, о которых благочестивые христиане не могли даже догадываться.

Внезапно бледный изможденный карлик заметил незваных гостей. Монахи услышали, как он пронзительно крикнул что-то повелительным тоном, перекрывая зловещее шипение котлов и хриплое бормотание людей и демонов.

Святые братья не смогли разобрать слов, произнесенных на чужом языке и похожих на заклинание. Мгновенно повиновавшись приказу, два человека оторвались от своих гнусных манипуляций и, подняв медные тазы, наполненные неведомым зловонным варевом, выплеснули их содержимое в лицо Бернару и Стефану.

Жгучая жидкость ослепила братьев; кожу у них защипало, точно от укусов ядовитых жал многочисленных змей; ядовитые испарения окутали их, массивные распятия выпали из рук, и оба без сознания рухнули на пол.

Вновь придя в чувство, монахи обнаружили, что руки у обоих связаны прочными ремнями, сделанными из кишок, и они не могут воспользоваться ни распятиями, ни кропилами.

В этом жалком состоянии они услышали голос злого карлика, который приказывал им подняться. Монахи подчинились, хотя медленно и неуклюже, поскольку не могли опереться на руки. Бернар, надышавшийся ядовитым паром и все еще одурманенный, дважды валился на пол, прежде чем ему удалось встать, и это новое унижение собравшиеся колдуны встретили раскатами омерзительного, непристойного хохота.

Карлик стал насмехаться над братьями и осыпать их бранью, богохульствуя, как верный слуга дьявола. Наконец, как впоследствии под присягой поведали монахи, он велел им:

– Возвращайтесь в свою конуру, вы, отродья Ялдабаота, и расскажите всем: пришедшие сюда порознь уйдут одним целым.

Затем, повинуясь пугающему заклинанию, которое произнес карлик, два фамильяра, обликом подобных огромным призрачным зверям, подошли к телам ле Вурдалака и брата Теофиля. Один омерзительный демон, точно пар, погружающийся в трясину, проник в ноздри ле Вурдалака, мало-помалу исчезая, пока его страшная рогатая голова не скрылась из виду. Другой таким же образом пробрался в ноздри брата Теофиля, чья голова неестественно свисала на плечо со сломанной шеи.

Когда демоны завершили переселение, тела поднялись с каменного пола: одно – с вывалившимися внутренностями, свисавшими из зияющих ран, другое – с головой, безжизненно болтавшейся на груди. Потом, приводимые в движение вселившимися в них демонами, трупы подняли грабовые кресты, что выпали из ослабевших рук Стефана и Бернара, и, орудуя ими как дубинками, самым унизительным образом погнали монахов из замка под громкие раскаты дьявольского хохота гнома и его мерзких товарищей. А обнаженное тело ле Вурдалака и облаченный в рясу труп брата Теофиля преследовали монахов по изрезанным ущельями склонам Илурни, дубася крестами, так что спины двух цистерцианцев превратились в сплошное кровавое месиво.

После столь явного и сокрушительного поражения больше ни один монах не отважился подняться в Илурнь. Весь монастырь с утроенным пылом предавался молитвам и умерщвлению плоти в ожидании неведомой Божьей воли и новых, столь же непостижимых дьявольских козней, всецело полагаясь на свою веру, которую все же слегка подтачивало беспокойство.

Со временем пастухи, изредка навещавшие монахов, разнесли историю Стефана и Барнара по всей Аверуани, отчего всеобщая тревога, вызванная повальным исчезновением мертвецов, только усилилась. Никто не знал, что на самом деле происходит в замке и что сталось с сотнями кочующих трупов, ибо свет, пролитый на их судьбу рассказом двух монахов, хотя мрачный и пугающий, все же был слишком неопределенным, а слова карлика, пересказанные ими, звучали несколько загадочно.

Однако каждый житель Аверуани ощущал, что в разрушенных стенах замка затаилась какая-то чудовищная угроза и затевается какое-то мрачное адское колдовство. Злобный умирающий карлик был слишком очевидно похож на сбежавшего колдуна Натэра, а его приспешники, несомненно, были теми самыми десятью учениками.

4. Поход Гаспара дю Норда

Один в своей комнатушке под крышей, Гаспар дю Норд, начинающий алхимик и колдун, бывший ученик Натэра, неоднократно, хотя и безуспешно, пытался заглянуть в вещее зеркало, обрамленное сплетшимися золотыми змеями. Стекло оставалось мутным и туманным, точно запотело подле дьявольских перегонных кубов или зловещих колдовских жаровен. Осунувшийся и измученный долгими ночами бесплодных попыток, Гаспар понял, что Натэр еще бдительнее, чем он сам.

С беспокойством вглядываясь в расположение звезд на небе, Гаспар обнаружил грозное предзнаменование, сулившее страшное бедствие, которое неотвратимо надвигалось на Аверуань. Но что именно это за беда, звезды поведать ему отказывались.

Тем временем омерзительное воскресение и исход мертвецов из могил продолжались. Вся Аверуань содрогалась при виде этой нескончаемой гнусности. Темный, будто ночь нашествия египетской чумы, ужас воцарился повсюду, и люди возмущенным шепотом обсуждали каждое новое злодеяние, не осмеливаясь говорить о подобных вещах вслух. До Гаспара, как и до всех остальных, тоже доходили чудовищные слухи, и, когда ближе к середине лета пугающие происшествия внезапно прекратились, его, как и остальных, тоже точно громом поразил рассказ цистерцианских монахов.

Теперь наконец-то он получил ответ на часть вопросов, которые не давали ему покоя все то время, что он напряженно вглядывался в вещее зеркало. Хотя бы убежище беглого колдуна и его подручных было обнаружено, и именно туда вели следы исчезнувших мертвецов. Но что это было за отвратительное зелье и какое именно адское колдовство затевал Натэр в своем укромном убежище, оставалось загадкой даже для проницательного Гаспара. Уверен он был лишь в одном: умирающий сварливый карлик, понимая, что дни его сочтены, и питая безграничную ненависть к жителям Аверуани, готовит нечеловечески чудовищное колдовство, подобного которому никогда еще не было.

Даже зная наклонности Натэра и будучи осведомлен о поистине неисчерпаемых источниках тайного знания и низменных колдовских сил, которыми обладал карлик, Гаспар мог строить лишь неясные, но от этого ничуть не менее пугающие догадки о надвигающемся бедствии. Однако чем дальше, тем отчетливее ощущал он растущее напряжение, предчувствие чудовищной угрозы, что подбирается с темного края мира. Он не мог отделаться от беспокойства и наконец решился, несмотря на несомненное безрассудство подобной затеи, нанести тайный визит в окрестности Илурни.

Хотя Гаспар происходил из зажиточной семьи, в то время он был крайне стеснен в средствах, ибо отец его не одобрял склонности сына к сомнительным наукам. Единственным источником средств к существованию были те жалкие гроши, которые украдкой от отца передавали Гаспару мать и сестра. Этого хватало на скудную еду, оплату комнаты, покупку некоторого количества книг, инструментов и химикалий, но было явно недостаточно, чтобы приобрести лошадь или на худой конец хотя бы мула для задуманного путешествия более чем за сорок миль.

Нимало не обескураженный этим обстоятельством, юноша пустился в дорогу пешком, захватив с собой лишь кинжал и котомку с запасом еды. Вышел он с таким расчетом, чтобы подойти к Илурни в сумерках, когда на небо выйдет полная луна. Часть его пути пролегала через бескрайний темный лес, подступавший практически вплотную к стенам Виона с востока и темной дугой протянувшийся через Аверуань до самого выхода на скалистое плато у Илурни. Пройдя несколько миль лесом, Гаспар вынырнул из зарослей сосен, дубов и лиственниц и остаток дня шел вдоль реки Исуаль по открытой густонаселенной равнине. Наступившая ночь была теплой, и он провел ее под раскидистым буком, неподалеку от маленькой деревушки, без сна, опасаясь грабителей, волков и еще более страшных созданий, которые, по слухам, обитали в безлюдных лесах.

К вечеру следующего дня, преодолев самую старую и дикую область векового леса, он вышел к круто понижавшейся каменистой лощине, что вела к месту его назначения. На этом склоне брала свое начало река Исуаль, которая здесь была всего лишь небольшим ручейком. В коричневых сумерках между заходом солнца и восходом луны Гаспар увидел огни цистерцианского монастыря, а напротив, над нависавшими неприступными обрывами, – мрачную массивную громаду разрушенной цитадели Илурни с мерцавшими над высокими бойницами бледными колдовскими огнями. Кроме этих огней, ничто не наводило на мысль о том, что замок обитаем, и Гаспар пока не уловил того зловещего шума, о котором рассказывали монахи.

Он подождал, пока круглая луна, желтая, точно глаз великанской ночной птицы, не показалась над темнеющей лощиной. Тогда с великой осторожностью, ибо местность эта была совершенно ему незнакома, юноша двинулся к темной громаде замка.

Подъем при свете луны таил в себе немало трудностей и опасностей даже для человека, привычного к подобным восхождениям. Несколько раз очутившись у подножия отвесной скалы, Гаспар был принужден начинать свой нелегкий путь заново, и зачастую его спасали от падения только чахлые кусты, неизвестно как укоренившиеся в этой каменистой почве. Задыхаясь, с изорванной в клочья одеждой и израненными до крови руками, он выбрался наконец на уступ скалистой вершины, к подножию замковых стен.

Гаспар постоял, переводя дух и восстанавливая иссякшие силы. Отсюда виднелись бледные отражения скрытых огней, пробивавшихся из-за внутренних стен высокой главной башни. Юноша слышал многоголосый приглушенный шум, но не мог определить, с какой стороны и на каком расстоянии он раздавался.

За исключением этого далекого непонятного гула, ни один звук не нарушал мертвую тишину ночи. Даже ветер словно бы избегал приближаться к зловещему замку. Незримое тягучее облако парализующего зла неотступно нависало надо всем; и бледная распухшая луна, покровительница ведьм и колдунов, струила зеленоватый яд над осыпавшимися башнями, и царившее безмолвие было древнее, чем само время.

Передохнув, Гаспар двинулся дальше и практически сразу же ощутил, что его прижимает к земле свинцовая тяжесть, куда более зловещая, чем простое утомление. Незримая паутина зла, что набирало силу и ждало своего часа, как будто опутывала его по рукам и ногам, не давая идти вперед. Медленное омерзительное хлопанье неосязаемых крыл раздавалось перед его лицом. Он точно вдыхал ветер, порывами налетавший из бездонных склепов и несших с собой запах тлена. Неслышные завывания, насмешливые или угрожающие, звучали в его ушах, и словно чьи-то отвратительные руки тянули его назад. Но, упрямо нагнув голову, точно сражаясь со встречным ветром, он шел по осыпавшимся развалинам башни дальше, к заросшему бурьяном внутреннему двору.

Двор, по всей видимости, пустовал, а большая его часть утопала в тени оружейных башен и стен. Рядом, в темном здании, Гаспар увидел зияющую пасть проема, который описали монахи. Изнутри исходило бледное сияние, тусклое и зловещее, как болотные огни. Оттуда слышался рокот, в котором уже различалось сплетение множества невнятных голосов, и Гаспару показалось, что он видит мрачные, темные, как сажа, фигуры, снующие туда-сюда по освещенному залу.

Стараясь держаться в тени, он крадучись двинулся по кругу вдоль внутренних стен. В открытую дверь он войти не решился из страха быть замеченным, хотя, насколько он успел разглядеть, вход никто не охранял.

Он подошел к донжону, на стене которого сверху дрожал бледный отсвет, пробивавшийся сквозь разлом в примыкающем к башне длинном здании. Эта брешь находилась на некотором расстоянии от земли, и Гаспар увидел, что раньше на ее месте была дверь на большой каменный балкон. Марш разрушенных ступеней вел по стене вверх, к полуосыпавшемуся остову, и юноша рассудил, что можно взобраться по ступеням и заглянуть внутрь, оставшись незамеченным.

Части ступеней недоставало, и вся лестница утопала в густом мраке. Тщательно выбирая, куда ступить, Гаспар двинулся наверх и лишь однажды застыл в тревоге, когда обветшалая ступенька раскололась под его подошвой и обломок камня с громким стуком упал вниз, на вымощенный плитами двор. Очевидно, обитатели замка ничего не услышали, и некоторое время спустя юноша продолжил свой подъем.

Он осторожно приблизился к большому неровному пролому, сквозь который был виден свет и, скорчившись на узком карнизе, оставшемся от балкона, вгляделся в разворачивающееся перед ним поразительное и ужасающее действо. Детали были столь ошеломляющими, что подлинный их смысл дошел до него далеко не сразу.

Совершенно очевидно было, что все рассказанное монахами – со скидкой на их набожность – отнюдь не было преувеличением. Почти все внутренние стены и перекрытия огромного полуразрушенного здания были разломаны и разобраны, чтобы приспособить его под нужды Натэра, – задача сама по себе сверхчеловеческая, для выполнения которой колдун, должно быть, вдобавок к десятку своих помощников, привлек целый сонм фамильяров.

Огромный зал там и сям освещали огни горнов и жаровен, а от гигантских каменных чанов исходило зловещее мерцание. Даже со своего высокого карниза юноша не видел их содержимого, но над краем одного разливалось белое сияние, а над другим – блеск цвета сырого мяса.

Гаспару доводилось наблюдать некоторые опыты Натэра с воскрешениями, и все эти принадлежности мрачного искусства некромантии были ему более чем знакомы. В определенных пределах он был не слишком впечатлителен, и нельзя сказать, чтобы его сильно напугали неуклюжие призрачные силуэты демонов, трудившихся далеко внизу бок о бок с облаченными в черные одежды учениками колдуна. И тем не менее леденящий ужас сжал сердце Гаспара при виде невероятного, чудовищного создания, растянувшегося по центру зала, – то был гигантский человеческий скелет ста футов длиной, такой огромный, что не поместился бы даже в старый зал замка. А группа людей и демонов, судя по всему, была занята тем, что усердно обтягивала костяную ногу скелета человеческой плотью!

Этот невероятный кошмарный костяк, полностью завершенный, с ребрами, напоминающими своды некоего сатанинского храма, блестел, словно все еще подогреваемый в адской плавильне. Благодаря зыбкой игре света и тени создавалось впечатление, будто скелет, мерцая и переливаясь, живет потусторонней жизнью, трепещет в недобром волнении. Огромные кости пальцев, клешнями скрюченных на полу, казалось, вот-вот сомкнутся вокруг какой-то беспомощной жертвы. Гигантские зубы скалились в застывшей навечно ухмылке сардонической жестокости и злобы. Бездонные провалы пустых глазниц кишели мириадами насмешливых огней, похожих на глаза элементалей, копошащихся в зловещем сумраке.

Эта ошеломляющая и отвратительная фантасмагория, подобная сцене из жизни разверзшегося ада, потрясла Гаспара. Впоследствии он так и не смог решить, в самом ли деле видел некоторые вещи, и мог восстановить по памяти лишь немногое из того, что и каким образом делали люди и их помощники. Смутные, сумеречные, похожие на летучих мышей силуэты летали туда-сюда между одним из каменных чанов и группой людей, одевавших, подобно скульпторам, костяную ногу колосса красноватой плазмой, которую они наносили и формовали, будто простую глину. Гаспару показалось – впрочем, позже он не был до конца уверен, – что плазму эту, блестящую, как перемешанная с пламенем кровь, в сосудах из светящегося розовым чана призрачные летучие твари переносили в когтях. Ни одна из них, однако, даже не приближалась к другому чану, чье бледное сияние с каждой минутой становилось все слабее и слабее, точно постепенно угасало.

Юноша взглядом поискал щуплую фигуру Натэра, которого не обнаружил в собравшейся толпе. Без сомнения, больной некромант – если, конечно, не умер еще от неведомого недуга, который долго подтачивал его силы, словно выжигая изнутри, – был скрыт из виду великанским скелетом и, должно быть, руководил работой людей и демонов со своего ложа.

Совершенно зачарованный всей этой картиной, Гаспар на своем узком карнизе не услышал крадущиеся по-кошачьи шаги того, кто взбирался за ним по полуразрушенной лестнице. Слишком поздно донесся до него стук упавшего каменного обломка, потревоженного ногами преследователя; Гаспар испуганно обернулся и в тот же миг лишился чувств, оглушенный ударом чудовищной силы, не успев даже понять, что, не подхвати его вовремя нападавший, он неминуемо рухнул бы на каменные плиты двора.

5. Ужас Илурни

Вынырнув после долгого погружения в бездны Леты, Гаспар обнаружил, что смотрит в глаза Натэра, непроницаемо-черные, как жидкая ночь, в которой плескались зловещие ледяные огни безвозвратно угасших звезд. В смятении чувств он некоторое время не видел больше ничего, кроме этих ужасных глаз, которые, точно смертоносные магниты, вытягивали его из глубин беспамятства. То ли бесплотные, то ли находящиеся на непостижимо огромном лице, они горели в клубящемся мраке. Затем из этого мрака мало-помалу проступили и остальные черты колдуна, и лишь тогда пленник смог рассмотреть подробности ужасной сцены и осознать, в каком положении очутился.

Попытавшись поднять руки, чтобы ощупать мучительно ноющую голову, Гаспар обнаружил, что они крепко связаны в запястьях. Он полулежал, прислонившись к чему-то твердому, с жесткими гранями и кромками, впивавшимися ему в спину. Ему показалось, что это какой-то алхимический сосуд или горн, некое приспособление из тех, что он видел ранее на полу замка. Пробирные чашки, алудели, реторты, точно гигантские тыквы и шары, в странном беспорядке мешались со сваленными в кучу фолиантами в переплетах с железными пряжками, закопченными котлами, жаровнями и прочими принадлежностями гнусного ремесла.

Натэр, возлежавший на сарацинских подушках с переплетающимся золотым и ярко-алым узором, пристально смотрел на Гаспара со своего ложа, сооруженного из груды персидских ковров и гобеленов, чья роскошь причудливо контрастировала с грубыми стенами замка, покрытыми пятнами плесени и гнилыми грибами. По комнате метались тусклые огни и дрожащие тени, и до Гаспара доносился хор гортанных голосов, раздававшихся где-то позади него. Слегка повернув голову, он увидел один из каменных чанов, чье розовое сияние заслоняли крылья вампиров, сновавших туда-сюда.

Гаспар и Натэр, похоже, были одни. Нападавшие, кем бы или чем бы они ни были, сгрузив бесчувственного и беспомощного пленника перед колдуном, видимо, вернулись обратно к своим нечестивым делам.

– Добро пожаловать, – произнес Натэр после непродолжительного молчания, за время которого его бывший ученик успел заметить признаки неумолимого развития недуга, наложившего страшный отпечаток на искаженные болью черты карлика. – Значит, Гаспар дю Норд пришел повидаться со своим бывшим учителем?

Демоническая громкость этого резкого повелительного голоса совершенно не вязалась с хрупким иссохшим телом, из которого он исходил.

– Пришел, – кратким эхом отозвался Гаспар. – Расскажите мне, что за дьявольским делом вы заняты? И что вы сделали с трупами, которые украли ваши проклятые фамильяры?

Дряхлое умирающее тело Натэра, точно одержимое каким-то сардоническим демоном, содрогнулось на роскошном ложе в долгом, неистовом взрыве смеха – и это был единственный ответ.

– Судя по вашему виду, – продолжил Гаспар, когда зловещий смех наконец стих, – вы смертельно больны, и вам надо спешить, если вы хотите искупить свои гнусные деяния и примириться с Богом, – хотя, конечно, не уверен, что это примирение все еще возможно. Что за гнусное и чудовищное варево вы готовите, чтобы окончательно и бесповоротно погубить свою душу?

Карлика вновь охватил приступ дьявольского веселья.

– Ну уж нет, милый мой Гаспар, – снизошел он наконец до ответа. – Я заключил совершенно иную сделку, нежели та, при помощи которой хнычущие трусы надеются приобрести благорасположение и прощение небесного тирана. Пускай я попаду в ад, коли на то будет его воля, но ад заплатил и будет платить щедрую цену. Я скоро умру, это правда, ибо гибель моя предопределена звездами, но в своей смерти, благодаря милости Сатаны, я снова оживу и отправлюсь, наделенный непобедимым могуществом исполинских Енакимов, воздать по заслугам аверуанцам, которые всегда ненавидели меня за колдовское знание и насмехались над моей внешностью.

– Как можно мечтать о подобном безумии? – вскричал юноша, пораженный нечеловеческим неистовством и злобой, от которой сморщенное тело Натэра как будто на глазах раздулось и стало больше, а глаза запылали адским блеском.

– Это вовсе не безумие, а нечто поистине существующее; возможно, это чудо, но ведь жизнь и сама чудо… Из тел недавно умерших людей, которые все равно сгинули бы в могильной тьме, ученики и фамильяры под моим руководством создают гиганта, чей скелет ты видел. После того как я умру, душа моя переселится из тела в эту великанскую обитель при помощи определенных заклинаний метемпсихоза, относительно которых я дал моим верным помощникам самые подробные указания… Если бы ты остался со мной, Гаспар, а не отступился в своем мелочном чистоплюйстве от всех тех чудес и бездн знания, которые я намеревался тебе открыть, сейчас и ты тоже удостоился бы чести быть в числе тех, кто творит это чудо. А явись ты в своем дерзком любопытстве в Илурнь чуть раньше, я мог бы найти достойное применение твоим крепким костям и мышцам… Такое же применение, какое я нашел всем этим молодым мужчинам, погибшим по несчастливой случайности или лишившимся жизни насильственным образом. Но теперь уже слишком поздно, ибо сооружение скелета позади, осталось только покрыть его человеческой плотью. Мой милый Гаспар, мне нечего с тобой делать – разве что в целях безопасности убрать тебя с дороги. К счастью, для этого внизу под замком есть темница – жилище, без сомнения, несколько мрачноватое, зато, спасибо угрюмым хозяевам Илурни, достаточно прочное и глубокое.

Гаспар был не в состоянии говорить, не то что отвечать на эти странные зловещие речи. Лихорадочно напрягая скованный леденящим ужасом разум в поисках достойного ответа, он ощутил, как спины его коснулись руки незримых существ, явившихся, очевидно, по хозяйскому жесту, которого пленник не уловил. Юноше завязали глаза какой-то плотной тканью, сырой и слизкой, точно саван, и повели сквозь нагромождение странных приспособлений вниз по разрушенным узким ступеням винтовой лестницы, где в ноздри ему ударил зловонный запах застоявшейся воды, едва уловимо отдававший змеиным мускусом.

Вниз Гаспару пришлось идти так долго, что возвращение невозможно было даже вообразить. Зловоние постепенно становилось все сильнее и невыносимее; ступени кончились, приглушенно заскрипели ржавые дверные петли, и Гаспара толкнули на сырой неровный пол, который, казалось, был вытоптан до него мириадами ног таких же несчастных узников.

Он услышал скрежет массивной каменной плиты. Ему развязали руки и сняли повязку с глаз, и в свете трепещущих факельных огней пленник увидел круглую дыру, зиявшую во влажном полу у него под ногами. Рядом лежала поднятая плита, служившая крышкой. Прежде чем узник успел повернуться и взглянуть на лица своих тюремщиков, чтобы узнать, люди то или демоны, его грубо схватили и швырнули в разверстую дыру. Он летел словно бы целую вечность в темноте чернее, чем мрак преисподней, пока не ударился об пол. Лежа в неглубокой зловонной луже, полуоглушенный, он услышал похоронный стук тяжелой каменной плиты, которая неумолимо вернулась на свое место где-то в вышине над его головой.

6. Подземелья Илурни

Холодная вода, в которой лежал Гаспар, в скором времени привела его в себя. Одежда на нем промокла почти насквозь, а склизкая зловонная лужа, как выяснилось после первого же его движения, находилась всего в дюйме от его рта. Где-то во тьме подземелья, сквозь которую не пробивался ни один луч света, равномерно и монотонно капала вода. Шатаясь, Гаспар поднялся на ноги, обнаружил, к радости своей, что все кости целы, и принялся методично исследовать свою темницу. Едва он сделал первый шаг, зловонные капли упали ему на волосы и запрокинутое лицо; ноги заскользили, поднимая брызги затхлой воды; раздалось неистовое злобное шипение, и щиколоток коснулись холодные кольца змеи.

Практически сразу же он уткнулся в шершавую каменную стену и, касаясь грубой кладки кончиками пальцев, попытался определить размеры своего узилища. Оно было более или менее округлым, без углов, и узник не мог даже приблизительно представить себе его очертания. В своих блужданиях он наткнулся на груду камней у стены, возвышавшуюся над водой, где и устроился в относительной сухости и удобстве, вспугнув с насиженного места стайку рассерженных рептилий. Эти создания были, судя по всему, безобидными и, вероятно, представляли собой какую-то разновидность водяных змей, но одно прикосновение к их липкой чешуе вызывало у него дрожь.

Сидя на куче камней, Гаспар мысленно перебирал все ужасы своего положения, бесконечно удручающего и отчаянного. Он узнал невероятный, ошеломляющий секрет Илурни, раскрыл невообразимо чудовищный святотатственный замысел Натэра, но теперь, замурованный в этой омерзительной дыре, точно в подземной могиле, в недрах населенного демонами замка, не мог даже предупредить мир о неизмеримой угрозе.

Котомка с провизией, опустевшая уже более чем наполовину, так и осталась висеть у него за спиной, и, обнаружив, что тюремщики не озаботились отобрать у него кинжал, он заметно приободрился. Грызя в темноте черствую хлебную корку и поглаживая рукоять бесценного клинка, юноша лихорадочно искал хоть какой-нибудь просвет в охватившем его отчаянии.

Он не мог измерить мрачные часы, тянувшиеся с медлительностью илистой реки, в мертвой тишине текущей в подземное море. Лишь нескончаемый звон капель воды – возможно, от скрытых родников, питавших замок в былые времена, – нарушал безмолвие. Но и этот звук в своем унылом однообразии очень скоро стал казаться пребывавшему в полубреду пленнику безрадостным и неумолчным смехом незримых бесов. Наконец, до предела обессиленный, он впал в наполненное кошмарами забытье.

Проснувшись, он не смог определить, какое наверху время суток, ибо в его подземелье царила все та же вечная тьма, не нарушаемая ни единым лучом света, ни даже слабым отблеском. Дрожа, он ощутил дуновение сквозняка, струю сырого нездорового воздуха, которым повеяло на него, словно дыханием мрачных склепов, пробудившихся к тайной жизни, пока он спал. Прежде узник ничего подобного не замечал, и его оцепенелый разум воспрял во внезапной надежде, принесенной этим слабеньким ветерком. Очевидно, где-то была подземная щель или сточная канава, сквозь которую проходил воздух, и, возможно, через нее можно было каким-то образом выбраться из темницы.

Неуверенно поднявшись на ноги, Гаспар принялся на ощупь пробираться туда, откуда тянуло ветром. Что-то неожиданно хрустнуло и сломалось под его каблуками, он потерял равновесие и едва не упал лицом прямо в склизкую лужу с водяными змеями. Прежде чем он успел исследовать препятствие или возобновить свое продвижение, сверху послышался неприятный скрежет, и сквозь открывшуюся щелку в темницу проник луч дрожащего желтого света. Ослепленный, пленник поднял глаза и увидел футах в десяти или двенадцати над головой круглое отверстие, сквозь которое просунулась смуглая рука с горящим факелом. На веревке ему спустили маленькую корзинку, в которой оказались коврига хлеба и бутылка вина.

Гаспар забрал хлеб и вино, и корзинку подняли обратно. Прежде чем факел был убран, а каменная крышка водружена на свое место, он попытался быстро оглядеть свою темницу.

Камера, как он и предполагал, была приблизительно круглой, футов около пятнадцати в диаметре. Помеха, о которую он споткнулся, оказалась человеческим скелетом, наполовину сползшим с кучи камней в грязную воду. Скелет был коричневым и совершенно сгнил, а одежда на нем истлела и покрылась влажной плесенью.

Стену избороздили сочившиеся по ней на протяжении многих столетий ручейки воды, и самые камни, казалось, медленно гнили и разрушались. На противоположной стороне, в самом низу, Гаспар увидел брешь, которую ожидал увидеть: узкое отверстие немногим больше лисьей норы, куда медленно вытекала застоявшаяся вода. При виде этой картины сердце у него оборвалось, ибо, даже если вода была глубже, чем представлялось, дыра все равно выглядела слишком узкой для человеческого тела. Утратив надежду, он побрел назад на кучу камней, и тут подземелье вновь погрузилось во тьму.

Он по-прежнему держал в руках хлеб и вино. У него засосало под ложечкой, и он принялся механически жевать хлеб, запивая его вином. Еда придала ему сил, а дрянное кислое вино обогрело и заронило в голову мысль, которую Гаспар начал усиленно обдумывать.

Осушив бутылку, он пробрался к норе над полом. Входящий поток воздуха усилился, и узник счел это хорошим предзнаменованием. Он вытащил кинжал и принялся ковырять острием полуразрушенную осыпающуюся стену, пытаясь расширить отверстие. Ему пришлось опуститься на колени прямо в омерзительный ил, и все время, пока он копал, вокруг его ног, извиваясь, плавали водяные змеи. Через лаз они, по всей видимости, проникали в темницу и обратно.

Камень легко крошился под острым кинжалом, и Гаспар, воодушевленный забрезжившей надеждой, позабыл ужас своего положения. Он не знал ни толщины кладки, ни характера и размеров подземелий, которые находились за этой стеной, но был совершенно уверен, что они должны как-то сообщаться с внешним миром.

Томительно долгие часы, если не дни, орудовал он своим кинжалом, вслепую расковыривая податливую стену и выгребая мусор, который кидал в воду за спиной. Через некоторое время, распластавшись на животе, он смог протиснуться в лаз и, продолжая рыть, точно трудолюбивый крот, дюйм за дюймом пополз вперед.

Наконец, к огромному его облегчению, острие кинжала встретило пустоту. Гаспар руками проломил тонкую скорлупу преграждавшего ему дорогу камня и, выбравшись из дыры, обнаружил, что очутился на пологой поверхности и даже может встать в полный рост.

Распрямив затекшие члены, узник с величайшей осторожностью двинулся вперед. Он находился то ли в узком склепе, то ли в туннеле, и, вытянув руки, мог одновременно дотронуться до противоположных стен. Пол плавно понижался, а вода становилась глубже и мало-помалу дошла ему сначала до колен, а потом и до пояса. Возможно, этот туннель когда-то служил подземным ходом из замка, но крыша, обрушившись, запрудила здесь воду.

Не на шутку перепугавшись, Гаспар уже раздумывал, не променял ли свою грязную темницу, которую делил со скелетом, на участь еще страшнее. В окружавшей его тьме по-прежнему не было ни проблеска света, а струя воздуха, хотя и сильная, несла в себе запах сырости и плесени, точно из склепа.

Вода между тем становилась все выше и выше. Время от времени касаясь стенок подземного хода, юноша нащупал ответвление, резко уходившее вправо, в пустоту. Выглядело это как вход в перпендикулярную галерею, чей затопленный пол был, по крайней мере, ровным и не уводил вниз, в омерзительную стоячую воду. Исследуя его, Гаспар споткнулся о первую ступеньку ведущей наверх лестницы. Он двинулся по ступеням, отмечая, что с каждым шагом уровень воды понижается, и вскоре очутился на сухой каменной плите.

Узкие разбитые ступеньки, многие из которых, как и лестничные площадки, отсутствовали, бесконечно закручивающейся спиралью уходили в темное чрево Илурни. Воздух здесь был спертым и затхлым, как в могиле, и, надо полагать, воздушный поток, что вывел Гаспара из камеры, брал начало не здесь. Беглец не знал, куда его приведет лестница, как не мог сказать, по ней ли он спускался в свою темницу. Однако же он настойчиво взбирался, делая лишь редкие остановки, чтобы отдышаться, насколько это было возможно в мертвом зловонном воздухе.

Наконец в полной темноте он уловил где-то далеко над головой загадочный приглушенный звук – слабый, но повторяющийся грохот, как будто валились огромные глыбы или неслась лавина падающих камней. Звук был неимоверно грозным и пугающим; он сотрясал окружавшие Гаспара невероятно высокие стены и зловещей дрожью отдавался в ступенях, по которым он поднимался.

Теперь беглец двигался с удвоенной осторожностью и проворством, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться. Ритмичный грохот стал громче и грознее, точно раздавался непосредственно сверху, и юноша припал к темным ступеням, потеряв счет минутам и не решаясь продолжить путь. Наконец звук с ошеломляющей внезапностью прекратился, сменившись напряженной пугающей тишиной.

Не зная, что поджидает его на пути, и терзаясь множеством зловещих догадок, Гаспар осмелился возобновить подъем. И снова в полной тишине раздался звук – отдающееся эхом неясное пение хора голосов, точно исполнявших какую-то дьявольскую мессу или литургию, чьи замогильные тона переросли в нестерпимо высокие трели злобного триумфа. Задолго до того, как юноша узнал слова, его заставил содрогнуться зловещий размеренный грохот, то затихавший, то вновь усиливавшийся, подобно биению сердца гигантского демона.

Лестница вновь повернула, уже в сотый раз на этом мучительном подъеме, и, неожиданно вынырнув из темноты, беглец заморгал в лучах тусклого света, сочившегося откуда-то сверху. Мрачный хор встретил его еще более оглушительным взрывом дьявольского звука, и он узнал слова редкого и могущественного заклинания, которое колдуны использовали лишь для самых жутких и чудовищных целей. Превозмогая страх, Гаспар сделал несколько последних шагов – и понял, что за действо происходит на развалинах Илурни.

Очень осторожно выглянув из люка в замковом полу, он обнаружил, что лестница вывела его в дальний угол того огромного зала, где он видел безумное творение Натэра. Все пространство разрушенного изнутри здания открылось его взгляду, окутанное таинственной дымкой, в которой свет горбатой луны мешался с красноватыми отблесками пламени затухающих горнов и извивающимися разноцветными языками огня, что вырывались из колдовских жаровен.

Поначалу поток яркого лунного света, заливавший развалины, озадачил Гаспара. Потом он увидел, что внутренняя стена, выходившая на замковый двор, почти целиком снесена. Обвал чудовищных глыб, произведенный, вне всякого сомнения, при помощи колдовских чар, и был тем ритмичным грохотом, который юноша слышал, когда выбирался из подземного склепа. Когда бывший ученик колдуна понял, с какой целью разрушили стену, кровь застыла у него в жилах, а по спине пробежал холодок.

Совершенно очевидно было, что с начала его заточения прошел целый день и еще часть ночи, ибо луна стояла высоко на сапфировом небосводе. Омываемые ее холодным блеском, огромные чаны не излучали больше свое странное искрящееся сияние. Ложе из сарацинских материй, на котором в прошлый раз Гаспар видел умирающего карлика, скрывал от глаз клубящийся дым жаровен и кадильниц, в котором десять учеников колдуна, облаченные в алые и черные одежды, творили омерзительный, жуткий обряд, сопровождая его зловещими заунывными песнопениями.

Перепуганный, как человек, увидевший воочию исчадие самого мрачного надира ада, Гаспар смотрел на колосса, который неподвижно лежал на плитах пола, словно объятый колдовским сном. Это дьявольское творение не было больше скелетом – члены его бугрились огромными мышцами, точно члены библейских великанов, бока напоминали несокрушимые стены, грудь была необозримо широка, а кулачищи, похожие на чудовищные жернова, могли бы с легкостью превратить человеческое тело в лепешку. Но лицо громадного чудища, повернутое в профиль к Гаспару, было лицом дьявольского карлика Натэра, чья мощь тысячекратно возросла – а вместе с нею и неукротимая злоба и ярость!

Исполинская грудь как будто вздымалась и опадала, и во время перерыва в магическом ритуале воскрешения Гаспар явственно расслышал могучее дыхание. Глаза великана были закрыты, но огромные занавеси век дрожали, словно чудище вот-вот должно было пробудиться, а распростертая рука с бледными до синевы пальцами, похожими на шеренгу трупов, беспокойно подергивалась на каменном полу.

Юношу охватил невыразимый ужас, но даже этот ужас не заставил бы его вернуться в жуткое подземелье, откуда он бежал. Дрожа, он выбрался из угла, стараясь держаться в полосе непроглядной тени, которую отбрасывала стена замка.

На ходу он в просвет между густыми клубами пара на миг увидел ложе, где неподвижно покоилось бледное и сморщенное тело Натэра. Казалось, карлик то ли умер, то ли впал в оцепенение, предшествующее смерти. Хор голосов, поющих зловещее заклинание, взвился в дьявольском ликовании, пары заклубились, точно адское облако, окружив волшебника змеиными кольцами, и вновь скрыли из виду сарацинское ложе и распростертый на нем труп.

Гнетущее ощущение безграничного зла пронизывало все пространство. Гаспар чувствовал, что отвратительное переселение души, пробужденной к жизни святотатственной литургией, должно вот-вот свершиться, а возможно, уже произошло. Ему померещилось, что дышащий великан шевельнулся, точно ворочаясь в полудреме.

Вскоре исполинская распростертая туша заслонила от Гаспара поющих колдунов. Они его так и не заметили, и теперь он поспешно бросился бежать и вскоре, никем не видимый и не преследуемый, очутился во дворе. Оттуда он помчался без оглядки, как будто за ним гнались черти, по изрезанному ущельями крутому склону под замком Илурнь.

7. Пришествие колосса

Несмотря на то что исход мертвых из могил наконец прекратился, ужас все еще царил повсюду; широко раскинувшаяся тень дурного предчувствия, мрачная и зловещая, накрыла своими крыльями всю Аверуань. Небеса посылали странные пугающие знамения одно за другим: поговаривали, что за восточными холмами падают метеоры с огненными хвостами, далеко на юге сверкающая комета на несколько ночей затмила звезды, а затем погасла, оставшись в памяти людей пророчеством грядущих неслыханных бедствий. Днем воздух был душным и спертым, а голубые небеса будто подогревались странными белесыми огнями. Грозовые облака, сизые и одинокие, метали блестящие копья на далеких горизонтах, словно Аверуань осадила армия титанов. Скот поразила какая-то странная хворь, которую невозможно было объяснить ничем иным, кроме как колдовскими чарами. Все эти знаки и предвестия еще более тяжким грузом ложились на души людей, которых и без того терзал неотступный страх перед зреющими дьявольскими кознями.

Но до тех пор, пока тщательно подготавливаемая угроза не обрушилась на город, никто, кроме Гаспара дю Норда, не подозревал, в чем она заключается. Гаспар же, который в свете горбатой луны без оглядки спешил в направлении Виона, ожидая в любой миг услышать за спиной тяжелую поступь гигантского преследователя, считал совершенно бесполезным предупреждать жителей деревень и городков, лежавших на его пути. В самом деле, где, даже если их предупредить, люди могли укрыться от ужасного, самим адом порожденного создания, которое, подобно исполинским Енакимам, намеревалось покарать мир, излив на него свою клокочущую ярость?

Поэтому всю ночь и весь следующий день Гаспар дю Норд в изорванной в клочья одежде, облепленной высохшим илом из подземелья, как сумасшедший мчался по лесу, где, по слухам, на каждом шагу подстерегали разбойники и оборотни. Клонившаяся к западному краю небосвода луна светила в глаза, выглядывая из-за сучковатых стволов, и наконец беглеца обогнали бледные лучи раннего рассвета. Наступивший день окутал его белесой духотой, точно расплавленный металл, обернувшийся солнечным светом, и засохшая грязь, покрывавшая его лохмотья, вновь превратилась в ил, смешавшись с потом. Но Гаспар не останавливался, точно пытался убежать от нависшего над ним кошмара, а в голове у него начал зарождаться смутный, почти безнадежный план.

Тем временем несколько монахов цистерцианского братства, по обыкновению бдительно наблюдавшие на рассвете за серыми стенами Илурни, стали первыми после Гаспара, кто увидел ужасное чудовище, созданное некромантами. Возможно, охваченные благочестивым ужасом святые братья кое-что преувеличили в своем рассказе, но они клялись, что гигант внезапно поднялся, причем руины замка не доставали ему даже до пояса, а вокруг него взвились к небу огромные языки пламени и заклубился, точно вырываясь из Злых Щелей, черный дым. Голова гиганта была вровень с вершиной донжона, а вытянутая правая рука простиралась, как цепь грозовых облаков, заслоняя только что вставшее солнце.

Монахи пали на колени, решив, что сам Сатана вышел из ада, используя Илурнь как врата. С той стороны обширной равнины до них донеслись раскаты дьявольского хохота, и великан, в мгновение ока перемахнув через полуразрушенный барбакан, зашагал вниз по отвесному скалистому холму.

Когда он, скачками перемещаясь от склона к склону, приблизился, монахи ясно разглядели черты его огромного отталкивающего лица, искаженного злобой и яростью на весь человеческий род. Его нечесаные космы развевались на ветру, точно клубок черных питонов, обнаженная кожа пугала мертвенной бледностью, но под ней бугрились и перекатывались огромные, как у Титана, мускулы. Выпученные глаза горели неистовым пламенем – ни дать ни взять два котла, бурлящие на огнях самой преисподней.

Весть о пришествии колосса вихрем леденящего ужаса молниеносно облетела монастырь. Многие братья, считавшие, что уповать не только на одного Господа будет надежнее, укрылись в каменных подвалах и склепах. Другие затаились в своих кельях, вознося бессвязные молитвы всем святым сразу. Третьи же, самые мужественные, все вместе собрались в часовне и преклонили колени в священной молитве перед деревянной фигурой Христа на огромном распятии.

Лишь Бернар со Стефаном, кое-как оправившиеся от тяжких побоев, отважились смотреть на передвижение гиганта. Каков же был их ужас, когда они обнаружили в грубых чертах его исполинского лица несомненное сходство с лицом злобного карлика, руководившего мрачным святотатственным действом в руинах Илурни, а в смехе великана, спускавшегося в долину, услышали грозовой отголосок гнусного хохота, который сопровождал их позорное изгнание из обители зла. Однако перепуганные монахи, полагавшие, что мерзкий гном на самом деле был демоном, решили, что он всего лишь принял свой истинный вид.

Колосс остановился в долине и устремил безумный взгляд горящих огнем глаз прямо в окна монастыря, сквозь которые Бернар и Стефан наблюдали за происходящим. Он вновь расхохотался, и смех его прозвучал подобно раздающемуся из-под земли грохоту; затем колосс наклонился, сгреб в пригоршню громадные валуны, словно обычную гальку, и принялся забрасывать ими монастырь. Валуны с грохотом обрушивались на каменные стены, точно выпущенные из гигантских боевых катапульт или баллист, но здание, выстроенное на совесть, устояло, хотя и содрогалось при каждом ударе.

Тогда колосс обеими руками расшатал исполинский валун, сидевший глубоко в земле на склоне холма, и, вскинув его над головой, швырнул в непокорное строение. Громадная глыба целиком разнесла стену часовни, и от тех, кто собрался внутри, осталось лишь кровавое месиво, усыпанное обломками расколотого распятия.

Затем, как будто считал ниже своего достоинства охотиться за столь незначительной добычей, колосс отвернулся от монастыря и дьявольским Голиафом с ревом двинулся по долине вглубь Аверуани.

Бернар и Стефан, все это время смотревшие в окно, увидели нечто такое, чего прежде не замечали: за плечами великана была привешена на веревке гигантская дощатая корзина, в которой, точно куклы в сумке коробейника, сидели десять человек – ученики и помощники Натэра.

О последующих блужданиях и бесчинствах колосса в Аверуани долго еще ходили бесчисленные легенды, беспримерно омерзительные истории сатанинского разгула, подобного которому не случалось на этой кишащей демонами земле на протяжении всей ее истории.

Пастухи, что стерегли свои стада на холмах у Илурни, видели его приближение и вместе со своими быстроногими питомцами бежали в поисках спасения на самые высокие хребты. На таких он обращал не слишком много внимания и попросту давил, как букашек, если они не успевали убраться с его пути. Двигаясь по течению горного ручья, дававшего начало реке Исуаль, он вышел к границе леса; здесь, как рассказывают, он выдрал с корнем огромную вековую сосну и, голыми руками отломав толстенные сучья, соорудил из нее дубину, с которой больше не расставался. Дубиной этой, что была тяжелее тарана, он разнес в щепы придорожную церквушку на краю леса. На пути ему попалась небольшая деревенька, и он дьявольским ураганом промчался по ней, сбивая крыши домов, круша стены и топча беспомощных жителей.

Так он бродил весь день, охваченный безумным неистовством разрушения, точно мертвецки пьяный Циклоп. Волки в самом разгаре охоты бросали добычу и с жалобным воем скрывались в своих скальных убежищах. Охотничьи псы местных баронов не отваживались напасть на колосса и, скуля, забивались в свои конуры.

Люди слышали его громовой хохот и оглушительный рев за много лиг и при его приближении в страхе разбегались и прятались кто куда. Хозяева укрепленных замков сзывали под знамена своих вассалов, поднимали подвесные мосты и готовились к осаде. Крестьяне прятались в пещерах, подполах, в высохших колодцах и даже в стогах сена, надеясь, что страшный великан не заметит их и пройдет мимо. Церкви были переполнены беженцами, убежденными в том, что если не сам Сатана, то один из его ближайших приспешников вознамерился разграбить и опустошить страну, и уповавшими на божественную защиту святого креста.

Оглушительным, точно летний гром, голосом впавший в неистовство колосс изрыгал безумные проклятия, непристойную брань и чудовищные богохульства. Люди слышали, как он обращался к группке одетых в черное людей, которых нес в корзине за спиной, наставительным и поучительным тоном, – так учитель разговаривает с учениками. Те, кто помнил Натэра, улавливали невероятное сходство черт громадного лица и громоподобного голоса с чертами и голосом сбежавшего колдуна. По округе пошел слух, что отвратительный карлик, заключив нечестивую сделку с дьяволом, получил разрешение переселить свою черную душу в это великанское тело и в сопровождении учеников вернулся, дабы излить неукротимую ярость и безграничную злобу на мир, насмехавшийся над ним из-за непривлекательной внешности и порицавший его за колдовство. Немало было толков и касательно того, каким образом появилось на свет дьявольское воплощение Натэра, и, говорят, колосс во всеуслышанье объявлял, кто он такой.

Было бы слишком утомительно перечислять здесь все подробности его омерзительных деяний, все те изуверства, что приписывают разошедшемуся великану… Говорят, были люди, большей частью священники и женщины, которых он ловил, когда они пытались убежать, и отрывал им руки и ноги, как дети отрывают крылья мухам. Но были и еще более чудовищные вещи, о которых не стоит даже упоминать…

Многие очевидцы рассказывали о том, как злобный гигант расправился с Пьером, владельцем замка Френэ, который со своими людьми и собаками выехал в близлежащую рощу поохотиться на благородного оленя. Настигнув всадника, великан одной рукой сгреб его вместе с лошадью, поднял и, в несколько огромных скачков преодолев расстояние, отделявшее его от замка, шваркнул обоих о гранитные стены. Затем, поймав оленя, за которым гнался несчастный Пьер, гигант швырнул его вслед за ними, и долго еще на камнях багровели огромные кровавые пятна, и ни осенние дожди, ни зимние снега так и не смогли полностью их смыть.

Ходили также и бесчисленные истории о немыслимых кощунствах и надругательствах, совершенных колоссом: о деревянной статуе Святой Девы, которую он сбросил в воды Исуали у Ксима, привязав ее предварительно человеческими кишками к мертвому телу бесчестного преступника; о кишащих червями трупах, которых он голыми руками выкопал из неосвященных могил и закинул во двор Перигонского монастыря бенедиктинцев; о церкви Святой Зиновии, которую он утопил вместе со священниками и прихожанами в нечистотах, собрав с окрестных ферм все навозные кучи.

8. Падение колосса

Туда-сюда, без какой-либо логики, передвигаясь зигзагами, точно пьяный, гигант без устали шагал по разоренной стране из конца в конец, из стороны в сторону, будто одержимый духом грабежа и убийства, оставляя за собой, точно жнец с каким-то ужасным серпом, бесконечный след разрушений, резни, ограблений. А когда кроваво-красное солнце, словно закопченное в дыму горящих деревень, опустилось за лес, он продолжил свои гнусные деяния в сумерках, и до людей по-прежнему доносились леденящие душу раскаты его безумного оглушительного смеха.

Гаспар дю Норд, подошедший к воротам Виона на закате, сквозь просветы в чаще древнего леса увидел далеко позади голову и плечи кошмарного великана, который двигался по течению Исуали, время от времени нагибаясь – по всей видимости, для того, чтобы совершить очередное злодеяние.

Гаспар, хотя и устал до полного изнеможения, ускорил шаг. Однако он не думал, что чудовище войдет в Вион, предмет особой ненависти и злобы Натэра, ранее следующего утра. Низкая душа злобного карлика, торжествующая в своей безграничной склонности к разрушению, наверняка должна отложить завершающий акт возмездия, дабы насладиться им в полной мере, а ночью продолжит терроризировать окрестные села и деревни.

Несмотря на отвратительные грязные лохмотья, в которых Гаспар стал практически неузнаваемым и приобрел исключительно непрезентабельный вид, стражники без лишних вопросов впустили его в городские ворота. Вион был уже наводнен обитателями близлежащих окрестностей, искавших защиты внутри спасительных городских стен, и ни одной даже самой сомнительной личности не отказывали в приюте. Вокруг стен выстроились солдаты с луками и копьями, готовые преградить вход великану. Арбалетчики заняли позиции над воротами, а вокруг бастионов плотно расставили баллисты. Город бурлил и гудел, как растревоженный улей.

Паника и полнейшая неразбериха царили в Вионе. Бледные перепуганные люди бестолково кружили по улицам. Скрученные наспех факелы мрачно горели в сумерках, которые зловеще сгустились, будто город накрыла тень крыльев приближающихся дьявольских птиц. Казалось, тьма буквально пропитана неосязаемым страхом и опутана паутиной удушающего ужаса. С трудом прокладывая себе дорогу в этом бушующем море безумия, Гаспар, подобно обессилевшему, но упорному пловцу, что борется с волной первобытного липкого кошмара, медленно продвигался к своей мансарде.

Механически, не осознавая, что делает, он поужинал. Все его духовные и физические силы были истощены до предела, и он рухнул на свое узкое ложе, не сняв даже лохмотьев, пропитанных засохшей грязью, и заснул как убитый.

Разбудил его мертвенно-бледный лунный свет, лившийся сквозь незанавешенное окно. Гаспар встал и остаток ночи занимался некими таинственными приготовлениями, которые были единственной надеждой одолеть дьявольское чудовище, созданное и оживленное злой волей Натэра.

Лихорадочно работая в свете заходящей луны и бледного огонька единственной свечи, юноша собрал различные алхимические вещества, которые у него имелись, и смешал из них темно-серый порошок, который на его глазах нередко применял Натэр. Бывший ученик колдуна рассудил, что колосс, созданный из костей и плоти мертвых, беззаконно поднятых из своих могил, и движимый лишь душой мертвого волшебника, должен поддаться действию этого порошка, который Натэр использовал, чтобы возвращать в небытие воскрешенных им мертвецов. Если всыпать порошок в ноздри таких созданий, те мирно возвращались в свои могилы и вновь засыпали вечным сном.

Гаспар приготовил внушительное количество порошка, полагая, что одной щепотки, для того чтобы справиться с исполинским порождением склепа, будет недостаточно. Когда он закончил латинскую формулу страшного словесного заклинания, которая усиливала действие порошка, уже занимался бледный рассвет, и слабый огонек оплывшей свечи был практически неразличим. К формуле этой, взывавшей к помощи Аластора и других злых духов, Гаспар прибегнул с большой неохотой, но иного выхода не было, ибо с колдовством можно бороться лишь колдовством еще более могущественным.

Новый день принес в Вион новые ужасы. Гаспар интуитивно чувствовал, что мстительный великан, который, по слухам, с нечеловеческой неутомимостью и неистощимой энергией всю ночь бродил по Аверуани, рано утром двинется в ненавистный город. Предчувствие его не обмануло, ибо едва он закончил свой труд, как снаружи донесся нарастающий гул и далекий рев гиганта, перекрывающий пронзительные крики насмерть перепуганной толпы.

Гаспар знал, что, если он хочет найти удобное место, откуда удастся всыпать порошок в ноздри стофутового колосса, нельзя терять ни минуты. Городские стены и даже большинство церковных шпилей были недостаточно высоки, и после непродолжительных размышлений он решил, что главный собор, расположенный в самом центре Виона, – единственное подходящее здание, с крыши которого можно бросить вызов колдуну. Юноша был уверен, что солдаты вряд ли окажут чудищу хоть сколько-нибудь серьезное сопротивление. Ни одно земное оружие не в силах было бы поразить столь громадное существо, к тому же воскрешенное по воле ада, ибо и продвижение ожившего мертвеца обычного размера невозможно остановить, даже с головы до ног утыкав его стрелами или пронзив дюжиной пик.

Юноша торопливо наполнил порошком вместительный кожаный кисет и, прицепив его к поясу, присоединился к взволнованной толпе на улицах. Многие спешили к собору, надеясь найти убежище в его священных стенах, и Гаспару оставалось лишь плыть по воле неистовствующего людского потока.

Неф был заполнен верующими, и священники, чьи голоса время от времени срывались от тщательно скрываемого страха, служили торжественные мессы. Не замеченный отчаявшейся толпой, Гаспар отыскал головокружительно крутую винтовую лестницу, что вела на охраняемую горгульями крышу высокой башни собора.

Здесь он и устроился, затаившись за каменной фигурой грифона с головой кота. Из своей засады ему сквозь скученные шпили и фронтоны было хорошо видно приближающегося великана, чья голова и туловище маячили над городской стеной. Тучи стрел, различимые даже на таком расстоянии, взвились навстречу чудовищу, которое даже не остановилось, чтобы от них отмахнуться. Огромные валуны, полетевшие в него из баллист, очевидно, произвели на него не больше впечатления, чем галька, которой мальчишки швыряются в прохожих, а тяжелые стрелы арбалетов, застрявшие в его плоти, были всего лишь занозами.

Ничто не могло его остановить. Крошечные фигурки копьеносцев, пытавшихся противостоять ему с оружием наперевес, снесло со стены над восточными воротами одним ударом семидесятифутовой сосны, которой он орудовал как дубинкой. Затем, очистив стену, великан перемахнул через нее и очутился в Вионе.

Рыча и заливаясь ликующим хохотом, точно обезумевший Циклоп, он зашагал по узким улочкам между домами, не достававшими ему даже до пояса, безжалостно топча всех, кто вовремя не скрылся с его пути, и молотя по крышам своей дубинкой. Одним взмахом левой руки он сносил щипцы, переворачивал церковные колокольни, и колокола, падая, звенели в жалобной тревоге. Хор горестных криков и безумных стенаний отмечал его путь.

Он шел прямо к собору, как и рассчитывал Гаспар: бывший ученик колдуна предвидел, что величественное здание навлечет на себя особенную злость колосса.

Улицы в мгновение ока опустели, но великан, точно желая выгнать людей из убежищ или сокрушить их прямо там, на ходу разбивал своей дубиной, словно тараном, стены, окна и крыши домов. Разорение и опустошение, которые он оставлял за собой, не поддавались никакому описанию.

Вскоре он очутился перед соборной башней, где, спрятавшись за горгульей, поджидал его Гаспар. Голова великана оказалась вровень с вершиной башни, а глаза, когда он подошел ближе, яростно засверкали – точь-в-точь два колодца с горящей серой. Раскрытые губы, изогнувшиеся в злобной ухмылке, обнажили громадные, как сталактиты, клыки, и голосом, похожим на раскаты грома, он закричал:

– Эй вы, сопливые попы и верные овцы бессильного Бога! Выходите и кланяйтесь великому Натэру, а не то я отправлю вас прямиком в ад!

Но тут Гаспар с несравненным мужеством вышел из-за своего укрытия и показался на глаза бушующему колоссу.

– Поди-ка сюда, Натэр, если это и вправду ты, гнусный разоритель могил и склепов, – дерзко крикнул он. – Подойди ближе, я хочу потолковать с тобой!

Сатанинская ярость, искажавшая великанские черты, сменилась гримасой чудовищного недоумения. Глядя на Гаспара с таким видом, словно не мог поверить своим глазам, гигант опустил занесенную дубину и подошел ближе к башне, так что лицо его очутилось всего в нескольких футах от бесстрашного студента. Затем, очевидно убедившись, что перед ним действительно его бывший ученик, колдун вновь разъярился, и глаза его полыхнули адским огнем, превратив лицо в маску дикой злобы. Его искривленная рука начала подниматься, а судорожно подергивающиеся пальцы потянулись к голове юноши, простирая над ним черную тень, затмившую яркое солнце. Гаспар увидел побелевшие лица ошеломленных учеников некроманта, которые выглядывали из дощатой корзинки через его плечо.

– Ты ли это, Гаспар, мой малодушный ученик? – оглушительно взревел колосс. – Я думал, ты гниешь в подземелье Илурни, и вдруг встречаю тебя на верхушке этого проклятого собора, который вот-вот разрушу!.. Тебе стоило бы остаться там, куда я тебя бросил, мой милый Гаспар!

Из гигантского рта на студента пахнуло затхлым духом склепа. Длинные пальцы великана с почерневшими ногтями размером с лопату каждый угрожающе застыли над ним. К тому времени Гаспар уже украдкой нащупал на поясе и развязал кисет. Когда кровожадно шевелящиеся пальцы нависли над ним, он вытряхнул содержимое кисета прямо великану в лицо, и темно-серое облако мелкого порошка скрыло из виду гигантские ухмыляющиеся губы и трепещущие ноздри.

С бешено бьющимся сердцем юноша ждал результата, страшась, что порошок все же окажется бессилен против изощренных хитростей Натэра и его сатанинской изобретательности. Но, точно по мановению волшебной палочки, едва чудовище вдохнуло магический порошок, злобный блеск в бездонных, как сама преисподняя, глазах потух. Исполинская рука, совсем чуть-чуть не дотянувшись до отважного юноши, безжизненно повисла вдоль тела. Выражение гнева стерлось с громадной перекошенной маски, точно с лица покойника, громадная дубина выскользнула из пальцев и с грохотом упала на мостовую; колосс развернулся спиной к собору и нетвердой походкой побрел по разоренному городу обратно. Ручищи его бесполезно свисали по бокам.

Он что-то сонно бормотал себе под нос на ходу, и люди, слышавшие его, клялись, что голос его больше не был ужасным громоподобным голосом Натэра, но в нем звучали интонации и говоры множества людей сразу, и среди них можно было различить голоса некоторых пропавших из могил мертвецов. А голос самого колдуна, ничуть не громче, нежели был при жизни, время от времени пробивался сквозь многоголосый хор, точно сердито против чего-то протестовал.

Перебравшись через восточную стену тем же манером, каким попал в город, колосс бродил туда-сюда на протяжении многих часов, не изливая больше свою ярость и злобу, но разыскивая, как думали люди, все те могилы, из которых были так предательски подняты сотни тел, что составляли его исполинское тело. От склепа к склепу, от кладбища к кладбищу переходил он, ища успокоения по всему краю, но нигде не нашлось такой могилы, которая могла бы принять мертвого великана.

Потом, когда наступил вечер, люди увидели, как вдали, у красного горизонта, он голыми руками роет мягкую суглинистую землю на берегу реки Исуаль. Туда, в эту чудовищную собственноручно вырытую яму, он лег, чтобы больше уже не подниматься. Десять учеников Натэра, по слухам, не смогли выбраться из заплечной корзины, и их раздавило громадное тело колосса, ибо никого из них никогда больше не видели.

Много дней еще никто не осмеливался приблизиться к гигантскому трупу, и он гнил под летним солнцем, издавая чудовищное зловоние, вызвавшее мор в той части Аверуани. А те, кто все же решился подойти к нему с наступлением осени, когда запах стал слабее, утверждали, будто слышали исходивший от облюбованной воронами огромной туши голос Натэра, который все еще сердито протестовал против чего-то.

Что же до Гаспара дю Норда, ставшего спасителем провинции, рассказывают, что он дожил до преклонных лет, пользуясь всеобщим уважением, и был единственным в тамошних краях колдуном, кто ни разу не навлек на себя осуждение церкви.

Бог астероида

Путь человека через пропасти, что разделяют планеты, отмечен множеством трагедий. Один корабль за другим, точно отважные пылинки, исчезали в бесконечности – и не возвращались. По большей части канувшие в незнаемое исследователи, само собой, не оставили сведений о своей участи. Корабли их вспыхивали неведомыми метеорами в атмосфере далеких миров и бесформенными металлическими огарками обрушивались на земли, где не ступала нога человека, или же превращались в мертвые, застывшие спутники какой-нибудь планеты или луны. Быть может, некоторые из пропавших ракет и сумели где-то сесть, но их команды погибали тут же или некоторое время пытались выжить среди бесконечно враждебной стихии космоса, не предназначенной для людей.

Позднее, по мере того как разведчики сумели продвинуться дальше, было обнаружено немало таких останков ранних экспедиций, одиноко вращающихся на своей орбите; обломки других были замечены на внеземных берегах. Иногда – нечасто – удавалось восстановить подробности одинокой, далекой трагедии. Порой в оплавленном, покореженном корпусе находили сохранившийся бортовой журнал или записки. Среди прочих случаев известна история «Селенита», первой известной ракеты, осмелившейся проникнуть в пояс астероидов.

К моменту ее исчезновения пятьдесят лет тому назад, в 1980 году, организовали уже десять экспедиций на Марс, и на Большом Сырте устроили ракетодром с маленькой постоянной колонией землян. Все обитатели колонии были серьезными учеными и в то же время чрезвычайно закаленными и физически сильными людьми.

Марсианский климат, а также полное отчуждение от привычных условий, как и следовало ожидать, оказывали чрезвычайно тяжелое, подчас катастрофическое влияние. Обитателям колонии приходилось непрерывно вести борьбу со смертельно опасными или просто вредоносными бактериями, неизвестными науке, постоянным воздействием пагубного излучения почвы, воздуха и солнца. Более слабая гравитация тоже играла свою роль, вызывая странные и необратимые нарушения метаболизма. Но страшнее всего были неврологические и психические проблемы. Среди персонала базы начали развиваться странные, иррациональные вспышки враждебности, маний, фобий, которые алиенистам так и не удалось классифицировать.

Между людьми, которые обычно были сдержанны и учтивы, случались яростные стычки. Колония, состоявшая из пятнадцати человек, вскоре разделилась на несколько клик, и каждая враждовала со всеми остальными; это нездоровое противостояние по временам приводило к настоящим дракам и даже к кровопролитию.

В одну из таких клик входили Роджер Кольт, Фил Гершом и Эдмонд Беверли. Эти трое, странным образом сдружившись, стали совершенно невыносимы для всех прочих. Похоже было, что они подступили вплотную к черте сумасшествия и дошли до настоящего бреда. Как бы то ни было, они пришли к выводу, что на Марсе, с его пятнадцатью землянами, чересчур многолюдно. Озвучив эту идею самым оскорбительным и воинственным тоном, они также принялись намекать, что намереваются уйти дальше в космос.

Все прочие эти их намеки всерьез не принимали, поскольку троих человек было недостаточно для нормального управления даже самым небольшим из тогдашних ракетных кораблей. Так что Кольту, Гершому и Беверли не составило ни малейшего труда похитить «Селенит», меньший из двух кораблей, что стояли тогда на базе Большого Сырта. В одну прекрасную ночь их товарищи-поселенцы проснулись от пушечного грохота стартующих двигателей и, выбежав наружу из своих домиков листового железа, только и успели, что проводить взглядом огненную стрелу, уходящую в сторону Юпитера.

Догнать их даже не пытались; однако этот инцидент помог оставшимся двенадцати прийти в себя и утихомирить нездоровые раздоры. Судя по отдельным репликам, брошенным мятежниками, их целью были Ганимед либо Европа, – считалось, что на обоих спутниках имеется атмосфера, пригодная для дыхания. Однако казалось весьма сомнительным, что они сумеют миновать опасный пояс астероидов. Помимо того что проложить курс между бесчисленных небесных тел, разбросанных в космическом пространстве, было не так просто, на «Селените» не имелось достаточно топлива и припасов для столь длительного путешествия. Гершом, Кольт и Беверли в своем безумном порыве поскорее расстаться с прочими не удосужились рассчитать, что необходимо для подобного полета, и полностью позабыли об ожидающих их опасностях.

После прощальной вспышки в марсианских небесах «Селенит» так больше никто и не видел; и на протяжении тридцати лет судьба его оставалась загадкой. Позднее, в ходе экспедиции Хольдейна к астероидам, истерзанные обломки ракетного корабля были обнаружены на крохотной далекой Фокее.

В момент прибытия экспедиции Фокея находилась в точке афелия. На ней, как и на прочих малых планетах, была обнаружена атмосфера, слишком разреженная, чтобы ею можно было дышать. Оба полушария были покрыты тонким слоем снега, и в этом-то снегу исследователи, огибавшие крохотную планетку, и разглядели «Селенит».

Увиденное их заинтересовало: форма холмика, частично засыпанного снегом, была вполне узнаваемой и не походила на разбросанные вокруг скалы. Хольдейн отдал приказ совершить посадку, и несколько человек в скафандрах вышли наружу, чтобы осмотреть находку. Обломки вскоре были опознаны как давно пропавший «Селенит».

Заглянув в один из толстых, небьющихся неохрустальных иллюминаторов, они встретились взглядом с пустыми глазницами человеческого скелета, привалившегося к стенке опрокинутого корабля, нависающей над поверхностью астероида. Казалось, скелет ехидно ухмыляется, приветствуя исследователей. Корпус корабля частично врылся в каменистую почву, смялся и даже слегка оплавился при падении, однако не раскололся. Крышку люка заклинило намертво, так что попасть внутрь без газового резака было невозможно.

Громадные засохшие криптогамные растения, которые смахивали на лозы и осыпались от первого прикосновения, оплетали корпус корабля и скалы по соседству. В легком снегу под иллюминатором, подле которого застыл на страже скелет, лежало множество изломанных тел, принадлежавших инсектоидам, похожим на гигантских палочников. Судя по расположению их тощих, трубкообразных конечностей, длиннее, чем у человека, они, видимо, были прямоходящими. Существа эти выглядели невообразимо гротескными, и благодаря почти отсутствующей гравитации их телосложение оказалось пористым и фантастически эфемерным. Позднее в других районах малой планеты было обнаружено еще больше тел подобного типа, однако ни единого живого существа исследователи не нашли. Очевидно, все живое погибло в разгар сверхполярной зимы, когда Фокея пребывала в афелии.

Внутри «Селенита» экспедиция узнала из найденного на полу то ли бортового журнала, то ли дневника, что скелет – все, что осталось от Эдмонда Беверли. Двое его спутников исчезли бесследно; однако же из бортового журнала сделалась известна и их судьба, и последующие мытарства Беверли вплоть почти что до самого момента его смерти от непонятных и необъясненных причин.

Повесть эта странна и трагична. Судя по всему, Беверли вел записи день за днем, с самого отбытия с Большого Сырта, тщась сохранить подобие мужества и умственного равновесия посреди черного одиночества и дезориентации в бесконечности. Здесь я привожу его записки полностью, опустив лишь наиболее ранние отрывки, изобилующие ненужными деталями и враждебными выпадами в адрес других людей. Все ранние записи датированы, и Беверли предпринимал героические усилия, чтобы как-то вести счет дням в космической пустоте, лишенной всяких примет земного времени. Однако после катастрофической посадки на Фокею он эти попытки бросил, так что о периоде, в течение которого он вел эти записи, остается лишь догадываться.

Бортовой журнал

10 сентября. Марс сделался всего лишь тускло-багровой звездой в наших кормовых иллюминаторах; согласно моим расчетам, вскоре мы должны оказаться на орбите ближайших астероидов. Юпитер с его лунами, по всей видимости, так же далек, как и прежде, подобно маякам на недостижимых берегах бесконечности. Я сильнее даже, чем поначалу, испытываю эту ужасную, удушающую иллюзию, которой всегда сопровождаются космические путешествия: как будто мы висим неподвижно в застывшей пустоте.

Гершом, однако, жалуется на проблемы с равновесием, сильное головокружение и преследующее его ощущение, будто он падает, словно бы наш корабль с невероятной скоростью летит в бездонную пропасть. Причина подобных симптомов неясна: с регуляторами искусственной гравитации все в порядке. Мы с Кольтом ничего подобного не испытываем. По-моему, ощущение падения было бы и то лучше, чем эта кошмарная иллюзия полной неподвижности; однако Гершом, судя по всему, сильно подавлен и сетует, что эти галлюцинации у него все ярче, а периоды нормального состояния все реже и короче. Он опасается, как бы это ощущение не стало постоянным.

11 сентября. Кольт подсчитал запасы топлива и провизии и полагает, что при условии разумной экономии нам должно хватить и того и другого, чтобы долететь до Европы. Я перепроверил его расчеты и нахожу, что он чересчур оптимистичен. По моим прикидкам, топливо закончится, когда мы будем посреди пояса астероидов, хотя пищи, воды и сжатого воздуха и впрямь могло бы хватить почти до самой Европы. Придется мне скрывать эту новость от остальных. Возвращаться поздно. Я уже не понимаю, не сошли ли мы все с ума, отправившись наобум в странствие по космической бесконечности, толком не подготовившись и не подумав о последствиях. Кольт, судя по всему, утратил даже способность к математическим вычислениям: его расчеты полны самых чудовищных ошибок.

Гершом не может спать и не способен даже стоять на вахте в свою очередь. Галлюцинации падения преследуют его непрерывно, и он вопит от ужаса, думая, что ракета вот-вот рухнет на какую-то темную неведомую планету, к которой ее влечет неодолимое тяготение. Ему очень трудно есть, пить и передвигаться, он жалуется, что не может даже дышать как следует, потому что от стремительного падения задыхается. Состояние его в самом деле мучительно и жалостно.

12 сентября. Гершому хуже. Ни бромид калия, ни даже сильная доза морфия из корабельной аптечки ему не помогли и не дали возможности уснуть. Он выглядит как утопающий, словно вот-вот задохнется. Ему тяжело говорить.

Кольт весьма мрачен и угрюм и постоянно огрызается, когда я к нему обращаюсь. Думаю, состояние Гершома сильно действует ему на нервы – как, впрочем, и мне. Однако мне тяжелее, чем Кольту: я-то ведь знаю о неизбежном конце, который ждет нашу безумную и злополучную экспедицию. Иногда хочется, чтобы все закончилось поскорее… Ад, что таится в глубинах человеческого рассудка, бесконечней космоса, темней, чем ночь, царящая в межпланетном пространстве… и мы, все трое, провели несколько вечностей в аду. Наша попытка к бегству всего лишь ввергла нас в черный, безбрежный лимб, где мы обречены претерпевать свои собственные вечные муки.

Я, как и Гершом, не в состоянии спать. Но меня, в отличие от него, терзает иллюзия вечной недвижности. Несмотря на ежедневные расчеты, которые подтверждают, что мы продвигаемся вперед сквозь бездну, я никак не могу себя убедить, что мы не стоим на месте. Мне кажется, мы парим в пустоте, точно гроб Мухаммеда, далекие равно от Земли и от звезд, в неизмеримо огромном пространстве без ориентиров и направлений. Я не в состоянии описать, насколько это ужасно!

13 сентября. Пока я был на вахте, Кольт залез в аптечку и ухитрился накачаться морфием. Когда наступила его очередь дежурить, оказалось, что он в ступоре, и, что я ни делал, растолкать его так и не удалось. Гершому сделалось намного хуже, – казалось, будто он переживает тысячу смертей разом. Мне же ничего не оставалось, как стоять на вахте, пока я в силах. В любом случае я включил автопилот, чтобы корабль продолжал лететь прежним курсом, даже если я усну.

Не знаю, долго ли я бодрствовал – и сколько времени я проспал. Проснулся я от странного шипения, природу и причину которого поначалу определить не смог. Оглядевшись, я увидел, что Кольт лежит в подвесной койке, по-прежнему пребывая в наркотическом забытьи. Потом я обнаружил, что Гершом исчез, – и начал понимать, что шипение исходит от шлюза. Внутренняя дверца шлюза была надежно заперта – однако, очевидно, кто-то отворил внешний люк, и шипел уходящий воздух. Звук становился все слабее и вот прекратился совсем.

Я наконец понял, что произошло: Гершом, не в силах более выносить свои жуткие галлюцинации, взял и выбросился из «Селенита» наружу! Я кинулся к кормовым иллюминаторам и увидел его тело – с бледным, несколько раздутым лицом и открытыми, выпученными глазами. Оно преследовало нас, точно спутник, сохраняя расстояние в десять-двенадцать футов от кормы. Я мог бы надеть скафандр и попытаться достать тело, но я был уверен, что Гершом мертв, и такое усилие казалось более чем бесполезным. Поскольку утечки воздуха изнутри не наблюдалось, я не стал даже пытаться закрыть люк.

Надеюсь, Гершом ныне пребывает в мире, и всей душой об этом молюсь. Он будет вечно плавать в космическом пространстве – и в иной пустоте, где нет места мукам человеческого сознания.

15 сентября. Мы кое-как держим прежний курс, хотя Кольт слишком деморализован и одурманен наркотиком, так что от него нет никакого проку. Страшно подумать, что с ним будет, когда наши скромные запасы морфия иссякнут.

Труп Гершома по-прежнему летит за нами, влекомый слабым тяготением корабля. Видимо, Кольта в редкие моменты просветления это приводит в ужас: он все жалуется, что мертвец преследует нас. Да мне и самому не по себе – я не знаю, сколько еще выдержат мои нервы и разум. Иногда мне кажется, что и у меня развивается тот же бред, который терзал Гершома и в конце концов довел его до смерти. На меня накатывает жуткое головокружение, и я боюсь, что вот-вот начну падать. Но мне каким-то образом удается сохранять равновесие.

16 сентября. Кольт извел весь морфий и начинает выказывать признаки глубокой депрессии и неконтролируемой нервозности. Его страх перед трупом-спутником доходит до одержимости, и мне нечем его успокоить. А он еще вбил себе в голову жуткую, суеверную идею.

– Я вам говорю, Гершом нас зовет! – твердил он. – Он не хочет оставаться один там, в черной, ледяной пустоте; и он не отвяжется от корабля, пока один из нас к нему не присоединится. Ступайте к нему, Беверли! Либо вы, либо я! Иначе он станет преследовать «Селенит» вечно.

Я пытался его урезонить, но тщетно. Он накинулся на меня во внезапном припадке маниакальной ярости.

– Если добром не пойдете, я вас своими руками выброшу, черт бы вас подрал! – завизжал он.

Я сидел за пультом управления «Селенита», и он бросился на меня, царапаясь и кусаясь, точно взбесившийся зверь. Он почти одолел меня, потому что дрался с дикой, отчаянной силой безумца… Мне не хочется писать о том, что было дальше, меня тошнит от одного воспоминания… В конце концов он ухватил меня за глотку, впился мне в горло пальцами с острыми ногтями, которые я не мог разжать, сколько ни пытался, и принялся всерьез меня душить. Обороняясь, я вынужден был пристрелить его из автоматического пистолета, который ношу в кармане. Когда я пришел в себя, пошатываясь и переводя дух, я увидел перед собой распростертое тело и багровую лужу, расползающуюся по полу.

Каким-то образом я ухитрился влезть в скафандр. Волоча Кольта за щиколотки, я дотащил его до внутренней двери шлюза. Стоило мне ее отворить, уходящий наружу воздух так и швырнул меня к открытому внешнему люку вместе с трупом; мне стоило немалого труда удержаться на ногах и не вылететь в космическое пространство. Тело Кольта, развернувшись, застряло поперек люка; пришлось выпихивать его наружу руками. Потом я захлопнул за ним люк. Вернувшись внутрь, я увидел, как оно, бледное и раздутое, парит бок о бок с трупом Гершома.

17 сентября. Я остался один – но, как это ни ужасно, меня преследуют и сопровождают мертвецы. Как я ни стараюсь сосредоточиться на безнадежной проблеме выживания, на сложностях космической навигации – тщетно. Я постоянно ощущаю присутствие этих застывших, вздувшихся тел, что плывут в жутком молчании вакуума, под белым безвоздушным солнцем, заливающим их запрокинутые лица своим светом, белесым, точно проказа. Я стараюсь смотреть на приборную панель, на звездные карты, на журнал, который веду, на звезды, к которым лечу… Однако страшный, неодолимый магнетизм заставляет меня то и дело машинально, беспомощно оборачиваться к кормовым иллюминаторам. Для того, что я думаю и испытываю, просто нет слов – все слова потеряны для меня вместе с планетами, которые я оставил так далеко позади. Я тону в хаосе головокружительного ужаса, лишенный всякой надежды на возвращение.

18 сентября. Я вхожу в зону астероидов – этих пустынных скал, фрагментарных и бесформенных, что вращаются, разделенные огромными расстояниями, между Марсом и Юпитером. Сегодня «Селенит» прошел довольно близко от одного из них – крохотного небесного тела, похожего на оторванную от земли гору, которую взяли и забросили в небеса вместе с ее острыми как нож утесами и черными ущельями, что рассекают ее словно бы насквозь. Еще несколько мгновений – и «Селенит» рухнул бы на нее, не включи я задний двигатель и не отверни резко вправо. В итоге я прошел так близко к планетке, что тела Кольта и Гершома оказались в зоне ее притяжения; когда корабль уже был вне опасности и я посмотрел назад, на удаляющиеся скалы, оба тела исчезли из виду. В конце концов я разглядел их в зеркальный телескоп: подобно микроскопическим лунам, они вращались в космосе вокруг этого жуткого, голого астероида. Вероятно, они будут летать там вечно или же постепенно начнут сужать круги и в конце концов упокоятся в одной из неприютных, бездонных расселин.

19 сентября. Я миновал еще несколько астероидов – неправильных фрагментов, чуть крупнее обычных метеоритов; и мне потребовалось все мое штурманское искусство, чтобы избежать столкновения. Из-за необходимости постоянно быть начеку я вынужден непрерывно бодрствовать. Но рано или поздно сон все же одолеет меня, и тогда «Селенит» непременно разобьется и погибнет.

В конце концов, не так уж это и важно: конец неизбежен и в любом случае близок. Запасы пищевых концентратов и баллоны со сжатым кислородом позволили бы мне протянуть еще много месяцев – ведь, кроме меня, на них никто не претендует. Но топливо уже почти на исходе – я знаю, ранее я уже проводил расчеты. В любой момент двигатели могут отключиться. А тогда корабль сможет лишь дрейфовать в этом космическом лимбе, бессильно и беспомощно, пока не встретит свою судьбу на каком-нибудь астероидном рифе.

21 сентября (?). Вот и случилось то, чего я ожидал, – и тем не менее благодаря какому-то чуду – а вернее, несчастному случаю – я до сих пор жив.

Топливо иссякло вчера (по крайней мере, я думаю, это было вчера). Но мои физические и душевные силы были в надире, и я даже не сразу осознал, что двигатели смолкли. Я смертельно хотел спать и был далеко за пределами всякой надежды и отчаяния. Я смутно помню, как чисто машинально, силой привычки переключил приборы в автоматический режим, пристегнулся к подвесной койке и мгновенно уснул.

У меня нет возможности определить, сколько времени я проспал. Смутно, точно из пропасти за пределами снов, я услышал грохот, словно бы далекий гром, и ощутил мощный толчок, который вынудил меня кое-как пробудиться. Пока я мало-помалу приходил в себя, меня начало тяготить ощущение неестественного, жгучего жара; но, приподняв свинцовые веки, я поначалу не мог сообразить, что же случилось на самом деле.

Повернув голову и выглянув наружу сквозь один из иллюминаторов, я, вздрогнув от неожиданности, увидел на фоне черно-лилового неба ледяной, сверкающий горизонт зубчатых скал.

Какое-то мгновение я думал, что мой корабль вот-вот разобьется о некую приближающуюся планетку. Но потом я в ошеломлении осознал, что корабль уже разбился! Что от сна, больше похожего на кому, меня пробудило падение «Селенита» на один из этих голых космических островков.

Теперь-то я полностью очнулся и торопливо отстегнул ремни койки. Пол, как выяснилось, резко накренился, словно «Селенит» лежал на склоне или же зарылся носом в инопланетную почву. Ощущая странную, пугающую легкость, с трудом касаясь ногами пола после каждого шага, я подошел к ближайшему иллюминатору. Очевидно, в результате падения искусственная гравитация корабля вышла из строя, и теперь на меня действовала лишь еле заметная гравитация астероида. Мне казалось, будто я легок и бесплотен, как облако, – будто я не более чем воздушный призрак себя былого.

Пол и стены были необычайно горячими – и меня осенило, что корабль мог нагреться, проходя сквозь атмосферу. А значит, хоть какой-то воздух тут, на астероиде, имеется – это небесное тело не совсем лишено атмосферы, как принято думать. Вероятно, астероид этот не так уж мал, диаметром в несколько миль – а может статься, и в сотни миль. Однако даже это открытие не подготовило меня к тому странному, удивительному пейзажу, что открылся мне в иллюминаторе.

Горизонт с зубчатыми пиками, похожий на горную цепь в миниатюре, находился в нескольких сотнях ярдов. Над ним маленькое, но ослепительно-яркое солнце, точно пылающая полная луна, стремительно садилось на темном небе, где проступали все крупные звезды и планеты.

«Селенит» рухнул в неглубокую долину и наполовину зарылся носом и нижней частью в почву, состоящую из раздробленного камня, по большей части базальта. Повсюду высились источенные хребты, бороздчатые столпы и башенки; и, что самое удивительное, по всему этому карабкались хрупкие, трубчатые, безлистые лианы с широкими желто-зелеными усиками, плоскими и тонкими, как бумага. Эфемерные на вид лишайники выше человеческого роста, похожие на лосиные рога, росли где в ряд, где купами вдоль долины, над ручейками, сверкавшими, как расплавленный лунный камень.

Сквозь заросли лишайника я увидел приближение неких живых существ – они возникли из-за скал в центре долины легко и стремительно, как прыгающие насекомые. Существа передвигались длинными, летящими шагами, одновременно легкими и резкими.

Существ было пять. Их, несомненно, привлекло падение «Селенита», и они явились посмотреть. В считаные мгновения они подошли к кораблю и застыли перед ним с той же непринужденной легкостью, которой отличались все их движения.

Что это за существа на самом деле, я не знаю; однако за неимением иных аналогий я уподобил бы их насекомым. Выпрямившись во весь рост, они возвышались на добрые семь футов. Их глаза, фасетчатые опалы на конце изогнутых выдвижных стебельков, оказались вровень с иллюминатором. Невероятно тонкие конечности, жердеобразные тела, похожие на палочников, были покрыты серо-зелеными чешуйками. Их треугольные головы были окаймлены огромными перфорированными мембранами и снабжены ртами со жвалами, которые, казалось, непрерывно ухмылялись.

Думаю, они увидели меня этими своими странными глазами, лишенными всякого выражения, ибо они подступили ближе и прислонились к самому иллюминатору – я мог бы коснуться их рукой, будь иллюминатор открыт. Может, и они тоже были изумлены: тонкие стебельки, на которых сидели их глаза, будто удлинились; существа как-то странно замахали чешуйчатыми руками, задвигали жвалами, будто бы переговариваясь друг с другом. Через некоторое время они ушли и стремительно исчезли за близким горизонтом.

После этого я как можно тщательней осмотрел «Селенит», оценивая ущерб. Я думаю, внешний корпус смялся, а местами даже оплавился: надев скафандр и подойдя к внешнему люку, чтобы попробовать выйти на поверхность планеты, я обнаружил, что не в силах его открыть. Таким образом, оказалось, что я не могу покинуть корабль: у меня нет инструмента, которым можно было бы прорезать прочный металл или разбить толстые неохрустальные иллюминаторы. Итак, я заточен в «Селените», точно в тюрьме; и тюрьма эта со временем сделается моей могилой.

Позднее. Я больше не буду пытаться ставить даты в этих записях. В нынешних обстоятельствах невозможно даже приблизительно определить текущее земное время. Все хронометры встали, их механизмы безнадежно испортились при падении корабля. День на этой планетке длится, по всей видимости, никак не более часа или двух; ночи так же коротки. Стоило мне закончить предыдущую запись, тьма накрыла долину, точно взмах черного крыла, и с тех пор успело миновать столько этих мимолетных дней и ночей, что я сбился со счета. Мое собственное ощущение времени спутывается все сильнее. Теперь, когда я немного свыкся со своим положением, короткие дни тянутся невыразимо скучно.

Существа, которых я называю палочниками, вернулись к «Селениту». Они приходят каждый день и приводят с собой десятки и сотни других. Похоже, они в какой-то степени соответствуют человечеству: доминирующая форма жизни на этой крохотной планетке. В основном они чужды и непостижимы; однако же некоторые их поступки имеют отдаленное сходство с человеческими и предполагают наличие сходных побуждений и инстинктов.

Очевидно, что им интересно. Они огромными толпами собираются вокруг «Селенита», разглядывая его своими глазами на стебельках, ощупывая корпус и иллюминаторы своими хлипкими конечностями. Кажется, они пытаются наладить со мной нечто вроде контакта. Я не уверен, что они издают звуки: корпус корабля звуконепроницаем; но я уверен, что эти неуклюжие жесты, похожие на сигналы семафора, которые они повторяют в определенном порядке напротив иллюминатора всякий раз, как видят меня, имеют вполне конкретный, осознанный смысл.

Кроме того, в их поведении мне мерещится подлинное благоговение, подобное тому, с каким дикари встречали бы таинственного посланца небес. Каждый день, собираясь у корабля, они приносят странные губчатые плоды и пористые растения, которые оставляют на земле как жертвоприношения. Судя по их жестам, они, кажется, умоляют меня принять их дары.

Как ни странно, за ночь эти плоды и овощи в самом деле исчезают. Их пожирают огромные светящиеся летучие создания с прозрачными крыльями, судя по их поведению – сугубо ночные. Однако, несомненно, палочники полагают, будто их приношения принимаю я, непонятный зазвездный бог.

Как же все это странно, нереально, эфемерно… Утратив нормальную гравитацию, я ощущаю себя призраком; и мне кажется, будто я обитаю в призрачном мире. Мои мысли, мои воспоминания, мое отчаянье – все это не более чем дымка, реющая на грани забвения. И тем не менее – о фантастическая насмешка судьбы! – мне поклоняются, точно богу!

Бесчисленное множество дней миновало с тех пор, как я сделал последнюю запись в этом журнале. На астероиде происходит смена времен года: дни делаются короче, ночи длиннее; долина становится по-зимнему голой. Хрупкие, плоские лианы на скалах увядают; высокие кусты, смахивающие на лишайники, окрасились в угрюмые осенние цвета, темно-багряный и блекло-фиолетовый. Солнце проплывает над зубчатым горизонтом по низкой, пологой дуге, и его шар стал совсем маленьким и тусклым, словно уходит куда-то вдаль, в черную пропасть меж звезд.

Обитатели астероида появляются реже, их теперь меньше, и их жертвенные дары скудны и немногочисленны. Они больше не приносят плодов, похожих на губки, – лишь бледные пористые грибы, которые, похоже, растут в пещерах.

Передвигаются они медленно, как если бы зимний холод мало-помалу сковывал их. Вчера трое, возложив свои дары, упали наземь и остались лежать у корабля. Они больше не двигаются, и я почти уверен, что они мертвы. Светящиеся ночные создания больше не прилетают, и жертвоприношения остались лежать нетронутыми рядом с принесшими их.

Сегодня до меня дошел весь ужас моего положения. Палочники больше не приходят. Я думаю, все они умерли – эфемерные обитатели этой крохотной планеты, что несет меня с собой в некий арктический ад Солнечной системы. Несомненно, их жизненный цикл привязан к лету – к тому периоду, когда астероид находится в перигелии.

В темном воздухе собрались прозрачные облака, и на землю падает мелкая снежная пыль. Навалилась немыслимая безысходность – тоска и одиночество, описать которые я не в силах. Система отопления «Селенита» все еще в полном порядке, так что холоду до меня не добраться. Но дух мой окутан черным инеем космического пространства. Даже странно – пока эти разумные насекомые приходили ко мне каждый день, я все же не чувствовал себя настолько заброшенным и одиноким. А теперь, когда они больше не приходят, меня как будто охватывает кромешный ужас одиночества, ледяной страх полного отчуждения в жизни и в смерти. Не могу больше писать, разум и сердце отказываются мне служить.

И все-таки, похоже, я еще жив – жив после целой вечности тьмы и безумия на борту корабля, смерти и зимы за его пределами. Все это время я ничего не писал; сам не знаю, какие смутные побуждения заставили меня вновь вернуться к этой привычке, столь иррациональной и бесполезной.

Я думаю, что это солнце, которое все выше и дольше встает над мертвым ландшафтом, призвало меня назад из бездн отчаяния. Снег на скалах растаял, повсюду текут ручейки и стоят лужи; а из песчаной почвы пробиваются всходы неведомых растений. Они крепнут и набухают прямо на глазах. Сам я вне пределов надежды, вне жизни, в некоем странном вакууме; но я наблюдаю за этими переменами, как пленник, приговоренный к казни, наблюдает из своей тюрьмы за приходом весны. Они будят во мне чувства, от которых у меня даже названия не осталось.

Мои запасы еды почти на исходе, а запас сжатого воздуха и того меньше. Я боюсь рассчитывать, на сколько еще его хватит. Я уже пытался разбить неохрустальные иллюминаторы тяжелым разводным ключом вместо молотка. Но удары бессильны, как касание перышка, – очевидно, отчасти потому, что сам я ничего не вешу. В любом случае, по всей вероятности, воздух снаружи слишком разрежен, чтобы человек мог им дышать.

Возле корабля снова появились разумные палочники. Судя по тому, что они меньше ростом, ярче окрашены и отдельные конечности у них недоразвиты, все они представляют собой новое поколение. Никто из моих бывших визитеров не пережил зиму; однако новые палочники, похоже, взирают на «Селенит» и меня с тем же любопытством и благоговением, что и старшее поколение. Они тоже начали приносить мне в дар невесомые на вид плоды и усеивают землю перед иллюминатором полупрозрачными цветами… Интересно, как они размножаются и как передают знания от одного поколения другому…

Плоские, лишайникоподобные лианы оплетают скалы, ползут по корпусу «Селенита». Молодые палочники каждый день собираются, чтобы поклониться мне, – они делают эти загадочные жесты, которых я так и не понял, и стремительно кружатся вокруг корабля, исполняя нечто вроде священной пляски… Я, потерянный и обреченный, сделался богом для двух поколений! Несомненно, они станут поклоняться мне и тогда, когда я буду мертв. Кажется, воздух уже заканчивается – сегодня голова у меня кружится сильнее обычного и как-то странно сдавливает горло и грудь…

Возможно, у меня легкий бред, и мне уже мерещится всякое; но я только что обратил внимание на странный феномен, которого прежде не замечал. Не знаю, что это такое. Тонкий столп тумана, движущийся и извивающийся, точно змея, отливающий опаловыми цветами, которые то и дело меняются, появился между скал и приближается к кораблю. Он похож на живое существо – существо, сотканное из пара, – и почему-то выглядит ядовитым и враждебным. Он скользит вперед, вздымаясь над толпой палочников, которые все простерлись ниц, словно бы в ужасе. Теперь я вижу его отчетливей: он полупрозрачный, среди его изменчивых оттенков виднеется паутина серых нитей; и он выбросил вперед длинное колеблющееся щупальце.

Это какая-то редкая форма жизни, неизвестная земной науке; не могу даже предположить, какова его природа и свойства. Быть может, она единственная в своем роде на всем астероиде. Несомненно, она только что обнаружила присутствие «Селенита» и явилась сюда из любопытства, как и палочники.

Щупальце коснулось корпуса – оно дотянулось до неохрустального иллюминатора, возле которого я стою и пишу эти строки. Серые нити внутри щупальца вдруг словно бы вспыхнули огнем. Боже мой! Оно… оно проникло внутрь…

Мандрагоры

Колдун Жиль Гренье, прибывший с женой Сабиной в низинную Аверуань из мест неведомых или, по крайней мере, неудостоверенных, место для хижины выбрал тщательно.

Выстроил он ее возле болот, откуда из великого леса обмелевшие воды реки Исуаль вытекали в забитые камышом протоки и заросшие осокой пруды, покрытые пеной, словно ведьминым маслом. Хижина стояла среди ивняка и ольхи на пригорке; между ней и болотом на суглинистом низком лугу колосились приземистые толстые стебли и кудрявые листья мандрагоры – в таком изобилии и таких размеров, какие не встречались нигде во всей провинции, где колдовство всегда было в почете. Мясистые раздвоенные корни этого растения – которые некоторым кажутся похожими на людей – применялись Жилем и Сабиной для варки любовных зелий. Эти зелья, приготовленные с великим тщанием и искусством, вскоре прославились среди деревенских жителей, и даже представители благородных сословий не чурались тайно посетить ради них хижину колдуна. Люди говорили, что зелья способны разжечь огонь в самой холодной груди и растопить броню самой суровой добродетели. Как следствие, спрос на столь действенный целебный настой был весьма высок.

Муж с женой продавали также другие снадобья и травки для гаданий и ворожбы; вдобавок считалось, что Жиль умеет толковать звездные знамения. Весьма странно, что в пятнадцатом веке, когда колдовство повсеместно порицалось, репутацию Жиля с женой никак нельзя было назвать дурной или сомнительной. Их ни разу не обвинили в колдовстве, а поскольку сваренное ими зелье поспособствовало заключению немалого количества законных браков, местное духовенство смотрело сквозь пальцы на множество недозволенных связей, имевших своим источником все ту же субстанцию.

Были и те, кто поначалу поглядывал на Жиля косо, кто шептался, что он-де прибыл из Блуа, где все, носившие фамилию Гренье, издавна считались оборотнями. Их смущала чрезмерная волосатость колдуна, чьи руки поросли черной шерстью, а борода доходила до самых глаз. Подобные обвинения, однако, были ни на чем не основаны, ибо иных признаков ликантропии Жиль не выказывал. И со временем по причинам, указанным выше, наветы клеветников забылись, уступив место всеобщему уважению.

Впрочем, даже покровители странной пары знали о них немного, ибо Жиль с Сабиной проявляли сдержанность, присущую тем, кто имеет дело с чарами и тайными знаниями. Сабина, миловидная женщина с серо-голубыми глазами и соломенными волосами, ничуть не походила на ведьму и была гораздо моложе Жиля, на чьей иссиня-черной шевелюре и бороде время уже оставило белые отметины. Те, кто посещал хижину колдуна, болтали, что нередко слышали из уст Сабины громкую брань, обращенную к мужу, однако люди скоро обратили это в шутку, приговаривая, что неплохо бы тем, кто варит любовное зелье, почаще самим к нему прибегать. Помимо этих слухов и сплетен, сказать о странной паре было нечего. Какими бы ни были их супружеские разногласия – мелкими или серьезными, – популярности волшебных снадобий это не уменьшало.

Поэтому никого особенно не удивило, когда спустя пять лет после прихода колдуна с женой в Аверуань соседи и алчущие любовного зелья посетители заметили, что Жиль живет один. В ответ на расспросы он отвечал, что жена навещает родственников в далекой провинции. Этому объяснению поверили без лишних слов, и никому не пришло в голову задуматься, почему никто не видел отъезда Сабины.

В середине осени Жиль туманно намекнул интересующимся, что жена не вернется до весны. Зима в тот год выдалась ранней и задержалась надолго, заметя снегами лес и возвышенности, а болота сковав тяжелой ледяной броней. То была зима, полная лишений и испытаний. Когда запоздалая весна распустила серебристые почки на ивах и покрыла хризолитовой листвой кусты бузины, никто не сообразил расспросить Жиля о возвращении Сабины. А когда пурпурные колокольчики мандрагоры сменились оранжевыми яблочками, Сабинино отсутствие начали воспринимать как должное.

Жиль, чья жизнь тихо текла среди книг, котлов и трав для магических зелий, был этому только рад. Он не верил, что Сабина вернется, и резоны у него были самые рациональные. Ибо однажды осенним вечером в пылу ссоры Жиль убил жену, перерезав ее нежное бледное горло ножом, который сумел вырвать из ее занесенной руки. Затем колдун похоронил жену при свете полной луны в низине, под зарослями мандрагоры, тщательно расправив листья, чтобы никому не пришло в голову, будто кто-то их потревожил, разве что выкопал пару корешков.

После того как в низине растаяли глубокие снега, Жиль и сам не мог бы с уверенностью указать точное место погребения. Впрочем, когда мандрагора пошла в рост, он заметил, что в одном месте она растет особенно буйно, и решил, что именно там покоится Сабина. Часто приходя туда, колдун иронически усмехался, и мысль о могильной пище, что придает темным глянцевым листьям такую пышность, доставляла ему скорее удовольствие, чем беспокойство. Вероятно, склонность к иронии подобного рода и заставила его выбрать местом погребения плантацию мандрагоры.

Жиль Гренье ничуть не жалел об убийстве Сабины. С первых дней их семейная жизнь не ладилась; в самых пустяковых перебранках эта женщина проявляла себя истинной мегерой. Жиль не любил чертовку; ему, с его сумрачным нравом, было куда вольготнее жить одному, чем выслушивать язвительные речи и беречь смуглое лицо и седеющую бороду от ее острых коготков.

С приходом весны, как и надеялся колдун, спрос на любовное зелье у соседских парней и девушек возрос. Приходили к нему и кавалеры, задумавшие сокрушить упрямую добродетель, и жены, желавшие вернуть загулявших мужей или самим завести шашни с мужчиной помоложе. Вскоре колдуну понадобилось пополнить запасы мандрагорового снадобья, и однажды под полной майской луной он отправился на болото накопать свежих корней.

Мрачно усмехаясь в бороду, Жиль склонился над пышными, побледневшими в лунном свете листьями и особой лопаткой из бедренной ведьминской кости принялся аккуратно выкорчевывать стержневые корни, напоминавшие гомункулов.

И хотя Жилю было не впервой разглядывать странные человекоподобные корни мандрагоры, первый же извлеченный из земли экземпляр удивил колдуна. Был этот образчик на диво крупным, неестественно-белым и при ближайшем рассмотрении поразительно походил на женское тело, раздваиваясь посередине и образуя женские ноги, каждая из которых даже заканчивалась пятью пальцами! Рук, впрочем, у фигурки не было, а грудь завершалась пучком овальных листьев.

Удивление Жиля, когда он вытащил корень из земли, а тот стал корчиться и извиваться у него в руках, не поддавалось описанию. Колдун отбросил находку от себя, и крошечные ножки затрепетали на траве. Поразмыслив, Жиль, однако, воспринял этакую невидаль как знак сатанинской благосклонности и принялся копать дальше. Каково же было его удивление, когда второй корень по форме в точности повторял первый! Следующая полудюжина представляла собой все то же миниатюрное подражание женскому телу от груди и до пят; суеверное благоговение и изумление, которое испытал колдун, не помешали ему заметить определенное сходство корней с фигурой Сабины.

Это открытие потрясло Жиля, ибо происходящее находилось за гранью его понимания. Чудо, божественное или дьявольское, начинало обретать зловещие и необъяснимые черты. Как если бы убитая им женщина вернулась или из корней мандрагоры сотворила свое нечестивое подобие.

Когда колдун взялся за следующее растение, руки его тряслись, и ему не удалось отделить раздвоенный корень целиком, а лишь острым костяным лезвием отрезать часть.

Жиль посмотрел на отрубленную крохотную лодыжку и вдруг услышал нестерпимо пронзительный Сабинин вопль, исполненный боли и гнева, но негромкий, словно издалека. Вопль смолк и больше не повторялся. Жиль вне себя от ужаса таращился на лезвие лопаты, на котором обнаружилось темно-красное пятно. Дрожа, он вытащил из земли поврежденный корень: тот сочился алой жидкостью.

Поначалу, одолеваемый ужасом и смутным чувством вины, колдун решил зарыть всю эту груду бледных корней, имевших столь жуткое и непристойное сходство с мертвой колдуньей. Он спрячет их подальше от собственного взора и взоров остальных, чтобы никто не заподозрил его в убийстве.

Спустя некоторое время, однако, колдун успокоился. Ему пришло в голову, что посторонние, даже увидев эти корни, сочтут их причудой природы, а вовсе не доказательством его преступления, ибо кто, кроме него, мог поручиться, что корень напоминает тело Сабины?

К тому же, рассудил колдун, корни эти наверняка обладают особой силой, и, возможно, из них выйдет непревзойденно крепкое зелье. Окончательно пересилив страх и отвращение, колдун наполнил ивовую корзину трепещущими фигурами с лиственными головками. Затем вернулся в хижину, видя в причудливом явлении лишь возможную выгоду и окончательно забыв о его зловещей природе, над которой на его месте задумался бы любой.

Черствого и упрямого колдуна не смутило обильное количество крови, которое выделилось из корней, когда он готовил их перед варкой. А богомерзкое яростное шипение, обильную пену и кипение дьявольского бульона Жиль приписал их силе. Он даже осмелился выбрать самый фигуристый корень и повесил его на стену рядом с другими корнями и травами, надеясь в будущем обращаться к нему за предсказаниями, как заведено у колдунов.

Новое зелье хорошо продавалось, и Жиль не стеснялся нахваливать покупателям его исключительную силу, способную пробудить страсть даже в мраморной груди и воспламенить мертвых.

В старой аверуанской легенде, которую я излагаю, говорится, что нечестивый и дерзкий колдун, не боявшийся ни Бога, ни дьявола, ни злобной ведьмы, осмелился накопать еще много белых, напоминавших женскую фигурку корней, что обращали пронзительные жалобные вопли к убывающей луне и извивались в его грубых руках, словно живые. И все до единого представляли собой миниатюрные копии мертвой Сабины от груди до пят. Говорят, Жиль наварил из них зелий впрок.

Впрочем, эти последние порции зелья ему не удалось сбыть с рук; и только малая часть первых была продана, ибо действие зелья оказалось поистине разрушительным. Всякого, кто выпивал его, – как мужчин, так и женщин – охватывало не могучее желание, а темная ярость, прискорбное сатанинское безумие, побуждавшее жестоко увечить и даже лишать жизни тех, чьей любви они добивались.

Зелье побуждало мужей набрасываться на жен, а девушек на юношей с ядовитыми речами и зверскими побоями. Один юный кавалер, придя на свидание, был встречен разъяренной женщиной, которая ногтями разодрала ему лицо в клочья. Брошенная любовница, задумавшая вернуть своего рыцаря, была жестоко убита тем, кто, пусть и был ей неверен, всегда отличался редкой кротостью.

Скандал, вызванный этими неприятными происшествиями, разгорелся такой, будто случилось нашествие демонов. Поначалу решили, что обезумевшие мужчины и женщины одержимы дьяволом. Когда стало известно, что все они употребляли любовное зелье, вину возложили на Жиля Гренье, которого церковный и светский суды обвинили теперь в колдовстве.

Стражники, что явились в хижину среди старого ивняка, узрели, как колдун что-то шепчет над котлом, где что-то клубилось и булькало, точно бурливый Флегетон. Они застали Жиля врасплох. Он не стал сопротивляться, однако удивился, узнав о печальных последствиях, к которым привело употребление зелья; обвинений в колдовстве колдун не подтвердил и не опроверг.

Уже приготовившись вместе с Жилем Гренье выйти из хижины, стражники услышали тонкий и резкий голосок, доносившийся из угла хижины, где колдун вывешивал на просушку связки сухих трав и прочие магические ингредиенты. Звук исходил от странного полузасушенного корешка, напоминавшего женскую фигурку от груди до пят и наполовину почерневшего от дыма, который валил из котла. Одному из стражников показалось, что он узнал голос Сабины. Стражники клялись, что голос промолвил: «Копайте на лугу, в самой гуще мандрагор».

Стражников до смерти перепугали как жуткий голос, так и сам корешок непристойной формы; все это они сочли происками Сатаны. Кроме того, они сомневались, разумно ли прислушаться к словам дьявольского оракула? Жиль, допрошенный с пристрастием, отказался давать объяснения; впрочем, его смятенный вид в конце концов заставил стражников обследовать лужайку под хижиной, где росли мандрагоры.

Вскопав землю при свете факела, они обнаружили множество заколдованных корешков, а под ними – разлагающийся женский труп, в котором еще можно было опознать Сабину. Провели расследование, и Жиля Гренье обвинили не только в колдовстве, но и в убийстве; его мигом признали виновным в обоих преступлениях, хотя он до последнего клялся, что не замышлял против жены дурного, а вынужден был защищаться от ее свирепой ярости. Жиля Гренье повесили вместе с другими убийцами, а тело сожгли на костре.

Аверуанский зверь

1. Свидетельство брата Жерома

Меня, скромного писца и смиренного монаха бенедиктинского аббатства Перигон, настоятель Теофиль попросил записать историю странного зла, что свирепствует до сих пор и до сих пор не побеждено. И пока я пишу, зло, возможно, снова готовится выйти из укрытия и явить себя миру.

Мы, монахи аббатства Перигон, и те, кто слыхал об этом зле, едины во мнении, что его появление совпало с первым восходом алой кометы, которая все еще видна по ночам над безлунными холмами, как летучее гибельное пламя. Подобно растрепанным, развевающимся под ветром Геенны кудрям Сатаны, что спешит в этот мир, в начале лета комета взошла в созвездии Дракона; и ныне следует за Скорпионом в направлении лесов на западе. Некоторые утверждают, будто зло сошло с кометы, что без крыльев летит к земле сквозь звезды. И то сказать, до лета 1369-го, когда на небе появился этот алый губительный бич, ни о чем подобном в Аверуани слыхом не слыхивали.

Сдается мне, что зверь – порождение седьмого ада, мерзость, происходящая из кипящей пламенной жижи; ибо он не похож ни на земных зверей, ни на создания воздуха и воды. И комета вполне может быть огненной его колесницей.

Именно мне, за мои грехи и пороки, суждено было первым узреть зверя. Воистину, это было предостережение о путях, ведущих к погибели, ибо в тот день я нарушил правило святого Бенедикта не принимать пищу во время однодневных трудов за пределами монастыря. Передав послание Теофиля славному аббату Святой Зиновии, я решил задержаться, хотя должен был вернуться до вечерни. И помимо еды, вкусил я с добрыми монахами выдержанного белого вина Зиновии. Так стоит ли удивляться, что, совершив подобные непотребства, я встретил в лесах за аббатством это безымянное порождение ночных ужасов?

День догорел, угаснув в неведении; безлунный летний вечер сменился тихой и навевающей ужас тьмой прежде, чем я добрался до задней двери аббатства. В страхе спешил я по лесной тропе мимо узловатых дубов и их черных, как глубокие ямы, теней. Узрев меж древних ветвей, как мстительно струится с небес свет новой кометы, который словно преследовал меня, я почувствовал, что согревающее тепло доброго вина улетучилось, и горько пожалел об опоздании. Ибо знал, что комета предвещает беду, смерть и приход Сатаны.

Шагая меж древних дубов, что растут прямо за аббатством, я заметил свет в окне и воспрял духом. Но, подойдя ближе, понял, что свет исходит из-под низко висящей ветки рядом с тропой; он беспокойно мерцал и совсем не походил на честный свет лампады, фонаря или свечи и вдобавок постоянно менялся: то бледнел, как огонь святого Эльма, то багровел, как свежепролитая кровь, то зеленел, как ядовитые лунные испарения.

Затем с неописуемым ужасом я узрел тварь, к которой свет льнул, словно нечестивый нимб; свет двигался вслед за тварью, освещая черное чудище с головой и конечностями, не принадлежащими творению Божьему. Чудище было высотой с крупного мужчину, стояло прямо, раскачиваясь, точно гигантская змея, и извиваясь всем телом, как будто в нем не было костей. Круглая черная голова, без ушей и волос, на длинной змеиной шее тянулась вперед; маленькие, низко посаженные на безносом лице глазки без век, горевшие, будто уголья в колдовской жаровне, располагались прямо над острыми и поблескивающими зубами летучей мыши.

Это все, что я успел разглядеть, когда зверь проследовал мимо меня, окруженный странным нимбом, который вспыхивал то ядовито-зеленым, то яростно-красным светом. О форме тела и количестве конечностей этой твари ничего не имею сказать. Зверь не издавал ни звука, двигаясь совершенно бесшумно. Затем он стремительно скрылся из виду между черными сучьями древних дубов; пропал и дьявольский свет.

Я был ни жив ни мертв от страха, когда добрался до аббатства и испросил позволения войти в заднюю дверь. Привратник, который изволил открыть ее только после настойчивого стука, не стал бранить меня за опоздание, когда я рассказал ему о том, что видел в безлунном лесу.

Утром я предстал перед Теофилем, который строго отчитал меня за нарушение монастырской дисциплины и велел в наказание провести день в одиночестве. Не имея возможности переговорить с другими монахами, я лишь на следующее утро узнал о том, что нашли в лесу за Перигоном.

То был огромный олень-самец, убитый самым немилосердным образом, однако не волком, не охотником и не браконьером. Повреждение было всего одно – широкая рана вдоль хребта от шеи до хвоста; кто-то высосал из раздробленного хребта белый костный мозг, но в остальном туша была нетронута. Никто не слышал о звере, который задирает добычу и утоляет голод таким манером, но многие задумались: быть может, то, что я рассказал, не просто привиделось мне с пьяных глаз? Так и есть, рассуждали они, зверь вышел из Преисподней, убил оленя, раздробил ему хребет и высосал костный мозг. Я же, вспоминая отвратительное видение, дивился милости Божией, позволившей мне избежать оленьей участи.

Больше никто из монахов зверя не видел, ибо все мирно спали в дормитории, а Теофиль рано удалился в свою келью. Однако в последующие ночи зверь проявил себя во всей красе.

С каждой ночью комета росла, пылая, как зловещая дымка из огня и крови, и звезды бледнели при ее приближении, а людские сердца наполнял ужас. От заутрени до вечерни молились мы о том, чтобы отвратить неведомые беды, которые несла комета. И день за днем от крестьян, священников и дровосеков, что приходили в аббатство, мы выслушивали истории о загадочных и вселяющих ужас бесчинствах.

Волков находили с раздробленными хребтами и высосанным костным мозгом; таким же способом были убиты бык и лошадь. Однако вскоре зверь осмелел или пресытился убийствами смиренных оленей, волков, быков и лошадей.

Поначалу он не нападал на живых людей, а лишь на беспомощных мертвецов, словно презренный пожиратель падали. На кладбище Святой Зиновии нашли два свежих трупа, которые он выкопал из могилы и вскрыл им хребет, однако мозг почти не тронул. Разочарованный зверь в ярости разодрал трупы в клочья от макушек до пят вместе с саванами. Вероятно, несвежий мозг был ему не по вкусу.

Больше мертвых он не трогал, продолжив взимать скорбную дань с живых. На следующую ночь после разорения могил двое углежогов были жестоко убиты в своей хижине, в какой-то миле от Перигона. Другие углежоги, обитавшие неподалеку, слышали жуткие крики, внезапно сменившиеся молчанием; в щели своих запертых на засов дверей они со страхом наблюдали, как в сером звездном свете из хижины возникла черная светящаяся фигура. До рассвета они не осмеливались выйти и взглянуть на своих злополучных товарищей, которых постигла та же участь, что и волков, и прочие жертвы.

Когда история дошла до аббатства, Теофиль призвал меня и с пристрастием допросил о призраке, с которым я повстречался в лесу. Поначалу, как и прочие, аббат мне не верил, решив, что я испугался теней или зверей, прячущихся в лесной чаще. Однако после череды жестоких злодейств всем стало ясно, что в лесах рыщет дьявольская тварь, о которой никогда не слышали в Аверуани. И именно эту тварь я видел собственными глазами, возвращаясь из аббатства Святой Зиновии.

Наш добрый настоятель был сильно обеспокоен злом, что бесчинствовало не далее чем в пяти часах ходьбы от Перигона. Бледный от чрезмерно строгих аскез и ночных бдений, со впалыми щеками и горящим взором, Теофиль снова и снова заставлял меня пересказывать мою историю, словно бичевал себя за воображаемый грех. И хотя я, подобно всем прочим, был глубоко потрясен творившимися бесчинствами и их возмутительной природой, даже меня удивил праведный гнев, воинственный пыл и негодование настоятеля, готового немедля сокрушить приспешника Асмодея.

– Воистину, – промолвил аббат, – среди нас поселилось великое зло, восставшее вместе с кометой из Злых Щелей. Мы, монахи Перигона, должны взять крест и святую воду и разыскать зверя в его тайной берлоге, которую, возможно, он устроил у самых ворот монастыря!

В тот же день, после обеда, Теофиль, я, а с нами еще шестеро монахов, избранных за храбрость, с поднятыми крестами вышли из аббатства и принялись прочесывать дремучий лес на мили вокруг, при свете факелов обшаривая глубокие норы, но находя в них только волков и барсуков. Мы также обыскали руины замка Фоссфлам, где, по слухам, водились вампиры. Но нигде не обнаружилось следов ни черного зверя, ни его логова.

С тех пор середина лета миновала, наполненная мерцанием кометы и кошмарами в ночи. Животные, мужчины, женщины, дети становились жертвами призрака, который, хоть и предпочитал охотиться вблизи аббатства, забредал порой к реке Исуаль и воротам Френэ и Ксима. И все, кому довелось видеть его ночью, упоминали скользкую черную тварь, от которой исходило переливчатое свечение, но никому не удавалось узреть ее при свете дня.

Трижды зверя замечали в лесах за аббатством; как-то раз при свете полной луны один монах наблюдал из окна, выходящего в сад, как зверь скользит между грядками репы и гороха, направляясь в сторону леса. И все соглашались, что зверь не издавал ни звука, был стремителен и перемещался по земле волнами, словно гадюка.

Все эти неприятности сильно досаждают нашему настоятелю, который сидит в келье, погруженный в неустанные ночные бдения и молитвы, и не выходит, как было заведено раньше, к общему столу или побеседовать с гостями монастыря. Он бледнеет и истончается, словно умирающий праведник, будто его гложет какая-то странная хворь, вроде неотступной лихорадки; а еще аббат умерщвляет плоть, так что от слабости едва держится на ногах. Нам же, живущим в страхе пред Господом и отвращении к деяниям Сатаны, остается только молиться, чтобы неведомое бедствие покинуло наш край вместе с кометой.

2. Письмо Теофиля сестре Терезе

Пред тобой, моя сестра во Христе, а также по крови, я должен облегчить душу (если сие возможно), вновь поведав о жуткой твари, что затаилась вблизи Перигона; ибо снова она во тьме проникла в аббатство, не издав ни звука, не подав никакого знака, кроме пламени Флегетона, что окружает ее туловище и конечности.

Я уже рассказывал тебе о гибели брата Жерома, убитого в своей келье, когда он переписывал манускрипт, спасенный из Александрийской библиотеки. Ныне зверь осмелел, ибо прошлой ночью проник в дормиторий, где спали братья, не снимая ряс, подпоясанные и готовые подняться по первому зову. Умудрившись не разбудить никого из братии – вероятно, наложив на них летейское заклятие, – зверь забрал брата Августина, спавшего крайним в ряду. Ужасное преступление раскрылось только утром, когда монах, спавший рядом, проснулся и обнаружил несчастного: тот лежал лицом вниз, а спина и ряса на спине у него были разодраны в клочья.

На этот раз зверь прокрался незамеченным; гораздо чаще, впрочем, его видят рядом с аббатством; в такие коварство и дерзость верится с трудом, если только не считать их происками архидьявола. Не ведаю, когда закончится этот кошмар, ибо экзорцизм и опрыскивание стен и дверей святой водой его не берут; Бог Отец, Христос и святые не слышат наших молитв.

Об ужасе, в который эта жуткая тварь повергла всю Аверуань, и о бедах, чинимых ею за пределами аббатства, ты наверняка уже слышала. Но здесь, в Перигоне, происходит такое, о чем я не рискну заявлять вслух, чтобы не пострадало доброе имя аббатства. Ибо я полагаю унижением и осквернением нашей святости то, что мерзкому отродью удается по своему усмотрению и беспрепятственно проникать внутрь наших стен.

Братья перешептываются, что Сатана восстал, дабы чинить нам препоны. Некоторые видели зверя даже в часовне, где он оставил неописуемо кощунственный знак своего присутствия. Против него бессильны замки и засовы; и даже святой крест не в силах обратить его в бегство. Зверь приходит и уходит, когда захочет; и все, кто видит его, бегут, объятые невыразимым ужасом. Никто не ведает, куда придется следующий удар, но некоторые братья верят, что зверь метит в меня, избранного настоятеля Перигона; ибо многие видели, как он скользил по коридору поблизости от моей кельи. Келарь брат Константин недавно вернулся из Виона за полночь, так он клянется, что в лунном свете зверь карабкался по стене к окну моей кельи, выходящему в лес. Заметив Константина, зверь, словно громадная обезьяна, спрыгнул со стены и скрылся среди деревьев.

Кажется, уже все, кроме меня, видели чудовище собственными глазами. А теперь, сестра, я должен сделать признание, кое окончательно свидетельствует о вмешательстве адских сил и о том, что над Перигоном веют крылья Асмодея.

После появления кометы я каждый вечер рано удалялся в келью с намерением посвятить ночные часы бдению и молитвам, чем и бывал, по общему мнению, занят до утра. Однако каждую ночь, не успею я преклонить колени перед серебряным распятием, на меня наваливается какой-то морок, и забвение окутывает чувства дремотным маком; я лежу на холодном полу до рассвета, не видя снов. И я не знаю, что в это время творится в аббатстве; зверь волен, по своему неизменному обыкновению, крушить хребты и высасывать костный мозг братьев без моего ведома.

Я облачаюсь во власяницу, разбрасываю по полу колючки чертополоха, чтобы пробудиться от злого и неодолимого сна, будто вызванного действием восточных снадобий. Однако тернии и чертополох подобны райскому ложу, и я не ощущаю их до самого рассвета. Когда я просыпаюсь, чувства мои пребывают в смятении, глубокая истома сковывает члены. И с каждым днем мною все больше овладевает смертельная слабость, которую все приписывают моему чрезмерному усердию в аскезе и молитвенном бдении.

Определенно, я пал жертвой заклятия и буду скован злыми чарами, пока зверь бродит по свету, верша свои злодеяния. Небеса, в своей непостижимой мудрости наказывающие меня за грех, о коем не ведаю, обрекли меня на сие рабство, ввергнув в трясину стигийского отчаяния.

Меня преследует жуткая мысль: быть может, каждую ночь зверь спускается на землю с алой кометы, что проносится, подобно огненной колеснице, над Аверуанью; и каждый день он возвращается, насытившись пищей, которой алчет. И лишь с исчезновением кометы ужас перестанет терзать нашу землю и опустошать Перигон. Эта мысль не есть ли свидетельство моего безумия, или, возможно, сам ад нашептал мне ее в ухо?

Молись за меня, Тереза, ибо я пребываю под властию злых чар и близок к отчаянию; Господь оставил меня, меня тяготит адское иго; и бессилен я защитить аббатство от зла. Я же, в свою очередь, молюсь, чтобы в уединении монастыря в Ксиме это лихо тебя не коснулось…

3. Рассказ Люка ле Шодронье

Старость, подобно моли, что заводится в старой шпалере, скоро пожрет мои воспоминания, как пожирает воспоминания любого. Посему я оставляю записку об истинной природе твари, известной под именем Аверуанского зверя, а также о том, как эта тварь была повержена. Когда я закончу, бумага будет заперта в медной шкатулке и помещена в тайной комнате в моем доме в Ксиме, ибо должны пройти годы и десятилетия, прежде чем людям будет дозволено узнать ужасную правду. Нехорошо, если злые дела станут общим достоянием, пока те, кто принимал в них участие, не покинули земную юдоль ради чистилища. Сейчас правду знаю только я и те немногие, кто поклялся ее хранить.

Бесчинства, некогда творимые зверем, ныне ни для кого не секрет и успели стать страшной историей, которой пугают детей. Говорят, что летними ночами 1369 года зверь убил пятьдесят человек и всякий раз пожирал спинной мозг жертв. Случилось это между аббатством Перигон и Ксимом, монастырем Святой Зиновии и замком Френэ. Происхождение и местообитание зверя оставались загадкой, которую никто не мог разгадать; и светские, и церковные власти были бессильны предотвратить нападения, и ужас воцарился в округе, и над каждым путником нависла смертная тень.

С самого своего появления зверь стал предметом моих размышлений, ибо я был не понаслышке знаком с оккультными практиками и духами тьмы. Я понимал, что зверь – не земное или адское создание, но прилетел с кометой из дальних космических пределов; однако о его повадках, свойствах и происхождении я знал поначалу не больше прочих. Тщетно обращался я к звездам, геомантии и некромантии; от фамильяров, которых я допросил, вышло мало толку, ибо они утверждали, что не состоят с ним в родстве и что зверь неведом подлунным бесам.

Затем я вспомнил о кольце Эйбона, которое унаследовал от предков, тоже колдунов. По их словам, кольцо происходило из древней Гипербореи; было оно из золота, краснее того, что добывают ныне, с громадным фиолетовым самоцветным камнем, темно тлеющим, подобного которому нет на свете. В камне том заточен был древний демон, отвечавший на вопросы колдунов, – дух из времен, когда человек еще не родился.

И вот, вынув из редко отпираемой шкатулки кольцо Эйбона, я совершил ряд приготовлений, потребных для вызова демона. Когда я перевернул самоцветный камень над маленькой жаровней, в которой жарко горела амбра, демон отозвался, и голос его был подобен пронзительному пению пламени. Он поведал мне, что зверь принадлежит к расе звездных бесов, не посещавших Землю со времен Атлантиды; рассказал о природе зверя, который в своем истинном виде был невидим и неощутим для людей и мог быть явлен человеку только в самом мерзком из обличий. Демон признался, что есть единственный способ сокрушить зверя в его осязаемом обличии. Даже во мне, кто давно изучает тьму, откровения эти породили удивление и ужас. По множеству причин я считал экзорцизм сомнительным и опасным занятием, но демон уверил меня, что иного способа нет.

Размышляя над этими темными материями, я выжидал среди книг, жаровен и перегонных кубов, ибо звезды поведали мне, что время еще не пришло.

В конце августа, когда огромная комета начала понемногу удаляться, пришла скорбная весть о смерти сестры Терезы, растерзанной зверем в ее собственной келье в бенедиктинском аббатстве в Ксиме. Одни видели, как в лунном свете зверь спускался из окна кельи по стене монастыря; другие заметили его на темных улицах или наблюдали, как зверь, словно чудовищный жук или паук, карабкался на крепостной вал по голым камням, чтобы поскорее укрыться в своей тайной берлоге.

После смерти сестры Терезы ко мне тайно явился начальник городской стражи вместе с аббатом Теофилем, в чьем осунувшемся лице и поникшей фигуре я созерцал разрушительные последствия смертной скорби, ужаса и унижения. И хотя подобное решение далось им не без труда, эти двое пришли просить моего совета и содействия в поимке зверя.

– Вы, мессир ле Шодронье, – сказал начальник стражи, – славитесь глубокими познаниями в сокровенном колдовском искусстве и заклинаниях, способных вызывать и прогонять злобных демонов и прочих духов. Возможно, вам удастся преуспеть там, где другие оказались бессильны. Мы долго сомневались, прежде чем прийти к вам, ибо негоже властям церковным и светским прибегать к помощи колдовства. Но положение безвыходное, ибо демон забирает все новые жертвы. За ваши труды мы даем щедрое вознаграждение золотом и обещаем, что до конца ваших дней никто не станет преследовать вас и подвергать судебным разбирательствам за ваши деяния, каковые в противном случае могли бы дать повод для расследований. Епископ Ксима и архиепископ Виона осведомлены об этом предложении, каковое надлежит хранить в тайне.

– Если мне удастся освободить Аверуань от зверя, – ответствовал я, – о награде я просить не стану. Однако вы задали мне сложную задачу, сопряженную с необычайными испытаниями.

– Мы готовы оказать вам любое содействие, – сказал начальник городской стражи. – Если потребуется, выделим стражников для вашей охраны.

Затем Теофиль тихим, прерывающимся голосом заверил меня, что все двери, включая двери аббатства, будут открыты для меня и что ради изобличения зла будет сделано все возможное.

Кратко поразмыслив, я сказал им:

– Теперь ступайте, а за час до заката пришлите за мной двух вооруженных всадников и коня. Выберите самых храбрых и неболтливых, ибо этой ночью я намерен посетить Перигон, подле которого зло свило гнездо.

Памятуя о совете демона, что был заперт в камне, я не стал долго собираться – только надел на указательный палец кольцо Эйбона и прихватил небольшой молот, который прикрепил к поясу вместо меча. Затем дождался назначенного часа, когда явились стражники, которые вели еще одну лошадь в поводу, как и было условлено.

То были крепкие и опытные воины в кольчугах; они несли мечи и алебарды. Я вскочил на черную горячую кобылу, и мы поскакали в Перигон, выбрав прямой и почти нехоженый путь, многие мили пролегавший по лесу, где водились оборотни.

Мои компаньоны были неразговорчивы и отвечали только на заданные вопросы, да и то коротко. Это меня радовало, ибо им предстояло хранить молчание о том, чему еще до наступления рассвета они станут свидетелями. Мы быстро скакали, а солнце тонуло в разлившейся по небу кровавой мгле за высокими деревьями, и вскоре уже тьма все гуще свивала паутину среди сучьев, окружая нас, будто неумолимая сеть зла. Мы продвигались все дальше, вглубь мрачного леса, и даже я, опытный колдун, слегка вздрагивал при мысли о том, что подстерегало нас во тьме.

Тем не менее никто нас не тронул и никто на нас не напал. Мы добрались до аббатства уже после восхода луны, когда братия, за исключением старого привратника, удалилась в дормиторий. Настоятель, вернувшийся из Ксима на закате, известил привратника о нашем прибытии и велел приютить нас в стенах аббатства, однако у меня был другой план. Я уверен, сказал я, что зверь явится в аббатство этой ночью, и намерен караулить снаружи, дабы ему помешать; засим я попросил привратника провести меня вокруг аббатства и рассказать, какие окна куда выходят. Во время прогулки привратник указал на окно кельи Теофиля на втором этаже. Окно выходило в лес, и я отметил, что весьма опрометчиво со стороны аббата держать его открытым. Этой привычке, сказал привратник, аббат никогда не изменял, несмотря на последние дьявольские набеги. В окне горела свеча, – вероятно, аббат тоже бодрствовал, погруженный в молитву.

Мы оставили лошадей на попечение привратника. Когда обход аббатства был завершен и привратник удалился, мы вернулись под окно кельи Теофиля, где нам предстояло в молчании нести долгую полуночную стражу.

Луна, словно бледное, ввалившееся лицо трупа, всходила все выше, проплывая над сумрачными дубами и соснами и отливая призрачным серебром на серых стенах аббатства. На западе среди тусклых созвездий вспыхивала уходящая комета, затеняя поднятое жало Скорпиона.

Несколько часов мы прождали в понемногу отступающей тени высокого дуба, где нас не было видно из окон. Когда луна начала клониться к западу, тени потянулись к самым стенам аббатства. Стояла мертвая тишина, мы не замечали никакого движения, только медленное перемещение света и тени. Между полуночью и рассветом свеча в окне настоятеля погасла – вероятно, догорев, – и келью окутала темнота.

Без лишних вопросов, держа оружие наготове, двое кольчужников разделяли со мной ночную вахту. Они прекрасно знали, какой демонический ужас может явиться нам еще до рассвета, но ничто в их повадке не свидетельствовало о страхе. Зная куда больше их, я снял с пальца кольцо Эйбона и приготовился исполнить указания демона.

Кольчужники стояли ближе к лесу и, исполняя мой строгий приказ, не сводили с него взгляда. Но ничто не шевелилось во тьме, в резном сплетении листьев и ветвей; ночь медленно отступала; небеса бледнели в ожидании утренних сумерек. За час до рассвета, когда тень огромного дуба достигла стены и поползла к окну настоятеля, случилось то, чего я ждал. Внезапно адский красный свет, стремительный, как занявшееся пламя на ветру, вырвался из лесного сумрака и обрушился на нас, затекших и усталых после долгого бодрствования.

Одного кольчужника повалили на землю, и над ним, в парящей красноте, словно в крови, я узрел черный полузмеиный силуэт зверя. Его плоская голова без ушей и носа нырнула, острые зазубренные клыки впились в кольчугу, и я услышал, как эти клыки скрежещут и клацают. Быстро положил я кольцо на приуготовленный заранее камень и молотом, который принес с собой, разбил на кольце самоцвет.

Среди брызнувших мелких осколков возник освобожденный демон – поначалу будто крошечный дымящийся огонек свечи, что разрастался, точно пламя, объявшее кучу хвороста. Тихо шипя, словно голос огня, разгораясь жутким золотистым светом, демон вступил в битву со зверем, как и обещал мне в обмен на свободу после веков заточения.

Демон приблизился к зверю, грозно вспыхивая, высокий, как пламя аутодафе, и тот, уронив кольчужника на землю, отпрянул, словно обожженная змея. Тело и конечности зверя омерзительно исказились, как расплавленный воск, и, смутные и страшные в облаке красного пламени, начали претерпевать невиданные метаморфозы. С каждым мгновением, точно оборотень, что сбрасывает волчье обличье, зверь обретал все большее сходство с человеческим существом. Нечистая чернота струилась и закручивалась, принимая форму ткани, становясь складками черной сутаны с капюшоном бенедиктинца. Затем под капюшоном возникло лицо, размытое и искаженное, но, несомненно, принадлежавшее аббату Теофилю.

Лишь мгновение я, а равно и мои товарищи-кольчужники лицезрели это чудо, ибо демон, принявший форму пламени, теснил чудовищно искаженную тварь, и лицо ее снова заволокло восковой чернотой, а в небо взвился столб копоти, распространяя вонь горящей плоти, смешанной с иным зловонием, куда омерзительнее. Из дыма, заглушая шипение демона, раздался одинокий вопль – и то был голос Теофиля. Затем дым стал гуще, скрыв как нападавшего демона, так и теснимого им зверя; в тишине слышалось только пение пламени, пожирающего свою жертву.

Наконец черный дым начал бледнеть, развеиваться между сучьями, и блуждающий огонек, пляшущий золотой свет, воспарил над деревьями к звездам. И я понял, что демон кольца, исполнив обещание, вернулся в неземные высоты, откуда во времена Гипербореи извлек его колдун Эйбон, сделав пленником фиолетового самоцветного камня.

Запах паленой плоти рассеялся, как и чудовищное зловоние; от того, что звалось Аверуанским зверем, не осталось и следа. Ужас, рожденный алой кометой, был поглощен огненным демоном. Целый и невредимый, спасенный своей кольчугой, стражник поднялся с земли и вместе с товарищем молча встал передо мной. Я знал, что они видели метаморфозы зверя и о многом догадываются. И пока луна бледнела в предвкушении рассвета, я заставил их поклясться хранить тайну и подтвердить слова, которые я скажу монахам Перигона.

Удостоверившись, что добрая слава настоятеля не пострадает от злостной клеветы, я разбудил привратника. Мы сказали ему, что зверю удалось обмануть нас, проникнуть в келью настоятеля и выбраться наружу, неся в своих извивающихся конечностях Теофиля, дабы забрать с собой на убывающую комету. Я изгнал нечистую тварь, которая испарилась в облаке адского пламени и пара; но, к величайшему сожалению, пламя поглотило и аббата. Его смерть, сказал я, стала примером истинного мученичества и не была напрасной, ибо благодаря надежному обряду экзорцизма, который я провел, зверь больше не будет опустошать Аверуань и терзать аббатство Перигон.

История эта была без возражений принята монахами, которые искренне горевали о добром настоятеле. Сказать по правде, в ней много правдивого, ибо Теофиль был неповинен в творящемся зле и не подозревал ни о том, что происходило с ним по ночам в келье, ни о тех жутких деяниях, которые вершил зверь, отвратительно преобразив его, настоятеля, тело. Ибо каждую ночь зверь спускался с кометы, дабы утолить адский голод; будучи неосязаемым и бессильным, он вселялся в тело аббата, превращая его в некое непристойное чудовище с далеких звезд.

Пока мы караулили зверя под стенами аббатства, он успел напасть на крестьянскую девочку, но с тех пор больше никто в Аверуани его не видел, а жуткие убийства прекратились.

Со временем комета исчезла с небосклона; черный ужас, который она породила, постепенно стал легендой, как и все в истории. За свое странное мученичество аббат Теофиль был канонизирован; те, кто прочтет эту повесть в грядущих веках, не поверят ей, скажут, что нет на свете такого демона или злого духа, который одержал бы верх над истинной святостью. Да оно и к лучшему, что не поверят, ибо тонка завеса между человеком и бездной, лишенной Бога. На небесах обитает то, о чем лучше не знать, если не хочешь утратить рассудок; странные мерзости перемещаются между Землей и Луной, пересекают галактики. Твари, которым нет имени, являлись сюда, принося с собой ужасы других планет, и явятся снова. И земному злу не тягаться со злом, спустившимся с небес.

Звездная метаморфоза

I

Впервые с жителями планеты Млок Лемюэл Саркис повстречался на Спэниш-маунтин, куда он поднялся из парка Доннер, пытаясь скрыться от своих спутников.

Саркис отнюдь не был опытным скалолазом и потому не стал штурмовать зубчатую вершину длинной мрачной гряды, но довольствовался более низким и простым восточным участком. Оттуда открывался вид на озеро Фрог-лейк, неподвижно темневшее у подножия голого склона.

Так и сидел Саркис среди лавовых валунов, надежно укрытый от обдувающего вершину ветра, и хмуро предавался созерцанию; меж тем горные тени, распростершись крылами, неторопливо удлинялись, и пятно бледного света ползло на восток по черным опаловым водам озера. Бескрайнее одиночество и суровое скальное великолепие наконец подействовали умиротворяюще, и пошлые людские неурядицы, от которых он и сбежал, стали, как им и положено, казаться не столь уж значительными на фоне грандиозных видов.

Карабкаясь сюда по склонам, заросшим эриофиллумом, и лесистым ущельям, Саркис не встретил ни единой живой души – даже пастухи и рыбаки ему не попадались. А потому он вздрогнул от удивления и негодования, когда совсем рядом запрыгал и рухнул в пропасть камушек, как будто его на ходу столкнули с тропы. На гору взбирался кто-то еще, и Саркис, ощутив прилив желчной человеконенавистнической горечи, повернулся посмотреть, кто идет.

Однако вместо туриста или альпиниста перед ним предстали два существа, ни в малейшей степени не похожие ни на людей, ни вообще на каких-либо земных созданий. В тот момент, да и во время всего, что последовало, изумленного Саркиса одолевали сомнения: не заснул ли он, не угодил ли во власть сюрреалистичной грезы.

В высоту существа достигали четырех футов, и у них имелось нечто отдаленно похожее на голову и туловище. Сами они были невероятно плоскими, как будто двумерными, и не стояли на месте, а словно висели, колыхаясь в воздухе. Верхняя часть тела, которую по земной привычке Саркис назначил про себя головой, была гораздо больше и круглее нижней и напоминала гладкую рыбу-луну, поросшую бесчисленными то ли усиками, то ли щупальцами, словно сошедшими с цветочного орнамента. Нижняя же часть походила на китайский воздушный змей. На ней угадывались загадочные безобразные черты – возможно, глаза, удивительно вытянутые и скошенные. Заканчивалась она тремя широкими конечностями-лентами, которые расщеплялись на тонкие паутинки-кисточки, и эти кисточки скользили по земле, хотя было совершенно непонятно, как с их помощью можно передвигаться.

Расцветка неизвестных существ ошеломляла. Саркис наблюдал нечто похожее на переливы опалово-черного, неуловимо-серого и кроваво-фиолетового.

Абсолютно нереальные и невероятные, существа висели среди скал, покачиваясь медленно, будто во сне, и скользя по земле бахромчатыми ногами-лентами. Казалось, переплетенные усики-щупальца, беспрестанно дрожа, тянутся к Саркису, а кое-какие из похожих на глаза пятен постепенно светлели, притягивая к себе взгляд подобно мерцающим гипнотическим кристаллам.

Его с новой силой охватило ощущение нереальности происходящего; теперь откуда-то раздавался низкий неумолчный гул, источник которого Саркис не мог определить. Модуляция и темп вроде бы соотносились с медленной вибрацией усиков. Звук доносился отовсюду, окутывал Саркиса и в то же время гудел прямо у него в голове, как будто в мозгу задействовались доселе не используемые клетки, воспринимающие телепатический шепот неведомых человеку миров.

Гудение усилилось, в нем уже явственно угадывались отдельные кластеры, некоторые сочетания повторялись снова и снова, складывались в длинные последовательности. Постепенно они становились все отчетливее и уже походили на замедленные растянутые слова. С изумлением Саркис осознал, что ему как будто медленно говорят по-английски: «Пойдем с нами», – существа изо всех сил пытались своими неземными органами озвучить приглашение неведомо куда.

Словно загипнотизированный, не испытывая ни удивления, ни страха, Саркис отдался нахлынувшим на него впечатлениям. Постепенно на гладких верхних ликах рыбы-луны проступили смутные затейливые линии и пятна, которые становились все ярче, отчетливее и наконец сложились в некую картину.

Саркис не очень понимал, что именно ему показывают, но уловил, что речь идет об огромном расстоянии, о чуждом людям искаженном пейзаже. В ослепительном неземном сиянии, в море насыщенного цвета на непонятном и странно перекошенном фоне с неведомыми пропорциями возвышались прихотливые приспособления и образования – то ли дома, то ли растения. Среди этого чуднóго пейзажа плавали силуэты, чем-то напоминавшие существ, которых он видел перед собой, – так слегка напоминает реальность картина кубиста. Рядом с силуэтами, словно влекомая ими, летела фигурка, так же отдаленно похожая на человека.

Каким-то образом Саркис догадался, что эта фигурка изображает его самого. Пейзаж принадлежал некоему чуждому миру или измерению, и фантастические создания приглашали его туда! Совершенно одинаковая до последней подробности картинка проигрывалась одновременно на обоих ликах-дисках.

Преисполнившись удивительной ясности и спокойствия, Саркис спросил себя, стоит ли принять приглашение. Если он решится, что тогда будет? Разумеется, все это ему снится, а сны – штука хитрая: стоит только хорошенько вглядеться в их неуловимые панорамы, как они тут же развеиваются. Но если… если это не сон? Из какого мира явились загадочные существа и каким образом сумели добраться до Земли? Уж конечно, они не из Солнечной системы, но, судя по странному виду, откуда-то из другой галактики или, как минимум, из системы другой звезды.

Казалось, пришельцы поняли, что Саркис колеблется. Картины на дисках померкли и сменились другими: его как будто уговаривали, завлекали всевозможными пейзажами неземного мира. Возобновилось гудение, и немного погодя в неясном монотонном гуле стали угадываться слова, которые Саркис пока очень плохо понимал. Вроде бы там были жутким образом растянутые «можешь» и «сбежать»; все это походило на стрекот гигантских насекомых.

И вдруг сквозь странный гипнотический звук Саркис расслышал звонкий девичий смех и веселые людские голоса. Кто-то, хотя пока было не видно, кто именно, взобрался на гору и теперь шел прямо к нему по склону.

Очарование грезы было нарушено, и Саркиса внезапно одолел приступ страха, а также глубокого изумления, ведь непостижимые создания все еще висели перед ним. Человеческие голоса, нарушив его уединение, убедили Саркиса, что происходящее не сон. Разум землянина невольно содрогнулся от ужаса перед чудовищным и необъяснимым.

Голоса приближались, и вроде бы Саркис узнал одного или нескольких своих спутников. Диковинное видение по-прежнему маячило у него под носом, но вот над причудливыми силуэтами внезапно вспыхнули медью неведомые металлы, и в воздухе возник необычайный механический мираж. Переплетение косых прутьев и изгибающихся ячеек опустилось прямо на существ. А через мгновение и сами они, и сияющий мираж – все пропало!

Саркис едва заметил, что к нему приближаются девушка и двое мужчин из той самой компании, от которой он не так давно пытался сбежать. Он пребывал в замешательстве, как это обыкновенно случается с резко выдернутым из сна человеком, но также в смутном ужасе, ибо подозревал, что столкнулся со сверхъестественным.

Неделю спустя Саркис вернулся в свою квартиру в Сан-Франциско и возобновил работу над скучными рекламными проспектами, которые служили ему надежным источником дохода. Каждодневная эта повинность безжалостно душила возвышенные устремления художника. Когда-то он хотел творить, мечтал воплощать в ярком цвете фантазии, подобные тем, что прихотливыми черно-белыми линиями выражал Бёрдслей. Но, как выяснилось, такие картины не пользовались большим спросом.

Происшествие возле Фрог-лейк подстегнуло воображение Саркиса, хотя он по-прежнему сомневался, случилось ли оно наяву. Художник думал о нем неустанно и частенько проклинал так не вовремя нагрянувших приятелей, из-за которых исчезли загадочные пришельцы.

Казалось, эти существа, если то была не галлюцинация, явились, уловив его невнятную и неопределенную тоску по внеземному. Будто посланцы неведомой вселенной, они разыскали его и почтили своим приглашением. Судя по их попыткам объясниться, земные языки были им знакомы; и, совершенно очевидно, существа могли появляться и исчезать, когда им вздумается, прибегая к помощи неких загадочных механизмов.

«Чего же они от меня хотели?» – спрашивал себя Саркис. Навстречу какой судьбе он отправился бы, если бы согласился на их предложение?

Встреча на Спэниш-маунтин распалила тягу живописца к фантастическому, и не раз он пытался, расправившись с ежедневной рутиной, по памяти изобразить пришельцев. Это, впрочем, оказалось на удивление сложной задачей: Саркис силился воплотить на холсте образы, не похожие решительно ни на что, и даже сами цвета и пропорции смущали его. Как будто на горе он наблюдал неземную палитру, черты, бросающие вызов евклидовой геометрии.

И вот однажды вечером Саркис стоял в мастерской, сердито и разочарованно уставившись на мольберт. Собственная картина казалась ему скоплением нелепых клякс, смешением цветов, которые никоим образом не передавали истинную суть инопланетных моделей.

Он не услышал никакого звука, не ощутил сигнала – ничего, что привлекло бы его внимание. Но вдруг, обернувшись, обнаружил позади себя существ, которых повстречал на Спэниш-маунтин. Медленно колыхались они в свете лампы между захламленным столиком и несколько обшарпанным диваном, и конечности-ленты скользили по старому цветастому ковру, выцветшему и заляпанному свежей краской.

Саркис так и застыл с кистью в руке, таращась на гостей; как и тогда, в горах, его охватил гипнотический, выходящий за пределы страха или удивления транс. Вновь медленно, навевая дрему, трепетали перед ним хитро закрученные усики; вновь раздавалось убаюкивающее монотонное гудение, которое обратилось растянутыми словами – существа опять звали его с собой. Вновь на гладких дисках отобразились сцены, от которых футуристы кусали бы себе локти.

Не испытывая почти никаких эмоций, ни о чем толком не думая, Саркис выразил согласие, едва осознавая, что сказал это вслух.

Так же медленно ленты-щупальца прекратили колыхаться. Стихло слитное гудение, померкли волшебные картины. А потом, точно как тогда, на горе, в воздухе замерцали медью загадочные механизмы. Между полом и потолком протянулись косые прутья, повисли вогнутые ячейки – они опустились на пришельцев и на самого Саркиса. Сквозь сияющие линии кое-как угадывался знакомый интерьер мастерской.

А через мгновение все исчезло, комната растаяла, словно пелена тени под лучами солнца. Саркис не чувствовал, что куда-то перемещается или двигается, но внезапно над головой разверзлось чуждое небо, изливающее вниз потоки багряного света. Багрянец затопил его, залил глаза яростно кипящей кровью, омыл тлеющим потоком.

Постепенно Саркис стал различать очертания. Вокруг по-прежнему светились прутья и ячейки, рядом по-прежнему парили странные спутники. Но они как-то непостижимо изменились и плавали теперь в кармазинном воздухе, словно чудовищные рыбы в дьявольском море. Инстинктивно Саркис отпрянул: эти ужасающие образины пугали его.

Он понял, что стоит на прихотливо изукрашенном мозаичном полу, который по кругу загибается вверх, как гигантское блюдце, и переходит в плавно изогнутые стены, лишенные окон и крыши. У загадочного механизма крыши тоже не было, и с ним что-то происходило. Очень медленно, подобно затухающим огненным языкам, прутья и ячейки погрузились в маленькие круговые отверстия в полу.

Башню венчали багряные небеса, через круглую дыру вверху изливавшие густой тяжелый свет. Материал стен – то ли камень, то ли металл, то ли вообще неизвестное на Земле вещество – блистал жидким рубином и текучей киноварью.

Саркис осознал, что воздух, которым он дышит, хоть и содержит достаточно кислорода, но до неприятности насыщен и как будто забивает легкие. А попытавшись шевельнуться, землянин почувствовал неимоверную тяжесть, словно оказался на гигантской планете с совершенно другой силой притяжения.

Саркис не имел ни малейшего представления, куда он угодил и как сюда попал. Как художник, он лелеял свою тягу к сверхъестественному, неземному, но подобная болезненная и всецелая отчужденность от всего знакомого ему и не снилась. Более того, он не предвидел, каким потрясением окажется для человеческой нервной системы путешествие в иные миры. Вскоре к физическому дискомфорту добавились визуальные мучения: страшный свет тревожил, жестоко растравлял чувства и в то же время давил, душил.

В башню без крыши начали прибывать многочисленные существа, похожие на его спутников: они неторопливо спускались прямо сверху или вплывали в низенькие дверцы. Вокруг собралась целая толпа, и вот уже Саркиса повлекли к выходу, осторожно дергая за руки и за ноги усиками и конечностями-лентами. От этих прикосновений в нем пробудился необъяснимый ужас, он ощутил себя насмерть перепуганным ребенком, что страшится ночных теней. Беспрестанное гудение наводило на мысль о рое гнусных вредоносных насекомых.

Снаружи Саркис погрузился в море света, в котором трудно было различить окружающий пейзаж. Почти прямо над головой ослепительно сияла клякса огромного солнца. Сонм уродливых созданий, которых вмиг стало гораздо больше, увлек его вниз по голому, без единой травинки, склону, чье подножие терялось в багряном потоке.

С каждым мгновением Саркиса все больше терзал невыразимый недуг, страшная смесь смятения, раздражения и депрессии, усиливаемая всеми органами чувств. Он пытался вспомнить, как именно переместился с Земли, уверял себя, что всему происходящему есть какое-то естественное объяснение. Напоминал себе, что существа, чье приглашение он принял, дружелюбны и не желают ему зла. Но все эти мысли не в силах были успокоить взбудораженные нервы, остро реагирующие на загадочные вибрации, к которым совершенно не был приспособлен человеческий организм.

Мучения обострялись. Давила повышенная сила тяжести; фантастические спутники летели рядом так неторопливо, будто время для них текло совершенно иначе, нежели для людей, и путешествие к подножию холма показалось Саркису чудовищно медленным нисхождением в ад. Решительно все вокруг служило источником ужаса и боли и словно бы исподволь источало коварную злобу.

Внизу в полумраке возвышалась на берегу неподвижного моря вторая круглая башня без крыши. Саркису она показалась капищем неземных демонов, мерзостным и жутким, и, когда уродливые существа подтащили его к башне и втолкнули в одну из дверей, он чуть не взвыл от неизъяснимого ужаса.

Внутри стены, разверзавшиеся прямо в багряные небеса, были целиком покрыты бесчисленными диковинными резными барельефами. В центре стояло необычайного вида ложе, представлявшее собой сваленные кучей полотнища в руку толщиной.

Обуреваемый тревогой и сомнениями, Саркис посмотрел на ложе и вдруг понял, что толпы вокруг больше нет – существа разлетелись, будто удовлетворив свое любопытство. В башне осталось едва ли с полдюжины созданий, и все они были равно чудовищны, так что он не мог сказать наверняка, есть ли среди них те, что доставили его с Земли.

Страшилища сгрудились вокруг и принялись омерзительным образом гудеть, подталкивая его к ложу. Саркис сопротивлялся, но бахромчатые конечности-ленты оказались невероятно сильными; они смыкались вокруг него, влажные, холодные и скользкие, словно щупальца осьминогов. Ложе не выглядело таким уж опасным, да и существа, несомненно, всего лишь хотели на свой лад оказать человеку гостеприимство. Но Саркиса терзал ужас, – так больной в горячке принимает своих докторов и сиделок за безжалостных палачей.

Последние крохи самообладания покинули его, и художник завизжал и принялся в ужасе отбиваться. В густом насыщенном воздухе собственный голос звучал до странности громко, оглушал его самого, превращался в какое-то непотребное чревовещание, и барахтающемуся Саркису казалось, что все его усилия – напрасный сизифов труд.

Очень аккуратно, но решительно существа опустили его на ложе. В ужасе ожидая непонятно чего, Саркис не оставлял попыток вырваться. Двое созданий переплели бахромчатые концы своих ленточных конечностей, словно пальцы, прижимая его торс к ложу, а двое других точно так же обездвижили его ноги. Плавая в воздухе над самым полом, они надежно удерживали художника, словно доктора, привязавшие к койке буйного пациента.

На глазах у совершенно беспомощного Саркиса еще двое существ поднялись к красному небу и исчезли за стенами башни. Немного погодя он оставил тщетные попытки вырваться, но плоских холодных щупалец мучители не убирали.

Жуткую пытку невозможно было измерить земным временем. Багряные небеса давили, опускались прямо на Саркиса – все ниже, все тяжелее; загадочные барельефы на стенах тревожили, в них чувствовались хитроумные, неземные скверна и страх. Казалось, там злобно щерятся и глумливо ухмыляются демонические рожи, мерзостной жизнью трепещут в потоках красного света безликие горгульи.

Небеса зловеще запылали. Невыносимо медленно гигантское солнце вскарабкалось в зенит и целиком заполнило собой круглую дыру наверху чаши-башни. Чудные барельефы вспыхнули в два раза ярче; инопланетные чудовища и горгульи, истекающие ядовитым рубиновым светом, сводили с ума лежавшего с открытыми глазами Саркиса, и он опустил веки, чтобы не видеть всего этого, но выжженный мозг все равно разъедала безжалостная, растравляющая краснота. Наконец его окутала глубокая тьма, он словно погрузился в медленные свинцовые воды Леты, тонул, тонул в них, а за ним по-прежнему гнались горящие багряные кляксы; потом сознание окончательно покинуло его.

Очнулся Саркис в каком-то странном оцепенении, опустошенный и одурманенный, как будто его нервную систему начисто выжгло жестокое буйство красноты. С трудом, точно в кошмаре, он разомкнул веки и увидел похоронно-фиолетовое небо. Вместо багряного солнца там зависла такая же яркая лиловая звезда-близнец, и в круглой дыре виднелся отрезанный от нее стеной башни скорбный ломоть.

Саркис никак не мог собраться с мыслями, они разбегались в разные стороны, но в нем креп бесформенный страх перед чем-то непоправимо неправильным и зловещим. Четверо существ по-прежнему удерживали его своими конечностями-лентами, и, повернув голову, он заметил еще нескольких, паривших возле ложа. В их ловких щупальцах, гораздо более гибких и умелых, чем людские руки, были зажаты разнообразные странные предметы.

Заметив, что Саркис очнулся, существа подплыли ближе и протянули ему гладкие и продолговатые штуки, похожие на плоды. Один поднес к его губам мисочку с вязкой жидкостью, которую, по всей видимости, следовало выпить.

Увидев этих жутких существ, вконец остервенелый и ошалевший Саркис вновь скорчился от ужаса. В траурном фиолетовом свете они казались мертвенно-бледными кадаврами из иной вселенной. Лиловое солнце истекало неизбывной меланхолией, безотрадный свет заливал изогнутые стены, омывал чудовищные барельефы. Гудение существ, которые, несомненно, пытались хоть как-то утешить и обнадежить Саркиса, казалось ему преисполненным тяжкого ужаса погребальным плачем. Он отверг предложенные напитки и пищу, закрыл глаза и замер под бременем обрушившегося на него беспросветного безумия.

Последовавшее вполне укладывалось в картину этого кишевшего призраками умопомрачения. Существа переплели свои ленты, подхватили Саркиса, вынесли из башни, точно в гамаке, и потащили куда-то по бесконечно длинной дороге. Время от времени он открывал глаза и видел безобразные растения, что покачивались в фиолетовом мареве, будто водоросли в океанских течениях.

Наконец существа спустились по крутому склону, словно еще глубже нисходя в беспросветную преисподнюю, и очутились в каких-то катакомбах. Вокруг сомкнулись ловушкой наклонные, мертвенно-голубоватые, мерцающие стены.

Саркиса притащили в огромный зал, где стояли разнообразные приспособления, показавшиеся его смятенному разуму пыточными инструментами. Еще больше он разволновался, когда плоские пленители растянули его на светлой плите из некоего минерала с небольшим углублением в центре; сбоку и спереди к плите примыкали странные устройства, и все это напоминало дыбу средневекового палача.

Тело Саркиса сковал твердокаменный страх; задохнувшись от ужаса, он даже не сопротивлялся. В дьявольском голубом свете прямо над ним парил один из мучителей, другие выстроились вокруг каменной плиты в кольцо. Парящее существо положило свою среднюю бахромчатую конечность прямо на рот и нос Саркиса, и от этого прикосновения художника словно прошил электрический разряд. Лицо постепенно заледенело: сначала лоб, потом и вся голова, шея, руки, тело. На него как будто воздействовали странной, притупляющей все чувства силой, холод сменился онемением, он уже не ощущал ничего и совершенно отстранился от ужаса и омерзения, причинявших ему столько мучений. И вот уже, не тревожась и не думая ни о чем, Саркис наблюдал, как существа снимают с него одежду и прикладывают к его телу зловещего вида диски и утыканные иглами пластинки, соединенные с каменной плитой.

Для него это все не имело ни малейшего смысла, и каким-то чудом, а каким – он и не пытался понять, происходящее еще больше отдалилось, померкло, будто Саркис уплывал куда-то прочь отсюда (и от себя самого) в другое измерение.

II

Он очнулся – как будто родился заново. В обстановке чувствовалась некая странность – так странен мир для новорожденного младенца, – но боль и страх совершенно прошли. Вокруг во вновь открывшемся пространстве не наблюдалось и не слышалось ничего противоестественного или угрожающего.

Впоследствии, когда Саркис научился свободно общаться с жителями Млока, те объяснили ему, что сочли необходимым подвергнуть его уникальной и весьма серьезной операции: она затронула нервную систему и органы чувств, изменила восприятие и даже некоторые подсознательные функции, облегчив таким образом мучения, испытываемые им из-за визуальных картин и вибраций планеты, к которым был совершенно не приспособлен человеческий организм. Вначале жители Млока не поняли, как он страдает, поскольку сами во время своих путешествий адаптировались к новым мирам без труда. Но, едва осознав, чтó с ним происходит, они тут же поспешили смягчить боль с помощью достижений сверхчеловеческой науки.

Саркис так никогда и не понял до конца, что именно с ним сотворили, но в результате ему неким невыразимым манером открылся абсолютно неведомый доселе спектр чувств. Хозяева этого мира пожелали сделать так, чтобы он слышал, видел и воспринимал почти то же, что и они сами.

Пожалуй, самая серьезная метаморфоза произошла со зрением. Саркис различал теперь новые, сверхъестественно нежные и прекрасные цвета. Багряный дневной свет, который поначалу едва не свел его с ума, теперь воспринимался как чистый оттенок, для которого у него не нашлось названия, – Саркис ассоциировал этот цвет с изумрудно-зеленым. Свет фиолетовой звезды-близнеца больше не вгонял в тоску и чем-то отдаленно напоминал бледно-янтарный.

Он стал иначе воспринимать форму и объем. Тела и конечности существ, которые раньше казались ему почти двумерными и пугали своим чудовищным уродством, теперь поражали множеством изящных граней и изгибов и как будто открылись ему в еще одном, совершенно новом измерении. Смотреть на них было приятно, как бывает приятно смотреть на хорошо сложенного человека. Растения, здания и пейзажи больше не казались жуткими и противоестественными.

Чувство времени Саркиса теперь настроилось на медленный ритм массивного Млока, а движения и речь местных обитателей не воспринимались как заторможенные. Не доставляли больше мучений густой насыщенный воздух и увеличенная сила тяжести.

К тому же Саркис обрел новые чувства. Одно из них больше всего напоминало некую комбинацию слуха и осязания: многие звуки, особенно высокие, воспринимались тактильно. Как будто кто-то легонько похлопывал его с разной степенью интенсивности. Еще Саркис теперь слышал цвета: некоторые оттенки сопровождались призвуком, часто довольно музыкальным.

С жителями Млока он общался разнообразно. После операции они смогли телепатически проецировать слова и образы прямо в его разум. Гораздо больше времени ушло на то, чтобы освоить другие способы общения, на которые расходовалось меньше энергии, чем на обычную телепатию. Он научился распознавать на их телах мысли-проекции и понимать звуковые вибрации, издаваемые причудливыми усиками, которые служили им подобием голосовых связок, причем высокие ноты вызывали разного рода тактильные ощущения.

Саркис узнал, что эти существа называют себя млоками, по названию собственной планеты, и принадлежат к древней высокоразвитой расе, для которой чудеса научного познания мира отошли на второй план, вытесненные радостями чистой рефлексии и восприятия. Млок был третьей планетой, обращающейся вокруг двойной звезды в галактике столь отдаленной с астрономической точки зрения, что свет ее никогда не достигал Земли.

Путешествие в родной мир Саркиса и обратно происходило поистине странным образом и совершалось при помощи некой таинственной силы: млоки проецировали себя через пятое измерение и могли одновременно существовать в разных концах вселенной. Именно из этой силы вылеплялось приспособление с медными прутьями и ячейками, которое опустилось тогда в мастерской на Саркиса и его спутников. Он так до конца и не разобрался, как этой силой управлять, – знал только, что она подчиняется определенному воздействию нервной системы млоков.

Движимые любопытством, жители Млока часто путешествовали на Землю и в другие миры. Несмотря на столь отличные органы чувств, они на удивление многое знали о земной жизни. Двое из них, по имени Нлаа и Нлуу, наткнулись на Саркиса на Спэниш-маунтин и телепатически ощутили, до чего неудовлетворен он привычной обыденностью. Поддавшись своеобразному сочувствию, а также любопытству, которое вызывал потенциальный эксперимент, они и пригласили его с собой на родную планету.

Самыми важными событиями в жизни Саркиса среди млоков были новые изумительные ощущения. Никаких особенных происшествий на Млоке не случалось, ибо местные жители в основном предавались созерцанию, лишь иногда устраивая вылазки в отдаленные миры.

Саркиса они снабжали разнообразными плодами и соками, но сами получали питание прямо из воздуха и света: их башни без крыш специально строились так, чтобы улавливать и фокусировать солнечные лучи, поглощая которые млоки испытывали изысканнейшее эпикурейское наслаждение. После операции Саркис до некоторой степени тоже мог питаться так, но все же грубая пища ему по-прежнему требовалась.

К наипоразительнейшим переменам, которые с ним произошли, добавилась и еще одна: он очень смутно воспринимал собственное тело. Будто оно сделалось нематериальным, как во сне, и Саркис теперь не ходил, но скорее переплывал с места на место.

Почти все время Саркис проводил в беседах с млоками, особенно с Нлаа и Нлуу, которые опекали своего протеже и готовы были без устали делиться с ним непостижимой мудростью и разнообразнейшими знаниями. Они открыли ему неизъяснимые концепции времени, пространства, жизни, материи и энергии, обучили совершенно новой эстетике и весьма хитроумным искусствам, рядом с которыми живопись казалась глупым и варварским занятием.

Саркис не знал, сколько времени провел на Млоке. Его учителя жили долго, столетия пролетали для них, как для нас годы, поэтому они не придавали особого значения времяисчислению. Но миновало множество длинных сдвоенных дней и мимолетных неравномерных ночей, прежде чем Саркиса начала одолевать тоска по утерянной Земле. Среди всех соблазнов, новшеств и диковинных чувств в нем крепла печаль, ведь мозг его, по сути своей, оставался мозгом землянина.

Тоска овладевала им постепенно. Воспоминания о мире, который он раньше презирал и из которого так жаждал вырваться, приобрели навязчивые очарование и остроту, – так иногда вспоминается раннее детство. Саркис теперь чурался чувственной избыточности и тосковал по простой земной жизни и человеческим лицам.

Млоки, которые прекрасно видели, чтó с ним происходит, пытались как-то его отвлечь и устроили экскурсию по своей планете. Они путешествовали на судне, которое плыло сквозь густой воздух, подобно подводной лодке в земном океане. Сопровождающие Саркиса Нлаа и Нлуу проявляли заботу и охотно показывали все чудеса разнообразных областей Млока.

Однако Саркис только сильнее затосковал. Любуясь ультракосмическими, лишенными крыш Карнаками и Вавилонами, Саркис вспоминал земные города с вожделением, какого сам от себя не ожидал, ведь раньше творения людских рук вызывали у него отвращение. Проплывая над невероятными горными вершинами, рядом с которыми обычные земные хребты показались бы жалкими кочками, он вспоминал Сьерра-Неваду, и от этих мыслей на глаза у него наворачивались слезы.

Путешественники обогнули экватор, побывали на теплых полюсах, а потом вернулись к отправной точке в тропиках. Саркис, мучимый ужасным недомоганием и слабостью, молил Нлаа и Нлуу при помощи таинственного проектора перенести его домой. Они отговаривали его и убеждали, что ностальгия – всего лишь порожденная мозгом иллюзия, которая со временем развеется.

Чтобы быстро и окончательно освободить Саркиса от страданий, млоки предложили подвергнуть его мозг определенным трансформациям. Они хотели вколоть ему редкую растительную сыворотку и с ее помощью подправить самые его воспоминания и ментальные реакции, чтобы его разум стал похож на разум самих млоков, как это раньше произошло с его органами чувств.

Хотя Саркиса и пугала предложенная ментальная метаморфоза, после которой он навсегда перестал бы быть человеком, он подумывал согласиться. Однако некие ужасные и совершенно непредвиденные события нарушили все их планы.

Звезды, вокруг которых обращался Млок, располагались на самом дальнем краю тамошней островной вселенной. Во время короткой ночи, которая наступала между царствованием двух солнц, эту вселенную можно было увидеть: она представала туманным звездным облаком на полнеба, другая же половина оставалась темна и беспросветна, как хорошо знакомая земным астрономам черная туманность Угольный Мешок. Казалось, в непроглядной пустоте нет живых звезд, разве что они находились так далеко, что их свет не достигал обсерваторий Млока.

Однако из этой черной пропасти впервые на памяти планеты, обращавшейся вокруг двойной звезды, и явились захватчики. Сперва возникло темное облако – на Млоке никогда раньше не видели ничего подобного, ибо в неподвижных морях и тяжелом воздухе планеты всегда сохранялась одинаковая влажность и не было ни осадков, ни испарений. Трапециевидное облако спустилось к планете и быстро разрослось над южными областями, окутав небо непроглядной чернотой. Из него дождем пролились черные жидкие капли. От малейшего соприкосновения с составлявшим их весьма агрессивным химическим веществом плоть, камень, земля, растения – все, что угодно, растворялось, обращаясь в смолистые лужицы и ручейки, которые вскорости слились в огромное ширящееся море.

Новости об ужасной катастрофе мгновенно разлетелись по всей планете. За кислотным морем наблюдали с воздушных кораблей, остановить его пытались при помощи всевозможных ухищрений. Его оградили защитными атомными барьерами, выжигали стихийным огнем. Но все напрасно: черное пятно жидкой раковой опухолью неуклонно разъедало огромную планету.

Нескольким млокам удалось, пожертвовав жизнью, заполучить образцы черной жидкости для анализа. Они подвергали себя ее разрушительному воздействию и, пока их тела разъедала зараза, описывали другим то, что узнали. Млоки решили, что явившиеся из космоса капли суть доселе неизвестные протоплазменные организмы, способные разжижать все прочие виды материи и таким образом подвергать что угодно процессу ассимиляции. Именно так и образовалось едкое море.

Вскоре пришли новости о новом черном дожде – на этот раз над северным полушарием. А после быстро последовавшего третьего стало понятно, что судьба Млока предрешена. Млокам оставалось лишь бежать с растворяющихся литоралей трех океанов, что ширили свои алчные пределы и рано или поздно должны были слиться воедино и покрыть всю планету. Также стало известно, что и другие планеты двойной звезды, где не было разумной жизни, атакованы теми же смертоносными каплями.

Млоки, раса философическая, давно склонная невозмутимо осмыслять космические метаморфозы и смерть, смиренно приняли грядущую гибель. Они могли бы с помощью своих космических проекторов сбежать в иные миры, но предпочли сгинуть вместе с родной планетой.

Однако же Нлаа и Нлуу, как и большинство их соотечественников, тревожились за Лемюэля Саркиса. Они хотели вернуть его домой и полагали, что будет несправедливо и неподобающе обречь землянина на ту страшную судьбу, какая ожидает их самих. От задуманной операции они мигом отказались и теперь настаивали, что их гостю следует немедленно возвратиться на Землю.

И вот Нлаа и Нлуу препроводили ошарашенного Саркиса в ту самую башню, где он в первый раз и материализовался на Млоке. С холма, где она стояла, на горизонте хорошо просматривалась черная дуга надвигающегося моря.

Повинуясь указаниям своих наставников, Саркис встал в центре круга, образованного отверстиями в полу – генераторами пространственного проектора. Поначалу он тщетно умолял Нлаа и Нлуу отправиться вместе с ним, но потом, обуреваемый величайшим сожалением и печалью, простился с друзьями.

Поскольку ему сказали, что с помощью мыслеобразов млоки могут переместить его в любую конкретную точку, Саркис захотел вернуться в свою мастерскую в Сан-Франциско. Более того, во времени они могли перемещаться столь же легко, сколь и в пространстве, так что художник должен был очутиться дома наутро после своего отбытия.

Медленно выросли из пола и окружили Саркиса прутья и ячейки, чьи форму и цвет преображенные глаза воспринимали теперь иначе. Спустя мгновение все странным образом потемнело. Саркис обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на Нлаа и Нлуу, но не увидел ни их, ни башни. Перемещение уже свершилось!

Псевдометаллические прутья и ячейки постепенно истаяли, и Саркис огляделся, надеясь увидеть знакомые очертания мастерской. И тут его охватило изумление, сменившееся страшным подозрением: вероятно, Нлаа и Нлуу ошиблись или же загадочная проецирующая сила забросила его в какое-то совершенно иное измерение. Этой обстановки Саркис совсем не узнавал.

Вокруг в мрачном полумраке темнели хаотические скопления, самые контуры которых были исполнены кошмарной угрозы. Конечно же, сомкнувшиеся вокруг безумные изломанные скалы – это не стены; и это не его мастерская, а какая-то адская нора! Жуткий искаженный купол наверху, через который изливается дьявольский свет, – это не знакомая стеклянная крыша. А вон те вспучившиеся непотребства непристойной формы и похабных цветов прямо перед ним – это не мольберт, не стол, не стулья.

Саркис шагнул вперед и ощутил, с какой чудовищной легкостью перемещается. Не рассчитав расстояние, он тут же уперся в зловещий предмет на полу и, ощупав его, понял, что эта неведомая штука так же отвратительна на ощупь, как и на вид, – влажная, холодная и липкая. Однако при ближайшем рассмотрении в ней обнаружилось нечто смутно знакомое. Словно бы перед ним была набухшая, извращенная пародия на кресло!

Саркиса охватили смятение и зыбкий всепоглощающий ужас, как по прибытии на Млок. Вероятно, Нлаа и Нлуу все-таки выполнили свое обещание и вернули его в мастерскую, но эта мысль лишь усугубила потрясение. Из-за тех метаморфоз, которым Саркис подвергся на Млоке, его чувство формы, цвета, света и перспективы теперь разительно отличалось от земного. А потому хорошо знакомая комната казалась непоправимо чудовищной. Каким-то образом, погрязнув в тоске по родине, а потом и в хлопотах спешного бегства, он совсем не подумал, как свершившиеся с ним метаморфозы скажутся на его восприятии всего земного.

Кошмарное головокружение охватило Саркиса, едва он постиг ужас своего положения. Он в буквальном смысле оказался на месте безумца, который осознает собственное безумие, но совершенно над ним не властен. Он не знал, насколько этот новый способ восприятия ближе к истинной реальности, чем прошлый земной. Да и какая разница? Его целиком захлестнуло отчуждение, борясь с которым он так отчаянно пытался вновь уловить хотя бы след знакомого мира.

Неуверенно, ощупью, как человек, тщащийся найти выход из страшного лабиринта, Саркис разыскивал дверь, которую оставил незапертой в тот вечер, когда к нему явились Нлаа и Нлуу. Даже чувство направления у него поменялось – он плохо ориентировался и не мог толком понять, насколько близко расположен тот или иной предмет и какие у него пропорции, – но в конце концов, не раз натолкнувшись на обезображенную мебель, обнаружил безумно перекрученное нечто, выступающее из стены. И каким-то образом догадался, что это дверная ручка.

Несколько раз пытался Саркис открыть дверь, которая казалась неестественно толстой и выпуклой. Когда ему это удалось, он увидел за ней зияющую пещеру с пугающими арками – коридор дома, в котором жил.

Пробираясь по коридору, а потом спускаясь на два пролета по лестнице на первый этаж, Саркис чувствовал себя пилигримом, что нисходит в сгущающийся кошмар. Стояло раннее утро, и на улице никого не было. Но здесь к сводящим с ума визуальным впечатлениям прибавились сигналы от других органов чувств, и это только усиливало невыносимую пытку.

Просыпающийся город шумел, но шумел в странном, неестественно быстром темпе и был исполнен безумной ярости: злобный лязг, чьи высокие ноты обрушивались на Саркиса ударами молотка, сыплющимися на голову камнями. Непрекращающаяся бомбардировка звуками все больше ошеломляла его – они как будто впивались прямо в мозг.

Наконец Саркис выбрался туда, где, по его воспоминаниям, располагался широкий проспект, ведущий к паромному вокзалу. Уже появились первые машины, но ему казалось, что встречные автомобили и пешеходы проносятся мимо на немыслимой скорости, точно сонмы проклятых душ в каком-нибудь безумном аду. Утренний свет представлялся скорбным мраком, разлетавшимся раздвоенными лучами от демонического ока, зависшего над бездной.

Здания, будто явившиеся прямиком из скверного сна, наводили на него нечеловеческий ужас своими мерзостными очертаниями и цветами. Люди, эти зловещие создания, мчались мимо на такой невероятной скорости, что ему едва удавалось мельком разглядеть их выпученные глаза, одутловатые лица и туловища. Они ужасали его, как некогда млоки под сводящим с ума багряным солнцем.

Воздух казался разреженным и бесплотным, и Саркису было до странного не по себе из-за маленькой силы тяжести, которая усиливала и без того безнадежное отчуждение. Будто заблудший призрак, брел художник сквозь зловещий Аид, в который его низвергли.

Он слышал голоса пролетавших мимо чудовищ – говорили они тоже неимоверно быстро, так что слова было решительно невозможно разобрать. Как если бы пластинку на граммофоне крутили с удвоенной скоростью.

Ощупью пробирался Саркис по улице, пытаясь отыскать хоть что-то знакомое среди чужих покореженных зданий. Иногда казалось, что ему вот-вот попадется какой-нибудь знакомый отель или витрина магазина, но всякое сходство мгновенно терялось в безумной дикости.

Художник набрел на открытое пространство, где, как он помнил, располагался небольшой парк – ухоженные деревья и кусты, зеленые газоны. Когда-то ему здесь очень нравилось, и воспоминания о парке часто преследовали его на Млоке. И вот теперь Саркис наткнулся на него в этом ненормальном городе и тщетно пытался отыскать желанные очарование и красоту.

Деревья и кусты высились вокруг грибами, выросшими в самой преисподней, отвратительными и нечистыми; серая трава вызывала гадливость, и он отшатнулся от нее с тошнотворным омерзением.

Потерявшись в страшном лабиринте, практически лишившись чувств, Саркис куда-то побежал, а потом попытался пересечь оживленную улицу, по которой со скоростью выпущенных из орудия снарядов летали машины. Измененные зрение и слух никак ему не помогли, и потому его сразу же сбило с ног внезапным ударом, и Саркис соскользнул в милосердное небытие.

Спустя час он очнулся в больнице. Серьезных ранений он не получил – его сбил медленно едущий автомобиль, прямо под колеса которого он шагнул, словно глухой или незрячий, – но общее состояние пациента озадачило докторов.

Придя в сознание, Саркис начал душераздирающе кричать, при приближении врачей сжимался в смертельном ужасе, а потому ему сначала поставили белую горячку. По всей видимости, нервная система несчастного пребывала в плачевном состоянии, но первый диагноз не подтвердился: анализы не выявили в крови ни алкоголя, ни известных наркотиков.

На мощные успокоительные, который ему вкалывали, Саркис не реагировал. Его все сильнее и сильнее терзали некие кошмарные галлюцинации. Один из ординаторов обратил внимание на таинственным образом деформированные глазные яблоки пациента, и к тому же всех озадачивала необыкновенная медлительность, которая сопровождала его крики и корчи. Но этот странный случай довольно быстро стерся из памяти докторов, после того как неделю спустя Саркис умер. Ведь с неразрешимыми загадками сталкиваются представители даже самых обыденных профессий.

Эксгумация Венеры

I

До неких весьма прискорбных и скандальных происшествий, случившихся в 1550 году, огород в Перигоне располагался на юго-восточной стороне аббатства. После упомянутых событий его перенесли на северо-западную сторону, где он с тех самых пор и находился, а прежнее место заросло бурьяном и шиповником, которые, в соответствии со строгим приказом сменявших один другого аббатов, никто и никогда не пытался выполоть или укротить.

Происшествия, послужившие причиной переезда засеянных репой и морковью грядок бенедиктинцев, стали в Аверуани, к стыду добрых братьев, народным преданием. Сложно сказать, как много или, наоборот, как мало вымысла в этой легенде.

Однажды апрельским утром три монаха усердно вскапывали огород. Звали их Поль, Пьер и Юг. Первый был мужчиной зрелого возраста, крепким и сильным; второй лишь входил в пору своего расцвета; третий же был почти мальчиком и монашеские обеты принял совсем недавно.

С особенным рвением, в котором, возможно, не последнюю роль играло весеннее бурление юной крови, Юг перекапывал глинистую почву без устали и даже прилежнее, чем его товарищи. Благодаря неустанным заботам многих поколений монахов в земле практически не было камней, однако вскоре лопата Юга, когда он в очередной раз энергично вогнал ее в землю, наткнулась на какой-то весьма твердый предмет неопределенного размера.

Юг решил, что препятствие это – по всей видимости, не что иное, как небольшой валун, – необходимо, к чести монастыря и вящей славе Господней, убрать прочь. И, с воодушевлением взявшись за дело, он принялся отбрасывать влажную черноватую землю.

Задача, однако, оказалась несколько более трудоемкой, чем он рассчитывал, и предполагаемый валун, постепенно обнажаясь, начал обнаруживать ошеломляющую длину и довольно странные очертания. Забыв про свои труды, Пьер и Поль поспешили на помощь. Благодаря общим напряженным усилиям вскоре стало совершенно ясно, что представляет собой этот предмет.

В огромной яме, которую они вырыли, глазам монахов предстали перепачканные землей голова и туловище, очевидно, мраморной женщины или одной из богинь античной эпохи. Бледный камень плеч и рук слегка отсвечивал живым розовым цветом, очищенный от грязи там, где его задели лопаты, но лицо и грудь были облеплены затвердевшей черной землей.

Фигура стояла прямо, словно покоилась на каком-то невидимом пьедестале или алтаре. Одна прелестная ладонь как будто ласкала очертания совершенной груди, а вторая, свободно свисая, все еще оставалась погружена в землю. Монахи стали копать дальше, вскоре освободили пышные бедра и округлые ягодицы и наконец, по очереди сменяя друг друга в яме, край которой теперь был выше их голов, дошли до вкопанного в землю пьедестала, стоявшего на гранитной плите.

Во время этих раскопок, когда в характере находки не оставалось уже никаких сомнений, святых братьев вдруг охватило странное неодолимое возбуждение – причину его они едва ли могли бы объяснить, но оно, точно какая-то зловещая зараза, исходило, по-видимому, от рук и груди давным-давно захороненного изваяния. Неизъяснимое наслаждение перемешивалось в их душах с благочестивым ужасом перед постыдной наготой и языческим происхождением статуи – наслаждение, каковое монахи могли бы счесть низким и порочным, если бы знали, что оно такое.

Опасаясь расколоть или поцарапать мрамор, святые братья орудовали лопатами с большой осторожностью, и, когда наконец раскопки были закончены и глазам их предстали прелестные ступни, Поль, самый старший, стоявший рядом с изваянием в яме, принялся пучками бурьяна и мягкой травы стирать пятна земли, все еще маравшие прекрасное мраморное тело. Задача эта была им выполнена с большим тщанием, и завершил он свою работу, отполировав мрамор подолом и рукавами своей черной рясы.

Прикосновение к гладкому мрамору отозвалось в нем непривычным, но восхитительным трепетом, и он предавался своему занятию так долго и так усердно, а движения его заскорузлых рук были столь нежными и любовными, что он навлек на себя молчаливое неодобрение Пьера и Юга, которых тем не менее охватило смутное потаенное желание последовать его примеру.

Наконец Поль с неохотой выбрался из ямы. Он и его товарищи, кое-что смыслившие в античной культуре, поняли, что фигура, по всей видимости, была статуей Венеры, восходившей, несомненно, к эпохе завоевания Аверуани римлянами, которые воздвигли на захваченной земле несколько алтарей в честь этой богини.

Все превратности того полулегендарного времени и долгие годы погребения совершенно не повредили чудесный мрамор. Слегка надколотая мочка уха, наполовину прикрытая завитками кудрей, и частично отломленный прелестный средний палец на ноге лишь прибавляли соблазнительности ее и без того донельзя соблазнительной томной красоте.

Она была безупречна, точно суккубы из юношеских грез, но совершенство ее несло на себе безошибочно узнаваемую печать зла. Формы ее зрелой фигуры были исполнены невыносимого сладострастия; веки полуопущены в притворной скромности напускной добродетели, на полном лице Цирцеи играла двусмысленная манящая улыбка, однако при этом пухлые губы каким-то образом складывались в капризную гримаску. Это был шедевр неизвестного скульптора-декадента, не известная всем Венера-мать героических лет, но коварная и безжалостно соблазнительная Котис, Киферея темных оргий.

Глядя на извлеченное из земли изваяние, добрые монахи ощутили, как в них властно всколыхнулись определенного рода чувства, признаться в которых ни один был не готов даже под угрозой смертной казни. Сладострастное очарование и греховное притяжение исходили от бледного мрамора и незримым щупальцем обвивались вокруг сердец святых братьев, пробуждая запретные мысли и фантазии, дерзкие желания, от которых все трое, как они думали, отреклись, принимая постриг.

Внезапно устыдившись, святые братья одновременно вспомнили о своих обетах и, избегая смотреть друг на друга, заспорили, что делать с Венерой, которая на монастырском огороде выглядела несколько неуместно и неминуемо стала бы источником всеобщего смущения. Поскольку сил вытащить тяжелую статую из ямы у них едва ли хватило бы, Юга как самого младшего отправили доложить о находке настоятелю, чтобы этот последний распорядился относительно того, где она будет стоять. Поль и Пьер между тем отошли и возобновили прерванные труды, время от времени украдкой бросая взгляды на прелестную макушку языческой богини – теперь им больше ничего в яме видно не было.

II

В тихом Перигонском братстве находка предсказуемо стала источником всеобщего возбуждения, смятения и даже раздора. Августин, настоятель, лично явился в огород, сопровождаемый монахами, которые в тот час не имели особенных дел.

Даже праведный Августин, однако, несмотря на свой почтенный возраст и строгий нрав, был несколько смущен странными чарами, что исходили от мраморного изваяния. Он ничем не выдал своего волнения, лишь и без того суровый вид его стал еще суровей. Он отрывисто приказал принести веревки и, подняв с их помощью Венеру с глинистого дна, поставить ее на траву рядом с ямой. Чтобы справиться с этой задачей, Полю, Пьеру и Югу потребовалась помощь еще двоих.

После того как прекрасную находку извлекли из ямы и надежно установили на земле, пятеро братьев проявили странное нежелание отходить от богини. Многие монахи приближались, чтобы получше разглядеть статую, а некоторые порывались даже дотронуться до нее, пока настоятель не выговорил им за столь неподобающее поведение. Сам он, если и испытывал подобное искушение, ни в коем случае не стал бы ронять свое достоинство священнослужителя, поддавшись порыву.

Несколько самых старых и непреклонных бенедиктинцев настаивали на том, что находку следует без промедления уничтожить, – они называли статую языческой гадостью, осквернявшей монастырский огород самым своим присутствием, и заявляли, что оставлять ее в целости ни в коем случае нельзя. Другие, тронутые ее порочной красотой и не желавшие признаваться в этом даже себе, под шумок стыдливо умоляли настоятеля сохранить статую. Третьи, самые прагматичные, замечали, что Венера, будучи прекрасным редким образцом римской скульптуры, вполне может быть продана за кругленькую сумму какому-нибудь богатому и нечестивому ценителю искусства.

Августин, хотя и полагал, что статую нужно разрушить как гнусный языческий идол, все же испытывал несвойственную ему странную нерешительность, заставлявшую его медлить с приказом. Словно неуловимо распутная красота мраморного изваяния молила его о пощаде, как живое существо, голосом наполовину человеческим, наполовину божественным. Старательно отводя глаза от белоснежной груди, он решительным тоном приказал братьям возвращаться к трудам и молитвам, упомянув, что Венера останется стоять в огороде до тех пор, пока не будут сделаны приготовления к ее окончательному уничтожению. Затем он велел одному из братьев принести рогожу и прикрыть неподобающую наготу богини.

Уже тогда некоторые деканы критиковали Августина за это странное промедление и попустительство. Все немногие оставшиеся ему годы старик горько сожалел о приступе греховной слабости, которая помешала ему вовремя уничтожить изваяние.

Ограничившись покамест строгим распоряжением, чтобы к Венере не подходил никто, кроме тех, чьи обязанности в огороде вынуждали их волей-неволей находиться поблизости, Августин удалился в сопровождении святых братьев, каковые на ходу то и дело оглядывались на прелести обнаженной богини, смотревшейся ну совершенно как живая. Потом, разойдясь по кельям, монахи так и норовили приникнуть к окнам, откуда открывался вид на огород; не один и не двое святых братьев, пойманных с поличным за этим предосудительным занятием, удостоились строгого выговора от деканов.

Однако все эти мелкие вольности не шли ни в какое сравнение с разразившимся вскоре скандалом, в который оказались вовлечены несколько монахов. В их число входили Поль, Пьер и Юг вместе с теми двоими, которые помогали им вытаскивать Венеру из ямы, а также еще трое, кто трогал руками тело или члены статуи.

Эти восьмеро, как оказалось, в первую же ночь после обнаружения Венеры без дозволения настоятеля покинули монастырь. Часть из них тайком стыдливо вернулась на следующее утро, оставшиеся же гуляки подтянулись в течение дня или были задержаны позднее на основании слухов и обвинений, которые были выдвинуты против них.

Все восьмеро, как выяснилось, были виновны кто в явном, кто в тайном распутстве. Некоторые подкатывали к местным крестьянкам с непристойными предложениями, другие играли в инкубов с хорошенькими прихожанками церкви Святой Зиновии или были замечены в пользующихся дурной славой домах в расположенном за много миль от монастыря Ксиме.

Вызванные пред очи негодующего аббата, эти злодеи не смогли сказать в свое оправдание ничего, кроме того, что ими двигали необоримые искушения плоти. Свое грехопадение они приписывали злокозненной Венере, утверждая, что сладострастные мысли и греховные желания, подобные коим мучили святого Антония, когда тот удалился в пустыню, начали одолевать их с того часа, когда они прикоснулись к молочно-белому мрамору античного изваяния.

Многие из тех, кто смотрел на статую, но не трогал ее, теперь признавались, что тоже виновны в подобных мыслях и устремлениях, и все как один сходились в убеждении, что виной всему злые чары Венеры. Поскольку границы приличий и благопристойности преступили только те, кто прикасался к мрамору, совершенно очевидно было, что подобного рода контакт приводит в действие дьявольское языческое колдовство и что любой, кто осмелится притронуться к Венере, тем самым неминуемо навлечет на себя смертельную опасность погубить свою душу.

Вся эта история, хотя и чудовищно скандальная, была настолько из ряда вон выходящей, что разрешить ее обычными методами было невозможно. Ввиду колдовского искушения и демонического принуждения, жертвами коих стали восьмеро провинившихся монахов, ни одного из них не изгнали из ордена, чего они вполне заслуживали за свои недостойные похождения, а просто наложили на них суровую епитимью.

Венера тем временем по-прежнему продолжала преспокойно стоять в монастырском огороде, ибо совершенно очевидно было, что любой, кто осмелится прикоснуться к ней – даже, наверное, с целью уничтожить, – станет жертвой пагубного колдовства, которое уже нанесло Перигону значительный и далеко идущий урон. В конце концов было решено нанять какого-нибудь мирянина (для кого языческое помешательство было прегрешением куда менее серьезным, чем для тех, кто принял обет целомудрия), дабы тот разбил идол и закопал осколки где-нибудь подальше от монастыря. И несомненно, задача эта рано или поздно была бы выполнена, если бы не фанатическое рвение опрометчивого брата Луи.

III

Этот святой брат, юноша из хорошей семьи, выделялся среди всех бенедиктинцев ангельски красивым лицом и бескомпромиссным благочестием. Прекрасный, как Адонис, он проводил свои дни в бесконечных молитвах и строго постился, превосходя в этом отношении даже самого настоятеля и деканов.

В час, когда выкопали статую, он трудился в поте лица, переписывая Евангелие на латыни, и ни тогда, ни впоследствии не удостоил ни единым взглядом находку, которую считал более чем подозрительной. Выслушав от товарищей подробный рассказ о том, как она была обнаружена, он выразил им свое неодобрение и, полагая, что непристойная статуя своим присутствием оскверняет монастырский сад, сознательно избегал приближаться ко всем окнам, сквозь которые его непорочным глазам могли оказаться видны непристойные прелести мраморной распутницы.

Поэтому, узнав о грехопадении своих восьмерых товарищей, которые имели несчастье прикоснуться к изваянию, он ужаснулся и вознегодовал. Ему казалось совершенно недопустимым, что целомудренные богобоязненные монахи покрывают себя позором под воздействием каких-то дьявольских языческих чар. Он открыто осуждал нерешительность Августина, тянувшего с уничтожением злокозненного идола, и предрекал новые несчастья, если статуя останется цела и продолжит вводить зрителей в искус своей греховной наготой. Разрушить изваяние следовало незамедлительно.

Уверенный в крепости собственного духа и неколебимой приверженности добродетели, не страшась поддаться ни искушению, ни пагубным чарам Венеры, брат Луи после долгих и мучительных размышлений решил взять дело в свои руки. Хотя с формальной точки зрения это было неподчинением приказу настоятеля, он намеревался той же ночью пойти и, вооружившись тяжелым молотом, разбить гнусного идола на множество кусочков. Тогда честь Перигона будет восстановлена, а нарушение дисциплины с его стороны оправданно.

В своих намерениях Луи никому не признался и весь день, по обыкновению, провел в трудах и молитве, хотя и пребывал в глубокой задумчивости. Взбудораженные монахи между тем перешептывались о том, что еще несколько братьев, поддавшись соблазну, тайком прикоснулись к колдовскому мрамору и, следовательно, в скором времени тоже неминуемо падут жертвой неодолимого наваждения, каковое тем самым на себя навлекли. Поговаривали, что изваяние уже не было куском мертвого камня, а пыталось обольстительными улыбками и непристойными жестами завлечь тех, кому поручили работать в огороде вместо Поля, Пьера и Юга. Все эти разговоры лишь укрепили брата Луи в его решимости.

Наведавшись в сумерках под каким-то благовидным предлогом в монастырскую мастерскую, он спрятал под рясой чугунный молот и унес его к себе в келью. Там он, все сильнее одолеваемый праведным гневом и целомудренным пылом, кропотливо трудился над латинским манускриптом при свете свечи в ожидании, пока остальные братья не удалятся в дормиторий.

Когда Луи крадучись выбрался в сад через боковую дверь, уже понемногу убывающая розоватая луна стояла высоко над соседним лесом. Черноватые комья свежевскопанной земли были облиты ее зловещим серебром, и не успел Луи пройти даже нескольких шагов, как взгляду его предстала Венера, чьи обнаженные члены и грудь взволновали его так, будто принадлежали живой женщине.

И впрямь, даже подойдя ближе, он не смог убедить себя в том, что это всего лишь статуя. Соблазнительные бледные груди словно трепетали в лунном свете в такт дыханию, полуопущенные веки кокетливо приподнялись, смутная улыбка приобрела более соблазнительный изгиб, а изящные пальцы еле заметно шевельнулись, точно маня его. Однако Луи, отдавая себе отчет в том, что эта иллюзия вполне может быть частью тех пагубных чар, источник каковых он явился сюда разрушить, приказал себе не поддаваться коварным впечатлениям, что тревожили его все больше и больше.

С каждым шагом увязая в мягкой, замечательно разрыхленной земле, он отважно двинулся вперед, пока не очутился лицом к лицу с Венерой на краю темной зияющей ямы, из которой ее подняли. Чувствуя настоятельную необходимость как можно скорее покончить со своей задачей, он попытался вскинуть массивный молот, но рука его, хотя и движимая праведным гневом и благочестивым негодованием, попросту отказалась ему повиноваться.

Он не понял ни как эта перемена произошла с ним, ни каким образом он пал жертвой колдовских чар; он лишь погрузился в оцепенение спящего, беспомощного пленника в некоем странном сне. Чувства его точно опутала какая-то незримая прочная сеть. Устремив безумный взгляд, полный ужаса и в то же самое время вызывающий, на искусительницу незапамятных времен, которая словно предлагала ему свою божественную красоту, он вдруг позабыл и свой гнев, и свою решимость, и свой страх – а вместе с ними и свои монашеские обеты.

Бесполезный молот выскользнул из его пальцев. Омытая зыбким призрачным светом и окутанная манящими таинственными тенями, Венера, казалось монаху, живет и дышит – призывно протягивает к нему прелестные руки – распахивает ему навстречу глаза и сладострастно приоткрывает соблазнительные губы, жаждущие его любви.

Внезапное хмельное безумие, неодолимое и всепоглощающее, вырвавшись из-под спуда, накрыло его ликующей волной, бешено забурлило в крови. Переступив через позабытый молот, Луи заключил Венеру в объятия… Руки и грудь ее поразили его горячечное сознание прохладой мрамора и одновременно упругой мягкостью живой плоти…

IV

Отсутствие брата Луи вкупе еще с тремя братьями было с ужасом и тревогой замечено монахами на рассвете. Все сокрушенно пришли к выводу, что эти четверо, должно быть, тоже пали жертвой мерзостных чар статуи и рано или поздно попадутся на гнусных деяниях, как и их предшественники. Позднее двое беглецов вернулись по собственной воле, а третьего поймали с женой углежога, которую монах обольстил и склонил к побегу от мужа. На исповеди все как один сознались, что, работая накануне в огороде, поддались пагубному любопытству и потрогали запретное изваяние, в результате чего всех троих охватило языческое умопомешательство.

А вот брат Луи так и не объявился, и на протяжении нескольких часов его судьба оставалась загадкой. Потом один из старших монахов по какой-то надобности отправился в огород и, боязливо покосившись в сторону Венеры, с изумлением увидел, что она исчезла.

Сочтя, что в пропаже статуи виноваты колдовские козни либо дьявольские происки, он с опаской приблизился к тому месту, где прежде стояла статуя. И там ему открылась ужасающая разгадка исчезновения брата Луи.

Каким-то образом Венера перевернулась и опрокинулась обратно в глубокую яму. Под ее мраморной грудью лежало раздавленное тело брата Луи с расколотым черепом и губами, превратившимися в кровавое месиво. Руки его обвились вокруг нее в отчаянном объятии любви, которое смерть сделала еще крепче. Позднее, когда пораженных ужасом братьев созвали для того, чтобы поразмыслить над этой проблемой, признано было нецелесообразным пытаться извлечь его из ямы. Чугунный молот, валявшийся неподалеку, служил доказательством благочестивых намерений, с которыми незадачливый брат Луи явился к Венере, однако столь же очевидны были и иные обстоятельства определенного рода, лишавшие его душу всякой надежды на спасение.

Посему по приказанию Августина яму поспешно завалили до краев землей и камнями, и место, где она находилась, не отмеченное ни курганом, ни каким-либо иным знаком, вскоре заросло травой и бурьяном вместе с остальным заброшенным огородом.

Муза Гипербореи

Слишком далеки от меня ее бледное неумолимое лицо, снега ее смертоносной груди, и глазам моим их не узреть. Но порой ее шепот доносится, как хладный неземной ветер, что ослабел, летя чрез пропасти между мирами и преодолевая дальние горизонты скованных льдами пустошей. И она говорит со мной на языке, который я никогда не слышал, но всегда знал; рассказывает мне о том, что пагубней и прекрасней исступленных восторгов любви. Не о добре и зле вещает она, не о том, чего желают, о чем думают, во что верят земные термиты; и воздух, которым она дышит, и земля, по которой бродит, взорвутся, как абсолютный холод звездного пространства; очи ее ослепят, словно солнца; а поцелуй, если его удостоишься, иссушит и сгубит, как поцелуй молнии.

Но когда я слышу ее далекий, нечастый шепот, предо мною встают видения бескрайних полярных сияний на континентах, что просторней, чем мир, и морей, неодолимых для килей земных судов. И порой, запинаясь, я сообщаю странные вести, которые она приносит, никому не милые, и никто не верит им и не хочет их слушать. А однажды на рассвете, средь череды безутешных лет, я последую ее зову, чтобы отыскать высокую и блаженную судьбу ее снежно-белых далей, чтобы сгинуть среди ее неоскверненных горизонтов.

Белая сивилла

Торса, поэт со странными южными песнями в сердце и лицом цвета темной умбры от высоких испепеляющих солнц, вернулся в родной город Кернгот на Мху Тулане над Гиперборейским морем. С ранней юности бродил он по свету в поисках неведомой красоты, что вечно ускользала, подобно дальнему горизонту. Вдали от Коммориома с его неисчислимыми белыми шпилями, вдали от болотистых джунглей к югу от Коммориома плыл он по рекам, не имеющим имени, пересекал полулегендарное царство Чо Вулпаноми, где, по слухам, пылающий океан бился огненной пеной в усыпанный алмазным песком и рубиновым гравием берег.

Много чудес довелось ему повидать, много того, о чем не расскажешь словами: причудливых резных богов Юга, в честь которых лилась кровь на башнях, что возносились до самого солнца; оперение птицы хуузим, длиной во много элей, цвета чистого пламени; чешуйчатых монстров южных трясин; гордые корабли Му и Антилии, что двигались, словно по волшебству, без весел и парусов; дымящиеся горные вершины, сотрясаемые демонами, что томились внутри. Но лишь гуляя по знакомым улицам Кернгота, узрел он чудо, до которого тем чудесам было далеко. Праздно шатаясь по городу, не помышляя ни о чем возвышенном, узрел Торса Белую сивиллу из Полариона.

Он не знал, откуда она появилась, но внезапно сивилла возникла перед ним посреди полуденной толпы. Рядом со смуглыми рыжеволосыми девами Кернгота с их иссиня-черными глазами сивилла казалась духом, сошедшим с северной луны. Богиня, призрак или земная женщина, стремительной походкой двигалась она к неведомой цели: создание из снега, льда и северного света, с распущенными серебристо-золотыми волосами светлее светлого, с глазами, что были точно озера под луной, и губами, отмеченными той же болезненной бледностью, что ее лоб и грудь. Одеяние сивиллы было соткано из тонкой белой ткани, столь же чистой и неземной, как и она сама.

В удивлении, переходящем в испуганный восторг, взирал Торса на чудесное создание, но лишь на миг задержался на нем странный и волнующий свет ледяных глаз, в котором брезжило, как мнилось поэту, смутное узнавание, коим долгожданное божество в длинной вуали удостоило наконец своего обожателя.

Казалось, она несла с собою неодолимое одиночество дальних земель, мертвенную тишину одиноких гор и долин. Молчание, какое опускается на оставленный жителями город, пало на тараторящих без умолку тороватых торговцев; когда сивилла проходила мимо, они отшатывались в немом изумлении. И не успели они снова загалдеть, как Торса понял, кого повстречал.

Ибо то была Белая сивилла, которая, по слухам, иногда проходила через города Гипербореи, будто перенесенная туда неземной силой. Никто не знал ее имени, места рождения и обитания; говорили, что она, подобно духу, спускается с холодных гор к северу от Кернгота; с пустошей Полариона, где наступающие ледники ползут по лощинам, в которых прежде рос папоротник и саговник, и перевалам, что некогда были оживленными горными тропами.

Никто не смел остановить ее или за ней последовать. Зачастую она приходила и уходила в молчании, но порой на рынках и площадях сивилла изрекала странные пророчества, вещала о загадочных и неизбежных поворотах судьбы. Во многих городах Мху Тулана и центральной Гипербореи пророчествовала она об огромных ледяных полях, наползающих с полюса, которые когда-нибудь покроют весь континент, обрекая на забвение гигантские пальмы и высокие шпили метрополий. Великому Коммориому, тогда еще столице, сивилла предсказала странную судьбу, что постигнет его задолго до вторжения арктических льдов. И повсеместно люди страшились посланницы неведомых богов, что бродит за пределами известных земель в неземном сиянии прелести и погибели.

Все это Торса слышал много раз на обратном пути из Чо Вулпаноми; дивился, но не придавал значения этим россказням, переполненный чудесными воспоминаниями об экзотических диковинах и дальних землях. Но едва он узрел сивиллу, его как будто посетило неожиданное прозрение; он как будто разглядел – смутно, издалека – скрытую цель мистического паломничества.

Всего один взгляд на это странное существо – и Торса обрел воплощение всех смутных стремлений и туманных желаний, что гнали его вперед. В сивилле была та ускользающая диковинность, которую он искал средь чужих земель и волн, за горизонтами изрыгающих пламя гор. Перед ним просияла скрытая звезда, чьего имени и света он не знал доселе, но чье магнетическое притяжение вело его, точно слепца, под южными небесами – и привело обратно в Кернгот.

Холодные луны ее очей зажгли странную любовь в Торсе, для которого любовь была разве что мимолетным волнением чувств. Отождествляясь в сердце поэта с поэтическим стремлением ко всему высокому и недостижимому, к опасностям, и чудесам, и катастрофам нехоженых мест, любовь эта, не сравнимая со страстью к смертной женщине, была глубока и сильна.

Однако в тот раз Торсе не пришло в голову последовать за сивиллой или расспросить о ней. Ему хватило наслаждения редким зрелищем, которое воспламенило его душу и ослепило чувства. Грезя видениями, какие луна могла бы внушить мотыльку, – видениями, в которых сивилла, пламя в женском обличье, передвигалась путями, слишком крутыми для ног смертного, – поэт вернулся в свой дом в Кернготе.

Последовавшие дни прошли для Торсы как в тумане, наполненные воспоминаниями о Белой сивилле, и воспоминания эти были для поэта более зримыми, чем окружавшие его предметы. Он ощущал желания за пределами чувств – подобно огню, упавшему с полярных звезд. Безумная любовная лихорадка бушевала в нем, и вместе с тем Торса твердо знал, что его желаниям не суждено осуществиться. Коротая время, он лениво переписывал стихи, сочиненные во время путешествий, или листал страницы своих мальчишеских сочинений. И везде встречал пустоту и отсутствие смысла, словно ворошил прошлогодние опавшие листья.

Без каких-либо намеков с его стороны слуги и гости поэта то и дело заговаривали с ним о сивилле. Они сообщили ему, что она редко захаживает в Кернгот, чаще появляясь в городах, далеких от закованных льдом пустошей Полариона. Вне всяких сомнений, смертным созданием она не была, ибо порой в один день ее видели в местах, расположенных в сотнях миль друг от друга. Охотники иногда встречали сивиллу в горах над Кернготом; и всегда она исчезала внезапно, словно утренний туман среди скал.

Поэт, слушавший их с угрюмым и отсутствующим видом, никому не поведал о своей любви. Родные и друзья наверняка сочли бы эту страсть еще большим безумием, чем юношеское стремление к неведомым землям. Ни один влюбленный на свете не стал бы стремиться к сивилле, чья красота излучала опасность, подобно метеору или шаровой молнии; роковая, смертоносная красота, рожденная в трансарктических заливах, предвестница грядущей гибели миров.

Однако память о сивилле горела в нем, словно выжженное морозом или пламенем клеймо. Предаваясь размышлениям среди заброшенных книг, погрузившись в мечты, куда внешнему миру доступ был заказан, Торса видел пред собой ее бледное неземное сияние. Ему мнилось, он слышит шепот арктических пустынь: неземная сладость была в этом шепоте, резкая, как ледяной воздух, а в словах – нечеловеческая красота, нетронутые горизонты и хладная слава лунных рассветов над континентами, что недоступны для смертных.

Долгие летние дни скользили над Гипербореей, принося в Кернгот чужестранцев, торгующих мехами и гагачьим пухом, инкрустируя горные склоны за городом лазурными и алыми цветами. Но сивиллу больше не видели в Кернготе; не слыхали о ней и в других городах. Казалось, ее визиты прекратились; доставив таинственную весть от внешних богов, она больше не появлялась в краях, где обитали люди.

В отчаянии, неотделимом от страсти, Торса лелеял надежду снова лицезреть сивиллу. Постепенно надежда таяла; но страстная тоска не отпускала. Теперь во время дневных прогулок он забредал все дальше и дальше от домов и улиц, сворачивая к горам, что сияли над Кернготом, ледяными отрогами защищая скованное морозом плато Полариона.

С каждым днем Торса все выше поднимался пологими лугами, возводя очи к угрюмым скалам, откуда, по слухам, спускалась сивилла. Торсу вел какой-то смутный зов; и все же он не осмеливался откликнуться и всякий раз возвращался обратно в Кернгот.

И вот настал полдень, когда Торса поднялся на луговую возвышенность, откуда крыши городских домов напоминали разбросанные ракушки на берегу моря, чьи бушующие волны обратились в гладкое бирюзовое дно. Поэт был один среди цветов – эфемерной завесы, которую лето бросило между одинокими горными вершинами и Кернготом. Земля раскатала во все стороны широкие алеющие ковры. Даже дикий шиповник выпустил хрупкие розовеющие соцветия, а со склонов и обрывов свисали цветочные плети.

Торса никого не встретил на своем пути: он давно миновал тропы, которыми низкорослые жители гор спускались в Кернгот. Смутный зов, что хранил в себе невысказанное обещание, привел поэта на горную лужайку, где хрустальный ручей в окружении ярких цветочных каскадов нес свои воды к морю.

Бледные и прозрачные перистые облака лениво плыли к ледниковым вершинам; ястребы, раскинув широкие красные крылья, высматривали добычу, направляясь к берегу. Аромат, тяжелый, словно от храмовых курильниц, поднимался от раздавленных Торсой цветов; отвесный солнечный свет ослеплял; и поэт, уставший от подъема, на миг ощутил странное головокружение.

Придя в себя, Торса увидел Белую сивиллу: она стояла средь лазурных и алых цветов, как снежная богиня, облаченная в одеяние, сотканное из лунного пламени. Ее бледные глаза, вливая ледяной восторг в его вены, смотрели загадочно. Взмахом руки, который был словно мерцание света, она поманила его за собой, развернулась и зашагала вверх по склону над лугом, не приминая цветов своими бледными ногами.

Узрев небесную красоту сивиллы, Торса забыл об усталости, забыл обо всем на свете. Он не противился овладевшему им очарованию, бешеной страсти, сжигавшей сердце. Он знал лишь, что она предстала пред ним, улыбнулась ему, поманила его за собой; и Торса последовал на ее зов.

Вскоре холмы стали круче, упершись в нависающие утесы, а в цветочном орнаменте сурово проступили голые скальные выступы. Легкая, словно пар, сивилла без усилий поднималась в гору впереди Торсы. Он с трудом поспевал за ней; и, хотя порой расстояние между ними увеличивалось, он ни разу не потерял из виду ее сияющую фигуру.

Теперь Торсу окружали мрачные ущелья и острые уступы, а сивилла парила в тени скал, как плавучая звезда. Свирепые горные орлы кричали над ним, облетая свои гнезда. Холодные ручейки, рожденные вечными ледниками, капали на него с нависающих уступов. Пропасти разверзались под его ногами, а снизу, с головокружительной глубины, доносился глухой рев водопадов.

Торса сознавал только те чувства, что заставляют мотылька преследовать блуждающее пламя. Он не задумывался ни о том, как сложится и чем завершится его странствие, ни о плодах странной любви, что влекла его за собой. Забыв о смертельной усталости, о бедствиях и опасностях, что подстерегали на пути, он исступленно карабкался на высоты, недоступные смертным.

Торса вышел к высокому перевалу над глубокими ущельями и обрывами, который некогда соединял Мху Тулан и Поларион. Здесь старая тропа, изрезанная трещинами и расщелинами и наполовину заваленная обломками льдин и сторожевых башен, шла между скал, изъеденных неисчислимыми зимами. Под тропой, подобный громадному дракону из сияющего льда, сивиллу и Торсу встретил авангард арктических ледников.

Поэт, распаленный крутым подъемом, внезапно ощутил, как холод коснулся летнего полдня. Солнечные лучи потускнели и утратили теплоту; вокруг, точно в глубине ледяных гробниц, залегли тени. Пелена охристых облаков, двигаясь к западу с волшебной быстротой, темнела, как пыльная паутина, пока сквозь нее не пролились солнечные лучи, подобные безжизненному свету декабрьской луны. Небо над перевалом заволокло свинцовой серостью.

И в этот сгущающийся полумрак, над зубцами начинающегося ледника, сивилла устремилась летучим огоньком, еще бледнее и прозрачнее на фоне темной тучи.

Торса взобрался на зубчатый ледяной склон, который выдавался из ледника, сковавшего Поларион. Казалось, поэт достиг вершины перевала и скоро окажется на открытом плато под ним. Но тут, словно повинуясь нечеловеческому колдовству, призрачными вихрями и слепящими шквалами налетела снежная буря. Она обрушилась на Торсу трепетанием мягких широких крыльев, бесконечными извивами смутных и бледных драконов.

Какое-то время он еще видел сивиллу, словно рассеянное сияние светильника сквозь алтарные завесы великого храма. Потом снег сгустился, и Торса перестал различать путеводный свет; он уже не знал, бредет ли между каменными стенами перевала или заблудился на безграничной равнине вечной зимы.

В плотном снежном мареве Торса сражался за каждый вдох. Чистое белое пламя, что горело внутри него, съежилось и угасло в заледеневших членах. Божественный пыл и экзальтация уступили место безнадежной усталости, онемению, что охватило все тело. Яркий образ сивиллы обратился безымянной звездой и вместе со всем, что Торса знал и о чем мечтал, провалился в серое забвение…

Торса открыл глаза навстречу странному миру. Он не ведал, был ли погребен снежным бураном или непостижимым образом выбрался из белого забвения, но вокруг не было ни следа бури и скованных ледником гор.

Поэт стоял в долине, которая могла быть сердцем арктического рая, и ничто здесь не напоминало о запустении Полариона. Летняя земля вокруг была усыпана цветами бледных и изменчивых оттенков лунной радуги. Они совершенно не походили на цветы в окрестностях Кернгота: изящные бутоны напоминали морозные розы, и, несмотря на эльфийское буйство красок, казалось, что стоит коснуться лепестков – и цветы растают на глазах.

Небо над долиной не было низким, нежно-бирюзовым небом Мху Тулана; оно было мутным и сонным – далекое, багровеющее небо, словно из мира вне времени и пространства. Свет был разлит повсюду, но Торса не видел солнца на безоблачном небосводе. Как если бы Солнце, Луна и звезды расплавились много веков назад, растворившись в вечном изначальном сиянии.

Лунно-зеленая листва высоких изящных деревьев была усыпана цветами, такими же нежными и сияющими, как те, что росли на земле. Рощицы этих деревьев возвышались над долиной, выстроившись вдоль тихих вод ручья, что исчезал в непостижимых туманных далях.

Торса заметил, что не отбрасывает тени на яркий цветочный ковер. Деревья тоже не отбрасывали тени и не отражались в бездонных прозрачных водах. Ветер не шевелил ветви, усыпанные цветами, не теребил бесчисленные лепестки, упавшие в траву. Таинственная тишина висела над всем сущим, будто молчание неземного рока.

Пребывая в изумлении, но бессильный разгадать загадку, поэт обернулся, точно услышал тихий, но повелительный голос. Позади него, совсем близко, стояла беседка из цветущих виноградных лоз, оплетавших тонкие стволы. Сквозь цветочные шпалеры в сердце беседки Торса узрел белые, как поземка, одеяния сивиллы.

Робко, не смея отвести взгляда от ее мистической красоты, с пылающим, точно факел на ветру, пламенем в сердце вступил Торса в беседку. С цветочного ложа, на котором она возлежала, не раздавив ни единого лепестка, сивилла встала, чтобы принять своего воздыхателя…

Все, что последовало за этим, невыразимое блаженство часа, который он провел с сивиллой, Торса потом помнил весьма смутно. Будто свет, невыносимый в своей яркости, или мысль, что ускользает от понимания из-за немыслимой своей странности. Это была реальность за пределами того, что люди считают реальностью; и, однако, Торсе казалось, что он сам, сивилла и все, что их окружало, – лишь отблеск рассеявшегося миража в ледяных пустынях времени; что он, рискуя сорваться, завис между жизнью и смертью в хрупкой беседке грез.

Поэту показалось, что сивилла приветствовала его волнующими сладкозвучными речами на языке, который он отлично знал, хотя слышал впервые. Ее голос наполнил его болезненным экстазом. Торса сидел рядом с ней на зачарованном берегу, и она вещала ему о многом: о божественном, великом и грозном; о жутком, как тайна жизни; о сладостном, как искусство забвения; о странном и ускользающем из памяти, как утраченное знание из сна. Однако сивилла не открыла ему ни имени своего, ни своей природы; Торса по-прежнему не знал, призрак перед ним или земная женщина, богиня или бестелесный дух.

Сивилла что-то говорила ему о времени и его загадке; о том, что лежит за гранью времени; что-то о серой тени рока, что нависла над миром и Солнцем; о любви, коя преследует неуловимый гаснущий огонь; о смерти – почве, из которой растут все цветы; о жизни, которая есть мираж в ледяной пустоте.

Некоторое время Торсе довольно было только слушать. Его переполнял восторг высшего порядка, благоговейный трепет смертного в присутствии божества. Но когда он немного обвыкся, женские чары сивиллы воззвали к нему не менее красноречиво, чем ее речи. Нерешительно, постепенно, подобно приливу, что поднимается навстречу некоей инопланетной луне, в сердце поэта вскипала земная любовь, составлявшая половину его обожания. Исступление смертного желания смешалось в нем с головокружением, какое одолевает того, кто взобрался на немыслимую высоту. Он видел только подобную белому пламени красоту своей богини и перестал внимать высшей мудрости ее слов.

Когда сивилла прервала свои невыразимые речи, поэт, запинаясь, осмелился поведать ей о своей любви.

Сивилла ни словом, ни жестом не выразила одобрения или осуждения. Но, когда поэт договорил, посмотрела на него странно; любовь или жалость, печаль или радость была в ее взоре, Торса не понимал. Она быстрым движением наклонилась и бледными губами запечатлела на его лбу поцелуй, обжегший Торсу, точно лед или пламя. Но, ослепленный желанием, он поспешил заключить сивиллу в объятия.

Однако не успел Торса прижать ее к груди, как сивилла несказанно изменилась – в руках поэта застыл мерзлый труп, пролежавший вечность в ледяной гробнице. Перед ним была белая, как проказа, мумия, в чьих остановившихся глазах он прочел ужас абсолютной пустоты. Затем она обратилась в нечто бесформенное и безымянное – черная гниль стекала с его рук – полет сверкающих атомов, бесцветный прах поднимался, ускользая из его растопыренных пальцев. Наконец сивилла обратилась в ничто, а волшебные цветы вокруг Торсы мгновенно осыпались, и их заносило снегом. Ледяные лиловые небеса, высокие и тонкие древесные стволы, волшебный поток, в котором ничего не отражалось, сама земля под ногами Торсы – все в единый миг заволокло снежными хлопьями.

Торсе казалось, что он с головокружительной скоростью погружается в глубокую пропасть вместе с безграничным хаосом гонимых снегов. Он падал, и воздух вокруг становился прозрачнее, словно Торса завис над отступающей, утихающей снежной бурей. Он был один в тихом, погребальном, беззвездном небе, точно в катафалке умирающего мира; с устрашающей, головокружительной высоты видел он тусклый блеск земных просторов, от края до края покрытых ледником. Снежинки таяли в мертвом воздухе; обжигающий холод, подобный дыханию вечного эфира, окутал Торсу.

Все это он увидел и почувствовал за одно бесконечное мгновение. Затем с быстротой метеора возобновил падение к скованному льдом континенту. И подобно яростному пламени метеора, его сознание тускнело и гасло, пока он снижался.

Полудикие горцы видели, как Торса исчез в таинственной снежной буре, налетевшей из Полариона. Когда буря утихла, он лежал на леднике. Горцы выхаживали его, грубо, как умели, дивясь белой отметине, что огненным клеймом отпечаталась на его смуглом загорелом лбу. Плоть была сильно обожжена, а по форме отметина напоминала губы. Горцам было невдомек, что это след от поцелуя Белой сивиллы.

Медленно, отчасти к Торсе возвратилась былая сила. Но с тех пор его сознание словно окутывал размытый полумрак, подобный слепому пятну в глазах, узревших невыносимый свет. Поэту больше не суждено было увидеть сивиллу; не суждено вспомнить все, что случилось с ним или привиделось ему, когда он лежал без сознания у печального порога Полариона. И все же это воспоминание – смутное, рассеянное, обрывочное – было сильнее, чем память о тысяче солнц посреди великой тьмы, в которой ему суждено было закончить свои дни.

«Белая сивилла»: альтернативный финал

Медленно, отчасти к Торсе возвратилась былая сила. Но с тех пор его сознание словно окутывал размытый полумрак, подобный слепому пятну в глазах, узревших невыносимый свет.

Среди тех, кто ухаживал за ним, была бледная дева, недурная собой, и во тьме, что заволокла его, Торса принимал эту деву за сивиллу. Звали ее Илларой, и в заблуждении своем Торса отдал деве сердце; забыв о родне и друзьях в Кернготе, поэт поселился среди горцев, взял в жены Иллару и сочинял песни для маленького племени. Торса был почти счастлив, веря, что сивилла вернулась к нему; Иллара тоже не жаловалась – она была не единственной смертной женщиной, чей возлюбленный хранил верность божественной иллюзии.

Ледяной демон

Куанга-охотник вместе с Хумом Фитосом и Эйбуром Цантом, самыми предприимчивыми ювелирами из Икквы, пересек границы земель, куда путники забредали редко, а возвращались оттуда еще реже. Путешествуя на север от Икквы, они вступили на пустынный полуостров Мху Тулан, где поверх некогда процветавших городов, словно замерзшее море, раскинулся великий ледник Полариона, укрыв широкий перешеек морскими саженями вечного льда.

Легенды гласили, что подо льдом еще можно разглядеть купола Кернгота в виде раковин; туда же впечатаны высокие острые шпили Оггон-Зхаи, саговники, мамонты и квадратные черные храмы бога Цатоггуа. Оледенение случилось много столетий назад; однако могучий, сверкающий ледяной вал продолжал продвигаться на юг по обезлюдевшим землям.

Куанга храбро вел своих компаньонов в глубину атакующего ледника. Их целью были рубины царя Хаалора – ни больше ни меньше. Пятьдесят лет назад царь с колдуном Оммум-Вогом и немалым числом воинов в полном вооружении отправился воевать с полярными льдами. Ни Хаалор, ни Оммум-Вог не вернулись из этой отчаянной экспедиции, а жалкие остатки ратников, объявившиеся спустя два месяца в Иккве, рассказали ужасную историю их гибели.

Армия, поведали солдаты, расположилась на холме, тщательно выбранном Оммум-Вогом; оттуда открывался обширный вид на наступающий ледник. Затем могущественный колдун, стоя рядом с царем Хаалором в кругу жаровен, непрерывно испускавших золотистый дым, и произнося заклинания, что были древнее этого мира, наколдовал огненный шар, который двигался стремительней и алел ярче светила, что рисовало свою дугу в небесах. На фоне его жгучих слепящих лучей солнце казалось бледной дневной луной, а солдаты в тяжелых доспехах едва не теряли сознание от жара. Под этими лучами края ледника начали таять, обращаясь быстрыми ручейками и речками, и надежда, что удастся возродить царство Мху Тулан, которым веками правили предки Хаалора, ненадолго поселилась в сердце царя.

Вскоре бурные потоки омывали холм, на котором стояла армия. Затем, словно под влиянием злых чар, от этих рек поднялся бледный удушливый туман, который ослепил наколдованное Оммум-Вогом светило, лучи остыли и уже не плавили лед.

Тщетно колдун пытался заклинаниями рассеять густой студеный морок. Туман стелился по земле, липкий и зловещий, сплетаясь, точно клубок призрачных змей, выстуживая до костей смертным холодом. Плотный и осязаемый, вскоре он накрыл весь лагерь, густея на глазах, сковывая онемением конечности воинов, которые тыкались вслепую, не видя лиц товарищей на расстоянии вытянутой руки. Несколько ратников добрались до границы тумана и в страхе отползли от холма под бледное солнце; волшебного шара, наколдованного Оммум-Вогом в небе, они больше не видели. В странном ужасе, оглянувшись на ходу, они узрели вместо стелящегося тумана ледяную корку, укрывшую холм, где был разбит лагерь. Толщиной эта корка была с высокого воина во весь рост, и в ее сверкающей глубине беглецы смутно различали скованные льдом силуэты своих предводителей и товарищей по оружию.

Не находя происходящему естественного объяснения, полагая, что это злое колдовство, насланное великим ледником, а сам ледник – живое существо, наделенное таинственным и злобным могуществом, беглецы ускоряли шаг. А что ледник позволил им унести ноги, рассуждали они, так это в назидание тем, кто осмелится на него напасть.

Одни верили этой истории, другие в ней сомневались. Однако цари, которые правили Икквой после Хаалора, не ходили войной на великий ледник; и ни один колдун больше не осмеливался насылать на него огненные шары. Люди бежали от наступающих льдов; ходили странные слухи о жителях уединенных долин, отрезанных от мира неожиданным, дьявольским наплывом льдов, словно некое живое существо протягивало к ним ледяную руку. Говорили об ужасных расщелинах, которые разверзались под ногами и смыкали ужасные пасти над теми, кто осмеливался ступить на замерзшие пустоши; о ветрах, подобных дыханию полярных демонов, – ветрах, которые внезапным леденящим порывом обращали людей в статуи, твердые, как гранит. Со временем местность на подходе к леднику опустела на мили вокруг; лишь бесстрашные охотники порой выслеживали дичь на заснеженных пустошах.

Случилось так, что однажды храбрый охотник Илуак, старший брат Куанги, вступил в пределы Мху Тулана, преследуя большую черную лисицу, которая завела его далеко в величественные ледяные поля. Много лиг шел он по следу, ни разу не приблизившись на расстояние выстрела из лука; а вскоре набрел на большую насыпь посреди равнины, отмечавшую место, где раньше стоял холм. Илуаку показалось, что лиса шмыгнула в пещеру под холмом; наложив стрелу и натянув тетиву, охотник вступил в пещеру вслед за ней.

Пещера походила на дворец полярных царей и богов. В смутном зеленоватом свете над охотником возвышались громадные сверкающие колонны; гигантские сосульки сталактитами свисали с потолка. Пол шел под уклон; дойдя до конца пещеры, Илуак не встретил никаких следов лисицы, однако в прозрачной глубине дальней стены разглядел силуэты замерзших людей, запечатанных в ледяной гробнице; их тела не были тронуты тлением, а лица не утратили гладкости. Воины были вооружены длинными копьями и почти все облачены в тяжелые доспехи. В авангарде возвышалась надменная фигура в лазурной, как море, царской мантии; рядом склонился старик в черном как ночь одеянии колдуна. Царская мантия была густо расшита драгоценными камнями, что горели во льду, подобно разноцветным звездам; огромные рубины, алые, как брызги свежепролитой крови, составляли на груди треугольник – знак царской власти Икквы. По этим признакам Илуак догадался, что нашел место упокоения Хаалора, Оммум-Вога и воинов, которых эти двое в стародавние времена повели войной на ледник.

Благоговея перед таким дивом, припоминая старые легенды, Илуак впервые в жизни испугался и без промедления покинул ледяную гробницу. Черной лисицы нигде не было видно, и, решив прекратить погоню, охотник повернул на юг, без приключений добравшись до границы ледника. Впоследствии, однако, Илуак клялся, что с тех пор, как он ступил на ледник, лед под его ногами успел странным образом измениться, поэтому, выйдя из гробницы, он не сразу понял, куда идти. Крутые хребты и торосы возвышались там, где раньше их не было, и обратный путь выдался непростым; сам же ледник, казалось, продвинулся на много миль вперед с тех пор, как в погоне за добычей охотник вступил в его пределы. Из-за всех этих странностей, которые Илуак был не в силах ни постичь, ни объяснить, в сердце отважного охотника зародился необъяснимый страх.

С тех пор он никогда не возвращался к леднику, но успел рассказать брату Куанге о своем открытии и описать местоположение пещеры, где были замурованы царь Хаалор, Оммум-Вог и их воины. Вскоре после этого Илуака загрыз белый медведь, которого не брали его острые стрелы.

В храбрости Куанга не уступал брату; он не боялся ледника, бывал там не раз и ничего опасного не заметил. Его душа жаждала наживы, и он часто задумывался о рубинах Хаалора, погребенных вместе с царем в вечных льдах; почему бы им не стать добычей храбреца?

Однажды летом, привезя в Иккву меха на продажу, Куанга зашел к ювелирам Эйбуру Цанту и Хуму Фитосу с предложением купить гранаты, которые он нашел в долине на севере. Пока ювелиры оценивали камни, охотник как бы между прочим завел разговор о рубинах Хаалора и осторожно поинтересовался их ценой. Услышав сумму и заметив жадный блеск в глазах ювелиров, Куанга рассказал им историю брата Илуака и предложил отвести ювелиров в тайную пещеру, а сумму, которую можно выручить за рубины, поделить пополам.

Ювелиры согласились. Их не пугали опасности путешествия и трудности, которые ждали по возвращении: если бы нынешний правитель Ралур прознал, что кто-то хочет тайно сбыть драгоценности царской семьи, он наверняка потребовал бы их вернуть. Баснословная стоимость камней разожгла алчность ювелиров. Куанга, со своей стороны, желал обзавестись сообщниками, прекрасно понимая, что самому ему эти рубины никогда не продать. В глубине души он не доверял Хуму Фитосу и Эйбуру Цанту, потому и потребовал, чтоб они отправились в пещеру вместе с ним и выплатили оговоренную сумму, как только завладеют сокровищем.

Странное трио выступило в поход в середине лета. Спустя две недели пути по предполярной равнине они подошли к границе вечного льда. Путники передвигались пешком, припасы несли лошадки чуть крупнее овцебыков. И каждый день Куанга, меткий стрелок, охотился на зайцев и водоплавающую дичь.

За спиной у них на безоблачном бирюзовом небе сияло низкое солнце, которое, как утверждали, в былые века двигалось по более высокой орбите. Нерастаявшие сугробы громоздились в тени высоких холмов; в крутых ущельях путники то и дело натыкались на авангард ледового щита. Местность, которая в стародавние времена славилась густыми лесами и мягким климатом, теперь украшали редкие и чахлые деревца и кусты. Впрочем, на лугах и вдоль склонов еще пламенели хрупкие маки, словно алый ковер, брошенный к ногам вечной зимы, а по берегам тихих озер и медленных ручьев росли белые кувшинки.

Чуть восточнее виднелись дымящиеся вулканические пики, еще противостоявшие вторжению ледника. На западе вздымались суровые горы, чьи крутые склоны и вершины были покрыты снегами, а лед упирался в подножье, будто наступающий морской прибой. Перед путниками возвышалась зубчатая стена оледенения, что охватила все царство от края до края, с одинаковой легкостью продвигалась по равнине и по холмам, вырывая деревья с корнем, встопорщивая почву складками и гребнями. Атаку ледника ненадолго остановило северное лето. Куанге и ювелирам то и дело встречались мутные ручейки, вытекавшие из-под сверкающих сине-зеленых валов.

Путники оставили вьючных лошадей пастись в долине, привязав их длинными ремнями из шкуры лося к карликовым ивам. Затем, взяв провизии на два дня и необходимые инструменты, принялись карабкаться по ледяному склону, который показался Куанге самым пологим. Охотник ориентировался на вулканы и два пика, что возвышались над оледенелой равниной к северу, точно груди великанши под сияющими доспехами.

Они хорошо подготовились к путешествию. У Куанги была особая кирка из хорошо закаленной бронзы, чтобы извлечь из ледяного плена тело царя, а еще короткий листовидный клинок вдобавок к привычному луку и колчану со стрелами. Одежда охотника была сшита из черно-бурой шкуры громадного медведя.

Хум Фитос и Эйбур Цант в плащах, щедро подбитых гагачьим пухом, жалобно стеная, но не теряя рвения, следовали за охотником. Им не пришлись по душе странствия среди этого угрюмого запустения, грубая пища и суровость северных стихий. К тому же они досадовали на своего проводника, полагая его грубым и заносчивым. Их недовольство только усилилось, когда вдобавок к двум тяжелым сумам с золотом, которое они собирались обменять на камни, Куанга нагрузил их припасами. Только рубины Хаалора могли заставить ювелиров пойти на такие лишения. Если бы не рубины, ноги бы их не было на этих грозных ледяных пустошах.

Перед ними расстилался застывший мир запредельной пустоты. Обширная равнина, лишь кое-где пересекаемая редкими горными кряжами, простиралась до белого горизонта с зазубренными скалистыми пиками. Казалось, ничто не выживет здесь, ничто не может передвигаться по этим блистающим просторам, вблизи границы ледника еще не занесенных снегом. Бледное солнце отступило за спины искателей приключений, и ветер веял на них ото льда, словно дуновение бездны под полюсом.

Впрочем, кроме арктического уединения и уныния, больше ничто не тревожило Куангу и его компаньонов. Они не были суеверны и старые легенды считали пустой болтовней, заблуждениями, порожденными страхом. Вспоминая брата Илуака, который так смешно перепугался, вообразив невесть что, когда обнаружил ледяную гробницу царя Хаалора, Куанга сочувственно улыбался. То была единственная слабость Илуака – в остальном он славился безрассудной отвагой и не боялся ни зверя, ни человека. Что же до обстоятельств ледяного пленения Хаалора, Оммум-Вога и их воинов, то все объясняется просто: они угодили в снежную бурю, а уцелевшие, от невзгод повредившись рассудком, сочинили дикую, несуразную историю. Лед, пусть ему и удалось захватить половину континента, – это всего лишь лед, и он неизменно подчиняется законам природы. Илуак считал ледник демоном, жестоким и алчным, не желающим без боя отдавать то, что отнял. Подобные утверждения нельзя было расценивать иначе, нежели как грубые и примитивные суеверия, недостойные просвещенных умов эпохи плейстоцена.

Путники взобрались на ледяной вал ранним утром. Куанга заверил ювелиров, что они доберутся до пещеры в худшем случае к полудню, и то если на пути возникнут препятствия и проволочки.

На удивление ровная долина без расщелин едва ли могла замедлить их продвижение. Ориентируясь по пикам в форме грудей великанши, путники спустя три часа добрались до возвышения, которое могло быть холмом из рассказа Илуака. Найти вход в пещеру оказалось несложно.

С тех пор как в пещере побывал Илуак, внутри ничего не изменилось – он описывал именно эти колонны и сосульки. Вход в пещеру напоминал клыкастую пасть. Скользкий пол уводил вниз, на сотню футов с лишним, и шел под углом. Сквозь куполообразный потолок падал чистый синеватый свет. В дальнем конце в бороздчатую стену были вмурованы мужские тела, среди которых выделялся высокий, облаченный в голубое труп царя Хаалора и темная согбенная мумия Оммум-Вога. Воины, сомкнувшие копья и плотными рядами отступающие в непостижимые глубины, были едва различимы.

Хаалор гордо стоял, царственно выпрямив спину, а его широко раскрытые глаза смотрели надменно, как при жизни. Треугольник жарких кроваво-красных рубинов тлел у него на груди в ледяном полумраке; холодные глаза топазов, бериллов, бриллиантов и хризолитов переливались на лазурном одеянии. Казалось, что от жадных пальцев охотника и его компаньонов эти дивные камни отделяет всего-то пара футов льда.

В безмолвном восхищении путники взирали на долгожданное сокровище. Хум Фитос и Эйбур Цант прикидывали в уме стоимость остальных камней. Даже ради них, удовлетворенно рассуждали ювелиры про себя, стоило терпеть тяготы пути и дерзость Куанги.

Куанга, со своей стороны, жалел, что продешевил. Впрочем, две сумы с золотом, несомненно, сделают его богатым человеком. Он будет полной чашей пить дорогие вина краснее, чем эти рубины, – вина из далекого Узулдарума, что лежит на юге. Смуглые девы из Икквы с раскосыми глазами станут танцевать для него, а он будет играть, ставя по-крупному.

Все трое и думать забыли о жути своего положения – полярное одиночество и ни души вокруг, только замерзшие трупы; не вспоминали они и о том, какое отвратительное деяние намерены совершить. Не дожидаясь просьб, Куанга поднял острую кирку из закаленной бронзы и с силой обрушил на полупрозрачную стену.

Лед пронзительно звенел под киркой, рассыпаясь хрустальными осколками и алмазными комьями. За несколько минут Куанга проделал во льду большую полость, эдакую нишу; и теперь лишь тонкая, хрупкая, покрытая трещинами скорлупа отделяла его от тела Хаалора. Эту ледяную скорлупку Куанга поддел с большой осторожностью; и вскоре его пальцы коснулись треугольника из громадных рубинов, все еще более или менее оледенелых. Под гордым взглядом тусклых глаз Хаалора, неподвижно взиравшего на Куангу из-под хрустальной маски, охотник бросил кирку и, вынув острый листовидный кинжал из ножен, принялся отделять тонкие серебряные нити, которыми рубины искусно крепились к царскому одеянию. В спешке он срезал куски лазурной, как море, ткани, обнажая замерзшую мертвенно-белую плоть. Один за другим Куанга передавал рубины Хуму Фитосу, стоявшему позади; торговец, алчно сверкая глазами и пуская слюни восторга, бережно складывал камни в объемистый мешочек из пятнистой кожи ящерицы, который именно для этой цели с собой и прихватил.

Последний рубин был отрезан, и Куанга уже собрался заняться менее ценными камнями, из которых были выложены причудливые астрологические и жреческие символы, что украшали царское одеяние. Тут общую сосредоточенность нарушил громкий треск, за которым последовал звон мириад ледяных осколков. Обернувшись, они увидели, что громадная сосулька, сорвавшись с потолка пещеры, угодила в голову Эйбуру Цанту, будто направленная меткой рукой. Торговец лежал среди осколков битого льда, и острие сосульки глубоко вонзалось ему в мозг, который вытекал на пол. Эйбур Цант умер мгновенно, даже не поняв, что с ним приключилось.

Летом подобное происшествие выглядело совершенно естественным – огромной сосульке достаточно было немного подтаять; но, несмотря на ужас, охвативший Куангу и Хума Фитоса, от внимания обоих не могли ускользнуть обстоятельства, истолковать которые было не так легко.

Пока они, обо всем позабыв, были заняты рубинами, пещера успела сузиться до половины прежней ширины, а потолок медленно опускался, и сосульки, свисавшие оттуда, тянулись к пришлецам, словно жадные зубы огромной пасти. Внезапно потемнело; теперь свет проникал в пещеру, точно в морские глубины сквозь толщу арктических льдин. Наклон стал заметнее, как будто пещера постепенно опрокидывалась в бездонную пропасть. И высоко над головой – на невероятной высоте – двое мужчин видели крошечный вход, не больше отверстия лисьей норы.

На миг они оцепенели. То, что происходило с пещерой, нельзя было объяснить естественными причинами; обоих захлестнула липкая волна суеверных страхов, от которых они прежде отмахивались. Во льдах из старых легенд была заключена разумная, живая злоба и дьявольская мощь, – отрицать это было невозможно.

Осознав опасность, во власти ужаса, охотники за сокровищами принялись карабкаться вверх по склону. Хум Фитос держал раздувшийся мешочек с рубинами, а тяжелая сума с золотыми монетами болталась у него на поясе; Куанге хватило присутствия духа не потерять кинжал и кирку. Однако в спешке оба забыли о второй суме с золотом, лежавшей рядом с Эйбуром Цантом среди осколков громадной сосульки.

Стены вроде бы перестали необъяснимо двигаться, а потолок опускаться. Во всяком случае, отчаянно карабкаясь вверх по склону, Хум Фитос и Куанга больше не замечали явных признаков того, что пещера продолжает уменьшаться. Приходилось вжимать голову в плечи, чтобы не задевать мощные клыки, норовившие вонзиться в них сверху; и даже в сапогах из жесткой тигровой шкуры трудно было удержаться на покатом склоне. Иногда они подтягивались на руках, обнимая скользкие ледяные столбы; то и дело Куанге, который лез первым, приходилось впопыхах вырубать киркой грубые ступени.

Хуму Фитосу ужас вообще не давал соображать. А вот Куанга сознавал, что даже он, многое повидавший в жизни, не в силах объяснить естественными причинами чудовищные перемены, случившиеся с пещерой. Охотник пытался убедить себя, что ошибся, оценивая ее размеры и угол наклона пола. Но тщетно: происходящее возмущало разум, искажало знакомое лицо этого мира страшным, неземным безумием, внося в упорядоченность бытия зловещий хаос.

Подъем тянулся бесконечно, как в утомительном, бредовом ночном кошмаре, и наконец они подползли к выходу. Теперь там едва хватало места, чтобы поднырнуть под массивными острыми клыками. Сознавая, что в любое мгновение клыки могут сомкнуться, будто челюсти гигантского монстра, Куанга ринулся вперед и начал протискиваться сквозь отверстие с совсем не героической скоростью. Что-то мешало ему, и в какую-то секунду чистого ужаса охотник успел заподозрить худшее, но оказалось, что его собственные лук и колчан, которые он забыл снять с плеч, зацепились за ледяной выступ. Пока Хум Фитос в лихорадке страха и нетерпения что-то бессвязно лепетал, Куанга отполз назад, освободился от оружия, которое протолкнул вперед вместе с киркой, и со второй попытки пролез в узкое отверстие.

Встав на ноги, он услыхал сзади отчаянный вопль тучного Хума Фитоса: тот, протискиваясь вслед за Куангой, застрял, выпростав только правую руку с мешком, наполненным рубинами. Ювелир выл не умолкая, невнятно жалуясь, что ужасные зубы смыкаются и вот-вот перережут его напополам.

Несмотря на сверхъестественный страх, лишивший Куангу мужества, у охотника хватило духу вернуться за Хумом Фитосом. Он уже собрался было сокрушить громадные клыки своей киркой, но тут раздался вопль агонии, за которым последовал неприятный и неописуемый скрежет. Казалось бы, клыки не сдвинулись с места, но теперь Куанга видел, что они касаются пола пещеры! Из тела Хума Фитоса, насквозь пронзенного одной сосулькой и раздавленного менее острыми зубами, кровь хлестала на ледник, как виноградное сусло из-под пресса.

Куанга отказывался верить собственным глазам. Зрелище это было решительно невозможно: над входом в пещеру не было расщелины, откуда могли опуститься ужасные ледяные клыки! Немыслимое произошло слишком быстро и постижению не поддавалось.

Хум Фитос больше не нуждался ни в чьей помощи; впрочем, Куанга, во власти ужасающей паники, и не собирался задерживаться рядом с пещерой ни на миг. Однако, заметив мешочек с рубинами, выпавший из мертвых пальцев ювелира, и поддавшись порыву алчности пополам с ужасом, охотник подхватил добычу и не оглядываясь бросился бежать по леднику навстречу низко висящему солнцу.

На бегу Куанга поначалу не замечал на ледяной равнине зловещих перемен, подобных тем, что произошли с пещерой. Затем в подлинном потрясении, от которого закружилась голова, он понял, что взбирается по длинному, ненормально крутому склону, над дальней вершиной которого маячит далекое солнце, маленькое и холодное, словно Куанга наблюдал его с другой планеты. Изменилось и небо: все такое же безоблачное, оно странно, мертвенно побледнело. Ощущение чьей-то враждебной воли, безмерной ледяной злобы пронизывало воздух, давя на Куангу, точно инкуб. Но всего ужаснее, ибо сознательно и злонамеренно нарушало все законы природы, было то, что доселе ровное плато головокружительно наклонилось к полюсу!

Казалось, само мироздание сошло с ума, оставив Куангу на растерзание нечестивым демоническим силам из глубоких ледяных пропастей. Оскальзываясь, шатаясь, карабкаясь вверх, словно крутя ногами колесо из гладкого стекла, охотник на миг испугался, что поскользнется и навеки скатится в непостижимые арктические глубины. Но когда он осмелился обернуться, позади был не спуск, но подъем, подобный тому, который он преодолевал, – умопомрачительная наклонная ледяная стена, что поднималась навстречу второму далекому светилу.

Совершенно ошарашенный этим диковинным зрелищем, Куанга утратил остатки равновесия; ледник кружился и раскачивался, точно перевернутый мир, а Куанга безуспешно пытался вновь обрести способность ориентироваться, до сих пор ему не изменявшую. Отовсюду над бесконечными ледяными уступами на него с усмешкой взирали маленькие и бледные ложные солнца. И Куанга вновь пополз вверх в этом перевернутом мире иллюзий; где расположены стороны света, он уже не понимал.

Внезапный порыв ветра пронесся вдоль ледника; он визжал в ушах у Куанги, подобно голосам насмешливых демонов; он стонал, и хохотал, и улюлюкал – пронзительно, будто крошился лед. Ветер вцеплялся в Куангу живыми злобными пальцами, выбивая дыхание из груди, и охотник сражался за каждый вздох.

Даже в толстой одежде, с невероятным усилием взбираясь по склону, Куанга ощущал острые, крепкие зубы этого ветра, терзавшие его до мозга костей.

Продолжая упорно лезть вверх, Куанга заметил, что лед уже не гладок, а высится столбами и пирамидами или непристойно изгибается, принимая дикие формы. Огромные злобные профили ухмылялись в сине-зеленом хрустале; хмурились уродливые звероподобные демоны; вставшие на дыбы драконы неподвижно скорчились вдоль уступа или стыло погрузились в глубокие расщелины.

Кроме фантастических форм, которые принимал лед, Куанге чудились человеческие тела и лица, впечатанные в ледник. Бледные ладони смутно, умоляюще тянулись к нему из глубин; он ощущал скованные морозом взгляды людей, погибших в давние эпохи; он видел оледеневшие руки и ноги, застывшие в неестественных пыточных позах.

Связно соображать Куанга был уже не в силах. Глухие и слепые первобытные страхи, что были древнее, чем разум, наполнили его душу атавистической тьмой. Страхи неумолимо толкали его вперед, как загнанного зверя, не позволяя замешкаться на издевательском склоне из ночных кошмаров. Задумайся Куанга хоть на мгновение, и он решил бы, что спасения нет, что лед – живое, разумное, злобное существо – играет с ним в жестокую диковинную игру, которую замыслил в своем непостижимом анимизме. Вероятно, оно и к лучшему, что Куанга утратил способность соображать.

Неожиданно и за гранью надежды оледенение закончилось. Будто внезапно, застав сновидца врасплох, во сне случилась смена декораций; несколько мгновений Куанга непонимающе смотрел на родные гиперборейские равнины к югу, в тени ледяного вала, и курившиеся темным дымом вулканы за холмами на юго-востоке.

Бегство заняло почти весь долгий предполярный день, и теперь солнце почти склонилось к горизонту. Ложное солнце исчезло, и ледяное плато, словно по мановению руки чудовищного фокусника, опять разлеглось горизонтально. Если бы Куанга мог сравнивать свои впечатления, он бы понял, что ни единого разу ему не удалось уловить тот миг, когда ледник творил свои ошеломительные сверхъестественные преображения.

Недоверчиво, словно боясь, что в любое мгновение мираж рассеется, охотник всматривался в пейзаж. Судя по всему, он вернулся на то же место, откуда в компании ювелиров начал злосчастное путешествие вглубь ледника. Пологий склон, прорезанный руслами ручейков, спускался к зеленым лужайкам. Опасаясь, что все это обманчивая иллюзия – искусно расставленная ловушка, очередное коварство стихии, которую он уже считал жестоким и всемогущим демоном, – Куанга торопливыми прыжками спустился по склону. И даже увязнув во мху по самые лодыжки, в окружении ив и осоки, он все еще не верил, что побег удался.

Необъяснимый панический ужас по-прежнему гнал Куангу вперед; а первобытный инстинкт, столь же необъяснимый, влек к вулканическим вершинам. Инстинкт твердил ему, что только вблизи вулканов спасется он от обжигающего арктического холода; только там укроется, если это вообще возможно, от дьявольских козней ледника. Говорили, что с нижних склонов вулканов стекают кипящие ручьи; что огромные гейзеры, шипя и отплевываясь, подобно адским котлам, обжигающими водопадами заполняют овраги ближе к вершинам. Долгие снегопады, что обрушивались на Гиперборею, в окрестностях вулканов сменялись теплыми дождями; и там круглый год буйствовала южная флора, ранее характерная для всего этого края.

Куанга не нашел косматых лошадок, которых они с ювелирами привязали к карликовым ивам на лугу. Возможно, это все-таки была другая долина. В любом случае тратить время на их поиски он не собирался. Не помедлив более ни минуты и бросив единственный, полный ужаса взгляд на зловещую ледяную массу за спиной, охотник зашагал прямиком к курящимся горным вершинам.

Солнце опускалось все ниже, бесконечно скользя вдоль горизонта на юго-западе и заливая иззубренные льдины и холмистый пейзаж нежным аметистовым светом. Куанга, чьим железным мышцам было не привыкать к долгим походам, бежал вперед, но его страх и не думал ослабевать, а длинные зеленоватые сумерки северного лета гнались за ним по пятам.

Как ни странно, в горячке бегства он умудрился не потерять ни кирки, ни колчана, ни лука. Несколько часов назад охотник машинально переложил тяжелый мешочек с рубинами за пазуху для сохранности. Куанга успел забыть о камнях и даже не чувствовал, как струйка воды от растаявшего льда сочится из мешочка сквозь кожу ящерицы и стекает по его коже.

Пересекая одну из бесчисленных долин, охотник споткнулся о корень ивы и растянулся на земле, а кирка выскользнула из его пальцев. Куанга поднялся и упрямо побежал дальше, и не подумав ее подобрать.

Алое сияние от вулканов уже проступало на фоне темнеющего неба. Чем ближе Куанга подходил, тем ярче оно разгоралось; он чувствовал, что долгожданное неприступное убежище близко. Он не оправился от потрясения и был сломлен нечеловеческими испытаниями, выпавшими на его долю, но в душе его зародилась надежда все же ускользнуть от ледяного демона.

Внезапно Куанга почувствовал нестерпимую жажду, которой раньше не замечал. Рискнув остановиться в неглубокой лощине, он напился из ручья, берега которого заросли цветами. Затем, не в силах сопротивляться незаметно накопившейся усталости, растянулся среди кроваво-красных маков, сумерками окрашенных в пурпур.

Неодолимая дрема, точно мягкий снег, опустилась ему на веки, но вскоре уступила место дурным сновидениям: Куанга снова тщетно пытался убежать от неумолимого ледника, а тот над ним глумился. Проснулся Куанга в холодном ужасе, дрожа и потея, глядя в холодное северное небо, где постепенно умирал нежный закатный румянец. Ему почудилось, будто на горизонте огромная тень, источавшая злобу и какая-то плотная, движется вдоль низких холмов к лощине, где он лежал. Тень приближалась с невероятной скоростью; последний закатный луч упал с небес, холодный, как отражение во льду.

Куанга вскочил, одеревеневший от нескончаемого изнеможения, оцепеневший от кошмарного сна, который мешался с пробудившимся страхом. В таком вот состоянии, в безумной, безнадежной вспышке презрения и гнева охотник натянул лук и одну за другой выпустил все стрелы в огромную бесформенную тень, что надвигалась на него по небу. Опустошив колчан, Куанга бросился бежать сломя голову.

Даже на бегу он дрожал от леденящего холода, который заполонил долину. Куанга смутно, с намеком на страх догадывался, что холод этот – нездоровый и неестественный, нехарактерный для этой местности и времени года. Зарево вулканов приближалось, совсем немного осталось до холмов. Воздух должен быть если не теплым, то хотя бы куда более сносным.

Внезапно все перед Куангой потемнело, и в глубинах тьмы сине-зеленым замерцало неведомо что. Куанга успел заметить громадную бесформенную тень, которая выросла у него на пути, заслонив звезды и вулканические отсветы. А затем она туманным вихрем сомкнулась вокруг него, леденящая и неумолимая. Словно призрачный лед, что ослеплял и давил, точно Куангу заточили в ледяной гробнице. Охотник коченел от полярного холода, какого ему еще не выпадало в жизни, – от него невыносимо ломило все тело, а вслед за болью наступало онемение.

В сине-зеленом мерцающем полумраке, что сгущался вокруг, Куанга смутно слышал как будто хруст сосулек и скрежет тяжелых плавучих льдин. Душа ледника, злобная и беспощадная, настигла его на бегу. Временами, охваченный отупляющим ужасом, он оцепенело сопротивлялся. Почти неосознанно, будто желая умилостивить мстительное божество, Куанга, мучительно морщась от боли, выудил из-за пазухи мешочек с рубинами и отбросил в сторону. От падения тесемки развязались, и Куанга смутно, будто издалека, услышал звон камушков, раскатившихся по твердой поверхности. Потом на него навалилось забытье, и, сам того не сознавая, охотник рухнул ничком.

Утро застало Куангу рядом с ручейком, окоченевшего, в окружении почерневших маков, раздавленных чудовищной пятой морозного демона. Ближайшее озерцо, образованное ленивым потоком, сковало тонким льдом, а по льду, будто капли застывшей крови, раскатились рубины Хаалора. Придет время, и великий ледник, что медленно и неудержимо продвигается на юг, вернет их себе.

Остров Мучителей

Между заходом солнца и его возвращением на небосвод на Йорос обрушилась Серебряная Смерть. Приход ее, однако, был предсказан многими пророчествами, как древними, так и недавними. Астрологи говорили, что этот загадочный недуг, прежде на земле неизвестный, придет с огромной звезды Ахернар, что зловеще нависает над странами Зотики, южного континента; поразив тела мириад людей яркой металлической бледностью, зараза эта будет распространяться все дальше во времени и пространстве, переносимая смутными эфирными потоками в другие миры.

Серебряная Смерть внушала ужас, и никто не знал ни как она передается, ни чем излечивается. Стремительная, точно пустынный ветер, она пришла в Йорос из обезлюдевшего царства Тасууна, опередив самих гонцов, спешивших в ночи, чтобы предупредить о ее приближении. Те, кого она поражала, чувствовали леденящий, пробирающий до костей холод и мгновенно коченели, словно их обдавало дыханием самой дальней космической бездны. Лица и тела их странно белели, мерцая слабым блеском, и окостеневали, подобно давним трупам, и все это в мгновение ока.

На улицах Сильпона и Силоара, и в Фарааде, столице Йороса, зараза, как жуткий сверкающий факел, переходила от человека к человеку, и жертвы падали прямо там, где она их застигала, и на лицах их оставалась сиять печать смертельного блеска.

Шумные, буйные карнавалы стихали при ее приближении, и гуляки застывали в игривых позах. В великолепных дворцах посреди пышных пиршеств лица раскрасневшихся от вина кутил заливала бледность, и они поникали в роскошных креслах, сжимая наполовину осушенные кубки окоченевшими пальцами. Купцы лежали в своих конторах на грудах монет, которые не закончили считать; а воры, явившиеся позднее, не успевали скрыться со своей добычей. Землекопы ложились в недорытые могилы, которые копали для других, но никто не приходил предъявить свои права на разверстые ямы.

Бежать от странной неотвратимой беды не успел никто. Чудовищно быстро, под ясными звездами, дыхание ее отравило Йорос, и на рассвете пробудились очень немногие. Фульбра, молодой царь Йороса, который лишь недавно взошел на трон, фактически стал правителем без подданных.

Ночь нашествия заразы Фульбра провел на высокой башне своего дворца в Фарааде – то была башня обсерватории, оснащенная астрономическими приборами. Величайшая тяжесть легла на его сердце, и мысли затуманились отупляющим отчаянием, но сон не мог смежить его веки. Он помнил многие пророчества, предсказывавшие появление Серебряной Смерти; более того, он лично прочитал по звездам ее близкий приход с помощью старого астролога и колдуна Вемдееза. Оповестить подданных они даже не подумали, поскольку прекрасно знали, что гибель Йороса предопределена издавна и ни один человек не сможет избежать смерти, если только на роду ему не написано умереть каким-то иным образом.

Не так давно Вемдеез составил гороскоп Фульбры; и, хотя в нем были некие неопределенности, которых наука его не способна была разрешить, все же там недвусмысленно значилось, что царь умрет не в Йоросе. Где и каким образом придет к нему смерть, было неясно. Но Вемдеез, служивший еще Альтату, отцу Фульбры, и так же преданный и его сыну, посредством своего магического искусства выковал заколдованное кольцо, которое призвано было защитить Фульбру от Серебряной Смерти во все времена, где бы тот ни находился. Кольцо было сделано из странного красного металла, темнее, чем красное золото и медь, и украшено черным продолговатым камнем, неизвестным земным гранильщикам и постоянно источавшим сильный аромат какого-то благовония. Колдун велел Фульбре никогда не снимать кольцо со среднего пальца, на который оно было надето, – ни в самых удаленных от Йороса землях, ни годы спустя после ухода Серебряной Смерти. Объяснил он это тем, что, если зараза коснется Фульбры, тот будет всегда носить ее крошечных возбудителей в своем теле, и, как только кольцо будет снято, они вновь обретут свою обычную силу. Но ни тайны происхождения красного металла и темного камня, ни цены, в которую обошлась эта защитная магия, Вемдеез царю не открыл.

С тяжелым сердцем Фульбра принял кольцо и носил его, и Серебряная Смерть пощадила его этой ночью, не причинив ему ни малейшего вреда. Но, в тревожном ожидании наблюдая с высокой башни обсерватории скорее за золотыми огнями Фараада, нежели за недосягаемыми белыми звездами, он ощутил мимолетный легкий холодок, совершенно не вязавшийся с теплым летним воздухом. И когда хладное дыхание миновало, веселый гул города стих, а жалобные лютни странно споткнулись и умолкли. Шум карнавала сменился тишиной, несколько ламп потухло, и некому было засветить их вновь. Во дворце внизу царило безмолвие; Фульбра больше не слышал смеха своих сановников и слуг. И Вемдеез не явился в обычный час, чтобы вместе с Фульброй наблюдать за полуночными звездами. Фульбра понял, что стал царем без царства, и горе, которое он до сих пор испытывал после смерти доблестного Альтата, заглушила великая скорбь по погибшим подданным.

Час за часом сидел он без движения, слишком убитый горем, чтобы плакать. Звезды сменяли друг друга над его головой, и смертоносная Ахернар все так же взирала на него сверху, точно горящий глаз жестокого демона-насмешника; и тяжелый запах благовоний из кольца с темным камнем достигал его ноздрей и, казалось, душил его. У Фульбры даже мелькнула мысль сорвать кольцо и умереть той же смертью, какой умерли его подданные. Но отчаяние слишком придавило его, и даже на это не было сил, и неохотно занявшаяся на небесах заря, бледная, как Серебряная Смерть, застала его все в том же положении.

С рассветом царь Фульбра поднялся и двинулся по порфировой винтовой лестнице в свой дворец. На полпути он увидел распростертое на ступенях тело старого волшебника Вемдееза, упавшего замертво в тот момент, когда он спешил к своему господину. Морщинистое, белее волос и бороды, лицо старика было как полированный металл, а темные, точно сапфиры, глаза остекленели. Царь медленно пошел дальше, горько оплакивая смерть Вемдееза, которого любил как приемного отца. Внизу, в многочисленных покоях и залах, нашел он тела своих придворных, слуг и стражников. В живых не осталось никого, кроме трех рабов, охранявших позеленевшие медные ворота нижнего склепа глубоко в дворцовом подземелье.

Тогда Фульбра задумался над советом Вемдееза, убеждавшего его бежать из Йороса и искать приюта на Цинтроме, южном острове, платившем дань царям Йороса. И хотя сердце его не лежало ни к такому решению, ни к любому другому, Фульбра приказал троим уцелевшим рабам собрать провизии и прочих припасов, необходимых для довольно долгого путешествия, и погрузить их на борт царской барки черного дерева, которая стояла на якоре в царской гавани на реке Воум.

И, взойдя на борт вместе с рабами, он взялся за кормило, а рабам приказал поднять широкий парус цвета янтаря. Они оставили величественный Фараад, улицы которого были завалены серебристыми мертвецами, и вышли в расширяющуюся яшмовую дельту Воума, а затем и в окрашенные порфиром воды залива Индаскийского моря.

Парус наполнялся попутным ветром, что летел над обезлюдевшими царствами Тасууна и Йороса с севера, как летела в ночи Серебристая Смерть. За ними, увлекаемые течением Воума в открытое море, плыли корабли, чьи экипажи и капитанов тоже застигла смерть. Фараад был тих, точно древний некрополь, и ни движения не было видно на берегах речной дельты, лишь трепетали опахала перистых пальмовых листьев, что клонились к югу под порывами крепчавшего северного ветра. Вскоре зеленые берега Йороса остались далеко позади, ныне призрачно голубые, как недосягаемая мечта.

Виннопенное, полнившееся загадочными шепотами и неведомыми сказками о диковинных вещах, перед путешественниками в лучах успевшего взойти уже высоко солнца расстилалось безмятежное море. Но колдовские шепотки и беспрестанная убаюкивающая качка не могли утолить печаль Фульбры; сердце его полнилось отчаянием столь же черным, как камень в красном кольце Вемдееза.

И все же он крепко сжимал кормило барки из эбенового дерева и вел ее по солнцу как можно прямее в направлении острова Цинтром. Попутный ветер туго натягивал янтарный парус, и барка стремительно скользила вперед, рассекая порфировые воды своим темным носом, увенчанным резным изваянием богини. А когда на море опустилась ночь с ее знакомыми южными звездами, Фульбра смог исправить ошибки, которые сделал, когда прокладывал курс.

Многие и многие дни плыли они на юг, и солнце отчасти снизилось в своем беспрестанном кружении над ними, и новые звезды всходили и складывались в незнакомые созвездия над эбеновой богиней на носу. И Фульбра, который еще мальчиком как-то раз плавал на остров Цинтром вместе со своим отцом, отважным Альтатом, рассчитывал в скором времени увидеть вздымающиеся из чермной пучины берега, заросшие камфарными и сандаловыми деревьями. Но в сердце его не было радости, и горькие слезы часто застилали его взор, когда он вспоминал то давнее путешествие.

Но однажды днем внезапно настал полный штиль, и вода стала гладкой, словно пурпурное стекло. Небо превратилось в купол чеканной меди, низко нависший над морем; словно по злому волшебству, свод его накрыла преждевременная ночь, и вдруг разразилась буря, как будто выдохнули разом несколько могущественных дьяволов, и море превратилось в бесконечную череду гигантских гребней и бездонных впадин. Мачта черного дерева затрещала, как тростинка, парус разорвало в клочки, и беспомощную барку начало неумолимо швырять в темные впадины и вздымать вверх сквозь слепящую пену на головокружительных вершинах огромных валов. Фульбра отчаянно вцепился в бесполезное кормило, а рабы, подчиняясь его приказу, забились в носовую каюту. Нескончаемо долго несло их вперед по воле бешеного урагана, и царь не видел в темной мгле совсем ничего, кроме барашков на гребнях бушующих волн, и больше не понимал, каким же курсом они плывут.

Наконец в зловещих сумерках он заметил в бурном море неподалеку другое судно, то появлявшееся, то вновь исчезавшее из виду. Это, должно быть, галера, подумал он, на каких ходят купцы, что бороздят моря между южными островами и торгуют благовониями, пером и киноварью; почти все весла ее были сломаны, а рухнувшая мачта вместе с парусом бесполезно свисали с носа корабля.

Некоторое время суда держались рядом, пока при свете молнии, расколовшей мглу, Фульбра не увидал мрачные крутые берега неведомой земли, над которыми высились остроконечные башни. Он не мог повернуть кормило, и барку вместе с галерой понесло на стремительно разрастающиеся скалы, и Фульбра решил, что сейчас они разобьются. Но вдруг, словно по мановению волшебной палочки, буря утихла так же внезапно, как и началась, и над морем вновь повис мертвый штиль. С очистившегося неба полился солнечный свет, и барку, а следом за ней и галеру вынесло на широкую охристо-желтую песчаную косу между утесами и неожиданно успокоившейся водой.

Изумленный и обессиленный, Фульбра привалился к кормилу, рабы его робко выбрались из каюты, а на палубу галеры высыпали люди: одни – в скромных одеждах матросов, другие одеты, как подобает богатым купцам. Фульбра чуть было не окликнул их, как вдруг откуда-то сверху до него донесся странный многоголосый смех, высокий, пронзительный и какой-то недобрый. Вскинув голову, царь увидел толпу людей, спускавшихся по некоему подобию лестницы, что была вырублена в скалах, окружавших берег.

Люди подтянулись ближе и окружили суда. Головы их венчали фантастические кроваво-красные тюрбаны, а облачены они были в плотно прилегающие одежды черного, точно оперение стервятника, цвета. Лица и руки их были желты, как шафран, узкие раскосые глаза аспидно-серого цвета выглядывали из-под лишенных ресниц век; а тонкие, вечно улыбающиеся губы своим изгибом напоминали лезвия ятаганов.

Вооружены они были грозного вида зазубренными мечами и двурогими копьями. Некоторые низко кланялись молодому царю и подобострастно его приветствовали, не сводя с него немигающих взглядов, которых он никак не мог разгадать. Наречие их было столь же необычным, как и облик, – исполненное резких и свистящих звуков, оно было непонятно ни царю, ни его рабам. Но Фульбра учтиво приветствовал чужестранцев в ответ на мягком и мелодичном языке своей родины и осведомился о названии этой земли, к которой его барку прибило ураганом.

Казалось, кое-кто понял его, ибо при звуках его речи в непроницаемых раскосых глазах промелькнул слабый огонек; один человек на ломаном языке Йороса отвечал, что это остров Уккастрог. Потом с улыбкой, в которой неуловимо сквозила какая-то жестокость, он добавил, что всех потерпевших крушение мореплавателей ждет радушный прием во дворце Ильдрака, царю острова.

При этих словах у Фульбры оборвалось сердце: ему доводилось слышать многочисленные истории об острове Уккастрог, и истории эти были отнюдь не того рода, какие ободряют попавшего в беду путешественника. Уккастрог, лежавший далеко к востоку от Цинтрома, был известен также как остров Мучителей; и поговаривали, будто ничего не подозревающих гостей, опрометчиво приставших к его берегам или выброшенных туда волей волн, обитатели этого острова бросали в тюрьму. Позже несчастных подвергали нескончаемым изощренным пыткам, что составляло основное развлечение обитающих здесь жестоких созданий. Ходили слухи, что ни одному человеку не удалось еще сбежать с Уккастрога, но многие на долгие годы становились обитателями его темниц и адских пыточных камер, и существование их поддерживалось лишь ради того, чтобы доставить удовольствие царю Ильдраку и его безжалостным сподвижникам. Кроме того, считалось, что Мучители были искусными волшебниками – умели своими заклинаниями вызвать жестокий шторм и заставить волны сначала унести корабль далеко от его курса, а потом выбросить на берега Уккастрога.

Видя, что желтолицые люди плотным кольцом окружили барку и побег невозможен, Фульбра попросил незамедлительно отвести его к царю Ильдраку. Только царю он назовет свое имя и расскажет о своем царском ранге; ни один царь, пусть даже столь жестокосердный, наивно полагал юноша, не станет подвергать другого царя пытке и держать в плену. Кроме того, путешественники в своих рассказах могли и оклеветать жителей Уккастрога.

Окруженные толпой островитян, Фульбра с рабами проследовали к царскому дворцу, чьи высокие остроконечные башни венчали прибрежные утесы, нависая над скученными домишками, в которых ютились подданные Ильдрака. И, поднимаясь по вырубленным в скале ступеням, Фульбра услышал внизу яростные крики и звон стали. Оглянувшись, он увидел, как команда галеры обнажила мечи и набросилась на желтолицых. Но сопротивление было быстро подавлено намного превосходившими их числом Мучителями, причем большинство мореплавателей захватили живыми. При виде этой картины сердце Фульбры больно сжалось, и никакого доверия к островитянам у него не осталось совсем.

Вскоре он предстал перед Ильдраком, восседавшим на высоком бронзовом троне в огромном дворцовом зале. Царь был на полголовы выше самого высокого из своих придворных, а лицо его походило на маску зла, выкованную из какого-то бледного позолоченного металла. Облачение его имело очень странный оттенок, словно морской пурпур смешали со свежей алой кровью. Его охраняло множество стражников, вооруженных устрашающими, похожими на острые косы клинками, а угрюмые придворные дамы с миндалевидными глазами, наряженные в алые юбки и лазурно-голубые корсеты, расхаживали туда-сюда меж исполинских базальтовых колонн. Повсюду стояли разнообразные деревянные, каменные и металлические приспособления, подобных каким Фульбра никогда прежде не видел; все эти массивные цепи, ложа, утыканные стальными иглами, воротки и веревки из рыбьей кожи представляли собой леденящее душу зрелище.

С истинно монаршьим достоинством молодой царь Йороса мужественно выступил вперед и обратился к Ильдраку, который неподвижно восседал на троне и равнодушно смотрел на него немигающим взглядом. Фульбра назвал свое имя и положение, поведал, какое бедствие заставило его покинуть Йорос, и упомянул также, что ему необходимо как можно скорее достичь острова Цинтром.

– Путь до Цинтрома далек, – промолвил Ильдрак с едва заметной улыбкой. – Кроме того, не в наших обычаях отпускать гостей, не дав им насладиться гостеприимством острова Уккастрог. Посему, царь Фульбра, я прошу тебя умерить свое нетерпение. Мы можем очень многое показать тебе и предложить множество развлечений. Мои дворецкие отведут тебя в покои, подобающие твоему царскому достоинству. Но сперва я попросил бы тебя отдать мне меч, который ты носишь на боку, ибо мечи часто бывают очень острыми, а я не хочу, чтобы мой гость невзначай пострадал от собственной руки.

Один из дворцовых стражников забрал у Фульбры меч; и кинжал с рубиновым эфесом, который Фульбра носил за поясом, тоже унесли прочь. Несколько вооруженных стражников окружили его и повели из зала по длинным коридорам и лестничным маршам вглубь скалы, на которой стоял дворец. Он не знал, куда увели троих его рабов и какие распоряжения были отданы относительно команды захваченной галеры. Вскоре дневной свет сменился коптящими огоньками бронзовых светильников, и Фульбра со стражниками вступили в зал-пещеру. Повсюду вокруг слышались гнетущие стоны, что доносились из скрытых темниц, и громкие, нечеловеческие вопли раздавались и вновь затихали за неприступными дверями.

В одном из залов Фульбре и его охранникам встретилась юная девушка, красивее остальных и не столь угрюмая, и пленнику показалось, что на губах ее мелькнула сочувственная улыбка, и она еле слышно прошептала на языке Йороса:

– Мужайся, царь Фульбра, ибо здесь найдутся те, кто поможет тебе.

Видимо, охранники не обратили внимания на ее слова или просто не поняли их, потому что владели только грубым шипящим языком Уккастрога.

Спустившись по нескончаемым ступеням, они подошли наконец к массивной медной двери; один из стражников отпер ее, втолкнул Фульбру внутрь, и дверь захлопнулась за ним со зловещим стуком.

Крепкие стены камеры, в которой его заключили, с трех сторон были сложены из темного камня, а четвертая была из толстого непробиваемого стекла. За ним плескались сине-зеленые мерцающие воды окружавшего остров моря, освещаемые фонарями на стенах, а в воде копошился гигантский спрут, чьи щупальца шевелились прямо подле стекла. Огромные питономорфы свивались в подводном мраке в ошеломительные золотистые кольца, а покачивавшиеся на волнах трупы людей смотрели на Фульбру мертвыми глазами, с которых были содраны веки.

В углу темницы, у стеклянной стены, стояло убогое ложе, а в деревянных плошках были еда и вода. Изнуренный и доведенный до отчаяния, царь прилег, ни к чему даже не притронувшись. Лежа с крепко зажмуренными глазами, чтобы не смотреть на утопленников и морских чудищ, видневшихся в свете фонарей, он пытался забыть свои несчастья и злой рок, нависший над ним. И тогда сквозь овладевшие им ужас и скорбь вдруг пробился миловидный образ девушки, сочувственно улыбнувшейся ему, единственной из всех на Уккастроге, кто обратился к Фульбре с добрым словом. Образ ее снова и снова с мягкой настойчивостью возвращался к нему, точно доброе колдовство. И впервые за много дней Фульбра почувствовал смутное пробуждение забытой юности и слабое, робкое желание жить. Вскоре он уснул, и лицо девушки неотвязно преследовало его и во снах.

Когда он пробудился, фонари над ним горели все тем же ровным пламенем, а море за стеклянной стеной кишело все теми же чудищами, что и раньше, или точно такими же. Но к плавающим мертвецам добавились освежеванные тела его собственных рабов, которых жестокие островитяне замучили до смерти, а потом выкинули в подводную пещеру, примыкавшую к его темнице, чтобы он увидел их, когда проснется.

При виде этой картины Фульбра помертвел от ужаса, но, как раз когда он смотрел на их лица, медная дверь со зловещим скрежетом открылась и вошли стражники. Увидев, что он не притронулся ни к еде, ни к воде, они заставили его немного поесть и попить, угрожая своими широкими изогнутыми клинками, пока он не подчинился. Затем они вывели его из подземелья, и он очутился перед царем Ильдраком в огромном зале пыток.

По ровному золотистому свету, проникавшему в зал через окна, и длинным теням от колонн и пыточных машин Фульбра определил, что недавно рассвело. Зал был заполнен Мучителями и их подругами; многие из них наблюдали, как остальные, среди которых были и мужчины, и женщины, занимаются пугающими приготовлениями. Фульбра увидел высокую бронзовую статую с жестоким дьявольским лицом неумолимого бога подземелья, которая стояла по правую руку царя Ильдрака, восседавшего на своем высоком бронзовом троне.

Стражники вытолкнули Фульбру вперед, и Ильдрак коротко приветствовал его со злорадной улыбкой, которая играла на его губах все время, пока он говорил. Когда он закончил, бронзовая статуя тоже заговорила скрипучим металлическим голосом, на языке Йороса перечисляя Фульбре подробности всех изуверских пыток, каким ему предстояло подвергнуться в тот день.

Когда статуя завершила свою речь, Фульбра услышал тихий шепот и увидел перед собой ту самую миловидную девушку, которую накануне встретил в нижнем коридоре. И девушка, по-видимому не замеченная Мучителями, шепнула ему:

– Будь смелым и мужественно перетерпи все то, что тебе уготовано, ибо до начала следующего дня я устрою тебе побег, если только это будет возможно.

Утешения девушки приободрили молодого царя, и он решил, что она еще прекраснее, чем показалась ему в прошлый раз; потом он подумал, что глаза ее глядят на него с нежностью, и желание жить и любить странным образом воскресли в его сердце, вселяя мужество выдержать все пытки царя Ильдрака.

Не стоит рассказывать о том, каким истязаниям в тот день подвергли Фульбру по жестокой прихоти Ильдрака и его подданных. Ибо обитатели Уккастрога изобрели бесчисленные мучения, изощренные и необычные, посредством которых изводили и терзали все пять чувств; они могли истязать даже самый мозг, доводя его до состояния ужаснее, чем безумство; они научились отбирать дражайшие сокровища памяти и заменять их неописуемыми мерзостями.

В тот день, однако, островитяне не стали применять к нему самые изуверские пытки. Но они терзали уши Фульбры какофоническими звуками ужасных флейт, от которых кровь леденела и сворачивалась в сердце, и оглушительным барабанным боем, отдававшимся, казалось, в каждой клеточке его тела, и звоном литавр, от которого ныли все кости. Потом его заставили вдыхать дым, поднимавшийся от жаровен, где вместе с дровами горела смесь высохшей желчи драконов с топленым жиром мертвых каннибалов. Когда же огонь угас, они залили угли маслом из летучих мышей-вампиров, и Фульбра потерял сознание, не в силах долее выносить зловоние.

Затем они сорвали с него царские одеяния и повязали ему вокруг пояса шелковый кушак, который перед тем обмакнули в кислоту, действующую только на человеческую плоть; и кислота медленно и мучительно разъедала его кожу, причиняя нестерпимую боль.

Убрав кушак прежде, чем боль убила его, Мучители принесли несколько странных существ, похожих на длинных змей, но от головы до хвоста покрытых густыми волосами, словно гусеницы. Эти существа плотно обвились вокруг рук и ног Фульбры, и, несмотря на отчаянное сопротивление, он не смог сбросить этих мерзких созданий со своих рук, и волоски, покрывавшие их тугие кольца, начали колоть его члены миллионом крошечных игл, пока он не закричал в агонии. И когда он задохнулся от крика и больше кричать не мог, волосатых змей заставили разжать смертельную хватку, сыграв на свирели мелодию, которая была известна одним островитянам. Омерзительные твари уползли и оставили Фульбру, но следы их объятий по-прежнему краснели на его членах, а тело его опоясывало свежее клеймо от кушака.

Царь Ильдрак и его подданные взирали на это зрелище с отвратительным злорадством, ибо в подобных вещах они находили удовольствие и старались утолить ими свою порочную неукротимую страсть. Однако, видя, что Фульбра не может больше выносить пытки, и желая растянуть свою власть над ним еще на долгое время, они вернули его обратно в темницу.

Полумертвый от пережитого ужаса и терзаемый нестерпимой болью, он все же не желал милосердной смерти, а надеялся, что давешняя незнакомка появится, чтобы его освободить. Долгие часы он провел в полузабытьи, и светильники, пламя которых стало малиновым, словно залили его глаза кровью, а мертвецы и чудища плавали за своей стеклянной стеной как в крови. Но девушка все не приходила и не приходила, и Фульбра уже начал отчаиваться. Наконец он услышал, как открывается дверь, осторожно, а не резко, что предвещало бы появление стражей.

Повернувшись, он увидел девушку, которая торопливо скользнула к его ложу, прижимая палец к губам, чтобы Фульбра не выдал ее невольным звуком. Тихим шепотом она поведала ему, что план ее провалился, но уж на следующую ночь она непременно подпоит стражников и выкрадет ключи от внешних ворот, и тогда Фульбра сможет бежать из дворца в укромную бухту, где его будет ждать лодка с провизией и водой. Она умоляла его еще один день потерпеть все пытки царя Ильдрака, и ему волей-неволей пришлось согласиться. Он решил, что девушка полюбила его, с такой нежностью она гладила его воспаленный лоб и смазывала его измученное пытками тело целительным снадобьем. Ему казалось, что ее глаза светятся состраданием, которое было чем-то большим, нежели простая жалость. Поэтому Фульбра поверил девушке, и положился на нее, и набрался мужества, готовясь пережить весь ужас наступающего дня. Девушку, как выяснилось, звали Ильваа; мать ее, уроженка Йороса, вышла замуж за одного из жестоких островитян, предпочтя ненавистный брак пыткам царя Ильдрака.

Но очень скоро девушка ускользнула, сославшись на опасность быть пойманной, и тихонько закрыла за собой дверь темницы. Некоторое время спустя царь задремал, и Ильваа вернулась к нему в бессвязном бреду сновидений, опять заклиная его выдержать ужас этого странного ада.

На рассвете за Фульброй пришли стражники со своими кривыми ножами и отвели его к Ильдраку. И снова дьявольская бронзовая статуя скрипучим голосом возвестила, каким страшным испытаниям его намеревались подвергнуть в тот день. Однако на сей раз Фульбра увидел в огромном зале и других пленников, включая команду и купцов злосчастной галеры, ожидавших гибельного внимания Мучителей.

И опять Ильваа протиснулась поближе к нему сквозь толпу зрителей, не замеченная стражами, и прошептала слова поддержки, вселяя в его сердце решимость противостоять пыткам, предсказанным вещим бронзовым изваянием. И поистине отважное и мужественное сердце было необходимо, чтобы выдержать эти нечеловеческие испытания…

Среди всех мучений, о которых страшно даже упоминать, палачи заставили Фульбру смотреть в странное колдовское зеркало, где его собственное лицо отражалось в таком виде, каким оно должно было стать после смерти. Глядя на застывшие черты, он видел, как они покрываются синевато-зелеными пятнами тления и сморщенная плоть распадается, обнажая кости и обнаруживая жадных червей. Между тем из всех углов зала доносились страдальческие стоны и нечеловеческие крики его товарищей по несчастью; он видел другие лица, мертвые, раздувшиеся, лишенные век, освежеванные, – казалось, они толпятся позади и отражаются рядом с его собственным лицом в адском зеркале. С их волос струями стекала вода, точно с волос утопленника, вытащенного из моря, и во влажных прядях запутались водоросли. Потом, обернувшись на липкое ледяное прикосновение, Фульбра понял, что лица эти – не иллюзия, а настоящее отражение трупов, извлеченных из подводной пещеры губительным колдовством и вступивших, подобно живым людям, в зал пыток царя Ильдрака, чтобы взглянуть в зеркало из-за плеча Фульбры.

Его собственные рабы, чью плоть морские чудища обглодали почти до костей, тоже были в этой чудовищной толпе. Они смотрели на него горящими глазами, которые видели только пустоту смерти. И, повинуясь злым чарам Ильдрака, их ожившие тела напали на Фульбру, полуобглоданными пальцами пытаясь вцепиться в его лицо и одежду. И юный царь, теряя сознание от отвращения, дрался со своими мертвыми рабами, не узнававшими голос хозяина и ко всему глухими, как пыточные колеса и дыбы Ильдрака…

Вскоре утопленники куда-то пропали, и Мучители, раздев Фульбру, бросили его на пол и привязали к железным кольцам за колени, запястья, локти и лодыжки. Потом внесли почти съеденное, выкопанное из могилы тело женщины, на костях которой кишели мириады личинок и висели клочья сгнившей плоти; и положили это тело по правую руку от Фульбры. После этого притащили труп черного козла, тронутого гниением лишь слегка, и опустили его на пол слева. И голодные личинки длинным копошащимся потоком поползли через тело Фульбры справа налево…

После завершения этой пытки последовало множество других, столь же варварских и изощренных. И Фульбра стойко перенес мучения, поддерживаемый мыслью о девушке.

Однако ночью, которая сменила этот день, напрасно он ждал ее в своей темнице. Светильники горели еще более кроваво-красным огнем, и к прежним бескожим и безжизненным обитателям подводной пещеры добавились новые трупы, а из глубин бездны появились странные, непрестанно извивавшиеся, раздвоенные змеи, чьи рогатые головы сквозь хрустальную стену казались непропорционально огромными. Ильваа не пришла, как обещала, чтобы освободить его, а ночь была уже на исходе. Но, хотя отчаяние вновь прочно поселилось в сердце Фульбры, а ужас вцепился в горло своими отравленными пальцами, он отказывался усомниться в девушке, твердя себе, что она просто задержалась или ей помешали какие-то непредвиденные обстоятельства.

На рассвете третьего дня его опять привели к Ильдраку. Бронзовое изваяние, объявлявшее испытания, поведало ему, что его привяжут к алмазному колесу и дадут выпить заколдованное вино, которое навсегда унесет его царские воспоминания и поведет его обнаженную душу в долгие странствия по чудовищным и мерзким кругам ада, после чего возвратит назад, в пыточный зал Ильдрака, в искалеченное тело на колесе.

Несколько Мучительниц, непристойно смеясь, вышли вперед и ремнями из кишок дракона привязали царя Фульбру к огромному колесу. Когда они закончили, перед ним, улыбаясь бесстыдно и с неприкрытым злорадством, появилась Ильваа с золотым кубком отравленного вина в руке. Она насмехалась над Фульброй за глупость и доверчивость, с которой он клюнул на ее обещания; и остальные Мучители, мужчины и женщины, и даже сам Ильдрак на своем бронзовом троне громко и злобно захохотали и стали хвалить девушку за то вероломство, с которым она обошлась с Фульброй.

Сердце юного царя сжалось от глубочайшего отчаяния, какого ему не доводилось испытывать никогда. Короткая жалкая любовь, рожденная в печали и муках, умерла в его душе, оставив лишь пепел пополам с горькой желчью. Но, глядя на предательницу печальными глазами, он не сказал ей ни слова упрека. Ему не хотелось больше жить, и, тоскуя по быстрой смерти, он вспомнил о волшебном кольце Вемдееза и о том, что, по словам волшебника, должно произойти, если кольцо покинет палец Фульбры. Кольцо до сих пор было на месте – Мучители не заинтересовались им, посчитав дешевой безделушкой. Но руки Фульбры были крепко привязаны к колесу, и он не мог снять кольцо. Тогда, с горькой хитростью, хорошо понимая, что островитяне ни за что не снимут кольцо, если он предложит им это сделать, Фульбра притворился внезапно обезумевшим и дико закричал:

– Вы с вашим проклятым вином можете украсть мои воспоминания, если хотите, можете провести меня через тысячи кругов ада и вернуть назад на Уккастрог, но, умоляю, не снимайте кольцо, которое я ношу на среднем пальце, ибо оно мне дороже, чем все царства и жалкие радости любви!

При этих словах царь Ильдрак поднялся со своего бронзового трона и, приказав девушке повременить с вином, подошел ближе и с любопытством осмотрел тускло поблескивающее кольцо Вемдееза, украшенное загадочным темным камнем. И все это время Фульбра неистово кричал на Ильдрака, как будто боясь, что тот отберет кольцо.

Поэтому Ильдрак, решив, что досадит этим узнику и усугубит его мучения, сделал именно то, что замыслил Фульбра. Кольцо легко соскользнуло с иссохшего пальца, и Ильдрак, желая поиздеваться над царственным пленником, надел его себе на руку.

И когда Ильдрак смотрел на свою жертву с еще более жестокой, словно высеченной на бледной позолоченной маске его лица улыбкой, к Фульбре, царю Йороса, пришло ужасное и долгожданное избавление. Серебряная Смерть, что так долго дремала в его теле, сдерживаемая волшебным кольцом Вемдееза, тотчас же вырвалась на свободу. Члены Фульбры свело окоченением страшнее, чем окоченение агонии, лицо его ярко засияло с приближением Смерти, и он испустил дух.

В ту же секунду леденящее дыхание Серебряной Смерти коснулось Ильваа и всех Мучителей, застывших в изумлении рядом с колесом. Они рухнули замертво там, где стояли, и болезнь запечатлела свой сверкающий поцелуй на лицах и руках мужчин и обнаженных телах женщин. В мгновение ока разнеслась она по огромному залу, избавив других пленников царя Ильдрака от страданий и исцелив Мучителей от терзавшей их жажды, которую они могли утолить, лишь причиняя боль ближним. И молниеносно облетела Смерть весь дворец и весь остров Уккастрог, невидимая и неощутимая, отражавшаяся лишь на лицах тех, кого коснулось ее дыхание.

Но Ильдрак с кольцом Вемдееза на пальце был неуязвим. И, не ведая причины этой неуязвимости, остолбеневший, глядел он на страшную гибель, постигшую его подданных, и на освобождение его жертв. Потом, в страхе перед непостижимым губительным колдовством, он бросился из зала прочь и, стоя в лучах рассветного солнца на дворцовой террасе над морем, сорвал с пальца кольцо Вемдееза и швырнул его далеко в пенистые волны, в ужасе решив, что, возможно, это кольцо и стало источником или проводником неведомой враждебной магии.

Так Ильдрак в свой черед тоже был поражен Серебряной Смертью, после того как она погубила всех его людей; и умиротворение ее сошло на него, и жестокий царь опустился на землю в своем кроваво-пурпурном одеянии, и лучи солнца озарили его сиявшие бледным серебром мертвые черты. И остров Уккастрог был предан забвению, а Мучители стали единым целым с теми, кого мучили.

Во владениях случайности

Глава I

Пятно в стратосфере

– Лучше приготовь-ка пушку, – предупредил по аудифону Маркли со своего пилотского места. – На такой скорости мы подберемся на расстояние выстрела уже через несколько минут. А япошки стреляют хорошо – встретят нас с горячим приветом и распростертыми объятьями.

Сотрудник Секретной службы Клемент Моррис, который сейчас вместе с Эндрю Маркли, пилотом и своим старинным другом по колледжу, мчался в небе, захваченный стремительной и опасной погоней, проверил пулеметную ленту новейшего и невероятно скорострельного орудия, ибо нынче был за стрелка. А потом снова уставился на яркую металлическую точку, за которой они гнались в разреженном неподвижном воздухе темной стратосферы в двенадцати милях над уплывающим на восток размытым пятном Невады.

Они уже нагоняли японцев: у тех на борту прятался Сакамото – удивительно ловкий шпион, которого по приказу правительства Моррис выслеживал вот уже несколько месяцев. В Секретной службе подозревали, что Сакамото удалось раздобыть чертежи многих американских укрепительных сооружений, а также сведения о стратегических планах армии США в войне с Японо-китайской федерацией, которая началась годом ранее, в 1975-м.

И вот, когда Моррис уже почти загнал Сакамото в угол неподалеку от Огдена, из стратосферы внезапно спустился вражеский ракетолет и умыкнул шпиона из-под носа; и тогда Моррис немедля затребовал себе в помощь старинного университетского друга Маркли, чей летный корпус как раз дислоцировался в Огдене.

Судно Маркли считалось одним из самых быстрых во всех ВВС. И двое друзей, нацепив на случай аварии парашюты и надев кислородные баллоны и шлемы, запрыгнули в герметичный ракетолет и устремились в погоню с такой невероятной скоростью, что сила тяжести вжала их в кресла и спеленала не хуже свинцовой смирительной рубашки. Однако Моррис был почти так же привычен к подобным полетам, как и сам Маркли, да и далеко не в первый раз они вот так вместе пускались в погоню за предателем или врагом государства.

Ракетолет парил в вышине между черно-синими небесами и едва видимой землей с пестрыми пятнами гор и пустынь. В разреженном воздухе рев ракетных двигателей звучал до странного тихо. Впереди гигантским серебряным жуком сверкал японский ракетолет – на крыльях и корпусе бликовало яркое вечернее солнце. Их путь пролегал за много миль от обычных стратосферных маршрутов, и ни одно другое судно не нарушало спокойствие безветренной бездны, по которому преследователь и преследуемый мчались к Сьерра-Неваде и Тихому океану.

Ракетолеты разделяло уже меньше мили. Пока японцы не выказывали явной враждебности, но у них на борту был установлен такой же тяжелый пулемет, а кроме Сакамото и пилота в экипаже имелся профессиональный стрелок. Моррис принялся тщательно высчитывать траекторию. От предвкушения честного боя его охватил азарт. Нужно во что бы то ни стало помешать шпиону добраться до Сан-Франциско, где противнику такими трудами удалось обустроить свою базу. В самом крайнем случае, если в бою удача им изменит, он сам или Маркли по рации вызовут на подмогу другие ракетолеты с одной из американских баз в Калифорнии.

Внизу в немыслимо прозрачном воздухе на невообразимо далеком горизонте едва виднелись зубцы калифорнийских гор. Ревущие ракетолеты мчались вперед, и вдруг перед японцами прямо из ниоткуда возникло непонятное туманное пятно: ощущение было такое, как если бы Моррису внезапно ударил в глаза солнечный луч. Он удивленно пригляделся: слепое пятно, бесформенное и бесцветное, с едва различимыми краями. Оно необъяснимым образом росло, скрывая раскинувшийся впереди пейзаж.

Маркли тоже его заметил.

– Забавно, – проревел он в аудифон. – На такой высоте никогда не образуются ни облака, ни туманы. Наверное, какой-нибудь странный атмосферный феномен, – возможно, в изотермическом слое возник мираж, порожденный далеким облаком. Толком не разглядеть.

Моррис не ответил. На языке вертелось неуместное замечание, но он тут же про него позабыл, потому что в этот самый миг японский ракетолет влетел в загадочное пятно и исчез, как будто действительно погрузился в туман или облако. Вот вспыхнул на крыльях и корпусе дрожащий блик, словно судно спикировало вниз или резко сменило курс, – а потом ничего, оно просто пропало за бесцветной бесформенной завесой.

– Еще того забавней, – раздался из аудифона озадаченный голос Маркли. – Но им так просто не стряхнуть нас с хвоста, укрывшись в чертовом мираже, или что это там такое. Сейчас перехватим на другой стороне.

На скорости шестьсот миль в час ракетолет по плавной дуге приблизился к странному облаку, которое успело заслонить огромный участок неба и земли. Перед ними как будто растекалось слепое пятно – не темное и вообще не материальное и не осязаемое. Моррис и Маркли почувствовали, будто они, изо всех сил напрягая глаза, пытаются разглядеть нечто такое, что в буквальном смысле выходит за пределы возможностей человеческого зрения. Различить неразличимое – неземную тень, которую нельзя увидеть, что-то не темное и не светлое, но вовсе лишенное цвета.

С каждым мгновением пятно все больше разрасталось, ширясь с ужасающей быстротой. Ракетолет влетел в него, и друзей сковала слепота: они не видели ни иллюминаторов, ни кабины. Их окутала ватой невыразимая серость, которая словно гасила все визуальные ощущения. Мгновенно стих рев двигателя, умолкли звуки. Маркли хотел что-то сказать, но изумленное ругательство так и умерло у него на губах, настигнутое кровожадным безмолвием. Друзья точно погрузились в неведомую среду – не воздух и не эфир, но полнейшее отрицание всего, и эта среда не проводила ни свет, ни цвет, ни звук.

Движения они тоже не ощущали и не понимали, падают они, летят вперед или же неподвижно зависли в странном вакууме. Казалось, ничто не может их коснуться; пропало само чувство времени, мысли ползли медленно и вяло, и погруженных во всеохватную пустоту Морриса и Маркли затопило заторможенное замешательство. Так иногда бывает перед тем, как начинает действовать наркоз: ты, бестелесный, бесплотный и невесомый, зависаешь во вневременной пропасти, граничащей с небытием.

Внезапно словно взмыл занавес – слепота отступила. В неверном красновато-коричневом свете, льющемся в иллюминаторы, друзья снова могли разглядеть кабину и друг друга – шлемы с окулярами и летные костюмы из искусственной кожи. Они ощутили, как ракетолет медленно пикирует вниз, пол его накренился. Двигатели не работали, хотя Маркли и не нажимал ничего на приборной панели. Ему не удалось их завести – судно вообще больше его не слушалось. В иллюминаторы они с Моррисом видели разноцветный хаос, какие-то непонятные неземные формы, и прямо туда с немыслимой легкостью, будто листок или перышко, и опускался ракетолет.

Глава II

Долина миражей

– Не знаю, что случилось и где мы, – сказал Маркли, – но, думаю, можно пока не дергаться. Прыгать незачем – даже на парашютах мягче не сядешь. Однако, черт возьми, куда мы попали?

– И я не знаю, – откликнулся Моррис, который точно так же не понимал, что происходит. – Что бы и где бы это ни было – это точно не Невада.

Тянулись минуты, а они медленно опускались на неизведанную таинственную землю; раз или два ракетолет на мгновение неподвижно зависал в воздухе, а потом, дернувшись, продолжал спуск. Моррис и Маркли со всевозрастающим изумлением смотрели в иллюминаторы, и постепенно внизу в странном хаотичном пейзаже начали проступать отдельные силуэты и скопления форм. Вокруг вздымались разновеликие, залитые ржавым светом холмы, пестревшие серым, зеленым, охряным, темно-лиловым, и теперь стало ясно, что ракетолет опускается на дно долины. Земля под ним кое-где была голой, а кое-где ее покрывало что-то весьма похожее на растительность. Они подлетали все ближе, и стало видно, что растения – или же их подобия – отличаются невероятным разнообразием форм, размеров и расцветок: тут были и прямые стебли без отростков и листьев, и огромные деревья с пышными кронами, больше всего похожие на невероятную помесь банана и араукарии. Даже на первый взгляд странное растительное царство поражало ужасающей бессистемностью и беспредельной нелепостью.

Ракетолет медленно спланировал на открытый ровный участок, едва не задев верхушки самых высоких деревьев, и с легким толчком приземлился, почти как при обычной аккуратной посадке. Маркли и Моррис смотрели в иллюминаторы на раскинувшуюся перед ними картину, все больше поражаясь бесчисленным необычайным подробностям. Они даже позабыли на время про вражеский ракетолет и пока не задумались, что с ним сталось и куда он подевался.

– Боженьки! – воскликнул Маркли. – Матушка-природа тут отвела душу. Взгляни только на эти растения – двух одинаковых не найти. А земля под ногами – у геолога бы волосы встали дыбом.

Он смотрел на землю под ракетолетом – невероятное лоскутное одеяло, составленное из бесчисленного количества кусочков разнообразнейших почв, руд и минералов, перемешанных в совершеннейшем беспорядке. Она была неровной и бугристой, и на ней почти ничего не росло, но среди пятен ядовитой на вид глины или известняка то тут, то там вылезали престранные пучки травы, такой же разнородной, как и деревья, и каждая травинка будто бы принадлежала какому-то совершенно отдельному виду. Неподалеку виднелась купа деревьев, поражавших чудовищным разнообразием, хоть кое-где среди них и просматривалось что-то вроде привычных стволов и веток. Складывалось впечатление, что законы систематики тут отменили, а каждое растение – само себе биологический вид.

Рядом с ракетолетом протекало что-то вроде речки, в которой воды или их подобие переливались всеми цветами, от зелено-голубого до матово-умбрового; речка петляла по долине до самого голого склона у противоположного края. Оттуда же вроде бы стекал другой, впадающий в нее поток, образующий на вершине, смутно различимой в красно-коричневых небесах, пороги и водопады.

– Что ж, – сказал Маркли, хмуро окидывая взглядом немыслимый пейзаж, – вопрос о том, как мы сюда попали, так же неясен, как и вопрос о том, как отсюда выбираться. Я пас – ничегошеньки не понимаю. Тут творится совершеннейшая дичь. И дело не только в безумном ландшафте. Ракетное топливо отказывается воспламеняться… Что-то такое, черт его знает что, препятствует возгоранию.

– А ты уверен, что все в порядке с двигателем? – спросил Моррис. – Может, топливо кончилось.

– Ха! – с видом надменного превосходства откликнулся его товарищ. – Я свою птичку знаю. С двигателем все в полном порядке. А перед отлетом я залился горючкой под завязку. На таком запасе можно долететь за Сакамото до самой Великой Китайской стены и обратно, и дозаправка не потребуется. Говорю тебе, мы столкнулись с чем-то таким, о чем не пишут в учебниках. Только взгляни на эту богомерзкую дыру. Мы как будто угодили в совокупную галлюцинацию сотни бедолаг, страдающих белой горячкой.

– В свое время я баловался гашишем и мескалином, – признался Моррис, – но, надо сказать, даже под кайфом ничего подобного не видел. А снаружи зрелище, наверное, и того интереснее. Что скажешь – не отправиться ли нам на прогулку? Возможно, где-то поблизости затаился Сакамото с дружками, а если так, нужно хорошенько все разведать.

С превеликой осторожностью Моррис и Маркли отстегнули ремни и выбрались из кресел. Несмотря на летные костюмы, они ощущали необычайную легкость: видимо, сила тяжести была здесь меньше земной; несомненно, именно поэтому и ракетолет планировал так медленно. Они едва не взлетали под потолок, и правильно рассчитывать движения было очень сложно.

С собой у друзей имелись сэндвичи и термос с кофе, но этот неприкосновенный запас провизии они решили оставить на борту. Оба были вооружены автоматическими пистолетами, сверхмощными и почти такими же дальнобойными, как винтовки, по пятнадцать патронов в каждом. Проверив оружие в крепившихся к летным костюмам кобурах, а также кислородные баллоны и шлемы, Моррис и Маркли открыли герметичный пружинный люк и вышли наружу.

Насколько они могли судить, в долине царило безветрие. Было достаточно тепло: пришлось отключить в костюмах обогревающие устройства, рассчитанные на холод стратосферы. Зависшее почти над самой головой громоздкое кривобокое солнце жарило вовсю, изливая на долину красно-коричневые лучи. Вокруг него лениво парили облачка совершенно неземной формы, а чуть подальше и пониже над темными холмами и скалами кружились в бешеной пляске тучи, как будто там свирепствовала страшная буря.

Прикидывая траекторию ракетолета, Моррис и Маркли разглядели в небе размытое пятно – как видно, то самое, в которое они влетели над Невадой. Маркли все больше одолевали тревога и недоумение, и он подумал, что это пятно, видимо, возникло в результате столкновения двух разных пространств и образовало проход между их собственным миром и этим чуждым измерением. В красноватом воздухе оно походило на маслянистый сгусток из тех, что иногда образуются в прозрачном вине.

Эта гипотеза показалась Маркли неправдоподобной и совершенно фантастической. Но другой придумать не получалось.

– И куда нам идти? – спросил он, пока они с Моррисом вертели головами.

Снаружи было видно, что разноцветная река вытекала из ущелья, которое прорезало остроконечные скалы немыслимых расцветок, похожие на окаменевшую радугу. Справа и слева долину окаймляли бесплодные обрывистые склоны, а внизу под ними располагались участки совершенно сумасшедшего леса. Одна такая куща, изгибающаяся дугой, начиналась где-то в сотне ярдов справа от ракетолета.

– Предлагаю пройтись вон до того леска. – Моррис указал на удивительные заросли. – У меня такое чувство, что лучше бы нам поскорее найти укрытие. Может, я и ошибаюсь, но что-то мне подсказывает: Сакамото с дружками где-то неподалеку.

– Если и так, обзор у них тоже не очень, – отозвался Маркли. – Может, мы вообще их потеряли: вдруг они взяли да и пролетели преспокойно через это слепое пятно.

– Я бы не стал полагаться на случай. Не хотелось бы схлопотать в затылок японскую тупоконечную пулю.

– Если в этом мире не воспламеняется ракетное топливо, то нет никакой гарантии, что выстрелит пистолет, – заметил Маркли. – Но почему бы и правда не взглянуть на тот лес.

Они направились к деревьям, пытаясь приспособиться к несуразно маленькой силе тяжести, из-за которой приходилось передвигаться двадцатифутовыми прыжками. Но через несколько шагов гравитация резко увеличилась, как будто они попали в зону с иными физическими законами. Один или два шага удалось сделать в поле почти привычного земного тяготения, а потом снова начались нелепые прыжки; еще дюжина ярдов – и друзья опять зашагали как обычно.

Деревья, до которых на первый взгляд было рукой подать, странным и непонятным образом отдалялись. Но вот, когда Моррис и Маркли, передвигаясь то так, то эдак, сколько-то прошли, лес буквально вырос прямо перед ними, четко видимый во всех подробностях. Высоко в небесах над всеми прочими деревьями возносились два немыслимо длинных стебля, словно явившиеся прямиком из наркотического бреда какого-нибудь любителя гашиша; под ними теснились, пригибались к земле, склонялись и переплетались в чудовищные заросли деревья поменьше, и среди них не было ни одного похожего. Здесь встречались растения, на которых одновременно росли и огромные круглые листья, и вытянутые папоротниковые вайи. На одной ветке висели плоды, похожие на тыквы-горлянки, крошечные сливы и пузатые дыни. Повсюду цвели необычайные цветы, рядом с которыми самые вычурные земные орхидеи показались бы жалкими безыскусными маргаритками.

Все здесь было диким, неправильным и развивалось по каким-то совершенно бессистемным законам. Казалось, весь этот хаотический мир был сотворен из атомов и электронов, ведущих себя абсолютно непредсказуемо. Ни одного повторения – даже камни и минералы под ногами выглядели совершенно противоестественно.

Пока что им не попадалось никаких животных. Но вот какое-то странное существо, похожее на толстобрюхого змея, спустилось сверху по одному из нелепых высоченных стеблей, бодро перебирая паучьими лапками. Охваченные любопытством вперемежку с ужасом, как бывает в кошмарном сне, Моррис и Маркли шагнули вперед, пытаясь понять, где у этого чуда-юда голова, а где хвост.

И тут лес удивительным образом пропал, будто мираж: фантасмагорические верхушки возвышались теперь в нескольких сотнях ярдов наискосок. Обернувшись, друзья увидели, что за время их короткого путешествия вся долина успела неузнаваемо измениться. Сначала они даже не смогли отыскать свой ракетолет, но потом все же разглядели блестящий металлический корпус где-то в совершенно другом месте, гораздо дальше, чем ему полагалось быть.

Перед ними вместо леса теперь было открытое пространство, и снова загадочным образом появилась разноцветная река. На противоположном ее берегу виднелись разрозненные рощицы, а за ними – опаловые переливающиеся скалы.

Голова у Маркли и Морриса шла кругом из-за этой неразберихи, и обоих все сильнее одолевали ужасные сомнения, в том числе и в надежности собственных органов чувств. Невероятный лабиринт призрачных образов, по которому они бродили, смущал здравый рассудок. Пожалуй, впервые в жизни оба приятеля постигли, что значит потеряться детьми в беспредельном и неопределенном мире. Свойственные им бодрость духа и живость потихоньку уступали место исподволь подкрадывающемуся подспудному ужасу.

– Нам очень повезет, если мы вообще когда-нибудь отыщем дорогу обратно к ракетолету, – после долгой паузы довольно уныло сказал Маркли. – Хочешь еще поискать япошек?

Моррис отозвался не сразу. Он заметил серебристый отблеск возле дальней рощицы за рекой и молча указал туда своему товарищу. Рядом с блестящим предметом появились три темные точки – несомненно, люди.

– Вот они, – сказал Моррис. – Кажется, тоже решили отправиться на прогулку или возвращаются с нее. Как думаешь, стоит их расспросить?

– Ты у нас за главного, старина. Куда ты – туда и я.

И друзья бросились к реке, из-за близости вожделенной добычи позабыв на время о странном обманчивом мире вокруг. Река была всего в нескольких шагах, русло там сужалось – вполне можно перейти вброд. Но вот снова что-то неуловимо изменилось, река пропала и появилась далеко и в совершенно другой стороне, и отсюда уже не разглядеть было ни серебристый бок японского ракетолета, ни людей.

– Наверное, придется и дальше играть в пятнашки с миражами, – сказал Маркли, и в его голосе горький сарказм мешался с искренним удивлением и замешательством.

Они двинулись вперед в поисках вражеского ракетолета, и кошмарное смятение, лишающее уверенности в чем бы то ни было, в том числе и в собственном рассудке, вернулось и многократно усилилось. То и дело менялась сила тяжести, и потому они продвигались беспорядочно и неравномерно, а пейзаж вокруг преображался, подобно картинкам в калейдоскопе. Точно заблудшие призраки, они преследовали призрачного врага среди неразберихи и хаоса в невероятном краю космического безумия.

Будто из ниоткуда перед ними выпрыгнула рощица, взметнув вверх длиннющие стебли и ощетинившись чудовищными листьями. Они обогнули ее по более-менее стабильному участку и внезапно наткнулись на японцев: те, облаченные в летные костюмы и шлемы, стояли совсем рядом, на противоположном берегу реки.

Было непонятно, заметил ли американцев Сакамото со товарищи. Враги вроде бы смотрели в их сторону, и Маркли и Моррис, не дожидаясь их реакции, выхватили пистолеты и быстро взяли на мушку ближайшие две фигуры.

К их удивлению, несмотря на странные фокусы и выкрутасы местной физики, спустив курки, они услышали два резких выстрела. Но японцы даже не заметили, что в них стреляют: их близость, по всей видимости, тоже была иллюзорной.

Поняв это, Маркли и Моррис не стали тратить патроны и прыгнули вперед в попытке настигнуть ускользающих противников. Японцы исчезли, вся долина будто повернулась на сто восемьдесят градусов и полностью преобразилась, а двое американцев оказались у подножия голого склона – того самого, на котором еще из ракетолета приметили впадающий в реку поток.

Однако с теперешней точки было видно, что это и есть река и течет она вверх по склону, образуя пороги и водопады в небесах!

Глава III

Порождения случайности

Маркли и Моррис, пораженные до такой степени, что даже выругаться не было сил, молча смотрели на невообразимый поток, который отрицал привычные им законы природы. По обеим его сторонам склоны были сглажены, истерты и покрыты бороздами, будто по ним постоянно сходили сели или просто что-то медленно сползало. На глазах у друзей небольшой камушек – комочек, составленный из разных геологических пород или слипшихся песчинок, – быстро устремился вверх вместе с поднимающимся потоком и исчез за зубчатым гребнем.

Поддавшись бездумному порыву, движимый любопытством, Моррис шагнул к склону, который располагался от них футах в десяти. И словно ухнул в бездну. Земля под ним накренилась, склон перекувырнулся и изогнулся вниз под острым углом к небу, которое теперь очутилось под ногами. Не удержавшись от странного падения, Моррис соскользнул в воду, и головокружительный поток повлек его, грубо швыряя, через пороги и водопады. Ошеломленный и задохнувшийся, он полетел за край мира, куда-то в пропасть, в глубине которой висело солнце.

Увидев, какая необычайная участь постигла его товарища, Маркли тоже, недолго думая, бросился к склону, надеясь вытащить Морриса из вставшей вверх тормашками реки. Сделав всего лишь шаг, он тоже оказался во власти обратной гравитации. Но не упал в воду, а покатился, заскользил, ударяясь о камни, в облаке щебня наверх по крутому желобу на склоне, не в силах нащупать точку опоры.

Их с Моррисом, в очередной раз огорошенных и ошарашенных, перекинуло через гребень и зашвырнуло в бурые небеса, которые теперь располагались внизу. Моррис рухнул вместе с пенным водопадом в нечто вроде озерца на вершине и барахтался там, а Маркли, потрясенный и оглушенный, но целый и невредимый, лежал, раскинув руки-ноги, на куче щебня, похожей на те, что обыкновенно образуются у подножия насыпей.

Моррис с трудом вылез из озерца, где вода доходила ему лишь до пояса, и помог подняться Маркли. Здесь сила тяжести была почти нормальной по земным меркам: вероятно, на вершине все предметы, затянутые во взмывший к небесам поток, возвращались в обычное состояние. Стремительный бурлящий водопад, перелетев через гребень, ниспадал в озерцо с гладкой спокойной водой.

Убедившись, что сами они не пострадали, земляне осмотрели летные костюмы и шлемы. Они не проверяли местную атмосферу, а в ней, вполне возможно, содержались смертоносные для них вещества, и малейшая прореха в искусственной коже грозила серьезными последствиями. Но костюмы оказались целехоньки, как и трубки, через которые поступал кислород из заплечных баллонов.

Склон, который они покорили столь немыслимым образом, переходил в неровное плато, окружавшее всю долину. То тут, то там высились продолговатые холмы, составленные из разнообразных геологических пород, постепенно переходившие в бесцветную возвышенность, а еще дальше, в нескольких милях, начиналось нагорье.

Отсюда долина казалась огромной чашей. Во всей красе представали извилистая река и купы невероятных деревьев, вдалеке отблескивал серебром некий металлический предмет – по всей видимости, их собственный ракетолет. Японский отсюда не просматривался: наверное, его скрывала какая-нибудь рощица. Конечно, Моррис и Маркли не могли хоть с какой-то уверенностью судить о расстоянии, перспективе и корреляции между разными участками этого безумного пейзажа, памятуя обо всех смещениях и оптических искажениях, с которыми они столкнулись во время своих блужданий.

Отвернувшись от долины, они оглядели плато. Река здесь текла нормально и лениво, а вдалеке пропадала в ущелье. Весь ландшафт был невыносимо мрачным и отталкивающим: под ногами точно так же хаотически мешались геологические породы, но унылый пейзаж не скрашивала чуднáя растительность. Кривобокое солнце уже преодолело полпути к бесформенным горам на горизонте: то ли внезапно ускорилось, то ли тоже беспорядочно меняло свое положение, как и почти все в этом странном мире. Облака вокруг него истаяли, но в небесах над долиной все еще парило загадочное пятно.

– Полагаю, нам лучше не щелкать клювом и поспешить к ракетолету, – сказал Маркли. – Если еще дорогу отыщем. – Он боролся с охватившим его ужасом, чувствуя себя потерявшимся ребенком, который пытается взять себя в руки. – Если двинемся вдоль края плато, рано или поздно найдем место, где заканчивается обратная гравитация и нас не потянет опять вверх.

Они двинулись вдоль края, после пережитого выбирая путь с особой осторожностью. Сначала под ногами постоянно попадались кучи щебня и даже отдельные булыжники, которые закинуло на вершину. Потом эта полоса закончилась, и друзья решили, что вместе с ней закончилась и зона искаженной гравитации.

Подойдя по краю плато туда, где склон был более пологим, они неожиданно угодили в область страшной силы тяжести – такие им еще не попадались. Один шаг – и Моррис с Маркли ощутили, что давление утроилось, а на их плечи легла невыносимая ноша; переставлять ноги удавалось лишь с огромным трудом.

Они изо всех сил боролись с этим диковинным явлением, как вдруг позади раздались неописуемые шум и грохот; с усилием повернув головы, изумленные товарищи увидели источник звука.

Словно бы явившись из ниоткуда, прямо у них за спиной на краю безотрадного плато возникла целая орава невообразимых чудовищ. Там были десятки, если не сотни разнообразнейших созданий – то ли людей, то ли зверей, чей дичайший вид не уступал нелепым растениям в долине.

По всей видимости, здесь, в отличие от Земли, не существовало линейного развития и деления на виды. Кто-то из страхолюдин достигал двенадцати, а то и тринадцати футов в высоту, но попадались и приземистые коротышки. Конечности, тела, глаза, уши – все это представляло собой причудливую мешанину. Одно создание напоминало небывалую рыбу-луну, взгромоздившуюся на ходули. Другое выглядело как безногий шар, обросший по кругу хватательными отростками, с помощью которых он и передвигался, подтягиваясь и цепляясь за скальные выступы. Еще одно, похожее на бескрылую птицу с огромным соколиным клювом и конусообразным змеиным телом, к которому крепились лапки ящерицы, пригнувшись, бегало на двух ногах. У кого-то были двойные или даже тройные тела, у кого-то – несколько голов, как у гидры, у кого-то – невообразимое количество лап, глаз, ртов, ушей и других органов.

Эти создания воистину были порождением случайности, спонтанными отпрысками хаотичной биологической силы. Целое стадо феерически фантастичных и абсурдных исчадий кошмара ринулось на Морриса и Маркли, неразборчиво гогоча, шипя, кудахча, воя, рыча и мыча. Движет ли ими враждебность или простое любопытство, земляне не понимали. Оба застыли, парализованные ужасом, какого не испытаешь и в дурном сне.

Ужас усугубляла страшная сила тяжести, из-за которой малейшее движение отнимало огромное количество времени и сил. С неимоверным трудом они вытащили пистолеты, направили их на приближающуюся орду и спустили курки. Выстрелы прозвучали приглушенно, а пули, медленно долетев до цели, безобидными камешками отскочили от чудищ, не причинив им ни малейшего вреда.

Словно мчащееся в панике стадо, жуткие образины обрушились на Морриса и Маркли. Преодолевая непомерную силу тяжести, друзья изо всех сил отбивались от гнусных страшилищ и их мерзких лап, но обоих неумолимо повлекло куда-то вместе с кишащей массой. Пистолеты отлетели в сторону, перед глазами замельтешили страшные рыла и безликие головы – земляне как будто угодили в сонм проклятых душ из какого-то круга ада. Время от времени перед их взглядом мелькали бесформенные скалы, потоки и озера из мелкого песка, иногда на пути безумными миражами возникали рощицы.

Точно как в бреду, было совершенно непонятно, что происходит: откуда взялись чудовища, чего они хотят, куда бегут, зачем им понадобились земляне. Сопротивляться было бесполезно, а потому Моррис и Маркли отдались на волю мчащегося стада в надежде, что рано или поздно им подвернется случай ускользнуть.

Казалось, бешеная скачка продолжается уже много часов. То и дело менялась гравитация, но потом все чаще стали попадаться обширные неизменные области. Солнце передумало спускаться к горизонту и снова взмыло в зенит. Иногда они бежали во тьме, будто свет вдруг угасал, повинуясь неведомым атмосферным явлениям. Временами их обдували свирепые порывы ветра, мгновенно, впрочем, стихавшие. Скалы и целые холмы внезапно осыпались песком. И через весь этот хаос упорно бежало чудовищное стадо невообразимых существ, увлекавшее с собой пленников.

В конце концов земляне подстроились под общий ритм: теперь они бежали в ногу с чудовищами, которые, возможно, мигрировали из одной области этого случайного мира в другую. Наверняка друзья не знали, и потому им оставалось лишь гадать.

Постепенно земля пошла под уклон. Через головы чудищ земляне увидели, что вбегают в ровную долину с отлогими склонами. Где-то неподалеку высились неровные скалы, похожие на те, которые друзья заметили с края плато.

Долина переходила в неглубокую впадину вроде кратера. И там все стадо внезапно остановилось, и существа разбрелись кто куда. Моррис и Маркли смогли протолкаться вперед и увидели, что чудища выстраиваются кругом по краю впадины, не заходя в середину.

Глава IV

Пропасть разрушения

В этой самой середине происходило нечто необычайное. Прямо из камней била фонтаном струйка тонкого бесцветного порошка высотой фута в три. Медленно, но неотвратимо она ширилась и росла, превращаясь в круглую колонну. Сверху колонну прикрывало грибной шляпкой размытое облако, которое поднималось все выше, нависая над головами собравшихся. Во впадине как будто запустился некий загадочный процесс молекулярного распада.

Маркли и Моррис завороженно наблюдали за необычайным зрелищем. Прямо перед ними земля по кругу беззвучно осыпалась вниз, молекулярный столп достиг уже поистине исполинских размеров, и его верхушка раскинулась над впадиной. Чудовищ зрелище тоже словно заворожило: никто из них не шевелился и не выходил из круга.

Колонна вихрящихся молекул все росла, и существа постепенно начали сдвигаться к ней. Круг сузился так, что скученные задние ряды толкали передние прямо в фонтан. Попавшие туда создания разлетались пылью, точно перезрелые грибы-дождевики, а подпирающая небеса колонна становилась все больше.

– Они что, собираются самоубиться и нас с собой прихватить? – в ужасе прошептал Маркли.

Его и Морриса зажало в передних рядах и медленно тащило к фонтану. Только два ряда чудовищ отделяли их от пылевой колонны, и вот уже начали растворяться тела в первом ряду.

Земляне отчаянно пытались протиснуться через сонмы напирающих сзади существ. Но плотно сомкнутая живая стена неумолимо толкала их вперед дюйм за дюймом: похоже, чудища твердо вознамерились принести себя в жертву.

Грибообразное облако уже полностью закрыло солнце. Небо окрасилось в сумрачный коричнево-мареновый. А затем внезапно, в силу загадочного атмосферного фокуса, сумерки сменились непроглядной тьмой. Воздух загудел от дикого ураганного воя, сверху обрушилось ненастье, и прямо с земли в небо начали бить молнии, отчего жуткое стадо чудовищных образин то и дело на мгновение одевалось голубым и фиолетовым огнем.

Давление ослабло. Страшилищ охватила паника, и они разбежались в разные стороны в кромешной черноте, время от времени озаряемой молниями. Земляне с трудом взобрались вверх по склону, то и дело спотыкаясь о наполовину обгоревшие тела. Оглянувшись, они увидели в прерывистом свете, что разрушительный столп по-прежнему поднимается из центра впадины и сливается в вышине с налетевшей словно из ниоткуда бурлящей бурей.

Моррису и Маркли каким-то чудесным образом удалось избежать удара молнии, и они выбрались из кратера обратно в долину. Почти все чудища разбежались, развеявшись кошмарными видениями, и в свете затухающих вспышек было видно только голую землю и камни.

Но вот вспышки погасли, и стало совершенно темно. Поднялся страшный ветер, и землян неумолимо повлекло в адскую ночь его яростным потоком, так что они мгновенно потеряли друг друга во тьме. Их, будто два разлетевшихся листика, тащил вперед, иногда приподнимая над землей, необузданный, невозможный ураган.

Буйство стихии прекратилось так же внезапно, как и началось. Тьма рассеялась. Моррис обнаружил, что лежит, оглушенный и задыхающийся, где-то среди камней и песков. Окрестности были ему совершенно не знакомы. Не было видно ни гор, ни разрушительного столпа. Землянин как будто переместился в абсолютно иную область этого фантастического мира.

Моррис громко позвал Маркли, но ответом ему было лишь глумливое эхо, и тогда в надежде разыскать товарища он двинулся куда-то наугад. Раз или два среди переменчивого иллюзорного ландшафта вроде бы мелькнули те самые горы, где располагался кратер с разрушительным фонтаном.

Солнце то и дело скакало туда-сюда по небу, в конце концов опустилось почти к самому горизонту, и лучи его сделались невероятно тусклыми и мрачными. Моррис упорно брел вперед по безумным и страшным холмам и долам и нежданно очутился в плоской долине, которая выглядела знакомой. Перед ним словно по волшебству выросли давешние горы, а потом показалась и похожая на кратер впадина.

Внутри на склонах валялись обуглившиеся трупы пораженных молниями чудищ. Но фонтан исчез. В центре кратера зияла немой воронкой круглая черная пропасть футов двадцати в диаметре.

На Морриса нахлынуло неодолимое отчаяние. Что и говорить, будущее его было печально и незавидно: один, потерянный в этом межмировом лимбе, лишившийся товарища, с которым неизвестно что стряслось. Тело ломало от накопившейся усталости, горло и губы жгло жаждой. Из баллона за спиной по-прежнему поступал кислород, но кто знает, сколько его осталось. Еще пара часов, и Моррис наверняка погибнет от удушья. На мгновение его сковал ужас осознания, и он присел на окутанный багровым полумраком склон.

Глава V

Владыки случайности

Как ни странно, сумерки не сгустились в ночь. Солнце медленно вернулось на небеса – как будто сама эклиптика здесь спятила. Но, охваченный отчаянием, Моррис едва обратил внимание на этот таинственный феномен.

Он неподвижно сидел, тупо уставившись на посветлевшую землю, как вдруг по нему скользнули уродливые нелепые тени. Он вскочил, сбросив оцепенение. В кратер вернулась дюжина давешних чудовищ. Кто-то из них бросился глодать обуглившиеся трупы сотоварищей, но трое, презрев легкую добычу, подступили к Моррису.

Не успел тот повернуться, как они разом набросились на него. Один, безголовый, с жилистыми руками и круглым складчатым отверстием-пастью посреди похожего на тыкву-горлянку туловища, нацелился повалить Морриса и цеплялся за него своими жуткими длинными хваталками. Второй, похожий на бескрылого и бесперого геральдического грифона, долбил летный костюм огромным шишковатым клювом. Третий, более всего напоминавший омерзительную жабу-переростка, скакал вокруг и цапал за лодыжки беззубой пастью.

В тошнотворном отвращении Моррис отбивался как мог. Раз за разом он отпихивал ногами жабу, но та с нездоровым упорством неизменно возвращалась. Землянину никак не удавалось скинуть закручивающиеся вокруг него полиэтиленовыми полосами лапы безголового страшилища. Но больше всего он боялся, что грифон пробьет острым клювом летный костюм. Моррис колотил по огромной птице кулаками, вновь и вновь отгоняя ее, но та, словно озверев от гнева или голода, вновь и вновь бросалась на свою жертву. От ударов беспощадного клюва ноги и все тело ныли.

Отбиваясь от страхолюдин, Моррис краем глаза видел омерзительное пиршество, которое их сотоварищи учинили на склонах впадины. Глядя на этих адских гарпий, лакомившихся добычей, он в красках представил свой неминуемый конец. Несколько падальщиков отвлеклись от страшной трапезы и повернули головы к ним, подумывая, не присоединиться ли к злобной троице.

Моррис отбивался изо всех сил, и вдруг где-то над его головой послышалось мерное хлопанье. Звук приблизился и затих. Извернувшись, землянин увидел, что к месту сражения подлетели двое исполинов – они приземлились чуть поодаль и теперь отстраненно наблюдали за гнусной вакханалией.

Даже в пылу кошмарной битвы Моррис сразу отметил одну странность. Внешность новоприбывших, единственных из всех встреченных ими в этом диком мире существ, в целом соответствовала привычным принципам физического развития. Гиганты были прямоходящими, их фигуры напоминали человеческие, за исключением разве что сложенных за спинами огромных крыльев, кожистых и ребристых, как у птеродактилей. Эти крылья были эбеново-черными, а кожа на телах великанов – черно-коричневой, чуть светлее на безволосых головах. Оба отличались мощным телосложением и внушительным ростом футов одиннадцати или двенадцати; по-птичьи скошенные черепа, судя по всему, вмещали развитый мозг. Ушей не было видно, но у каждого надо ртом и носом горели широко расставленные круглые золотисто-желтые глаза. Чем-то незнакомцы напомнили Моррису падших ангелов, хотя в них не чувствовалось злобы – лишь бесстрастность и отстраненное хладнокровие, как у сфинксов.

Такими увидел их Моррис, но времени обдумывать и анализировать увиденное у него не было. Жестокая схватка с тремя чудовищами не прекращалась ни на миг. Но вот один из крылатых исполинов громадными шагами приблизился к землянину и наседавшим на него страшилищам, словно хотел поближе взглянуть на неравную битву. Моррис почувствовал на себе взгляд огромных желтых глаз, и эти непостижимые глаза словно проникли в самую его суть и прочли самые сокровенные тайны его разума.

Гигант сделал еще один шаг, неторопливо и повелительно взмахнул рукой. Гнусные хищники, признав или устрашившись превосходящего противника, отступились от Морриса и крадучись отошли, чтобы утолить свой голод еще не пожранными трупами, валявшимися рядом с пропастью на дне кратера.

Морриса охватила ужасающая слабость – давали о себе знать тяготы и невыносимое напряжение минувшего дня. Он начал соскальзывать в вихрящуюся тьму, и тут его пронзил гипнотический взгляд сияющих золотых глаз, а огромные руки подхватили, поддержали, приподняли.

От их прикосновения по телу словно прошел заряд электрического тока. Чудодейственным образом усталость пропала, сменившись удивительной бодростью. Могучие руки словно вливали в него силы – магнетические, сверхчеловеческие, живительные силы. Ужас отступил и перестал терзать потрясенную нервную систему, Моррис больше не ощущал себя потерянным и ошеломленным, но преисполнился непостижимой уверенности.

Это было, пожалуй, самый странным из всего, что произошло с ним во владениях случайности. И впоследствии это было труднее всего вспомнить и описать.

Огромные руки крылатого гиганта крепко сжимали его плечи, и Моррис ощутил, что буквально выходит за пределы своего сознания. В голове возникали и формировались мысли, которые ему не принадлежали, они складывались в отчетливые образы и понятные впечатления. Каким-то неописуемым чудом он на мгновение проник в мысли и воспоминания гиганта, который спас его от страшилищ. Моррис так никогда и не узнал, произошло ли это нечаянно, или исполин нарочно воспользовался телепатией, но перед внутренним взором землянина раскинулись неземные пейзажи, воспринимаемые незнакомыми органами чувств.

Он понял, что двое крылатых принадлежат к весьма немногочисленному народу. Представители этого народа сумели сделаться владыками здешнего чуждого мира, непредсказуемого и хаотичного. Они вынуждены были пройти невероятно сложный и болезненный процесс эволюции. Собственной волей они смогли возвыситься из прежнего, почти животного состояния, в котором мало чем отличались от напавших на Морриса ужасных чудищ. Изобрели способы противостоять окружающему беспорядку, предвидеть бессистемные изменения, структурировать текучую реальность. И даже научились контролировать собственное развитие.

Жуткий кратер, в котором очутился Моррис, на время исчез. Землянин ощутил, что парит в фантасмагорическом полете над причудливыми пейзажами. На исполинских крыльях проплывал он над бесплодными каменистыми равнинами вместе с одним из владык случайности. Среди переменчивых иллюзий запустения, сквозь хаотичные воздушные массы, над бесконечными просторами, покосившимися, точно искореженную планету с одного бока сплющило, он безошибочно летел к цели.

Там, за хаосом, на невообразимых многоярусных горах высились террасами цитадели владык случайности. Моррис как будто сам не раз ходил по их зубчатым стенам – он хорошо знал эти белые, божественно правильные здания, что бросали вызов бесформенным и чуждым землям внизу и хранили суровую гармонию назло окружающей сумятице. Знал террасы, засаженные четкими рядами цветов и деревьев, которые благодаря чудесам земледелия удалось вывести из разномастных растений и разделить на отдельные виды.

Смутно, на грани возможностей человеческого разума, Моррис понял кое-что о владыках. Они обладали кипучей волей, потаенным гипнотизмом и развитыми органами чувств и полагались не только на механизмы или физические науки. В прошлом их было гораздо больше, и они правили гораздо более обширной областью этого невероятно нестабильного, коварного мира. Видимо, пик их развития миновал; они не растеряли могущества, но все больше и больше уступали под напором осаждавшей их космической дикости.

Все это Моррис уловил за один миг, когда открыл разум своему спасителю. Вернувшись обратно в собственное сознание, он ощутил, что телепатическое воздействие было обоюдным: исполин узнал, что случилось с Моррисом и Маркли, как их забросило в этот безнадежный и ужасный чуждый мир, и в порыве непостижимого милосердия захотел помочь землянину.

Воспоследовавшие еще более необычайные события совершенно не удивили Морриса. Он как будто обрел способность владык прозревать грядущее, и все происходящее казалось смутно знакомым, будто уже слышанная когда-то история. В этой причудливой, но предопределенной драме крылатый великан осторожно, но решительно поднял его в воздух, заключив в кольцо огромных рук, и, раскинув черные крылья, взмыл к кривобокому солнцу. Второй присоединился к ним, и они уверенно полетели через области меняющейся гравитации над сонмами страшных миражей на поиски Маркли, – Моррис точно это знал.

Ему передался, пусть и в неполной искаженной форме, дар ясновидения, благодаря которому владыки случайности отличали среди беспорядочных иллюзий своей атмосферы реальность от фата-морганы. С дивным образом обретенной прозорливостью Моррис оглядывал отдаленные и скрытые участки равнины.

Неуклонно несли великанов к цели могучие кожистые крылья. И вот посреди калейдоскопической пустыни показался наконец неровный край, за которым начинался спуск в долину, где Моррис и Маркли оставили свой ракетолет.

Все быстрее вздымались и опускались крылья, все громче хлопали они, точно исполинам следовало поторопиться. Морриса охватила странная тревога, как будто они могли опоздать.

Теперь они парили над долиной, все больше снижаясь. Что-то здесь изменилось, но Моррис никак не мог понять, что именно. А потом вдруг понял, что охватывающие ее кольцом склоны кое-где осыпались и продолжают осыпаться рекой бесцветного песка. То тут, то там гейзерами извергались в небеса столпы молекул, кое-где причудливые рощи уже превратились в бесформенные кучи пыли, разлетелись лопнувшими дождевиками. Во владениях случайности подобное внезапное и хаотичное разрушение материи не было редкостью, и благодаря дарованному загадочному знанию Моррис понял, что даже тот далекий островок порядка и формы, который владыкам удалось вырвать из лап хаоса, невозможно совершенно обезопасить от таких внезапных катастроф.

Задохнувшись от страха и тревоги, Моррис внимательно вглядывался в ту часть долины, куда опускался несший его крылатый. Где-то там был Маркли, который забрел сюда наугад в суматошных поисках потерянного товарища, и теперь ему грозила опасность – причем двойная.

Словно поглядев острым взором владыки, Моррис различил внизу ракетолет – японский. Рядом никого не было, и прямо у землянина на глазах воздушное судно поглотил стремительный поток бесцветного песка, – это поблизости рассыпались скалы.

В центре долины блеснул бок еще одного ракетолета – их собственного. Перед ним мельтешили четыре крошечные фигурки, сошедшиеся в яростном бою. Они не видели, что к ним быстро приближается разрушительная река. Катились вперед гребенчатые валы песков. Рассыпались растения, обращаясь в чудовищные древесные призраки и растворяясь в пылевых облаках. Столпы высвобожденных молекул поднимались со дна долины, складываясь в грозные парящие купола, что закрывали солнце.

В долине царствовала угрюмая и ужасная стихия, беззвучная буря. Над ней летели, хлопая крыльями, владыки случайности, и вот они зависли прямо над схваткой.

Трое людей в летных костюмах и шлемах атаковали четвертого, тоже в костюме и шлеме. Из-за маленькой силы тяжести у него было больше шансов отбиться, чем могло показаться на первый взгляд. Уменьшенная гравитация смягчала удары, которые наносили друг другу противники. Длинными двадцатифутовыми прыжками Маркли ускользал от японцев, но, по всей видимости, уже начал уставать – вот-вот его загонят в угол. На земле валялись пистолеты, как будто отброшенные за ненадобностью, но один из японцев размахивал жутким кривым ножом, норовя пырнуть уклоняющегося Маркли.

Захваченные отчаянной борьбой, они долго не замечали приближающихся исполинов. Первым их увидел Маркли. И ошеломленно замер, уставившись на Морриса, которого нес владыка случайности.

Двое японцев обернулись, тоже заметили крылатых и окаменели от ужаса и изумления. Но третий ничего не видел – он как раз замахнулся, чтобы нанести удар своим страшным ножом, и, оттолкнувшись от земли, летел прямо к Маркли.

Второй исполин, зависший в воздухе рядом со спасителем Морриса, воздел руку и махнул ею в сторону японца с ножом. На мгновение показалось, что рука метнула в цель огромное полыхающее огнем копье. Сияющая сулица устремилась вперед и исчезла, а японец бесформенной кучкой дымящихся углей осыпался у ног Маркли.

Остальные двое, прикрываясь руками, как будто их ослепил страшный свет копья, кинулись прямо в надвигающуюся разрушительную бурю. Перед ними вдруг возник пылевой столп – и мгновенно разросся, втягивая в себя разноцветную землю. Он обрушился на них – и японцы сгинули.

Моррис наблюдал за этим в безмолвном ужасе; затем почувствовал, как сильные руки опускают его на землю. Двое крылатых великанов стояли рядом, расправив крылья. В голове будто раздался громкий голос, советовавший не медлить.

– Бежим… Ракетолет должен завестись! – крикнул Морис товарищу. – Нужно спешить.

Маркли, который стоял, изумленно уставившись на владык, стряхнул с себя оцепенение:

– Ладно, как скажешь… Если только топливо воспламенится. Но сначала поблагодарю твоих крылатых друзей за то, что поджарили Сакамото. Не знаю, как им удалось расправиться с этим свирепым мерзавцем. Еще миг, и он вспорол бы мне брюхо, как какой-нибудь рыбе.

Внезапно по долине с воем, рассеивая пылевые валы и вздымая молекулярные столпы к самым небесам, пронесся порыв ветра. Буря, набирая силу, устремилась к их судну.

Маркли запрыгнул в ракетолет; Моррис не отставал. Пока он задраивал тяжелый люк, Маркли бросился к приборной панели. Благодаря какому-то чуду, а может, очередным изменениям в свойствах атмосферы, двигатели громко взревели, как только он дернул за рычаг. Ракетолет взлетел, набрал скорость и воспарил над бурлящей долиной.

Глянув назад в иллюминатор, Моррис увидел две исполинские крылатые фигуры, которые зависли в небесах, наблюдая за их отлетом. Спокойные, бесстрастные, с раскинутыми крыльями, они парили среди молекулярной бури, которая уже начала стихать.

Моррис отвернулся, преисполненный необычайного трепета и благоговейной признательности. Маркли искусными выверенными движениями направил ракетолет на бесформенное пятно, которое все еще висело в красно-коричневых небесах.

И снова Моррис оглянулся. Вдалеке, в вышине, между кривобоким солнцем и перепаханной расколотой землей виднелись две крошечные точки: загадочные существа, которых он мысленно называл владыками случайности, уверенно расправив крылья, летели к своему городу. Больше он их не видел, и мистическое знание, которым его одарили, уже потихоньку истаивало.

Представшие ему в телепатическом видении цитадели – образец строгого архитектурного порядка посреди безумного пейзажа, высшие существа, с превеликим трудом отвоевавшие у природы свои неземные силы и неустанно сражавшиеся с хаотическим, предательским, упрямым космическим Тартаром, – все это уже казалось чуточку нереальным, будто сновидческий пейзаж, откуда уже отбывает сновидец.

Ракетолет нырнул в слепое пятно. Все вокруг заполонила ватная, всепроникающая, цепкая серость. Зрение, слух, даже осязание и мысль – все сгинуло в ничто.

И прямо из этого марева, из бесформенного, бесцветного смертного сна между двумя жизнями судно выплыло в темно-синюю земную стратосферу. На Морриса и Маркли внезапно нахлынули вновь обретенные зрение, сознание, память, чувства. Внизу, к их облегчению, опять пестрел знакомый крапчатый пейзаж – Невада и белые зубцы горных вершин.

Хозяин бездны

Подобно джинну, выпущенному из бутыли Соломона, облако, быстро набухая и разрастаясь, встало на краю планеты. Колоссальная ржавая колонна высилась над мертвой равниной, пронзая небо, темное, как соленая вода пустынных морей, усохших до размеров озер.

– Песчаная буря, черти бы ее взяли, – заметил Маспик.

– Она самая, – коротко отозвался Беллман. – Других бурь в этих краях не бывает. Этот адский смерч айхаи зовут зурт, и он движется в нашу сторону. Пора искать убежище. Мне случалось попадать под такой смерч, и я никому не советую вдыхать эту железистую пыль.

– Справа, на древнем речном берегу, есть пещера, – сказал Чиверс, третий из компании, окидывая пустыню беспокойным соколиным взором.

Трое землян, бывалых путешественников, презиравших услуги марсианских проводников, пять дней назад выступили от заставы Ахума в необитаемую местность, зовущуюся Чауром. Ходили слухи, что здесь, в руслах великих рек, пересохших много веков назад, бледное, похожее на платину золото Марса лежит кучами, как соль. Если Фортуна будет благосклонна, годам отчасти вынужденного изгнания на красной планете придет конец. Их отговаривали от путешествия, в Ахуме они успели наслушаться историй о том, почему из Чаура старатели не возвращаются. Впрочем, к опасности, какой бы страшной или диковинной она ни выглядела, им было не привыкать. Имея шансы в конце путешествия обзавестись золотишком без счета, они рискнули бы пересечь даже геенну.

Провиант и бочонки с водой перемещались на спинах странных млекопитающих, именуемых вортлюпами; вытянутыми шеями, конечностями и покрытыми роговой оболочкой телами эти животные походили на сказочный гибрид ламы и ящера. Несмотря на устрашающий вид, они обладали кротким нравом, хорошо приручались и были приспособлены к долгим пустынным переходам, так как месяцами могли обходиться без воды.

Последние два дня путешественники продвигались по руслу безымянной древней реки шириной в милю, извивавшемуся среди холмов, которые за тысячелетия эрозии превратились в кочки. До сих пор им не попадалось ничего, кроме истертых валунов, гальки и мелкого ржавого песка, а до недавнего времени даже небо оставалось безоблачным и безмолвным; и ничто не шевелилось на речном дне, камни которого не покрывал даже мертвый лишайник. Зловещий столб зурта, что набухал и раскручивался все ближе к ним, был первым признаком оживления, замеченным путешественниками в этой безжизненной местности.

Тыча в вортлюпов палками с железными наконечниками, которые только и могли придать резвости этим медлительным чудищам, земляне направились к пещере, о которой говорил Чиверс, – ходу оставалось примерно треть мили вверх по высокому и пологому речному берегу.

Зурт заслонил солнце прежде, чем путешественники достигли древнего склона, и дальше они передвигались в зловещих сумерках цвета засохшей крови. Вортлюпы, издавая недовольное неземное мычание, карабкались вверх по регулярным уступам ступенчатого берега – свидетельству медленного отступления древних вод. Когда путешественники подошли к пещере, песчаный столб, угрожающе вздымаясь и крутясь, достиг противоположного берега.

Пещера располагалась в тени низкого каменистого утеса с железными прожилками. Вход осыпался грудами оксида железа и темной базальтовой пыли, однако был достаточно велик, чтобы впустить землян с их вьючными животными. Тьма, тяжелая, словно сотканная из черной паутины, обступила их. Путешественники понятия не имели, велика ли пещера, пока Беллман не достал из тюка с пожитками электрический фонарик и не пронзил тьму его лучом.

Фонарик осветил только устье пещеры неопределенного размера – она уходила во мглу, постепенно расширяясь; гладкий пол будто истерли ушедшие воды.

С приходом зурта отверстие пещеры потемнело. Жуткий вой, точно стоны растерянных демонов, наполнил уши путешественников, а атомы песчинок обрушились на них, жаля руки и лица, словно металл, измельченный в порошок.

– Буря продлится по меньшей мере с полчаса, – сказал Беллман. – Зайдем подальше? Вряд ли мы обнаружим там что-то ценное или интересное, но хотя бы убьем время. А можем найти фиолетовые рубины или янтарно-желтые сапфиры, которые в этих пустынных пещерах порой водятся. Поэтому доставайте фонарики и светите на пол и на стены.

Товарищи Беллмана нашли его предложение стоящим. Вортлюпы, в своих чешуйчатых кольчугах нечувствительные к песку, остались у входа, а Чиверс, Беллман и Маспик, лучами фонариков вспарывая густую тьму, тысячелетиями не знавшую света, углубились в расширяющийся зев пещеры.

Здесь было голо и пусто – мертвенная пустота давно заброшенных катакомб. Ни искры, ни малейшего мерцания фонариков не отражалось от ржавых стен и пола. Дорога шла вниз с легким уклоном, а следы воды на стенах располагались на высоте шести-семи футов. Не было никаких сомнений, что тысячелетия назад здесь было ответвление реки. Очищенный от мусора канал походил на циклопический акведук, который мог привести на какой-нибудь субмарсианский Эреб.

Никто из путешественников не отличался богатым воображением или склонностью тревожиться по пустякам. Однако впечатления у всех складывались странные. Снова и снова за завесой таинственной тишины им чудился слабый шепот, как будто внизу, в другом полушарии, вздыхали моря, ушедшие в марсианскую твердь. В воздухе веяло сомнительной сыростью, а лица обдувал почти неощутимый сквозняк. Самым странным в этом букете ароматов был намек на безымянный запах звериного логова, смешанный с особенным духом марсианских жилищ.

– Как думаете, тут кто-то живет? – спросил Маспик, подозрительно принюхиваясь.

– Едва ли, – в свойственной ему резковатой манере бросил Беллман. – Даже дикие вортлюпы избегают Чаура.

– Однако в воздухе явно присутствует сырость, – настаивал Маспик. – А значит, тут есть вода; а там, где вода, там жизнь – и, возможно, в опасной форме.

– У нас револьверы, – сказал Беллман. – Впрочем, сомневаюсь, что они пригодятся, – если только не встретим коллег-золотоискателей с Земли, – цинично добавил он.

– Слушайте, – полушепотом промолвил Чиверс. – Вы что-нибудь слышите, друзья?

Все трое остановились. Откуда-то из мрака впереди раздавался протяжный двусмысленный шум, смущавший слух несочетаемыми составляющими. Резкий шорох и дребезжание, как будто металл волочили по камню, и нечто, напоминающее причмокивание мириад огромных влажных ртов. Затем звук отступил и затих далеко внизу.

– Странно, – неохотно признал Беллман.

– Что это было? – спросил Чиверс. – Одна из чудовищных сороконожек длиной в милю, о которых рассказывают марсиане?

– Нечего слушать местные байки, – упрекнул его Беллман. – Ни один землянин не видел ничего подобного. Многие пещеры глубокого залегания на Марсе тщательно исследованы, и те, что расположены в пустынных регионах вроде Чаура, никогда не знали жизни. Понятия не имею, что может издавать подобный шум, однако в интересах науки я бы сходил и посмотрел.

– Становится жутковато, – сказал Маспик. – Но если вы идете, я с вами.

Оставив споры и обсуждения, все трое двинулись вглубь пещеры. Ровным шагом они шли уже пятнадцать минут и успели отойти от входа по меньшей мере на полмили. Спуск становился круче, как будто они двигались вдоль русла некогда бурного потока. Кроме того, изменилась форма стен: на высоте по обеим сторонам возникли каменные выступы и ниши с колоннами, куда не всегда проникал свет фонариков.

Воздух, теперь отчетливо влажный, потяжелел. Чувствовалось дыхание застойных древних вод, а звериная вонь и запах марсианских жилищ пятнали мрак липким смрадом.

Впереди шел Беллман. Внезапно его фонарик высветил край пропасти – канал круто обрывался, а стены и ниши по обеим сторонам терялись вдали. Подойдя к обрыву, Беллман опустил луч в пропасть, и тот выхватил из тьмы вертикальный утес, уходивший в бездну. Дальнего конца пропасти луч тоже не достигал – ширина ее могла составлять много лиг.

– Вот мы и добрались до края света, – заметил Чиверс.

Оглядевшись, он подобрал кусок породы размером с мелкий булыжник и, размахнувшись, швырнул в пропасть. Земляне прислушались; прошло несколько минут, но из черной бездны не донеслось ни звука.

Беллман осмотрел обломанные скальные выступы по краям пропасти. Справа он обнаружил спуск, ее огибающий. Начало спуска было немногим выше русла, и к нему вело некое подобие каменных ступеней. Спуск был в два ярда шириной, а пологий наклон и замечательная ровность рождали мысль о рукотворной древней дороге. Над спуском нависала стена, словно перерубленная пополам высокая аркада.

– А вот и наша дорога в Гадес, – сказал Беллман. – Смотрите, спуск довольно пологий.

– Facilis decensus Avernus[1], – согласился Маспик. – Вот только чего ради нам туда? Лично я сыт по горло этой тьмой. И даже если мы что-нибудь найдем, наверняка это будет что-то бесполезное или неприятное.

Беллман задумался:

– Может быть, ты и прав. Однако мне охота немного спуститься – прикинуть глубину пропасти. Если вы с Чиверсом боитесь, можете подождать меня здесь.

Какой бы страх ни рождала в них мысль о предстоящем спуске, признаваться в нем Чиверс и Маспик не желали. Поэтому они последовали за Беллманом по карнизу над пропастью, прижимаясь к стене. Беллман беспечно шел по самому краю, то и дело тыча лучом фонарика в необъятность тьмы, которая тут же поглощала слабый свет.

Чем дальше, тем больше ширина дороги, пологий наклон и полукруглая арка наводили на мысль о ее искусственном происхождении. Но кто мог вырубить эту дорогу и кто ею пользовался? В какие забытые века и для каких таинственных целей ее задумали? Воображение землян пасовало перед глубокими пропастями марсианской древности, оставлявшими без ответов эти мрачные вопросы.

Беллман считал, что дорога незаметно заворачивает, следуя за стеной. Не было никаких сомнений, что со временем они обогнут пропасть целиком. Вероятно, эта громадная спираль опускалась все ниже и ниже, до самых марсианских недр.

Он и его товарищи так оробели, что переговаривались все реже. И ужасно испугались, услышав из глубины знакомый странный протяжный звук – или сочетание звуков. Теперь звук рождал новые образы: шелест напоминал скрежет напильника; мягкое методичное шлепанье отдаленно походило на шум, издаваемый какой-то чудовищной тварью, которая вытаскивает ноги из трясины.

Необъяснимость звука ужасала. Отчасти ужас крылся в его удаленности и, стало быть, мощи, что лишний раз подчеркивало глубину пропасти. Услышанный в этой планетарной бездне под мертвой пустыней, звук поражал – ошеломлял. Даже Беллман начал поддаваться бесформенному страху, который, словно излучение, поднимался из тьмы.

Звук постепенно затихал и в конце концов исчез вовсе, отчего-то наводя на мысль, что его источник спустился по перпендикулярной стене в нижние области бездны.

– Может быть, вернемся? – спросил Чиверс.

– Почему бы и нет, – тут же согласился Беллман. – Чтобы все здесь обследовать, потребуется вечность.

И они отправились в обратный путь вдоль уступа. Все трое, ощущая скрытую угрозу на сверхтактильном уровне, держались настороже. И хотя пропасть в очередной раз погрузилась в молчание, они знали, что не одни. Никто не ведал, откуда ждать нападения, но все трое ощущали тревогу, почти панику. Никто не делился с товарищами своими страхами, и равно никто не горел желанием обсудить жуткую загадку, на которую они наткнулись.

Теперь впереди шел Маспик. Они успели преодолеть по меньшей мере половину пути до старого канала, и тут луч фонаря, плясавший в двадцати футах перед ними, уперся в белесые фигуры, по три в ряд, которые преграждали им путь. Свет фонариков Беллмана и Чиверса, подоспевших сзади, высветил омерзительные подробности их анатомии, но о численности толпы приходилось только догадываться.

Существа, стоявшие неподвижно и в совершенном молчании, словно поджидая землян, были сродни айхаям. Вероятно, они представляли собой девиантную разновидность этих марсианских аборигенов, а их белесые тела свидетельствовали о веках, проведенных под поверхностью Марса. Ниже взрослого айхая – футов пять ростом, – вывернутые ноздри, лопоухость, бочкообразная грудь и длинные марсианские конечности, – но все троглодиты были безглазыми: на месте глаз у одних были узкие рудиментарные щели, у других глубокие пустые орбиты, наводившие на мысль об удалении глазных яблок.

– Боже, что за жуткое сборище! – воскликнул Маспик. – Откуда они взялись и чего от нас хотят?

– Понятия не имею, – ответил Беллман. – Однако ситуация щекотливая, если, конечно, они не настроены дружелюбно. Думаю, когда мы вошли в пещеру, они прятались на верхних уступах.

Храбро выступив вперед, он обратился к существам на гортанном айхайском наречии, звуки которого давались землянам с большим трудом. Существа беспокойно зашевелились, издавая пронзительный писк, мало похожий на марсианский язык. Очевидно, Беллмана они не понимали, а поскольку были слепы, язык жестов для них тоже не годился.

Беллман вытащил револьвер, предлагая остальным последовать его примеру.

– Видимо, придется прорываться, – сказал он. – И если они не намерены дать нам дорогу… – Фразу эту завершил щелчок взведенного курка.

Казалось, белые слепые твари только и ждали этого металлического щелчка – толпа немедленно пришла в движение и ринулась на землян. Это напоминало наступление автоматов – неудержимый натиск механизмов, методичный и согласный, направляемый некоей скрытой силой.

Беллман нажал на спусковой крючок раз, два, три, стреляя в упор. Промахнуться было невозможно, но пули были как камешки, брошенные в ревущий поток. Безглазые твари не дрогнули, хотя на телах у двоих выступила желтовато-алая марсианская кровь. Самый ближний, невредимый и двигавшийся с дьявольской уверенностью, длинными четырехсуставчатыми пальцами вцепился Беллману в руку и выхватил револьвер, не успел тот снова спустить курок. Как ни странно, тварь не сделала попытки лишить его и фонарика, сжатого в левой руке; и Беллман успел увидеть стальной блеск кольта, отправленного в космическую тьму рукой марсианина. Затем белые, как плесень, тела, сгрудившиеся в узком проходе, окружили его, мешая сопротивляться. Чиверс и Маспик после нескольких выстрелов также были разлучены с револьверами, однако по странной прихоти нападавших им было позволено сохранить фонарики.

Толпа замедлилась лишь на краткое время; двух своих товарищей, подстреленных Чиверсом и Маспиком, марсиане, недолго думая, сбросили в пропасть. Передние ряды, ловко расступившись, окружили землян и заставили повернуть назад. Затем их, плотно сжатых в тисках движущихся тел, понесло дальше. Скованные страхом уронить фонарики, земляне были бессильны против кошмарного потока. Не разбирая дороги, они устремились все глубже в бездну, видя только освещенные спины и конечности тварей перед собой и влившись в слепую таинственную армию.

Казалось, позади бегут десятки марсиан, неумолимо гнавших их вперед. Спустя некоторое время от невыносимости такого положения разум стал отказывать. Путешественникам чудилось, что они и сами передвигаются не человеческим шагом, а неостановимой механической походкой липких тварей, что давили на них со всех сторон. Мысль, воля, даже страх были парализованы неземным ритмом, который выстукивали попирающие бездну твари. Захваченные этим ритмом и ощущением полной нереальности происходящего, земляне переговаривались редко, односложно, да и сами слова утратили смысл, будто произносились автоматами. Слепцы же двигались в совершенном молчании – ни звука, кроме непрекращающегося, неустанного топота по камням.

Бежали часы, черные, как уголь, не принадлежавшие ни ночи, ни дню. Петляя, дорога медленно закручивалась внутрь, точно сворачиваясь кольцом внутри слепой космической Вавилонской башни. Землянам чудилось, будто они уже несколько раз обогнули пропасть по ужасной спирали, однако пройденное расстояние, как и размеры непостижимой бездны, по-прежнему оставались загадкой.

За исключением света фонариков, ночь оставалась непроницаемой и неизменной. Она была старше солнца, она вызревала здесь тысячелетиями. Ночь нависала над ними чудовищным бременем; ночь устрашающе зияла у них под ногами. Это от нее поднимался смрад застоявшихся вод. И по-прежнему вокруг не раздавалось ни звука, кроме тихого и размеренного топота марширующих ног, что спускались в бездонный Аваддон.

Неведомо где – им казалось, что во тьме миновали века, – сошествие в бездну прекратилось. Беллман, Чиверс и Маспик почувствовали, что давление толпы ослабело и они уже стоят на месте, хотя в головах продолжается нечеловеческий отсчет ужасного спуска.

Рассудок – и ужас – медленно возвращались. Беллман поднял фонарик, и луч осветил толпу марсиан, которые в основном разбрелись по громадной пещере, куда привела их дорога, огибающая пропасть. Другие остались подле землян, словно охраняли их. И чутко вздрогнули, словно каким-то неведомым чувством уловили движение Беллмана.

Справа пол резко обрывался; шагнув к краю, Беллман увидел, что пещера представляет собой открытую полость в отвесной стене, а далеко-далеко внизу, во тьме, блуждает фосфоресцирующее мерцание, будто ночесветки кружатся в субмарсианском море. В лицо подул зловонный ветер; от затопленного подножия скалы до Беллмана донеслись странные вздохи – то были воды, что тысячелетиями убывали на высыхающей планете.

У Беллмана закружилась голова, и он отвернулся. Его компаньоны разглядывали пещеру. Она была, похоже, искусственного происхождения: мечущиеся лучи фонариков высвечивали громадные колонны, украшенные резными барельефами. Ответить на вопрос, кто и когда их вырезал, было не проще, чем на вопрос, кто проложил дорогу в скале. Взгляд выхватывал непристойные подробности, словно пришедшие из видений безумца; и в этот краткий миг они били в глаза нечеловеческой злобой и бездонной пагубой.

Пещера поражала размерами, уходя вглубь скалы и разветвляясь многочисленными коридорами, которые наверняка продолжали расползаться и дальше. Лучи фонариков наполовину разгоняли колеблющиеся тени в нишах, освещали выступы дальних стен, что вздымались и нависали в непроглядном мраке; скользили по белесым тварям, что бродили туда-сюда, подобные чудовищным сгусткам плесени; на миг оживляли бледные, похожие на полипы, зловонные растения, что цеплялись за скрытые во мраке уступы.

Пещера давила, угнетала чувства, сокрушала разум. Сам камень вокруг был воплощением тьмы, а свет и зрение – эфемерными, незваными гостями в царстве слепоты. Отчего-то на землян навалилась уверенность в том, что побег невозможен. Странная летаргия овладела ими. Они даже не обсуждали свою участь, просто застыли, безмолвно и вяло.

Из зловонного мрака возникли несколько марсиан; со свойственным им принужденным автоматизмом они окружили землян и потащили в пещеру.

Шаг за шагом странная лепрозная процессия влекла их за собой. Непристойные колонны множились, пещера ветвилась бесконечными коридорами, являвшими мерзости, что дремали в надире ночи. Поначалу незаметно, но по мере продвижения вперед все сильнее ощущалась коварная сонливость, какую вызывают ядовитые испарения. Земляне сопротивлялись, ибо в этой сонливости таилась некая злобная воля. Она давила все сильнее, пока они не оказались в самой сердцевине ужаса.

Пол между массивными и, вероятно, бесконечно вздымающимися во тьму колоннами поднимался семью косыми пирамидальными ярусами. Сверху на алтаре восседала статуя из бледного металла – тварь не больше зайца, но омерзительная вне всякой меры.

Марсиане столпились вокруг землян. Один потянул Беллмана за локоть, принуждая взобраться на алтарь. Медленными шагами лунатика Беллман взошел по пологим ступеням, а Чиверс и Маспик последовали за ним.

Ни малейшего подобия этой статуи им не доводилось видеть на красной планете – и вообще нигде. Изваяние из бледного золота представляло собой горбатого монстра, покрытого гладким панцирем, из-под которого, на манер черепахи, торчали голова и конечности. Голова была омерзительно плоской, треугольной – и безглазой. Из опущенных углов жестокой пасти торчали два длинных, загнутых вверх хоботка, полые и чашеобразные на концах. Многочисленные короткие ножки выступали из-под панциря через равные промежутки, странный раздвоенный хвост был скручен под брюхом, а круглые маленькие ступни напоминали перевернутые кубки.

Нечистый звероподобный идол, порождение некоего атавистического безумия, дремал на алтаре, смущая разум, внушая ужас, – эманация изначальных миров до сотворения света, когда живое лениво высматривало добычу, копошась в непроглядной жиже.

В тусклом мраке земляне заметили, что алтарь кишит слепыми марсианами, которые мимо них проталкивались к статуе. Словно подчиняясь какому-то прихотливому ритуалу, они гладили идола тощими пальцами, обводя его отвратительные очертания. На грубых лицах читался наркотический экстаз. Не в силах сопротивляться, точно сновидцы в путах отвратительного сна, Беллман, Чиверс и Маспик последовали их примеру.

На ощупь истукан был холодным и липким, как будто еще недавно лежал в луже слизи. Впрочем, статуя была словно живая: она пульсировала и набухала под кончиками пальцев. Темная вибрация исходила от идола непрерывными тяжелыми волнами: опиумная сила туманила взор землян, вливая в кровь зловещую дрему.

Сквозь тьму, поглотившую их чувства, земляне смутно ощущали, что толпа напирает, тесня их с вершины алтаря. Вскоре часть толпы отпрянула от идола, будто насытившись, и увлекла землян за собой. Все еще сжимая ослабевшими пальцами фонарики, те разглядели, что пещера кишмя кишит белесыми тварями, собравшимися на этот нечестивый обряд. Сквозь расплывающуюся черную муть перед глазами земляне наблюдали, как аборигены ожившим лепрозным фризом мечутся по пирамиде вверх и вниз.

Чиверс и Маспик сдались первыми и соскользнули на пол в совершенном ступоре. Беллман, самый стойкий из троих, продолжал дрейфовать в мире беспросветных снов. Ощущения были непривычными до крайности. Повсюду чувствовалось присутствие сумеречной осязаемой Силы, для описания которой он не мог подыскать визуального образа, – Силы, источавшей миазмы сна. Непостижимым образом в этих снах Беллман, постепенно и неуловимо отринув последние крохи своего человеческого «я», отождествлял себя с безглазыми тварями; жил и двигался, как они, в глубоких пещерах, на дорогах вечной ночи. И в то же время он ощущал себя чем-то иным – безымянной сущностью, что повелевала слепцами и принимала их поклонение, – сущностью, обитавшей в древних гнилостных водах, в самой преисподней, и время от времени выползавшей наружу, дабы утолить голод. В этом двойственном бытии он вслепую набивал утробу – и сам был поглощаем омерзительным чудищем. Третьим элементом, с которым Беллман себя отождествлял, был истукан, но лишь тактильно, не зрительно, ибо вокруг не было света – не было даже воспоминания о свете.

Вероятно, от этих расплывчатых кошмаров Беллман плавно перешел ко сну без сновидений. Его пробуждение, безрадостное и вялое, поначалу походило на продолжение грез. Открыв сонные веки, на полу он увидел луч света от упавшего фонарика. Свет падал на то, что его одурманенное сознание отказывалось узнавать. Однако зрелище встревожило его, и зарождающийся ужас пробудил жизненные силы.

Постепенно до Беллмана дошло, что перед ним лежит наполовину обглоданный труп безглазого троглодита. Некоторые части тела отсутствовали, остальные были объедены до причудливо сочлененных костей.

Пошатываясь, Беллман встал и огляделся – в глазах, подобно паутине, расплывалась черная муть. Чиверс и Маспик пребывали в тяжелом ступоре; на полу пещеры и вокруг семиярусного алтаря распростерлись приверженцы снотворного истукана.

Когда прочие чувства начали пробуждаться от летаргии, Беллману показалось, что он слышит знакомый звук: резкий скрежет и мерное причмокивание. Звук удалялся среди массивных колонн, между спящими телами. Воздух смердел вонью гнилой воды, а на камнях тут и там отпечатались мокрые круги, какие могли бы оставить края перевернутых кубков. Чередой следов они вели от полуобглоданного марсианина в тень внешней пещеры над бездной; оттуда и раздавался странный шум, теперь почти неразличимый.

Безумный ужас поднялся в сознании и схватился с сонными чарами. Беллман склонился над Чиверсом и Маспиком и грубо их тряс, пока они не открыли глаза, недовольно бормоча.

– Вставайте, черт вас подери, – уговаривал он товарищей. – Если хотим выбраться из этой адовой дыры, сейчас самое время.

С помощью обильных грозных проклятий и немалых мышечных усилий ему удалось их растолкать. Шатаясь, как пьяные, они последовали за Беллманом, обходя распростертых марсиан, прочь от пирамиды, на вершине которой истукан из белого золота в зловещей дреме возвышался над своими почитателями.

Оцепенение и тяжесть сковывали Беллмана, но действие чар понемногу слабело. Он ощущал подъем и громадное желание оказаться как можно дальше от пропасти и того, что в ней обитало. Другие двое, сильнее одурманенные сонными чарами, подчинились ему слепо, как животные.

Беллман не сомневался, что сумеет найти обратную дорогу к краю бездны. Вероятно, тем же путем прошел и тот, кто оставил на камне мокрые и зловонные кольцеобразные отпечатки. Немалое время проблуждав среди колонн с отвратительной резьбой, они наконец достигли отвесного края – портика черного Тартара, откуда открывался вид в его бездну. Далеко внизу, в гнилых водах, флуоресцентное свечение расходилось кругами, словно потревоженное падением грузного тела. На самом краю пропасти, на скале, тоже виднелись мокрые кольца.

Земляне отвернулись; Беллман, содрогаясь от воспоминаний о своих диких снах и ужасном пробуждении, заметил в углу пещеры начало тропы, огибавшей пропасть, – тропы, что выведет их к утраченному солнцу.

Беллман велел товарищам выключить фонарики, чтобы поберечь батарейки. Неизвестно, сколько заряда еще осталось, а свет был насущной необходимостью. Его фонарик будет гореть, освещая путь всем троим, пока не погаснет.

Из пещеры беспробудного сна, где марсиане валялись вокруг своего снотворного истукана, не доносилось ни звука, ни шороха, но от ужаса, подобного которому бывалый путешественник Беллман, медливший на пороге, не испытывал ни разу в жизни, его затошнило, а голова пошла кругом.

Из пропасти тоже не доносилось ни звука, и больше не расходились фосфоресцирующие круги на воде. И все же непостижимым образом тишина мешала сосредоточиться, замедляла шаг. Она поднималась, точно липкая слизь из глубокой ямы, в которой Беллман тонул. С трудом волоча ноги, он начал подниматься, подталкивая, пиная и проклиная товарищей, которые двигались, как сонные мухи.

То был подъем через лимб, восхождение из надира сквозь осязаемую и вязкую тьму. Все выше и выше ползли они по монотонному, незаметно изгибающемуся склону, где терялось всякое понятие о расстоянии, а время измерялось только повторением бесконечных шагов. Ночь уступала слабому лучику света перед ним, ночь смыкалась позади, подобно всепоглощающему океану, терпеливому и неумолимому, выжидающему своего часа, когда свет неминуемо погаснет.

Время от времени заглядывая за край пропасти, Беллман видел, как постепенно угасает флуоресценция в глубине. Фантастические картины вставали перед его мысленным взором – словно адский огонь догорал в остывающей преисподней, словно туманности тонули в пустотах вселенной. Голова шла кругом, как у всякого, кто сверху вниз заглянул в бесконечность… Вскоре тьма стала непроницаемой, и Беллман понял, какое большое расстояние они преодолели.

Робкие позывы голода, жажды, усталости подавлял страх, что гнал его вперед. Оцепенение, сковывавшее Чиверса и Маспика, понемногу рассеялось, и они тоже ощутили прилив ужаса, бездонного, как ночь. Теперь они шли сами – бить, пинать и уговаривать их больше не требовалось.

Древняя, злобная, вгоняющая в ступор ночь нависала над ними. Она походила на густой и вонючий мех летучей мыши – осязаемая, она забивала легкие, притупляла чувства. Тишина стояла такая, будто уснули все почившие миры… Казалось, прошли годы, прежде чем из этой тишины возник и настиг беглецов знакомый двойной звук: что-то ползло по камням далеко внизу, в бездне; неведомая тварь с чавканьем вытаскивала ноги из трясины. Необъяснимый, возбуждающий в мозгу безумные идеи, этот звук привел землян в исступление.

– Господи, что это? – выдохнул Беллман.

Он вспомнил слепые, омерзительные, осязаемые видения первобытной ночи, которым не место в человеческих воспоминаниях. Его сны и кошмарное пробуждение в пещере – белый истукан – полуобглоданный троглодит внизу на утесе – мокрые пятна, ведущие к обрыву, – все вернулось, навалилось на полпути между субмарсианским морем и поверхностью Марса, как приступ тяжелого безумия.

Ответом на его вопрос был звук. И он как будто стал громче – поднимался из глубины по стене. Чиверс и Маспик, включив фонарики, вприпрыжку понеслись вперед; Беллман, утратив последние остатки самообладания, последовал их примеру.

Они бежали наперегонки с неведомым ужасом. Сквозь тяжелое биение сердец и мерный топот собственных ног они продолжали слышать зловещий необъяснимый звук. Им казалось, они оставили позади много лиг тьмы, но звук приближался, поднимаясь все выше, будто источник его взбирался по отвесной скале.

Теперь звук раздавался ужасающе близко – и немного впереди. Затем внезапно смолк. Мечущиеся лучи фонариков Чиверса и Маспика, бежавших голова к голове, выхватили из тьмы затаившуюся тварь, что перегородила все два ярда карниза.

Какими бы закоренелыми авантюристами они ни были, земляне заорали бы в голос или бросились вниз с обрыва, если бы вид этой твари не вызывал своего рода каталепсию. Ибо бледный истукан с алтаря, раздувшийся до гигантских размеров и отвратительно живой, восстал из бездны и теперь сидел перед ними!

Вне всяких сомнений, эта тварь и послужила моделью для отвратительного золотого идола. Огромный горбатый панцирь, отдаленно напоминающий доспехи глиптодонта, сиял мокрым белым золотом. Голова без глаз, настороженная, но сонная, вытягивалась вперед на непристойно изогнутой шее. Около дюжины коротких ножек со ступнями в виде перевернутых кубков косо торчали из-под нависающего панциря. Два хоботка в ярд длиной, с чашеобразными концами, зашевелились по углам жестокой пасти и медленно развернулись к землянам.

Эта тварь была древней, как умирающая планета; неизвестная форма первобытной жизни, испокон веков обитавшая в субмарсианских водах. Землян охватило пагубное оцепенение, подобное тому, которое они испытали перед золотым истуканом. Они стояли, освещая фонариками этот тошный ужас, и были не в силах ни пошевелиться, ни вскрикнуть, когда тварь встала на дыбы, обнажив ребристое брюхо и странный раздвоенный хвост, который скользил и металлически шуршал по камням. Взгляду явились ее многочисленные ступни – они были полыми и походили на кубки, из которых сочилась зловонная жижа. Несомненно, они служили присосками, позволявшими твари передвигаться по вертикальной стене.

Непостижимо юркая и уверенная в каждом движении, тварь, опираясь на хвост, короткими шажками на задних лапах двинулась на беззащитных землян. Хоботки изогнулись и с безошибочной точностью опустились на глаза Чиверса, который так и стоял, задрав голову. Хоботки замерли поверх его глазниц лишь на миг. Затем раздался мучительный вопль, и хоботки взмыли гибко и решительно, словно атакующая кобра.

Чиверс медленно раскачивался, кивая и извиваясь от приглушенной наркотиком боли. Маспик, стоявший рядом, вяло, как во сне, разглядывал его глазные орбиты, откуда исчезли глаза. Это было последнее, что он видел в жизни. Тварь отвернулась от Чиверса, и ужасные кубки, истекая кровью и зловонием, опустились на глазницы Маспика.

Беллману, стоявшему позади, казалось, что этот кошмар происходит во сне и он не в состоянии ни вмешаться, ни убежать. Он наблюдал за движением хоботков, слышал единственный вопль, который вырвался у Чиверса, затем крик Маспика. А потом, прямо через головы его товарищей, которые все еще сжимали ставшие бесполезными фонарики, хоботки метнулись к нему…

С залитыми кровью лицами, с сонной, но бдительной и неумолимой безглазой тенью, что следовала за ними по пятам, подгоняла, удерживала, когда они шатались на краю пропасти, трое землян начали свое второе сошествие по дороге, что спускалась в поглощенный тьмой Аверн.

«Хозяин бездны»: дополнительные материалы

[После абзаца, который начинается словами: «Пол между массивными и, вероятно, бесконечно вздымающимися во тьму колоннами…»]

Земляне смотрели на статую, и их странная, неестественная сонливость только усиливалась. Позади них беспокойно толпились марсиане, точно паломники, что стремятся подобраться поближе к своему идолу. Беллман почувствовал, как его схватили за руку. Он обернулся, и перед ним предстало поразительное и решительно нежданное видение. Существо было таким же грязным и белесым, как прочие пещерные обитатели, и на месте глаз у него зияли пустые глазницы, но оно напоминало человека или, по крайней мере, когда-то им было! Человек был бос, а из одежды на нем сохранились только несколько лохмотьев цвета хаки: остальное истлело от времени. Белая борода и волосы были перепачканы слизью и замараны чем-то невообразимым. Некогда он был высоким, как Беллман, но теперь сгорбился, став ростом с карликовых марсиан, и страшно исхудал. Бедняга дрожал, как в лихорадке, а на том, что некогда было человеческим лицом, застыло почти идиотическое выражение безнадежности и ужаса.

– Господи, вы кто?! – воскликнул Беллман, сразу проснувшись.

Поначалу мужчина что-то бормотал, словно забыл слова человеческой речи или разучился их произносить. Затем слабо прохрипел, постоянно запинаясь:

– Так вы земляне! Они сказали мне, что схватили вас… так же, как схватили меня… я был археологом… Меня звали Чалмерс… Джон Чалмерс. С тех пор прошли годы… не знаю, сколько лет. Я изучал древние руины в пустыне Чаур. Они схватили меня, эти твари из бездны… и с тех пор я здесь. Отсюда нет выхода. Хозяин бездны об этом позаботится.

– Но кто они такие? И что им от нас нужно? – спросил Беллман.

Казалось, Чалмер собирается с мыслями, явно навеки разбежавшимися. Его голос стал четче и увереннее.

– Они – выродившиеся потомки йорхов, древней марсианской расы, которая населяла планету до айхаев. Все считают, что они давно вымерли. Руины их городов до сих пор встречаются в пустыне Чаур. Если я правильно их понял (теперь я умею говорить на их языке), племени пришлось спуститься под поверхность Марса из-за обезвоживания пустыни и последовать за убывающими водами озера на дно этой пропасти. Сейчас они немногим отличаются от зверей и поклоняются странному монстру, который живет в озере… Хозяину бездны… тому, кто поднимается по утесу. Маленькая статуя на алтаре – его изображение. Они сейчас будут проводить очередную религиозную церемонию и хотят, чтобы вы приняли участие. Мне полагается вас наставлять… и так вы приобщитесь к жизни йорхов.

Земляне слушали странные речи Чалмерса в изумлении пополам с отвращением. Незрячее белесое создание с грязной бородой несло признаки вырождения, замеченного ими у пещерных обитателей-марсиан. Едва ли его можно было считать человеком. Впрочем, неудивительно, что долгое заточение во тьме среди представителей чуждой расы сломило его. Со всех сторон землян окружали омерзительные тайны; а пустые глазницы Чалмерса рождали вопрос, который никто из них не отваживался задать.

– Что за церемония? – спросил Беллман после паузы.

– Идемте, я покажу.

Странная горячность слышалась в неразборчивых словах Чалмерса. Он схватил Беллмана за рукав и уверенно начал взбираться на пирамиду, явно проделывая это не в первый раз. Словно во сне, Беллман, Чиверс и Маспик последовали за ним.

[После абзаца, который начинается словами: «Нечистый звероподобный идол, порождение некоего атавистического безумия…»]

– Эта тварь действительно существует? – Беллману казалось, будто он слышит собственный голос сквозь пелену дремоты, словно кто-то чужой заговорил и разбудил его.

– Это Хозяин, – пробормотал Чалмерс. Он потянулся к идолу, и его вытянутые пальцы дрожали, пока он водил ими по воздуху, словно желая погладить белый кошмар. – Йорхи давно его отлили, – продолжал он. – Я не знаю, как они это сделали… Металл непохож ни на какой другой… Новый элемент. Делайте, как я… и тьма вам будет не страшна. Глаза вам тут ни к чему, и утрата зрения вас больше не будет заботить. Станете пить гнилую озерную воду, есть сырых слизней, слепую рыбу и червей, и вам будет вкусно… И если Хозяин придет за вами, вы об этом не узнаете.

Еще не умолкнув, Чалмерс принялся поглаживать статую, водя руками по выпуклому панцирю и плоской, как у рептилии, голове. Его незрячее лицо мечтательно затуманилось, точно у курильщика опиума, голос обратился невнятным бормотанием, напоминающим плеск густой жидкости. Все в нем отдавало странной, недочеловеческой порочностью.

Лабиринт чародея

Озаряемый четырьмя ущербными карликовыми лунами Циккарфа, Тильяри преодолел бездонную топь Сурм, где не обитала ни одна рептилия, на зыбкую поверхность не рисковал опуститься ни один дракон и лишь черная как смоль трясина жила своей жизнью, беспрестанно вздымаясь и ворочаясь. Воспользоваться высокими мостками из корунда, соединявшими берега болота, он не осмелился и потому с опасностью для жизни пробирался с одного поросшего осокой островка на другой, ощущая под ногами отвратительное дрожание студенистой массы. Выбравшись на твердый берег и нырнув в заросли высоких, точно пальмы, тростников, он не пошел к бледно-порфировой лестнице, что через головокружительные ущелья, раскалывавшие земную твердь до самой ее сердцевины, вела вверх вдоль зеркальных обрывов к загадочному и страшному дворцу Маал-Двеба. Мостки и лестницу охраняли те, с кем встречаться ему не хотелось, – безмолвные железные слуги Маал-Двеба, чьи руки заканчивались длинными серповидными лезвиями закаленной стали, грозно занесенными вверх и неумолимо поражавшими любого, кто дерзнул вступить во владения их господина без его дозволения.

Обнаженное тело Тильяри было с головы до пят умащено соком растения, которое отпугивало все живые существа на Циккарфе. Таким образом охотник надеялся беспрепятственно пробраться мимо свирепых обезьяноподобных тварей, что привольно бродили по утесам в пышных садах и по коридорам во дворце тирана. С собой Тильяри нес моток сплетенной из волокнистых корней веревки, легкой и крепкой, с медным шаром на конце, при помощи которой собирался взобраться на гору. На боку у него в ножнах из кожи химеры в такт шагам покачивался острый как бритва нож, смазанный смертоносным ядом летучей змеи.

Многие до Тильяри, вдохновленные той же благородной мечтой убить тирана, пытались пересечь болото и взобраться по отвесным скалам. Назад не вернулся ни один, и о судьбе тех, кто достиг дворца Маал-Двеба, оставалось лишь гадать, ибо никто больше не видел их ни живыми, ни мертвыми. Но Тильяри, искусный охотник, знавший джунгли как свои пять пальцев и не раз выходивший победителем из схваток с самыми лютыми и коварными зверьми, не дрогнул перед более чем ужасающими перспективами, которые обещал этот путь.

Даже в ярком свете всех трех солнц Циккарфа это восхождение было бы в высшей степени рискованным. Остроглазый, как ночной птеродактиль, Тильяри накидывал свой канат на узкие уступы и углы отвесного утеса. С обезьяньей ловкостью карабкался он от одной зыбкой опоры до другой, пока не добрался наконец до крохотного пятачка у подножия последнего утеса. Оттуда он без труда закинул веревку так, что она обвилась вокруг скрюченного дерева с листьями, похожими на ятаганы, что с обрыва свисало в бездну из сада Маал-Двеба.

Увернувшись от острых полуметаллических листьев, едва не исполосовавших его, когда дерево гибко склонилось под тяжестью его тела, Тильяри выбрался на плоскую вершину легендарной зловещей горы и, предусмотрительно пригнувшись, некоторое время стоял неподвижно. Здесь, как говорили, полудемонический волшебник один, без чьей-либо помощи, превратил горные вершины в стены, купола и башни, а оставшуюся часть горы сровнял, так что вокруг дворца образовалась большая площадь. Равнину эту он посредством магических чар покрыл суглинистой почвой и засадил диковинными смертоносными деревьями из далеких миров за солнцами Циккарфа и цветами, которые, вероятно, прежде произрастали в каком-нибудь изобильном аду.

Об этих садах известно было не слишком многое; но говорили, что растения, окружавшие дворец с северной, южной и западной сторон, менее опасны, нежели обращенные к восходу трех солнц. Мифы гласили, что многие из этих последних были посажены и подстрижены таким образом, что образовывали опасный хитроумный лабиринт, в котором путника на каждом шагу подстерегали коварные ловушки и чудовищные напасти, изобретенные жестоким Дедалом. Памятуя об этом, Тильяри приблизился к дворцу со стороны тройного заката.

Запыхавшись и ощущая, как ноют после долгого и полного опасностей подъема руки, он затаился во мраке сада. Вокруг тяжелые гроздья цветов склонялись в ядовитой истоме, льнули к нему, раскрыв чашечки, источавшие дурманящий аромат, и осыпали пыльцу, вселяющую безумие в того, кто ее вдохнет. Уродливые, бесконечно разнообразные, с очертаниями, от которых стыла кровь, а мозг пронзало ужасом, деревья Маал-Двеба, казалось, тайно сговорившись, подбирались к Тильяри и окружали его. Некоторые принимали вид увенчанных плюмажем извивающихся питонов или хохлатых драконов, другие шевелили светящимися ветками, похожими на мохнатые лапы гигантских пауков. Они как будто незаметно сжимали кольцо вокруг Тильяри. Они грозно потрясали устрашающими, точно дротики, шипами и похожими на ятаганы листьями. Они зловещим затейливым кружевом темнели на фоне четырех лун. Они тянулись вверх от бесконечно свивающихся корней, прикрытые снаружи сомкнутыми щитами гигантской листвы.

Снова и снова просчитывая и продумывая каждый свой шаг, охотник пробирался вперед в надежде отыскать брешь в этой чудовищной шеренге хищной растительности. Все его чувства, и так постоянно настороженные, еще сильнее обострились от мучительного страха и лютой ненависти. Боялся он не за себя, а за Атле, свою возлюбленную и первую красавицу племени, которая этим вечером в одиночестве поднялась по корундовым мосткам и порфировой лестнице по приказанию Маал-Двеба. Ненависть Тильяри была ненавистью отважного мужчины и кипящего гневом влюбленного ко всемогущему и ужасному тирану, которого никто никогда не видел, из чертога которого ни одна женщина не вернулась назад, – тирану, который разговаривал металлическим голосом, слышным в дальних городах и в самых диких уголках джунглей, и наказывал непокорных смертью от низвергающегося с небес пламени, что поражало жертву быстрее молнии.

Маал-Двеб всякий раз выбирал прекраснейшую из всех девушек планеты Циккарф, и ни один дом ни в равнинных городах, ни в глухих пещерах не мог укрыться от его незримого и всевидящего ока. Не менее пятидесяти девушек были избраны им за три десятка лет властвования и, покинув возлюбленных и родных, чтобы не навлечь на них гнев Маал-Двеба, одна за другой добровольно поднимались в горную цитадель и исчезали за ее неприступными стенами. Там они становились одалисками стареющего волшебника, жили в залах, что многократно умножали их красоту посредством тысяч зеркал, и, как утверждала молва, им прислуживали медные женщины и железные мужчины, которые двигались и говорили в точности как живые.

Тильяри окружал Атле неуклюжим обожанием, принося к ее ногам пойманную им дичь, но у него было немало соперников, и он не был уверен в благосклонности девушки. Холодная, точно речная лилия, и равно безучастная, она принимала поклонение Тильяри и всех прочих, среди которых, пожалуй, наиболее грозным был воин Мокейр. Вернувшись с охоты, Тильяри нашел соплеменников в горестных стенаниях и, узнав, что Атле отправилась в гарем Маал-Двеба, тотчас же последовал за ней. Он никого не оповещал о своем намерении, поскольку у Маал-Двеба уши были повсюду, и не знал, опередил ли его Мокейр или кто-нибудь еще в этой отчаянной и благородной гонке. Мокейр, впрочем, куда-то исчез, – весьма не исключено, что он и впрямь уже бросил вызов зловещей и опасной горе.

Одной мысли об этом оказалось достаточно, чтобы Тильяри поспешил вперед, не обращая внимания на ядовитые пресмыкающиеся цветы и воинственные листья. Вскоре он достиг просвета в ужасной роще и увидел шафранно-желтый свет, лившийся из нижних окон Маал-Двеба, а также темное скопление башен и куполов, рвавшихся к усыпанному звездами небосводу. Огни выглядели бдительными, словно глаза недремлющего дракона, и как будто бы с мрачной настороженностью наблюдали за ним. Но Тильяри сквозь просвет рванулся туда и услышал лязг саблевидных листьев, сомкнувшихся за его спиной.

Перед ним расстилалась ровная лужайка, поросшая странной травой, что извивалась под босыми ногами подобно бесчисленным червям. Задерживаться на этой лужайке никакого желания у него не было, и он широкими скользящими шагами поспешил вперед. На траве не было видно следов ног, но, приблизившись к галерее, охотник увидел кем-то отброшенный моток тонкой веревки и пришел к выводу, что Мокейр все-таки его опередил.

Вокруг дворца бежали дорожки из крапчатого мрамора и булькали, точно кровь в перерезанных глотках каких-то чудовищ, фонтаны и водопады. Открытые ворота никто не охранял, и в здании, освещенном тусклыми лампами, стояла тишина, как в мавзолее. За яркими желтыми окнами не было видно ни единой тени, а меж высоких башен и куполов спала ничем не тревожимая тьма. Тильяри, однако, не доверял этой видимости дремотной тишины и довольно долго пробирался боковыми тропками, прежде чем решился приблизиться к дворцу.

Несколько больших призрачных животных, которых он принял за обезьяноподобных чудовищ Маал-Двеба, во мраке прокрались мимо него. Они были мохнатыми и нескладными, с покатыми лбами. Некоторые бегали на четырех ногах, остальные передвигались в полусогнутом состоянии, подобно человекообразным обезьянам. Напасть на Тильяри они не пытались, а, жалобно поскуливая, спешили прочь, будто избегая его. Этот признак говорил о том, что они настоящие животные и не выносят запаха, исходившего от его умащенного зловонным снадобьем тела.

Наконец он очутился в темном портике с множеством колонн и бесшумно, точно змея из диких джунглей, проскользнул в наводящий ужас загадочный дворец Маал-Двеба. Дверь, скрытая темными колоннами, была не заперта, и за ней охотнику открылась сумрачная пустота бескрайнего зала.

С удвоенной осторожностью Тильяри переступил порог и двинулся вдоль занавешенной стены. Воздух в помещении был напоен незнакомыми запахами, тяжелыми и усыпляющими, и неуловимо тонкими курениями, как будто источаемыми кадильницами в скрытых любовных альковах. Аромат был Тильяри неприятен, а тишина все больше тревожила его. Казалось, тьма полнилась неслышными вздохами и каким-то неуловимым для глаза зловещим движением.

Медленно, словно распахивающиеся гигантские желтые глаза, медные лампы на стенах зала разгорелись ярким огнем. Тильяри спрятался за шпалерой, но, в трепидации подсматривая из своего убежища, увидел, что зал все еще пуст. Наконец он решился двинуться дальше. Повсюду вокруг пышные занавеси, расшитые изображениями пурпурных мужчин и лазурных женщин на кроваво-красном фоне, словно бы тревожно колыхались, как живые, на ветру, которого он не ощущал. Однако ничто не выдавало присутствия поблизости Маал-Двеба, и ни его металлических прислужников, ни одалисок тоже нигде видно не было.

Все двери на противоположной стороне зала, с искусно подогнанными створками из черного дерева и слоновой кости, были закрыты. В дальнем углу Тильяри заметил тоненький лучик света, пробивавшийся сквозь темную двойную шпалеру. Очень медленно раздвинув шпалеры, Тильяри увидел огромный, ярко освещенный покой и сначала решил, что попал в гарем Маал-Двеба, ибо там собрались все девушки, которых колдун за годы правления забрал в свой горный чертог. И в самом деле, их здесь были, казалось, сотни: одни сидели или полулежали на богато украшенных кушетках, другие стояли, застыв кто непринужденно, а кто в испуге. Тильяри различил в толпе красавиц из Омму-Заина, чья кожа была белее кристаллов пустынной соли; стройных девушек Утмайи, словно выточенных из дышащего, трепещущего гагата; царственных янтарных дочерей экваториальной Ксалы и миниатюрных женщин Илапа, оттенком кожи напоминавших только что позеленевшую бронзу. Но его лилейной красавицы Атле среди них не было.

Его очень удивило число женщин и абсолютная неподвижность, с которой они сохраняли свои причудливые позы. Не поднимались и не опускались веки, не шевелились руки, не изгибались и не приоткрывались губы. Эти женщины казались не то изваяниями из живого раскрашенного мрамора, не то богинями, спавшими зачарованным сном в зале вечности.

Тильяри, бесстрашный охотник, был поражен и напуган. Ему явилось доказательство легендарных деяний Маал-Двеба. Эти женщины – если они и вправду женщины, а не простые статуи – были скованы подобным смерти заклятием бессмертного сна. Словно незримый эфир нерушимого безмолвия заполнял зал, окружал всех этих женщин, – безмолвия, в котором, казалось, ни один смертный не мог даже вздохнуть.

Однако, если Тильяри намеревался продолжить поиски Маал-Двеба и Атле, ему необходимо было пересечь этот зачарованный покой. Опасаясь, как бы мраморный сон не поразил и его самого, едва он переступит порог, охотник вошел, затаив дыхание и ступая неслышно, как крадущийся леопард. Женщины вокруг были по-прежнему неподвижны. По всей видимости, чары настигли каждую в миг некоего определенного чувства: страха, удивления, любопытства, самодовольства, скуки, гнева или сладострастия. Женщин оказалось меньше, чем он предположил с первого взгляда, да и сам покой был не так огромен, но металлические зеркала, которыми были отделаны стены, создавали иллюзию многолюдности и необъятности.

В дальнем конце Тильяри раздвинул вторую двойную шпалеру и вгляделся в сумрак соседних покоев, тускло освещенных двумя курильницами, что испускали разноцветное сияние и красный, точно испаряющаяся кровь, дым. Курильницы были установлены на обращенных друг к другу треногах в противоположных углах. Между ними под балдахином из какого-то темного тлеющего материала с бахромой, заплетенной на манер женских кос, стоял диван цвета полночного пурпура, украшенный оборкой в виде серебряных птиц, сражающихся с золотыми змеями. На диване полулежал мужчина в скромной одежде, как будто дремал или просто устал и прилег отдохнуть. Лицо его, полускрытое в зыбких колышущихся тенях, казалось бледной маской таинственности, но Тильяри даже не пришло в голову, что это может быть кто-то еще, кроме как грозный тиран, которого он явился убить. Он понял, что это Маал-Двеб, кого ни один человек не видел во плоти, но чья сила была очевидна всем, – таинственный и всеведущий правитель Циккарфа, повелитель трех солнц со всеми их планетами и лунами.

Словно призрачные стражи, символы величия Маал-Двеба и воплощения его владычества ожили и надвинулись на Тильяри. Но мысль об Атле красной пеленой затмевала все. Он позабыл свои суеверные страхи, свой трепет перед колдовским чертогом. Ярость обездоленного влюбленного и свирепость искусного охотника пробудились в нем, направили его бесшумные шаги и укрепили его мощные мышцы. Кроме неподвижного тела на диване, в покоях никого не было. Тильяри приблизился к погруженному в забытье колдуну, пальцы сжались вокруг острого ножа, смазанного змеиным ядом.

Тиран лежал перед ним с закрытыми глазами; отпечаток таинственной усталости застыл на его устах и сомкнутых веках. Создавалось впечатление, что он скорее размышляет, чем спит, будто человек, блуждающий в лабиринте давнишних воспоминаний или предающийся грезам. Стены вокруг были задрапированы траурными занавесями с темным и непонятным узором. Курения образовывали клубящуюся дымку и наполняли комнату снотворной миррой, от которой все чувства Тильяри странно притупились.

Пригнувшись подле серебряных птиц с золотыми змеями, как тигр перед прыжком, он приготовился нанести удар. Затем, преодолевая легкое головокружение от дурманящего аромата, он распрямился, и рука его стремительным движением, подобным броску мощной, но гибкой гадюки, направила острие прямо в сердце колдуна.

С таким же успехом он мог бы попытаться поразить стену из какого-нибудь твердого камня. В воздухе, не доходя и немножко выше раскинувшегося на подушках волшебника, нож его наткнулся на незримую и непроницаемую преграду, и острие, отколовшись, звякнуло об пол у ног Тильяри. Ничего не понимая, сбитый с толку, он смотрел на существо, которое только что пытался убить. Маал-Двеб не пошелохнулся и не открыл глаз, но загадочное лицо его неуловимым образом приобрело легкий оттенок злорадства.

Тильяри нерешительно протянул руку, чтобы проверить только что пришедшую ему в голову любопытную мысль. Как он и подозревал, между курильницами вовсе не было ни дивана, ни балдахина – только сплошная, вертикальная, отполированная до зеркального блеска поверхность, в которой отражались ложе и спящий на нем человек. Тильяри пытался убить отражение. Но, к еще большему его изумлению, самого его в зеркале видно не было.

Он стремительно обернулся, полагая, что Маал-Двеб должен находиться где-то в комнате. Как только он оглянулся, занавеси со зловещим шелестом обнажили стены, будто их отдернула чья-то незримая рука. Покои внезапно залил яркий свет, стены словно раздвинулись, и у каждой возникли обнаженные шоколадно-коричневые великаны в угрожающих позах, чьи тела блестели, будто намазанные маслом. Глаза их сверкали, как у диких зверей, и каждый держал в руке огромный нож с отколотым острием.

Уверенный, что это какое-то грозное колдовство, Тильяри пригнулся и настороженно, точно угодившее в силок животное, стал ожидать нападения великанов. Но эти существа, точно так же пригнувшись, повторили все до единого его движения, и он понял, что они – всего лишь его собственные отражения, чудовищно увеличенные и многократно повторенные колдовскими зеркалами.

Он снова обернулся. Балдахин с бахромой, ложе цвета полуночного пурпура с узорчатой оборкой и лежавший на нем человек – все исчезло. Остались лишь курильницы, возвышающиеся перед зеркальной стеной, в которой, как и во всех остальных, отражался Тильяри.

Изумление и ужас парализовали дикарский мозг охотника. Он чувствовал, что Маал-Двеб, всевидящий и всемогущий чародей, играет с ним, как кот с мышью, и морочит ему голову своими колдовскими ухищрениями. Поистине неосмотрительной была попытка Тильяри использовать примитивную силу мышц и хитрость охотника против существа, столь нечеловечески искушенного в демонических уловках. Он не решался шевельнуться и едва отваживался дышать. Чудовищные отражения, казалось, внимательно наблюдали за ним, как великаны, стерегущие пленного лилипута. Свет, что лился будто из потайных ламп в зеркалах, горел все ярче и безжалостней, безмолвно и страшно пригвождая охотника к месту. Покои дворца, это царство иллюзий, продолжали расширяться; и далеко в полумраке Тильяри различил клубы дыма с человеческими лицами, что плавились и постоянно меняли очертания.

Колдовское свечение разгоралось все ярче и ярче; клубящиеся лица, словно сернистый дым преисподней, рассеивались и вновь сгущались за неподвижными гигантами в бесконечно уходящей вдаль перспективе. За этой тишиной как будто таился неслышный хохот, злобный и презрительный. Тильяри не смог бы сказать, как долго длилось его ожидание, ибо сияющий, леденящий ужас этого зала существовал вне пределов времени.

Затем в ярко освещенном пространстве раздался голос – невыразительный, размеренный и бесплотный. Он звучал чуть презрительно, немного утомленно и неуловимо жестоко. Понять, откуда он идет, было совершенно невозможно: Тильяри слышал его, как слышат биение собственного сердца, и все же голос доносился будто из каких-то невообразимых далей.

– Что ты ищешь, Тильяри? – спросил голос. – Ты рассчитывал безнаказанно проникнуть во дворец Маал-Двеба? Другие – о, их было немало, и все с такими же намерениями – уже являлись сюда до тебя. И все они дорого заплатили за свою опрометчивость.

– Я ищу девушку, Атле, – отвечал Тильяри. – Что ты с ней сделал?

Слова показались ему странно чужими, далекими, как будто их произносил кто-то другой.

– Атле прекрасна, – отозвался голос. – Маал-Двеб желает найти ее красоте достойное применение. Применение, которое не должно заботить ловца диких зверей. Ты неблагоразумен, Тильяри.

– Где Атле? – упорствовал тот.

– Она ушла за своей судьбой в лабиринт Маал-Двеба. Не так давно воин Мокейр, последовавший за ней в мой чертог, по моему предложению отправился искать ее в нескончаемых закоулках лабиринта. Ступай же, Тильяри, и тоже попытайся отыскать ее. В моем лабиринте множество загадок, и среди них, быть может, найдется и та, которую тебе суждено разгадать.

Охотник увидел, что в отделанной зеркалами стене открылась дверь. В глубине зеркал возникли двое железных слуг Маал-Двеба. Выше любого живущего человека, с головы до ног сияющие невыносимым блеском, словно полированные мечи, они ринулись к Тильяри. Правая рука у каждого заканчивалась великанской серповидной ладонью. Охотник опрометью кинулся в распахнутую дверь. Створки с лязгом сомкнулись за ним.

Короткая ночь планеты Циккарф еще не закончилась, но все луны уже скрылись. Тильяри увидел перед собой вход в легендарный лабиринт, подсвеченный пылающими сферическими плодами, что свисали, подобно фонарям, с прихотливо изогнутых ветвей. Ведомый их зловещим мертвенным сиянием, он вступил в лабиринт.

Поначалу охотнику показалось, что он очутился в маленьком мирке эльфийских фантазий и чудес. Там были извилистые тропки, окаймленные тонкими, причудливо искривленными деревьями и увитые насмешливо скалящимися орхидеями; тропки эти вели в удивительные тайные жилища гоблинов. Складывалось впечатление, что все эти хитросплетения были сооружены исключительно с целью заманить путника, заморочить его и зачаровать.

Однако очень скоро стало казаться, что настроение создателя лабиринта с каждым шагом постепенно портилось, становилось все мрачнее и злобнее. Корявые переплетающиеся стволы деревьев, окаймлявших дорожку, походили на изваяния Лаокоона, олицетворяющие борьбу и мучения, и освещали их великанские грибы, которые словно держали дьявольские свечи. Тропинка то спускалась, то взбегала вверх по опасно наклоненным выступам сквозь пещеры, образованные густой листвой, сверкавшей подобно медной чешуе дракона. На каждом повороте дорожка раздваивалась, ветвление становилось все сложнее, и Тильяри, который никогда не плутал в джунглях, был бы бессилен вернуться по закоулкам этого лабиринта обратно. Он шел вперед, поддерживаемый надеждой, что какая-нибудь счастливая случайность выведет его к Атле, и много раз выкрикивал он ее имя, но ответом ему было лишь далекое насмешливое эхо или заунывный вой какого-то невидимого зверя, безнадежно заблудившегося в лабиринте Маал-Двеба.

Вскоре охотник подошел к зловещим озерам, озаренным зыбкими, верткими ведьмиными огнями, что дрожали в темной глубине потаенных гротов меж древесных корней. Раздутые зеленоватые руки утопленников потянулись к нему сквозь переливчатую фосфоресцирующую пленку на поверхности, а один раз ему померещилось, что он видит уходящее на дно лицо Атле. Он нырнул в неглубокое озеро, но не нашел ничего, кроме зловонной слизи да какой-то мерзкой распухшей твари, которая медленно корчилась от его прикосновения.

Теперь он пробирался сквозь гроздья щупалец смертоносных гидр, которые то хаотично свивались в кольца, то вновь разворачивались. Темнота понемногу отступала, светившиеся в ночи цветы и плоды тускнели и бледнели, точно угасающие свечи на шабаше ведьм. Взошло первое из трех солнц; янтарно-желтые лучи его просачивались сквозь причудливый ужас бахромчатых ядовитых лоз.

Вдалеке, будто обрушившись на лабиринт с незримой вершины, зазвучал хор медных голосов, похожих на вещие колокольчики или гонги. Охотник не мог разобрать слов, но интонации походили на мрачное и торжественное объявление. В них звучала мистическая окончательность и предначертанная свыше обреченность. Затем голоса смолкли, и больше ни один звук не нарушал тишину, кроме шипения и шелеста колышущихся растений.

Тильяри шел дальше. Извилистый лабиринт становился все безумней и извращенней. Из земли выпячивались многоярусные выросты, похожие на непристойные скульптуры или архитектурные формы не то из камня, не то из металла. Другие напоминали чудовищные мясистые отростки, которые с плотоядным чавканьем вспухали, пожирали друг друга и совокуплялись в отвратительной зловонной жиже. Уродливые твари с омерзительными шанкроподобными цветками бесстыдно демонстрировали себя на инфернальных обелисках. Живые мхи-паразиты малинового цвета ползали по чудищам растительного происхождения, которые надувались и разбухали за колоннами проклятых павильонов.

Каждый шаг Тильяри теперь был словно бы неумолимо предопределен заранее. Охотник больше не волен был выбирать свой путь, ибо многие тропинки заросли кошмарными растениями, с которыми он не отваживался иметь дело, другие же преграждали ужасающие сплетения кактусов или водоемы, кишевшие пиявками с тунца размером. Взошли второе и третье солнца, озарив своими изумрудными и алыми лучами ужасы кошмарной паутины, неумолимо стягивающей свои сети вокруг Тильяри.

Он взбирался вверх по ступенькам, увитым шипящими ползучими цветами, и по уступам, заросшим хищными воинственными столетниками. Редко-редко удавалось ему видеть хитросплетения лабиринта где-нибудь внизу или уровни, к которым он шел. В каком-то тупике ему встретилась одна из обезьяноподобных тварей Маал-Двеба – угрюмое свирепое создание, чья шерсть лоснилась и блестела, как у мокрой выдры, будто оно только что окунулось в один из водоемов. Животное пробежало мимо Тильяри с хриплым рыком, шарахнувшись, как и другие, от его тела, умащенного дурно пахнущим снадобьем… Но нигде не видел он ни Атле, ни Мокейра, который вошел в лабиринт прежде него.

Охотник добрался до причудливой маленькой площадки из оникса, продолговатой и со всех сторон, кроме той, откуда он пришел, окруженной огромными цветами с бронзовыми стеблями и склоненными великанскими чашечками-колокольчиками, напоминавшими пасти зевающих химер, разверстые настолько, что видны были малиновые глотки. Протиснувшись сквозь узкий просвет в этой своеобразной изгороди, он ступил на площадку и остановился в нерешительности перед сомкнутым рядом цветов, ибо тропка здесь, похоже, заканчивалась.

Оникс под ногами у Тильяри был влажным и липким. Голова у него шла кругом от изумления, странности и чудовищного замысловатого ужаса всего того, что он успел увидеть, однако внутри вдруг забрезжило смутное ощущение опасности. Он развернулся к щели, сквозь которую пришел, хотел выбраться обратно на тропинку, но было поздно. Длинные и прочные, точно медная проволока, щупальца с поразительной быстротой отделились от основания каждого стебля и молниеносно обвились вокруг его щиколоток. Плененный, он беспомощно стоял в центре натянутого силка. Он забился, пытаясь вырваться, но стебли уже склонялись и тянулись к нему, пока их алые рты не оказались на уровне его колен, подобно кольцу низкопоклонствующих чудовищ.

Они придвигались все ближе, уже почти касаясь Тильяри. С мясистых губ их, поначалу медленными каплями, потом тонкими струйками начала сочиться прозрачная бесцветная жидкость, заливая ему ступни, лодыжки и голени. Охотник ощутил сперва неописуемое покалывание в ногах, затем мимолетное странное онемение, а потом в его плоть точно впились жала тысяч свирепых мошек разом. Сквозь плотное кольцо чудовищных цветочных чашечек он видел, как ноги его претерпевают жуткие и загадочные изменения. Их природная волосатость усилилась и стала похожа на темную мохнатую шерсть обезьяны, голени каким-то образом укоротились, ступни же, напротив, удлинились, а пальцы уродливо вытянулись, как у встреченных им зверей Маал-Двеба!

В невыразимом смятении Тильяри выхватил обломанный нож и принялся кромсать коварные цветы. С таким же успехом он мог бы попытаться отсечь покрытые панцирем головы дракона или рубить громадные железные колокола. Нож обломился у самой рукоятки. А растения, приподнявшись, склонили головы над талией Тильяри и принялись поливать своей прозрачной гибельной слюной его бедра.

Бессильно захлебываясь в этом неописуемом кошмаре, он услыхал испуганный женский вскрик. Поверх склонившихся над ним цветов он увидел, как непроницаемые стены лабиринта, точно по волшебству, расступились, и взгляду его предстала странная сцена. В пятидесяти футах от него, на том же уровне, что и ониксовая площадка, был установлен овальный не то помост, не то алтарь из лунно-белого камня, в центре которого застыла в изумленной позе его Атле, вышедшая из лабиринта по мосткам из порфира. Гигантская мраморная ящерица, стоящая на задних лапах, вертикально держала перед ней в когтях круглое зеркало из серебристого металла; голову чудовища за зеркалом не было видно. Атле, точно завороженная каким-то поразительным зрелищем, вглядывалась в поверхность диска. Тильяри виден был лишь ее заледеневший, с широко раскрытыми глазами, профиль, и само зеркало тоже было повернуто полубоком, а тело ящерицы, с расстояния казавшееся короче, изгибалось под острым углом и будто растворялось в пресмыкающемся лабиринте. Посередине, между ониксовой площадкой и помостом, возвышался ряд из шести тонких бронзовых колонн, разделенных широкими промежутками и увенчанных высеченными из камня головами демонических божков; через одного они взирали на охотника, остальные – на девушку.

Тильяри хотел было закричать, но в этот миг Атле шагнула к колдовскому зеркалу, как будто что-то в его глубинах неодолимо притягивало ее, и тусклый диск вдруг вспыхнул ярким огнем. Жалящие лучи, что вырвались из зеркала, обволакивая и пронзая ее, на миг ослепили охотника. Когда пелена, застилавшая его глаза, рассеялась, превратившись в пляшущие цветные пятна, он увидел, что Атле, неподвижная, как статуя, все так же вглядывается в зеркало испуганными глазами. Она не шевелилась; изумление застыло на ее лице, и Тильяри понял, что она выглядит в точности как те женщины, что спали зачарованным сном в горном чертоге Маал-Двеба. Как только в голове у него промелькнула эта мысль, он вновь услышал хор звенящих металлических голосов, которые словно бы исходили из демонических голов, венчавших колонны.

– Красавица Атле, – торжественно и зловеще возвестили голоса, – узрела себя в зеркале Вечности и стала неуязвима для неумолимого дыхания Времени.

Тильяри показалось, что его затягивает в какую-то ужасающую мрачную трясину. Разум его не в силах был постичь того, что случилось с Атле, и его собственная судьба представлялась ему столь же мрачной и жуткой загадкой, разгадка которой была недоступна простому охотнику.

Кровожадные цветы меж тем уже дотянулись до его плеч; ядовитая слюна струилась на его руки и грудь. Под действием их чудовищной алхимии превращение неумолимо продолжалось: длинная шерсть покрыла раздавшийся вширь торс, руки по-обезьяньи удлинились, ладони приобрели сходство со ступнями. Все тело Тильяри вниз от шеи было теперь совершенно неотличимо от тел обезьяноподобных созданий, бегавших в садах Маал-Двеба.

Охваченный унизительным ужасом, он ожидал завершения метаморфозы и потому не сразу заметил, что перед ним стоит человек в скромном одеянии с печатью утомления от надоевших ему чудес на лице. Позади на него, точно свита, застыли два железных робота с серпами вместо рук.

Каким-то безжизненным голосом человек произнес непонятное слово, долгим загадочным эхом задрожавшее в воздухе. Кольцо безжалостных цветов, сомкнувшееся вокруг Тильяри, разжалось, и они вновь распрямились, образовав плотную изгородь, а их гибкие щупальца освободили щиколотки жертвы. Едва осознавая, что свободен, охотник услышал хор медных голосов и смутно понял, что демонические головы, венчавшие колонны, снова заговорили:

– Охотник Тильяри омылся в нектаре цветов первозданной жизни и вниз от шеи во всем стал похож на зверей, на которых охотился.

Когда хор умолк, утомленный человек в скромном одеянии подошел ближе и произнес, обращаясь к нему:

– Я, Маал-Двеб, хотел поступить с тобой в точности так же, как поступил с Мокейром и многими другими до тебя. Тот зверь, которого ты встретил в лабиринте, и был Мокейр, чей новообретенный мех еще хранил влажность и блеск амброзии этих цветов; и многих его предшественников ты видел в моем саду. Однако я передумал. Ты, Тильяри, в отличие от других, останешься человеком, по крайней мере выше шеи, и будешь волен вновь войти в лабиринт и выбраться из него, если сможешь. Я не желаю более тебя видеть, и милосердие мое проистекает совсем из другого источника, нежели уважение к твоему племени. Ступай же, ибо в лабиринте еще множество закоулков, которые тебе предстоит преодолеть.

Чудовищный страх овладел Тильяри; его природная свирепость, его дикарские устремления – все покорилось усталой воле колдуна. Бросив на прощание полный удивления и боязливой тревоги взгляд на Атле, он покорно побрел прочь тяжелой походкой огромной обезьяны. Шерсть его влажно блеснула в свете трех солнц, и он затерялся в хитросплетениях лабиринта.

Маал-Двеб, сопровождаемый своими железными рабами, подошел к фигуре Атле, которая все так же изумленными глазами вглядывалась в зеркало.

– Монг Лут, – произнес он, обращаясь по имени к ближайшему из двух металлических прислужников, – ты знаешь, что по своей прихоти я решил увековечить эфемерную женскую красоту. Атле, как и ее предшественницы, которых я призвал в свой горный чертог и послал исследовать хитроумные секреты моего лабиринта, взглянула в зеркало, чье сияние превращает живую плоть в камень, что прекраснее мрамора и столь же вечен… Также, как тебе известно, по другой своей прихоти я превращал мужчин в зверей при помощи сока искусственных цветов, чтобы внешний их облик больше соответствовал их внутреннему миру. Разве не справедливо, Монг Лут, все то, что я сделал с ними? Разве я не Маал-Двеб, средоточие всех знаний и всех колдовских сил мира?

– Да, о повелитель, – эхом отозвался робот. – Ты Маал-Двеб, всеведущий и всемогущий, и все, что ты сделал с ними, справедливо.

– Однако, – продолжал Маал-Двеб, – повторение даже самых поразительных чудес со временем приедается. Пожалуй, я не стану больше проделывать такие вещи ни с женщинами, ни с мужчинами. Разве не правильно, Монг Лут, что я намерен впредь разнообразить свое колдовство? Разве я не Маал-Двеб, великий и изобретательный?

– Воистину, ты Маал-Двеб, – согласился робот, – и, несомненно, будет правильно менять твои заклятия.

Маал-Двеб, по своему обыкновению, выслушал ответы робота не без удовольствия. Он и не ожидал ничего иного, кроме бездумного повторения своих слов, от железных слуг, которые неизменно соглашались со всем, что бы он ни говорил, избавляя его тем самым от утомительных споров. Пожалуй, временами его слегка утомляли даже такие беседы, и тогда он предпочитал слугам молчаливое общество окаменевших женщин или бессловесных зверей, которые не могли больше называться мужчинами.

Третья история, рассказанная Ватеку

Повесть о принцессе Зулкаис и принце Калиле

Вероятно, господин, тебе известно имя моего отца, ибо именно его заботам халиф аль-Мутасим доверил плодородный край Маср. И отец был бы владыкой, достойным такой высокой чести, но ввиду людских невежества и слабости непомерное желание повелевать будущим почитается непростительным грехом.

Однако же эмиру Абу Тахиру Ахмаду, ибо так звали моего отца, эта истина была неведома. Слишком часто пытался он перехитрить само Провидение и направить ход событий вопреки велениям небес. О, как ужасны эти веления! Рано или поздно они непременно претворяются в жизнь! И напрасно пытаемся мы противиться им!

Долгие годы Маср процветал под рукой моего отца, и имя Абу Тахира Ахмада не забудется среди имен других благородных эмиров, благополучно правивших в том прекрасном краю. Отцу не чужд был авантюрный дух, и потому он взял на службу сведущих нубийцев, рожденных неподалеку от истоков Нила, – эти умельцы знали реку вдоль и поперек и помогали привести в исполнение его богопротивные замыслы, ибо эмир хотел управлять разливами Нила. Он засадил все пышнейшей растительностью, которая впоследствии истощила землю. Люди всегда судят лишь по ярким одеждам, а потому с восторгом принимали его начинания и неотступно трудились, копая по его указанию бесчисленные каналы; ослепленные успехами отца, они почти не замечали его неудач. Если ему вдруг приходило в голову снарядить в путь десяток кораблей, а возвращался с богатым грузом только один, на гибель остальных девяти закрывали глаза. Более того, поскольку благодаря его бдительному надзору и заботам торговля в Масре процветала, он и сам с радостью обманывался в том, что касалось его потерь, и одному лишь себе приписывал все победоносные свершения.

Так все и шло, и вскоре Абу Тахир Ахмад уверовал, что сможет обрести безграничное могущество, если сумеет восстановить утерянные знания древних египтян. Он полагал, что в стародавние времена людям отчасти удалось поставить себе на службу божественную премудрость, а потому они вершили истинные чудеса, и не терял надежды вернуть те славные дни. Для этого он приказал прочесывать руины, коими были изобильны те края, и искать загадочные скрижали, с помощью которых, если верить ученым мужам, наводнившим эмирский двор, можно было овладеть утерянными знаниями, найти спрятанные сокровища и одолеть охранявшие их силы. Никогда до моего отца ни один мусульманин столько не ломал голову над древними иероглифами. По его приказу их искали повсюду, в самых отдаленных уголках страны, и обнаруженные загадочные знаки кропотливо перерисовывали на льняные тряпицы. Тысячу раз видела я эти тряпицы, разложенные на крыше нашего дворца. Придворные ученые мужи корпели над ними с усердием, которому позавидовали бы вьющиеся над цветками медоносные пчелы. Но мудрецы по-разному трактовали значение таинственных символов, а посему среди них то и дело разгорались споры, а потом и настоящие свары. Не только днем занимались мудрецы изысканиями, но часто продолжали их и при свете луны. Зажигать на плоской крыше факелы они не осмеливались, опасаясь пугать правоверных мусульман, ибо у тех любовь Абу Тахира Ахмада к идолопоклонническим древностям вызывала негодование и все они взирали на раскрашенные тряпицы с благочестивым ужасом.

Меж тем эмир, который ради своих причуд никогда не забрасывал торговые дела, пусть даже самые ничтожные, с легкостью пренебрегал религиозными обрядами и часто забывал свершить положенные законом омовения. Наложницы из его гарема не раз это замечали, но боялись с ним заговорить, поскольку по разным причинам уже не имели на эмира большого влияния. И вот в один прекрасный день верховный евнух Шабан, весьма набожный старик, явился к своему господину с кувшином и золотой чашей в руках и промолвил:

– Воды Нила дарованы нам для того, чтобы смывать нашу нечистоту, и проистекают они из небесных облаков, а не из языческих храмов; прими же эту воду, ибо она нужна тебе.

Эмир, на которого произвели должное впечатление Шабан и его речи, поддался на уговоры евнуха и, даже не распаковав очередной тюк с тряпицами, который только что доставили ему издалека, приказал накрыть трапезу в Зале золотых решеток, созвать туда всех наложниц и привести всех птиц, которые во множестве обитали во дворце в сандаловых клетках.

И тут же зазвучала музыка и появились наложницы, разодетые в прекраснейшие свои наряды, и каждая вела на поводе павлина, чьи перья были белее снега. Лишь одна девушка, чей стан был тонок, а легкий шаг услаждал взор, явилась без птицы и не поднимала покрывало.

– Зачем же затмилось это светило? – спросил эмир.

– О мой повелитель, – ответил Шабан, чье лицо лучилось довольством, – я прозорливее всех твоих астрологов, ибо именно я отыскал эту прекрасную звезду. Однако же пока она для тебя недосягаема, ибо ее отец, святой человек, достопочтенный имам Абзендеруд, никогда не согласится осчастливить тебя ее прелестями, если ты не будешь, как надлежит, свершать омовения и не распрощаешься со своими учеными мужами и их треклятыми иероглифами.

Ничего не ответив Шабану, отец мой так проворно бросился к Гуленди Бегум (ибо так звали дочь имама), чтобы сорвать с нее покрывало, что перевернул по пути несколько корзин с цветами и едва не затоптал двух павлинов. Сей внезапный порыв сменился восторженным оцепенением. Наконец эмир воскликнул:

– Какую божественную красоту вижу я! Немедля приведи сюда сусуфского имама, и пусть через час приготовят свадебные покои и обустроят все, что должно, для церемонии!

– Но господин мой! – в ужасе воскликнул Шабан. – Ты забываешь, что Гуленди Бегум не может сочетаться с тобой браком без благословения своего отца, а тот поставил условие, согласно которому ты должен…

– Что за глупости ты болтаешь? – разгневался эмир. – Неужели ты думаешь, что я такой дурак и предпочту этой юной деве, свежей, словно утренняя роса, кучу тряпок с иероглифами, посеревших и покрытых плесенью? Что же касается имама Абзендеруда, иди и позови его, если тебе так угодно, но поспеши, ибо я не желаю терпеть ни мгновением дольше необходимого.

– Поспеши же, Шабан, – скромно молвила Гуленди Бегум. – Поспеши, ибо ты видишь, что я не в тех обстоятельствах, чтобы противиться воле эмира.

– Это я виноват, но я сделаю все, что смогу, дабы исправить свою ошибку, – пробормотал евнух и удалился.

Выйдя из дворца, он немедля устремился на поиски Абзендеруда. В тот день верный слуга Аллаха спозаранку ушел из дома и отправился в поля, где предавался богоприятному делу – изучал плоды земли и малых букашек. Когда Шабан настиг его, словно ворон, что зловещим вестником спикировал с небес, и запинаясь поведал, что эмир ничего не обещал, а сам Абзендеруд может не успеть навязать владыке давно взлелеянные добродетельные условия, лицо святого человека сделалось бледным, будто у мертвеца. Тем не менее он не утратил решимости и добрался до дворца мигом, но, к несчастью, по пути так запыхался, что рухнул на мягкий диван и больше часа сидел там, не в силах отдышаться.

Пока остальные евнухи хлопотали вокруг имама, Шабан взбежал в покои, отведенные для услад Абу Тахира Ахмада, но пыла у него сразу поубавилось, ибо дверь туда охраняли двое арапов, которые, потрясая саблями, сообщили, что стоит ему сделать еще хоть один шаг, и он споткнется о собственную отсеченную голову. Шабану не оставалось ничего иного, кроме как вернуться к Абзендеруду; тот все еще громко пыхтел, сидя на диване, и верховный евнух взирал на него с превеликой тревогой, причитая и проклиная собственное неблагоразумие, что побудило его привести Гуленди Бегум во дворец эмира.

Хоть мой отец и был очень занят, развлекая новоиспеченную султаншу, он все же расслышал, как спорят между собой арапы и Шабан, и более или менее понял, что происходит. А потому, выждав приличествующее время, вместе с Гуленди Бегум отправился в Зал золотых решеток, где сидел Абзендеруд, и рассказал святому человеку, что в ожидании его прихода сделал ее своей женой.

Услышав это, имам издал горестный вопль, излив наконец тисками сдавившую грудь тоску; престрашным образом он закатил глаза и сказал новоявленной супруге султана:

– Презренная, неужели не знаешь ты, что безрассудные поступки всегда приводят к ужасному концу? Твой отец охранил бы тебя, но ты не стала дожидаться, пока он выполнит задуманное. Небеса располагают там, где человек предполагает. Ничего более не прошу я у эмира, отныне пусть распоряжается тобой и своими иероглифами, как ему вздумается! Я предчувствую грядущее неописуемое зло, но сам его не увижу. Радуйтесь, пока можете, предавайтесь пагубным удовольствиям. Я же призову себе на помощь ангела смерти и, надеюсь, через три дня уже буду мирно покоиться в объятиях великого Пророка!

С этими словами он с трудом поднялся на ноги. Тщетно дочь пыталась удержать его. Имам вырвал край своих одежд из ее дрожащих рук. Гуленди Бегум в забытье упала на пол, и, пока встревоженный эмир пытался привести ее в чувство, упрямец Абзендеруд, гневно бормоча себе под нос, вышел из дворца.

Поначалу все думали, что святой человек не собирается буквально выполнять свое обещание и позволит себя отговорить, но напрасно. Вернувшись домой, имам перво-наперво заткнул уши хлопком-сырцом, дабы не слышать мольбы и причитания друзей, затем, скрестив ноги, уселся на циновки, подпер ладонями подбородок и сидел так, не издавая ни звука и отказываясь от пищи, пока наконец под вечер третьего дня, верный своему слову, не отошел в мир иной. Ему устроили роскошные похороны, во время которых Шабан явил свое горе, немилосердно хлеща себя бичом и орошая землю струящейся кровью, после чего его раны пришлось смазать целительным бальзамом, и он вернулся к своим обязанностям.

Меж тем эмир прикладывал немало усилий, чтобы смягчить отчаяние Гуленди Бегум, и проклинал те самые иероглифы, которые и послужили всему причиной. В конце концов его старания тронули султаншу. К ней возвратилось былое спокойствие, она понесла, и жизнь в гареме вернулась на круги своя.

Эмир, которого издавна восхищало могущество древних фараонов, построил дюжину дворцов в древнеегипетском стиле и поначалу собирался поселить в них дюжину своих сыновей. Но, к несчастью, все его жены производили на свет лишь девочек. После рождения очередной дочери Абу Тахир Ахмад обыкновенно ворчал, скрежетал зубами, винил Магомета во всех своих несчастьях и был бы вовсе невыносим, если бы не Гуленди Бегум, которой удавалось укротить его злобный нрав. Каждый вечер она завлекала его в свои покои, где, в отличие от остального дворца, благодаря тысяче ее ухищрений дышалось свежо и привольно.

Пока Гуленди Бегум носила ребенка под сердцем, отец не отходил от возвышения, где стояло ее ложе. Это возвышение располагалось в длинной галерее, выходящей на воды Нила, прямо над речными волнами, так что отдыхавшие там могли бросать в воду семечки поедаемых ими гранатов. При дворе всегда толклось множество искуснейших танцовщиц и факиров. Каждую ночь там устраивали представления при свете тысячи золотых лампад, которые расставляли на полу, чтобы во всей красе были видны грациозные ножки плясуний. Отец тратил огромные деньги на их башмачки с золотой отделкой и расшитые драгоценными каменьями сандалии, но, когда они отплясывали все разом, зрелище получалось поистине ослепительным.

Несмотря на всю роскошь, султанша, возлежащая в галерее, совсем не была счастлива. Как страдалец, одолеваемый бессонницей, равнодушно взирает на сияние звезд, так и она равнодушно смотрела на кружащихся вокруг прелестных танцовщиц в великолепных нарядах. Часто вспоминала Гуленди Бегум ярость своего достопочтенного отца, которая казалась едва ли не пророческой; часто оплакивала его нелепую безвременную кончину. Сотни раз вскрикивала она, прерывая певцов:

– Сама судьба уготовила мне погибель! Небеса не даруют мне сына, и муж мой отлучит меня от себя!

Ее терзающийся ум усиливал недомогание, которое и без того испытывает женщина в тягости. Отец так тревожился за нее, что впервые в жизни обратился к небесам и приказал читать молитвы во всех мечетях. Не забыл он и про милостыню: везде было объявлено, что всех нищих призывают в самый большой двор в эмирском дворце и будут до отвала кормить рисом. Из-за этого каждое утро перед дворцовыми воротами приключалась едва ли не смертельная давка. Попрошайки стекались туда со всех концов страны, шли пешком, плыли по реке. Целые деревни сплавлялись к Каиру на плотах. Люди были ненасытны, ибо затеянное отцом строительство, его увлечение иероглифами, содержание придворных ученых мужей – все это обходилось дорого и истощало Маср.

Среди тех, кто явился из далекого далека, был Абу Габдулла Гухаман, дряхлый отшельник из Великого песчаного моря. Росту в нем было восемь футов, а из-за нелепого телосложения и страшной худобы он походил на скелет, и потому вид его вызывал оторопь. Однако же этот скорбный и суровый живой остов вмещал благодетельнейшую и богоугоднейшую душу. Громовым голосом провозглашал Абу Габдулла Гухаман волю Пророка и открыто сокрушался, что владыка, который кормит, да еще и досыта, бедняков рисом, при этом почитает проклятые иероглифы. Имамы, муллы, муэдзины следовали за отшельником толпой и только и делали, что на все голоса возносили ему хвалу. Люди с радостью целовали его ноги, перепачканные песком пустыни. Более того – они даже собирали эти песчинки и, как великую драгоценность, помещали в янтарные сосуды.

Однажды отшельник так громко провозгласил истину, обличая гнусные дьявольские науки, что от его зычного голоса затрепетали огромные знамена перед дворцом. Чудовищный этот звук услышали даже в гареме. В Зале золотых решеток попадали без чувств евнухи и наложницы, танцовщицы замерли, не опустив ножку на пол, шуты так переполошились, что позабыли про свои ужимки, музыканты уронили наземь инструменты, а лежавшая в галерее Гуленди Бегум чуть не умерла от ужаса.

Пораженный стоял Абу Тахир Ахмад. Совесть заговорила в нем, попрекая гнусной страстью к идолопоклонничеству, и на несколько мгновений эмир преисполнился раскаяния и решил, что это ангел отмщения явился обратить его в камень – и не только его, но и всех его подданных.

Так и стоял он в галерее султанши, воздев руки к небесам, но потом очнулся и, призвав Шабана, спросил:

– Солнце не померкло в вышине, Нил мирно течет в своем русле, так что же значил этот чудовищный вопль, который потряс мой дворец?

– Господин мой, – отвечал богопослушный евнух, – то возопила сама истина, и возопила она устами достопочтенного Абу Габдуллы Гухамана, отшельника из Великого песчаного моря, вернейшего и усерднейшего слуги Пророка; за девять дней он преодолел три сотни лиг, чтобы вкусить твоего гостеприимства и поведать тебе то, что внушили ему небеса. Не пренебрегай же словами человека, который мудростью, благочестием и ростом превосходит умнейших, набожнейших и высочайших обитателей земли. Все твои подданные в восторге внимают ему. Торговцы бросили торговать. Все горожане бегут послушать его, позабыв свои собрания в городских садах. Сказители, восседающие возле городских фонтанов, остались в одиночестве, ибо все слушатели покинули их. Сам пророк Юсуф не сравнится с Абу Габдуллой Гухаманом в мудрости и способности прорицать будущее.

Услыхав это, эмир вдруг воспылал желанием спросить у Абу Габдуллы Гухамана совета о своих семейных делах, в особенности о тех великих планах, которые он лелеял, дабы помочь возвыситься еще не рожденным сыновьям. Абу Тахир Ахмад счел себя счастливцем, которому выпала редкая удача послушать настоящего живого пророка, ведь раньше эти богодухновенные люди попадались ему исключительно в виде мумий. А потому он решил позвать необычайного старца во дворец – нет, прямо в гарем. Ибо разве не призывали к себе некромантов фараоны древности? А ведь эмир во всем желал следовать их примеру. И вот Абу Тахир Ахмад милостиво приказал Шабану пойти и привести святого человека.

Преисполнившись радости, евнух поспешил сообщить отшельнику счастливое известие, и все, бывшие при том, возликовали и огласили двор криками одобрения, но сам Абу Габдулла Гухаман не выказал никакого удовольствия и не сказал ни слова; молитвенно сложив ладони, он обратил взор к небесам и впал в пророческий транс. Долго испускал отшельник глубокие вздохи, а потом вскричал громовым голосом:

– Да будет воля Аллаха! Я лишь творение его. Евнух, я готов последовать за тобою. Но пусть сломают ворота дворца. Ибо не пристало склонять голову слуге Пророка.

Не дожидаясь приказа, толпа тут же принялась за дело и в мгновение ока разломала искусно вырезанные ворота на куски.

Услыхав грохот, наложницы в гареме разразились громкими криками, а Абу Тахир Ахмад пожалел о своем любопытстве. Но все же он, хоть и с неохотой, приказал распахнуть перед великаном двери в гарем, опасаясь, что восторженные последователи пророка прорвутся в женские покои, полные вдобавок разнообразных сокровищ. Однако страхи оказались напрасными, ибо святой старец отослал всех прочь. Мне рассказывали, что, когда люди опустились на колени, желая получить его благословение, он сказал торжественно:

– Идите, мирно возвращайтесь в свои жилища и знайте: что бы ни случилось, Абу Габдулла Гухаман готов ко всему. – А потом, повернувшись к дворцу, вскричал: – Я иду к вам, о ослепительно сияющие купола, и пусть не случится здесь ничего такого, что запятнает вашу красоту.

Тем временем в гареме завершались спешные приготовления. Слуги расставили ширмы, задернули занавеси на дверях и повесили плотные пологи во внутренней галерее, чтобы скрыть от глаз султанш и их дочерей – юных принцесс.

Это привело обитательниц гарема в немалое волнение, и, когда отшельник, поправ ногами сломанные ворота, величественно вступил в Зал золотых решеток, все уже изнывали от любопытства. Не удостоив дворцовое великолепие даже мимолетного взгляда, Абу Габдулла Гухаман шагал вперед, скорбно уставясь себе под ноги. Наконец он добрался до галереи, где ждали наложницы. Женщины, которые ни разу не видели существа столь высокого, жилистого и костистого, завизжали и громко потребовали ароматных солей и укрепляющих настоек, которые помогли бы им вынести созерцание эдакого страшилища.

Ни малейшего внимания не обратил отшельник на воцарившийся переполох. Он угрюмо шагал вперед, пока навстречу ему не вышел эмир и, ухватившись за край его одежд, весьма церемонно не препроводил в ту галерею, что выходила на воды Нила. Тут же принесли чаши с засахаренными фруктами и традиционными напитками, но, хоть Абу Габдулла Гухаман и выглядел смертельно истощенным, он отказался от сластей и вин и заявил, что вот уже девяносто лет пьет лишь росу и питается только пустынной саранчой. Эмир счел такие предпочтения вполне уместными для пророка, не стал его уговаривать и тут же поведал о том, что тревожило его сердце, и рассказал, как печалится, ибо у него до сих пор нет сына, несмотря на все молитвы, которые он приказал читать, и все благие знаменья, о которых твердили имамы.

– Но теперь меня уверяют, что скоро мне будет дарована эта радость. Мудрецы и лекари предрекают мне сына, и сам я вижу подтверждение их словам. А потому я позвал тебя сюда не для того, чтобы выспрашивать о будущем. Я желаю, чтобы ты дал мне совет: как следует воспитывать моего сына, который скоро должен явиться на свет, или, вернее, двоих сыновей, ибо, прознав о моих тревогах, небеса, несомненно, решили вдвойне благословить султаншу Гуленди Бегум, чрево коей в два раза больше, чем обыкновенно бывает у женщин в подобных случаях.

Не говоря ни слова, Абу Габдулла Гухаман трижды скорбно покачал головой.

Отец изумился; неужто, осведомился он, святого отшельника так оскорбило столь предвкушаемое радостное событие?

– О ослепленный владыка! – отвечал тот с глубочайшим вздохом, который словно вырвался из недр могилы. – Зачем докучаешь ты небесам безрассудными молитвами? Имей же уважение к их воле! Ибо на небесах лучше самого человека ведают, что ему нужнее. Горе тебе и горе сыну, которого ты, несомненно, принудишь следовать твоим собственным гнусным обычаям, тогда как ему надлежит смиренно отдаться на волю Провидения. Если бы только великие мира сего могли предвидеть все те несчастья, что сами навлекают на свои головы, они бы содрогнулись посреди роскошных покоев. Фараон понял это, но слишком поздно. Ибо преследовал он детей Мусы, презрев небесные знаменья, и тем самым навлек на себя дурную смерть. К чему раздавать подаяние нищим, если дух твой противится Аллаху? Вместо того чтобы молить Пророка о наследнике, которого ты своими руками приведешь к гибели, те, кого заботит твое благополучие, должны молить его, чтобы он умертвил Гуленди Бегум – да, умертвил, пока она не произвела на свет непокорных отпрысков, которых ты сам своими усилиями низвергнешь в пропасть! И вновь взываю я к тебе – покорись. Если ангел Аллаха явится забрать ее душу раньше срока, не зови чародеев, не проси их отвести беду: пусть сбудется воля небес, пусть она умрет! Укроти свой гнев, эмир, не ожесточай свое сердце! Помни о судьбе фараона, которого поглотили воды!

– Вот сам о ней и помни! – гневно вскричал отец и, спрыгнув с возвышения, кинулся на помощь скрытой за пологом султанше, которая, услышав страшные слова, лишилась чувств. – Помни о том, что под этими самыми окнами текут воды Нила, и за такие речи твой гнусный остов следует туда зашвырнуть!

– Я ничего не боюсь, ибо пророк Аллаха не боится ничего, кроме себя самого! – воскликнул великан и, поднявшись на цыпочки, коснулся пальцами балок, поддерживавших купол дворца.

– Ха! Не боится ничего, – возопили хором все женщины и евнухи и, словно тигры и тигрицы, выскочили из своих укрытий. – Проклятый убийца, ты едва не прикончил нашу возлюбленную госпожу и ничего не боишься! Стань же пищей для речных чудовищ!

С этими словами все они толпой набросились на отшельника, повалили его и принялись безжалостно душить, а потом скинули через тайный решетчатый люк прямо в воды Нила, и Абу Габдулла Гухаман мгновенно затерялся среди железных свай.

Эмир, пораженный их внезапной свирепостью, застыл, взглядом вперившись в речные волны, но тело отшельника так и не всплыло на поверхность, а из оцепенения Абу Тахира Ахмада вывели крики явившегося на шум Шабана. Отец оглянулся на злодеев, но те разбежались в разные стороны и попрятались за пологи от него и друг от друга, потрясенные осознанием того, что натворили.

Гуленди Бегум, которая успела очнуться и застала чудовищную сцену, испытала жесточайшие муки. Заслышав исполненные боли крики, эмир бросился к бьющейся султанше и оросил ее руку слезами. Она же, распахнув глаза, в ужасе вскричала:

– Аллах! О Аллах! Оборви дни сей презренной, что за свою жизнь уже навлекла на всех столько горестей и несчастий, и пусть не принесет она в этот мир…

– Полно, полно, – перебил эмир, хватая ее за руки, ибо Гуленди Бегум готова была наложить их на себя. – Ты не умрешь, и дети мои не умрут и посрамят пророчество этого полоумного скелета, презренно будь его имя. Пусть немедля позовут сюда моих ученых мужей. И пусть их искусство послужит тому, чтобы душа твоя не отлетела, а плод чрева твоего не погиб.

Ученых мужей тут же позвали. Они потребовали в свое распоряжение целый двор и, приступив к обрядам, разожгли там огонь, осветивший галерею. Султанша, отринув всех, кто пытался ее удержать, поднялась на ноги и подбежала к перилам, под которыми плескались волны Нила. Ей открылся безотрадный вид. Ни одной лодочки не было на реке. Вдалеке темнели пески, время от времени вздымаемые ветром. Лучи заходящего солнца окрасили волны кроваво-красным. Не успели сумерки окутать небо, как внезапный яростный порыв сотряс и поломал резной переплет. Гуленди Бегум, вне себя, с бешено бьющимся сердцем, хотела отступить подальше, но неодолимая сила удерживала ее на месте и заставляла против воли смотреть на горестную сцену. Воцарилась глубокая тишина. Тьма, незаметно подкравшись, окутала землю. И вдруг синий язык пламени прочертил в облаках над пирамидами глубокую борозду. Султанша ясно различала огромные облачные горы на горизонте, будто на дворе был белый день. От этого зрелища ее охватил леденящий ужас. Несколько раз открывала она рот, чтобы позвать прислужниц, но голос отказывался ей повиноваться. Пыталась хлопнуть в ладоши, но тщетно.

Так и стояла Гуленди Бегум в галерее во власти ужасной грезы, когда в тишине раздался полный скорби голос:

– Только что я испустил последний вздох в водах реки; вотще слуги твои хотели заглушить голос истины, ибо ныне он доносится из недр самой смерти. О презренная мать! Взгляни же на этот роковой огонь и ужаснись!

Больше уж Гуленди Бегум не в силах была слушать. Без чувств рухнула она наземь. Взволнованные прислужницы тут же подбежали к ней с пронзительными криками. Явились ученые мужи и вручили отцу, охваченному жестокой тревогой, приготовленный ими чудодейственный эликсир. Грудь султанши смочили всего несколькими каплями, и ее дух, который вот-вот должен был последовать за ангелом смерти Азраилом, вернулся в тело, воспротивившись самой природе. Глаза Гуленди Бегум открылись и снова узрели над пирамидами зловещий синий свет, еще не померкший в небесах. Воздев руки, она пальцем указала эмиру на страшный знак, и тут же ее настигли муки деторождения, и так, содрогаясь от невыразимой боли, султанша произвела на свет сына и дочь – тех двух несчастных, коих ты видишь перед собой.

Радость эмира, который наконец-то заполучил вожделенного наследника, немало омрачилась, когда наша мать умерла у него на руках. Но, несмотря на величайшую скорбь, он не потерял головы и тут же вручил младенцев ученым мужам. Няньки, толпой явившиеся к роженице, пытались этому воспротивиться, но древние старцы, хором читавшие заклинания, заставили их умолкнуть. Уже стояли наготове каббалистические сосуды, в которых нас надлежало искупать, а весь дворец заволокло густым травяным паром. Шабана от этого запаха в буквальном смысле выворачивало наизнанку, и он с превеликим трудом сдержался, чтобы не позвать имамов и знатоков Закона Божия, которые бы не допустили готовых вот-вот свершиться богомерзких обрядов. О, если бы только небеса наделили его тогда храбростью! Увы, эти ужасные купания, которым мы подверглись в первый же час жизни, тлетворно повлияли на нас! Знай же, господин, что нас, сначала поочередно, а затем и вдвоем, окунали в адское варево, что должно было наделить младенцев силой и умом, превосходившими человеческие, но на деле лишь обратило нашу кровь в кипящий эликсир и преумножило нашу чувственность, отравив ее ненасытным желанием.

И вот под звон медных жезлов, ударяющих в металлические стенки сосудов, среди густого дыма, поднимавшегося от охапок горящих трав, прозвучали заклинания, обращенные к джиннам, в особенности к тем из них, которые ведают пирамидами, дабы они наделили нас волшебными дарами. Только после этого меня и брата отдали нянькам, которые едва могли удержать нас на руках из-за нашей непомерной живости и непоседливости. Добрые женщины заплакали, увидав, как вскипает в нас молодая кровь, и тщетно пытались остудить ее, очистив наши тела от исходившей паром грязи, но увы! Худшее уже свершилось! И даже если порой мы потом начинали вести себя как обыкновенные дети, отец, который во что бы то ни стало желал сделать из нас детей необыкновенных, каждый раз оживлял нашу кровь при помощи горячительных зелий или молока арапок.

И потому выросли мы несносными и своевольными. В семь лет мы не терпели ни от кого возражений. Если нас пытались обуздать, мы с гневными воплями кусали до крови нянек и прислужников. Шабан частенько страдал от этого неистовства, но лишь молча, со вздохами сносил все, ибо эмир видел в наших злых выходках признаки гениальности, сравнимой с гениальностью царя Сурида или царицы Шароб. О, как плохо понимали они истинную причину нашей непокорности! Тех, кто долго смотрит на свет, быстрее поражает слепота. Мой отец тогда еще не осознал, что мы никогда не вели себя заносчиво друг с другом, что каждый из нас с радостью уступал желаниям другого, что брат мой Калила обретал покой лишь в моих объятиях и что для меня отраднее всего на свете было ласкать его.

Нас двоих обучали вместе: перед нами всегда клали одну книгу, и мы по очереди переворачивали страницы. И хотя брата муштровали не по годам сурово, я во всем желала разделить его судьбу. Абу Тахира Ахмада заботила лишь будущая слава сына, а потому он приказал, чтобы мне не отказывали в этой прихоти, ибо видел, что Калила целиком отдавался наукам, лишь когда я была рядом.

Нас обучали не только древнейшей истории, но также и географии отдаленных земель. Мудрецы неустанно пичкали нас невразумительными заповедями, якобы сокрытыми в исписанных иероглифами скрижалях. Велеречиво славили мудрость, дар предвидения и сокровища фараонов, которых иногда уподобляли муравьям, а иногда слонам. Разжигали в нас жгучее любопытство к тем горам из отесанного камня, под которыми покоились в своих усыпальницах египетские цари. Заставляли наизусть учить длинные списки с именами зодчих и каменотесов, которые возводили эти горы. Приказывали вычислить, сколько пищи требовалось строителям, или подсчитать число нитей в каждом аршине шелка, которым владыка Сурид укрыл свою пирамиду. Кроме всей этой белиберды, докучливые старикашки немилосердно мучили нас причудливым языком, на котором в древности изъяснялись в подземных лабиринтах жрецы.

Мало отрады находили мы в детских играх, которым нам дозволялось предаваться в часы досуга, если только не играли в них вместе. Наши сестры-принцессы навевали на нас смертную скуку. Напрасно вышивали они для брата великолепнейшие одежды. С презрением смотрел Калила на их дары и лишь от возлюбленной своей сестры Зулкаис принимал кисейный шарф, ниспадавший ей на грудь, и повязывал им свои прекрасные локоны. Иногда сестры звали нас к себе в те двенадцать дворцов, которые им отдал отец, ибо он больше не надеялся на дюжину сыновей, а для нас с братом велел воздвигнуть еще один чертог, гораздо роскошнее. Его венчали пять куполов, и располагался он в густой роще, где каждую ночь устраивали грандиознейшие празднества. Отец являлся туда в сопровождении прекраснейших наложниц, и каждая несла в руках подсвечник с белой восковой свечой. Сколько же раз вид этих свечей, мелькавших меж ветвей, наполнял наши сердца грустью? Ибо все, что нарушало наш уединенный покой, вызывало в нас величайшее негодование. Гораздо слаще было нам прятаться среди листвы и слушать ее шелест, чем внимать песням и звукам лютни. Но наши сладостные грезы оскорбляли отца, и он силой принуждал нас возвращаться и участвовать во всеобщем веселье.

С каждым годом эмир обходился с нами все строже. Он не осмеливался совсем разлучить нас, ибо боялся, что это плохо повлияет на Калилу, но постоянно пытался завлечь моего брата в компанию сверстников и тем самым отвратить от наших исполненных неги прогулок. Во дворцовых дворах стали что ни день упражняться с луками и копьями, отдавая дань столь излюбленным арабами занятиям. Калила участвовал в этих забавах с большим пылом, но лишь для того, чтобы поскорее закончить состязание и вернуться ко мне. Оставшись вместе, мы в который уже раз перечитывали повесть о любви Юсуфа и Зулейхи и другие любовные стихи или, упиваясь минутами свободы, бродили по лабиринту дворцовых коридоров и любовались водами Нила, никогда не разнимая рук и не отрывая друг от друга взоров. В этих лабиринтах нас почти невозможно было найти, а мы только больше радовались, видя, какое беспокойство вызывают наши прогулки.

И вот однажды вечером, когда мы с нежностью отдавались обществу друг друга и веселились, словно дети, нам повстречался отец, который при виде нас содрогнулся.

– Почему же, – обратился он к Калиле, – почему же я вижу тебя здесь, а не в большом дворе, почему ты не стреляешь из лука и не объезжаешь коней, которые когда-нибудь понесут тебя в битву? Неужели солнцу, что изо дня в день поднимается в небеса, суждено увидеть, как ты расцветешь и увянешь, подобно чахлому цветку нарцисса? Тщетно пытаются ученые мужи подстегнуть тебя своим красноречием и открыть тебе глаза на загадки древности, тщетно рассказывают о благородных и воинственных деяниях. Скоро тебе исполнится тринадцать, но ни разу не выказал ты ни малейшего желания превзойти сотоварищей. Великие мужи воспитываются не в укромных уголках в истоме и неге, великие правители, способные повелевать странами, вырастают не на любовных стихах! Принц должен действовать смело и явить себя миру. Очнись же! Прекрати испытывать мое терпение, ибо слишком долго позволял я тебе прохлаждаться подле Зулкаис. Пусть она, изнеженное создание, по-прежнему играет среди цветов, тебе же не следует проводить в ее обществе все время с рассвета и до заката. Я вижу, что это она развращает тебя.

Говоря все это, Абу Тахир Ахмад сопровождал слова гневными и грозными жестами; потом он схватил моего брата за руку и увлек прочь, а я осталась одна и погрузилась в пучину горечи и отчаяния. Ледяное оцепенение сковало меня. Хоть солнце по-прежнему ярко сияло и лучи его искрились на волнах, мне показалось, что наступила ночь. Бросившись ничком на землю, я исступленно целовала сорванный Калилой цветок померанца. Взгляд мой упал на рисунки, что он чертил на земле, и слезы полились с новой силой.

– Увы мне! – воскликнула я. – Все кончено. Благословенные времена никогда не вернутся. Зачем же отец винит меня в том, что я развращаю Калилу? Какой же вред я могу причинить брату? Почему наше счастье так оскорбляет отцовские чувства? Если бы счастье было преступлением, ученые мужи непременно сказали бы нам об этом.

Моя нянька Шамела застала меня в приступе бессилия и уныния. Чтобы развеять их, она немедля препроводила меня в рощу, где среди золотых птичьих клеток, коих во дворце было множество, играли в прятки юные обитательницы гарема. Птичий щебет и шепот чистых ручьев, бегущих по древесным корням, немного утешили меня, но вот настал час, когда ко мне обычно приходил Калила, и даже эти звуки перестали радовать меня и лишь усугубляли мои страдания.

Заметив, как тяжело вздымается моя грудь, Шамела отвела меня в сторонку, положила ладонь мне на сердце и внимательно вгляделась в мое лицо. Сперва я покраснела, потом побледнела, и все это было видно очень отчетливо.

– Я вижу, тебя опечалило отсутствие брата, – сказала нянюшка. – Вот к чему привела та странная метода, по которой вас обучают. Нужно читать священный Коран, чтить законы Пророка и верить в милосердие Аллаха – вот молоко, что остужает лихорадку человеческих страстей. Ты не ведаешь той тихой радости, какую можно испытать, вверяя душу небесам и беспрекословно подчиняясь их воле. Увы, эмир желает предвосхитить будущее, тогда как его следует смиренно принимать. Осуши свои слезы: быть может, Калила не печалится вдали от тебя.

– О! – воскликнула я, смерив ее злобным взглядом. – Ни на мгновенье не поверю я, будто он не печалится, иначе мне было бы во сто крат горше.

Услышав мои слова, Шамела вздрогнула и вскричала:

– О небеса, почему же он не послушал моего совета и совета Шабана и отдал вас на обучение блажным мудрецам, а не оставил, как и пристало истинно верующему, в объятиях благословенного невежества. Меня тревожат твои пылкие чувства. Нет, не тревожат, но вызывают негодование. Смирись же, отдайся невинным удовольствиям, и пусть душа твоя не скорбит, даже если Калила не разделяет их с тобой. Он мужчина, а значит, создан для труда и лишений. Разве ты последуешь за ним на охоту? Будешь стрелять из лука и метать копья? Ему надлежит искать общества достойных его мужей, а не расточать впустую лучшие годы подле тебя среди беседок и птичьих клеток.

Ее отповедь не произвела желаемого эффекта, – напротив, от ярости я совсем потеряла разум. В гневе вскочила я на ноги, изорвала свое покрывало на тысячу клочков, расцарапала себе грудь и громко закричала, жалуясь, что нянюшка якобы набросилась на меня.

Прятки тут же были позабыты. Принцессы и наложницы столпились вокруг; они не питали ко мне большой приязни, ведь я была любимицей Калилы, но мои слезы и сочащиеся кровью раны, которые я сама себе нанесла, обратили их против Шамелы. Увы, бедная женщина как раз недавно подвергла двух юных невольниц суровому наказанию за кражу гранатов, и эти две змеи, желая отомстить, подтвердили мои слова. Они побежали к отцу и пересказали ему мою ложь; с ним тогда не было Шабана, к тому же он пребывал в благостном расположении духа, ибо мой брат только что попал копьем прямо в глаз крокодилу, а посему эмир приказал привязать Шамелу к дереву и немилосердно высечь.

Ее неумолчные крики терзали мое сердце.

– Ты, которую я носила на руках и кормила своим молоком, почему же ты обрекаешь меня на такие муки? – кричала она. – Вступись за меня! Расскажи всем правду! Ведь я лишь пыталась спасти тебя и не дать тебе рухнуть в темную пропасть, в которую рано или поздно столкнут тебя твои дикость и необузданные желания, и лишь за это плоть мою немилосердно рвет на куски кнут.

Я хотела было попросить, чтобы ее отпустили и избавили от наказания, но тут будто демон нашептал мне, что это Шамела и Шабан подговорили отца сотворить из Калилы героя. А потому я отринула всякое сочувствие и закричала, чтобы ее пороли до тех пор, пока не сознается в своем проступке. Этот ужас прекратился лишь с наступлением ночи. Несчастную отвязали от дерева. Друзья нянюшки, а было их немало, врачевали ее раны. На коленях молили они меня отдать им чудодейственный бальзам ученых мужей, которым я владела. Я отказалась. Тогда они прошли мимо с носилками, на которых лежала Шамела, нарочно помедлив передо мною. Грудь Шамелы, на которой я так часто засыпала, была вся в крови. При виде этого зрелища во мне проснулась память о том, как ласково нянчила она меня во младенчестве, сердце мое наконец дрогнуло, и я разразилась слезами и поцеловала руку, которую несчастная тянула к чудовищу, вскормленному ее собственным молоком; затем я поспешила за бальзамом, сама смазала ей раны, умоляя простить меня, и во всеуслышание призналась, что виновата во всем лишь я.

Стоявшие вокруг содрогнулись от моих слов и отпрянули от меня в ужасе. Шамела, хоть и полумертвая от боли, увидев это, прижала к губам край своих одежд, чтобы не стонать так громко, не огорчать меня и не усугублять то страшное положение, в котором я по собственной вине оказалась. Но все было напрасно. Слуги и домочадцы бежали, наградив меня злобными взглядами.

Шамелу унесли, и я осталась одна. Сад укутала непроглядная тьма. Тенистые кипарисы как будто горестно причитали. Охваченная ужасом и мучимая жгучим раскаянием, я затерялась среди них. Меня охватило умоисступление. Под ногами словно разверзлась земля, и я вот-вот была готова рухнуть в бездонную пропасть. В таком прискорбном состоянии пребывал мой дух, но вдруг сквозь густые ветви я разглядела свет факелов, которые несли отцовские слуги. Процессия внезапно остановилась. Кто-то вышел из толпы. От радостного предчувствия сердце мое забилось быстрее. Шаги приблизились, и в неверном печальном свете, который так похож на здешний, я увидала Калилу.

– Милая Зулкаис! – воскликнул он, перемежая слова поцелуями. – Как будто целая сотня лет минула с тех пор, как я, послушный воле отца, покинул тебя. Я сразился со страшнейшим речным чудовищем. Но чего бы я только не сделал, ведь в награду мне пообещали целый вечер, который я проведу лишь с тобой! Пойдем же! Насладимся этим временем сполна. Затеряемся среди деревьев. Будем, сидя в зеленом тайнике, с презрением слушать шумные звуки музыки и танцев. Я велю принести шербет и сласти, пусть нам накроют на мягком мху возле маленького порфирового фонтана. Твой прелестный лик усладит мой взор, а приятная беседа будет развлекать до самого рассвета. Потом мне, увы, снова предстоит погрузиться в мирскую суету, метать проклятые копья и отвечать на вопросы ученых мужей.

Калила говорил так быстро, что я не могла вставить ни слова. Он увлек меня за собой, и я едва ли сопротивлялась. Мы прошли через рощу к фонтану. Мне вспомнилось, как Шамела осуждала мою привязанность к брату, речи ее против моей воли глубоко запали мне в душу. И я едва не вырвала свою руку из его ладони, но тут в свете лампад, которые зажгли на бортике фонтана, увидала в воде отражение его прекрасного лица, его большие глаза, повлажневшие от любви, и этот образ пронзил мое сердце. Благие намерения, мучительное раскаяние – все это сменилось совершенно иными чувствами. Я присела рядом с Калилой и, склонив голову ему на грудь, дала волю слезам. Увидав это, Калила тут же принялся меня расспрашивать. Я без утайки поведала ему все, что приключилось между мной и Шамелой. Поначалу его очень растрогали описанные мной страдания нянюшки, но затем он воскликнул:

– Поделом докучливой невольнице! Почему робкие желания сердца всегда встречают с такой ненавистью? Как нам не любить друг друга, Зулкаис? Мы родились вместе по велению самой природы. Не сама ли природа наградила нас схожими вкусами и разожгла в нас родственный пыл? Не по велению ли нашего отца мудрецы омыли нас в одних и тех же колдовских чашах? Так что же дурного в чувствах, которые решительно все помогало взрастить? Нет, Зулкаис, пусть Шабан и суеверная нянька болтают, что им вздумается. В том, что мы любим друг друга, нет преступленья. Преступленьем было бы трусливо позволить им разлучить нас. Давай же поклянемся – не именем Пророка, ибо о нем мы слишком мало знаем, но теми материями, которые и составляют жизнь человека, – давай поклянемся, что не стерпим жизни вдали друг от друга, но выпьем эликсир из речных цветов, которым так часто похвалялись при нас ученые мужи. Этот эликсир безболезненно погрузит нас в сон, и мы в объятиях друг друга погибнем, а наши души незаметно перенесутся в иной мир.

Его слова меня успокоили. Ко мне вернулось привычное оживление, и мы с братом предались нашим играм.

– Завтра мне нужно будет проявить всю свою храбрость, чтобы выторговать для нас еще один такой вечер, – говорил Калила, – ибо только такими обещаниями отец и может принудить меня выполнять его капризы.

– Ха! – воскликнул Абу Тахир Ахмад, выступая из-за кустов, за которыми он подслушивал нашу беседу. – Так вот чего ты желаешь! Посмотрим же, удастся ли тебе это! Нынче вечером ты уже получил свою плату за ту малость, что сделал днем. Ступай! А что касается тебя, Зулкаис, иди поплачь над той чудовищной подлостью, которую ты сотворила с Шамелой.

Преисполнившись великого страха, мы с Калилой пали к его ногам, но отец, оборотившись к нам спиной, приказал евнухам сопроводить нас каждого в свои покои.

Те чувства, которые мы друг к другу испытывали, вовсе не вызывали у эмира ужаса или отвращения. Его единственной целью было сделать из сына могучего воина и великого владыку, а уж какими средствами этого достичь – это его ни капли не волновало. Во мне же он видел лишь орудие, которое можно было обратить себе на пользу; отец без зазрения совести готов был подлить масла в опасное пламя нашей страсти, то идя на уступки, то возводя перед нами препоны. Впрочем, он полагал, что, если мы будем слишком часто предаваться праздности и удовольствиям, это помешает его замыслам. И потому решил прибегнуть к более суровым мерам и выбрал для этого поистине несчастливый момент. Увы! Если бы не его хитроумные и дальновидные планы, будь они прокляты, мы не утратили бы невинности и никогда бы не очутились здесь, в этом обиталище ужасов!

Удалившись в свои покои, эмир повелел вызвать Шабана, а когда тот явился, поведал ему о своем твердом намерении на время нас разлучить. Мудрый евнух пал ниц, а поднявшись, сказал:

– Да простит мой повелитель своего раба, осмелившегося ему возразить, но молю тебя, не раздувай зарождающееся пламя мехами разлуки и запретов, иначе в конце концов разгорится такой пожар, с которым тебе не совладать. Ты знаешь буйный нрав сына; сегодня его сестра во всей красе показала нам свой. Дозволь им, хоть тебе это и неприятно, остаться вместе, пусть себе предаются детским забавам. Вскоре они друг другу наскучат, Калиле надоест коротать однообразные дни в гареме, и он на коленях будет молить тебя вызволить его оттуда.

– Довольно нести чушь! – нетерпеливо перебил его эмир. – О, как плохо ты знаешь моего гениального Калилу! Я внимательно следил за ним и вижу, что обряды мудрецов принесли свои плоды. Во все, что он делает, он вкладывает душу. Если оставить его с Зулкаис, он погрязнет в изнеженности. Но если забрать ее и посулить Калиле встречу с ней в награду за те великие деяния, которых я от него жду, для него не будет ничего невозможного. И пусть слабоумные старцы трясутся над своим законом, сколько им вздумается! Пусть распускают сопли; что мне до них, если он станет тем, чем я желаю? Знай же, о евнух, что, стоит ему хоть раз отведать сладких плодов честолюбия, все мысли о Зулкаис тут же улетучатся у него из головы, как улетучивается легкий утренний туман под лучами яркого солнца – солнца победы. А посему повелеваю тебе: отправляйся завтра на заре в покои принцессы, пока она еще не пробудилась, укутай ее в эти одежды и доставь вместе с невольницами и всем потребным для путешествия на берег Нила, где вас будет ждать лодка. Вам следует плыть по реке двадцать девять дней. На тридцатый день вы высадитесь на Страусином острове. Там ты устроишь принцессу во дворце, что я выстроил для ученых мужей, которые во множестве скитаются в пустыне – той самой, где можно найти древние руины и обрести мудрость. Одного из них ты встретишь на острове; он прозывается Пальмолазом, ибо имеет обыкновение предаваться созерцанию и размышлениям на верхушке пальмы. Этот старец знает без счета разных историй и сможет развлечь Зулкаис, ибо я прекрасно осведомлен о том, что, помимо общества Калилы, величайшую радость ей доставляют сказки.

Шабан слишком хорошо знал своего хозяина и потому не стал упорствовать. Он ушел отдавать необходимые распоряжения, но по пути тяжко вздыхал. Ему совершенно не хотелось отправляться на Страусиный остров, и он с неприязнью думал о Пальмолазе. Сам Шабан был истовым мусульманином и к придворным ученым мужам питал глубокое отвращение.

Все произошло слишком быстро. Из-за пережитых накануне волнений меня охватила сильная усталость, а потому я спала очень крепко. Меня так тихо подняли с постели и так осторожно отнесли на берег, что пробудилась я, лишь когда лодка уже отдалилась от Каира на четыре лиги. Меня растревожило громкое журчание воды. В полусне мне помстилось, будто я выпила то снадобье, про которое рассказывал Калила, и теперь душа моя покидает наш мир. Так я и лежала в лодке, предаваясь этим причудливым фантазиям и не осмеливаясь открыть глаза, а потом вытянула руку в поисках брата, который должен был лежать подле меня. Вообрази же мои ужас и изумление, когда вместо его прекрасной нежной ладони мои пальцы коснулись мозолистой лапы евнуха, что правил лодкой и был даже старше и уродливей Шабана.

Я села с пронзительным криком. Вокруг раскинулись пустынные небеса и воды реки, окаймленные голубоватыми берегами. Ярко светило солнце. Под лазурным небосводом ликовала вся природа. Тысяча речных птиц порхала среди нимфей, меж которых проплывала лодка; огромные желтые цветы сияли золотом и источали сладкий аромат. Но мне не было дела до всех этих красот, и сердце мое не возрадовалось, а наполнилось мрачной тоской.

Оглядевшись, я заметила своих невольниц, сидевших тут же с потерянным видом, и Шабана, который с гримасой недовольной, однако властной принуждал их молчать. На кончике языка у меня вертелось имя Калилы. И вот со слезами на глазах я произнесла его вслух и спросила, где он и что станется со мной. Но Шабан не ответил – лишь приказал евнухам посильнее налечь на весла и затянуть египетскую песню. Проклятые евнухи, в такт погружая весла в воду, запели так громко и так дружно, что мой бедный и без того смущенный разум пришел в еще большее смятение. Лодка стрелой неслась по речной глади. Тщетно молила я гребцов остановиться или хотя бы сказать мне, куда мы плывем. Безжалостные негодяи остались глухи к моим мольбам. Чем громче я просила, тем громче они пели свою гнусную песню, заглушая мои крики. И Шабан хрипел и скрипел громче прочих.

Невозможно выразить, какие мучения я испытала, какой ужас ощутила, оказавшись вдали от Калилы в лодке, которую несли вперед страшные воды Нила. С наступлением ночи объявший меня страх сделался еще сильнее. С невыразимым ужасом я наблюдала, как солнце тонет в воде и тысячи золотых лучей дрожат на речной зыби. Мне вспомнились тихие вечерние часы, что мы проводили с Калилой, и, закрыв лицо покрывалом, я предалась отчаянию.

Вскоре раздалось тихое шуршание. Лодка заскользила среди прибрежного камыша. Шабан выпрыгнул на берег, гребцы наконец смолкли, и воцарилась глубокая тишина. Вскоре верховный евнух вернулся и отнес меня в шатер, воздвигнутый в нескольких шагах от воды. Там горели лампады, земля была устлана тюфяками, посередине стоял столик со всевозможными яствами и лежал огромный открытый Коран. Я ненавидела святую книгу. Обучавшие нас мудрецы частенько высмеивали ее, и мы с Калилой никогда ее не читали. Поэтому теперь я с отвращением швырнула ее наземь. Шабан принялся было отчитывать меня, но я накинулась на него и заставила умолкнуть. Потом мне еще не раз удавалось проделывать этот фокус во время нашего долгого путешествия.

Каждый следующий день почти в точности повторял предыдущий. Бесконечно плыли мы среди нимфей, птичьих стай и бесчисленных, сновавших туда-сюда по реке торговых лодчонок.

Наконец равнина осталась позади. Как и бывает с несчастливцами, я смотрела только вперед и не сводила глаз с горизонта, и вот однажды вечером там воздвиглось нечто огромное, гораздо выше и причудливее пирамид. То были горы. Их вид внушал испуг. Меня поразила ужасная мысль: а вдруг отец отослал меня в страшный край арапов, где правит чернокожий царь, и там меня принесут в жертву идолам, которые, если верить россказням мудрецов, охочи до принцесс. Заметив, что я растревожилась еще пуще, Шабан наконец сжалился. Он рассказал мне, куда мы плывем, а также о том, что отец желает разлучить нас с Калилой, но не навсегда, пока же мне предстоит встретиться с удивительным человеком, прозываемым Пальмолазом, величайшим сказителем на всем белом свете.

Услышав это, я немного успокоилась. Сердце мое умастила бальзамом надежда, пусть и робкая, снова когда-нибудь увидеть Калилу, и мне было отрадно узнать, что меня будет развлекать историями сказитель. Более того, рассказ об уединенном Страусином острове потакал моей романтической натуре. Если уж меня разлучили с тем, кто мне дороже жизни, лучше уж смиряться с печальной судьбой в глуши, чем среди сияющего шумного гарема. Вдали от грубых и легкомысленных забав я была готова всецело отдаться сладким воспоминаниям о прошлом и погрузиться в томные грезы, чтобы снова увидеть, пусть и в мечтах, возлюбленного Калилу.

Целиком занятая этими мыслями, я больше не обращала внимания на горы, которые все приближались и приближались. Все теснее смыкались скалы вокруг реки, и вскоре они уже закрывали небо. Я видела невероятно высокие деревья, чьи переплетенные корни доставали до самой воды. Слышала, как шумит река на стремнинах, глядела на кипящие пенные водовороты, от которых поднимался тонкой кисеей серебристый туман. Сквозь его завесу я наконец различила зеленеющий впереди невеликий остров, по которому степенно разгуливали страусы. Мы еще немного приблизились, и на фоне холма, сплошь покрытого гнездами, стало видно необычайное строение с куполом. То был очень странный дворец, выстроенный выдающимся каббалистом. Стены были сложены из желтого мрамора, отполированного до зеркального блеска, и все, что в них отражалось, представало искаженным и огромным. Я задрожала от испуга, увидев в этом жутком зеркале причудливые фигуры страусов: их шеи словно бы уходили в небеса, а глаза сияли докрасна раскаленным железом.

От Шабана не укрылся мой ужас, и евнух разъяснил мне, что стены дворца увеличивают все, что в них отражается, и уверил, что, даже если бы страусы были настолько чудовищными, насколько они представляются в зеркале, мне нечего опасаться, ибо за сотню лет Пальмолаз выпестовал из них самых кротких на свете созданий. Едва он закончил рассказ, я ступила на берег, заросший свежей зеленой травой. Украшали его тысячи неведомых мне цветов, тысячи раковин замысловатой формы, тысячи удивительных улиток. Поднимающаяся от стремнины дымка смягчала жару, а монотонный лепет водопадов навевал сон.

Меня сморило, и я приказала натянуть навес под одной из многочисленных пальм; ключей от дворца у нас не было – они всегда висели на поясе у Пальмолаза, а он в этот час медитировал где-то на другом конце острова.

Я погрузилась в легкую дрему, а Шабан меж тем побежал отдавать ученому мужу отцовские письма. Для этого ему пришлось привязать их к концу длинного шеста, ибо мудрец восседал на вершине пальмы высотой в пятьдесят локтей и решительно отказывался слезать, пока ему хорошенько не разъяснят, зачем его призывают. Прочитав свиток, он тут же с видом величайшего почтения приложил его ко лбу и метеором соскользнул на землю; на метеор походил и его лик, ибо глаза Пальмолаза полыхали, а нос был невероятного багряного цвета.

Шабан изумился той ловкости, с которой старец спустился с дерева, но вознегодовал, когда тот повелел отнести его, Пальмолаза, на спине, пояснив, что никогда не снисходит до пеших прогулок. Евнух, который на дух не переносил мудрецов с их причудами и полагал то и другое истинным проклятием для семейства эмира, не спешил подчиняться, но, вспомнив о полученном приказе, поборол отвращение и взвалил Пальмолаза себе на плечи, приговаривая:

– Увы, благочестивый отшельник Абу Габдулла Гухаман никогда бы не потребовал подобного, хоть он-то гораздо достойнее моей помощи.

Услыхав это, восседавший у него на закорках Пальмолаз, у которого во времена оны не раз случались религиозные распри с отшельником из Великого пустынного моря, отвесил Шабану хороший пинок и вздернул свой пламенеющий нос. Шабан запнулся, но продолжил путь, не вымолвив более ни слова.

Я еще спала, но когда Шабан приблизился к моему ложу и сбросил к моим ногам свою ношу, в голосе его было столько чувства, что я тут же пробудилась.

– Вот Пальмолаз! Много же тебе будет от него пользы!

При виде столь странного субъекта я, несмотря на все свои горести, не сумела сдержать смех. Но старик, не переменившись в лице, с важным видом позвенел пристегнутыми к поясу ключами и торжественно объявил Шабану:

– Взвали-ка опять меня на плечи – отправимся во дворец, через порог которого никогда еще не ступало ни одно существо женского пола, кроме самой крупной моей несушки, королевы среди страусих.

Я пошла за ними следом. Вечерело. Спустившиеся с холмов страусы толпились повсюду вокруг нас, щипали траву и кору деревьев и так громко при этом щелкали клювами, что шум этот напоминал топот марширующего войска. Наконец мы оказались перед сияющими стенами дворца. Я уже знала об их необычайных свойствах, но собственное искаженное отражение вселило в меня ужас, как и отражение Пальмолаза, восседавшего на закорках у Шабана.

Мы вошли в зал с купольным сводом, облицованный черным мрамором и украшенный золотыми звездами, – обстановка внушала трепет, хотя впечатление несколько портила нелепая физиономия старца, корчившего забавные гримасы. Внутри было очень душно, и меня замутило. Увидев это, Пальмолаз приказал разжечь огонь, достал из-за пазухи ароматический шарик и бросил прямо в пламя. Тут же весь зал заполнился дымом, ароматным и резким. Шабан немедленно расчихался и выбежал наружу. А я придвинулась к огню и с печальным видом помешивала угли, вычерчивая в них образ любимого Калилы.

Пальмолаз мне не мешал. Он похвалил обучавших меня мудрецов, восславил искусство тех, кто искупал нас сразу после рождения в волшебных сосудах, и коварно добавил, что ничто так не обостряет ум, как отчасти необычайная страсть.

– Вижу, – продолжал он, – что ты погрузилась в весьма занимательные воспоминания, и мне это по нраву. У меня самого было пять сестер, и мы, презрев заветы Магомета, страстно любили друг друга. Прошло уже сто лет, а мне все еще отрадно вспоминать те дни, ибо самые первые впечатления не забываются никогда. Мое постоянство благосклонно приняли джинны, в чьих любимцах я числюсь. Если ты, как и я, не отступишься от своих чувств, возможно, джинны помогут и тебе. А пока можешь полностью мне довериться. Я не стану для тебя ворчливым и черствым стражем. Только не подумай, будто я завишу от переменчивой воли твоего отца, человека недалекого и предпочитающего честолюбие удовольствиям. Мне гораздо приятнее наслаждаться медитацией здесь, среди пальм и страусов, чем восседать в его пышном и великолепном диване. О нет, я вовсе не думаю, что твое общество не способно скрасить мою жизнь. Чем любезнее ты будешь со мной, тем учтивее поведу себя я и даже приобщу тебя к красоте. Если ты будешь счастлива на этом одиноком островке, то прослывешь мудрой женщиной, а я по себе знаю, что под плащом доброй молвы можно укрыть неисчислимые сокровенные безумства. В своих письмах эмир поведал мне все. Пусть люди думают, что ты внимаешь моим наставлениям, а ты тем временем сможешь говорить со мной о своем разлюбезном Калиле, сколько пожелаешь, ибо меня не оскорбляют подобные речи. Напротив, ничто так не радует меня, как юные сердца, всецело отдавшиеся порыву, и усладой для моих глаз будут ланиты, покрытые ярким румянцем первой любви.

Я слушала эти странные слова, опустив очи долу, но в груди у меня птицей трепыхнулась надежда. Наконец я посмотрела ученому мужу в глаза, и его огромный красный нос, ярким пятном сиявший на фоне черномраморных стен, уже не показался мне таким уж безобразным. Я улыбнулась ему, и Пальмолаз мигом понял, что я заглотила наживку. И так обрадовался, что тотчас позабыл, что никуда не ходит пешком, и побежал готовить трапезу, которая была мне весьма необходима.

Не успел он выйти, как во дворец вернулся Шабан, а в руке у него было вскрытое письмо с печатью моего отца.

– Здесь указания, которые мне надлежало прочесть, лишь когда мы достигнем острова, и, увы, я их прочел. Какое горе служить владыке, чей разум отравили многие знания! О несчастная принцесса! Твой отец повелевает, хоть мне это и претит, покинуть тебя здесь. Мне приказано взять всех, кто плыл с нами сюда, погрузиться в лодку, а тебе в услужение оставить только хромоножку Музаку, глухую как пень и немую как рыба. Помогать тебе будет только мерзостный Пальмолаз. Одним небесам ведомо, что почерпнешь ты из его общества. Эмир считает его светочем мудрости и знаний, но уж правоверный-то мусульманин останется при своем мнении.

Сказав все это, Шабан трижды приложил письмо ко лбу и, пятясь спиной, вприпрыжку скрылся с глаз моих.

Меня немало позабавило то, с каким несчастным видом бедный евнух разглагольствовал о нашей разлуке. Я не испытывала ни малейшего желания его задерживать. Присутствие его было мне ненавистно, ибо он всегда избегал бесед на ту единственную тему, которая радовала мое сердце. Напротив, я возликовала, услышав, что мне оставляют Музаку, ибо глухонемая невольница не помешала бы мне изливать душу покладистому старику и следовать его советам, если они придутся мне по нраву.

Эти мысли несколько окрылили меня, и тут вернулся Пальмолаз с целым ворохом шелковых ковров и подушек; ковры он расстелил на полу, подушки разложил сверху, а потом с видом любезным и довольным принялся зажигать факелы и воскурять благовония в золотых жаровнях. Все эти предметы роскоши он взял из дворцовой сокровищницы, в которой, по его словам, могло найтись немало такого, что возбудит мое любопытство. Я же сказала, что пока охотно верю ему на слово, поскольку аромат великолепных яств, донесшийся до меня еще прежде, чем появился хозяин дворца, разжег мой аппетит. Яства эти состояли по большей части из ломтей оленины в душистых травах, разнообразным образом приготовленных яиц, а также сладостей, вкуснейших и нежнейших, как лепестки белой розы. Был там и красный напиток из фиников, налитый в необычайные прозрачные раковины, – блестел он, как глаза самого Пальмолаза.

Мы отведали этих кушаний вместе, держась по-свойски. Мой удивительный страж не мог нахвалиться вином и налегал на него изо всех сил, к большому удивлению Музаки, которая, сжавшись в уголке, делала невероятные ужимки, отражавшиеся во всех четырех мраморных стенах. Весело потрескивал огонь, и летевшие искры, угасая, испускали изысканный аромат. Ярко светили факелы, блестели золотые курильницы, а мягкое тепло погружало в сладостную негу.

Я оказалась в таком необычайном положении, в такой невиданной, невообразимой тюрьме, а мой страж выглядел так нелепо, что время от времени мне приходилось протирать глаза, дабы убедиться, что я не сплю. Вероятно, я бы даже наслаждалась тем, что предстало моему взору, если бы хоть на мгновение могла забыть, как далеко я от Калилы. Чтобы отвлечь меня, Пальмолаз начал рассказывать удивительную историю о великане Джибри и искуснице Шароб, но я не дала ему докончить и попросила вместо этого выслушать повесть о моих собственных горестях, пообещав вернуться к его сказкам потом. Увы! Обещание это я так и не сдержала. Напрасно Пальмолаз то и дело пытался пробудить мое любопытство – ничто не занимало меня, кроме Калилы, снова и снова я восклицала:

– Где же он? Чем он занят? Когда я снова с ним встречусь?

Увидев, что я преисполнена упрямства и даже не думаю раскаиваться, старик уверился, что я вполне подхожу для его злодейских замыслов, ибо, как мои слушатели, несомненно, уже догадались, он служил тому самому владыке, что властвует в этой обители мук. Пальмолаз обладал порочной душой, а также был слеп, как слепы те, кто жаждет проникнуть сюда, поэтому поклялся привести на службу Иблису двадцать несчастных, и только меня и брата недоставало ему, чтобы выполнить задуманное. Он вовсе не собирался усмирять желания моего сердца – напротив, только сильнее раздувал их, иногда напуская на себя вид, будто хочет усладить мой слух историями; на самом же деле его занимали совершенно иные мысли.

Почти всю ночь рассказывала я о своих преступных чувствах. А к утру заснула. Пальмолаз заснул тоже, в нескольких шагах от меня, но перед этим бесцеремонно поцеловал меня в лоб, и его поцелуй обжег мое чело каленым железом. Мне снились печальные сны. Но, пробудившись, я едва помнила их – знала лишь, что небеса предупреждали меня, предлагая путь к спасению.

Когда взошло солнце, Пальмолаз отвел меня в лес, показал страусов и продемонстрировал свою невероятную ловкость. Он не только взбирался на верхушки высочайших и тончайших трепещущих пальм, которые сгибались под его ногами подобно кукурузным початкам, но с проворством пущенной из лука стрелы перепрыгивал с одной на другую. Покрасовавшись передо мной таким образом, старик уселся на ветку и сказал, что намерен предаться медитации, а мне с Музакой посоветовал искупаться на берегу на другой стороне холма.

Стояла невыносимая жара. Вода в Ниле казалась прохладной и приятной. В тени высоких скал посреди небольшого лужка были устроены облицованные мрамором бассейны для купания. По краю их росли бледные нарциссы и гладиолусы, и их склоняющиеся к воде головки покачивались надо мной. Мне очень полюбились эти томные цветы, которые будто воплощали собой мои несчастья, и несколько часов я вдыхала их дурманящий аромат.

Вернувшись во дворец, я увидела, что Пальмолаз немало потрудился, чтобы меня развлечь. Вечер прошел точно так же, как накануне, и подобным образом пролетели еще четыре месяца. Не могу сказать, что это были несчастные четыре месяца. Романтическое уединение, чуткий слушатель, который снова и снова благодушно внимал моим глупым любовным излияниям, – все это смягчило мою боль. Быть может, вот так я бы долгие годы лелеяла несбыточные сладкие мечты, и пыл моей страсти постепенно бы угас, я стала бы Калиле просто нежной сестрой и подругой, если бы из-за своих сумасбродных затей отец не отдал меня во власть безбожника и негодяя, который изо дня в день следил за мной и строил коварные планы. О Шабан! О Шамела! Вы были мне истинными друзьями, почему же меня вырвали из ваших рук? Почему вы с самого первого дня не заметили черные ростки чрезмерной нежности, проклюнувшиеся в наших сердцах, – ростки, которые следовало немедля искоренить, ибо со временем против них уже были бессильны сталь и огонь!

Однажды утром, когда я, пребывая во власти печальных дум, откровеннее обычного изливала свое отчаяние и тоску по Калиле, старик, пронзив меня взглядом, промолвил:

– Принцесса, тебя обучали умнейшие из мудрецов, и посему ты, несомненно, знаешь, что существуют создания более совершенные, чем люди, и эти создания вмешиваются в людские дела и могут выручить нас из величайших затруднений. Я сам не единожды был свидетелем их могущества и пользовался их помощью: как и ты, я с самого рождения нахожусь под их покровительством. Вижу, что ты жить не можешь без Калилы. Пришла пора тебе наконец попросить совета у любезных духов. Но достанет ли тебе силы разума, хватит ли храбрости обратиться к ним – тем, кто так не похож на нас? Я хорошо знаю, что при их приближении люди неизбежно испытывают внутреннюю дрожь, кровь пускается вспять по жилам, причиняя множество мучений, но также я знаю, что эти ужасные испытания – ничто по сравнению с той невыносимой мукой, какую причиняет разлука, если любовь твоя пылает необычайным всепоглощающим огнем. Если ты решишься обратиться к джинну Великой пирамиды – а он, насколько мне известно, присутствовал при твоем рождении, – если осмелишься довериться ему, то сегодня же вечером, обещаю тебе, ты услышишь вести о брате, который ближе, чем ты думаешь. Тот дух, о котором я говорю, знаменит среди ученых мужей, и зовут его Омультакос; ныне он охраняет сокровища, спрятанные в этой пустыне величайшими колдунами древности. Ему подчиняются и другие духи, и с их помощью он часто беседует с собственной сестрой, которую, кстати говоря, когда-то любил, точно как ты теперь любишь Калилу. А потому джинн отнесется к твоим горестям с таким же участием, с каким отнесся к ним я, и, несомненно, сделает все, что в его силах, дабы исполнить твое желание.

При этих словах сердце мое бешено заколотилось в груди. Когда я поняла, что смогу снова увидеть Калилу, меня охватило настоящее исступление. Вскочив на ноги, я забегала по дворцу, словно безумная. А потом вернулась к старику, обняла его, назвала отцом, упала ему в ноги и просила, молитвенно сложив руки, не лишать меня счастья и немедленно отвести во владения Омультакоса, чем бы это ни грозило.

Коварный старикашка обрадовался, увидев, в какое неистовство меня вверг, и думал лишь о том, как бы посильнее раздуть им же самим разожженное пламя. А потому он напустил на себя важный и задумчивый вид и торжественно сказал:

– Знай же, о Зулкаис, что, хоть мое желание услужить тебе и велико, я преисполнен сомнений касательно этого важного дела. Ведь ты не знаешь, как опасно то, что ты замыслила, – по крайней мере, ты не вполне постигаешь, какое это безрассудство. Мне неведомо, сможешь ли ты вынести страшное одиночество, царящее в необозримых залах, по которым тебе предстоит пройти, и невероятное величие тех мест, куда я тебя отведу. Также неведомо мне, в каком обличье предстанет перед тобою джинн. Часто он являлся мне в облике столь ужасном, что весь я цепенел, а иной раз выглядел так нелепо, что я едва мог сдержать рвущийся из груди смех, ибо подобные создания, как никто другой, переменчивы. Возможно, Омультакос и сжалится над тобою, но я должен предупредить, что тебя ждет весьма суровое испытание: когда именно появится джинн, предсказать невозможно, ты же, ожидая его появления, не должна выказывать ни страха, ни нетерпения, а при виде его нельзя ни смеяться, ни плакать. Знай же, что тебе надлежит молча и совершенно неподвижно ждать, сложив руки на груди, пока он сам не заговорит с тобой, ибо один лишь неосторожный жест, улыбка, стон погубят не только тебя, но и Калилу, и меня самого.

– Твои слова вселяют в меня ужас, – отвечала я, – но чего только не сделает тот, кто испытывает столь губительную страсть!

– Меня восхищает твое упорство. – Пальмолаз улыбнулся, но тогда я не поняла истинного смысла его вероломной улыбки. – Приготовься. Как только на землю опустится тьма, я привяжу Музаку к вершине самой высокой пальмы, чтобы она не помешала нам. А потом отведу тебя к дверце, за которой начинается коридор, ведущий во владения Омультакоса. И там оставлю, а сам, по своему обыкновению, отправлюсь медитировать на верхушку пальмы, надеясь на успех твоего предприятия.

Меня снедали волнения и тревоги. Бесцельно бродила я по долинам и холмам. Стояла, вперившись застывшим взглядом в речные глубины. Наблюдала за играющими на их поверхности лучами солнца, спускавшегося все ниже, и ждала, обуреваемая равно страхом и надеждой, когда же на нашу часть света опустится тьма. Наконец безмятежная тихая ночь окутала мир.

Я увидела, как от большой стаи страусов, которые степенно шагали к берегу на водопой, отделился Пальмолаз. Неторопливо он подошел ко мне. Приложил палец губам и сказал:

– Следуй за мной, но не издавай ни звука.

Так я и сделала. Старик открыл дверцу, и мы вошли в узкий тоннель с таким низким потолком, что мне пришлось идти пригнувшись. Воздух был затхлый и влажный. То и дело я наступала на какие-то липкие растения, что пробивались из щелей и расщелин. Проникавший через эти расщелины тусклый лунный свет отражался в небольших, выкопанных слева и справа прудах. Мне показалось, что в черных водах притаились змеи с человеческими лицами.

В ужасе я отвернулась. Меня так и подмывало спросить Пальмолаза, что же все это означает, но он бросал на меня такие мрачные и суровые взгляды, что я не решалась заговорить. Дорога как будто давалась ученому мужу с большим трудом, и время от времени он отводил в сторону рукой что-то невидимое. Вскоре его уже невозможно было разглядеть. Казалось, мы все ходим и ходим кругами в кромешной тьме, и, чтобы не потеряться в ужасном лабиринте, мне пришлось ухватить старика за край одежд.

Наконец мы добрались туда, где дышалось свободнее и воздух был свежее. Огромная свеча, установленная на черной мраморной глыбе, освещала просторный зал, откуда уходили во тьму пять лестниц, чьи перила были изготовлены из разных металлов. Мы остановились, и старик промолвил:

– Ты должна выбрать лестницу. Одна из них ведет в сокровищницу Омультакоса. Другие же теряются в неизмеримых глубинах, откуда ты уже не вернешься. Там тебя поджидают лишь голод и косточки тех несчастных, которых он погубил.

С этими словами Пальмолаз исчез, и я услыхала, как за ним захлопнулась дверь.

Вообрази мой ужас, ты, кто слышал скрип эбеновых петель, когда захлопывались эбеновые врата, навечно запершие нас в этой обители зла! Осмелюсь сказать, что мне было и того страшнее, ибо со мною не было никого. Я рухнула наземь возле мраморной глыбы. Меня охватил сон, что был неотличим от смерти. И вдруг в ушах моих зазвенел чистый и прекрасный голос, завораживающий, как голос Калилы. Словно во сне, увидала я брата на одной из лестниц – той, что с перилами из латуни. За руку его держал могучий воин с венцом на челе.

– Зулкаис, – печально молвил Калила, – Аллах противится нашему союзу. Но Иблис, которого ты видишь перед собой, предлагает нам свою защиту. Делай, как он велит, и следуй путем, который он укажет.

Я проснулась, обуреваемая исступленным мужеством, схватила свечу и, не усомнившись ни на миг, немедля принялась карабкаться по лестнице с латунными перилами. Ступеньки будто множились у меня под ногами, но решимость не покидала меня, и в конце концов я добралась до огромного квадратного зала, где пол был вымощен мрамором цвета человеческой плоти, пронизанным кровяными сосудами прожилок. Стены этой кошмарной обители скрывались за огромными кипами ковров, разнообразнейших видов и неисчислимых расцветок, и кипы эти медленно двигались туда-сюда, будто их перетаскивали с места на место несчастные, сгибающиеся под невыносимой ношей. Повсюду стояли черные ларцы, запертые стальными, обагренными кровью замками. Из-под крышек одних доносилось тихое шипение, из-под крышек других – стоны, крики и металлический лязг. Я подумала, что это кричат дэвы и ифриты. Содрогнувшись от ужаса, я бросилась вперед, тем паче что мне показалось, будто кто-то из них зовет меня по имени. Залу не было конца и края, и он вовсе не был квадратным, как я подумала вначале. Стены его расходились в стороны, как во сне. Неощутимо, будто под воздействием некоего заклятья, он становился все страшнее и страшнее. Мрамор под ногами приобрел синевато-багровый оттенок и напоминал теперь кожу трупа, прожилки потемнели, точно свернувшаяся в жилах кровь, то и дело попадались жуткие пятна, похожие на синяки и кровоподтеки от ударов железной булавы. Вокруг в укутанную тьмой вышину поднимались колонны, превосходящие высотой те, что украшали дворцы древних египетских царей, и моя свеча не могла развеять эту тьму. Убегающие вдаль стены скрывал колыхающийся голубоватый туман, словно бы воспаривший из подземных глубин, и пламя свечи горестно трепетало, когда его пытались задуть вырывавшиеся из недр влажные вздохи.

Мне пришлось призвать на помощь всю свою решимость и со всей возможной ясностью нарисовать перед мысленным взором образ возлюбленного Калилы – только тогда смогла я двинуться дальше. Все больше пугали меня невероятные размеры зала и его страшное убранство. Слабость завладела моими чувствами и членами, и я едва удерживала в руке свечу, не говоря уже о том, чтобы поднять ее повыше и рассмотреть валяющиеся вокруг необычайные сокровища. Впрочем, я сумела разглядеть, что там стояли открытые сундуки, битком набитые драгоценными камнями и золотыми украшениями, несомненно древними, но не утратившими блеска, и потому решила, что наконец попала в сокровищницу Омультакоса – того самого джинна, которому доверили свои богатства владыки-колдуны. Но вскоре меня начали одолевать сомнения, ибо я заметила ужасающий беспорядок, царивший в ларцах: среди самоцветов попадались иссохшие человеческие пальцы и другие кладбищенские диковинки, иногда они даже лежали в отдельных ковчежцах из чеканного серебра, словно тоже были редкой драгоценностью. Еще я заметила, что некоторые сундуки покрупнее были на самом деле древнеегипетскими саркофагами и их до краев заполняли черепа, мумифицированные ноги и руки и золотые монеты. Туда-сюда между ними ползали молочно-белые змеи без чешуи – в пасти они несли сияющие каменья и обломки костей и складывали их в те сундуки, где еще оставалось место.

При виде всех этих ужасов, испускающих затхлое зловоние, меня охватила смертельная слабость, но я стряхнула ее, заметив вдруг необычайное явление: кто-то с изумительной ловкостью и проворством спускался по одной из колонн, капитель которой терялась во мраке; на мгновение мне показалось, что это Пальмолаз. Ловкач молниеносно спрыгнул на пол, распрямился, и я поняла свою ошибку. Почти неимоверным усилием удалось мне сдержать рвущийся из груди безумный хохот, ибо явившийся предо мной более всего напоминал шелудивого павиана с торчавшей клоками шерстью. У него были лысый череп и безбородое лицо, как у древних жрецов, нарисованные сурьмой брови и большущие мушки на подбородке. Вокруг талии на поясе из человеческих кишок болталась большая дырявая торба, напоминающая формой желудок, а из прорех торчали не поддающиеся описанию вещи. Но удивительнее всего был длинный хвост, пылающий неугасимым пламенем; этим хвостом, будто факелом, необычайное существо взмахнуло прямо перед моим носом.

Вспомнив наставления Пальмолаза, я сумела сдержать рвущееся наружу веселье, напустила на себя серьезный вид и взирала на пришельца молча. То, несомненно, было разумное решение. Омультакос, а ведь это был именно он, обратился ко мне гулким и мрачным голосом, который никак не вязался с его нелепой внешностью:

– Принцесса, тебе нет больше нужды тащить эту огромную свечу, которая оттягивает тебе руки. Мой хвост горит неугасимым огнем, он послужит светильником нам обоим.

Джинн указал на полупустой саркофаг и нетерпеливо махнул лапой, приказывая поместить свечу там: ее следовало поставить прямо, чтобы воск не запятнал хранившиеся там диковинки.

– В награду за твое упорство и за то, что ты решилась явиться в темный подземный лабиринт, я покажу тебе многочисленные сокровища, собранные за те годы, что я был их хранителем. К лежащим здесь богатствам владык-колдунов, которые и сами по себе исключительны, я успел присовокупить многие другие вещицы, поразившие меня своей редкостью. Стоит признать, что Иблис в своих подземных залах скопил гораздо более обширную коллекцию земных богатств, но осмелюсь предположить, что мое собрание в некотором роде изысканнее. К примеру, в этом саркофаге среди других останков, принадлежавших когда-то писаным красавицам, хранится бедренная кость самой Билкис.

Он помахал над саркофагом ярко горящим хвостом, а потом с видом одновременно гордым и несуразным повел меня дальше. Показывая мне все новые и новые сокровища, Омультакос задержался подле небольшого ларца из позеленевший бронзы, в котором лежал бурый порошок; джинн ухватил щепотку, поднес ее к носу, вдохнул и громко расчихался. Закончив, он заметил с большим удовлетворением:

– Насколько мне известно, ни один чихательный порошок на свете не сравнится с этим, изготовленным из мумий древних бальзамировщиков.

Изумление и отвращение мешались во мне с диким желанием расхохотаться; снова и снова приходилось с превеликим трудом сдерживаться. Омультакос показывал мне бесчисленные экспонаты сокровищницы, освещая их своим неугасимым тыловым пламенником, и перед моим взором представали все новые и новые перлы праха и тлена. Голосом замогильным, но преисполненным гордости джинн разглагольствовал об их истории и бывших владельцах. Вдобавок он показал мне несколько музыкальных инструментов, которые сам изготовил в часы праздности. Помню, что там были лютни, сделанные из женских ребер и лучевых костей, и струнами им служили мужские жилы; были и звонкие тамбурины, обтянутые человеческой кожей. Не раз джинн начинал наигрывать на каком-нибудь инструменте, чтобы развлечь меня, и, хоть извлекаемые им звуки и казались мне поистине чудовищными, я решила, что разумнее будет похвалить его исполнение. Пока Омультакос показывал мне сокровищницу, я сгорала от желания расспросить его о Калиле и о том, когда мы снова встретимся, но, хорошо помня наставления Пальмолаза, сдерживалась.

Наконец Омультакос, который успел завести меня далеко-далеко мимо многих саркофагов и высоких колонн, отложил в сторону свои необычайные музыкальные инструменты, оборотился ко мне и промолвил:

– О принцесса, не думай, что среди моих сокровищ ты найдешь лишь древности. В этом необозримом зале есть вещицы и поновее. И одна из них уж точно придется тебе по душе. Прояви же терпение и следуй за мной, я посвечу тебе хвостом.

С этими словами он подвел меня к позолоченному саркофагу чуть в стороне, сплошь испещренному резными иероглифами. К своему невыразимому ужасу, я увидела в нем Калилу: он лежал неподвижно, как мертвец, а ланиты, веки и уста его покрывала смертельная бледность. Одежда спереди была изорвана и перепачкана в крови. Рухнув к нему на грудь, я принялась осыпать холодные губы поцелуями, чтобы пробудить брата к жизни, но тщетно.

Омультакос просунул кончик гибкого хвоста между мною и лицом Калилы, прервав мои старания, и сурово заметил:

– Вернуть к жизни твоего возлюбленного брата можно лишь одним способом. К счастью, я могу это сделать, причем немедленно. Но сначала расскажу тебе, как Калила очутился здесь. Эмир Абу Тахир Ахмад, вознамерившийся сотворить из сына героя, отправил его в сопровождении небольшого отряда охотиться на свирепых львов в Нубийскую пустыню. Но львов им попалось гораздо больше обычного, и были они невероятно кровожадными, а потому загрызли спутников принца и прикончили бы его самого, если бы в тот миг не вмешались мои прислужники-джинны, наблюдавшие за ними. К несчастью, они не успели вовремя, и львы смертельно ранили Калилу. Все это произошло несколько часов назад; его принесли сюда, и я позволил ему занять саркофаг одного из древних фараонов, хотя мудрость моя и подсказывает, что недолго ему лежать здесь и не станет он экспонатом в моей коллекции. Если ты, Зулкаис, согласишься выполнить одно простенькое условие, я без задержки вложу в твою руку могущественнейшее целительное средство.

– Я сделаю что угодно! Что угодно! – в исступлении вскричала я. – Я согласна на все, чего бы ты ни попросил, лишь бы вернуть Калилу к жизни.

– Ты должна обещать только одно. Поклянись в верности Иблису, владыке огненного шара и темных пещер.

– Клянусь, – торопливо отвечала я. – Дай же мне это средство.

Омультакос принялся шарить своими обезьяньими пальцами в свисавшей с пояса дырявой торбе. Я успела заметить там несколько отвратительнейших вещиц, но наконец среди них отыскался бледно-желтый плод, формой и размером напоминавший персик, и джинн вложил его в мою ладонь:

– Этот плод вырос в садах, никогда не ведавших солнца, но более плодородных, чем сады Ирама. Если ты осторожно выдавишь одну лишь каплю сока своему брату в рот, он тут же воскреснет во всей своей красе, которую ты любишь так беззаветно. Можешь оставить этот плод себе, но помни: ты должна проявить благоразумие и не есть его. Если ты его отведаешь, произойдут удивительные вещи, ибо волшебный сок совершенно по-разному действует на тех, кто стоит на пороге смерти, и тех, кто еще полон жизни.

Едва ли обратив внимание на эти слова, я торопливо поднесла плод к бескровным губам Калилы, бледным, словно у трупа, и сжала пальцы. Меня охватило ликование, когда от одной капли сока губы вновь заалели, а глаза Калилы распахнулись, и он взглянул на меня таким же полным любви взглядом, каким я смотрела на него. Брат протянул руки, чтобы обнять меня, и я мгновенно позабыла об Омультакосе. Тактично выждав приличествующее время, джинн довольно громко сказал:

– Весьма сожалею, что придется нарушить радость вашей встречи, ибо лишь восхищение и восторг вызывает у меня снедающая вас страсть, но, вероятно, совсем скоро мне понадобится то вместилище, которое вы сейчас занимаете. А посему я препровожу вас в небольшой альков за сокровищницей. Там стоят удобные кушетки, которые как нельзя лучше подойдут для ваших целей.

Услышав этот голос, Калила повернул голову и наконец узрел удивительного павиана, ибо до того я закрывала джинна собой. Вид необычайного существа изумил Калилу не меньше, чем прежде меня. Однако, повинуясь просьбе нашего хозяина, брат выбрался из саркофага. Шепотом я умолила его сдержать неуместный смех, который так и рвался наружу. И мы последовали за Омультакосом. Желтый плод я спрятала за пазухой.

Калилу гораздо больше удивлял наш проводник, чем мрачные чертоги, и он, не утерпев, отпустил замечание по поводу огненного хвоста, от которого в разные стороны разлетались искры, когда джинн на ходу помахивал им. В великом потрясении Калила заметил мне, что столь необычайный способ освещать себе дорогу, по-видимому, не доставляет павиану ни малейшей боли. Услышав его, Омультакос обернулся и заметил:

– Знай же, юный принц, что такова природа моего хвоста и чувства я испытываю не более мучительные или удивительные, нежели девушки, чьи щеки покрывает румянец, или мужи, в чьих жилах вскипает кровь.

Шли мы действительно недолго – что было весьма странно, ибо совсем недавно сокровищница казалась мне бесконечной, – и наконец приблизились к открытой дверце. Пылающий хвост взмыл под потолок и осветил комнатку, где стояли обитые золотой парчой кушетки, а стены были задрапированы темными тканями. Драпировки очень понравились бы отцу: их сплошь покрывали иероглифы, но иероглифы эти беспрестанно менялись, что наверняка свело бы с ума его ученых мужей. Там джинн и оставил нас, но перед тем хвостом зажег многочисленные латунные лампады и медные курильницы, во множестве стоявшие на полу. Омультакос ушел не попрощавшись, но я вспомнила, что и спустившись ко мне с колонны, он вел себя точно так же по-свойски. Некоторое время мы с Калилой еще видели через открытую дверцу, как мелькает во тьме сияющий хвост. Джинн, по-видимому, был очень занят, и в колеблющемся свете мы успели разглядеть некоторых его помощников, весьма необычного вида, подносивших ему очередные сокровища. Однако нас всецело захватила радость встречи, и мы мало приглядывались к тому, что творилось вокруг, а потому смогли на время отрешиться от зловещих знаков.

Мы ласкали друг друга, засыпали тысячей вопросов и пересказывали все, что приключилось с нами после расставания. Калила опечалился, узнав о том, как я попала в подземный дворец и какое обещание дала ради него джинну.

– Увы! – воскликнул он. – Боюсь, все было заранее подстроено, причем с очень дурной целью. Набросившиеся на меня львы отличались необыкновенной статью и свирепостью. Несомненно, это и были джинны, о которых рассказывал тебе Омультакос, – они задрали моих спутников, ранили меня самого и бесчувственного принесли сюда. А ты, Зулкаис, из-за своей любви ко мне угодила в ловушку. Но давай же забудем обо всем. Пусть мы попали в опасное и безвыходное положение, мы, по крайней мере, можем утешиться обществом друг друга.

– Все, что я совершила, ничтожно, – отвечала я. – Ради тебя я бы охотно тысячу раз пообещала себя Иблису.

Шло время, мы беседовали, но в конце концов стали гадать, куда запропастился Омультакос, чей хвост уже не мелькал среди темных колонн. Он так и не объяснил, что станется с нами дальше, и, казалось, совершенно про нас позабыл. К тому же он не оставил ничего съестного, только зажег лампады и курильницы. Постепенно в их свете мы начали замечать, что узорчатые драпировки изъедены молью, а обивка на кушетках так обветшала, словно их приволокли из давным-давно погребенных под песками дворцов. Сами лампады и курильницы покрывала зеленоватая патина. Исходивший от них аромат тревожил нас, – сильный и затхлый, он напоминал запах тех бальзамических средств, которыми пропитывали погребальные пелены фараонов. Время от времени в комнатушке раздавались страшные непонятные звуки, но откуда они исходили, мы не могли определить. Я ослабела от голода, но мне нечем было подкрепиться. Наконец я вспомнила про лежавший за пазухой плод, ожививший Калилу. Совершенно позабыв слова джинна, я вытащила этот плод и предложила брату, но тот, заметив, как я голодна, отказался. С жадностью набросилась я на странный фрукт, вгрызаясь в его терпкую мякоть.

И почти сразу меня обуял невыносимый жар, жизнь вскипела во мне, а сердце едва не лопнуло. Все вокруг озарилось ярким светом, но то были не лампады. Погрузившись в жаркие умопомрачающие грезы, я обезумела и уже не видела ни Калилы, ни темных покоев. Мне показалось, будто передо мною в воздухе всплыл, покачиваясь, огромный огненный шар, переливающийся тысячей разных оттенков. Я испытала приступ непомерной алчности – мне нужно было непременно овладеть этим шаром, а потому я вскочила, чтобы схватить его, но он ускользнул, и тогда я помчалась за ним следом, не обращая внимания на крики Калилы. Выбежав из комнаты через заднюю дверцу, я оказалась в лабиринте сумеречных коридоров, и путь мне освещал лишь огненный шар. Мне во что бы то ни стало нужно было его заполучить, и я бежала, не видя ни куда бегу, ни что творится вокруг. Внезапно шар исчез, от него осталось лишь тусклое сияние, похожее на закатные отсветы опустившегося за горизонт светила, а я увидала, что стою на краю пропасти. Шар мелькал где-то внизу, все глубже и глубже погружаясь в бездну, из которой долетал зловещий и неумолчный грохот вод, и я замерла. Но такова была сила моего помешательства, что я уже готова была прыгнуть вслед за шаром, как вдруг он сам стал подниматься ко мне из глубин. Я ждала, стоя на кромке и готовясь ухватить его, но вот шар приблизился, и стало видно, что это Омультакос, ловко карабкающийся по крошечным каменным уступам.

Через мгновение он уже стоял передо мной и распекал меня:

– Зачем же, о принцесса, ты так торопишься броситься в подземную реку, которая без конца стремится во владения Иблиса? Еще не настал предначертанный час, когда мрачные воды понесут тебя. К счастью, я повстречал твоего брата, разыскивающего тебя в темных коридорах, и, узнав о случившемся, без промедления бросился по другому известному мне пути, чтобы тебя перехватить. В обмен на мою помощь Калила поклялся в верности владыке огненного шара и горящих сердец. Давай же возвратимся к нему, ибо, боюсь, он до сих пор бродит во тьме, одинокий и опечаленный. В некотором роде это я во всем виноват. Погрузившись в заботы о сокровищнице, каковые зачастую не терпят отлагательств, я позабыл об обязанностях хозяина и не снабдил вас всем, что вам потребно. Поступи я иначе, голод не заставил бы тебя отведать плода, что лишил тебя рассудка.

Безумие мое отступило. Я отправилась вслед за Омультакосом и теперь по пути замечала все ужасы темного лабиринта, которых не видела, пока бежала, ослепленная, за шаром, переливавшимся тысячью цветов. За каждым поворотом на земле валялись кости и целые скелеты, принадлежавшие, вероятно, горемыкам, которые заблудились здесь и погибли от голода. Некоторые скелеты лежали в обнимку, но было непонятно, выражение ли это нежных чувств, которые покойные при жизни питали друг к другу, или же один из них хотел сожрать товарища. Омультакос не пояснил, а я не спрашивала. В конце концов мы отыскали Калилу, и при виде меня его охватило умопомешательство немногим меньшее, нежели то, что погнало меня за огненным шаром.

– Мне нужно хорошенько о вас позаботиться, – сказал Омультакос. – Иблис дозволил мне ненадолго сделать вас своими гостями. Неподалеку отсюда мой подземный сад, и в нем есть дворец, где вы можете поселиться. Вас будут исправно и в изобилии снабжать водой и пищей, и я надеюсь, что после всего происшедшего вы не покуситесь на растущие там плоды.

По короткому коридору джинн препроводил нас в огромную пещеру с лиловым, точно своды ночного неба, потолком, на котором, будто звезды и планеты, сияли лучезарные минералы. В пещере и произрастал тот самый сад, о котором он говорил. Ветви бесчисленных фантастических деревьев сгибались под тяжестью разнообразных фруктов и соцветий, повсюду были хитроумнейшим образом развешаны лампады, которые временами невозможно было отличить от плодов. В центре сада стоял небольшой дворец, выстроенный из пятнистого черно-розового мрамора. Внутри ждали роскошные диваны и стол, уставленный великолепнейшими яствами и винами, красными, словно жидкий яхонт, и золотистыми, как расплавленный топаз. Омультакос вновь нас уверил, что мы здесь желанные гости, а потом, попросив прощения, удалился со своим обычным проворством.

Мы сколько-то прожили в том дворце, но сколько именно – оба мы подсчитать не могли. Несмотря на одолевавшие нас дурные предчувствия, то были самые счастливые дни со времен нашего детства, когда эмир еще не вмешивался в наши дела, предоставив нас самим себе. В том саду день ничем не отличался от ночи, ибо среди ветвей, сгибающихся под тяжестью плодов, всегда горели лампады, а над головой всегда сверкали звездами драгоценные минералы. Часто мы бродили по саду, исполненному особенной красы, хотя после некоторых неосторожных изысканий не осмеливались углубляться в его потайные уголки. Аромат цветов, гуще запаха мирры и сандала, навевал приятную истому, а поскольку джинн обильно снабжал нас роскошными яствами и винами, более изысканными, чем вина Персии, на волшебные плоды мы не покушались. Мы были счастливы вместе и, то и дело погружаясь в блаженство, почти позабыли о поспешно принесенных клятвах. Не особо тревожило нас и то, что мы не видели своих прислужников, лишь слышали шуршание, будто хлопали крылья огромных летучих мышей. В основном мы умели отрешиться от зловещего грохота, что неумолчно звучал под сенью деревьев и как будто исходил от подземной реки, хотя мы так и не поняли, далеко ли и где именно она протекала. В конце концов мы так привыкли к этому шуму, унылому и устрашающему, что среди нашего уединения он был для нас все равно что тишина.

Хозяин сада, несомненно погруженный в неустанные заботы о своей коллекции и доверенных ему колдунами-владыками сокровищах, более к нам не заглядывал. Мы это заметили, но в сложившихся обстоятельствах его пренебрежение не особенно нас печалило.

Увы! Хоть мы того и не ведали или же изо всех сил пытались позабыть, силы, движущие нашей судьбой, ни на миг не прекращали своей работы. Отдохновение, которое мы на время обрели в садах Омультакоса, должно было неизбежно и ужасно закончиться. В назначенный час мы, принесшие страшные клятвы повелителю зла, должны были разделить печальную участь всех тех, кто подобным же образом необратимо обрек себя на вечное проклятие. И все же мы с Калилой без раздумий вновь поступили бы так же, лишь бы снова пережить те счастливые часы. Не подумай, что мы раскаялись.

В тысячный раз повторяли мы друг другу совсем иные обеты, сидя на кушетке во дворце, когда настал час нашей погибели. Он не предварялся никакими знаменьями – разве что внезапно раздался невыносимо оглушительный гром, который, казалось, расколол самые основания мира. Все вокруг содрогнулось, как при землетрясении, воздух потемнел, под ногами разверзлась пропасть. Цепляясь друг за друга, мы рушились в бездну вместе с дворцом. Но вот гром умолк, головокружительное падение прекратилось, и мы услышали горестный и яростный плач бушующих вокруг волн. Все осветилось мрачным сиянием, и мы увидали, что наш дворец превратился в плот, сплетенный не из тростника, но из змей, и плот этот куда-то несет нас по темной говорливой реке. Тела змей были твердыми, словно древесина, а шкуру их испещряли черно-розовые пятна, точь-в-точь похожие на мраморные стены дворца; ползучие гады сплелись, образовав надстройку вокруг нас, и громко и злобно шипели, вторя шелесту волн.

Вот на таком чудовищном судне мы и плыли по необозримым пещерам, все дальше и дальше к проклятым владениям Иблиса. Вокруг царила ночь, сквозь нее больше не пробивалось ни одного луча, ничто не мерцало и не сияло; крепко сжимая друг друга в объятиях, мы пытались найти друг в друге хоть какое-то утешение, что скрасило бы наше путешествие на плоту из шипящих склизких змей и вообще ужас нашего положения. Так продолжалось довольно долго – наверное, много дней.

Наконец нас озарило светом, мертвенным и тусклым, а грохот реки стал громче, как будто впереди низвергались исполинские водопады. Мы были уверены, что течение зашвырнет нас в смертоносную пропасть, но тут змеи вдруг зашевелились и, изо всех сил работая хвостами, доставили нас во дворец Иблиса неподалеку от того места, где султан Сулейман вечно слушает шум водопада и вечно ждет своего избавления, что придет, лишь когда этот водопад иссякнет. Едва мы высадились на берег, наш плот распался, а змеи по одной соскользнули в реку и поплыли обратно в сады Омультакоса. И теперь, господин, мы, как и ты, ждем, когда наши сердца вспыхнут неугасимым огнем и будут ярко пылать, подобно хвосту джинна-павиана, и – увы! – сгорать в вечной муке, как и сердца прочих смертных, чей огонь доставляет демонам несказанное наслаждение.

Genius loci[2]

– Это исключительно странное место, – сказал Эмбервилль, – но я не представляю даже, как передать то впечатление, которое оно на меня произвело. Любые описания покажутся слишком блеклыми и обыденными. Это просто заросший осокой луг, с трех сторон окруженный склонами холмов, покрытых желтым сосняком. С четвертой стороны втекает ручей, бесследно теряющийся в зарослях камыша и питающий болотистую почву. Ручей, что течет все медленнее, образует довольно протяженную заводь, обрамленную несколькими чахлыми ольхами, которые будто силятся отодвинуться подальше от берега, не желая находиться рядом. Над заводью склоняется засохшая ветла, так что бледные призрачные отражения ее голых мертвых ветвей сплетаются с зеленой тиной на поверхности воды. Там нет ни дроздов, ни зуйков, ни даже стрекоз, которых обыкновенно видишь в подобных местах. Все тихо и пустынно. Это место дышит злом – мне просто не под силу описать ощущение потусторонней жути, которое от него исходит. Я почувствовал неодолимую потребность нарисовать его, практически против воли, поскольку подобные странности не в моем вкусе. Собственно, я сделал целых два наброска. Сейчас я вам их покажу, если хотите.

Поскольку я всегда был высокого мнения о художественных талантах Эмбервилля и давно считал его одним из самых выдающихся пейзажистов своего поколения, я, разумеется, горячо пожелал увидеть его рисунки. Он, впрочем, даже не стал дожидаться от меня изъявления интереса и тут же открыл этюдник. Жесты его и гримаса, с которой он вытащил и продемонстрировал мне два своих акварельных наброска, выдавали какую-то странную смесь неодолимой тяги и внутреннего противления.

Пейзаж, изображенный на них, был мне незнаком. По всей очевидности, я ни разу не забредал туда в своих беспорядочных блужданиях по холмистым окрестностям крохотной деревушки Боумен, где двумя годами ранее приобрел заброшенное ранчо, которое с тех самых пор обеспечивало мне уединение, столь необходимое для плодотворной писательской деятельности. Две недели у меня в гостях Фрэнсис Эмбервилль без устали исследовал окружающую местность на предмет красот, способных вдохновить его на будущие живописные полотна, и, вне всякого сомнения, успел изучить ее куда лучше, чем я. Всю первую половину дня он обыкновенно бродил по округе с этюдником под мышкой и таким образом нашел уже не один сюжет для своих новых творений. Подобный порядок дел устраивал нас обоих как нельзя лучше, поскольку я в его отсутствие усердно стучал по клавишам своего древнего «ремингтона».

Я вгляделся в акварели. Обе, хотя и были выполнены на скорую руку, отличались характерным изяществом и живостью, присущими художественной манере Эмбервилля. Однако меня с первого же взгляда поразила одна черта, которая была совершенно чужда духу прочих его работ. Элементы пейзажа выглядели в точности так, как их описал Эмбервилль. На одном рисунке заводь была полускрыта завесой камышей, а сухая ветла униженно клонилась к стоячей воде под пугающим углом, будто каким-то таинственным образом застыла в падении. За ней, словно пытаясь отодвинуться подальше, ольхи растопыривали свои корявые узловатые корни. На втором рисунке большую часть переднего плана занимала заводь, а голое мертвое дерево зловеще чернело сбоку. Камыши в дальнем конце заводи, казалось, шуршали и шептались на слабеющем ветру, а заросший соснами крутой косогор на краю луга высился мрачно-зеленой стеной, оставляя осеннему небу лишь бледную каемку на самом верху.

Все это, как и сказал художник, выглядело вполне обыденно. И все же на меня мгновенно обрушилось ощущение кромешного ужаса, который таился в этих простых элементах – они выражали его, подобно искаженным злобой чертам какого-то демонического лица. В обеих акварелях угроза читалась одинаково явственно, как будто одно и то же лицо изобразили в профиль и анфас. Я бы не определил, из чего именно складывалось такое впечатление, но чем дольше смотрел, тем откровеннее и жутче становилась эта гнусность неведомого зла, дух отчаяния, злобы и одиночества, исходивший от рисунков. Весь пейзаж словно искажала какая-то незримая макабрически-сатанинская гримаса. Казалось, он вот-вот заговорит вслух, начнет изрыгать проклятия какого-то гигантского дьявола или брызнет в разные стороны тысячами птиц, чьи хриплые крики предвещают несчастье. Запечатленное в рисунках зло было абсолютно нечеловеческим – неизмеримо древнее человека. Каким-то непостижимым образом – как бы фантастически это ни прозвучало – луг походил на состарившегося вампира, во всем облике которого явственно читались бесчисленные века невообразимой мерзости. И смутно, неуловимо он жаждал чего-то иного, нежели медлительный ручеек, чьи воды его питали.

– Где это? – спросил я через пару минут, бросив молча разглядывать акварели.

Мне представлялось совершенно невероятным, что подобное место могло существовать наяву – и что натура столь здравая, как Эмбервилль, оказалась восприимчива к его атмосфере.

– Внизу заброшенного ранчо, примерно в миле отсюда, если идти по тропинке к Бэр-ривер, – отвечал он. – Вы наверняка знаете. У вершины холма вокруг дома сад, а нижний склон, который упирается в этот луг, совершенно дикий.

Я принялся соображать, где это может быть.

– Должно быть, это старое ранчо Чапменов, – решил я наконец. – Никакие другие под ваше описание не подпадают.

– Ну, кому бы оно ни принадлежало, я в жизни своей не видал ничего жутче. Мне доводилось сталкиваться с пейзажами, в которых было что-то не то, – но с этим они не идут ни в какое сравнение.

– Может, там живет призрак, – пошутил я. – Судя по вашим словам, это тот самый луг, где старого Чапмена однажды утром обнаружила мертвым его младшая дочь. Это случилось через несколько месяцев после того, как я здесь поселился. Судя по всему, старик умер от сердечного приступа. Когда его нашли, он успел уже совсем остыть и, похоже, пролежал там всю ночь, потому что родные хватились его, когда он не вышел к ужину. Я не слишком хорошо его помню, но припоминаю, что он слыл чудаком. За некоторое время до его смерти люди стали поговаривать, что он сходит с ума. Подробности я уже запамятовал. В общем, вскоре после того, как он умер, его жена и дети уехали, и с тех пор дом пустует, а садом никто не занимается. Трагедия для сельской местности совершенно обыденная.

– Я не очень-то верю в привидения, – отозвался Эмбервилль, который, должно быть, принял мою шутку про призрака за чистую монету. – Что бы за сила там ни обитала, природы она явно нечеловеческой. Впрочем, если задуматься, пока я рисовал, у меня пару раз возникало совершенно дурацкое ощущение, как будто кто-то за мной наблюдает. Странное дело – я об этом практически забыл и вспомнил, только когда вы завели разговор о привидениях. Мне показалось, я краем глаза уловил, как он промелькнул за самой границей сцены, которую я зарисовывал: оборванный старик с грязными седыми бакенбардами и злобным взглядом. И поразительно, что в моем мозгу так отчетливо запечатлелся его образ, хотя я даже толком на него не смотрел. Я решил, что это какой-то бродяга, которого занесло на луг. Однако же, когда я повернулся, чтобы получше его рассмотреть, его не было. Такое впечатление, что он просто растворился в болотистой почве, в зарослях камыша, в осоке.

– А ведь это довольно-таки точное описание Чапмена, – заметил я. – Его бакенбарды я помню – практически белые, если не брать во внимание бурых пятен от табачной жижи. Древний старикан, к тому же весьма неприветливый. Вид под конец у него был совсем уже свирепый, что, без сомнения, подкрепило легенду о его сумасшествии. Я припоминаю кое-какие тогдашние слухи. Говорили, он постепенно совсем запустил свой сад. Вечно торчал на том самом лугу – встанет и смотрит отсутствующим взглядом на воду и деревья. Возможно, потому люди и считали, что он сходит с ума. Но я совершенно определенно никогда не слыхал про этот луг ничего странного или предосудительного – ни когда умер Чапмен, ни после. Место там уединенное, и вряд ли туда теперь кто-то ходит.

– Я наткнулся на него по чистой случайности, – сказал Эмбервилль, – из-за густого сосняка его не видно с дороги… Но вот что еще удивительно: сегодня с утра я вышел из дома с совершенно отчетливым предчувствием, будто меня ждет нечто необычайно интересное. Я отправился прямиком на луг – и должен признаться, что предчувствие меня не обмануло. Это место вызывает у меня отвращение – и притом завораживает. Я просто обязан разгадать эту тайну, если таковая имеется, – добавил он, словно оправдываясь. – Завтра вернусь туда с утра пораньше с мольбертом и красками и начну писать маслом.

Поскольку я был хорошо знаком с полными радости и света работами, благодаря которым Эмбервилля сравнивали с Сорольей, сейчас я удивился.

– Это что-то новенькое, – заметил я. – Надо будет мне тоже в самом ближайшем времени наведаться туда и взглянуть на луг своими глазами. Подобные вещи скорее уж в моем духе, чем в вашем. Если этот луг и впрямь таков, как вы рассказываете и рисуете, с ним и впрямь что-то нечисто.

Прошло несколько дней. В то время все мои мысли были заняты хитросплетениями завершающих глав нового романа, который я как раз дописывал; дело это было кропотливое и требующее сосредоточения, и потому я раз за разом откладывал посещение луга. Эмбервилля, в свою очередь, новый сюжет явно поглощал всецело. Каждое утро, прихватив мольберт и тюбики с красками, он уходил из дома и возвращался только под вечер, не являлся даже на обед, который в прошлые свои вылазки на пленэр никогда не пропускал. На третий день он вернулся уже на закате и, вопреки обыкновению, не показал мне то, что сделал за день, а на расспросы о том, как продвигается работа над картиной, отвечал туманно и уклончиво. Ему почему-то не хотелось об этом говорить, равно как не желал он обсуждать и сам луг, а в ответ на мои прямые вопросы лишь снова рассеянно и равнодушно повторил свой рассказ, который я уже слышал от него в первый день. Его настроение каким-то непостижимым, неуловимым образом изменилось.

То была не единственная произошедшая в моем друге перемена. Казалось, он утратил свою всегдашнюю жизнерадостность. Я то и дело замечал, что он хмурится; прежде взгляд его всегда был открыт, но теперь в глазах затаилось вороватое выражение. Во всем его облике сквозили мрачность и угрюмость, которые, насколько позволяли мне судить пять лет нашей с ним дружбы, были в его характере чертой совершенно новой. Наверное, не будь я так поглощен собственными заботами, я всерьез задумался бы о причинах этой его непривычной хмурости, которую поначалу легкомысленно списывал на какую-нибудь техническую загвоздку в работе, не дававшую ему покоя. В нем оставалось все меньше и меньше от того Эмбервилля, которого я знал, а когда на четвертый день он вернулся домой в сумерках, лицо его было чернее тучи, что совершенно не вязалось с его жизнерадостной натурой.

– Что случилось? – отважился спросить я. – У вас затык в работе? Или луг старого Чапмена с его нечистой силой действует вам на нервы?

На сей раз Эмбервилль сделал над собой усилие и попытался преодолеть свою мрачность, неразговорчивость и дурное настроение.

– Это все луг с его инфернальной загадкой, – объявил он. – Я просто обязан разгадать ее, так или иначе. Он наделен собственной сущностью, самостоятельной личностью. Она присутствует там, подобно душе в человеческом теле, но я не могу ни уловить ее суть, ни прикоснуться к ней. Вы же знаете, я не суеверен, но, с другой стороны, меня нельзя назвать и отъявленным материалистом; кроме того, мне в свое время доводилось сталкиваться с необъяснимым. Возможно, на этом лугу обитает существо, которое древние именовали genius loci — гений места. Я и прежде не раз подозревал, что подобные вещи могут существовать – изначально присутствовать в определенном месте в силу его внутренней природы. Однако никогда прежде у меня не было оснований заподозрить присутствие сущности столь неприкрыто злобной и враждебно настроенной. Другие, чье присутствие я ощущал, были либо добрыми в общем, расплывчатом, безличном смысле, либо не интересовались человеческим благополучием – возможно, даже не подозревали о существовании человечества. Эта же сущность не просто осведомлена о нас, но внимательно за нами наблюдает с недобрыми намерениями: я чувствую, что сам луг – или же та сила, которая в нем воплощена, – ни на миг не спускает с меня глаз. Как будто это не луг, а голодный вампир, поджидающий удобного момента, чтобы высосать из меня всю кровь. Это средоточие всего самого злого, подстерегающее неосторожного путника, который может попасться и быть проглочен. Но говорю вам, Мюррей, я не могу не ходить туда.

– Такое впечатление, что это место и в самом деле готовится вами завладеть, – сказал я, донельзя изумленный этой необычной речью и той боязливой угрюмой убежденностью, с которой он ее произнес.

Эмбервилль, по всей видимости, меня не услышал, поскольку ничего не ответил на мое замечание.

– Есть и еще один аспект, – продолжал он с лихорадочной горячностью в голосе. – Вы же помните, что в первый день мне почудился старик, который маячил в отдалении и наблюдал за мной? Так вот, я видел его снова, и не раз, краем глаза, а в последние два дня он стал показываться мне уже прямо, хотя и, как бы странно это ни прозвучало, по частям. Порой, когда я очень пристально вглядываюсь в сухую ветлу, я вижу в складках коры его насупленное лицо с грязной седой бородой. А в следующую минуту оно вдруг возникает уже в ее голых ветвях, будто запуталось в них. Иногда сквозь тину на воде проступает узловатая рука или обтрепанный рукав куртки, точно утопленник всплывает со дна на поверхность. Потом, мгновение спустя – или в тот же момент, – его плечо или, допустим, нога мелькает в ольхах или среди стеблей камыша. Эти видения всегда мимолетны и, когда я пытаюсь разглядеть их получше, тают в воздухе, словно болотные испарения. Но этот старый негодяй, кем бы или чем бы он ни был, обосновался на этом лугу давно и прочно. Он ничуть не менее отвратителен, чем все остальное, хотя я чувствую, что его вклад там не главный.

– Боже правый! – воскликнул я. – Ничего себе видения! Если вы не против, завтра во второй половине дня я ненадолго к вам присоединюсь. Эта тайна начинает действовать мне на нервы.

– Разумеется, я не против. Приходите.

К нему вдруг безо всякой видимой причины вернулась неестественная молчаливость последних четырех дней. Он исподтишка бросил на меня взгляд, который был хмурым и почти враждебным. Словно какой-то незримый барьер, на время опустившийся, вновь возник между нами. Заметно было, что художником снова овладела прежняя странная мрачность, и все мои попытки продолжить разговор вознаграждались только рассеянно-отрывистыми односложными ответами. Впрочем, меня это не обидело, а скорее встревожило, и я впервые обратил внимание на необычайную бледность его лица и яркий, лихорадочный блеск глаз. Вид у него был слегка болезненный, подумалось мне, – словно часть кипучей витальности покинула его, оставив вместо себя чуждую энергию сомнительного и менее здорового свойства. Я молча отказался от попыток вытянуть его из кокона мрачной безучастности, в которой он замкнулся. Весь остаток вечера я делал вид, что читаю роман, а Эмбервилль продолжал пребывать в состоянии странной отрешенности. Я ломал голову над всеми этими загадками до самого отхода ко сну, но так ни до чего толком и не додумался. Однако я твердо решил побывать на лугу Чапмена. В потусторонние силы я не верил, но невозможно было отрицать, что это место влияет на моего друга пагубно.

Когда на следующее утро я встал, мой слуга-китаец сообщил мне, что художник уже позавтракал и, взяв мольберт и тюбики с красками, ушел. Это очередное свидетельство его одержимости встревожило меня, однако всю первую половину дня я дисциплинированно посвятил работе над своим романом.

Пообедав, я тотчас же сел в машину, выехал на шоссе, с него свернул на узкую грунтовку к Бэр-ривер и оставил автомобиль на густо заросшем соснами косогоре над старым домом Чапменов. Хотя на лугу мне никогда прежде бывать не доводилось, я хорошо представлял себе, где он находится. Миновав заросшую травой настолько, что ее было уже практически не видно, дорогу, которая вела к дому с садом, я зашагал через лес к маленькой уединенной долине. В просветах между деревьями на противоположном склоне время от времени мелькали яблони и груши запущенного сада и обветшалая лачуга, когда-то принадлежавшая Чапменам.

Стоял теплый октябрьский день, и тишина была полна такой безмятежности, а свет и воздух так по-осеннему мягки, что невозможно было даже помыслить о существовании чего-то недоброго или зловещего. Добравшись до луга на дне долины, я уже готов был посмеяться над россказнями Эмбервилля, а сам луг на первый взгляд показался мне попросту довольно унылым и удручающим. Пейзаж в целом выглядел так, как мой друг его описал, но я не чувствовал того беспримесного зла, которым дышали заводь, ветла, ольхи и камыши на его акварелях.

Эмбервилль сидел спиной ко мне на складном стульчике перед мольбертом, который он установил между островками темно-зеленого мятлика на открытом со всех сторон пятачке земли над заводью. Однако вместо того, чтобы работать над картиной, он пристально смотрел на раскинувшийся перед ним пейзаж, рассеянно сжимая в пальцах забытую кисть. Стебли осоки заглушали мои шаги, и Эмбервилль не слышал, как я подошел.

Я с немалым любопытством взглянул через его плечо на большое полотно, над которым он трудился. На мой непросвещенный взгляд, картина уже была доведена до исключительной степени технического совершенства. Подернутая тиной водная гладь, белесый скелет склоненной над ней ветлы, корявые, с полуобнаженными корнями, ольхи и дрожащий камыш были воспроизведены на холсте с почти фотографической точностью. Однако от нее исходило в точности то же самое ощущение сатанинского макабра, что и от акварельных набросков: луг, казалось, затаился и наблюдал за нами, словно искаженное злобой лицо. То был омут злобы и отчаяния, обособленный от осеннего мира вокруг; чумной очаг природы, навеки проклятый и покинутый.

Я снова взглянул на пейзаж – и увидел, что он выглядит в точности так, как Эмбервилль его изобразил. Гримаса обезумевшего вампира, полная злобы и настороженности! И в тот же миг меня неприятно царапнула неестественная тишина. Не было ни птиц, ни насекомых, как и рассказывал художник; казалось, лишь слабеющее дыхание обессиленных ветров долетало до этой депрессивной долины. Тонкий ручеек, затерявшийся в болотистой почве, наводил на мысль о душе, канувшей в небытие. Это тоже было частью загадки: я не припоминал, чтобы видел где-нибудь в нижней части косогора ручей, который указывал бы на выход подземных вод.

Сосредоточенный взгляд Эмбервилля и даже самое положение его головы и плеч напоминали позу человека под гипнозом. Я совсем уже было собрался оповестить его о моем присутствии, но тут у меня возникло отчетливое ощущение, что мы с ним на лугу не одни. Прямо за границей моего поля зрения маячил силуэт человека, который как будто исподтишка наблюдал за нами. Я крутанулся посмотреть – но там никого не оказалось. Потом я услышал испуганный вскрик Эмбервилля и, обернувшись, увидел, что он смотрит на меня. В его диком взгляде ужас мешался с изумлением, однако лицо все еще хранило следы гипнотического транса.

– О господи! – сказал он. – Я принял вас за того старика!

Кажется, ни один из нас не проронил больше ни слова. Во всяком случае, я запомнил мертвую тишину. После единственного восклицания Эмбервилль впал в непроницаемую отрешенность, как будто начисто позабыл о моем присутствии – или, удостоверившись, что это я, тут же выкинул меня из головы. Я же ощущал странную, неодолимую скованность. Этот больной зловещий пейзаж действовал на меня крайне угнетающе. Казалось, болотистая почва каким-то немыслимым образом пытается меня засосать. Уродливо искривленные ольхи зазывно тянули ко мне свои корявые ветви. Заводь, над которой древесным воплощением смерти нависала костлявая ветла, бесстыдно манила меня своими застойными водами.

Более того, помимо гнетущей атмосферы, царившей на самом лугу, я остро чувствовал еще большую перемену, произошедшую в Эмбервилле, – улавливал в нем настоящее отчуждение. Его угрюмость – или что это было – сгустилась неимоверно: он еще глубже погрузился в болезненный сумрак, и в нем не осталось ничего от того веселого и жизнерадостного человека, каким я его знал. Казалось, им понемногу овладевало безумие, и мысль об этом приводила меня в ужас.

Медленно, точно сомнамбула, даже не оглянувшись на меня, он возобновил работу над картиной, и я некоторое время наблюдал за ним, не понимая ни что делать, ни что сказать. Он то и дело надолго прерывался и устремлял завороженный взгляд на какой-нибудь элемент пейзажа. У меня промелькнула нелепая мысль о странном сродстве, загадочном раппорте, которые крепли между Эмбервиллем и лугом. Казалось, это место каким-то непостижимым образом завладело частицей его души – а взамен отдало ему частицу себя. У него был вид человека, которому доверили какой-то дьявольский секрет, – человека, ставшего хранителем некоего потустороннего знания. Во вспышке чудовищного озарения я вдруг с убийственной уверенностью понял, что луг этот – настоящий вампир, а Эмбервилль – его добровольная жертва.

Не помню, сколько времени я так простоял. Потом в конце концов подошел к нему и грубо тряхнул за плечо.

– Вы слишком много работаете, – сказал я. – Послушайте моего совета, сделайте перерыв на денек-другой.

Он обернулся с заторможенным видом человека, пребывающего в наркотической одури. Потом это выражение очень медленно уступило место яростному, угрюмому гневу.

– Подите к дьяволу! – рявкнул он. – Вы что, не видите, что я занят?

Похоже, поделать тут ничего было нельзя, и я предоставил его самому себе. Все происходящее было настолько диким и нереальным, что я против воли усомнился в собственной нормальности. Мои впечатления от луга – и от поведения Эмбервилля – были пронизаны нутряным ужасом, подобного которому я ни разу не испытывал, будучи в здравом уме и ясном сознании.

У подножия поросшего желтой сосной косогора я с болезненным любопытством обернулся, чтобы бросить на Эмбервилля прощальный взгляд. Художник не сдвинулся с места и по-прежнему не сводил глаз с сатанинского пейзажа, подобно кролику перед удавом. Я до сих пор не уверен, не был ли то обман зрения, но в этот миг я различил слабую зловещую ауру, которая не была ни светом, ни туманом и зыбко колыхалась над лугом, повторяя очертания ветлы, ольх, камышей и заводи. С каждой минутой она росла и удлинялась, словно тянула к Эмбервиллю призрачные руки. Видение было совсем смутным и вполне могло быть иллюзией, но от этого зрелища я содрогнулся и поспешил укрыться в тени высоких мирных сосен.

Остаток дня и весь вечер прошли под знаком того сумеречного ужаса, который я пережил на лугу Чапмена. Кажется, в основном я бессмысленно спорил сам с собой, пытаясь убедить рациональную часть своего сознания в том, что все увиденное и испытанное мной – полный бред. Однако ни к какому выводу я так и не пришел, если не считать убеждения, что непонятная потусторонняя сила, обитавшая на лугу, подвергает опасности душевное здоровье Эмбервилля. Пагубный дух этого места, его неосязаемый ужас, загадка и неодолимая притягательность точно паутиной опутали мой мозг, и, как я ни старался, у меня не выходило освободиться от их власти.

И тем не менее два решения я все же принял. Во-первых, следовало незамедлительно написать невесте Эмбервилля, мисс Эвис Олкотт, и пригласить ее составить жениху компанию у меня в гостях до конца срока его пребывания в Боумене. Не исключено, думалось мне, что ее влияние поможет противостоять той неведомой силе, под воздействием которой он находился. Поскольку я неплохо знал мисс Олкотт, приглашение не показалось бы предосудительным. Эмбервиллю я решил ничего не говорить: элемент неожиданности, надеялся я, окажется особенно благотворным.

Во-вторых, я решил по возможности ни в коем случае не ходить больше на луг. Кроме того, я намерен был исподволь – поскольку прекрасно отдавал себе отчет в том, что бороться с чужой одержимостью в открытую неосмотрительно, – заставить художника выкинуть это место из головы и переключить его внимание на другие темы. Допустим, организовать какие-нибудь увеселительные поездки и развлечения, пусть даже ради этого мне пришлось бы на некоторое время отложить работу над своим романом.

В размышлениях примерно такого свойства меня и застигли дымчатые осенние сумерки; Эмбервилль между тем все не возвращался и не возвращался. Меня уже начинали мучить самые чудовищные опасения, неясные и невыразимые. За окном совершенно стемнело; на столе стыл несъеденный ужин. Наконец часов около девяти, когда я уже собирался с духом, чтобы отправиться на поиски, Эмбервилль ворвался в дом. Он был бледен, всклокочен и совершенно запыхался, а в глазах его застыло затравленное выражение, как будто что-то до смерти его напугало.

Он не извинился за опоздание и вообще ни словом не упомянул о моем появлении на лугу. По всей видимости, весь этот эпизод попросту целиком изгладился у него из памяти – и собственная грубость тоже.

– С меня довольно! – закричал он. – Я туда больше не вернусь! Сколько можно! Ночью это еще более адское место, чем днем. Я не могу рассказать вам, что я видел и пережил, – я должен постараться забыть это, если смогу. Там обитает какая-то эманация – нечто такое, что открыто выходит наружу после захода солнца, а днем дремлет. Она навела на меня какой-то морок… заставила задержаться до темноты… и я едва не стал ее жертвой. Боже правый! Никогда не думал, что такое возможно… эта отвратительная мешанина из…

Он умолк, не договорив. Глаза его расширились, словно в памяти всплыло что-то слишком чудовищное и потому неописуемое. И тут мне вспомнился болезненный, затравленный взгляд старого Чапмена, которого я время от времени встречал в окрестностях деревушки. Он не особенно меня интересовал, поскольку я считал его самым обычным неотесанным деревенщиной со склонностью к каким-то темным нездоровым вывертам. Теперь, видя то же самое выражение в глазах тонкого и чувствительного художника, я с некоторым трепетом начал задаваться вопросом, не мог ли и Чапмен знать о странном зле, что обитало у него на лугу. Возможно, в каком-то смысле за гранью человеческого постижения он тоже был жертвой этого зла… Он там и умер, и в его смерти никто не усмотрел ровным счетом ничего загадочного. Но возможно, в свете всего, чему свидетелями стали мы с Эмбервиллем, случай этот был вовсе не столь банален, как все полагали?

– Расскажите мне, что вы видели, – отважился предложить я.

Стоило мне задать вопрос, как между нами словно опустилась какая-то завеса, неосязаемая, но отчетливо темная. Человеческий ужас, который, видимо, на некоторое время привел Эмбервилля в чувство и даже сделал почти разговорчивым, отступил, и тень темнее страха, непроницаемый потусторонний мрак вновь накрыли его. Меня внезапно пробил озноб, скорее психического, нежели телесного свойства, и у меня снова мелькнула безумная мысль о крепнущем сродстве художника с этим сатанинским лугом. Рядом со мной в ярко освещенной комнате в человеческом обличье сидело и ждало чего-то существо, которое было уже не вполне человеком.

Описывать последующие несколько дней в подробностях я не стану. Невозможно передать однообразный фантасмагорический ужас, в котором мы жили и передвигались.

Я немедля написал мисс Олкотт с настоятельной просьбой приехать ко мне на время пребывания Эмбервилля, а чтобы гарантированно заручиться ее согласием, в письме туманно намекнул, что меня беспокоит здоровье ее жениха и я рассчитываю на ее помощь. Между тем в ожидании ее ответа я пытался отвлечь моего друга, снова и снова предлагая ему вылазки в разнообразные живописные места, которыми изобиловали окрестности. Однако все мои предложения он неизменно с холодным безразличием отвергал, в чем мне виделась скорее отрешенная замкнутость, нежели сознательная грубость. Он буквально игнорировал мое существование и более чем недвусмысленно давал понять, что желает, чтобы я оставил его в покое, как я, отчаявшись, в конце концов и поступил в ожидании прибытия мисс Олкотт. Каждое утро Эмбервилль, по обыкновению, уходил из дома с красками и мольбертом и возвращался на закате или немного позднее. Куда он ходит, он мне не говорил, а я не спрашивал.

Мисс Олкотт приехала на третий день после моего письма, во второй половине дня. Юная, грациозная и ультраженственная, она была всецело предана Эмбервиллю. Пожалуй, она даже преклонялась перед ним. Я рассказал ей все, что осмелился, и предупредил о пугающей перемене, которая произошла с ее женихом, приписав эту перемену разыгравшимся нервам и переутомлению. Заставить себя упомянуть луг Чапмена и его пагубное влияние я попросту не смог: все это было слишком невероятным, слишком фантасмагорическим, современная девушка не поверит. При виде бессильной тревоги и замешательства, с которыми она слушала мое повествование, я подумал, что хорошо бы ей быть тверже и решительнее, не так безусловно подчиняться Эмбервиллю. Более сильная женщина могла бы спасти его, но уже тогда я усомнился, способна ли Эвис противопоставить что-то неведомому злу, которое затягивало в свои сети ее жениха.

Эмбервилль вернулся, когда в темном небе уже висел грузный месяц, похожий на набрякший кровью рожок. К невыразимому моему облегчению, присутствие Эвис, похоже, оказало на моего друга в высшей степени целительный эффект. Едва увидев ее, Эмбервилль вышел из своего странного помрачения, которое, как я опасался, завладело им бесповоротно, и стал почти прежним. Возможно, все это было лишь для отвода глаз, с целью скрыть свои истинные намерения, но я тогда ничего не заподозрил. Я уже хвалил себя за то, что применил верное средство. Мисс Олкотт, со своей стороны, испытывала явное облегчение, хотя я ловил ее устремленные на него слегка обиженные и озадаченные взгляды, когда порой он вдруг ни с того ни с сего вновь впадал в мрачную рассеянность, будто ненадолго забывая о невесте. Однако в общем и целом это было превращение, которое в свете его недавней хмурой отрешенности иначе как магическим назвать было нельзя. Посидев для приличия с ними еще некоторое время, я в конце концов пожелал им доброй ночи и удалился к себе.

На следующее утро я заспался и встал очень поздно. Эвис с Эмбервиллем, как выяснилось, уже ушли, захватив с собой ланч, который выдал им мой китайский повар. По всей очевидности, они отправились вместе на пленэр, и я понадеялся, что мой друг уверенно встал на путь выздоровления. Мне почему-то даже в голову не пришло, что он повел ее на луг Чапмена. Зловещая тень последних событий начинала рассеиваться; я порадовался, что теперь могу с чистой совестью снять с себя ответственность, и впервые за неделю смог наконец всецело сосредоточиться на работе над романом.

Вернулись эти двое в сумерках, и я немедленно понял, как жестоко ошибался. Эмбервилль снова замкнулся в угрюмом молчании. На фоне его, высокого и широкоплечего, его невеста выглядела совсем маленькой, несчастной и насмерть перепуганной. Такое впечатление, будто она столкнулась с тем, что было за пределами ее понимания, и справиться с этим ее человеческой психике оказалось не под силу.

Ни он, ни она за весь вечер толком не проронили ни слова. Они не рассказали мне, где были, – впрочем, если уж на то пошло, спрашивать было излишне. Молчаливость Эмбервилля, как обычно, проистекала, видимо, то ли из угрюмого настроения, то ли из мрачной задумчивости. А вот Эвис, на мой взгляд, находилась в двойном напряжении, как будто, помимо некоего ужаса, во власти которого она пребывала, ей воспрещено было говорить о событиях и переживаниях дня. Я знал, что они ходили на этот проклятый луг, но не понимал, ощущала ли сама Эвис присутствие странной потусторонней сущности или же была просто напугана нездоровой переменой, которая произошла там с ее возлюбленным. В любом случае теперь совершенно ясно было, что она целиком и полностью ему подчинена, и я корил себя за то, что вообще пригласил ее в Боумен, – хотя время самых горьких сожалений было для меня еще впереди.

Вся последующая неделя прошла в точности так же: художник с невестой ежедневно совершали вылазки, Эмбервилль держался все с той же непонятной зловещей отчужденностью и скрытностью, а девушка выглядела все такой же беспомощной, напуганной, напряженной и покорной. Я не представлял, чем все это закончится, но боялся, что нехорошие перемены в характере в конце концов приведут Эмбервилля к некоему психическому расстройству, если не к чему похуже. Все предлагаемые мной развлечения и вылазки на природу мои гости последовательно отвергали, а несколько прямых попыток расспросить Эвис натолкнулись на стену чуть ли не враждебной уклончивости: надо полагать, Эмбервилль потребовал от нее не рассказывать ничего и, по всей видимости, ловко обманул относительно моего подлинного к нему отношения.

– Вы его не понимаете, – твердила она. – У него очень непростой характер.

От загадочности всего происходящего голова у меня шла кругом, но мне все отчетливее казалось, что и сама девушка сильнее и сильнее, вольно или невольно запутывается в той же фантасмагорической паутине, которая уже оплела моего друга.

Я предполагал, что Эмбервилль написал несколько новых пейзажей с лугом, но мне он не показал ни одного и ни словом о них не обмолвился. Со временем мои воспоминания о луге приобрели необыкновенную яркость, граничившую с галлюцинаторной. Невероятная мысль о какой-то силе или сущности, злой и даже вампирской, незримо обитавшей на лугу, против воли укоренилась в моем сознании и стала убежденностью, в которой я сам себе не признавался. Этот луг не давал мне покоя, мысли о нем неотступно преследовали меня, жуткие и в то же время притягательные. Меня одолевало необоримое болезненное любопытство, нездоровое желание снова отправиться туда и разгадать, если получится, его загадку. Я нередко думал о словах Эмбервилля относительно genius loci, который обитал на лугу, и о человекоподобном видении, которое, видимо, каким-то образом было с ним связано. Кроме того, я ломал голову над тем, что же такое художник мог увидеть в день, когда задержался на лугу дотемна и вернулся домой в неописуемом ужасе. Похоже, повторить этот эксперимент он не отваживался, несмотря на неведомую, но неоспоримую власть, которую это место над ним имело.

Развязка наступила резко и неожиданно. Однажды мне понадобилось отлучиться по деловой надобности в город, и вернулся я только поздно вечером. В темном небе над чернеющими силуэтами поросших соснами холмов висела полная луна. Я ожидал найти Эвис и моего друга в гостиной, однако их там не оказалось. Ли Синг, мой верный мастер на все руки, сообщил мне, что они вернулись к ужину. Часом позже, пока девушка сидела у себя в комнате, Эмбервилль втихомолку куда-то отбыл. Когда Эвис несколько минут спустя спустилась в гостиную и обнаружила, что жениха нет, она пришла в неописуемое волнение и отправилась, судя по всему, за ним следом, не сказав Ли Сингу ни куда идет, ни когда вернется. Все это случилось тремя часами ранее, и ни он, ни она до сих пор так и не появились.

Леденея, я слушал рассказ Ли Синга и в душе моей крепло черное ужасающее предчувствие. Я не без оснований полагал, что Эмбервилль поддался искушению во второй раз побывать на этом чертовом лугу в ночное время. Видимо, зов потусторонней силы оказался сильнее ужаса перед тем, что ему довелось пережить в прошлый раз, – уж не знаю, что это было. Эвис, понимая, куда он пошел, и, вероятно, опасаясь за его рассудок – или жизнь, – отправилась его искать. Меня охватила твердая уверенность в том, что им обоим грозит какая-то опасность – что-то жуткое и неназываемое, во власти чего они, возможно, уже оказались.

Кляня себя за нерадивость и легкомыслие, теперь я не стал медлить. Несколько минут бешеной гонки на машине в бледном свете луны – и вот я уже очутился у поросших сосной холмов на краю участка Чапмена. Там я, как и в прошлый раз, оставил машину и не разбирая дороги помчался через ночной лес. Полный ужаса пронзительный крик вдруг донесся до меня снизу, со дна долины, и так же резко оборвался. Я был совершенно уверен, что голос принадлежал Эвис, но больше я его не слышал.

Я мчался со всех ног и остановился, лишь когда вынырнул из леса на краю луга. Ни Эвис, ни Эмбервилля видно не было, но мне на беглый взгляд показалось, что повсюду загадочно извиваются и переплетаются белесоватые змейки испарений, сквозь которые мертвая черная ветла и прочая растительность проглядывают лишь смутно. Я бросился к подернутой тиной заводи и как громом пораженный застыл при виде внезапно открывшегося мне двойного кошмара.

В неглубокой воде плавали рядышком тела Эвис и Эмбервилля, полускрытые густой массой водорослей. Мертвые руки художника крепко вцепились в девушку, как будто он насильно утащил ее за собой на эту чудовищную смерть. Лицо ее облепила отвратительная зеленоватая слизь; лица Эмбервилля, которое было повернуто к ее плечу, видно не было. Казалось, их смерти предшествовала борьба; теперь же оба, безропотно покорившись своей судьбе, были тихи и недвижимы.

Но не только это зрелище заставило меня сломя голову бежать, содрогаясь и не предприняв ни малейшей попытки вытащить утопленников из воды. Подлинный ужас крылся в том, что я с расстояния принял за завихрения медленно поднимающегося от земли тумана. Это были вовсе не испарения, этого вообще не могло существовать в разумном мире – этой недоброй, опалесцирующей, мертвенной эманации, что окутывала всю сцену передо мной, словно зыбкое, жадно колышущееся продолжение ее очертаний, призрачная проекция белесой мертвой ветлы, умирающих ольх, камышей, стоячей заводи и ее добровольных жертв. Пейзаж смутно проступал сквозь нее, как сквозь пленку, однако местами она словно бы створаживалась и постепенно сгущалась, живя какой-то жуткой потусторонней жизнью. Из этих сгустков, будто исторгнутые окружающим маревом, прямо у меня на глазах возникли три человеческих лица, сотканные из той же зыбкой материи, которая не была ни туманом, ни плазмой. Одно лицо отлепилось от ветки призрачной ветлы, второе и третье поплыли, извиваясь, из завихрений фантомной заводи вверх, и бесформенные тела их заколыхались меж чахлых сучьев. То были лица старого Чапмена, Фрэнсиса Эмбервилля и Эвис Олкотт.

Сквозь эту жуткую эфемерную проекцию самого себя выглядывал настоящий пейзаж, проникнутый все тем же инфернальным вампирским духом, что и при свете дня. Только теперь в нем, казалось, не осталось ничего неподвижного: он кипел отвратительной тайной жизнью, тянулся ко мне своими мутными водами, костлявыми пальцами своих деревьев, призрачными лицами, что всплывали из глубин его гибельного омута.

Даже клубящийся внутри меня темный ужас на мгновение заледенел. Я стоял и смотрел, как зловещее мертвенное марево медленно поднимается все выше над лугом. В колыхании опалесцирующей массы сгустков три лица стали сближаться друг с другом. Каким-то неописуемым образом они медленно слились воедино и превратились в одно бесполое лицо, ни молодое и ни старое, которое в конце концов растворилось в удлиняющихся фантомных сучьях ветлы – руках древесной Смерти, и они тянулись ко мне, желая схватить. И тогда, не в состоянии долее выносить это зрелище, я бросился бежать…

Больше рассказать особо нечего: что бы я ни добавил к своему повествованию, это ни в малейшей степени не прояснит жуткой тайны. Луг – или та кошмарная сущность, что на нем обитает, – уже заполучил троих жертв… и порой я задаюсь вопросом, не пополнится ли в скором времени этот список четвертой. Похоже, лишь я один среди живущих разгадал тайну смерти Чапмена и Эвис с Эмбервиллем; и, по-видимому, никто больше не почувствовал злобного духа-хранителя этого луга. С того самого утра, когда тела моего друга и его невесты вытащили из заводи, я туда не возвращался… равно как не смог набраться решимости и уничтожить или каким-либо другим способом избавиться от четырех масляных и двух акварельных пейзажей, написанных Эмбервиллем на этом лугу. Быть может… несмотря на все доводы против… я отправлюсь туда вновь.

Секрет гурия

Очевидно, почти все, кто прочтет это повествование, скажут, что я, вероятно, изначально находился не в своем уме и что даже самое первое явление, описанное здесь, было галлюцинацией, предвещавшей какое-то опасное психическое расстройство. Возможно, я безумен и сейчас, когда волна воспоминаний уносит меня в бездну, когда я снова оказываюсь во власти зловещего света и той необъяснимой высшей силы, что открылись мне на пороге последней стадии моего приключения. Но я был совершенно нормален вначале и в известной мере нормален сейчас, чтобы четко и ясно изложить на бумаге отчет обо всем, что со мной произошло.

Моя привычка к уединенной жизни вкупе с репутацией человека эксцентричного и экстравагантного, несомненно, будет обращена многими против меня и поддержит гипотезу о моей психической ненормальности. Те же, кто достаточно открыт необычайному, чтобы не усомниться в моем здравом рассудке, с насмешкой отнесутся к этому рассказу и сочтут, что я покинул сферу нетрадиционного изобразительного искусства (где я до некоторой степени преуспел) ради лавров на поприще фантастической литературы.

Однако я мог бы, если бы хотел, представить множество доказательств, подтверждающих реальность описанных ниже странных событий. Некоторые из этих явлений не остались незамеченными другими жителями округи, чего, впрочем, я тогда не знал в силу полной своей изоляции. Одна или две краткие невразумительные заметки, дающие всему произошедшему рациональное объяснение в контексте падающих метеоритов, были напечатаны вскоре после этого в центральных журналах, откуда их в еще более кратком и невразумительном виде перепечатали научные бюллетени. Я не буду приводить их здесь, чтобы избежать повторения подробностей, которые более или менее сомнительны и неубедительны сами по себе.

Мое имя Дориан Вирмот. Возможно, некоторые читатели вспомнят меня по циклу моих иллюстраций к стихам Эдгара По.

В силу целого ряда причин, вдаваться в которые здесь нет необходимости, я решил провести год в Сьеррах. На берегу крошечного сапфирового горного озера, в долине, скрытой от посторонних глаз величественными кедрами и гранитными утесами, я построил себе грубую хижину и набил ее запасами провизии, книгами и принадлежностями своего искусства. На некоторое время я мог не зависеть от мира, чьи соблазны и чары больше меня, скажем так, не прельщали.

Край этот, однако, обладал в моих глазах и иными достоинствами, кроме уединенности. Повсюду – на голых хребтах и вершинах, на заросших можжевельником скалах и покрытых льдом утесах – я видел смесь грандиозности и гротеска, которая невыразимо волновала мое воображение. Хотя мои рисунки и картины никогда и ни в каком смысле не являлись зарисовками с натуры, а зачастую были откровенно фантастическими, я всегда с большим тщанием изучал природные творения, понимая, что самые причудливые проявления неизведанного, по сути своей, есть лишь рекомбинация знакомых нам форм и цветов точно так же, как даже самые далекие миры – просто соединения элементов, привычных земной химии.

Поэтому в окрестных видах я отыскал для себя много такого, что дало мне пищу для дальнейших размышлений и что я мог вплести в причудливый узор своих фантастических воображаемых эскизов или изобразить непосредственнее, как суровый пейзаж в полуяпонском стиле, с которым я тогда экспериментировал.

Место, где я поселился, находилось в отдалении от крупных автомагистралей, железных дорог и воздушных трасс. Единственными моими соседями были горные вороны, сойки да бурундуки. Изредка во время прогулок мне доводилось встретить рыбака или охотника, но округа радовала поразительным отсутствием туристов. Я вел безмятежную жизнь, занимаясь хозяйством и делая наброски, и мое уединение не нарушал ни один человек. Явление, положившее конец моему пребыванию там, пришло, я уверен, из областей, не нанесенных на карты географами и не зарегистрированных астрономами.

Цепь загадочных событий началась неожиданно и непредвиденно тихим июльским вечером, после того как узкий серпик луны скрылся за темными кедрами. Я сидел в своей хижине, отдыхая за чтением детектива, название которого уже не помню. Вечер был довольно теплым, ни ветерка не пробегало в уединенной долине, и керосиновая лампа ровно горела между полуоткрытой дверью и широкими окнами.

Затем в неподвижном воздухе разлилось внезапное благоухание – оно нахлынуло потоком, затопило хижину и с каждой минутой становилось гуще. То был не смолистый запах хвои, но какой-то терпкий и пряный аромат, совершенно чуждый в этом краю и, возможно, вообще не свойственный Земле. Он напоминал одновременно мирт, сандал и фимиам, и все-таки это было ни то, ни другое и ни третье, но нечто более странное, сверхъестественно глубокое и насыщенное, как те запахи, которые, по слухам, сопровождают явление Святого Грааля.

Ошеломленно вдохнув его, я уж было подумал, что стал жертвой какой-то причудливой галлюцинации, и тут же услышал тихую музыку, непостижимым образом связанную с ароматом и неотделимую от него. Звук, напоминавший пение флейт, волшебно нежное, волнующее и неземное, наполнял комнату и отдавался в самых сокровенных уголках моего мозга, как шепот моря в раковине.

Я бросился к двери и, настежь ее распахнув, окунулся в лазурно-зеленый вечер. Аромат был разлит повсюду, он доносился до меня, точно ладан потайных алтарей, от озера и кедров, он точно исходил от безмолвно мерцающих звезд в небе над готическими верхушками деревьев и гранитными утесами на севере. Затем, повернувшись к востоку, я увидел таинственный свет – он пульсировал и веером широких лучей вращался над холмом.

Свет этот был скорее приглушенным, чем сверкающим, и я понял, что это не могло быть ни полярное сияние, ни сигнальный огонь самолета. Он был бесцветным, и все же казалось, что он таит в себе намеки на сотни цветов, лежащих вне привычного человечеству спектра. Лучи походили на спицы полускрытого колеса, вращавшегося все медленнее и медленнее, но не изменявшего своего положения. Их центр, или ступица колеса, находился где-то за холмом. Внезапно они застыли и теперь лишь легонько подрагивали. Напротив я заметил согнутые кроны нескольких громадных можжевельников.

Должно быть, я простоял целую вечность, изумленно таращась на эту картину, точно деревенщина, увидавший на ярмарке диковину за пределами собственного понимания. Я все еще обонял неземной аромат, но музыка немного стихла после того, как светящееся колесо прекратило свое вращение, изошла на еле слышные вздохи, точно отголосок шепота из какого-то неведомого далекого мира. Возможно, в моих умозаключениях отсутствовала всякая логика, однако я без колебаний связал звук и аромат с этим необъяснимым свечением. Я не мог решить, находилось ли колесо за можжевельником, на скалистой вершине или же в миллиардах миль где-то в бескрайнем космосе, и мне даже не пришло в голову подняться на вершину и получить ответ на этот вопрос.

Главным образом мною владело полумистическое удивление, отвлеченное любопытство, так и не подвигшее меня к действию. Я праздно ждал, не имея понятия о том, сколько прошло времени, пока лучистое колесо снова не начало медленно вращаться. Его движение все ускорялось, и внезапно я перестал различать отдельные лучи-спицы. Я видел лишь вращающийся диск, подобный стремительно кружащейся луне, которая при этом все же сохраняет свое положение относительно скал и можжевельника. Затем, на вид не отдалившись, диск побледнел и растворился в сапфировых сумерках. Я больше не слышал отдаленного шепота, напоминавшего пение флейт, и аромат схлынул прочь из долины убегающей волной, оставив в воздухе неуловимую нотку неведомой пряности.

После того как все закончилось, мое удивление лишь возросло, но я так и не пришел ни к какому заключению относительно природы этого явления. Мои познания в области естественных наук, далекие, впрочем, от исчерпывающих, не позволяли дать ему никакого правдоподобного объяснения. Охваченный безумным волнением, наполовину испуганный, наполовину ликующий, я подспудно ощущал, что феномен, которому я только что стал свидетелем, едва ли когда-либо прежде был описан земными наблюдателями.

Это зрелище, что бы оно собой ни представляло, привело меня в состояние крайнего нервного возбуждения. Когда мне наконец все же удалось заснуть, сон мой был прерывистым; неясный свет, дивный аромат и еле слышная мелодия постоянно повторялись в моих сновидениях со странной яркостью, как будто оставили в сознании отпечаток глубже, чем обычные чувственные впечатления.

Проснулся я ни свет ни заря, исполненный почти лихорадочного убеждения, что непременно должен сейчас же посетить восточный холм и разузнать, оставило ли лучистое вращающееся колесо какие-либо осязаемые следы. На скорую руку чем-то позавтракав, я вооружился этюдником с карандашами и начал восхождение. Это был непродолжительный подъем среди нависающих валунов, кряжистых лиственниц и карликовых дубов, больше похожих на низкорослые кустарники.

Сама вершина представляла собой плоскую площадку в несколько сотен ярдов, более или менее овальную. Она плавно понижалась к востоку и с двух сторон заканчивалась отвесными утесами и неровными обрывами. Меж огромных гранитных складок, выходящих на поверхность, там и сям виднелись пятачки земли, но пятачки эти были лишены всякой растительности, и лишь кое-где сквозь бесплодную землю пробивались чахлые горные цветы и трава. Главным образом здесь росли корявые раскидистые кусты можжевельников, которые предпочли укорениться прямо в твердой скале. С самого начала это место стало одним из моих любимых прибежищ. Я успел сделать множество зарисовок этих цепких кустов, часть которых, как я искренне полагаю, будет постарше знаменитых секвой и ливанских кедров.

Восхищенным взглядом окинув пейзаж, залитый ярким светом безоблачного утра, я поначалу не заметил ничего необычного. Как всегда, на островках рыхлой земли виднелись следы оленьих копыт, но, кроме них да еще отпечатков моих собственных ног, оставленных в предыдущие посещения, здесь не было признаков никаких других гостей. Несколько разочарованный, я уже решил, что светящееся вращающееся колесо останавливалось где-то далеко в космосе, а не на этом холме.

Затем, подойдя ближе к спуску с гребня, я обнаружил в укромном местечке нечто, прежде скрытое от моего взгляда деревьями и гранитными выступами.

Это был гурий – пирамидка из гранитных осколков, и ни в одну из моих предыдущих вылазок в горы я ничего подобного не встречал. Сооруженный в форме звезды с пятью тупыми углами, он возвышался, доставая мне до пояса, в центре участка, покрытого просеянным грунтом и песком. Вокруг росло несколько горных флоксов. С одной стороны чернели обугленные останки дерева, пару лет назад уничтоженного ударом молнии. С двух других сторон сходились прямым углом высокие стены, к которым льнули несколько кустов можжевельника. Они напоминали изогнувшихся драконов, цепкими когтями вгрызшихся в расколотый утес.

На вершине этой странной груды булыжников, в самом центре, я обнаружил тусклый, холодно поблескивающий камень с пятью острыми выступами, которые повторяли контуры звезды. Я пришел к выводу, что камень этот, несомненно, огранен искусственно. Он был из неизвестного мне минерала, который – совершенно определенно! – никогда не добывали в здешних краях.

Я ощутил восторг первооткрывателя, полагая, что набрел на доказательства инопланетной тайны. Гурий, с какой бы целью ни был сооружен и кто бы ни были его строители, появился тут этой ночью, ибо я побывал на холме аккурат накануне перед самым закатом и непременно увидел бы эту пирамидку, будь она здесь в то время.

Почему-то я раз и навсегда отмел любое допущение о причастности к ее строительству людей. Мне в голову пришла странная мысль, что путешественники из чужих миров заглянули на этот холм и оставили таинственный знак своего здесь пребывания. Таким образом, загадочное ночное происшествие хоть сколько-нибудь прояснялось, пускай объяснялось и не вполне.

Завороженный этой сверхъестественной тайной, я остановился на краю песчаного островка, футах в двенадцати от самого гурия. Тут в голову мне пришла одна фантастическая догадка, и я, мгновенно загоревшись азартом, сделал шаг вперед, чтобы исследовать это сооружение подробнее. К моему крайнему изумлению, оно отступило назад, сохраняя то же самое расстояние между мной и собой. Я делал шаг за шагом, но земля подо мной уплывала вперед, точно движущаяся дорожка; мои ноги ступали в свои прежние следы, и я оказался бессилен хотя бы на дюйм продвинуться к цели, которая так очевидно была практически на расстоянии вытянутой руки! Мои движения ничто не сковывало, но голова кружилась все сильнее, и это головокружение очень скоро стало граничить с тошнотой.

Мое замешательство легче вообразить, чем выразить. Казалось очевидным, что либо я, либо природа внезапно сошли с ума. Происходящее было абсурдным, невозможным – оно попирало все основополагающие физические законы. Каким-то необъяснимым образом пространство вокруг гурия обрело новое загадочное свойство.

Чтобы исследовать наличие этого гипотетического свойства глубже, я бросил попытки прямо приблизиться к гурию и двинулся вдоль границ пятачка, время от времени пытаясь подойти под другими углами. К странному сооружению, как выяснилось, невозможно было подобраться ни с какой стороны: при любой попытке земля неизменно начинала свое зловещее движение на расстоянии двенадцати футов от него. Гурий, в сущности, мог находиться в миллионах миль отсюда, в бездне между мирами!

Некоторое время спустя я бросил свои странные и напрасные эксперименты и уселся под одним из нависающих можжевеловых деревьев. Я обдумывал явившуюся тайну, и она сводила меня с ума, вызывала какое-то сумасшедшее ментальное головокружение. Но зато она привносила в установившийся порядок вещей восторг нового и, возможно, сверхъестественного. Она говорила о скрытых беспредельных мирах, которые я тщетно жаждал исследовать, и побуждала мою лихорадочную фантазию к неудержимым полетам.

Усилием воли прекратив строить догадки, я тщательно зарисовал звездообразный гурий со всех сторон. Разумеется, существа, которые возвели его, должны были оставить следы. Однако никаких видимых отпечатков нигде не было, и я ничего не мог узнать из расположения камней, сложенных с безукоризненной аккуратностью и симметрией. Я все еще ломал голову над пятиконечным объектом на вершине, ибо не припоминал ни одного земного минерала, который мог бы сравниться с этим веществом. Для лунного камня или хрусталя он был слишком темным, а для алебастра – слишком прозрачным и блестящим.

Время от времени, пока я сидел, делая зарисовки, на меня вдруг веяло тем пряным ароматом, который затопил мою хижину ночью. Он возникал и исчезал, и всякий раз я подозревал, что он мне мерещится.

Некоторое время спустя я поднялся и тщательно осмотрел холм, чтобы узнать, не оставили ли загадочные гости еще каких-нибудь следов своего пребывания. На одном песчаном пятачке на глаза мне попался необычный отпечаток, похожий на узкий трехпалый след какой-то немыслимой гигантской птицы. Неподалеку обнаружилось небольшое углубление – извлеченный оттуда обломок камня, несомненно, был использован в строительстве пирамиды. Трехпалый след был едва виден, точно оставивший его был не тяжелее перышка. Однако за исключением этой сомнительной улики мой поиск не дал абсолютно никаких результатов.

В течение последовавших недель необъяснимая загадка, на которую я натолкнулся, преследовала меня с неотступностью мании. Возможно, если бы мне было с кем ее обсудить, если бы кто-то мог пролить на нее спокойный и трезвый свет технического знания, я хоть отчасти освободился бы от наваждения. Но я был совершенно один, и, насколько мне известно, тогда в окрестностях гурия других людей не появлялось.

Несколько раз я возобновлял свои попытки приблизиться к гурию, но неслыханное, невероятное свойство незримого расширения, эффект бегущей дорожки, по-прежнему были присущи пространству вокруг, точно призванные охранять его от вторжения незваных гостей. Столкнувшись с бессилием законов земной геометрии, я порой ощущал безумный ужас человека, перед которым в мнимой надежности уютного мирка ограниченных вещей вдруг разверзлась зияющая бездна беспредельности.

Я сделал карандашную зарисовку еле заметного узкого отпечатка трехпалой ноги, пока гуляющие в Сьеррах ветры не занесли его, и по этому единственному следу пытался воссоздать в воображении побывавшее здесь существо, подобно палеонтологу, который по одной косточке восстанавливает облик доисторического чудища. Сам гурий послужил темой для многочисленных набросков, и я создал и отверг по очереди, пожалуй, все мыслимые и немыслимые теории относительно ее предназначения и природы ее строителей.

Что это – памятник, обозначавший могилу межзвездного путешественника с Алголя или Альдебарана? Или он сложен, чтобы застолбить право первооткрывателя за каким-нибудь безвестным Колумбом с Ахернара, приземлившимся на нашей планете? Указывал ли он местоположение загадочного клада, к которому его хозяева намеревались вернуться когда-нибудь в будущем? Или это веха между двумя измерениями? диковинный дорожный столб? знак для других путешественников, пересекающих границу между мирами на пути из одной бездны в другую?

Все гипотезы были совершенно равноправными – и абсолютно бесполезными. Перед лицом завораживающей загадочности странной кучки камней собственное невежество доводило меня до настоящего исступления.

Миновала еще пара недель, и на исходе июля я начал замечать некоторые новые явления. Мне кажется, я уже упоминал, что в заколдованном кругу, охранявшем пирамиду, росло несколько тоненьких стебельков горных флоксов. Однажды в изумлении на грани подлинного шока я обнаружил поразительную перемену, произошедшую с их цветами. Количество лепестков удвоилось, и они стали теперь необычайно крупными и массивными, ярко-пурпурными и сияюще-рубиновыми. Возможно, эта перемена происходила постепенно, а я просто не замечал, а возможно, это случилось и за одну ночь. Как бы там ни было, эти когда-то маленькие скромные цветы теперь могли затмить великолепием асфодели из какого-нибудь сказочного края!

Точно незримым рвом защищенные от посягательств любого смертного, они пламенели в магическом кругу. День за днем я возвращался туда, охваченный благоговейным трепетом человека, который стал свидетелем чуда, и видел эти цветы: они становились все ярче и огромнее, точно питаемые какими-то иными стихиями, нежели обычный воздух и почва.

Затем некоторое время спустя я заметил, что в точности такая же перемена произошла с ягодами на толстом можжевеловом суке, нависавшем над границей круга. Маленькие бледно-голубые шарики невероятно увеличились и налились сияющим кармином, ни дать ни взять огненные яблоки из какого-то диковинного райского сада. В то же время листва на ветке можжевельника своей зеленью могла бы соперничать с пышной тропической растительностью. Но на остальных ветвях дерева, не попавших в загадочный круг, листья и ягоды остались совершенно обыкновенными.

Все было в точности так, как если бы что-то из другого мира проникло в наш… Чем дальше, тем тверже я уверялся в мысли, что звезда из неведомого блестящего камня, венчавшая пирамиду, была в некотором роде причиной или ключом к разгадке этого необыкновенного явления. Но я не мог ничего ни доказать, ни узнать и был убежден лишь в одном: я стал свидетелем действия сил, никогда прежде не попадавших в поле зрения человечества. Эти силы подчинялись своим собственным законам, и законы эти, судя по всему, абсолютно не совпадали с началами, которые человек самонадеянно считал лежащими в основе механизмов природы. Значение всего этого было загадкой, закодированной незнакомым шифром, к которому не было ключа.

Я уже позабыл точную дату заключительных событий, последствия которых вынесли меня за все вообразимые границы времени и пространства. На самом деле, датировать их по земному времяисчислению, мне кажется, невозможно. Иногда я думаю, что они принадлежат лишь хронологии того, другого мира; иногда – что ничего этого попросту не происходило; а иногда – что все это еще происходит или произойдет когда-то в будущем.

Однако я помню, что в тот роковой вечер месяц успел взойти над утесами и вершинами пихт. В воздухе уже чувствовалось пронизывающее дыхание приближающейся осени. Я закрыл дверь и окна, разжег огонь из сухих веток можжевельника, и хижина немедленно наполнилась их терпким запахом. Сидя за столом и просматривая свои последние зарисовки гурия и его окрестностей, я слушал пение ветра в кронах исполинских кедров и уже, наверное, в миллионный раз задавался вопросом, удастся ли мне – или кому-то еще – разгадать эту инопланетную загадку.

На сей раз я сперва услышал негромкую нежную музыку, звучавшую точно где-то в самых потаенных закоулках моего сознания, а уже потом уловил знакомый аромат. Поначалу мелодия была всего лишь чуть более чем воспоминанием о звуке, но потом стала громче, потекла плавной рекой и полилась наружу, медленно, извилисто, точно сквозь изгибы раковины какого-то исполинского моллюска, пока ее обволакивающий шепот полностью не окружил меня. Моя хижина, все пространство за ее пределами да и сами небеса были наполнены голосами горнов и флейт, вслух грезивших о невыразимо прекрасной стране чудес.

Затем, заглушая благоухание пылающих ярким огнем, но не дающих дыма дров, моих ноздрей коснулся тот, другой аромат, неземной и насыщенный и такой же всепроникающий, как и в прошлый раз. Похоже, закрытые окна и двери вовсе не были для него преградой: он распространялся через какую-то иную среду, нежели воздух, по какому-то другому каналу, нежели окружающее пространство, в котором мы двигались и существовали.

Охваченный восторженным изумлением и любопытством, я распахнул дверь и, выскочив наружу, очутился в океане божественного аромата и мелодии, что заполоняли, казалось, весь мир. На восточном холме, за можжевельниками, как я и предполагал, вращалось, мало-помалу замедляя ход, то самое колесо света. Лучи были приглушенными и бесцветными, как и прежде, но их сияние не растворялось в свете луны.

На сей раз меня охватило непреодолимое желание разгадать загадку этого явления, – желание, побудившее меня броситься, спотыкаясь и продираясь меж скалистых глыб и стелющихся колючих кустов наверх, навстречу этому свету. Когда я наконец добрался до вершины, музыка превратилась в еле слышный далекий шепот, а колесо вращалось неторопливее.

Зачатки той настороженности, с какой человечество всегда относилось к присутствию непонятного, побуждали меня замедлить столь опрометчиво начатую гонку. Однако несколько огромных деревьев и гранитных складок все еще отделяли меня от источника дрожащих лучей. Я подобрался ближе и с невыразимым волнением, как некое мистическое подтверждение, увидел, что лучи действительно исходят оттуда, где возвышается гурий в форме звезды.

Я с легкостью вскарабкался на массивные складки утеса и отыскал место, откуда открывался вид прямо на таинственную площадку. Ползком на животе, укрытый выступающими кустами можжевельника, я добрался до своей цели и выглянул из-за тяжелого сука, росшего горизонтально вдоль скалы, на границе стены.

Песчаный островок, на котором стоял гурий, находился подо мной. Прямо в воздухе, ровно и неподвижно, чуть обок от гурия, висел странный корабль, который я могу уподобить только огромной барке с задранными кверху носом и кормой. В центре, над фальшбортом, возвышалась короткая мачта, или же тонкий столб, увенчанный ослепительно-ярким диском, из которого, подобно спицам из ступицы, вертикально и поперечно исходили лучи светящегося колеса. Сама барка была из какого-то совершенно прозрачного материала, ибо я различал смутные очертания простирающегося за ней вида и лучи били в землю сквозь дно, лишь незначительно утрачивая свой блеск. Диск, насколько я мог судить по той сильно урезанной картине, которую видел из своего убежища, был единственным подобием механизма на всей барке.

Похоже было, что растущая луна из молочного хрусталя спустилась на холм и залила этот укромный уголок своим инопланетным светом. И нос этой луны находился не более чем в шести или семи футах от гранитной стены, откуда я вел свои наблюдения!

Четыре существа, которых я не мог бы сравнить ни с одним земным созданием, парили в воздухе над гурием, без крыльев или какой-либо иной видимой опоры, будто на них, как, впрочем, и на саму барку, не действовали силы земного притяжения. Хотя рост их и был несколько меньше человеческого, во всем их облике сквозило невесомое изящество, присущее лишь птицам и насекомым. Тела их были почти прозрачными, и внутри смутно виднелись сплетения сухожилий и вен, точно переливчатые нити, проглядывающие сквозь жемчужную бледно-розовую вуаль.

Один из них, который парил в воздухе перед лучистым колесом, отвернувшись от меня, держал в длинной худощавой руке холодную блестящую звезду, прежде венчавшую пирамиду. Другие, грациозно ступая по воздуху, поднимали и отбрасывали прочь осколки, прежде сложенные с такой безупречной симметрией.

Лица двоих были полностью скрыты от глаз, в то время как странный профиль третьего был отчетливо виден и чем-то напоминал совиный клюв и глаз на безухом черепе; на черепе плавно вздымался гребень, увенчанный султаном из раскачивающихся кистей, который походил на перепелиный хохолок.

Курган был разобран с замечательной быстротой и ловкостью, свидетельствовавшей о том, что трубкообразные руки этих созданий гораздо сильнее, чем можно было подумать. В процессе разрушения они склонялись ниже и ниже, пока не стали перемещаться практически горизонтально, почти вплотную к земле. Вскоре все осколки были убраны, и существа начали пальцами вычерпывать грунт, чья рыхлость свидетельствовала о том, что его не так давно вскапывали.

Затаив дыхание и трепеща перед этим таинственным видением, я выглянул из своего укрытия, гадая, что за немыслимое сокровище, что за таинственный и неправдоподобно великолепный клад собираются выкопать эти явившиеся из другого мира разведчики.

Наконец одно из четырех существ вытащило руку из глубокой ямы в глинистой почве, держа на весу какой-то маленький бесцветный предмет. Очевидно, эту вещь они и искали, ибо все четверо прекратили раскопки и, точно на каких-то незримых крыльях, вместе взмыли к своей барке. Двое заняли места на корме, встав за похожим на мачту столбом с его лучистым колесом. Тот, кто нес сияющий камень, ограненный в форме звезды, и другой пришелец, державший в руке непонятный тусклый предмет, устроились на носу, футах в девяти-десяти от утеса, на котором притаился я.

Впервые я увидел их лица анфас, глядя прямо в их непроницаемые бледно-золотые глаза, устремленные в моем направлении. Я не понимал, заметили они меня или нет: казалось, их взгляды направлены сквозь меня куда-то далеко-далеко, немыслимо и невообразимо далеко – в непостижимые бездны и миры, навеки скрытые от людского взора.

Теперь я отчетливее рассмотрел в пальцах того из них, кто стоял ближе, безымянный предмет, который они выкопали из-под разрушенного гурия. Гладкий, тускло-коричневый, овальный, размером он напоминал соколиное яйцо. Я мог бы принять его за обычный голыш, если бы не трещина в одном конце, откуда торчало несколько коротких светящихся нитей. Почему-то он напомнил мне раскрывшееся зерно с проклюнувшимися крохотными корешками.

Позабыв обо всех грозящих мне опасностях, я вскочил на ноги и устремил восхищенный взгляд на барку и ее пассажиров. Несколько секунд спустя я заметил, что лучистое колесо начало медленно раскручиваться, точно подчиняясь какому-то незримому механизму. В то же мгновение послышался зловещий шепот миллиона флейт, и я ощутил накрывающую меня волну райского благоухания. Колесо вращалось все быстрее и быстрее, касаясь земли и неба своими призрачными спицами, и в конце концов я уже различал только кружащуюся луну, которая делила серповидный корабль пополам и будто разрезала саму землю и утесы.

От этого вращающегося сияния, неумолчной музыки и божественного аромата голова у меня пошла кругом. Все мое существо накрыла неописуемая тошнота; твердая гранитная скала, казалось, ходила ходуном у меня под ногами, как будто я был пьян, а можжевельники, прочно привязанные к земле могучими корнями, нависали над моей головой, как падающие небеса.

Вскоре колесо, корабль и его пассажиры потускнели, стали размытыми и начали таять в ночном небе. Описать это словами очень сложно – будто без видимого уменьшения, как следовало бы по законам перспективы, они вернулись в какое-то ультрагеометрическое пространство. Их очертания все еще виднелись в воздухе – и все-таки они были уже неизмеримо далеко. Одновременно я почувствовал, что меня словно затягивает внутрь гигантской воронки невидимый могущественный поток, который завладел мною, когда я выглядывал из своего убежища на скале, и понес мимо чудовищно раскачивающихся деревьев.

Я не упал на землю – потому что подо мной не было больше никакой земли. С ощущением, будто меня разорвало на куски в момент гибели миров, вернувшихся обратно в состояние первобытного хаоса, я окунулся в серое холодное пространство, где не было ни воздуха, ни земли, ни небес, ни звезд – лишь бескрайний предвечный космос, сквозь который призрачный серпик странного корабля падал впереди меня в никуда, унося с собой на борту странную луну.

Насколько я помню, за все время моего полета-падения я ни разу не лишился сознания полностью, но под конец меня все сильнее охватывало оцепенение, ощущение какой-то неясности; мимо поплыли смутные видения чудовищных разноцветных арабесок, самопроизвольно возникавших передо мной из сумеречного ниоткуда.

Все было расплывчатым и двумерным, точно этот новорожденный мир не успел еще обрести глубину. Казалось, я плыву по нарисованному лабиринту. Некоторое время спустя сквозь мягкий опал и лазурь я попал в спиральное пространство розового света и плыл до тех пор, пока этот свет не заполнил все вокруг меня.

Мое оцепенение уступило место резкому и болезненному покалыванию, как будто на морозе, и с ним все мои чувства ожили. Я ощутил, как что-то или кто-то крепко сжало мои плечи, и понял, что моя голова и торс вынырнули из розовой мглы.

На миг у меня возникло ощущение, что я горизонтально торчу из медленно низвергающегося потока какого-то сверхъестественного вещества, которое не было ни водой, ни воздухом и ни пламенем, но чем-то напоминало и то, и другое, и третье. Оно было осязаемее, чем воздух, но не влажное; оно текло с легким трепетом пламени, но не горело.

Два странных неземных существа поспешили вытащить меня на сияющий золотой утес, с которого воздушно-легкая растительность, оттенком похожая на исполинские радужные фонтаны, смотрела в зелено-золотую бездну. Полуопрокинутая серповидная барка со светящимся колесом, теперь неподвижным, парила на расстоянии вытянутой руки от меня. Дальше, меж изящных деревьев, я различил выступающие горизонтальные башни. Пять солнц, утопавших в собственном сиянии, плавали в бездне на значительном расстоянии друг от друга.

Я удивился странному изменению гравитации, о котором свидетельствовало мое положение, но затем, как будто восстановив равновесие, понял, что огромный утес – не что иное, как гладкая равнина, а водопад – всего лишь спокойный поток.

Теперь мы с существами из корабля стояли на берегу. Их тонкие сильные руки больше не поддерживали меня. Я не мог угадать их отношение ко мне, и мой мозг электрическим ударом пронзило осознание сверхъестественного ужаса и ошеломляющей странности всего происходящего. Мир вокруг меня определенно не был частью известного космоса. Самая почва под моими ногами колыхалась и пульсировала какой-то необъяснимой энергией. Все окружающее, казалось, состояло скорее из элементов, более близких к чистой силе, чем к привычной нам материи. Деревья напоминали сверхъестественные фейерверки, застывшие в воздухе навсегда. Сооружения, подобно небесным минаретам высившиеся вдали, были словно сотканы и вылеплены из утренних облаков и света. Воздух, который я вдыхал, пьянил сильнее, чем ветер с альпийских лугов.

И из этого мира чудес приближалось множество существ, похожих на тех, что стояли сейчас рядом со мной. Они возникали между деревьев и башен, точно по волшебству появляясь из мерцающих далей. Двигались они стремительно, скользяще, беззвучные, точно призраки, ступая скорее по воздуху, чем по земле. Из их толпы до меня не доносилось ни шепотка, но у меня возникло ощущение, что они ведут обо мне неслышный разговор – я уловил какой-то легкий резонирующий трепет слишком высоких для человеческого уха обертонов.

Их глаза бледного золота глядели на меня с необъяснимой пристальностью. Я заметил их мягко изогнутые губы, как будто бы выражавшие непостижимую грусть, хотя, возможно, на самом деле им вовсе не было грустно. Под их взглядами меня охватило странное смущение, а за ним быстро последовало нечто такое, что я могу описать лишь как внутреннее озарение. Это озарение, казалось, не было телепатическим, просто мой разум в новом моем состоянии словно бы приобрел более сильные способности или лучшее понимание, в обычном состоянии невозможные. Эти способности я будто вобрал из странной почвы и воздуха, из соседства этой необыкновенной толпы. И все равно мое понимание было лишь частичным, и я осознавал, что очень многое ускользает от моего восприятия в силу неизбежной ограниченности моего человеческого разума.

Эти существа, понял я, были настроены ко мне доброжелательно, но не очень знали, что со мной делать. Я нечаянно вторгся в чуждый мне мир, чего на их памяти не случалось еще никогда. Затянутый в межпространственную воронку, созданную серповидной баркой в тот момент, когда она покидала Землю, я последовал за пришельцами в их мир, который соседствовал с нашим в трансцендентальном космосе.

Все это я понял, но механика моего попадания в это божественное царство осталась мне несколько неясна. Очевидно, мое падение в розовую реку было случайностью – счастливой, ибо живая вода потока воскресила меня и, возможно, помогла предотвратить оледенение, которое иначе неизбежно настигло бы меня в моем дрейфе по безвоздушному пространству между мирами.

О предназначении гранитного гурия и цели посещений Земли его строителями я догадывался, но смутно. Они что-то посадили под ним и оставили на некоторое время, как будто затем, чтобы семя впитало из более низменной и прозаической земной почвы какие-то элементы или силы, отсутствующие в земле этого инопланетного мира. Весь процесс был основан на открытиях некой загадочной, но строгой науки, и подобный эксперимент они уже проводили прежде. Блестящий камень на вершине каким-то образом, недоступным моему пониманию, образовывал вокруг гурия защитную зону в виде убегающего пространства, которую не мог преодолеть ни один землянин. Причиной изменений, что происходили с земной растительностью, попавшей в эту зону, были какие-то загадочные излучения от зарытого в землю семени.

Природа семени от меня ускользнула, но я понял, что оно имело для этих существ огромную важность. И время его пересадки в почву его родного мира должно было вот-вот наступить. Мой взгляд был прикован к пальцам существа, несшего его, и я увидел, что семя заметно разбухло, а сияющие корешки, торчавшие из расщепленного конца, существенно удлинились.

Тем временем существа прибывали и прибывали, молчаливой толпой выстраиваясь на берегу розовой реки и между деревьями воздушной рощи. Некоторые, насколько я заметил, были бледными и тонкими, точно истаявшие призраки, и их плоть, словно тронутая болезнью, казалась серой и матовой или была изъедена нездоровыми пятнами тени на полупрозрачном фоне, который, очевидно, был присущ здоровому существу.

На пустом участке рядом с парящей в воздухе баркой в почве инопланетного сада была вырыта яма. Ошеломленный лавиной обрушившихся на меня поразительных впечатлений, я не заметил ее прежде. Теперь же я понял ее назначение, когда существо с семенем выступило вперед, чтобы опустить его в эту неглубокую ямку и при помощи диковинной продолговатой лопатки из блестящего металла засыпать золотистой землей, похожей на смесь почвы с закатным сиянием.

Толпа отступила назад, оставив вокруг посаженного в землю семени пустоту. В безмолвии этих созданий ощущалось ужасное и торжественное ожидание; я как будто стал свидетелем неведомого обряда. Смутные, возвышенные, непостижимые образы забрезжили в моем мозгу, будто еще не вставшие солнца, и я задрожал, предчувствуя приближение какого-то поразительного волшебства. Но цель всего этого действа по-прежнему оставалась за границами моего понимания.

Я смутно улавливал предвкушение инопланетной толпы… и – безымянные, исходящие то ли от меня самого, то ли от тех, кто стоял рядом, – ощущение огромной нужды и невыносимый голод.

Казалось, шли месяцы и сменяли друг друга времена года; пять солнц кружили над нами по изменившимся эклиптикам, а ожидание все не кончалось и не кончалось. Но время и его ход, вероятно, подчинялись неведомым мне законам, как и все в этом ином мире, и его невозможно было измерить в земных часах и временах года.

И вот наконец произошло долгожданное чудо: из золотистой земли проклюнулся бледный росток. Он тянулся вверх прямо на глазах, точно питаемый соком ускоряющихся лет, превратившихся в какие-то минуты. Из него брызнуло в разные стороны множество побегов, покрывшихся, в свою очередь, радужной листвой, – точно забил из земли фонтан нетленного света, изумрудно-опаловый гейзер, принявший форму дерева.

Скорость его роста была поистине неимоверной, будто к этому приложили руку неведомые боги. С каждым мгновением ветви множились и удлинялись, точно языки раздуваемого ветром пламени. Листва покрывала их, словно россыпь драгоценных камней. Растение стало громадным, мощный столб его ствола, казалось, упирался в небо, крона затмевала все пять солнц и нависала над рекой, баркой, толпой и меньшими деревьями.

Но его рост все продолжался, великолепные арки и гирлянды ветвей склонялись вниз под тяжестью похожих на звезды цветов. Я видел лица тех, кто стоял рядом со мной под сенью радужной листвы, в древесных аркадах, точно под каким-то райским баньяном. Затем, когда гирлянды склонились ниже, я увидел, как на дереве завязываются плоды: крохотные шарики, состоявшие словно из крови и света, сменили внезапно увядшие звезды цветов. Стремительно наливаясь, плоды достигали размера груши, и под их тяжестью ветви клонились все ниже, пока не оказались в пределах досягаемости – моей и затаившей дыхание толпы.

Похоже, сверхъестественный рост достиг своей кульминации и теперь прекратился. Мы словно очутились под кроной удивительного Древа Жизни, возникшего из смешавшихся энергий Земли и божественного Иноземелья.

Смысл происходящего стал мне понятен, когда я увидел, что некоторые существа подле меня срывают и едят эти плоды. Однако же были и такие, которые к плодам не притрагивались, и я заметил, что только вышеупомянутые слабые и болезненные существа едят эти кроваво-красные груши. Похоже, плоды были целебным лекарством и излечивали их странный недуг: стоило им только вкусить алой мякоти, как тела их, как по волшебству, прояснялись, а пятна тени исчезали, и они обретали нормальный вид, присущий остальным их сородичам.

Я смотрел на них, и на меня вдруг обрушилось чувство такого же голода, неутолимого и необъяснимого желания, вместе с бездумным головокружением человека, затерянного в мире, который находится слишком далеко и высоко от проложенных человечеством путей и дорог. Я засомневался было – но забыл свои сомнения еще прежде, чем они зародились. Чьи-то предостерегающие руки потянулись удержать меня, но я не обратил на них никакого внимания. Одна из сияющих груш прямо-таки манила меня, и я ее сорвал.

Я ощутил в пальцах острое электрическое покалывание, на смену которому пришел холод, сравнимый лишь со снегом посреди летнего дня. Нельзя сказать, будто плод состоял из хотя бы отдаленного подобия того, что мы привыкли называть материей, но все же он был твердым и плотным на ощупь, а его божественная мякоть брызнула мне в рот терпким, точно вино, соком. Я принялся жадно поглощать ее, и молния невыносимого божественного восторга разбежалась по всем моим нервам и воспламенила каждую клеточку моего тела.

Я уже почти забыл экстаз (если это действительно был экстаз), который охватил меня затем… Слабая человеческая память не способна сохранить такой огромности. И многое из того, что я запомнил, может быть рассказано лишь на языке Олимпа.

Я помню, однако, как неимоверно распахнулись и обострились все мои чувства, как мысли расцвели, превращаясь в огромные миры и ослепительно-яркие звезды, словно вместе с волшебным ростом Древа мое сознание освободилось и воспарило над своей бренной оболочкой. Я ощущал, что жизнь этих странных созданий стала неотъемлемой частью моего бытия и что, приобщившись к тайнам их мудрости, я познал нечеловеческий масштаб их восторгов и печалей, их побед и поражений.

Обогащенный этим знанием, я вознесся в последующие, более высокие сферы. Передо мной простирались бесконечные пространства, и я изучал их, точно развернутую передо мной карту. Я взирал из своих горних высей вниз, на далекие небеса и преисподние, граничившие с небесами, и видел извечный процесс их непрестанного переплетения и перерождения из одного в другое.

У меня был миллион глаз и миллион ушей; мои нервы удлинились до дна самых глубоких пропастей и растянулись за пределы пяти солнц. Я обрел странные органы чувств, и они наблюдали за деятельностью звезд и слепых планет.

И на все это я взирал с восторгом пьяного демиурга, и все было мне знакомо, как будто я все это когда-то уже видел.

А потом, быстро и чудовищно, наступила раздвоенность – ощущение, что часть меня больше не имеет доступа к этому царству космической беспредельности и величия. Мой экстаз развеялся, лопнул, как мыльный пузырь, и я, казалось, утратил и оставил позади того исполинского сумеречного бога, что все еще вздымался выше звезд. Я снова стоял под Древом Жизни вместе с обитателями другого измерения, и румяные плоды все так же пламенели на широко раскинувшихся арках листвы.

Но и здесь меня преследовало неумолимое проклятие раздвоенности, и я больше не был одним, а был двумя. Я отчетливо видел себя самого, свое тело и черты, лучащиеся неземным сиянием существ, которые обитали в этом мире, но «я», видевший это альтер эго, мое второе «я», осознавал темную чугунную тяжесть, как будто меня притягивала некая необъяснимым образом усилившаяся гравитация. Казалось, золотистая земля подо мной пружинит, точно поверхность закатного облака, и я погружаюсь и падаю сквозь зияющую внизу пустоту, в то время как другое мое «я» остается под Древом.

Меня разбудили горячие лучи полуденного солнца, ласкавшие мое лицо. Глинистая земля, на которой я лежал, разбросанные обломки гурия, скалы и можжевеловые заросли были совершенно неузнаваемы, точно пейзаж принадлежал какой-то другой, не нашей планете. Я очень долго не мог вспомнить, откуда все они взялись, и те события, что я изложил в своем повествовании, восстанавливались в моей памяти мучительно медленно, а последовательность их до недавнего времени оставалась путаной и изобиловала провалами.

Каким образом я вернулся на Землю, для меня до сих пор загадка. Порой мне кажется, что небесные существа привезли меня обратно на своей сияющей барке, устройство которой я так и не понял. Порой, когда меня окутывает пелена безумия, я думаю, что меня – или часть меня – выбросило сюда вследствие того, что я съел плод. Силы, действию которых я тем самым себя подверг, совершенно непредсказуемы. Возможно, в соответствии с законами химии того измерения возникла частичная ревибрация и действительно произошло разделение элементов моего тела, вследствие чего я превратился в двух человек, одновременно присутствующих в двух разных мирах. Физики, вне всякого сомнения, подняли бы меня с моими идеями на смех…

Случившееся со мной не причинило никакого вреда моему телесному здоровью, за исключением, по всей видимости, небольшого обморожения и странного ощущения жара на коже, скорее легкого, чем сильного, которое, возможно, объясняется тем, что я подвергся кратковременному воздействию радиации. Однако же во всех остальных отношениях я стал, да и сейчас остаюсь, лишь бледной тенью того, кем был когда-то… Кроме всего прочего, я вскоре обнаружил, что начисто лишился способностей к рисованию, которые даже теперь, по прошествии нескольких месяцев, так и не восстановились. То, что у нас принято называть божьей искрой, похоже, покинуло меня окончательно и бесповоротно.

Я превратился, если можно так выразиться, в мертвую оболочку. Но в эту мертвую оболочку нередко нисходят беспредельные сферы во всем их ужасе и немыслимой красоте. Я покинул уединенные Сьерры и пытался искать убежища в обществе людей. Но улицы зияют не обозначенными ни на одной карте пропастями, и Силы, которых никто более не способен увидеть и почувствовать, настигают меня посреди ничего не подозревающей толпы. Иногда я в мгновение ока оказываюсь не здесь, среди соплеменников, а под Древом Жизни, в обществе призрачных поедателей красно-золотых плодов, в том загадочном далеком мире.

Загробный бог

I

– Мордиггиан – бог Зуль-Бха-Саира, – возвестил трактирщик с подобострастной торжественностью. – Он был богом с тех незапамятных времен, что теряются в памяти людей во тьме более глубокой, чем подземелья его черного храма. В Зуль-Бха-Саире нет иного бога. И все умершие в стенах города уходят к Мордиггиану. Даже цари и вельможи после смерти попадают в руки его жрецов. Таков наш закон и обычай. А очень скоро жрецы придут и за твоей юной супругой.

– Но Илейт не умерла, – уже в третий или четвертый раз в отчаянии жалобно возразил юный Фариом. – Ее недуг – лишь мнимое подобие смерти. Уже дважды до этого она утрачивала все чувства, а щеки ее покрывала мраморная бледность, и сама кровь останавливалась так, что ее почти нельзя было отличить от тех, кто покинул наш мир, и дважды она просыпалась вновь через несколько дней.

Трактирщик с выражением оглушительного недоверия взглянул на девушку, бледную и недвижную, точно сорванная лилия, лежавшую на убогом ложе в бедно обставленной чердачной комнате.

– Тогда тебе не следовало привозить ее в Зуль-Бха-Саир, – заявил он с неуклюжей иронией. – Лекарь подтвердил ее смерть, и жрецы уже оповещены. Она должна отправиться в храм Мордиггиана.

– Но мы чужеземцы и здесь ненадолго. Мы прибыли из Ксилака, что на далеком севере, и сегодня утром должны были отправиться через Тасуун к Фарааду, столице Йороса, который лежит на берегу южного моря. Ваш бог не может предъявлять права на Илейт, даже если бы она и впрямь была мертва.

– Все, кто умирает в Зуль-Бха-Саире, принадлежат Мордиггиану, – наставительно сказал трактирщик. – И чужеземцы тоже. Мрачная утроба его храма вечно разверста, и никто – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок – за все эти годы не ускользнул от нее. Вся плоть смертных должна, когда суждено, стать пищей бога.

От этого елейного и напыщенного заявления Фариома затрясло.

– Я что-то слышал о Мордиггиане в туманных легендах, которые путешественники рассказывают в Ксилаке, – признал он. – Однако я позабыл название его города, и мы с Илейт случайно попали в Зуль-Бха-Саир. Но даже знай я об этом, я усомнился бы в существовании чудовищного обычая, о котором ты говоришь. Что это за божество такое, которое ведет себя точно гиена или гриф? Да он же не бог, а упырь!

– Эй, поосторожнее, а то так и до богохульства недалеко! – предостерег трактирщик. – Мордиггиан стар и всемогущ, как сама смерть. Ему поклонялись еще на древних континентах, до того как из морских вод поднялась Зотика. Он спасает нас от тления и могильных червей. Точно так же, как люди других стран дарят своих мертвых всепожирающему пламени, мы отдаем наших богу. Величествен храм Мордиггиана, обитель ужаса и зловещей тьмы, никогда не освещаемой солнцем, куда его жрецы приносят мертвых и кладут на огромные каменные столы, где те ждут появления бога из глубин подземного склепа, в котором он обитает. Никто из живущих, кроме жрецов, не видел его, а лица жрецов скрыты за серебряными масками, и на их руках всегда перчатки, ибо никому не дозволено смотреть на тех, кто видел Мордиггиана.

– Но ведь есть же в Зуль-Бха-Саире царь? Я подам ему прошение с жалобой на эту жуткую и жестокую несправедливость! Он должен мне помочь!

– Наш царь – Фенквор, но он не смог бы помочь тебе, даже если бы и захотел. Твое прошение даже не выслушают. Мордиггиан превыше всех царей, и его закон свят. Слышишь – жрецы уже идут.

Не в силах отвратить нависшую над его юной женой жестокую гибель в ужасном склепе, в этом кошмарном неведомом городе, Фариом с упавшим сердцем услышал, как зловеще и приглушенно заскрипели ступени, ведущие на чердак постоялого двора. Скрип с нечеловеческой скоростью приближался, и мгновение спустя в комнату вошли четыре странные фигуры в серебряных масках в виде черепов, плотно закутанные в траурный пурпур. Настоящий их облик определить было совершенно невозможно, ибо в полном соответствии со словами хозяина даже руки их были скрыты перчатками без пальцев, а пурпурные одеяния ниспадали просторными складками, которые волочились по полу, словно размотанные саваны. Этих людей окружал ореол ужаса, и зловещие маски были лишь самой ничтожной его частью: ужас сквозил в их неестественных согбенных позах, в той звериной быстроте, с какой они двигались, несмотря на свои сковывающие движения одежды.

Служители страшного бога принесли с собой диковинные носилки, сделанные из сплетенных полос кожи и огромных костей, служивших рамой и ручками. Явно от долгих лет использования кожа успела засалиться и потемнеть. Не сказав ни слова ни хозяину, ни Фариому, без промедлений или формальностей, жрецы направились к кровати, на которой лежала Илейт.

Не смущенный их более чем пугающим обликом, совершенно обезумевший от горя и ярости, юноша выхватил из-за пояса короткий кинжал, единственное свое оружие. Не обращая внимания на предупреждающий крик хозяина, он как бешеный кинулся на закутанные фигуры. Он был быстр и силен и, кроме того, облачен в легкие облегающие одежды, что на первый взгляд давало ему небольшое преимущество перед грозными соперниками.

Жрецы стояли к нему спиной, но, точно предвидя каждое его движение, двое отпустили костяные ручки носилок и со стремительностью тигров развернулись. Один еле заметным глазу жестом, напоминавшим бросок разъяренной змеи, выбил из руки Фариома кинжал. Затем оба разом накинулись на юношу, осыпая градом чудовищных ударов, которые отшвырнули его через полкомнаты в пустой угол. Оглушенный, Фариом на несколько минут потерял сознание.

Когда в конце концов он очнулся, перед глазами у него все плыло. Над ним, точно сальная луна, склонялся толстый хозяин. Мысль об Илейт, болезненнее, чем удар кинжалом, вернула его в мучительную действительность. С опаской оглядев темную комнату, он увидел, что жрецы уже ушли, а ложе опустело. До него донесся напыщенный, замогильный голос трактирщика:

– Служители Мордиггиана милостивы, они прощают помешательство и неистовство тех, кто только что понес утрату. Повезло тебе, что им не чужды сострадание и чуткость.

Фариом резко вскочил на ноги, как будто его ушибленное и ноющее тело опалил внезапный огонь. Остановившись лишь затем, чтобы поднять свой кинжал, все еще валявшийся на полу посреди комнаты, он устремился к двери. Его остановила рука хозяина, схватившая его за плечо.

– Остерегайся перейти границы милости Мордиггиана. Очень дурно преследовать его жрецов и еще дурнее входить без разрешения под смертоносные и священные своды его храма.

Фариом едва слышал эти увещевания. Он нетерпеливо вырвался из толстых пальцев трактирщика и рванулся к выходу, но рука вновь схватила его.

– По крайней мере, прежде чем уходить, отдай мне то, что задолжал за еду и комнату, – потребовал толстяк. – И вдобавок нужно еще заплатить лекарю, но, если ты дашь мне нужную сумму, я могу сделать это вместо тебя. Плати сейчас, ибо никто не поручится, что ты вернешься.

Фариом вытащил кошелек, в котором лежало все его состояние, и, даже не пересчитывая, вытряхнул на жадно подставленную ладонь кучку монет. Не удостоив трактирщика на прощание ни словом, ни взглядом, он сбежал по грязным выщербленным ступеням захудалой гостиницы, точно за ним гнался инкуб, и очутился в лабиринте мрачных извилистых улочек Зуль-Бха-Саира.

II

Пожалуй, город не слишком отличался от любых других, которые ему довелось повидать, разве что был древнее и мрачнее, но Фариому, охваченному мучительной болью, улицы, по которым он шел, представлялись подземными коридорами, ведущими в бездонный чудовищный склеп. Над мостовой нависали дома, и, хотя в небе стояло солнце, юноша не видел света, кроме тусклого, скорбного мерцания, что словно просачивалось из мира живых во мрак гробницы. Люди здесь, возможно, и были во всем похожи на любых других, но юноша видел их сквозь призму своего несчастья, и они казались ему вурдалаками и демонами, спешившими по своим гнусным надобностям по улицам некрополя.

С горечью и отчаянием он вспоминал прошлый вечер, когда в сумерках они с Илейт вошли в Зуль-Бха-Саир. Девушка ехала верхом на единственном верблюде, пережившем переход по северной пустыне, а он, Фариом, шел рядом с ней, уставший, но довольный. Бледный пурпур вечерней зари омывал городские стены и купола, густо сияли золотые глаза ярко освещенных окон – им предстал прекрасный безымянный город мечты, и они планировали задержаться тут на день-другой, чтобы отдохнуть, прежде чем продолжать долгое и изнурительное путешествие в Фараад, столицу Йороса.

Путешествие это было продиктовано необходимостью. Фариом, юноша из знатного, но обедневшего рода, был изгнан из Ксилака из-за политических и религиозных убеждений его семьи, не совпадавших с воззрениями правящего императора Калеппоса. Взяв с собой молодую жену, Фариом отправился в Йорос, где поселились его дальние родственники, которые готовы были предложить ему свое братское гостеприимство.

Они путешествовали с большим караваном торговцев, направлявшимся на юг прямо до Тасууна. За границами Ксилака, в красных песках Целотианской пустыни, на караван напали разбойники, перебившие большинство путешественников и разогнавшие немногих уцелевших. Фариом и его жена, которым удалось сбежать на своих верблюдах, заблудились и, очутившись одни в пустыне, сбились с дороги на Тасуун и нечаянно пошли по другой тропе, которая и привела их в Зуль-Бха-Саир, обнесенный высокой стеной город на юго-западной окраине пустыни, куда заходить они не планировали.

Войдя в Зуль-Бха-Саир, юная чета из соображений экономии остановилась в захудалом трактире в бедном квартале. Там-то ночью Илейт и настиг третий приступ каталептического недуга, которым она страдала. Лекари Ксилака распознали истинную природу предыдущих приступов, случившихся до ее замужества, и их искусное врачевание дало свои плоды. Казалось, болезнь отступила навсегда и больше не вернется. Третий приступ был, без сомнения, вызван утомлением и тяготами долгого путешествия. Фариом был уверен, что Илейт поправится, но лекарь из Зуль-Бха-Саира, поспешно вызванный хозяином, заявил, что она действительно мертва, и, подчиняясь странному закону этого города, без промедления доложил об этом служителям Мордиггиана. Отчаянные протесты несчастного мужа были оставлены без внимания.

Какая-то дьявольская предопределенность, казалось, была во всей цепи обстоятельств, из-за которых Илейт, все еще живая, хотя внешне и неотличимая от мертвой, что было свойственно ее недугу, попала в лапы приверженцев загробного бога. Фариом до одури размышлял об этой предопределенности, в бесцельной яростной спешке шагая по извилистым людным улицам.

К неутешительным сведениям, полученным им от трактирщика, он прибавлял все новые и новые смутно вспоминавшиеся ему легенды, которые слышал в Ксилаке. Поистине зловещей и сомнительной была слава Зуль-Бха-Саира, и Фариом удивлялся, как мог забыть о ней, последними словами ругая себя за эту кратковременную, но ставшую роковой забывчивость. Уж лучше бы Илейт вместе с ним сгинула в пустыне, чем вошла в широкие врата зловещего храма смерти, вечно распахнутые в ожидании добычи, как предписывал обычай Зуль-Бха-Саира.

Это был большой торговый город, где иноземные путешественники появлялись, но никогда не задерживались надолго из-за омерзительного культа Мордиггиана, незримого пожирателя мертвых, который, как поговаривали, делил добычу со своими закутанными в пурпур служителями. Ходили слухи, что мертвые тела по нескольку дней лежат на столах в темном храме и бог не приходит за ними до тех пор, пока они не начинают разлагаться. Люди шептались между собой и о вещах даже более чудовищных, чем некрофагия, о святотатственных обрядах в подземельях вурдалаков и о немыслимых целях, в которых использовали тела, прежде чем их забирал Мордиггиан. Во всех других землях удел тех, кто умирал в Зуль-Бха-Саире, стал угрожающей поговоркой и проклятием. Но для обитателей самого города, выросших с верой в этого кровожадного бога, таково было обыкновенное, привычное погребение умерших. Могилы, гробницы, катакомбы, погребальные костры и прочие досадные ухищрения благодаря этому в высшей степени полезному божеству стали не нужны.

Фариом был поражен, увидев на улицах людей, полностью поглощенных своими повседневными делами и хлопотами. Спешили куда-то носильщики с тюками домашней утвари на плечах. На корточках в своих лавках как ни в чем не бывало сидели торговцы. Покупатели и продавцы шумно торговались на базарах. Смеялись и беззаботно болтали с соседками женщины. И лишь по пышным одеяниям в красных, черных и фиолетовых тонах да по странному грубоватому выговору юноша мог отличить жителей Зуль-Бха-Саира от таких же чужестранцев, как и он сам. Черная пелена горя потихоньку спадала с его глаз, и мало-помалу, пока он бродил по улицам, глядя на картины повседневной городской жизни, окружавшие его со всех сторон, владевшее им отчаяние слегка ослабило свои тиски. Ничто не могло рассеять ужас его утраты и чудовищной участи, которая грозила Илейт. Но теперь с холодной рассудочностью, порожденной жестокой нуждой, Фариом принялся обдумывать неразрешимую на первый взгляд задачу – как вызволить жену из храма бога-вурдалака.

Он взял себя в руки и постарался придать своей лихорадочной ходьбе вид праздной прогулки, чтобы никто не догадался о тяжелых мыслях, разрывавших его изнутри. Притворившись, что разглядывает товары торговца мужской одеждой, Фариом завел разговор о Зуль-Бха-Саире и его обычаях, задавая вопросы, которые не выглядели подозрительными в устах пришельца из далекой страны. Собеседник ему попался словоохотливый, и вскоре юноша узнал от него, как добраться до храма Мордиггиана, который стоял в самом сердце города. Также торговец поведал ему, что святилище открыто круглые сутки и люди вольны входить туда и выходить. Однако у этого бога не было никаких ритуалов поклонения, кроме некоторых тайных обрядов, проводимых жрецами. Немногие отваживались входить в храм, ибо среди горожан бытовало убеждение, что любой живой человек, дерзнувший вступить под эти темные своды, в скором времени вернется туда уже как божественная пища.

Мордиггиан, по всей видимости, в глазах обитателей Зуль-Бха-Саира был божеством милостивым. Как ни странно, ему не приписывали никаких определенных личных черт. Он был, если можно так сказать, некой безликой силой, чем-то сродни природным стихиям – всепоглощающей и очищающей энергией, как огонь. Его служители были столь же загадочными: они жили в храме и выходили из него лишь ради исполнения своих погребальных обязанностей. Никто не знал, каким образом их нанимают, но многие считали, что среди них есть как мужчины, так и женщины, что позволяло поддерживать их численность из поколения в поколение, не привлекая сторонние силы. Другие полагали, что жрецы были вовсе не людьми, но группой подземных существ, живших вечно и питавшихся трупами, как и сам бог. Из-за этих верований в последнее время в городе возникла опасная ересь, чьи приверженцы утверждали, что бог – это выдумка жрецов, которые сами же и пожирают мертвую плоть. Упомянув об этой ереси, торговец поспешил с негодованием от нее отречься.

Фариом еще некоторое время поболтал с ним о посторонних вещах, а затем двинулся по городу дальше, пробираясь к храму настолько прямой дорогой, насколько позволяли извилистые улочки. У него не было пока четкого плана, но он хотел изучить окрестности. Из всего, что рассказал ему торговец одеждой, утешало, пожалуй, лишь то, что врата храма были открыты круглые сутки и входить туда дозволялось всем, кто отважится. Однако немногочисленность посетителей могла сделать присутствие Фариома в храме подозрительным, а он более всего желал бы избежать ненужного внимания. С другой стороны, никто, похоже, не слышал о попытках выкрасть из храма мертвое тело – подобное безрассудство не приснилось бы жителям Зуль-Бха-Саира даже в страшном сне. Самая дерзость замысла могла бы отвести от Фариома подозрения и помочь ему спасти Илейт.

Улицы плавно пошли вниз под уклон и стали сужаться, становясь темнее и извилистее. На мгновение Фариому показалось, что он сбился с пути, и он уже готов был попросить кого-нибудь из прохожих указать ему дорогу, но тут прямо перед ним из узкого переулка вынырнула четверка жрецов Мордиггиана со странными, похожими на подстилку носилками из кости и кожаных ремней.

На носилках лежало тело девушки, и Фариом, на миг содрогнувшись в шоке и смятении, подумал было, что это Илейт. Но, приглядевшись, он понял, что ошибся. Платье умершей, хотя и скромное, было сшито из какого-то необыкновенного экзотического материала. Лицо ее, такое же бледное, как у Илейт, обрамляли густые кудри, напоминавшие лепестки тяжелых черных маков. Ее красота, теплая и чувственная даже после смерти, отличалась от светлой чистоты Илейт, как роскошная тропическая лилия отличается от скромного нарцисса.

Стараясь держаться на безопасном расстоянии, Фариом бесшумно двинулся следом за зловещими закутанными фигурами. Он заметил, что прохожие с благоговейной готовностью расступаются перед носилками, а зычные голоса торговцев и носильщиков затихают, когда жрецы проходят мимо. Случайно подслушав приглушенный разговор двух горожан, юноша узнал, что девушку звали Арктела и она была дочерью Кваоса, высокородного вельможи и судьи Зуль-Бха-Саира. Умерла она очень быстро и столь же загадочно от неизвестного врачам недуга, который ни в малейшей степени не попортил ее редкостную красоту. Некоторые подозревали не болезнь, а действие какого-то необнаружимого яда, другие считали ее жертвой губительного колдовства.

Жрецы невозмутимо шествовали дальше, и Фариом старался, насколько это было возможно в лабиринте темных улиц, не терять их из виду. Дорога становилась все круче, не давая возможности видеть то, что было внизу, и дома, казалось, все ближе теснились друг к другу, точно пытались отодвинуться от края обрыва. Наконец через головы своих страшных проводников юноша заметил впереди округлую ложбину в самом центре города, где поодаль от других зданий одиноко высился храм Мордиггиана, окруженный мостовой из траурного оникса и кольцом мрачных кедров, чьи кроны чернели, будто погруженные в вечный мрак склепа.

Здание построили на странной каменной плите, окрашенной черноватым пурпуром телесного гниения, отрицавшим и яркий свет дня, и торжествующее пламя рассветного и закатного сияния. Приземистое и не имеющее окон, формой оно напоминало огромный мавзолей. Врата его зловеще зияли в тени кедров.

Фариом видел, как жрецы скрылись за воротами с Арктелой на носилках, точно привидения, несущие призрачную ношу. Широкая мощеная площадь между храмом и окружавшими его домами была пуста, но юноша не отважился пересечь ее в предательски ярком свете дня. Обходя площадь, он заметил, что у огромного храма имеется еще несколько входов и все они открыты и никем не охраняются. Нигде не было ни намека на то, что внутри происходит какое-то действо, но юноша задрожал, представив, что скрывают эти высокие храмовые стены, как мраморные надгробия скрывают пир червей.

Все гнусности, о которых он слышал, вновь всплыли в его воображении, точно извергнутые могилой, и опять он очутился в шаге от безумия, подумав о том, что Илейт сейчас лежит вместе с мертвыми в храме, в темной атмосфере мерзости, в то время как он, едва не теряя рассудок, вынужден дожидаться благодатного покрова темноты, прежде чем приступить к исполнению своего шаткого плана, успех которого представлялся ему весьма сомнительным. А Илейт тем временем может очнуться и погибнуть, не выдержав окружающего ее ужаса… Или произойдет что-нибудь еще более страшное, если верить историям, что передаются шепотом из уст в уста…

III

Абнон-Тха, колдун и некромант, поздравлял себя с удачной сделкой, которую заключил со служителями Мордиггиана. Пожалуй, не без оснований полагал Абнон-Тха, никому более не хватило бы ума замыслить и воплотить в жизнь все то, благодаря чему стала возможной эта сделка, которая превратит Арктелу, дочь надменного Кваоса, в безропотную рабыню некроманта. Ни один влюбленный, говорил он себе, не мог бы проявить подобную изобретательность и добиться желаемой женщины таким способом. Арктела, помолвленная с Алосом, молодым вельможей, была для колдуна птицей слишком высокого полета. Абнон-Тха, однако, был не каким-то там обычным захудалым волшебником, а величайшим знатоком черной магии, давно и прочно вставшим на путь постижения самого ужасного и могущественного ее знания. Он знал заклятья, убивавшие быстрее и надежнее отравленного ножа, причем на расстоянии, но владел и чарами, позволявшими воскрешать мертвых даже после долгих лет и веков тления. Он умертвил предмет своей страсти так, что никто не мог понять, в чем дело, слепив из воска ее миниатюрное изображение и пронзив его кинжалом, и теперь тело Арктелы лежало среди мертвых в храме Мордиггиана. Сегодня вечером, с молчаливого согласия ужасных закутанных жрецов, Абнон-Тха возвратит ее обратно к жизни.

Абнон-Тха не был уроженцем Зуль-Бха-Саира, но многие годы назад прибыл в город со зловещего полумифического острова Сотар, расположенного где-то к востоку от огромного континента Зотика. Точно лоснящийся молодой гриф, он обосновался в тени храма склепов и процветал в окружении очень быстро появившихся у него учеников и помощников.

Его отношения со жрецами были долгими и разносторонними, а та сделка, которую он заключил сейчас, – далеко не первой. Жрецы разрешали ему временно пользоваться телами тех, кого призвал Мордиггиан, поставив условием лишь, чтобы во время некромантических экспериментов тела не покидали пределов храма. Поскольку нарушение этого условия с точки зрения служителей бога было незаконным, Абнон-Тха счел за лучшее подкупить их – пусть и не золотом, а обещанием щедро снабжать материями более зловещими и тленными, чем золото. Соглашение было достаточно выгодным для всех сторон: с тех пор как колдун поселился в городе, мертвые потекли в храм гораздо более обильным потоком, у бога не было недостатка в пище, а Абнон-Тха никогда не испытывал затруднений, если ему требовалось на ком-нибудь опробовать самые гибельные чары.

Словом, у колдуна не имелось причин быть недовольным собой. Более того, он полагал, что, помимо искушенности в магии и непревзойденной находчивости, он проявил и почти беспримерное мужество. Он планировал ограбление, равносильное святотатству, – похищение воскресшего тела Арктелы из храма. О подобного рода похищениях как оживших, так и бездыханных тел, а также о полагающихся за это наказаниях ходили лишь легенды, ибо за последние века не произошло ни одного такого случая. И втрое ужаснее, как гласила молва, была участь тех, кто на подобном преступлении попадался. Некромант отнюдь не закрывал глаза на опасность своей затеи, но, с другой стороны, она не останавливала и не пугала его.

Два его помощника, Наргхай и Вемба-Тситх, посвященные в намерения своего наставника, со всей должной секретностью производили необходимые приготовления к их побегу из Зуль-Бха-Саира. Неодолимая страсть, которой колдун воспылал к Арктеле, не была единственной причиной, по которой он хотел покинуть город. Вдобавок им двигала и жажда перемен, ибо он уже подустал от странных законов, которые ограничивали его колдовскую деятельность, хотя в каком-то смысле ей и способствовали. Он собирался направиться на юг и поселиться в одном из городов Тасууна, царства, знаменитого количеством и древностью своих мумий.

Время подходило к закату. Пять беговых верблюдов ожидали во внутреннем дворе дома Абнона-Тха, высокого величественного здания, которое, казалось, нависало над открытой круглой площадью, принадлежавшей храму. На одного из верблюдов навьючили тюк с самыми ценными магическими книгами, манускриптами и прочими колдовскими принадлежностями. Товарищам его предстояло нести самого Абнона-Тха, двух его помощников и Арктелу.

Наргхай и Вемба-Тситх предстали перед наставником и доложили, что все готово. Они были много младше Абнона-Тха, но, как и он, оба были чужаками в Зуль-Бха-Саире. Молодые колдуны происходили из смуглых и узкоглазых обитателей Наата, острова, что скверной славой немногим уступал Сотару.

– Чудесно, – отозвался некромант, поглядев на опустивших глаза долу помощников, когда те договорили. – Осталось лишь дождаться благоприятного часа. Между закатом солнца и восходом луны, когда жрецы будут ужинать в нижнем склепе, мы войдем в храм, где совершим все обряды и воскресим Арктелу. Сегодня трапеза их будет изобильной, ибо я знаю, что много мертвых на огромном столе в верхнем святилище дозрели, и, возможно, сам Мордиггиан тоже насытится. Никто не придет проследить за нами.

– Но, учитель, – сказал Наргхай, слегка дрожа под своей кроваво-красной мантией, – так ли мудро затевать все это?.. Вам непременно нужно забирать девушку? Раньше вы всегда довольствовались тем, что позволяли жрецы, и, как они велели, возвращали мертвых назад бездыханными. В самом ли деле необходимо нарушать закон бога? Говорят, гнев Мордиггиана, хотя проявляется и редко, гораздо грознее, чем гнев других богов. Поэтому в последнее время никто не отваживался обмануть его и похитить тело из его храма. Рассказывают, давным-давно один знатный городской вельможа унес оттуда тело возлюбленной и бежал с ним в пустыню, но жрецы пустились за ним в погоню, стремительнее, чем шакалы… и гибель, настигшая беглеца, была столь ужасной, что легенды шепчут о ней весьма уклончиво…

– Я не боюсь ни Мордиггиана, ни его прихвостней, – объявил Абнон-Тха с мрачным тщеславием в голосе. – Мои верблюды обгонят жрецов, даже если они и не люди, а вурдалаки, как утверждают некоторые. Кроме того, вряд ли они станут преследовать нас, ибо после своего вечернего пиршества будут спать, как обожравшиеся стервятники. А утром, прежде чем они пробудятся, мы будем уже далеко на пути в Тасуун.

– Учитель прав, – вмешался Вемба-Тситх. – Нам нечего бояться.

– Но говорят, что Мордиггиан никогда не спит, – настаивал Наргхай, – и что из своего черного склепа под храмом он вечно за всем зрит.

– Я слышал то же самое, – сухим наставительным тоном ответил Абнон-Тха. – Но я считаю, что это всего лишь предрассудки. Эти пожиратели падали до сих пор ничем их не подтвердили. Пока что я ни разу не видел Мордиггиана, ни спящего, ни бодрствующего, но, по всей вероятности, он всего лишь самый обычный вурдалак. Я знаю этих тварей и их привычки. Они отличаются от гиен разве что своим чудовищным видом и размерами, да еще бессмертием.

– И все-таки, я считаю, обманывать Мордиггиана неправильно, – пробормотал Наргхай себе под нос.

Чуткие уши Абнона-Тха уловили его слова.

– О нет, тут нет никакого обмана. Я славно послужил Мордиггиану и его жрецам – я в изобилии поставлял мертвецов на их черный стол. Кроме того, в каком-то смысле я намерен выполнить условия сделки, касающейся Арктелы, – в уплату за мою привилегию некроманта я обеспечу им нового покойника. Завтра же юный Алос, жених Арктелы, займет ее место среди мертвых. А сейчас ступайте и оставьте меня, ибо я должен обдумать заклятие, которое сгрызет сердце Алоса, точно червь, пожирающий спелый плод.

IV

Фариому, дрожащему и отчаявшемуся, казалось, что безоблачный день тянется с медлительностью заваленной трупами реки. Не в силах унять тревогу, он бесцельно бродил по многолюдным базарам до тех пор, пока западные башни не превратились в темные силуэты на фоне шафранных небес, а сумерки серым комковатым морем не окутали дома. Тогда он вернулся в трактир, где Илейт настиг роковой приступ, и забрал из стойла верблюда. Погоняя животное по темным улицам, освещенным лишь слабыми огоньками ламп и факелов, что мерцали в полуприкрытых окнах, он снова направился к центру города.

Когда он подъехал к открытой площади, окружавшей храм Мордиггиана, сумерки уже сгустились в ночную мглу. Окна особняков, выходившие на площадь, были закрыты, и в них, точно в мертвых глазах, не мелькало ни огонька; темную громаду храма, как и любой мавзолей под зажигающимися звездами, тоже не озарял ни один отблеск. Казалось, внутри нет ни души, и, хотя тишина благоприятствовала начинанию Фариома, юношу бил озноб от нависшей над ним смертельной угрозы и одиночества. Верблюжьи копыта зловеще цокали по мостовой, и он боялся, что чуткие уши затаившихся в тишине вурдалаков непременно услышат его.

Однако же замогильную тьму не нарушало ни одно движение жизни. Достигнув спасительной тени под купой древних кедров, Фариом спешился и привязал верблюда к низко свисавшей ветке. Стараясь держаться за деревьями, он с величайшей осторожностью приблизился к храму и, медленно обойдя его, увидел, что все четыре входа, соответствовавшие четырем сторонам света, открыты, пустынны и одинаково темны. Вернувшись наконец к восточной стене, где он оставил верблюда, юноша отважился нырнуть в черную зияющую дыру ворот.

Переступив через порог, Фариом мгновенно погрузился в мертвую вязкую тьму, и на него неуловимо повеяло запахом тления и зловонием горелых костей и плоти. Он пришел к выводу, что находится в огромном коридоре, и, ощупью продвигаясь вперед вдоль правой стены, вскоре добрался до внезапного поворота, в конце которого, где-то далеко впереди, будто в центральном святилище, брезжило голубоватое сияние. В этом сиянии вырисовывались смутные очертания множества колонн, и вдоль них, когда он подобрался ближе, прошествовали, являя профили огромных черепов, несколько темных закутанных фигур. Две тащили человеческое тело. Фариому, замершему в темном зале, показалось, будто после того, как фигуры удалились, витавший в воздухе запах разложения на мгновение стал сильнее.

Больше никто не появился, и в храме вновь воцарилась мавзолейная тишина. Но юноша, нерешительный и дрожащий, еще много мучительных минут выжидал, прежде чем осмелился продолжить свой путь. Гнет посмертной тайны наполнял воздух, превращая его в удушающие миазмы катакомб. Фариом весь обратился в слух и различил невнятное пение, хор гулких и протяжных голосов, которые, по всей видимости, доносились из склепов под храмом.

Наконец, прокравшись в конец зала, он заглянул в помещение, бывшее, очевидно, главным святилищем, и взгляду его предстала низкая комната с множеством колонн, утопавшая в полумраке, который бессильны были рассеять голубоватые огни, мерцавшие в похожих на урны бесчисленных плошках, венчавших тонкие стелы.

Некоторое время Фариом колебался, не решаясь переступить порог, ибо смесь запахов горелой и разлагающейся плоти чувствовалась здесь гораздо сильнее, как будто он приблизился к их источнику, а голоса доносились из темноты лестничного проема в полу, у стены слева. Но в святилище, по всей видимости, не было никого живого, и не заметно было никакого шевеления, если не считать колеблющихся огоньков и трепещущих теней. В центре Фариом различил в полутьме очертания огромного стола, вытесанного из того же черного камня, что и все здание храма. На столе, тускло освещенные огоньками в урнах или полускрытые в тени массивных колонн, длинными рядами лежали многочисленные мертвые тела, и юноша понял, что перед ним черный алтарь Мордиггиана, на котором располагались тела тех, кого бог призвал к себе.

В душе Фариома безумный удушающий страх боролся с еще более безумной надеждой. Дрожа, он подошел к столу; от близости мертвых на лбу его выступил липкий холодный пот. Стол, поддерживаемый дюжиной крепких ножек, был футов около тридцати в длину и доходил юноше до пояса. Начав с ближайшего конца, Фариом двинулся мимо рядов трупов, боязливо вглядываясь в лица. Здесь были люди обоих полов, всех возрастов и разных сословий. Дворяне и богатые торговцы лежали вперемежку с нищими в грязных лохмотьях. Некоторые умерли совсем недавно, другие же, видимо, лежали на ужасном столе не первый день, так что тела их уже обезобразило разложение. В упорядоченных рядах там и сям зияли пустоты: по всей видимости, некоторые трупы куда-то унесли. Фариом продолжал свой страшный обход, разыскивая любимые черты Илейт. Наконец, когда он приблизился к дальнему концу стола и уже начинал опасаться, что ее здесь нет, он увидел ту, которую искал.

Объятая зловещей бледностью и оцепенением загадочной болезни, Илейт лежала на холодном камне, прекрасная, как и всегда. Душу его затопила волна горячей благодарности, ибо он знал, что она не мертва – и не успела очнуться в этом ужасном храме. Если ему удастся беспрепятственно вывезти ее из ненавистных окрестностей Зуль-Бха-Саира, она поправится от своего подобного смерти недуга.

Взгляд Фариома случайно упал на лицо женщины, лежавшей рядом с Илейт, и в ней он узнал прекрасную Арктелу, ту самую, за чьими носилками днем дошел почти до самых ворот храма. Больше на нее не глядя, он склонился над столом, чтобы поднять Илейт.

В тот же миг он услышал негромкие голоса, доносившиеся от двери, сквозь которую он вошел в святилище. Решив, что вернулся кто-то из жрецов, Фариом рухнул на четвереньки и забрался под омерзительный стол – больше в зале укрыться было негде. Там, в темноте, куда не проникал голубоватый свет огоньков в высоких урнах, он затаился, выглядывая из-за толстой, точно колонна, ножки стола.

Голоса стали громче, и он увидел три пары ног, обутые в диковинные сандалии, над которыми колыхались коротковатые одеяния. Все трое новоприбывших подошли к столу и остановились на том самом месте, где несколькими мгновениями ранее стоял он. Фариом терялся в догадках, кто они такие, но их легкие темно-красные одеяния были не такими, как у служителей Мордиггиана. Он не знал, заметили они его или нет, и, скорчившись в три погибели под столом, на всякий случай вытащил из ножен свой кинжал.

Теперь он различал три голоса: один – торжественный и повелительный, другой – слегка гортанный и раскатистый, а третий – пронзительный и гнусавый. Выговор был чужим, отличавшимся от речи жителей Зуль-Бха-Саира, и многих слов Фариом не понимал, а кроме того, мало что мог расслышать.

– …Здесь… в конце, – произнес торжественный голос. – Быстрее… нельзя терять времени…

– Да, учитель, – отозвался раскатистый голос. – Но кто эта вторая?.. Она очень красивая.

Похоже, разгорелся тихий спор. Очевидно, обладатель гортанного голоса на чем-то настаивал, а двое других с ним не соглашались. До Фариома, скорчившегося под столом, доносились только обрывки слов, но из них он уловил, что первого звали Вемба-Тситх, а тот, кто говорил пронзительно и гнусаво, носил имя Наргхай. Наконец их заглушил мрачный голос того, которого они называли учителем:

– Твоя идея не слишком мне нравится… Это задержит наш отъезд… К тому же тогда двоим придется ехать на одном верблюде. Но ты, Вемба-Тситх, можешь взять ее, если справишься с заклинаниями без моей помощи. У меня нет времени произносить сразу две формулы… Это будет хорошим испытанием твоего мастерства.

Вемба-Тситх забормотал слова согласия или благодарности, но учитель оборвал его:

– Замолчи и не трать времени понапрасну.

Фариом, мучительно силившийся догадаться, что означает весь этот странный разговор, увидел, что двое шагнули к столу ближе, как будто склонившись над мертвыми. Он услышал шорох ткани, а в следующий миг все трое уже удалялись в направлении, противоположном тому, откуда пришли в святилище. Двое несли какой-то груз, бледно и неразличимо мелькавший в полумраке.

Черный ужас сжал сердце Фариома, ибо он прекрасно понял, что за ноша пригибала к земле эти фигуры и кому принадлежало одно из похищенных тел. В мгновение ока он выбрался из своего укрытия и увидел, что Илейт действительно исчезла со стола вместе с Арктелой. Темные фигуры скрылись во мраке, окутывающем западную стену зала. Юноша не знал, были ли похитители вурдалаками или кем-то еще ужаснее, но бросился следом за ними, от беспокойства за Илейт позабыв обо всех других опасностях.

Посреди стены он обнаружил выход в коридор и нырнул в его узкое жерло. Где-то далеко впереди брезжил красноватый мерцающий свет. Затем что-то глухо лязгнуло, и полоса света сузилась, как будто пробивалась теперь сквозь неширокую щель: кто-то прикрыл дверь зала, из-за которой доносилось мерцание.

Ощупью двигаясь вдоль стены, Фариом дошел до щели, сквозь которую просачивался алый свет. Бронзовая дверь, испятнанная темной патиной, была приоткрыта, и глазам Фариома предстало странное и жуткое зрелище, озаряемое зыбкими кроваво-красными огоньками, горевшими в урнах на траурных постаментах.

Комната была обставлена с чувственной роскошью, до странности не вязавшейся с тусклым и мрачным камнем храма смерти. Диваны были обиты великолепными узорчатыми тканями, пол устилали роскошные ковры – алые, золотые, лазурные, серебряные; в углах возвышались богато изукрашенные драгоценными камнями кадильницы из неведомого металла. Низенький столик сбоку у стены был заставлен странными бутылями и диковинными приспособлениями, которые могли бы использоваться для врачевания или колдовства.

Илейт лежала на одном из диванов, а рядом с ней на другом диване было распростерто тело Арктелы. Похитители, которых Фариом впервые увидел в лицо, были заняты некими непонятными приготовлениями, весьма его озадачившими. Первым его побуждением было ворваться внутрь, но желание это быстро сменилось изумлением, и юноша, оцепенев, остался стоять за дверью.

Один из троицы, высокий мужчина средних лет, которого Фариом посчитал учителем, собрал какие-то диковинные сосуды, среди которых были маленькая жаровня и курильница, и расставил их на полу подле ложа Арктелы. Второй, помладше, с похотливыми раскосыми глазами, установил точно такие же предметы перед Илейт. Третий, тоже молодой и неприятный, стоял и смотрел на все происходящее с боязливой и беспокойной гримасой.

Фариом догадался, что перед ним колдуны, когда со сноровкой, достигнутой за долгие годы практики, они разожгли в курильницах и жаровнях огонь и одновременно нараспев затянули заклятия на странном языке, сопровождая их через равные промежутки времени разбрызгиванием темных масел, капли которых с громким шипением падали на угли в жаровнях и порождали огромные клубы жемчужного дыма. Над курильницами взвивались темные струйки испарений, сплетаясь, точно вены, внутри расплывчатых, бесформенных фигур, образованных клубами более светлого дыма и походивших на призрачных гигантов. По залу распространился нестерпимо едкий запах каких-то снадобий; они раздражали все чувства Фариома, перед глазами у него все плыло и теперь казалось неестественно громадным, причудливо разрасталось и искажалось, как в наркотическом сне.

Голоса некромантов выводили нечестивую песнь, которая то оглушительно взмывала ввысь, то вновь затихала. Повелительные и строгие, они, похоже, умоляли о том, чтобы свершилось запретное святотатство. Точно столпившиеся призраки, извивающиеся и кружащиеся, наполненные недоброй жизнью, пары поднимались над диванами, на которых лежала мертвая девушка и девушка, объятая видимостью смерти.

Потом, когда зловеще извивавшиеся дымки стали рассеиваться, Фариом увидел, как бледная фигура Илейт зашевелилась, точно пробуждаясь ото сна. Она открыла глаза и вскинула бессильную руку. Молодой некромант прекратил песнопение, резко оборвав каденцию, другой же так и продолжал петь, а Фариом все еще был опутан странной колдовской паутиной, не дававшей ему сдвинуться с места.

Дымка медленно развеялась, как толпа тающих в воздухе призраков. Арктела сомнамбулически поднялась. Звучная песнь Абнона-Тха, стоявшего перед ней, смолкла. В наступившей ужасной тишине Фариом услышал слабый вскрик Илейт, а следом ликующий раскатистый голос Вембы-Тситха, склонившегося над ней:

– Смотри, о Абнон-Тха! Мои чары быстрее твоих, ибо моя избранница проснулась прежде Арктелы!

Фариом очнулся от оцепенения, точно какие-то злые чары утратили над ним власть. Он рванул тяжелую дверь из потемневшей бронзы, и она с недовольным скрежетом подалась. С кинжалом в руке юноша ворвался в комнату.

Илейт, в жалобном изумлении распахнув глаза, повернулась к нему и сделала бесплодную попытку подняться со своего ложа. Арктела, безмолвная и покорная Абнону-Тха, казалось, не обращала внимания ни на что, кроме приказаний некроманта. Выглядела она как прекрасный бездушный механизм. Колдуны, резко обернувшиеся на скрежет двери, с исключительным проворством отскочили, прежде чем Фариом успел напасть, и выхватили из ножен короткие кривые мечи. Наргхай выбил кинжал из пальцев Фариома, метнув свой меч, который отсек тонкое лезвие от рукоятки, а Вемба-Тситх замахнулся и убил бы юношу на месте, если бы не вмешался Абнон-Тха, велевший ему остановиться.

Разъяренный Фариом стоял под занесенными мечами, не решаясь пошевельнуться, и его насквозь прожигали темные испытующие глаза Абнона-Тха, похожие на глаза хищной ночной птицы.

– Я желаю знать, что значит это вторжение, – произнес некромант. – Ты воистину дерзок, если решился войти в храм Мордиггиана.

– Я пришел за девушкой, которая лежит вон там, – объявил Фариом. – Это Илейт, моя жена, которую бог призвал по ошибке. Но скажите мне, для чего вы перенесли ее в эту комнату со стола Мордиггиана и кто вы такие, если смогли поднять мертвую так же, как подняли мою жену?

– Я Абнон-Тха, некромант, а это мои ученики, Наргхай и Вемба-Тситх. Благодари Вембу-Тситха, ибо он вернул твою жену из царства мертвых с мастерством, превзошедшим мастерство его наставника. Она очнулась еще прежде, чем завершилось заклинание!

Фариом с безжалостным подозрением взглянул на некроманта.

– Илейт не умерла, а всего лишь впала в транс, – возразил он. – Вовсе не колдовство твоего ученика пробудило ее. И жива она или мертва, не касается никого, кроме меня. Позволь нам уйти, ибо я хочу покинуть Зуль-Бха-Саир, где мы не собирались задерживаться надолго.

С этими словами он повернулся спиной к колдунам и подошел к Илейт, которая глядела на него изумленно, но еле слышно произнесла его имя, когда он заключил ее в объятья.

– Какое замечательное совпадение, – промурлыкал Абнон-Тха. – Мы с учениками тоже намерены уехать из Зуль-Бха-Саира сегодня ночью. Возможно, вы удостоите нас своим обществом?

– Благодарю тебя, – отрывисто ответил Фариом. – Но я не уверен, что наши пути совпадают. Мы с Илейт направляемся в Тасуун.

– И снова, клянусь черным алтарем Мордиггиана, совпадение, еще более поразительное, ибо Тасуун также и наше место назначения. Мы возьмем с собой и воскресшую Арктелу, которую я нахожу чересчур прекрасной для бога смерти и его лизоблюдов.

За насмешливыми вкрадчивыми речами некроманта Фариом чувствовал темное затаившееся зло. Не укрылись от него и зловещие знаки, которые Абнон-Тха тайком подавал своим помощникам. Безоружный, Фариом мог лишь притворно согласиться на это издевательское предложение. Он прекрасно понимал, что живым из храма ему не выйти, ибо узкие глаза Наргхая и Вембы-Тситха, пристально его рассматривавших, налились красной жаждой убийства.

– Идемте, – бросил Абнон-Тха повелительно. – Время не ждет.

Он обернулся к неподвижной фигуре Арктелы и произнес непонятное слово. С пустыми глазами, как сомнамбула, она двинулась следом за ним к открытой двери. Фариом помог Илейт подняться, шепча ей на ухо слова ободрения, стараясь смягчить растущий ужас и тревогу, которые плескались в ее глазах. Она могла идти сама, хотя медленно и неуверенно. Вемба-Тситх и Наргхай посторонились, уступая дорогу девушке и Фариому, но тот, понимая, что, как только он повернется к ним спиной, его убьют, подчинился неохотно, отчаянно озираясь в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить ему оружием.

Прямо у него под ногами стояла одна из металлических жаровен, полная тлеющих углей. Быстро нагнувшись, он схватил ее и обернулся к некромантам. Как он и подозревал, Вемба-Тситх крался за ним по пятам с занесенным мечом, готовясь нанести удар. Фариом метнул жаровню вместе с тлеющим содержимым молодому некроманту прямо в лицо, и тот, задыхаясь, с ужасным криком рухнул на пол. Наргхай свирепо зарычал и бросился на безоружного юношу. Занесенный для удара ятаган блеснул в тусклом свете, но так и не опустился, и Фариом, уже приготовившийся к жестокой смерти, увидел, что потрясенный взгляд Наргхая устремлен куда-то ему за спину, а сам некромант замер, точно обращенный в камень призраком горгоны.

Словно подчиняясь чьей-то чужой воле, юноша обернулся – и увидел, что отвело от него удар Наргхая. Силуэты Арктелы и Абнона-Тха, застывших перед открытой дверью, четко вырисовывались на фоне гигантской тени, которую ничто в комнате отбрасывать не могло. Она затопляла все дверные проемы от края до края и возвышалась над притолокой, а потом вдруг мгновенно превратилась в нечто большее, нежели простая тень, – теперь это было бескрайнее облако тьмы, черное и непроницаемое, но при этом непостижимым образом слепившее глаза странным сиянием. Казалось, оно всасывает в себя огоньки из красных урн и наполняет комнату леденящим холодом смерти и пустоты. Облако это походило на червеобразную колонну, огромную, как дракон, и, пока все новые и новые кольца его еще вползали в комнату из темного коридора, само оно беспрестанно меняло форму, кружась и извиваясь, точно живое существо, полнясь бурлящей энергией темных эпох. На мгновение оно приобрело сходство с каким-то безглазым, безруким и безногим демоническим великаном, а затем, перекидываясь с места на место и расползаясь во все стороны, точно дымное пламя, поглотило всю комнату.

Абнон-Тха отшатнулся, отчаянно бормоча проклятия и заговоры, призванные защитить от нечистой силы, но Арктела, бледная, хрупкая и бездвижная, оказалась прямо на пути чудовищного создания; окружив девушку со всех сторон, оно принялось оплетать ее своими голодными языками, пока она полностью не скрылась из виду.

Фариом, поддерживавший жену, которая бессильно повисла у него на плече, будто собиралась лишиться чувств, не мог сдвинуться с места. Кровожадный Наргхай был забыт; Фариом с Илейт были словно бледные тени перед лицом этого воплощения смерти и разложения. Юноша видел, как темнота разрослась и сгустилась, как взметнулось жадное пламя, поглотившее Арктелу; он видел, как оно переливалось завихряющимися сумрачными радугами, точно спектр темного солнца. На мгновение до него донесся негромкий шелест, похожий на треск пламени. Затем облако быстро и устрашающе схлынуло из комнаты. Арктела бесследно исчезла, будто, подобно бесплотному призраку, растаяла в воздухе. По залу внезапно прокатилась волна поразительным образом перемешанных жара и холода, и в воздухе разлился едкий запах, точно от догоревшего погребального костра.

– Мордиггиан! – пронзительно завопил Наргхай в приступе панического ужаса. – Это был бог Мордиггиан! Он забрал Арктелу!

Казалось, на его крик отозвалось многоголосое насмешливое эхо, нечеловеческое, как вой гиен, но тем не менее совершенно отчетливо повторявшее имя Мордиггиана. Из темного зала в комнату ворвалась орда кошмарных тварей, в которых Фариом лишь по фиолетовым одеяниям узнал служителей бога-вурдалака. Они сняли маски в виде черепов, обнажив головы и лица, которые оказались наполовину человеческими, наполовину псиными и абсолютно дьявольскими; перчаток на жрецах тоже не было… Фариом насчитал их по меньшей мере дюжину. Их изогнутые когти блестели в темноте, точно крюки из тусклого темного металла; рычащие рты обнажали острые и длинные, как гвозди в крышке гроба, зубы. Подобно стае шакалов, жрецы плотным кольцом окружили Абнона-Тха с Наргхаем и оттеснили в дальний угол. Еще несколько, появившихся позже, со зверской жестокостью набросились на приходящего в себя Вембу-Тситха, который со стонами корчился на полу среди рассыпавшихся из жаровни углей.

Фариома и Илейт жрецы словно не замечали, а те смотрели на них, точно застыв в смертельном трансе. Однако последний жрец, прежде чем присоединиться к тем, что уже рвали в клочья Вембу-Тситха, обернулся к юной чете и произнес хриплым и гулким, точно отраженным от сводов гробницы, лающим голосом:

– Ступайте прочь, ибо Мордиггиан справедливый бог, который призывает к себе лишь мертвых и не трогает живых. А мы, слуги Мордиггиана, жестоко караем тех, кто нарушает его закон, похищая мертвых из храма.

Фариом, поддерживая по-прежнему опирающуюся на его плечо Илейт, вышел в темный зал, а вслед ему несся ужасный шум, в котором вопли трех некромантов мешались с рыком, напоминавшим шакалий, и хохотом, напоминавшим гиений. Когда они вступили в мерцающее голубым светом святилище и двинулись к внешнему коридору, шум смолк, и тишина, воцарившаяся в храме Мордиггиана, вновь стала безбрежной, как безмолвие мертвых на черном столе-алтаре загробного бога.

Черный идол

Тасайдон, лорд семи миров!

Где дремлет змей страшней чумы

В чертогах пламени и тьмы.

О зло, к тебе взываем мы!

Тасайдон, солнце нижних сфер!

Ты над мирами без имен

Возвысь свой древний злобный дух.

И, колдунов презрев хулу,

Мы вознесем тебе хвалу!

«Песнь Кситры»

На Зотике, последнем земном континенте, солнце больше не сияло слепящей белизной, как некогда в зените славы, – теперь оно с трудом пробивалось сквозь тусклую кровавую дымку. Новые звезды без числа проявились на небе, а тени бесконечности сгустились и подступили ближе. И из теней к людям вернулись древние боги, – боги, забытые со времен Гипербореи, со времен Му и Посейдониса, все те же боги, но под другими именами. И древние демоны тоже вернулись, жирея в дыму нечестивых жертвоприношений и поощряя древнее колдовство.

В те дни на континенте развелось множество колдунов и некромантов, а истории об их злодеяниях и чудесах передавались из уст в уста. И не было среди колдунов никого могущественнее Намирры, наложившего хищную длань на города Ксилака, а позднее, в приступе гордыни, возомнившего себя ровней самому богу зла Тасайдону.

Намирра построил себе дом в Уммаосе, столице Ксилака, откуда пришел из опустевшего Тасууна, и мрачная слава о его черном волшебстве клубилась за ним, словно пустынная буря. Однако никто не знал, что Намирра вернулся в родной город, ибо все почитали его уроженцем Тасууна. Никто и представить не мог, что великий колдун, которого в те давние времена звали Нартосом, был нищим попрошайкой, сиротой, не знавшим родителей и просившим подаяние на улицах и базарах Уммаоса. Одинокий и всеми презираемый, влачил он горькие дни, а в сердце тлела ненависть к жестокому богатому городу, выжидая часа, чтобы вспыхнуть пожаром, способным пожрать все сущее.

С детства и ранней юности пылала в груди колдуна злоба, и людей он ненавидел. Однажды принц Зотулла, бывший в те времена немногим старше Нартоса, ехал верхом на норовистом жеребце и на площади перед императорским дворцом наткнулся на мальчишку, который попросил у него милостыню. Принц, презрев его мольбу, пришпорил коня и с надменным видом поскакал дальше, сбив Нартоса с ног. Много часов провалялся мальчишка на площади ни жив ни мертв, а люди равнодушно шли мимо. Придя в себя, Нартос потащился в свою убогую лачугу, но с тех пор прихрамывал, а отметина от копыта, словно клеймо, навечно отпечаталась у него на теле. Позже он покинул Уммаос, и люди быстро забыли о нем. Направляясь на юг, он заблудился в великой пустыне Тасууна и был близок к гибели, пока не набрел на маленький оазис, где обитал колдун Уфалок – отшельник, компании людей предпочитавший общество честных гиен и шакалов. И Уфалок, разглядев в голодном мальчишке великое зло и коварство, приютил его. Много лет прожил Нартос с Уфалоком, став его учеником и наследником знаний, силой вырванных у демонов. Странным вещам обучился Нартос у отшельника, питаясь фруктами и злаками, выросшими не из орошенной водой почвы, и запивая их вином, которое не было соком земного винограда. Подобно Уфалоку, Нартос овладел дьявольским колдовским искусством и установил связь с архидемоном Тасайдоном. Когда отшельник умер, Нартос назвался Намиррой, и вскоре это имя гремело среди кочевников пустыни и глубоко зарытых в песках мумий Тасууна. Однако колдун никогда не забывал свое жалкое детство в Уммаосе и зло, причиненное ему Зотуллой, и год за годом сплетал в голове черную паутину мести. Между тем слава Намирры росла, и люди страшились его далеко за пределами Тасууна. Приглушенным шепотом судачили о деяниях Намирры в городах Йороса и в Зуль-Бха-Саире, обители отвратительного божества Мордиггиана. Поэтому задолго до его возвращения жители Уммаоса почитали Намирру величайшим злом, пострашнее самума или чумы.

Спустя годы после ухода Нартоса из Уммаоса отец Зотуллы Питхаим был укушен гадюкой, заползшей к нему в кровать холодной осенней ночью в поисках тепла. Некоторые говорили, что змею велел подбросить Зотулла, но доказать никто не мог. После смерти Питхаима его единственный сын стал императором Ксилака и жестоко правил страной, восседая на троне в Уммаосе. Был Зотулла изнежен и деспотичен, привержен странным прихотям и жестокостям, но люди, которые и сами были обращены ко злу, поощряли его порочность. Зотулла процветал, и боги преисподней и небес не покарали его. Меж тем красные солнца и пепельные луны уходили на запад от Ксилака и падали в забытое море, которое, если верить рассказам мореходов, бурной рекой разливалось у пресловутого острова Наат и водопадом устремлялось в нижние сферы с далекого отвесного края Земли.

Со временем Зотулла совершенно погряз в пороке, и грехи его были подобны набухшим плодам, что зреют над бездонной пропастью. Но ветра времени дули слабо, и не падали те плоды в пропасть. А Зотулла смеялся в окружении шутов, евнухов и наложниц; истории о его распутствах разносились далеко за границы просвещенных земель, и дивились им чужеземцы, как дивились они колдовству Намирры.

Случилось так, что в год Гиены и месяц звезды Сириус Зотулла устроил великий пир для жителей Уммаоса. На столах в изобилии лежало мясо, приготовленное с экзотическими специями восточного острова Сотар; изысканные вина Йороса и Ксилака, сверкая подземными искрами, лились рекой из громадных кувшинов. Вина эти пробуждали безудержное веселье и неистовое безумие, а впоследствии навевали сон, глубокий, как воды Леты. Один за другим гуляки падали на улицах, в домах и садах, словно пораженные чумой; Зотулла заснул прямо в пиршественной зале среди золота и черного дерева, рядом со своими одалисками и придворными. И во всем Уммаосе не осталось человека – ни мужчины, ни женщины, – который бодрствовал бы в час, когда Сириус начал клониться к западу.

Так и вышло, что никто не увидел и не услышал прихода Намирры. Проснувшись ближе к вечеру с тяжелой головой, император Зотулла услышал сбивчивое бормотание и нестройный хор голосов евнухов и наложниц, которые проснулись раньше. На его вопросы императору ответили, что ночью случилось странное чудо, однако, все еще пребывая под властью вина и дремоты, Зотулла не мог взять в толк, о чем они говорят, пока любимая наложница Обекса не привела его к восточному портику дворца, откуда император мог наблюдать чудо воочию.

Дворец одиноко стоял в центре Уммаоса, а далеко на север, запад и юг простирались императорские сады, где изгибались величественные пальмы и извивались струи великолепных фонтанов. К востоку от дворца располагалась широкая площадь, где проходили народные гуляния, – она отделяла его от особняков знати. Сейчас на этом месте, еще вечером пустынном, под палящим солнцем возвышалось здание, колоссальное и величественное, с куполами, что были подобны чудовищных размеров каменным грибам, выросшим за одну ночь. Купола эти – вровень с куполами дворца Зотуллы – были из мертвенно-бледного мрамора, а в отделке величественного фасада с многоколонными портиками и широкими балконами чередовались черный, как ночь, оникс и порфир оттенка драконьей крови. Зотулла грязно выругался, хрипло проклиная богов и демонов Ксилака; и велико было его удивление, ибо он счел это чудо проявлением колдовских сил. Женщины сгрудились вокруг императора, пронзительно вереща от изумления и ужаса; к их визгу добавлялись возгласы просыпавшихся придворных, а толстые кастраты сотрясались в своих золотых парчовых одеяниях, словно черное желе на золотых тарелках. Тем временем Зотулла, не забывший, кто он такой, и стараясь не выдать волнения, промолвил:

– Кто посмел, как шакал в ночи, проникнуть в Уммаос и устроить свое грязное логово рядом с моим дворцом? Ступайте и узнайте имя негодяя, но прежде велите императорскому палачу наточить двуручный меч.

Опасаясь императорского гнева, придворные вышли из дворца и направились к воротам удивительного здания. Издалека им казалось, что ворота пусты, но стоило приблизиться, как на пороге возник громадный скелет выше самого высокого человека на земле; саженными шагами скелет выступил им навстречу. На нем была набедренная повязка алого шелка, скрепленная гагатовой пряжкой, и черный, усыпанный бриллиантами тюрбан, складки которого почти касались высокой верхней притолоки. Глаза скелета мерцали в глубоких впадинах глазниц, точно болотные огни, между зубами торчал черный язык, но кости были белыми и вспыхивали на солнце, когда скелет двигался.

Придворные онемели; слышалось только поскрипывание золотых перевязей и резкий шелест шелков, под которыми подданные Зотуллы сотрясались от ужаса. Костяные стопы скелета клацнули по мостовой из черного оникса, когда он остановился; гнилой язык задрожал между зубами, и тошнотворным елейным голосом скелет промолвил:

– Возвращайтесь к своему императору и скажите ему, что Намирра, провидец и волшебник, решил поселиться рядом с ним.

Увидев, как скелет говорит, словно живой человек, услышав страшное имя Намирры, звучавшее как роковой набат в захваченном городе, придворные, не вынеся этого ужаса, со всех ног бросились к Зотулле, спеша передать послание колдуна.

Когда император узнал, кто решил поселиться с ним рядом, гнев его угас, точно слабое, колеблющееся пламя, когда на него дунет ветер тьмы; а багровые от вина щеки покрылись странной бледностью; Зотулла ничего не ответил, и только губы его шевелились, будто в молитве или проклятии. Весть о приходе Намирры, подобно стае злобных ночных птиц, разлетелась по дворцу и городу, породив ужас, который так и не покидал столицу до самого конца. Ибо Намирра благодаря черному колдовству и ужасным тварям, ему служившим, обладал властью, бросить вызов которой не осмелился бы ни один правитель на свете; и люди страшились его, как страшатся призрачных владык преисподней и бесконечности пространства. Люди в Уммаосе говорили, что Намирру с его присными, как чумную заразу, принес ветер пустыни Тасууна и что дом свой рядом с дворцом Зотуллы колдун построил с помощью демонов всего за час. Говорили еще, что фундамент дома упирается в свод преисподней, а сквозь ямы в полу можно разглядеть пламя на дне и видно звезды самой черной ночи. А что до приспешников Намирры, то это мертвецы из дальних земель, демоны небес, земли и преисподней, а также нечестивые твари, которых колдун сам и сотворил, скрестив нескрещиваемые виды.

Люди избегали приближаться к величественному дому колдуна, да и в самом императорском дворце мало кто отваживался подходить к балконам и окнам, которые смотрели на дом Намирры; император же предпочитал не упоминать о колдуне, словно не замечая незваного гостя; женщины в гареме, напротив, болтали без устали, злословя о Намирре и его предполагаемых любовницах. Самого колдуна люди ни разу не встречали, хотя некоторые верили, что иногда он невидимкой бродит по городу. Его слуги также не показывались, но иногда из дома доносился как будто вой проклятых душ; и слышно было дыхание камня, точно хохотали статуи; и раздавались смешки, словно лед крошился в аду. Смутные тени перемещались в портиках, хотя солнце не светило, а лампы не горели; по вечерам вспыхивали жуткие красные огни, будто за окнами моргали демоны. Медленно тлея, светила опускались за Ксилаком и гасли в далеких морях; пепельные луны, чернея, падали в скрытую бездну. Со временем, видя, что колдун не причиняет ощутимого вреда и никто пока явно не пострадал от его присутствия, люди воспряли духом; Зотулла ударился в пьянство, пируя, как и прежде, среди роскоши, приносящей забвение; и темный Тасайдон, господин всех подлостей и пороков, как и прежде, был истинным, хоть и непризнанным правителем Ксилака. И жители Уммаоса даже немного гордились Намиррой и его колдовскими деяниями, как привыкли хвастаться царственными пороками Зотуллы.

Тем временем Намирра, невидимый живыми мужчинами и живыми женщинами, сидел в стенах своего дома, который воздвигли для него демоны, сплетая черную паутину мести. И во всем Уммаосе, даже среди его собратьев-нищих, не было никого, кто вспомнил бы маленького попрошайку Нартоса. Да и зло, причиненное ему Зотуллой, было наименьшим из зол, о которых император давно и думать забыл.

Когда страхи Зотуллы улеглись, а его женщинам надоело сплетничать о живущем по соседству колдуне, случилось новое чудо и новый ужас. Однажды, сидя в пиршественной зале со своими придворными, Зотулла услышал в садах приближающийся топот, словно от мириад подкованных железом копыт. Его придворные тоже услышали и, несмотря ударившее в голову вино, были потрясены, а император рассердился и послал стражников выяснить, что происходит. Тщетно, однако, всматривались стражники в залитые лунным светом лужайки и цветники, а громкий топот меж тем не стихал. Подпрыгивая и галопируя, снова и снова проносились мимо фасада дворца призрачные дикие жеребцы. И страх охватил стражников, и они не посмели выйти из дворца, а вернулись к Зотулле. И, услышав их рассказ, император протрезвел и с громкими проклятиями выбежал из пиршественной залы, дабы узреть чудо. Всю ночь невидимые копыта звонко стучали по ониксовым мостовым и с глухим топотом мяли траву и цветы. Листья пальм колыхались в безветренном воздухе, как будто их раздвигали конские крупы, копыта зримо крушили лилии на высоких стеблях и экзотические цветы с широкими лепестками. А в сердце Зотуллы, который смотрел с балкона, слушая призрачный шум и видя, как вытаптываются самые редкие цветы на его клумбах, гнездились гнев и ужас. Его женщины, придворные и евнухи жались за спиной императора, и никто из обитателей дворца в ту ночь не сомкнул глаз, и только к рассвету топот стих, удалившись в сторону дома Намирры.

Когда полностью рассвело, император вышел из дворца вместе со стражниками и увидел, что там, где ночью стучали копыта, смятая трава и сломанные стебли почернели, как после пожара. Все лужайки и цветники были покрыты отчетливыми следами копыт лошадиного табуна, но за пределами садов следы прерывались. И хотя все винили в произошедшем Намирру, вокруг жилища колдуна не обнаруживалось никаких доказательств, и даже трава была не примята.

– Да поразит Намирру чума, если это его рук дело! – воскликнул Зотулла. – Чем я перед ним провинился? Я придушу этого пса; палач переломает ему кости, как его лошади раскрошили стебли моих кроваво-красных сотарских лилий, пестрых ирисов из Наата и сине-багровых орхидей с Уккастрога. И пусть он наместник Тасайдона на земле и повелитель десяти тысяч демонов, мое колесо сломает его; огонь раскалит колесо добела, пока Намирра сам не обуглится, как обуглились мои цветы!

Но сколько Зотулла ни бранился, приказа исполнить свои угрозы он не отдал, и ни один человек не осмелился выйти из дворца и приблизиться к жилищу Намирры. Оттуда тоже никто не выходил, – по крайней мере, люди ничего не видели и не слышали.

Так прошел день, и в небе повисла луна, слегка темнея по краям. Ночь выдалась тихой, и Зотулла засиделся за пиршественным столом, в гневе часто осушая свой кубок и бормоча новые угрозы Намирре. Ночь шла, и, казалось, нашествие призрачных жеребцов больше не повторится. Но в полночь, возлежа в своих покоях с Обексой в глубоком пьяном забытьи, Зотулла был разбужен чудовищным грохотом табуна, который несся под дворцовыми портиками и по длинным балконам. До самого утра грохотали копыта, ужасное эхо отражалось от каменных сводов, и Зотулла с Обексой, прижавшись друг к другу среди подушек и покрывал, молча слушали этот грохот; и все обитатели дворца, не смыкая глаз, слушали его, не выходя из покоев. Незадолго до рассвета грохот стих, но днем следы копыт были обнаружены на мраморных плитах веранд и балконов; следов было бесчисленное множество, глубоких и как будто выжженных пламенем.

Словно крапчатый мрамор стали щеки императора, когда он увидел на полу отпечатки; и с тех пор страх преследовал его, не оставляя даже во хмелю, ибо Зотулла не знал, когда прекратятся нашествия призрачных табунов. Его женщины роптали, некоторые хотели бежать из Уммаоса, и над дневными и вечерними царскими забавами будто нависла тень злобных крыльев, меняя вкус золотистого вина и затмевая желтоватый свет ламп. И в следующую ночь Зотуллу около полуночи разбудили копыта табуна, который несся галопом по крыше дворца, по коридорам и залам. И до рассвета копыта наполняли дворец железным грохотом, гулко отдаваясь в самых высоких куполах, словно боги шумной кавалькадой перескакивали с неба на небо.

За дверью спальни по коридору гремели копыта, а Зотулла и Обекса лежали в кровати, не желая и не смея предаваться греху и не испытывая утешения от близости друг друга. В серый предрассветный час они услышали грохот в зарешеченную медную дверь спальни, как будто могучий жеребец, встав на дыбы, забарабанил по ней передними копытами. Вскоре стук прекратился, и наступившая тишина напоминала интерлюдию в надвигающейся роковой буре. Позднее следы копыт, пятнавшие яркую мозаику, были найдены во всех дворцовых залах. В золототканых коврах и алых коврах, тканных серебром, зияли черные дыры; высокие белые купола темнели черными оспинами, а под притолокой медной двери императорской спальни глубоко отпечатались следы передних копыт.

Прослышав о призрачных нашествиях на дворец императора, в Уммаосе и Ксилаке сочли их зловещим колдовством, однако люди расходились в объяснениях их причины. Одни полагали, что это дело рук Намирры, решившего таким способом показать свое превосходство над земными царями и императорами. Другие считали, что это чары соперника Намирры, нового колдуна, вошедшего в силу в Тинарате, далеко на востоке. Жрецы в Ксилаке решили, что их разномастные божества наслали призрачных коней, дабы побудить людей усерднее совершать жертвоприношения в храмах.

После чего в зале для аудиенций, пол которого из сарда и яшмы был весь изрыт невидимыми копытами, Зотулла собрал жрецов, колдунов и предсказателей и повелел объяснить ему причину зловещего морока, а также найти способ изгнать нечистую силу. Поняв, что между мудрецами нет согласья, Зотулла, выдав пожертвования жреческим сектам, чтобы усерднее поклонялись своим разномастным богам, отправил жрецов по домам; колдунам же и предсказателям было велено под угрозой отсечения головы нанести визит Намирре в обители его колдовства и узнать, чего он добивается, если зловещий морок и впрямь дело его рук.

Как ни ненавистна была мысль о визите к Намирре колдунам и предсказателям, которые боялись его и старались держаться подальше от ужасных тайн его жилища, императорские стражники подталкивали их в спину огромными серповидными клинками, и один за другим колдуны скрылись за дверями дома, выстроенного самим дьяволом.

Бледные, бормочущие и смятенные, как те, кому довелось заглянуть в адскую бездну и узреть там свою погибель, вернулись они на закате к Зотулле и поведали ему, что Намирра любезно принял их и велел передать императору следующее послание:

– Да будет известно Зотулле, что морок есть напоминание о том, о чем он давно забыл. Смысл его откроется Зотулле в час, уготованный судьбой. И час этот близок, ибо завтра Намирра устраивает пир, куда приглашает императора со всем двором.

Доставив, к ужасу и изумлению Зотуллы, послание Намирры, делегация колдунов и предсказателей попросила разрешения удалиться. И сколько ни расспрашивал император о подробностях визита, они упрямо не желали отвечать; не желали они также описывать легендарный дом колдуна, а их расплывчатые замечания противоречили друг другу. Наконец отпустив их, император долго сидел в задумчивости, размышляя над приглашением, которое не хотел принимать, но боялся отклонить. Вечером, выпив больше обычного, он заснул мертвым сном, и в эту ночь его не будил грохот призрачных лошадиных копыт. А колдуны и предсказатели под покровом ночи, словно крадущиеся тени, оставили Уммаос, и никто не заметил их ухода; наутро они были далеко от Ксилака, чтобы никогда туда не вернуться.

А в тот же вечер Намирра сидел в одиночестве в огромном зале своего великолепного дома, отпустив всех мумий, чудищ, скелетов и фамильяров. Перед ним на алтаре из гагата возвышалась громадная черная статуя Тасайдона, которую в древности изваял для злого царя Тасууна по имени Фарнок скульптор, сам бывший дьявольским отродьем. Архидемон представал в обличье воина, закованного в доспехи и поднимающего шипастую булаву, как будто на поле великой битвы. Статуя долго пролежала в ушедшем в песок царском дворце Фарнока, и кочевники вечно спорили о местоположении того дворца; Намирра при помощи ворожбы нашел дьявольскую статую и больше никогда с ней не разлучался. И нередко Тасайдон устами статуи изрекал пророчества или отвечал на вопросы колдуна.

Перед статуей висели семь серебряных светильников в виде лошадиных черепов, из чьих глазниц вырывались языки синего, пурпурного и малинового пламени. В их мрачном неистовом свете по лицу демона, выглядывающему из-под шлема с гребнем, пробегали, никогда не застывая на месте, неясные злобные тени. Сидя в кресле с резными змеями, Намирра мрачно разглядывал идола, сурово нахмурив брови, ибо устами статуи дьявол отказал колдуну в просьбе. Намирра был возмущен до глубины души, ибо обезумел от гордости, считая себя первым среди колдунов, а меж князей тьмы – равным среди равных. После долгих раздумий колдун надменно повторил свою просьбу, словно обращаясь не к всемогущему сюзерену, которому клялся в верности до гроба, но как к ровне.

– До сих пор я во всем помогал тебе, – ответил идол зычным и звучным каменным голосом, что металлическим эхом отразился от семи светильников. – Бессмертные черви тьмы и огня выступали армией по твоему зову. Крылья нижних духов закрывали собой солнце, когда ты их призывал. Но я не стану помогать тебе отомстить, ибо император Зотулла не сделал Тасайдону ничего плохого и, пусть невольно, всегда верно служил мне, а порочные жители Ксилака – не последние среди моих земных почитателей. Было бы неплохо, Намирра, если бы ты помирился с Зотуллой и забыл о старой обиде, нанесенной нищему попрошайке Нартосу. Ибо пути судьбы извилисты, а ее законы порой сокрыты; рассуди сам: если бы копыта его коня не растоптали тебя тогда, жизнь Нартоса сложилась бы иначе, а имя и слава Намирры не гремели бы повсюду, но дремали бы в забвении, как несбывшаяся греза. Ты до сих пор нищенствовал бы в Уммаосе, довольствуясь жалкими подачками, и никогда не оставил бы город, чтобы стать учеником мудреца Уфалока, а я, Тасайдон, потерял бы самого гордого некроманта из тех, что когда-либо соглашались мне служить в уплату за мои услуги. Подумай хорошенько, Намирра, ибо, похоже, мы оба с тобой в неоплатном долгу перед Зотуллой, который когда-то тебя затоптал.

– Ты прав, я ему задолжал, – прорычал непреклонный Намирра. – И завтра уплачу долг, как и задумал… Ибо найдутся те, кто поможет мне, кто ответит на мой призыв тебе назло.

– Нехорошо меня оскорблять, – промолвила статуя после паузы. – Не говоря о том, что неразумно обращаться к тем, кого ты избрал. Впрочем, теперь твои намерения мне ясны. Ты гордый и мстительный упрямец. Делай как знаешь, но потом на меня не пеняй.

После этого в зале, где сидел перед статуей Намирра, воцарилась тишина; изменчивое пламя сумрачно горело в лошадиных черепах, а тени непрестанно скользили по лицам статуи и колдуна. Ближе к полуночи некромант встал и взобрался по бесчисленным винтовым лестницам к высокому куполу с единственным окошком, из которого открывался вид на созвездия. Окно располагалось в верхней части купола, но Намирра наколдовал так, что тому, кто поднимался по последнему лестничному пролету, казалось, будто он, напротив, спускается. Достигнув последней ступени, колдун опустил взгляд, и звезды поплыли под ним в головокружительной пропасти. Затем, встав на колени, Намирра коснулся потайной пружины в мраморе, и круглая панель беззвучно отошла в сторону. Улегшись ничком на изогнутой внутренней поверхности купола и обратив лицо к бездне – в то время как его длинная борода свисала вниз под прямым углом, – колдун прошептал древнейшее заклинание и затем держал речь перед сущностями, не принадлежавшими ни земным стихиям, ни аду; призывать их было страшнее, чем духов преисподней или демонов земли, воздуха, воды и пламени. И с этими сущностями, бросив вызов Тасайдону, заключил сделку Намирра, и воздух вокруг леденел от их голосов, и на черной как смоль бороде колдуна проступал иней от их дыхания, когда они склонялись к земле.

Неспешным и неохотным было пробуждение Зотуллы после ночной попойки, и не успел он открыть глаза, как дневной свет был отравлен мыслью о приглашении, которое он боялся принять или отвергнуть. Зотулла обратился к Обексе:

– Да кто он такой, этот ведьмин пес, что я должен являться к нему по первому зову, словно какой-то нищий, которого позвал с улицы надменный богач?

Обекса, красавица с золотистой кожей и раскосыми глазами, родом с Уккастрога, острова Мучителей, хитро прищурилась и промолвила:

– О Зотулла, тебе решать, пойти или отказаться. И какое бы решение ни принял правитель Уммаоса и всего Ксилака, разве это может поколебать его владычество? Поэтому ничто не мешает тебе пойти.

Обексе, хоть она и боялась Намирру, не терпелось взглянуть на дом, построенный дьяволом, – дом, о котором никто ничего не знал; к тому же ее одолевало женское любопытство: хотелось увидеть знаменитого колдуна, о чьем истинном облике в Уммаосе только гадали.

– В том, что ты говоришь, есть здравое зерно, – согласился Зотулла. – Однако император должен думать об общем благе; впрочем, это государственные дела, недоступные женскому разумению.

Позднее, после обильного завтрака и не менее обильного возлияния, император созвал придворных и испросил совета у них. Некоторые советовали ему отвергнуть приглашение, другие, напротив, считали, что приглашение следует принять, дабы не навлечь на дворец и на город что-нибудь пострашнее призрачных лошадиных копыт.

Затем Зотулла снова призвал служителей всех культов, но колдуны и прорицатели, которые ночью тайно оставили город, не откликнулись на призыв глашатаев, и это вызвало некоторое удивление. Однако жрецов пришло больше, чем раньше, и они так заполнили зал для аудиенций, что животы передних упирались в возвышение, на котором сидел император, а ягодицы задних расплющились о дальние стены и колонны. И Зотулла вопросил их, принять или отвергнуть приглашение. Как и прежде, жрецы утверждали, что иллюзии насылал не Намирра, что в приглашении не содержится никакой угрозы императору, а из смысла его слов следует, что колдун намерен передать Зотулле предсказание, и это предсказание, если, конечно, Намирра – истинный архимаг, подтвердит их, жрецов, священную премудрость и явит свою божественную природу; и тогда боги Ксилака будут восславлены.

Выслушав жрецов, император велел казначеям одарить их новыми подношениями, после чего, призвав на него и всех его домочадцев благословения разномастных богов, жрецы удалились. И день продолжался, и солнце перевалило через зенит, медленно закатываясь за Уммаос над вечереющими пустынными просторами, выходящими к морю. Император по-прежнему пребывал в нерешительности; позвав виночерпиев, он велел им налить ему самого крепкого целебного вина, но не обрел в вине ни убежденности, ни решительности.

Неподвижно сидя на троне в зале аудиенций, ближе к вечеру Зотулла услыхал у ворот дворца громкие выкрики. То были низкие вопли мужчин и пронзительные визги евнухов и женщин, как будто ужас передавался из уст в уста, вторгаясь в дворцовые залы и покои. Вскоре крики ужаса заполонили весь дворец, и Зотулла, очнувшись от пьяного забытья, уже решил послать слуг, чтобы узнать причину переполоха.

И тут в зал строем вступили мумии, облаченные в царский пурпур и золото, с золотыми коронами на усохших головах. За ними, подобно пажам, следовали гигантские скелеты в карминно-желтых набедренных повязках, а их черепа вместо тюрбанов ото лба до макушки были обмотаны полосатыми живыми змеями цвета шафрана и черного дерева. Мумии склонились перед Зотуллой и сухо прошелестели:

– Мы, что прежде были царями обширного царства Тасуун, теперь – почетный караул Зотуллы и приставлены к императору, дабы отвести его на пир, который дает Намирра.

Затем, клацая зубами и пришепетывая – словно воздух проходил через резные решетки из слоновой кости, – заговорили скелеты:

– Мы, что некогда были исполинскими воинами ныне забытой расы, посланы Намиррой, дабы оградить от опасностей и с надлежащими почестями сопроводить домочадцев императора Зотуллы, которые последуют за ним на пир.

Наблюдавшие за этими чудесами виночерпии и другие слуги сгрудились вокруг императорского помоста или попрятались за колоннами, пока Зотулла с заплывшими, налитыми кровью глазами, с опухшим мертвенно-бледным лицом, сидел на троне, не в силах вымолвить ни слова в ответ.

Выступив вперед, мумии прошелестели пыльными голосами:

– Все готово для пира, ждут только прибытия императора Зотуллы.

Покровы мумий зашевелились и разошлись у них на груди, и мелкие, бурые, как деготь, грызуны со злобными рубиновыми глазками выскочили из съеденных сердец, словно мыши из нор, и пронзительно заверещали на человеческом языке, повторяя слова мумий. Затем речи их подхватили скелеты и прошипели черные и шафранные змеи, что обвивались вокруг их черепов. Наконец их злобно проурчали пушистые твари подозрительного вида, каких Зотулле видеть не доводилось, сидевшие за ребрами скелетов, словно за белыми прутьями ивовых клеток.

Подобно спящему, что повинуется року, который направляет его во сне, император поднялся с трона и выступил вперед, а мумии окружили его, словно эскорт. Каждый скелет извлек из складок набедренной повязки старинную флейту из серебра с любопытной резьбой; и пока император шел по залам своего дворца, его сопровождала сладостная, злобная и пагубная мелодия. Роковые чары были в этой музыке, ибо придворные, женщины, стражники, евнухи и вся императорская челядь, включая поваров и поварят, повинуясь ей, как лунатики, выходили из комнат и альковов, где прятались, и, подгоняемые флейтистами, шли вслед за Зотуллой. Странно было видеть эту многочисленную толпу, в лучах закатного солнца шагавшую к дому Намирры в окружении мертвых царей, под жуткую вибрацию дыхания в серебряных флейтах скелетов. Зотуллу мало утешало, что плененная Обекса безвольно идет рядом с ним, а следом шагают другие его наложницы.

Подойдя к открытым воротам дома Намирры, император увидел, что их охраняют громадные твари с малиновыми сережками, как у птиц, – полудраконы-полулюди, которые склонились перед ним, метя сережками, словно окровавленными метлами, по плитам из черного оникса. Император об руку с Обексой прошествовал мимо нескладных тварей вместе с мумиями, скелетами и челядью и вступил в громадный зал со множеством колонн, где дневной свет, что робко последовал за процессией, потонул в злобном и надменном сиянии тысячи светильников.

Несмотря на страх, Зотулла был поражен необъятностью зала, который никак не вязался с размерами дома, хотя даже снаружи обиталищу Намирры было не занимать размаха. Ибо перед императором раскинулись широкие проспекты терявшихся в вышине колонн и вереницы столов, уставленных яствами и кувшинами с вином, что простирались перед ним в светящуюся даль и мрак беззвездной ночи.

В широких проходах между столами сновали фамильяры Намирры и прочие слуги, словно ожившие фантасмагории дурных снов. Мертвые цари в истлевшей от времени парче, с копошащимися в глазных яблоках червями, разливали кровавое вино в кубки из переливчатых рогов единорогов. Треххвостые ламии и четырехгрудые химеры вносили дымящиеся блюда, высоко вздымая их медными когтями. Псоглавые демоны, высунув огненные языки, подбежали к придворным, чтобы их рассадить. А перед Зотуллой и Обексой возникло курьезное существо, в котором пышные бедра и ноги роскошной негритянки соединялись выше пояса с обглоданными костями гигантской обезьяны. Неописуемыми движениями костяных пальцев существо показало, что император с его любимой одалиской должны следовать за ним.

Воистину, Зотулле казалось, что, в сопровождении дьявольского чудища миновав вереницу столов и колонн, они прошли долгий путь; наконец они вступили в какую-то адскую пещеру. Здесь, на отдалении от остальных столов, стоял стол, за которым одиноко сидел Намирра, и пламя семи светильников в виде лошадиных черепов беспокойно плясало за его спиной, а по его правую руку на гагатовом алтаре возвышалась статуя Тасайдона в доспехах. В стороне от алтаря стояло алмазное зеркало, поддерживаемое когтями черных железных василисков.

Намирра встал и поприветствовал их в манере торжественной и скорбной. Глаза его, запавшие от странных и ужасных ночных бдений, были тусклыми и холодными, как далекие звезды. Губы напоминали бледно-алую печать на скатанном пергаменте судьбы. Борода змеилась жесткими намасленными прядями, ниспадая на алую мантию. Стоя перед колдуном, Зотулла чувствовал, как кровь сгущается вокруг сердца, превращаясь в лед. Обекса, вглядываясь в колдуна из-под полуопущенных век, была подавлена ужасом, который окутывал этого человека, подобно царственному величию. Впрочем, несмотря на ужас, наложница поймала себя на том, что размышляет, каков он в обращении с женщинами.

– Я предлагаю тебе, о Зотулла, свое гостеприимство, – промолвил Намирра, и в глухом его голосе послышался железный звон погребального колокола. – Прошу, садись за мой стол.

Зотулла увидел, что для него напротив Намирры поставили кресло черного дерева; другое кресло, не такое пышное, стояло по его левую руку для Обексы. Они уселись, и Зотулла заметил, что его люди рассажены за огромными столами по всему залу, а ужасные приспешники Намирры деловито прислуживают им, словно демоны, пекущиеся о проклятых душах.

Черная рука, похожая на руку трупа, наливала императору вино в хрустальную чашу, а на черном пальце блестел перстень с печатью императоров Ксилака, огромный огненный опал в пасти летучей мыши, – такое же кольцо Зотулла и сам носил, не снимая, на указательном пальце. Обернувшись, он увидел справа от себя фигуру, похожую на императора Питхаима, своего отца, после того как яд гадюки проник в его конечности, а тело посинело и раздулось. И Зотулла, который сам повелел подложить змею на ложе Питхаима, забился в угол кресла и виновато задрожал. Меж тем существо, похожее на Питхаима, – труп ли, призрак или дух, созданный чарами Намирры, – не отходило от кресла Зотуллы, прислуживая ему, и его черные, распухшие и негнущиеся пальцы отличались изрядной ловкостью. С ужасом разглядывал Зотулла выпученные, ничего не выражающие глаза бывшего императора, синюшный рот, застывший в суровом молчании смерти, и пятнистую гадюку, что стреляла холодными глазками из рукава с тяжелыми складками, когда труп наклонялся, чтобы наполнить чашу или подложить мясо. Смутно, сквозь ледяной туман ужаса, смотрел император на фигуру в доспехах, напоминавшую оживший двойник неподвижной и зловещей статуи Тасайдона, которого Намирра, глумясь, заставил прислуживать себе самому. Не узнавая, император разглядывал ужасного прислужника подле кресла Обексы: то был освежеванный и безглазый труп ее первого любовника, юноши с Цинтрома, которого выбросило на берег острова Мучителей после кораблекрушения. Там, в приливных волнах, нашла его Обекса, и, приведя в чувство, спрятала в пещере для собственного удовольствия, и приносила ему еду и питье. Пресытившись юношей, Обекса отдала его Мучителям и получила новое наслаждение при виде страданий, которым подвергали несчастного эти бездушные негодяи.

– Пейте, – сказал Намирра, залпом осушив чашу странного вина, рубинового, как гибельные закаты потерянных лет.

И Зотулла с Обексой пили, не чувствуя, как тепло разливается по венам, а ощущая лишь холод, словно яд болиголова медленно подбирался к сердцу.

– Воистину, вино превосходное, – заметил Намирра, – и весьма подходящее, чтобы выпить за продолжение знакомства, ибо оно было зарыто вместе с мертвыми царями в амфорах из темной яшмы в форме погребальных урн; и мои вурдалаки нашли их, копаясь в песках пустыни Тасууна.

Язык Зотуллы словно замерз у него во рту, как замерзает зимой мандрагора в заиндевевшей почве; он не мог найти слов в ответ на любезность Намирры.

– Прошу, отведайте, – промолвил Намирра, – ибо это мясо отборного кабана, которого Мучители с острова Уккастрог откармливают фаршем из того, что остается на их решетках и колесах; мои повара приправили его сильнодействующими бальзамами из гробниц и фаршировали сердцами гадюк и языками черных кобр.

Император вновь не нашелся с ответом, и даже Обекса молчала, взволнованная присутствием жалкого существа с содранной кожей, похожего на ее первого любовника с Цинтрома. Ее ужас перед некромантом беспредельно возрос, ибо то, что колдун знал о старом забытом злодеянии и воскресил призрак замученного юноши, напугало ее сильнее всего прочего.

– Похоже, – сказал Намирра, – мое мясо кажется вам безвкусным, а вино не пьянит. Поэтому, чтобы оживить наше пиршество, я призову моих певцов и музыкантов.

Он произнес какое-то слово – Зотулла с Обексой его не поняли, но оно разнеслось по громадному залу, как будто тысяча голосов по очереди подхватывали и повторяли его. Появились певицы – вурдалачихи с бритыми телами, волосатыми голенями и длинными желтыми клыками, а из их угодливо распахнутых, как у гиен, пастей вываливались куски мертвечины. В зал вошли музыканты, прямоходящие демоны мужеского пола, с задними ногами как у черных жеребцов, и их белые обезьяньи пальцы пощипывали струны лир из костей и сухожилий каннибалов с острова Наат; остальные музыканты, пегие сатиры, округляли козлиные щеки, дуя в гобои из бедренных костей юных ведьм и волынки из носорожьего рога и кожи с грудей негритянских цариц.

Кривляясь, они церемонно склонились перед Намиррой, и немедленно упырицы разразились заунывным и отвратительным воем, словно шакалы, унюхавшие падаль; сатиры и демоны заиграли плач, подобный завыванию пустынных ветров в покинутых сералях. И Зотулла содрогнулся, ибо пение сковало его позвоночник льдом, а музыка оставляла в сердце пустоту павших империй, растоптанных железными копытами времени. Ему казалось, что в этой зловещей музыке он слышит шелест песков в увядших садах, шорох обдуваемых ветрами истлевших шелков роскошных диванов, шипение змей, свернувшихся у обломков колонн. Слава Уммаоса уносилась, как гонимые ветром башни самума.

– Это была отменная мелодия, – сказал Намирра, когда музыка умолкла, а вурдалачихи перестали выть. – Боюсь, однако, вы находите мои развлечения скучными. Так пусть для вас спляшут мои танцоры.

Колдун повернулся к залу и пальцами правой руки описал в воздухе загадочный знак. И тут же бесцветный туман спустился с высокого потолка и ненадолго накрыл зал, подобно занавесу. Нестройный приглушенный гул доносился из-за занавеса вместе со слабыми криками, звучавшими как будто издалека.

Затем зловещий туман рассеялся, и Зотулла увидел, что накрытые столы исчезли; в обширном пространстве между колоннами обитатели его дворца, его придворные, евнухи и одалиски, лежали, связанные ремнями, на полу, как дичь с ярким оперением. Над ними в такт музыке, исполняемой музыкантами Намирры на флейтах и лирах, труппа мощей совершала пируэты, слегка прищелкивая костями ступней; мумии обменивались чопорными поклонами; прочие твари выкидывали странные коленца. В ритме зловещей сарабанды прыгали они по телам подданных императора. И с каждым шагом делались выше и тяжелее, пока кривые мумии не стали походить на мумии Енакимов, а скелеты не отрастили кости колоссов; и все громче и печальнее звучала музыка, заглушая слабые крики императорской челяди. И все громаднее становились танцоры, куполообразными тенями возвышаясь среди огромных колонн; и топот их ног гремел по залу, а те, на ком они танцевали, все больше напоминали раздавленный осенний виноград; и пол глубоко пропитался кровавым суслом.

Чувствуя, что вязнет в зловонном ночном болоте, император услышал голос Намирры:

– Похоже, мои танцоры вам не по нраву. Поэтому я представлю вам зрелище, достойное императора. Встаньте и следуйте за мной, ибо декорацией для него должна стать вся империя.

Точно лунатики, Зотулла и Обекса встали с кресел. Не оглядываясь ни на прислуживающих за столом призраков, ни на зал, где все еще кружились танцоры, они последовали за Намиррой в нишу за алтарем Тасайдона. Оттуда по винтовой лестнице они поднялись на широкий балкон, который выходил на императорский дворец и крыши Уммаоса.

Вероятно, адское пиршество и увеселения продолжались несколько часов, ибо день клонился к закату и солнце, скрывшееся за дворцом, окрасило бескрайние небеса кровавыми лучами.

– Узри же, – промолвил Намирра и добавил неведомое слово, что извлекло из камней дворца звук, подобный гонгу.

Балкон слегка накренился, и Зотулла заметил поверх балюстрады, что крыши Уммаоса у него под ногами стремительно уменьшаются. Балкон взмыл на немыслимую высоту, и император смотрел поверх куполов собственного дворца на дома, возделанные поля, пустыню и громадное солнце, низко зависшее над ее краем. У Зотуллы закружилась голова; он ощутил холодное дуновение верхних небес. Еще одно слово Намирры – и балкон перестал подниматься.

– Смотри хорошенько, о Зотулла, – сказал некромант, – смотри на империю, которая была когда-то твоей, но больше твоей не будет. – Намирра простер руки к закату и притаившимся за ним безднам и произнес двенадцать погибельных имен, после чего воззвал: – Гна падамбис девомпра тунгис фуридор аворагомон.

Черные громовые тучи немедленно закрыли солнце. Облака на горизонте приняли форму громадных монстров, чьи головы и ноги отчасти напоминали головы и ноги жеребцов. Встав на дыбы, те затоптали солнце, как потухший уголек; во весь опор, словно на ипподроме Титанов, кони понеслись к Уммаосу. Приближению их предшествовал низкий смертоносный грохот, земля содрогалась под их копытами, и Зотулла понял, что это не облачные кони, но кони из плоти и крови, необъятные, как космос, готовые скакать по земным просторам. Отбрасывая тени на много лиг впереди себя, кони летели в Ксилак, будто одержимые дьяволом, а их ноги, словно горные утесы, обрушивались на дальние оазисы и пограничные города.

Подобные многобашенному шторму, нависли кони над миром, и мир проваливался в бездну, кренясь под их тяжестью. Неподвижный, словно обращенный в мрамор, Зотулла наблюдал за разрушением своей империи. И все ближе были гигантские жеребцы, мчавшиеся с немыслимой скоростью, и все громче грохотали их копыта, стиравшие с лица земли зеленые поля и плодоносящие сады, что раскинулись на много миль к западу от Уммаоса. И вставала их тень, мрачная тень затмения, пока не накрыла город; и, взглянув вверх, император узрел их глаза между землей и зенитом, зловещие светила, что сияли из кучевых облаков.

В сгущающемся мраке император услышал голос Намирры, который, перекрикивая грохот, возопил с безумным торжеством:

– Знай, Зотулла, что я призвал боевых коней Тамогоргоса, повелителя бездны! И они растопчут твою империю, как некогда твой жеребец растоптал нищего мальчишку по имени Нартос. Знай, этим мальчишкой был я! – И глаза Намирры, наполненные хвастливым безумием и ненавистью, горели, как зловещие звезды в роковой час.

Для охваченного ужасом Зотуллы слова колдуна были не больше, чем визгливые вопли, обертоны тлетворной бури; он их даже не расслышал. Разнося на куски прочные крыши, сокрушая в пыль могучую каменную кладку, копыта жеребцов обрушились на Уммаос. Прекрасные купола храмов были разбиты, как ракушки галиотисов, надменные особняки втоптаны в грязь, словно тыквы; и дом за домом жеребцы расплющили город в лепешку со звуком, напоминающим грохот молотов по наковальням циклопов и гул рушащихся миров. Внизу, на темных улицах, люди и верблюды носились, как обезумевшие муравьи, но спасения не было. Неумолимо опускались и поднимались копыта, пока половина Уммаоса не превратилась в руины и на город не опустилась ночная тьма. Дворец Зотуллы лежал в развалинах. Между тем передние ноги скакунов очутились на уровне балкона Намирры, а их морды зависли в вышине над балюстрадой. Казалось, кони вот-вот встанут на дыбы и растопчут дом некроманта, но неожиданно они расступились; на западе разлилось печальное сияние, и жеребцы пронеслись мимо, топча ту часть города, что лежала к востоку. А Зотулла с Обексой и Намирра остались разглядывать руины, напоминавшие усеянную обломками мусорную кучу, и слушать грохот копыт, удалявшийся на восток.

– Что за дивное зрелище, – промолвил Намирра. Затем, повернувшись к императору, со злобой добавил: – Впрочем, не воображай, будто я с тобой расквитался и погибель обошла тебя стороной.

Балкон опустился на прежнюю высоту, но все еще возвышался над руинами. Намирра схватил императора за локоть и повел во внутренние покои, а Обекса молча последовала за ними. Сердце Зотуллы было сокрушено бедствиями, а отчаяние, словно инкуб, давило на плечи, как давит оно на плечи того, кто блуждает в краю проклятой ночи. Он и не заметил, что на пороге его разлучили с Обексой и подручные Намирры, призраками возникшие из пустоты, потащили девушку вниз по лестнице, заткнув ей рот своими истлевшими одеяниями.

Эту комнату Намирра использовал для самых нечестивых обрядов и алхимических превращений. От ламп падали шафранно-алые, как демонский ихор, лучи, освещая алудели и тигли, черные атаноры и перегонные кубы, о назначении которых не догадывался никто из смертных. Колдун нагревал в перегонном кубе темную жидкость, отливающую холодным звездным светом, пока Зотулла оглядывался, толком ничего не видя вокруг. Когда жидкость забурлила и от нее, закручиваясь в спираль, начал подниматься пар, Намирра отцедил ее в железные кубки с золотой оправой и один протянул императору, другой оставил себе. Затем строго обратился к Зотулле:

– Я повелеваю тебе выпить эту жидкость.

Зотулла, опасаясь, что в кубке яд, медлил. Колдун, смерив его убийственным взглядом, воскликнул:

– Боишься последовать за мной?! – и поднес кубок к губам.

Император выпил, словно принуждаемый ангелом смерти, и тьма окутала его чувства. Но прежде, чем тьма стала непроглядной, он успел заметить, что свой кубок осушил и Намирра. Казалось, что после невыразимой агонии император умер, душа его воспарила, и он снова увидел комнату, но бестелесными глазами. Развоплощенный, он стоял в шафранно-малиновом свете, а его мертвое тело лежало рядом; неподалеку на полу распростерся Намирра и валялись кубки.

Император наблюдал странные вещи: его тело шевельнулось и поднялось с пола, в то время как тело некроманта осталось лежать недвижимо. Зотулла смотрел на свое лицо и фигуру в коротком плаще из лазурной парчи, расшитой черными жемчужинами и бледными рубинами; его собственное тело двигалось, и только в глазах горел чужой темный огонь и сверкала злоба. И хотя у Зотуллы не было ушей, он услышал, как устами его тела злобный голос Намирры промолвил:

– Ступай за мной, бездомный призрак, и делай так, как я тебе велю.

Невидимой тенью Зотулла последовал за колдуном; вдвоем они спустились в пиршественную залу, подошли к алтарю и закованной в доспехи статуе Тасайдона, перед которой, как и прежде, горели семь светильников в виде лошадиных черепов. На алтаре у ног Тасайдона, связанная ремнями, лежала Обекса, любимая одалиска Зотуллы, которая единственная из всех женщин имела власть над его пресыщенным сердцем. Зал был пуст, и от роковой сатурналии не осталось ничего, кроме телесных соков, что собирались в темные лужи между колоннами.

Намирра, овладевший телом императора, остановился перед черным идолом и обратился к неприкаянному духу Зотуллы:

– Да будешь ты заключен в эту статую, скованный и недвижимый.

Послушная воле некроманта, душа Зотуллы воплотилась в статуе, и император ощутил, как огромная холодная кольчуга сковала его члены, будто тесный саркофаг, а глаза неподвижно взирают из-под шлема с гребнем.

Глазами статуи Зотулла наблюдал перемену, которая произошла с его телом, пребывающим под властью Намирры: под коротким лазурным плащом его ноги обратились задними ногами жеребца с алеющими, будто подогреваемыми адским пламенем копытами. И пока Зотулла глядел на это чудо, копыта раскалились добела, а пол под ними задымился.

Затем омерзительный мутант, оставляя на полу дымящиеся следы, с надменным видом подошел к Обексе. Остановившись перед лежащей навзничь на алтаре одалиской, чьи глаза были словно озера застывшего ужаса, он поднял светящееся копыто и поставил на ее обнаженную грудь между чашечками из золотой филиграни, украшенными рубинами. И под этим чудовищным копытом девушка возопила, как проклятая душа, едва угодившая в ад; и копыто просияло, словно его только что извлекли из горна, где ковалось оружие демонов.

И в это мгновение в объятой страхом, смущенной и сокрушенной душе Зотуллы, запертой в непроницаемой статуе, проснулось мужество, спавшее беспробудным сном, пока его империя рушилась, а его свиту давили дьявольские танцоры. В тот же миг великая ненависть и праведный гнев вспыхнули в душе императора, и он возжелал, чтобы правая рука и меч в ней могли служить ему.

И внутри него раздался голос – холодный, ужасный и суровый, словно говорила сама статуя. И голос молвил:

– Я Тасайдон, правитель семи подземных преисподних и преисподних человеческих сердец над землей, коих количество семь раз по семь. На краткий миг, о Зотулла, моя сила станет твоей, дабы мы осуществили нашу месть. Стань един со статуей, являющей собой мое подобие, как душа едина с телом. В моей правой руке – булава, что тверже алмаза. Так размахнись и рази!

Зотулла ощутил внутри великую силу, и мощные мускулы идола затрепетали, послушные его воле. В правой руке, закованной в кольчужную перчатку, он почувствовал рукоять огромной булавы с шипастым навершием, и, хотя поднять ее не смог бы ни один смертный, Зотулле это оказалось сейчас вполне по силам. Размахнувшись булавой, точно воин в бою, император одним сокрушительным ударом сразил нечестивую тварь, присвоившую себе его плоть, ныне соединенную с ногами и копытами демонического скакуна. И тварь рухнула на пол, а ее мозг потек из раздробленного черепа. Ноги твари дернулись и замерли; копыта же, медленно остывая, меняли цвет, и ослепительная белизна обратилась алым оттенком раскаленного железа.

Некоторое время не было слышно ничего, кроме пронзительных воплей Обексы, изнывающей от боли и пребывающей в ужасе от созерцания этих жутких чудес. Затем в душе Зотуллы, удрученной ее воплями, снова раздался ужасный холодный голос Тасайдона:

– Ты свободен, и здесь тебе больше делать нечего.

И дух Зотуллы оставил статую Тасайдона и обрел на вольном воздухе свободу небытия и забвения.

Однако для Намирры, чья обезумевшая надменная душа была вырвана из тела Зотуллы ударом булавы и темным путем – не так, как было задумано колдуном изначально, – вернулась в свое тело, лежавшее в комнате, где он вершил нечестивые обряды и занимался недозволительным переселением душ, ничего еще не закончилось. Намирра очнулся в ужасном смятении разума, частично утратив память, ибо оскорбленный Тасайдон наложил на него проклятие.

В голове колдуна не осталось ничего, кроме непомерной жажды мести, но он забыл, кому и за что хотел отомстить. Все еще побуждаемой этой смутной злобой, он встал; препоясавшись перевязью с заколдованным мечом, рукоять которого украшали руны, выложенные сапфирами и опалами, Намирра спустился в пиршественную залу и снова подошел к алтарю Тасайдона, где статуя в кольчуге все так же бесстрастно стояла с занесенной булавой в правой руке, а на алтаре под ней лежало двойное жертвоприношение.

Завеса тьмы окутала чувства Намирры, и он не видел ужасной мертвой твари, чьи копыта медленно остывали на полу, не слышал стонов еще живой Обексы. Взгляд колдуна был прикован к алмазному зеркалу, зажатому в когтях железных василисков за алтарем; подойдя к зеркалу, он увидел в нем собственное лицо, которого не узнал. На глаза колдуна опустился туман, мозг заволокла подвижная паутина иллюзии, и он принял лицо в зеркале за лицо императора Зотуллы. Ненасытная, словно адское пламя, старая ненависть вспыхнула в груди, и колдун, вытащив заколдованный меч, принялся рубить отражение. Иногда под властью проклятия и под впечатлением от совершенного им нечестивого переселения душ ему представлялось, что он Зотулла и воюет с некромантом; приступы безумия сменяли друг друга, и он снова был то Намиррой, который рубился с императором, то безымянным героем, разящим безымянного врага. Вскоре волшебный клинок, хоть и закаленный грозными заклинаниями, стесался почти по рукоять, а изображение так и осталось нетронутым. Громко выкрикивая полузабытые слова самого страшного проклятия, по причине забывчивости колдуна ставшего безвредным, Намирра колотил по зеркалу тяжелой рукоятью, пока сапфиры и опалы не осыпались к его ногам мелкими осколками.

Обекса, умиравшая на алтаре, видела, как Намирра сражается с собственным отражением, и это зрелище вызвало у нее безумный смех, что был точно звон колокольчиков из разбитого хрусталя. Внезапно, громче ее смеха и проклятий Намирры, подобный раскатам надвигающейся бури, раздался топот копыт жеребцов Тамогоргоса, – проскакав насквозь Ксилак, они возвращались в свою бездну через Уммаос, чтобы растоптать там единственный дом, который пощадили прежде.

Странствия царя Эуворана

Корону царей Устайма создали из самых редких материалов, какие только есть на свете. Покрытый магическими знаками обруч был из золота, добытого из громадного метеорита, который упал на южном острове Цинтром, встряхнув его от берега до берега; золото это было тверже и ярче земных самородков и переливалось цветами от огненно-красного до желтого, подобного молодой луне. Украшали корону тринадцать самоцветов, единственных в своем роде, равных которым было не сыскать. Камни эти, чудо из чудес, придавали короне странный беспокойный блеск, и обруч вспыхивал, будто глаза василиска. Однако удивительнее всего было чучело птицы газолбы, которое цеплялось за обруч стальными когтями и царственно возвышалось прямо надо лбом, сияя великолепным оперением зеленого, фиолетового и кроваво-красного цветов. Клюв птицы был оттенка полированной меди, глаза напоминали мелкие темные гранаты в серебряной оправе, семь кружевных карминовых перьев торчали из покрытой черными пятнышками головы, а белый хвост ниспадал веером, будто лучи светила, свешиваясь над обручем сзади. Если верить морякам, убившим птицу на почти легендарном острове Сотар далеко на востоке от Зотики, газолба была последней представительницей своего вида. Девять поколений царей Устайма носили чучело птицы в короне, привыкнув смотреть на нее как на священную реликвию своего царствования и неотделимый от царской власти талисман, утрата которого навлекла бы на страну неисчислимые бедствия.

Эуворан, сын царя Карпума, был девятым. Два года и десять месяцев после смерти отца, последовавшей от неумеренного употребления фаршированных угрей и заливных яиц саламандры, он гордо и величественно носил корону на голове. Она украшала чело молодого царя на всех официальных празднествах, утренних приемах, ежедневных аудиенциях и отправлениях правосудия, придавая ему грозное величие в глазах смотрящих. А кроме того, корона отлично скрывала то прискорбное обстоятельство, что царь Эуворан рано начал лысеть.

Случилось так, что однажды поздней осенью на третий год правления, после обильного завтрака, состоявшего из двенадцати перемен блюд и двенадцати вин, царь, по своему обыкновению, отправился в зал правосудия, занимавший целое крыло дворца в Арамоаме, чьи стены разнообразных оттенков мрамора глядели на покрытую рябью морскую лазурь с поросших пальмами холмов.

Хорошенько подкрепившись, Эуворан чувствовал, что готов распутать самые запутанные клубки преступных деяний и, не теряя времени зря, наказать всех злоумышленников. Рядом с ним, справа от трона в форме кракена из слоновой кости, стоял палач, опираясь на булаву со свинцовым навершием, закаленным до твердости железа. Зачастую кости самых злостных преступников дробились немедленно по вынесении приговора, а их мозги в присутствии царя брызгали на пол, посыпанный черным песком. Слева от трона, дабы устрашить злодеев, пыточных дел мастер возился с винтами и шкивами своих ужасных орудий. Впрочем, далеко не всегда винты вращались, а шкивы затягивались впустую, а железные станины пустовали.

Этим утром перед царем предстали несколько мелких воришек и подозрительных бродяг, и не было ни одного тяжкого преступления, которое оправдало бы использование булавы или пыточных орудий. Поэтому царь, предвкушавший удовольствие, был несколько разочарован и с большой строгостью допросил мелких злоумышленников, пытаясь вытянуть из них признание в грехах посерьезнее тех, в которых их обвиняли. Впрочем, было очевидно, что воришки были виновны только в воровстве, а бродяг можно было заподозрить только в бродяжничестве; Эуворан уже было смирился с тем, что утро пройдет без развлечений, ибо за такие преступления по закону не полагалось ничего серьезнее битья палками по пяткам.

– Вышвырните этих оборванцев! – проревел царь стражникам, и корона на его голове возмущенно закачалась, а газолба на лбу закивала. – Уберите их, ибо они недостойны дышать со мной одним воздухом. Каждому сотню ударов шиповником по голым ступням, и про пятки не забудьте. Затем вышвырните их из Арамоама к помойным кучам и тыкайте раскаленными трезубцами, если будут ползти медленно.

Но прежде, чем стражники исполнили царский приказ, в зал правосудия вошли два запоздавших судейских, таща странного и неприятного субъекта при помощи многозубых крючьев с длинными ручками, которыми в Арамоаме пользовались для поимки злоумышленников. Несмотря на то что крючья пронзили не только грязное тряпье, служившее ему одеждой, но и плоть пленника, время от времени тот подпрыгивал по-козлиному, и его недостойные ужимки были вынуждены повторять судейские, благодаря чему вся троица напоминала акробатов. После финального па, от которого судейских подбросило в воздух, словно хвост воздушного змея, странный субъект остановился перед царем. Эуворан, моргая, взирал на него в изумлении, явно не одобряя той невероятной гибкости, с которой пленник поклонился в пол, заставив судейских утратить только что обретенное равновесие и постыдно растянуться во весь рост в присутствии царя.

– И что это значит? – грозно вопросил тот.

– Государь, еще один бродяга, – отвечали запыхавшиеся судейские, изобразив более почтительный поклон. – Он так и разгуливал бы по Арамоаму, не останавливаясь и не снижая высоты прыжков, если бы мы его не схватили.

– Подозрительное поведение, – с надеждой прорычал Эуворан. – Злодей, назови свое имя, происхождение и род занятий, а также позорные преступления, в коих ты, вне всякого сомнения, виновен.

Пленник был косоглаз и одним взглядом окинул царя Эуворана, палача, а также заплечных дел мастера со всеми его орудиями. Бродяга отличался редкой непривлекательностью; нос, уши и прочие черты его без конца двигались, отчего грязная борода подпрыгивала и извивалась, как водоросли в бурлящем водовороте.

– У меня много имен, – нахально отвечал пленник таким резким и писклявым голосом, что царь заскрипел зубами, словно металл заскрежетал по стеклу. – Что до того, откуда я родом и чем занимаюсь, то тебе, царь, будет мало пользы от этого знания.

– Ты, любезный, совсем стыд потерял. А ну, отвечай, если не хочешь, чтобы тебе допрашивало раскаленное железо! – рыкнул царь.

– В таком случае да будет тебе известно, что я некромант родом из царства, где встречаются закат и рассвет, а луна в своей яркости не уступает солнцу.

– Некромант, – хмыкнул царь. – Разве тебе неведомо, что в Устайме некромантия карается смертью? Уж поверь, мы найдем способ наказать тебя за твои преступные деяния.

По знаку царя судейские потащили пленника к пыточным орудиям. К их удивлению, несмотря на прежнюю ретивость, тот без возражений позволил приковать себя цепями к железной станине, предназначенной для того, чтобы растягивать конечности испытуемого. Официальный смотритель механических диковин принялся орудовать рычагами, и пыточное ложе с угрюмым скрежетом принялось удлиняться, пока не стало казаться, что суставы пленника вот-вот треснут. Дюйм за дюймом конечности пленника вытягивались, и, хотя спустя некоторое время он прибавил в длину пол-локтя, казалось, это ничуть его не тревожит; наконец, к изумлению присутствующих, стало ясно, что растяжимость его рук, ног и тела превосходит длину станины, ибо последняя уже закончилась.

Все замерли, глазея на это чудо; Эуворан встал и подошел к станине, как будто не верил собственным глазам. Пленник сказал ему:

– Лучше бы ты меня освободил, о царь Эуворан.

– Что ты сказал? – вскричал Эуворан в гневе. – Мы в Устайме знаем, как обращаться со злодеями! – Он сделал тайный знак палачу, который выступил вперед и занес над головой пленника булаву со свинцовым навершием.

– Ну тогда пеняй на себя, – промолвил некромант и внезапно встал со своего ложа, разорвав цепи, словно травинки.

Благодаря растянутым на дыбе суставам вознесшись на немыслимую высоту, некромант наставил на царскую корону длинный указательный палец, черный и высохший, как у мумии. И одновременно произнес какое-то слово на чужом наречии, прозвучавшее жутко и пронзительно, словно крик перелетных птиц в ночи. В ответ над головой Эуворана громко захлопали крылья, и царское чело избавилось от привычной и приятной тяжести. Тень упала на Эуворана, и все увидели, что в воздухе парит чучело газолбы, убитой моряками более двухсот лет назад на далеком острове. Сияющие живым великолепием крылья были расправлены, и птица все еще сжимала стальными когтями обруч короны. Газолба ненадолго зависла над троном; царь наблюдал за ней в безмолвном ужасе и благоговении. Затем с металлическим жужжанием белый хвост, будто лучи летящего солнца, развернулся, птица выпорхнула в открытую дверь и полетела навстречу утреннему свету над морем, подальше от Арамоама.

За ней высокими козлиными прыжками ускакал некромант, и никто не посмел его удержать. Те, кто видел его уход, клялись, что он направился вдоль берега моря на север, в то время как птица полетела на восток – вероятно, к полумифическому острову, где была рождена. Некроманта больше никто не видел в Устайме – он словно переместился в другие земли одним прыжком. Однако матросы торговой галеры с острова Сотар, приставшей позднее в Арамоаме, рассказывали, что птица газолба пролетела над ними в открытом море, как многоцветное лучезарное сияние, держа курс в сторону рассвета. Моряки утверждали также, что когти птицы сжимали корону из переливчатого золота с тринадцатью самоцветами. И хотя моряки эти давно занимались торговлей среди архипелагов чудес и повидали немало странного, они сочли подобное событие редчайшим и беспрецедентным знамением.

Царь Эуворан, столь необычным образом лишившийся своего птичьего головного убора, с плешью, бесстыдно представшей взорам воров и бродяг, походил на несчастного, по воле богов пораженного молнией. Если бы солнце на небе почернело или обрушились стены его дворца, едва ли это ошеломило бы его сильнее. Царю казалось, что вся его царственность упорхнула вместе с короной – символом и талисманом его отцов. Более того, само это происшествие было противно природе, отменяло божественные и человеческие законы, ибо никогда раньше, ни в истории, ни в легендах, мертвая птица не улетала из Устайма.

Потеря была невосполнимой, и Эуворан, надев объемный тюрбан из пурпурной парчи, призвал мудрейших, дабы решить государственную проблему. Министры были напуганы и встревожены не меньше царя, ведь заменить птицу и корону было нечем. Более того, слух об этой беде разнесся по всему Устайму, земля полнилась сомнениями, и некоторые начали замышлять против Эуворана недоброе, заявляя, что нельзя быть царем, если у тебя нет короны с птицей газолбой.

Как всегда в годину бедствий, Эуворан отправился в храм Геола, бога земли и главного божества Арамоама. В одиночестве, с непокрытой головой и босыми ногами, как было предписано, вошел он в полутемное святилище, где пузатое изваяние Геола из коричневого фаянса возлежало на спине, разглядывая пылинки в узком луче солнечного света, падавшем из щели в стене. Рухнув ничком в пыль, что веками собиралась вокруг идола, царь вознес молитву Геолу и попросил оракула просветить и направить его в нужде. Спустя некоторое время из пупка божества донесся голос, напоминавший подземный грохот. И сказал голос царю Эуворану:

– Ступай и найди газолбу на островах, что лежат под восточным солнцем. Там, о царь, на далеких рассветных берегах, ты снова узришь живую птицу, символ и судьбу твоей династии; и там собственной рукой ты убьешь ее.

Эуворан был утешен, ибо оракул никогда не ошибался. По мнению царя, тот недвусмысленно велел ему вернуть корону Устайма, увенчанную ожившей ныне птицей газолбой. Во дворце Эуворан послал за капитанами своих гордых боевых кораблей, стоявших в тихой гавани Арамоама, и наказал им немедленно подготовить суда к долгому плаванию на восток и к утренним архипелагам.

Когда все было готово, царь Эуворан взошел на борт флагманского корабля, высокой квадриремы с веслами из ярры, парусами из виссона, выкрашенного в желто-алый цвет, и длинной хоругвью на верхушке мачты, изображавшей газолбу в натуральных цветах на поле небесного кобальта. Гребцами и матросами были могучие негры с севера, воинами – свирепые наемники из Ксилака на западе. Царь прихватил с собой на борт нескольких наложниц, а также шутов, и слуг, и большой запас вина и редких яств, чтобы во время плавания ни в чем не нуждаться. Памятуя о пророчестве Геола, Эуворан вооружился длинным луком и колчаном со стрелами, оперенными пухом попугая, а также пращой из львиной шкуры и духовой трубкой из черного бамбука, стрелявшей крохотными отравленными дротиками.

Кажется, боги благоволили путешественникам, ибо с утра в день отплытия подул сильный ветер с запада и флот из пятнадцати галер с раздувающимися парусами устремился навстречу встающему за морем солнцу. Прощальные крики подданных Эуворана, собравшихся на пристани, вскоре стихли, и мраморные дома Арамоама на четырех поросших пальмами холмах погрузились в море вслед за быстро оседающей лазурной грядой – береговой линией Устайма. И много дней после этого форштевни из древесины бакаута бороздили слегка волнующееся море цвета индиго, окружавшее галеры до самой безоблачной густой сини небес.

Доверив свою судьбу Геолу, божеству земли, никогда не подводившему его предков, Эуворан, по своему обыкновению, приятно проводил время; полулежа под шафранным балдахином на корме квадриремы с изумрудным кубком в руке, он потягивал вина и наливки из дворцовых подвалов, хранившие тепло ярких древних светил, ныне покрытых черным инеем забвения. Царь хохотал над выходками шутов, вечными непристойностями, над которыми смеялись еще цари затерянных в море древних континентов. Любовные игры, которыми ублажали царя наложницы, были старше Рима и Атлантиды. И всегда рядом с ложем лежало оружие, ибо царь, как велел оракул, собирался снова убить птицу газолбу.

Ветра неизменно благоприятствовали, флот шел вперед, громадные чернокожие гребцы на веслах весело пели, роскошные полотнища парусов громко хлопали, а длинные хоругви ровно трепетали, как языки пламени. Спустя две недели путники пристали к острову Сотар, чей низкий берег, где выращивали саго и кассию, преграждал путь к морю на сотню лиг с севера на юг. В Лойте, главном порту острова, они расспросили местных о птице газолбе. Ходили слухи, что, когда она пролетала над островом, Иффибос, самый коварный колдун Сотара, своими чарами заставил ее опуститься на землю и посадил в клетку сандалового дерева. Эуворан высадился на Сотаре, полагая, что его путешествие близится к концу, и в сопровождении капитанов и стражи отправился навестить колдуна, который жил в центре острова, в уединенной горной долине.

Путешествие было утомительным; Эуворана сильно раздражали огромные злобные мошки, которые не питали никакого уважения к царской власти, так и норовя залезть царю под тюрбан. Проблуждав в дремучих джунглях, Эуворан вышел к дому колдуна на высоком шатком утесе и обнаружил, что в клетке сидит местный стервятник с ярким оперением, которого колдун на досуге решил приручить. Эуворан вернулся в Лойте несолоно хлебавши, грубовато отвергнув предложение колдуна показать царю особые приемы соколиной охоты, которым обучил стервятника. В столице Эуворан задержался не дольше, чем требовалось для того, чтобы загрузить на борт пятьдесят кувшинов арака местного разлива, лучшего в восточных землях.

Обогнув южные скалы и мысы, где море ревело в пещерах глубиной в милю, корабли Эуворана миновали Сотар и направились к Тоску, жители которого больше походили на обезьян и лемуров, чем на людей. Эуворан пытался расспросить их о птице газолбе, но в ответ получил невнятное обезьянье бормотание. Поэтому царь велел своим ратникам поймать нескольких дикарей и за их неучтивость распять на деревьях какао. С утра до вечера ратники преследовали проворных аборигенов среди деревьев и валунов, которыми изобиловал остров, но так ни одного и не поймали. Царь утешился, распяв самих ратников, посмевших не исполнить его приказ, и отплыл к семи атоллам Юматот, где жили в основном каннибалы. За атоллами, дальше которых корабли из Устайма, державшие путь на восток, обычно не заплывали, флотилия царя Эуворана вошла в Илозианское море и по очереди принялась приставать к полумифическим берегам, нанесенным только на карту истории.

Описывать в подробностях плавание, в котором Эуворан и его капитаны неизменно держали курс к истокам зари, довольно утомительно. Разнообразны и неисчислимы были удивительные чудеса, которые встретились им на архипелагах за атоллами Юматот; и нигде не нашли они даже перышка, подобного оперению птицы газолбы, а странные жители островов ничего о ней не слышали.

И все же царю не раз довелось наблюдать стаи неизвестных птиц с огненным оперением, пролетавшие над галерами, когда те петляли между островками, не нанесенными на карту. Царь упражнялся в стрельбе из лука на лорикетах, лирохвостах и олушах, с духовой трубкой выслеживал желтохохлых какаду, преследовал на безлюдных берегах дронта и динорниса. А однажды с высоких голых скал флотилию атаковали могучие грифоны, гнездившиеся на вершинах, и крылья их сияли, словно оперенная медь под солнцем в зените, издавая громкий лязг, как от сотрясаемых в бою щитов. С большим трудом свирепых и упрямых грифонов отогнали камнями, выпущенными из катапульт.

Корабли все дальше продвигались на восток, и повсюду птиц было в изобилии. И вот на закате, в четвертую луну после отплытия из Арамоама, галеры подошли к безымянному острову, чьи утесы из черного голого базальта на милю возвышались над морем, и оно ревело у их подножия, а над крутыми обрывами не слышно было птичьих криков и не видно птичьих крыл. Венчали скалы корявые кипарисы, каким место на продуваемом всеми ветрами кладбище; остров угрюмо встречал последние лучи вечерней зари, словно пропитываясь темной запекшейся кровью. Высоко в скалах виднелись странные карнизы с колоннами, напоминавшие жилища забытых троглодитов, но, очевидно, неприступные для людей; пещеры эти, которыми был изрыт весь остров на лиги вокруг, выглядели необитаемыми. Эуворан велел своим капитанам бросить якорь, чтобы назавтра поискать место для стоянки, ибо в стремлении вернуть газолбу не собирался пропускать ни одного острова в открытом море.

Безлунная тьма быстро опустилась на море, и скоро от галер во тьме остались только кормовые фонари. Эуворан ужинал в своей каюте, заедая золотистый арак с острова Сотар манговым желе и мясом фламинго. Кроме вахтенных, остальные матросы и ратники тоже трапезничали, а гребцы ели свой инжир и чечевицу на весельных палубах. Внезапно раздались и тут же смолкли крики вахтенных, и громадные галеры закачались и осели в воде, точно придавленные огромной тяжестью. Никто не понял, что случилось, на галерах поднялся переполох, а некоторые матросы решили, что на флотилию напали пираты. Те, кто выглядывал из иллюминаторов и портов, успели заметить, как фонари соседних галер внезапно погасли, тьма, подобно низко висящим тучам, забурлила и мириады омерзительных черных тварей размером с людей, но крылатых, как упыри, вцепились в расставленные весла. А те, кто осмелился приблизиться к открытым люкам, обнаружили, что такие же твари облепили палубы, такелаж и мачты. Вероятно, они вели ночной образ жизни и, подобно летучим мышам, обитали на острове в пещерах.

Затем, будто в кошмарном сне, чудища ринулись на люки и порты, своими жуткими когтями царапая тех, кто пытался защищаться. Крылья мешали им втиснуться в порты, и поначалу тварей удавалось отгонять при помощи копий и стрел, но густеющая черная масса напирала снова и снова, издавая слабый мышиный писк. Вне всяких сомнений, то были и впрямь упыри, ибо, свалив человека с ног, они дружно, сколько хватало места, присасывались к нему и выкачивали из несчастного всю кровь, оставляя кожу да кости. Наполовину открытые верхние весельные палубы были захвачены сразу, а их команды поглотило клубящееся месиво; гребцы с нижних палуб вопили, что вода заливает весельные порты, ибо под тяжестью упырей галеры погружались в воду все ниже и ниже.

До самого утра люди Эуворана, сменяя друг друга, сражались с упырями у портов и люков. Многих упыри утащили и досуха высосали на глазах у товарищей; казалось, что оружие на них не действует, хотя из их ран струилась человеческая кровь, которой твари успели насытиться. Они напирали, пока биремы не шли ко дну, а гребцы на нижних палубах трирем и квадрирем не захлебывались морской водой.

Царь Эуворан был разгневан суматохой, прервавшей его ужин, и, когда золотистый арак расплескался, а блюдо с деликатесным мясом опрокинулось на пол из-за сильной качки, он решил, вооружившись до зубов, задать негодникам трепку, но не успел распахнуть дверь каюты, как что-то тихо и грозно забилось в иллюминаторы позади него. Женщины завизжали, а шуты завопили от ужаса. В свете лампы царь увидел жуткую морду с ноздрями и зубами летучей мыши, которая протиснулась внутрь. Царь вытолкнул морду обратно и потом до самого рассвета сражался с упырями оружием, которым намеревался убить газолбу; капитан галеры, ужинавший вместе с ним, защищал другой иллюминатор, орудуя клеймором, а два евнуха с ятаганами обороняли остальные. Защите благоприятствовала малочисленность иллюминаторов, а также то, что крылатые твари все равно не могли в них протиснуться. Наконец после беспросветных и утомительных часов сражения тьма начала редеть, сменяясь хмурым полумраком, и упыри черной тучей взмыли в воздух, возвращаясь в свои скальные пещеры на безымянном острове.

Тяжело было на сердце у царя, когда он увидел, какой ущерб нанесло ночное побоище его кораблям, ибо из пятнадцати галер семь затонули, утащенные на дно ордами упырей. Палубы оставшихся были залиты кровью, как на скотобойне, а половина матросов, гребцов и ратников вяло распласталась на них, как пустые бурдюки из-под вина, жадно высосанные упырями. Паруса и хоругви были изодраны в клочья, и все вокруг, от форштевня до руля, было загажено стимфалийскими пернатыми тварями. Чтобы следующий вечер не застал их на расстоянии полета крыла от проклятого острова, царь велел оставшимся в живых капитанам поднять якоря, и галеры – несмотря на то что морская вода заливала нижние палубы, некоторые даже с утонувшими гребцами, все еще сидевшими на веслах, – медленно и тяжело двинулись на восток, пока изрытые пещерами скалы не скрылись в морской дали. К вечеру горизонт был по-прежнему пуст, а спустя два дня они подошли к коралловому рифу с тихой лагуной, где обитали только морские птицы. И лишь тогда Эуворан велел капитанам бросить якоря, чтобы починить изодранные паруса, откачать воду из трюмов и смыть кровь и мерзость с палуб.

Несмотря на это несчастье, царь ни в коей мере не отступился от цели – плыть навстречу истокам дня, покуда, как предсказал Геол, он не настигнет газолбу и не сразит ее собственной царственной рукой. Поэтому на протяжении следующей луны они шли мимо еще более странных архипелагов, все глубже забираясь в область мифов и легенд.

Храбро вплывали они в амарантовые утра в сопровождении позолоченных лори и в закаты мрачно пылающего сапфира, где розовые фламинго бродили по нехоженым берегам. Менялся рисунок звезд, и под чужими созвездиями матросы внимали диким и печальным крикам лебедей, что летели на юг от зим одних неведомых миров, чтобы найти лето среди нетореных троп других. Держали речь со сказочными людьми, которые укрывались вместо плащей саженными перьями птицы Рух, что волочились за ними по земле, и с людьми, облаченными в перья эпиорниса. Вели беседы с кривляющимися аборигенами, чьи тела были покрыты пухом, как у только что вылупившихся птенцов, и с теми, чья плоть была утыкана перьевыми пеньками. Но нигде и слыхом не слыхивали о птице газолбе.

Однажды в середине дня, в начале шестого месяца плавания, из морских глубин поднялся неведомый берег, протянувшийся на многие мили с северо-востока на юго-запад, с тихими гаванями, скалами и острыми утесами вперемежку с зелеными долинами. Подойдя ближе, Эуворан и его капитаны увидели, что на вершинах самых высоких утесов построены башни, однако в гавани под скалами не было ни кораблей на якоре, ни рыбацких лодок, а сам дикий берег порос травой и деревьями. В гавани также не было заметно следов человека, кроме башен на утесах.

Местность, впрочем, кишела всевозможными птицами размером от синиц с воробьями до пернатых с размахом крыльев больше, чем у кондора или орла. Они кружили над галерами мелкими выводками и большими пестрыми стаями, любопытные и настороженные; Эуворан заметил, что по большей части птицы носились туда-сюда над лесом между деревьями и башнями на утесах. Подумав, царь решил, что это подходящее место, чтобы поискать птицу газолбу, и, вооружившись и взяв с собой нескольких ратников, пристал к берегу на маленькой лодке.

Птицы, даже самые крупные, вероятно, отличались безобидным и робким нравом, ибо, когда царь высадился на берег, деревья словно взлетели в воздух – так многочисленны были пернатые, взмывшие с веток и устремившиеся вглубь острова или к скалам, куда не долетали стрелы. На берегу не осталось никого, и Эуворан изумился такому коварству и даже слегка рассердился: ему не хотелось уходить с пустыми руками, даже если не удастся добыть птицу газолбу. Такое птичье поведение царь счел еще удивительнее ввиду того, что остров был явно необитаем: здесь не было троп, кроме тех, что могли проложить дикие лесные звери, а леса и луга выглядели совершенно нетронутыми; башни казались заброшенными, и в их пустые окна влетали и вылетали птицы.

Прочесав дикий лес вдоль берега, царь и его люди вышли к крутому склону, поросшему кустарником и карликовыми кедрами, который поднимался к самой высокой башне. У подножия склона Эуворан заметил маленькую сову, что спала на одном из кедров, как будто не замечая шума, производимого другими птицами. Царь наложил стрелу на тетиву и выстрелил, хотя обычно щадил столь ничтожную добычу. Он уже собирался подобрать упавшую сову, когда один из его людей тревожно вскрикнул. Склонившийся под листвой кедра царь повернул голову и увидел стаю громадных птиц, крупнее прочих, уже виденных им на острове, которые устремились к нему с башен, словно разящие молнии. Не успел Эуворан наложить другую стрелу, птицы накинулись на него, грохоча могучими крыльями, повалили на землю, и Эуворан оказался поглощен ураганом мелькающих перьев, когтей и клювов. И прежде, чем ратники бросились к нему на помощь, одна из птиц вцепилась когтями в пелерину царской мантии, не пощадив также плоти под тканью, и понесла его в башню на утесе, как кречет уносит зайчонка. Эуворан был совершенно беспомощен, ибо под натиском птиц его длинный лук выпал из рук, духовая трубка соскользнула с перевязи, а стрелы и дротики рассыпались по земле. У царя не осталось никакого оружия, кроме острого кинжала, которым он все равно не смог бы воспользоваться, вися в воздухе.

Он стремительно приближался к башне, а стайка мелких птичек, кружась вокруг царя, насмешливо посвистывала, пока он совсем не оглох. Из-за высоты и резкого подъема на Эуворана накатила тошнота; между тем мимо проплывали стены башни с широкими, как ворота, окнами. Царя вырвало, и птицы грубо швырнули его на пол высокой и просторной комнаты.

Эуворан растянулся на полу лицом вниз; некоторое время его рвало, и он ничего не видел вокруг. Немного придя в себя, царь сел и только тут заметил перед собой нечто вроде помоста – огромный насест из красного золота и желтой слоновой кости в виде изогнутого дугой молодого полумесяца. Насест помещался между столбами из черной яшмы, как будто окропленными кровью, и на нем сидела самая большая и необычная птица на свете, взирая на Эуворана с видом суровым, мрачным и страшным. С таким видом император мог бы смотреть на ничтожного мерзавца, которого его стражники схватили за непотребное поведение. Оперение птицы было цвета царского пурпура, клюв походил на могучую кирку из светлой бронзы, позеленевшую на конце, а когти, которыми она цеплялась за насест, были длиннее, чем пальцы кольчужной перчатки. Голову венчали бирюзовые и янтарно-желтые перья, словно шипы короны, а на шее, длинной, лишенной перьев и заскорузлой, как драконья чешуя, висело необычное ожерелье из человеческих голов и голов диких зверей – ласки, лесной кошки, горностая и лисы, – усохших до размеров земляного ореха.

Птица пугала Эуворана, и его замешательство не уменьшилось, когда он увидел, что другие птицы, размером уступавшие только первой, расселись по всей комнате на менее скромных насестах, как могли бы сидеть вельможи в присутствии государя. За спиной Эуворана, будто стражники, маячили пернатые, которые подняли его на башню.

Затем, к его полному изумлению, огромная птица с пурпурным оперением обратилась к нему на человеческом языке, промолвив резко, но властно и высокопарно:

– Как посмел ты, о ничтожный человечишка, нарушить покой священного острова Орнава, бессмысленно убив одного из моих подданных? Ибо знай, что я – господин всех птиц, что летают, ходят, переплывают или переходят вброд водоемы на этом земноводном шаре, именуемом Землей; в Орнаве мой трон и мой стольный град. Так знай же, что правосудие свершится! Однако, если тебе есть что сказать в свою защиту, я готов тебя выслушать, ибо не желаю, чтобы даже самые мерзкие из земных паразитов и самые пагубные из них обвиняли меня в несправедливости и деспотизме.

Хорохорясь, однако в глубине души умирая от страха, Эуворан ответил птице:

– Я пришел сюда в поисках газолбы – птицы, что в Устайме украшала мою корону; птицу эту подло и злонамеренно похитил вместе с короной нечестивый некромант. Знай же, что я Эуворан, царь Устайма, и я не склонюсь ни перед какой из птиц, даже могущественнейшей среди своего племени.

Казалось, слова царя еще сильнее рассердили повелителя птиц, и он подверг Эуворана строгому допросу, интересуясь птицей газолбой. Узнав же, что из птицы, убитой матросами, сделали чучело и единственная цель путешествия Эуворана состояла в том, чтобы поймать ее, еще раз убить и набить чучело снова, повелитель птиц возопил:

– Все это тебя не оправдывает, а лишь доказывает, что ты виновен в двойном преступлении и тройном бесчестии, ибо ты владел омерзительным предметом, противным природе. В моей башне я и сам, как повелось издревле, собираю человеческие тела, набитые моими таксидермистами, но нельзя стерпеть, чтобы люди так поступали с птицами! Ради справедливого возмездия я передам тебя моим слугам, которые сделают из тебя чучело. Чучело царя (раз даже у вас, паразитов, есть свои цари), пожалуй, украсит мою коллекцию. – После чего повелитель птиц велел стражникам: – Уберите отсюда эту мерзость! Поместите в человеческую клетку и не спускайте глаз.

Подгоняемый клевками стражников, Эуворан был вынужден подняться по своего рода лестнице с широкими ступенями из тикового дерева, которая вела в комнату на вершине башни. В центре ее стояла бамбуковая клетка, куда с легкостью поместилось бы шесть человек. Царя впихнули в клетку, и птицы ловкими, как пальцы, когтями заперли дверцу. После чего одна птица-стражник осталась рядом с клеткой, бдительно всматриваясь в пленника сквозь прутья, а другая вылетела в окно и больше не возвращалась.

Царь уселся на соломенную подстилку, не найдя ничего более удобного. Отчаяние овладело им, ибо его положение было и ужасным, и позорным. Особенно тягостно было думать, что птица владеет человеческим языком, оскорбляя и понося человеческую расу; столь же чудовищным находил он, что птица считает себя правителем, обладая поистине царской властью и командуя слугами, готовыми исполнить любое ее повеление. Размышляя об этих нечестивых чудесах, Эуворан сидел в человеческой клетке и ждал своей участи; спустя некоторое время ему принесли воду и сырое зерно в глиняных сосудах, но царь не ел зерна. Когда день начал клониться к вечеру, Эуворан услышал крики людей и пронзительные птичьи вопли, доносившиеся от подножия башни. Затем крики перекрыл лязг оружия и глухие удары, будто валуны падали со скалы. Эуворан догадался, что его матросы и ратники, увидев, как царя взяли в плен, пытаются его освободить. Шум усилился, превратившись в свирепый гул, раздавались крики смертельно раненных людей и мстительный визг сражающихся гарпий. Вскоре шум стих, и Эуворан понял, что его людям не удалось штурмом взять башню. Надежда угасала, умирая во мраке отчаяния.

Так прошел день, склоняясь к морю, и наконец ровные солнечные лучи упали из западного окна и коснулись Эуворана, будто в насмешку окрасив прутья его клетки золотом. Вскоре солнечные лучи истончились, и сумерки сплели в меркнущем свете трепетную паутину. Перед наступлением темноты ночной страж сменил дневного. Новоприбывший оказался никталопом со светящимися желтыми глазами; был он выше Эуворана, фигурой и оперением напоминал дородную сову и имел крепкие лапы большенога. Эуворан с тревогой ощущал на себе птичий взгляд, ибо по мере того, как сумерки сгущались, глаза горели все ярче. Едва ли царь сумел бы выдержать этот пристальный взгляд, но вскоре взошла уже убывающая луна и залила комнату призрачной ртутью, а глаза птицы побледнели; и тогда Эуворан задумал отчаянный план.

Похитители, решив, что царь лишился оружия, забыли снять мизерикорд с его пояса – длинный, обоюдоострый, тонкий на конце, как игла. Украдкой сжав рукоять под мантией, Эуворан изобразил внезапный приступ боли: застонал, заметался, забился в конвульсиях, откинувшись на прутья клетки. Как и было задумано, огромный никталоп подошел посмотреть, что с пленником; наклонившись, птица просунула совиную голову между прутьями над Эувораном, и царь, притворно дернувшись в сильнейшей конвульсии, выхватил из ножен кинжал и вонзил его птице в горло.

Удар был точен – мизерикорд проткнул глубокие вены, и птичий крик захлебнулся в крови; никталоп упал, хлопая крыльями, и Эуворан испугался, что этот звук перебудит всю башню. Впрочем, его опасения оказались напрасными, ибо никто больше в комнату не вошел; вскоре хлопанье крыльев прекратилось и никталоп затих, возвышаясь на полу грудой взъерошенных перьев. Следуя своему плану, царь с легкостью отодвинул засовы широкой бамбуковой двери. Затем, подойдя к лестнице из тикового дерева, что вела вниз, он увидел повелителя птиц, который мирно спал в лунном свете на насесте из золота и слоновой кости, спрятав ужасный клюв-кирку под крыло. Эуворан боялся спускаться, опасаясь его разбудить. К тому же царю пришло в голову, что нижние этажи башни могут охранять такие же птицы, как убитый им ночной страж.

Отчаяние снова овладело им, но, будучи человеком ловким и коварным, Эуворан придумал новый план. С большим трудом он освежевал кинжалом могучего никталопа и, как мог, очистил оперение от крови. Затем он завернулся в шкуру – голова никталопа возвышалась над его головой, а в его горле Эуворан проделал отверстия для глаз. Грудь у царя была впалая, а живот выпяченный, так что шкура пришлась ему как раз впору; его тощие голени были скрыты могучими голенями никталопа. Подражая осанке и походке птицы, Эуворан спустился по лестнице, передвигаясь аккуратными шажками, чтобы не упасть, и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить повелителя птиц. Правитель был один в зале и не шелохнулся, пока Эуворан шел мимо, к другой лестнице, что вела в помещение этажом ниже.

Здесь, на насестах, спало много крупных птиц, и царь, минуя их, был ни жив ни мертв от ужаса. Некоторые птицы зашевелились и сонно чирикнули, словно заметив его присутствие, но никто не бросил ему вызов. Спустившись еще на этаж ниже, Эуворан испытал потрясение, ибо все пространство оказалось заполнено людьми: одни – в одежде матросов, другие облачены как купцы, третьи обнажены и разрисованы охрой, подобно дикарям. Люди стояли сурово и неподвижно, словно заколдованные, и царь боялся их немногим меньше, чем птиц. Впрочем, вспомнив слова правителя, Эуворан понял, что этих людей, как и его самого, захватили в плен, убили и набили из них чучела. Дрожа, он спустился еще ниже и попал в комнату, наполненную чучелами кошек, тигров, змей и прочих врагов птичьего рода. Окна первого этажа башни охраняли гигантские ночные птицы, подобные той, в чью шкуру завернулся царь. И это стало самой большой для него угрозой и самым суровым испытанием его мужества, ибо птицы впились в него огненно-золотистыми глазами и приветственно заухали. Колени Эуворана подогнулись и стукнулись друг о дружку, но, издав звук, похожий на совиное уханье, он прошел мимо, и стражи его не тронули. Дойдя до ворот башни, царь увидел, что от залитого лунным светом утеса его отделяет не более двух локтей. Он по-птичьему спрыгнул с порога и принялся осторожно перебираться с уступа на уступ, пока не достиг вершины склона, у подножия которого себе на беду убил сову. Спуск стал легче, и вскоре царь добрался до леса, что окаймлял гавань.

Но не успел он войти в лес, как вокруг пронзительно запели стрелы, и одна задела царя, который взвыл от ярости и сбросил с плеч птичью шкуру. Это и спасло Эуворана, едва не погибшего от рук собственных людей, которые направлялись к башне с намерением совершить ночной штурм. Царь не сходя с места простил подданных, подвергших опасности его жизнь, однако счел за благо воздержаться от штурма и как можно скорее покинуть остров. Вернувшись на флагманскую галеру, царь приказ капитанам немедленно отплыть, ибо, понимая, как будет разгневана птица-монарх, имел все основания опасаться преследования и почел за благо к рассвету оставить широкую полосу морского простора между островом и своими галерами. Галеры вышли из тихой гавани и, обогнув северо-восточную оконечность Орнавы, устремились на восток, прочь от луны. Измученный долгим постом в клетке, Эуворан, сидя в каюте, ублажал себя обильными яствами; кроме того, царь выпил галлон пальмового вина, после чего осушил еще кувшин золотистого арака с острова Сотар.

На полпути между полуночью и рассветом, когда остров остался далеко позади, рулевой заметил на фоне заходящей луны быстро надвигающуюся стену черных как смоль туч. Стена в небесах росла, постепенно расползаясь и гремя раскатами, точно с грохотом рушились башни; наконец она достигла галер Эуворана и погнала их вперед сквозь хаос, будто ураганы из глубин преисподней вырвались на волю. Галеры разбросало, и на рассвете царская квадрирема осталась одна посреди бушующих волн, а ее мачта была вдребезги разбита вместе с веслами из ярры; ибо для демонов бури галера была всего лишь игрушкой.

Три дня и три ночи, без единого проблеска звезд или солнца в бушующем мраке, галеру мотало по воле волн в водовороте стихий, что низвергались в бездонную пропасть за гранью этого мира. Рано утром четвертого дня тучи отчасти разошлись, но ветер еще рвал и метал, дыша погибелью. Затем впереди смутно замаячила тонкая полоска земли, но рулевой и гребцы были бессильны развернуть обреченную галеру. Вскоре, ломая резной нос и оглушительно треща обшивкой, она врезалась в риф, скрытый летящей пеной, и ее нижние палубы немедленно ушли под воду; судно накренилось, корму задрало вверх, вода вспенилась у фальшбортов с подветренной стороны.

Берег за рифом, едва проступавший сквозь яростно пенящуюся завесу, был угрюм, скалист и суров, а надежда достичь его ничтожна. Не дожидаясь, пока галера уйдет на дно, Эуворан привязал себя пальмовым канатом к пустой бочке из-под вина и бросился в бушующее море с накренившейся палубы, а те из его людей, кто не захлебнулся в трюме и не был сметен за борт ураганом, прыгнули вслед за ним: кто – надеясь доплыть до берега сам, кто – цепляясь за бочки, рангоуты и доски. Большинство нашли смерть в бурлящих водоворотах, кто-то разбился о скалы; из всей команды выжил и выбрался на сушу только царь, в ком жестокое море не сумело погасить искру жизни.

Чуть не захлебнувшись морской водой, царь без чувств лежал там, где прибой вышвырнул его на пологий пляж. Вскоре шторм усмирил свой гнев, гребни волн опали, на небе проступили жемчужные облака, и солнце, поднявшись над скалами, посмотрело на Эуворана с безукоризненно-ясной лазури небес. И царь, в чьих ушах еще яростно бились волны, смутно, как во сне, услышал крик неизвестной птицы. Открыв глаза, он узрел между собой и солнцем парящее на распростертых крыльях разноцветное перистое великолепие, что звалось газолбой. Снова издав резкий и пронзительный крик, похожий на крик павлина, птица на миг зависла над ним, а затем скрылась в расщелине между скалами.

Позабыв о невзгодах и потере гордых боевых галер, Эуворан поспешно отвязал себя от бочки и шатаясь последовал за птицей. И хотя теперь он был безоружен, царю казалось, что пророчество Геола вот-вот исполнится. Вооружившись вместо дубинки доской, которую прибило к берегу, и подобрав с песка тяжелую гальку, он пошел вслед за газолбой.

За расселиной в высоких скалах открывалась покойная долина с тихими ручьями, буйной растительностью и пахучими восточными кустарниками в цвету. Перед изумленным взором Эуворана с ветки на ветку сновало множество птиц в ярком оперении газолбы, но среди них он ни за что не узнал бы ту, за которой гонялся, по праву считая ее перистым украшением своей потерянной короны. Количество этих птиц не укладывалось в голове, ибо сам царь и его народ привыкли считать газолбу единственной в своем роде, как и прочие части короны Устайма. Выходило, что его предки были обмануты моряками, которые клялись, будто птица, убитая ими на далеком острове, была последней представительницей своего вида.

И все же, хотя гнев и смятение были в его сердце, Эуворан решил, что в Устайме любая птица из стаи сойдет за реликвию и талисман его царствования и оправдает его странствия среди рассветных островов. Отважно швыряя палки и камни, он попытался сбить одну из газолб. Но птицы, наполняя воздух трепетанием великолепных царственных перьев и отвратительно вереща, перелетали с дерева на дерево. Наконец, то ли благодаря собственной меткости, то ли по воле случая, Эуворан убил-таки свою газолбу.

Направившись к упавшей птице, царь заметил мужчину в изодранной одежде грубого покроя, вооруженного примитивным луком; с плеча мужчины свисала связка газолб, перемотанная жестким стеблем травы. На голове его красовалось не что-нибудь, а головной убор из кожи и перьев газолбы! Незнакомец зашагал к царю, что-то неразборчиво крича в спутанную бороду; Эуворан воззрился на него с удивлением и гневом и воскликнул:

– Мерзкий раб, как смеешь ты убивать птицу, священную для царей Устайма?! Разве тебе неведомо, что только цари могут носить ее на голове? Я, царь Эуворан, заставлю тебя жестоко заплатить за твои преступные деяния.

В ответ на это, странно поглядывая на Эуворана, незнакомец разразился издевательским хохотом, как будто считал, что царь несколько повредился умом. Казалось, его смешил сам облик царя, чья мантия перепачкалась, смялась и стояла колом от соленой морской воды, а тюрбан унесли морские волны, обнажив лысину. Отсмеявшись, незнакомец сказал:

– Поистине это первая и единственная шутка, услышанная мною за девять лет, поэтому ты должен простить мне этот смех. Девять лет назад я, капитан корабля из далекой земли на юго-западе, что зовется Уллотрой, и единственный выживший из команды, потерпел крушение у берегов этого острова. Все эти годы я беседовал сам с собой, ибо остров удален от морских путей и нет здесь народу, кроме птиц. А что до твоих вопросов, то на них я легко отвечу: я убиваю птиц, чтобы не страдать от голода, ибо на острове больше нет ничего съедобного, кроме кореньев и ягод. А их шкуру и перья ношу на голове, ибо мой тарбуш забрали волны, когда грубо выбросили меня на берег. Мне неведомы странные законы, о которых ты толкуешь, и меня они не волнуют, потому что на острове нет царей, да и вообще никого, кроме нас с тобой, а я сильнее тебя и лучше вооружен. Поэтому будь благоразумен, царь Эуворан, и, поскольку ты сам убил птицу, советую тебе поднять ее и последовать со мной. Может статься, я научу тебя запекать ее на вертеле: полагаю, ты привык иметь дело с готовыми блюдами и ничего не смыслишь в стряпне.

Когда царь услышал эти слова, гнев угас в его груди, как пламя, которому не хватает масла. Он ясно видел то бедственное положение, в которое угодил, и только теперь с горечью разглядел иронию в пророчестве Геола. Царь понимал, что обломки его флота разбросаны по затерянным островам или унесены морями, куда не заплывают мореходы. Царю пришло в голову, что ему никогда больше не видать мраморных стен Арамоама, не нежиться в роскоши, не вершить правосудия, стоя меж палачом и пыточных дел мастером, не носить корону с газолбой, внимая рукоплесканиям подданных. Поэтому, будучи все-таки отчасти в своем уме, он подчинился судьбе своей и сказал капитану:

– Твои слова не лишены смысла. Поэтому веди меня за собой.

Нагруженные честно добытыми трофеями, Эуворан с капитаном, которого звали Наз Оббамар, дружно двинулись в сторону пещеры в скалистом склоне холма в глубине острова, где обитал капитан. Там Наз Оббамар развел костер из сухих кедровых веток и показал царю, как ощипывать и правильно жарить птицу, медленно поворачивая ее на ветке коричника над огнем. Голодный Эуворан обнаружил, что мясо газолбы вполне съедобно, хотя несколько суховато и обладает резким привкусом. Покончив с трапезой, Наз Оббамар принес из пещеры грубый кувшин из местной глины – в кувшине было вино, которое капитан делал из неких местных ягод. По очереди отхлебывая из кувшина, они поведали друг другу о своих приключениях, на время забыв о скудости и безысходности собственной участи.

Вдвоем они поселились на острове, где убивали и поедали газолб ради утоления голода. Иногда, чтобы побаловать себя, они убивали и ели других птиц, которые редко встречались на острове, хотя, вероятно, водились в Устайме и Уллотрое. Царь Эуворан соорудил себе головной убор из шкуры и перьев газолбы, как поступил до него капитан Наз Оббамар. И эти головные уборы они оба носили до конца своих дней.

Вултум

Со стороны могло показаться, что у Боба Хейнса и Пола Септимуса Ченлера мало общего, кроме затруднительного положения, в котором они оказались – в чужом мире, да еще с пустыми карманами.

Хейнс, третий пилот эфирного лайнера, был обвинен в нарушении субординации и оставлен в Игнархе, торговой столице и единственном космическом порту Марса. Обвинение против него выдвинули из личной неприязни, однако с той поры Хейнс так и не нашел работы; месячное жалованье, выплаченное при увольнении, было с ужасающей скоростью поглощено пиратскими расценками «Теллурианского отеля».

Ченлер, профессиональный писатель-фантаст, прилетел на Марс с похвальным стремлением поставить свой литературный дар на прочный фундамент наблюдений и опыта, ибо одного живого воображения, которое было его коньком, не хватало. Неиссякаемый оптимист, к тому же не друживший с арифметикой, он отправился в этот амбициозный полет, не озаботившись хорошенько все просчитать. Деньги закончились спустя несколько недель, а свежих гонораров от издателя пока не случилось.

Этих двоих, помимо свалившихся на них неприятностей, объединяло безграничное любопытство ко всему марсианскому. Любовь к местной экзотике, склонность забираться в места, которых прочие земляне избегали, сблизили их, несмотря на очевидные различия в темпераменте и образовании, и очень скоро они стали не разлей вода.

Стремясь отвлечься от забот, приятели целый день бродили по причудливому лабиринту старого Игнарха, который местные именовали Игнар-Ватх, на восточном берегу великого Яхан-канала. Возвращаясь на закате вдоль канала по набережной из пурпурного мрамора, они почти дошли до моста длиной в милю, который привел бы их в новые районы, Игнар-Лутх, где располагались земные консульства, транспортные конторы и гостиницы.

То был молитвенный час, когда айхаи собираются в храмах без крыш, чтобы воззвать к заходящему солнцу, заклиная его взойти поутру. Воздух пронизывала лихорадочная вибрация металлических импульсов – звон бесчисленных гонгов. На диво кривые улочки почти опустели, и только несколько барж с громадными ромбовидными парусами, лиловыми и алыми, ползали взад-вперед по темно-зеленым водам.

Свет за массивными башнями и пагодообразными пирамидами Игнар-Лутха на глазах угасал, бросая медный отсвет на матовую эмаль медленных вод канала. Холод наступающей ночи уже заполнял тени гномонов, которые во множестве выстроились вдоль берега. Жалобный звон гонгов в Игнар-Ватхе внезапно стих, оставив после себя тишину, наполненную странными шепотами. Странные здания древнего города с немигающими огнями цвета шафрана громоздились на фоне темнеющего изумрудного неба, усеянного ледяными звездами.

Сумерки заполняла смесь не поддающихся определению экзотических ароматов. Эти ароматы были чужды землянам, волновали и тревожили, и, приближаясь к мосту, приятели замолчали, ощущая гнет чего-то странного и жуткого, что сгустилось в подступающем мраке. При дневном свете приглушенное дыхание и тайные движения чужой жизни, непостижимой для детей иных планет, ощущались не так глубоко, как в сумерках. Космическую бездну, что отделяла Землю от Марса, они давно преодолели, но как преодолеть эволюционную пропасть между землянином и марсианином?

Марсиане были в меру дружелюбны в своей особой сдержанной манере; они смирились с земным вторжением, разрешив торговлю между планетами. Их языки и история были изучены земными учеными. Однако, похоже, обмен идеями так и не состоялся, ибо цивилизация марсиан во всей своей сложности и многообразии успела состариться еще до того, как ушла под воду Лемурия; их наука, искусство и верования поседели от невообразимой древности, а самые простые обычаи и психологические черты были плодами чужеродных условий.

Сейчас, сознавая ненадежность своего положения и угрозу долгого или даже постоянного изгнания, Хейнс и Ченлер испытали ужас перед миром, в котором все дышало этой неизмеримой древностью.

Приятели ускорили шаг. Широкая мостовая по берегам канала выглядела пустынной, а легкий мост без перил охраняли десять колоссальных изваяний марсианских героев в воинственных позах, по пять статуй с каждой стороны, маячивших перед первым подвесным пролетом.

Земляне успели слегка испугаться, когда живая фигура, размером немногим меньше гигантских статуй, выступила из сгущающихся теней у моста и широкими шагами двинулась им навстречу.

Почти десяти футов в высоту, фигура была на целый ярд выше среднего айхая, однако форма массивной выпуклой груди и костлявые суставчатые конечности безошибочно выдавали марсианина. Голову украшали торчащие уши, а бездонные ноздри сужались и расширялись в полутьме. Глаз было почти не видать, только в глубоких глазницах горели крохотные искорки. Согласно местному обычаю, странный субъект был полностью обнажен, однако нечто, напоминающее обруч на шее (плоская серебристая проволока необычной чеканки), указывало на то, что он слуга какого-то знатного господина.

Хейнс и Ченлер были поражены – им еще не доводилось видеть марсианина такого роста. По мостовой из цельного мрамора он явно двигался землянам наперерез и вскоре остановился перед ними. Его раскатистый, вибрирующий голос поразил землян еще больше – словно квакала гигантская лягушка. Гортанные звуки и невнятное произношение некоторых гласных и согласных не мешало, однако, понять, что говорит незнакомец на земном языке.

– Мой хозяин вас призывает, – проревел колосс. – Ему известны ваши затруднения. Он окажет вам щедрую помощь в обмен на содействие, которое окажете ему вы.

– И попробуй возразить, – пробурчал Хейнс. – Идем? Вдруг это какой-то щедрый айхайский правитель, прослышавший о наших стесненных обстоятельствах. Обычно они не ищут дружбы землян. Что за игру он затеял?

– Думаю, надо идти, – с живостью согласился Ченлер. – Его предложение звучит, словно завязка триллера. И мы никогда не узнаем, в чем дело, если откажемся.

– Ладно, – обратился Хейнс к гиганту. – Веди нас к своему хозяину.

Несмотря на поверхностное знакомство с марсианским этикетом, он знал, что задавать вопросы не принято. Вежливость не допускала выяснения личности и мотивов того, кто их пригласил, однако столь безапелляционную просьбу легко можно было отклонить, не нанеся оскорбления.

Неспешно, приноравливаясь к шагам землян, колосс повел их прочь от моста, охраняемого героями, в зеленовато-пурпурный сумрак, затопивший Игнар-Ватх. Впереди зиял переулок, похожий на отверстие пещеры, зажатое между неосвещенными особняками и складами, чьи широкие балконы и выступающие крыши почти сливались в вышине. Переулок был пуст. Айхай громадным призраком маячил впереди, а затем, словно тень, замер в массивном дверном проеме. Догнав его, Ченлер и Хейнс услышали пронзительный металлический скрежет, издаваемый дверью, которая, как и все марсианские двери, поднималась на манер средневековой замковой решетки. Шафранный свет, исходивший от радиоактивного минерала в стенах и потолке круглой прихожей, освещал силуэт их проводника. По обычаю, тот вошел первым; последовав за ним, земляне оказались в пустой прихожей. Без видимых усилий и каких-либо манипуляций дверь за ними мягко опустилась.

Оглядев комнату без окон с наглухо запертой внутренней дверью, Ченлер ощутил смутную тревогу, своего рода боязнь замкнутого пространства. Никаких причин подозревать опасность или вероломство не было, но внезапно его охватило беспокойство и непреодолимое желание бежать куда глаза глядят.

Хейнс, со своей стороны, был слегка озадачен тем, что хозяин не вышел их поприветствовать. Странно, но дом производил впечатление нежилого, и в тишине, их окружившей, была какая-то пустота.

Айхай, стоя в центре пустой комнаты без мебели, развернулся к землянам, словно хотел им что-то сказать. Его непроницаемые глаза взирали на них из глубоких орбит; марсианин открыл рот, обнажив двойной ряд острых зубов; губы двигались, но слов было не слышно. Звуки, которые он издавал, вероятно, относились к той шкале обертонов, которые способны издавать марсианские голоса, но не воспринимает человеческое ухо. Вне всяких сомнений, механизм двери приводился в действие подобными обертонами; теперь же пол из темного бесшовного металла начал медленно опускаться в бездонную пропасть. Перепуганные Хейнс и Ченлер смотрели, как шафранные огни уплывают, а сами они вместе с великаном погружаются во мрак широкой круглой шахты. От непрерывного скрежета и визга металла на невыносимо высокой ноте сводило челюсти.

Подобно сужающемуся скоплению желтых звезд, огни в вышине уменьшались и гасли; земляне больше не различали лиц друг друга в иссиня-черной тьме, сквозь которую падали. В мозгу крутились тысячи подозрений; не поступили ли они опрометчиво, приняв приглашение айхая?

– Куда мы направляемся? – бесцеремонно спросил Хейнс. – Ваш хозяин живет под поверхностью Марса?

– Мы идем к моему хозяину, – загадочно ответил марсианин. – Он ждет вас.

Скопление огней наверху превратилось в единственную звезду и померкло в бесконечной ночи. Землян преследовало ощущение непостижимой глубины, как будто они оказались в самой сердцевине чужого мира. Странность происходящего наполняла сердца беспокойством. Они необдуманно позволили вовлечь себя в таинственную историю, и положение становилось все рискованнее. О том, чтобы вытянуть что-то из проводника, можно забыть. Отступать некуда, да и оружия у них нет. Цели этого спуска они не понимали, и с каждым мгновением приключение принимало все более зловещий оборот.

Скрипучий скрежет металла обернулся мрачным воем. Землян ослепило красноватое сияние, что падало из круга тонких колонн, сменивших стены шахты. Еще мгновение они перемещались сквозь световой поток, затем пол под ними застыл. Теперь он был частью пола громадной пещеры, которую освещали малиновые полусферы, встроенные в потолок. Пещера была круглой, и во всех направлениях от центра, точно спицы от ступицы колеса, расходились коридоры. Вокруг суетливо сновали марсиане, габаритами не меньше их проводника, целиком поглощенные какими-то загадочными приготовлениями. Странный приглушенный лязг и громоподобный гул скрытых механизмов пульсировал в воздухе и сотрясал пол вибрациями.

– Куда это нас занесло? – пробормотал Ченлер. – Думаю, между нами и поверхностью много миль. Никогда о таком не слыхал, разве что в древних айхайских мифах. Что, если это Равормос, субмарсианский мир, где злое божество Вултум погружен в тысячелетний сон в окружении своих почитателей?

Проводник услышал его слова.

– Мы в Равормосе, – зловеще прогудел он. – Вултум проснулся и будет бодрствовать тысячу лет. Это он вас призвал, и сейчас я отведу вас в зал для приемов.

Потрясенные до крайности, Хейнс и Ченлер проследовали за ним от странного лифта по одному из ответвляющихся проходов.

– Глупость какая-то, – пробормотал Хейнс. – Я слышал о Вултуме, но ведь это суеверие, он для них что-то вроде черта. Современные марсиане в него не верят, однако его культ распространен среди парий и низших каст. Держу пари, какой-то мятежный аристократ задумал сместить правящего императора Сайкора и устроил в подземельях Марса свою штаб-квартиру.

– Похоже на то, – согласился Ченлер. – Этот революционер мог назваться Вултумом в расчете на марсианскую психологию. Местные любят высокопарные метафоры и фантастические титулы.

Оба замолчали в некоем благоговении перед необъятностью мира-пещеры, чьи освещенные коридоры простирались во все стороны. Первоначальные догадки уже не казались землянам разумными: невозможное становилось возможным, сказочное – реальным, и эта новая реальность затягивала их все сильнее. Далекий таинственный лязг как будто производился некой сверхъестественной силой; спешащие по своим делам гиганты поражали сверхъестественной целеустремленностью и энергичностью. Хейнс и Ченлер, оба высокие и крепкие, ощущали себя пигмеями, ибо ни один из марсиан не был ниже девяти-десяти футов. Рост некоторых приближался к одиннадцати, и все до единого отличались мощным и пропорциональным телосложением. Судя по лицам, возрастом они были старше мумий, что не вязалось с их ловкостью и проворством. Землян они, казалось, не замечали; взгляд глубоко посаженных глаз устремлялся к неким незримым видениям.

Под сводчатым потолком коридора через определенные промежутки, словно похищенные светила, сияли красные полусферы – несомненно, из искусственного радиоактивного металла. По огромной лестнице, ступени которой легко преодолевал их проводник, шедший впереди, им пришлось спускаться прыжками. Наконец проводник остановился у открытого проема одной из комнат, высеченной, как и остальные, в темной, твердой, словно адамантин, скале.

– Входите, – сказал марсианин и посторонился.

Помещение было небольшим, но возносилось вверх, точно внутреннее пространство остроконечной башни. Пол и стены пятнало темно-багровое свечение единственной полусферы высоко под куполом. Комната была пуста, за исключением странной треноги из черного металла, установленной в самом центре. На треноге лежал овальный кусок хрусталя, а из него, как из замерзшего пруда, поднимался покрытый изморозью цветок, раскрывая лепестки из гладкой и тяжелой слоновой кости, розоватой от странного света, что лился сверху. Кусок хрусталя, цветок и тренога казались частями одной скульптуры.

Перешагнув порог, земляне поняли, что рокочущие раскаты и гулкий грохот из глубин стихли, сменившись глубокой тишиной, словно они вступили в святилище, огороженное от звуков мистическим барьером. Дверь стояла открытой. Вероятно, проводник удалился, но странным образом земляне ощущали, что находятся в комнате не одни, словно с пустых стен на них смотрели невидимые глаза.

Ошеломленные и озадаченные, они уставились на бледный цветок; семь лепестковых язычков мягко изгибались из дырчатой сердцевины, напоминающей курильницу. Ченлер уже прикидывал, резной ли это камень или настоящее растение, минерализованное марсианской химией, когда, к их немалому удивлению, из цветка донесся голос, чарующе сладкий, чистый и звучный, но идеальные, четкие интонации выдавали чужака – не землянина и не айхая.

– Я, говорящий с вами, зовусь Вултум, – промолвил голос. – Не удивляйтесь и не пугайтесь, ибо я предлагаю вам дружбу в обмен на услугу, которую, надеюсь, вы не сочтете невыполнимой или чрезмерно трудной. Впрочем, сначала я должен прояснить все то, что вас тревожит… Не сомневаюсь, вам доводилось слышать народные легенды обо мне, и вы сочли их суевериями. Как и во всех мифах, в них хватает и правды, и вымысла. Я не бог и не демон, а обитатель иной вселенной и прибыл на Марс много тысячелетий назад. Хотя я не бессмертен, однако по продолжительности жизни со мной не сравнится ни одно существо в Солнечной системе. Я подчиняюсь иным биологическим законам, а моя жизнь – чередование сна и бодрствования длиной в столетия. По сути, айхаи не ошибаются: я действительно сплю тысячу лет, затем тысячу лет бодрствую… В те времена, когда ваши предки еще были кровными братьями обезьян, я отправился в космическое изгнание, спасаясь от заклятых врагов. Марсиане говорят, что я свалился с неба, как огненный метеор: миф повествует о том, как спустился с небес мой эфирный корабль. Я обнаружил на Марсе зрелую цивилизацию, которая, впрочем, значительно уступала моей, поэтому марсиане взирали на меня со смесью благоговения и враждебности. Марсианские правители и священники прогнали бы меня, однако я обзавелся приверженцами среди местных и снабдил их оружием, значительно превосходившим то, до чего успела додуматься марсианская наука; после великой войны я утвердил свои права и приобрел новых последователей. Я не хотел завоевывать Марс, а удалился в этот пещерный мир, где с тех пор обитаю вместе с моими приверженцами. За их верность я даровал им сравнимое с моим долголетие, а чтобы поддерживать его, наделил своим даром сна. Мои приверженцы засыпают и просыпаются вместе со мной… Веками мы поддерживали такой порядок вещей. Я редко вмешивался в дела живущих на поверхности, они же превратили меня в подобие божества или злого духа, хотя для меня понятие зла лишено смысла… Я обладаю чувствами и способностями, превосходящими чувства и способности как землян, так и марсиан. По своему желанию я могу проникать в удаленные области пространства и времени. Так я узнал о вашем затруднительном положении и позвал вас сюда в надежде увлечь неким планом. Сказать по правде, устал я от Марса, одряхлевшего мира, что неуклонно движется к погибели; я решил обосноваться на планете помоложе. Земля прекрасно мне подойдет. Прямо сейчас мои приверженцы строят корабль, на котором я намерен совершить путешествие… Не хочу повторять ошибку, совершенную на Марсе, когда я оказался среди аборигенов, которые ничего обо мне не знали и были поголовно враждебно настроены. Вы земляне – вы могли бы подготовить собратьев к моему прибытию и призвать прозелитов, готовых мне служить. Вашей общей наградой будет эликсир долголетия. Есть у меня и другие дары… Драгоценные самоцветы и металлы, которые вы цените так высоко. Есть цветы, с соблазнительным ароматом которых ничто не сравнится. Вдохнув его, вы забудете о золоте… вдохнув его, вы и ваши собратья будете служить мне с готовностью.

Голос смолк, оставив в воздухе вибрацию, которая еще несколько мгновений смущала слушателей, будто чарующая сладкая музыка, скрывающая за нежной мелодией обертоны зла. Эта вибрация действовала на Хейнса и Ченлера, убаюкивая их изумление; и сам голос, и его слова оба впитывали не противясь, как во сне.

Ченлер попытался сбросить наваждение.

– Где ты? – спросил он. – И откуда нам знать, говоришь ли ты правду? Твое предложение слишком странное и удивительное, тут нельзя решать сгоряча.

– Я рядом с вами, – промолвил голос, – но пока в мои планы не входит представать перед вами в истинном обличье. В свое время вы получите доказательства моих слов. Я могу понять ваше недоверие. Перед вами один из тех цветов, о которых я говорил. Это не скульптура, как вы, вероятно, вообразили, а антолит, ископаемый цветок из мира, откуда я родом. При обычных температурах он не имеет запаха, но при нагревании начинает источать аромат. Что же до самого аромата… судите сами…

До сего мгновения воздух в комнате не был ни теплым, ни холодным. Теперь Хейнс и Ченлер ощутили перемену, как будто где-то включили подогрев. Казалось, от металлического треножника и куска хрусталя, словно излучение невидимого тропического светила, исходит тепло, волнами обрушиваясь на землян. Жар усиливался, но был переносим. Одновременно приятели почувствовали аромат, не похожий ни на один из тех, что им доводилось вдыхать. Тонкая, ускользающая струйка сладости иного мира овевала ноздри, медленно, но неумолимо превращаясь в пряный поток, в котором тенистая прохлада странным образом мешалась с удушливым зноем.

Ченлера куда сильнее, чем Хейнса, затопила волна любопытных галлюцинаций, хотя, за исключением правдоподобия этих видений, ощущения землян были до странности схожи. Ченлеру показалось, что аромат уже не вполне чужд и как будто принадлежит временам и местам, о которых он, Ченлер, успел забыть. Землянин пытался вспомнить эти времена и места, и воспоминания, будто извлеченные из запечатанных резервуаров прошлой жизни, обратились реальностью. Хейнс отсутствовал в этой новой реальности, исчез из поля зрения, а потолок и стены пещеры уступили место лесу из деревьев, больше похожих на папоротники. Их тонкие жемчужные стволы и нежная листва купались в сияющем великолепии, словно Эдем, озаренный первозданным рассветом. Высоки были эти деревья, но еще выше тянулись цветы, изливая из белоснежной плоти качающихся курильниц неодолимый сладостный аромат.

Ченлер испытывал неописуемый экстаз. Он словно вернулся к истокам первозданного мира, и из восхитительного света и аромата, пропитавшего его до последнего нерва, вбирал неиссякаемую жизнь, молодость и энергию.

Экстаз переполнял его, и Ченлеру показалось, что из уст цветов он слышит пение, подобное пению гурий, и оно обращает его кровь в золотистое приворотное зелье. В том смятении чувств, в котором он пребывал, звук отождествлялся с ароматом. Звук воспарял на головокружительные высоты; и Ченлеру мнилось, будто цветы тянутся за ним, точно огненные всполохи, а за цветами тянулись деревья; сам Ченлер был раздуваемым пламенем и устремлялся вверх за пением в попытке достичь пика наслаждения. Целый мир уносился ввысь в приливе восторга, а голос пел, и теперь слова были вполне различимы: «Я Вултум, ты мой от начала миров и пребудешь моим вовек…»

Ченлер очнулся в обстановке, возможно, бывшей продолжением воображаемых миров, которые ему привиделись. Он лежал на постели из подстриженной темно-зеленой травы в окружении цветов тигровой окраски, и мягкое сияние янтарного заката слепило глаза сквозь ветви удивительных деревьев с малиновыми плодами. Не сразу придя в себя, он осознал, что разбудил его голос Хейнса, который сидел рядом на этом странном газоне.

– Эй, ты собираешься приходить в себя?

Ясный и четкий вопрос прозвучал будто сквозь тонкую пелену сна. Мысли кружились, воспоминания смешались с псевдовоспоминаниями, почерпнутыми из других жизней, которые промелькнули перед ним в забытьи. Было нелегко отличить реальность от вымысла, однако постепенно рассудок прояснялся. Одновременно на Ченлера навалилась чудовищная усталость и ощущение нервного перевозбуждения – значит он только что побывал в фальшивом раю под действием сильного наркотика.

– Где мы? И как мы тут оказались? – спросил он.

– Насколько я могу судить, – отвечал Хейнс, – это нечто вроде сада, разбитого в Равормосе. Кто-то из этих громадных айхаев привел нас сюда после того, как мы поддались аромату. Я сопротивлялся дольше и перед тем, как впасть в забытье, слышал голос Вултума. Голос сказал, что дает нам сорок восемь земных часов на раздумья. Если мы примем его предложение, он вернет нас в Игнарх, снабдив баснословной суммой и запасом наркотических цветов.

Ченлер совершенно очнулся, и они с Хейнсом принялись обсуждать сложившееся положение, но к решению пришли не сразу. Ситуация складывалась загадочная и непостижимая. Неизвестное существо, называвшее себя именем марсианского дьявола, предложило им стать его агентами, или эмиссарами. Мало того что им предлагали подготовить почву для его прибытия – вдобавок они должны были познакомить родную планету с наркотиком, мощью не уступавшим морфину, кокаину или марихуане и, вероятно, не менее пагубным.

– А если мы откажемся? – спросил Ченлер.

– Вултум сказал, что тогда мы не сможем вернуться. Он не стал уточнять, что именно с нами случится, но намекнул, что ничего хорошего.

– Тогда, боюсь, нам придется искать способ отсюда выбираться.

– Ищи не ищи, все без толку. Думаю, от поверхности Марса нас отделяет много миль, и едва ли землянин сумеет разобраться в механизме работы здешних лифтов.

Не успел Ченлер ответить, как среди деревьев появился один из гигантов-айхаев с марсианской посудой в руках, называемой кулпаи. То были два больших блюда из глины и металла, снабженные съемными чашками и вращающимися графинами, – в кулпаи подавалась любая еда, как жидкая, так и твердая. Марсианин поставил блюда перед Хейнсом и Ченлером и замер, неподвижный и непостижимый. Голодные земляне набросились на еду, вырезанную или вылепленную в виде различных геометрических фигур. Пища, хотя и, вероятно, синтетическая, была тем не менее восхитительно вкусна, и земляне съели все до последнего ромба и конуса, запив алой жидкостью из графинов, напоминавшей вино.

Когда они покончили с едой, марсианин подал голос:

– Вултум пожелал, чтобы вы обошли Равормос и полюбовались чудесами пещер. Вы вольны гулять без присмотра; однако, если пожелаете, я стану вашим проводником. Меня зовут Та-Вхо-Шай, и я готов ответить на любые вопросы. Вы также можете отослать меня в любую минуту.

Коротко посовещавшись, Хейнс и Ченлер решили принять услуги шаперона. Они последовали за айхаем вглубь сада, чью протяженность было трудно определить в мягком янтарном сиянии, что как будто наполняло сад светящимися атомами, создавая впечатление безграничного пространства. Свет, как рассказал им Та-Вхо-Шай, исходил от крыши и стен под действием электромагнитной силы с длиной волны, меньшей, чем у космических лучей, и обладал всеми свойствами солнечного света.

Сад состоял из странных растений и цветов, зачастую экзотичных для Марса, – вероятно, их завезли из чужой солнечной системы, откуда был родом Вултум. Некоторые цветы походили на ковры из лепестков, словно сотни орхидей соединили в единое соцветие. Одни деревья напоминали кресты с невероятно длинными и пестрыми листьями вроде геральдических вымпелов или свитков с загадочными письменами, с ветвей других свисали диковинные плоды.

За пределами сада их ждал мир открытых коридоров и укромных пещер, где хранились какие-то механизмы, бочки, урны. В других пещерах были сложены громадные слитки драгоценных и полудрагоценных металлов, а огромные сундуки сияли стоцветными каменьями, будто нарочно соблазняя землян.

Большинство механизмов работали, хотя за ними никто не присматривал, и Хейнсу с Ченлером объяснили, что вся эта машинерия может крутиться так столетиями и тысячелетиями. Принципов их работы не понимал даже опытный механик Хейнс. Вултум и его народ преодолели пределы спектра и различимых звуковых вибраций, призвав скрытые силы вселенной и подчинив их себе.

Повсюду раздавались громовые металлические пульсации, слышалось бормотание, словно плененные ифриты переговаривались с подобострастными железными титанами. С резким лязганьем открывались и закрывались клапаны. В одних комнатах хрипели динамо-машины, в других беззвучно, подобно солнцам и планетам в пустоте космоса, таинственно вращались какие-то сферы.

Земляне поднялись на уровень выше по ступеням, громадным, как в пирамиде Хеопса. Хейнса одолевало смутное ощущение, что он уже спускался по этим ступеням, и он решил, что они рядом с пещерой, где беседовали с невидимым Вултумом. Впрочем, уверенности не было; между тем Та-Вхо-Шай вел их анфиладой обширных комнат, вероятно служивших лабораториями. В большинстве из них древние колоссы, подобно алхимикам, склонялись над печами, в которых пылал холодный огонь, и ретортами, из которых поднимались клубы пара, напоминавшие странные нити и веревки. В одной из комнат не было ничего, за исключением трех громадных бутылей прозрачного бесцветного стекла в форме римских амфор выше человеческого роста. Судя по всему, бутыли были пусты, однако запечатаны пробками, открыть которые одному человеку было не под силу.

– Что это? – спросил Ченлер проводника.

– Это бутыли сна, – отвечал марсианин напыщенным и назидательным лекторским тоном. – Каждая заполнена особым невидимым газом. Когда для Вултума приходит время тысячелетнего сна, газ высвобождается. Он заполняет собой атмосферу Равормоса даже в самых нижних пещерах, усыпляя тех, кто служит Вултуму. И тогда время перестает существовать, и для спящих эоны становятся мгновениями, и они пробуждаются только после того, как проснется Вултум.

Хейнс и Ченлер, преисполненные любопытства, завалили марсианина вопросами, однако он отвечал расплывчато и двусмысленно, торопясь увести их в другие потайные места Равормоса. Он не ответил на вопрос о химическом составе газа; Вултум же, если верить словам проводника, скрывался даже от своих приверженцев, и большинству ни разу не довелось видеть его воочию.

Та-Вхо-Шай выпроводил землян из комнаты с бутылями и повел по длинной, совершенно пустой и прямой пещере, где их встретил грохот и стук бесчисленных двигателей. Шум обрушился на них Ниагарой злобных громов, когда они оказались в галерее с колоннами, окружавшей пропасть шириной в милю, освещенную ужасными языками пламени из глубин.

Перед землянами словно предстал круг ада из злого света и измученной тени. Далеко внизу они заметили колоссальное сооружение – изогнутые сверкающие балки, точно соединенные под странными углами металлические кости железного бегемота, распростертого на дне пропасти. Печи вокруг изрыгали пламя, будто пасти драконов; громадные краны поднимались и опускались, как длинные шеи плезиозавров; пышущие жаром фигуры гигантов, словно усердные демоны, двигались посреди зловещих отсветов.

– Они построили корабль, на котором Вултум отправится на Землю, – объяснил Та-Вхо-Шай. – Когда все будет готово, корабль пробьет себе путь на поверхность при помощи ядерных дезинтеграторов. Скала расплавится и обратится в пар. Игнар-Лутх, который находится прямо над нами, будет сметен, как если бы пламя из ядра планеты вырвалось наружу.

Потрясенные Хейнс и Ченлер не нашлись с ответом. Их ошеломили тайна и величие, ужас и угроза пещерного мира, где зловещая сила, вооруженная тайнами науки, вынашивала покорение новых пространств, втайне замышляла погубить населенные миры этой системы. Земляне были бессильны предупредить Марс о грозящей опасности, и даже собственная их судьба была покрыта непроницаемым мраком.

Когда они заглянули за край пропасти, порыв обжигающего металлического пара опалил им ноздри. Земляне отпрянули – обоих замутило, закружилась голова.

– А что за пропастью? – спросил Ченлер, поборов головокружение.

– Галерея ведет к другим пещерам, которые мало используются, и дальше, к высохшему руслу древней субмарсианской реки. Русло тянется на много миль и выходит наружу в пустынной местности гораздо ниже уровня моря к западу от Игнарха.

Земляне насторожились – возможно, здесь кроется путь к спасению, – однако оба сочли за благо скрыть свой интерес. Притворившись усталыми, они попросили айхая отвести их куда-нибудь, где они смогут отдохнуть и обсудить предложение Вултума.

Та-Вхо-Шай сказал, что полностью в их распоряжении, и отвел землян в комнату за лабораториями – своего рода спальню с двумя ярусами кушеток вдоль стен. Судя по длине, кушетки предназначались для гигантов-марсиан. Там Та-Вхо-Шай, рассудив, что его присутствие больше не требуется, оставил Хейнса и Ченлера одних.

– Итак, – начал Ченлер, – кажется, если мы доберемся до русла, то мы спасены. Я хорошо запомнил коридоры на обратном пути от галереи. Сбежать отсюда не составит труда, если, конечно, за нами не наблюдают.

– Как-то все слишком просто… В любом случае, почему бы не попробовать? Все лучше, чем ждать неведомо чего. После всего, что я увидел и услышал, я и впрямь начинаю верить, что этот Вултум – настоящий дьявол, что бы он сам о себе ни говорил.

– Эти десятифутовые айхаи вгоняют меня в дрожь, – заметил Ченлер. – Я готов допустить, что им миллион лет или около того. Их рост и стать, возможно, объясняются продолжительностью жизни. Большинство зверей, живущих дольше обычного срока, со временем становятся гигантами. Может, и эти марсиане развивались подобным образом?

Оказалось, что вернуться к галерее с колоннами, окружавшей бездну, несложно. Большую часть пути им пришлось идти по главному коридору, и только шум двигателей направлял их в нужную сторону. Земляне никого не встретили; айхаи, которых они видели за открытыми проходами в лабораториях, были глубоко поглощены своими манипуляциями.

– Не нравится мне это, – пробормотал Хейнс. – Слишком все гладко.

– Почему бы нет? Возможно, Вултуму и его приспешникам не приходит в голову, что мы способны сбежать. Мы ничего не знаем про их психологию.

Прижимаясь к внутренней стене и прячась за колоннами, земляне двинулись по длинной извивающейся галерее вправо. Только дрожащие языки пламени из бездны освещали им путь. Так они были вне поля зрения гигантов, если бы тем пришло в голову бросить взгляд наверх. Время от времени налетали порывы ядовитого ветра и адский жар печей; лязг сварки, грохот странных механизмов обрушивались ударами молота.

Наконец они обогнули пропасть и оказались на дальней стороне, где галерея сворачивала влево, обратно к главному коридору. Здесь, в полумраке, виднелся неосвещенный вход в огромную пещеру.

Эта пещера вполне могла привести их к высохшему руслу, о котором говорил Та-Вхо-Шай. К счастью, у Хейнса был фонарик, и он направил луч вглубь пещеры, осветив прямой коридор с мелкими ответвлениями. Ночь и тишина поглотили землян одним махом, и стоило им вступить в пустой коридор, как громыханье работающих механизмов загадочно стихло.

В потолок были встроены темные металлические полусферы, ранее, вероятно, служившие для освещения, как и повсюду в Равормосе. Мелкая пыль поднималась с пола под торопливыми шагами; вскоре воздух стал холодным и разреженным, а мягкое и влажное тепло центральных пещер улетучилось. Прав был Та-Вхо-Шай: сюда редко кто забредал.

Землянам казалось, по этому коридору, словно ведущему в Тартар, они прошли около мили. Затем стены начали сужаться, пол стал грубым и неровным. Развилки больше не попадались, и, осознав, что они вышли из искусственных туннелей в естественные пещеры, земляне обрадовались. Вскоре туннель расширился, а его пол стал снижаться, и по ярусам, напоминавшим полки, они спустились в глубокую пропасть – вероятно, то самое речное русло.

Света фонарика едва хватало, чтобы во всей протяженности освещать водный путь, где от доисторических вод не осталось и струйки. Глубоко изрытое эрозией и усеянное острыми валунами дно составляло более ста ярдов в ширину, а потолок пещеры терялся в непроницаемом мраке. Осторожно обследовав дно на маленьком отрезке, Хейнс и Ченлер по небольшому наклону определили, куда некогда текла река. Следуя этим курсом, они решительно двинулись вперед, молясь, чтобы дорогу не перегородило непреодолимое препятствие вроде пересохшего водопада. Если забыть о возможной погоне, иных трудностей они не предвидели.

Смутно различимые изгибы речного русла вели их сначала в одну сторону, затем поменяли направление; двигаться приходилось на ощупь. Иногда пещера расширялась, и земляне спускались к уходящим вдаль пляжам, расположенным террасами и отмеченным следами постепенно убывавшей воды. Иногда на пляжах им попадались необычные образования вроде гигантской плесени, какая росла в пещерах под современными марсианскими каналами. Эти образования, по виду напоминавшие палицу Геркулеса, порой достигали трех футов в высоту. Хейнсу, впечатленному их металлическим блеском, пришла в голову любопытная идея. И хотя Ченлер возражал против задержки, Хейнс взобрался на выступ, чтобы рассмотреть наросты поближе. Как он и подозревал, они оказались не живыми, а окаменевшими и густо поросли кристаллами. Он попытался оторвать один, но не преуспел. В итоге удалось отбить нарост камнем – основание обломилось, и он зазвенел на камнях. Эта штука была очень тяжелой, с утолщением на конце, похожа на булаву и в случае необходимости могла служить оружием. Хейнс отломил дубинку для Ченлера, и, вооружившись, они продолжили путь.

Невозможно было подсчитать расстояние, которое они преодолели. Канал изгибался и извивался, местами резко кренился вбок и часто шел уступами, сверкая неземными рудами и странно блестевшими оксидами цвета лазури, охры и багрянца. Земляне по щиколотку увязали в ямах с черным песком и с трудом перелезали через похожие на плотины баррикады ржавых валунов, громадных, словно менгиры. Время от времени они ловили себя на том, что с ужасом прислушиваются, нет ли погони. Над непроглядным киммерийским каналом висела тишина, нарушаемая только топотом и треском их шагов.

Вскоре, не веря глазам, они заметили, как вдали, в глубине пещеры, забрезжил бледный свет. Арка за аркой, подобно зеву Аверна, подсвеченному снизу, перед ними предстала громадная пещера. Земляне возликовали, решив, что выбрались к устью канала, но свет разрастался, и его жуткий пугающий блеск походил скорее на пламя печей, нежели на солнечный свет, проникший в пещеру. Ослепляя их, неумолимый свет полз по стенам и дну, и фонарик Хейнса лишился всякого смысла.

Казалось, что зловещий непостижимый свет угрожал им, что он за ними наблюдал. Изумленные земляне медлили в нерешительности, не зная, идти вперед или отступить. Затем из пылающего воздуха раздался сладкозвучный голос Вултума.

– Возвращайтесь тем же путем, которым пришли, о земляне! – промолвил он с мягким упреком. – Никто не может покинуть Равормос без моего ведома или против моей воли. Узрите! Я послал стражей – они сопроводят вас.

Только что воздух был пуст, а речное русло населено лишь нелепыми нагромождениями камней и тенями валунов. Теперь же в десяти футах перед Хейнсом и Ченлером возникли два странных создания, неизвестных ни марсианской, ни земной зоологии.

Они восстали с каменистого дна, высотой с жирафов, с коротенькими ножками, отдаленно напоминающими лапы китайских драконов, и удлиненными спиралевидными шеями размером со средние кольца гигантских анаконд. Их головы были трехликими, как у тримурти субмарсианского мира, лица безглазыми, а из глубоких орбит под скошенными бровями вырывались языки пламени. Пламя неудержимой рвотой изливалось из разинутых пастей горгулий. Из голов торчали светящиеся тройные багровые гребни с острыми зазубренными краями; алыми спиралями завивались бороды. Шеи и горбатые позвоночники были утыканы лезвиями размером с мечи, к хвостам уменьшавшимися до кинжалов; и вся эта устрашающая амуниция и сами туловища горгулий тлели изнутри, словно только что выпрыгнули из раскаленной добела печи.

От адских химер исходил ощутимый жар, и земляне отпрянули перед огненными клочьями бликов, которыми сыпали струи пламени, бившие из глаз и пастей.

– Господи! Какие сверхъестественные создания! – потрясенно воскликнул испуганный Ченлер.

Хейнс, хоть и пораженный до глубины души, был склонен к более рациональному объяснению.

– Похоже на телевизионную передачу, – заметил он. – Хотя я не понимаю, как можно передавать трехмерные образы и одновременно создавать иллюзию жара… Кажется, за нами следили.

Подняв тяжелый обломок кристалла, он швырнул его в одну из светящихся химер. Нацеленный верной рукой, осколок угодил прямо в лоб чудищу, взорвавшись дождем искр. Вспыхнув, чудище вздулось; явственно послышалось огненное шипение. Волной палящего жара Хейнса и Ченлера отбросило назад, а стражи двинулись к ним по неровному речному дну. Оставив надежду на спасение, земляне повернули обратно в Равормос, увязая в податливом песке, карабкаясь по уступам, преследуемые чудищами, которые не отставали, хотя и не приближались.

Добравшись до места, откуда начинался спуск к руслу, земляне обнаружили, что наверху караулят еще два дракона. Иного выхода не было: пришлось вскарабкаться вверх по уступам в туннель. Утомленные долгой ходьбой и охваченные отчаянием, они снова оказались во внешней пещере, но теперь их вели за собой два внушающих дьявольский ужас стража. После того как Вултум продемонстрировал им свою неодолимую и непостижимую силу, приятели пребывали в ошеломлении; и даже Хейнс хранил молчание, хотя его мозг отчаянно искал выход. Более чувствительный Ченлер с его хорошо развитой писательской фантазией живо воображал ужасы ситуации, в которую они угодили.

Наконец земляне вышли к галерее с колоннами, опоясывающей громадную пропасть. На полпути передние химеры внезапно развернулись и извергли из себя устрашающие столпы пламени; в то же время задние подбирались к землянам все ближе, шипя, как сатанинские саламандры. Жара в этом сужающемся пространстве стояла как в топке, и даже колонны не давали укрытия. Из пропасти, где продолжали трудиться марсианские титаны, донесся оглушительный громовой раскат; ядовитые пары, извиваясь, устремились вверх.

– Похоже, они намерены столкнуть нас в пропасть!

Хейнс задыхался, ловя ртом раскаленный воздух. Они шатались перед надвигающимися чудищами, и, пока Хейнс говорил, еще два адских призрака вспыхнули на краю галереи, словно восстав из пропасти в попытке предотвратить роковое падение, которое только и могло спасти землян от наступающих тварей.

Почти теряя сознание, приятели заметили, что грозные химеры изменились. Их пылающие тела потускнели и съежились, жар спал, огонь погас в пастях и глазных впадинах. Химеры приближались, омерзительно виляя хвостами, выкатив белесые языки и глазные яблоки цвета гагата.

Затем эти языки раздвоились, побледнели… теперь они напоминали лепестки какого-то цветка, которые Хейнс и Ченлер уже где-то видели. Дыхание химер, подобно легкому ветерку, овевало лица… и в этом дыхании чудился прохладный и пряный аромат, который они уже вдыхали когда-то… наркотический аромат, унесший их с собой после разговора с невидимым хозяином Равормоса. Между тем чудища на глазах превращались в пышные соцветия; колонны галереи становились гигантскими стволами в сиянии первозданного рассвета; громовые раскаты из бездны стихли, убаюканные нежным дыханием эдемских морей. Ужасы Равормоса, угрожавшие землянам погибелью, перестали существовать. Хейнс и Ченлер впали в сладостное забытье, которое дарил неизвестный наркотик…

Еще не вполне очнувшись, Хейнс обнаружил, что в одиночестве лежит на каменном полу в колоннаде, а огненные химеры исчезли. Тени опиатного забытья развеял грохот, который все еще доносился из пропасти по соседству. С растущим смятением Хейнс вспоминал, что случилось.

Он с трудом встал, всматриваясь в полумрак галереи в поисках своего спутника. Дубинка из окаменевшей плесени, которую нес Ченлер, а также его собственная, валялись там, где выпали из ослабевших пальцев. Ченлера, однако, нигде не было, и Хейнс принялся выкрикивать его имя, но ответом ему было только долгое грозное эхо в глубинах галереи.

Решив во что бы то ни стало отыскать Ченлера, Хейнс подобрал тяжелую булаву и пошел вдоль галереи. Таким оружием не одолеть сверхъестественных слуг Вултума, но увесистая металлическая дубинка придавала уверенности.

В большом коридоре, что вел к сердцу Равармоса, он с великой радостью обнаружил Ченлера, который шел ему навстречу. Не успел Хейнс радостно вскрикнуть, как услышал голос товарища:

– Привет, Боб, это мое первое телевизионное выступление в трехмерной форме. Неплохо, да? Я нахожусь в личной лаборатории Вултума, который убедил меня принять его предложение. Как только ты последуешь моему примеру, мы вернемся в Игнарх с инструкциями относительно нашей земной миссии и миллионом долларов каждому. Подумай об этом, и ты поймешь, что другого выхода нет. Когда решишь к нам присоединиться, следуй по главному коридору, где встретишь Та-Вхо-Шая, который отведет тебя в лабораторию.

Завершив эту удивительную речь, фигура Ченлера, не дожидаясь ответа, переступила через край пропасти и повисла среди клубов пара. Затем, улыбнувшись Хейнсу, исчезла, подобно призраку.

Хейнс стоял как громом пораженный. Фигура и голос определенно принадлежали настоящему Ченлеру из плоти и крови. Тавматургия Вултума, способная создать столь достоверную проекцию, внушала леденящий ужас. Хейнса безмерно огорчил и ошеломил тот факт, что Ченлер сдался; ему и в голову не пришло, что здесь может скрываться обман.

«Все-таки этот дьявол его уговорил, – думал Хейнс. – Никогда бы не поверил. Не такой Ченлер человек».

Грусть, гнев, изумление и замешательство терзали его, пока он шагал по галерее, и, войдя во внутренний зал, Хейнс так и не решил, что предпринять. Сдаться, как поступил Ченлер, было немыслимо. Если бы Хейнс мог снова его увидеть, возможно, ему удалось бы убедить товарища передумать и открыто выступить против козней инопланетного существа. Для землянина было унижением и изменой человечеству поддержать Вултума в его более чем сомнительных замыслах. И если даже забыть о планах вторжения и распространения на Земле этого странного и коварного наркотика, нельзя допустить разрушения Игнар-Лутха, которое случится, когда корабль Вултума пробьет путь на поверхность Марса. Его долг – и долг Ченлера – предотвратить беду, если это, конечно, в человеческих силах. Так или иначе, им – или, если придется, ему одному – нужно остановить злодея, который вынашивает злобные планы в этой чудовищной пещере. Хейнс был человек прямолинейный – у него и в мыслях не было лавировать и ловчить.

Все еще сжимая дубинку, он несколько минут шагал вперед, а его мозг тщетно бился над разрешением ужасной проблемы. По доведенной до автоматизма привычке опытного пилота никогда не прекращать наблюдение он заглядывал в дверные проемы, мимо которых проходил; за ними над ретортами и чашами корпели вековые колоссы. Затем он свернул к пещере, где стояли три могучих сосуда, которые Та-Вхо-Шай называл бутылями сна. Хейнс не забыл, что сказал марсианин об их содержимом.

В мгновенной вспышке вдохновения Хейнс смело вошел внутрь, от всей души надеясь, что в эту минуту Вултум за ним не следит. Если уж следовать дерзкому плану, медлить нельзя.

Огромные, выше Хейнса, выпуклые и пустые на вид амфоры мерцали в застывшем свете. Подойдя к ближайшей, он увидел в вытянутом сосуде свое искаженное изображение – точно портрет гигантской луковицы.

В голове была только одна мысль, одно решение. Чего бы это ни стоило, надо разбить бутыли, и газ, проникнув в атмосферу Равормоса, погрузит приспешников Вултума – если и не самого Вултума – в тысячелетний сон. Хейнс с Ченлером будут обречены разделить этот сон, но для них, кто не испробовал тайного эликсира бессмертия, пробуждения не случится. Однако в сложившихся обстоятельствах выбирать не приходится; благодаря их жертве, двум планетам будет дарована тысячелетняя отсрочка приговора. Это был шанс, и другого не будет.

Хейнс поднял каменную булаву, размахнулся и изо всех сил обрушил ее на выпуклое стекло. Раздался звучный и продолжительный звон, словно ударили в гонг; по бутыли пошли трещины. От второго удара стекло с пронзительным звуком, почти членораздельным воплем, проломилось внутрь, и в лицо Хейнсу пахнуло прохладой, нежной, как женский вздох.

Задержав дыхание, он развернулся к следующей бутыли. Она разбилась от первого удара, и Хейнс снова ощутил нежное дыхание, хлынувшее из щели.

Громовой голос заполнил пещеру, когда Хейнс поднял булаву, чтобы ударить по третьей бутыли:

– Идиот! Этим деянием ты обрекаешь себя и своего собрата на погибель!

Последние слова смешались с грохотом: Хейнс разбил последний сосуд. Наступила гробовая тишина, и даже приглушенный гул двигателей отступил. Мгновение землянин смотрел на разбитые бутыли, а затем, уронив бесполезный обломок расколовшейся на куски булавы, выбежал из пещеры.

Привлеченные грохотом, в коридор выскочили айхаи. Они бессмысленно носились кругами, словно мумии, поддерживаемые в движении слабеющим гальванизмом. Никто даже не пытался схватить землянина. Насколько быстро газ погрузит их всех в сон, Хейнс не знал, однако воздух в пещере вроде бы не изменился: никакого запаха, никаких помех при дыхании. Однако даже на бегу Хейнс уже ощущал легкую сонливость, словно тонкая пелена окутала его чувства. В воздухе повисли слабые испарения, и даже стены как будто утрачивали прочность.

Бежать было некуда и незачем. Хейнс не испытал особого удивления, обнаружив, что скользит по воздуху. Его словно подхватил стремительный поток или невидимые облака. Двери сотен потайных комнат, входы в сотни таинственных залов пролетали мимо, и он видел, как раскачиваются и кивают в такт дремоте колоссы, еще спешившие по своим странным делам. Он смутно разглядел, что влетел в пещеру с высоким сводом, где на треножнике из хрусталя и черного металла стоял ископаемый цветок. В сплошной каменной стене открылась дверь, и Хейнс бросился к ней. В следующее мгновение он падал среди громоздящихся повсюду безымянных механизмов прямо на вращающийся диск, который адски гудел; затем встал на ноги, комната обрела устойчивость, а диск теперь вращался рядом. Затем перестал вращаться, но воздух еще сотрясали его адские вибрации. Хейнс словно угодил в механический кошмар, но среди путаницы сверкающих катушек и динамо-машин он увидел Ченлера – тот был привязан металлическими шнурами к раме, напоминавшей дыбу. Рядом с ним неподвижно замер гигант Та-Вхо-Шай, а перед марсианином возлежало невероятное существо, чьи конечности и прочие органы терялись среди скопища механизмов.

Отчасти это существо напоминало гигантское растение с бесчисленными корнями, бледными и раздутыми, которые ответвлялись от выпуклого ствола. Ствол, наполовину скрытый от глаз, венчала алая чаша, похожая на гигантский цветок; из цветка торчала миниатюрная фигурка жемчужного цвета, изысканной красоты и симметрии; фигурка повернула лилипутское лицо к Хейнсу и заговорила звучным голосом Вултума:

– Ты одержал победу, пусть и ненадолго, но я не питаю к тебе злобы. Я виню лишь собственную беспечность.

Голос Вултума казался Хейнсу дальним раскатом грома, который слышишь в полудреме. Шатаясь, чуть не падая, он повернулся к Ченлеру. Бледный и измученный, тот со странной гримасой молча смотрел на него из металлической рамы.

– Я… разбил бутыли. – Собственный голос Хейнса звучал странно, словно во сне. – Больше ничего не оставалось… после того как ты перешел на сторону Вултума.

– Но я не переходил, – медленно ответил Ченлер. – Это все был обман… чтобы хитростью заманить тебя сюда. Они пытали меня, но я не сдался…

Голос смолк; вероятно, то были последние слова Ченлера. Следы боли и усталости разглаживались – неумолимо подступающий сон точно стирал их с его лица.

С трудом соображая, Хейнс заметил в руке Та-Вхо-Шая зловещего вида инструмент – какой-то заостренный металлический прут. Многочисленные наконечники прута, похожие на иглы, непрерывно искрили. Рубашка Ченлера была разорвана на груди, а кожу от подбородка до диафрагмы испещряли крошечные синевато-черные отметины. Хейнс ощутил смутный тошнотворный ужас.

Сквозь воды Леты, которые захлестывали его чувства, он осознал, что Вултум снова заговорил; и спустя некоторое время до него дошел смысл сказанного.

– Все способы убеждения оказались напрасными, но теперь это не важно. Я отдамся сну, хотя, если бы захотел, мог бы бодрствовать, преодолевая действие газа благодаря моей науке и жизненной силе. Мы все уснем, но для меня и моих последователей тысяча лет – все равно что одна ночь. Для вас, чей срок короток, она станет вечностью. Скоро я проснусь и снова обращусь к моим планам завоевания, а ты, посмевший перечить мне, будешь лежать рядом со мной, словно мелкая пылинка… и эту пылинку унесет ветер.

Голос оборвался; казалось, миниатюрное существо уже клевало носом в своей огромной алой чаше. Хейнс и Ченлер смотрели друг на друга, но глаза застилал встававший между ними серый туман, размывая все вокруг. В пещерах повисла тишина, точно адские механизмы остановились, а титаны прервали свои труды. Ченлер обмяк на своей дыбе, и его веки опустились. Хейнс пошатнулся, упал и остался недвижим. Та-Вхо-Шай, все еще сжимая зловещий инструмент, гигантской мумией лежал на полу. Сон, подобно безмолвному морю, затопил пещеры Равормоса.

Ткач в склепе

Распоряжения Фаморга, пятьдесят девятого царя Тасууна, были подробными и недвусмысленными, а их нарушение грозило карами, в сравнении с которыми обычная смерть была не лишена приятности. Выезжая утром из дворца в Мираабе, Янур, Гротара и Тирлейн Людох, трое самых закаленных царских воинов, с некой иронией рассуждали, что обернется большим злом: исполнить царский приказ или ослушаться.

Поручение Фаморга было сколь странным, столь и неприятным. Им предстояло отправиться в Хаон-Гакку, заброшенную столицу царей Тасууна, лежавшую более чем в девяноста милях к северу от Мирааба среди пустынных холмов; в усыпальницах под разрушенным дворцом они должны были найти и привезти царю все, что осталось от мумии царя Тнепрееза, основателя династии, к которой принадлежал Фаморг. Столетиями никто не входил в Хаон-Гакку, и никто не знал, сохранились ли мумии; однако, даже если от Тнепрееза остался один череп, кость мизинца или горстка пыли, трем воинам надлежало беречь их, как святые реликвии.

– Это поручение для гиен, а не для воинов, – пробурчал Янур в черную бороду-лопату. – Клянусь Юлулуном, хранителем гробниц, скверное это дело – тревожить покой мертвецов. Хорошо ли людям вступать в Хаон-Гакку, где смерть основала столицу, собрав туда всех упырей, чтобы воздавали ей почести?

– Надо было посылать бальзамировщиков, – заметил Гротара. Он был самым молодым и крупным из троих, на голову выше Янура и Тирлейна Людоха, и, как и старшие товарищи, успел побывать в самых отчаянных переделках.

– Я и говорю, поручение для гиен, – гнул свое Янур. – Царь понимал, что, кроме нас, во всем Мираабе никто из смертных не осмелится войти в проклятые склепы Хаон-Гакки. Двести лет назад царь Мандис, пожелав поднести в дар любимой наложнице золотое зеркало царицы Авейны, послал двух храбрецов в склепы, где мумия Авейны восседала на троне, держа зеркало в сморщенных руках… И они отправились в Хаон-Гакку… и не вернулись; а царь Мандис, послушавшись совета предсказателя, не стал больше испытывать судьбу и поднес наложнице другой подарок.

– Янур, твои басни порадуют висельников, – сказал Тирлейн Людох, старший из троицы, чья каштановая борода под солнцем пустыни стала пенькового цвета, – но я тебя не виню. Всем известно, что в склепах обитают существа похуже призраков или оживших мертвецов. Давным-давно туда пришли демоны из безумной и нечестивой пустыни Длот; я слышал, что цари покинули Хаон-Гакку из-за теней, что каждый день в полдень являлись в дворцовых покоях. Никто не знает, чьи это были тени, но, когда свет перемещался, они оставались неизменными, а заклинания жрецов и колдунов на них не действовали. Говорили, что плоть того, кто осмеливался коснуться тени или на нее наступить, мгновенно чернела, как у месячной давности трупа. Когда одна из теней уселась на трон Агмени, правая рука царя в ту же минуту сгнила до запястья и отвалилась, как струп прокаженного… И с тех пор никто не жил в Хаон-Гакке.

– Я слышал другое, – сказал Янур. – Город забросили, когда после землетрясения, что оставило в земле глубокие пропасти, из колодцев и хранилищ пропала вода. Царский дворец раскололся до сводов самого нижнего склепа, и, вдохнув адские пары из разлома, Агмени впал в помешательство; и до конца жизни, даже после ухода из Хаон-Гакки и основания Мирааба, царь так и не обрел ясности рассудка.

– Вот в это я верю, – сказал Гротара. – Похоже, Фаморг унаследовал безумие своего предка Агмени. Царский род близок к вырождению. Шлюхи и колдуны кишат во дворце, словно могильные черви; а в принцессе Луналии из Ксилака, которую Фаморг взял в жены, царь обрел и шлюху, и колдунью. Это по ее наущению он послал нас в склепы – мумия Тнепрееза нужна Луналии для ее нечестивых колдовских дел. Говорят, Тнепреез был великим колдуном, и Луналия хочет использовать его кости и прах для варки своих зелий. Тьфу! Не по душе мне служить ее поставщиком. В Мираабе хватает мумий для зелий, чтобы сводить с ума любовников царицы. Она одурманила и одурачила Фаморга.

– Берегись, – предостерег его Тирлейн Людох, – Луналия не откажется попить кровушки молодых и сильных… если нам повезет выбраться живыми из этой переделки, ты можешь оказаться следующим. Видел я, как она на тебя смотрела.

– Да я лучше лягу с дикой ламией! – возмутился Гротара.

– Твое бахвальство тебе не поможет, так что не зарекайся, – сказал Тирлейн Людох. – Видал я тех, кто испробовал ее зелья… Однако перед нами последняя винная лавка на пути, а у меня заранее першит в горле при мысли о нашем походе. Чтобы смыть эту пыль, мне нужно осушить добрую бутыль вина из Йороса.

– Твоя правда, – согласился Янур. – Я и сам высох, как мумия царя Тнепрееза. А ты, Гротара?

– Я готов выпить что угодно, кроме зелья царицы Луналии.

Верхом на трех быстрых и выносливых дромадерах – четвертый нес на спине легкий саркофаг для останков царя – воины оставили позади шумные улицы Мирааба, поля сезама, абрикосовые и гранатовые сады, раскинувшиеся на многие мили вокруг столицы. Еще до полудня они свернули с караванного пути на тропу, которой пользовались разве что львы да шакалы. Заблудиться воины не боялись – колеи от древних колесниц еще прорезали пустынную почву, с тех пор не знавшую дождя.

Первую ночь они провели под холодным хороводом звезд, по очереди карауля у костра, чтобы их не застиг врасплох лев или чтобы гадюка не заползла погреться между спящими. На второй день путь лежал между крутых холмов и глубоких оврагов, которые замедляли продвижение. Змеи и ящерицы не шелестели по камням, и только голоса путешественников и шаркающая поступь верблюдов нарушали тишину, что немым проклятием лежала на пустыне. Иногда над высохшими склонами холмов, на фоне мрачного неба, путники видели ветви столетних кактусов или стволы деревьев, сгоревших в незапамятные времена.

Закат второго дня застал их в виду Хаон-Гакки, чьи полуразрушенные стены возвышались на расстоянии менее четырех лиг в широкой долине. Подойдя к придорожному святилищу Юклы, маленького и нелепого божка смеха, чье покровительство считалось благом, воины порадовались, что до утра можно не продолжать путь, а укрыться в полуразрушенном святилище от демонов и вурдалаков, которые могли обитать вблизи проклятых руин. Они привезли с собой из Мирааба бурдюк с крепким рубиновым вином Йороса; хотя бурдюк уже опустел на три четверти, в сумерках воины плеснули вина на разбитый алтарь и помолились Юкле, прося даровать хоть какую защиту от демонов ночи.

Они улеглись прямо на истертых холодных плитах вокруг алтаря; вахту снова несли по очереди. Гротара нес третью: заметив, что низко висящие звезды начинают бледнеть, он разбудил товарищей на рассвете, что пеплом проступал сквозь угольно-черную тьму.

После скудной трапезы из инжира и сушеной козлятины воины продолжили путь, петляя по усеянным валунами склонам долины, если натыкались на бездонные разломы в земле и скалах. Из-за этих маневров дорога к руинам оказалась небыстрой и извилистой. Вдоль нее тянулись ряды давным-давно мертвых фруктовых деревьев, хлевов и амбаров, в которых избегали устраивать логово даже гиены.

Только к полудню они въехали на гулкие улицы Хаон-Гакки. Разрушающиеся дома плотно закутались в свои пурпурные тени, точно в драные плащи. Повсюду виднелись следы землетрясения, а изрытые трещинами проспекты и осевшие особняки подтверждали версию Янура.

Несмотря на разрушения, царский дворец высился над прочими руинами, хмурясь грудой темного порфира на низком акрополе в северной части города. Для сооружения акрополя в давние времена с холма красного сиенита срыли почву и обтесали его до отвесных стен, вдоль которых к вершине медленно вилась дорога. По ней и направились воины, а уже перед воротами внутреннего двора путь им преградила глубокая скальная расщелина. В ширину расщелина была меньше ярда, но дромадеры отказывались идти дальше. Воины спешились и, оставив верблюдов, легко перемахнули через расщелину. Гротара и Тирлейн Людох, неся саркофаг, вместе с Януром, который нес бурдюк, прошли под навесной башней.

Широкий двор был завален обломками башен и балконов, через которые воины пробирались с осторожностью; все трое вытащили мечи из ножен и всматривались в каждую тень, будто штурмовали валы, возведенные притаившимися врагами. Всех троих напугала бледная обнаженная женская статуя, возлежавшая на битом камне и кирпиче в портике дворца. Однако, подойдя ближе, они обнаружили, что это не демоница, как им почудилось издали, а кариатида, что некогда возвышалась среди величественных колонн.

Следуя указаниям, полученным от Фаморга, троица вступила в главный зал. Здесь, под расколотой и осыпающейся крышей, они двигались с особенной осторожностью, опасаясь, что шепот или легкий толчок обрушат нависшие глыбы им на голову. Опрокинутые треножники из позеленевшей меди, столы и таганы из расщепленного черного дерева, яркие осколки фарфора мешались с обломками фундамента, пилястров и перекрытий; на руинах помоста из зеленого с кровавыми прожилками гелиотропа, среди изуродованных яшмовых сфинксов, что навечно застыли в карауле, кренился царский трон из потускневшего серебра.

В дальнем конце зала они обнаружили свободную от обломков нишу, из которой в катакомбы вела лестница. Прежде чем спускаться, Янур без церемоний приложился к бурдюку, значительно его облегчив, прежде чем передать Тирлейну Людоху, взглянувшему на товарища с беспокойством. Тирлейн Людох с Гротарой разделили последние капли, и Гротара не стал сетовать, что ему достался осадок. Подкрепившись, воины зажгли три факела из смолистого терпентинного дерева, которые принесли в саркофаге. Янур с обнаженным мечом и пылающим факелом в левой руке первым отважно углубился во мрак. За ним следовали товарищи, неся саркофаг, в который, слегка его приоткрыв, вставили факелы. Крепкое вино Йороса ударило им в голову, прогнав неясные страхи и дурные предчувствия. Впрочем, всем троим к выпивке было не привыкать, и воины двигались с изрядной осторожностью, ни разу не споткнувшись на плохо освещенных неровных ступенях.

Пройдя винные подвалы, заваленные треснувшими и расколотыми кувшинами, после множества зигзагообразных спусков они вышли в широкий коридор, вырубленный в сиените ниже уровня улиц. Коридор уходил в бесконечный мрак, его стены были целы, а потолок не пропускал ни единого луча. Они словно вступили в неприступную цитадель мертвых. По правую руку тянулись гробницы древних царей, по левую – цариц; боковые проходы вели к склепам членов царской семьи, а в конце коридора им предстояло отыскать погребальную камеру Тнепрееза.

Держась правой стены, Янур подошел к первой гробнице. По обычаю открытые врата делались очень низкими – и каждый, кто входил, должен был отвесить смерти смиренный поклон. Янур поднес факел к притолоке и с запинкой прочел высеченную в камне надпись, которая гласила, что здесь покоится царь Ахарнил, отец Агмени.

– Похоже, – промолвил он, – тут одни безобидные мертвецы. – Затем, побуждаемый выпитым вином, он пригнулся и сунул факел внутрь гробницы.

От изумления Янур грубо и громко выругался, отчего остальные бросили свою ношу и столпились у него за спиной. Заглянув в квадратную сводчатую камеру царских размеров, воины увидели, что внутри никого нет. Высокое кресло резного золота и черного дерева, в котором мумии полагалось восседать в короне и при параде, стояло у дальней стены на низком помосте. Карминно-черная мантия и серебряная корона в форме митры, украшенная черными сапфирами, лежали на кресле, как будто мертвый царь снял их и вышел вон!

Испуганные и быстро трезвеющие, воины ощутили, как по спине ползет холодок неведомой тайны. Впрочем, взяв себя в руки, Янур вошел в камеру, осмотрел темные углы, поднял и встряхнул мантию, но так и не понял, куда исчезла мумия. Пыли в гробнице не было, как не было ни малейших признаков разложения или зловония.

Янур вернулся к товарищам, и все трое некоторое время смотрели друг на друга в оцепенении, а затем занялись осмотром зала; Янур, подходя к дверям каждой гробницы, останавливался и вонзал факел в колеблющийся мрак, только чтобы обнаружить пустой трон и оставленные царские регалии.

Казалось, нет никакого разумного объяснения пропаже; при бальзамировании применялись восточные пряности вкупе с едким натром, которые делали мумии практически вечными. Непохоже было, что мумии похитили, ибо грабители прихватили бы драгоценные камни, ткани и металлы; еще менее вероятно, что мумии пожрали дикие звери, – тогда остались бы кости и клочья одеяний. Мифические ужасы Хаон-Гакки обретали мрачную неотвратимость; и искатели, продолжая путь в тишине погребального коридора, в страхе вслушивались и вглядывались во тьму.

Убедившись, что более дюжины гробниц пусты, воины заметили на полу мерцание каких-то металлических предметов. Оказалось, это два меча, два шлема и две кирасы слегка устаревшего фасона, какие некогда носили воины Тасууна. Вероятно, они принадлежали тем храбрецам, которых царь Мандис отправил на поиски зеркала Авейны.

Разглядывая зловещие находки, Янур, Гротара и Тирлейн Людох внезапно ощутили безумное желание как можно скорее разделаться с царским поручением и выбраться на солнечный свет. Они заспешили, больше не останавливаясь, чтобы осмотреть отдельные гробницы, на ходу обсуждая назревающую дилемму: что, если мумия, которой так жаждали Фаморг и Луналия, исчезла вместе с прочими? Царь велел принести ему останки Тнепрееза, и воины знали, что в случае неудачи никакие объяснения и оправдания приняты не будут. В подобных обстоятельствах о возвращении в Мирааб нечего было и думать; придется воспользоваться караванными тропами, что ведут в Зуль-Бха-Саир или Ксилак.

Казалось, воины уже давно бредут мимо самых древних гробниц. Камень здесь был мягче и легче крошился, а землетрясение нанесло гробницам самый ощутимый урон. Пол усеивали обломки, стены покрылись трещинами, в некоторых камерах обвалился потолок, и, чтобы убедиться в их пустоте, Януру с товарищами надо было просто повернуть голову.

Вблизи дальней стены путь преграждала пропасть, разделившая стены и крышу, а также порог и притолоку последней гробницы. Шириной эта пропасть была четыре фута, а измерить глубину факел Янура не помог. На притолоке они обнаружили имя Тнепрееза – древнюю надпись, повествующую о титулах и деяниях царя, разорвало надвое. Пройдя по узкому выступу, Янур вошел в склеп. Гротара и Тирлейн Людох, оставив саркофаг за дверью, втиснулись следом. Разбитый погребальный трон Тнепрееза опрокинулся поперек трещины, которая пролегала от стены до стены. От мумии не осталось и следа, – несомненно, она рухнула в эти зияющие глубины, когда упал трон.

Не успели искатели поделиться друг с другом тревогой и разочарованием, тишину нарушил тихий рокот, похожий на дальние громовые раскаты. Камень затрясся у них под ногами, стены дрогнули и закачались, а грохот, долетавший длинными раскатистыми волнами, стал громким и зловещим. Твердый пол вздыбился и с головокружительной неотвратимостью пошел в стороны; а когда воины развернулись, чтобы бежать, вселенная обрушилась на них ревущим потоком ночи и разрушения.

Очнувшись во тьме, Гротара ощутил мучительную тяжесть, как будто на его раздавленных голенях и ступнях кто-то воздвиг монументальную колонну. Голову раздирала пульсирующая боль, словно его оглушили булавой. Руки и тело были свободны, но, когда он попытался освободить ноги, боль стала невыносимой, и он снова впал в забытье.

Ужас вцепился в него, точно пальцы вурдалаков, когда Гротара понял, что случилось. Пришло землетрясение, подобное тому, что изгнало жителей из города; и теперь он и его товарищи погребены в этих склепах. Он звал Янура и Тирлейна Людоха, громко повторяя их имена, но в ответ не доносилось ни стона, ни шороха – ни единого доказательства, что товарищи живы.

Вытянув в сторону правую руку, он наткнулся на груду камней. А развернувшись, заметил среди крупных обломков гладкий и округлый предмет с острым гребнем, в котором опознал шлем одного из своих спутников. Даже стиснув зубы, Гротара не смог бы продвинуться дальше, чтобы опознать владельца шлема. Металл был сильно помят, а гребень погнулся, словно на него обрушилось что-то огромное.

Бойцовская натура Гротары отказывалась поддаваться отчаянию. Он сел и, согнувшись пополам, ухитрился дотянуться до громадной глыбы, придавившей его нижние конечности. Титаническим усилием он надавил на нее, ярясь, как лев в силках, но глыба не сдвинулась с места. Часами сражался он с глыбой, как с чудовищным какодемоном. Только изнеможение погасило его ярость. Наконец Гротара откинулся на спину, и тьма навалилась на него, как живая, впиваясь клыками боли и ужаса.

Подступало забытье, и Гротаре показалось, что из каменных недр земли доносится какое-то отвратительное гудение. Звук становился все громче, как будто поднимался из глубин расколотого ада. Над Гротарой плясал слабый свет, неверными проблесками освещая разрушенный потолок. Приподнявшись, он понял, что свет льется из прорезанной землетрясением трещины в полу.

Ему еще не доводилось видеть такого света; мертвенный блеск не был отражением светильника, факела или головни. Странным образом, как будто смешались зрение и слух, Гротара связал этот свет с отвратительным гудением.

Подобно рассвету, лишенному солнца, сияние кралось среди руин. Гротара видел, что вход в гробницу и почти весь сводчатый потолок обвалились. Обломок, упавший ему на голову, лишил его чувств, а потолок придавил ноги.

Тела Тирлейна Людоха и Янура лежали рядом с расширившейся пропастью. Гротара не сомневался, что оба мертвы. Седая борода Тирлейна Людоха потемнела и стала заскорузлой от крови из раздробленного черепа; Янура наполовину погребло под грудой обломков, из которых торчали его торс и левая рука. Факел догорел в его крепко сжатых пальцах, как в почерневшем гнезде.

Все это Гротара видел будто сквозь сон. Затем он заметил источник странного свечения. Сияющий холодным светом шар, круглый, как гриб-дождевик размером с человеческую голову, поднялся над трещиной и парил над ней, словно маленькая луна, слабо, но непрерывно вибрируя. И точно вызванный этой вибрацией, из шара исходил гул и неверный свет.

Смутный трепет охватил Гротару, но ужаса он не испытывал, будто звук и свет воздействовали на его чувства подобно летейским чарам. Забыв и боль, и отчаяние, он неподвижно сидел на полу, а шар, несколько мгновений повисев над пропастью, медленно поплыл в воздухе, пока не завис над запрокинутым лицом Янура.

С той же нарочитой медлительностью, той же сводящей с ума дрожью шар приблизился к лицу и шее мертвеца, которые, по мере того как он опускался, таяли, словно жир. Гудение сделалось громче, шар вспыхнул жутким блеском, и его мертвенная белизна пошла грязными радужными пятнами. Затем шар начал мерзко раздуваться и вспухать, а голова воина сморщивалась внутри шлема; пластины кирасы провалились внутрь, словно тело под ними съежилось.

Глаза Гротары ясно видели ужасную сцену, но его мозг онемел, словно от милосердного болиголова. Трудно было вспоминать, трудно думать… но в голове всплыли гулкие гробницы, пустые короны и облачения. Загадка исчезнувших мумий, над которой он с товарищами ломал голову, разрешилась. Создание, пожиравшее Янура, было непостижимым для человеческого разума; омерзительный обитатель нижнего мира, освобожденный демонами землетрясения.

Оцепенев, Гротара смотрел, как постепенно оседают груды обломков над ногами и бедрами Янура. Шлем и кольчуга теперь напоминали пустые скорлупки, вытянутая рука усохла, укоротилась, и даже кости съежились, как будто расплавились и потекли. Зато шар стал огромным. Он отливал грязным рубиновым светом, словно вурдалачья луна. Из шара выползали веревки и нити, жемчужные, переливчатые; нити крепились к обломкам пола, стен и потолка, подобно паутине. Отростки множились, становясь гуще, образуя завесу между Гротарой и пропастью, цепляясь за него и Тирлейна Людоха, и теперь он различал кровавое сияние шара сквозь арабески зловещего опала.

Паутина заполнила собой всю гробницу. Она переливалась сотней переменчивых оттенков, источала лучезарное сияние, вбирая в себя весь спектр распада. Паутина, это порождение некромантии, расцветала призрачными цветами, шевелилась листвой, что распускалась и увядала. Гротара был ослеплен и все сильнее запутывался в странных нитях. Неземные и хладные, как пальцы смерти, трепещущие паутинки липли к лицу и рукам.

Гротара не мог сказать, как долго ткалась паутина и как долго он пробыл в ее плену. Наконец он стал замечать, что светящиеся нити истончаются, дрожащие арабески втягиваются в шар. Дьявольски прекрасная тварь, живая, обладающая непостижимым сознанием, поднялась из пустых доспехов Янура. Уменьшившись до первоначального размера и утратив цвета крови и опала, шар еще немного повисел над пропастью. Гротара чувствовал, что тварь наблюдает за ним… наблюдает за Тирлейном Людохом. Затем, подобно космическому спутнику нижних пещер, шар медленно опустился в расщелину, и свет померк, оставив Гротару в густой тьме.

После этого миновали века лихорадки, жажды, безумия, мук, дремоты и повторяющихся сражений с глыбой. Гротара что-то бормотал, выл, как волк, или, откинувшись навзничь, бездвижный и безгласный, слушал, как бормочут упыри, сговариваясь наброситься на него. Гангрена прогрессировала, раздробленные ноги пульсировали с титанической силой. В бреду Гротара выхватил меч и попытался отпилить себе ноги у голени, но лишился сознания от потери крови.

Почти не в силах поднять голову, Гротара смутно очнулся и увидел, что свет возвратился и вибрирующее гудение снова заполнило склеп. Разум Гротары был ясен, и внутри шевельнулся слабый ужас: он знал, что Ткач опять восстал из пропасти, и знал причину, которая заставила его вернуться.

С трудом ворочая головой, Гротара наблюдал за светящимся шаром; повисев в воздухе, тот медленно опустился на лицо Тирлейна Людоха. И снова Гротара видел, как шар непристойно раздувается, будто наливающаяся кровью луна, высасывая соки из тела старого воина. И снова, полуослепнув, любовался тем, как ткется нечистая радужная паутина, смертоносным узором заплетая разрушенные склепы странными иллюзиями. И снова, как умирающий жук, запутался в ее хладных неземных нитях, и цветы, порождения некромантии, распускались и увядали, заплетая пустоту над ним. Но прежде, чем Ткач втянул свою паутину, на Гротару опустилось забвение, принесшее тьму, населенную демонами; и Ткач завершил свои труды и вернулся в пропасть никем не замеченный.

Гротара метался в аду лихорадки, лежал в черном дьявольском надире забвения. Однако смерть медлила, до поры до времени обходя его стороной; воин продолжал жить благодаря молодости и гигантской физической силе. И еще один раз, ближе к концу, его чувства прояснились, и он снова узрел нечестивый свет и в третий раз услышал омерзительное гудение. Ткач завис над ним, белесый, сияющий, вибрирующий… и Гротара знал, что тварь ждет его смерти.

Слабыми руками подняв меч, он попытался ее отогнать. Но тварь парила над ним вне пределов досягаемости, настороженная и бдительная, и мысленно Гротара сравнивал ее со стервятником. Меч выпал из его руки. Светящийся ужас и не думал отступать, он приближался к Гротаре, словно упрямое безглазое лицо; и, когда воин упал в объятия смерти, ужас последовал за ним, спикировав сквозь беспредельную ночь.

И больше некому было любоваться великолепием узора, пока Ткач плел свою последнюю паутину в гробнице Тнепрееза.

Женщины-цветы

– Ах, Атле, – вздохнул Маал-Двеб, – надо мной тяготеет ужасное проклятие всемогущества. На всем Циккарфе и пяти планетах тройных солнц никто и ничто не может оспаривать мое владычество. Это навевает на меня нестерпимую скуку.

Девичьи глаза Атле, как обычно, взирали на него удивленно, что, однако, объяснялось вовсе не странным заявлением чародея. Атле была последней, пятьдесят первой женщиной, которую Маал-Двеб обратил в статую, дабы уберечь от неумолимого времени, безжалостно, точно жадный червь-древоточец, разрушающего хрупкую и недолговечную женскую красоту. С тех пор как, движимый похвальным желанием избегать однообразия, волшебник решил никогда больше не прибегать к этому колдовству, он лелеял Атле с той особой любовью, какую художник питает к своему последнему шедевру. Он водрузил ее в покоях для размышлений на небольшой постамент рядом с креслом из слоновой кости и нередко обращался к ней с вопросами или монологами. То обстоятельство, что она никогда ему не отвечала и даже не слышала его слов, было в его глазах ее выдающимся и несомненным достоинством.

– Есть лишь одно средство против моей скуки, – продолжал он. – Нужно отказаться, хотя бы на время, от той слишком очевидной силы, которая всему виной. Поэтому я, Маал-Двеб, повелитель шести миров и их лун, тайно отправлюсь в путешествие, совершенно один, и не стану брать с собой ничего, кроме того, чем может владеть любой начинающий колдун. Быть может, таким образом я сумею вернуть утраченное очарование неопределенности будущего и давно забытое волшебство грозящей опасности. Я переживу приключения, которых не смогу предвидеть, и грядущее будет подернуто восхитительной дымкой таинственности. Осталось только решить, куда я направлюсь.

Маал-Двеб поднялся с украшенного затейливой резьбой кресла и, отмахнувшись от четверки железных роботов, имевших сходство с вооруженными людьми, которая бросилась было за ним следом, двинулся по залам своего дворца, где расписанные пурпуром и киноварью гобелены в красках изображали грозные предания о его могуществе. Створки дверей черного дерева бесшумно распахнулись, подчиняясь пронзительной команде, и Маал-Двеб очутился в зале, где у него был планетарий.

Стены, пол и своды здесь были из темного кристалла, в котором мерцали и переливались бесчисленные огоньки, создававшие иллюзию бескрайней вселенной со всеми ее звездами. В воздухе, без цепей и вообще любой видимой опоры, плавали шары разной величины, представлявшие три солнца, шесть планет и тринадцать лун системы, управляемой Маал-Двебом. Миниатюрные солнца, янтарное, изумрудное и карминовое, заливали свои замысловато вращающиеся миры ярким светом, воспроизводя условия реальной солнечной системы, а крошечные спутники кружили по орбитам, сохраняя соответствующее положение относительно своих планет.

Колдун прошел вперед, точно ступая по бездонной пропасти ночи, над звездами и галактиками. Парившие в воздухе словно сами по себе миры висели на высоте его плеч. Не обращая внимания на шары, соответствовавшие Морноту, Циккарфу, Улассе, Ноуфу и Рхулу, он подошел к Вотальпу, самому отдаленному, достигшему афелия и расположенному в дальнем конце комнаты.

Вотальп, большая безлунная планета, успела еле заметно повернуться, пока чародей ее рассматривал. В одном полушарии солнце из кармина полностью затмевало янтарную сферу, но вопреки этому и несмотря на то, что расстояние от Вотальпа до солнечной триады было самым большим, планета была довольно ярко освещена. Вотальп походил на огромный дымчатый опал, испещренный пятнами странных оттенков; пятна эти были микроскопическими океанами, островами, горами, лесами и пустынями. Чародей всматривался в игрушечную планетку, будто в магический кристалл, и у него на глазах картина росла и углублялась. Фантастические пейзажи на мгновение становились объемными и выпуклыми, как в калейдоскопе, обретая четкость и перспективу реальных ландшафтов, а затем вновь таяли в расплывчатой радужной дымке. Маал-Двеб, подглядывая за планетой, точно небесный шпион, наблюдал мелькание бьющей ключом разнообразной жизни, невероятные сцены и чудовищные события.

Но, казалось, ни одно из этих необычайных происшествий и экзотических чудес не развлекало и не забавляло его. Перед его глазами одна картина сменяла другую, появляясь и исчезая по воле волшебника, как будто он перелистывал читаную-перечитаную книгу. Схватки гигантских перепончатокрылых вивернов, брачные игры чудовищных полурастений-полуживотных, диковинные водоросли, заполнявшие один океан живой шевелящейся массой, поразительные порождения полярных ледников – все это не зажгло ни искорки интереса в его потухших глазах цвета темного изумруда.

Наконец на том континенте, где безлунная ночь еще только сменялась двойным рассветом, Маал-Двеб заметил одно происшествие, которое завладело его вниманием. Теперь он принялся рассчитывать точную широту и долготу.

– Вот, – сказал он себе, – где складывается небезынтересная ситуация. Пожалуй, происходящее достаточно необычно и любопытно, чтобы мое вмешательство было оправданным. Наведаюсь-ка я на Вотальп.

Он оставил планетарий и приступил к нехитрым приготовлениям. Сменив алую мантию владыки мира, подбитую соболем, на грубый домотканый плащ и сняв все амулеты и обереги, за исключением двух талисманов, которыми обзавелся еще в пору ученичества, колдун вышел в сад, окружавший его затерянный в горах дворец. Никаких распоряжений своим многочисленным слугам он оставлять не стал, ибо слуги эти были роботами из железа и латуни и он знал, что они безо всяких приказов будут исправно выполнять свои обязанности до тех пор, пока он не вернется.

Преодолев хитроумный лабиринт, выход из которого мог отыскать лишь он один, чародей подошел к краю отвесного обрыва, откуда похожие на питонов мясистые лианы свешивались в бездну, а металлические пальмы грозили смертоносными саблевидными листьями бескрайним горизонтам планеты Циккарф. Города и империи, покорные его магической власти, простирались перед ним, но, едва удостоив их равнодушным взглядом, он зашагал по дорожке из черного мрамора вдоль самого края обрыва. Вскоре он добрался до узкого мыса, над которым постоянно клубилось густое бесцветное облако, заслоняя вид на земли, лежавшие под ним.

Тайна этого облака, открывавшего проход в другие измерения и самые укромные уголки вселенной, известна была одному лишь Маал-Двебу. На этом мысе он соорудил серебряный подъемный мост и, перекидывая его на облако, мог попасть в любое место на Циккарфе или даже пересечь безвоздушное пространство между планетами.

Произведя кое-какие крайне замысловатые расчеты, он переместил легкий мостик так, чтобы другой конец опустился в то самое место на Вотальпе, которое планировалось посетить. Затем, убедившись, что расчеты и настройки безупречны, чародей прошествовал по серебряному мосту в сумрачный хаос облака. Погружаясь в непроницаемый серый мрак, он почувствовал, как все его тело словно растягивается над необъятной бездной, а руки и ноги изгибаются под немыслимыми углами. Любой неверный шаг мог забросить Маал-Двеба в такие закоулки вселенной, откуда его не смогло бы вернуть даже самое изощренное колдовство, но он частенько бродил этими тайными тропами и не потерял равновесия. Переход, казалось, занял целое столетие, но наконец колдун вынырнул из облака и спустился с мостика.

Глазам его предстало зрелище, которое и привлекло его внимание к Вотальпу. Перед ним во всем неописуемом разнообразии растительности раскинулась субтропическая долина, ровная и открытая на переднем плане, но постепенно уходившая вверх и ощерившаяся вдали, у скал и ущелий мрачных гор, зубами из кроваво-красного камня. Рассвет еще только занимался, но янтарное солнце, медленно высвобождаясь из плена карминового светила, уже понемногу заливало ночную долину странным медно-рыжим светом. Изумрудное солнце все еще скрывалось за горизонтом.

Выход из межпланетного тоннеля пришелся на поросший мхом бугор, за которым теперь клубилось бесцветное облако, точно такое же, как у потайного мыса на Циккарфе. Маал-Двеб ступил на холмик, нимало не заботясь о мосте. До возвращения странствующего волшебника мост пребудет там, где его оставили. Если же за время отсутствия Маал-Двеба какое-нибудь создание с Вотальпа дерзнет пересечь бездну и вторгнуться в его горную цитадель, наглеца будет ждать ужасная гибель в западнях и закоулках лабиринта или от рук верных железных слуг во дворце.

Спустившись с холма в долину, волшебник услышал жуткое заунывное пение, словно сирены оплакивали какое-то непоправимое горе. Пела группа необычных существ, наполовину женщин, наполовину цветов, росших в низине у сонной пурпурной реки. Маал-Двеб насчитал несколько десятков этих прелестных чудовищ, чьи жемчужно-розовые женственные тела распростерлись на алых бархатных ложах трепещущих лепестков, к которым они крепились. Лепестки эти держались на толстых, напоминающих матрасы, листьях и массивных коротких стеблях с цепкими корнями. Цветы росли неровными кругами, густо теснясь в центре и зияя прорехами в своих рядах по краям.

Маал-Двеб приблизился к женщинам-цветам с некоторой опаской, поскольку знал, что они вампирши. Руки их плавно переходили в щупальца, длинные и бледные, как слоновая кость, стремительнее и гибче змеи в броске; этими щупальцами они обыкновенно опутывали опрометчивых путников, привлеченных их колдовским пением. Конечно, хорошо зная неумолимые законы природы, Маал-Двеб в своей мудрости не порицал такой вампиризм, но при этом отнюдь не жаждал оказаться его жертвой.

Он обогнул эту диковинную клумбу, держась от нее на почтительном расстоянии, скрытый от взглядов женщин-цветов огромными валунами, на которых пышно разрослись высокие желтые и красные лишайники. Вскоре он приблизился к разбросанному в беспорядке внешнему ряду цветов, расположенному чуть выше по течению реки от того холма, где он сошел с моста. И тут глазам его предстала картина, подтверждавшая то, что он увидел в искусственном мирке своего планетария: дерн был разворочен в том месте, где пять цветков, росших поодаль от других, были с корнем выдраны из земли и куда-то унесены. В своем видении колдун стал свидетелем похищения пятого цветка и сейчас понял, что подруги оплакивают ее.

Внезапно, точно женщины-цветы разом забыли свое горе, причитания их переросли в громкое, мелодичное и сладострастное пение Лорелеи. Так волшебнику стало ясно, что его присутствие раскрыто. Хотя и привычный к разного рода колдовским чарам, он обнаружил, что вовсе не остался равнодушен к манящему хору опасных голосов. Вопреки собственным намерениям, словно забыв об опасности, он выглянул из-за поросших лишайником спасительных валунов. Коварно и незаметно песня зажгла в его крови огонь странного возбуждения и ударила в голову, точно хмельное вино. Шаг за шагом, постепенно теряя осторожность, чему он сам впоследствии не мог дать внятного объяснения, колдун приблизился к сладкоголосым цветам.

Теперь, остановившись на некотором расстоянии, которое он в своем колдовском опьянении счел безопасным, Маал-Двеб отчетливо различал получеловеческие черты вампирш, склонявшихся к нему в причудливых зазывных позах. Эти экзотические раскосые глаза, похожие на смертоносные продолговатые опалы чистейшей воды, змеящиеся локоны бронзово-зеленых волос, губительный яркий кармин губ, плотоядно шевелившихся даже во время пения, внезапно пробудили в нем ощущение угрозы. Слишком поздно он попытался воспротивиться искусно наведенным чарам. Распрямившись движением мгновенным, как солнечный луч, длинное бледное щупальце одной из чаровниц обвилось вокруг него, и колдун, несмотря на тщетные попытки отбиваться, в мгновение ока очутился на ее ложе.

Сестры ее немедленно прекратили пение и разразились ликующими вскриками, шипящими и пронзительными. Те, что располагались по соседству от поимщицы, в предвкушении залопотали, надеясь, видимо, что та поделится с ними добычей.

Маал-Двеб, однако, смог теперь пустить в ход свои колдовские способности. Не выказывая ни страха, ни беспокойства, он пристально разглядывал прелестное чудовище, которое затянуло его на край своего бархатного ложа и теперь ласкало плотоядным взглядом.

Применив элементарные основы ясновидения, он получил кое-какие сведения относительно пленившего его создания. Узнав ее истинное, тайное имя, которым назывались и ее сестры, он произнес его вслух твердым, но нежным тоном и, таким образом при помощи первичных законов магии получив власть над своей захватчицей и над всем ее племенем, в мгновение ока освободился от пут. Женщина-цветок, в чьих странных глазах промелькнули страх и изумление, отшатнулась от него, точно испуганная ламия, но Маал-Двеб принялся успокаивать и утешать ее на полубессвязном языке этого племени. Вскоре он завоевал расположение всех остальных сестер. Эти простые и наивные существа мгновенно позабыли свои кровожадные намерения и свое изумленное замешательство и, казалось, приняли чародея так же, как принимали три солнца и погодные условия планеты Вотальп.

Разговорившись с ними, волшебник убедился в правильности сведений, которые получил, разглядывая крошечный шарик в своем планетарии. Поскольку по природе своей женщины-цветы были ближе скорее к растениям и животным, нежели к людям, их мысли и эмоции были мимолетными, но потеря одной за другой пяти сестер, по одной каждое утро, наполнила их горем и ужасом, которые они были не в состоянии забыть. Похищенные цветы куда-то унесли. Похитителями были громадные рептилии с крыльями, как у птеродактилей, которые приходили из не так давно построенной цитадели в горах на дальнем краю долины. Эти существа, именуемые испазарами, которых насчитывалось семеро, стали грозными колдунами и развили свой разум вкупе с многочисленными эзотерическими способностями до высот, недоступных их сородичам. Сохранив холодную и гибельно загадочную природу рептилий, они превратились в знатоков нечеловеческих наук. Но Маал-Двеб до настоящего времени не обращал на них внимания и не считал нужным мешать их развитию.

Теперь же, повинуясь своей прихоти, в поисках приключений он решил помериться с испазарами силой, не используя никаких колдовских средств, кроме своего разума и воли, своих познаний и ясновидения, а также двух простых талисманов, которые были при нем.

– Будьте спокойны, – заверил он бедняжек, – я накажу этих негодяев по заслугам.

При этих словах женщины-цветы оглушительно загомонили все разом, пересказывая истории о крепости испазаров, принесенные людьми-птицами из долины. Стены цитадели отвесно возвышались на скрытой от всех глаз горной вершине, куда не ступала нога человека; в ней не было ни дверей, ни окон, за исключением отверстий в самых верхних бастионах, через которые крылатые рептилии проникали внутрь и наружу. Женщины-цветы поведали Маал-Двебу и другие истории, свидетельствовавшие о свирепости и жестокости испазаров…

Со снисходительной улыбкой выслушав этот полудетский лепет, Маал-Двеб переключил их внимание на другие темы и принялся рассказывать им о многочисленных поразительных чудесах и удивительных происшествиях в далеких мирах, а тем временем оттачивал свой план, как пробраться в логово колдовских рептилий.

За этой болтовней он и не заметил, как пролетел день и три солнца одно за другим скрылись за краем долины. Стало смеркаться, женщины-цветы уже рассеянно клевали носом и позевывали в сгущающихся сумерках, и Маал-Двеб приступил к некоторым приготовлениям, которые составляли существенную часть его плана.

Воспользовавшись даром ясновидения, он определил, которой из женщин-цветов суждено на следующее утро стать жертвой рептилий. Так случилось, что ею оказалась та самая, что пыталась его пленить. Как и остальные, сейчас она готовилась укладываться на ночь на свое пышное ложе из лепестков. Поведав ей часть своего плана, Маал-Двеб пустил в ход один из амулетов и уменьшился до размеров лилипута. В таком виде он с помощью своей сонной сирены спрятался в потайном местечке между лепестками и, надежно укрытый, как пчела в розовом бутоне, спокойно проспал всю короткую безлунную ночь.

Разбудил его рассвет, проникший в его убежище словно сквозь прозрачные пурпурно-рубиновые занавеси. Волшебник слышал, как сонно перешептываются женщины-цветы, раскрывая лепестки навстречу первым солнечным лучам. Их мирное бормотание, однако, вскоре сменилось криками беспокойства и страха, которые перекрывал резонирующий грохот, похожий на хлопанье драконьих крыльев. Маал-Двеб выглянул из своего укрытия и в отблеске двойного рассвета увидел снижающихся испазаров, чьи перепончатые крылья заслонили солнечный свет и погрузили долину во тьму. Они подлетели ближе, и колдун разглядел их холодные алые глаза под чешуйчатыми лбами, длинные извилистые тела, ящеричьи лапы с цепкими когтями и услышал низкое, внятное шипение их голосов. Потом лепестки над ним наглухо сомкнулись, сжимаясь и дрожа, словно пытались защитить хозяйку от отвратительных пикирующих чудовищ. Вокруг царил ужас, сумбур, суматоха; но судя по тому, что видел чародей, наблюдая за предыдущим похищением, двое испазаров змеиными хвостами обвили толстый стебель цветка и тянули его из земли, как колдун человеческого племени мог бы тащить корень мандрагоры.

Маал-Двеб чувствовал предсмертную агонию выдранного с корнем цветка и слышал горестные вопли ее сестер. Потом все заглушило дробное хлопанье крыльев, и накатило головокружительное ощущение подъема в воздух и полета.

Все это время Маал-Двеб сохранял исключительное присутствие духа и ничем себя не выдал. Спустя много томительных минут бешеный полет замедлился, и колдун понял, что рептилии приближаются к своей цитадели. Еще мгновение спустя красноватая полумгла сомкнутых лепестков потемнела и стала пурпурной – они покинули солнечный свет и влетели во тьму. Грохот крыльев внезапно стих; еще живой цветок с высоты сбросили на какую-то твердую поверхность, и сила удара чуть было не выкинула Маал-Двеба из его укрытия. Слабо постанывая и бессильно содрогаясь, женщина-цветок лежала там, где ее бросили похитители. Кудесник слышал шипящие голоса колдовских рептилий и неприятный пронзительный скрежет хвостов по каменному полу, сопровождавший их уход.

Шепча слова утешения умирающему цветку, он почувствовал, как лепестки, скрывающие его, обмякли. Очень осторожно он выбрался наружу и очутился в бескрайнем зале с нависшими сводами и окнами, похожими на выходы из глубокой пещеры. Зал выглядел как лаборатория алхимиков, обитель чуждого колдовства и хранилище омерзительных зелий. Повсюду в полумраке виднелись чаны, пробирки, жаровни, перегонные кубы и реторты, совсем не похожие на человеческие и казавшиеся лилипутским глазам Маал-Двеба неестественно массивными и огромными. Неподалеку дымился, точно кратер пробуждающегося вулкана, исполинский котел из черного металла, чьи закругленные стенки вздымались много выше головы волшебника. Он не видел ни одного испазара, но, зная, что крылатые твари в любой момент могут вернуться, поторопился подготовиться к борьбе с ними, в первый раз за многие годы испытывая возбуждение от надвигающейся опасности и предвкушения битвы.

При помощи своего второго амулета он вернул себе нормальный размер. Комната, хотя все еще просторная, больше не казалась колдуну залом великанов, а котел уменьшился и теперь доставал ему всего лишь до плеча. Заглянув внутрь, Маал-Двеб увидел, что внутри булькает дьявольская смесь, в которой, кроме всего прочего, варились мелко искромсанные части похищенных женщин-цветов, желчь химер и амбра левиафанов. Подогреваемое незримыми огнями, содержимое котла бурно кипело и пенилось шапкой черных как смоль пузырей, испуская тошнотворный пар.

Проницательным оком опытного мастера алхимии Маал-Двеб некоторое время обозревал содержимое котла и наконец смог определить, для каких целей предназначалось зелье. Заключение, к которому он пришел, несколько его ошеломило и невольно укрепило его уважение к могуществу и способностям колдовских рептилий. Он понял, что приостановить их развитие и впрямь было бы исключительно благоразумным шагом.

После непродолжительных раздумий он пришел к выводу, что, в соответствии с химическими законами, добавка некоторых несложных компонентов в адское зелье приведет к такому результату, какого испазары не только не желали, но и совсем не предвидели. На высоких столах, расставленных вдоль стен лаборатории, в изобилии громоздились кувшины, флаконы и пузырьки, содержавшие хитрые снадобья и сильнодействующие вещества, отчасти добытые в самых тайных природных царствах. Не обращая внимания на лунную пыль, угли из звездного огня, желе из мозгов горгон, ихор саламандр, споры смертоносных грибов, спинной мозг сфинксов и другие столь же диковинные и вредоносные вещества, волшебник разыскал нужные ему эссенции. Влить их в кипящий котел было минутным делом, и, закончив, он стал хладнокровно ждать возвращения рептилий.

Женщина-цветок тем временем перестала стонать и содрогаться в конвульсиях. Маал-Двеб понял, что она умерла, ибо существа подобного рода, столь варварски вырванные из родной земли, не могли выжить. Она поникла на своем ложе из лепестков, что окутывали ее темно-красным саваном. Маал-Двеб бросил на нее короткий взгляд, в котором читалось сочувствие, но тут раздались голоса семи испазаров, вернувшихся в лабораторию.

Они приблизились к колдуну, двигаясь прямо, подобно людям, на своих коротких ящеричьих лапах и сложив на спинах темные рубчатые крылья, а их глаза светились во мраке лаборатории красным огнем. Двое были вооружены длинными зазубренными клинками, а остальные несли огромные алмазные пестики, намереваясь, вне всякого сомнения, растолочь ими останки вампирского цветка.

При виде кудесника они изумились и рассердились. Шеи и тела их начали раздуваться, как клобуки кобр, и все семеро громко, устрашающе зашипели, что напоминало свист струи пара. Вид их ужаснул бы любого обычного человека, но Маал-Двеб невозмутимо смотрел им в глаза, ровным тихим голосом повторяя вслух заклинание верховной защитной силы. Испазары бросились к нему. Одни зазмеились по полу, другие, отчаянно хлопая крыльями, взвились в воздух, чтобы атаковать сверху. Но все они тщетно бились о невидимую защитную сферу, которую Маал-Двеб создал вокруг себя магическим заклинанием. Странно было видеть, как рептилии кровожадно царапают пустой воздух и тщетно размахивают своим оружием, которое отскакивало, звеня, точно от медной стены.

Тогда, убедившись, что перед ними колдун, они пустили в ход свою нечеловеческую магию. Создав из воздуха заряды багрового пламени, что извивалось и металось непрестанно, подобно гигантским питонам, они попытались поразить защитную сферу, оттесняя ее назад, как щит, который подается под натиском превосходящей силы. Но им так и не удалось полностью разрушить ее. Кроме того, они запели зловещие шипящие руны, призванные оковать память колдуна и стереть из памяти заклинания его магии. Маал-Двебу пришлось немало потрудиться, отражая змеящиеся молнии и борясь с руническим колдовством, и кровь мешалась с потом на его взмокшем от напряжения лбу. Но все же, хотя молнии били все ближе и ближе, а пение звучало все громче и громче, он твердил заклятие силы, и оно по-прежнему защищало его.

Внезапно грозные песнопения заглушило шипение котла, который кипел намного более бурно, чем прежде, из-за тех веществ, которые Маал-Двеб тайком туда подсыпал. Между вспышками змеистых молний волшебник увидел, как густой дым, черный, словно испарения предвечной трясины, поднимается над котлом и расползается по лаборатории.

Вскоре эти испарения окутали испазаров, точно облако мрака, и те вдруг начали необъяснимо извиваться и спотыкаться в приступе странной агонии. Огненные ленты зарядов растаяли в воздухе, и шипение крылатых тварей стало невнятным, похожим на змеиное. Повалившись на пол под густеющим черным облаком, они ползали на животах туда-сюда, как обыкновенные рептилии. Сквозь клубы густого дыма время от времени видно было, что они становятся все меньше и меньше, съеживаются, как будто адское пламя пожирает их изнутри.

Все произошло в точности так, как рассчитал Маал-Двеб. Испазары позабыли свою науку и магию: стремительное вырождение, отбросившее их на начальную ступень развития змей, поразило их из-за колдовского действия пара. Однако, прежде чем это превращение завершилось, Маал-Двеб впустил одного испазара в свою сферу, служившую ему теперь для защиты от испарений. Существо лизало его ноги, точно ручной дракон, признавая в нем хозяина. Некоторое время спустя черное облако стало рассеиваться, и взгляду колдуна предстали оставшиеся испазары, которые теперь были размером не больше самых обычных болотных змей. Крылья их сморщились, превратившись в бесполезные придатки, и они с шипением ползали по полу среди перегонных кубов, тиглей и реторт. Вот и все, что осталось от их утраченного знания.

Маал-Двеб несколько секунд глядел на них не без гордости за собственное колдовство. Борьба была трудной, даже опасной; пожалуй, он полностью победил свою тоску – во всяком случае, на некоторое время. С практической точки зрения он поступил весьма предусмотрительно, ибо, избавив женщин-цветов от их мучителей, он одновременно устранил возможную угрозу своему владычеству над миром трех солнц в будущем.

Повернувшись к испазару, которого сохранил для своих целей, Маал-Двеб удобно устроился у него на спине, за толстым гребнем, где сходились крылья, и произнес магическое слово, понятное укрощенному чудищу. Взмахнув огромными крыльями, оно послушно поднялось в воздух, вылетело через высокое окно, навсегда покинув цитадель, куда не было доступа ни человеку, ни любому другому бескрылому существу, пронесло волшебника над красными отрогами мрачных гор, через долину, где обитало племя цветов-вампирш, и опустилось на мшистом холме, у конца того серебряного мостика, по которому Маал-Двеб попал на Вотальп. Там колдун спешился и в сопровождении ползущего за ним испазара пустился в обратный путь на Циккарф через бесцветное облако над бездной, существующей сразу во многих измерениях.

Посреди этого необычного перехода он неожиданно услышал за спиной громкое хлопанье крыльев, которое почти тут же резко стихло и больше не повторялось. Оглянувшись, он увидел, что испазар упал с моста и бессильно соскальзывает в бездну умопомрачительной геометрии, откуда нет возврата.

Темная эра

Лаборатория выглядела как цитадель. Она стояла на высоком крутом утесе, к которому с одной стороны подступали горы еще выше, а с другой открывался вид на бессчетные долины, покрытые еловым лесом и рассеченные зубчатыми кряжами. По утрам солнце всходило над заснеженными пиками, а вечерние закаты пылали за речной равниной, где поля былых сражений уже заросли деревьями, а среди руин некогда сибаритствовавших городов рыскали дикари в одеждах из звериных шкур.

Люди, построившие эту лабораторию в годы стремительного крушения величайшей земной цивилизации, проектировали ее как неприступную твердыню науки, предназначенную для спасения существенной части знаний и мудрости человечества, которому предстояло долгое нисхождение во тьму варварства.

Стены были возведены из отесанных валунов с ледниковой морены, а для деревянных конструкций использовались толстые доски и брусья из горного кедра – сродни тем, что пошли на строительство Соломонова Храма. Высоко над главным зданием поднималась башня обсерватории, пригодной для наблюдения как за небосводом, так и за окружающей местностью. Плоская вершина холма была расчищена от сосен и елей. Отвесные скальные обрывы не позволяли подобраться к заднему фасаду здания, а в остальном доступ непрошеным гостям перекрывало силовое поле, мощность которого при желании могла быть доведена до смертоносного уровня. Все это питалось энергией от устройств, превращавших солнечный свет в электричество.

Ученые в лаборатории полагали себя ни много ни мало жрецами священной истины. Именовались они Хранителями. Изначально их было восемь супружеских пар: сплошь высокоинтеллектуальные и глубоко эрудированные мужчины и женщины, специалисты во всех основных областях науки, нашедшие здесь укрытие от разоренного всеобщей войной, голодом и болезнями мира, в котором все прочие ученые и инженеры были обречены на гибель. В ту пору местность вокруг лаборатории была безлюдной, и возведенное в полной секретности здание избежало разрушения в ходе военных действий, которые целиком выкашивали города и накрывали великие империи облаками смерти.

Позднее в холмы и долины у подножия утеса начали перебираться жалкие остатки населения равнинных городов. С этими беженцами, уже деградирующими после перенесенных бед и лишений, горстка ученых почти не контактировала. От поколения к поколению численность Хранителей, вступавших в браки между собой, неуклонно сокращалась из-за бесплодия, тогда как выжившие люди в окрестностях вовсю размножались, одновременно все больше и больше скатываясь к варварству. Память о погибшей цивилизации, потомками которой они были, сохранялась лишь в смутных преданиях.

Ютясь в горных пещерах или убогих лачугах и пробавляясь охотой на лесных животных с помощью грубо сработанных копий и луков, они растеряли последние крупицы высших знаний и навыков, в прошлом позволявших людям господствовать над природой. Им уже было непонятно назначение машин, что ржавели среди рассыпающихся в прах городов. Вернувшись к первобытному анимизму, они начали поклоняться стихийным силам, которые прежде были покорены и взяты под контроль их предками. Сначала дикарская тяга к грабежам и кровопролитию побудила их атаковать цитадель, но, понеся огромные потери в зоне гибельного силового поля, они вскоре сняли осаду. Со временем они стали воспринимать Хранителей как полубогов, обладающих загадочной, поистине чудовищной силой и творящих непостижимые чудеса. Теперь уже мало кто из дикарей рисковал появляться вблизи здания или выслеживать кабанов и оленей в лесных долинах у подножия утеса.

На протяжении многих лет обитатели окрестных холмов не видели ни одного Хранителя. Иногда в дневное время они замечали странные испарения, поднимавшиеся к облакам над обсерваторией, а по ночам ее окна сияли на вершине скалы, как опустившиеся с неба звезды. Поговаривали, что полубоги втайне от смертных куют там свои громы и молнии.

Но как-то раз поутру из этого грозного дома неожиданно сошел в долину одинокий Хранитель. При нем не было никакого оружия, только пачка толстых книг. Подойдя к поселению дикарей, он поднял правую руку в общепонятном примирительном жесте.

Многие в панике бежали прочь и попрятались в своих хижинах либо в густых зарослях, но некоторые, менее робкие селяне все же вышли ему навстречу, вопреки подозрениям и суеверным страхам. Говоря на едва понятном им языке, Хранитель сообщил, что намерен присоединиться к племени. Звали его Атуллос. Постепенно он завоевал их доверие, а потом стал жить с одной из местных женщин. Подобно Прометею, принесшему огонь древнему человечеству, он хотел просветить одичалых людей и, в частности, пытался воссоздать для них некоторые из имевшихся в лаборатории полезных устройств. Он ни разу не обмолвился о причинах своего расставания с другими Хранителями и не поддерживал с ними никакой связи после того, как пришел к людям на холмах.

Атуллос не захватил из лаборатории ничего, кроме нескольких книг. Посему, за отсутствием простейших инструментов и материалов, его созидательные усилия были сопряжены с немалыми трудностями. Местные жители деградировали до такой степени, что утратили даже знания о металлах. Они пользовались оружием каменного века и вспахивали землю сошниками из кривых палок, разве что обожженных для большей прочности. Атуллосу пришлось потратить годы на добычу и выплавку руд, необходимых для его инструментов и механизмов, а также предпринять несколько долгих и опасных путешествий в поисках определенных материалов, отсутствующих в этих краях. Из одного такого путешествия Атуллос не вернулся. Судя по всему, его убили воины враждебного и очень кровожадного племени, в чьи земли он ненароком забрел.

У Атуллоса был ребенок – мальчик по имени Торквейн, мать которого скончалась вскоре после родов. Кроме того, в наследство Атуллос оставил племени кое-какие орудия из меди и железа, а также навыки их производства, обучив этому наиболее сноровистых мужчин. Но сложные устройства, над которыми он усердно и терпеливо трудился, так и остались недоделанными, и после исчезновения Атуллоса уже никто не мог завершить его работу. Предназначались они для выработки электроэнергии, а также для контролируемого использования определенных космических излучений, однако местные помощники Атуллоса не имели понятия о функциях и принципах действия этих устройств.

Все знания Хранителей Атуллос намеревался передать своему сыну, чтобы древние науки, столь ревностно сберегавшиеся избранными, могли со временем снова стать достоянием всего человечества. Но Торквейну было только четыре года, когда исчез его отец, и он успел обучиться лишь алфавиту и простым арифметическим действиям. Без дальнейшего отцовского руководства ему было мало пользы от этих рудиментарных знаний. Так что, даже будучи одаренным и не по годам развитым ребенком, Торквейн не мог самостоятельно продолжить обучение, начатое Атуллосом.

Но все то время, пока мальчик рос и мужал в компании своих простецких сверстников, в его душе продолжала тлеть искра какого-то неутоленного стремления и наследственной тяги к познанию, что всегда выделяло его среди остальных.

Он сохранил больше воспоминаний об отце, чем это обычно бывает с детьми, теряющими родителей в столь раннем возрасте. Со слов окружающих он знал, что Атуллос был одним из Хранителей, которым в их племени приписывали почти божественные силы и способности. Считалось, что Хранители изгнали Атуллоса, не одобряя его стремления развивать и просвещать людей холмов. И постепенно созревающий разум Торквейна усваивал благородные цели отца, стремившегося вернуть научное знание в этот окутанный тьмой невежества мир.

В целом Торквейн вел бесхитростный образ жизни: охотился на зайцев, кабанов и оленей, лазал по горным склонам и отвесным скалам. Успешно овладевая дикарскими навыками, он закалялся и обретал уверенность в себе. Внешне он мало отличался от людей своего племени – разве что более светлой кожей и правильными чертами лица, да еще мечтательным выражением, порой туманившим его обычно ясный взгляд. Незадолго до совершеннолетия он уже верховодил всеми юнцами племени, пользуясь особым уважением благодаря покойному родителю, которого в деревне продолжали почитать как своего рода бога-покровителя.

Периодически Торквейн посещал глубокую сухую пещеру, служившую Атуллосу мастерской. Здесь хранились отцовские инструменты, недостроенные машины, химикаты, книги и рукописи. Торквейн осматривал их с большим вниманием, все чаще и глубже впадая в задумчивость. Он тщетно пытался разгадать секреты машин и мучительно, буква за буквой, прочитывал непонятные ему слова в полуистлевших книгах. При этом он чувствовал себя подобно человеку, который долго прозябал во тьме, отчаянно тоскуя по солнцу, и вдруг очутился на пороге какого-то светлого мира; однако доступа к свету у Торквейна не было, и все попытки перешагнуть этот порог лишь повергали его в смятение.

По мере взросления он стал чаще задумываться над загадкой высокой недоступной цитадели, откуда в свое время спустился его отец, чтобы присоединиться к племени. С некоторых, более возвышенных точек в предгорьях были хорошо видны башни обсерватории, угрюмо нависавшие над безлесной вершиной утеса. Товарищи Торквейна, как и их предки, из суеверного страха сторонились этого места, где молнии Хранителей могли вмиг испепелить нарушителя. Уже давным-давно никому не случалось узреть Хранителей или услышать их голоса, некогда громовыми раскатами сотрясавшие горы в порядке угрозы или предупреждения всей округе. Так говорили старожилы, но ни один человек даже помыслить не мог о том, чтобы потревожить их уединение.

Однако Торквейн, зная о своем родстве с Хранителями, очень много о них размышлял. Странное любопытство вновь и вновь притягивало его к холмам у самого подножия утеса. Но оттуда он не мог разглядеть обитателей лаборатории или хоть какое-то движение в ее стенах. Все было тихо и спокойно, и это понемногу ободряло юношу, побуждая его с каждым разом подбираться чуть ближе к внушающей трепет горной крепости.

И вот однажды, используя все свои охотничьи навыки и ступая с предельной осторожностью, дабы не выдать себя хрустом веточки или сухого листа, он двинулся вверх по наименее крутому склону утеса, покрытому густым лесом. Наконец, затаив дыхание, он с тревожным трепетом выглянул из-за ствола кривой сосны, стоявшей на самой границе запретной зоны.

Прямо перед ним, на фоне легких облаков, сурово вздымались ровные стены и квадратные угловые башни цитадели. Окна тускло мерцали, скрывая свои секреты. На фасаде здания имелся арочный проем с распахнутыми воротами, за которыми Торквейн различил пляшущие серебристые струйки фонтанов посреди внутреннего дворика.

Сосновая и еловая молодь уже захватывала ровный расчищенный участок. Отдельные деревца были высотой по плечо, но большинство – лишь по пояс или до колен, в целом не очень затрудняя обзор. А из этой поросли до Торквейна доносилось сердитое гудение, словно там затаился пчелиный рой. Высота звука и местоположение его источника оставались неизменными. Подкравшись ближе, Торквейн обнаружил полосу голой земли шириной в ярд, пролегавшую среди зелени. Очевидно, звук исходил от нее. Спустя мгновение он догадался, что эта полоса обозначала невидимый защитный барьер, а гудела его энергия, готовая отражать или убивать посторонних.

Почти вся земля под стенами лаборатории была занята овощными грядками, дополненными небольшим цветником. Все указывало на тщательный уход и регулярный полив, но никаких садовников в эти минуты здесь не было. Торквейн продолжал всматриваться и вслушиваться, и тут из глубин здания донесся пульсирующий металлический звон, причину которого он не мог даже вообразить, ничего не зная о машинах и механизмах. Застигнутый врасплох этим внезапным шумом, нарастающим и как будто исполненным таинственной угрозы, Торквейн пустился наутек вниз по лесистому склону и впоследствии много дней не осмеливался вернуться.

Но в конце концов любопытство – а также более глубокое чувство, природу и происхождение которого он не понимал и сам, – заставило его вновь посетить это место, несмотря на остаточные суеверные страхи и внутреннее чутье, предупреждавшее об опасности.

Как и в предыдущий раз, он затаился среди старых сосен и наконец впервые увидел кого-то из обитателей здания. В ухоженном цветнике, на расстоянии не более двадцати ярдов от Торквейна, над фиалками и анютиными глазками склонилась девушка.

Торквейну показалось, что перед ним богиня, ибо среди девиц в его деревне не было ни одной и вполовину такой прелестной и грациозной, как это дивное создание. В платье оттенка нежной апрельской зелени, с покрывающим плечи золотистым облаком волос, она как будто озаряла своим сиянием цветы на клумбе.

Поддавшись дотоле неведомым ему чарам, юноша забыл обо всех страхах и показался из своего укрытия. И только когда девушка случайно взглянула в его сторону и, встретившись с ним взглядом, издала негромкий испуганный возглас, Торквейн осознал, что по неосторожности выдал свое присутствие.

Теперь он разрывался между позывом к бегству и сильным, необъяснимым влечением, побуждавшим его остаться. Он понимал, что эта девушка – одна из Хранителей, а Хранители, будучи полубогами, не снисходили до общения с простыми смертными. И все же благодаря своему отцу Торквейн мог претендовать на родство с этими высшими существами. Девушка была такой красивой, а ее глаза, смотревшие поверх цветника, были такими добрыми и кроткими даже при всем изумлении, что он перестал опасаться немедленной – и, вероятно, заслуженной – кары за свою дерзость. Возникла уверенность, что, если он не убежит и попробует завязать разговор, девушка не сразит наглеца ужасной молнией Хранителей.

Подняв руку в знак мирных намерений, он двинулся вперед через хвойную поросль и остановился только перед зловещим гудением незримого барьера. Девушка потрясенно взирала на Торквейна. Ее глаза расширились, а по лицу, сначала заметно побледневшему, разлилась краска, когда она отметила привлекательность юноши и нескрываемый восторг в его взгляде. Казалось, она вот-вот повернется и уйдет в здание. Но потом, как будто преодолев нерешительность, она слегка приблизилась к барьеру.

– Ты должен уйти, – сказала она.

Слова звучали непривычно – они отличались от диалекта, знакомого Торквейну. Но тот вполне уловил смысл, а сама по себе странность произношения показалась ему божественной. Проигнорировав предостережение, он не двинулся с места, как зачарованный.

– Уходи быстрее, – сказала она уже резче. – Никому из варваров не дозволено здесь появляться.

– Но я не варвар, – гордо заявил он. – Я сын Хранителя Атуллоса. Меня зовут Торквейн. Разве мы не можем подружиться?

Девушка явно удивилась и озадачилась. При упоминании имени Атуллоса в ее глазах промелькнула тень. А за этой тенью различалось что-то похожее на страх.

– Нет-нет, – возразила она, – это исключено. Ты не должен приходить сюда снова. Если мой отец узнает…

В этот момент резко усилилось гудение защитного барьера – громкое и злое, подобное миллиону жужжащих ос, – и Торквейн кожей ощутил электрическое покалывание, как бывало при очень сильных грозах. Тотчас же в воздухе засверкали искры и яркие огненные нити, а затем накатила волна нестерпимого жара. Сосенки и елочки перед Торквейном разом пожухли, а некоторые вдруг объялись пламенем.

– Уходи! – услышал он крик девушки, пятясь под натиском энергетического барьера. А она поспешила к лаборатории, то и дело оглядываясь через плечо.

Уже полуослепленный вьющимися огненными нитями, Торквейн успел разглядеть в дверном проеме мужчину, вероятно вышедшего встретить девушку. Тот был стар, седобород и суров лицом – вполне под стать разгневанному божеству.

Безусловно, сей властитель обнаружил присутствие чужака. Стоило еще немного промедлить – и юноше грозила участь опаленных растений. И он, вновь охваченный суеверным ужасом, кинулся в спасительный сумрак древнего леса.

До той поры Торквейну были знакомы лишь бесцельные подростковые чаяния. Он проявлял мало интереса к девушкам-дикаркам из своего племени, хотя иные из них были весьма недурны собой. Разумеется, со временем он бы выбрал одну из них; но сейчас, повидав прекрасную дочь Хранителя, он думал только о ней, и сердце его было охвачено смятением страсти, особенно бурной в подобных случаях, когда самонадеянная дерзость сталкивается с очевидной безнадежностью.

По натуре гордый и замкнутый, он скрывал эту любовь от своих товарищей, которых порядком удивляли его периодические приступы хандры и лени, вдруг сменявшиеся тяжелым трудом или разного рода состязаниями.

Иногда он с утра до вечера просиживал в глубоких раздумьях над машинами и книгами Атуллоса, а в другие дни возглавлял молодых охотников в погоне за каким-нибудь опасным зверем, рискуя своей жизнью как никогда безрассудно. Помимо этого, он часто в одиночку отправлялся в лес, никому не рассказывая о том, где был и что делал.

Эти походы всегда были направлены к лаборатории. Столь пылкого и отважного юношу опасность таких предприятий скорее дополнительно возбуждала, нежели отпугивала. Впрочем, он был достаточно осторожен, чтобы не появляться в поле зрения Хранителей и держаться на почтительной дистанции от гудящего барьера.

Он часто видел девушку во время садовых работ, когда она ухаживала за цветами и пропалывала овощные грядки. Такие минуты подпитывали его отчаянное желание и самые безумные мечты – например, утащить ее силой или захватить всю лабораторию, став там хозяином. Он не без оснований предполагал, что Хранители малочисленны, поскольку до сих пор видел только девушку и старика, вероятно ее отца. Но ему и в голову не приходило, что эти двое были единственными обитателями громадной цитадели.

Руководимый логикой влюбленных, Торквейн полагал, что девушка не испытывает к нему отвращения. Да, она потребовала, чтобы он ушел, и назвала его варваром. Но в то же время ему показалось, что ее не оскорбила его бесцеремонная попытка знакомства. И он был уверен, что сможет добиться ее любви, если только представится случай. А через брак с дочерью Хранителя ему открывался доступ в мир света и знаний, откуда произошел его отец, – в тот мир, о котором сам он так томительно мечтал. И Торквейн без устали строил планы и придумывал способы, как преодолеть силовой барьер или связаться с девушкой, не навлекая на себя гнева Хранителя.

Однажды лунной ночью он попытался вскарабкаться по скалам позади лаборатории, рискованно перебираясь от выступа к выступу. Но от этой затеи пришлось отказаться, когда он достиг нависающей скальной стены, гладкой, как откованная полоса металла.

И однажды настал день, когда Торквейн, в очередной раз поднявшись по лесистому склону к лаборатории, отметил непривычную для этих мест гнетущую тишину. Несколько секунд он пребывал в растерянности, не понимая причины, а затем до него дошло: исчезло гудение защитного барьера.

Участок перед зданием был пуст, а массивные кедровые ворота впервые оказались закрытыми. И никаких звуков или иных признаков присутствия людей.

Поначалу Торквейн заподозрил неладное – инстинкт дикаря предостерегал о возможной ловушке. При своей технической неграмотности разве мог он догадаться, что изношенные генераторы в глубине здания прекратили подачу отражающей энергии? Изумленный и обескураженный, Торквейн прождал несколько часов, надеясь увидеть девушку. Но огород и цветник оставались пустыми, и никто не распахнул створки ворот под насупленным сводом.

Юноша был настороже, продолжая внимательно наблюдать. Послеполуденные тени леса начали удлиняться, вползая на запретную территорию. С ветки сосны над головой Торквейна с резким криком вспорхнула голубая сойка и невредимой пролетела через участок, ранее защищенный от любых живых тварей смертоносным барьером. Любопытная белка прошмыгнула меж деревцами, пересекла полосу силового поля и с торжествующим писком накинулась на посадки бобов и кукурузы. Только теперь – да и то с трудом – Торквейн поверил, что преграда исчезла, но все равно осторожность взяла верх, и он предпочел отступить.

– Варя, нам не удастся починить генераторы, – сообщил пожилой Фабар своей дочери. – Эта работа мне не под силу, и тебе тоже. Кроме того, нужны металлы, которые мы не можем добыть в самородном виде или воссоздать в слабеющих атомных преобразователях. Рано или поздно дикари узнают, что силового поля больше нет. Тогда они нападут на лабораторию и обнаружат, что им противостоят лишь старик и девушка. Конец близок, хотя мне в любом случае осталось жить недолго. Эх, если бы мне помогал работать и защищать лабораторию какой-нибудь молодой человек – какой-нибудь толковый и грамотный парень, которому я мог бы доверить заботу о тебе и о нашем научном наследии! Но я, увы, последний из Хранителей – и уже скоро накрывшая человечество тьма станет полной и древние знания забудутся окончательно.

– А тот юноша, который назвался сыном Атуллоса? – робко спросила Варя. – Я уверена, что он сообразителен и быстро всему научится, если ты пустишь его в лабораторию.

– Ни за что! – вскричал Фабар, и его обычно дрожащий голос зазвучал сильнее и глубже, питаемый давним гневом. – Это всего лишь дикарь, как и остальное человечество. Скажу больше: я скорее соглашусь общаться с хищным зверем, чем с отпрыском лживого Атуллоса – того самого Атуллоса, которого я изгнал отсюда из-за его порочной страсти к твоей матери. Можно подумать, ты влюбилась в этого лесного волчонка. Чтоб я больше о нем не слышал!

Он с подозрением взглянул на дочь, и в его запавших глазах сверкнул злобный огонь неутолимой вражды и ненависти к Атуллосу. Затем, отвернувшись, старик протянул паралитически дрожащие пальцы к пробиркам и ретортам, с которыми имел обыкновение возиться, убивая время бесполезными экспериментами.

Когда Торквейн вернулся на следующий день, его догадка подтвердилась: защитный барьер исчез. Теперь юноша запросто мог подойти к зданию, не опасаясь сгореть дотла при первом же шаге. И он смело двинулся через огород по тропинке к закрытым воротам. Задержавшись перед окнами, он положил на землю лук и стрелы, дабы показать свое миролюбие.

Но когда он приблизился к воротам, на одной из угловых башен появился мужчина и направил вниз длинную металлическую трубку, закрепленную на вращающейся опоре. Тот самый старик, которого Торквейн уже видел. Из горловины трубки начали одна за другой стремительно вырываться короткие стрелы беззвучного пламени. Они заплясали вокруг юноши, дочерна обжигая грядки и клумбы, но Фабар не мог точно направить свое оружие – подводили трясущиеся руки и стариковское зрение, – и ни одна из огненных стрел не попала в цель. Торквейн поспешил отступить, заключив, что его попытки завязать отношения по-прежнему неугодны Хранителям.

Войдя под своды леса, он на мгновение опешил при виде человеческой фигуры, которая тотчас украдкой нырнула в тень. Впервые Торквейн встретил кого-то в этих издревле запретных местах. Он заметил человека лишь мельком, но сразу понял, что это чужак. У того не было никакой одежды, кроме волчьей шкуры, а из оружия – только примитивное копье с кремневым наконечником. Зверские черты лица с явными признаками вырождения, как и полоски красной и желтой глины на лбу, указывали на его принадлежность к тому самому предельно одичавшему племени, которое подозревали в убийстве отца Торквейна.

Окликнув чужака, юноша не получил никакого ответа, кроме треска ветвей и топота бегущих ног. Торквейн послал стрелу беглецу вслед, но тот затерялся среди древесных стволов раньше, чем вторая стрела легла на тетиву. Чувствуя, что этот визит не сулит ничего хорошего как Хранителям, так и его собственному племени, Торквейн погнался за чужаком по легко различимым следам, но настигнуть его не смог.

Огорченный и встревоженный, он вернулся в деревню. Впоследствии долгими дневными – а порой и ночными – часами он следил за окрестностями лаборатории и неоднократно замечал того самого чужака вместе с другими дикарями, явно его сородичами. Они были на редкость скрытными и всякий раз ухитрялись избежать встречи лицом к лицу даже с таким умелым следопытом, как Торквейн. Не было сомнений в том, что их прежде всего интересует лаборатория, поскольку они всегда попадались ему на глаза именно в тех краях. С каждым днем их становилось больше, и вскоре Торквейн пришел к выводу, что они готовятся напасть на здание. Отныне его муки несчастной любви усугублялись тревогой за безопасность любимой.

Эти чувства, а также свои одиночные походы и наблюдения он до поры держал в секрете от соплеменников. Но теперь он собрал молодых воинов и подростков, признававших его своим вожаком, и рассказал обо всем, что пережил и увидел за последнее время. Некоторые, узнав об отключении гибельного барьера, потребовали немедленно атаковать цитадель, обещая Торквейну свою помощь в пленении девушки. Однако Торквейн покачал головой со словами:

– Такое злодейство не пристало сыну Атуллоса. Я никогда не возьму женщину против ее воли. Лучше помогите мне защитить немногих и ныне слабых Хранителей от чужаков, которые хотят захватить их дом.

Товарищам Торквейна идея сразиться с пришлыми налетчиками понравилась ничуть не меньше, чем идея устроить налет самим. Ведь эти чужаки считались заклятыми врагами их племени, да и убийство Атуллоса не было забыто. Когда новость о том, что пришельцы рыщут вблизи лаборатории, стала общеизвестной, многие взрослые воины племени вызвались помочь Торквейну; и вскоре юноша обнаружил себя во главе небольшой армии.

Были отправлены разведчики, дабы следить за всеми перемещениями врагов, которые с прибытием каждодневных подкреплений становились все наглее. В полночь разведчики донесли, что пришельцы скапливаются на лесистом склоне неподалеку от лаборатории. Сосчитать их в густых зарослях было невозможно. Зато удалось разглядеть, как одна группа обрубает каменными топорами ветки упавшей сосны. Стало ясно, что атака начнется в ближайшее время, а сосновый ствол применят в качестве тарана, чтобы разбить ворота.

Торквейн немедля собрал свой отряд – около сотни мужчин и юношей. На вооружении у них были медные ножи и копья, луки из хорошо просушенного дуба или кизила, а также полные колчаны стрел с медными наконечниками. Торквейн, помимо лука и ножа, очень осторожно нес закрытый глиняный сосуд с серым порошком, взятым из мастерской Атуллоса. Несколько лет назад, еще в детстве, склонность к опрометчивым экспериментам побудила Торквейна бросить щепотку этого порошка на раскаленные угли, отчего случился пугающе громкий взрыв. В дальнейшем, сознавая свое полное невежество в таких вещах, он уже остерегался экспериментировать с химическими препаратами, которые некогда изготовил и сохранил его отец. Но сейчас, вспомнив о свойствах порошка, юноша решил найти ему полезное применение в бою с пришельцами.

Продвигаясь со всей возможной скоростью, маленькая армия через час достигла вершины утеса, где под звездным небом темнел корпус лаборатории. На пути вверх по склону им не встретилось ни одного чужака, хотя ранее этой ночью их здесь было полно, и Торквейн начал опасаться, что они уже атаковали и захватили здание. Но когда отряд вышел из леса, оказалось, что нападение еще только начинается. Весь открытый участок кишел безмолвно крадущимися, смутно различимыми фигурами, которые единой волной накатывали на тихий неосвещенный дом. Как будто армия теней осаждала призрачную крепость. И вдруг эту жуткую тишину разорвал грохот тяжелого удара, а вслед за ним – свирепый вой дикарей.

Торквейн и его воины, устремившись вперед, заметили, как самая сердцевина темной орды слегка попятилась от кедровых ворот. Стало быть, таран не сокрушил их с первого удара и теперь отводился для второй попытки.

Возглавляя атаку отряда, Торквейн на бегу зажег от смолистой сосновой ветки фитиль, скрученный из сухих растительных волокон и вставленный в глиняный сосуд. К тому моменту, когда Торквейн оказался на расстоянии броска, фитиль уже почти догорел. Раздался новый удар, еще мощнее, сопровождавшийся дикими торжествующими воплями. Видимо, таран пробил ворота. А еще через миг запущенный изо всех сил сосуд взорвался с яркой вспышкой, озарив сцену битвы и оглушив всех вокруг, как раскат грома в горах. Торквейн изначально рассчитывал на сногсшибательный эффект, но никак не мог ожидать, что взрывная волна собьет с ног и швырнет на землю его самого. А его соратники застыли в ужасе, подумав, что это был удар молнии, пущенной каким-то невидимым Хранителем.

Видимо, та же мысль еще сильнее потрясла сознание врагов, ибо те панически пустились врассыпную. Некоторые были в темноте заколоты людьми Торквейна, а остальные с истошными воплями рассеялись среди сосен.

Так, впервые с наступления темной эры, в боевых действиях был снова применен порох.

Поднявшись на ноги, Торквейн обнаружил, что короткая стычка уже закончилась. Он осторожно пошел вперед и наткнулся на изувеченные трупы нескольких чужаков, валявшиеся на грядках вокруг выбитой взрывом глубокой воронки. Похоже, все прочие либо сбежали, либо полегли от рук его воинов.

Казалось крайне маловероятным, что сбежавшие вернутся и снова пойдут в атаку. Тем не менее весь остаток ночи отряд провел на страже вокруг здания. Дабы его обитатели не приняли их за врагов, Торквейн неоднократно подходил к разнесенным тараном воротам и громким голосом сообщал, что они пришли с миром. Он надеялся на какой-нибудь ответный знак девушки, но из внутреннего дворика не доносилось ничего, кроме призрачного плеска фонтанов. Все окна оставались темными, и над зданием повисла мертвая тишина.

Как только начало светать, Торквейн с двумя воинами решился проникнуть во дворик. В дальнем углу они обнаружили открытый дверной проем, ведущий в длинный пустой коридор с тусклым, таинственно-синим освещением от всего лишь одной круглой лампы. Пока они шли по коридору, Торквейн несколько раз крикнул, но ответом ему было только гулкое эхо. Тревожно гадая, не кроется ли за этим молчанием коварная ловушка, они достигли конца коридора и остановились на пороге обширного зала.

Все пространство здесь было заполнено неведомыми им хитроумными машинами. Высоченные генераторы едва не упирались в прозрачную крышу; и повсюду – на каменных столах, на деревянных скамьях и полках – размещались вместительные емкости странных форм, а также пузырьки и мензурки с бесцветными или по-разному окрашенными жидкостями. По углам громоздились, поблескивая деталями, безмолвные двигатели. Сотни всевозможных приборов, о назначении коих юные варвары могли только гадать, были разбросаны по мощеному полу и грудами свалены вдоль стен.

И посреди всего этого беспорядка, за одним из уставленных склянками столов, в кресле из кедрового дерева сидел старик. Уныло-серый свет пасмурного утра, смешиваясь со светом синих ламп, подчеркивал резкие черты его изможденного лица. Рядом с ним, в страхе глядя на вторгшихся дикарей, стояла девушка.

– Мы пришли как друзья! – воскликнул Торквейн, бросая на пол свой лук.

Старый Хранитель устремил на него гневный, полубезумный взгляд и сделал попытку встать с кресла, но тут же сполз обратно, словно истощив этим остаток своих сил. Он что-то тихо пробормотал и вялыми пальцами подал знак девушке, которая взяла со стола стакан, наполненный прозрачной, как чистая вода, жидкостью, и прижала его край к губам старика. Тот выпил часть жидкости, после чего конвульсивно содрогнулся и осел в кресле. Его голова склонилась на грудь, а тело обмякло и как будто съежилось под одеждой.

На мгновение девушка – с бледным лицом и расширенными глазами – вновь повернулась к Торквейну. Казалось, она колеблется. Но затем, быстро допив остатки жидкости из того же стакана, она рухнула на пол, словно опрокинутая статуя.

В полной растерянности Торквейн и его спутники медленно вошли в зал. Опасливо косясь на загадочные механизмы вокруг, они осмотрели упавшую девушку и старика в кресле. Сразу же выяснилось, что оба мертвы, и только теперь воины поняли, что прозрачная жидкость была не чем иным, как ядом, несравнимым по быстродействию со всеми известными им отравами, – ядом, составлявшим частицу утраченной науки Хранителей.

Торквейн вглядывался в застывшее, бесстрастное лицо Вари, испытывая сложную смесь скорби и недоумения. Все вышло совсем не так, как ему представлялось, когда в мечтах он проникал в дотоле неприступную цитадель и покорял сердце дочери Хранителя.

Увы, он навсегда утратил шанс вернуть людям таинственные знания Хранителей, разобраться в их технологиях и понять то, что было написано в старых книгах. Ему не дано было завершить прометеевы труды Атуллоса и посредством науки заново осветить темный мир. А ведь он бы мог – с помощью Вари, если бы она стала его возлюбленной и наставницей. Но теперь человечеству предстояло пройти через много веков и сменяющихся эпох, прежде чем в ночи варварства опять забрезжит свет. И уже кто-то другой – но не Торквейн и не его сыновья – сумеет возжечь этот свет древнего знания.

И все же – хотя сейчас он этого не осознавал, поглощенный горем и тоской, – в мире по-прежнему оставались другие ценности: свежие и сладкие губы простой девушки с холмов, которая подарит ему потомство; дикая вольность человеческой жизни в борьбе на равных с природой, законы коей надо честно соблюдать; солнце и звезды, не замутненные фабричными дымами, и чистый воздух, свободный от смрада бурлящих мегаполисов.

Смерть Малигриса

В новолуние в полночь, когда в Сазране горели лишь редкие фонари, а звезды скрылись за медленно плывущими по небу осенними облаками, царь Гадейрон послал в спящий город дюжину вернейших своих безъязыких рабов. И они сразу же растворились в ночи, отправившись каждый своим путем, будто скользнувшие в небытие тени, а через время направились обратно в темный дворец в сопровождении таких же безмолвных и скрытных гостей, укутанных с головы до пят.

Вот так пробирались ощупью за посланцами по извилистым дорожкам под непроницаемой сенью кипарисов в царских садах, карабкались по подземным лестницам, шествовали по темным покоям двенадцать могущественнейших чародеев Сазрана, пока не оказались наконец глубоко-глубоко под самым дворцовым фундаментом в огромном сводчатом зале, чьи мертвенно-серые гранитные стены источали влагу.

Вход в зал караулили демоны земли, служившие царскому советнику, архимагу Маранапиону. Эти демоны оторвали бы руки и ноги любому, кто осмелится явиться без приличествующей жертвы – свежей крови. Внутри горела колеблющимся светом одна-единственная лампада, подвешенная на чудовищной тали и питаемая аспидным маслом. Тут поджидал чародеев Гадейрон, без короны, в темно-пурпурном свободном одеянии, на троне из известняка, высеченном в форме саркофага. По правую руку от него неподвижно застыл Маранапион, до самого подбородка укутанный в похоронное облачение. Перед ним на треноге из орихалка, доходившей до самых его плеч, лежало огромное голубое око поверженного циклопа, оправленное в серебро, с помощью которого, по слухам, архимаг погружался в диковинные видения. На это око, зловеще поблескивающее в свете лампады, и смотрел неотрывно Маранапион, недвижимый, словно труп.

Увидав все это, двенадцать чародеев догадались, что царь собрал их по какому-то исключительно тайному и темному делу. Абсолютно всё – полночный час, безъязыкие посланцы, подземный зал, чудовищные демоны-элементали, облаченный в простое платье Гадейрон, – все свидетельствовало о том, что здесь потребна необычайная скрытность.

Все молчали; чародеи, почтительно поклонившись, ждали, когда Гадейрон объявит им свою волю. И вот царь заговорил отрывистым шепотом:

– Что знаете вы о Малигрисе?

При звуках страшного имени чародеи побледнели и задрожали, а потом те, кто стоял ближе к царю, один за другим принялись рассказывать, словно читая вызубренные наизусть строки.

– Малигрис обитает в черной башне, возвышающейся над Сазраном, – молвил первый. – Темная ночь его силы все еще тяжко давит на Посейдонис, а мы, обычные чародеи, странствуем в этой ночи, подобно теням убывающей луны. Он повелевает всеми королями и кудесниками. О да, этой ночи не избегнуть даже держащим курс в Тартесс триремам и далёко залетающим морским орлам.

– Ему служат демоны всех пяти стихий, – подхватил второй. – Даже неискушенные в искусстве простолюдины часто замечают, как они птицами вьются вокруг башни или юркими гадами взбираются по ее стенам.

– Малигрис восседает в зале наверху башни, – провозгласил третий. – И к его ногам в полнолуние складывают подношения все города Посейдониса. Ему достается десятина от любого груза любой галеры и доля серебра и благовоний, золота и слоновой кости, которые жертвуют храмам. Он богаче покоящихся на дне морском владык Атлантиды… и даже твоих царственных предков, о Гадейрон.

– Малигрис сравнялся годами с самой луной, – пробормотал четвертый. – Он будет жить вечно, ибо темная лунная магия хранит его от смерти. И сама смерть стала рабой в его башне и трудится наравне с его прихвостнями, забирая жизни его врагов.

– Многое из того, что вы поведали, когда-то было правдой, – проговорил царь зловещим шепотом. – Но нынче у нас зародились сомнения… ибо Малигрис, возможно, мертв.

По толпе чародеев пролетела дрожь.

– Нет, – возразил тот, что рассказывал про бессмертие Малигриса. – Как могло случиться подобное? Сегодня на закате двери его башни были отворены и жрецы морского бога преподнесли ему в дар жемчуга и пурпур – они видели Малигриса, восседавшего на троне, вырезанном из бивней мастодонтов. По своему обыкновению, держался он надменно и не произнес ни слова, но его прислужники, полулюди-полуобезьяны, явились безо всякого зова и унесли подношения.

– Этой самой ночью я видел светильники в окнах черной башни, – вторил другой, – они горят над городом, словно глаза бога зла Таарана. После гибели колдуна его покидают фамильяры, но фамильяры Малигриса по-прежнему с ним, и никто не слыхал их стенаний и причитаний во тьме.

– О да, – согласился Гадейрон, – не внове людям поддаваться обману. А Малигрис издавна был искусен в иллюзиях, лжи и лукавстве. Но среди нас есть тот, кому под силу распознать правду. С помощью ока циклопа Маранапион заглянул далеко и узрел сокрытое. Вот и сейчас вглядывается он в лицо древнейшего своего врага, Малигриса.

Закутанный в похожее на саван одеяние Маранапион чуть вздрогнул и словно вышел из прорицательского транса. Он поднял взгляд от треноги, и глаза его мерцали янтарем, а зрачки в них были темным-темны.

– Не единожды видел я Малигриса, – сказал он собравшимся. – Множество раз наблюдал я за ним в надежде вызнать столь тщательно оберегаемые тайны его волшебства. Шпионил днем, вечером и глухой бессонной ночью, когда гасли все огни. В пепельных предрассветных сумерках и в свете занимающегося огнем восхода. И всегда заставал его в одной и той же позе – на огромном троне из слоновой кости в зале на самом верху башни сидит он, хмурый и словно целиком погрузившийся в созерцание. Ладони его стиснуты на подлокотниках, вырезанных в виде василисков, а немигающий, неотрывный взгляд устремлен на восточное окно, в которое видно лишь небо со звездами или проплывающими облаками. Таким я вижу его вот уже целый год и целый месяц. И каждый день чудовищные прислужники подносят ему блюда с редчайшими яствами и кубки с редчайшими винами, а чуть позже уносят их нетронутыми. Ни разу не заметил я, чтобы Малигрис шевельнул губами или двинул ногой или рукой. Посему я заключаю, что он мертв, но все так же сидит на своем троне, нетленный и неподвластный могильному червю, поскольку был сверх меры искушен в темных магических искусствах. Его чудища и фамильяры все так же ходят за ним, обманываясь этим подобием жизни, и сила его, обратившаяся ныне пустой подделкой, все так же темным ужасом тяготеет над Посейдонисом.

Медленно-медленно говорил Маранапион, но вот в подземелье снова воцарилась тишина. В глазах царя Гадейрона тлело темное торжество, ведь на него, уязвляя его гордость, давно и тяжко давила власть Малигриса. Среди дюжины чародеев не нашлось бы ни одного, кто желал бы некроманту добра, и ни одного, кто бы его не боялся, а потому вестям о его возможной кончине они внимали с радостью, к которой примешивались ужас и недоверие. Некоторые усомнились в его смерти и решили, что Маранапион ошибся, но на всех двенадцати лицах, будто в мрачных зеркалах, отражался страх перед великим волшебником.

Маранапион, который ненавидел Малигриса более прочих, как один колдун может ненавидеть другого, чья сила превосходит его собственную, стоял, надменный и невозмутимый, словно ждущий своего часа стервятник.

Наконец тяжкую тишину нарушил царь Гадейрон:

– О чародеи Сазрана, не просто так созвал я вас ныне в это подземелье: нам предстоит важное дело. Неужто воистину труп некроманта будет и дальше терзать нас? Здесь кроется тайна, и нам следует проявить осторожность, ибо мы не ведаем и не можем проверить, сколь долго будет действовать черное волшебство. Но я созвал вас, чтобы храбрейшие посовещались с Маранапионом и помогли ему измыслить такое колдовство, которое явит всем обман Малигриса, дабы люди убедились, что он сгинул, – и не только люди, но и нелюди, что все еще прислуживают ему, его ручные чудовища.

Чародеи встревоженно загомонили, и те, кто сомневался более прочих и опасался выступать против Малигриса каким бы то ни было образом, умолили Гадейрона отпустить их. В конце концов их осталось всего семеро…

На следующий же день тайными и мрачными путями слухи о смерти Малигриса разлетелись по всему острову Посейдонис. Многие не поверили, ибо в самих душах тех, кто стал свидетелем его волшбы, каленым железом была выжжена вера в могущество некроманта. Но многие вспомнили, что за последний год мало кто видел его, а на тех, кто видел, сам волшебник даже не взглянул – он лишь безмолвно и неотрывно смотрел в окно, словно там, вдалеке, его взору открывалось нечто скрытое от прочих. За весь этот год он никого не призывал, никому не отправлял посланий или повелений, не изрекал пророчеств, а пред его очи являлись в основном те, кто по издревле сложившемуся обычаю доставлял положенные подношения.

Кое-кто решил, что некромант погрузился в долгое забытье, нирвану или оцепенение, от которых со временем должен очнуться. Другие, однако же, утверждали, что он умер и каким-то образом поддерживает видимость жизни при помощи заклинания, пережившего его самого. Ни один человек не осмеливался войти в высокую черную башню, так что ее тень все так же лежала на Сазране, словно тень чудовищного гномона, ползущего по зловещему циферблату; все так же неподвижно лежала она и на людских умах, погружая их в затхлый могильный мрак.

Среди тех пятерых чародеев, которые умолили царя Гадейрона отпустить их, ибо побоялись примкнуть к своим собратьям и сотворить колдовство против Малигриса, нашлись двое, к которым чуть погодя, когда они из других источников получили подтверждение того, что Маранапион увидал с помощью ока циклопа, отчасти вернулась храбрость.

Были они братья – Нигон и Фустулес. Устыдившись своей трусости и возжелав восстановить доброе имя в глазах прочих чародеев, они измыслили дерзкий план.

Дождавшись безлунной ночи, когда морской ветер гнал по небу облака, то и дело скрывая звезды, Нигон и Фустулес темными улицами пробрались к высокому холму в самом сердце Сазрана, где с почти незапамятных времен возвышалась угрюмая цитадель Малигриса.

Холм этот зарос кипарисами, чьи ветви даже на ярком солнце оставались черными и мрачными, словно их навсегда запятнали колдовские миазмы. Они корчились по обе стороны аллеи и, будто безобразные духи ночи, гнулись над темными адамантовыми ступенями, что вели в башню. Нигон и Фустулес вскарабкались по ступеням и задрожали от страха, когда под порывом жестокого ветра ветви кипарисов угрожающе потянулись к ним. Лица колдунов обдало крупными солеными каплями, словно в них брызнула демонова слюна. Темная роща полнилась ужасающими вздохами, загадочными стенаниями, тихими завываниями – так могли бы скулить чертенята, отлученные от своих сатанинских матерей.

Сквозь колыхающиеся ветви виднелись окна башни, и чем ближе подходили чародеи, тем сильнее отдалялся, тем неприступнее становился заоконный свет. Не единожды эти двое пожалели о своем безрассудстве. Но все же они не встретили на пути никаких осязаемых препятствий и препон и приблизились к дверям, всегда стоявшим нараспашку; из-за дверей в черную ветреную ночь изливался ровный свет немигающих лампад.

Хоть двое братьев и замыслили гнусность, они сочли за лучшее войти в башню прямо и открыто. А если кто-то остановит их или спросит о причинах визита, они договорились солгать, будто бы явились получить от Малигриса пророчество, ибо чародей славился по всему острову как непогрешимейший из прозорливцев.

Порыв резко посвежевшего морского ветра обрушился на башню, взвыл подобно войску демонов, летящих из преисподней в преисподнюю, швырнул полы длинных мантий в лица чародеям. Но когда братья вошли внутрь, завывания ветра мгновенно стихли, как и его беззастенчиво неотступные порывы. Сделав лишь шаг, Нигон и Фустулес очутились в гробовой тишине. Вокруг ровный свет лампад играл на черномраморных кариатидах, мозаиках из драгоценных каменьев, чудодейственных металлах, свисающих с самого верха башни гобеленах, и повсюду в неподвижном воздухе висел аромат, гнетущий, как смерть.

Два чародея невольно содрогнулись: эта могильная тишина показалась им противоестественной. Но внутри башни они не увидели никакой охраны, ни одного из подручных Малигриса, а потому решились идти дальше и вскарабкались по мраморным ступеням в следующий зал.

Повсюду в свете роскошных лампад представали перед ними бесценные чудесные сокровища. Столики из черного дерева, с инкрустированными рунами из жемчуга и белого коралла; тонкие, как паутинки, ткани с прихотливыми узорами, отделанные серебром и парчой; ларцы из электрума, битком набитые драгоценными амулетами; крошечные фигурки божков из жада и агата; огромные статуи демонов из золота и слоновой кости. Здесь, в башне, лежали грудами в небрежении богатства, скопленные за долгие годы, не охраняемые никем, без замков и запоров, так и просившиеся в руки любому случайно забредшему сюда воришке.

Братья медленно поднимались из одного покоя в другой, глядя на это великолепие с алчным любопытством; никто не тревожил их, не выходил им навстречу, и вот наконец они добрались до самого верхнего зала, где имел обыкновение принимать посетителей Малигрис.

И здесь двери тоже стояли нараспашку и лампады горели ровно, будто погрузившись в транс. Сердца волшебников пылали жаждой наживы. Они никого не встретили на пути, а потому расхрабрились еще больше и смело вошли в зал, полагая, что во всей башне нет ни единой живой души.

Как и в нижних покоях, здесь было полно драгоценных диковин: окованные железом и бронзой фолианты, полные оккультных тайн и страшных секретов некромантии; золотые и глиняные курильницы и бутыли из небьющегося хрусталя – все это в беспорядке лежало на мозаичном полу. А в самой середине зала восседал на троне из древней слоновой кости старый архимаг, неподвижным взглядом уставившийся в черную ночь за восточным окном.

Нигон и Фустулес снова ощутили дыхание страха, ибо слишком хорошо помнили трижды недоброе колдовство, что когда-то творил этот человек; познания в области демонологии, которыми он обладал; произносимые им заклинания, которые не мог разрушить ни один другой чародей. Призраки его могущества восстали перед ними, словно вызванные к жизни последней волшбой некроманта. Устремив взгляды в пол и натянув угодливые гримасы, братья двинулись вперед, то и дело подобострастно кланяясь. А потом, следуя заранее оговоренному плану, Фустулес громко попросил у Малигриса провозгласить для них пророчество.

Ответа не последовало, и тогда чародеи осмелились посмотреть на старца на троне, чей вид немало их успокоил. Одна лишь смерть могла так окрасить серым его чело, столь плотно сомкнуть губы, похожие теперь на застывшую глину. Глаза Малигриса были холодны, как лед в глубине пещеры, и в них отражался лишь ровный свет лампад. Под некогда черной, а ныне наполовину серебряной бородой виднелись впалые щеки, как будто уже поеденные разложением; резко проступали очертания черепа. Жуткие руки, усохшие и посеревшие, унизанные кольцами с зачарованными бериллами и рубинами, намертво вцепились в подлокотники, вырезанные в виде двух вздыбленных василисков.

– Воистину, нам нечего опасаться, – пробормотал Нигон. – Погляди же, это и правда всего-навсего труп старика, который слишком долго скрывался от могильного червя, лишая его заслуженной трапезы.

– О да, – подхватил Фустулес. – Но когда-то этот старик был величайшим из некромантов. Самое распоследнее колечко на его мизинце – это могущественнейший талисман. С помощью рубина-балэ, украшающего большой палец правой руки, можно вызвать демонов из глубин. В разбросанных здесь манускриптах таятся загадки давно почивших богов и сгинувших в незапамятные времена планет. А бутыли полны зелий, которые могут вызывать необычайные видения и поднимать умерших. И мы с тобой сможем взять здесь что пожелаем.

Нигон с жадностью оглядел кольца некроманта и выбрал одно, из орихалка, выкованное в виде змеи, которая шесть раз обвивала указательный палец на правой руке Малигриса и сжимала в пасти берилл в форме яйца грифона. Однако все усилия оказались напрасными: сколько ни пытался чародей, он так и не сумел разогнуть намертво сомкнутые на подлокотнике пальцы. Бормоча себе под нос, Нигон нетерпеливо нашарил за поясом кинжал, чтобы отрубить злополучный палец. Тем временем Фустулес тоже схватился за нож, вознамерившись заняться левой рукой почившего чародея.

– Оградил ли ты сердце свое от страха, о брат? – свистящим шепотом спросил он. – Если дух твой тверд, сможешь ты обрести не только волшебные кольца. Ибо известно, что самые тела колдунов, которые достигают такого могущества, какого достиг Малигрис, проходят совершенную метаморфозу и плоть их обращается в вещество куда менее грубое. Кто отведает ее, пусть даже и крошечный кусочек, обретет толику сил усопшего.

Нигон кивнул и склонился к указательному пальцу:

– Я тоже об этом подумал.

Но не успели они с Фустулесом приняться за свое омерзительное дело, как из-за пазухи Малигриса послышалось злобное шипение. Чародеи испуганно отпрянули, а из-под бороды некроманта выскользнул маленький коралловый аспид; змейка быстро проползла по коленям сидящего и извилистой алой струйкой стекла на пол. Там она подобралась, будто изготовившись к броску, и поглядела на воров злобными холодными глазами, блестевшими, как две замерзшие капельки яда.

– Клянусь черными рогами Таарана! – воскликнул Фустулес. – Да это же один из фамильяров Малигриса. Я слышал про этого аспида…

Братья хотели было броситься прочь от трона, но не успели сделать и шага, как стены вокруг разошлись, а двери зала отдалились так резко и стремительно, будто на полу внезапно разверзлась пропасть. Головы у чародеев закружились, перед глазами все завертелось, и крошечные камешки мозаики под ногами мгновенно разрослись гигантскими плитами. Разбросанные в беспорядке фолианты, курильницы и бутыли сделались огромными – теперь они возвышались над братьями и загораживали путь к выходу.

Оглянувшись через плечо, Нигон увидал, что аспид обратился в чудовищного багряного питона, чье длинное тело стремительно змеилось по полу. На исполинском троне, освещенная солнцами-лампадами, восседала колоссальная фигура мертвого архимага, а Нигон и Фустулес были перед ним все равно что пигмеи перед великаном. Губы Малигриса по-прежнему не шевелились, а глаза все так же неотрывно смотрели в черноту за окном. Но в страшном зале вдруг загрохотал голос, подобный обрушившемуся с небес грому, мощный и глухой:

– Глупцы! Вы осмелились просить у меня пророчество. Вот вам мое пророчество – смерть!

Нигон и Фустулес, уже угадавшие свою судьбу, рванулись прочь в порыве отчаянного ужаса. Где-то за громадными курильницами и пирамидами из исполинских фолиантов мелькал порог, далекий, словно горизонт. Темный и недостижимый, он как будто убегал от них. Чародеи мчались, тяжело дыша, как в дурном сне, а за ними полз алый питон. Он настиг братьев, когда они огибали окованный бронзой манускрипт, и пожрал, словно мышей…

В конце концов, оставшись в зале один, маленький коралловый аспид заполз обратно в свое укрытие за пазухой Малигриса…

Меж тем в подземельях под дворцом царя Гадейрона Маранапион и семеро его подручных дни и ночи трудились в поте лица, читали нечестивые заклинания, наводили богомерзкие чары, варили отвратительные зелья и почти завершили свою волшбу.

Они хотели сотворить подобие Малигриса и с его помощью сломить силу почившего некроманта и всем и каждому показать, что тот мертв. Обратившись к запретным знаниям Атлантиды, Маранапион создал живую протоплазму, во всем подобную человеческой плоти, и, напитав ее кровью, заставил расти. Потом они с подручными, объединив усилия, призвали то, что призывать почиталось за богохульство, заставили бесформенную трепыхающуюся субстанцию отрастить ножки и ручки, как у новорожденного младенца, и подвергли ее всем тем трансформациям, которые проходит человек между рождением и старостью, пока наконец гомункул полностью не уподобился Малигрису.

Но этим дело не кончилось: чародеи заставили его умереть от старости – точно так же, как, по всей видимости, умер и сам Малигрис. И вот теперь он сидел перед ними на большом стуле, оборотив лицо на восток, – точное отражение некроманта, восседавшего в башне на троне из слоновой кости.

Все было готово. Изнуренные, но преисполненные надежд чародеи ждали, когда на их кукле появятся первые следы тления. Если сотворенные заклятья подействовали, те же признаки явят себя и на теле Малигриса, доселе нетленном. Толика за толикой, палец за пальцем он сгниет в своей черной адамантовой башне. Фамильяры покинут хозяина, когда увидят, что происходит, а любой, кто явится к нему, воочию убедится в его кончине, и Сазран наконец избавится от темного владычества Малигриса, и на омываемом морскими волнами Посейдонисе его смертоносные чары перестанут существовать, потеряв силу, словно нарушенная пентаграмма.

Впервые с самого начала своих трудов восьмеро волшебников прервали бдение, ибо теперь могли не опасаться, что волшба их будет нарушена. Они уснули крепким сном, наслаждаясь им, как наслаждаются заслуженной наградой. А утром вместе с царем Гадейроном вернулись в подземелье, где оставили сотворенное подобие некроманта.

Когда дверь отворилась, на них повело покойницким духом, и чародеи возрадовались, увидав на сидящей на стуле фигуре явственные следы разложения. Чуть позже Маранапион заглянул в око циклопа и уверился, что те же отметины проступили и на челе самого Малигриса.

Чародеи и царь Гадейрон преисполнились величайшего ликования, к которому примешивалось облегчение. Не ведая, насколько далеко простирается сила мертвого колдуна, они до последнего сомневались, подействует ли их собственное волшебство. Но теперь все сомнения развеялись.

В этот же самый день несколько купцов-мореходов явились преподнести Малигрису, по древнему обычаю, свои дары – долю тех прибылей, которые они выручили во время недавнего путешествия. Представ перед чародеем, они поклонились, но тут же узрели многочисленные мерзостные знаки, свидетельствующие о том, что их подношения принимает труп. Не осмелившись нарушить заведенный порядок, купцы опустили на пол сундуки и в ужасе бежали из башни.

Вскоре уже никто в Сазране более не сомневался в смерти Малигриса. И все же он столько лет держал всех в страхе, что мало кто осмеливался войти в его башню, и воры тоже опасались соваться туда и не спешили за сказочными сокровищами.

День за днем наблюдал в синем циклопьем оке Маранапион, как потихонечку гниет его заклятый враг. Постепенно придворного архимага начало обуревать сильнейшее желание наведаться в башню и самому узреть то, на что доселе он смотрел лишь в видениях. Только так его торжество было бы полным.

И вот вместе с семью чародеями и царем Гадейроном Маранапион поднялся по черным адамантовым ступеням в башню, а потом по мраморным ступеням в верхний зал, где сидел на высоком троне Малигрис, – тем же путем, что прежде Нигон и Фустулес… Но о постигшей двоих братьев судьбе никто не ведал, ибо не было свидетелей их гибели.

Не медля ни мгновения, процессия храбро вошла в зал. Косые лучи вечернего солнца, проникавшие в него через западное окно, золотили пыль, покрывавшую все вокруг. Инкрустированные драгоценными каменьями курильницы, чеканные лампады и окованные железом фолианты затянуло паутиной. В неподвижном воздухе ощущался могильный дух.

Незваные гости зашагали вперед, движимые тем порывом, что влечет ликующего победителя попрать поверженного врага. Прямой и несломленный, сидел Малигрис на своем троне, и почерневшие, испещренные пятнами пальцы все так же сжимали подлокотники, и пустые глазницы все так же смотрели в восточное окно. От лица почти ничего не осталось, лишь ниспадала с черепа на грудь борода, а потемневшее чело напоминало изъеденное червями черное дерево.

– Приветствую тебя, о Малигрис, – громко и с насмешкой сказал Маранапион. – Умоляю тебя, подай нам знак, покажи, живо ли еще твое колдовство, или же оно кануло в небытие.

– Приветствую тебя, о Маранапион, – прогремел мрачный и страшный голос, хотя изъеденные червями губы некроманта не шевельнулись. – Я подам знак, о котором ты просишь. Как я, мертвый, истлел на своем троне из-за вашего мерзостного колдовства, сотворенного в подземельях во дворце царя Гадейрона, точно так же ты, твои приспешники и сам Гадейрон истлеете заживо за один лишь час под действием моего заклятья.

И усохший труп Малигриса громовым голосом произнес древнее заклинание, которое писалось еще руническим письмом Атлантиды, и проклял восьмерых чародеев и царя Гадейрона. В это заклинание через равные промежутки были вплетены ужаснейшие прозвания смертоносных богов; еще в нем прозвучали тайное имя черного бога времени и Пустоты, что пребывает вне времени, и титулы многих могильных демонов. Тяжело и гулко падали страшные слова, и в них слышались громовые удары, что обрушиваются на двери склепа, и грохот низвергнутых плит. Воздух в зале потемнел, будто внезапно настала неурочная ночь, а потом в нем ночным дыханием разлился холод, словно башню осенили темные крылья столетий, распростершиеся от края и до края, а потом исчезнувшие.

Заслышав этот призыв, прозвучавший подобно «Маран-афа», чародеи застыли, преисполнившись невыразимого ужаса, и даже Маранапион не припомнил ни одного заклинания, которое хоть сколько-нибудь могло противостоять страшному колдовству.

Они пытались бежать, пока не отзвучало проклятие, но их сковала пагубная слабость, предвещавшая скорую смерть. Глаза затмила тень, но и сквозь нее каждый успел смутно различить, как внезапно почернели лица спутников, как запали их щеки и, словно у древних трупов, обнажились ощеренные зубы.

Чародеи и царь не могли бежать, ибо ноги истлевали прямо на ходу, а плоть отпадала от костей. Они завопили, но их черные языки иссохли и упали на пол еще до того, как крики успели стихнуть. Жизнь еще теплилась в несчастных, подобие зрение и слуха не покинуло их, и они вполне осознавали свою жуткую судьбу. Корчась в жесточайших муках, гния заживо, они трепыхались и медленно ползали на холодном мозаичном полу – все медленней и тише, пока содержимое их черепов не обратилось в серую плесень, жилы не отделились от костей, а костный мозг не высох.

Вот так за час заклинание Малигриса прикончило их. Почерневшие и истлевшие враги мертвого некроманта, подобные древним обитателям склепов, лежали навзничь у его ног, словно почтительные слуги перед восседающей на троне Смертью. Только по одеяниям можно было теперь отличить царя Гадейрона от архимага Маранапиона, а Маранапиона – от его чародеев-подручных.

Тянулся день, клонясь к морю, и будто царский погребальный костер вспыхнул за Сазраном, озаряя через окно верхний зал башни золотистым светом; потом огненный шар упал за горизонт, и небеса зарделись красными угольями, присыпанными траурным пеплом. Когда наступили сумерки, коралловый аспид выбрался из-за пазухи Малигриса, беззвучно прополз между лежавшими на полу останками, стек по мраморным ступеням и навсегда покинул башню.

Исчадье гробницы

Вечер, пришедший из пустыни в Фараад, принес с собой последних отставших от караванов путешественников. В винном погребке неподалеку от северных ворот множество бродячих торговцев из далеких стран, изнуренных и томимых жаждой, восстанавливали иссякшие силы прославленными винами Йороса. Сказитель, прерываемый лишь звоном кубков, тешил слушателей историями.

– Поистине велик был Оссару, царь и маг. Он властвовал над половиной Зотики. Армии его были многочисленны и ужасающи, точно пески, гонимые пустынным самумом. Он повелевал джиннами бурь и тьмы, он вызывал духов солнца. Люди боялись его колдовства, – так зеленые кедры трепещут перед ударом молнии.

Почти бессмертный, он жил многие века, умножая свои мудрость и силу до самой смерти. Тасайдон, темный бог зла, покровительствовал всем его чарам и начинаниям. А в последние свои годы царь нашел себе товарища, ужасающего исполина Ниотха Коргхая, спустившегося на землю из другого мира верхом на огнегривой комете.

Оссару, будучи чрезвычайно искушен в астрологии, предвидел появление Ниотха Коргхая и в одиночку отправился в пустыню, чтобы встретить его. Люди многих стран видели, как падала зловещая комета, точно солнце, заходящее в ночи, но лишь царь Оссару лицезрел прибытие Ниотха Коргхая. Вернувшись в Йорос темной безлунной ночью, в предрассветный час, когда все спали, Оссару привел Ниотха Коргхая в свой дворец и поселил в склепе под тронным залом, где приготовил для странного исполина жилище.

После своего прибытия великан, никем не видимый, безвестно и безвылазно жил в склепе. Говорили, что он давал советы Оссару и наставлял его в науках далеких планет. В дни определенного стояния звезд Ниотху Коргхаю в подземный склеп посылали женщин и молодых воинов. Ни один из них не вернулся обратно, дабы рассказать, что они там видели. Никто не догадывался, каков облик исполина, но все, кому доводилось бывать во дворце, неизменно слышали в подземном склепе приглушенный шум, похожий на медленный грохот огромных барабанов, и странное бульканье, какое мог бы издавать подземный фонтан, а иногда из подвала доносилось зловещее кудахтанье, словно в подземелье был заточен безумный василиск.

Многие годы Ниотх Коргхай служил царю Оссару верой и правдой, а тот взамен оказывал услуги ему. Потом великана поразил странный недуг, и никто больше не слышал кудахтанья из ужасного склепа, и грохот барабанов и клекот фонтанов стали почти неразличимыми, а вскоре и вовсе смолкли. Все чары царя были бессильны предотвратить смерть великана, но, когда тот испустил дух, Оссару окружил его тело двойным магическим кругом и запечатал склеп. А потом, когда и сам Оссару умер, склеп открыли сверху, и рабы опустили туда мумию царя, чтобы тот покоился рядом с останками Ниотха Коргхая.

С тех пор утекло немало времени, и имя Оссару помнят лишь сказители старинных легенд. Никто не знает, где тот дворец, в котором он жил, и окружавший его город: одни утверждают, что он стоял в Йоросе, другие – что в царстве Синкор, где позже династия Нимботов основала город Йетхлиреом. Доподлинно известно лишь одно: где-то в закрытом склепе до сих пор лежит мертвое тело великана из чужих миров, а рядом с ним царь Оссару. И они все еще окружены внутренним кругом царского заклятия, которое уберегает их тела от тления все эти годы, пока рушатся города и государства, а вокруг него есть еще один внешний магический круг, что защищает место их вечного сна от любого вторжения. Каждый, кто войдет в дверь склепа, в мгновение ока умрет и обратится в тлен еще прежде, чем упадет на землю.

Вот что гласит легенда о царе Оссару и Ниотхе Коргхае. Никто не сумел найти их гробницу, но колдун Намирра в своем туманном пророчестве многие столетия назад предсказал, что несколько путников, идущих через пустыню, однажды наткнутся на нее, сами о том не подозревая. И сказал он, что путники эти войдут в склеп, минуя дверь, и узрят странное чудо. Пророк не говорил, что это за чудо, упомянул лишь, что Ниотх Коргхай, будучи существом из чужого мира, в смерти своей, как и в жизни, подчиняется иным законам. И до сих пор ни один человек не раскрыл тайну предсказания Намирры.

Братья Милаб и Марабак, торговцы драгоценностями из Устайма, завороженно внимали каждому слову рассказчика.

– Воистину, это очень странная сказка, – покачал головой Милаб. – Однако всем известно, что в былые времена жили великие волшебники, владевшие могущественными заклятиями и творившие удивительные чудеса; были тогда и истинные пророки. А пески Зотики скрывают множество забытых могил и заброшенных городов.

– Удивительная история, – согласился Марабак, – только у нее нет конца. Прошу тебя, о сказитель, поведай нам еще что-нибудь. Не похоронен ли вместе с великаном и царем клад из золота и драгоценностей? Я видел гробницы, где мертвых окружали стены из золотых слитков, и саркофаги, из которых, точно загустевшая вампирская кровь, изливались потоки бесценных рубинов.

– Я пересказываю эту легенду так, как услышал ее от отца, – пожал плечами сказитель. – Те, кому суждено найти гробницу, доскажут остальное, если им посчастливится вернуться назад.

Милаб и Марабак с большой выгодой распродали в Фарааде все свои запасы неограненных камней, резных камей, талисманов, яшмовых и сердоликовых идолов. И теперь с грузом черных сапфиров и винных гранатов Йороса, а также розовых и пурпурно-черных жемчужин из южных морей вместе с другими такими же торговцами они через Тасуун возвращались на север, в родной далекий Устайм на берегу восточного моря.

Путь их лежал через умирающий край. Теперь, когда караван уже приближался к границам Йороса, пустыня стала совершенно безжизненной. Темные и неприветливые холмы напоминали лежащие навзничь мумии огромных великанов. Пересохшие русла рек впадали в сухие озера, покрытые коростами соли. Гребни серого песка вздымались на осыпающихся утесах, где когда-то текли спокойные воды. Клубы пыли вздымались и опадали, будто мимолетные призраки. Зловещее око стареющего солнца, словно чудовищно огромный уголь, равнодушно взирало на выжженную землю с обуглившихся небес.

Караван осторожно углублялся в эту гористую пустыню, по всей видимости необитаемую и совершенно бесплодную. Подгоняя верблюдов, крупной рысью скакавших по глубоким узким ущельям, торговцы держали наготове копья и палаши и настороженным взглядом обшаривали бесплодные горы, ибо здесь в потаенных пещерах скрывались в засадах дикие и жестокие полулюди-полузвери, которых именовали гориями. Подобно вурдалакам и пустынным шакалам, гории были пожирателями падали, но не брезговали и человечиной, питаясь преимущественно телами путешественников и выпивая их кровь вместо воды и вина. Эти страшные создания наводили ужас на всех, кому приходилось путешествовать между Йоросом и Тасууном.

Солнце подбиралось к зениту, и палящие лучи его пробивались на дно самых тесных и темных ущелий. Песок, мелкий и невесомый, как пепел, был абсолютно неподвижен, не тревожимый ни единым дуновением горячего ветра. Ни одна ящерица не отваживалась показаться на раскаленных камнях.

Дорога плавно пошла под уклон, следуя вдоль русла какой-то древней реки между отлогими берегами. Здесь вместо бывших лужиц остались лишь ямы, заполненные голышами или зыбучими песками, в которых верблюды увязали по колено. И тогда, как гром среди ясного неба, овраг за изгибом извилистого русла заполонила буйная и бешеная толпа омерзительных, бурых, как земля, гориев, которые налетели сразу со всех сторон, по-волчьи прыгая с каменистых склонов или же, подобно пантерам, бросаясь на путников с высоких уступов.

Эти отвратительные создания были невыразимо свирепыми и стремительными. Они не издавали ни звука, если не считать хриплого кашля и фырканья; вооруженные лишь острыми зубами и серповидными когтями, они вздымающейся волной нахлынули на караван. Казалось, на каждого всадника приходились десятки этих существ. Несколько верблюдов сразу же упали на землю, едва гории принялись зубами рвать их ноги, бока и спины или, подобно бешеным собакам, повисли, вцепившись им в горло. А всадники скрылись из виду, погребенные под телами беснующихся чудищ, которые немедленно бросились их пожирать. Сундуки с драгоценностями и тюки дорогих материй были вскрыты в свалке, яшмовые и ониксовые статуэтки бесславно валялись в пыли, жемчуга и рубины, никем не замечаемые, лежали в лужах крови, ибо в глазах гориев они не имели ни малейшей ценности.

Так уж получилось, что Милаб с Марабаком ехали в хвосте каравана. Они немного отстали, хотя и не по собственному желанию, потому что верблюд, на котором ехал Милаб, споткнулся о камень и захромал, и благодаря этому счастливому стечению обстоятельств братья избежали нападения мерзких гориев. В ужасе остановившись, они видели страшную судьбу, постигшую их товарищей, чье сопротивление было подавлено с ужасающей быстротой. Гории, однако, не заметили братьев, ибо слишком были увлечены своим омерзительным пиршеством, жадно пожирая не только верблюдов и торговцев, которых им удалось сбить, но и собственных соплеменников, раненных мечами и копьями путешественников.

Милаб и Марабак чуть было не ринулись вперед с копьями наперевес, чтобы мужественно и бессмысленно разделить гибель своих товарищей. Но, испуганные страшным шумом, запахом крови и зловонием, исходившим от тел гориев, верблюды заартачились и ускакали прочь, унося своих всадников назад по дороге, ведущей в Йорос.

Во время этой дикой скачки братья вскоре увидели другую шайку гориев, которые показались вдали на южных склонах и бросились им наперерез. Уходя от новой опасности, Милаб и Марабак повернули своих верблюдов в ответвляющееся ущелье. Хромой верблюд не мог бежать быстро, и братья, страшась в любой момент обнаружить мчащихся за ними по пятам гориев, многие мили ехали на восток, к нависшему над самой землей солнцу, пока около полудня не добрались до низкого и засушливого водораздела этой древней земли.

Сверху они оглядели изрезанную трещинами и выветренную равнину, посреди которой виднелись белые стены и купола неведомого поселения. Братьям показалось, что до него всего лишь несколько лиг пути. Решив, что нашли в далеких песках какой-то затерянный город, и надеясь наконец-то убежать от своих преследователей, они начали спуск по длинному склону к равнине.

Два дня шли они по припорошенной пылью вязкой земле к постоянно отступавшим от них куполам, которые казались такими близкими. Положение стало почти отчаянным, ибо с собой у братьев была лишь горсть сушеных абрикосов и на три четверти опустевший бурдюк с водой. Вся их провизия вместе с грузом драгоценностей осталась с верблюдами каравана. Очевидно, братьям удалось избавиться от преследования гориев, но теперь их окружили красные демоны жажды и черные демоны голода. На второе утро верблюд Милаба отказался вставать и не отозвался ни на брань хозяина, ни на уколы его копья. Поэтому братьям пришлось поделить между собой оставшегося верблюда, и они ехали на нем вдвоем или по очереди.

Часто они теряли из виду сверкающий город, появлявшийся и вновь исчезавший, точно причудливый мираж. Но за час до заката, на второй день, они проследовали за длинными тенями разбитых обелисков и осыпавшихся сторожевых башен в переплетение древних улиц.

Очевидно, когда-то это была блестящая столица, но сейчас большинство величественных дворцов превратились в груды обвалившихся камней. Барханы пришли в город через горделивые триумфальные арки, заполонив мостовые и дворы. Шатаясь от усталости, с тяжелым сердцем, оплакивая крушение своих надежд, Милаб и Марабак брели по улицам в поисках колодца или пруда, который пощадили бы жестокие годы опустошения.

В сердце города, где стены храмов и величественных зданий все еще преграждали дорогу всепоглощающим пескам, они обнаружили развалины старинного акведука, ведущего к бакам, сухим, точно печки. Братья видели забитые пылью фонтаны на рыночных площадях, но нигде не было ни намека на присутствие воды.

Утратив всякую надежду, они вышли к развалинам высокого строения – похоже, дворца какого-то забытого монарха. Высокие стены, неподвластные разрушительному времени, все еще стояли, как обломки былого величия города. Ворота, по обеим сторонам охраняемые позеленевшими медными изваяниями мифических героев, круглились уцелевшими арками. Поднявшись по мраморным ступеням, путешественники очутились в огромном зале без крыши, с гигантскими колоннами, что словно подпирали пустынные небеса.

Широкие плиты пола были усыпаны обломками обвалившихся сводов, балок и пилястров. В дальнем конце зала виднелось возвышение из белого мрамора с черными прожилками, на котором, по всей видимости, в давние времена стоял царский трон. Приблизившись, Милаб и Марабак услышали тихое и неотчетливое бульканье, похожее на журчание скрытого от глаз ручья или фонтана и доносившееся как будто из глубин под полом дворца.

Отчаянно пытаясь определить источник этого звука, они взобрались на возвышение. Здесь с высокой стены рухнула огромная глыба, мрамор треснул под ее весом, и часть плиты обрушилась в подземелье, образовав темный зияющий пролом. Из этой дыры и исходило журчание, непрестанное и ритмичное, словно биение сердца.

Братья склонились над ямой, вглядываясь в оплетенную паутиной тьму, сквозь которую пробивалось неверное мерцание, исходившее от неведомого источника. Они не смогли ничего разглядеть. В нос им ударил сырой и затхлый запах, точно дыхание сокровищницы, что долгие годы простояла запечатанной. Братьям казалось, будто равномерный, похожий на гул фонтанов шум раздается всего лишь в нескольких футах ниже, во тьме, ближе к краю разлома.

Глубину подземного склепа оба не понимали. Коротко посовещавшись, братья сходили к верблюду, невозмутимо ждавшему у входа во дворец, и, сняв с него упряжь, связали поводья в один длинный ремень, который мог послужить веревкой. Затем, вернувшись к мраморному возвышению, они закрепили один конец ремня на выступе упавшей глыбы, а другой сбросили в темную яму.

Крепко держась за веревку, Милаб слез на глубину футов десяти или двенадцати, прежде чем ноги его нащупали твердую опору. Все еще не решаясь отпустить конец ремня, он стоял на ровном каменном полу. За стенами дворца быстро смеркалось, но сквозь дыру в плите над головой Милаба пробивалось слабое сияние, и бледный полумрак, проникавший в подземелье из каких-то невидимых склепов или с лестницы, позволял различить смутные очертания опасно покосившейся полуоткрытой двери.

Пока Марабак проворно спускался вслед за братом, Милаб оглядывался вокруг в поисках источника шума, так похожего на журчание вожделенной воды. Он различил перед собой в ореоле колеблющихся теней смутные и странные очертания какого-то предмета, который мог уподобить лишь огромной клепсидре или же фонтану, окруженному причудливой резьбой.

Подземелье быстро затопила непроницаемая тьма. Без факела или свечи затрудняясь распознать природу непонятного предмета, Милаб оторвал лоскут от подола своего пенькового бурнуса, поджег и поднял медленно горящий обрывок в вытянутой руке. В свете тускло тлеющего огонька путешественники яснее разглядели чудовищно огромный предмет, что громоздился перед ними, вздымаясь от усеянного осколками пола до теряющегося во тьме свода подземелья.

То был точно нечестивый сон безумного дьявола. Его основная часть, или тело, формой напоминала урну, стоявшую, словно на пьедестале, на странно накрененной глыбе камня в центре склепа. Была она серовато-белой, изрытой бесчисленными отверстиями. От груди и нижней части отходило множество похожих на руки и ноги отростков, свисавших до полу, будто чудовищные распухшие щупальца, а еще два, упруго наклонившись, корнями тянулись вбок, в открытый и на первый взгляд пустой саркофаг из позолоченного металла, с выгравированной на нем затейливой вязью древних письмен.

Похожий на урну чудовищный торс венчали две головы сразу. Одна была украшена острым, словно у каракатицы, клювом и длинными раскосыми разрезами на том месте, где полагалось находиться глазам. Другая же, уютно расположившаяся рядышком с первой на узких плечах, была головой старика, мрачного, царственного и ужасного, с горящими, словно кровавые лалы, глазами и длинной седой бородой, разросшейся, точно тропический мох, поверх омерзительного ноздреватого ствола. На стволе этом, с того бока, что был под человеческой головой, прорисовывались смутные очертания ребер, а часть выростов-щупалец заканчивались человеческими кистями и ступнями или обладали человекоподобными суставами.

В головах, членах и уродливом теле периодически раздавалось то самое загадочное журчание, которое и побудило Милаба и Марабака проникнуть в склеп. При каждом повторении звука из чудовищных пор сочилась слизкая влага, медленно катившаяся вниз нескончаемыми каплями.

Онемевшие братья замерли, объятые липким ужасом. Не в состоянии отвести глаза, они наткнулись на зловещий взгляд человеческой головы, взирающей на них с высоты своего неземного величия. Потом, когда пеньковый лоскуток в пальцах Милаба медленно угас, дотлевая, и тьма вновь заполнила склеп, они увидели, как невидящие щели во второй голове постепенно раскрылись, испуская горячий, желтый, нестерпимо слепящий свет, и превратились в огромные круглые глазницы. В тот же миг путники услышали странный, похожий на барабанную дробь, грохот, словно громко забилось сердце огромного чудища.

Братья осознавали только, что перед ними странный неземной – или только отчасти земной – кошмар. Ужасное зрелище лишило их всех мыслей и воспоминаний. И менее всего они вспоминали сказителя из Фараада с его преданием о спрятанной гробнице Оссару и Ниотха Коргхая, а равно пророчество, что усыпальница будет найдена теми, кто придет в нее, не подозревая об этом.

Угрожающе распрямившись и рванувшись вперед, чудовище молниеносно вскинуло передние щупальца, переходящие в коричневые сморщенные старческие руки, и потянуло их к оцепеневшим от ужаса братьям. Из мерзкого, будто у каракатицы, клюва раздался пронзительный дьявольский клекот, а из уст царственного старика полились слова торжественного песнопения на незнакомом Милабу и Марабаку языке, звучавшие как колдовские руны.

Братья отпрянули от омерзительно шевелящихся рук. Охваченные безумным паническим страхом, в сиянии пылающих глазниц они увидели, как отвратительное чудище поднялось со своего каменного сиденья и подалось вперед, неуклюже и неуверенно шагая на разномастных ногах. Раздался топот слоновьих подошв и спотыкающиеся шаги человеческих ступней, неспособных нести свою часть отвратительной туши. Исполин вытащил два щупальца из золотого саркофага; концы их покрывал пустой, расшитый драгоценными камнями саван из бесценного пурпура, который вполне подошел бы мумии какого-нибудь царя. С беспрестанным безумным кудахтаньем и оглушительной бранью, переходящей в старческое брюзжание, двуглавое чудище нависло над Милабом и Марабаком.

Развернувшись, братья без оглядки бросились бежать через огромный склеп. Перед ними, освещаемая лучами света из глазниц великана, виднелась покосившаяся внутрь полуоткрытая дверь из темного металла с проржавевшими петлями и задвижками. Ширина и высота двери были поистине гигантскими, точно ее создавали для существ неизмеримо огромнее, чем люди. За ней виднелся сумрачный коридор.

В пяти шагах от двери на пыльном полу была прочерчена тоненькая красная линия, повторявшая очертания комнаты. Марабак, слегка опередивший брата, пересек линию и остановился, споткнувшись, точно ударился о невидимую стену. Тело его как будто растаяло под бурнусом, а сам бурнус мгновенно превратился в лохмотья, словно пережившие неисчислимое множество лет. Над полом прозрачным облаком заклубилась пыль, и там, где только что были протянутые руки Марабака, блеснули белые кости. Потом исчезли и они, а на пол осела куча истлевших лохмотьев.

Неуловимый запах тлена достиг ноздрей Милаба. Недоумевая, он на миг остановился и вдруг ощутил на плечах объятие липких сморщенных рук. Клекот и шепот двух голов оглушили его дьявольским хором. Барабанный бой и плеск фонтанов гремели в его ушах. С последним мгновенно замершим криком он вслед за братом пересек красную черту.

Мерзкое чудище, наполовину человек, наполовину кошмарное порождение далеких звезд, неописуемый сплав сверхъестественного воскрешения, не останавливаясь, неуклюже ковыляло вперед. Руки Оссару, позабывшего про собственное заклинание, потянулись к двум кучкам пустого тряпья. И так чудовище зашло в смертоносную полосу распада и разложения, которой Оссару сам окружил себя, чтобы навсегда защитить гробницу от вторжения извне. Через миг в воздухе уже как будто таяло бесформенное облако, словно оседал легкий пепел. Потом в склеп вернулась тьма, а вместе с ней и мертвая тишина.

Ночь окутала своим черным покрывалом эту безымянную страну, этот безвестный город, и под ее покровом явились гории, которые преследовали Милаба и Марабака по пустынной равнине. В мгновение ока они убили и сожрали верблюда, терпеливо дожидавшегося своих хозяев у входа во дворец. В древнем зале с колоннами они обнаружили отверстие в мраморном помосте, сквозь которое братья спустились в склеп. Гории жадно обступили дыру, принюхиваясь к запаху подземной гробницы. А потом разочарованно поплелись прочь, ибо чуткие ноздри сказали им, что след пропал, а в гробнице нет ни живых, ни мертвых.

Чары Улуа

I

Сабмон-отшельник не меньше славился своим благочестием, чем пророческой мудростью и глубокими познаниями в темном колдовском искусстве. На протяжении жизни двух поколений он обитал в одиночестве на краю северной пустыни Тасууна в странном доме, пол и стены которого были сложены из крупных костей дромадеров, а крыша сплетена из мелких костей диких собак, людей и гиен. Эти кладбищенские реликвии были отобраны за белизну и симметричность, туго стянуты ремнями из хорошо выделанной кожи и подогнаны с удивительной точностью, чтобы в дом не задувало песок. Дом был гордостью отшельника, который ежедневно подметал его веником из волос мумии, пока тот не начинал сиять изнутри и снаружи, как полированная слоновая кость.

Несмотря на удаленность и уединение его смиренного жилища, жители Тасууна часто прибегали к советам отшельника, а порой его мудрости искали даже паломники с дальних берегов Зотики. Однако, не будучи по природе нелюбезным и черствым, Сабмон не всегда удовлетворял любопытство паломников, которые желали, чтобы им погадали на будущее, или спрашивали совета в мирских делах. С возрастом отшельник становился все неразговорчивее и необщительнее. Говорили – возможно, не без оснований, – будто он предпочитал беседовать с неумолчно шепчущими пальмами, что росли вкруг его колодца, или с блуждающими звездами, что кружили над его обителью.

Летом того года, когда Сабмону исполнилось девяносто три, к нему пришел юный Амальзайн, его внучатый племянник и сын племянницы, к которой, до того как отправиться в свое гимнософическое уединение, дядя питал особую благосклонность. Амальзайн, проведший двадцать один год в родительском доме, направлялся в Мирааб, столицу Тасууна, где ему предстояло стать виночерпием царя Фаморга. Этот пост, который выхлопотали для него влиятельные друзья отца, был предметом зависти среди его молодых соплеменников, и заслужи Амальзайн благосклонность царя, он добился бы многого. Следуя желанию матери, юноша пришел к Сабмону испросить наставления о том, как вести себя в мирской жизни.

Сабмону, чьи глаза не утратили зоркости, несмотря на возраст и долгие годы, которые он смотрел на звезды и корпел над томами древних заклинаний, понравился Амальзайн, унаследовавший материнскую красоту. Поэтому старик щедро поделился с юношей накопленной мудростью и, произнеся множество рассудительных и разумных поучений, добавил:

– Воистину благо, что ты пришел ко мне, ибо, не ведая о мирской порочности, ты направляешься в город странных грехов и странного колдовства. Порок процветает в Мираабе. Тамошние женщины – ведьмы и блудницы, чья красота есть мерзость, что завлекает и губит юных, отважных и сильных.

Затем, перед уходом Амальзайна, Сабмон дал ему маленький серебряный амулет с причудливой гравировкой в виде изящного девичьего скелета, и напутствовал следующими словами:

– Советую тебе никогда не снимать этого амулета. В нем щепоть пепла с погребального костра Йоса Эбни, мудреца и архимага, который в свои преклонные годы возвысился над людьми и демонами, поборов земные искушения и волнения плоти. Добродетель, что содержится в этом пепле, охранит тебя от зла, которое победил Йос Эбни. И все же, вероятно, в Мираабе хватает злых сил и чар, от которых амулет не защитит. Тогда возвращайся ко мне. Я буду внимательно присматривать за тобой и узнаю все, что случится с тобой в Мираабе, ибо давно уже обладаю зрением и слухом, для коих расстояние не помеха.

Амальзайн, будучи несведущ в материях, на которые намекал отшельник, был этими речами несколько ошарашен, однако принял амулет с благодарностью. Затем, почтительно попрощавшись с Сабмоном, продолжил путь в Мирааб, гадая, какая судьба уготована ему в этом греховном и легендарном городе.

II

Фаморг, успевший среди распутств одряхлеть и впасть в старческое слабоумие, правил стареющей полупустынной страной; двор его был полон изысканной роскоши и утонченного разврата. Амальзайн, привыкший к простым манерам, грубым добродетелям и порокам сельских жителей, поначалу был поражен столичным сибаритством. Однако врожденная сила духа, подкрепленная родительскими наставлениями и советами двоюродного деда Сабмона, уберегла его от серьезных промахов и ошибок.

Прислуживая виночерпием на вакхических пирах, юноша сохранял трезвость, каждую ночь подливая в отделанный рубинами кубок Фаморга сводящие с ума вина, смешанные с коноплей, и дурманящий арак, сдобренный маком. С чистым сердцем и недрогнувшей плотью взирал на позорные представления, которые, соперничая друг с другом в бесстыдстве, разыгрывали придворные, пытаясь развеять скуку правителя. Испытывая лишь удивление и брезгливость, наблюдал за тем, как похотливо извиваются гибкие чернокожие танцовщицы из северной Дузы-Тхом и девушки с телами цвета шафрана с южных островов. Его родители, свято верившие в сверхъестественные добродетели монархов, не подготовили юношу к лицезрению царских пороков; однако почтение, которое они внушили Амальзайну, заставляло его относиться к этим порокам как к необычным, но таинственным привилегиям, дарованным царям Тасууна.

В первый месяц пребывания в Мираабе Амальзайн наслушался многого о принцессе Улуа, единственной дочери Фаморга и царицы Луналии, но, поскольку женщины царского рода редко бывали на пирах и не появлялись на публике, увидеть ее юноше до сих пор не довелось. Однако огромный мрачный дворец полнился слухами о любовных похождениях Улуа. Говорили, что принцесса унаследовала колдовской дар от матери, ныне дряхлой старухи, чьи роскошные смуглые прелести некогда воспевались околдованными поэтами. Любовников у принцессы было не счесть, и нередко она добивалась взаимности или верности, пуская в ход не только собственные чары. Ростом чуть выше ребенка, принцесса была изящно сложена и наделена красотой тех демониц, что преследуют юношей во снах. Улуа многие боялись, и заслужить ее неодобрение считалось делом опасным. Фаморг, который был слеп к ее чарам и грехам, как некогда был слеп к чарам и грехам Луналии, во всем потакал дочери.

Обязанности Амальзайна оставляли ему много свободного времени, ибо из-за старческой немощи Фаморг после вечерних возлияний спал как убитый. И большую часть досуга юноша посвящал изучению алгебры и чтению старинных стихов и героических поэм. Однажды утром, когда Амальзайн занимался алгебраическими вычислениями, к нему вошла громадная негритянка, о которой он знал, что та была служанкой Улуа. Служанка без обиняков заявила юноше, что он должен последовать за ней в покои принцессы. Сбитый с толку и пораженный столь удивительной переменой в своих ученых занятиях, Амальзайн на миг лишился дара речи. Заметив его колебания, огромная негритянка подхватила юношу своими обнаженными ручищами и легко понесла через дворцовые залы. Вскоре, рассерженный и смущенный, Амальзайн оказался в покоях, увешанных бесстыдными рисунками, где среди паров афродизиаков на него с огненно-красного ложа взирала принцесса. Она была крошечная, точно лесная фея, и обладала пышными формами ламии. Благовония овевали ее, словно узорчатые покровы.

– Ты не обязан вечно подливать вино одурманенному правителю и корпеть над томами, изъеденными червями, – на свете есть и иные занятия, – промолвила она голосом, который тек, словно расплавленный мед. – Господин виночерпий, твоя молодость заслуживает лучшего применения.

– Мне не нужно иных занятий, кроме моих обязанностей и ученых штудий, – нелюбезно отвечал Амальзайн. – Скажи, о принцесса, чего ты хочешь? И почему твоя служанка доставила меня к тебе столь неподобающим образом?

– Для такого начитанного и умного юноши вопрос излишний, – ответила Улуа, криво усмехнувшись. – Разве ты не видишь, как я хороша собой, как чувственна? Так узри же! Руки мои – врата незабываемого блаженства. Наслаждения, которые я дарю, острее, чем муки того, кого сжигают заживо. Мертвые цари Тасууна будут ревниво шептать о нашей страсти мертвым царицам в древних склепах под Хаон-Гаккой. Тасайдон, черный владыка преисподней, позавидовав нашим любовным восторгам, пожелает воплотиться в смертном теле, дабы их испытать.

Пары, густо поднимавшиеся от кадильниц перед ложем, рассеялись, словно кто-то отдернул занавес; и Амальзайн узрел, что на принцессе Улуа только нагрудные чашечки из кораллов и жемчуга, а еще гагатовые браслеты на щиколотках и запястьях.

– То, о чем ты толкуешь, не имеет надо мной власти, – не дрогнув, промолвил юноша.

Улуа звонко рассмеялась, и пары заколыхались в унисон ее смеху, принимая непристойные формы.

– Скоро ты заговоришь по-другому, – молвила она юноше. – На свете немногие мужчины упрямились, не желая мне уступить, и эти немногие впоследствии жалели о своем упрямстве. Можешь идти, но скоро ты вернешься, причем по доброй воле.

Много дней после этого Амальзайн, который, как обычно, исполнял свои обязанности виночерпия, был преследуем принцессой. Улуа была везде. Будто следуя новой прихоти, начала появляться на пирах, щеголяя своей порочной красотой перед юным виночерпием; днем он часто встречал ее в садах и коридорах дворца. Все мужчины рассуждали только о принцессе, точно сговорившись не давать юноше забыть о ней; иногда казалось, что даже тяжелые шпалеры шепчут ее имя, шелестя под порывами ветра, случайно забредшего в бесконечные мрачные залы дворца.

Этим, однако, дело не ограничилось: нежеланный образ принцессы начал тревожить его сны; просыпаясь, юноша слышал сладкую истому в ее голосе и ощущал, как во тьме его гладят нежные пальцы. Всматриваясь в бледную луну, что вставала над черными кипарисами, он замечал, как ее мертвый изъеденный лик обретает черты Улуа. Гибкая и изящная фигурка колдуньи, казалось, движется среди сказочных цариц и богинь, чьи любовные похождения изображались на роскошных портьерах. Словно под властью неведомых чар, юноша видел ее лицо в зеркалах; подобно призраку, принцесса появлялась и исчезала с соблазнительным шепотом на устах, протягивая к нему руки, когда юноша склонялся над книгами. И хотя эти явления, в которых он едва мог отличить реальное от иллюзорного, тревожили его, Амальзайн не испытывал к Улуа любовных чувств, ибо его хранил амулет с прахом Йоса Эбни, святого, мудреца и архимага. Странные запахи, порой исходившие от еды и питья, наводили на мысль, что его потчуют любовными зельями, варкой которых славилась принцесса; однако, кроме мимолетной тошноты, зелья не приносили вреда; а о заклинаниях, которые тайно плелись против него, и трижды смертоносных манипуляциях с его восковой фигуркой, призванных ранить его сердце и чувства, юноша и понятия не имел.

Вскоре (хотя Амальзайн об этом не подозревал) его безразличие стало предметом сплетен при дворе. Мужчины поражались его стойкости, ибо все, кого принцесса избирала до сих пор, будь то офицеры, виночерпии, люди знатные или простые солдаты и конюхи, легко поддавались ее чарам. Неудивительно, что Улуа гневалась, ибо все мужчины вокруг знали отныне, что Амальзайн отверг ее красоту, а ее чары оказались бессильны заманить его в ловушку. Принцесса перестала посещать пиры, и Амальзайн больше не встречал ее ни в залах, ни в садах; и ни во снах, ни в часы бодрствования его больше не навещало колдовское подобие Улуа. Юноша, невинная душа, радовался, что, подвергшись серьезной опасности, сумел уцелеть.

Вскоре, в одну из ночей, когда он спал сном праведника в безлунные часы перед рассветом, к нему явился призрак, от макушки до пят закутанный в гробовые покровы. Высотой с кариатиду, зловещий и грозный, призрак склонился над ним в молчании, что было страшнее проклятия; покровы на его груди распахнулись, и на юношу вместе с клочьями гниющей плоти дождем обрушились могильные черви, скарабеи и скорпионы. Очнувшись от кошмара, дрожа и задыхаясь, Амальзайн вдохнул вонь падали и ощутил давление тяжелого неподвижного тела. Перепуганный до смерти, он вскочил и зажег лампу, но кровать была пуста. Однако вонь разложения еще висела в воздухе, и Амальзайн мог бы поклясться, что рядом с ним в темноте лежал женский труп двухнедельной давности, кишащий личинками.

После этого много ночей его терзали подобные мерзости. Амальзайн перестал спать из страха перед тем невидимым, но осязаемым, что приходило к нему в ночном мраке. Каждую ночь он просыпался от ужасных снов и натыкался на окоченевшие руки мертвых суккубов или чувствовал любовный трепет бесплотных скелетов. Он задыхался от вони едкого натра и смол, исходящих от мумифицированных грудей; его придавливала тяжесть раздутых трупов; он ощущал, как его целуют тошнотворные, сочащиеся гнилью губы.

И это было не все, ибо иные мерзости являлись ему при свете дня, хорошо видимые и осязаемые всеми чувствами, и были они куда отвратительнее мертвецов. Твари, доедаемые проказой, ползали перед ним по залам дворца среди ясного полудня; они выступали из теней, бочком подбирались к нему, и на белесых лицах, которые больше не были лицами, играли ухмылки, когда они пытались приласкать его наполовину обглоданными пальцами. Похотливые эмпусы с грудями, покрытыми мехом, вцеплялись ему в лодыжки, когда он шел по дворцовым залам; змееподобные ламии семенили с ним рядом, делая пируэты, как танцовщицы перед царем.

Амальзайн больше не мог спокойно читать книги и решать алгебраические задачи, ибо буквы расплывались, превращаясь в злобные руны; знаки и числа, которые он написал, обращались бесами размером с крупных муравьев и мерзко извивались на бумаге, словно на поле, где совершались обряды Алиле, царице погибели.

Измученный и околдованный, юноша был близок к безумию, но не осмеливался жаловаться, понимая, что все эти ужасы, реальные или воображаемые, видит лишь он один. На протяжении целой луны каждую ночь он возлежал с мертвецами в кровати; каждый день, куда бы он ни пошел, его домогались омерзительные призраки. Амальзайн не сомневался, что призраков насылала Улуа, разгневанная тем, что он отверг ее любовь; он не забыл слова Сабмона о чарах, от которых не спасает даже прах Йоса Эбни в серебряном амулете. И, поняв, что стал жертвой именно таких чар, юноша вспомнил последнее наставление старого архимага.

Сознавая, что ему поможет только колдовское искусство Сабмона, Амальзайн предстал перед царем Фаморгом и испросил короткий отпуск. Царь, который привечал своего виночерпия и к тому же видел, что тот бледнеет и тает на глазах, охотно даровал ему временное освобождение от обязанностей.

Жарким осенним утром верхом на жеребце, выбранном за выносливость и прыть, Амальзайн скакал на север. Странная тяжесть повисла в воздухе; огромные тучи цвета меди громоздились, словно многоглавые дворцы джиннов, среди пустынных холмов. Казалось, что солнце плавает в расплавленной латуни; в безмолвных небесах не кружили стервятники, и даже шакалы заползли в свои логова, будто в страхе перед неведомой судьбой. Однако Амальзайна, который что было мочи скакал к уединенной обители отшельника, по-прежнему преследовали прокаженные духи, что гнусно кривлялись пред ним на сером песке; а в ушах юноши неумолчно звучали страстные стоны суккубов, давимых копытами его коня.

Ночь, лишенная свежести и звезд, подстерегла его у колодца, окруженного умирающими пальмами. Здесь он без сна лежал до утра, а проклятие Улуа все еще было на нем, и сухие пыльные призраки песчаных гробниц неподвижно возлежали с ним рядом, а их костлявые пальцы манили его к бездонным карьерам, откуда эти призраки выползали.

Истомленный и одолеваемый демонами, к полудню следующего дня Амальзайн добрался до плетеного жилища отшельника. Не выказав удивления, мудрец ласково приветствовал юношу и выслушал его историю с видом человека, которому такое не впервой.

– Об этом и о многом другом я знаю давно, – сказал он Амальзайну. – Я мог бы раньше избавить тебя от чар Улуа, но хотел, чтобы ты явился ко мне, оставив двор слабоумного старца Фаморга и порочный Мирааб, где зло пустило глубокие корни, именно сегодня. Местные астрологи проглядели неминуемую погибель Мирааба, предначертанную небесами, и мне не хотелось, чтобы ты разделил его судьбу… Важно разрушить чары Улуа в назначенный день, чтобы ее наваждения вернулись к той, что их насылала, иначе они, зримые и осязаемые, будут преследовать тебя до скончания века, даже когда сама ведьма отправится в седьмой ад, к своему черному повелителю Тасайдону.

После чего, к удивлению Амальзайна, старый колдун достал из ларца слоновой кости эллиптическое зеркало из темного полированного металла и поставил перед юношей. Подставкой зеркалу служили скрытые руки закутанного вуалью изваяния, и, всмотревшись в темную гладь, юноша не увидел ни своего лица, ни лица Сабмона, ни предметов, находящихся в комнате. Колдун велел ему внимательно следить за зеркалом, а сам отправился в крошечную молельню, отделенную от комнаты длинным, причудливо раскрашенным пергаментом из шкуры верблюда.

Всматриваясь в зеркало, Амальзайн видел, что наваждения Улуа все еще толкутся вокруг, пытаясь привлечь его внимание непристойными жестами, бывшими в ходу у блудниц. Но он вперил упрямый взор в непрозрачный металл и вскоре услышал голос Сабмона, без запинки читающего могущественные слова древней формулы против нечистой силы; из-за занавески, отделявшей молельню от комнаты, проник едкий запах жгучих специй, которые используют для изгнания демонов.

И тогда Амальзайн, не отводивший глаз от зеркала, почувствовал, как наваждения Улуа рассеиваются, будто пар на ветру пустыни. В зеркале возникло смутное отражение, и юноше показалось, что он видит мраморные башни Мирааба под нависшими бастионами зловещей тучи. Затем сцена изменилась, и перед ним предстал дворцовый зал, где дряхлый Фаморг в заляпанном вином пурпуре клевал носом среди министров и подпевал. И новое видение возникло в зеркале, и теперь перед ним были покои, где среди шпалер с непристойными рисунками, на огненно-алой кушетке, в дыму золотых курильниц восседала принцесса Улуа со своими последними любовниками.

Всмотревшись в зеркало, Амальзайн с изумлением заметил, что густой дым курильниц принимает форму видений, что так долго терзали его. Наваждения разрастались, пока покои принцессы не заполнили исчадия ада и мерзость, что выплеснулась из расколотой гробницы. Между Улуа и ее любовником, который был справа, капитаном царской стражи, втиснулась ламия, обвив их обоих змеиными кольцами и придавив человеческой грудью; по левую руку Улуа возник наполовину обглоданный труп, безгубый, но злобно скаливший зубы, а на принцессу и ее второго любовника, царского конюшего, посыпались могильные черви. Раздуваясь, словно пар из ведьмина котла, другие призраки теснились вокруг кушетки, непристойно ругаясь и перебирая бесстыжими пальцами.

Ужас, словно адское клеймо, отпечатался на лицах капитана и конюшего; ужас отразился в глазах Улуа, точно бледное пламя вспыхнуло в бездонной яме; ее грудь затрепетала под нагрудными чашечками. И тут комната в зеркале яростно закачалась; кадильницы опрокинулись, а непристойные занавеси вздулись, словно паруса, поймавшие штормовой ветер. В полу появились громадные трещины, а разлом рядом с ложем Улуа в мгновение ока разверзся от стены до стены. Комната раскололась на части, и принцесса с обоими любовниками и своими омерзительными наваждениями кувырком полетела в пропасть.

Зеркало потемнело, и на миг Амальзайн узрел бледные башни Мирааба, вздымающиеся и опадающие на фоне черных, как адамант, небес. Само зеркало задрожало, и скрытое металлическое изваяние, которое его поддерживало, зашаталось; плетеный дом отшельника содрогнулся, но, так как был построен на века, устоял, пока землетрясение обращало дворцы и особняки Мирааба в руины.

Когда земля перестала дрожать, Сабмон вышел из молельни.

– Не вижу необходимости морализировать по поводу случившегося, – промолвил отшельник. – Ты познал истинную природу плотского желания и лицезрел историю человеческой порочности. И теперь, поумнев, рано обратишься к материям, неподвластным пороку и лежащим за пределами этого мира.

С тех пор и до кончины Сабмона Амальзайн жил вместе с ним и стал единственным учеником отшельника, который обучил юношу науке о звездах и тайному искусству колдовства.

Варианты сцены соблазнения из «Чар Улуа»

Версия I

(отвергнутая Weird Tales)

– Ты не обязан вечно подливать вино одурманенному правителю и корпеть над томами, изъеденными червями, – на свете есть и иные занятия, – промолвила она голосом, словно расплавленный мед. – Господин виночерпий, твоя молодость заслуживает лучшего применения.

– Мне не нужно иных занятий, кроме моих обязанностей и ученых штудий, – отвечал Амальзайн. – Скажи, о принцесса, чего ты хочешь? И почему твоя служанка доставила меня к тебе столь неподобающим образом?

– Я хочу, чтобы ты стал моим любовником, – ответила Улуа. – Узри же! Руки мои – врата невыразимых восторгов и блаженства. Наслаждения, которые я дарю, острее, чем муки того, кого сжигают заживо. Мертвые цари Тасууна будут ревниво шептать о нашей страсти мертвым царицам в древних склепах под Хаон-Гаккой. Тасайдон, таинственный черный владыка преисподней, услышав, как его демоны толкуют о нас, пожелает воплотиться в смертном теле.

– И все же я не могу тебя любить, – сказал Амальзайн.

(Здесь кончается машинописный текст.)

Версия III

(опубликованная Weird Tales)

– Ты не обязан вечно подливать вино одурманенному правителю и корпеть над томами, изъеденными червями, – на свете есть и иные занятия, – промолвила она голосом, который тек, словно расплавленный мед. – Господин виночерпий, твоя молодость заслуживает лучшего применения.

– Мне не нужно иных занятий, кроме моих обязанностей и ученых штудий, – нелюбезно отвечал Амальзайн. – Скажи, о принцесса, чего ты хочешь? И почему твоя служанка доставила меня к тебе столь неподобающим образом?

– Для такого начитанного и проницательного юноши вопрос излишний, – ответила Улуа, криво усмехнувшись. – Разве ты не видишь, как я хороша собой, как чувственна? Впрочем, возможно, я преувеличила твою проницательность?

– Я не сомневаюсь в твоей красоте, – сказал юноша, – но что за дело скромному виночерпию до твоих прелестей?

Пары, густо поднимавшиеся от кадильниц перед ложем, рассеялись, словно кто-то отдернул занавес; и Амальзайн опустил взгляд перед чаровницей, а ее сотрясал тихий смех, от которого самоцветы на ее груди вспыхивали, будто человеческие глаза.

– Похоже, заплесневелые тома и впрямь тебя ослепили, – сказала принцесса. – Тебе нужна очанка, чтобы прочистить глаза. А теперь ступай, но не медли с возвращением – но уже по доброй воле.

Пришествие белого червя

(Глава IX из «Книги Эйбона»)[3]

Колдун Эваг, который жил на берегу арктического моря, стал замечать среди лета множество странных и несвоевременных знамений. Хладно пылало суровое солнце на безоблачном и тусклом, как лед, небосводе. Вечером полярное сияние занавешивало все небо от земли до зенита, словно шпалера в чертоге, где обитают божества. Тусклые и бледные, стояли маки и анемоны в скрытых горами долинах за домом Эвага, а у плодов из его сада была бледная кожура и зеленая сердцевина. Днем колдун наблюдал, как, вопреки времени года, огромные стаи с тайных островов за Мху Туланом устремляются на юг, в ночи слышал тревожный гомон все новых стай. И всегда в шуме ветра и плаче прибоя различал он странные шепоты из царства вечной зимы.

Предзнаменования тревожили его не меньше, чем простых рыбаков в гавани. Будучи непревзойденным знатоком магических чар и провидцем, Эваг пытался разгадать смысл этих знаков. Но днем глаза застилало облако, а по ночам тьма мешала найти просветление в снах. Самые хитроумные гороскопы не помогали; фамильяры молчали или отвечали уклончиво; геомантия, гидромантия и гаруспиции не давали результата. Эвагу казалось, что какая-то неведомая сила издевательски разрушает его чары, которые доселе никто не мог разрушить. По некоторым признакам, понятным колдунам, Эваг знал, что это злая сила, а ее знамения предвещают людям беду.

День за днем рыбаки в середине лета выходили в море на лодках из лосиных шкур и ивовых прутьев, чтобы забросить неводы. И неводы вытаскивали мертвых, словно обожженных огнем или морозом рыб, и живых чудищ, каких не видали самые опытные капитаны: ужасных трехголовых существ с хвостами и плавниками и черных бесформенных тварей, что на глазах становились жидкой мерзостью и ускользали между ячеек; безголовых монстров, похожих на раздутые луны, ощетинившиеся зелеными сосульками, и чешуйчатоглазых, с бородами застывшей слизи.

Затем с севера, где между арктическими островами курсировали корабли из Кернгота, приплыла галера, что дрейфовала с брошенными веслами и бесцельно вращающимся штурвалом. Приливом ее прибило к лодкам, что больше не выходили в море и праздно валялись на песчаном берегу под скалой, на которой стоял дом Эвага. Рыбаки, столпившиеся вокруг галеры в благоговейном ужасе, увидели, что гребцы сидят на веслах, а капитан стоит у штурвала. Но лица их и руки отвердели, как кость, и побелели, точно плоть прокаженного; зрачки открытых глаз поблекли и ничем не отличались от белков; белый ужас застыл в них, будто лед в промерзших до дна глубоких озерах. И Эваг, который спустился на пляж, чтобы посмотреть на это диво, много размышлял об этом знамении.

Рыбаки не хотели прикасаться к мертвецам; они бубнили, что на море, на всех обитателях морских, на рыбарях и мореходах лежит проклятье. Однако Эваг, рассудив, что тела будут гнить на солнце и вызовут мор, велел обложить галеру плавником и, когда куча поднялась выше фальшборта и скрыла гребцов от взора, сам запалил костер.

До небес взвилось пламя, и черный, как грозовая туча, дым поднялся выше башен Эвага на утесе. Однако после того, как костер погас, тела гребцов все так же сидели среди тлеющих углей, и руки их тянулись к веслам, и пальцы были сжаты, хотя сами весла обратились головнями и пеплом. Тело капитана стояло прямо, а рядом лежал сгоревший штурвал. Огонь поглотил только одежду трупов, и теперь они сияли белизной, словно омытый лунным светом мрамор над обуглившимся деревом; пламя даже не опалило их.

Сочтя это злым колдовством, рыбаки пришли в ужас и бросились искать укрытия в самых высоких скалах. На берегу остался только Эваг и двое его слуг, мальчишка по имени Ратха и старая карга Ахилидис, которым часто доводилось видеть его магические манипуляции и к колдовству было не привыкать. Вместе с этими двумя колдун ждал, пока догорят головни.

Головни догорели быстро, но дым от костра поднимался в небо до самого вечера; и когда день уже клонился к закату, угли все еще были слишком горячи, чтобы по ним ходить. Поэтому Эваг велел слугам залить их морской водой. И когда дым рассеялся, а шипение стихло, он подошел к бледным трупам. Вблизи колдун ощутил великий холод, словно излучаемый трансарктическими льдами; от холода этого заломило руки и уши, и Эваг задрожал под меховым плащом. Подойдя еще ближе, он дотронулся до одного из трупов кончиком указательного пальца; и, хотя прикосновение было легким, а колдун тут же отдернул руку, палец словно опалило пламенем.

Эваг был потрясен: ему еще не доводилось видеть таких трупов, и магическая наука была бессильна объяснить ему, откуда они взялись. Он решил, что на мертвых лежит проклятие – колдовство, сотканное бледными полярными демонами или ведьмами в снежных пещерах. И колдун счел за благо удалиться вместе со слугами, дабы проклятие не подействовало на живых.

Вернувшись домой до наступления ночи, колдун зажег у каждой двери и в каждом окне смолы, особенно невыносимые для северных демонов, а в каждом углу, откуда могли войти духи, поставил фамильяра для охраны. Затем, после того как Ратха и Ахилидис уснули, засел за труды Пнома, в которых было собрано множество могущественных заклинаний. Перечитывая для успокоения души старинные тексты, колдун снова и снова с горечью вспоминал изречение пророка Литха, чьих предсказаний никто из людей не понимал: «Есть Тот, кто обитает в краю абсолютного холода, Тот, кто может дышать там, где никто другой не может. Настанут дни, когда Он явится среди островов и людских городов и, подобно белому року, принесет с собой ветер, что дремлет в Его жилище».

Смолистая древесина сосны и терпентинное дерево жарко горели в очаге, но к полуночи смертоносный холод начал проникать в комнату. Встревожившись, Эваг оторвался от пергаментов Пнома проверить, не нужно ли подкинуть дров, и увидел, что очаг пылает по-прежнему жарко, и услышал, как резко взвыл ветер: страшно прокричали морские птицы и птицы земные, уносимые ветром на беспомощных крыльях, и, перекрывая птичий гомон, пронзительно засмеялись дьявольские голоса. Безумный северный ветер бил в стены квадратных башен; точно осенние листья, расплющивал птиц о стекла; казалось, демоны раскачивают и раздирают когтями гранитные стены. Несмотря на то что дверь и окна были крепко заперты, ледяной ветер метался вокруг стола, за которым сидел Эваг, вырывая пергамент из его пальцев и задувая огонь лампы.

Тщетно, ибо мысли не слушались его, колдун пытался вспомнить заклятие против духов с севера. Но тут внезапно ветер стих, и в доме воцарилась мертвая тишина. Ледяной сквозняк больше не задувал, лампа и смоляные дрова горели ровно, и слабое тепло медленно вернулось в продрогшие кости Эвага.

Некоторое время спустя колдун заметил за окнами свет, будто запоздалая луна просияла над скалами, но ему ли было не знать, что в небе должен висеть тонкий полумесяц, который ныне скрывается за горизонтом с наступлением ночи. Казалось, что свет просиял с севера, бледный и студеный, словно ледяной огонь; приблизившись к окну, колдун увидел луч, что пересекал море, исходя из невидимого полюса. В его свете скалы были белее мрамора, песок – белее морской соли, а хижины рыбаков напоминали белые гробницы. Луч проник в огороженный сад Эвага, и листва на ветках побелела, а соцветия превратились в снежные розы. Луч падал на стены нижнего этажа башни, однако стены верхнего, откуда смотрел в окно колдун, оставались в тени.

Колдун решил, что луч исходит из белого облака, что повисло над морским горизонтом, или от бледного пика, который взмыл в небеса среди ночи, но уверен не был. Пик поднимался все выше, по-прежнему не касаясь, впрочем, окна Эвага. Тщетно размышлял колдун об этой загадке, но вскоре его размышления прервал нежный голос. На неведомом языке колдовской этот голос пропел сонное заклинание, и Эваг поддался чарам; и на него опустилось оцепенение, что одолевает уставшего стража в снегу.

Очнувшись на рассвете, Эваг одеревенело поднялся с пола, и перед ним предстало удивительное зрелище. Ибо – о чудо! – в гавани возвышался айсберг, подобного которому не встречалось ни одному судну, ходившему на север, и о котором не упоминалось ни в одной из легенд туманных островов Гипербореи. Айсберг заполнял широкую гавань от берега до берега; нагромождение откосов и многоярусных ущелий вздымалось на невообразимую высоту; вершины, точно башни, врывались в зенит над домом Эвага. Айсберг был выше ужасной горы Ахоравомас, что извергает реки пламени и жидкой породы, которые текут через Чо Вулпаноми и впадают в южное море; выше, чем гора Ярак на северном полюсе; с вершины айсберга на море и сушу падало бледное сияние. Смертоносным и ужасным было то сияние, и Эваг знал, что это его он видел из окна среди ночи.

От мороза колдун еле дышал, а хладный свет, исходивший от айсберга, обжигал глазные яблоки. И все же Эваг заметил одну странность: луч света падал по косой, аккуратно обходя стены его дома; и сейчас свет не касался стен на первом этаже, где спали Ратха и Ахилидис; и над домом не было ничего, кроме лучей рассветного солнца и утренних теней.

Колдун опустил глаза и увидел на пляже обугленные остатки выброшенной на берег галеры и белые трупы, которые не горели в огне. А на песке и вдоль скал неподвижно лежали, сидели, стояли рыбаки, как будто вышли из укрытий посмотреть на бледный луч и впали в зачарованный сон. Берег и сад до самого порога башни покрывал толстый слой инея.

И снова Эваг вспомнил слова Литха; одолеваемый дурными предчувствиями, он спустился на первый этаж. И там, у северных окон, юный Ратха и старуха Ахилидис, обратив лица к световому лучу, стояли неподвижно, с широко раскрытыми глазами и бледным ужасом во взоре; белая смерть, догнавшая гребцов, добралась и до них. Эваг хотел подойти к ним, но был остановлен пронизывающим холодом, что исходил от мертвых тел.

Зная, что чары его бессильны против этой напасти, колдун бросился бы из дома куда глаза глядят, но успел сообразить, что погибель несет луч айсберга и выход за дверь означает немедленную смерть. Еще Эваг понял, что из всех прибрежных жителей уцелел только он один. О причине колдун не догадывался и в конце концов решил запастись терпением и достойно принять неизбежное.

Вернувшись в свои покои, он принялся вызывать духов. Но его фамильяры ушли еще ночью, оставив свои посты; и ни одна душа, ни человеческая, ни демоническая, не ответила на его призывы. Ни один доступный колдуну способ не годился, чтобы выяснить, откуда взялся этот айсберг, и не было ни малейшего намека на разгадку его тайны.

Продолжая трудиться над бесполезными заклинаниями, Эваг внезапно ощутил на лице дуновение ветра, но то был не воздух, а какая-то тонкая стихия, холодная, как лунный эфир. Дыхание с невыразимой болью вышибло из груди, и колдун рухнул на пол в подобии обморока, близком к смерти. Сознания он не терял, поэтому смутно слышал голоса, произносящие незнакомые заклинания. Прикосновение невидимых перстов опалило его леденящей болью; вокруг вспыхивало и гасло холодное сияние, словно морской прилив накатывал, отступал и снова накатывал на берег. Это сияние невыносимо терзало все его чувства, но разгоралось оно медленно, промежутки между вспышками укорачивались, и вскоре глаза и плоть привыкли к нему. Теперь свет от айсберга лился прямо в северные окна; колдуну казалось, что на него смотрит громадное око. Он хотел встать, чтобы встретить его взгляд, но странное оцепенение сковало его, словно паралич.

На некоторое время Эваг опять впал в сон, а проснувшись, обнаружил, что конечности обрели былую силу и быстроту. Странный свет все еще заполнял комнату, а выглянув наружу, колдун не поверил глазам! О чудо – от его сада, скал и песка не осталось и следа. Ледяной каток окружал его дом, а из широких зубчатых стен вставали, подобно башням, высокие ледяные шпили. За кромкой льда, далеко внизу, виднелось море, а за морем смутно маячил берег.

И тут Эвага объял ужас, ибо он понял, что противостоять подобному всемогущему колдовству не в силах ни один смертный чародей. Его башня из гранита стояла уже не на побережье Мху Тулана, а на одном из верхних утесов айсберга. Задрожав, колдун опустился на колени и вознес молитвы Древним, что таятся в подземных пещерах, под водой и в космической бездне. Посреди молитвы он услыхал громкий стук в дверь.

В страхе и изумлении колдун сошел вниз и распахнул дверь. Перед ним стояли двое мужчин, или существ, внешне напоминавших людей. Светлокожие, странные, они были облачены в затканные рунами одеяния, какие носят колдуны. Руны были грубыми и незнакомыми, но, когда мужчины обратились к нему, Эваг кое-что понял из их речи, ибо говорили они на островном гиперборейском диалекте.

– Мы служим Тому, чье пришествие было предсказано пророком Литхом, – промолвили незнакомцы. – Из земель, лежащих за пределами севера, прибыл он на своей плавучей цитадели, ледяной горе Йикилт, задумав совершить путешествие по земным морям, своим хладным величием поражая ничтожные народы. Только нас двоих из жителей обширного острова Туласк он пощадил, взяв с собой в путешествие по морям. Он закалил нашу плоть, дабы мы могли выносить холод его жилища, сделал пригодным для нашего дыхания воздух, которым не может дышать смертный. Тебя он тоже пощадил, а его заклинания сделали тебя устойчивым к холоду и разреженному эфиру ледяной горы Йикил. Приветствуем тебя, о Эваг, ты великий чародей, ибо только величайшие чернокнижники удостаиваются чести быть избранными нашим господином.

Как ни удивился Эваг, но, видя, что имеет дело с собратьями-чародеями, решил подробно их расспросить. Колдунов звали Доони и Укс Лоддхан, и они были хранителями магического искусства древних богов. Того, кому они служили, звали Рлим Шайкортх, и он обитал на вершине ледяной горы. Доони и Укс Лоддхан ничего не знали о происхождении и привычках Рлима Шайкортха; их служение состояло из поклонения божеству и отказа от уз, что связывали их с родом людским. Колдуны велели Эвагу идти за ними, дабы предстать перед божеством, воздать ему хвалу и навеки отречься от всего человеческого.

И Эваг последовал за ними, и чародеи привели его к огромной ледяной горе, которая не таяла в лучах тусклого солнца, возвышаясь над остальными пиками на плоской верхушке айсберга. Гора была полой внутри, и, вскарабкавшись по ледяным ступеням, они вступили в покои Рлима Шайкортха, под круглый купол с круглым помостом в центре. На помосте расположилось существо, чье появление предвидел в своем туманном пророчестве Литх.

При виде его у Эвага от ужаса чуть не остановилось сердце, а на смену ужасу пришла тошнота, ибо слишком велико было его омерзение. На всем белом свете не нашлось бы твари отвратительнее, чем Рлим Шайкортх. Внешне он напоминал жирного белого червя размером с большого морского слона. Наполовину закрученный спиралью хвост был толст, как средние складки на его теле; передняя часть туловища вздымалась над помостом, словно круглый белый диск, и на нем смутно виднелись черты лица, но таких черт вы не встретили бы ни у земных, ни у морских чудищ. Диск от края до края прорезал кривой рот, который открывался и закрывался, обнажая бледную, беззубую и безъязыкую пасть. Близко посаженные глазницы располагались между зачаточными ноздрями; глаз у Рлима Шайкортха не было, но время от времени в глазницах возникали кроваво-красные шары, похожие на глазные яблоки. Шары падали и замерзали, и с ледяного пола перед помостом поднимались два темно-пурпурных, как замерзшая кровь, сталагмита.

Доони и Укс Лоддхан простерлись ниц перед омерзительной тварью, и Эваг почел за благо последовать их примеру. Лежа ничком на льду, он слышал, как кровавые капли шлепаются об пол, точно крупные слезы; затем под куполом раздался голос; и голос этот походил на шум водопада в ледниковой пещере.

– Знай, о Эваг, что это я спас тебя от судьбы, уготованной твоему племени, и сделал тебя подобным тем, кто обитает в хладных пределах, вдыхая безвоздушную пустоту. Невыразимая мудрость снизойдет на тебя, и я дарую тебе власть, недоступную смертным, если ты покоришься мне и станешь моим рабом. Со мной ты отправишься в царства севера, проплывешь мимо зеленых южных островов, увидишь, как белая смерть обрушивается на них с вершины Йикилта. Наш приход навеки заморозит их сады и выжжет на плоти их народов печать бездны, от суровости коей бледнеют самые яркие звезды, а ядра светил покрываются инеем. Всему этому ты станешь свидетелем – одним из владык погибели, подобным бессмертному божеству; в конце ты вернешься со мной в мир за крайним полюсом, где простирается моя империя. Ибо я тот, чьему пришествию помешать не в силах даже боги.

Видя, что выбора нет, Эваг заявил, что готов поклоняться и служить белому червю. Под присмотром Доони и Укса Лоддхана он совершил семичастный обряд, описывать который здесь едва ли имеет смысл, а также принес тройной обет беспрекословного отречения от всего человеческого.

После этого много дней он плыл вместе с Рлимом Шайкортхом вдоль побережья Мху Тулана. Это было странное плавание, ибо великий айсберг управлялся чарами белого червя, которые были сильнее ветров и приливов. И всегда, ночью и днем, словно лучи смертоносного маяка, холодное сияние исходило из вершины Йикилта. Гордые галеры, со всей поспешностью уходившие на юг, безжалостно им настигались, гребцы замерзали, сидя на веслах; корабли попадали в ловушку, врастая в новые бастионы, которые что ни день ширились вокруг основания неуклонно увеличивающейся горы.

Прекрасные гиперборейские гавани, кишевшие жизнью, после пришествия Рлима Шайкортха погружались в молчание. Улицы и пристани пустели, судоходство замирало. Далеко вглубь материка проникали лучи, неся полям и садам гниль трансарктической зимы; леса вымерзали, звери лесные обращались в мрамор, и спустя какое-то время люди находили лосей, медведей и мамонтов в тех же позах, в которых зверей настигла смерть. Однако Эваг не ощущал ледяного холода; сидя в своем доме или прогуливаясь по айсбергу, он мерз не сильнее, чем в летних сумерках.

Кроме колдунов с острова Туласк, с ним путешествовали пятеро других чародеев, избранных Рлимом Шайкортхом. Они тоже не чувствовали холода от лучей, испускаемых Йикилтом, и их заколдованные дома стояли на айсберге. То были нелепые и неотесанные дикари родом с островов, лежащих ближе к полюсу, чем обширный Туласк, и именовались они полярианцами; Эваг мало понимал в их обычаях и колдовстве, а их речь казалась ему неразборчивой; впрочем, колдуны с острова Туласк тоже ее не понимали.

Каждый день восемь колдунов находили на столах еду, необходимую для поддержания жизни, но никто не знал, откуда она появляется. Все они дружно поклонялись белому червю и, казалось, не роптали на судьбу, радуясь обещанной власти и знанию за пределами земного. И только у Эвага на сердце было неспокойно, и втайне он бунтовал против рабских уз, что связывали его с Рлимом Шайкортхом; он печалился о прекрасных городах и плодородных морских берегах, обреченных на погибель горой Йикилт. С грустью созерцал он падение цветущего Кернгота, полярную тишину на улицах некогда многолюдного Леккуана, опаленные морозом луга и фруктовые сады приморской долины Агуил. И не мог он без горечи смотреть на рыболовецкие суда, торговые и военные галеры, носимые по волнам после встречи с айсбергом.

Все дальше на юг плыл айсберг, неся смертоносную зиму в земли, где высоко светило летнее солнце. Свои тайные мысли Эваг держал при себе, следуя порядку, заведенному Доони, Уксом Лоддханом и остальными. Через определенные промежутки времени, рассчитанные по движению приполярных звезд, восемь колдунов поднимались в громадные покои, где, свернувшись на ледяном постаменте, сидел Рлим Шайкортх. Там они совершали ритуал, порядок которого определялся падением похожих на глазные яблоки слез; колдуны преклоняли колени, повинуясь ритму, в котором червь зевал, распахивая и захлопывая пасть; таким способом они выражали потребное почтение своему господину Рлиму Шайкортху. Иногда червь молчал, иногда расплывчато повторял свои обещания. От собратьев-колдунов Эваг узнал, что в новолуние червь засыпает; и тогда кровавые слезы перестают капать, а пасть закрывается.

Когда пришло время третьего обряда, на башню поднялись только семеро колдунов. Пересчитав их, Эваг понял, что пропал один из полярианцев. Он расспросил о пропавшем колдуне Доони и Укса Лоддхана, жестами пообщался с четверыми полярианцами, но судьба исчезнувшего собрата была тайной и для них. С тех пор о пропавшем не было ни слуху ни духу; и Эваг, долго размышлявший над этим происшествием, забеспокоился. Во время последнего обряда ему показалось, что со дня предыдущей церемонии червь вырос.

Эваг украдкой расспросил других колдунов, чем, по их мнению, питается Рлим Шайкортх. По этому вопросу между колдунами не было согласья: Укс Лоддхан утверждал, что червь экзотически питается только сердцами белых полярных медведей, в то время как Доони был уверен, что червь ест печень китов. Однако оба соглашались, что за время их путешествия червь ни разу не ел; колдуны полагали, что промежутки между трапезами у их господина гораздо длиннее, чем у земных созданий, и составляют не часы или дни, а годы.

Величественный айсберг следовал своим курсом, все разрастаясь под лучами светила, которое вставало над горизонтом все выше и выше. В назначенное звездами время – до полудня третьего дня – колдуны в очередной раз предстали перед Рлимом Шайкортхом, и, ко всеобщему смятению, их оказалось шестеро, а пропавший чародей был снова из чужестранцев. Червь еще больше распух, причем все его туловище от головы до хвоста увеличилось равномерно.

Сочтя это дурным предзнаменованием, все шестеро в страхе обратились к червю на разных языках, умоляя поведать о судьбе пропавшего собрата. И червь ответил им, и колдуны, от Эвага и Доони с Уксом Лоддханом до неотесанных северян, прекрасно поняли его речь, решив, что он обращается к ним на их родных языках.

– Сие есть тайна, и все вы по очереди в свое время познаете ее. Пока же не сомневайтесь, что эти двое все еще находятся здесь; они, как и вы, разделят обещанное мною знание, лежащее за пределами земного, а равно империю Рлима Шайкортха.

Спустившись с башни, Эваг и два колдуна с острова Туласк обсудили, как следует понимать этот ответ. Эваг считал, что трактовать его надлежит в зловещем смысле, ибо их пропавшие собратья находятся в утробе белого червя, однако другие утверждали, что те подверглись некоему мистическому преображению и ныне недоступны восприятию человеческого зрения и слуха. После чего колдуны с острова Туласк принялись молитвой и аскезой приуготовлять себя к возвышенному апофеозу, который случится в должное время. Однако Эвага не оставлял страх: он не верил двусмысленным обещаниям червя, и его сомнения только крепли.

Стремясь развеять их и, возможно, найти следы исчезнувших колдунов, Эваг решил обыскать айсберг, на чьих зубчатых стенах стояли дома чародеев, подобно крохотным рыбацким хижинам на величественных морских утесах. Остальные отказались сопровождать его, опасаясь гнева червя. Колдун беспрепятственно обошел айсберг от края до края, словно широкую долину, посреди которой высились остроконечные пики и горные хребты; с риском для жизни взбирался на крутые уступы и спускался в глубокие разломы и расщелины, освещенные только странным блеском неземного льда, ибо туда не проникали солнечные лучи. Он видел впечатанные в стенки айсберга, словно в земные недра, дома, каких никогда не строили люди, корабли, принадлежавшие иным эпохам и мирам; но нигде не встретил и следа живых существ; и ни один дух, ни одна тень не откликнулись на заклинания, которыми он, шагая средь пропастей или покоев, то и дело призывал мертвых.

Эваг опасался коварства белого червя, поэтому в ночь перед следующим обрядом поклонения решил бодрствовать; вечером он убедился, что остальные пятеро колдунов удалились в свои жилища, и принялся наблюдать из окон за входом в башню Рлима Шайкортха.

Айсберг сиял во тьме странным холодным светом, и свет этот, подобный излучению замерзших звезд, исходил ото льда. Луна, что только-только пошла на убыль, рано просияла над восточными морями. Однако Эваг, бдительно несший вахту, не видел, чтобы кто-нибудь вошел или вышел из башни. Ближе к полуночи на него навалилась внезапная дремота, словно кто-то опоил его дурманящим вином; колдун погрузился в глубокий сон и остаток ночи мирно проспал.

На следующий день восславить Рлима Шайкортха под ледяным куполом собрались только четверо колдунов. Еще двое чужеземцев – карлики в сравнении с последним оставшимся полярианцем – отсутствовали.

После этого в ночи, предшествующие обряду поклонения, спутники Эвага исчезали один за другим. Следующим оказался последний полярианец, и на башню поднялись Эваг, Доони и Укс Лоддхан; затем остались только Эваг и Укс Лоддхан. И с каждым днем внутри Эвага рос ужас, ибо он чувствовал, что приближается его время; он бросился бы с высоких стен прямо в море, если бы Укс Лоддхан, который разгадал его намерения, не предупредил, что Эваг, ныне привыкший к холоду и разреженному эфиру, больше не сможет дышать земным воздухом. Сам Укс Лоддхан, казалось, не понимал, какая участь ему грозила, а постоянно растущую массу белого червя и исчезновение колдунов толковал эзотерически.

И вот, когда луна сделалась вовсе невидимой, Эваг с бесконечным трепетом и отвращением взошел на башню, чтобы предстать перед Рлимом Шайкортхом, и обнаружил, что лишился всех собратьев-колдунов.

Парализованный ужасом, Эваг поклонился, не смея поднять глаз. Простершись ниц перед своим господином, он заметил, что алые слезы Рлима Шайкортха больше не капают, образуя пурпурные сталагмиты; не слышно было и звука, с которым червь распахивал и захлопывал пасть. Отважившись взглянуть, колдун увидел невообразимо разбухшее туловище червя, которое уже не помещалось на помосте; пасть и глазные щели Рлима Шайкортха были закрыты, как будто червь спал; и тут Эваг вспомнил рассказ колдунов с острова Туласк о том, что каждое новолуние червь засыпает; из-за страха и дурных предчувствий он совершенно об этом забыл!

Эваг был решительно сбит с толку: обряды, которым он научился у собратьев-колдунов, могли быть исполнены, только если слезы Рлима Шайкортха продолжали капать, а пасть ритмично открывалась и закрывалась. Никто не поведал ему, какие обряды надлежит совершать, когда червь спит. Поэтому он тихонько спросил:

– Ты спишь, о Рлим Шайкортх?

Ему показалось, что в ответ из белой разбухшей массы раздалось множество голосов. Голоса звучали приглушенно, но Эваг различил акцент Доони и Укса Лоддхана и хриплое диковинное бормотание пятерых полярианцев; помимо этих голосов, он услышал – или ему почудились – звуки, каких не могли издавать ни люди, ни звери, ни земные демоны. Между тем голоса становились громче, словно вопли узников из глубокого подземелья.

В невыразимом ужасе Эваг слушал, пока над остальными голосами не возвысился голос Доони; и тут же бормотание смолкло, словно толпа притихла, чтобы выслушать своего делегата. И Эваг услышал голос Доони, который промолвил:

– Червь спит, но мы, которых он пожрал, бодрствуем. Жестоко обманул он нас, ибо приходил в наши дома ночью и пожирал одного за другим, пока мы пребывали под властью сотворенных им чар. Он съел наши души и наши тела, и ныне мы стали частью Рлима Шайкортха и обречены влачить существование внутри него, как в темном вонючем подземелье. Когда червь бодрствует, мы не ощущаем себя отдельными сущностями, наделенными собственным сознанием, а слиты с внеземным существом, кое именует себя Рлимом Шайкортхом… Услышь же, о Эваг, истину, которую мы познали, пребывая в единстве с червем. Он спас нас от белой погибели и забрал на Йикилт, ибо из всех представителей человеческого рода только самые мудрые и опытные колдуны способны претерпеть смертоносное ледяное прикосновение и дышать безвоздушным вакуумом, а посему в конце концов стать кормом для такого вот Рлима Шайкортха… Велик и ужасен червь, а край, откуда он приходит и куда возвращается, не привидится смертному даже во сне. Червь всеведущ и не знает лишь об одном: когда он спит, те, кого он пожрал, пробуждаются. И хотя его древность превосходит древность иных миров, червь не бессмертен и уязвим. Тот, кто выберет правильное время, отыщет способ и найдет в себе мужество решиться на этот шаг, легко его сокрушит. Сделать это можно, только когда червь спит. Поэтому мы заклинаем тебя верой в Древних обнажить меч, который ты носишь под мантией, и вонзить его в бок Рлима Шайкортха, ибо это единственный способ убить его… Только так, о Эваг, можно остановить пришествие белой смерти; только так мы, твои собратья-колдуны, сбросим оковы слепого рабства; вместе с нами спасутся те, кого червь обманул и пожрал в далеких веках и дальних мирах. И, только совершив это, ты избегнешь его бледной омерзительной пасти и не станешь одним из призраков в зловещей черноте его чрева. Однако знай: тот, кто поразит Рлима Шайкортха, не переживет его погибели.

Потрясенный Эваг задал Доони вопрос и получил всеобъемлющий ответ. Он слышал голос Укса Лоддхана, неразборчивое бормотание и вопли других гнусно плененных призраков. Многое поведали они ему о происхождении и природе белого червя; колдун узнал тайну Йикилта и способ, которым айсберг перемещался из трансарктических заливов в земные моря. Темное колдовство и общение с демонами закалили его дух и плоть пред лицом необычайного ужаса, и однако чем дольше колдун слушал речи призраков, тем сильнее росло его отвращение. Впрочем, сейчас не время говорить о том, что узнал Эваг.

Наконец под куполом стало тихо; червь крепко спал, а у колдуна иссякло желание расспрашивать призрак Доони; те же, кто был вместе с этим последним в чреве белого червя, молча ждали в оцепенении смерти.

Будучи человеком храбрым и решительным, Эваг не стал медлить и вытащил из ножен слоновой кости короткий, но превосходно закаленный бронзовый меч, который носил на перевязи. Подойдя вплотную к помосту, он вонзил меч в разбухшую массу. Легко разрывая плоть, лезвие вошло вместе с широким навершием, как будто Эваг проткнул чудовищных размеров мочевой пузырь; и вслед за мечом в рану втянуло его правую руку.

Он не почувствовал ни дрожи, ни шевеления червя, но из раны потоком хлынула черная жидкая масса, пока меч не вырвался из руки колдуна, словно затянутый водой под мельничное колесо. Жарче крови, дымящаяся странными испарениями жидкость полилась по его рукам, забрызгивая одежду. Лед у него под ногами почернел; и все равно жидкость продолжала хлестать, словно из неисчерпаемого источника нечистот, растекаясь лужами и ручейками, что постепенно собирались воедино.

Эваг пытался бежать, но, когда он добрался до лестницы, неуклонно прибывающая смоляная жидкость уже доходила ему до лодыжек; затем она хлынула по лестнице перед ним, словно водопад в пещере. Поток кипел и пузырился, все жарче и жарче; течение разгонялось, тянуло колдуна за собой, как будто цепляясь за него злобными руками. Спускаться Эваг боялся, а под куполом некуда было забраться. Пытаясь устоять на ногах, он обернулся и сквозь зловонные испарения увидел восседающую на царственном помосте тушу Рлима Шайкортха. Разверстая рана чудовищно распахнулась, и поток извергался из нее, как будто прорвало плотину; и, словно в доказательство внеземного происхождения червя, его объем ничуть не уменьшился. Зловещая чернота продолжала хлестать, закручиваясь вокруг коленей Эвага; зловонные пары принимали форму мириад призраков, что сплетались и расплетались у него перед глазами. У колдуна, стоявшего на верху лестницы, закружилась голова, он пошатнулся, поток подхватил его и расшиб ему голову о ледяные ступени.

В тот же день, в море к востоку от срединной Гипербореи, гребцы с торговых галер стали свидетелями невиданного чуда. Матросы, возвращаясь с далеких островов с попутным ветром, около полудня увидели чудовищный айсберг, чьи утесы возвышались над морем, подобно горам. Местами айсберг сиял странным светом, а с самой высокой вершины лился чернильный поток; нижние утесы были порогами и каскадами на его пути; обрушиваясь вниз, вода вскипала, и море, даже на значительном удалении от айсберга, было покрыто туманом и темными полосами, словно черной жидкостью каракатиц.

Подплывать ближе моряки побоялись, поэтому, преисполненные изумления и благоговейного страха, отложили весла, легли в дрейф и принялись наблюдать за айсбергом; тем временем ветер стих, и галеры дрейфовали поблизости от него до наступления ночи. Моряки видели, что айсберг быстро уменьшается, словно изнутри его пожирал неведомый огонь, а воздух и вода заметно потеплели. Ледяные скалы таяли одна за другой; громадные куски с грохотом падали в воду; наконец рухнула самая высокая из вершин, но чернота продолжала бить фонтаном. Матросам казалось, что среди прочих обломков в море рушатся дома, но из-за тумана они не были в этом уверены. К закату айсберг стал не больше обычной льдины и все равно извергал черноту; затем он глубоко погрузился в воду, и странный свет погас. Ночь была безлунная, поэтому айсберг скрылся из виду; поднялся штормовой южный ветер, и к рассвету на воде не осталось ничего.

Обо всем, что было рассказано выше, по Мху Тулану, пограничным гиперборейским царствам и архипелагам до самого южного острова Оштрор долго ходили многочисленные слухи. В этих россказнях нет ни капли правды, ибо доселе ее не ведал никто. Однако я, колдун Эйбон, с помощью некромантии призвав дух Эвага, блуждающий над волнами, узнал от него подлинную историю появления белого червя и записал ее в книгу, оставив лакуны, дабы не смущать слабые умы смертных. И спустя много дней после пришествия и таяния великого ледника люди прочтут эту запись, а также в избытке приобщатся к иному древнему знанию.

Семь заклятий

Лорд Ралибар Вуз, верховный судья Коммориома и четвероюродный брат царя Хомкуата, в сопровождении двадцати шести самых храбрых слуг охотился на дичь, которая в избытке водилась в черных Эйглофианских горах. Оставляя охотникам-любителям больших ленивцев и летучих мышей-вампиров, обитающих в близлежащих джунглях, а равно мелких, но зловредных динозавров, Ралибар Вуз со товарищи стремительным однодневным маршем преодолел расстояние между столицей Гипербореи и целью своего похода. Ровные утесы и суровые валы Вурмисадрета, самой высокой из Эйглофианских гор, нависли над ними, средь бела дня заслоняя опаленными вершинами солнце и полностью скрыв от глаз великолепный закат. Охотники провели ночь под нижними утесами, выставив стражу, подкидывая в костер сухие ветви криптомерии и вслушиваясь в собачий скулеж диких недочеловеков вурмов, в честь которых назвали гору. Слышали они и рев альпийских катоблепасов, преследуемых вурмами, и дикий рык саблезубого тигра, на которого напали и повалили на землю; Ралибар Вуз счел, что звуки предвещают хорошую охоту.

Он и его люди поднялись рано и, позавтракав сушеной медвежатиной и запив ее кислым красным вином, известным бодрящими свойствами, не мешкая начали подъем в гору, чьи верхние утесы испещрены были полыми пещерами, в которых обитали вурмы. Ралибару Вузу уже доводилось охотиться на этих тварей, и стены одной из комнат его дома в Коммориоме были завешаны их толстыми лохматыми шкурами. Вурмы считались самыми грозными представителями гиперборейской фауны; даже просто подняться на Вурмисадрет, не наткнувшись на ее обитателей, было деянием, сопряженным с немалой опасностью, но Ралибара Вуза, имевшего вкус к рискованным авантюрам, банальное давно не соблазняло.

Ралибар Вуз и его команда были отлично вооружены и экипированы. Одни слуги несли веревочные мотки и крючья для подъема на крутые утесы, другие – тяжелые арбалеты и сабли с длинными рукоятями, лучшее оружие против вурмов в ближнем бою. Вдобавок каждый охотник запасся дополнительными ножами, дротиками, двуручными ятаганами, булавами, кинжалами и зазубренными топорами. Все они были в куртках и штанах из шкуры динозавра, а на ногах носили сапоги с медными шипами. На Ралибаре Вузе была легкая медная кольчуга, гибкая, словно ткань, и не стеснявшая движений. Также он нес небольшой круглый щит, обтянутый шкурой мамонта, с длинным бронзовым шипом в центре, который мог быть использован как колющее оружие, а на плечах и перевязи охотника, который был мужчиной видным и широкоплечим, болтался целый арсенал.

Некогда гора Вурмисадрет была вулканом, но все ее четыре кратера вроде бы давно потухли. Несколько часов охотники карабкались вверх по устрашающим уступам из черной лавы и обсидиана, видя, как отвесные скалы отступают назад, в безоблачный зенит, как будто смертному не суждено к ним приблизиться. Быстрее их по небу двигалось солнце, яростно обрушиваясь на охотников сверху и так нагревая каменные уступы, что охотники обжигали руки и ноги, словно прикасались к стенкам печи. Однако Ралибар Вуз, которому не терпелось пустить оружие в ход, не позволял им отдохнуть ни в тенистом ущелье, ни под скудным покровом можжевельников.

В тот день, впрочем, самих вурмов на горе Вурмисадрет не наблюдалось. Не было сомнений, что они пировали всю ночь после того, как гиперборейцы слышали их победные охотничьи крики. Возможно, придется исследовать пещеры выше в горах – серьезное испытание даже для такого крепкого мужчины, как Ралибар Вуз. Лишь до немногих пещер можно было добраться без помощи веревок, особенно если учесть, что вурмы, обладавшие нечеловеческим коварством, швыряли на головы нападавших булыжники и щебень. Большинство пещер были узкими и темными, что представляло для охотников изрядное неудобство; к тому же вурмы будут отчаянно сражаться, защищая самок и детенышей, обитающих в задних пещерах; что до самок, то своей яростью и свирепостью они, как ни поразительно, даже превосходили самцов.

Подъем становился круче, над головами охотников показались устья нижних пещер, и теперь Ралибар Вуз и его сотоварищи все чаще заговаривали о грозящих опасностях. Говорили они о храбрых охотниках, вошедших в пещеры и сгинувших там безвозвратно; еще горячее обсуждались пищевые привычки и вкусы вурмов и то, что пещерные жители вытворяли с пленниками до и после того, как их умертвить. Также многое было сказано о происхождении вурмов, которые, как считалось в народе, были потомками местных женщин и ужасных существ, в незапамятные времена вышедших из мрачных пещер подземного мира в глубинах горы Вурмисадрет. Где-то там, под горой с четырьмя вершинами, обитал ленивый и злобный бог Цатоггуа, переселившийся на Землю с Сатурна вскоре после ее сотворения; кладя поклоны у его черных алтарей, приверженцы Цатоггуа всегда поворачивались лицом в сторону горы Вурмисадрет. Иные, еще более странные создания, чем Цатоггуа, спали под потухшими вулканами или рыскали в скрытом подземном мире; однако мало кто, помимо их адептов или спятивших колдунов, решался утверждать, будто хоть что-нибудь о них знает.

Ралибар Вуз, который питал вполне современное презрение ко всему сверхъестественному, открыто и недвусмысленно выразил скептицизм, слушая, как его спутники потчуют друг друга этими древними байками. Перемежая свою речь непристойными ругательствами, он заявил, что никаких богов не существует, ни над горой Вурмисадрет, ни под горой. А что до вурмов, то происхождения они темного, но, даже пытаясь его проследить, незачем выходить за пределы законов природы. Вурмы – всего-навсего остатки выродившегося племени аборигенов, которые, глубже и глубже погрязая в дикости и жестокости, нашли прибежище в этих вулканических горах после прихода истинных гиперборейцев.

Седые ветераны качали головами, слушая эти еретические речи, но из уважения к высокому положению и храбрости Ралибара Вуза не осмеливались открыто ему возражать.

Спустя несколько часов героического восхождения охотники заметно приблизились к пещерам. Под ними в головокружительной перспективе лежали лесистые холмы и прекрасные плодородные долины Гипербореи. Охотники были одни в мире черных расколотых скал, окруженные со всех сторон зияющими расщелинами. Прямо над ними в почти перпендикулярной скале было три отверстия, напоминавшие вулканические фумаролы, но на блестящей обсидиановой поверхности почти не за что было зацепиться: ни выемок, ни выступов. Даже вурмам, ловким как обезьяны, такой подъем был не по зубам; оценив скалу стратегически, Ралибар Вуз решил, что подобраться к их логову можно только сверху. Диагональная расщелина, что шла от уступа под ногами охотников к вершине горы, несомненно, служила обитателям пещер и входом и выходом.

Впрочем, сначала нужно было забраться наверх – само по себе испытание не из легких. С одной стороны длинного откоса, на котором стояли охотники, была извилистая расщелина, которая заканчивалась в тридцати футах от вершины, а дальше шла ровная и гладкая поверхность. Добравшись до конца расщелины, ловкий скалолаз мог подбросить веревку с крюком и зацепиться за край.

Решать надо было быстро, поскольку вурмы как раз принялись забрасывать охотников камнями и требухой. Среди отбросов попадались куски человеческих тел, хорошо обглоданные и разложившиеся. Ралибар Вуз, подгоняемый гневом, а равно охотничьим азартом, повел двадцать шесть сотоварищей на штурм и вскоре добрался до конца расщелины, где можно было упереться ногами. Чтобы зацепиться крюком за край обрыва, ему потребовалось три броска, после чего охотник поднялся наверх по веревке.

Он очутился на широком и относительно ровном выступе нижнего пика горы Вурмисадрет, которая возвышалась над ним еще на две тысячи футов, словно отвесная стена пирамиды. Черный лавовый камень был изрезан низкими гребнями и странными напластованиями, похожими на пьедесталы огромных колонн. Скудная трава и увядшие альпийские цветы выглядывали из неглубоких котловин с темной почвой; несколько кедров – пораженных молнией или карликовых – пустили корни в растрескавшейся скале. Между черными хребтами, причудливо извиваясь в неподвижном полуденном мареве, поднималась и исчезала на невероятной высоте дымная струйка, причем казалось, что до нее рукой подать. Ралибар Вуз решил, что на скале обитает кто-то цивилизованный, не чета вурмам, которые огня не признавали. Удивленный этим открытием, он не стал ждать товарищей и отправился прямиком к тому месту, откуда вился дымок.

Поначалу ему представлялось, что слабый дымок вьется всего в нескольких шагах, за первой из странных лавовых полос. Однако он обманулся: охотник взбирался с гребня на гребень, огибал любопытные широкие дольмены и огромные доломиты; меж тем бледный дымный завиток не становился ближе.

Ралибар Вуз, верховный судья и грозный охотник, был удивлен и раздосадован таким поведением струйки дыма. Смущал его и обманчивый, сбивающий с толку вид скал. Он слишком много времени потратил на праздные исследования, далекие от его истинных целей; однако не в характере Ралибара Вуза было останавливаться на полпути. То и дело окликая товарищей, которые, вероятно, уже преодолели подъем и теперь гадали, куда подевался их предводитель, он двинулся в направлении неуловимого дымка.

Пару раз ему показалось, что он слышит ответные крики, слабые и неразборчивые, как будто от остальных охотников его отделяла пропасть шириной в милю. Он снова громко их окликнул, но ответа не дождался. Вскоре между скал ему послышался странный гул и бормотание четырех-пяти голосов. Похоже, голоса были гораздо ближе струйки дыма, которая вновь отступила, словно мираж, не желая рассеиваться. Один из голосов определенно принадлежал гиперборейцу; однако тембр и акцент его собеседников, несмотря на то что Ралибар Вуз разбирался в местных народностях, не позволяли соотнести их ни с какой из известных ему ветвей человеческого рода. Звуки были весьма неприятные и напоминали то жужжание громадных насекомых, то треск огня, то журчание воды, то скрежет металла.

Ралибар Вуз издал энергичный и несколько раздраженный рев, чтобы объявить о себе тем, кто прятался в скалах. Громко бренча оружием, он взобрался на иззубренный лавовый гребень, из-за которого раздавались голоса.

Картина, представшая перед охотником, была одновременно странной и неожиданной. В круглой впадине стояла грубая хижина, сложенная из валунов и обломков камней и крытая кедровыми ветками. Перед лачугой на плоском куске обсидиана горел костер, а его пламя попеременно вспыхивало то синим, то зеленым, то белым; от костра и исходила та струйка дыма, что ввела Ралибара Вуза в заблуждение.

У костра стоял сморщенный старец, не внушающий доверия, в одеянии не менее ветхом и отвратительном, чем он сам. Он явно не собирался стряпать, а поскольку солнце палило во всю мощь, едва ли нуждался в тепле, исходящем от пламени странного цвета. Напрасно Ралибар Вуз шарил глазами вокруг – он так и не понял, куда подевались остальные участники беседы, которую он случайно подслушал. Мимолетное движение смутных корявых теней у обсидиановой плиты на миг привлекло его внимание, но тени мигом расплылись в воздухе и исчезли; не заметив ни людей, ни предметов, которые могли бы их отбрасывать, Ралибар Вуз решил, что стал жертвой еще одной неприятной оптической иллюзии, на которые оказалась щедра гора Вурмисадрет.

Старец гневно воззрился на охотника и, пока тот спускался в лощину, бранил его энергично, хотя и в несколько старомодных выражениях. Тем временем птица с хвостом, как у рептилии, и угольно-черными перьями, принадлежащая, вероятно, к какому-то ночному виду археоптериксов, защелкала зубастым клювом и принялась хлопать крыльями с пальцами на концах. Восседала птица на заостренной, неприличной формы стеле, служившей ей насестом, – эту стелу, торчавшую с подветренной стороны костра, Ралибар Вуз заметил не сразу.

– Да поразит тебя демонское проклятие от пяток до макушки! – вскричал злобный старец. – Ты, неуклюжий ревущий идиот, ты умудрился разрушить такое многообещающее заклинание! Не возьму в толк, как ты здесь очутился! Я окружил это место двенадцатью кругами иллюзий, чей эффект умножается их бесчисленными пересечениями; возможность того, что незваный гость явится в мою обитель, была математически ничтожна! Но именно это и случилось: те, кого ты спугнул, не явятся более, пока звезды не повторят эту редчайшую и быстро преходящую конфигурацию; и много мудрости я упущу за это время!

– Что это значит, плут? – выпалил Ралибар Вуз, удивленный и рассерженный таким приветствием, из которого, впрочем, он мало что понял – разве только что его появление не обрадовало старца. – Как смеешь ты обращаться так дерзко к верховному судье и брату царя Хомкуата? Советую тебе обуздать свою спесь, ибо в моей власти обойтись с тобой так, как обычно я обхожусь с вурмами. Впрочем, сдается мне, – добавил он, – твоя шкура слишком грязна и вонюча, чтобы занять место среди моих трофеев.

– Знай, я колдун Эздагор, – провозгласил старец, и его голос страшно громыхнул между скалами. – По своей воле я удалился от мира, и даже вурмы не смеют тревожить меня в моем уединении. Мне нет дела, какого свинства ты судья и какому собачьему царю брат. В наказание за разрушенные тобой чары, за то, что ты погубил своим неуклюжим вторжением, я наложу на тебя самое страшное и горькое заклятие.

– Слова твои – свидетельство самых дремучих предрассудков, – сказал Ралибар Вуз, против воли пораженный пышным ораторским стилем, которым Эздагор излагал свои инвективы.

Старец, казалось, его не слушал.

– Да падет на тебя мое заклятие, о Ралибар Вуз! – прогремел колдун. – Ты должен разоружиться и отправиться в логово вурмов; голыми руками ты сразишься с ними, с их женщинами и детьми, после чего отыщешь тайную пещеру в глубинах Вурмисадрета под их логовом, где с древнейших времен обитает бог Цатоггуа. Ты узнаешь его по непомерной толщине, меху, как у летучей мыши, а еще он всегда похож на сонную черную жабу. Он не поднимется с места, даже одолеваемый сильным голодом, а будет в божественной своей лености ждать кровавого подношения. Приблизившись к божеству Цатоггуа, ты должен сказать ему: «Меня прислал тебе в дар колдун Эздагор». Затем, ежели такова будет воля Цатоггуа, он примет мое подношение. А чтобы ты ненароком не заблудился, мой фамильяр, птица Рафтонтис, проведет тебя за собой по горам и в пещерах. – Странным жестом колдун указал на ночного археоптерикса, восседавшего на непристойной стеле, и добавил, как бы в задумчивости: – Рафтонтис будет с тобой до завершения твоих испытаний и до самого конца твоего пути под горой Вурмисадрет. Он знает подземный мир и места обитания Древних. Если наше божество Цатоггуа отвергнет кровавую жертву и в своей щедрости отошлет тебя своим собратьям, Рафтонтис поведет тебя по пути, предначертанному божеством.

Ралибар Вуз обнаружил, что не в состоянии ответить на эту возмутительную речь в том духе, которого она заслуживала. Сказать по правде, он был не способен вымолвить ни слова: как будто кто-то запер его рот на замок. Более того, к величайшему ужасу и недоумению охотника, челюстной паралич сопровождался непроизвольными движениями весьма тревожного свойства. Чувствуя, что не в силах противиться кошмарному принуждению и одновременно испытывая ужас человека, которому кажется, будто он сходит с ума, Ралибар Вуз начал снимать с себя оружие, которым был увешан с головы до пят. Щит с шипом, булава, палаш, охотничий нож, топор и поясной кинжал с иглой на конце звякали, падая на землю подле обсидиановой плиты.

– Я разрешу тебе оставить кольчугу и шлем, – промолвил колдун после этой процедуры. – Иначе, боюсь, ты не доберешься до Цатоггуа в том состоянии телесной цельности, которое необходимо для жертвоприношения. Зубы и когти вурмов остры, равно как и их аппетит.

Бормоча что-то невразумительное, Эздагор принялся тушить трехцветный огонь смесью пыли и крови из неглубокой медной миски. Не удостоив охотника прощальным напутствием или повелением удалиться, колдун повернулся к нему спиной, криво махнув рукой птице Рафтонтису. Расправив сумрачные крылья и щелкнув пилообразным клювом, та покинула насест и зависла в воздухе, злобно косясь тлеющим угольком глаза на Ралибара Вуза. Затем, не отворачивая змеиной шеи и сохраняя бдительное выражение, полетела между лавовыми хребтами к пирамидальному конусу горы Вурмисадрет; Ралибар Вуз, повинуясь принуждению равно непостижимому и неодолимому, последовал за ней.

Похоже, демоническая птица знала все повороты зачарованного лабиринта, которым окружил свое жилище колдун, ибо вывела оттуда охотника, почти не плутая. По дороге Ралибар Вуз слышал далекие крики своих людей, но его собственный голос был тонок, словно писк летучей мыши. Вскоре он оказался высоко на склоне, у подножия изрытого пещерами горного уступа. Ему еще не случалось бывать с этой стороны горы.

Рафтонтис поднялся к нижней пещере и парил у входа, пока охотник с риском для жизни пробирался между грудами обглоданных костей, кремнями и прочим не заслуживающим упоминания хламом, который выбросили вурмы. Эти отвратительные жестокие дикари, высунув омерзительные физиономии из темных отверстий пещер, приветствовали продвижение Ралибара Вуза свирепым воем и неисчерпаемыми запасами мусора. Впрочем, Рафтонтиса они не трогали и, казалось, изо всех сил старались в него не попасть, а когда Ралибар Вуз приблизился к нижней пещере, широкие крылья парившей впереди птицы заметно мешали дикарям целиться.

Отчасти благодаря этому охотнику удалось добраться до входа в пещеру, избежав серьезного вреда здоровью. Отверстие оказалось довольно узким; Рафтонтис налетел на вурмов с раскрытым клювом, отогнав их вглубь пещеры, пока Ралибар Вуз закреплял позиции на пороге. Некоторые вурмы, впрочем, пали ниц, уступая дорогу птице, а когда она пролетела мимо, вскочили и атаковали Ралибара Вуза, вступившего в смрадную тьму их жилища. Они передвигались на полусогнутых, огрызаясь, словно псы, а их косматые гривы доходили им до колен; они царапали охотника крюкообразными когтями, но когти застревали в звеньях его кольчуги.

Повинуясь заклятию, безоружный Ралибар Вуз сражался с ними, колотя по омерзительным физиономиям латной перчаткой с подлинным ожесточением, далеким от охотничьего азарта. Он слышал, как трещат когти и зубы вурмов, ломаясь о звенья его кольчуги, однако по мере того, как он продвигался вглубь пещеры, место выбывших из строя занимали другие; их самки бросались ему под ноги, точно змеи, а детеныши, еще не успевшие отрастить клыки, мусолили его лодыжки беззубыми челюстями.

Впереди Ралибар Вуз слышал хлопанье крыльев Рафтонтиса и резкие крики – наполовину шипение, наполовину карканье, – которые птица то и дело издавала. Тьма душила Ралибара Вуза тысячей смрадных запахов, ноги оскальзывались в крови и грязи. Однако вскоре вурмы отстали. Пещера шла под уклон; теперь к вони примешивались едкие неорганические запахи.

Спускаясь на ощупь по крутому склону сквозь непроглядную тьму, спустя некоторое время Ралибар Вуз оказался в подземном зале, где было не темно и не светло. Каменные арки подсвечивались какими-то скрытыми лунами. Мимо обрывистых гротов, вдоль бездонных ущелий Рафтонтис вел его в подземный мир под горой Вурмисадрет. Все вокруг было залито мутным искусственным светом, источника которого Ралибар Вуз не находил. Крылья, слишком широкие для летучей мыши, скользили над его головой; порой во мраке пещер мелькали громадные тени, напоминавшие бегемотов и гигантских рептилий, какие топтали Землю в доисторические времена, но в полумраке он не мог разглядеть, были это живые существа или каменные изваяния.

Сильно было заклятие, наложенное на Ралибара Вуза; его страх притупился, и теперь он ощущал только ошеломленное изумление. Воля его и мысли отныне как будто принадлежали не ему, а другому человеку. Охотник брел к неизвестному, но неминуемому концу по темному, но предначертанному пути.

Наконец Рафтонтис остановился и многозначительно завис в пещере, отличавшейся особо сложным смрадом. Поначалу Ралибару Вузу показалось, что пещера пуста. Продвигаясь к Рафтонтису, он спотыкался о склизкие останки, напоминавшие обтянутые кожей скелеты людей и зверей. Проследив за горящим, как уголь, взглядом демонической птицы, охотник различил возлежащую в темной нише бесформенную массу. При его приближении масса шевельнулась, бесконечно ленивым движением приподняла огромную жабью голову, словно пробуждаясь от дремы, и на черном лице без бровей показались две сочащиеся фосфором щелки.

Среди зловония, забившего ноздри, Ралибар Вуз уловил запах свежей крови. Его охватил ужас; охотник заметил лежащую перед жутким чудищем съежившуюся шкурку, не принадлежавшую ни человеку, ни зверю, ни вурму. Ралибар Вуз замер, боясь приблизиться и не имея возможности отступить. Впрочем, подгоняемый сердитым шипением археоптерикса и хлестким ударом клюва между лопаток, он подошел так близко, что сумел разглядеть густой темный мех, покрывавший тело чудища, и его сонно выставленную голову.

В нахлынувшем ужасе, с чувством кошмарной обреченности Ралибар Вуз услышал свой голос, говорящий помимо его воли:

– О божество Цатоггуа, меня прислал тебе в дар колдун Эздагор.

Последовал вялый наклон жабьей головы; щелки глаз чуть расширились, и свет потек из них вязкими струйками над сморщенными нижними веками. Ралибару Вузу показалось, что он слышит низкий рокот, но неясно было, в сумрачном воздухе это рокочет или в его голове. Рокот обернулся звуками и словами, хотя и не совсем внятными:

– Следует поблагодарить Эздагора за его дар. Но поскольку я только что принял кровавую дань, мой голод утолен, и я не требую подношения. Однако другие Древние могут испытывать жажду или голод. И поскольку ты пришел сюда с поручением, негоже отпускать тебя просто так. Поэтому я налагаю на тебя новое заклятие и велю спускаться вниз до тех пор, пока не достигнешь бездонной пропасти, в которой божественный паук Атлах-Наха вьет бесконечную паутину. Ты должен будешь сказать ему: «Я дар, присланный Цатоггуа».

Ведомый Рафтонтисом, Ралибар Вуз покинул Цатоггуа другим путем, не тем, которым пришел. Дорога все круче забирала вниз, пролегая через пещеры, которые невозможно было окинуть взглядом; она вела вдоль отвесных обрывов, под которыми на невообразимой глубине волны вяло плескались о скалы черной пеной и сонно бормотали подземные моря.

Наконец на краю пропасти, дальний берег которой терялся во тьме, ночная птица зависла, расправив крылья и опустив хвост. Ралибар Вуз подошел к краю и увидел, что через определенные промежутки к нему крепились толстые паутины, заплетая пропасть бесчисленными серыми нитями толщиной с веревку. Перейти пропасть можно было только по ним. Вдалеке на одной из нитей охотник различил темный силуэт размером с человека, сидящего на корточках, только конечности у него были длинные, как у паука. Затем, словно из кошмарного сна, он услыхал собственный громкий голос:

– О Атлах-Наха, я дар, присланный Цатоггуа.

Темный силуэт метнулся к нему с невообразимой быстротой. Когда тварь приблизилась, Ралибар Вуз разглядел между многосуставчатых ног на приземистом, иссиня-черном туловище нечто, напоминающее лицо. Лицо смотрело вверх со странной гримасой, удивленно и вопросительно; и ужас пробежал по жилам храброго охотника, когда он встретился взглядом с лукавыми глазками, заросшими шерстью.

Тонким и пронзительным, как жало, был голос паучьего божества Атлах-Нахи:

– Премного признателен за такой дар. Однако, поскольку больше некому замостить эту пропасть, а для выполнения задачи требуется вечность, я не стану тратить время на то, чтобы извлечь тебя из этих металлических колечек. Возможно, колдун Хаон-Дор, еще до появления людей обитавший на дальней стороне пропасти в своем дворце изначальных чар, найдет тебе применение. Мост, который я только что закончил, ведет к порогу его обители; а ты испытаешь прочность моей паутины. Я налагаю на тебя заклятие пересечь мост и предстать перед Хаон-Дором со словами: «Меня прислал Атлах-Наха».

С этими словами паучье божество перенесло свой вес с паутины на край ущелья и скрылось из виду, несомненно торопясь возвести новый мост где-то подальше.

И хотя третье заклятие сковало его волю неодолимой тяжестью, Ралибар Вуз не слишком охотно последовал за Рафтонтисом над черной как ночь пропастью. Паутина Атлах-Нахи выглядела прочной и лишь слегка раскачивалась под ногами; но охотнику казалось, что между ее нитями в бездонных глубинах он видит, как порхают драконы с когтистыми крыльями и какие-то устрашающих размеров черные глыбы, словно бурлящая тьма, то возникают, то снова исчезают во мраке.

Наконец Ралибар Вуз и его проводник добрались до противоположного края пропасти, где паутина Атлах-Нахи соединялась с нижней ступенью роскошной дворцовой лестницы. Лестницу охранял свернувшийся змей, чьи пятна размером напоминали щиты, а кольца обхватом превосходили торс крепкого воина. Роговой хвост змея гремел, как систр, а когда змей вскинул голову, клыки его были подобны секачам. Однако, заметив Рафтонтиса, змей свернул свои кольца и позволил Ралибару Вузу подняться по ступеням дворца.

Повинуясь третьему заклятию, Ралибар Вуз вступил в тысячеколонный дворец Хаон-Дора. Странными и безмолвными были залы этого дворца, вырезанные из древней седой породы. Безликие фигуры из дыма и тумана беспокойно перемещались туда-сюда; статуи изображали многоголовых чудищ. Светильники во мраке верхних сводов горели перевернутым пламенем, как будто плавился лед и камень. Холодный дух изначального зла за пределами человеческого разумения витал в этих залах; древние страхи и ужасы расползались по ним, как невидимые змеи, пробужденные ото сна.

Облетая лабиринты дворца с таким видом, будто прекрасно изучил все его закоулки, Рафтонтис привел Ралибара Вуза в высокий зал, стены которого описывали круг с единственным проемом, куда и вошел охотник. Никакой мебели, за исключением кресла на пяти столбах, на которое невозможно было забраться без лестницы или крыльев, в зале не было. В кресле сидела фигура, окутанная густой черной тьмой, а голову и лицо ее скрывала ужасная тень.

Рафтонтис зловеще закружил над креслом, а Ралибар Вуз с изумлением услышал голос, сказавший:

– О Хаон-Дор, меня прислал Атлах-Наха.

И только после того, как слова были произнесены, он осознал, что сам их и произнес.

Долгое время стояла мертвая тишина. Фигура в кресле не шелохнулась. Ралибар Вуз, со страхом всмотревшись в стены, заметил, что прежде гладкую поверхность испещряют теперь тысячи безумных демонических лиц, искаженных и перекошенных. Шеи, удлиняясь, тянулись вперед; уродливые плечи и тела дюйм за дюймом выступали из камня вслед за шеями. Пол под ногами Ралибара Вуза был вымощен другими лицами, которые беспокойно гримасничали, разевая демонические пасти и пуча глаза.

Наконец окутанная тьмой фигура в кресле подала голос; и, хотя таких слов не было в смертных языках, слушателю показалось, что он смутно понимает их смысл.

– Я благодарю Атлах-Наху за подарок. Если тебе показалось, что я замешкался с ответом, то потому лишь, что я сомневаюсь в твоей полезности. Мои фамильяры, толпящиеся в стенах и под полом этой залы, проглотят тебя в мгновение ока, однако для них такой лакомый кусочек – капля в море. В общем и целом, лучшее применение, которое я могу для тебя найти, – это отправить моим союзникам, змеиному народу. Их ученые труды не знают себе равных, а в тебе может содержаться какой-нибудь полезный для их химических опытов ингредиент. Поэтому считай, что на тебе заклятие, и отправляйся в пещеры, где обитает змеиный народ.

Повинуясь заклятию, Ралибар Вуз начал спуск в самые нижние слои первозданного подземного мира под дворцом Хаон-Дора. Рафтонтис не оставлял его; наконец охотник оказался в просторных пещерах, где змеиный народ не сидел без дела. Змеи извивались на ходу, прямоходящие и волнообразные; конечности их были куда архаичнее конечностей млекопитающих, а пестрые безволосые тела отличались большой вертлявостью. Они сновали туда-сюда, и в воздухе висело неумолчное шипение – змеи бормотали химические формулы. Одни змеи выплавляли адские черные руды; другие выдували из расплавленного обсидиана колбы и реторты; третьи отмеряли химикалии, переливали в бутыли странные жидкости или коллоиды. Все были ужасно заняты, и, казалось, им совершенно не было дела до Ралибара Вуза и его проводника.

После того как охотник много раз произнес вслух послание Хаон-Дора, одна из рептилий наконец заметила его присутствие. Существо всмотрелось в него с холодным, но весьма смущающим любопытством и издало звучное шипение, перекрывшее рабочие шумы. Остальные змеи немедленно прекратили свои труды и столпились вокруг Ралибара Вуза. Судя по тому, как они шипели, между змеиным народом не было согласья. Некоторые подползли к гиперборейцу, трогая его лицо и руки холодными чешуйчатыми пальцами и любопытствуя, что у него под кольчугой. Он чувствовал, что они методично изучают его анатомию. В то же время змеи совершенно не обращали внимания на Рафтонтиса, который угнездился на большом перегонном кубе.

Спустя некоторое время несколько змей ушли, но вскоре вернулись с двумя огромными стеклянными колбами, заполненными прозрачной жидкостью. В одной колбе плавал хорошо развитый, зрелый самец вурма, в другой – крупный и столь же совершенный представитель человечества в лице гиперборейца, в общих чертах похожий на Ралибара Вуза. Колбы поставили рядом с охотником, после чего оба химика по очереди прочли, со всей очевидностью, высокоученые доклады по сравнительной биологии.

Эта серия лекций, в отличие от множества ей подобных, оказалась довольной краткой. Затем рептильные химики вернулись к своим трудам, а колбы унесли. Один ученый обратился к Ралибару Вузу с неким подобием человеческой речи, хотя и несколько пришепетывая:

– Со стороны Хаон-Дора было весьма любезно прислать тебя. Однако, как ты мог видеть, у нас уже есть образец твоего вида; в прошлом мы тщательно препарировали другие образцы, узнав все, что можно знать об этой форме жизни, очень грубой и отклоняющейся от нормы. А поскольку наши химические опыты почти полностью посвящены производству сильных токсичных веществ, мы не испытываем нужды в чрезвычайно примитивных материалах, из которых состоит твое тело. В них нет никакой фармацевтической ценности. Более того, мы уже давно отказались от употребления нечистой натуральной еды, ограничив себя синтетическими видами пищи. Сам видишь, тебе нет места в нашем мире. Однако, возможно, ты пригодишься прототипам. По крайней мере, ты будешь для них в новинку, поскольку ни один образчик человеческой эволюции доселе не спускался в глубины, где они обитают. Поэтому мы подвергнем тебя настоятельному и действенному виду гипноза, который на языке чернокнижников зовется заклятием. И под действием этого гипноза ты спустишься в пещеру прототипов.

Место, куда привели верховного судью Коммориома, находилось довольно глубоко под лабораториями змей-химиков. Постепенно воздух в пещерах и пропастях начал заметно нагреваться, повлажнел и набряк паром, как в экваториальных болотах. Казалось, все вокруг окружено и пронизано изначальным сиянием, подобным тому, что предшествует рождению светила.

И везде в этом густом водянистом свете охотник различал скалы, растительные и животные формы грубого примитивного мира. Тусклые очертания расплывались, сотканные из плохо пригнанных элементов. Однако даже в этой странной и более чем сомнительной области подземья Рафтонтис ощущал себя как дома и летел среди схематичных растений и туманных камней, не теряя направления. Ралибар Вуз между тем, хотя заклятие поддерживало его и гнало вперед, начал испытывать утомление, естественное для человека, преодолевшего столь героический путь. Его также тревожило, что почва под ногами проседала при каждом шаге, как высохшее болото, и выглядела пугающе непрочной.

В довершение всего охотник обнаружил, что привлек внимание громадного облачного чудища, отдаленно напоминавшего тираннозавра. Чудище преследовало его между древними папоротниками и плаунами; настигнув жертву пятью-шестью прыжками, оно принялось поглощать охотника с живостью и аппетитом современного ящера. К счастью, плазма, из которой состояло тело тираннозавра, хоть и относительно непрозрачная, была скорее астральной, чем материальной; Ралибар Вуз, который решительно возражал против того, чтобы сгинуть в пасти чудища, почувствовал, как обступившие его стенки разошлись, и он вывалился на пружинистую землю.

После третьей попытки проглотить Ралибара Вуза тварь, вероятно, решила, что он несъедобен. Тираннозавр развернулся и мощными прыжками удалился на поиски съестного, состоящего из схожей с ним материи. Ралибар Вуз продолжил путь к пещере прототипов; впрочем, продвижению вперед то и дело изрядно мешали пищеварительные замыслы зачаточных аллозавров, птеродактилей, птеранодонов, стегозавров и других древних плотоядных с расплывающимися внутренностями.

Наконец, отбившись от самого назойливого мегалозавра, охотник заметил двух существ, смутно напоминающих людей. Существа были громадными, с телами почти шаровидной формы; казалось, они не идут, а парят над землей. На лицах, смутных и почти неразличимых, были написаны отвращение и враждебность. Они приблизились к гиперборейцу, и он понял, что они к нему обращаются. Язык существ целиком состоял из примитивных гласных звуков, однако смысл их не особенно разборчивой речи был предельно ясен.

– Мы, первоначальные люди, обеспокоены тем, как выглядит наша копия, столь вопиюще извращающая изначальный эталон. Мы отрекаемся от тебя с печалью и негодованием. Твое присутствие здесь ничем не оправдано; даже самые прожорливые наши динозавры не в состоянии тебя переварить. Поэтому мы налагаем на тебя заклятие: немедля покинь пещеру прототипов и отправляйся в скользкую пропасть, где без устали размножается Абхот, отец и мать всей космической нечистоты. Мы полагаем, что твое место рядом с Абхотом, который, возможно, по ошибке примет тебя за одного из своих потомков и пожрет согласно собственному обычаю.

И неутомимый Рафтонтис повел охотника в глубокую пещеру на том же уровне. Возможно, это было лишь ответвление от пещеры прототипов. Так или иначе, земля здесь была тверже, а воздух тяжелее; и, вероятно, Ралибар Вуз еще мог бы обрести былую уверенность в себе, если бы не безбожные и омерзительные существа, которые вскоре стали попадаться ему на пути. Их можно было сравнить с чудовищными одноногими жабами, громадными червями с мириадами хвостов и уродливыми ящерицами. Бесконечной процессией существа шлепали сквозь мрак, демонстрируя отвратительное морфологическое многообразие. В отличие от прототипов, они состояли из весьма твердой материи, и Ралибар Вуз устал с отвращением их пинать. Большим облегчением было открытие, что по мере продвижения вперед жалкие выродки постепенно становились мельче.

Сумерки сгустились от зловещего горячего пара, оставлявшего липкий след на его доспехах, лице и руках. С каждым новым вдохом зловоние становилось все невыносимее. Ралибар Вуз спотыкался о ползающих под ногами тварей и оскальзывался. Наконец Рафтонтис завис в вонючей тьме, и прямо под ним охотник разглядел водоем, берега которого были завалены грязью и отбросами. От края до края водоем заполняла мерзкая сероватая масса.

Вероятно, это и был главный источник мерзости, копошившейся под ногами. Ибо сероватая масса тряслась, трепетала и постоянно вздувалась, непрерывным делением порождая анатомические формы, которые расползались во все стороны. В слизи копошились ноги и руки без туловищ, катались головы без тел, барахтались животы с рыбьими плавниками; и чем дальше ужасные уродцы удалялись от Абхота, тем крупнее становились. Те же, кто не успевал доплыть до берега, выпав из чрева Абхота, пожирались челюстями, разверстыми в родительской массе.

От усталости Ралибар Вуз был не в состоянии пугаться или рассуждать здраво, иначе испытал бы невыносимый стыд, видя, какое место прототипы сочли для него самым подходящим и наиболее сообразным. Смертоносная вялость овладела чувствами охотника; откуда-то сверху раздался далекий голос, который излагал Абхоту причину его прихода, а Ралибар Вуз даже не понял, что голос принадлежал ему самому.

В ответ не донеслось ни звука; однако из комковатой массы показалась конечность, которая потянулась к охотнику, стоявшему у кромки водоема. Затем конечность выпростала плоскую, покрытую паутиной ладонь, мягкую и скользкую, которая дотронулась до Ралибара Вуза и медленно прошлась по его телу от пяток до макушки. Проделав это, конечность, вероятно, выполнила свое предназначение, ибо тут же отпала от Абхота и, извиваясь, как змея, исчезла во мраке вместе с остальным потомством.

Ралибар Вуз почувствовал, что слышит в голове речь без слов и звука. В переводе на человеческий язык в речи содержалось примерно следующее послание:

– Я, Абхот, ровесник древнейших богов, полагаю, что прототипы проявили сомнительный вкус, направив тебя ко мне. Проведя тщательный осмотр, я отказываюсь считать тебя одним из моих родственников или потомков, хотя вынужден признать, что поначалу был введен в заблуждение некоторым биологическим сходством. Таких, как ты, я еще не встречал и не намерен подвергать опасности свое пищеварение непроверенными продуктами. Я понятия не имею, кто ты такой и откуда взялся; не могу также выразить благодарность прототипам за то, что нарушили безмятежность и содержательность моего деления столь досадной закавыкой. Заклинаю тебя, убирайся! Я что-то слышал о существовании мрачного, унылого и ужасного лимба, известного под названием наружного мира; полагаю, он вполне подойдет в качестве цели твоего путешествия. Я немедленно налагаю на тебя заклятие: отправляйся на поиски этого наружного мира как можно скорее.

Вероятно, Рафтонтис понял, что его подопечному не удастся исполнить седьмое заклятие, если он не отдохнет. Птица привела охотника к одному из многочисленных выходов из пещеры, где обитал Абхот: выход был расположен напротив пещеры прототипов и вел в неизведанные дали. Крыльями и клювом птица указала охотнику на некое подобие ниши в стене. Ниша была сухой и вполне пригодной для сна. Ралибар Вуз был счастлив в ней растянуться; стоило ему смежить веки, на него накатила черная волна дремоты. Рафтонтис остался на страже, отбиваясь клювом от блуждающего потомства Абхота, которое норовило запрыгнуть на спящего.

Поскольку в подземном мире не было ни дня, ни ночи, время, которое Ралибар Вуз провел в блаженном забытьи, едва ли можно измерить привычными способами. Охотник был разбужен энергичным хлопаньем крыльев и увидел Рафтонтиса, который держал в клюве что-то отвратительное, анатомически более всего напоминавшее рыбу. Где и как птица поймала его, осталось загадкой, но Ралибар Вуз слишком долго постился, и ему было не до брезгливости. Поэтому предложенный завтрак он принял и проглотил без церемоний.

После чего, исполняя заклятие, наложенное Абхотом, охотник продолжил путешествие. Вероятно, Рафтонис выбрал самый короткий маршрут. Как бы то ни было, ни туманная пещера прототипов, ни лаборатории, где трудолюбивый змеиный народ проводил токсикологические опыты, Ралибару Вузу больше не встретились. Как и дворец Хаон-Дора. Но после долгого и утомительного подъема по пустынным утесам над подземной долиной путник оказался на краю бездонной пропасти, перебраться через которую можно было только по паутине паучьего бога Атлах-Наха.

Уже некоторое время Ралибар Вуз двигался приличным темпом, ибо некоторые потомки Абхота продолжали его преследовать, неудержимо раздуваясь, пока не достигли размеров молодых тигров или медведей. Добравшись до ближайшего моста, он увидел, что неуклюжее, похожее на ленивца существо уже ступило на мост перед ним. Сзади существо было утыкано глазами, которые смотрели на охотника весьма недружелюбно, и некоторое время Ралибар Вуз сомневался, где у существа зад, а где перед. Не желая наступать чудищу на вывернутые когти пяток, он подождал, пока оно исчезло во тьме; и тут подоспело прочее потомство Абхота.

Рафтонтис с резким предостерегающим карканьем поплыл вперед над гигантской паутиной; истекающие слюной морды мрачных уродцев за спиной побудили охотника забыть об осторожности. В спешке своей он не заметил, что под весом ленивца паутина кое-где провисла и оборвалась. Завидев край пропасти, он мог думать только о том, как поскорее до него добраться, и ускорил шаг. Внезапно паутина под ним лопнула. Ралибар Вуз отчаянно цеплялся за порванные нити, но избежать падения не было никакой возможности. Сжимая в ладонях клочья паутины Атлах-Нахи, охотник низвергся в глубины пропасти, которых еще никто не исследовал по доброй воле.

К сожалению, условиям седьмого заклятия это непредвиденное обстоятельство не противоречило.

Цепь Афоргомона

Воистину странно, что Джон Милуорп и его сочинения столь быстро и почти полностью позабылись. Книги его, в цветистом романтическом стиле описывавшие жизнь Востока, были популярны еще несколько месяцев назад, но теперь, несмотря на их широту охвата и глубину проникновения в умы, мало кто вспоминает об их удивительном словесном волшебстве, и, похоже, каким-то необъяснимым образом они исчезли с полок книжных магазинов и библиотек.

Даже загадка смерти Милуорпа, озадачившая как представителей закона, так и ученых, пробудила лишь мимолетный интерес, вскоре вновь убаюканный и забытый.

Я был хорошо знаком с Милуорпом не один год, но мои воспоминания о нем затуманиваются, словно отражение в запотевшем зеркале. Его мрачная, не от мира сего личность, его увлеченность оккультизмом, его многообразные познания о жизни и преданиях Востока вспоминаются с немалым трудом, подобно неотчетливому ускользающему сновидению. Порой я даже сомневаюсь, существовал ли он вообще. Как будто некая загадочная сила, ускорившая естественный процесс забвения, стерла из человеческой памяти его самого и все, что с ним связано.

В завещании он назначил меня своим душеприказчиком. Я тщетно пытался заинтересовать издателей романом, что нашелся среди его бумаг и оказался ничем не хуже всего прочего, им написанного. Говорят, будто мода на Милуорпа прошла. И теперь я публикую в виде рассказа для журнала дневник, который вел Милуорп в период, предшествовавший его кончине.

Возможно, непредубежденному читателю этот дневник разъяснит загадку смерти автора. Похоже, ее обстоятельства тоже практически забылись, и я повторяю их здесь, желая возродить и сохранить память о Милуорпе.

Милуорп вернулся в свой дом в Сан-Франциско после долгого путешествия по Индокитаю. Мы, знавшие его, догадывались, что он побывал в краях, куда редко заглядывают жители Запада. Ко времени своей смерти он как раз завершил редактуру романа, где описывались романтические и загадочные стороны жизни Бирмы.

Утром 2 апреля 1933 года немолодую экономку Милуорпа удивил яркий свет из-за приоткрытой двери в его кабинет. Казалось, будто вся комната охвачена пламенем. Войдя, испуганная женщина обнаружила, что хозяин дома сидит в кресле за столом, одетый в роскошную темную мантию из китайской парчи, которую он использовал в качестве домашнего халата. Он сидел, напряженно выпрямившись, с застывшим в пальцах пером над раскрытыми страницами рукописи. Над ним, точно нимб, светилось и мерцало странное сияние, и единственное, что пришло экономке в голову, – что на нем горит одежда.

Она с криком бросилась к нему, и в то же самое мгновение странный нимб вспыхнул с невыносимой яркостью, затмив свет раннего утра и электрических ламп, что еще горели после ночной работы. Экономке показалось, будто что-то случилось с самой комнатой: стены и стол исчезли, и разверзлась гигантская светящаяся бездна, на краю которой, уже не в мягком кресле, но на огромном сиденье из грубого камня, женщина увидела неподвижно застывшего хозяина. Его парчовые одежды исчезли тоже; с головы до ног он был оплетен ослепительно-белыми огненными кольцами в виде скрученных цепей. Не в силах вынести яркого света, исходящего от этих цепей, экономка попятилась, прикрыв рукой глаза. Когда она снова осмелилась взглянуть, сияние погасло и комната снова выглядела как прежде, а за столом все в той же позе неподвижно сидел Милуорп.

Потрясенная и напуганная до глубины души женщина все же нашла в себе смелость подойти к хозяину. Из-под его одежд исходил чудовищный запах горелой плоти, хотя сами они выглядели нетронутыми. Он был мертв; пальцы его сжимали перо, а на лице застыла мучительная гримаса агонии. Шею и запястья покрывали страшные глубокие ожоги, плоть обуглилась. Коронер обнаружил в ходе осмотра, что ожоги эти, сохранившие очертания тяжелых звеньев цепи, продолжаются длинной непрерывной спиралью вокруг ног, рук и туловища. Вероятно, именно эти ожоги и стали причиной смерти Милуорпа, – казалось, будто его обмотали раскаленными добела железными цепями.

Рассказу экономки мало кто поверил, но никто не мог предложить разумного объяснения странной загадки. В свое время велось немало бесплодных дискуссий, но, как я уже упоминал, интерес быстро угас. Старания разгадать эту тайну были, скорее, простой формальностью. Химики пытались определить природу снадобья в виде серой пыли с жемчужными гранулами, к которому пристрастился Милуорп, но анализ показал лишь присутствие некоего алкалоида, чьи происхождение и свойства были неизвестны западной науке.

С каждым днем всей этой невероятной истории уделялось все меньше внимания, а те, кто знал Милуорпа, стали выказывать столь же необъяснимую, как и его странная гибель, забывчивость. Экономка, вначале упрямо отстаивавшая свою правоту, со временем начала разделять всеобщие сомнения, а рассказ ее всякий раз оборачивался все смутнее и противоречивее. Казалось, она постепенно, деталь за деталью, забывала о невероятных обстоятельствах, каковые сама в непреодолимом ужасе наблюдала.

Рукопись, над которой Милуорп, судя по всему, работал прямо перед смертью, передали мне вместе с другими его бумагами. Это оказался дневник, и последняя запись в нем обрывалась внезапно. Едва прочитав, я поспешил переписать этот дневник своей рукой, поскольку по некоей загадочной причине чернила оригинала уже выцветают, записи кое-где сделались неразборчивыми.

Читатель заметит в тексте некоторые лакуны: они соответствуют фразам, записанным алфавитом, который ни я, ни мои знакомые ученые оказались не в состоянии транслитерировать. Эти отрывки, похоже, составляют неотъемлемую часть повествования и встречаются в основном ближе к концу, словно пишущий все больше переключался на язык, который помнил по своему древнему воплощению. С тем же психическим перевоплощением, вероятно, связана и необычная датировка, к которой временами переходит Милуорп, – от современного к доисторическому счислению неведомых лет, – хотя и продолжает при этом писать по-английски.

Далее я привожу весь текст дневника, который начинается с примечания без даты.

Эта книга, если только меня не обманули относительно свойств снадобья под названием сувара, станет хроникой моей прежней жизни в затерянную эпоху. Я владею этим снадобьем уже семь месяцев, но страшился к нему прибегнуть. Теперь же я по некоторым признакам понимаю, что жажда знания вскоре пересилит страх.

С раннего детства меня тревожили туманные, неопределенные намеки как будто на забытую жизнь. Намеки эти проявлялись скорее ощущениями, нежели идеями или образами; они были подобны призракам умерших воспоминаний. В глубинах моего разума всегда таилась необъяснимая тоска по некоей исчезнувшей в веках безымянной красоте. Одновременно меня преследовал столь же бесформенный страх, предчувствие давно минувшей и вместе с тем неотвратимой, гибельной судьбы.

Эти ощущения сохранялись неизменными на протяжении всей моей юности и зрелости, но выяснить их причину я так и не сумел. Мои путешествия по загадочному Востоку и все изыскания в области оккультизма лишь убедили меня, что эти таинственные намеки имеют отношение к некоему иному воплощению, погребенному под обломками отдаленных эпох.

Путешествуя по буддистским странам, я много раз слышал о снадобье под названием сувара, которое, как считалось, могло вернуть даже непосвященному воспоминания об иных жизнях. После многих тщетных усилий мне наконец удалось раздобыть это снадобье; каким образом – это уже отдельная, по-своему выдающаяся история, которой, впрочем, не место здесь. До сих пор – возможно, из-за того самого безотчетного страха – я не осмеливался употребить сувару.

9 марта 1933 года. Сегодня утром я впервые принял сувару, растворив положенное количество в чистой дистиллированной воде, как меня учили, а затем откинулся на спинку кресла, медленно и размеренно дыша. Я понятия не имел, какие ощущения поначалу вызовет снадобье, поскольку, как мне говорили, это сильно зависит от характера употребляющего; однако я спокойно ждал, четко сформулировав в уме цель эксперимента.

Поначалу ничего в восприятии не менялось – я лишь отметил слегка участившийся пульс и задышал в одном ритме с ним. Затем очень постепенно обострилось зрение. Китайские ковры на полу, корешки книг, теснящихся в книжных шкафах, сама древесина кресел, стола и полок окрасились в новые, невообразимые цвета. Одновременно менялись и их очертания: казалось, каждый предмет вытягивается в разные стороны. После этого все вокруг стало полупрозрачным, словно отлитые из тумана формы. Я обнаружил, что вижу сквозь обложку иллюстрации Джона Мартина к «Потерянному раю», лежавшему передо мной на столе.

Так, понимал я, расширяется обычное зрение. Все это лишь прелюдия к осознанному восприятию оккультных миров, которого я добивался с помощью сувары. Вновь сосредоточившись на цели эксперимента, я осознал, что туманные стены исчезли, подобно отдернутым гобеленам. Вокруг меня, как отражения в водной ряби, плыли зыбкие, смутные образы, что миг за мигом стирали друг друга. Казалось, я слышал неясный, но вездесущий звук, намного мелодичнее, чем бормотание ветра, воды или огня, порожденный окружавшей меня неведомой стихией.

На этом колеблющемся фоне предо мной безостановочно проплывали размытые, изменчивые, тревожно знакомые картины. Сверкающие в лучах солнца бронзой и золотом восточные храмы; резные фронтоны и острые шпили средневековых городов; тропические и северные леса; костюмы и лица Леванта, Персии, Древнего Рима и Карфагена летели мимо, как миражи на ветру. Каждая картина была древнее предыдущей, и я понял, что все это – сцены из моих собственных прошлых жизней.

По-прежнему привязанный, так сказать, к себе нынешнему, я листал эти зримые воспоминания, трехмерные и четкие. Я видел себя воином и трубадуром, аристократом, торговцем и нищим. Я вздрагивал от давно умерших страхов, трепетал из-за утраченных надежд и восторгов, меня влекли узы, оборванные смертью и водами Леты. Но я не отождествлял себя вполне со всеми этими воплощениями, ибо прекрасно понимал, что воспоминание, которое я ищу, относится к эпохам куда древнее.

Фантасмагория продолжалась, и от неописуемой бескрайности и необозримости этого бесконечного бытия у меня невыносимо закружилась голова. Я, наблюдатель, будто затерялся в сером тумане, где бесприютные призраки всех давно ушедших времен проплывали из забытья в забвение.

Стены Ниневии, колоннады и башни безымянных городов вырастали предо мною и рассыпались в прах. Я видел заросшие пышной растительностью равнины там, где сейчас лежит пустыня Гоби. Затерянные под морскими волнами столицы Атлантиды являли себя миру в неугасимой славе. Я всматривался в буйные и туманные картины первых континентов Земли. Я мимолетно вновь пережил появление первых людей на Земле – и понял, что тайна, которую я хотел узнать, еще древнее, чем все, что я уже видел.

Мои видения постепенно растворились в черной пустоте – и все же, казалось, в этой пустоте я продолжал существовать неизмеримые эпохи, подобно слепому атому в пространстве между мирами. Вокруг меня царили тьма и покой ночи, что предшествовала сотворению мира. Безмолвно, как во сне без сновидений, время текло вспять…

Внезапно вспыхнул яркий свет, заполнивший все вокруг. Я обнаружил, что стою в жарком сиянии дня среди царственно возвышающихся цветов в густом роскошном саду, а из-за увитой лианами ограды доносится неясное ворчание большого города под названием Калуд. Надо мною в зените висели четыре маленьких солнца, освещавших планету Хестан. Насекомые, напоминающие цветом драгоценные камни, порхали вокруг, бесстрашно садясь на богатые, расшитые астрономическими символами золотисто-черные одежды, в которые я был облачен. Рядом со мной стояло сооружение в форме циферблата из разноцветного агата с высеченными на нем такими же символами – алтарь ужасного и всемогущего бога времени Афоргомона, коего я был жрецом.

У меня не осталось ни малейших воспоминаний о себе как о Джоне Милуорпе, а длинной пышной процессии моих земных жизней словно никогда не существовало – либо не существовало еще. Печаль и опустошенность душили мое сердце, подобно пеплу, заполняющему погребальную урну, и все оттенки ароматов благоухающего сада доносили до меня лишь горький смрад смерти. Сумрачно созерцая алтарь, я пробормотал богохульство в адрес Афоргомона, который, следуя своей неумолимой воле, забрал мою любимую, оставив меня в моем горе безутешным. Отдельно я проклял знаки на алтаре: звезды, планеты, солнца и луны, отмерявшие и воплощавшие ход времени. Белторис, моя невеста, умерла в конце прошлой осени, и я вдвойне проклял звезды и планеты, руководившие этим несчастным временем года.

Заметив тень, упавшую на алтарь рядом с моей, я понял, что на мой зов явился темный маг и колдун Атмокс. С опаской, но не без надежды я повернулся к нему, первым делом отметив, что он держит под мышкой тяжелый, зловещего вида том в переплете из черной стали и с адамантовыми запорами. Удостоверившись в этом, я поднял взгляд к его лицу, лишь немногим менее мрачному и отталкивающему, чем книга в его руках.

– Приветствую тебя, о Каласпа, – хрипло проговорил он. – Я пришел вопреки своей воле и желанию. Знание, которого ты требуешь, содержится в этом томе, и, поскольку ты в свое время спас меня от гнева жрецов бога времени, я не могу не поделиться им с тобой. Но тебе следует понять, что даже я, кто произносил устрашающие имена и вызывал запретные сущности, никогда не осмелюсь содействовать тебе в этом заклинании. Я с радостью помог бы тебе пообщаться с тенью Белторис или оживить ее все еще нетленное тело и поднять его из могилы. Но то, чего хочешь ты, – совсем иное дело. Ты сам должен совершить предписанный ритуал и произнести необходимые слова, ибо последствия будут куда ужаснее, чем ты полагаешь.

– Меня не заботят последствия, – горячо ответил я, – лишь бы удалось вернуть те потерянные навсегда часы, что я делил с Белторис! Думаешь, я удовлетворюсь ее тенью, что призраком бредет из страны мертвых? Смог бы меня порадовать прекрасный прах, потревоженный дыханием некромантии, поднятый из могилы, без разума и души? Нет, Белторис, которую я намерен призвать, – та, на кого еще не успела пасть тень смерти!

Мне показалось, будто Атмокс, мастер сомнительных искусств и вассал подозрительных сил, попятился и побледнел, услышав мои страстные слова.

– Не забывай, – сказал он с угрожающей суровостью, – что ты готовишься нарушить священную логику времени, совершив святотатство в отношении Афоргомона, бога мгновений и эпох. Более того, ты мало чего добьешься, ибо не сможешь вернуть дни своей любви в полной мере, но только лишь единственный час, с невероятной жестокостью вырванный из естественного потока времени… Умоляю тебя, воздержись, удовлетворившись меньшим колдовством.

– Дай мне книгу, – потребовал я. – Мое служение Афоргомону больше ничего не значит. Почтительно и преданно поклонялся я богу времени, свершая в его честь освященные вечностью ритуалы, и за все это бог предал меня.

И тогда посреди пышного сада, средь высоко взобравшихся лоз, под четырьмя солнцами Атмокс отомкнул адамантовые запоры тома в стальном переплете и, раскрыв его на нужной странице, с неохотой вложил мне в руки. Эта страница, как и все соседние, изготовленная из какого-то нечистого пергамента с пятнами и прожилками плесени, почернела по краям от древности, но неугасимым пламенем на ней сияли ужасающие символы давно ушедших эпох, написанные яркими чернилами, что светились подобно свежепролитой крови демонов. В безумии своем я склонился над страницей, перечитывая ее раз за разом, пока от слепящих огненных рун не закружилась голова. Закрыв глаза, я по-прежнему четко видел в красноватой тьме их очертания, что извивались, будто адские черви.

Глухо, точно звук далекого колокола, до меня донесся голос Атмокса:

– Теперь, о Каласпа, ты знаешь непроизносимое имя того единственного, кто сможет помочь тебе вернуть ушедшие навсегда часы. Ты знаешь заклинание, что пробудит скрытую силу, и тебе известно, какая жертва потребуется, дабы ее умилостивить. Твердо ли еще твое решение и крепок ли дух твой, как и прежде?

Имя, которое я прочел в колдовском томе, принадлежало могущественному противнику Афоргомона, владыке космических сил, заклинания и необходимые жертвы которому требовали грязной и нечестивой демонолатрии. И все же я, полный решимости, не колеблясь дал утвердительный ответ на суровый вопрос Атмокса.

Поняв, что я не откажусь от задуманного, он склонил голову, более не пытаясь меня отговорить. А затем, как и было сказано в книге с огненными рунами, я обесчестил алтарь Афоргомона, запятнав часть главных символов пылью и слюной. Под молчаливым взглядом Атмокса я остроконечным гномоном солнечных часов нанес себе глубокую рану в правую руку и, роняя капли крови на изображения планет, высеченные на агатовой поверхности алтаря, совершил нечестивое жертвоприношение, после чего произнес вслух омерзительное заклинание во имя Затаившегося Хаоса, Ксегзанота, состоявшее из мешанины прочитанных задом наперед молитв, священных для бога времени.

После первых же слов заклинания будто паутина грязных теней сплелась поперек солнц, а земля слегка содрогнулась, словно по краю мира ступали колоссальные демоны, явившиеся из чудовищных запредельных бездн. Стены сада и деревья пошли рябью, подобно отражению в пруду под ветром, а у меня потемнело в глазах от потери крови, которую я пролил, принося демоническую жертву. Затем мою плоть и разум пронзила невыносимая дрожь, словно отзвук далекого землетрясения, что сокрушает города и обрушивает берега в море хаоса; плоть мою мучительно раздирало на части, и мозг мой содрогался от монотонных диссонансов, охватывавших меня все глубже и глубже.

Истерзанный душевным смятением, я пошатнулся. Словно в тумане, до меня донесся голос Атмокса, понукавшего меня, и я едва расслышал собственный голос, отвечая Ксегзаноту, называя нечестивую некромантию, что способна свершиться лишь благодаря его могуществу. Обезумев, я умолял Ксегзанота подарить мне, вопреки установленному ходу времени, всего один час прошлой осени, который я делил с Белторис; и в своих мольбах я не называл определенный час, ибо в моих воспоминаниях все они были одинаково радостными и счастливыми.

Когда с губ моих сорвались последние слова, мне показалось, будто в воздухе гигантским крылом распростерлась тьма; все четыре солнца пропали с небосвода, и сердце мое замерло, точно в смертный миг. Затем вернулся бархатно-мягкий свет, солнечные лучи косо падали вниз, как это обычно бывает осенью. Нигде не было видно даже тени Атмокса, и алтарь из слоистого агата был непорочно чист, без единого следа крови, а я, который любил Белторис, ничего еще не зная о злом роке и тоске, что меня ждет, исполненный счастья, стоял перед алтарем подле своей возлюбленной, глядя, как ее юные руки украшают древний циферблат собранными в саду цветами.

Непостижимо ужасны тайны времени. Даже я, жрец и посвященный в учение Афоргомона, мало что знал о неуловимом и неминуемом процессе, в котором настоящее становится прошлым, а будущее растворяется в настоящем. Каждому приходилось размышлять над загадками времени и мимолетностью всего сущего, тщетно пытаясь понять, куда утекает поток потерянных дней и куда мчатся обреченные эпохи. Одним видится, будто прошлое остается неизменным, исчезая из нашего смертного кругозора и становясь вечностью; другие считают, что время – это лестница, коей ступени разрушаются одна за другой за спиной поднимающегося, обрушиваясь в бездну небытия.

Как бы там ни было, я знал, что рядом со мной Белторис, на которую еще не пала смертная тень. Наш час только что родился средь золотого сезона осени, а грядущие минуты были полны чудес и неожиданностей, принадлежавших еще не испытанному будущему.

Моя возлюбленная стояла среди хрупких садовых лилий, еще не склонивших свои прелестные головки. В глазах ее мерцали сапфиры безлунных вечеров, усеянных золотыми звездочками. Уста ее изогнула улыбка, полная радости и блаженства.

Мы были обручены с детства, и сейчас приближалось время свадебного обряда. Отношения наши были совершенно свободными, в соответствии с обычаями этого мира. Она часто приходила в мой сад прогуляться и украсить алтарь божества, чьи вращающиеся луны и солнца приближали миг нашего счастья.

Вокруг порхали мотыльки с золотистыми крылышками, и полет их был легок, как легко было у нас на душе. Пребывая в блаженстве, мы раздували огонек нашего шаловливого настроения в величественное пламя восторга. Мы ощущали себя сродни прекрасным цветам и проворным насекомым, и души наши парили на волнах поднимавшихся в теплом воздухе ароматов. Громкого шума величественного города Калуд за стенами моего сада мы не слышали; не существовало для нас густонаселенной планеты Хестан; не было никого, кроме нас двоих, и ничего, кроме вселенной яркого света и цветущего рая. Пребывая в гармонии любви, мы словно касались вечности, и даже я, жрец Афоргомона, позабыл о днях увядания, что постепенно канут во всепоглощающих циклах времен.

Именно тогда я в возвышенном порыве безумной страсти поклялся, что смерть или разлад никогда не омрачат идеальный союз наших сердец. После того как мы украсили алтарь, я отыскал самые редкие и восхитительные цветы – с хрупкими изогнутыми чашечками, оттенком подобными омытому вином жемчугу и лунной лазури, с белыми лепестками, окруженными пурпурной каймой, – и вплел их в черную копну волос Белторис, смеясь и осыпая ее поцелуями, говоря ей, что не только храм времени заслуживает должного подношения.

Нежно, любовно, неторопливо украшал я ее и не успел закончить, как на землю рядом с нами спорхнула большая малиново-пестрая бабочка, что повредила крыло, летая по саду. Белторис, неизменно жалостливая и нежная сердцем, отвернулась от меня и взяла бабочку в руки, не заметив, как несколько ярких цветов упали с ее волос. В ее темно-синих глазах появились слезы; видя, что бабочка сильно пострадала и никогда больше не сможет летать, Белторис оставалась безутешной и больше не откликалась на мои страстные ухаживания. Меня бабочкина судьба волновала куда меньше, и я слегка разозлился; грусть Белторис, моя злость – между нами пролегла едва заметная трещина…

Затем, прежде чем любовь пересилила непонимание, пока мы стояли перед устрашающим алтарем времени, не держась за руки и не встречаясь друг с другом взглядом, на сад словно опустилась темная пелена. Я услышал гром и грохот рушащихся миров; что-то черное и гибельное пронеслось мимо меня во мраке. Ветер швырнул мне в лицо мертвые зимние листья; пролились слезы или же дождь… Затем вновь вернулись весенние солнца, сияя в зените во всей своей жестокой красе, и с ними пришло осознание всего, что было: смерти Белторис, моей тоски, моего безумия, что привело меня к запретному колдовству. Возвращенный час оказался напрасен, как и все остальные, и потеря моя обернулась теперь вдвойне необратимой. Кровь густо текла на обесчещенный алтарь, смертельная слабость росла, и сквозь мутный туман я увидел лицо Атмокса; и лицо это подобно было облику смертоносного демона…

13 марта. Я, Джон Милуорп, пишу эту дату и собственное имя, терзаемый странными сомнениями. Мой визионерский опыт под воздействием снадобья сувара завершился видением моей собственной крови, льющейся на циферблат с символами, и искаженного ужасом лица Атмокса. Все это происходило в ином мире, в жизни, отделенной от нынешнего времени бесчисленной чередою рождений и смертей, и все-таки, похоже, я не в полной мере вернулся из вдвойне древнего прошлого. Воспоминания, пусть и отрывочные, но живые, по-прежнему не дают мне покоя, и фрагменты знаний Хестана, обрывки его истории, слова его утерянного языка невольно всплывают в моем мозгу.

Более всего моя душа до сих пор омрачена скорбью Каласпы. Его отчаянная попытка некромантии, которая иным могла бы показаться не более чем сном во сне, огненным клеймом отпечаталась на черной странице моих воспоминаний. Я помню чудовищного бога, чей алтарь он обесчестил, совершив грязный обряд демонолатрии; я помню вину и отчаяние, от которых он лишился чувств. Именно это я пытался вспомнить всю свою жизнь, именно это мне суждено было пережить вновь. И я крайне боюсь дальнейшего ужасного знания, которое откроет передо мной второй эксперимент со снадобьем.

Примечание редактора. Следующая запись в дневнике Милуорпа начинается со странной даты, записанной по-английски: «Второй день луны Оккалат тысяча девятого года Красной Эпохи». Вероятно, дата эта повторена и на языке Хестана, поскольку прямо под ней следует строчка неизвестных символов. Дальше несколько строк тоже написаны на чужом языке, а затем, будто неосознанно вернувшись к своему «я», Милуорп продолжает дневник по-английски. Никаких упоминаний об очередном эксперименте с суварой нет, но, видимо, он все же принял снадобье, поскольку его воспоминания из прошлого продолжились.

…Какой только гений из преисподней бездны искусил меня, понудив закрыть глаза на последствия? Воистину, когда я попросил для себя и Белторис час прошлой осени вместе со всем, что ему сопутствовало, тот же час повторился и для всей планеты Хестан, и для четырех солнц Хестана. Все жители перенеслись из середины весны в осень, сохранив воспоминания лишь о том, что было до того часа, и ничего не зная о будущем. Но, вернувшись в настоящее, они с удивлением вспомнили о противоестественном событии; страх и замешательство охватили их, и никто не мог понять, что произошло.

На краткий час вновь ожили мертвые, опавшая листва вернулась на ветви, небесные тела возвратились к давно покинутым координатам, цветы вновь обернулись семенами, растения – корнями. А потом время восстановило свой прежний ход – но уже ничто не было в точности таким, как прежде.

Никакое движение космических тел, ни один год или мгновение в будущем никогда больше не окажутся такими, какими им следовало быть. Ошибки и несоответствия принесут бесчисленные плоды. Солнца окажутся не там, где нужно; планеты и атомы навеки отклонятся от назначенных им путей.

Именно об этом предупредил меня Атмокс, после того как перевязал мою кровоточащую рану, – ибо и он тоже вернулся в прошлое, вновь пережив события того возвращенного часа. Сам он тогда спустился в подвал своего дома, где, стоя в центре круга из множества пентаклей, возжег курильницы с нечестивым зельем, произнес отвратительные формулы, вызвал злобного духа из подземелий Хестана и попытался расспросить его о будущем. Но дух, огромный и черный, как горелая смола, отказывался прямо ответить на его вопрос, яростно скреб когтистыми лапами пределы магического круга, что ограничивали его свободу, и произнес только следующие слова: «Ты призвал меня себе на беду. Да, заклятия твои могущественны, магический круг крепок, и сами время и пространство не дают мне излить на тебя мой гнев. Но случится так, что ты снова меня призовешь в тот же час той же осени и призыв твой нарушит законы времени, расколов пространство; и я пройду через брешь, пусть и не сразу, с некоторой задержкой, и разделаюсь с тобой».

Замолчав, дух продолжал беспокойно метаться внутри круга, и глаза его пылали, подобно углям в раскаленной жаровне, а клыкастая пасть хватала защищенный заклятиями воздух. В конце концов Атмоксу удалось от него избавиться, лишь дважды применив заклинание для изгнания демонов.

В саду, рассказывая мне эту историю, Атмокс весь дрожал, вглядываясь в узкие тени высоких солнц и прислушиваясь, словно некая злобная тварь продиралась к нему из-под земли.

Четвертый день луны Оккалат. Охваченный еще большим ужасом, нежели Атмокс, я сидел в своем доме посреди города Калуд. Я был все еще слаб от потери крови, которую отдал Ксегзаноту; меня словно окружали странные тени; суетящиеся по дому слуги мои напоминали призраков, и я едва обращал внимание на бледный страх в их взглядах и те ужасные вещи, о которых они опасливо шептались… Безумие и хаос, по их словам, воцарились за стеной, в Калуде; бог Афоргомон разгневан. Все полагали, что над нами навис некий гибельный рок, вызванный тем самым нарушением естественного хода времени.

Под вечер слуги сообщили мне о смерти Атмокса. Понизив голос, они рассказали, как ученики Атмокса услышали чудовищный рев, подобный вырвавшейся на волю буре; рев раздался в палате, где некромант в одиночестве сидел над своими колдовскими книгами и принадлежностями. Сквозь рев какое-то время слышались человеческие крики и тяжелые удары, словно кто-то разбрасывал курильницы и жаровни, и доносился грохот падающих столов и фолиантов. Затем из-под закрытой двери потекла кровь, и струи ее сплетались в жуткие символы, которые складывались в непроизносимое имя. После того как шум утих, ученики долго не осмеливались открыть дверь. Наконец войдя, они увидели, что пол и стены густо залиты кровью, а клочья одежды чародея перемешаны с обрывками страниц разорванных магических томов. Среди обломков мебели валялись куски его растерзанной плоти, а по высокому потолку были размазаны мозги.

Услышав об этом, я понял, что подземный демон, которого опасался Атмокс, в конце концов нашел его и выместил на нем свой гнев. Непостижимым образом демон проник сквозь разрыв, возникший в упорядоченном времени и пространстве из-за единственного, некромантией повторенного часа. И именно этот разрыв, противоречащий законам природы, не позволил силе и знаниям чародея защитить его от демона…

Пятый день луны Оккалат. Я уверен, Атмокс не мог меня выдать, ибо тем самым он выдал бы и свое неявное соучастие в моем преступлении… И тем не менее вечером, на закате самого западного солнца, молчаливые и мрачные жрецы пришли в мой дом, отводя взгляд, будто от некоей безымянной нечисти, и жестами велели следовать за ними… Я вышел из дома и в сопровождении жрецов направился по дорогам Калуда навстречу заходящим солнцам. Улицы были пусты; казалось, никто не желает встречаться с нечестивцем или вообще его видеть… По аллее, уставленной колоннами в форме гномонов, меня провели во врата храма Афоргомона – ужасающие арочные врата, зияющие подобно алчно разинутой пасти химеры…

Шестой день луны Оккалат. Меня бросили в темницу в тайном подземелье храма, мрачную, зловонную и беззвучную, если не считать размеренного, раздражающего плеска воды, что капает где-то рядом. Я лежал, не зная, когда пройдет ночь и наступит утро. Свет появился лишь вместе с тюремщиками, которые открыли железную дверь, когда пришли доставить меня на суд…

…Единогласным, ужасающе громким хором, в котором невозможно было различить отдельные голоса, жрецы признали меня виновным. Затем старый верховный жрец Хелпенор обратился к Афоргомону, попросив бога объявить его, жреца, устами приговор, достойный тех преступлений, за которые меня судили такие же жрецы, как и я сам.

Казалось, бог тотчас же сошел в Хелпенора, и фигура верховного жреца словно выросла под скрывавшим ее облачением, а голос прогремел, как небесный гром:

– О Каласпа, своей порочной некромантией ты внес сумятицу во все будущие часы и эпохи, таким манером предрешив и собственную судьбу – быть навеки прикованным к тому противоправно повторяющемуся часу, что выпал из надлежащего ему места во времени. В соответствии со священным иератическим законом ты должен встретить смерть в огненных цепях, но подобная смерть – не более чем символ истинного твоего наказания. Ты будешь существовать далее, проживая другие жизни на Хестане, а затем среди эпох того мира, что сменит Хестан во времени и пространстве. И все это время тебя будут сопровождать воплощения вызванного тобой хаоса, и шириться будет этот хаос, подобно пропасти. И в любой твоей жизни эта пропасть не даст тебе воссоединиться с душой Белторис, и каждый раз время, пусть даже всего лишь час, будет отделять тебя от любви, которую иначе ты мог бы вернуть… Наконец, когда пропасть разверзнется настолько, что душе твоей заказан станет путь далее через циклы перевоплощений, ты отчетливо вспомнишь свой древний грех, после чего погибнешь навеки. На теле твоем из той последней жизни найдут выжженные отпечатки цепей как последний символ твоей неволи. Но те, кто знал тебя, вскоре о тебе забудут, и ты навеки останешься пленником эпохи, в которой согрешил.

29 марта. Я пишу эту дату в крайнем отчаянии, внушая себе, что на Земле, в двадцатом веке, существует некий Джон Милуорп. Уже два дня я не принимал сувару и тем не менее дважды возвращался в темницу под храмом Афоргомона, где ждет своей роковой судьбы жрец Каласпа. Дважды я оказывался в ее затхлой тьме, слышал, как звенят падающие капли, подобно клепсидре, отмеряющей черные дни обреченных.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки за столом в своей библиотеке, древняя полночь как будто затмевает лампу своим мраком. Книжные шкафы превращаются в стены из сумрачного камня, сочащегося водой. Стола больше нет… нет и самого пишущего… и я вдыхаю зловонную сырость подземелья в непостижимом, затерянном мире, куда никогда не проникает солнце.

Восемнадцатый день луны Оккалат. Сегодня меня в последний раз вывели из моей тюрьмы. Хелпенор пришел с тремя другими жрецами, и меня препроводили к святилищу бога. Мы спустились глубоко под верхний храм, пройдя сквозь просторные крипты, где никогда не бывали обычные верующие. Никто не произносил ни слова, не обменивался со мной взглядом, и казалось, будто меня уже считают изгоем, выброшенным за пределы времени и преданным забвению.

Наконец мы подошли к пропасти с крутыми стенами, где, говорят, обитает дух Афоргомона. Вокруг нее, подобно звездам на краю космической бездны, светили далеко разбросанные слабые огни, ни единым лучом не дотягиваясь до глубины. Палачи усадили меня обнаженным на сиденье из тесаного камня, нависавшее над страшным обрывом, и с головы до ног обмотали тяжелыми цепями из черного металла, вделанными в камень.

На огненную гибель обрекали и других, за ересь или нечестивость… хотя никогда еще – за грех, подобный моему. После того как жертву заковывали в цепи, ее оставляли, давая поразмыслить над собственным преступлением, а возможно, и узреть темное божество Афоргомона. Затем из бездны, в которую вынужден был смотреть обреченный, вырывался восходящий свет, и пламя стрелой взмывало ввысь, в одно мгновение раскаляя железные цепи добела. Источник и природа пламени оставались загадкой, и многие приписывали его самому богу, а не действиям смертных…

Жрецы ушли, оставив меня. Уже давно тяжелые звенья, врезающиеся все глубже в плоть, причиняют мне мучительную боль. От взгляда в зияющую бездну кружится голова, но упасть я не могу. Откуда-то снизу, из неизмеримой глубины, слышится ритмичный, гулкий, торжественно-мрачный звук. Возможно, это вздохи далеких вод… или заблудившегося в пещерах ветра… или дыхание того, кто пребывает во тьме, отмеряя медленные минуты, часы, дни, эпохи… Ужас, что наваливается на меня, тяжелее цепей, двойная пропасть порождает страшное головокружение…

Мимо меня одна за другой прошли эпохи, и все миры превратились в ничто, подобно обломкам в потоке, что падает в бездну, унося с собой навеки потерянное лицо Белторис. Я застыл над зияющей пастью Тени… Где-то в другом мире призрак в изгнании пишет эти слова… призрак, который навеки исчезнет из времени и пространства, как и я, обреченный жрец Каласпа. Имени призрака я не помню.

Подо мной, в черных глубинах, разгорается ужасный свет…

Первозданный град

Вглядываясь в прошлое сейчас, когда неразрешимые сомнения усугубляются провалами в памяти, я не могу с уверенностью сказать, что именно подвигло нас отправиться в те безлюдные края. Однако я припоминаю, что мы стали обладателями единственного сохранившегося экземпляра старинной книги, в которой было четко указано местоположение грандиозных руин, оставленных дочеловеческой цивилизацией среди голых плато и крутых скал. Каким образом эта книга попала к нам в руки, я не помню; но мы с Себастьяном Полдером посвятили всю свою юность и большую часть взрослой жизни поискам тайных знаний. И как раз в этом фолианте были собраны сведения обо всем, что люди забыли или проигнорировали в своем стремлении отвергать необъяснимое.

Мы же всегда чрезвычайно интересовались подобными вещами и пытались разрешить загадки, оставленные без внимания материалистической наукой, а посему много времени провели в размышлениях над этими страницами, разбирая буквы старинного алфавита. Место, где следует искать эти руины, было описано весьма подробно, хотя и архаичными географическими терминами. Помню, как мы ликовали, определив его координаты на современном глобусе. Мы горели желанием повидать этот чуждый нашему миру город, ничуть не сомневаясь, что сможем до него добраться. Возможно, мы хотели проверить собственную, весьма странную и пугающую теорию касательно первых разумных обитателей Земли; а может, рассчитывали отыскать там сведения о давно утерянных науках… или преследовали какую-то другую, потаенную цель…

Я не могу вспомнить первые этапы нашего путешествия, которое наверняка было долгим и трудным. Но отчетливо помню многодневный поход по унылым безлесным плоскогорьям, которые уступ за уступом поднимались к гряде пирамидальных вершин, охранявших объект наших устремлений. Проводником у нас был местный индеец, апатичный молчун, интеллектом ненамного превосходивший вьючных лам, которые везли наши припасы. Руины он никогда не посещал, но нас заверили, что ему известен ведущий к ним тайный маршрут, давно забытый большинством его соплеменников. Местные предания о древнем городе и его строителях были крайне скудны, и все наши расспросы ничего не добавили к сведениям, ранее почерпнутым из книги. Люди всегда избегали тех мест и не знали названия древнего города.

От любопытства и радостного предвкушения нас буквально трясло, как при тропической лихорадке, а все опасности и тяготы путешествия были нам нипочем. Вверху раскинулась вечная лазурь безоблачных небес, пустота коих вполне гармонировала с пустынным ландшафтом вокруг. Подъемы становились все круче, и теперь пред нами постоянно маячили обрывистые, изрезанные ущельями скалы, где обитали только зловещие ширококрылые кондоры.

То и дело мы теряли из виду особо приметные пики, служившие нам ориентирами. Но проводник, похоже, отлично знал дорогу, словно ведомый неким инстинктом, более надежным, чем память или разум; во всяком случае, он шел вперед без малейших колебаний. Несколько раз мы натыкались на частично сохранившиеся участки мощеной дороги, некогда пересекавшей весь этот гористый регион: широкие, циклопические плиты из гнейса, изборожденные бурями неведомых людям эпох. А на дне некоторых глубоких ущелий виднелись источенные эрозией опоры гигантских мостов, сооруженных в доисторические времена. Эти открытия нас обнадеживали, поскольку в той самой книге как раз упоминались монументальные мосты и широкая дорога, ведущая в легендарный город.

Мы с Полдером уже заранее ликовали; но к этому чувству примешивался, пожалуй, необъяснимый ужас, который мы впервые ощутили, пытаясь прочесть глубоко вырезанные на истертых камнях надписи. Ни один человек, даже владей он всеми языками Земли, не смог бы понять эти знаки; вероятно, нас напугала именно эта их чужеродность. Много лет мы вели упорные и напряженные поиски всего, что тем или иным образом – своей чрезвычайной древностью, обособленностью или оригинальностью – поднималось над уровнем бренного бытия; мы жаждали сопричаститься всему запредельному и диковинному; однако эта жажда порой сочеталась со страхом и отвращением. В отличие от тех, кто привык ходить по проторенным дорожкам, мы ясно сознавали опасности, подстерегающие одиноких изыскателей на неизведанном пути.

Первое время мы часто рассуждали о загадке построенного высоко в горах города, выдвигая самые фантастические предположения. Но с приближением к цели нашего путешествия, замечая вокруг всё новые следы предначальной расы, мы стали погружаться в долгие периоды молчания, уподобляясь всегда невозмутимому проводнику. Нас посещали столь причудливые мысли, что мы даже не пытались облечь их в слова; ледяное дыхание неизмеримой древности проникло в наши сердца – и уже их не покидало.

День за днем мы брели меж пустынными скалами и безоблачным небом, вдыхая разреженный, терзающий легкие воздух, словно пропитанный космическим эфиром. И вот однажды в полдень с очередного перевала нам открылась головокружительная панорама, которую далеко впереди и выше замыкал город, описанный как безымянные руины в древнейшей из всех известных книг.

Город был возведен на вершине горы, что стояла особняком среди других бесснежных пиков, еще выше и суровее. С одной стороны горы крепостная стена нависала над тысячефутовой пропастью; с другой громоздились скалистые утесы; но с третьей, обращенной к нам стороны крутой склон с обрывистыми уступами и длинными расщелинами не представлял особой сложности для опытных альпинистов. Горные породы на всей этой возвышенности отличались от соседних пиков необычной чернотой и очень сильной эрозией, хотя стены города, тоже порядком обветшалые и разрушенные, были отчетливо видны даже с расстояния в несколько лиг.

Созерцая сей итог наших всесветных поисков, мы с Полдером не спешили делиться мыслями и эмоциями. Индеец тоже не произнес ни слова, а лишь с бесстрастным видом указал на увенчанную руинами далекую гору. Мы ускорили шаг в надежде завершить наш поход при свете дня и после спуска в глубокую затененную долину около трех часов пополудни начали подниматься по склону к стенам города.

И вновь нас поразила аномальная чернота и множественные расщепления горной породы. Это напоминало развороченные и опаленные останки титанической цитадели. Повсюду склон был расколот на огромные угловатые глыбы, местами оплавленные до стекловидного состояния; так что подъем оказался труднее, чем мы ожидали. Несомненно, эти камни когда-то подверглись воздействию чудовищных температур; однако в горах поблизости мы не заметили ни одного вулканического кратера. Крайне озадаченный этим обстоятельством, я вдруг припомнил отрывок из той же книги с малопонятным намеком на страшную участь, которая в давние времена постигла население города:

«Ибо создатели града сего чересчур высоко вознесли свои стены и башни, дотянувшись до облачного царствия; и тогда облака в гневе низвергли на город губительное пламя; и не выжил никто из построивших сию твердыню первозданных гигантов; и с той поры лишь облака стали ее обитателями и стражами».

Но из этих строк я не мог сделать никаких определенных выводов: все описанное было слишком фантастичным и воспринималось как неясно на что намекающее иносказание.

Трех наших вьючных лам мы оставили у подножия склона, взяв с собой лишь немного провизии – только на одну ночевку. Налегке мы продвигались довольно быстро, несмотря на разнообразные препятствия, и через некоторое время достигли вырубленной в скале лестницы, ведущей к вершине. Правда, ступени ее рассчитаны были на шаги каких-то великанов и местами вспучивались или кренились, так что наш подъем почти не ускорился.

Солнце стояло еще высоко над западным перевалом позади нас, и потому меня изрядно удивила вдруг начавшая сгущаться на скалах угольная чернота. Обернувшись, я увидел несколько сероватых туманных объектов – не то облаков, не то клубов дыма, – которые неспешно дрейфовали над горами по обеим сторонам перевала; и один из этих объектов, напоминающий гигантскую вертикальную фигуру без конечностей, заслонил от нас солнце.

Себастьян и проводник также отметили эту странность. Облака среди лета в столь засушливой местности – дело неслыханное; да и дыму там вроде неоткуда было взяться. Вдобавок эти серые объекты держались как-то очень обособленно друг от друга и были до странности непрозрачными и резко очерченными. Они вообще не походили ни на какие известные нам виды облачности, создавая обескураживающее впечатление чего-то плотного и массивного. Проплывая в небе над перевалом, они сохраняли неизменными свои контуры и свою обособленность. А по мере приближения к нам на фоне голубого неба – притом что мы не ощущали ни малейшего дуновения ветра – они как будто раздавались вширь и ввысь. Их можно было сравнить с рядами массивных колонн или с великанами, марширующими строем по обширной равнине.

Думаю, все мы ощутили тревогу, хотя еще не понимали, что происходит. С этого момента начало казаться, будто неведомые силы окружают нас, отрезая пути к отступлению. Теперь смутные легенды из древней книги оборачивались вполне реальной опасностью. Мы рискнули проникнуть в места, таящие скрытую угрозу, – и вот эта угроза уже нависала над нами. В самом движении облаков чувствовалось что-то настороженное, сосредоточенное и неумолимое. И Полдер дрогнувшим от ужаса голосом озвучил мысль, уже пришедшую в голову мне:

– Это здешние стражи – и они нас заметили!

Тут раздался резкий крик индейца. Проследив за его взглядом, мы увидели, что на вершине, к которой мы подбирались, над мегалитическими руинами возникло еще несколько таких же непонятных туманных образований. Одни были наполовину скрыты остатками стен, словно заняли там оборону, тогда как другие поднялись на самые высокие башни и парапеты, грозно набухая, как тучи перед бурей.

А затем со всех четырех сторон разом объявилось множество новых облачных фигур: одни выплыли из-за ближайших аскетичных вершин, другие как будто возникли прямо из воздуха. Двигаясь с одинаковой скоростью и легкостью, словно по чьей-то беззвучной команде, они выстроились в шеренги над венчающими пик руинами. И мы, и весь склон вокруг нас, и долина внизу погрузились в сумрак, неестественный и кошмарный, как при солнечном затмении.

Воздух по-прежнему был недвижим, однако давил на нас, словно обремененный тяжестью крыльев тысячи демонов. Помнится, я отчетливо осознал уязвимость нашей позиции: мы стояли на широкой площадке между двумя маршами вырубленной в скале лестницы. Можно было бы найти укрытие среди расколотых глыб рядом на склоне, но в тот момент никто из нас не мог даже пошевелиться. Мы совсем обессилели, задыхаясь в разреженной атмосфере, а наши тела пронизывал холод высокогорья.

Подобно сомкнувшей ряды армии, облака собирались вокруг нас и над нами. Они поднялись к самому зениту, раздуваясь до невероятных размеров и насыщаясь тьмой, как боги Тартара. Солнце исчезло полностью, ни единым лучиком не подтверждая, что все еще висит на прежнем месте, не уничтоженное и не скинутое с небес.

Под безглазыми взорами этого жуткого судилища, уже готового вынести нам приговор, я чувствовал себя так, будто сам превращаюсь в груду битого камня. Мы бесцеремонно вторглись на территорию, давным-давно завоеванную странными стихийными силами; мы посмели приблизиться к их главной цитадели – и теперь нас ждала заслуженная кара. Все эти мысли черной молнией пронзили мой мозг.

Тогда-то я впервые уловил звук – если это слово применимо к столь ненормальному ощущению. Казалось, что давивший на меня груз вдруг сделался слышимым, как будто меня волнами накрывали и обволакивали осязаемые громы. Я их чувствовал – точнее, слышал – каждым нервом, и они проносились в моей голове подобно ревущим потокам из открытых шлюзов какой-то гигантской плотины в мире джиннов.

Когорты облачных фигур двинулись на нас все разом, этаким мощным маршем атлантов – в данном случае, правда, безногих. Стремительность их была подобна урагану в горах. Воздух, разрываемый буйством тысячи бурь, наполнился неизмеримым стихийным злом. Дальнейшие события я помню лишь отчасти, но впечатление нестерпимого мрака, демонических воплей и топота, как и этот давящий громовой натиск, не изгладятся из памяти вовек. Еще я слышал резкие призывные кличи, сопутствующие битвам богов, – ужасные слова, что никогда не предназначались для простых смертных.

Мы и секунды не смогли бы выстоять против этих мстительных сил. И в безумном порыве мы устремились вниз по накрытым тьмой ступеням исполинской лестницы. Полдер и проводник бежали чуть впереди и левее меня. В зловещем сумраке сквозь струи внезапно хлынувшего ливня я разглядел их на краю глубокого провала – чуть ранее, при подъеме на гору, нам пришлось долго его обходить. Я увидел, как они прыгнули вместе, но готов поклясться, что в пропасть они не упали, ибо уже в полете их настигла и, закружив, подхватила одна из облачных фигур. Далее случилось немыслимое, противоестественное слияние форм, какого не увидишь и в горячечном бреду. Оба человека мгновенно обратились в пар, который вздулся и взметнулся вихрем, поднимаясь ввысь вместе с накрывшим их облаком; а само облако теперь уподобилось двуликому Янусу с двумя теперь уже нечеловеческими головами и телами, растворяющимися в этой туманной колонне…

После этого я не запомнил уже ничего, кроме чувства головокружительного падения. Должно быть, мне удалось добраться до края провала и прыгнуть вниз, избежав участи моих спутников. Почему меня не схватили облачные стражи, навсегда останется загадкой. Возможно, по какой-то непостижимой причине они просто позволили мне уйти.

Очнувшись, я увидел над собой холодные и безразличные глаза звезд между черными иззубренными краями провала. С наступлением ночи горный воздух стал морозным. Мое тело болело от сотни ушибов, а правая рука безвольно обвисла, когда я попытался встать. Мысли мои сковывал темный туман ужаса. Превозмогая боль, я кое-как поднялся на ноги и громко позвал своих спутников, хотя и понимал, что никто не откликнется. Затем, зажигая спичку за спичкой, я огляделся. Как и следовало ожидать, на дне провала я был один. От моих спутников не осталось и следа; они исчезли полностью – как тают в небе облака…

Каким-то образом я все же смог в темноте, со сломанной рукой, выбраться из глубокой расщелины, после чего спустился по гибельному склону этой безымянной горы, населенной и охраняемой призраками. Помнится, небо было чистым и звезды светили ярко, не заслоняемые ни единым облачком. А в долине я нашел одну из наших лам, нагруженную провизией…

Стражи просто не стали меня преследовать. Может, они заботились лишь о том, чтобы оградить загадочный первозданный город от вторжения людей. Мне не суждено узнать секреты этих полуразрушенных стен и башен, как и судьбу моих спутников. Но до сих пор в мои ночные сны и дневные видения с громом и неистовством тысячи бурь врываются темные облачные фигуры; и душу мою вдавливает в землю бремя неотвратимой угрозы; и они проносятся надо мною с быстротой и необъятностью мстительных богов; и до меня долетают с небес их жуткие, потрясающие этот мир кличи, слова коих не дано распознать простым смертным.

Странник

Посвящается В. Х.

«Куда идешь ты, незнакомец, в скорбном рубище пилигрима и сбитых сандалиях, коим знакомы пыль и слякоть многих неисповедимых путей? Чужеземные солнца до черноты опалили твой лоб, а холодный свет чужих лун выбелил твои волосы. Что надеешься ты отыскать в этих скитаниях: города еще величавее Рима, где высятся стены из хрусталя и опала, а храмы своей белизной затмевают летние облака и пену гиперборейских морей? Иль безлюдье доселе неведомых мест, пустыни без солнца, где гибельными маяками неугасимо пылают жерла вулканов вокруг? Может, путь твой лежит к берегам еще более дальним, где у недвижной воды вздымаются величаво сонмы чудовищных красных лилий со свитой пламенников, коим несть числа?»

«Нет, не ищу я все эти места, но извечно держу путь в ту землю, в тот город, откуда я родом. С самых ранних, еще незапамятных лет моей юности и по сей день продолжается этот поиск, так что пыль многих царствий и многих дорог на моих оседала одеждах. Видел я города величавее Рима и храмы белее чистейших облаков лета; побывал я в безлюдных, дотоле неведомых землях и на берегах, где теснятся ряды чудовищных красных лилий. Я видел даже эфирные стены призрачных городов в самой дальней дали и шафрановые луга заката, но нигде не нашел той земли и тех мест, откуда я родом».

«Где же находится твоя родная земля? Как нам ее называть? Как отличить вести о ней от вестей из всех прочих земель?»

«Увы, я не знаю, в какой стороне лежит эта земля, ибо нет о ней упоминаний в пространных, потемневших от времени свитках географов, да и старые мореходы, обошедшие семь морей, не отметили ее на своих картах. И названия этой земли я не знаю, хотя мне известно, как зовутся даже империи среди невидимых нашему глазу созвездий. Говорил я на множестве языков и дикарских наречий, о которых не ведает и Вавилон; и я слышал речь многих народов, в том числе на таинственных островах в море пламени и в море снега. Слышал громы небес и земные мелодии лютни; слышал бой боевых барабанов, нескончаемый звон мошкары, сокрушительные стенанья самума, сладкозвучье эбеново-хрустальных лир; слышал звон малахитовых колоколов с языками из чистого золота; слышал песни диковинных птиц, подобные женским вздохам или журчанью фонтанов; слышал шепот и яростный рев огня, сонный лепет ночных городов и галдеж городов на рассвете; слышал плеск уходящей воды на пороге пустыни. Все, все это я слышал, но никогда и нигде, ни на одном языке, не прозвучало ни слова иль звука, хоть немного похожего на названье, кое тщусь я узнать».

Кситра

Коварны и многолики сети Демона, что преследует избранные души с рождения до смерти и со смерти до рождения, через множество жизней.

«Заветы Карнамагоса»

Давно уже опустошительное лето пасло свои солнца, точно огненно-красных жеребцов, на бурых холмах, что притулились в предгорьях Микразианских гор, в диком Синкоре, на восточном краю земли. Полноводные потоки, берущие начало в горах, превратились в вялые ручейки и жалкие лужицы, гранитные валуны облупились от жары, голая земля растрескалась и раскололась, а чахлая низкая трава выгорела до самых корней.

Поэтому юному Кситре, пасшему черных и пегих коз своего дяди Порноса, приходилось с каждым днем уходить со своим стадом все дальше и дальше по ущельям и вершинам холмов. Как-то раз под вечер на излете лета он набрел на глубокую скалистую лощину, в которой никогда прежде не бывал. Подземные родники питали здесь темное и прохладное горное озеро, а уступы крутых берегов заросли травой и кустарниками, которые не вовсе утратили еще свою свежую зелень.

Удивленный и очарованный, юный козопас последовал за своим резвым стадом в этот затерянный рай. Едва ли козы дядюшки Порноса по доброй воле покинули бы такое изобильное пастбище, поэтому Кситра решил не утруждать себя присмотром за стадом. Завороженный пейзажем, он, утолив жажду прозрачной родниковой водой, сверкавшей, словно золотистое вино, отправился исследовать долину.

Уголок этот казался ему поистине райским садом. Повсюду взор его пленяли все новые и новые прелести, которым каким-то чудом удалось спастись от безжалостных солнц, – цветы, крошечные и бледные, как вечерние звезды, резные нежно-зеленые пахучие папоротники, растущие в сырой тени валунов, и даже съедобные оранжевые ягоды, которые в этом уединенном раю никто не объедал.

Позабыв и о том, как далеко уже и без того забрался, и о гневе дядюшки Порноса, неминуемом, если он, Кситра, опоздает вовремя привести стадо на вечернюю дойку, юный козопас все дальше углублялся в извилистые скалы, опоясывавшие долину. С каждым шагом утесы становились все более дикими и неприступными, а долина сужалась, и вскоре он достиг ее конца, где дорогу преграждала скалистая стена. Однако здесь он наткнулся на нечто такое, что показалось ему еще заманчивее, чем цветы, папоротники и ягоды.

Перед ним у самого подножия отвесной скалы зиял таинственно разверстый зев пещеры. Можно было подумать, скала расступилась перед самым появлением Кситры, ибо на камнях были явственно видны линии разлома, а трещины в земле вокруг отверстия не успели еще зарасти мхом, обильно покрывавшим все вокруг. На растрескавшемся скалистом уступе над входом в пещеру виднелось чахлое деревце, чьи недавно обломанные корни висели в воздухе, а стержневой корень упрямо цеплялся за скалу у ног Кситры, где, по всей видимости, дерево росло прежде.

Удивленный и заинтригованный, мальчик вгляделся в манящий сумрак пещеры, откуда на него необъяснимым образом вдруг повеяло нежным благоуханным ветерком. Воздух был напоен странными ароматами, какие бывают разве что в ночных грезах. Они вызывали в памяти терпкий запах храмовых курений и дарующих дремотную негу роскошных опиумных цветов. Ароматы эти растревожили все чувства Кситры, суля невиданные чудеса. Казалось, пещера была вратами в какой-то неведомый мир – и врата эти гостеприимно распахнулись прямо перед Кситрой. Будучи натурой пылкой и склонной к приключениям, он не испытывал страха, который одолел бы на его месте почти любого другого. Охваченный безудержным любопытством, он подобрал валявшийся под деревом сухой смолистый сук и, соорудив из него факел, вошел в пещеру.

Он очутился в галерее с неровными сводами, которая уходила вниз, точно глотка некоего чудовищного дракона. Пламя факела затрепетало, вспыхивая и чадя, под порывом теплого ароматного ветерка, все сильнее дувшего из глубин пещеры. Склон под ногами стал опасно крутым, но Кситра отважно двигался дальше, спускаясь по неровным каменным уступам.

Как это случается во сне, он был полностью поглощен загадкой, на которую набрел, и даже думать забыл о своих обязанностях. Он не смог бы сказать, сколько времени уже длится его спуск. Но тут вдруг порыв горячего ветра, налетевший, точно выдох озорного демона, затушил факел.

Кситра беспомощно затоптался в темноте, пытаясь найти на этом опасном склоне надежную опору для ног, и на мгновение чары развеялись. Черной волной накатила паника, но не успел он даже вновь зажечь факел, как понял, что ночь вокруг вовсе не кромешная, а где-то далеко внизу, в глубинах пещеры, слабо брезжит золотистое сияние. Это новое диво так поразило его воображение, что он, позабыв про тревогу, двинулся на загадочный огонек.

Добравшись до конца долгого спуска, он протиснулся сквозь узкий лаз и очутился на ярком свету. Ослепленный и ошеломленный, мальчик на мгновение решил, что подземные блуждания вывели его обратно во внешний мир, в какую-то неведомую страну между Микразианскими холмами. Однако расстилавшаяся перед ним местность совершенно определенно не могла находиться в выжженном солнцем Синкоре, ибо тут не было ни холмов, ни гор, ни черно-сапфирового неба, с которого стареющее, но по-прежнему деспотичное солнце с неутолимой жаждой взирало на многочисленные царства Зотики.

Он стоял на краю плодородной равнины, простиравшейся во все стороны, на сколько хватало глаз, до необъятного свода золотистого горизонта. Вдали в сияющей дымке смутно виднелись какие-то расплывчатые громады – быть может, купола, шпили или бастионы. Под ногами расстилался ровный луг, густо поросший кудрявой травой, зеленой, точно старая медная монета. Дерн пестрел странными цветами, которые под взглядом юного козопаса поворачивались и шевелились, будто глаза живого существа. Неподалеку, за лугом, виднелся как будто сад – густая роща фруктовых деревьев, в чьей буйной листве он различил многочисленные огоньки аппетитных темно-красных плодов. Равнина, казалось, была совершенно безлюдна, и ни одной птицы не летало в огненно-рыжем воздухе и не сидело на ветках, что гнулись под тяжестью спелых плодов. Ни один звук не нарушал тишину, лишь шелестели на благоуханном ветерке листья, и шорох их, тревожный и неуловимый, чем-то напоминал шипение множества невидимых глазу змеек.

Мальчику из выжженной солнцем холмистой страны это уединенное царство виделось райскими кущами неизведанных наслаждений, манившими сладостью сочных плодов на деревьях и мягкостью травы на зеленых лужайках. И все же его на мгновение обожгло ощущением странности всего окружающего, чувством, будто весь этот пейзаж живет какой-то своей жутковатой потусторонней жизнью. Казалось, огненные чешуйки падали с небес и таяли в зыбком воздухе, трава омерзительно шевелилась, цветы-глаза пристально смотрели на него в ответ, деревья трепетали, как будто в них тек не древесный сок, а алый ихор, а хор гадючьих голосков в листве звучал все громче и пронзительней.

Кситру, впрочем, несмотря на все загадки, смущала лишь мысль о том, что такая прекрасная и плодородная земля должна принадлежать ревнивому хозяину, который наверняка будет возмущен вторжением. Козопас настороженно осмотрел безлюдную равнину и, решив, что никто за ним не наблюдает, поддался искушению сорвать манящий красный плод.

Он бросился к близлежащим деревьям, чувствуя, как в такт каждому шагу пружинит под подошвами земля. Ветви клонились, сгибаясь под грузом великолепных плодов. Он сорвал несколько самых крупных и бережно спрятал за пазухой ветхой туники. Потом, не в силах дольше терпеть, поднес один ко рту. Нежная кожица лопнула под его зубами, и словно поистине царское вино, сладкое и терпкое, брызнуло ему в рот из переполненной чаши. По горлу и груди стремительно разлилось сладкое тепло, чуть было не задушившее его; в ушах странно зазвенело, все чувства пугающе обострились. Но это ощущение быстро прошло, и Кситра вздрогнул от неожиданности, услышав голоса, доносившиеся как будто с небесных высот.

Он мгновенно понял, что голоса принадлежат не людям. Они звучали у него в ушах грохотом зловещих барабанов, отзывавшимся грозным эхом, но при этом Кситра вроде бы различал слова, хотя и произнесенные на чужом языке. Взглянув вверх сквозь густые ветви, он увидел зрелище, наполнившее его душу ужасом. Два исполинских существа, высоких, как сторожевые башни горцев, вздымались над деревьями, и те достигали им лишь до пояса! Казалось, великаны словно по волшебству появились из зеленеющей земли или сошли с золотых небес, ибо купы деревьев, которые рядом с ними казались не более чем кустами, ни за что не смогли бы скрыть их от глаз Кситры.

Фигуры были с ног до головы закованы в черную броню, тусклую и мрачную, какую могли бы носить демоны, служившие Тасайдону, повелителю бездонной преисподней. Кситра был совершенно уверен, что они заметили его, и, возможно, их неразборчивый разговор касался его присутствия. Он задрожал, решив, что по неведению забрался в сад к джиннам. Вид этих созданий устрашал его все больше, ибо под забралами черных шлемов, склоненных над ним, он не мог разглядеть черт лица, но огненные желтовато-красные глаза-точки, беспокойные, как болотные огни, двигались туда-сюда в пустом мраке, где полагалось быть лицам.

Кситра рассудил, что густая листва не укроет его от пристального взгляда этих созданий, стражей земли, в которую он так опрометчиво вторгся. Его охватило чувство вины, и всё вокруг – шипящие листья, рокочущие голоса гигантов, цветы-глаза, – казалось, обвиняло его в посягательстве на покой колдовского сада и в воровстве. И в то же самое время его озадачивала странная и непривычная раздвоенность его собственной личности: каким-то образом он был не козопасом Кситрой… а кем-то иным… кто нашел сверкающее королевство-сад и вкусил кроваво-красный плод. У этого незнакомого ему «я» не было ни имени, ни отчетливых воспоминаний, но в мозгу его мерцали беспорядочные огни и слышался шепоток неразличимых голосов, мешаясь со взбудораженными призраками его собственного разума. И вновь он ощутил пугающее тепло и мгновенную лихорадку, которые охватили его, едва он отведал злополучный плод.

Очнулся он от багрово-синей вспышки света, пробившейся сквозь листву. Впоследствии он не мог с уверенностью сказать, был ли это удар молнии с ясного неба или один из вооруженных колоссов взмахнул огромным мечом. Свет обжег глаза, и Кситра во власти страха понесся, полуослепленный, по мягкой земле. Впереди сквозь всполохи цветных молний виднелся высокий отвесный утес, а в нем – вход в пещеру, через который Кситра попал сюда. За спиной гремели раскаты летнего грома… или то был смех великанов?

Даже не остановившись, чтобы подхватить все еще горевший факел, который он оставил на выходе, мальчик отчаянно нырнул в темную пещеру и даже каким-то образом умудрился в этом стигийском мраке ощупью отыскать путь наверх по крутому склону. Шатаясь, оступаясь и натыкаясь на что-то на каждом повороте, он наконец добрался до внешнего выхода в укромную долину за холмами в Синкоре.

К ужасу Кситры, за время его отсутствия на внешний мир опустились сумерки. Звезды зажглись над угрюмыми утесами, что опоясывали долину, и небеса цвета выгоревшего пурпура пронзил острый рог месяца цвета слоновой кости. Все еще опасаясь преследования гигантских стражей и предчувствуя гнев дядюшки Порноса, Кситра поспешил назад, к горному озерцу, собрал своих коз и погнал их домой по бескрайним темным холмам.

В пути его то настигала, то отпускала лихорадка, принося с собой причудливые видения. Он забыл свой страх перед Порносом; более того, забыл, что он Кситра, бедный и бесправный пастух. И возвращался он не в жалкую мазанку Порноса, а в иное жилище. В городе с высокими куполами пред ним распахнутся врата из полированного металла; и кроваво-красные знамена будут реять в благоуханном воздухе; и серебряные трубы, голоса белокурых одалисок и черных дворецких станут приветствовать его в тысячеколонном зале. Древняя роскошь царской власти, привычная, как воздух и свет, вновь окружит его, и он, царь Амеро, недавно взошедший на престол, будет править, как до него правили его отцы, над всем царством Калиц на берегу восточного моря. Жестокие кочевники станут приезжать на косматых верблюдах в его столицу и привозить подати – финиковое вино и пустынные сапфиры, а галеры с утренних островов станут выгружать в его портах полугодовую дань специй и диковинных пестрых материй…

Возникая и исчезая, точно приступы бреда, только отчетливого, как повседневные воспоминания, безумие накатывало и отступало, и он снова становился племянником Порноса и в сумерках запоздало возвращался домой со своим стадом, растерянный и напуганный.

К тому времени, когда Кситра добрался до грубо сколоченного деревянного загона, в котором дядюшка Порнос держал своих коз, красная луна разящим клинком уже вонзилась в небосвод над темными холмами. Как Кситра и думал, старик поджидал его у ворот с глиняным фонарем в одной руке и колючей хворостиной – в другой. Он принялся со старческой брюзгливостью бранить племянника, размахивая хворостиной и грозя выпороть Кситру за опоздание.

Тот даже бровью не повел в ответ на эти угрозы. В своем видении он снова был Амеро, юным царем Калица. Озадаченный и изумленный, в зыбком свете фонаря он видел перед собой грязного и дурно пахнущего старца, которого даже не знал. Он едва разбирал речь Порноса; стариковский гнев удивлял, но не пугал юношу; а козий дух оскорблял обоняние, привыкшее исключительно к изысканным ароматам. Как будто впервые в жизни он услышал блеяние утомленного стада и в изумлении воззрился на плетеный загон и стоявшую за ним хижину.

– Так-то ты платишь мне за мое добро? – закричал Порнос. – И это после того, как я, выбиваясь из сил, растил тебя как собственного сына! Треклятый идиот! Неблагодарное отродье! Если ты потерял хоть одну дойную козу или козленка, я шкуру с тебя спущу!

И, приняв молчание племянника за непокорность, он накинулся на Кситру с хворостиной. После первого же удара яркое облако, затмившее разум Кситры, развеялось, и, проворно уворачиваясь от хворостины, он попытался рассказать дяде о новом пастбище, которое нашел среди холмов. При этих словах старик перестал его бить, и юноша продолжил свой рассказ о странной пещере, что привела его в неведомый сад. В подтверждение своих слов он сунул руку за пазуху в поисках краденых кроваво-красных плодов, но их там не оказалось, и непонятно было, то ли он потерял их в темноте, то ли они исчезли посредством каких-то присущих им злых чар.

Порнос, то и дело прерывая рассказ племянника бранью, поначалу слушал с явным недоверием. Однако вскоре умолк, а когда тот договорил, Порнос вскричал дрожащим голосом:

– Будь проклят этот злосчастный день, ибо ты блуждал в заколдованном краю. Поистине, среди холмов нет такого озера, как ты описал, и в эту пору года ни один пастух не смог бы отыскать такое пастбище. Все это был морок, чтобы сбить тебя с пути, и я готов поклясться, что это была не простая пещера, а врата ада. Мне доводилось слышать от стариков, что сады Тасайдона, повелителя семи преисподних, в наших краях подходят близко к поверхности земли, и пещеры уже открывались прежде, и смертные, не подозревая об этом, входили в проклятые сады и, прельщенные адскими плодами, вкушали их. И тогда их настигало безумие, и многие печали, и вечные муки, ибо говорят, что Демон не забывает ни об одном украденном яблоке и в конце концов взимает свою плату. О горе мне, горе! Козье молоко теперь целый месяц будет кислым от травы с колдовского пастбища; и после того, как я столько лет тебя кормил и заботился о тебе, мне придется взять другого отрока пасти мое стадо.

И снова обжигающее облако бреда окутало Кситру, пока он слушал слова дяди.

– Старик, я тебя не знаю, – произнес он недоуменно, а потом продолжил, используя учтивые слова придворной речи, половина из которых была Порносу непонятна: – Я, кажется, заблудился. Позволь осведомиться, где находится царство Калиц? Я его царь, недавно коронованный на царство в стольном городе Шатайре, где многие тысячи лет правили мои предки.

– Ай! Ай! – запричитал Порнос. – Мальчишка спятил. Вот что бывает, если отведать дьявольское яблоко. Сейчас же прекрати бормотать и помоги мне подоить коз. Ты не кто иной, как сын моей сестры Аскли, родившийся девятнадцать лет тому назад, после того как ее муж, Аутот, умер от дизентерии. Она пережила его ненадолго, и я, Порнос, вырастил тебя как сына, а козы выкормили своим молоком.

– Я должен отыскать мое царство, – упорствовал Кситра. – Я заблудился в темноте в этом неведомом краю и не помню, как пришел сюда. Старик, ты дашь мне кров и пищу на эту ночь, а на рассвете я отправлюсь в Шатайр, к восточному морю.

Порнос, дрожа и испуганно что-то бормоча, поднес глиняный фонарь к самому лицу мальчика. Перед ним стоял незнакомец, в чьих широко раскрытых удивленных глазах отражалось пламя золотых ламп. В поведении Кситры не было ничего безумного, лишь благородная гордость и отрешенность, а держался он, несмотря на ветхую тунику, со странным достоинством. Однако мальчишка явно был не в себе, ибо его манеры и речь были совершенно немыслимыми. Старик что-то пробормотал себе под нос, но принуждать племянника не решился и принялся за дойку сам.

Кситра встал рано на рассвете и изумленно оглядел глинобитные стены мазанки, в которой жил с рождения. Все здесь было ему чуждо и удивительно; в особенности тревожила его обожженная солнцем смуглая кожа, ибо такая едва ли пристала молодому царю Амеро, каковым он себя считал. Положение его было в высшей степени необъяснимо, и он чувствовал настоятельную потребность без промедления отправиться домой.

Он бесшумно поднялся с подстилки из сухой травы, служившей ему ложем. Порнос, лежавший в противоположном углу, все еще спал старческим сном, и Кситра постарался его не разбудить. Его одновременно озадачивал и отталкивал этот омерзительный старик, который накануне вечером накормил его грубой просяной лепешкой с густым козьим молоком и сыром и приютил у себя в зловонной хижине. Юноша обратил не слишком много внимания на бормотание и брань Порноса, но совершенно очевидно было, что старик сомневался в его, Амеро, царском достоинстве и даже, более того, был одержим каким-то странным заблуждением относительно его личности.

Покинув убогую лачугу, Кситра зашагал по извилистой тропинке, убегавшей меж каменистых холмов на восток. Куда она ведет, он не знал, но рассудил, что Калиц, самое восточное царство Зотики, должен лежать где-то в той стороне, откуда встает солнце. Перед ним в его видениях, словно прекрасный мираж, реяли зеленые долины его царства, а на востоке, подобно утренним облакам, белели величественные купола Шатайра. Все это казалось ему воспоминаниями вчерашнего дня. Он не мог восстановить в памяти обстоятельства своего отъезда и отсутствия, но, вне всякого сомнения, страна, которой он правил, должна была находиться где-то недалеко.

Тропинка вилась меж понижающихся горных кряжей, и Кситра вышел к небольшой деревушке Сит, где его хорошо знали. Сейчас это селение казалось ему абсолютно незнакомой кучкой жалких лачуг под жгучим солнцем, вонючих и полусгнивших. Люди окружили его, называя по имени, но, когда он спросил их, как добраться в Калиц, лишь вытаращили глаза и глупо захихикали. Никто из них как будто и слыхом не слыхивал ни о таком царстве, ни о городе Шатайре. Заметив в поведении Кситры странности и решив, что он повредился умом, деревенские жители стали насмехаться над ним. Дети забросали его комьями земли и камнями, гоня прочь из Сита, и он пошел дальше на восток по дороге, что вела из Синкора в граничившую с ним низменную страну Жель.

Многие месяцы, поддерживаемый только мечтой о своем потерянном царстве, юноша бродил по дорогам Зотики. Люди высмеивали его, когда он заводил речи о своем царском достоинстве или спрашивал о Калице; но многие, считая безумие печатью святости, давали ему кров и пищу. Через необозримые виноградники Жели и страну мириад городов Истанам, через высокогорные перевалы Йморта, где снег не сходит до самого начала осени, и по белым от соли пескам пустыни Дхир, и через кишащие питонами джунгли Онгата следовал Кситра за яркой величественной мечтой, которая теперь была единственным его воспоминанием. Он шел и шел на восток, время от времени прибиваясь к караванам, чьи предводители надеялись, что присутствие юродивого принесет им удачу, но чаще странствовал в одиночку.

Иногда наваждение на краткий миг отпускало его, и тогда он снова превращался в простого козопаса, заплутавшего в неведомых царствах и тосковавшего по бесплодным холмам Синкора. Затем он вновь вспоминал свое царствование, пышные сады Шатайра и его великолепные дворцы, имена и лица тех, кто служил ему после смерти отца, царя Эльдамака, и собственное восхождение на престол. Чаще прочего вспоминался ему зеленый вечер, когда он в одиночестве прогуливался по восточной террасе своего дворца, дыша ароматами дремотных цветов, смешанными с терпкими морскими бальзамами, и смотрел на яркую звезду Канопус, что горела в небе между зенитом и горизонтом. Он стоял, охваченный непонятной щемящей болью и смутным ощущением счастья, в то время как небо наливалось темным пурпуром, а вокруг Канопуса загорались другие, менее яркие звезды.

В середине зимы в далеком городе Ша-Караге Кситре встретились некие торговцы амулетами из Устайма, которые в ответ на вопрос, не могут ли они указать ему дорогу в Калиц, странно усмехнулись. Перемигнувшись, когда он говорил о своем царском достоинстве, купцы сказали ему, что Калиц лежит в нескольких сотнях лиг к востоку от Ша-Карага.

– Славься, о царь! – с глумливой торжественностью прокричали они. – Да будет твое царствование над народом Калица на престоле в Шатайре долгим и радостным!

Впервые Кситра встретил людей, для кого название его потерянного царства не было пустым звуком, и сердце его преисполнилось величайшей радости. А на то, как они смеялись и перешептывались, когда он пошел своей дорогой дальше, внимания он не обратил.

Не задерживаясь более в Ша-Караге, он без промедления пустился в путь. В своих жалких лохмотьях шагал он без устали под проливными зимними дождями, пробирался коварными солеными топями внутреннего моря и каменистыми пустошами, что лежали за ними, где не было живых людей, но путник слышал лязг и грохот битв незримых армий. Миновав их, он вступил в край, населенный полуварварскими племенами, которые были к нему добры, но не понимали его речи. Затем прибыл он в четыре города Атоада, обитатели которых со странным презрением сообщили ему, что до Калица еще добрый месяц пути на восток.

Теперь, бредя по дорогам, Кситра начал задаваться вопросом, отчего ему не встречаются путники из его страны. Ему помнилось, что купцы во множестве путешествовали между Калицем и соседними странами по торговым делам, а еще смутно припоминалось, что он слышал о четырех городах Атоада как о далеких краях. Повсюду люди смотрели на него странно, когда он справлялся, нет ли каких-нибудь вестей из его царства, и смеялись ему в лицо, а иные с иронией в голосе желали ему доброго пути.

Когда на вечернем небе показался хрупкий серпик первой весенней луны, Кситра понял, что конец его путешествия уже близок. Ибо Канопус ярко горел на восточном краю неба, окруженный свитой менее крупных звезд, как в тот вечер на террасе царского дворца в Шатайре.

Сердце его сильно колотилось, полнясь радостью возвращения домой, но запустение и безлюдье окрестностей, по которым он проходил, все больше и больше удивляли его. Нигде не видно было путников, странствовавших из Калица и обратно, и за все время ему повстречалось лишь несколько кочевников, которые поспешили скрыться, едва завидя его, точно пустынные гиены. Проезжий тракт зарос травой и кактусами, и лишь зимние дожди оставляли след в дорожной пыли. Вскоре Кситра заметил на обочине вырезанный из камня дорожный столб в виде стоящего на задних лапах льва, отмечавший западную границу Калица. Морда льва раскрошилась, тело и лапы покрылись лишайниками, и казалось, что он заброшен вот уже долгие годы. Гнетущая тревога зашевелилась в душе Кситры, ибо только в прошлом году, если память его не подводила, он проезжал мимо этого льва вместе с отцом, Эльдамаком, во время охоты на гиен и обратил внимание на новехонький столб.

Сейчас он смотрел с высокого пограничного кряжа на Калиц, раскинувшийся у моря подобно длинному зеленому свитку. К изумлению и ужасу Кситры, обширные поля пожухли, будто настала осень; полноводные реки превратились в тонкие ручейки, терявшиеся в песках, а холмы оголились, точно ребра мумии, освобожденной от бинтов, и не было видно никакой зелени, за исключением той скудной растительности, что покрывает пустыню весной. Ему показалось, что вдалеке, у кромки пурпурного моря, он заметил блеск мраморных куполов Шатайра, и в страхе, что его царство поразили какие-то злые чары, он поспешил в город.

И в ярком свете весеннего дня ему открылась удручающая картина: над всем его царством властвовала пустыня. Голы были плодородные некогда поля, безлюдны деревни. Хижины обвалились, превратившись в груды обломков, фруктовые сады высохли, точно пораженные непрерывной тысячелетней засухой, оставившей после себя лишь несколько черных трухлявых пней.

Уже под вечер вошел он в Шатайр, по праву считавшийся когда-то белым владыкой восточного моря. Улицы и гавань были одинаково пустынны, а разбитые крыши и разрушенные стены объяты тишиной. Великолепные бронзовые обелиски позеленели от времени, а огромные мраморные храмы богов Калица покосились и осели.

Медленно, точно страшась удостовериться в том, чего ожидал, Кситра вошел во дворец монархов – не тот, каким он его помнил, в великолепии парящего мрамора, полускрытого цветущими миндальными и сандаловыми деревьями, с бьющими ввысь фонтанами, но в абсолютно обветшалый, стоящий посреди разоренного сада в лучах иллюзорного розового заката, угасавшего над его куполами. Сумерки опустились на разрушенный дворец, в одно мгновение придав ему мрачность мавзолея.

Кситра не знал, сколько времени уже заброшен город. Смятение охватило его; юноша был убит страшной утратой и отчаянием. Очевидно, не осталось никого, кто мог бы поприветствовать его в этих развалинах; но, подойдя к воротам западного крыла, он увидел, как из темноты портика отделились дрожащие тени и несколько подозрительных личностей, одетых в отвратительные лохмотья, поковыляли к нему по выщербленному полу. Клочья одежды свисали с тощих плеч, и на всех без исключения лежала невыразимо ужасная печать нищеты, грязи и болезни. Когда они приблизились, Кситра увидел, что у большинства недостает какого-либо члена или части лица и все до одного обглоданы проказой.

Его затошнило от омерзения, и на миг он утратил дар речи. Но прокаженные приветствовали его сиплыми криками и глухим кваканьем, по всей очевидности, решив, что перед ними еще один отверженный изгнанник, присоединившийся к ним в их жилище среди руин.

– Кто вы, о живущие в моем дворце в Шатайре? – осведомился Кситра после продолжительного молчания. – Я царь Амеро, сын Эльдамака, вернувшийся из дальних странствий, дабы вновь занять престол Калица.

При этих словах в рядах прокаженных послышалось омерзительное хихиканье, больше похожее на клекот.

– Это мы цари Калица, – отвечал один из них юноше. – Эта земля еще многие столетия назад превратилась в пустыню, а в Шатайре давным-давно никто не живет, кроме таких же, как мы, жалких изгнанников. Ты, юноша, можешь разделить это царство с нами, ибо у нас тут не имеет значения, царем больше или меньше.

Прокаженные c непристойным хохотом принялись глумиться над Кситрой и поносить его, и тот, стоя среди убогих осколков своей мечты, не мог найти слов, чтобы ответить наглецам. Однако один из самых старых прокаженных, почти полностью обглоданный болезнью, не разделял веселости своих товарищей и, казалось, над чем-то раздумывал; наконец он сказал Кситре невнятным голосом, исходившим из черного провала, зиявшего на месте рта:

– Я немного знаю историю Калица, и имена Амеро и Эльдамака мне знакомы. В стародавние времена действительно жили два правителя, которых так звали, но я не знаю, кто из них был отцом, а кто сыном. Увы, оба они давным-давно лежат в могиле вместе со всеми остальными из их династии, в глубоких склепах под дворцовыми покоями.

В серых сгущающихся сумерках из темных руин выползли другие прокаженные и кольцом окружили Кситру. Услышав, что он заявляет о своих правах на престол этого пустынного царства, некоторые из них ушли, а потом вернулись опять, захватив с собой плошки с вонючей водой и какой-то заплесневелой пищей, которую они протянули Кситре, шутовски кланяясь, точно придворные, служащие монарху.

Юноша брезгливо отвернулся от подношения, хотя испытывал сильный голод и жажду, и бросился бежать сквозь мертвые сады, мимо высохших фонтанов и пыльных лужаек. В спину ему несся издевательский хохот прокаженных, но постепенно он становился все тише и тише; видимо, они не стали преследовать его. Во всяком случае, он не встретил никого из этих созданий, пока бежал вдоль дворца. Ворота южного и восточного крыльев были пусты и темны, но он не стал заходить, зная, что внутри его ждет лишь опустошение, а то и что похуже.

Полностью обезумевший и отчаявшийся, он подошел к восточному крылу и остановился в темноте. Смутно и с каким-то странным отчуждением он осознал, что именно эту террасу над морем вспоминал так часто на протяжении своего долгого пути. Ныне голы были некогда цветущие клумбы, деревья сгнили в покосившихся кадках, плиты пола выщербились и пошли трещинами. Но милосердные сумерки скрывали убогий вид развалин, и, точно грустя о былом, под пурпурным небосводом вздыхало море, а яркая звезда Канопус всходила на востоке, окруженная свитой еще не разгоревшихся менее крупных звезд.

Горько было на душе у Кситры, ибо мечта, поманившая его за собой, растаяла как дым. От яркого сияния Канопуса он поморщился, но прежде, чем успел отвернуться, столб мрака темнее ночи и плотнее любой тучи взметнулся перед ним на террасе, затмив лучезарную звезду. Тень вырастала прямо из гранитной плиты, вздымаясь все выше и выше, пока наконец не приняла очертания закованного в броню воина; и казалось, будто воин этот смотрит с огромной высоты вниз прямо на Кситру, и глаза воина под опущенным забралом шлема светились и перемещались, как шаровые молнии в темноте.

Смутно и неотчетливо, точно давно привидевшийся сон, Кситра вспомнил мальчика, который пас коз на выжженных солнцем холмах и однажды наткнулся на пещеру, что обернулась вратами в сады необыкновенной страны чудес. Бродя там, мальчик отведал кроваво-красный плод и испытал леденящий ужас перед великанами в черных латах, охранявшими волшебный сад. И снова Кситра был тем самым мальчиком; но каким-то непостижимым образом оставался и царем Амеро, искавшим в разных странах свое потерянное царство и нашедшим в конце концов на его месте лишь мерзость запустения.

И сейчас, когда трепет козопаса, повинного в посягательстве на покой колдовского сада и в воровстве, боролся в его душе с царской гордостью, он услышал голос, раскаты которого звучали в небе подобно грому с высоких облаков в весенней ночи:

– Я посланец Тасайдона, который в положенный срок отправляет меня ко всем, кто прошел сквозь нижние врата и отведал плодов его сада. Ни один человек, вкусивший этих плодов, не сможет остаться прежним; но если одним плоды даруют забвение, то другие, наоборот, обретают память. Знай же, что в другом рождении, многие века назад, ты действительно был царем Амеро. Память об этом воскресла в твоей душе, стерла воспоминания настоящей жизни и погнала тебя на поиски своего древнего царства.

– Если это правда, то я пострадал дважды, – молвил Кситра, печально склонившись пред тенью. – Ибо, будучи Амеро, я лишен и царства, и царствования, а оставаясь Кситрой, не смогу забыть об утраченной царской власти и вновь обрести то довольство, какое знал простым пастухом.

– Молчи и слушай, ибо есть еще один путь, – произнесла тень голосом тихим, словно шепот далекого океана. – Могущество Тасайдона не знает границ, и он милостив к тем, кто служит ему и признает его власть. Поклянись в своей преданности и обещай ему свою душу, и он щедро вознаградит тебя. Если захочешь, своим колдовством он воскресит прошлое, погребенное под руинами этого дворца. Ты вновь станешь царем Амеро и будешь править Калицем; и все станет точно так же, как было в стародавние времена, а мертвые лица и опустевшие поля вновь наполнятся цветением жизни.

– Я принимаю обязательство, – отвечал Кситра. – Клянусь быть верным Тасайдону и отдать ему душу, если он за это вернет мне мое царство.

– Это еще не все, – вновь заговорила тень. – Ты вспомнил не всю свою прошлую жизнь, но лишь те ее годы, что соответствуют твоему нынешнему возрасту. Быть может, став Амеро, когда-нибудь ты пожалеешь о своей участи, и, если это сожаление овладеет тобой и заставит забыть о своих монаршьих обязанностях, колдовство утратит силу и растает как дым.

– Быть по сему, – согласился юноша. – Я принимаю и это условие как часть сделки.

Не успел он договорить, как тень, затмевавшая Канопус, уже исчезла. Звезда горела с первозданной яркостью, будто облако тьмы не закрывало его всего миг назад; и, не ощутив никакой перемены, смотревший на звезды стал не кем иным, как царем Амеро, а бедный козопас Кситра, равно как и посланец Тасайдона, и клятва, данная повелителю тьмы, изгладились из его памяти, точно дурной сон. Запустение и разруха, царившие в Шатайре, оказались не более чем фантазией какого-то сумасшедшего пророка, ибо Амеро уловил дремотный аромат душистых цветов, смешанный с благоуханием морских бальзамов, а сладкое пение лир и визгливый смех рабынь во дворце у него за спиной заглушали тихий шепот набегающих на берег волн. До него доносились мириады звуков ночного города, где пировали и веселились его подданные; и, с непонятной щемящей болью и смутным ощущением счастья отвернувшись от звезды, Амеро увидел сверкающие ворота, и окна отцовского дворца, и ослепительный свет тысяч факелов, затмивший звезды в небе над Шатайром.

Древние хроники гласят, что на правление царя Амеро пришлось много лет процветания. Мир и достаток царили в царстве Калиц; ни засуха, ни морские бури не нарушали его покой, и подвластные ему острова и далекие страны в положенный срок присылали дань. И Амеро был доволен, по-царски роскошествуя в пышно украшенных гобеленами залах дворца, наслаждаясь яствами и винами и слушая восхваления своих музыкантов, дворецких и наложниц.

Когда годы его жизни уже перевалили за середину, на Амеро время от времени стала находить пресыщенность, какая часто подстерегает баловней судьбы. В подобные минуты он удалялся от постылых развлечений двора и находил утешение в цветах, зелени и стихах древних поэтов. Таким образом он не допускал пресыщения и, поскольку обязанности правителя не слишком его обременяли, все еще находил царскую власть весьма приятной.

Но вдруг, в последнюю осень, звезды словно прогневались на Калиц. Падеж скота, болезни растений и чудовищный мор пронеслись по всему царству, точно на крыльях невидимых драконов. Морское побережье осаждали и разоряли пиратские галеры. На западе грозные банды грабителей нападали на проходящие через Калиц караваны, а на юге жестокие пустынные племена совершали набеги на приграничные деревушки. Беспорядки и смерть царили повсюду, и страна наполнилась печалью и стенаниями.

Глубока была тревога Амеро, что ни день выслушивавшего горестные жалобы. Но, не слишком искушенный в правлении огромным царством и к тому же совершенно непривычный к тяготам власти, он вынужден был искать помощи придворных, чьи советы лишь ухудшали положение. Беды страны все умножались и умножались; не встречая достойного сопротивления, дикие племена пустыни все больше смелели, а пираты, как стервятники, рыскали у берегов. Голод, засуха и мор терзали несчастную страну, и Амеро, пребывавшему в страшной растерянности, казалось, что ни одно средство уже не сможет справиться с этими напастями, а корона его превратилась в невыносимо тяжкое бремя.

Тщась забыть собственное бессилие и горькую судьбу царства, он ночи напролет предавался беспутству. Но вино больше не дарило забвения, а любовь – прежних восторгов. Он искал иных развлечений, призывая к себе все новых паяцев, шутов и скоморохов и собирая искусных музыкантов и заморских певцов. Каждый день царь обещал награду тому, кто сможет отвлечь его от забот.

Прославленные менестрели исполняли ему веселые песни и волшебные баллады былых времен; чернокожие девушки севера с янтарными браслетами на руках и ногах кружились и извивались перед ним в сладострастных плясках; трубачи дули в рога химер, играя неслыханные затейливые мелодии; дикари выбивали на барабанах из кожи людоедов тревожную дробь, а ряженые, облаченные в шкуры и чешую полумифических чудищ, застывали в гротескных позах и ползали по залам дворца. Но ничто не могло отвлечь царя от тяжких дум.

Однажды днем, когда он понуро сидел в зале аудиенций, в покои его вошел бродяга со свирелью в изношенной домотканой одежде. Глаза музыканта сияли ярко, точно угли в только что разворошенном костре, а лицо дочерна загорело под палящими лучами чужеземных солнц. Поприветствовав царя без обычного подобострастия, он представился козопасом, пришедшим в Шатайр из уединенной страны гор и долин, лежащей на закате.

– О царь, я знаю мелодии, дарующие забвение, – сказал он, – и я сыграю их тебе, хотя мне и не нужна обещанная тобой награда. А если мне случится развлечь тебя, в должное время я потребую свое вознаграждение.

– Играй же, – повелел Амеро, чувствуя пробуждение слабого интереса при смелых словах музыканта.

И загорелый пастух немедленно заиграл на тростниковой свирели мелодию, звучавшую подобно плеску вод в тихой долине и песне ветра в уединенных холмах. Нежно и звонко пела свирель о свободе, мире и забвении, царящих за безбрежным пурпуром дальних горизонтов, и рассказывала о крае, где года не мчатся с железным грохотом, но текут тихо, как благоуханный зефир, ласкающий цветочные лепестки. Где все беды и тревоги мира растворяются в безбрежных лигах тишины и бремя власти становится невесомым как пушинка. Где козопас, идущий за стадом по солнечным холмам, обретает безмятежность слаще могущества монархов.

Чарующее колдовство мелодии оплетало сердце царя Амеро. Тяготы власти, его заботы и тревоги – все унесли с собой волны Леты. Пред ним, рожденные музыкой, проплывали видения зачарованных мирных долин, утопающих в зелени, и он сам был козопасом, что шагает по заросшей травой тропке или беззаботно нежится на берегу сонно журчащего ручейка.

Он едва услышал, что свирель совсем стихла. Но видение померкло, и Амеро, грезивший об уделе козопаса, вновь превратился в снедаемого тревогами царя.

– Продолжай! – крикнул он темнолицему музыканту. – Проси в награду что хочешь и играй еще!

Глаза пастуха вновь блеснули, как угли костра в ночи.

– Свою награду я потребую, лишь когда пройдут века и многие царства исчезнут с лица земли, – загадочно сказал он. – Но если ты просишь, я сыграю для тебя еще раз.

До самого вечера царь Амеро внимал колдовской свирели, певшей о далекой стране покоя и забвения. С каждой новой мелодией чары, казалось, действовали на него все сильнее, и все ненавистнее становилась ему царская власть, и самая роскошь дворца угнетала и подавляла его. Амеро не мог больше выносить богато изукрашенное ярмо своих обязанностей, и безумная зависть к беззаботной судьбе козопаса обуяла его.

Уже в сумерках он отпустил приставленных к нему слуг и, оставшись наедине с музыкантом, заговорил:

– Отведи меня в свою страну, о чужеземец, где я тоже мог бы вести простую жизнь козопаса.

Переодетый в чужую одежду, чтобы подданные не могли узнать своего царя, он вместе с темнолицым пастухом тайно выскользнул из дворца через никем не охраняемую заднюю дверь. Ночь, словно бесформенное чудище, угрожающе склоняла над ними серповидный рог месяца, но на городских улицах ночная тьма отступала перед светом мириад светильников. Никто не остановил Амеро и его спутника, и они направились к городским воротам. Царь не сожалел о покинутом престоле, хотя на пути им то и дело встречались похоронные дроги с жертвами мора, а исхудавшие голодные лица, мелькая в сумерках, будто обвиняли его в малодушии. Беглец не замечал их, ибо глаза его застилала мечта о тихой зеленой долине в стране, затерянной далеко за пределами стремительного потока времени с его бесконечной суетой и горестями.

Только вдруг на Амеро, который шел следом за музыкантом, навалилась какая-то странная слабость, и он пошатнулся, охваченный сверхъестественным страхом и изумлением. Уличные огни, только что мерцавшие перед ним, мгновенно исчезли в темноте. Громкий городской шум превратился в гробовую тишину, и, подобно хаотичной смене образов в беспорядочном сне, высокие дома вдруг беззвучно обрушились и пропали, как тени, и над разрушенными стенами засияли звезды. Все чувства и мысли Амеро пришли в смятение, и сердце его наполнилось гнетущей тьмой отчаяния. Перед ним пронеслась вся череда долгих пустых лет его жизни и утраченное величие, и он осознал, до чего дряхлы и обветшалы окружающие его обломки. В ноздри ему ударил сухой запах плесени, принесенный с развалин ночным ветром, и смутно, будто припоминая то, что он когда-то давным-давно знал, но забыл, он понял, что его гордая столица находится во власти пустыни.

– Куда ты привел меня? – закричал Амеро музыканту.

Лишь смех, подобный саркастическому раскату грома, был ему ответом. Бледный призрак пастуха, нечеловечески огромный, возвышался во мгле, вырастая все шире и выше, пока наконец не превратился в фигуру гигантского воина в темной броне. Странные воспоминания забрезжили в мозгу Амеро, и он начал смутно припоминать мрачное нечто из прошлой жизни… Где-то, когда-то, каким-то образом в незапамятные времена он был тем самым козопасом из своих грез, беспечным и беззаботным… Где-то, когда-то, каким-то образом он забрел в странный сияющий сад и отведал кроваво-красный плод…

И точно молния озарила вдруг его разум, и он вспомнил все и понял, что возвышающаяся над ним тень – посланник ада. Под ногами лежал растрескавшийся пол террасы над морем, и звезды, сиявшие в небе над вестником Тасайдона, предшествовали Канопусу, но сам Канопус был скрыт за плечом Демона. Где-то далеко в пыльной тьме хрипло хохотал и кашлял какой-то прокаженный, бродя по разрушенному дворцу, что когда-то был резиденцией царей Калица. Все было в точности так, как до заключения сделки, по условиям которой канувшее в небытие царство воскресло по воле ада.

Невыносимая мука, точно зола догоревшего погребального костра или пыль осыпавшихся развалин, душила Кситру. Незаметно и искусно Демон соблазнил его отказаться от всего, что у него было. Кситра не знал, было ли все это лишь привидевшимся ему сном, колдовскими чарами или явью, случилось ли только однажды или уже повторялось не раз. Все обратилось в тлен, и теперь он, дважды проклятый, должен вечно вспоминать и оплакивать то, что потерял.

И тогда в отчаянии он закричал посланнику:

– Я нарушил условия сделки с Тасайдоном. Бери же мою душу и неси в его подземелья, где он восседает на троне из горящей меди, ибо я готов исполнить свою клятву!

– Мне незачем забирать твою душу, – был ответ, прозвучавший, как зловещий рокот удаляющейся бури в пустынной ночи. – Можешь остаться здесь с прокаженными или вернуться назад к Порносу и его козам, если захочешь, – это ничего не изменит. Во все времена, где бы ты ни находился, душа твоя пребудет частицей черной империи Тасайдона.

Последний иероглиф

В самом конце мир обратится круговой тайнописью.

Древнее пророчество Зотики

Астролог Нушаин изучил вращение ночных небесных тел во множестве дальних земель, в меру своего умения составил множество гороскопов для мужчин, женщин и детей. Он странствовал из города и город, из царства в царство, нигде подолгу не задерживаясь: либо местные магистраты норовили прогнать его, как обычного шарлатана, либо, когда со временем в его вычислениях обнаруживались ошибки, люди переставали к нему ходить. Не раз доводилось Нушаину бродить по свету голодным и оборванным, и никто не оказывал астрологу должного почтения. Единственными, с кем разделял он изменчивую судьбу, была несчастная дворняга, что приблудилась к нему в городе Зуль-Бха-Саир, что стоит посреди пустыни, и немой одноглазый негр, которого астролог задешево купил в Йоросе. Собаку Нушаин назвал Ансаратом в честь собачьей звезды, а негра – Муздой, что означало «тьма».

Долго странствовал астролог по свету, и однажды его занесло в столицу Ксилака Уммаос, построенную на месте древнего города с тем же названием, который был разрушен яростью колдуна. Вместе с Ансаратом и Муздой Нушаин поселился на полуразрушенном чердаке ветхого строения со множеством бедных каморок и по вечерам наблюдал за положением и перемещениями небесных тел с крыши, где их не затуманивали городские дымы. Время от времени хозяйки и служанки, носильщики, коробейники и мелкие торговцы поднимались по шаткой лестнице к нему на чердак и за небольшую плату получали гороскопы, которые Нушаин составлял с великим тщанием, то и дело обращаясь к потрепанным книгам по астрологии.

Когда, что случалось нередко, после изучения потрепанных книг он все еще пребывал в недоумении относительно того, как следует трактовать то или иное небесное сближение или противостояние, Нушаин советовался с Ансаратом, извлекая глубокие прозрения из хаотичных движений облезлого собачьего хвоста или того, как пес ловил блох. Некоторые из таких предсказаний сбывались, что сильно поднимало авторитет астролога в глазах местных жителей. Люди, прослышав о его славе прорицателя, стали захаживать чаще; к тому же в Ксилаке были разрешены любые виды колдовства и ворожбы, и никто не преследовал его по закону.

Казалось, что впервые в жизни благоприятные звезды его судьбы сошлись, вытеснив недоброжелательные планеты. За привалившую удачу и монеты, что сыпались в его кошелек, Нушаин благодарил Вергаму, которого на всем континенте Зотика почитали как самого могущественного и таинственного из духов, что правил на небесах и на земле.

Однажды летней ночью, когда звезды, словно огненные песчинки, густо усеивали черно-лазурный небесный свод, Нушаин поднялся на крышу. Как часто случалось, он взял с собой негра Музду, чей единственный глаз обладал удивительной зоркостью и порой сильно выручал близорукого астролога. При помощи хорошо продуманной системы знаков и жестов немой сообщал Нушаину о своих наблюдениях.

В ту ночь созвездие Большого Пса, под которым родился Нушаин, было в асценденте на востоке. Астролог разглядывал его подслеповатыми глазами, и вдруг что-то в конфигурации созвездия его насторожило. Однако что именно было не так, он долго не понимал, пока изрядно взволнованный Музда не привлек его внимание к трем новым звездам второй величины, появившимся в непосредственной близости от задних лап небесного Пса. Эти удивительные карликовые новые, которые Нушаин различал только в виде красноватых пятен, образовывали небольшой равносторонний треугольник. Нушаин и Музда могли поклясться, что в предыдущие вечера их на небе не наблюдалось.

– Клянусь Вергамой, удивительные творятся дела! – воскликнул ошеломленный астролог.

Не сходя с места, он принялся вычислять, как повлияют эти новшества на будущие прогнозы, прекрасно понимая, что, согласно закону астральных эманаций, новые звезды самым кардинальным образом изменят его собственную судьбу, которая во многом управлялась созвездием Большого Пса.

Впрочем, не сверившись с книгами и таблицами, Нушаин не мог определить, каковы будут эти изменения, хотя сознавал, что от них зависят его будущее благополучие или злосчастие. Оставив Музду наблюдать за небом в поисках новых чудес, он немедленно спустился на чердак. Там, сопоставив мнения астрологов старых времен о могуществе новых, он занялся составлением собственного гороскопа. В великом волнении трудился он всю ночь и не закончил чертить, пока не забрезжил рассвет, смешав мертвенную серость с желтоватым светом свечей.

Переменам в небесах существовало единственное толкование. Треугольник в Большом Псе неоспоримо свидетельствовал, что вскоре Нушаину предстоит отправиться в путешествие, которого он не планировал, через по меньшей мере три стихии. Музда и Ансарат будут его сопровождать; три проводника, по очереди и каждый в свой срок, приведут астролога к намеченной цели. Ничто, однако, не предсказывало, благоприятным или погибельным окажется путешествие, и его начало, цель и направление также оставались тайной.

Странное и двусмысленное предсказание сильно встревожило астролога. Перспектива неминуемого отъезда не радовала, ибо ему не хотелось покидать Уммаос, где он успел завоевать уважение доверчивых граждан, а множество условий и неясный исход путешествия пробуждали сильные опасения. Все это наводило астролога на мысль о тайном вмешательстве грозных сил; к тому же обычное путешествие не потребовало бы тройного руководства и преодоления трех стихий.

В последующие ночи они с Муздой наблюдали, как таинственные новые уходят на запад, удаляясь от пылающего Пса. Нушаин ломал голову над своими таблицами и томами, надеясь найти в собственном прочтении ошибку, но неизменно возвращался к единственной интерпретации.

Время шло, и астролога все больше тревожила мысль о нежеланном и таинственном путешествии, которое ему суждено совершить. В кои-то веки он процветал, и казалось, что нет никакой разумной причины покидать Уммаос. Он словно ждал тайного и зловещего приглашения, не подозревая, в какой час и откуда оно поступит. С тревогой и страхом всматривался астролог в лица желающих получить гороскоп – он опасался, что первый из трех проводников может явиться без предупреждения и остаться неузнанным.

Бессловесные создания, негр Музда и собака Ансарат, подспудно ощущали странное беспокойство, охватившее их хозяина, и разделяли его чувства: негр – демонически гримасничая, пес – забиваясь под стол или бегая взад-вперед с поджатым плешивым хвостом. Подобное поведение домочадцев, в свою очередь, усиливало беспокойство Нушаина, который считал его дурным предзнаменованием.

Однажды вечером Нушаин в пятидесятый раз перечитывал свой гороскоп, который нарисовал цветными чернилами на листе папируса, и был поражен, когда на чистом нижнем поле увидел любопытный иероглиф, который явно нацарапал не он. Темно-коричневый иероглиф изображал мумию, чьи ножные покровы были ослаблены, а ступни расставлены так, словно мумия собиралась сделать шаг. Иероглиф был обращен к той четверти таблицы, где располагался Большой Пес, который в Зотике считали зодиакальным созвездием.

Нушаин разглядывал иероглиф, и удивление уступило место страху, ибо астролог был уверен, что накануне вечером поля папируса были чисты. В течение дня астролог не покидал чердака, а Музда не осмелился бы прикоснуться к таблице, да и писать негр не умел. К тому же у Нушаина не было чернил того тусклого коричневого цвета, которым был написан иероглиф, выделявшийся печальной загогулиной на белом папирусе.

Столкнувшись со зловещим и необъяснимым явлением, Нушаин встревожился. Не подлежало сомнению, что не человеческая рука начертала иероглиф в виде мумии, точно знак чуждой планеты, которая собиралась вторгнуться в его гороскоп. Как и в случае с появлением трех новых, речь, несомненно, шла о потустороннем вмешательстве. Тщетно много часов подряд пытался астролог разгадать тайну – ни в одной из книг он не нашел ничего, что могло бы его направить, ибо подобные события не имели прецедента в астрологии.

Весь следующий день астролог трудился над составлением небесных карт жителей Уммаоса. Завершив свои, по обыкновению, тщательные и кропотливые вычисления, он снова развернул папирус, и руки его дрожали. Паника охватила Нушаина, когда он увидел, что коричневый иероглиф переместился с поля папируса в одно из нижних созвездий, однако по-прежнему был обращен в сторону находящегося в асценденте Большого Пса.

С любопытством и благоговейным трепетом наблюдал астролог за роковым, но неотвратимым предзнаменованием. Ни разу в часы размышлений над папирусом он не замечал в нем никаких изменений, однако каждый вечер, когда разворачивал папирус, мумия, поднимаясь от одного созвездия к другому, приближалась к Большому Псу…

Наконец фигурка добралась до порога созвездия. Исполненная скрытой угрозы, постичь которую астролог был не в силах, она, казалось, ждала, когда сквозь затянувшуюся ночь проступит серая рассветная дымка. Изнуренный долгими изысканиями и ночными бдениями, Нушаин уснул в кресле, и никакие сновидения не тревожили его; Музда берег сон хозяина, а посетителей в тот день не было. Так прошло утро, прошел день и наступил вечер, а астролог все спал.

Проснулся Нушаин вечером от громкого и тоскливого собачьего воя, доносившегося из дальнего угла комнаты. Не успев открыть глаза, он в некоторой растерянности ощутил аромат прогорклых специй и резкую вонь едкого натра. Затем сквозь смутную пелену сна увидел в свете желтоватых свечей, зажженных Муздой, высокую, напоминавшую мумию фигуру, молча стоявшую рядом с ним. Голова, руки и туловище мумии были плотно обмотаны темно-коричневыми бинтами, но вниз от бедра покровы были распущены, и мумия словно занесла вперед иссохшую ногу.

Ужас захлестнул Нушаина, когда до него дошло, что фигура в погребальных покровах, будь то труп или призрак, в точности повторяет позу странного иероглифа, что двигался от созвездия к созвездию по карте его судьбы.

Из плотных покровов донесся неразборчивый голос:

– Приготовься, о Нушаин, ибо я – первый из проводников в том путешествии, что предначертано тебе звездами.

Съежившись от страха, Ансарат продолжал завывать под хозяйской кроватью, но теперь астролог заметил рядом с ним Музду. И хотя Нушаина терзал холод, словно в присутствии неминуемой смерти, а само видение он и вовсе принял за старуху с косой, он встал с кресла с приличествующим астрологу достоинством, которое сохранял, несмотря на все жизненные превратности. Он позвал Музду и Ансарата, и те подчинились и вылезли из-под кровати, хотя от мумии явно пребывали в ужасе.

Встав рядом с товарищами по несчастью, Нушаин повернулся к гостю.

– Я готов, – сказал астролог почти не дрожащим голосом. – Но я бы не отказался взять с собой кое-что из вещей.

Мумия покачала перебинтованной головой:

– Не бери ничего, кроме гороскопа, ибо только его сохранишь ты в самом конце.

Нушаин наклонился над столом, на котором лежал гороскоп, но прежде, чем свернуть папирус, заметил, что иероглиф с мумией исчез. Можно было подумать, что нарисованный символ, переместившись поперек его гороскопа, материализовался в фигуре проводника. Однако на нижнем поле по диагонали от Большого Пса виднелся новый иероглиф цвета морской волны, изображавший водяного с хвостом, как у карпа, и наполовину человеческой, а наполовину обезьяньей головой; из-за спины этого тритона выглядывал черный иероглиф в виде маленькой барки.

На мгновение удивление пересилило страх, и Нушаин аккуратно свернул папирус и сжал в правой ладони.

– Идем, – сказал проводник. – Времени мало, а тебе еще предстоит преодолеть три стихии, что охраняют жилище Вергамы от нежданных гостей.

Слова мумии до некоторой степени подтверждали догадку астролога, но тайну его судьбы не прояснял намек на то, что он войдет – предположительно в конце путешествия – в таинственный дом того, кого звали Вергамой и одни почитали самым скрытным из богов, другие – самым загадочным из демонов. В землях Зотики о Вергаме ходили противоречивые слухи и небылицы, но все единодушно приписывали ему почти абсолютное могущество. Никто не знал, где находится его обитель, но веками и тысячелетиями люди входили в его дом, чтобы никогда не вернуться.

Нушаин часто поминал Вергаму, ругаясь или клянясь, как свойственно людям. Но теперь, услыхав это имя из уст жуткого гостя, астролог исполнился самых мрачных предчувствий; впрочем, он постарался подавить их и с легким сердцем подчиниться воле звезд. С Муздой и Ансаратом за спиной астролог последовал за шагающей мумией, которой почти не мешали волочащиеся сзади погребальные покровы.

С сожалением бросив прощальный взгляд на разбросанные книги и папирусы, Нушаин спустился по лестнице с чердака и до самого первого этажа. От обмоток мумии как будто исходило слабое свечение – другого света не было, а в доме повисла странная тишина и темнота, словно жители ушли или умерли. С городских улиц не доносилось ни звука, и Нушаин видел только, как за окнами, выходящими на освещенную улицу, сгущается тьма. Ему показалось также, что лестница изменилась, ступени стали шире и вывели его не во внутренний двор, а, коварно нырнув в непредвиденный затхлый подвал, углубились в грязные, унылые, воняющие селитрой коридоры.

Самый воздух здесь был пропитан смертью, и сердце Нушаина упало. Повсюду, в затененных склепах и глубоких нишах, он ощущал присутствие бесчисленных мертвецов. Ему чудилось, он слышит печальный шелест потревоженных погребальных покровов, вздохи окоченевших тел, сухое клацанье зубов в безгубых ртах. Но тьма была непроглядной, и астролог видел только светящийся силуэт проводника, который уверенно шел вперед, словно был у себя дома.

Нушаину казалось, что он движется сквозь бесконечные катакомбы, где смерть и разложение обитают с начала времен. Позади он слышал шарканье Музды и время от времени тихое подвывание Ансарата, поэтому знал, что эти двое верны ему. Вокруг вместе со смертоносной сыростью сгущался ужас; с отвращением живой плоти астролог сторонился своего мумифицированного проводника и тех других, что разлагались в бездонном мраке.

Отчасти чтобы подбодрить себя звуком собственного голоса, Нушаин принялся расспрашивать мумию, хотя язык прилипал к гортани, как у парализованного.

– Неужели сам Вергама повелел мне отправиться в это путешествие? Зачем он призвал меня? И в какой земле находится его жилище?

– Тебя призвала твоя судьба, – ответствовала мумия. – И в конце, но не раньше назначенного часа, ты узнаешь зачем. А что до третьего вопроса, то, если я назову местность, где дом Вергамы скрыт от посягательств смертных, ее название ни о чем тебе не скажет, ибо земля эта не нанесена ни на земные, ни на звездные карты.

Двусмысленными и тревожными показались Нушаину эти ответы, и по мере того, как он углублялся в подземные склепы, им овладевали ужасные предчувствия. Поистине мрачна, думал он, цель моего путешествия, раз первый его отрезок увлек меня так глубоко в царство смерти и разложения; и разве можно верить тому, кто прислал мне проводником сморщенную мумию, облаченную в погребальные покровы?

Пока он почти до исступления задавался этими вопросами, уступчатые стены подземелья озарились смутным заревом, и вслед за мумией астролог вступил в склеп, где черные смоляные свечи в потускневших серебряных подсвечниках горели вокруг огромного одинокого саркофага. На крышке и стенках саркофага Нушаин не заметил ни рун, ни скульптур, ни иероглифов, однако, судя по размеру, внутри лежал гигант.

Мумия без остановки проследовала насквозь, однако Нушаин, увидев, что впереди одна кромешная тьма, отпрянул, не в силах с собой бороться; и пускай путь его предопределен звездами, человеческая плоть не в состоянии вынести таких тягот! Движимый внезапным порывом, он схватил одну из свечей длиной в ярд; держа ее в левой руке, а правой по-прежнему сжимая папирус, Нушаин вместе с Муздой и Ансаратом двинулся в обратный путь, надеясь при свете свечи отыскать дорогу в Уммаос.

Мумия их не преследовала. Однако смоляная свеча время от времени страшно вспыхивала, обнажая ужасы, которые раньше милосердно скрывала тьма. На бегу Нушаин видел человеческие кости, сваленные грудой вместе с костями каких-то отвратительных тварей, а также расколотые саркофаги, откуда торчали полуразложившиеся части тел, и это не были головы, руки или ноги. Склепы разделялись и ветвились, и Нушаину пришлось выбирать дорогу наугад, не зная, выведет ли она в Уммаос или заведет в нехоженые глубины.

Вскоре на пути им попался огромный скошенный череп какой-то дикой первобытной твари, что лежал на земле, уставив вверх глазницы; за черепом виднелся заплесневелый скелет, который полностью перегораживал проход. Ребра скелета упирались в сужающиеся стены, как будто неизвестная тварь заползла сюда и, застряв в проходе, сдохла во тьме. Белые пауки с головами демонов и размером с обезьяну заплели паутиной пустые арки костей; стоило беглецам приблизиться, и паучья масса зашевелилась, а когда она вздыбилась и хлынула на землю, скелет как будто заколыхался вместе с ней. Навстречу троице, теснясь и покрывая собой каждую косточку скелета, устремилась несметная армия пауков. Нушаин со спутниками был вынужден отступить и, бегом вернувшись к перекрестку, выбрать другой коридор.

Там его не преследовали демонические пауки, но вскоре путь преградила пропасть от стены до стены, до того широкая, что человеку не перепрыгнуть. Учуяв запах, исходивший из пропасти, собака Ансарат отпрянула, огласив пещеру безумным воем; подняв свечу, Нушаин различил далеко внизу, как по черной маслянистой жидкости пробежала рябь и в ее центре возникли и закачались над водой две кроваво-красные точки. Затем до него донеслось шипение, точно из громадного котла, подогреваемого колдовским пламенем; чернота словно вскипела, устремившись вверх с явным намерением выплеснуться наружу, а красные точки злобно пялились из мрака, будто горящие глаза…

Нушаину ничего не оставалось, как развернуться и бежать со всех ног обратно, и, добежав до перекрестка, он снова встретил мумию.

– Похоже, о Нушаин, ты не слишком-то доверяешь собственному гороскопу, – промолвил его проводник не без иронии. – Впрочем, даже плохой астролог порой верно читает небесные знаки. Так подчинись звездам, которые предсказали тебе это путешествие.

После этого Нушаин следовал за проводником безропотно. Вернувшись в склеп с саркофагом, мумия велела ему вставить в подсвечник украденную свечу. И дальше астролог пробирался сквозь зловоние дальних оссуариев только при фосфоресцирующем свете погребальных покровов. Наконец через пещеры, где во мраке забрезжил тусклый рассвет, они вышли под затянутые небеса на дикий берег моря, шумевшего в тумане и пенных брызгах. Отшатнувшись от света и резкого морского воздуха, мумия попятилась во тьму и промолвила:

– Здесь кончается моя власть, и я оставляю тебя ждать второго проводника.

С едким запахом морской соли в ноздрях, с развевающимися на ветру одеждой и волосами, Нушаин услышал металлический лязг и увидел, как закрылась ржавая бронзовая дверь в пещеру. Пляж с обеих сторон окружали крутые скалы, так что ждать пришлось волей-неволей; вскоре прилив расступился, и астролог увидел сине-зеленого водяного с наполовину человечьей, а наполовину обезьяньей головой; позади водяного плыла маленькая барка, которой никто не правил. Тут Нушаин вспомнил иероглифы, изображавшие морское существо и лодку, и, развернув папирус, с удивлением увидел, что оба рисунка исчезли. Теперь он не сомневался, что они, подобно мумии, прошествовали через все зодиакальные созвездия прямиком к тому, что управляло его судьбой, а там воплотились в телесном облике. Но теперь напротив Большого Пса виднелся иероглиф, изображавший огненную саламандру.

Водяной комичными жестами подозвал Нушаина, широко ухмыляясь и показывая белоснежные и зазубренные акульи зубы. Астролог, повинуясь этим знакам, забрался в лодку, а верные Музда и Ансарат последовали за ним. Водяной бросился в бурлящий прибой и поплыл, а барка сама, словно по волшебству управляемая рулем и веслами, развернулась и, ловко борясь с ветром и волнами, вышла в мрачное безымянное море.

Едва различимый среди морской пены и тумана водяной уверенно плыл впереди. Очевидно, законы времени и пространства утратили над путешественниками власть; Нушаин, словно перестав быть смертным существом, не испытывал ни жажды, ни голода. Зато душа его дрейфовала по морям сомнений и отчуждения; и туманный морской хаос пугал его не меньше зловонного сумрака пещер. Время от времени он пытался расспросить морское создание о цели их плавания, но ответа не дождался. Ветра, дующие с неведомых берегов, перешептывались с волнами, стремящимися к неведомым заливам, и в шепоте этом слышался благоговейный ужас.

Нушаин ломал голову над тайной своего путешествия, и его посетила мысль, что, пройдя через смертную долину, он пересекает серый лимб несотворенных вещей; о третьем отрезке путешествия думать не хотелось, да и рассуждать о его цели астролог не осмеливался.

Внезапно туман рассеялся, и сверху водопадом обрушились солнечные лучи. Совсем рядом, с подветренной стороны, возвышался высокий остров с зелеными деревьями и легкими куполами в форме раковин, а его цветущие сады парили в ослепительном свете полудня. Там прибой с сонным журчанием замирал на низком травянистом береге, не знавшем гнева штормов, а над водой нависали виноградные лозы и ветви в цвету. Казалось, остров источает чары забвения и дремоты, и тот, кто высадится на нем, будет жить там, ничего не страшась, словно в ярких солнечных снах. Нушаина охватила тоска по зеленому тенистому приюту; он не хотел больше плыть в пустоте окутанного туманом моря. Среди этого ужаса и тоски он совершенно забыл о судьбе, предначертанной ему звездами.

Барка плыла вдоль острова, не отклоняясь от курса, однако все ближе к берегу; Нушаин увидел, что прибрежные воды чисты и неглубоки и высокий человек легко дойдет до пляжа вброд. Он выпрыгнул из лодки, подняв над головой папирус, и побрел к берегу; Музда и Ансарат последовали за ним и поплыли бок о бок.

Длинное одеяние намокло и несколько мешало идти, но астролог надеялся благополучно добраться до манящего острова; к тому же водяной, кажется, не намеревался ему мешать. Сначала вода доходила Нушаину почти до подмышек, потом до пояса, и вот она уже плещется в складках мантии у колен, а виноградные лозы и цветочные ветви склоняются над астрологом, наполняя воздух дивным благоуханием.

Всего в шаге от зачарованного пляжа астролог услышал громкое шипение и увидел, что виноградные лозы, ветви, цветы, даже травы кишат миллионами извивающихся змей. Со всех концов великолепного острова неслось шипение, змеи с омерзительными пятнистыми телами ползали и скользили везде, куда ни кинь взгляд; не было ни одного свободного ярда земли, и человеку просто некуда было ступить.

С отвращением отвернувшись от берега, Нушаин обнаружил, что водяной и барка ждут его неподалеку. В отчаянии он вместе со спутниками вернулся на барку, и, словно по волшебству, она поплыла, а водяной, заговорив впервые с отбытия, отрывисто и неразборчиво, однако не без иронии буркнул через плечо:

– Похоже, о Нушаин, тебе не хватает веры в собственные предсказания. Однако даже самый плохой астролог порой составляет правильный гороскоп. Перестань же бунтовать против того, что предначертано звездами.

Барка плыла все дальше в море, и скоро туман окутал ее, и остров под полуденными солнечными лучами скрылся из виду. Спустя некоторое время солнце опустилось за тучи и набегающие волны; и пала темнота, подобная изначальной тьме. Наконец через просвет в тучах Нушаин увидел незнакомое небо с неизвестными звездами, и его сковал черный ужас бескрайнего одиночества. Вскоре просвет снова затянуло тучами и туманом, и Нушаин не видел ничего, только водяного впереди лодки, окруженного бледным фосфоресцирующим свечением.

Барка плыла и плыла, и спустя некоторое время астрологу показалось, что за туманом встает алое утро, душное и пылающее. Лодка вошла в расширяющийся световой круг, и Нушаина, который надеялся еще раз увидеть солнце, ослепило зрелище странного берега, где пламя возвышалось сплошной высокой стеной, вечно подпитываясь, по-видимому, голыми камнями и песком. С ревом, подобным рокоту прибоя, пламя взметнулось вверх, и жар, словно от множества печей, распространился по морю. Барка приблизилась к берегу, и водяной, неловко помахав на прощание, скрылся в волнах.

Нушаин с трудом мог смотреть на пламя и выносить его жар, но барка коснулась узкого языка суши между морем и пламенем. И из стены огня перед астрологом возникла пылающая саламандра, очертаниями и цветом напоминающая последний иероглиф в его гороскопе. С невыразимым ужасом астролог осознал, что это его третий проводник.

– Иди за мной, – промолвила саламандра голосом, похожим на потрескивание хвороста.

Нушаин шагнул с барки на берег, горячий, как печь, и за ним, хоть и с явной неохотой, на берег сошли Музда и Ансарат. И вновь, следуя за саламандрой и почти теряя сознание от жара, астролог был побежден слабостью плоти; и вновь, пытаясь уйти от судьбы, бросился бежать по узкой полосе пляжа между морем и огненным берегом, но успел сделать только несколько шагов, когда саламандра, издав огненный рев, скачками преградила ему путь и погнала его назад ужасными взмахами драконьего хвоста, дождем рассыпая искры. Нушаин не мог на нее смотреть и был уверен, что стоит ему войти в пламя и оно поглотит его, как лист бумаги, но в огненной стене появилось нечто вроде отверстия, языки пламени изогнулись, образовав арку, и, ведомый саламандрой, Нушаин со своими спутниками прошел под аркой и вступил в пепельную страну, затянутую стелящимися к земле дымом и паром. И тут саламандра не без иронии заметила:

– Ты не ошибся, о Нушаин, в толковании своего гороскопа. Твое путешествие подходит к концу, и больше услуги проводника тебе не нужны.

Произнеся эти слова, саламандра оставила его, угаснув, точно костер, в дымном воздухе. Нушаин, застывший в нерешительности, увидел прямо перед собой белую лестницу, что уходила вверх среди клубов пара. У него за спиной неприступным валом вставало пламя; а с обеих сторон, угрожая астрологу, из дыма что ни миг складывались демонические фигуры и лица. Он начал подниматься по лестнице, а демонические фигуры толпились внизу и вокруг него; ужасные, как фамильяры колдуна, они не отставали ни на шаг, поэтому астролог даже думать боялся о том, чтобы замешкаться или отступить. Он поднимался в дымном мареве, и вдруг перед ним возникли распахнутые ворота, которые вели к дому из серого камня, чьи размеры терялись в полумраке.

Неохотно, подгоняемый толпой призраков, Нушаин вместе со своими спутниками вошел в эти ворота. Длинные пустые залы внутри извивались, словно изгибы морской раковины. Здесь не было ни окон, ни ламп, но казалось, что в воздухе рассеяны и растворены яркие серебристые светила. Спасаясь от адских призраков, астролог миновал извилистые коридоры и вступил в зал, где было заточено само пространство. В центре, в мраморном кресле, сидела молчаливая и невозмутимая фигура колосса в капюшоне. Перед ней на столе лежал раскрытый объемистый том.

Нушаин ощутил благоговейный трепет, словно в присутствии божества или демона высшей касты. Призраки исчезли, и он остановился на пороге – от необъятности у него закружилась голова, точно от пустоты между мирами. Он хотел повернуть назад, но существо в капюшоне заговорило, и голос его был мягок, как голос разума астролога:

– Я Вергама, которого иначе зовут Судьбой; Вергама, к которому ты взывал невежественно и праздно, как люди по привычке обращаются к своим тайным властителям; я Вергама, который позвал тебя в путешествие, что рано или поздно, так или иначе совершают все. Подойди, о Нушаин, и почитай из моей книги.

Будто невидимая рука притянула астролога к столу. Наклонившись над столом, он увидел, что огромный том открыт посередине, а его страницы покрывают мириады знаков, написанных чернилами разных цветов и изображающих людей, богов, рыб, птиц, чудищ, зверей, созвездия и много чего еще. В самом низу последней колонки на правой странице, где для записей оставалось совсем мало места, Нушаин заметил иероглифы, расположенные в виде равностороннего звездного треугольника, что недавно появился на небе рядом с Большим Псом; за ними следовали иероглифы, напоминающие мумию, водяного с баркой и саламандру, которые появлялись и исчезали из его гороскопа и в конце концов привели в дом Вергамы.

– В моей книге, – промолвила фигура в капюшоне, – записаны и сохранены символы всех вещей. В начале все видимые формы были лишь знаками, записанными мною, и в конце будут существовать только в виде знаков. Ненадолго они выходят на свет, присваивая себе то, что именуют материей… Именно я, о Нушаин, расположил на небе звезды, что предсказали твое путешествие; я послал за тобой трех проводников. Исполнив свое предназначение, теперь, как и прежде, они – всего лишь развесистые символы.

Вергама замолчал, и в комнате воцарилась мертвая тишина, а разум Нушаина был охвачен изумлением. Затем фигура в капюшоне продолжила:

– Одно время среди людей жили человек по имени Нушаин, астролог, а также собака Ансарат и негр Музда, которые разделяли его судьбу… Но сейчас, уже совсем скоро, я должен перевернуть страницу, а прежде нужно ее дописать.

Нушаину показалось, что по залу с легким вздохом прошелся порыв ветра, хотя было непонятно, откуда он взялся. Астролог заметил, что шерсть собаки, которая жалась к его ногам, от ветра встала дыбом. Затем под его изумленным взором Ансарат начал съеживаться, словно опаленный неведомой магией; пес уменьшился до размеров крысы, затем – мыши, насекомого, сохраняя, однако, прежнюю форму. Подхваченное порывом печального ветра, крошечное существо пролетело мимо астролога, подобно комару; проследив за его полетом, астролог заметил, что рядом с иероглифом саламандры в самом низу страницы внезапно появился иероглиф собаки. И кроме этого иероглифа, от Ансарата не осталось ни следа.

И снова по комнате пронесся порыв ветра и, обогнув Нушаина, взъерошил рваную одежду Музды, который съежился рядом с хозяином, словно умоляя его о защите. И немой сморщился и усох, и в конце от него осталось не больше невесомого обломка от крыла черного жука, и ветер поднял его в воздух. И снова Нушаин наблюдал, как иероглиф в виде одноглазого негра появился в книге рядом с собакой; и от Музды не осталось ничего.

Нушаину, постигшему свою участь, больше всего на свете хотелось оказаться подальше от Вергамы. Отвернувшись от раскрытой книги, он бросился к двери, а его поношенная дешевая мантия развевалась вокруг худых голеней. Но в ушах астролога мягко зазвучал голос Вергамы:

– Вотще люди пытаются сопротивляться или следовать судьбе, которая превращает их в символы. В моей книге, о Нушаин, найдется место даже для плохого астролога.

И снова в воздухе пронесся странный вздох, холодный воздух коснулся Нушаина, и на полпути к двери астролог остановился, будто упершись в стену. Легкий ветерок обдувал его тощую костлявую фигуру, лохматил седеющие волосы и бороду, мягко теребил папирус, который астролог все еще сжимал в ладони. Перед затуманенным взором Нушаина комната раскачивалась и бесконечно расширялась. Уносимый головокружительным вихрем, он смотрел на сидящую фигуру, что вырастала над ним все выше и выше в бескрайности космоса. Затем божество растворилось в свете, а Нушаин стал невесомым иссохшим скелетом опавшего листа, что кружился и танцевал в ослепительном вихре.

В книге Вергамы, в самом низу последней колонки на правой странице, появился иероглиф тощего астролога со свернутым папирусом.

Вергама склонился над столом и перевернул страницу.

Некромантия в Наате

О, как сладка загробная любовь

Меж мертвых, что не знают больше горя,

Как терпкое вино, она их ледяную будит кровь

В Наате, далеко за темным морем.

Песня галерных рабов

Многие и многие земли объехал Ядар, принц кочевого народа из полупустынного края, именуемого Зирой, ведомый путеводной нитью, которая часто была эфемернее разорванной паутинки. Вот уже тринадцать лун кряду искал он Далили, свою нареченную, которую работорговцы Ша-Карага, стремительные и коварные, словно пустынные стервятники, похитили с племенного стойбища вместе с девятью другими девушками, пока Ядар со своими людьми охотился на черных зиранских газелей. Страшным было горе Ядара, но еще страшней был его гнев, когда вечером он вернулся к разоренным шатрам. И дал он нерушимый обет найти Далили, на невольничьем ли рынке, в публичном ли доме или в гареме, живую или мертвую, хоть завтра, хоть множество безрадостных лет спустя.

Следы каравана работорговцев вели в направлении железных ворот Ша-Карага, лежавшего во многих лигах к западу. Из-за подобных набегов кочевники давно уже враждовали с обитателями этого печально известного торгового города, где главным товаром были женщины. Зная, что взять высокие стены Ша-Карага приступом ему с небольшой ватагой товарищей не под силу, Ядар переоделся торговцем коврами и в сопровождении четверых своих соплеменников в таких же одеяниях, нагрузив на верблюдов скудное достояние своего племени под видом товаров, появился перед запертыми воротами города, где стражники без лишних вопросов пропустили его внутрь. Там, прислушиваясь к базарным толкам, он узнал, что разбойники не стали задерживаться в Ша-Караге, а, сбыв большую часть пленниц местным торговцам, без промедления отправились дальше, к великим империям на закате, взяв с собой Далили и еще нескольких самых пригожих невольниц. Поговаривали, что работорговцы надеялись продать Далили какому-нибудь богатому царю или императору, который согласится щедро заплатить за редкостную первобытную красоту туземной принцессы.

Многотрудным и полным опасностей было путешествие, в которое пустились Ядар и его спутники. Все в том же обличье торговцев коврами они присоединились к каравану, который уходил тем же маршрутом, по которому направились работорговцы. Так странствовали они от царства к царству по зыбкому следу и порой сбивались с пути, поверив ложным слухам.

В Тинарате, прослышав о том, что царь не так давно приобрел новую невольницу дивной прелести из кочевого племени, они под покровом ненастной ночи проникли в дворцовый гарем, перебив грифоноподобных чудовищ, что стерегли балконы, и преодолев чудовищные ловушки, что поджидали незваных гостей в коридорах дворца. Они отыскали девушку, которая оказалась не Далили, но другой соплеменницей Ядара, тоже похищенной со стойбища, и посреди переполоха во дворце забрали ее с собой в ненастную ночь. О судьбе Далили ей было известно немногое, ибо работорговцы увезли принцессу из Тинарата в Зуль-Бха-Саир, поскольку царь Тинарата отказался платить за красивую невольницу неслыханную цену, которую заломили работорговцы.

Теперь, когда они уже отъехали на безопасное расстояние от границ Тинарата, Ядар отослал девушку обратно в Зиру в сопровождении одного из своих соплеменников, а сам двинулся с остальными дальше, и все они едва не сложили головы в дюнах безводной пустыни между Тинаратом и Зуль-Бха-Саиром. А в Зуль-Бха-Саире Ядар узнал, что работорговцы предложили Далили царю, но тот, не любитель смуглой красоты кочевниц, отказался ее покупать, и тогда принцесса и ее поработители поехали куда-то на север. Однако не успели кочевники пуститься за ними в погоню, как спутников Ядара одного за другим стремительно скосила странная лихорадка, и тела их, в соответствии с местными обычаями, забрали жрецы обитавшего в храме громадного упыря, которому поклонялись жители города. Так и вышло, что в дальнейший путь Ядар пустился один и после долгих скитаний добрался до Орота, порта на западном побережье Ксилака.

Здесь он впервые за несколько месяцев услышал сплетни, которые могли иметь отношение к Далили, ибо жители Орота до сих пор судачили об отплытии богатой галеры с чужеземной девушкой невиданной красы, которую император Ксилака купил и отправил в дар правителю далекого южного царства Йорос в честь заключения союза между двумя этими царствами.

Ядар, который почти уже отчаялся, вновь обрел надежду найти возлюбленную, ибо, судя по тому, как описывали невольницу люди, это была не кто иная, как его Далили. От драгоценных ковров его племени, которые Ядар возил с собой на продажу, давным-давно ничего не осталось, но, сбыв с рук верблюдов, он выручил за них достаточную сумму для того, чтобы оплатить место на судне, отплывавшем в Йорос.

Это была маленькая торговая галера, груженная зерном и винами; ходила она вдоль извилистого западного побережья Зотики и никогда не отваживалась выйти в открытое море. Погожим летним днем мореплаватели покинули порт и пустились в плавание, которое по всем признакам обещало быть спокойным и безмятежным. Но на третий день с низких берегов, вдоль которых они шли, вдруг задул бешеный ветер, море и небеса омрачились, и на корабль опустилась мгла, непроницаемая, как густооблачная ночь. Паруса и весла были бессильны против натиска стихии, и волны, подхватив суденышко, в слепой злобе понесли его в морскую даль.

Два дня спустя яростный ветер улегся и вскоре превратился в смутный шепот, а небеса очистились, явив ясный лазурный свод от одного края горизонта до другого. Но нигде не видать было суши, и тишину нарушал лишь шум волн, все еще ревевших и бурливших, несмотря на безветрие, и катившихся на запад таким стремительным и сильным потоком, что галера не могла ему противостоять. И это странное течение неодолимо, точно ураган, уносило их.

Ядар, который был единственным пассажиром, немало тому изумился; поразили его и бледные от ужаса лица капитана и команды галеры. И, вновь взглянув на море, заметил он необыкновенное потемнение вод, оттенок которых с каждым мгновением все более походил на цвет запекшейся крови и все более мешался с чернотой, хотя солнце над головой ярко сияло, не заслоняемое ни одним облачком. Поэтому Ядар решил все разузнать у капитана, седобородого уроженца Йороса по имени Агор, который бороздил океанские просторы вот уже сорок лет; и капитан отвечал ему, обильно пересыпая свои слова морскими ругательствами:

– Я предчувствовал это, когда шторм понес нас на запад: мы стали пленниками грозного океанского течения, которое мореплаватели именуют Черной Рекой. Все сильнее и быстрее поток стремится на закат, пока наконец не низвергнется с края мира. Теперь между нами и этой последней гранью стоит только зловещая земля Наата, которую называют еще островом Некромантов. Я не знаю, какая участь страшнее: быть выброшенным на треклятый остров или низвергнуться в никуда вместе с водой, падающей с края земли. Ни оттуда, ни оттуда живому человеку нет пути назад. И никто никогда не покидал острова Наат, кроме злых колдунов, населяющих его, и мертвых, которых они воскрешают и над которыми властвуют посредством своих гнусных чар. На волшебных кораблях, которые могут противостоять течению Черной Реки, колдуны путешествуют куда хотят; а мертвые, находящиеся под их чарами, в течение многих дней и ночей без устали плывут всюду, куда бы ни послали их с поручениями гнусные хозяева.

Ядар, никогда не слыхавший о колдунах и некромантии, отнесся к словам капитана с некоторым недоверием. Однако темнеющие воды все яростнее и стремительнее неслись к горизонту, словно текли по какому-то подводному склону, который становился все круче, уходя к последнему краю, и почти не оставалось уже надежды на то, что галера сможет вернуться к прежнему курсу на юг. И сильнее всего терзала Ядара мысль о том, что ему не суждено достичь Йороса, где он мечтал отыскать прекрасную Далили.

Весь день суденышко неслось без остановки, увлекаемое темными морскими водами, под безветренными и безоблачными небесами. Свет дня сменился оранжевым закатом, за которым последовала ночь; и небо озарилось огромными немигающими звездами, которые в свой черед погасли с безмолвным наступлением янтарного рассвета. Но течение по-прежнему не замедлялось, и в бескрайнем просторе вокруг галеры по-прежнему не видать было ни земли, ни облачка.

Ядар почти не разговаривал с Агором и командой после того, как спросил у них, почему вода так потемнела, чего никто из мореходов не понимал. Им овладело отчаяние, но, стоя на палубе, он смотрел на небо и волны с настороженностью, порожденной его кочевой жизнью. Чуть за полдень он разглядел вдалеке странное судно с похоронными пурпурными парусами, которое плыло к востоку против могущественного течения. При виде этого он вскрикнул от изумления и позвал капитана, и тот, бормоча сквозь зубы страшные ругательства, сказал ему, что это корабль некромантов Наата, чья пагубная магия могущественней течения Черной Реки.

Вскоре пурпурные паруса скрылись из виду, но чуть погодя Ядар различил в воде какие-то предметы, похожие на человеческие головы, которые покачивались на высоких волнах с подветренной стороны от галеры, словно без усилий плыли следом за кораблем некромантов к берегам Зотики. Понимая, что ни один смертный на земле не может так плавать, и припоминая, что Агор сказал о мертвых пловцах с Наата, Ядар ощутил трепет, какой охватывает любого храбреца при виде вещей сверхъестественных. Никому говорить о том, что видел, он не стал, а товарищи его, должно быть, плывущих голов не заметили.

Галера меж тем все шла и шла вперед, но гребцы праздно сидели на веслах; и капитан безучастно стоял у бесполезного кормила.

С приближением ночи, когда солнце начало клониться над бурным, черным как смоль океаном, на западе как будто заклубилась огромная гряда грозовых облаков. Длинная и поначалу висевшая низко над горизонтом, она стремительно вздымалась своими громадными верхушками и зубчатыми башнями к небесам. Все выше и выше делалась она, наводя на мысль о том, что за ней могут таиться груды острых скал или грозных мрачных рифов, но форма ее не менялась, как меняются облака, и Ядар, пристально за ней наблюдавший, наконец догадался, что там, вдали, в длинных лучах заходящего солнца, вздымается из морских вод остров. От него веяло леденящим душу злом, и недобрая тень ложилась на и без того мрачные воды, словно на них опустилась преждевременная ночь; и пенные гребешки волн, игравших на подводных рифах, в этой тени казались белыми, точно оскаленные зубы смерти. И испуганные пронзительные крики спутников Ядара лишь подтвердили его догадку, что перед ними ужасный остров Наат.

Течение страшно ускорилось, бушуя, и стремительно понеслось на ощеренное утесами побережье, и голоса мореходов, громко молившихся своим богам, заглушил рев безжалостного прибоя. Ядар, стоя на носу галеры, возносил немую молитву сумрачному кровожадному божеству своего племени; а глаза его, точно глаза поморника, следили за надвигающимися очертаниями острова, замечая и наводящие ужас бесплодные скалы, и поросшие темным лесом пятачки меж утесов, и яростные белые буруны у неприветливого берега. Дальше, за ними, на величественных меловых холмах, там и сям украдкой проглядывали меж кипарисов, чьи траурные кроны чернели во мгле, бледные крыши домов.

Казалось, остров окутывала зловещая завеса, предвещавшая беду, и сердце Ядара упало, как свинцовое грузило уходит ко дну темной морской пучины. Когда галеру подтащило ближе к острову, Ядар как будто смутно различил на пляже людей, мелькнувших в просветах между волнами и вновь скрывшихся за пеной и солеными брызгами. Прежде чем он увидел их во второй раз, галеру с оглушительным грохотом и скрежетом швырнуло на риф, скрытый под стремительно несущимися волнами. Камни пропороли нос и днище, и, поднятое с рифов следующим валом, суденышко молниеносно заполнилось водой и затонуло. Из всех, кто покинул берега Орота, один лишь Ядар успел выпрыгнуть за борт, прежде чем галера погрузилась в воду, но, будучи не слишком искусным пловцом, он быстро ослабел и пошел ко дну, увлекаемый водоворотами этого жестокого моря.

Он лишился чувств, и в мозгу его навеки утраченным прошлогодним солнцем ослепительно сверкнул образ Далили, а вместе с ним яркой фантасмагорией промелькнула череда счастливых дней, закончившихся, когда он потерял ее. Видения померкли, и с отчаянным усилием Ядар очнулся, ощущая горечь морской воды во рту, ее неумолчный шум в ушах и ее стремительную темноту повсюду вокруг. И, немного придя в себя, он различил какую-то фигуру, что плыла рядом, и руки, что поддерживали его над водой.

Он запрокинул голову и как сквозь пелену увидел бледную шею, повернутое прочь лицо своего спасителя и длинные черные волосы, покачивающиеся на волнах. Коснувшись тела, он понял, что это женщина. И хотя и ошеломленный ударами волн, он смутно ощутил что-то знакомое и подумал, что где-то, когда-то очень давно, в прежней жизни, он встречал женщину с такими же черными волосами и с такой же линией щеки. Силясь вспомнить, он еще раз дотронулся до женщины и поразился странной холодности ее обнаженной кожи, но быстро забыл о своем изумлении, сражаясь с яростными волнами, которые, без сомнения, захлестнули бы его, если бы не бесстрашная пловчиха, которая его поддерживала.

Поистине сверхъестественными были сила и искусство этой женщины, ибо она с легкостью скользила по бурным волнам, которые то вздымались, то вновь опадали. Ядар, покоившийся на ее руке, словно в колыбели, с вершины вала увидел приближающееся побережье; и казалось, что ни одному пловцу, сколь угодно искусному, не под силу живым выбраться на каменистый берег сквозь эти бешеные буруны. Наконец обоих с головокружительной скоростью подбросило кверху, как будто прибой намеревался швырнуть их о самый высокий утес; но вдруг, точно укрощенная каким-то неведомым заклятием, волна медленно и лениво опала и откатилась назад, и Ядар со своей спасительницей, совершенно целые и невредимые, остались лежать на камнях.

Ни слова не говоря и даже не обернувшись, женщина поднялась на ноги и, знаком приказав Ядару следовать за ней, зашагала прочь в мертвенных синих сумерках, опустившихся на Наат. Ядар встал, двинулся за женщиной и тут услыхал странное зловещее песнопение, заглушавшее рев яростных волн, и увидел невдалеке странный костер из плавника. Женщина шла прямо на свет и голоса, целеустремленно, точно сомнамбула, и Ядар, чьи глаза уже привыкли к неверным сумеркам, увидел, что огонь пылает у входа в полузатопленную расселину между утесами, подступавшими к берегу, а за костром, словно высокие зловещие тени, темнеют силуэты поющих.

Из глубин его памяти всплыли слова капитана галеры о некромантах Наата и их чудовищных злодействах, а вместе с воспоминаниями нахлынули и дурные предчувствия. Даже самый звук этого мрачного песнопения, пусть и на незнакомом языке, казалось, леденил кровь в жилах и сковывал сердце могильным холодом. И хотя Ядар почти совсем ничего не смыслил в подобных вещах, ему почудилось, что слова эти обладают магическим весом и силой.

Выступив вперед, женщина низко, точно рабыня, склонилась перед поющими и покорно застыла. Люди, которых было трое, не прерываясь, продолжали творить заклятие, как будто не замечали присутствия Ядара, уже шагнувшего в круг света. Костлявые, как изголодавшиеся цапли, огромного роста, они походили друг на друга как братья; лица их были угловатыми, с темными провалами щек, а запавшие глаза можно было заметить лишь по красным искрам отраженного в их глубине пламени. И когда они пели, взгляды их точно устремлялись вдаль, к чернеющему морю и тому, что было скрыто сумраком и расстоянием. И Ядар, приблизившись к ним, мгновенно ощутил тошнотворный ужас и отвращение, как будто очутился в склепе, где торжествует всепоглощающее разложение.

Пламя взметнулось ввысь, извивающиеся языки его напоминали синих и зеленых змей, сплетающихся с желтыми змеями. И когда яркий свет заиграл на лице и грудях женщины, что спасла Ядара от смертоносных вод Черной Реки, он, впервые отчетливо разглядев ее, понял, отчего в его мозгу зашевелились смутные воспоминания, ибо то была не кто иная, как его потерянная любовь, Далили!

Позабыв и о мрачных колдунах, и о скверной славе острова, куда волны вынесли его, Ядар бросился обнять любимую, в исступленном порыве выкрикивая ее имя. Но она не ответила ему и на его объятие отозвалась лишь легким трепетом. И Ядар, жестоко ошеломленный и напуганный, ощутил мертвящий холод ее тела, сковавший его пальцы и проникший даже сквозь одежду. Смертельно бледны и безжизненны были уста, которые он целовал, и видно было, что дыхание не пробивается сквозь сомкнутые губы и не вздымает грудь, прижатую к его груди. В прекрасных, широко распахнутых глазах, устремленных на Ядара, он видел лишь пустоту забытья и бледную тень узнавания, словно у спящего, когда, на миг проснувшись, он вновь стремительно ускользает обратно в пучину сна.

– Ты ли это, о Далили? – спросил Ядар.

И она отвечала сонно, невнятно и безучастно:

– Да, я Далили.

Ядару, озадаченному этой тайной, иззябшему, измученному и истосковавшемуся, показалось, будто голос ее доносится из страны более далекой, чем весь тот утомительный путь, что ему пришлось проделать по всей Зотике в поисках своей нареченной. Страшась осознать перемену, произошедшую с ней, он нежно промолвил:

– Ты же знаешь меня, Далили, ибо я возлюбленный твой, принц Ядар, кто прошел за тобой полмира и переплыл ради тебя безбрежное море.

И она отвечала, точно опоенная зельем, бездумным эхом повторяя его слова:

– Я же знаю тебя.

Но Ядара не утешил ее ответ; и волнения его не успокоило странное эхо его собственных слов, которым она откликалась на все его ласковые речи и расспросы.

Он не услышал, что трое поющих прекратили свое колдовство; он позабыл даже о самом их присутствии. Крепко прижав любимую к своей груди, он стоял неподвижно, когда они подошли к нему и один из них стиснул его локоть. Незнакомец окликнул Ядара по имени и обратился к нему, хотя и несколько неуклюже, на языке, на котором говорили во многих уголках Зотики, со словами:

– Мы приветствуем тебя на острове Наат, откуда ни одному живущему нет пути обратно.

Ядар, исполнившись страшных подозрений, набросился на незнакомца с вопросами:

– Что вы за создания? Как моя Далили очутилась здесь? Что вы с ней сотворили?

– Я Вакарн, некромант, – был мгновенный ответ, – а эти двое – мои сыновья, Вокал и Ульдулла, они тоже некроманты. Мы живем в доме за скалами, и нам прислуживают утопленники, которых мы своим колдовством вызываем из морских пучин, вдыхая в них зримость жизни. Среди них и эта девушка, Далили, вместе с командой корабля, на котором она плыла из Орота. Как и твою галеру, их корабль унесло далеко в море, и его тоже подхватила Черная Река и выбросила на рифы Наата. Мы с сыновьями, произнеся могущественное заклятие, не требующее ни магических кругов, ни пентаграмм, призвали к себе всех, кого поглотило ненасытное море, как сейчас призвали команду другого судна, из которой лишь ты один был спасен мертвой Далили, с определенной целью.

Вакарн умолк и застыл, внимательно вглядываясь в синюю мглу, и Ядар услыхал за спиной медленные шаги по прибрежной гальке, которые приближались от линии прибоя. Обернувшись, он увидел, как из пурпурных сумерек показался старый капитан галеры, на которой он, Ядар, против воли прибыл в Наат, а за капитаном вереницей тянулись гребцы и матросы. Ступая словно лунатики, они приблизились к костру, и морская вода градом катилась с одежды их и волос, выливалась из их ртов. Некоторые были черны от синяков, другие спотыкались или едва тащились на перебитых о подводные скалы ногах, и на лицах их лежала жуткая печать жребия тех, кому суждено было найти свою кончину на дне моря.

Чопорно, как роботы, по очереди кланялись они Вакарну и его сыновьям, признавая над собой власть тех, кто вызвал их из глубин смерти. Остекленевшие глаза их не узнавали Ядара и словно не видели ничего вокруг, а речь казалась тупыми заученными ответами на несколько непонятных слов, с которыми к ним обращались некроманты.

Ядару почудилось, что и он тоже один из этих утопленников, объятый темным, глухим, полубессознательным сном. Но он все равно зашагал рядом с Далили впереди остальных мертвецов, следуя за колдунами сквозь мрачное ущелье, которое, петляя, поднималось к гористой области Наата. Он шагал за ними послушно и безропотно, однако в сердце его не было радости оттого, что он отыскал наконец свою возлюбленную; а любовь мешалась со смертельным отчаянием.

Вакарн головней, вынутой из костра, освещал их путь, и в слабом ее мерцании Ядар смутно различал черные скалистые обрывы по крутым склонам ущелья и карликовые сосны, что кровожадно тянули к ним корявые ветви с высоких уступов, точно хотели навести на путников порчу. Вскоре над яростно бушующим морем восстала распухшая луна, красная, как сукровица, и, прежде чем диск ее мертвенно побледнел, они вышли из ущелья на каменистую пустошь, где стоял дом некромантов.

Длинный и приземистый, дом этот был построен из темного гранита, и крылья его утопали в листве густых кипарисов. За домом высился утес, а над ним в лунном свете мрачно темнели горные склоны и острые хребты, уходящие вдаль к гористому центру Наата.

Ядару показалось, будто особняк этот опустошен смертью, ибо в воротах и окнах не было ни огонька, а тишина, стоявшая в его стенах, могла соперничать с безмолвием темного неба. Но, ступив на порог, Вакарн произнес какое-то слово, эхом прокатившееся по залам и коридорам, и, словно в ответ, повсюду внезапно вспыхнули лампы, заполняя дом своими чудовищными желтыми глазами, а в воротах, подобные почтительным теням, появились люди. Но лица этих людей заливала могильная бледность, а некоторые были тронуты зелеными пятнами тления или изъедены червями…

Уже позднее в главном зале дома Ядара пригласили к столу, за которым обыкновенно в одиночестве трапезничали Вакарн, Вокал и Ульдулла. Стол стоял на помосте из гигантских плит, а внизу, в главном зале, за другими столами собрались мертвые числом около сорока; была среди них и Далили, ни разу за все время даже не взглянувшая на Ядара. Хотя и удрученный до глубины души, он намеревался присоединиться к любимой, не желая больше расставаться с ней, но им вдруг овладело полное бессилие, словно какие-то безмолвные чары опутали его члены, и он не мог больше двигаться по собственной воле и должен был во всем подчиняться воле Вакарна.

Понуро сидел он рядом с угрюмыми неразговорчивыми хозяевами, которые, привыкнув все время жить с бессловесными мертвецами, переняли изрядную часть их манер. И еще яснее, чем прежде, увидел Ядар, насколько эти трое похожи друг на друга: они казались скорее родными братьями, нежели родителем и сыновьями; и все словно бы не имели возраста и не были ни молодыми и ни старыми. Вакарна от сыновей Ядар отличал лишь по тому, что одежды у того были чуть темнее, а плечи и лоб чуть шире; а Вокал если чем и отличался от Ульдуллы, то лишь чуть более пронзительным голосом и чуть более запавшими щеками. И все отчетливей и отчетливей ощущал Ядар странное зло, исходившее от всех троих, властное и отвратительное, точно тайное дыхание смерти.

В сковавшем его оцепенении он почти не удивлялся тому, как проходил этот странный ужин: яства подавала на стол какая-то неощутимая сила, кубки наполнялись винами будто бы сами собой, а присутствие невидимых слуг выдавал лишь еле слышный шелест неверных шагов да мимолетный легкий холодок.

Мертвые за своими столами принялись за еду, безмолвно и чопорно. Некроманты же пока не притрагивались к пище, словно кого-то или чего-то ожидая, и Вакарн пояснил принцу:

– Мы ждем к ужину еще кое-кого.

И тут Ядар впервые заметил, что подле кресла Вакарна стоит еще одно пустующее кресло.

Вскоре из-за дверей стремительными шагами вышел обнаженный мужчина, невообразимо мускулистый и огромного роста, смуглый до черноты. Облик его был свиреп и дик, глаза расширились, точно в ярости или в ужасе, на мясистых фиолетовых губах застыли хлопья пены. Позади, угрожающе вскинув тяжелые ржавые ятаганы, шли двое покойников, как стражники, стерегущие заключенного.

– Этот человек – людоед, – сказал Вакарн. – Наши слуги поймали его в лесу за горами, населенными такими же дикарями. – Затем с мрачной иронией в голосе он добавил: – Только сильным и отважным доводится заживо оказаться в этом доме и дозволяется вкусить пищу вместе со мною и моими сыновьями за нашим столом… Не случайно, о принц Ядар, ты один из всех, кто отплыл на торговой галере из Орота, удостоился такой чести. Смотри же внимательно на то, что сейчас произойдет.

Великан замялся на пороге, словно обитатели дома страшили его больше, нежели оружие стражей. По сигналу Вакарна один мертвец ржавым лезвием рассек людоеду левое плечо, кровь хлынула ручьем из глубокой раны, и после такого намека тот невольно сделал шаг вперед. Конвульсивно содрогаясь, точно испуганное животное, он отчаянно озирался в поисках пути для побега и только после второго намека поднялся на помост и подошел к столу некромантов. От нескольких глухих слов Вакарна людоед, все еще дрожа, опустился в кресло рядом с хозяином, напротив Ядара. За ним с занесенными ятаганами застыли наводящие ужас стражи, выглядевшие так, будто умерли не менее двух недель назад.

– Остался еще один гость, – промолвил Вакарн. – И гость этот предпочитает ужинать, когда все остальные уже поужинали. Он подойдет позднее, не будем его дожидаться.

Без дальнейших церемоний некромант принялся за еду, и Ядар, хотя и без особого аппетита, последовал его примеру. Принц едва ощущал вкус яств, наваленных на его тарелку, и вряд ли ответил бы, кислым или сладким было вино, которое он пил. Мысли его метались между Далили и странностью и ужасом собственного положения. Слова Вакарна, присутствие людоеда, причина его собственного присутствия за этим столом были для него не ясны, и он чувствовал за всем этим какую-то мрачную тайну. Между тем больше свободных мест за столом не было, и слова некроманта о том, что должен подойти еще один гость, озадачивали Ядара. Пока он ел и пил, его чувства странным образом обострились, и он стал замечать какие-то потусторонние тени, скользившие между светильниками, и слышать холодный свистящий шепот, от которого кровь у него стыла в жилах. А из заполненного зала на него повеяло разом всеми запахами, что сопровождают смерть от часа ее прихода до окончательного истлевания.

Вакарн с сыновьями набросились на еду с невозмутимостью людей, давно привычных к такой обстановке. Каннибал же, чей страх был написан у него на лице и явственно читался в каждом жесте, едва притронулся к стоявшему перед ним угощению, да и то после уговоров Вакарна, которого, похоже, очень заботило отсутствие у гостя аппетита. Из ран на плечах дикаря по груди двумя обильными потоками непрерывно стекала кровь, звонкими каплями падая на каменные плиты. Однако он был так напуган, что, похоже, даже не замечал этого.

Наконец по настоянию Вакарна, который говорил с людоедом на его родном наречии, тот сделал глоток вина из кубка. Вино это отличалось от поданного всем остальным и было темно-фиолетового цвета, как цветки белладонны, в то время как в других кубках вино было красным, как маковые лепестки. Едва дикарь пригубил свой кубок, как тут же откинулся на спинку кресла, точно разбитый параличом. Скрюченные пальцы его по-прежнему сжимали кубок, из которого на пол лились остатки вина; ни движение, ни легкая дрожь не шевелили его члены, но глаза были широко открыты, и в них еще теплилось сознание.

Страшное подозрение охватило Ядара; угощение некромантов встало у него поперек горла. Да и хозяева озадачили его: они тоже прекратили есть, развернулись в своих креслах и вперились взглядами в пятачок пола за спиной Ядара, между столом и внутренней стеной зала. Ядар, приподнявшись в кресле, оглянулся и заметил в одной плите пола маленькое отверстие. Выглядело оно так, будто в нем обитало какое-то небольшое животное, но Ядар не мог представить, что за зверь способен вырыть себе нору в гранитной плите.

Громко и отчетливо, точно желая вызвать кого-то, Вакарн выкрикнул одно-единственное слово:

– Эсрит!

Вскоре в глубине норы сверкнули две крохотные искорки, и оттуда вынырнуло существо, видом и размером напоминавшее ласку, только длиннее и тоньше. Создание это было покрыто ржаво-черным мехом, лапы его походили на крошечные безволосые ручки, а горящие желтым пламенем глазки, казалось, вмещали всю гибельную мудрость и злобу демона. Быстро-быстро, извиваясь, точно мохнатая змея, чудище юркнуло под кресло, на котором сидел людоед, и принялось жадно лакать кровь из лужи, стекавшей на пол из ран.

Сердце Ядара сжалось от ужаса, когда жуткое существо запрыгнуло на колени дикаря, а оттуда перебралось на левое плечо, в котором зияла самая глубокая рана. Приникнув к еще кровоточащему разрезу, оно принялось жадно сосать. Кровь перестала струиться по телу великана; он в своем кресле не шевелился, но глаза его расширялись, расширялись, медленно, с ужасным выражением, пока совсем не вылезли из орбит, так что радужки превратились в островки посреди смертельной белизны, а губы слегка приоткрылись, обнажая крепкие и острые, как у акулы, зубы.

Некроманты продолжали есть, не сводя внимательных глаз с маленького кровожадного чудовища, и тогда принц понял, что это и есть тот самый гость, которого Вакарн ожидал к ужину. Ядар не знал, было ли это существо обыкновенной лаской или же фамильяром колдуна, но гнев наполнил его сердце вслед за ужасом перед бесславной участью каннибала, и, выхватив свой верный меч, который сопровождал его во всех путешествиях, он вскочил и хотел было убить чудовище. Но Вакарн проворно начертал указательным пальцем в воздухе какой-то диковинный знак, и рука принца повисла на полпути, а пальцы стали слабыми, как у младенца, и меч выскользнул из них, глухо звякнув о пол. Затем, повинуясь безмолвной воле Вакарна, Ядар вернулся на свое место за столом.

Казалось, жажда похожего на ласку существа была неутолима, ибо оно все сосало и сосало кровь дикаря. Могучие мускулы великана прямо на глазах странно съеживались, под сморщенными складками кожи прорисовались кости и туго натянутые жилы. Лицо его напоминало маску смерти, члены ссохлись, как у мумии, а существо, присосавшееся к нему, увеличилось в размере не больше, чем раздувается живот у горностая, напившегося крови домашней курицы.

По этому признаку Ядар понял, что существо и впрямь демон и, несомненно, фамильяр Вакарна. Охваченный ужасом, юноша смотрел, пока насытившееся чудовище не отвалилось наконец от костей людоеда, обтянутых иссохшей кожей, и не убежало, скользя и извиваясь, в нору в плите пола.

Странной была жизнь, которую Ядару приходилось теперь вести в доме некромантов. Вечно скованный темной рабской покорностью, одолевшей его во время того самого первого ужина, он двигался как человек, не очнувшийся полностью от сонного оцепенения. Казалось, что и его волей каким-то образом управляли повелители живых мертвецов. Но еще крепче держала его магия любви к Далили, хотя любовь теперь обернулась проклятьем отчаяния.

Он ел с некромантами за одним столом и спал в покоях, примыкавших к покоям Вакарна; в спальне его не было ни запоров, ни решеток, которые могли бы помешать ему уйти. Он смутно предвидел участь, которая была ему уготована, поскольку Вакарн если и заговаривал с ним, то исключительно с мрачной иронией, напоминая о судьбе людоеда и о кровожадности своего похожего на ласку фамильяра по имени Эсрит. Ядар узнал, что Эсрит служил Вакарну на определенных условиях, каждое полнолуние получая в награду кровь живого человека, избранного за необыкновенную силу и мужество. И Ядар прекрасно понимал, что, если только не случится чуда и его не спасет колдовство более могущественное, нежели чары некромантов, жить ему осталось не более одной луны. Ибо во всем доме, за исключением его хозяев и его самого, не было ни одной души, которая не прошла бы уже сквозь горькие врата смерти, став тем самым непригодной для Эсрита.

Одиночество царило в доме, стоявшем далеко на отшибе. По берегам Наата жили и другие некроманты, которым прислуживали главным образом утопленники, но с хозяевами Ядара они общались нечасто. А за пустынными горными хребтами, разделявшими остров, обитали только дикие племена антропофагов, беспрестанно воевавших друг с другом в темных сосновых и кипарисовых лесах, но до смерти боявшихся некромантов с их чарами.

Мертвые тем временем жили в похожих на катакомбы пещерах, где ночами лежали в своих каменных гробах, а днем, вновь и вновь воскресая, выходили наружу, дабы служить своим повелителям. Одни возделывали каменистые сады на укрытом от морских ветров склоне, другие пасли черных коз и коров, третьих отправляли нырять за драгоценными жемчужинами в глубины моря, так жадно лизавшего бесплодные атоллы и скалившиеся гранитными зубами берега, что ни один смертный не дерзнул бы потревожить его пучины. За время своей жизни, длившейся много дольше жизни обычного смертного, Вакарн собрал у себя в хранилище великое множество таких жемчужин. Иногда он или один из его сыновей на корабле, который мог противостоять Черной Реке, с командой из нескольких мертвецов отправлялись к берегам Зотики, чтобы продать жемчуг и купить что-то такое, чего их магия не могла произвести в Наате.

Странно было Ядару встречать товарищей по путешествию, которые расхаживали среди трупов, не узнавая его совсем или приветствуя лишь бессмысленным эхом его собственного приветствия. Но мучительнее всего, хотя и всегда со странной примесью смутной горькой сладости, было видеть Далили и говорить с ней, тщетно стараясь возродить угасшую страстную любовь в душе, безвозвратно погрузившейся в бездны забвения и не нашедшей оттуда возврата. И с вечной безутешной тоской он как будто искал ее ощупью в пучине ужаснее, чем темный поток, чьи воды вечно катились к берегам острова Некромантов.

Далили, с детства обожавшая плавать в обмелевших озерах родной Зиры, тоже была в числе тех, кого заставляли нырять за жемчугом. Нередко Ядар сопровождал ее на берег, ждал там ее возвращения из бушующих волн, и время от времени его охватывало желание броситься за ней следом и в бурных водах найти, если это возможно, упокоение. И он бы непременно так и поступил, но зловещая неясность его положения и оплетавшие его серые путы колдовства лишали принца прежней силы и решительности.

Ночь за ночью луна над скалистым островом таяла, превращаясь сперва в массивную косу, а затем и в тонкий ятаган. Потом, когда миновал период темного междулунья, она из полупрозрачной кромки превратилась в серп, который день за днем рос и наливался, отращивая горб, чтобы в полнолуние округлиться окончательно. Ядар, каждый день ужиная в обществе колдунов, ни на мгновение не забывал про нору в гранитной плите, откуда выскользнул похожий на ласку демон Эсрит, чтобы высосать из чернокожего людоеда всю кровь. Однако сквозь бесконечную усталость и летаргию Ядар едва ли страшился отвратительной смерти, которая должна была заявить на него свои права в полнолуние.

Однажды на закате, когда отпущенный Ядару месяц подходил к концу, Вокал и Ульдулла нашли его на скалистом берегу, где он, по своему обыкновению, ждал Далили, уплывшую далеко в стремительные воды в поисках жемчуга. Ни слова не говоря, они украдкой поманили его, и Ядар, смутно заинтригованный, зашагал за ними по головокружительно извилистой тропинке, петлявшей с утеса на утес над изгибающимся морским берегом. До наступления темноты они пришли в укромную гавань, о существовании которой кочевник раньше не подозревал. В этой безмятежной бухте, скрытой тенью острова, под мрачными пурпурными парусами покачивалась на волнах галера, подобная той, которую Ядар заметил на пути в Наат, когда она полным ходом шла против течения Черной Реки к Зотике.

Ядар был очень удивлен и не мог угадать, зачем братья привели его в укромную гавань, зачем указывают на странный корабль и что означают их жесты. Наконец приглушенным шепотом, точно опасаясь, что его подслушают даже в этом удаленном месте, Вокал сказал ему:

– Если ты поможешь нам с братом исполнить план, который мы задумали, то сможешь покинуть Наат на этой галере. И если таково будет твое желание, тебе будет дозволено взять с собой красавицу Далили и посадить на весла нескольких мертвецов. И попутный ветер, который мы вызовем для тебя нашими заклинаниями, понесет твой корабль против течения Черной Реки и доставит назад, к берегам Зотики. А если ты не поможешь нам, тогда кровожадный Эсрит высосет твою кровь, всю до последней капли, а твоя Далили навсегда останется презренной рабыней Вакарна и будет днем гнуть спину, добывая для него жемчуг в темных водах… а ночью, возможно, утолять его гнусную страсть.

При этих словах Ядар почувствовал, что к нему возвращаются надежда и мужество; казалось, пелена пагубного колдовства, сковавшего его разум, вдруг рассеялась, а коварные намеки Вокала породили в душе негодование против старого колдуна.

– Я помогу вам исполнить ваш план, в чем бы он ни заключался, если только это будет в моих силах, – поспешно промолвил Ядар.

Тогда, опасливо оглядевшись, Ульдулла таким же шепотом подхватил речи брата:

– Мы считаем, что Вакарн чересчур зажился на свете и слишком долго помыкает нами. Мы, его сыновья, стареем, и только справедливо будет, если мы унаследуем сокровища отца и его магическую силу прежде, чем старость лишит нас возможности ими наслаждаться. Поэтому мы хотим, чтобы ты помог нам умертвить старого некроманта.

Ядар несколько удивился, но после непродолжительных размышлений решил, что убийство некроманта будет делом во всех отношениях благим, которое не запятнает его чести и не уронит достоинства. Поэтому он без колебаний сказал:

– Я вам помогу.

Заметно ободренный его согласием, Вокал в свой черед снова заговорил:

– Все должно быть кончено до завтрашнего вечера, когда полная луна придет в Наат с Черной Реки и вызовет демона-ласку Эсрита из норы. Только завтра утром мы можем застать Вакарна врасплох в его комнате. По своему обыкновению, в это время он войдет в магический транс и будет смотреть в волшебное зеркало, что показывает далекое море и плывущие по нему корабли и земли за ним. Мы должны умертвить его перед этим зеркалом, быстро и безжалостно, прежде чем он пробудится от транса.

В условленный час братья нашли Ядара в дальнем зале, где он их ожидал. У обоих в правой руке был длинный, холодно поблескивающий ятаган, а в левой руке Вокала был еще один точно такой же для принца. Колдун объяснил, что оружие сперва закалили, прочитав над ним смертоносные руны, а затем высекли на нем непроизносимые смертоносные заклятия. Ядар, предпочитавший собственный меч, отверг заклятое оружие, и, не задерживаясь долее, все трое крадучись поспешили в покои Вакарна.

Дом был пуст, ибо все мертвые удалились к своим трудам, и нигде не было заметно ни шепотов, ни теней тех невидимых существ, духов ли воздуха или просто привидений, что прислуживали Вакарну и во всем повиновались ему. В молчании трое подошли к двери комнаты, вход в которую был прегражден лишь черными шпалерами, затканными серебряными знаками ночи и расшитыми по краю алым узором из многократно повторяющихся пяти имен архидемона Тасайдона. Братья остановились, точно страшась поднять шпалеру, но Ядар, не дрогнув, оставил ее позади и вошел в покои некроманта; тогда оба торопливо последовали за ним, словно устыдившись своей трусости.

Просторные, с высокими сводами покои озарены были тусклым светом, пробивавшимся сквозь окно, откуда открывался вид на чернеющее меж лохматых кипарисов море. Ни один из множества светильников не горел, и комната полнилась тенями, подобными призрачным флюидам, в которых колдовские кадила, перегонные кубы и жаровни как будто трепетали подобно одушевленным существам. Чуть поодаль от центра комнаты, спиной к двери, перед вещим зеркалом из электрума – гигантским треугольником, установленным наклонно на медной подставке в виде змеи, – на трехногой табуретке из черного дерева сидел Вакарн. Зеркало ярко пылало в сумраке, словно озаренное изнутри сиянием непонятного происхождения, и незваные гости, подойдя ближе, были ослеплены его блеском.

Казалось, Вакарн и впрямь полностью погрузился в привычный транс, ибо он безмятежно вглядывался в зеркало, недвижный, как сидящая мумия. Братья замешкались позади, Ядар же, считая, что они идут за ним по пятам, подкрался к некроманту, занеся меч. Подобравшись поближе, он увидел, что поперек колен колдуна лежит огромный ятаган, и, решив, что Вакарна, возможно, предупредили, принц бросился на него и с силой обрушил свой меч, намереваясь одним ударом отсечь колдуну голову. Но когда Ядар целился, странный блеск зеркала ослепил его, словно луч солнца полыхнул из металлических глубин через плечо Вакарна; клинок дрогнул и наискосок вошел в ключицу, так что некромант, хотя и тяжело раненный, избежал обезглавливания.

Теперь очевидно стало, что Вакарн предвидел покушение и готовился сражаться с нападающими, когда те придут, и убить всех троих без вреда для себя. Однако же, сидя перед зеркалом в притворном трансе, он, без сомнения, против воли был зачарован колдовским сиянием и очнулся от магического забытья, лишь когда меч Ядара пронзил его плоть и кость.

Свирепый и молниеносный, словно раненый тигр, некромант вскочил с табуретки и, занеся ятаган, набросился на Ядара. Тот, все еще ослепленный, не мог ни ударить еще раз, ни отразить удар; ятаган Вакарна глубоко рассек ему правое плечо, и смертельно раненный принц зашатался и рухнул на пол у основания медной змееподобной руки, державшей зеркало.

Чувствуя, как медленно угасает в нем огонек жизни, он увидел, что Вокал выскочил вперед с отчаянием человека, идущего на неминуемую смерть, и мощным ударом рассек отцу шею. Голова, почти отделенная от шеи, опрокинулась и повисла на тоненькой полоске плоти и кожи, но Вакарн, пошатнувшись, не рухнул замертво в то же мгновение, как произошло бы с любым смертным, а, движимый магической силой, заключенной в его теле, забегал по комнате, нанося отцеубийцам страшные удары. Кровь фонтаном хлестала из его шеи, а голова болталась на груди подобно жуткому маятнику. И ни один удар его не попал в цель, ибо он больше не видел и не мог точно направить свой ятаган, и его сыновья проворно уворачивались, раз за разом раня отца, когда тот пробегал мимо. Порой он спотыкался о распростертого на полу Ядара или задевал мечом зеркало из электрума, отчего оно звенело, точно гулкий колокол. Время от времени схватка ускользала из поля зрения умирающего принца, перемещаясь к выходящему на море окну, и тогда он слышал странный лязг, будто ятаган некроманта разрубал какие-то магические принадлежности, и громкое дыхание сыновей Вакарна, и глухие удары, которые оба все еще наносили отцу. А потом битва вновь перемещалась ближе к Ядару, и он следил за ней тускнеющими глазами.

Несказанно жестокой была та битва, и Вокал с Ульдуллой начали уже хватать ртом воздух, словно запыхавшиеся бегуны. Но вскоре силы покинули Вакарна вместе с кровью, вытекавшей из многочисленных ран. Его шатало на бегу из стороны в сторону, ноги запинались, а удары совсем ослабли. Одежда висела на нем окровавленными лохмотьями, руки и ноги были наполовину отсечены страшными ударами сыновей, и все его тело было изрублено и искромсано, точно плаха под неумолимым топором палача. Наконец Вокал искусным ударом разрубил тоненькую полоску кожи, еще соединявшую голову с телом; голова Вакарна упала и, подпрыгивая, покатилась по полу.

Затем, подергиваясь, словно некромант все еще надеялся удержаться на ногах, тело его стало оседать и, рухнув на пол, забилось в конвульсиях, точно огромная безголовая курица. Даже уже поверженный, обезглавленный некромант раз за разом упрямо пытался подняться и каждый раз вновь бессильно падал, но правая рука его все еще крепко сжимала ятаган, и труп с пола размахивал им направо и налево, нанося кривые удары или пытаясь опереться на клинок в попытке привстать. А отрубленная голова все каталась по комнате и сыпала проклятьями писклявым, как у ребенка, голосом.

И вдруг Ядар увидел, что Вокал и Ульдулла попятились, как будто что-то напугало их, и явно вознамерились броситься бежать. Но перед Вокалом, который шел первым, вдруг раздвинулись шпалеры, закрывавшие вход, и из-под их тяжелых складок выскользнуло длинное черное змеевидное тело ласки-демона Эсрита. Взвившись в воздух, фамильяр вцепился Вокалу в горло, вонзил зубы в теплую плоть и принялся жадно высасывать кровь, пока тот метался, тщетно пытаясь дрожащими пальцами отодрать фамильяра от себя.

Ульдулла, должно быть, попытался бы убить ужасное создание, ибо он закричал, умоляя брата стоять спокойно, и занес меч, словно дожидаясь подходящего момента, чтобы ударить Эсрита. Но Вокал то ли не услышал его, то ли слишком обезумел, чтобы внять его мольбам. Тут голова Вакарна, все еще катавшаяся по комнате, подскочила к ноге Ульдуллы; зверски зарычав, она вцепилась зубами в край его одеяния и повисла на нем. Тот, охваченный паническим страхом, отгонял ее ятаганом, но зубы отказывались ослабить хватку. И тогда Ульдулла сбросил свои одежды, оставив их на полу вместе с болтающейся на подоле головой отца, и, обнаженный, бросился прочь. И в тот же миг жизнь покинула Ядара, и более он ничего не видел и не слышал…

Из глубин забвения Ядар смутно различил сияние далеких огней и услышал приглушенное пение. Ему чудилось, что он всплывает из темноты морской пучины на зов этих огней и песнопения, и как сквозь тонкую прозрачную пелену увидел он лицо стоявшего над ним Ульдуллы и дымок, поднимавшийся из колдовских сосудов в покоях Вакарна. И кажется, голос Ульдуллы произнес:

– Восстань из мертвых и во всем повинуйся мне как твоему повелителю!

И, подчиняясь дьявольским ритуалам и заклинаниям некромантии, Ядар возродился к той жизни, какая возможна для воскресшего покойника. Несмотря на черную запекшуюся рану на плече и груди, он снова мог ходить и отвечать Ульдулле так, как делают это живые мертвецы. Равнодушно, как не стоящую внимания мелочь, отчасти вспомнил он свою смерть и предшествовавшие ей обстоятельства; но, как ни искал подернутыми мутной пеленой глазами, не увидел он в разгромленных покоях ни отрубленную голову, ни тело Вакарна, ни Вокала, ни демона-ласку.

Потом до него, кажется, донеслись слова Ульдуллы:

– Следуй за мной.

И он двинулся за некромантом на свет распухшей красной луны, встававшей из-за Черной Реки над Наатом. Там, на каменистой пустоши перед домом, в лунном свете высилась огромная куча золы, в которой еще догорали и дотлевали угли, похожие на чьи-то горящие глаза. Ульдулла в задумчивости стоял над кучей, и Ядар стоял рядом с ним, не подозревая даже, что смотрит на затухающий погребальный костер Вакарна и Вокала, сложенный и зажженный рабами по приказанию Ульдуллы.

Потом с моря неожиданно подул ветер и, пронзительно и заунывно завывая, взметнул пепел и искры в воздух и огромным клубящимся облаком обрушил на Ядара и некроманта. Оба едва устояли под порывами этого странного ветра; волосы, бороды и одежды их были в золе погребального костра, и она совсем ослепила обоих. Потом ветер поднялся ввысь и протащил облако пепла над домом, заметая двери, окна, запорашивая все его залы. И еще много дней спустя пепельные смерчики вздымались под ногами тех, кто проходил по залам, и, хотя Ульдулла приказал мертвецам мести полы каждый день, казалось, полностью вымести этот пепел не удастся никогда…

Что касается Ульдуллы, не так много осталось о нем рассказать, ибо власть его над мертвыми была недолговечна. Постоянно один, если не считать мертвых прислужников, он стал одержим злой меланхолией, быстро переросшей в безумие. Он не видел в жизни больше ни цели, ни смысла; его объяла смертельная усталость, подобная коварным водам темного моря, полного тихого шепота и призрачных рук, тянувших его ко дну. Скоро он стал завидовать мертвым и считать их судьбу желанной превыше всех прочих. И тогда, сжимая в руке меч, которым убивал своего отца, Ульдулла вошел в его покои, куда нога его не ступала со дня воскрешения принца Ядара. Там, перед ярким, как солнце, колдовским зеркалом, он выпустил себе кишки и рухнул в пыль и паутину, что толстым слоем покрывали все вокруг. И поскольку не было другого некроманта, который мог бы вернуть Ульдуллу к подобию жизни, он обратился в тлен и остался лежать в отцовских покоях навеки, не тревожимый никем.

Но в садах Вакарна мертвецы продолжали работать, безразличные к исчезновению Ульдуллы; как и прежде, они разводили коз и коров и ныряли за жемчугом в бушующее темное море.

И Ядар, которого вызвали из небытия в темное, полуосмысленное бытие, жил и трудился бок о бок с другими покойниками. События, предшествовавшие его смерти, он помнил совсем смутно, а огненные дни его юности в Зире теперь подернулись пеплом. Обещание, данное ему сыновьями Вакарна, и надежда бежать с этого жуткого острова вместе с Далили утратили теперь всякое значение, а смерть Ульдуллы вспоминалась лишь как исчезновение тени. Однако же призрачная тоска по-прежнему влекла его к Далили; днем он повсюду ходил за ней следом, в ее близости обретая подобие утешения, а ночью лежал подле нее, и сны его были полны ее смутной сладости. Мимолетное отчаяние, что накатывало на него прежде, и долгая жестокая пытка страстью и разлукой канули в прошлое и были забыты, и он делил с Далили темную любовь и сумрачное наслаждение.

Попирающий прах

Знавшие его древние маги дали ему имя Куачиль Уттаус. Редко являет он свой облик, ибо обитает за пределами внешнего круга, в темной бездне, где нет ни пространства, ни времени. Слово, что его призывает, внушает ужас, хотя произнести его можно лишь в мыслях, ибо Куачиль Уттаус – порождение крайнего зла, и миг его явления подобен прошествию многих эпох; ни плоть, ни камень не в силах вынести его поступи, ибо все сущее распадается под нею на атомы. И потому некоторые назвали его Попирающим прах.

«Заветы Карнамагоса»

Лишь после бесконечных споров с самим собой, после многих попыток изгнать темный бесплотный легион собственных страхов Джон Себастьян вернулся в дом, который столь поспешно покинул. Он отсутствовал всего три дня, но даже они стали беспрецедентной паузой в его уединенной жизни ученого, которой он всецело отдался после того, как унаследовал старый особняк и большое состояние. Он так и не смог до конца понять, что вынудило его к побегу, но другого выхода из положения не видел. Его словно подгоняло некое чувство крайней опасности, но теперь, решив наконец вернуться, он списал случившееся на нервное перенапряжение, вызванное слишком долгим сидением за книгами. Да, ему кое-что привиделось, но видения эти были абсурдны и ничем не обоснованы.

Даже если тревожные феномены и не были всего лишь игрой воображения, наверняка у них имелся некий естественный резон, в свое время не пришедший в разгоряченную голову. Вдруг пожелтевший только что купленный блокнот, осыпающиеся по краям листы – наверняка виной тому попросту низкое качество бумаги; записи, всего за одну ночь уподобившиеся древним письменам, выцвели из-за дешевых химикалий в чернилах. Неожиданная, хрупкая, источенная червями древность некоторых предметов мебели и комнат особняка могла объясняться внезапно проявившимся, а до того скрытым разрушением, которого он не замечал, погруженный в свои мрачные исследования. Проведенные в уединении годы трудов могли стать и причиной его преждевременного старения – потому утром того дня, когда он бежал из дома, его и потрясло собственное отражение в зеркале, где он увидел как будто сморщенную мумию. Что касается слуги Тиммерса… что ж, сколько он себя помнил, Тиммерс всегда был стариком, так что, скорее всего, лишь из-за расстроенных нервов тот показался ему полной развалиной, которая вот-вот, даже не дожидаясь смерти, падет жертвой смертного распада.

Да, Себастьян мог объяснить все случившееся, не прибегая к древним познаниям, забытым демонологиям и прочим магическим системам, которые он изучал. Строки из «Заветов Карнамагоса», над которыми он в странном смятении размышлял, были из области ужасов, какие вызывали безумные чародеи в давно минувшие эпохи.

Набравшись уверенности, Себастьян на закате вернулся в свой дом. Не дрожа, не спотыкаясь, он пересек поросший соснами участок и быстро взбежал на крыльцо. Ему показалось, будто за это время на ступенях появились новые следы разрушения, а сам дом слегка накренился, словно у него начал крошиться фундамент; впрочем, Себастьян сказал себе, что это всего лишь иллюзия, вызванная сгущающимися сумерками.

Свет не горел, но Себастьяна это нисколько не удивило, ибо он знал, что Тиммерс, предоставленный самому себе, склонен бродить в полумраке, точно дряхлый филин, еще долго после того, как следовало бы зажечь свет. Себастьян, напротив, никогда не любил темноту или даже глубокую тень, а в последнее время эта нелюбовь лишь возросла. Он обязательно зажигал в доме все лампы до единой, едва начинало смеркаться. Раздраженно бормоча ругательства в адрес Тиммерса, он распахнул дверь и поспешно потянулся к выключателю в коридоре.

Вероятно, из-за волнения, в котором он никогда бы себе не признался, нашарить выключатель удалось не сразу. В прихожей царила темнота, и последние лучи солнца, падавшие между высоких сосен в дверной проем за его спиной, словно не могли преодолеть порог. Себастьян ничего не видел, будто прихожую затянула тьма древних эпох, а в ноздри ему ударил сухой едкий запах застарелой пыли – запах трупов и гробов, давно превратившихся в прах.

Наконец он нашел выключатель, но вспыхнувший свет отчего-то оказался слишком тусклым, и Себастьяну почудилось, будто лампа слегка мерцает, словно из-за какого-то дефекта в проводке. Тем не менее он обрадовался, что дом во всех отношениях выглядит точно так же, как в тот день, когда он отсюда ушел. Возможно, Себастьян подсознательно опасался обнаружить прогнившие дубовые панели и изъеденные молью клочья ковра, ощутить под ногами с треском ломающиеся половицы.

«Где же Тиммерс?» – подумал Себастьян. Старый слуга, несмотря на всю свою немощь, всегда появлялся быстро, и, даже если он не слышал, как Себастьян вошел, включенный свет сразу же должен был сообщить ему о возвращении хозяина. Но, как Себастьян ни вслушивался, ему не удалось различить знакомых семенящих шагов. Тишина занавесила все, точно недвижный похоронный гобелен.

Наверняка, решил Себастьян, все объясняется просто. Тиммерс отправился в близлежащую деревню – пополнить запасы провизии или в надежде получить письмо от хозяина, – а он, Себастьян, разминулся с ним по пути со станции. Или, может, старик заболел и теперь беспомощно лежит в своей комнате. С этой мыслью Себастьян зашагал прямо в спальню Тиммерса, находившуюся на первом этаже в задней части дома. Там никого не оказалось, а постель была аккуратно заправлена, – очевидно, ею не пользовались с прошлой ночи. Себастьян облегченно вздохнул, чувствуя, как спадает с души тяжкий камень, и решил, что его первое предположение было верно.

Ожидая возвращения Тиммерса, он набрался храбрости и направился в свой кабинет. Он не готов был честно сказать себе, что опасается там увидеть, но на первый взгляд ничего не изменилось: все стояло на своих местах точно так же, как и в момент его поспешного бегства. К высоченной груде рукописей, томов и блокнотов на письменном столе, похоже, никто, кроме него самого, не прикасался; столь же нетронутыми выглядели и книжные полки с причудливым набором трудов по черной магии, некромантии и прочим подвергаемым осмеянию или объявленным вне закона наукам. На старой конторке, которой Себастьян пользовался для чтения тяжелых томов, лежали «Заветы Карнамагоса» в переплете из шагреневой кожи с застежками из человеческих костей, раскрытые на той самой странице, что так напугала его своими сверхъестественными откровениями.

Затем, шагнув между конторкой и столом, он вдруг заметил, что все вокруг усыпано пылью. Пыль лежала повсюду – тончайший порошок из мертвых атомов. Пыль тонкой пленкой покрывала рукописи, толстым слоем осела на креслах, абажурах, книгах, омрачила даже красно-желтые узоры на восточных коврах. Как будто многие годы прошли через кабинет с ухода Себастьяна, стряхнув прах столетий со своих саванов. Себастьяна пробрал холод, ибо он знал, что комнату прибирали дочиста всего три дня назад, а в его отсутствие Тиммерс тщательно вытирал бы пыль каждое утро.

Пыль поднялась вокруг легким клубящимся облаком, заполняя ноздри тем же сухим запахом древнего распада, что встретил Себастьяна в прихожей. В то же мгновение Себастьян почувствовал ворвавшийся в комнату порыв холодного ветра. Он подумал было, что осталось открытым окно, однако хватило одного взгляда, дабы убедиться, что окна плотно затворены ставнями, а дверь за его спиной закрыта. Ветерок был легок, как дыхание призрака, но повсюду на его пути вздымалась тончайшая невесомая пыль, что крайне медленно оседала затем на пол. Себастьян ощутил странную тревогу, будто ветер этот подул откуда-то из неведомых измерений или загадочной бездны, и вдобавок его тотчас скрутил приступ долгого и жестокого кашля.

Источника, откуда дул ветер, он определить не мог, но, беспокойно перемещаясь по комнате, заметил возле кресла, где обычно сидел, делая записи, невысокую длинную горку серой пыли, прежде скрытую из виду столом. Рядом лежала метелка из перьев, которой Тиммерс ежедневно смахивал пыль во время уборки.

Себастьяну почудилось, будто все его существо пронизал жуткий смертельный холод. Несколько минут он не мог пошевелиться, уставившись на необъяснимую груду пыли. В центре ее виднелась легкая вмятина, напоминавшая крошечный отпечаток ступни, наполовину стертый порывами ветра, которые, вероятно, развеивали эту кучу по комнате.

Наконец к Себастьяну вернулась способность двигаться. Не сознавая, что делает, он наклонился за метелкой, но, едва ее коснулся, ручка и перья рассыпались в тончайшую пыль, которая осела низкой горкой, смутно сохранявшей изначальные очертания предмета!

Страшная слабость навалилась на Себастьяна, будто на плечи в одно мгновение обрушился груз многих лет и смертности. Все поплыло перед глазами в свете лампы, и он понял, что, если немедленно не сядет, лишится чувств. Он протянул руку к стоявшему рядом креслу – и кресло тотчас же осело на пол легкими облачками пыли.

Позже – Себастьян не знал, насколько позже, – он обнаружил, что сидит на высоком табурете перед конторкой, на которой лежали раскрытые «Заветы Карнамагоса». Словно в тумане, он удивился, что сиденье под ним не развалилось. Как и в прошлый раз, его охватило неожиданное и неодолимое желание бежать прочь из проклятого дома; но еще ему казалось, что он слишком постарел, устал и ослаб, и его уже мало что волновало, даже жуткая судьба, которую он предчувствовал.

Пока он сидел, пребывая отчасти в ужасе, отчасти в оцепенении, взгляд его упал на магический фолиант с творениями злобного колдуна и пророка Карнамагоса, найденный тысячу лет назад в греко-бактрийской гробнице и переписанный монахом-отступником по-гречески кровью порожденного инкубом чудовища. В фолианте этом содержались хроники великих чародеев прошлого, истории земных и внеземных демонов и подлинные заклинания, с помощью которых этих демонов можно вызывать, управлять ими и отсылать обратно. Себастьян, посвятивший жизнь изучению подобных материй, давно считал, что «Заветы Карнамагоса» – всего лишь средневековая легенда, и был крайне удивлен, хотя и весьма доволен, когда ему попался этот экземпляр на полках торговца старинными манускриптами и инкунабулами. Говорили, будто экземпляров существовало всего два и второй был уничтожен испанской инквизицией в начале тринадцатого века.

Свет замерцал, словно от взмаха грозных крыльев. Слезящимися глазами Себастьян вновь перечитал зловещий последний абзац, вновь пробудивший в нем темные страхи:

«Хотя Куачиль Уттаус является редко, многие могли засвидетельствовать, что причиной его появления далеко не всегда были прочитанные руны и начертанные пентакли… Мало кто из чародеев способен вызвать столь злобного духа… Но тому, кто читает эти слова в тишине кабинета, стоит помнить, что приведенное ниже заклинание таит в себе немалый риск, если в душе читающего живет открыто или тайно желание смерти и уничтожения. Ибо, возможно, Куачиль Уттаус явится к нему, неся с собой злой рок, от коего тело превращается в вечную пыль, а душа – в рассеявшийся навсегда пар. Явление же Куачиля Уттауса можно предсказать по некоторым признакам, ибо сам вызывающий, а порой и те, кто его окружает, внезапно начинает стареть, а на доме его и вещах, к коим он прикасался, остаются следы преждевременного распада и древности…»

Себастьян не осознавал, что вслух бормочет эти строки, а затем – следующее за ними кошмарное заклинание… Мысли его ползли медленно, будто замороженные. В отупении страха у него уже не оставалось сомнений, что Тиммерс вовсе не отправился в деревню. Следовало предупредить его перед уходом, закрыть и запереть под замок «Заветы Карнамагоса»… ибо слуга и сам был в некотором роде ученым и проявлял немалое любопытство в отношении оккультных занятий своего хозяина. Тиммерс вполне мог прочитать написанные по-гречески слова Карнамагоса… даже страшную душераздирающую формулу, которая вызывала из внешней пустоты Куачиля Уттауса, демона всеобщей погибели… Себастьян уже догадался, откуда взялась серая пыль, отчего все вокруг загадочным образом разваливается…

Он вновь ощутил желание бежать, но тело отказывалось подчиняться, подобно высохшему мертвому инкубу. Впрочем, подумал он, все равно уже слишком поздно, ибо налицо все признаки неминуемой гибели… Но ведь в его душе никогда не было жажды смерти или разрушения. Ему хотелось лишь глубже проникнуть в черные тайны, окружавшие мир смертных. И он всегда был осторожен, не любил возни с магическими кругами, не вызывал зловещие сущности. Он знал, что есть духи зла, гнева, гибели, уничтожения, но никогда по собственной воле не стал бы вызывать их из темных бездн…

Оцепенение и слабость все нарастали, будто в мгновение ока пронеслись десятилетия и Себастьян превратился в дряхлого старика. Мысли путались, восстановить их ход удавалось с трудом. Воспоминания, даже страхи балансировали на грани окончательного забвения. Как в тумане, он слышал треск ломающихся где-то в доме деревянных балок, а перед мутным одряхлевшим взором в черноте мерцали и гасли огни.

Казалось, будто над ним обрушились катакомбы, погрузив весь мир в кромешную черноту. Порой он чувствовал легкое дуновение непонятного ветра и ощущал запах пыли. Затем Себастьян понял, что в комнате все же не совсем темно, поскольку сумел различить смутные очертания конторки. Плотно закрытые ставни не пропускали света, но какое-то слабое освещение все же было. С немалым усилием подняв взгляд, Себастьян с удивлением увидел, что во внешней стене, под потолком в северном углу, появилась большая неровная дыра, сквозь которую светила единственная звезда, холодная и далекая, точно смотрящий из космической бездны глаз демона.

От звезды – или из пространства далеко за ней – к Себастьяну копьем устремился синевато-багровый луч, бледный и смертоносный. Широкий, как доска, неподвижный, непреклонный, он, казалось, пригвоздил к месту само его тело, образовав мост между ним и мирами невообразимой черноты.

Себастьян окаменел, точно от взгляда горгоны. А затем по лучу сквозь дыру в комнату скользнуло застывшее и стремительное нечто. Стена распалась, дыра распахнулась.

Существо было ростом не больше ребенка, но высохшее и сморщенное, словно тысячелетняя мумия, с безволосой головой на тонкой, как у скелета, шее и лишенным черт, покрытым сеткой морщин лицом. Телом оно напоминало чудовищный выкидыш, так и не успевший сделать первый вдох. Трубчатые руки заканчивались острыми, растопыренными, словно в смертельной судороге, когтями. Короткие ноги со ступнями, как у пигмейской Смерти, были плотно сдвинуты вместе, будто спеленутые погребальными бинтами: они не шевелились, не шагали. Неподвижно вытянувшись во весь свой рост, кошмарное создание мчалось вдоль смертоносного луча прямо к Себастьяну.

Вот оно надвинулось: голова прямо напротив лба Себастьяна, ноги – напротив груди. Летучий ужас мимолетно коснулся ученого вытянутыми руками и плотно сжатыми ступнями. А затем слился с ним, стал с ним един. Себастьян почувствовал, как вены заполняются пылью, а мозг распадается клетка за клеткой. А потом он перестал быть Джоном Себастьяном, превратившись в целую вселенную мертвых звезд и планет, уносимых в клубящуюся тьму чудовищным порывом ледяного межзвездного ветра…

Существо, которое древние чародеи называли Куачилем Уттаусом, исчезло, и в разрушенную комнату вернулась звездная ночь. Но нигде не было даже тени Джона Себастьяна – лишь горка пыли на полу подле конторки, с едва заметным отпечатком маленькой ступни… или двух ступней, плотно сдвинутых вместе…

Черный аббат Патуума

Нам даруй, виноград, алый сок твоих лоз

И, дева, даруй любовь без стыда.

Где-то в дальних землях чернеющих лун

Пал инкуб и отродья его навсегда.

Песнь лучников царя Хоарафа

Во имя дружбы лучник Зобал и копьеносец Кушара пролили немало кроваво-красных вин Йороса и крови царских врагов. Их взаимная привязанность и преданность – лишь иногда приятелям случалось не поделить девку или бурдюк с вином – сохранялась все десять лет многотрудной службы царю Хоарафу. На долю друзей выпадали жестокие сражения и неслыханные, поразительные опасности, и со временем слава об их доблести достигла царских ушей. В числе самых отборных стражников Зобалу и Кушаре было поручено охранять царский дворец в Фарааде, а порой им доставались тайные поручения, требовавшие недюжинной отваги и непререкаемой верности.

В компании евнуха Симбана, главного поставщика многочисленного гарема Хоарафа, они отправились в утомительное путешествие по пустыне Издрель, прорезавшей запад Йороса ржавым клином запустенья. Царь послал их узнать, есть ли хоть доля правды в рассказах путешественников о небесной красоте юной девы из племени скотоводов, живущих за пустыней. На поясе у Симбана висел кошель с золотыми монетами, которые пригодились бы евнуху для выкупа, если красота юной девы была соизмерима с ее славой. Царь решил, что во избежание непредвиденных обстоятельств Зобал и Кушара сопроводят евнуха в путешествии через пустыню, ибо, по слухам, хотя в Издреле не водилось ни разбойных, ни, собственно говоря, вообще каких бы то ни было людей, злобные демоны, ростом с великанов и горбатые, как верблюды, порой нападали на путников, а прекрасные, но злонамеренные ламии заманивали их в свои сети, обрекая на жуткую смерть. Симбан, подрагивая в седле тучным телом, был не в восторге от дальнего путешествия, но лучник и копьеносец, полные здорового скептицизма, отпускали непристойные шутки то в адрес робкого евнуха, то по поводу неуловимых бесов.

Без происшествий, если не считать лопнувший бурдюк с забродившим молодым вином, они добрались до зеленых пастбищ за унылой пустыней. Здесь, в глубоких долинах вдоль среднего изгиба реки Вос, пастухи разводили крупный рогатый скот и дромадеров и два раза в год присылали Хоарафу дань из своих многочисленных стад. Симбан с воинами разыскали девушку, которая жила с бабкой в селении у реки, и даже евнуху пришлось признать, что они не зря отправились в такую даль.

Кушару и Зобала наповал сразили чары девушки, которую звали Рубальса. Она была стройна и царственно высока, ее кожа была бела, как лепестки белых маков, а тяжелые черные кудри отливали на солнце тусклой медью. И пока Симбан визгливо торговался со старой ведьмой, ее бабкой, воины исподтишка поглядывали на прелестницу и осторожно отпускали любезности, которые считали уместными в присутствии евнуха.

Наконец сделка была заключена, и сумма, изрядно истощившая кошель евнуха, уплачена. Теперь Симбан рвался поскорее доставить царю свою добычу и, казалось, совершенно забыл о подстерегающих в пустыне опасностях. Перед рассветом Кушара и Зобал были разбужены нетерпеливым евнухом, и все трое, прихватив еще сонную Рубальсу, покинули спавшую мирным сном деревню.

Полдень с раскаленной медью солнца в черно-синем зените застал их далеко среди ржавых песков и железнозубых хребтов пустыни Издрель. Дорогу, по которой ехали путники, уместней было бы назвать тропой, ибо, хотя пустыня в тех местах шириной не превышала тридцати миль, немногие путешественники выбирали эти кишащие злодеями лиги; большинство предпочитало кружную пастушью тропу, пролегавшую к югу от зловещей пустыни, следуя изгибам реки Вос почти до впадения в Индаскийское море.

Внушительный Кушара в доспехах из бронзы, на громадной пегой кобыле, облаченной в кожаный катафракт, отделанный медью, возглавлял кавалькаду. Рубальса в красной домотканой одежде женщин-скотоводов следовала за ним на черном мерине с шелковой и серебряной сбруей, которого прислал для нее Хоараф. Чуть позади, величественный в своем разноцветном одеянии из сендаля, в окружении туго набитых седельных сумок грузно восседал бдительный евнух, который всегда передвигался на сером ослике неопределенного возраста, поскольку боялся лошадей и верблюдов. В руке Симбан держал поводок другого осла, нагруженного сверх всякой меры бурдюками с вином, кувшинами с водой и прочей провизией. Зобал с луком в руках, стройный и жилистый в легкой кольчуге, прикрывал тылы на нервном рыжем жеребце, который постоянно натягивал поводья. Колчан Зобала был полон стрел, над которыми, макая их в сомнительные жидкости, прочел особые заклинания против демонов придворный колдун Амдок. Зобал вежливо принял стрелы, но впоследствии не поленился проверить, не пострадали ли от трюков Амдока черные железные наконечники. Амдок предложил заколдованное копье и Кушаре, однако тот наотрез отказался, заявив, что против его верного копья бессильны плевки хоть сотни демонов.

Из-за Симбана и двух его ослов продвигались они небыстро и тем не менее до наступления ночи надеялись пересечь самую дикую часть пустыни. Симбан подозрительно разглядывал унылую пустошь, но было очевидно, что он куда больше беспокоится о своей драгоценной подопечной, чем о воображаемых бесах и ламиях. Кушара и Зобал погрузились в любовные мечты, грезя о соблазнительной красавице Рубальсе, и почти не смотрели по сторонам.

Все утро девушка скромно молчала. Теперь же она вдруг вскрикнула, и от волнения нежный голос прозвучал пронзительно. Остальные придержали лошадей, и Симбан тревожно забормотал, обращаясь к Рубальсе. Она в ответ показала на горизонт к югу, и ее компаньоны уже и сами увидели, что там непроглядная тьма закрыла большую часть неба и холмы, поглотив их полностью. Тьма, источником которой не была ни туча, ни песчаная буря, приближалась к путникам, растянувшись полумесяцем в обе стороны. Не прошло и минуты, как тьма, словно черный туман, заволокла тропу спереди и сзади, а ее дуги слились воедино, окружив отряд с севера. Не более чем в сотне футов от путников тьма остановилась. Глухая и непроницаемая, она окружила их, оставив просвет только наверху, откуда все еще светило солнце, далекое, мелкое и бесцветное, как будто они смотрели на него со дна глубокой ямы.

– Ай-ай-ай! – завопил евнух, съежившись между седельных сумок. – Так и знал, что без какой-нибудь чертовщины не обойдется!

В то же мгновение ослы громко заревели, а лошади неистово заржали и задрожали под седоками. Жестко пришпорив жеребца, Зобал заставил его приблизиться к кобыле Кушары.

– Может быть, это ядовитый туман? – спросил тот.

– Никогда такого не видел, – с сомнением отвечал Зобал. – Да и откуда в пустыне взяться испарениям? По-моему, это дым семи преисподних, которые, по слухам, лежат прямо под Зотикой.

– Подъедем ближе? – предложил Кушара. – Попробую проткнуть его копьем.

Коротко ободрив Рубальсу, друзья пришпорили лошадей, намереваясь подобраться к стене тьмы. Однако, сделав несколько неверных шагов, кобыла и жеребец заартачились. Потея и фыркая, лошади отказывались идти дальше. Кушара и Зобал спешились и продолжили путь на своих двоих.

Не зная природы и источника напасти, с которой они столкнулись, приятели приблизились к стене с опаской. Зобал натянул тетиву, а Кушара выставил вперед копье с бронзовым наконечником, словно на поле боя. Обоих все больше смущал этот мрак, который при их приближении не рассеялся, подобно туману, а остался непроницаемым.

Кушара уже собирался ткнуть копьем в стену, и тут без всякой прелюдии во тьме раздались звуки: барабаны, трубы, тарелки, звон доспехов, резкие голоса, оглушительный лязг железных подошв по камням. Кушара и Зобал в изумлении отпрянули, а шум все нарастал и ширился, заполняя воинственным бряцаньем круг таинственной тьмы.

– Думаю, нам есть о чем беспокоиться, – прокричал Кушара товарищу, когда они вернулись к лошадям. – Похоже, какой-то царь с севера послал на Йорос своих воинов.

– Согласен, – сказал Зобал… – Вот только не пойму, где они были до того, как пала тьма. Да и сама она какая-то странная.

Не успел Кушара ответить, лязг и крики внезапно смолкли. Вместо них загремели неисчислимые систры, зашипели змеи, хрипло заухали тысячи зловещих птиц, собираясь в стаи. И к этим невыносимым звукам теперь добавлялось яростное лошадиное ржание и неистовый ослиный рев, почти перекрывавшие вопли Рубальсы и Симбана.

Тщетно пытались Кушара и Зобал успокоить лошадей и утешить до смерти перепуганную девушку. Стало ясно, что не армии смертных осаждают их, ибо звуки все время менялись, а злобный вой и рев адских тварей заглушали все вокруг.

Тьма оставалась непроглядной, но ее круг, не расширяясь, но и не сужаясь, начал быстро передвигаться. Чтобы оставаться в центре круга, воины и их подопечные были вынуждены сойти с тропы и свернуть на север, обходя зазубренные хребты и ложбины. Зловещие звуки продолжали преследовать их, не приближаясь, но и не отдаляясь.

Солнце склонилось к западу, и его лучи больше не проникали сверху в ужасную передвигающуюся воронку. Глубокие сумерки окутали путников. Зобал и Кушара ехали как можно ближе к Рубальсе, насколько позволяла пересеченная местность, и постоянно оглядывались в поисках вражеских когорт. Обоих воинов переполняли самые мрачные опасения, ибо было очевидно, что сверхъестественные силы сбивают их с верного пути на нехоженые тропы.

С каждым мгновением непроглядная тьма сгущалась, а за ней клубилось и бурлило что-то чудовищное. Лошади спотыкались о валуны и выходы горных пород, а тяжело нагруженным ослам приходилось развивать невиданную скорость, чтобы поспевать за перемещением круга, который пугал их несмолкаемым шумом. Рубальса молчала, то ли от усталости, то ли смирившись со своей участью, а пронзительные крики евнуха сменились пугающими хрипами.

Время от времени путникам казалось, что из тьмы на них смотрят огромные огненные глаза, то низко у земли, то из невиданной выси. Зобал начал пускать в них зачарованные стрелы, и каждый полет стрелы сопровождался пугающим взрывом сатанинского смеха и улюлюканьем.

Так они и двигались, потеряв счет времени и утратив направление. Измученные животные стерли копыта. Симбан был ни жив ни мертв от страха и усталости. Рубальса поникла в седле, а воины, охваченные благоговейным ужасом, впали в оцепенение, понимая, что против такого врага их оружие бесполезно.

– Никогда больше не усомнюсь в правдивости историй, которые рассказывают о пустыне Издрель, – мрачно изрек Кушара.

– Думаю, у нас осталось не так уж много времени сомневаться или верить, – заметил Зобал.

В довершение всего местность становилась бугристее, и они бесконечно взбирались на склоны крутых холмов и спускались в унылые долины. Вскоре путники вышли на плоскую каменистую местность. И тут разноголосица злобных звуков отступила – удалилась и растворилась в слабом, нерешительном шепоте, затихшем в невообразимой дали. Одновременно клубящаяся тьма поредела, в небе просияли звезды, а на фоне алого неба проступили четкие очертания пустынных холмов. Путники остановились, разглядывая друг друга в полумраке, ничуть не отличимом от ранних сумерек.

– Что за новая демоническая напасть? – спросил Кушара, не веря, что адская осада снята.

– Не знаю, – ответил лучник, всматриваясь в полумрак. – Но вот, похоже, один из демонов.

Теперь и остальные увидели, что к ним приближается смутная фигура с зажженным фонарем из полупрозрачного рога. На некотором расстоянии позади него в квадрате тьмы, который путники заметили только что, зажглись огни. Очевидно, темная масса была большим строением со множеством окон.

В тусклом желтоватом свете фонаря стало видно, что фигура принадлежит чернокожему мужчине огромного роста, облаченному в просторную шафранную мантию, какие носили монахи некоторых орденов, и увенчанному пурпурной двурогой шапкой аббата. Появление монаха было необъяснимым и неожиданным, ибо, если в бесплодных пустынных землях и существовали монастыри, мир о них не ведал. Впрочем, порывшись в памяти, Зобал вспомнил, что слышал о негритянском ордене, процветавшем в пустыне много веков назад. Орден давно распустили, и никто уже не помнил, где стоял монастырь. В Йоросе чернокожие встречались редко, а те, что еще остались, состояли евнухами при вельможных и купеческих сералях.

При приближении чужака животные забеспокоились.

– Кто ты? – грозно вопросил Кушара, сжимая рукоять копья.

Негр широко ухмыльнулся, показав ряды пятнистых зубов – его резцы напоминали собачьи. Ухмылка морщила пухлые обвислые щеки складками невероятного числа и размера, а раскосые, близко посаженные глаза подмигивали, окруженные кожистыми мешками, дрожащими, как эбеновое желе. Ноздри незнакомца раздувались, синеватые пухлые губы пускали слюни и слегка подрагивали. И прежде, чем ответить Кушаре, негр облизал их непристойным, толстым и красным языком.

– Я Уджук, настоятель монастыря в Патууме, – промолвил он, и низкий, звучный голос его, казалось, исходил из земли под ногами. – Вижу, ночь застала вас вдали от хоженых троп, и предлагаю свое гостеприимство.

– Да, сегодня ночь для нас наступила рано, – сухо ответил Кушара.

Ни от него, ни от Зобары не ускользнуло, с каким вожделением в непристойно мерцающих раскосых глазах настоятель поглядывал на Рубальсу. Более того, теперь оба воина заметили, как отвратительно длинны черные ногти на громадных руках и босых растопыренных ногах этого Уджука.

Впрочем, Рубальсу и Симбана, кажется, не впечатлили эти омерзительные подробности, или они вовсе ничего такого не заметили: оба с готовностью приняли предложение аббата и стали убеждать воинов последовать их примеру и не упрямиться. Кушара и Зобал уступили уговорам, про себя решив глаз не сводить с черного настоятеля Патуума.

Высоко подняв фонарь, настоятель повел путников к массивному зданию, сиявшему огнями неподалеку. При их приближении высокие ворота из темного дерева бесшумно распахнулись, и они вошли в просторный двор, вымощенный истертыми, сальными камнями и тускло освещенный факелами в ржавых гнездах. Внезапно перед путниками, которым с первого взгляда двор показался пустым, возникли несколько монахов. Все они обладали необычайно мощным телосложением, а чертами лица до странности походили на своего настоятеля, отличаясь от него только желтыми капюшонами, которые носили вместо рогатой пурпурной шапки. Сходство распространялось даже на изогнутые когтеобразные ногти непомерной длины. Двигались монахи бесшумно. Не промолвив ни слова, они взяли на себя заботу о скотине. Кушара и Зобал с неохотой, которой не разделяли Рубальса и евнух, доверили подозрительным конюхам своих лошадей.

Монахи также выразили готовность освободить Кушару от тяжелого копья, а Зобала – от лука из древесины бакаута и наполовину опустошенного колчана с зачарованными стрелами. Но тут воины воспротивились, отказавшись выпускать оружие из рук.

Уджук подвел их к внутренней двери, которая открывалась в трапезную. То была большая комната с низким потолком, освещенная старинными бронзовыми светильниками, какие могли бы извлечь из засыпанной песками гробницы вурдалаки. С людоедской ухмылкой Уджук предложил гостям занять места за длинным массивным столом черного дерева, на стульях и скамьях из того же материала.

Пока они рассаживались, Уджук занял место во главе стола. Тут же в трапезную вошли четыре монаха, неся подносы с ароматными дымящимися яствами и глубокими глиняными кувшинами с темным янтарно-коричневым напитком. Эти монахи, как и те, которых путники повстречали во внутреннем дворе, были грубыми, черными как смоль подобиями настоятеля и в точности повторяли его каждой чертой. Кушара и Зобал не решались пригубить напиток, который, судя по запаху, был исключительно крепким сортом эля, ибо их подозрения сгущались с каждой секундой. Также, несмотря на голод, воины воздерживались от еды, состоявшей в основном из запеченного мяса неизвестного обоим происхождения. Симбан и Рубальса, однако, принялись поглощать угощение с аппетитом, обострившимся от долгого воздержания и странных перипетий этого дня.

Воины заметили, что перед настоятелем не поставили ни еды, ни питья, из чего заключили, что тот успел отужинать ранее. С растущей яростью они наблюдали, как настоятель сидит в своем кресле, грузно развалившись и похотливо поглядывая на Рубальсу; взгляд его не отрывался от девушки ни на миг, разве что изредка настоятель, не переставая усмехаться, подмигивал. Этот пристальный взгляд начал смущать Рубальсу, и вскоре ее смущение сменилось смятением и страхом. Она перестала есть; и Симбан, который до этого был поглощен ужином, встревожился, видя, что у Рубальсы пропал аппетит. Казалось, только теперь он обратил внимание на отнюдь не монашеский взгляд настоятеля и грозно нахмурился. Вслух евнух громким пронзительным голосом многозначительно заметил, что девушка предназначена для гарема царя Хоарафа. На это Уджук только ухмыльнулся, словно Симбан отпустил изысканную шутку.

Зобал и Кушара с трудом подавляли гнев – руки у них так и чесались проткнуть жирную тушу настоятеля. Однако тот, видимо, понял намек евнуха и, отведя глаза от девушки, уставился на воинов с той же омерзительной алчностью во взоре, немногим менее отвратительной, чем взгляды, которые он бросал на Рубальсу. Упитанный евнух тоже получил свою долю внимания от настоятеля, который оценивал его голодным взглядом гиены, злорадно примеряющейся к добыче.

Перепуганный Симбан, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, попытался завести с настоятелем застольную беседу и, не дожидаясь расспросов, выложил многое о себе, своих компаньонах и цели путешествия, что привело их в Патуум. Однако его слова не заинтересовали Уджука, а Зобал с Кушарой, которые не принимали участия в разговоре, уверились, что он не настоящий монах.

– Как далеко мы отклонились от дороги в Фараад? – спросил Симбан.

– Не думаю, что вы отклонились, – прогрохотал своим подземным голосом Уджук, – ибо вы оказались в Паттуме очень вовремя. У нас бывает мало гостей, и мы терпеть не можем расставаться с теми, кто принял наше гостеприимство.

– Царь Хоараф будет с нетерпением ждать нашего возвращения, – затрепетал Симбан. – Завтра рано утром мы выступаем.

– Завтра другое дело, – промолвил Уджук тоном елейным и зловещим. – Возможно, к утру вы позабудете о своей прискорбной спешке.

До конца ужина сказано было мало – так же, впрочем, как выпито и съедено; даже Симбан, похоже, утратил свой ненасытный аппетит. Уджук, который все еще ухмылялся, словно какой-то замечательно смешной шутке, известной ему одному, был, очевидно, не склонен усердно потчевать гостей.

Монахи вошли без приглашения и вышли, унося полные блюда, и, когда они удалялись, Зобал и Кушара заметили кое-что странное: монахи не отбрасывали теней на освещенный пол, в отличие от утвари, которую несли! Тяжелая и бесформенная тень Уджука, впрочем, лежала рядом с его креслом, словно распростертый инкуб.

– Похоже, здесь плодятся демоны, – прошептал Зобал Кушаре. – Мы много сражались с людьми, но ни разу с теми, у кого и тени-то нет.

– Ты прав, – пробормотал копьеносец. – Но этот аббат нравится мне куда меньше монахов, хотя из них он один отбрасывает тень.

Тут Уджук встал и сказал:

– Думаю, вы устали и не откажетесь хорошенько выспаться.

Рубальса и Симбан, отдавшие должное крепкому элю Патуума, сонно закивали. Зобал и Кушара, заметив их сонливость, были рады, что отказались от выпивки.

Аббат повел гостей по коридору, темноту которого почти не рассеивало пламя факелов на сильном сквозняке, что задувал неведомо откуда, заставляя метаться толпы теней. По обеим сторонам коридора располагались кельи, занавешенные полотнищами из грубой парусины. Монахи куда-то исчезли, кельи были пусты, и монастырь пронизывал дух векового запустения вместе с вонью гниющих костей, сложенных в какой-то тайной гробнице.

Посередине коридора Уджук остановился и отвел в сторону полотнище, закрывавшее вход в ничем не примечательную келью. Внутри горела лампада на старинной железной цепи причудливого плетения. Келья была пустой, но просторной, а у дальней стены под открытым окном стояла кровать черного дерева с роскошными стегаными покрывалами старинной работы. Настоятель жестом показал, что келья предназначалась Рубальсе, а затем предложил воинам и евнуху осмотреть их покои.

Симбан, как будто вдруг проснувшись, заартачился и не пожелал разлучаться со своей подопечной. Кажется, Уджук предвидел его возражения и даже успел распорядиться: тут же возник монах, который принес одеяла и расстелил их прямо на плитах пола. Симбан растянулся на импровизированной постели, а воины вышли из кельи вслед за Уджуком.

– Идемте, – сказал аббат, и его волчьи клыки сверкнули в пламени факелов. – Обещаю, вы хорошо выспитесь на кроватях, которые я для вас приготовил.

Однако Зобал и Кушара заняли позиции по обе стороны дверного проема кельи Рубальсы, сказав Уджуку, что отвечают за девушку перед царем и не собираются спускать с нее глаз.

– Тогда желаю приятного бодрствования, – промолвил Уджук со смехом – словно гиена захохотала из подземелья.

С его уходом древняя черная дрема окутала монастырь. Вероятно, Рубальса и Симбан немедленно погрузились в сон, поскольку из-за полотнища не доносилось ни звука. Чтобы не разбудить девушку, воины разговаривали шепотом. Держа оружие наготове, они бдительно всматривались в темный коридор, ибо не доверяли тишине, будучи твердо уверены, что мерзкие какодемоны только и ждут благоприятного момента, чтобы напасть.

Впрочем, пока их опасения не подтверждались. Сквозняк, гулявший по коридору, напоминал лишь о древних смертях и вековом запустении. Постепенно воины начали замечать, какими ветхими были монастырские стены и пол. Странные, жутковатые мысли одолевали друзей: им казалось, что развалины монастыря необитаемы уже тысячу лет; что черный аббат Уджук и монахи, не отбрасывающие тени, – всего лишь плод воображения; что движущийся круг тьмы, демонические голоса, которые гнали их к Патууму, были кошмаром наяву, и теперь воспоминания о нем рассеивались, подобно снам.

Голод и жажда терзали воинов, которые ели только с утра и за целый день позволили себе только несколько торопливых глотков вина или воды. Обоих начало клонить в сон, и с учетом обстоятельств ничего хуже и придумать было нельзя. Воины клевали носом, вздрагивали и снова просыпались. Но тишина, подобно голосу сирены из маковых грез, уверяла их, что опасность миновала, что это не более чем иллюзия вчерашнего дня.

Прошло несколько часов, и из восточного окна в коридор проник свет поздней луны. Зобал, не такой сонный, как Кушара, внезапно очнулся, разбуженный суматохой, поднявшейся среди животных во дворе. Лошади громко и пронзительно заржали, словно их что-то испугало; за ними истошно заревели ослы, разбудив наконец и Кушару.

– Постарайся не заснуть, – предостерег копьеносца Зобал. – Я выйду и посмотрю, что там за переполох.

– Хорошая мысль, – одобрил Кушара. – Заодно посмотри, что с нашими припасами. И принеси абрикосов, лепешек с сезамом и бурдюк с красным вином.

Монастырь был тих, когда Зобал спускался, тихо позвякивая нашитыми колечками на кожаных сапогах. Дверь стояла открытая, и он вышел во двор. Не успел он подойти, животные уже затихли. Он плохо видел в темноте, ибо все факелы во дворе, кроме одного, догорели, а низкая луна еще не перебралась через стену. Кажется, все было хорошо: ослы стояли подле горы провизии и седельных сумок, лошади мирно дремали. Зобал решил, что его жеребец и кобыла Кушары повздорили, что-то не поделив.

Он подошел убедиться, что другой причины для беспокойства нет. Потом направился к бурдюкам утолить жажду, прежде чем вернуться к товарищу с запасом еды и питья. Однако не успел лучник одним долгим глотком смыть из гортани песчаную пыль пустыни, как услышал жуткий шепот, который доносился непонятно откуда. Казалось, шепот то звучал у него в ушах, то удалялся, погружаясь в глубокие подземелья. Постоянно меняясь, шепот не затихал, и Зобал почти различал слова, и слова эти были наполнены безнадежной печалью мертвого, который согрешил при жизни и осужден в черной могильной тьме веками раскаиваться в своем грехе.

От жуткой муки в этом иссохшем шепоте волосы у Зобала на затылке встали дыбом, и лучник познал ужас, какого не переживал в пылу сражений. И в то же время сердце его исполнилось жалости глубже той, что вызывали предсмертные муки товарищей на поле боя. Голос умолял лучника о помощи и странным образом подчинял своей воле, не давая ослушаться. Зобал не до конца понимал, о чем его просят, но именно он должен был облегчить безысходную тоску мертвеца.

Шепот то становился громче, то снова затихал, и лучник забыл, что оставил товарища одиноко нести стражу в окружении смертельных опасностей; забыл, что и шепот мог обернуться демонской уловкой, заманить его в ловушку и погубить. В поисках его источника Зобал, навострив уши, принялся обыскивать двор и после некоторых сомнений решил, что голос исходит из-под земли в дальнем углу напротив ворот. Между камнями, которыми был вымощен двор, прямо там, где сходились две стены, он обнаружил большую плиту из сиенита с ржавым железным кольцом. И тут же убедился в своей правоте, ибо голос стал громче и разборчивее, и Зобалу почудилось, будто голос говорит ему: «Подними плиту».

Схватившись за ржавое кольцо и собрав все силы, лучник рванул плиту, и ему показалось, что спина вот-вот треснет от натуги. Из отверстия хлынула такая невыносимая могильная вонь, что Зобалу пришлось отпрянуть и его чуть не вырвало, но из темноты донесся горестный шепот, и шепот этот велел ему: «Спускайся».

Зобал вытащил из гнезда единственный горевший во дворе факел. В зловещем свете он различил истертые ступени, которые вели вниз, в зловонный могильный мрак; спустившись, он очутился в каменном склепе с глубокими нишами по обеим сторонам. Уходившие во тьму полки были завалены костями и мумифицированными телами, – очевидно, здесь были монастырские катакомбы.

Шепот умолк, и Зобал оглядел склеп в недоумении, смешанном с ужасом.

– Я здесь, – прошелестел из ближайшей груды останков сухой голос.

Вздрогнув и снова ощутив, как волосы на затылке встают дыбом, Зобал направил факел на узкую нижнюю нишу. Там, в груде разрозненных костей, лежал полуразложившийся труп, чьи длинные тонкие конечности и впалый торс были прикрыты обрывками желтой ткани. То были клочки рясы, какую носили монахи Патуума. Ткнув факелом в нишу, Зобал различил усохшую голову мумии, украшенную рогатой шапкой настоятеля. Труп был черен как смоль; несомненно, при жизни настоятель был негром выдающегося роста. Судя по виду, труп пролежал тут много столетий и, однако, источал свежее зловоние, от которого Зобал отпрянул, подняв плиту.

Тот стоял, разглядывая труп, и на миг ему показалось, что мумия шевелится, пытаясь привстать. Зобал увидел блеск глазных яблок в глубоко запавших глазницах, скорбные изогнутые губы растянулись, и между оскаленных зубов прошелестел жуткий шепот, который и привел лучника в монастырские катакомбы:

– Слушай внимательно. Мне многое нужно рассказать, а тебе придется многое сделать, когда я закончу рассказ… Я Улдор, аббат Патуума. Тысячу с лишним лет назад я с моими монахами пришел в Йорос из Илькара, черной империи на севере. Император изгнал нас, потому что наш культ безбрачия и поклонения богине-девственнице Оджхал был ему ненавистен. И здесь, в пустыне Издрель, построили мы наш монастырь, где жили не тужили. Поначалу нас было много, но годы шли, и один за другим братья сходили в катакомбы, которые сами и вырыли, чтобы в них упокоиться. Они умирали, и некому было их заменить. Остался я один, потому что обрел святость, какая достигается годами неустанного служения, а еще потому, что поднаторел в колдовском искусстве. Время было демоном, которого я удерживал на расстоянии, будто стоя в центре магического круга. Я был еще полон сил и продолжал жить отшельником в монастыре… Поначалу уединение мне не досаждало, ибо я полностью погрузился в изучение тайн природы. Со временем, впрочем, оказалось, что этого мало. Я осознал свое одиночество, и меня принялись осаждать демоны пустыни, которые до сей поры мой покой не смущали. Прекрасные, но гибельные суккубы, ламии с мягкими и округлыми женскими телами соблазняли меня в часы одиноких ночных бдений. Я держался… но была одна дьяволица, хитрее остальных, что проникла в мою келью в образе девушки, которую я любил давным-давно, до того как принял обет. Перед ней одной я не смог устоять, и от этого нечестивого союза родился получеловек-полудемон Уджук, называющий себя аббатом Патуума… Совершив грех, я возжелал смерти… А когда увидел плод этого греха, возжелал смерти еще пуще. Поскольку я нанес богине Оджхал слишком глубокое оскорбление, на меня была наложена страшная епитимья. Я продолжал жить, и каждый день меня терзал демон Уджук, который быстро рос, как свойственно его племени. Когда он вошел в полную силу, на меня снизошла такая слабость, что я понадеялся на скорую смерть. Я едва мог шевелиться, и, воспользовавшись этим, Уджук отнес меня на своих жутких руках в катакомбы и положил среди мертвецов. С тех пор я лежу здесь, вечно умирая и разлагаясь – и все-таки оставаясь живым. Почти тысячу лет, не зная сна, я мучаюсь раскаянием, не приносящим искупления… Благодаря святости и колдовскому зрению, которые никогда меня не покидали, я обречен наблюдать за грязными делишками и мерзкими беззакониями, творимыми Уджуком. Облаченный в рясу настоятеля, наделенный демоническими способностями и обладающий своего рода бессмертием, он веками правит Патуумом. Монастырь скрыт его чарами и зрим только теми, кем Уджук хочет утолить свой омерзительный голод, свои желания инкуба. Мужчин он пожирает, а женщины вынуждены удовлетворять его похоть… Я же обречен видеть все его низости, и это – самое тяжкое наказание за мой грех.

Шепот стих; Зобал, внимая ему с благоговейным трепетом – чему едва ли стоит удивляться, ведь он слышал речь живого мертвеца, – на миг заподозрил, что Улдор скончался; однако голос прошелестел:

– Лучник, я взываю к твоему милосердию; взамен же я подскажу тебе, как расправиться с Уджуком. В твоем колчане заколдованные стрелы, и волшебство того, кто заколдовал их, было обращено к добру. Стрелы эти способны сразить бессмертные силы зла. Они сразят и Уджука, и даже то зло, что пребывает во мне, не позволяя умереть. Лучник, даруй же мне стрелу в сердце, а если не поможет – стрелу в правый, а затем в левый глаз. Стрелы не вытаскивай, можешь позволить себе их оставить – Уджуку хватит и одной. Что до монахов, которых ты видел, открою тебе тайну… Числом их двенадцать, однако…

Едва ли Зобал поверил бы словам Улдора, если бы предыдущие события начисто не лишили его способности сомневаться. Настоятель продолжал:

– Когда я буду мертв, сними с моей шеи талисман. Это пробирный камень, и, если его приложить, он развеет чары, которые создают видимость.

Только теперь Зобал заметил талисман, простой овальный камень серого цвета на черной серебряной цепочке, который лежал на усохшей груди Улдора.

– Поспеши же, о лучник, – взмолился Улдор.

Зобал воткнул факел в груду гниющих костей подле несчастного и с неохотой, но словно под принуждением вытащил стрелу из колчана, наложил на тетиву и решительно прицелился. Стрела глубоко и ровно вошла в сердце; Зобалу оставалось ждать. Но вскоре с губ черного настоятеля сорвалось бормотание:

– Лучник, еще стрелу!

И снова натянулась тетива, и стрела вошла в пустую правую глазницу. И опять спустя некоторое время раздалась еле слышная мольба:

– Еще стрелу, лучник!

И вновь лук из древесины бакаута пропел в тишине подземелья, и стрела, дрожа от силы удара, вонзилась в левый глаз. На сей раз никакого звука не сорвалось с гниющих губ, однако Зобал услышал странный шелест, точно вздох осыпающегося песка. Под взглядом лучника черные конечности и торс Улдора рассыпались, лицо и голова провалились внутрь, а стрелы накренились, ибо, кроме кучки пыли и рассыпавшихся костей, их больше ничто не удерживало.

Оставив стрелы в ранах, как велел ему Улдор, Зобал пошарил в пыли, нащупывая серый талисман, а найдя, аккуратно прикрепил к перевязи рядом с мечом. Возможно, рассуждал лучник, до утра талисман еще пригодится.

Более не медля, Зобал развернулся и поднялся по лестнице во двор монастыря. Кривая шафранная луна висела высоко над стеной, и Зобал осознал, как затянулось его отсутствие. Впрочем, вокруг по-прежнему стояла тишина: дремлющие животные не шевелились, из темного монастыря не доносилось ни звука. Захватив полный бурдюк с вином и припасы, о которых просил Кушара, лучник поспешил к открытой двери.

Однако не успел он войти, как альковную тишину монастыря нарушил ужасающий гвалт. Лучник различил вопль Рубальсы, визг Симбана, яростный рев Кушары, но они тонули в омерзительном хохоте, который становился все громче, будто сальные и густые от гнили подземные воды неудержимо рвались из тьмы.

Зобал бросил бурдюк и мешок с припасами на пол и кинулся вперед, на бегу снимая с плеча лук. Крики его компаньонов еще были слышны, но теперь их заглушал чудовищный хохот инкуба, словно заполнивший собой весь монастырь. Добежав до кельи Рубальсы, Зобал увидел, что Кушара яростно бьет древком копья по глухой стене, где больше нет дверного проема, занавешенного парусиной. За стеной визг Симбана сменился булькающим стоном, будто евнуха разделывали, как бычка, но вопли Рубальсы еще прорывались сквозь глухой безудержный смех.

– Эту стену построили демоны! – бушевал копьеносец, тщетно молотя древком по гладкой каменной кладке. – Я не смыкал глаз, но ее выстроили у меня за спиной в мертвой тишине. А теперь в келье творятся еще более омерзительные дела.

– Обуздай свой гнев, – велел Зобал товарищу, пытаясь взять себя в руки среди безумия, угрожавшего захлестнуть и его. Затем подумал про серый овальный камень Улдора, который висел у него на перевязи; ему пришло в голову, что стена – только видимость и можно попытаться использовать против нее талисман, как советовал Улдор.

Зобал схватил камень и поднес туда, где раньше был дверной проем. Кушара взирал на это в изумлении, точно решив, что товарищ спятил. Однако стоило талисману слегка звякнуть о каменную кладку, как стена растворилась и остался только грубый занавес, который немедленно распался в клочья, словно тоже был колдовской иллюзией. На этом распад не прекратился, вся стена растворилась, осталась только груда истертых камней; в лунном свете монастырь Патуум бесшумно рассыпался, и теперь на его месте возвышались руины без крыши!

Все это длилось несколько мгновений, но у воинов не было времени на раздумья. Под мертвенным лунным ликом, что взирал с небес, будто изъеденное червями лицо трупа, пред ними предстало зрелище столь чудовищное, что они позабыли обо всем остальном. На растрескавшихся плитах пола, из щелей которого росли пустынные травы, распростерся мертвый Симбан. Его одеяние было располосовано на сотню узких клочков, в растерзанном горле пузырилась темная кровь, и даже кожаные кошели, которые он носил на поясе, были разодраны, и вокруг мертвого евнуха валялись золотые монеты, пузырьки с микстурами и другие безделушки.

За ним, у полуразрушенной стены, на груде истлевших тряпок и деревянных обломков, бывших некогда роскошно убранной кроватью, лежала Рубальса. Выставив руки, она отбивалась от чудовищно раздувшейся фигуры, что нависала над ней горизонтально, как будто поддерживаемая в воздухе летящими складками шафранного одеяния, похожими на крылья. Фигура принадлежала аббату Уджуку.

Оглушительный хохот стих, и черный инкуб повернул к воинам искаженное дьявольской яростью и похотью лицо. Зубы его громко клацнули, глаза сверкнули, словно бусины раскаленного металла, он выпрямился и жутким призраком завис посреди руин, заслоняя девушку от воинов.

Не успел Зобал наложить стрелу на тетиву, как Кушара рванулся вперед с занесенным копьем. Однако стоило копьеносцу перешагнуть через порог, как омерзительно раздутая фигура Уджука распалась на дюжину фигур в шафранных рясах, которые бросились Кушаре навстречу. Вызванные к жизни адской уловкой, монахи поспешили на помощь своему настоятелю.

Зобал издал предостерегающий возглас, но монахи уже сгрудились вокруг Кушары, уворачиваясь от его копья и яростно царапая кольчугу копьеносца ужасными трехдюймовыми когтями. Кушара доблестно сражался, но вскоре рухнул на пол, а сверху на него навалились монахи и принялись терзать свою добычу, словно стая прожорливых гиен.

Вспомнив слова Улдора, хотя в них и трудно было поверить, Зобал не стал переводить стрелы на монахов. Натянув лук, он ждал, когда над толпой, набросившейся на поверженного копьеносца, в поле его зрения окажется Уджук. Зобал прицелился в маячившую над схваткой фигуру инкуба, совершенно поглощенного дракой, которой он, казалось, и управлял – управлял силой мысли, а не словом или жестом. Верная стрела оторвалась от тетивы и ликующе запела, ибо доброй была магия Амдока, который заколдовал ее; Уджук пошатнулся и упал, и его ужасные пальцы тщетно цеплялись за древко стрелы, что впилась в его тело почти до орлиного оперения.

Затем случилось удивительное: инкуб упал и принялся извиваться на полу в предсмертных корчах – и все двенадцать монахов отпрянули от Кушары и задергались в конвульсиях, словно были лишь дрожащими тенями того, кто умирал. Зобалу показалось, что их фигуры расплываются, становятся прозрачными, и он уже видел сквозь них трещины в каменной кладке пола; затем корчи монахов стали слабее; затих и Уджук. И когда инкуб испустил дух, нечеткие фигуры монахов пропали, будто стертые с земли и из воздуха. Не осталось ничего, кроме омерзительной туши демона, отпрыска Улдора и ламии. Его тело под осевшей рясой съежилось, и над ним повисло сильное зловоние, словно все человеческое, что оставалось в этой дьявольской твари, быстро разлагалось.

Кушара вскочил и принялся изумленно озираться. Тяжелая броня защитила его от когтей, но царапины покрывали ее от поножей до шлема.

– Куда они делись? – спросил он. – Всего секунду назад они терзали меня, словно стая диких собак – упавшего тура.

– Монахи были всего лишь воплощениями Уджука, – ответил Зобал. – Множественными видениями, которые он по своей воле выпускал из себя и вбирал обратно. Без него монахи не могли существовать, и с его смертью они стали меньше, тем тени.

– Воистину, это поразительно, – заметил копьеносец.

Затем воины обернулись к Рубальсе, которая с трудом села среди обломков кровати. Гнилые клочки стеганого одеяла, которые она стыдливо прижала к себе, когда воины приблизились, почти не скрывали ее округлостей цвета слоновой кости. Девушка была смущена и испугана, как будто очнулась от ужасного ночного кошмара.

– Инкуб повредил тебе? – с беспокойством спросил Зобал.

Растерянный, еле слышный ответ был отрицательным. Отводя взгляд от ее едва прикрытых девичьих прелестей, лучник, привычный к жарким и недолгим женским ласкам, ощутил глубоко в сердце любовь, какой не знал прежде, страсть, исполненную такой нежности, которой никогда не испытывал в своей полной превратностей жизни. Украдкой взглянув на Кушару, он с тревогой осознал, что товарищ испытывает те же чувства.

Воины отошли и скромно отвернулись, пока Рубальса одевалась.

– Мне кажется, – тихо сказал Зобал, чтобы девушка не услышала, – что сегодня мы претерпели такие опасности, которые не прописаны в нашем контракте с Хоарафом. И поскольку мы испытываем к этой девушке одинаковые чувства, она слишком дорога нам, чтоб отдавать ее развратному царю. А стало быть, в Фараад нам дороги нет. Если пожелаешь, мы разыграем Рубальсу и проигравший будет, как верный товарищ, сопровождать победителя, пока мы все втроем не выберемся из пустыни и не окажемся за пределами земель, где царствует Хоараф.

С этим Кушара согласился. Когда Рубальса оделась, воины принялись оглядываться в поисках нужных предметов. Кушара предложил монету с профилем Хоарафа, одну из тех, что выкатились из разорванного кошеля евнуха. Однако Зобал покачал головой, разглядев на полу то, что, по его мнению, решило бы задачу изящнее. Это были когти инкуба, чей труп успел съежиться и сильно разложиться: голова сморщилась, а руки и ноги стали заметно короче. Из-за этого когти отвалились и теперь лежали на полу. Сняв шлем, воин сложил в него пять жутких когтей с правой руки настоятеля, среди которых самым длинным был коготь указательного пальца.

Затем он сильно встряхнул шлем, как встряхивают ящик с игральными костями, и когти демона загремели внутри. После чего Зобал протянул шлем Кушаре, промолвив:

– Тому, кто вытянет самый длинный, достанется девушка.

Кушара сунул руку в шлем и быстро отдернул, вытянув коготь большого пальца, который был самым коротким. Зобалу достался коготь среднего пальца. Со второй попытки Кушара вытянул коготь мизинца. Затем, к глубокому огорчению копьеносца, Зобал обрел желанный ноготь с указательного пальца настоятеля.

Рубальса, которая наблюдала за этой удивительной игрой с нескрываемым любопытством, спросила:

– Что вы делаете?

Зобал начал было объяснять, но закончить не успел, ибо дева возмущенно воскликнула:

– Хоть бы один из вас удосужился спросить меня!

Затем, мило надув губки, она отвернулась от расстроенного лучника и повисла на шее копьеносца Кушары.

Материалы, изъятые из «Черного аббата Патуума»

Девушка, которую звали Рубальса, была сиротой и жила с бабкой в селении на реке Вос. Окинув ее пристальным взглядом профессионального оценщика женских прелестей, Симбан немедленно решил, что Рубальса не из племени скотоводов. Жены пастухов были смуглы и в молодости склонны к приятной полноте. Рубальса была стройна и царственно высока, ее кожа была бела, как лепестки белых маков, а волнистые и тяжелые черные кудри отливали на солнце тусклой медью. Симбану доводилось встречать таких девушек, но ни одна из них не была родом из долин Воса.

[…]

Наконец сделка была заключена, и сумма, изрядно истощившая кошель евнуха, уплачена. После чего Симбан из любопытства расспросил старуху о настоящих родителях Рубальсы. Бабка, опасаясь, что признание может отменить ее право на выкуп, сначала твердила, что Рубальса – дочь ее сына, пастуха Олота, который давно умер, как и его жена. Симбан, разгадав ее опасения, успокоил старуху, соблазнив еще несколькими монетами и кожаной бутылью пальмового арака, которую захватил для собственного утешения. И старуха рассказала евнуху, что однажды вечером Олот, поивший своих коров, обнаружил в грязи у водопоя лодочку, которую медлительное течение Воса прибило к берегу; в лодочке лежал младенец женского пола, запеленутый в богатые ткани невиданного плетения и рисунка. Олот принес младенца домой, и они с бездетной женой вырастили девочку как собственную дочь. И вот спустя восемнадцать лет младенец превратился в странную и прелестную девушку Рубальсу.

В подтверждение своей истории старая ведьма предъявила пеленки из тонкого пурпурного льна, расшитого желтыми и алыми шелками. Также она показала евнуху странный амулет из зеленоватого яшмового оникса, который Олот обнаружил на шее младенца. На амулете был вырезан нелепо ухмыляющийся профиль бога Юклы, покровителя веселья и смеха. Такую ткань и узор, а также резьбу Симбану уже доводилось видеть, и они подтвердили его догадки относительно происхождения девушки. Евнух убедил старуху расстаться с этими реликвиями и быстро спрятал их в кожаный мешок, который всегда носил на поясе рядом с кошелем. Он собирался показать их царю Хоарафу, полагая, что эти предметы добавят таинственности природному очарованию Рубальсы и вернее разбудят желания разборчивого царя.

[Добравшись до монастыря, путники встречают еще одного гостя, мужчину в вышитом плаще, который, выпив крепкого эля, впадает в беспамятство. Следующий отрывок – из финала рассказа; описанное в нем происходит после того, как Зобал и Кушара бросают жребий, решая, кому достанется Рубальса.]

В это мгновение мужчина в вышитом плаще, о чьем существовании все успели забыть, неожиданно появился среди руин и обратился к Зобалу. Мужчина этот выглядел потерянным и сбитым с толку, и, очевидно, его состояние объяснялось не только обильными возлияниями за монастырским столом.

– Мне снился странный сон, – сказал мужчина в вышитом плаще. – Будто я наткнулся на монастырь в пустыне, заблудившись во тьме, окружившей меня средь бела дня. Аббат и его монахи были подозрительно любезны, и после нескольких глотков их крепкого янтарно-коричневого эля я уснул. Проснулся я под луной в грязной яме с осыпающимися стенами, а вокруг меня валялись человеческие кости и гниющие куски плоти, словно объедки вурдалачьей пирушки. Я выбрался из ямы по разрушенной лестнице и очутился среди этих руин, хотя не припомню, чтобы видел их прежде.

Зобал коротко пересказал ему события этой ночи и добавил:

– Тебе повезло, ибо наверняка Уджук оставил тебя для своей омерзительной трапезы после того, как наиграется в инкуба.

– Мне трудно поверить твоим словам, – ответил незнакомец. – И все же я, кажется, видел тебя и твоих спутников за столом аббата… Не мог же я забыть девушку, которая стоит вон там, ибо она напомнила мне ту, что в прежние времена была мне дорога.

Вероятно почувствовав, что сказанного недостаточно, он продолжил:

– Меня зовут Вадарт, и я состою раздатчиком милостыни при царе Илоргхе в Тасууне. По собственной надобности я направляюсь через пустыню Издрель в долины реки Вос… Эта девушка напоминает мне о цели моего путешествия, ибо как две капли воды похожа на Ирали, мою возлюбленную жену, которая умерла почти девятнадцать лет тому назад, едва родив девочку. В возрасте пяти месяцев девочку эту из мести похитил слуга, которого я выгнал за совершенные им проступки. Долго и тщетно разыскивал я хоть какой-нибудь след моей дочери, пока не отчаялся. Но несколько недель назад ко мне пришел человек, который встретил похитителя в далеком городе; похититель, будучи при смерти, признался, что украл моего ребенка, в чем раскаялся; он поведал, что бежал с моей дочерью в Йорос, где положил ее в лодку, пустил по волнам в верховьях реки Вос и с тех пор ничего не знает о ее судьбе. Его рассказ воскресил во мне угасшую надежду: кто знает, возможно, моя дочь выжила? Я намеревался пройти вдоль течения реки и расспросить о ней приграничных жителей.

Кушара с Рубальсой выступили вперед и вместе с Зобалом слушали рассказ мужчины в вышитом плаще с нескрываемым удивлением.

– Воистину, – воскликнул Кушара, – чудеса этой ночи еще не кончились!

И он рассказал Вадарту, как вместе со спутниками нашел Рубальсу в селении у реки Вос, присовокупив историю, которую Симбан вытряс из старой ведьмы, – о том, как ее сын Олот нашел девочку в лодке.

– При нас есть вещи, которые старуха отдала Симбану, – вставил Зобал.

Он склонился над мертвым евнухом и порылся в суме у того на поясе, разодранной когтями Уджука. Из дыры торчал кусок вышитой ткани, и Зобал извлек на свет пеленку Рубальсы. Предмет, аккуратно завернутый в пеленку, выпал и звякнул о плиты; не успел Зобал за ним наклониться, как Вадарт с громким воплем упал на колени и схватил упавший предмет.

– Это амулет моей потерянной дочери, а это ее пеленки, – промолвил он дрожащим голосом. – Амулет изображает бога Юклу, и я сам повесил его младенцу на шею, дабы уберечь от злых демонов.

Он встал с пола и обнял Рубальсу, которая, обретя отца, не могла прийти в себя от радости.

Раздатчик милостыни обернулся к Кушаре и Зобалу.

– Вы готовы отправиться со мной в Тасуун? – спросил он. – За храбрость, что вы явили этой ночью, я пристрою вас капитанам стражи царя Илоргха.

– Что до меня, я готов, – сказал Кушара, а лучник добавил:

– Как гласит старая пословица, негоже разлучать ребенка с родителем, влюбленных друг с другом, а товарища с товарищем. Поэтому я пойду с вами.

Смерть Илалоты

О повелитель зла, владыка темных сил!

Пророк твой возвестил,

Что новым даром наделил посмертно

Ты колдунов и ведьм: восстав из тлена,

Они запретных чар сплетают паутину,

И мертвецы, могильный прах отринув,

Живых вновь обретают зыбкий зрак

И, оскверняя склепов древний мрак,

Любви там нечестивой предаются

С несчастными, кому их черный морок

Застил глаза, и в их купаются крови,

Ей упиваясь в пыльных саркофагах.

Людар «Литания Тасайдону»

Как издавна повелось в Тасууне, похороны Илалоты, придворной дамы самочинно вдовствующей царицы Ксантлики, стали поводом для пышных празднеств и необузданного веселья. Три дня, облаченная в роскошные одеяния, лежала Илалота посреди огромного пиршественного зала царского дворца в Мираабе на устланных пестрыми восточными шелками носилках под пологом цвета розовых лепестков, вполне достойном венчать брачное ложе. Вокруг нее от рассвета до заката, от прохладных вечерних сумерек до жаркой хмельной зари неослабно бушевал неистовый водоворот погребальных оргий. Вельможи, сановники, стражники, поварята, астрологи, евнухи, фрейлины, камеристки и рабыни царицы Ксантлики без устали и перерыва предавались неукротимому разгулу, дабы почтить память усопшей так, как она того заслуживала. Своды зала оглашались непристойными песнями и фривольными куплетами, танцоры исступленно кружились в неистовых плясках под сладострастный хор неутомимых лютен. Вина и прочие хмельные напитки лились рекой из гигантских амфор; столы ломились от изобилия пряных яств, которые горами высились на подносах и никогда не иссякали. Бражники поднимали кубки во славу Илалоты, пока шелка, устилавшие ее носилки, не побагровели от пролитого вина. Повсюду вокруг в самых разнузданных и непринужденных позах раскинулись тела тех, кто решил предаться любовным утехам или пал жертвой чересчур обильных возлияний. Лежа с полусмеженными веками и чуть приоткрытыми губами в розоватой тени полога, Илалота ничем не напоминала умершую, а казалась спящей императрицей, что беспристрастно правит живыми и мертвыми. Это обстоятельство, равно как и то, что после смерти ее прекрасные черты странным образом стали еще прекраснее, отмечали многие, а кое-кто даже утверждал, что она словно ожидает поцелуя возлюбленного, а не могильного тлена.

На третий вечер, когда были зажжены многоглавые медные светильники и обряды уже подходили к завершению, ко двору возвратился лорд Тулос, официальный любовник царицы Ксантлики, который неделю назад уехал проведать свои владения на западной границе и не слыхал о кончине Илалоты. Когда, все еще ни о чем не подозревая, он переступил порог зала, вакханалия уже утихала и тех, кто в изнеможении распростерся на полу, насчитывалось больше, чем тех, у кого еще оставались силы двигаться, пить и веселиться.

На лице вельможи не отразилось никакого удивления, ибо к подобным сценам он привык еще с малолетства. Однако же, когда он приблизился к погребальным носилкам, то был несколько изумлен, увидев, кто на них лежит. Среди многочисленных красавиц Мирааба, на которых ему доводилось обратить свой сладострастный взор, Илалота удерживала его интерес дольше многих прочих и, как говорили, оплакивала его непостоянство безутешней остальных. Месяцем ранее ее потеснила Ксантлика, в недвусмысленной манере изъявившая Тулосу свою благосклонность, и тот оставил прежнюю возлюбленную – впрочем, не без сожаления, ибо положение любовника царицы, хотя и не лишенное определенных преимуществ и приятности, было довольно шатким. Поговаривали, что Кcантлика избавилась от покойного царя Архайна при помощи обнаруженного в одной из древних гробниц фиала с ядом, который своим коварством и действенностью обязан был искусству колдунов былых дней. Обретя свободу, царица затем сменила множество любовников, и тех, кому не посчастливилось навлечь на себя ее недовольство, неизменно ждал конец столь же жестокий, как и Архайна. Неистощимо изобретательная и ненасытная, она требовала неукоснительно хранить ей верность, что вызывало у Тулоса некоторую досаду, и тот, сославшись на неотложные дела в своих отдаленных владениях, рад был провести неделю вдали от двора.

Теперь, стоя перед усопшей, Тулос позабыл про царицу и погрузился в воспоминания о летних ночах, исполненных одуряющего аромата жасмина и жасминно-белых прелестей Илалоты. Ему труднее прочих было поверить в ее кончину, ибо нынешний вид ее ничем не отличался от обличья, которое она нередко принимала во времена их связи. Покоряясь его прихоти, она прикидывалась недвижной и безмолвной, точно скованная оцепенением сна или смерти, и он любил ее со всем пылом, не растрачивая силы на тигриную страсть, с какой она обыкновенно отвечала на его ласки или сама вызывала их.

Мало-помалу, точно подчиняясь чарам какого-то могущественного некроманта, Тулос оказался во власти диковинной иллюзии. Ему чудилось, что те жаркие жасминовые ночи вернулись вновь и он очутился в заветной беседке в дворцовом саду, где Илалота ждала его на ложе, усыпанном душистыми лепестками, бездвижная и безмолвная. Он словно перенесся из шумного зала с его слепящим светом и разрумянившимися от хмеля лицами в озаренный луной сад, где цветы сонно клонили свои головки к земле, а возгласы придворных превратились в еле слышный посвист ветра в ветвях кипарисов и жасмина. Июньская ночь полнилась теплым, будоражащим кровь благоуханием, и снова, как в былые времена, казалось, что его источает сама Илалота, а не цветы. Охваченный неодолимым желанием, Тулос склонился над ней и почувствовал, как ее прохладная рука невольно затрепетала под его губами.

Однако грезы его были грубо прерваны полным медоточивого яда шепотом:

– Мне показалось или ты забылся, господин мой Тулос? Впрочем, я едва ли удивлена, ибо многие мои приближенные полагают, что после смерти покойница стала прекраснее, чем была при жизни.

Морок рассеялся, и Тулос, обернувшись, увидел перед собой Ксантлику. Одеяния ее были в беспорядке, распущенные волосы всклокочены, и, пошатнувшись, она впилась в плечо Тулоса острыми ногтями. Полные кроваво-красные губы ее изгибались в недоброй улыбке, а желтые глаза под удлиненными веками горели по-кошачьи ревнивым огнем.

Тулос, охваченный странным замешательством, лишь отчасти помнил наваждение, во власти которого оказался, и не понимал, впрямь ли поцеловал Илалоту и ощутил ответный трепет ее плоти. Поистине, подумалось ему, такого не могло случиться; он просто грезил наяву. Однако гнев Ксантлики и ее слова встревожили его, и полупьяные смешки и непристойные шуточки, которые пробежали по залу, тоже.

– Берегись, Тулос, – шепнула царица; необъяснимая вспышка гнева ее, казалось, миновала. – Ходят слухи, что она была ведьмой….

– Как она умерла? – спросил Тулос.

– Поговаривают, что от любовной лихорадки.

– Ну, тогда она точно не была ведьмой, – произнес Тулос беспечно, однако на душе у него скребли кошки. – От этого недуга у истинной колдуньи непременно нашлось бы противоядие.

– Ее снедала любовь к тебе, – произнесла Ксантлика угрюмо, – а сердце у тебя, как известно любой женщине, чернее и тверже черного алмаза. С ним не совладать ни одним чарам, даже самым могущественным. – Настроение ее внезапно переменилось. – Твое отсутствие слишком затянулось, господин мой. Приходи ко мне в полночь, я буду ждать тебя в южном павильоне.

И, одарив Тулоса знойным взглядом из-под полуопущенных ресниц, она ущипнула его за руку с такой силой, что ногти ее оставили красные отметины на коже даже сквозь рукав, точно кошачьи когти, и отвернулась, чтобы подозвать к себе евнухов.

Тулос же, воспользовавшись тем, что царица отвлеклась, отважился еще раз взглянуть на Илалоту. Из головы у него не шли странные намеки Ксантлики. Он знал, что Илалота, подобно многим дамам при дворе, баловалась магией и приворотными зельями, но это никогда не заботило его, ибо он не испытывал никакого интереса к иным чарам, кроме тех, какими женщин наделила природа. Он не мог поверить, что Илалоту сгубила смертельная страсть, поскольку по его опыту страсть никогда не бывала смертельной.

И снова, когда он посмотрел на нее, обуреваемый противоречивыми чувствами, ему показалось, что она вовсе не умерла. Странное наваждение больше не повторялось, но ему почудилось, будто она неуловимо переменила позу на своем багряном от вина погребальном ложе и едва заметно повернула к нему лицо, как женщина подается навстречу долгожданному возлюбленному, а рука, которую он поцеловал то ли во сне, то ли наяву, лежит чуть дальше от тела.

Тулос склонился над ней, завороженный этой загадкой и влекомый какой-то необъяснимой силой. И вновь он сказал себе, что грезит наяву или просто ошибается, однако в этот миг грудь Илалоты слабо затрепетала и до него донесся еле различимый, но взволновавший его кровь шепот:

– Приходи ко мне в полночь. Я буду ждать тебя… в гробнице.

В это мгновение перед погребальными носилками появились люди в мрачных, цвета ржавчины, одеяниях могильщиков; они безмолвно вошли в зал, не замеченные ни Тулосом, ни прочими. На плечах они несли тонкостенный саркофаг из блестящей бронзы. Они явились забрать тело усопшей и отнести его в усыпальницу ее семьи в старом некрополе к северу от дворцовых садов.

Тулос силился закричать, остановить их, но язык отказался ему повиноваться; он не в силах был шевельнуть ни рукой, ни ногой. Не понимая, сон вокруг него или явь, он смотрел, как могильщики уложили Илалоту в саркофаг и поспешно понесли прочь; ни один из осоловевших гуляк не последовал за ними и даже не проводил взглядом. Лишь когда погребальная процессия удалилась, Тулос смог сойти со своего места перед опустевшим ложем. Мысли у него путались, в голове стоял вязкий тяжелый туман. Охваченный неодолимой усталостью, неудивительной после целого дня в дороге, он удалился в свои покои и мгновенно забылся мертвым сном.

Когда Тулос пробудился, бледная бесформенная луна уже выбралась из-за кипарисов, тянувших к ней длинные и тонкие, словно ведьмины пальцы, сучья, и повисла в западном окне. Близилась полночь, и он вспомнил о свидании, которое назначила ему царица Ксантлика и на которое он не мог не явиться без того, чтобы навлечь на себя неминуемую царскую немилость. В тот же миг с пугающей ясностью в памяти его всплыла другая встреча… в то же самое время, только в ином месте. И сейчас же все события и впечатления от похорон Илалоты, которые тогда казались сомнительными и похожими на грезу, обрушились на него со всей несокрушимой убедительностью яви, точно впечатанные в сознание каменной тяжестью сна… или действием каких-то колдовских чар. Теперь он был убежден, что Илалота и впрямь пошевелилась на погребальном ложе и заговорила с ним – и что могильщики похоронили ее заживо. Быть может, смерть ее на самом деле была просто чем-то вроде каталепсии, или же она намеренно прикинулась мертвой в последней попытке вновь распалить его страсть. Все эти мысли разожгли в нем любопытство и желание; перед глазами точно по волшебству встал ее бледный, бездвижный, головокружительно прекрасный облик.

В совершенном смятении Тулос двинулся по темным лестницам и переходам и наконец очутился в залитом лунном светом саду. Он проклинал Ксантлику с ее требовательностью, которая была сейчас так некстати. Впрочем, сказал он себе, царица, вероятно, после их разговора продолжила воздавать должное крепким тасуунским винам и давным-давно уже достигла состояния, в котором не способна не то что сдержать слово, но даже вспомнить, что сказала. Эта мысль придала ему духу, и в его воспаленном сознании очень скоро превратилась в убежденность; он не стал спешить в южный павильон, а неторопливо зашагал по темным аллеям.

Чем дальше он заходил, тем сильнее крепла в нем уверенность, что он единственный в округе бодрствует в этот час: давно погруженные во мрак крылья дворца раскинулись в безмолвном ступоре, и дорогу Тулосу преграждали лишь безжизненные тени да разлитые в неподвижном воздухе озерца благоухания, а с небес, точно исполинский бледный мак, лила свой дремотный млечный свет луна.

Не вспоминая более о свидании с Ксантликой, Тулос без колебаний устремился туда, куда настойчиво гнал его внутренний голос… Ему непременно нужно было наведаться в склеп и понять, заблуждается он в своих подозрениях относительно Илалоты или нет. Быть может, если он туда не пойдет, она задохнется в закрытом саркофаге и ее мнимая смерть быстро обернется настоящей. И вновь совершенно явственно, как будто они только что прозвучали перед ним в лунном свете, он услышал слова, которые она прошептала, или ему показалось, что прошептала, со своего погребального ложа: «Приходи ко мне в полночь… Я буду ждать тебя… в гробнице».

Он зашагал быстрее, и быстрее забилось сердце, как у любовника, который стремится поскорее оказаться у ложа нежной возлюбленной; через северную калитку он покинул дворцовый сад и по заросшей травой лужайке поспешил к старому кладбищу. Бестрепетно, бесстрашно прошел он меж осыпающихся колонн в никогда не запиравшиеся владения смерти, коих ворота неусыпно стерегли изваянные из черного мрамора чудища с головами вурдалаков, грозно взиравшие на входящих жуткими провалами глаз.

Безмолвие осевших могил, суровая белизна мраморных колонн, застывшие во мраке черные силуэты кипарисов, вездесущее присутствие смерти, которым дышало все вокруг, лишь подстегнули странное возбуждение, волновавшее кровь Тулоса. Его словно опоили каким-то могущественным приворотным зельем. Гробовая тишина, царившая в некрополе, вдруг ожила, наполненная тысячей ослепительных воспоминаний об Илалоте и смутных грез, что роились в его мозгу, силясь принять какие-то очертания…

Как-то раз он вместе с Илалотой навещал подземную усыпальницу ее предков и теперь, с легкостью воскресив в памяти расположение склепа, без колебаний направился к низкому входу под сенью мрачных кедров. Густую крапиву и пахучую дымянку, буйно разросшихся у порога, примяли ноги тех, кто побывал здесь прежде Тулоса; ржавая кованая дверь на разболтанных петлях была приоткрыта. На земле лежал потухший факел, брошенный, без сомнения, кем-то из уходивших могильщиков. Тулос спохватился, что, собираясь, не взял с собой ни свечи, ни лампы, и решил, что этот так кстати оказавшийся здесь факел – добрый знак.

Запалив его, Тулос вступил под своды гробницы. Он не стал тратить времени на пыльные саркофаги у самого входа: в прошлый их визит Илалота показала ему укромную нишу в самой глубине усыпальницы, где в положенный срок рядом с прочими отпрысками их угасающего рода предстояло упокоиться ей самой. В затхлом, застоявшемся воздухе вдруг неуловимо повеяло дыханием весеннего сада, одуряюще сладким ароматом жасмина, невесть откуда взявшегося в этой обители мертвых. Благоухание привело Тулоса к саркофагу, который единственный среди всех был открыт. Там в своих пышных погребальных одеяниях с полусмеженными веками и чуть приоткрытыми губами лежала Илалота, все такая же ошеломляюще красивая, такая же обольстительно бледная и неподвижная, как и в тот миг, когда сердцем Тулоса завладел черный морок.

– Я знала, что ты придешь, о Тулос, – прошептала она и слабо, как бы невольно, затрепетала под его все более пылкими поцелуями, которыми он принялся покрывать сначала ее шею, а потом грудь…

Факел вывалился из руки Тулоса и угас в густой пыли…

Ксантлика, еще засветло удалившаяся в свои покои, спала неважно. Быть может, слишком много или слишком мало выпила она хмельного тасуунского вина, или возвращение Тулоса слишком сильно разгорячило ее кровь, а жаркий поцелуй, который он запечатлел во время тризны на руке Илалоты, всколыхнул в душе ревность. Царица не находила себе места; беспокойство подняло ее с постели задолго до часа условленной встречи с Тулосом, и она подошла к окну в поисках прохлады.

Однако воздух казался раскаленным, точно подогреваемый незримыми жаровнями; сердцу было тесно в груди, а зрелище залитых лунным светом садов не успокаивало, а только больше растравляло душевную смуту. Ксантлика поспешила бы в павильон, но, несмотря на снедавшее ее нетерпение, хотела заставить Тулоса ждать. Она выглянула в окно и вдруг увидала его внизу. Он шел меж беседок и клумб, и ее поразила его непривычная поспешность и целеустремленность. Однако с каждым шагом он удалялся от назначенного места их встречи. Он скрылся из виду, ступив на кипарисовую аллею, что вела к северным воротам, и изумление царицы вскоре сменилось тревогой и гневом, когда она поняла, что возвращаться он не собирается.

Ксантлика и помыслить не могла, чтобы Тулос, равно как и любой другой мужчина в здравом уме, посмел забыть о назначенном ею свидании, и в поисках объяснения предположила, что дело не обошлось без каких-то злых и могущественных чар. Столь же несложно, в свете недавних происшествий, свидетельницей которых она стала, и многочисленных толков, которые ходили среди ее подданных, оказалось и определить ту, что их навела. Царица знала, что Илалота была до безумия влюблена в Тулоса и безутешно горевала, когда тот покинул ее. Поговаривали, что она, хотя и тщетно, перепробовала самые разнообразные приворотные чары, чтобы вернуть неверного возлюбленного; напрасно вызывала она демонов и приносила им жертвы, бесплодны были ее старания извести Ксантлику и наслать на нее порчу. В конце концов Илалота умерла от досады и отчаяния, а может, умертвила себя при помощи какого-нибудь хитрого яда… А как гласило известное тасуунское поверье, ведьма, умершая таким образом, от неутоленных желаний и тщетных обрядов, могла обратиться в ламию или вампиршу и добиться тем самым исполнения всех своих заклятий…

Царица содрогнулась, вспомнив все это; слишком хорошо она представляла себе судьбу Тулоса и опасность, которой он подвергает себя, если ее опасения верны. И, отдавая себе отчет, что навлекает на себя опасность ничуть не меньшую, Ксантлика приняла решение последовать за ним.

Сборы ее не заняли много времени, ибо надо было торопиться; однако она вытащила из-под шелковых подушек маленький острый кинжал, который всегда держала под рукой. Клинок от острия до рукоятки был покрыт ядом, равно, как утверждали, пагубным и для живых, и для мертвых. Зажав его в правой руке, Ксантлика взяла в левую фонарь, который мог понадобиться ей позднее, и на цыпочках поспешила к выходу из дворца.

Остатки хмеля выветрились, и в голове ее всколыхнулся рой смутных расплывчатых страхов – точно голоса предков пытались предостеречь царицу. Однако, твердая в своей решимости, она двинулась в том же направлении, в котором скрылся Тулос, по следам могильщиков, что относили Илалоту к месту погребения. Луна, словно источенный изнутри червями бледный лик, провожала ее взглядом, переползая от дерева к дереву. Мягкая поступь ее котурнов нарушала мертвую тишину и, казалось, разрывала тонкую призрачную пелену, отделявшую царицу от мира потусторонних ужасов. В памяти Ксантлики всплывали все новые и новые легенды о существах, подобных Илалоте, и сердце замирало у нее в груди, ибо она знала, что ей предстоит противостоять не смертной женщине, но порождению самых темных сил зла. Но сквозь леденящий ужас мысль о Тулосе в объятиях ламии раскаленным тавром жгла ее сердце.

Перед Ксантликой, словно готовая проглотить ее исполинская пасть, ощерившаяся клыками белых надгробий, простирался некрополь, утопающий в непроглядной тени погребальных деревьев. Воздух стал затхлым и зловонным, точно тлетворное дыхание открытых склепов отравляло его. Царица дрогнула и на мгновение остановилась в нерешительности; незримые черные тени, казалось, восстали из могил и окружили ее плотным кольцом выше памятных стел и древесных крон, готовые наброситься, если она отважится сделать еще хоть шаг. Однако она поспешно направилась к темному входу и с трепетом засветила фонарь. Его луч острым клинком пронзил жуткую подземную тьму, и Ксантлика, с трудом подавляя ужас и отвращение, вступила в эту обитель неживых… а может, и нежити.

Однако, оставив позади первые несколько поворотов лабиринта, она поняла, что не видит ничего более омерзительного, нежели могильная сырость и вековая пыль, и ничего более пугающего, нежели ряды саркофагов, которыми были уставлены глубокие каменные ниши, вытесанные в стенах, – саркофагов, которые стояли безмолвные и никем не тревожимые с тех самых пор, как заняли тут свое место… Никто не покушался на вечный сон мертвых, никто не осквернял необратимость небытия…

Царица почти уже была готова усомниться, что Тулос побывал здесь до нее, пока, посветив наземь, не обнаружила среди следов грубой обуви могильщиков в глубокой пыли изящные отпечатки его остроносых пуленов. Следы Тулоса вели только в одну сторону, тогда как все остальные явно побывали здесь и вернулись обратно.

И тут откуда-то из мрака впереди донесся странный звук – не то стон охваченной любовной горячкой женщины, не то рык шакальей стаи, рвущей кусок мяса. У Ксантлики кровь в жилах застыла от ужаса, однако она продолжала медленно продвигаться вперед, в одной руке крепко сжимая и отведя для удара кинжал, а другой высоко держа над головой фонарь. Звук с каждым шагом становился громче и отчетливей; теперь в воздухе разливалось благоухание, напоминавшее аромат цветов в теплую июньскую ночь, однако чем ближе царица подходила, тем сильнее примешивалось к нему невыразимое зловоние, подобного которому ей не доводилось обонять никогда прежде, и терпкий запах свежей крови.

Еще через несколько шагов Ксантлика замерла, точно остановленная незримой рукой демона: свет фонаря озарил запрокинутое лицо и торс Тулоса, свисавший из новенького сияющего саркофага, втиснутого в узкую щель между остальными, позеленевшими от времени. Одна его рука судорожно цеплялась за край саркофага, а другая, нетвердая, вроде бы ласкала расплывчатую тень, склонявшуюся над ним. Узкий луч фонаря выхватил из мрака жасминно-белую руку с темными пальцами, впившимися в его грудь. Голова и тело Тулоса напоминали опустевшую оболочку, рука, цеплявшаяся за бронзовую стенку, была тонкой как плеть, и весь он казался каким-то усохшим, как будто потерял куда больше крови, чем это можно было предположить по его разорванному горлу и лицу, побагровевшим одеяниям и слипшимся волосам.

От твари, склонившейся над Тулосом, безостановочно исходил тот самый звук – наполовину стон, наполовину рык. А Ксантлике, в ужасе и отвращении застывшей на месте, показалось, будто с губ Тулоса срывается какой-то нечленораздельный лепет, выдававший скорее наслаждение, чем муку. Потом лепет затих, и голова его безжизненно повисла; царица решила, что ее возлюбленный мертв. Гнев придал ей мужества, и, еще выше подняв фонарь, она подкралась поближе; вопреки затмевавшему все паническому страху в голову ей пришла мысль, что, быть может, отравленный колдовским ядом кинжал поможет ей умертвить существо, умертвившее Тулоса.

Дрожащий свет медленно, дюйм за дюймом, озарял мерзкую тварь, которую еще миг назад ласкал во мраке Тулос… Луч прополз от багровых от крови складок кожи до клыкастого отверстия – то ли пасти, то ли клюва… и Ксантлика поняла, почему от Тулоса осталась одна лишь сморщенная оболочка… То, что предстало глазам царицы, Илалоту не напоминало ничем, кроме обольстительных белых рук да расплывчатых полукружий человеческой груди, которая в мгновение ока превратилась в грудь нечеловеческую, подобно глине в пальцах некоего демонического ваятеля. Руки тоже начали стремительно меняться и темнеть, и в этот миг обмякшая кисть Тулоса вновь дрогнула и с нежностью потянулась к чудовищному созданию. Существо, словно и не замечая его порыва, вытащило пальцы из его груди и, удлиняясь на глазах, через него потянулось к царице, желая то ли растерзать, то ли погладить ее своими окровавленными когтями.

Вот тогда-то Ксантлика бросила фонарь и кинжал и с пронзительными воплями, перемежаемыми смехом неукротимого безумия, бросилась из усыпальницы прочь.

Матерь жаб

– Куда ты все время спешишь, миленький?

Голос колдуньи матушки Антуанетты напоминал влюбленное кваканье. Круглыми немигающими глазами она с вожделением смотрела на Пьера, молодого подмастерья аптекаря. Складки под подбородком раздулись, словно у гигантской жабы, а огромная грудь, бледная, как лягушачий живот, выпирала из рваного платья, нависая над юношей.

Пьер Боден, как всегда, промолчал; она стояла так близко, что он видел во впадине между ее грудями влагу, блестевшую, как роса на болоте… как слизь земноводных… влагу, которая, казалось, никогда не высыхает.

В ее хрипловатом голосе послышалась настойчивость:

– Останься до утра, милый сиротка. В деревне никто тебя не хватится. А твой хозяин не станет возражать.

Она прижалась к нему дрожащими складками жира. Короткими и плоскими, на вид почти перепончатыми пальчиками колдунья перехватила руку юноши и потянула к своей груди.

Пьер отдернул руку и осторожно отодвинулся. Скорее возмущенный, чем сконфуженный, юноша отвел глаза. Ведьма была вдвое с лишним его старше, и ее неотесанные и непривлекательные черты возбуждали в нем только отвращение. И даже будь она моложе и приятнее, ее репутация была способна отвратить любого. Крестьяне удаленной провинции, где заговоры и зелья до сих пор были в чести, опасались черной магии матушки Антуанетты. Аверуанцы называли ее La Mere des Crapauds, Матерью Жаб. И тому было немало причин. Местность вокруг ее хижины кишела жабами; говорили, что это фамильяры колдуньи, а вокруг ее с ними родства и обязанностей, которые жабы при ней исполняли, ходили темные слухи. Да и как было им не верить, если жабьи черты проступали в облике колдуньи столь явно!

Юноша испытывал к ведьме такую же неприязнь, как к громадным жабам, о которых спотыкался на пути между ее хижиной и деревней Ле Ибу. Вот и сейчас вокруг квакали эти мерзкие твари; странно, но ему казалось, что жабы, словно эхо, повторяют ее слова.

Скоро стемнеет, рассуждал юноша. Идея брести в темноте вдоль болота была ему не по нраву, поэтому Пьер еще проворнее засобирался домой. Не ответив матушке Антуанетте, он потянулся за черным треугольным пузырьком, который колдунья поставила на липкий стол. В пузырьке содержалось особое зелье, за которым Пьера послал хозяин, аптекарь Ален ле Диндон. Деревенский аптекарь тайно приторговывал сомнительными снадобьями, которыми снабжала его ведьма; Пьера часто посылали за ними в хижину, притаившуюся в гуще ивняка.

Старый аптекарь, который слыл грубияном и гулякой, любил подшутить над привязанностью колдуньи к молодому подмастерью.

– Когда-нибудь, мальчик мой, ты у нее заночуешь, – говорил Пьеру аптекарь. – Смотри, чтобы старая жаба тебя не раздавила.

Сейчас, вспомнив эту шутку, юноша сердито вспыхнул и заторопился к выходу.

– Не спеши, – не отставала матушка Антуанетта. – Холодный туман сгущается. К твоему приходу я подогрела красное вино из Ксима.

Сняв крышку с глиняного кувшина, ведьма вылила его дымящееся содержимое в чашу. Пурпурно-красная жидкость восхитительно пенилась, чудесный аромат специй наполнил хижину, заглушая куда менее приятные ароматы, исходившие от кипящего котла, полузасушенных тритонов и гадюк, крыльев летучих мышей и тошнотворных трав, развешенных по стене, а также вонь черных свечей из смолы и трупного жира, днем и ночью горевших в полумраке хижины.

– Я выпью, – сказал Пьер с некоторой неохотой. – Надеюсь, ты не подмешала туда своего варева.

– Здесь только крепкое вино четырехлетней выдержки и аравийские пряности, – обворожительно заквакала ведьма. – Оно согреет твой желудок… и… – что-то неразборчиво добавила она, подавая Пьеру чашу.

Перед тем как выпить, Пьер осторожно втянул ноздрями пары, но не почувствовал ничего неприятного. Определенно в вине не было снадобий и ведьмовских зелий, ибо зелья матушки Антуанетты – Пьер знал по опыту – пахли отвратительно.

И все же Пьер медлил, что-то его смущало. Затем он вспомнил о холодном закате, о тумане, который собирался за его спиной, когда он шел к хижине ведьмы. Вино взбодрит его перед обратной дорогой. Осушив чащу, помощник аптекаря поставил ее на стол.

– И впрямь вино хорошее, – промолвил он. – Однако мне пора.

Не успев договорить, юноша почувствовал, как в желудке и по венам разливается тепло алкоголя, специй… и чего-то еще, чего-то обжигающего. Собственный голос прозвучал странно и непривычно, как будто откуда-то сверху. Тепло растекалось, разгораясь изнутри, словно золотистое пламя, подпитываемое волшебными маслами. Кровь, как бурлящий поток, все быстрее неслась по венам.

В ушах Пьера стоял мягкий гул, перед глазами разливалось розоватое сияние. Хижина как будто расширилась и посветлела. Пьер с трудом узнавал скудную обстановку, мерзкий хлам, на который красноватые огоньки черных свечей изливали свой горячий жар, разрастаясь в мягком полумраке. Кровь юноши вскипела, словно подожженная пульсирующим пламенем свечей.

Какой-то миг Пьер понимал, что все это результат злого колдовства, ведьминских чар, что были в вине. Навалился страх, хотелось бежать куда глаза глядят. И тут он увидел рядом с собой матушку Антуанетту.

Пьер мимолетно поразился произошедшей в ней перемене. И тут же страх и удивление были забыты вместе с недавним отвращением. Он понимал, почему волшебное тепло поднимается внутри него все выше и выше; почему его плоть светится, как красноватый огонек свечей.

Грязная юбка валялась у ее ног, и она стояла перед ним нагая, как первая ведьма, что звалась Лилит. Ее бугристое тело источало чувственность, бледный толстогубый рот манил обещаниями жарких поцелуев, каких никогда не подарят другие губы. Ямки на ее коротких округлых руках, впадинки на чудовищно обвислых грудях, тяжелые складки и выпуклые округлости боков и бедер таили бездны соблазна.

– А теперь я тебе нравлюсь, миленький? – вопросила колдунья.

На этот раз Пьер не отпрянул и, когда она навалилась на него тяжелым телом, дал волю жадным горячим рукам. Ее конечности были влажными и холодными; груди пружинили, как торфяные холмы на болоте. Тело было белым и совершенно безволосым, однако то тут, то там Пьер натыкался на странные наросты… будто на жабьей шкуре… и это не только не убивало, но, напротив, только разжигало желание.

Ведьма была такой огромной, что он с трудом обнимал ее обеими руками, а чтобы прикрыть хотя бы одну грудь, ему потребовались бы обе ладони. Однако вино зажгло кровь Пьера неудержимым любовным пылом.

Ведьма отвела его на кровать за очагом, на котором таинственно булькал громадный котел, испуская пары, что клубились в воздухе, принимая расплывчатые, непристойные очертания. Кровать оказалась жесткой и голой, но мягкая плоть колдуньи была подобна роскошным подушкам…

Пьер проснулся, когда забрезжил рассвет и высокие черные свечи догорели и расплавились. Усталый и сбитый с толку, он тщетно пытался вспомнить, где он и чем занимался. Обернувшись, рядом на кровати Пьер увидел жуткое чудище из ночных кошмаров: омерзительную жабу размером с толстую женщину. Ее конечности напоминали женские руки и ноги. Бледное бородавчатое тело прижималось к нему чем-то округлым и мягким, напоминающим грудь.

При воспоминании о прошедшей ночи к горлу подкатила тошнота. Пьер был самым подлым образом обманут и поддался злым ведьмовским чарам.

Ему казалось, его душит инкуб, сдавливая тело и конечности. Пьер закрыл глаза, чтобы не видеть матушку Антуанетту в ее истинном мерзком обличии. Затем осторожно, с немалым трудом выскользнул из-под придавившей его кошмарной туши. Чудище не пошевелилось; Пьер немедля сполз с кровати.

И снова как зачарованный всмотрелся в ту, что там лежала, – и увидел только грузную тушу матушки Антуанетты. Возможно, огромная жаба просто почудилась ему со сна. Пьер слегка перевел дух, но желудок еще сжимался от болезненного отвращения при воспоминаниях о распутствах, которым он предавался ночью.

Опасаясь, что ведьма проснется и попытается его удержать, Пьер бесшумно выскользнул из хижины. Стоял день, но все вокруг было затянуто холодным бесцветным туманом, что окутывал тростники и, словно призрачный занавес, нависал над тропинкой, которая вела в деревню. Юноша пошел по тропинке, а туман, клубясь, потянулся к нему алчными пальцами. Вздрогнув, Пьер склонил голову и запахнул плащ.

Все гуще становился туман, он клубился и извивался, пока Пьер шагал, различая тропинку лишь в нескольких шагах перед собой. Тяжело было находить метки, различать знакомые ивы, которые выскакивали на него из тумана, словно серые призраки, и исчезали в белесой мгле. Никогда еще юному подмастерью не доводилось видеть такого тумана: будто слепящий дым валил из сотни ведьмовских котлов.

Пьер больше не был уверен, что идет в правильную сторону, но полагал, что преодолел полдороги. Вскоре на пути начали попадаться жабы, которые до поры до времени прятались в тумане. Бесформенные и раздутые, они восседали поперек тропинки или неуклюже выпрыгивали с обеих сторон прямо перед юношей.

Некоторые жабы с отвратительным шлепком врезались ему в ноги. Нечаянно наступив на одну из них, Пьер поскользнулся, жаба мерзко хлюпнула, и юноша едва не свалился в болото головой вперед. Перед глазами мелькнула черная топь.

Пытаясь выбраться на твердую почву, Пьер принялся давить жаб, превращая их в омерзительную жижу. Болото кишело мерзкими тварями. Они выпрыгивали на него из тумана, липкими телами врезаясь в ноги, туловище, лицо. Жаб становилось все больше, настоящий дьявольский легион. В ярости их прыжков ему чудился злобный умысел. Пьер больше не мог передвигаться по кишащей жабами тропинке, он шатался, точно слепец, закрыв руками лицо. Его охватил жуткий, сверхъестественный ужас. К нему словно вернулся кошмар его утреннего пробуждения в ведьминой хижине.

Жабы преграждали юноше путь, как будто хотели развернуть его к хижине матушки Антуанетты. Они стучали по нему, как чудовищных размеров градины, как снаряды, выпущенные невидимыми демонами. Земля была усеяна жабами, воздух наполнен их телами. Пьер с трудом держался на ногах, придавленный весом жаб.

А жабы все прибывали, обрушиваясь на юношу, подобно ядовитой буре. И тогда Пьер дрогнул и бросился бежать наугад, не разбирая дороги. Утратив понятие о направлении, желая одного – избавиться от этих невозможных полчищ, – он мчался мимо камышей и осоки, и земля студенисто подрагивала у него под ногами. За спиной Пьер слышал мягкое хлюпанье; иногда жабы вырастали перед ним стеной, вынуждая его свернуть; не раз преграждали путь перед опасными трясинами, в которых он непременно утонул бы. Жабы ловко и согласованно вели его к цели.

Наконец, словно кто-то отдернул плотный занавес, туман рассеялся, и в сиянии солнечных лучей Пьер увидел заросли ивы, окружавшие хижину матушки Антуанетты. Жабы исчезли, хотя он мог поклясться, что сотни их прыгали вокруг него всего мгновение назад. Ощущая беспомощность и ужас, Пьер понимал, что снова угодил в ведьмины сети; жабы и впрямь были ее фамильярами, как считали многие. Они не дали ему сбежать и привели обратно к омерзительному чудовищу… то ли женщине, то ли земноводному, то ли женщине и жабе в одном теле, которую люди называли Матерью Жаб.

Пьеру казалось, что он погружается в бездонные зыбучие пески. Он видел, что ведьма вышла из хижины и идет к нему. Ее толстые пальцы, с бледными складками кожи между ними – зачаточными перепонками – растопырились, сжимая дымящуюся чашу. Внезапный порыв ветра, налетевший словно ниоткуда, поднял ее бесстыдную юбку, обнажив толстые ляжки, и Пьер опять вдохнул аромат знакомых душистых специй в отравленном вине.

– Куда же ты спозаранку, миленький? – В голосе ведьмы слышалось любовное томление. – Я не отпущу тебя без еще одной чаши хорошего красного вина, горячего, приправленного специями… которое согреет твой желудок… Я приготовила его для тебя, зная, что скоро ты вернешься.

Ухмыляясь и покачивая бедрами, колдунья приблизилась к Пьеру и поднесла чашу к его губам. От странного запаха у юноши закружилась голова, и он отвернулся. Его мышцы будто сковало парализующим заклинанием: самое простое движение давалось с трудом.

Впрочем, его разум пока принадлежал ему, и Пьер опять испытал болезненное отвращение, пережитое на рассвете. Он снова видел громадную жабу, лежавшую в кровати рядом с ним.

– Не стану я пить твое вино, – твердо сказал он. – Ты злобная ведьма, и я тебя ненавижу. Пусти.

– Ненавидишь? За что? – проквакала матушка Антуанетта. – Ты любил меня всю ночь до рассвета. Я могу дать тебе все, что может дать любая женщина… и даже больше.

– Ты не женщина, – сказал Пьер. – Ты большая жаба. Утром я видел тебя в истинном обличье. Я лучше утону в болоте, чем снова с тобой лягу.

Не успел Пьер договорить, как с ведьмой начало твориться что-то неописуемое. Ухмылка сползла с ее грубых и бледных черт, на мгновение сделав их совершенно нечеловеческими. Затем ее глаза чудовищно выпучились, а тело начало раздуваться, будто наливаясь ядом.

– Так ступай! – гортанно воскликнула она и злобно сплюнула. – Скоро ты пожалеешь, что не остался со мной…

Странное оцепенение прошло, и мышцы Пьера разжались, точно разгневанная ведьма отменила наполовину сотканное заклинание. Не сказав больше ни слова и не оглядываясь, подмастерье аптекаря почти бегом зашагал по тропинке в деревню.

Однако не успел он пройти и сотни шагов, как туман снова начал сгущаться. Туман струился от болот, поднимался, как дым, от земли под ногами. Солнце обратилось туманным серебристым диском и вскоре исчезло. Голубые небеса растворились в белесой кипящей мгле. Тропинка скрылась из виду, и вскоре Пьеру уже казалось, что он шагает по отвесному краю белой пропасти, которая движется вместе с ним.

Словно липкие руки призраков с мертвенно-холодными пальцами, клочья тумана, ласкаясь, тянулись к Пьеру. Эти клочья застревали в ноздрях, в горле, тяжелыми каплями росы стекали с одежды. Они душили его мерзкими запахами застоявшейся воды и гниющей тины, зловонием трупа, всплывшего на поверхность болот.

Затем из пустой белизны на Пьера бурлящей волной, вздымаясь выше его головы, обрушились жабы и с силой морского прибоя снесли его с едва различимой тропы. Барахтаясь, Пьер погрузился в воду, кишащую земноводными. Густая слизь забила рот и ноздри. Воды, впрочем, было по колено, и дно, пусть скользкое и илистое, держало его, почти не пружиня, если сохранять равновесие.

Сквозь туман Пьер смутно различал край тропы, но добраться до нее мешало кишащее жабами болото. Дюйм за дюймом, все больше теряя надежду, Пьер медленно двигался к твердой почве. Жабы прыгали и кувыркались, вязким подводным потоком закручивались вокруг его ступней и голеней, вздымались мерзкими волнами до обездвиженных коленей.

И все же Пьер кое-как продвигался вперед, и его пальцы уже почти дотянулись до жесткой осоки, которой порос низкий берег. И тут с окутанного туманом берега на него обрушился второй поток демонических жаб; Пьер беспомощно рухнул навзничь в зловонные воды.

Прижатый копошащейся массой, напиравшей сверху, захлебывающийся в тошнотворной тьме на покрытом илистой жижей дне, Пьер пытался слабо отмахиваться. На мгновение – пока его не поглотило забвение – пальцы нащупали грузное тело, очертаниями напоминавшее жабу… но слишком большое и тяжелое, как будто оно принадлежало очень толстой женщине. В самом конце Пьеру показалось, что огромные женские груди расплющились о его лицо.

Сад Адомфы

О повелитель алых деревьев и трав,

В адском саду, где, законы людские поправ,

Древо приносит плоды, что противны воле небес.

Корень его Баарас по земле змеится, как бес.

Бледные там мандрагоры родятся на свет,

Бродят по саду, тебе принеся свой обет,

В адском саду, где рождается алый рассвет,

Где обреченным вовеки спасения нет.

Людар «Литания Тасайдону»

I

Все знали, что у Адомфы, царя далекого восточного острова Сотар, есть тайный сад, спрятанный среди обширных владений, окружавших его дворец, и войти в этот сад могли только он и придворный чародей Дверулас. Массивные гранитные стены, высокие, грозные, подобные стенам тюрьмы, виднелись отовсюду, возвышаясь над величественными казуаринами, камфорными лаврами и широкими многоцветными лужайками. Однако никто не знал, что растет в том саду, ибо ухаживать за ним дозволялось только чародею, который следовал указаниям самого Адомфы; обсуждая сад, эти двое говорили загадками. Мощная бронзовая дверь управлялась механизмом, секретом которого царь и чародей ни с кем не делились; Адомфа с Дверуласом, по отдельности или вместе, посещали сад в часы, когда никого не было рядом. И никто не мог похвастаться, что видел хотя бы, как открывалась садовая дверь.

Одни говорили, что от солнца сад защищают огромные щиты из свинца и меди, не оставляя даже щели, куда могла бы заглянуть самая маленькая звездочка. Другие клялись, что перед тем, как хозяева собирались посетить сад, Дверулас, используя свое магическое искусство, насылал на всю округу летейский сон.

Тайна, которую охраняли так рьяно, не могла не вызывать любопытства, и о природе сада болтали разное. Некоторые утверждали, что он засажен ночными растениями, что дают быстрые и сильные яды, применяемые Адомфой, а также иные зловещие и коварные экстракты, используемые колдуном в своей магии. Слухи не были лишены оснований, ибо после того, как разбили сад, при дворе многие умерли от ядов, с другими начали происходить разнообразные несчастья, которые явно насылались колдуном, а еще стали исчезать те, чье присутствие было неугодно колдуну или Адомфе.

Легковерные шептались о совсем уже черных деяниях. Дурная репутация, преследовавшая царя с детства, усугубилась, и теперь ему приписывали еще более отвратительные низости, а Дверулас, который, по всеобщему убеждению, был продан Архидемону матерью-ведьмой еще до рождения, приобрел мрачную славу того, кто погряз в грехе несравнимо глубже других чародеев, и не остановится ни перед чем.

Стряхнув сон и сновидения, которые подарил ему сок черного мака, царь Адомфа очнулся в мертвые застойные часы между заходом луны и рассветом. Тишина во дворце стояла как в склепе, а его обитатели забылись тяжелым сном, вызванным вином, дурманящими веществами и араком. Дворец, сады и столица Лойте спали под тихими звездами безветренных южных небес. Обычно в это время Адомфа и Дверулас навещали обнесенный высокими стенами сад, не опасаясь, что за ними кто-то увяжется.

Адомфа вышел, задержавшись ненадолго, чтобы направить затененный свет черного бронзового фонаря в спальню, смежную с его покоями. Там последние восемь ночей – непривычно долгий срок для Адомфы – спала Тулонея, любимая царская одалиска, но, обнаружив на кровати только смятые шелковые простыни, царь ничуть не смутился. Выходило, что Дверулас его опередил; к тому же чародей не сидел без дела и отправился в сад не с пустыми руками.

Дворец, погруженный в непроницаемую тьму, хранил тайну, как и хотелось царю. Адомфа направился к запертой медной двери в глухой гранитной стене, а приблизившись, издал шипение, похожее на голос кобры. В ответ на этот то нарастающий, то затухающий звук дверь тихо распахнулась внутрь и тихо затворилась, впустив Адомфу.

Тайно засаженный и тайно возделываемый сад был заслонен от небесных сфер металлической крышей и освещался только странным огненным шаром, висевшим в воздухе в самом его центре. Адомфа взирал на него благоговейно, ибо природа и происхождение шара были для него загадкой. Дверулас утверждал, что однажды в безлунную ночь шар восстал из преисподней по его приказу, поддерживался в воздухе дьявольской силой и питался негасимым пламенем тех областей ада, что заставляли фрукты Тасайдона достигать небывалых размеров и придавали им чарующий вкус. Шар излучал яркий алый свет, в котором сад купался, точно в светящемся кровавом мареве. Даже холодными зимними ночами шар излучал алое тепло и, хотя висел в воздухе без всякой поддержки, никогда не падал; под его светом растительность буйствовала, точно в адском саду.

Сказать по правде, земное солнце оказалось бы не в силах взрастить в этом саду что бы то ни было; Дверулас утверждал, что семена садовых растений происходят оттуда же, откуда появился сам шар. Бледные раздвоенные стволы тянулись вверх, будто хотели вырвать себя из земли, разворачивали громадные листья, словно темные ребристые крылья драконов. На дрожащих стеблях толщиной в руку красовались широкие, как подносы, амарантовые цветки. Были и другие странные растения, несходные между собой, как семь преисподних, не имеющие ничего общего, кроме побегов, которые с помощью своей противоестественной некромантии прививал на них Дверулас.

Побеги эти представляли собой части человеческих тел. Безошибочным движением недрогнувшей руки волшебник присоединял их к садовым то ли растениям, то ли живым существам, и привитые побеги прирастали, питаясь живицей, подобной ихору. Это были останки тех, кому выпало несчастье внушить неприязнь или скуку царю и колдуну. Стволы пальм под перистыми пучками листьев были увешаны гроздьями голов мертвых евнухов, напоминавшими огромные черные плоды. Голую безлистную лиану усеивали уши провинившихся гвардейцев. Уродливые кактусы плодоносили женскими грудями и топорщились женскими волосами. Целые торсы и конечности приросли к чудовищным деревьям. На огромных подносах раскрытых цветков трепетали сердца, в середках цветков поменьше открывались и закрывались глаза, окаймленные ресницами. Были и другие прививки, слишком непристойные и отталкивающие, чтобы о них упоминать.

Адомфа шел мимо гибридов, которые начинали шевелиться и шуршать при его приближении. Казалось, головы отвешивают царю легкие поклоны, уши подрагивают, груди трепещут, глаза то расширяются, то сужаются, наблюдая за ним. Адомфа знал, что эти человеческие останки живут расслабленной жизнью растений и способны исполнять только простейшие функции. Когда-то он разглядывал их со странным и болезненным эстетическим наслаждением, их чудовищность и гипернатуральность неудержимо его притягивали. Сейчас царь взирал на них с вялым интересом, предчувствуя тот роковой час, когда сад с его новейшими чудесами перестанет служить убежищем от неодолимой скуки.

В центре огороженного участка, где среди зарослей еще оставалось круглое пустое пространство, Адомфа наткнулся на холмик свежевырытой суглинистой почвы. Рядом, бледная, словно при смерти, распростерлась обнаженная одалиска Тулонея. Возле нее на земле лежали ножи и другие инструменты, флаконы с бальзамами и вязкими смолами, которые Дверулас носил в кожаной сумке. Из разрезов в гладкой коре растения, носящего название дедайм, с напоминающим луковицу, мясистым, бледно-зеленым стволом, чья сердцевина расходилась несколькими похожими на рептилий ветвями, Тулонее на грудь капал желтовато-красный ихор.

Внезапно, словно демон, восставший из подземной берлоги, за суглинистым холмом возник Дверулас. В руках он держал лопату, которой только что закончил копать глубокую могильную яму. Рядом с Адомфой, каковой обладал царственным ростом и обхватом, чародей выглядел усохшим карликом. Облик колдуна наводил на мысль об ужасной древности, как будто пыльные века иссушили его плоть и высосали кровь. Глаза сверкали в глазницах, точно со дна пропасти, впалое лицо почернело, как у трупа, тело скрючилось, словно тысячелетний пустынный кедр. Колдун вечно сутулился, а его худые узловатые руки свисали почти до земли. Адомфа дивился почти демонической силе этих рук; изумлялся тому, как споро Дверулас орудует тяжелой лопатой; как легко, не прибегая к чужой помощи, колдун на спине относит в сад людей, чьи части тел использует в своих опытах. Царь никогда не унижался до того, чтобы помогать Дверуласу; указав на тех, чье исчезновение не вызовет его недовольства, он только наблюдал за причудливыми экспериментами.

– Она мертва? – спросил Адомфа, равнодушно разглядывая роскошные формы Тулонеи.

– Нет, – отвечал Дверулас голосом резким, как скрип ржавых петель в крышке гроба, – но я дал ей сок дедайма, который усыпляет и обездвиживает. Биение ее сердца едва различимо, кровь течет вяло, как этот ихор. Она не проснется, разве только став частью этого сада и разделив его смутное сознание. Я жду ваших указаний. Какую часть… или части?

– У нее были очень ловкие кисти рук, – промолвил Адомфа, словно размышляя вслух. – Сведущие в тонкостях любви, изощренные в любовных утехах. Я хочу, чтобы ты оставил кисти… ничего больше.

Удивительная магическая операция совершилась. Изящные длинные кисти Тулонеи были аккуратно отделены у запястий и тонким швом прикреплены к бледным обрубленным концам двух верхних веток дедайма. Как было заведено у Дверуласа, совершая манипуляции, он использовал смолы адских растений и взывал к силе подземных духов. Словно в мольбе, полурастительные руки тянулись к Адомфе человеческими частями. Царь снова почувствовал интерес к садоводческим опытам Дверуласа; красота и странность привитых растений пробуждали в нем странное волнение. И притом кисти Тулонеи вызывали в нем воспоминания об ушедших ночах, разжигая угасший пыл.

Он совсем забыл о теле наложницы с искалеченными руками, которое лежало рядом. Выведенный из задумчивости внезапным движением Дверуласа, царь обернулся и увидел, что колдун склонился над впавшей в забытье девушкой, которая за время операции ни разу не пошевелилась. Кровь из обрубков запястий собиралась лужами на темной земле. С противоестественной энергичностью, которая была присуща всем его движениям, Дверулас обхватил одалиску своими жилистыми руками и легко поднял в воздух. И хотя вид у него при этом был такой, словно он занят обычной садовой работой, колдун помедлил, прежде чем бросить девушку в яму, где отныне будет ее могила и где под лучами адского шара разлагающееся тело станет питать корни аномального растения, к которому привиты ее кисти. Казалось, Дверуласу не хотелось расставаться со своей роскошной ношей. Адомфа, с любопытством за ним наблюдавший, с особой остротой ощутил зло и порок, которые, подобно непреодолимому зловонию, источало сгорбленное тело и скрюченные руки колдуна.

И хотя царь и сам погряз во всевозможных пороках, он испытал смутное отвращение. Дверулас напомнил ему гадкое насекомое, занятое каким-то омерзительным делом, которое царь как-то раз застиг врасплох. Он вспомнил, как раздавил насекомое камнем… вспомнил, и внезапно его посетило одно из тех смелых озарений, какие обычно побуждали его к столь же внезапным поступкам. Входя в сад, я об этом не думал, сказал царь сам себе, но упустить подобное редкое стечение обстоятельств нельзя. На мгновение Дверулас, сжимая свою тяжелую и обольстительную ношу, повернулся к нему спиной. Схватив железную лопату, царь с воинственным пылом, унаследованным от героических предков-пиратов, обрушил ее на усохший череп колдуна. Карлик, все еще сжимая в руках Тулонею, рухнул в глубокую яму.

Занеся лопату для второго удара, ежели таковой потребуется, царь ждал, но из могилы не доносилось ни звука, ни шороха. Он даже удивился, что так легко сокрушил грозного чародея, в чьих сверхчеловеческих способностях был наполовину уверен; не меньше его удивляло собственное безрассудство. Затем, воодушевленный победой, царь решил, что готов попробовать себя в садовом ремесле, ведь он видел достаточно, чтобы повторить то, что проделывал Дверулас. Голова колдуна станет уникальным и весьма подходящим дополнением к какому-нибудь из растений. Однако, заглянув в яму, он был вынужден отказаться от своих намерений: удар вышел слишком сильным, и в нынешнем своем состоянии голова больше не годилась для экспериментов, ибо прививка требовала некоторой целостности прививаемого органа.

Не без отвращения размышляя о хрупкости чародейских черепов, раздробить которые оказалось не сложнее, чем яйца эму, Адомфа начал засыпать могилу суглинком. Распростертая фигура Дверуласа и скорчившееся под ним тело Тулонеи, равно бесчувственное, вскоре скрылись под мягкими комьями. Царь, в глубине души начинавший бояться Дверуласа, ощутил немалое облегчение, плотно утрамбовав могилу и сровняв ее с окружающей почвой. Он сказал себе, что поступил правильно: в последнее время колдун стал хранителем слишком многих царских секретов; а власть, которой колдун обладал, – была ли она получена от природы или из оккультных сфер, – никогда не могла считаться опорой надежного и долгого царского правления.

II

При дворе и во всем приморском Лойте об исчезновении Дверуласа высказывались самые разные догадки, но до настоящего расследования дело не дошло. Мнения разнились: стоит ли благодарить за спасительное избавление от колдуна Адомфу или демона Тасайдона? Однако вследствие этого происшествия царя острова Сотар и правителя семи преисподних зауважали, как никогда прежде. Только самый грозный из людей или демонов сумел бы расправиться с Дверуласом, который, как утверждали, жил тысячу лет и, не смыкая глаз, без устали творил беззакония и самые черные колдовские дела.

После жестокого убийства Дверуласа смутный ужас, причин которому не находилось, мешал царю посещать, как прежде, тайный сад. С равнодушной улыбкой внимая диким слухам, ходившим при дворе, он с новой страстью погрузился в омут еще более изощренных удовольствий и изуверских развлечений. Впрочем, без особого успеха; любой путь, даже самый извилистый, вел к скрытой бездне скуки. Царь больше не испытывал тяги к извращенным наслаждения и жестокостям, неуемной роскоши и безумной музыке; отворачиваясь от кадильниц с афродизиаками и чужеземных дев с грудями необычных форм, он с тоской вспоминал полуживые-полумертвые цветочные фигуры, которым Дверулас умудрялся придавать волнующие женственные формы.

Однажды глухой ночью, между заходом луны и рассветом, когда дворец и город погрузились в глубокий сон, царь, покинув наложницу, пошел в сад, который отныне был скрыт ото всех, кроме него.

В ответ на шипение кобры, приводившее в действие хитроумный механизм, дверь отворилась перед Адомфой. Внезапно царь узрел, что сад таинственным образом изменился. Изливая кровавый жар, загадочный шар, подвешенный в вышине, ослепительно сиял, словно раздуваемый разгневанными демонами; растения, которые успели изрядно вымахать и покрыться густой листвой, обдувало дыхание обжигающего багрового ада.

Адомфа колебался, раздумывая о природе этих изменений. На ум пришел Дверулас, и с легкой дрожью царь вспомнил чудеса некромантии, которые творил колдун… Но ведь он собственными царственными руками убил и закопал Дверуласа! Жар и сияние шара и чрезмерный рост растений, – несомненно, следствие какого-то не поддающегося контролю природного процесса.

Охваченный любопытством, царь втянул воздух, и в ноздри ему ударили головокружительные ароматы. Свет ослепил его, наполнив глаза странными, невиданными красками; жар летнего солнцестояния в аду обрушился на него. Царю почудилось, что он слышит голоса, поначалу почти неразличимые, но вскоре превратившиеся в нечеткий шепот, наполнивший уши неземной сладостью. Ему чудилось, что среди неподвижной растительности мелькают полуприкрытые конечности танцующих баядерок, но конечности эти не походили на ростки, которые прививал Дверулас.

Не в силах противиться чарам, словно в дурмане, Адомфа вошел в лабиринт, в это истинное порождение ада. Когда царь приблизился, растения отпрянули, расступившись с обеих сторон, чтобы дать ему проход. В своем древесном маскараде они прятали от него под мантией разросшейся листвы человеческие отростки. Но, сомкнувшись за его спиной, они сбросили маскировку, явив слияния куда неестественнее и ужаснее, чем он помнил. Каждое мгновение они меняли форму, словно видения в кошмаре, и Адомфа не был уверен, дерево перед ним или цветок, мужчина или женщина. Листва билась в конвульсиях, мельтешили извивающиеся тела и конечности. Затем неуловимым образом все изменилось, и ему показалось, что растения больше не врастают корнями в землю, а перемещаются на причудливых ногах, пляшут вокруг него, словно танцоры на безумном празднестве.

Тени, которые были одновременно растениями и людьми, кружились и кружились вокруг Адомфы, пока в голове у него не закружился такой же хоровод. Он слышал шум деревьев, которые раскачивает ураганный ветер, ропот мириад знакомых голосов, что звали его по имени, проклинали и умоляли, насмехались и увещевали: воины, советники, рабы, куртизанки, кастраты и наложницы. И над всем этим зловещий багровый шар сиял еще ярче, а жар становился все невыносимее. Как будто все живое в саду восстало, завертелось и вспыхнуло, устремившись к адской кульминации.

Царь Адомфа совершенно забыл о Дверуласе и его черной магии. Его распалял восставший из ада шар, и царь как будто разделял экстаз и танец смутных фигур, что вращались вокруг. Безумный ихор вскипал в его крови; он воображал удовольствия, которых никогда не испытывал и о которых не подозревал, – удовольствия, недоступные смертному.

Затем посреди этой фантасмагории раздался голос, скрежещущий, словно ржавая петля в крышке саркофага. Слов Адомфа не расслышал, но, вероятно, то было заклинание тишины, ибо сад мигом погрузился в молчание. Царь оцепенел, ибо голос принадлежал колдуну Дверуласу! Адомфа дико озирался, ошеломленный, сбитый с толку, а вокруг неподвижно возвышались растения с пышной листвой. Прямо пред ним рос куст, в котором царь с трудом узнал дедайм; ствол-луковицу и длинные ветви покрывала грива темных, похожих на волосы нитей.

Медленно и осторожно две верхние ветви опустились, и их концы оказались перед лицом Адомфы. Из листвы возникли изящные кисти Туломеи и принялись гладить его щеки с ловкостью и пылом, которых он не забыл. В то же мгновение из широкой и плоской верхушки дедайма, покрытой густой порослью волос, словно из сгорбленных плеч, появилась маленькая усохшая голова Дверуласа…

В невыразимом ужасе взирая на раздавленный череп, покрытый запекшейся кровью, на черные высохшие черты, на глаза, что светились в глубоких впадинах, словно раздуваемые демонами угли, Адомфа почувствовал, что на него со всех сторон напирает толпа. В саду безумных слияний и колдовских превращений больше не было деревьев. В раскаленном воздухе перед ним проплывали лица, которые царь слишком хорошо знал, и эти лица искажала злобная ярость и неутолимая жажда мести. По иронии судьбы, которую оценил бы только Дверулас, нежные пальцы Туломеи продолжали ласкать лицо царя, пока бесчисленные руки разрывали в клочья его одежду и раздирали ногтями его плоть.

Великий бог Ауто

Лекция, прочитанная наипочтеннейшим Лоххом Туппиусом, профессором хамурриканской археологии, во Всемирном Чепухамском университетев 365-й день 5998 года

Полагаю, присутствующие здесь особи – мужские, женские, двуполые и бесполые – уже почерпнули из моих прежних лекций по археологии всю дошедшую до нас достоверную и недостоверную информацию о примитивно-реалистических искусствах и литературе древних хамурриканцев. Мне стоило немалых усилий – ввиду фрагментарности сохранившихся артефактов – донести до вас представление об их причудливо-безобразных постройках и нелепых механизмах.

Помимо этого, вы ознакомились с их правовыми и экономическими системами – невообразимо закоснелыми, коррумпированными и неэффективными, – а также с мешаниной из дремучих предрассудков и обрывочных знаний, которым они безосновательно присвоили священное имя «науки». Вы наверняка позабавились, слушая мой рассказ об их смехотворных любовных и социальных обычаях, и наверняка ужаснулись описанию их чудовищного пристрастия ко всем видам насилия и жестокости.

А сегодня я намерен поднять тему, которая еще ярче продемонстрирует низкопробное варварство и вопиющую дикость этих кровожадных и скудоумных существ.

Разумеется, речь пойдет об их практически всеобъемлющем культе человеческих жертвоприношений и самопожертвований во славу бога Ауто – о том самом культе, который многие из моих коллег пытались увязать с поклонением хиндуанскому божеству по имени Йоггуртнот, или Джоккерпот. В этом культе с наибольшей полнотой выразился буйный фанатизм хамурриканцев вкупе с присущими этому народу изуверскими наклонностями.

Даже если принять на веру весьма спорную теорию о связи между культами Ауто и Йаккурнавта, последнего можно расценить как сильно смягченное и облагороженное подобие Ауто, ибо ему поклонялись гораздо более просвещенные и интеллектуально развитые люди. Обряды почитания Йаккурнавта проводились только в определенное время и в специальных местах, тогда как жертвоприношения Ауто могли совершаться в любое время суток на любой улице или шоссейной дороге.

Однако, при всем уважении к отдельным авторитетным специалистам, я склонен сомневаться в том, что эти две религии имеют много общего. Не считая, конечно, ритуального использования давящих колес громоздкого наземного транспорта, каковые вы можете увидеть в наших музеях среди прочих ископаемых предметов старины.

Смею надеяться, что в конечном счете мне удастся найти свидетельства, подтверждающие мою правоту, и тем самым снять с хиндуанцев грязнейшие обвинения, основанные на замшелых легендах или домыслах археологов. И я намерен внести ценный вклад в науку, доказав, что хиндуанцы принадлежат к числу немногих древних народов, так и не поддавшихся искушению дьявольского культа Ауто, который зародился в Хамуррике.

Ввиду вопиюще варварского характера этой религии, иногда высказывается предположение, что хамурриканская культура – если слово «культура» вообще уместно в данном контексте – должна была сформироваться на более раннем этапе развития человечества, нежели культура Хиндуании. Впрочем, когда исследуется период, граничащий с доисторическими временами, такую относительную хронологию можно оставить на откуп сугубым теоретикам.

За понятным исключением нашей сегодняшней, практически идеальной цивилизации, прогресс человечества всегда был очень медленным и неуверенным, неоднократно прерываясь «темными веками» и возвратами к частичной либо полной дикости. На мой взгляд, хамурриканская эпоха – безотносительно того, предшествует она или совпадает по времени с эпохой хиндуанцев, – вполне может быть классифицирована как один из таких «темных веков».

Теперь вновь обратимся к главной теме моей лекции – культу Ауто. Вам, без сомнения, известно, что в последние годы некоторые безответственные лица, почему-то именующие себя археологами, погнались за дешевой сенсацией в ущерб истине и породили фантастический тезис о том, что такого бога, как Ауто, не существовало никогда. Они верят – или притворяются, что верят, – будто жертвоприносительные машины древних, убившие и искалечившие несметное количество людей, никак не связаны с религиозной обрядностью.

Столь абсурдные допущения могут быть выдвинуты лишь безумцами или шарлатанами. Я упомянул об этом единственно с целью их опровергнуть и заклеймить со всем презрением, ими заслуженным.

Конечно, я не отрицаю шаткости некоторых наших археологических доводов. Ведь наши экспедиции сталкивались с огромными трудностями в раскинувшихся по всему континенту пустынях Хамуррики, так что даже съестные припасы и воду приходилось доставлять за тысячи миль.

Сооружения и письмена древних, зачастую созданные с использованием самых недолговечных материалов, погребены в недрах зыбучих песков, где тысячелетиями не ступала нога человека. Посему неудивительно, что порой приходится догадками заполнять пробелы в точных знаниях.

Однако я могу смело сказать, что среди всех умозрительных построений современной науки найдется очень немного столь же тщательно взвешенных и глубоко обоснованных, как те, что касаются культа Ауто. И приведенные нами доказательства, пусть даже косвенные, заслуживают всяческого доверия.

Происхождение данного культа, как и большинства древних религий, покрыто мраком неизвестности. Имя его первого пророка не сохранилось ни в истории, ни в легендах. Изначально жертвоприносительные машины были медленными и неповоротливыми, а сами обряды, вероятно, совершались только изредка и скрытно. Также нет сомнений в том, что потенциальные жертвы часто успевали избежать заклания. Таким образом, Ауто раннего периода едва ли внушал страх и благоговение, как это происходило в последующие эпохи.

Немногие экземпляры хамурриканских печатных текстов, чудом сохранившиеся в герметичных помещениях и расшифрованные прежде, чем они обратились в прах, позволили нам установить имена двух проповедников Ауто раннего периода: Анрифорд и Дходж. Эти двое несметно обогатились, пользуясь легковерием своих невежественных последователей. Именно под влиянием данных проповедников мрачная и зловещая религия начала стремительно распространяться, и вскоре уже ни одна хамурриканская улица или дорога не была безопасна – повсюду грохотали колеса машин, алчущих новых жертв.

У нас нет оснований считать, что Ауто, подобно многим первобытным божествам, когда-либо изображался в виде идола. По крайней мере, при раскопках таких изваяний обнаружено не было. Зато в огромном количестве попадаются ржавые останки построенных из железа храмов Ауто, именовавшихся «грахжами».

В этих «грахжах» были найдены странные сосуды и металлические орудия, культовое применение коих остается загадкой, а также следы масел, несомненно предназначавшихся для ублажения самоходных святынь. Также найдены места погребения этих святынь в виде колоссальных свалочных курганов, занимающих огромные площади. Однако все это проливает мало света на природу самого божества.

Не исключено, что Ауто, также известный под именем Мхотор, был всего лишь персонификацией абстрактных понятий разрушения и гибели, являя себя посредством смертоносной скорости и ярости роковых машин. И дегенераты добровольно бросались под их колеса, таким образом поклоняясь воплощениям бога.

Власть и влияние жрецов Ауто, как и их численность, превосходят все мыслимые пределы. При этом жречество можно условно разделить на три категории.

Во-первых, это «мекиники», или содержатели «грахжей». Во-вторых, «шоффуры», которые управляли священными транспортными средствами. К третьей категории – название которой установить не удалось – принадлежали хранители бесчисленных придорожных святилищ. Именно там внутрь машин посредством незатейливых насосных устройств заливалась минеральная жидкость, именуемая «бюнзен».

Несколько хорошо сохранившихся мумий «мекиников» в жреческих одеяниях, почерневших от ритуальных масел, были найдены при раскопках «грахжей» в центральных хамурриканских пустынях, где они, видимо, были погребены внезапными песчаными бурями.

Химический анализ промасленных одежд пока не смог подтвердить одно старинное поверье, по сей день бытующее среди тех немногочисленных бродячих вырожденцев, что еще проживают на территории некогда кишевшей людьми Хамуррики. Я говорю о поверье, согласно которому масла для ублажения древних машин часто смешивались с человеческим жиром, получаемым из тел их жертв.

Впрочем, такие варварские обряды нисколько не противоречат принципам этого омерзительного культа; так что дальнейшие исследования, возможно, еще докажут правдивость древних легенд.

Собранные нами свидетельства убедительно показывают, как всего за несколько десятилетий с момента своего зарождения культ приобрел неимоверную мощь и повсеместное распространение. Кошмарная кульминация была достигнута спустя чуть более столетия. Я полагаю не случайностью тот факт, что период существования культа Ауто полностью совпадает с эпохой упадка и окончательной гибели Хамуррики.

Кое-кто может счесть мои утверждения слишком категоричными и потребовать новых доказательств помимо вышеизложенных. В качестве ответа достаточно будет сослаться на состояние многих тысяч скелетов, которые были извлечены из могил и склепов, датированных по хамурриканской хронологии.

На протяжении всего временного отрезка, ассоциируемого с культом Ауто, наблюдается стабильный, а затем и ускоряющийся рост числа увечий, зачастую крайне тяжелых. Ближе к концу этого периода, когда страшный культ находился на своем пике, почти все найденные нами скелеты имеют следы хотя бы одного-двух переломов разной степени тяжести.

Плачевное состояние этих скелетов, нередко обезглавленных или полностью расчлененных, выходит за рамки разумного понимания.

О том же свидетельствуют ржавые останки древних транспортных средств. Создаваемые с прицелом на все большую скорость и смертоносность, они с годами претерпевали изменения, по которым можно проследить безудержный рост и развитие культа. Позднейшие типы машин, найденные в огромных количествах, всегда в той или иной степени помяты, покорежены и сломаны – нередко они представляют собой просто груды неописуемо перекрученного металла.

На последнем этапе, похоже, в ряды обезумевшего кровавого жречества влилось почти все население. Ежедневно совершая ритуалы поклонения богу Ауто, они гнали свои машины навстречу друг другу и сталкивались с яростной силой, подобной взрыву снарядов. Всеобщая мания скорости шла рука об руку с манией убийства и суицида.

Представьте себе, если сможете, этот непрерывно нагнетаемый ужас. Безумие человеческих жертвоприношений, охватившее всю нацию. Бесконечный кровавый карнавал. Дороги по всей стране, покрытые телами раздавленных и расчлененных жертв!

Стоит ли удивляться тому, что этот древний народ, вставший на путь самоистребления, доведенный кошмарными предрассудками до ментальной деградации и одичалости, был обречен столь быстро и почти без борьбы пасть под натиском орд с Востока?

Так пусть же история и археология поднимут завесу над этой темой. Мораль предельно проста. Но к счастью, в нашем нынешнем состоянии высокой просвещенности мы можем не опасаться возврата к пагубным заблуждениям вроде тех, что породили культ Ауто.

Некролог, опубликованный посредством трансляции из Чепухама в 1-й день 5999 года

С глубоким прискорбием сообщаем о безвременной смерти профессора Лохха Туппиуса, который только накануне закончил читать курс лекций по хамурриканской археологии в Чепухамском университете.

Возвращаясь тем же вечером к себе домой в Гималаи, профессор Туппиус стал жертвой чрезвычайно несчастного случая. Его стратосферный челнок – одна из новейших и самых скоростных моделей – в нескольких лигах от пункта назначения столкнулся с челноком под управлением Ляппа Чушбреда, студента-химика прославленного Устралиндского университета.

При столкновении челноки взорвались и рухнули на землю единой метеорной массой, которая воспламенила и целиком уничтожила гималайскую деревню. По последним сообщениям, в этом пожаре заживо сгорели сотни человек.

В наши дни такие происшествия случаются все чаще ввиду перегруженности стратосферного трафика. Винить в этом следует прежде всего безрассудных пилотов, превышающих максимальную разрешенную скорость 950 миль в час. Все очевидцы катастрофы утверждают, что оба челнока – Лохха Туппиуса и Ляппа Чушбреда – мчались на скорости намного больше 1000 миль в час.

Однозначно порицая современных лихачей, мы категорически не согласны с выпадами некоторых малоумных сатириков, попытавшихся провести параллель между нынешней высокой смертностью в стратосферных авариях и древними жертвоприношениями богу Ауто.

Религиозный фанатизм – это одно, а наука – совсем другое. Такие археологи, как профессор Туппиус, убедительно доказали, что Ауто-любители были жертвами дремучих и злотворных суеверий. Невозможно поверить в то, что подобные иллюзии когда-нибудь возобладают вновь. Посему, с гордостью за наши достижения и с полной уверенностью в светлом будущем, мы можем смело причислить наипочтеннейшего профессора Лохха Туппиуса к сонму мучеников науки.

Странные тени

Осушив тринадцатый бокал мартини, Гейлорд Джонс удовлетворенно вздохнул и предался вдумчивому созерцанию барного пола. Он был пьян. И сам это знал. Он умел с исключительной точностью вычислять степень собственного опьянения.

В его мозгу вращался яркий луч белого света, и Джонсу не составляло труда направить этот луч в самые темные закоулки ничтожности, именуемой жизнью. Наконец-то он мог по достоинству оценить абсурдную логику космоса. Все было очень просто. Ибо ничто не имело ни малейшего значения.

Все было очень просто и ничто не имело значения до тех пор, пока он оставался под нужным градусом. А вот это было уже проблемой. После долгих и глубоких размышлений Джонс решил, что, дабы удержаться на правильной стадии подпития, потребуется еще один мартини.

Однако в этом баре он уже выпил три бокала подряд. Качество коктейлей его устраивало. Манеры бармена были безупречны. Но Джонс полагал, что не следует отдавать предпочтение тому или иному бару, благо поблизости было немало подобных местечек, также достойных числить его своим завсегдатаем. И одно из таковых находилось буквально за углом, как раз на пути к дому.

– Дивлюсь, что продают его виноторговцы: где вещь, что ценностью была б ему равна? – пробурчал он цитату, неторопливо слезая с барного стула.

Джонс по праву гордился тем, что всегда знал свою меру. До сих пор ему ни разу не случалось ее переоценить. И сейчас он мог бы принять еще одну, две, три или даже четыре порции, а потом ровно пройтись по половице в доказательство своей трезвости. Вот уже более месяца он каждый вечер исправно загружался под завязку в различных питейных гаванях при каботажных перемещениях между своей конторой и домом. Алкоголь не выбивал Джонса из колеи. На всем этом проторенном маршруте никто ни разу не видел, чтобы он оступился или хотя бы чуть-чуть покачнулся. А если и бывали по утрам головные боли, то легкие и недолгие.

Встав на ноги, он посмотрелся в зеркало за барной стойкой. Что верно, то верно – пить он умел. Ни один случайный наблюдатель не догадался бы о трех только что поглощенных мартини, не говоря уже о тринадцати порциях за этот вечер. Взгляд не затуманен, лицо не краснее и не бледнее обычного. Джонс аккуратно поправил галстук, бодро попрощался с барменом и направился к выходу.

Разумеется, он полностью контролировал все свои движения. Он знал, что с этим все будет в порядке, если соблюдать осторожность и действовать без лишней спешки. Органы чувств тоже никогда не подводили Джонса. Но сейчас, пересекая длинный зал, он ощутил некую странность. Зал был почти пуст, лишь несколько клиентов засиделись у стойки и за дальними столиками. При всем том Джонсу вдруг показалось, что он наступает кому-то на пятки – потом еще раз и еще. Это отвлекало и сбивало с толку, ибо непосредственно перед ним и вообще поблизости не наблюдалось никого. А он всякий раз был вынужден резко замедлять шаг, дабы не споткнуться.

Так он и шел, уже слегка тревожась и раздражаясь. И уже перед самой дверью загадочное ощущение повторилось вновь. Как будто носок ботинка зацепил пятку того, кто шел впереди, так что Джонс едва не упал ничком, с трудом устояв на ногах.

– Кто здесь, черт возьми… – сердито начал он и запнулся. Поскольку опять не заметил никого и ничего, могущего стать препятствием. Он посмотрел вниз, но увидел только собственную тень, тянувшуюся к двери при свете электрических люстр у него за спиной.

Джонс стоял, взирая на тень со смутным, но все возрастающим недоумением. «Надо же, какая странная тень, – подумал он. – Должно быть, что-то не так с освещением в этом баре». Уж очень сильно она отличалась от его привычной тени, как и от тени любого нормального человека. Джонса нельзя было назвать слабонервным. Его не особо смущали нарушения эстетических норм или правил благопристойности. Но сейчас, отмечая различные ненормальности в очертаниях тени, он испытал настоящий шок.

Хотя сам он был одет и обут подобающим образом, ничто не указывало на наличие одежды, шляпы или ботинок у того, кто отбрасывал эту тень. И не похоже, чтобы подобные создания вообще пользовались одеждой.

Джонсу вспомнились горгульи Нотр-Дама. Вспомнились античные сатиры. Вспомнились козлы и свиньи. В этой тени было что-то от горгульи и от сатира, что-то козлиное и свиное – или еще похуже. В ней угадывался неуклюжий, уродливый, пузатый монстр, который пытается стоять на задних конечностях, держа передние на весу и слегка раздвинув их в стороны.

Нечеткие контуры тени намекали на покрывающую тело шерсть, точно у какой-нибудь гориллы. Над непомерно раздутой головой торчали два отростка – рога либо длинные уши. Ноги по-звериному выгибались назад, а между ними свисало нечто вроде хвоста. Ступни, скорее, напоминали копыта. Поднятые передние конечности были заметно раздвоены.

Помимо этих отвратительных деформаций, тень поражала своей неестественно густой чернотой. Как лужа дегтя. Кроме того, порой казалось, что она приподнимается над полом, становясь трехмерной.

На какой-то миг Джонс почти протрезвел. Но потом возобновилось накопительное действие тринадцати порций мартини. Свойственная пьяным резкая смена настроения вытеснила из памяти только что пережитые шок и замешательство. Теперь жуткая гротескность тени представлялась Джонсу забавной.

– Наверняка это тень какого-то другого парня, – хмыкнул он. – Но каков, должно быть, сам парень!

Он осторожно шагнул вперед, поднимая правую руку с широко растопыренными пальцами. Тень повторила это движение. Правая верхняя конечность поднялась под аналогичным углом, однако вместо пяти пальцев там по-прежнему были очертания раздвоенного копыта.

Джонс озадаченно покачал головой. Похоже, дело все-таки в здешней подсветке. Чем еще можно такое объяснить?

Он сделал шаг назад, старательно сохраняя равновесие, теперь уже менее устойчивое. Однако в этот раз тень за ним не последовала. Она осталась на том же месте, а между ее копытами и прилично обутыми ногами Джонса образовался просвет.

Это было уже просто возмутительно. Перед такой проблемой отступала даже сияющая пронзительной белизной алкогольная логика. Как быть с тенью, которая отказывается не только воспроизводить силуэт своего хозяина, но и повторять его движения?

Но и это еще не все: он заметил, что тень начала двигаться самостоятельно. Хотя Джонс замер как вкопанный, она извивалась и раскачивалась из стороны в сторону, изображая на полу подобие вульгарной пляски, словно тень пьяного сатира. Она скакала и выделывала коленца, коряво жестикулируя передними конечностями.

В эту минуту с улицы вошел патрульный полисмен, явно собираясь промочить горло после долгого вечернего бдения. Это был человек богатырского роста и телосложения. Он мимоходом окинул Джонса наметанным взглядом и проследовал к стойке бара, не обратив никакого внимания на безобразные выходки совсем отбившейся от рук тени.

Массивная фигура полисмена сопровождалась его тенью, похожей на маленькую мартышку, которая суетливо семенила за своим надменно шествующим хозяином. Выглядела она как тень тщедушного, никчемного заморыша.

Джонс протер глаза. По такому случаю впору было приободриться. Насколько развязно вела себя его собственная тень, настолько же затравленной казалась тень полицейского.

Это интересное наблюдение было тотчас подкреплено действием. Тень, которую он теперь лишь условно считал своей, вдруг прекратила дурацкие кривляния, резко повернулась и промчалась мимо Джонса вслед за полисменом. Одновременно тень-мартышка отделилась от пяток своего хозяина и стремглав кинулась прочь, в самый дальний угол бара. Тень Джонса погналась за ней громадными козлиными прыжками, сопровождая это злобно-угрожающей жестикуляцией. Патрульный, явно не подозревая о своей утрате, продолжил свой путь к барной стойке. Джонс услышал, как он заказывает пиво.

Что до самого Джонса, то ему было нежелательно и дальше задерживаться в данном заведении. Ситуация становилась уже неловкой, чтобы не сказать компрометирующей. С тенью или без нее, пора было перемещаться в соседний бар. А там еще два-три мартини вполне примирят его с исчезновением тени. Пожалуй, оно даже и к лучшему. Пусть полисмен сам призывает эту подлую тварь к порядку, если сумеет с ней справиться.

Улица перед баром была ярко освещена, но практически безлюдна. Подгоняемый навязчивыми мыслями, Джонс поспешил к бару за углом. На тротуар перед собой он старался не смотреть.

Он заказал и выпил один за другим три мартини так быстро, что бармен едва успевал их смешивать. Результат полностью оправдал ожидания. К Джонсу вернулось чувство космической отрешенности и свободы. Что за важность – какие-то тени, в конце концов? Тень от руки бармена, двигавшейся над стойкой, не походила на нормальную тень человеческой конечности, но Джонс этот факт проигнорировал. Теперь ему не было дела до всяких теней.

Он позволил себе еще три порции. Наконец чувство меры сигнализировало о необходимости прекратить возлияния. И он решительно, хоть и не самой твердой походкой, начал преодолевать последний отрезок пути к дому.

Где-то на этом отрезке Джонса настигло осознание, что тень снова с ним. Под уличными фонарями она смотрелась еще чудовищнее – еще гаже и неестественнее. А затем вдруг теней стало две. Впрочем, его это не удивило, потому что к тому времени у него в глазах двоилось все: телефонные будки, огни, машины, пожарные гидранты, пешеходы и прочие объекты.

На следующее утро он проснулся с тупой болью в голове и смутным впечатлением, что привычный порядок вещей был каким-то образом нарушен. Он не сразу смог вспомнить, как и почему это произошло. Накануне он все-таки перебрал с выпивкой и уснул в одежде на застеленной кровати.

Он со стоном поднялся на ватные ноги, спиной к яркому свету солнца, струившемуся в окна квартиры. И тут заметил, как вместе с ним поднялось еще нечто – черный плотный силуэт, на мгновение замерший вертикально. Оцепенев от неожиданности, Джонс наблюдал, как эта штука вновь разлеглась на полу и превратилась в тень. Несомненно, это была вчерашняя тень – помесь горгульи, сатира, козла и свиньи.

Никакие трюки или случайные искажения при любом свете – дневном или искусственном – не смогли бы отобразить голову, конечности и туловище Джонса настолько деформированными. Сейчас, на фоне пятен солнечного света, тень была еще темнее, крупнее и косматее, чем прошлым вечером. При этом, что интересно, она казалась более широкой и менее вытянутой, чем положено быть теням в столь ранний час.

Подумалось о каком-то мерзком инкубе из легенд, подменившем собой обычную тень Джонса.

Теперь он перепугался уже не шутку. Ведь он был совершенно трезв, даже слишком трезв, как это иной раз бывает поутру. Он не верил в сверхъестественные явления. Значит, он стал жертвой серии причудливых галлюцинаций, зацикленных на одном и том же предмете. В остальном его чувственное восприятие не отклонялось от нормы. Возможно, сам того не осознавая, он постепенно допился до какой-то новой разновидности белой горячки. Как известно, последствия алкоголизма далеко не всегда сводятся к видениям розовых слонов и рептилий вишневого цвета.

Или же дело в другом. Существует множество слабо изученных психических расстройств, для которых характерны навязчивые видения или обман чувств. Джонс плохо разбирался в таких вещах, но знал, что их устрашающие варианты бесконечно многообразны.

Оторвавшись от созерцания тени, он скрылся в ванной комнате, куда не проникали лучи солнца. Но даже там его не покидало ощущение постороннего присутствия. Вновь, как и в баре накануне, он будто запинался о пятки кого-то невидимого, идущего впереди.

С кошмарным трудом он сосредоточился на умывании и бритье. Казалось, прямо у него под ногами, посреди добротной реальности знакомых вещей, разверзается бездонная пропасть.

Где-то в недрах многоквартирного дома раздался бой стенных часов, напоминая Джонсу, что он проспал и теперь должен спешить в контору. Времени на завтрак у него уже не было – как, впрочем, и аппетита.

Неотступно преследуемый своей искаженной тенью, он ясным апрельским утром влился в уличную толпу. Тут уже не до смущения – впору было ужаснуться. Ему казалось, что все вокруг должны заметить черного подменыша, который сопровождал его, как фамильяр колдуна.

Однако в этой ранней суете спешащих на работу или стремящихся к удовольствиям людей Джонс и его тень привлекали не больше внимания, чем в любое другое утро. И постепенно он убеждался, что страдает какой-то зрительной галлюцинацией, ибо окружающих ничуть не беспокоили всякие странности, которые он замечал в их тенях.

Завороженно разглядывая эти мелькающие на стенах и на тротуаре тени, он почти забыл о темной уродине у себя под ногами. Казалось, он наблюдает парад теней в каком-то адском зверинце. Ни одна не соответствовала облику своего владельца. Вдобавок то и дело попадались люди, у которых вообще не было тени – совсем как у сказочных вампиров.

Юные скромницы отбрасывали тени похотливых обезьян или кокетничающих сфинксов. За благостным священником тянулась тень кровожадного дьявола. Богатой и почитаемой в обществе матроне составляла пару четвероногая тень горбатой коровы. За респектабельными банкирами и важными чиновниками рысили монстры с мордами гиен.

Джонс отметил, что тени деревьев, домов и всяких неживых объектов не претерпели изменений. Зато тени животных, как и людей, имели со своими владельцами мало общего. Занятно, что тени собак и лошадей нередко обретали человекоподобные черты, тем самым скорее повышая свой статус, нежели деградируя.

Несколько раз Джонс был свидетелем совершенно возмутительного поведения теней, которые, как и накануне вечером, полностью отделялись от хозяев и вытворяли невесть что. Он наблюдал их пантомимы – гротескные, абсурдные и зачастую непристойные.

Чувствуя себя как под колдовским заклятием, Джонс наконец добрался до конторы своей еще молодой, но быстро набирающей обороты страховой компании. Мисс Оуэнс, особа вполне зрелого возраста, уже заняла свое место за пишущей машинкой и не упустила из виду опоздание Джонса, подняв тонко выщипанные брови.

Джонс мельком отметил, что его деловой партнер, Калеб Джонсон, также опаздывает. Но еще минуту спустя в контору вошел и он – крупный багроволицый мужчина заметно старше Джонса. По своему обыкновению, Джонсон выглядел так, будто много ночей подряд предавался разгулу. Темные круги под глазами обозначились резко и отчетливо, как кольца на хвосте енота. Мисс Оуэнс словно не заметила его появления и только ниже склонилась над своей машинкой.

Джонсон буркнул что-то односложное в порядке примитивного приветствия и прошел к своему столу напротив стола мисс Оуэнс. Рабочий день в конторе начался.

Стараясь удержать под контролем бурлящие мысли и сосредоточиться на делах, Джонс радовался хотя бы тому, что свет в помещении был неярким и рассеянным. Кое-как он заставил себя приступить к разбору почты и даже продиктовал ответы на несколько писем. В контору заходили клиенты, в том числе новые, страхуясь от пожаров и несчастных случаев. Джонс немного приободрился, обнаружив, что может вести беседу и отвечать на вопросы, не выдавая другим, какой сумбур творится у него в голове.

Так прошла часть утра. Временами терзавшая его безумная тайна отступала на периферию сознания. Она была слишком нереальной, слишком походила на иллюзии, порожденные снами. Он решил, что впредь не следует налегать на выпивку. Без сомнения, все галлюцинации исчезнут, как только организм очистится от остатков алкоголя. Возможно, уже сейчас нервы пришли в порядок, так что он больше не увидит никаких свихнувшихся теней.

Размышляя таким образом, он взглянул на Джонсона и мисс Оуэнс. Солнце переместилось, и его лучи теперь наискось проникали в широкое фасадное окно, освещая обоих и отбрасывая на пол четкие тени.

Джонс не отличался особой щепетильностью в вопросах морали, но и он едва сдержал краску стыда при виде тени мисс Оуэнс. Фигура, которую эта тень изображала, была не только донага раздетой, но и выказывала наклонности, более подходящие для ведьмовского шабаша, чем для современной деловой конторы. Хотя мисс Оуэнс сидела на своем месте, ее тень с развратными ужимками продвигалась навстречу тени Джонсона, которая… не вдаваясь в детали, никак не соответствовала образу респектабельного джентльмена…

Мисс Оуэнс отвлеклась от своего «ремингтона» и перехватила взгляд Джонса, чье лицо, похоже, ее потрясло. Густо нарумяненные щеки покраснели еще больше.

– Что-то не так, мистер Джонс? – спросила она.

Теперь и Джонсон оторвался от записей в гроссбухе. И тоже как будто напрягся. Его глаза из-под тяжелых век смотрели настороженно.

– Все в порядке, насколько могу судить, – ответил Джонс, сконфуженно отводя взгляд от их теней.

Тут стоило призадуматься… Джонсон был женат и имел двоих детей-подростков. Но Джонс и раньше кое-что подмечал. Он неоднократно заставал Джонсона в компании мисс Оуэнс по окончании рабочего дня. И эта парочка явно не радовалась таким случайным встречам. Конечно, их личные дела никак не касались Джонса. Да он и не интересовался. Что его по-настоящему интересовало сейчас, так это поведение теней. В конце концов, разве не могли явления, которые он счел просто абсурдными галлюцинациями, иногда содержать какой-то скрытый смысл, какой-то намек на реальные события? Самому Джонсу это не обещало ничего приятного. Однако он решил, что надо быть начеку и не делать поспешных выводов.

Пообедал Джонс даже с некоторым аппетитом, чего не ожидал и сам. Ближе к пяти часам пополудни желтое предзакатное солнце начало светить прямо в западное окно. Джонсон встал со своего места, чтобы обрезать и закурить сигару. При этом его плотная черная тень простерлась до ярко освещенной дверцы большого железного сейфа в дальнем углу.

Джонс заметил, что тень не повторяет движений своего хозяина. В ее вытянутой руке не было ничего похожего на тень сигары. Вместо этого темные пальцы как будто пытались манипулировать циферблатом сейфового замка. Они быстро и ловко набрали нужную комбинацию, а затем изобразили усилие, как при открывании тяжелой двери. Тень подалась вперед, нагнулась и частично исчезла внутри сейфа. Когда она выпрямилась вновь, в ее пальцах было что-то зажато. Тут обозначилась вторая рука, и порядком оторопевший Джонс понял, что тень Джонсона пересчитывает пачку теневых купюр. Затем пачка была, видимо, засунута в карман, и тень проделала пантомиму с закрыванием сейфа.

Все это дало Джонсу новый повод для размышлений. До него доходили слухи о том, что Джонсон то ли играет на бирже, то ли делает ставки на скачках. А ведь он бухгалтер фирмы. Сам Джонс уделял мало внимания счетоводству, довольствуясь просмотром отчетов, баланс в которых вроде бы всегда сходился.

Возможно ли, чтобы Джонсон пользовался – или собирался воспользоваться – средствами компании в личных целях? В сейфе часто хранились довольно крупные суммы. Насколько помнил Джонс, сейчас там была тысяча с лишним долларов.

А может, и впрямь стоило отнести это все на счет чрезмерного увлечения коктейлями, вызвавшего необычное психическое расстройство. Уж лучше так, чем подозревать Джонсона в растратах.

Этим вечером Джонс вместо традиционного круиза по барам отправился на прием к врачу. Последний глубокомысленно морщил лоб, выслушивая рассказ Джонса о его загадочном недуге, а затем измерил пульс и температуру пациента, проверил коленный и другие рефлексы, посветил ему в глаза и осмотрел язык.

– У вас нет лихорадки, как нет и признаков белой горячки, – заявил он ободряюще. – Рефлексы в норме, хотя нервы пошаливают. Не думаю, что вы сойдете с ума – по крайней мере, в ближайшее время. Возможно, у вас проблемы со зрением. Советую вам завтра же обратиться к хорошему окулисту. А пока что пропишу успокоительное для вашей нервной системы. Разумеется, вам надо воздержаться от алкоголя – именно он может влиять на ваше зрение.

Джонс почти не слушал эти советы. Он изучал тень доктора, распластанную на дорогом ковре при ярком свете высокого торшера. Эта тень была самая противоестественная и омерзительная из всех, какие он успел повидать. Очертаниями и позой она походила на какого-то монстра-падальщика, склоненного над разложившимся трупом.

Выйдя из врачебного кабинета, Джонс вспомнил о своей невесте, с которой не виделся уже неделю. Она не одобряла мартини – по крайней мере, в количествах, еженощно поглощаемых Джонсом весь последний месяц. К счастью, она не могла точно определить, сколько бокалов он выпил – два или дюжину (если только он пил не в ее присутствии). Джонсу очень нравилась Марсия. И он не считал таким уж большим недостатком ее своеобразное понимание умеренности. Тем более что и сам он как раз собирался умерить возлияния, пока не избавится от этих теней. Так что ему было что рассказать Марсии.

Еще немного подумав, о тенях он решил умолчать. А то как бы она не сочла, что он свихнулся.

Марсия Дорер была высокой блондинкой, стройной на грани худобы. Она поприветствовала Джонса быстрым поцелуем. При поцелуях с ней иногда возникало такое чувство, словно он побывал в морозилке. Так случилось и в этот раз.

– Где ты пропадал так долго? – спросила она, добавляя едкие нотки к своему сопрано. – За стойками всех баров в городе?

– Не сегодня, – серьезно молвил Джонс. – Со вчерашнего вечера я не выпил ни капли. Скажу больше: я решил бросить пить.

– Ого, рада слышать, – проворковала она, – если ты не шутишь. Я знаю, что спиртное до добра не доведет – в таких дозах уж точно. Говорят, оно меняет человека изнутри.

Она снова чмокнула Джонса, в щеку рядом с уголком рта. И в этот самый момент ему захотелось увидеть их тени на стене комнаты. Интересно, как будет выглядеть тень Марсии?

Хотя Джонс уже насмотрелся на всякие странности, в этот раз не обошлось без тяжелого потрясения. Он сам не знал, чего ожидать, но уж точно не такого.

Прежде всего на стене было не две, а три тени. Одна – уже знакомый свинорылый сатир – принадлежала Джонсу. Но хотя в реальности он стоял близко к Марсии, их тени сильно отдалились друг от друга.

Тень Марсии, повернутая спиной к Джонсу, была трудноразличима, поскольку сливалась в объятиях с третьей тенью. Опознать Марсию можно было только по контурам женской фигуры. А другая фигура была определенно мужской. Ее спесиво надувшийся бородатый профиль возвышался над головой женщины. Ничего хоть сколько-нибудь эстетичного в контурах этой тени не было. Как и в тени Марсии.

Джонсу пришло в голову, что Марсия никогда не обнимала его так же страстно. Это его покоробило, но нельзя же было всерьез ревновать ее к неведомо чьей тени.

Так или иначе, вечер явно не задался. Джонс отвел взгляд от стены и постарался больше туда не смотреть. Но забыть об этих тенях он не мог. Марсия болтала, не замечая его озабоченности; но в ее болтовне было что-то напускное, как будто и она была озабочена другими вещами.

– Пожалуй, тебе лучше уйти, дорогой, – сказала она наконец. – Ты не в обиде? Просто я плохо спала и устала.

Джонс взглянул на свои наручные часы. Было лишь двадцать минут десятого.

– А, конечно, – согласился он, испытав смутное облегчение.

Он поцеловал ее и вышел из комнаты, напоследок краем глаза заметив, что третья тень на стене по-прежнему сжимает в объятиях тень Марсии.

Пройдя полквартала, Джонс под уличным фонарем встретился с Берти Филмором. Оба ограничились приветственными кивками. Они были едва знакомы и не особо симпатизировали друг другу. Проходя мимо Филмора, Джонс не преминул рассмотреть его тень на тротуаре. Филмор служил администратором отдела в универсальном магазине. Этот хиловатый лощеный юнец не пил, не курил и не был замечен в склонности к иным известным порокам. Он регулярно – по утрам в воскресенье и по вечерам в среду – посещал методистскую церковь. И Джонсу просто из циничного любопытства захотелось узнать, как выглядит тень этого святоши.

Силуэт на тротуаре был укорочен ввиду близости фонарного столба. Но это не помешало Джонсу безошибочно опознать грубый бородатый профиль третьей тени на стене в доме Марсии! Ни малейшего сходства с Филмором эта тень не имела.

«Какого черта! – подумал Джонс, невольно содрогнувшись. – Что бы это значило?»

Он сбавил шаг и оглянулся на удаляющуюся фигуру Филмора. Тот шел неторопливо, как будто прогуливаясь без особой цели, и не оборачивался. Наконец он вошел в подъезд Марсии.

«Так вот почему она поспешила меня выпроводить», – подумал Джонс. Теперь все было понятно… и так же недвусмысленно, как объятия теней. Марсия ждала в гости Филмора. Все эти тени не были просто следствием тяжелого похмелья Джонса, отнюдь нет.

Его гордость была уязвлена. Он и раньше знал, что Марсия знакома с этим типом. Но больно было сознавать, что Филмор оказался его счастливым соперником в любви. А ведь Джонс воспринимал его как помесь учителя воскресной школы и портновского манекена. Как нечто бесцветное и бесхарактерное.

Страдая от унижения, Джонс несколько раз замедлял шаги перед дверями попадавшихся на пути баров. Возможно, после нескольких порций мартини ему привидятся тени еще хуже прежних. А может… и нет. Да какого черта?..

И он уже без колебаний зашел в следующий бар.

Утро встретило его головной болью, которой накануне поспособствовали два десятка (или двадцать один?) более или менее расторопных барменов.

До конторы Джонс добрался с часовым опозданием. К его удивлению, обычно пунктуальной мисс Оуэнс на месте не было. Гораздо меньше его удивило отсутствие Джонсона, который пунктуальностью не отличался.

Работать Джонс был не в состоянии. Казалось, все городские куранты беспрестанно пробивают полдень прямо у него в голове. Вдобавок его сердце если и не разбилось вдребезги, то дало глубокую трещину. А нервы продолжала выматывать все та же проблема со странно искаженными и зачастую своевольными тенями.

Ему не давали покоя воспоминания о тенях на стене Марсии. Они вызывали тошноту… хотя причиной могло быть и легкое расстройство желудка после перебора с мартини. Прошло много минут, а мисс Оуэнс и Джонсон так и не появились, и тут в памяти всплыли вчерашние игры их теней. Почему, черт возьми, он не подумал об этом раньше? А что, если…

Непослушными пальцами он набрал комбинацию на замке сейфа и открыл дверцу. Наличные, облигации, несколько чеков, поступивших слишком поздно и потому не обналиченных в банке, – все исчезло. Вероятно, Джонсон ночью вернулся в контору. Или обчистил сейф поздно вечером. Накануне он и мисс Оуэнс еще оставались в конторе, когда Джонс уходил, а он не придал этому большого значения. Оба часто так поступали, когда у них была незаконченная работа.

Джонс замер, как парализованный. Одно было ясно: тень Джонсона своей пантомимой с открытием сейфа, извлечением и пересчетом денег посылала Джонсу предупреждение. Она выдала намерения своего хозяина. И если бы Джонс подождал и проследил за своим партнером, тот был бы застигнут на месте преступления. Но Джонс тогда еще не верил, что игры теней могут нести скрытый смысл, а его мысли были заняты предстоящим визитом к врачу. А потом до того расстроился, обнаружив измену Марсии, что забыл обо всем остальном.

Его раздумья прервал телефонный звонок. Взяв трубку, он услышал пронзительный, истерический женский голос. Звонила миссис Джонсон.

– Калеб там? Вы видели Калеба?

– Нет. Я не видел его со вчерашнего дня.

– Ох, я так волнуюсь, мистер Джонс. Вчера вечером Калеб не пришел домой, но позвонил и сказал, что допоздна задержится на работе и вернется лишь после полуночи. Когда я ложилась спать, его еще не было. И его не оказалось дома утром. Я уже час как пытаюсь дозвониться до конторы!

– Я и сам сегодня опоздал, – признался Джонс. – Когда Джонсон появится, я напомню, чтоб он с вами связался. Возможно, он выехал за город по срочному делу.

Ему совсем не хотелось рассказывать миссис Джонсон о том, что ее супруг похитил деньги фирмы и, вероятно, пустился в бега вместе с конторской машинисткой.

– Я позвоню в полицию! – взвизгнула миссис Джонсон. – С Калебом, наверно, случилось что-то ужасное!

Джонс не забыл и о другой теневой сцене в конторе, едва не вогнавшей его в краску. И он – скорее, просто для проформы – набрал номер дома, где квартировала мисс Оуэнс. Там ему сообщили, что вечером она вернулась в обычное время, но тотчас покинула дом с чемоданом в руке, сообщив, что отправляется на похороны внезапно скончавшейся тети и будет отсутствовать несколько дней.

Такие вот дела. Джонс лишился опытной машинистки, а также крупной суммы денег – слишком крупной, чтобы перенести эту потерю безболезненно. Что до Джонсона, то он как партнер не представлял особой ценности. Сам Джонс не был силен в вычислениях и охотно передоверил эту работу ему, но при желании будет нетрудно найти хорошего бухгалтера с гораздо меньшими запросами.

Теперь ничего не оставалось, кроме как передать дело в руки полиции. Джонс опять потянулся к телефонной трубке, но тут вошел почтальон и вручил ему несколько писем, а также маленький заказной пакет.

Адресованный Джонсу пакет был подписан аккуратным, несколько чопорным почерком Марсии. Одно из писем также было от нее. Джонс расписался за посылку и, как только почтальон вышел, открыл письмо. Оно гласило:

Дорогой Гейлорд,

возвращаю тебе кольцо. С некоторых пор я не чувствую себя той, кто может сделать тебя счастливым. Моей руки попросил другой мужчина, которого я очень люблю. Надеюсь, ты найдешь себе более подходящую пару, чем я.

Всегда твоя,

Марсия

Джонс отложил так и не вскрытый пакетик. Его терзали горькие мысли. Должно быть, Марсия написала это письмо и отправила посылку с кольцом рано утром. «Другой мужчина» – это, конечно, Филмор. Вероятно, он сделал ей предложение вечером, после встречи с Джонсом на улице.

Теперь к списку утрат определенно можно было добавить и невесту. А приобретением, похоже, стала уникальная способность видеть тени, не совпадающие с внешним обликом своих хозяев и не всегда повторяющие их движения, – тени, что порой разоблачали тайные намерения и предсказывали грядущие события.

Выходит, Джонс обладал чем-то сродни ясновидению. Но ведь он никогда не верил в такие вещи. Да и какая от этого польза?

После звонка в полицию по поводу Джонсона он решил отложить все дела и накачаться мартини до такой степени, чтобы самая суть реальности обратилась в тень.

«Я твоя тень»«Странные тени»: альтернативный финал

[После фразы: «Уж лучше так, чем подозревать Джонсона в растратах».]

Джонс вернулся домой, как уже повелось, далеко за полночь, а перед тем несколько часов систематически и целенаправленно напивался. Тут впору было гордиться: он достиг отупляющей кондиции, при которой любые тени стали ему безразличны. Какие бы формы они ни принимали, это уже не имело значения. Включив свет в спальне, он оставил без внимания густо-черное чудище, по-прежнему составлявшее ему компанию.

И все же Джонс был рад наступившей тьме, когда задернутые шторы сделали тень невидимой – и, надеялся он, несуществующей. Он лежал с плотно закрытыми глазами в ожидании, когда его накроет еще более глубокая тьма пьяного забытья.

Он уже почти достиг того нечеткого рубежа, за которым беспамятство переходит в сон, когда погружение в эту пропасть прервал тоненький, с присвистом, шепот невесть откуда. В своем промежуточном состоянии между сном и явью Джонс не понимал, звучит этот голос у него в голове или где-то рядом.

– Кто это? – спросил он сонно.

– Я твоя тень.

– И какого черта тебе нужно?

Джонс понемногу пробуждался, и вслед за первым изумлением шевельнулся страх.

– Мне понадобится много чего… под конец, – сообщила тень. – А пока что я могу кое-что сделать для тебя.

«Этого следовало ожидать, – подумал Джонс. – После видений настало время слышать голоса».

Однако многочисленные порции мартини, придававшие ему храбрости, выветрились еще не совсем. И он громко спросил:

– Что ты можешь для меня сделать, тень?

– Больше, чем ты полагаешь, – возобновился шепот. – Сегодня тебе был показан преступный замысел твоего партнера. Он собирается осуществить его этой ночью. Если хочешь, я могу ему помешать.

– Ты всего лишь тень, – возразил Джонс, подозревая, что весь этот фантастический диалог – часть исподволь подкравшейся и теперь одолевающей его белой горячки. – Ты бестелесный урод, не видимый никому, кроме меня. Кому и как ты можешь помешать?

– Ты сам наделил меня силой, – прошептал голос. – Теперь я могу повелевать другими тенями, как видимыми, так и незримыми, а также вторгаться в мир материальных причин и следствий.

– Не верю, – хмыкнул Джонс, но в тот же миг по его спине пробежал холодок. Нечто – рука или копыто – все ощутимее давило ему на грудь через одеяло. Давление постепенно нарастало, как водится у инкубов и им подобных тварей. Казалось, ребра, грудина и легкие вот-вот расплющатся о позвоночник. Джонс задыхался, пытаясь глотнуть хоть немного воздуха. Затем страшная тяжесть стала медленно – нестерпимо медленно – убывать.

– Тебе нужны другие доказательства моей власти? – продолжил голос, шептавший в непроглядной тьме прямо над ним.

К этому времени страх уже полностью овладел Джонсом, а сумбур в голове и чувство кошмарной беспомощности только усугубляли ситуацию.

– Нет! Нет! – закричал он. – Убирайся, тень! Делай, что хочешь, а меня оставь в покое!

И внезапно постороннее присутствие как будто исчезло. Не было больше никаких пронзительных шепотов и никакого сокрушительного давления на грудь. Несколько минут Джонс прислушивался с тем отчаянным напряжением, на какое способны лишь алкоголики. Страх ослабевал, тогда как хмель вновь накатывал волной, и наконец Джонс погрузился в сон без сновидений и без каких-либо посторонних вмешательств.

До утра он пробуждался лишь один раз. Его рот и горло жестоко иссушила жажда, обычная спутница питейных излишеств. Он встал, на ощупь добрался до ванной комнаты и там кое-как отыскал выключатель. Наполняя водой второй подряд стакан, все еще осоловелый Джонс обнаружил, что при свете лампы, висевшей у него за спиной, тело его не отбрасывает на стену, раковину или водопроводный кран вообще никакой тени – ни нормальной, ни противоестественной.

– Так-то лучше! – пробормотал он, возвращаясь в постель. – Черт, ну и кошмар мне приснился!

К безрадостным реалиям нового дня Джонса вернул назойливый треск, словно где-то рядом готовилась к броску потревоженная гремучая змея. Это звенел телефон на прикроватной тумбочке.

Он поднял трубку не очень твердой рукой, и тотчас ему в ухо затараторил возбужденно-истеричный женский голос:

– Мистер Джонс? Это мисс Ламонт из соседней с вами конторы. Приезжайте скорее… Случилось ужасное!

– Что? Что? – промямлил Джонс.

– Ваш партнер, Калеб Джонсон… умер… его нашел уборщик… раздавлен насмерть… Никто не понимает, как это произошло. Мисс Оуэнс… совсем ума лишилась… Она сейчас в конторе…

Бормотание стало совершенно невнятным, так что Джонс изредка улавливал лишь отдельные слова или слоги, которые не давали никакой новой пищи для его смятенного ума.

Когда Джонс вышел на улицу, солнце уже проделало почти полпути к зениту. Он банально проспал, что неудивительно после таких переживаний, будь то ночной кошмар или галлюцинация.

На сей раз, даже не глядя на тени впереди или позади себя, Джонс быстро добрался до конторы и застал там форменный бедлам, о каковом его не сумел внятно предупредить испуганный голос в трубке.

В коридоре перед дверью столпились едва ли не все сотрудники других контор в этом трехэтажном здании. Сама дверь была распахнута, и люди сновали туда-сюда. Перед Джонсом они расступились, и гул голосов притих. Джонс вошел в контору, чувствуя на себе множество взглядов, в которых отражался невообразимый ужас.

В суетливой толпе, заполнявшей комнату, как мясные мухи – скотобойню, Джонс разглядел двух полицейских и врача. От одной группы к Джонсу метнулась все так же лопочущая мисс Ламонт, машинистка из фирмы по торговле недвижимостью, занимавшей помещение за стенкой. Джонс мало что расслышал и еще меньше понял из того, что она пыталась сказать.

Мисс Оуэнс обмякла в кресле, а ее стоны и всхлипы повторялись с цикличностью заевшей грампластинки. Казалось, у нее случился внезапный удар, о чем говорили пустой взгляд, осунувшееся и перекошенное лицо. Рядом стоял с озабоченным видом знакомый Джонсу врач, практиковавший в этом районе. Судя по шприцу в руке, он только что ввел ей успокоительное: истерический припадок уже ослабевал, интервалы сонного отупения удлинялись.

Впрочем, Джонс уделил ей внимание лишь мимоходом. Стоявшие перед большим сейфом люди взглянули на него и разом, как по команде, подались в стороны. А он был вмиг прикован к месту, охваченный смесью ужаса и отвращения при виде открывшейся картины.

Нижняя часть мужского тела во франтоватом клетчатом костюме, каковым с недавних пор щеголял Джонсон, под неестественно острым углом торчала из сейфа, дверца которого сдавила жертву, как гигантский капкан. Тело было практически рассечено надвое: массивная дверца закрылась с такой непостижимой силой, что почти полностью вошла в раму из стали и бетона. Полы пиджака и брюки Джонсона залила темная кровь, образуя большую лужу вокруг его ног в модных ботинках. Судя по всему, смерть наступила несколько часов назад.

Люди заговорили все разом, стараясь убедительно перекричать друг друга. При всей жуткой нереальности случившегося Джонс все же смог из общего гвалта по крупицам собрать информацию, которую до него пытались донести.

Уборщик, утром явившийся на работу позже обычного, услышал женские вопли и рыдания в конторе Джонса. Войдя в незапертую дверь, он обнаружил, что Джонсон раздавлен сейфовой дверцей, подобно крысе в ловушке, а мисс Оуэнс пребывает в состоянии то ли аффекта, то ли умопомешательства. Уборщик не смог отворить тяжелую дверцу и, ничего не уяснив из лепета обезумевшей женщины, поспешил вызвать полицию и врача. Оповещен был и местный коронер, но он все еще где-то задерживался.

Подходили все новые люди из соседних контор, к этому часу уже заполнявшихся посетителями. Было предпринято много попыток высвободить почти располовиненное тело Джонсона, которого теперь уже точно опознали по бумагам в одном из его боковых карманов. Принесли ломы, но ничто не могло ослабить хватку металлических челюстей, столь мощно сомкнувшихся на добыче. Все безуспешно пытались вообразить природу той силы, что эти челюсти сжала. Одно было ясно: человек бы тут не справился. Равно загадочным было и упорное нежелание дверцы открываться.

Слушая эти разговоры, Джонс вспомнил зловещий ночной диалог, в котором он вроде как участвовал. Неужели этот свистящий шепоток был не сонным наваждением или горячечным бредом? Что, если некто (или нечто) действительно предлагал ему предотвратить кражу, якобы предсказанную пантомимой теней? Что, если невыносимая тяжесть в груди была не просто адским приступом удушья во сне под влиянием алкоголя?

Теперь уже не оставалось сомнений в том, что Джонсон сговорился с мисс Оуэнс и запланировал обчистить сейф, комбинация замка которого была известна только ему и Джонсу. Не было никакой уважительной причины, по которой эти двое вдруг посетили бы контору в неурочное время – скорее всего, поздно ночью или очень рано утром. Что за чудовищная тварь их здесь настигла, прикончив Джонсона столь зверским образом в самый момент хищения и доведя его сообщницу до помешательства? Джонс в ужасе застыл перед бездной, которую разверзли перед ним подобные вопросы и догадки.

И в этот миг он услышал знакомый шепот:

– Только ты сможешь открыть то, что было закрыто мной.

Джонс просунул пальцы в дюймовую щель между краем дверцы и рамой. Масса металла с наборным замком подалась наружу легко и беззвучно, а тело Джонсона, безобразно зауженное в талии на манер песочных часов, осело вглубь сейфа и уткнулось лицом в пачки банкнот и облигаций. Перетянутый резинкой рулон двадцатидолларовых купюр был все еще зажат в правой руке, которую уже сковывало трупное окоченение.

Час спустя Джонс запер опустевшую контору, где ничто не заставило бы его задержаться на лишний миг. Он чувствовал себя так, словно только что избежал инквизиторских пыток, однако не избавился от преследования кое-чего пострашнее инквизиции. Дознание превратилось в тягостный кошмар наяву и не привело ни к каким значимым результатам, помимо констатации бесспорного факта смерти Джонсона. Не удалось выявить – или хотя бы заподозрить – кого-либо причастного к этой смерти. Машину Джонсона нашли в переулке на задах здания. В багажнике лежали чемоданы – его и мисс Оуэнс. Все указывало на то, что парочка планировала ограбить контору и тотчас пуститься в бега.

Мисс Оуэнс увезли в местную больницу и передали под наблюдение врачей. Репортеры приставали к Джонсу с вопросами, на большинство которых он не смог бы ответить даже при всем желании. Так что им, как и коронеру с полицейскими, пришлось удовлетвориться тем, что все это дело представляет не меньшую загадку для Джонса, чем для остальных. Но теперь его терзали мрачные предчувствия, а к сильнейшему потрясению и сверхъестественному ужасу добавилось еще и подобие чувства вины. Когда Джонс, ни на чем не фокусируя внимания, брел по залитой солнцем улице, он ощущал совсем рядом неотступное чужое присутствие.

То была тень. За ночь эта тварь изменилась, обретя новые свойства. Плотная и трехмерная, она шагала между Джонсом и солнцем, как темное четвероногое чудище, приподнявшись над тротуаром почти вровень с талией Джонса. Она уже не зависела ни от него, ни от света – теперь это было нечто самосущее, черный звероподобный двойник.

[На этом месте рукопись рассказа «Я твоя тень» обрывается.]

Чародейка из Силера

– Нет уж, простофиля несчастный! Я ни за что не выйду за тебя, – объявила Ансельму девица Доротея, единственная дочь сира де Флеше, надув вишневые, как спелые ягоды, губки. Ее голос был словно мед, но за его притворной сладостью скрывались острые пчелиные жала. – Не так уж ты и уродлив. И манеры у тебя хорошие. Но очень жаль, что у меня нет зеркала, которое показало бы тебе, какой ты болван!

– Но почему? – озадаченно вопросил Ансельм, уязвленный до глубины души.

– Потому что ты всего лишь безмозглый мечтатель, начитавшийся книг, точно монах. Ты любишь только свои глупые рыцарские романы и легенды. Говорят, ты даже пишешь стихи. Большая удача, что ты второй сын графа де Фрамбуазье, – больше тебе никогда никем не стать.

– Но вчера мне казалось, что вы меня чуть-чуть любите, – произнес Ансельм с горечью. – Женщина не видит ничего хорошего в мужчине, которого больше не любит.

– Олух! Осел! – вскричала Доротея, заносчиво тряхнув белокурыми локонами. – Будь ты не таким, как я тебя назвала, ты никогда не напомнил бы мне о вчерашнем. Убирайся, и чтобы я больше тебя не видела.

Ансельм, отшельник, немного вздремнул, беспокойно ворочаясь на своем узком и жестком ложе. Видимо, духота летней ночи будоражила его кровь.

И естественный пыл юности тоже подогревал его волнение. Ансельм не хотел думать о женщинах – в особенности об одной из них. Но, проведя тринадцать месяцев в полном одиночестве, в сердце дикого Аверуанского леса, он все еще не мог выкинуть ее из головы. Насмешки, которыми осыпала его Доротея де Флеше, были жестокими, но еще мучительнее были воспоминания о ее красоте: пухлых губках, округлых руках и тонкой талии, а также о груди и бедрах, которые не приобрели еще зрелой пышности форм.

Когда удавалось задремать, Ансельма одолевали многочисленные сновидения, принося с собой и другие образы, прекрасные, но безымянные.

Юный отшельник поднялся на рассвете, утомленный, но не нашедший успокоения. Он решил, что, как это частенько бывало, купание в заводи, питаемой рекой Исуаль и скрытой в ивовых и ольховых зарослях, поможет ему освежить голову. Вода, восхитительно прохладная в этот утренний час, успокоит его лихорадку.

Глаза защипало, когда из темной хижины, сплетенной из ивовых прутьев, он вышел в золотистую утреннюю дымку. Мысли его витали где-то далеко, все еще исполненные ночного волнения. Все-таки не ошибся ли он, когда удалился от мира, покинув друзей и семью и став отшельником, и все из-за немилости какой-то девчонки? Он не пытался лгать себе, что стал затворником из стремления к святости, которая поддерживала в испытаниях анахоретов прежних времен. Не усугублял ли он, живя так долго в одиночестве, свой недуг, который надеялся тем самым исцелить?

Возможно, пришла к нему запоздалая мысль, он выставил себя бесплодным мечтателем и праздным глупцом, в чем и обвиняла его Доротея. Непростительной слабостью было так поддаться разочарованию.

Бредя с потупленным взором, он незаметно дошел до зарослей, окаймлявших заводь. Не поднимая глаз, он раздвинул молодые ивовые кусты и чуть было не сбросил с себя одежду. Но в тот же миг раздавшийся поблизости плеск воды пробудил его от задумчивости.

С некоторым испугом Ансельм осознал, что в заводи уже кто-то купается, и, что напугало его еще больше, это была женщина. Стоя почти в середине, там, где дно уходило в глубь, она плескалась до тех пор, пока по воде не пошли волны, доходящие ей до груди. Бледная влажная кожа поблескивала на солнце, как лепестки белой розы в капельках росы.

Испуг юноши сменился любопытством, а затем и невольным восхищением. Он твердил себе, что предпочел бы уйти, но опасается испугать купальщицу внезапным движением. Склонившись так, что ему видны были ее четкий профиль и прелестное левое плечо, она не замечала его присутствия.

Женщина, тем более молодая и красивая, была тем зрелищем, которое он хотел бы видеть в последнюю очередь. И все же он не мог отвести от нее глаз. Она была ему незнакома и явно не из окрестных деревенских девушек. Она была прекрасна, как хозяйка какого-нибудь роскошного аверуанского замка. Но несомненно, ни одна дама или девица благородного происхождения не стала бы в одиночестве купаться в лесном пруду.

Густые каштановые кудри, перехваченные воздушной серебряной лентой, тяжелой волной ниспадали на плечи, отливая пылающим красным золотом в лучах рассветного солнца, пробивавшихся сквозь листву. Обвившая ее шею тоненькая золотая цепочка, казалось, отражала блеск волос, пританцовывая на груди, пока купальщица играла с волнами.

Отшельник замер, зачарованно глядя на нее, точно опутанный паутиной внезапного колдовства. Горячая юная кровь ударила ему в голову, отвечая на властный призыв красоты.

Утомленная игрой, красавица повернулась спиной и двинулась к противоположному берегу, где, как только что заметил Ансельм, в очаровательном беспорядке на траве лежали многочисленные женские одеяния. Она медленно выходила из воды, демонстрируя совершенные ягодицы и бедра античной Венеры.

И тут Ансельм заметил поодаль от нее огромного волка, который крадучись, точно тень, появился из зарослей и подобрался к ее одежде. Никогда прежде юноше не доводилось видеть такого волка. Ему вспомнились многочисленные истории об оборотнях, которыми, по рассказам, кишел этот вековой лес, и тревога его мгновенно окрасилась страхом, какой могут вызвать лишь сверхъестественные вещи. Блестящий мех зверя был странного цвета, черного с сизым отливом. Чудище казалось намного крупнее обычных серых волков этого леса. Пригнувшись и затаившись в осоке на берегу, он как будто поджидал женщину.

Еще миг, подумал Ансельм, и она, заметив опасность, закричит и впадет в панику. Но женщина все шла, в безмятежной задумчивости склонив голову набок.

– Берегитесь волка! – закричал Ансельм странно громким голосом, нарушившим волшебную тишину.

Как только слова сорвались с его губ, волк потрусил прочь и скрылся в густой чаще. Женщина через плечо улыбнулась Ансельму, и он увидел ее овальное лицо со слегка раскосыми глазами и губами пунцовыми, точно цветы граната. Похоже, волк ее не напугал, а присутствие Ансельма не смутило.

– Я не боюсь, – произнесла она голосом, лившимся, будто теплый мед. – Один волк или два вряд ли нападут на меня.

– Но возможно, где-то поблизости бродят еще, – не сдавался Ансельм. – И другие опасности, страшнее, чем волки, могут подстерегать того, кто один, без сопровождения, бродит по Аверуанскому лесу. Когда вы будете одеты, я, с вашего позволения, провожу вас до дома, и не важно, далеко это или близко.

– Мой дом довольно близко в одном смысле и довольно далеко – в другом, – загадочно отвечала прекрасная дама. – Но ты можешь пойти со мной, если хочешь.

Она занялась своей одеждой, а Ансельм на несколько шагов углубился в ольховые заросли и принялся вырезать толстую дубину, чтобы отбиваться от диких зверей или любых других противников. Странное, но восхитительное волнение овладело им, и он несколько раз чуть было не порезался. Женоненавистничество, побудившее его укрыться от всех в лесном убежище, теперь представлялось ему незрелым, даже ребяческим. Он позволил себе оскорбиться несправедливостью избалованной девчонки слишком сильно и слишком надолго.

К тому времени, как дубина была готова, дама уже закончила свой туалет. Она вышла Ансельму навстречу, покачиваясь, точно ламия. Корсаж из весенне-зеленого бархата, обнажая полукружия грудей, тесно, будто руки пылкого любовника, охватывал ее стан. Пурпурное бархатное платье, украшенное бледной лазурью и кармином, обрисовывало волнующие очертания бедер и ног. Ее маленькие ступни были обуты в изящные туфельки из мягкой алой кожи с причудливо загнутыми кверху носами. Покрой одежды, хотя и до странности старомодный, подтвердил догадку Ансельма о высокородном происхождении незнакомки.

Наряд этот скорее подчеркивал, чем скрывал ее женственность. В ней чувствовалась мягкость – но и твердость тоже.

Ансельм склонился перед ней с изысканной учтивостью, не вязавшейся с его грубой деревенской одеждой.

– О, я вижу, ты не всегда был отшельником, – лукаво заметила она.

– Так вы меня знаете? – изумился Ансельм.

– Мне ведомо многое. Я Сефора, волшебница. Вряд ли ты слыхал обо мне, ибо я живу в отдалении, в таком месте, которое никто не может найти, – разве что я сама позволю его отыскать.

– Я не слишком сведущ в волшебстве, – признался Ансельм. – Но я вполне могу поверить, что вы волшебница.

Некоторое время они шагали по нехоженой тропинке, углубляющейся в вековую чащу. На эту тропу отшельник в своих скитаниях по лесу никогда прежде не набредал. Маленькие деревца и низко растущие сучья огромных буков вплотную подступали к ней с обеих сторон. Ансельм, отводя их от своей спутницы, то и дело ощущал волнующие прикосновения ее плеча или руки. Порой она опиралась на него, как будто на мгновение теряла равновесие на неровной дороге. Ее тяжесть была упоительным грузом, от которого, однако, волшебница каждый раз чересчур быстро освобождала юношу. Сердце его бешено билось от волнения и никак не могло уняться.

Ансельм тут же забыл свои затворнические помыслы. Кровь и любопытство его бурлили все сильнее и сильнее. Он рассыпался в любезностях, на которые Сефора давала дразнящие ответы. На все его вопросы, однако, она откликалась с уклончивой неопределенностью. Он не смог ничего ни узнать, ни понять о ней. Даже возраст ее был для него загадкой: она казалась то молоденькой девушкой, то зрелой женщиной.

В пути Ансельм несколько раз замечал мелькавший под темно-зеленой листвой черный мех. Он был уверен, что странный черный волк, которого он видел у пруда, тайком следовал за ними. Но чувство опасности как-то притупили завладевшие юношей чары.

Тропа сделалась круче, взбираясь по густо поросшему лесом холму. Затем деревья поредели, уступив место сучковатым чахлым соснам, что окружали заросший вереском бурый торфяник, точно тонзуру на макушке монаха. Торфяник был усеян идолами друидов, восходившими даже к более раннему времени, чем период завоевания Аверуани римлянами. Почти в самом центре возвышался огромный дольмен, сложенный из двух вертикальных плит, на которых, подобно дверной притолоке, лежала третья. Тропинка вела прямо к дольмену.

– Это врата в мои владения, – пояснила Сефора, когда они подошли ближе. – Я изнемогаю от усталости. Возьми меня на руки и перенеси сквозь эти древние врата.

Ансельм с готовностью повиновался. Щеки Сефоры побледнели, а веки затрепетали и сомкнулись, когда он подхватил ее. На мгновение ему показалось, что она лишилась чувств, но ее теплая рука крепко обвилась вокруг его шеи.

Ошеломленный внезапным пылом собственной страсти, он пронес ее через дольмен. Его губы коснулись ее век и безотчетно скользнули ниже, туда, где пламенели алые лепестки губ, а потом опустились к жемчужно-розовой шее. Казалось, его пыл заставил ее еще раз лишиться чувств.

Руки и ноги его ослабели, жгучая слепота затмила глаза. Земля упруго спружинила под подошвами, и они с Сефорой внезапно ухнули в разверзшуюся бездну.

Подняв голову, Ансельм огляделся; недоумение его стремительно росло. Он пронес Сефору всего лишь несколько шагов, и, однако, трава, на которой они лежали, совсем не походила на выжженную солнцем редкую растительность торфяника и была по-весеннему яркой и зеленой, а там и сям проглядывали яркие мелкие цветочки. Покрытые буйной золотисто-зеленой свежей листвой дубы и буки, еще более великанские, чем в знакомом ему лесу, отбрасывая густую тень, возвышались повсюду, где он ожидал увидеть открытую гористую равнину. Оглянувшись назад, юноша увидел, что от прежнего пейзажа остались только серые, покрытые лишайником столбы дольмена.

Даже солнце изменило свое положение. Когда они с Сефорой подошли к торфянику, оно все еще стояло довольно низко слева от Ансельма. А сейчас, озаряя своими янтарными лучами лес, оно почти касалось горизонта справа.

Юноша вспомнил, как Сефора говорила ему, что она волшебница. Это поистине было подтверждением колдовства. Он взглянул на нее со странной нерешительностью и опасением.

– Не тревожься, – ободряюще улыбнулась Сефора. – Я же говорила тебе, что дольмен – это врата в мои владения. Теперь мы в стране, лежащей вне времени и пространства, в том смысле, в каком ты до сих пор их понимал. Даже времена года здесь другие. Но никакое колдовство тут ни при чем, кроме тайного знания древних великих друидов, владевших секретом этого скрытого царства и воздвигших этот огромный портал для перехода между мирами. Если устанешь от меня, можешь в любое время вернуться через эти врата. Но, надеюсь, это случится не слишком скоро.

Ансельм, хотя все еще недоумевающий, при этих словах вздохнул с облегчением. Он поспешил доказать, что надежда Сефоры небеспочвенна. Он уверял ее в этом столь долго и убедительно, что прежде, чем она снова отдышалась и смогла говорить, солнце зашло за горизонт.

– Воздух становится прохладным, – сказала она, прижимаясь к Ансельму и слегка дрожа. – Но отсюда рукой подать до моего дома.

Уже в сумерках они подошли к высокой круглой башне, возвышавшейся среди деревьев и поросших травой холмов.

– Давным-давно, – сказала Сефора, – на этом месте был огромный замок. Сейчас от него осталась одна башня, и я ее владелица, последняя в моем роду. Башня и эта земля вокруг носят имя Силер.

Высокие свечи тусклым светом озаряли помещение, стены которого были затянуты роскошными гобеленами со странными и непонятными рисунками. Дряхлые мертвенно-бледные слуги в старомодных одеждах сновали взад и вперед с бесшумностью призраков, поднося изысканные яства и вина в просторный зал, где расположились волшебница и ее гость. Вина обладали превосходным букетом и были выдержаны в течение неизмеримо долгих лет, а еда была приправлена диковинными пряностями, и Ансельм воздал угощению должное. Все происходящее напоминало ему какой-то немыслимый сон, и он принимал то, что его окружало, как воспринимает свое видение спящий, нимало не тревожась его странностью.

Крепкое вино ударило ему в голову, и все чувства его растворились в жарком забвении, но близость Сефоры пьянила куда сильнее любого вина.

Однако юноша слегка вздрогнул, когда в зал вбежал тот самый черный волк, что был утром на берегу пруда, и, как верный пес, принялся тереться о ноги хозяйки.

– Как видишь, он довольно смирный, – сказала та, бросая зверю куски мяса со своей тарелки. – Я частенько позволяю ему приходить в башню, а порой он сопровождает меня, когда я выхожу из Силера.

– Вид у него свирепый, – нерешительно заметил Ансельм.

Казалось, волк понял его слова, ибо немедленно оскалил на юношу зубастую пасть, хрипло и сверхъестественно низко зарычав. Красные огоньки вспыхнули в его угрюмых глазах, точно угли, раздуваемые чертями в глубинах преисподней.

– Уходи прочь, Малаки, – решительно скомандовала волшебница.

Волк повиновался и покинул зал, на прощание бросив злобный взгляд на Ансельма.

– Ты ему не понравился, – заметила Сефора. – Впрочем, это не слишком удивительно.

Ансельм, во власти вина и любви, не обратил внимания на ее последние слова и не спросил, что они значат.

Утро наступило слишком быстро, позолотив косыми солнечными лучами верхушки деревьев вокруг башни.

– Я ненадолго тебя оставлю, – объявила Сефора, после того как они закончили завтракать. – В последнее время я что-то совсем забросила магию. Кроме того, мне необходимо кое-что разузнать.

Грациозно склонившись, она поцеловала его ладони. Затем, на прощание одарив гостя улыбкой, чародейка удалилась в комнату на вершине башни, рядом с ее спальней. Здесь, сказала она Ансельму, хранились всякие снадобья, манускрипты и прочие принадлежности ее магии.

Пока ее не было, Ансельм решил выйти из замка и исследовать лес вокруг башни. Памятуя о черно-сизом волке, в чью кротость, несмотря на все заверения Сефоры, он совершенно не верил, юноша прихватил с собой дубину, которую вырезал накануне в зарослях у реки Исуаль.

Тропинки были повсюду, и каждая вела в какое-нибудь очаровательное местечко. Силер был поистине волшебной землей. Восхищенный дивным золотистым светом и ветром, источавшим свежий аромат весенних цветов, Ансельм переходил от одной опушки к другой.

Наконец он очутился в травянистой ложбине, где из-под мшистых валунов бил маленький родник, и устроился на валуне. Размышляя о странном счастье, столь неожиданно вошедшем в его жизнь, влюбленный юноша будто снова окунулся в один из тех старинных романов и волшебных преданий, которые так любил читать. С улыбкой он вспомнил ту язвительность, с какой Доротея де Флеше критиковала его пристрастие к подобной литературе. Что, интересно, она бы подумала теперь? В любом случае, вероятно, ей было бы все равно…

Размышления его внезапно прервал шорох листьев. Черный волк выскочил из рощи и заскулил, будто пытался привлечь внимание Ансельма. Вся волчья свирепость, казалось, куда-то исчезла.

Заинтригованный и немного встревоженный, Ансельм с удивлением смотрел, как волк лапами выкапывает какие-то растения, немного напоминающие дикий чеснок, а затем с жадностью их глотает.

Дальнейшее изумило юношу еще больше. Только что он видел перед собой волка – а в следующее мгновение на том же самом месте возник худощавый мускулистый мужчина с иссиня-черной гривой волос и бородой. Глаза незнакомца пылали мрачным огнем, волосы доходили почти до бровей, а лицо заросло бородой практически до самых нижних ресниц. Руки, ноги, плечи и грудь его были покрыты щетиной.

– Не волнуйся, я не хочу тебе зла, – произнес мужчина. – Я Малаки дю Маре, колдун и бывший любовник Сефоры. Пресытившись мной и опасаясь моего колдовства, она превратила меня в оборотня, тайком напоив водой из одного озера, что таится в заколдованных землях Силера. На озере этом с давних времен лежит проклятие ликантропии, и Сефора укрепила его мощь своими заклинаниями. Я могу сбрасывать волчью личину лишь ненадолго во время новолуния. В остальное время я могу обрести человеческий вид совсем на короткий миг, проглотив корень, который, как ты видел, я выкопал и съел. Но корни эти – большая редкость, и отыскать их очень сложно.

Ансельм понял, что Силер опутан волшебными чарами гораздо более изощренными, чем он представлял себе до тех пор. Но в своем ошеломлении он все же не мог поверить странному существу, стоявшему перед ним. Ему доводилось слышать множество историй про оборотней, которые в средневековой Франции считались делом совершенно обычным. Люди говорили, что их жестокость была жестокостью демонов, а не простых животных.

– Позволь мне предостеречь тебя от смертельной опасности, в которой ты находишься, – продолжал между тем Малаки дю Маре. – Ты опрометчиво позволил Сефоре соблазнить тебя. Если у тебя есть хоть капля мудрости, беги прочь из Силера как можно быстрее… Эта страна уже давно погрязла в колдовстве и зле, и все, кто живет в ней, так же стары, как и сама здешняя земля, и точно так же прокляты. Слуги Сефоры, встретившие вас прошлым вечером, – вампиры, которые днем спят в склепах под башней, а ночью выходят. Через врата друидов они пробираются в Аверуань и охотятся там на людей.

Он немного помолчал, точно желая придать особое значение словам, которые собирался сказать. Глаза его зловеще сверкнули, в низком голосе послышались шипящие нотки.

– Сефора и сама – древняя ламия, почти бессмертная, и пьет жизненные силы молодых мужчин. На протяжении этих веков у нее было множество любовников, и я могу лишь оплакивать их печальный конец, хотя и не знаю всех подробностей. Молодость и красота, которые она сохранила, – лишь иллюзия. Если бы ты мог видеть Сефору в истинном ее обличье, ты с отвращением содрогнулся бы и в мгновение ока излечился от своей опасной любви. Ты увидел бы ее – немыслимо старую и омерзительно порочную.

– Но разве такое возможно? – удивился Ансельм. – По правде говоря, я вам не верю.

Малаки пожал волосатыми плечами:

– Ну, я тебя предупредил. Однако близится время моего превращения в волка, и мне пора. Если придешь ко мне потом в мое жилище, в миле к западу от башни, возможно, мне удастся убедить тебя, что я сказал правду. А пока спроси себя, попалось ли тебе на глаза в комнате Сефоры хотя бы одно зеркало, какие непременно должны быть у молодой и красивой женщины. Вампиры и ламии боятся зеркал, и отнюдь не без причины.

В башню Ансельм вернулся в смятении. То, что он услышал от Малаки, было неправдоподобным. И все же его беспокоили слуги Сефоры. Утром он не заметил их отсутствия, но с предыдущего вечера они все еще не появлялись. И он действительно не видел среди безделушек Сефоры ни одного зеркала.

Чародейка уже ожидала его возвращения в зале башни. Одного взгляда на ее совершенную женственность оказалось достаточно, чтобы ему стало стыдно за сомнения, порожденные словами Малаки. Серо-голубые глаза Сефоры вопросительно глядели на Ансельма, глубокие и нежные, точно глаза языческой богини. Он без утайки поведал ей о встрече с оборотнем.

– Ага! Хорошо, что я доверилась своей интуиции, – сказала она. – Вчера вечером, когда черный волк злобно смотрел и рычал на тебя, мне показалось, что он может быть опаснее, чем я думала. Сегодня утром в моей комнате я пустила в ход свой дар ясновидения и многое узнала. Я и впрямь была слишком беспечна. Малаки стал угрожать моей безопасности. Кроме того, он возненавидел тебя и не успокоится, пока не разрушит наше счастье.

– Значит, это правда, – спросил Ансельм, – что он был твоим любовником и ты превратила его в оборотня?

– Да, он был моим любовником – в незапамятные времена. Но оборотнем он стал по собственной вине, из пагубного любопытства напившись из озера, о котором он тебе рассказал. С тех пор он не раз об этом пожалел, ибо волчье обличье, хотя и дает ему некоторые опасные способности, на самом деле ограничивает его поступки и его колдовские чары. Он хочет вернуть себе человеческий облик, и, если ему это удастся, он будет вдвойне опасен для нас обоих. Мне следовало бы получше за ним приглядывать, ибо не так давно я обнаружила, что он похитил у меня рецепт противоядия к воде, превратившей его в оборотня. Мое ясновидение говорит мне, что он уже сварил это снадобье в те краткие мгновения, когда корень возвращал его в человеческий вид. Выпив зелье – что, как я думаю, он намерен сделать в самом скором времени, – он навсегда снова станет человеком. Он дожидается новолуния, когда заклятье оборотня слабее всего.

– Но за что Малаки ненавидит меня? – недоуменно спросил Ансельм. – И как мне помочь тебе справиться с ним?

– Твой первый вопрос немного глуп, мой дорогой. Разумеется, он ревнует меня к тебе. Что же касается помощи, я выдумала неплохую шутку, которую мы сыграем с Малаки.

Она извлекла из-за корсажа маленький треугольный фиал рубинового стекла.

– Этот фиал, – сказала она Ансельму, – наполнен водой из того самого заколдованного пруда. В своем видении я узнала, что Малаки прячет свежесваренное зелье точно в таком же фиале. Если сможешь сходить в его логово и незаметно подменить фиал, я полагаю, последствия будут довольно забавными.

– Разумеется, я пойду, – заверил ее Ансельм.

– Лучше сделать это прямо сейчас. Скоро полдень, Малаки часто охотится в эту пору. Если наткнешься на него в логове или он вернется, пока ты будешь там, всегда можешь сказать, что пришел по его приглашению.

Чародейка дала Ансельму подробные указания, как без промедления добраться до логова оборотня. Кроме того, она принесла ему меч, объяснив, что лезвие заговоренное, – это делало клинок действенным оружием против таких созданий, как Малаки.

– Поведение волка становится непредсказуемым, – предостерегла Сефора. – Если он набросится на тебя, деревянная дубина будет плохой защитой.

Найти логово оборотня оказалось делом несложным, ибо к нему вела протоптанная дорожка. Жилищем Малаки служила куча обломков разрушенной старинной башни, от которой осталась лишь поросшая травой площадка, заваленная замшелыми каменными глыбами. Вход в логово, по всей видимости, когда-то был высоким дверным проемом, теперь же это был просто лаз, какие прорывают животные, покидая свою нору и вновь возвращаясь в нее.

Перед входом Ансельм замялся.

– Ты здесь, Малаки дю Маре? – прокричал он.

Ответа не последовало, и из темной норы не доносилось ни звука. Ансельм позвал снова. Наконец, встав на четвереньки, он протиснулся в узкий лаз.

Тусклый свет лился сверху сквозь несколько отверстий, оплетенных ползучими корнями деревьев, там, где насыпь обвалилась внутрь. Жилище это походило скорее на пещеру, нежели на комнату. В нос юноше ударило зловоние, исходившее от остатков падали. Ансельм предпочел не задумываться, кому принадлежали эти останки – зверю или человеку. Пол усеивали кости, сломанные стебли и листья каких-то растений, расколотые или заржавевшие плошки, похожие на алхимические сосуды. Позеленевший медный чайник свисал с треноги над кострищем, где подернулись серым пеплом головешки. Отсыревшие гримуары гнили в ржавых металлических переплетах. На трехногом сломанном столе, прислоненном к стенке, в беспорядке валялся разный хлам, среди которого Ансельм приметил пурпурный фиал, похожий на тот, что дала ему Сефора.

В углу лежала соломенная подстилка. Со зловонием падали мешался резкий дух дикого зверя.

Ансельм огляделся вокруг и внимательно прислушался. Затем, не теряя времени, он подменил фиалом Сефоры тот, что стоял на столе у Малаки, а украденный пузырек перекочевал под его камзол.

Внезапно у входа послышались мягкие звериные шаги; Ансельм повернулся и увидел черного волка. Зверь упруго присел, точно собираясь прыгнуть; глаза его горели, как малиновые угли. Ансельм сжал рукоятку волшебного меча, который дала ему Сефора.

Волчий взгляд проследил за его движением; казалось, зверь узнал меч. Отвернувшись от Ансельма, он принялся жевать корни похожего на чеснок растения, которые, несомненно, собирал, дабы делать все то, что было для него недоступно в волчьем обличье.

На сей раз его превращение вышло не полным. Перед Ансельмом появились голова и тело Малаки дю Маре, однако ноги остались задними лапами чудовищного волка. Колдун напоминал кошмарное чудище из древних легенд.

– Твое посещение – большая честь для меня, – сказал он голосом, больше походившим на рык, в котором, как и во взгляде его, явственно читалось подозрение. – Немногие удостаивали своим посещением мое убогое жилище, и я благодарен тебе. В знак признательности за твою доброту я сделаю тебе подарок.

Он по-волчьи прокрался к разломанному столу и порылся в наваленной там куче хлама. Выудив продолговатое серебряное зеркальце, отполированное до блеска, с богато изукрашенной ручкой, – несомненно, способное привести в восторг любую знатную даму или девицу, – он протянул его Ансельму.

– Я дарю тебе зеркало Истины, – провозгласил он. – В нем отражается подлинная сущность всех вещей, и колдовские иллюзии не могут его обмануть. Ты не поверил мне, когда я предостерегал тебя против Сефоры. Но если ты поднесешь зеркальце к ее лицу и посмотришь на отражение, ты поймешь, что ее красота, как и все в Силере, бессовестный обман – маска древнего ужаса и порока. Если ты сомневаешься в моих словах, поднеси зеркало к моему лицу, вот так, – ибо я тоже часть незапамятного зла этой страны.

Ансельм повиновался. Спустя миг его ослабевшие пальцы чуть было не выронили серебряное зеркало, ибо там отразилось лицо, которое давным-давно должно было стать добычей могильных червей.

Это ужасающее зрелище так потрясло Ансельма, что впоследствии он не мог вспомнить, как выбрался из логова оборотня. Странное зеркало все еще было у него в руках, но он несколько раз порывался его выбросить. Юноша внушал себе, что все увиденное было лишь каким-то ловким фокусом. Он отказывался верить, что Сефора может оказаться вовсе не той юной красавицей, чьи поцелуи еще пламенели на его губах.

Все эти размышления, однако, тут же вылетели у Ансельма из головы, едва он вернулся в башню. Пока его не было, в Силер прибыли трое гостей. Они стояли перед Сефорой, которая с безмятежной улыбкой на прелестных губах пыталась, очевидно, что-то им объяснить. С огромным изумлением, к которому примешивался страх, Ансельм узнал посетителей.

Одной из них была Доротея де Флеше, одетая в элегантное дорожное платье. В двух других он узнал слуг ее отца, до зубов вооруженных арбалетами, колчанами, полными стрел, палашами и кинжалами. Несмотря на весь этот арсенал, они явно чувствовали себя не в своей тарелке. Доротея же, казалось, сохраняла свою обычную самоуверенность.

– Что ты делаешь в этом странном месте, Ансельм? – вскричала она. – И кто такая эта женщина, эта хозяйка Силера, как она себя называет?

Что ни ответишь на оба вопроса, решил Ансельм, девушка вряд ли поймет. Он взглянул на Сефору, затем снова на Доротею. Сефора была средоточием всей красоты и романтики, о которых он всегда мечтал. Как мог он вообразить, что влюблен в Доротею; как мог провести целых тринадцать месяцев в полном уединении из-за холодности и ветрености этой девчонки? Она была довольно смазлива и обладала всеми прелестями, свойственными юности. Но вместе с тем она была непроходимо глупа, напрочь лишена воображения и в цвете молодости невыносимо скучна, точно какая-нибудь почтенная матрона. Неудивительно, что она никогда не могла его понять.

– Что привело вас сюда? – задал он встречный вопрос. – Не думал, что снова вас увижу.

– Я скучала по тебе, Ансельм, – вздохнула Доротея. – Ходили слухи, что ты удалился от мира из-за любви ко мне и стал отшельником. Наконец я стала тебя искать, но ты исчез. Несколько охотников видели, как вчера ты шел со странной женщиной через торфяник у друидских камней. Они сказали, что вы оба исчезли за дольменом, точно растворились в воздухе. Сегодня я пошла за тобой следом вместе со слугами моего отца. Мы очутились в странном краю, о котором никто никогда не слышал. А теперь эта женщина…

Ее излияния были прерваны диким воем, который зловещим эхом заметался по комнате. Черный волк, исходя пеной из пасти, ворвался в дверь, которую гости Сефоры не потрудились за собой закрыть. Доротея де Флеше пронзительно завизжала, когда он бросился к ней, точно избрав в качестве первой жертвы своего бешеного гнева.

Что-то, очевидно, привело его в ярость. Возможно, вода из заколдованного озера, которой подменили противоядие, удвоило силу заклятия ликантропии.

Двое слуг, ощетинившиеся оружием, застыли, словно статуи. Ансельм выхватил меч, полученный от волшебницы, и бросился между Доротеей и разъяренным зверем. Прямой клинок был просто-таки создан для колющих ударов. Взбесившийся волк ринулся на Доротею, точно выпущенный из катапульты, и острие меча вонзилось прямо в его алую разверстую пасть. Рука Ансельма на рукоятке дрогнула, и удар отбросил его назад. Волк, содрогаясь, рухнул к его ногам; челюсти его сомкнулись на лезвии. Острие показалось сквозь густую щетину на шее.

Ансельм безуспешно попытался вытащить меч. Затем покрытое черным мехом тело перестало содрогаться, и лезвие легко освободилось. Перед Ансельмом на каменных плитах пола лежало мертвое тело старого колдуна Малаки дю Маре. Лицо его стало таким, каким юноша увидел его в зеркале Истины, когда по приказу колдуна поднес это зеркало к нему.

– О чудо! Ты спас меня! – воскликнула Доротея.

Она бросилась к Ансельму с распростертыми объятьями. Еще немного, и ситуация стала бы неловкой.

Тут он вспомнил о зеркале, которое спрятал под камзолом вместе с фиалом, украденным у Малаки дю Маре. Что, интересно, увидит в его сияющих глубинах Доротея?

Ансельм выхватил зеркало и выставил перед собой, когда она приблизилась. Он так никогда и не узнал, что же предстало ее глазам, но эффект был поразительным. Доротея онемела, глаза ее расширились в нескрываемом ужасе. Затем, закрыв лицо руками, точно пытаясь отогнать какое-то омерзительное видение, она с криком выбежала из зала. Слуги последовали за ней, и их прыть явно свидетельствовала о том, что они не испытывают ни малейших сожалений, покидая это гнездилище колдовства.

Сефора тихонько засмеялась. Ансельм и сам не удержался от хохота. Некоторое время они предавались безудержному веселью. Затем Сефора посерьезнела.

– Я знаю, зачем Малаки дал тебе зеркало, – сказала она. – Не хочешь взглянуть на мое отражение?

Ансельм осознал, что по-прежнему держит зеркало в руке. Ничего не ответив, он подошел к ближайшему окну, выходившему на заросший кустарником глубокий овраг, где в старину был наполовину заполненный водой ров, и с размаху швырнул зеркало вниз.

– Мне довольно того, что говорят мои глаза, и мне не нужно никакого зеркала, – объявил он. – Давай вернемся к делам, от которых нас и так слишком долго отрывали.

И вновь восхитительно льнущее к нему тело Сефоры оказалось в его объятиях, а ее нежные уста прижались к его страждущим губам.

Самое могущественное волшебство на свете сковало их своей золотой цепью.

Двойной космос

Предлагаем читателям самим судить о значимости рукописи, оставленной Бернардом Мичемом. Без сомнения, лишь очень немногие сочтут ее чем-то большим, нежели пересказ бредовых видений под воздействием уникального наркотического препарата, изготовленного Мичемом. Но и с такой точки зрения рукопись все же представляет определенный медицинский интерес как поразительная иллюстрация возможностей человеческого восприятия. А для тех, кто без предвзятости отнесется к опытам Мичема, станет очевидным, что они приподняли завесу, скрывающую от нас новый мир, о существовании которого мы до сих пор не подозревали.

Мичем, блестяще одаренный молодой химик, в первую очередь занимался исследованием различных наркотических веществ. Получение солидного наследства избавило его от необходимости растрачивать свои знания и таланты ради заработка, и он смог посвятить все свое время столь увлекавшему его предмету. Жил он затворником и никому не сообщал о цели своих изысканий, так что другие ученые пребывали в неведении относительно его принципиально новой теории. Данная теория, как и результаты его экспериментов, изложены лишь в прилагаемом тексте, каковой, судя по датировке, Мичем написал незадолго до своего необъяснимого исчезновения. Рукопись была обнаружена на его рабочем столе в лаборатории. Ныне мы публикуем ее, следуя указаниям в краткой безадресной записке, также оставленной Мичемом.

Рукопись

Еще в детстве я заподозрил, что мир вокруг нас, возможно, не более чем завеса, за которой сокрыто нечто совсем иное. Это подозрение впервые возникло в то время, когда я болел скарлатиной, что сопровождалось приступами горячечного бреда. Впоследствии мне смутно вспоминались те видения – я словно очутился в каком-то чудовищном мире, населенном странными бесформенными тварями, чьи действия зачастую были исполнены ужаса и угрозы; когда же они не казались опасными, я сполна ощущал их загадочную, неземную природу. Причем это царствие теней представлялось мне столь же реальным, как и наш мир, воспринимаемый обычными органами чувств. И позднее, уже выздоравливая, я сознавал, что это царствие продолжает существовать где-то за углами знакомой мне комнаты, и страшился, что его кошмарные призраки могут вновь явиться предо мной в любой миг.

Ночные видения, зачастую очень яркие и необычные, также подтверждали мои догадки об иных сферах и о скрытых аспектах известного нам мира. Каждую ночь мне чудилось, будто я перехожу границу какой-то объективно существующей области, сопредельной с нашей повседневностью, но доступной нам лишь во снах.

Конечно, вера в подобные вещи – будь это чистая фантазия либо смесь фантазии со смутно прозреваемой истиной – более-менее обычна для детей, наделенных богатым воображением. Однако, даже повзрослев, я так и не выбросил это из головы. Напротив, я все больше размышлял о загадках человеческого восприятия и о механизме работы органов чувств. Вскоре я пришел к выводу, что общепризнанные пять чувств – очень слабые и ненадежные средства познания реальности, а предоставляемые ими сведения о природе внешнего мира могут быть отчасти – а то и полностью – ошибочными. Тот факт, что все так называемые здравомыслящие и нормальные люди, наделенные зрением, слухом и прочими чувствами, получают в основном одинаковые впечатления об окружающей среде, может свидетельствовать лишь о наличии изъянов или ограничений в сенсорной системе всех представителей нашего вида. То, что мы именуем «реальностью», – возможно, лишь массовая галлюцинация; да и наука, конечно же, раз за разом доказывала неуместность претензий человека на совершенство своего восприятия. Образы, распознаваемые человеческим глазом, отличаются от тех, что возникают в фасеточном глазу насекомого, а видимые человеку цвета не улавливаются глазами птиц. И где же тогда истинная реальность?

Размышления на эту тему неизбежно вызвали во мне интерес к действию определенного рода веществ – особенно тех, которые самыми разными фантастическими способами радикально меняют наше восприятие. Я проштудировал «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» Де Куинси, «Искусственный рай» Шарля Бодлера и ныне почти забытый «Гашишеед» Фитца Хью Ладлоу. Увлечение подобной литературой вскоре привело меня к исследованиям химического состава наркотиков и их физиологического воздействия на организм. Я чувствовал, что именно здесь кроются главные загадки, а равно ключи к еще никем не раскрытым секретам.

За этим последовали десять лет изысканий и экспериментов, вследствие которых я к двадцати девяти годам превратился в калеку с напрочь расшатанными нервами. О начальных этапах поведаю лишь вкратце, ибо у меня остается не так много времени рассказать о немыслимом, повергающем в трепет открытии, которое я совершил в самом конце.

Моя лаборатория была оснащена точнейшими, очень чуткими приборами, и я раздобыл для анализа все известные современной химии наркотические препараты, а также кое-какие редкости, привезенные путешественниками из далеких дикарских земель. Опиум и все его производные, экстракт гашиша и высушенная конопля, мескаль, атропин, пейот, кава – все это и многое другое я задействовал в своих экспериментах. Уже в самом начале у меня появились наметки странной теории, идущей вразрез со всеми прочими, а для ее подтверждения надо было проверить, как влияют наркотики на мою собственную сенсорную систему. Ко всему прочему, мне пришлось изготовить чрезвычайно чувствительное фотоэлектрическое устройство, способное улавливать и графически регистрировать даже очень слабые нервные импульсы.

Согласно моей теории, эти наркотические видения (иначе называемые галлюцинациями) возникают не просто из-за расстройства сенсорных нервов, но вследствие возбуждения какого-то нового, еще недостаточно развитого органа чувств. Само это чувство, более сложное и сокровенное, чем остальные, было сродни зрению, а органом этим, по моей догадке, являлась одна из желез – скорее всего, шишковидная. При этом я не отрицал функцию регулирования роста, приписываемую этой железе эндокринологами, но лишь предполагал наличие вторичной функции, которая никак не проявлялась в нашей повседневной жизни.

При мощнейшей стимуляции наркотиками этот «третий глаз» приоткрывался, улавливая искаженные, отрывочные образы более обширной реальности, которую не способны отобразить обычные органы чувств. Вероятно, это позволило бы узреть иные измерения помимо тех трех, коими ограничено наше восприятие. Однако надежность таких показаний была крайне мала: я пришел к выводу, что ни один известный наркотик не обладает достаточной силой для полного пробуждения этого органа. Примерно так же глаз новорожденного младенца видит то, что его окружает, но по-настоящему не воспринимает формы, расстояния, перспективу и взаимосвязь между объектами. Отсюда безумное разнообразие и зыбкость быстро сменяющихся фантазийных образов в наркотических видениях, где чередуются или сливаются воедино ужас, великолепие, гротеск и туманная неопределенность. Впрочем, и этого достаточно, чтобы бесконечная вереница неописуемых миров отбрасывала сумрачные тени на человеческое сознание.

Скажу только, что с помощью изобретенного мною графического устройства удалось выявить непосредственное влияние наркотиков на шишковидную железу, которая в результате некоторое время функционировала подобно оптической системе. Когда я находился под длительным воздействием гашиша, это устройство зафиксировало необычайно сильные реакции, сходные с теми, что обнаруживались в человеческом глазу при получении зрительных образов. Так подтвердилась моя догадка о существовании некоего объективного мира за чехардой порожденных наркотиками фантасмагорий.

Теперь оставалось изобрести или скомпоновать препарат, способный стимулировать «новый глаз» так, чтобы он развился до полноценного познания этого скрытого мира. Я не стану приводить здесь подробности множества провальных экспериментов со смесями всяких экзотических алкалоидов. Не будет здесь и описания сложного состава супернаркотика, с помощью которого я наконец достиг успеха – ценой фатально подорванной нервной системы, а может, и того хуже. Я не хочу, чтобы другие заплатили такую же цену, пойдя по моим стопам.

Мои первые ощущения после приема нового наркотика были схожи с теми, какие вызывает большая доза индийской конопли. То же замедление времени, когда минуты длятся словно целую вечность; то же расширение пространства, когда стены моей лаборатории как будто отодвинулись на громадное расстояние, а мое собственное тело и все знакомые предметы вокруг неимоверно растянулись в длину и высоту. Ножки моего стула вознеслись ввысь подобно знаменитым секвойям. Моя рука, поднимаясь к голове, чтобы проверить крепление датчика над шишковидной железой, словно перелетела провал широкого каньона. Оплетенная бутыль на столе разрослась до размеров гигантского монумента.

Все это было мне знакомо, так что я испытал некоторое разочарование. Неужели этот опыт будет столь же неудачным, как предыдущие?

Я зажмурился, как часто делал прежде, дабы обычные зрительные впечатления не создавали помех «третьему глазу». Некоторые детали исчезли из виду, другие добавились, но в целом картина оставалась прежней. Однако затем начались медленные изменения: сцена передо мной разделилась, образовав то, что я могу описать лишь как два плана или уровня, отличавшихся друг от друга, как вода отличается от суши.

На первом плане находилось мое непосредственное окружение – лаборатория со всей ее обстановкой, теперь ставшая прозрачной, словно ее просвечивало насквозь некое радиоактивное излучение. Прозрачным стало и мое тело, при этом сохранив четкие очертания, как и все объекты вокруг.

А за этим проступил второй план, где все выглядело более плотным и уже не прозрачным. Я увидел там нагромождение странных угловатых структур, словно материализовавшихся из кошмарного сна геометра. Громадные, сложные, загадочные структуры. Постепенно я понял, что они непосредственно продолжают объекты первого плана – именно этим объяснялось мое изначальное впечатление непомерной растянутости и отдаленности всего вокруг.

Мне трудно в точности описать увиденное, поскольку теперь в поле зрения дополнительно попало еще одно измерение. Мои конечности и тело, стул, столы, полки, бутыли, разные химические приборы – все это находило свое продолжение в неестественно косых углах сверхъевклидовых структур, заполнявших новый мир. Подобно младенцу, только привыкающему видеть, я понемногу начал различать детали, выявлять пропорции и перспективу там, где на первый взгляд все казалось лишенным смысла, размытым и хаотичным.

Мое внимание сконцентрировалось на фигуре, которая, видимо, соответствовала моей собственной. Эта фигура, воистину колоссальных размеров, сидела на чем-то отдаленно напоминающем стул. Казалось, вся она состоит из сотни странных граненых выступов и впадин. Однако я смог распознать очертания головы, туловища, рук и ног. Судя по многоугольным подобиям глаз, рта и прочих черт, его огромное – соразмерное всей фигуре – лицо было обращено в мою сторону.

Была ли эта фигура живым существом – таким же, как я? Если да, то связан ли я как-то с этим существом из мира, в который доселе не проникал человеческий взор?

Я не сразу додумался до простейшего эксперимента. Медленно и с некоторым усилием – поскольку действие наркотика ослабляло контроль над мышцами – я начал поднимать правую руку, пока она не оказалась вровень с плечом. Одновременно и так же медленно существо подняло свою конечность, соответствовавшую левой руке. Как будто я смотрел на свое чудовищно увеличенное и искаженное отражение в каком-то кривом зеркале. Вероятно, при взгляде из одного измерения в другое правая и левая стороны зеркально менялись местами.

Я встал на ноги и начал расхаживать по лаборатории, слегка покачиваясь из-за упомянутой частичной потери мышечного контроля. Фигура в другом измерении тоже поднялась и стала передвигаться столь же шаткими, неуверенными шагами. Я взял со стола мензурку. Существо одновременно взяло и подняло повыше причудливой формы сосуд. Однако мензурка выскользнула из моих ослабевших пальцев, упала на пол и разбилась вдребезги. И в тот же миг существо выронило сосуд, осколки которого разлетелись по полу в ином мире.

Похоже, любое мое движение с идеальной синхронностью дублировалось этим невероятным альтер эго.

И только тут меня осенила, казалось бы, очевидная мысль. Подойдя к столу, я взял градуированный флакон, в котором хранился новый наркотик. Затем отмерил одну пятую от ранее принятой дозы, рассудив, что такая добавка не причинит мне большого вреда, растворил порошок в небольшом количестве воды и проглотил.

Существо в лаборатории другого мира повторило все мои действия, используя сосуды более сложных геометрических форм.

Что, если оно тоже экспериментировало, стремясь прорваться сквозь множественные преграды космоса? Был ли я так же виден ему? Стало ли все это таким же откровением для него, как для меня? Может, оно копировало мои действия, чтобы проверить связь между нами? Неужели все предметы, сущности, причины и следствия его мира имели свои отражения в моем?

Возможно, подумал я, наши два мира соотносятся как причина и следствие. Но тогда какой из миров первичен, а какой вторичен? Это я побуждал двигаться «чужого себя» или он побуждал меня?

Я чувствовал, как благодаря небольшой добавочной дозе наркотика обостряется мое новое зрение. Детали другого измерения становились яснее и четче. Если до того там все было бесцветным, как серые тона на фотографии, то сейчас я начал различать цвета, хотя описать их не могу, ибо они принадлежали к иному, неведомому мне спектру.

Ощутив легкое головокружение, я прилег на кушетку, которую ранее установил в лаборатории и порой использовал при экспериментах. Одновременно существо в запредельной лаборатории растянулось на обширном, составленном из множества кубов объекте, соответствующем моей кушетке.

Так мы лежали неподвижно лицом друг к другу. Через какое-то время видение другого мира начало размываться, вновь становясь фрагментарным и хаотичным. Наконец оно исчезло совсем – вокруг снова была только привычная обстановка моей лаборатории.

Во время следующего эксперимента я рискнул на пике действия наркотика выйти на улицу. Шаг за шагом постепенно менялись картины второго плана вместе со сменой здешнего пейзажа; и шаг за шагом меня сопровождало видение этого существа, которого я уже привык считать своим космическим альтер эго.

Передо мной открывались виды двойного города: один – из нашего мира, с автомобилями, трамваями и толпами пешеходов, а второй – из иного измерения, где также присутствовали прохожие, транспорт, здания, и все это располагалось или перемещалось в точном соответствии с нашими объектами, при этом намного превосходя их размерами и сложностью конфигураций.

Поглощенный невероятным зрелищем, я забыл об опасностях, которым здесь подвергался. Когда я шагнул с тротуара на проезжую часть, меня толкнул бампером медленно ехавший автомобиль. Уже в падении я успел заметить, как падает наземь мой визави, в своем городе тоже сбитый транспортным средством.

Я не получил серьезных повреждений, отделавшись несколькими ссадинами. Прохожие помогли мне подняться на ноги, тогда как существа в том городе оказали аналогичную помощь моему странному двойнику.

Я продолжил эксперименты в разных ситуациях, как в городе, так и в сельской местности. И всякий раз двойник дублировал все мои действия. Похоже, в нашем мире не было ни одного человека, животного, растения, машины, здания или пейзажа, которые не имели бы своего отражения по ту сторону. Все события в обоих мирах совпадали.

А потом произошла потрясающая перемена. Несколько дней перед тем я не принимал наркотик, сознавая, что и так уже сильно подорвал свое здоровье и дальнейшие эксперименты могут вскоре меня погубить. На протяжении этих дней я не раз испытывал странные психические состояния, которые позднее не мог отчетливо вспомнить. Кроме того, у меня случилось несколько необъяснимых многочасовых провалов в памяти, которым всякий раз предшествовали спутанность сознания и навязчивые мысли, обычно меня не посещавшие. В частности, мысль об абсолютной пустоте между мирами, вне времени и пространства. И о том, что живое существо, используя сверхволю, подобную божественной, может проникнуть в эту пустоту и тем самым изолироваться от космических законов, в иных случаях определяющих его судьбу. Такая изоляция казалась мне желанной целью, и я мысленно устремлялся к ней – а затем был очередной провал в памяти. Я не видел другого способа отделить мои действия от действий существа в другом мире, избавив нас обоих от мрачной участи, которую уготовило нам злоупотребление мощным наркотическим средством.

Все еще слишком слабый и больной для выхода на улицу, я провел следующий эксперимент в лаборатории, лежа на кушетке. Наркотик подействовал как обычно: возникло и постепенно прояснилось видение чужой лаборатории со всей обстановкой и оборудованием. Но, к моему изумлению, огромное, состоящее из множества кубов подобие кушетки, где я ожидал узреть лежащую фигуру, на сей раз оказалось пустым! Я осмотрел все помещение в поисках моего визави, но напрасно.

И тут, впервые за все время употребления супернаркотика, у меня возникло звуковое ощущение. Я услышал низкий, лишенный всяких интонаций голос, исходивший не из какой-то точки в пространстве, но как будто сразу со всех сторон. Порой мне казалось, что он звучит у меня в мозгу, а не доносится откуда-то извне. И этот голос сказал:

«Ты меня слышишь? Я Абернарда Хамихамах, твой двойник из четырехмерного космоса, который виделся тебе ранее».

«Да, я тебя слышу, – ответил я. – Но где же ты сам?»

Не уверен, произнес ли я это вслух или только мысленно.

«Я изолировал себя в абсолютной пустоте суперпространства, – прозвучало в ответ. – Это единственный способ разорвать связь между нашими существованиями, а она должна быть разорвана, чтобы я избежал грозящей тебе смерти. В этой пустоте не действуют никакие законы или силы, кроме мыслей и воли. Мне достаточно волевого усилия, чтобы войти в область пустоты или вновь покинуть ее. Мои мысли могут проникать в другой мир и восприниматься тобой в нынешнем состоянии, когда ты находишься под действием препарата».

«Но как ты можешь делать это независимо от меня?» – спросил я.

«Благодаря превосходству моей воли и моего разума, хотя в остальном они идентичны твоим. Как ты уже понял, наши миры составляют пару, однако мой, где на одно измерение больше, первичен; это мир причин. Твой же – вторичный мир следствий. Это я изобрел супернаркотик в попытке развить новое чувство, позволяющее увидеть космическую реальность. Твое открытие – результат моего, как и твое существование – результат моего существования. Я единственный из обитателей моего мира, кто с помощью этого препарата узнал о существовании вторичной сферы, а ты стал единственным в своем мире, кто смог узреть первичную сферу. И теперь знание закономерностей высшего измерения позволяет мне влиять на вторичный мир посредством одной лишь мысли. Изолировавшись в этой пустоте, я усилием воли заставлял тебя совершать действия, от необходимости которых сам я был избавлен. Несколько раз ты просто впадал в беспамятство на все время, что я проводил в пустоте. Но теперь я наконец добился успеха. Ты возобновил прием наркотика, тогда как я пребываю между мирами, незримый, обособленный от цепочки причин и следствий».

«Но если ты сам не принимал наркотика, как тебе удается со мной общаться? – спросил я. – Ты меня видишь?»

«Нет, я тебя не вижу. Но я ощущаю тебя посредством органа чувств, не зависящего от наркотика. Мне достаточно лишь знать о твоем существовании, чтобы привести этот орган в действие. В этом одно из преимуществ моего более развитого интеллекта. Впредь я не намерен принимать наркотик, но хочу, чтобы ты продолжал».

«Почему?» – спросил я.

«Потому что наркотик очень скоро тебя убьет. А я, не принимая его, останусь в живых. Полагаю, ничего подобного еще не случалось за всю историю двойного космоса. Смерти в твоем мире – так же, как рождения и все прочее, – всегда совпадали с аналогичными событиями в моем. Но в данном случае я не могу уверенно предсказать исход. Быть может, разорвав связь между нами и пережив тебя, я уже никогда не умру».

«Но разве моя смерть возможна без твоей смерти?» – спросил я.

«Я думаю, возможна. Ты умрешь в результате последовательных действий, которые вызвали бы и мою смерть, если бы я не прервал эту последовательность. Когда ты будешь умирать, я снова удалюсь в абсолютную пустоту, где меня не достанут никакие космические причины и следствия. Таким образом я обеспечу себе двойную защиту».

Несколько предыдущих часов я провел за столом в лаборатории, составляя этот отчет. Какая бы участь меня ни постигла – будь то смерть или нечто более странное, – по крайней мере, сохранится письменное свидетельство о необычайных событиях, участником коих я стал.

После беседы с существом, известным мне под именем Абернарда Хамихамах, я долгое время старательно избегал приема супернаркотика, неоднократно подавляя импульсивное желание к нему прибегнуть. Подспудно я желал (или, скорее, направлял всю свою волю на то), чтобы Абернарда Хамихамах сам возобновил употребление препарата и погиб вместо меня.

Позднее, в ходе немногочисленных недавних экспериментов с наркотиком, я видел только пустую лабораторию моего двойника в другом измерении. Надо полагать, каждый раз он находился где-то в суперпространстве. Со мной он больше не разговаривал.

Однако меня не покидает странное ощущение, будто сейчас я ближе к нему, чем во время наших совместных видений или нашей беседы. Моя физическая деградация прогрессирует, но в то же время необычайно укрепляются и расширяются мои интеллектуальные способности. Это невозможно передать словами, но мой разум, похоже, получил доступ к дополнительному измерению. Я словно обрел новые органы чувств, помимо пяти нормальных и еще одного, разбуженного наркотиком. Возможно, те особые силы, которые использовал против меня Абернарда Хамихамах, отчасти перешли ко мне, следуя космическим законам, которые не способен полностью отменить никто, даже находясь вне времени и пространства. Равновесие обязательно восстановится, какие бы неведомые силы четырехмерного разума ни попытались его нарушить.

Так вышло, что волевое усилие моего двойника передалось мне и обернулось уже против него, несмотря на мою ранее упомянутую вторичность. Сейчас меня преследует образ абсолютной космической пустоты, где он скрывается. И во мне растут желание, воля и силы, необходимые для того, чтобы телесно переместиться в эту пустоту и прервать цепочку следствий, начало которой было положено изобретением супернаркотика.

Что произойдет, если я сумею таким образом скрыться до того, как меня прикончит наркотик? Что произойдет со мной и с моим визави, если мы встретимся в пустоте меж мирами нашего двойного космоса?

Приведет ли такая встреча к уничтожению нас обоих? А может, мы оба выживем – или станем одним целым? Остается только ждать и строить догадки.

Ждет ли и он сейчас, сомневаясь и гадая?

Нас все еще двое – или только один?

Возмездие незавершенности

Незаурядному таланту писателя Фрэнсиса Ла Порта сопутствовало воистину феноменальное трудолюбие. Но, на беду, он всегда был излишне строг к своему творчеству. Маниакальная, мелочная неудовлетворенность позволяла ему закончить разве что одну из дюжины начатых рукописей. Хотя издатели наперебой выпрашивали его новые опусы и охотно покупали те немногие, что он присылал, Фрэнсису редко удавалось добраться до финала прежде, чем его настигал очередной приступ самоедства.

Сотни рукописей разной степени готовности он бросил; как правило, хранились они в двух-трех экземплярах, благо копировальная бумага всегда была у него под рукой. Многие достигали объемов повести или даже романа, тогда как иные были заброшены сразу после начальных абзацев. Порой он делал несколько вариантов одной и той же истории, сокращенных либо расширенных. К этому надо добавить бесчисленные наброски сюжетов, часть которых он попытался развить, а к работе над прочими так и не приступил.

Все это до отказа заполняло ящики его письменного стола, громоздилось шаткими кипами и выпирало из коробок, сложенных вдоль стен рабочего кабинета. Целые горы недоделок, составляющие труд всей его жизни.

В большинстве своем это были донельзя мрачные повествования с ужасами, смертями, колдовством и сатанизмом. На их страницах кишели призраки, нежити, вурдалаки, оборотни и злые духи.

И они часто терзали Ла Порта подобно мукам нечистой совести. Иногда, в темные предрассветные часы, автору даже мерещился укоризненный шепот собственных персонажей. Заснуть ему удавалось, только пообещав им без дальнейших проволочек дописать один или несколько рассказов.

Но, несмотря на эти обещания, бумажные груды в кабинете продолжали покрываться все более толстым слоем пыли. А каждый новый день подбрасывал Фрэнсису идею для нового сюжета. Время от времени он все же заканчивал какую-нибудь вещь – из тех, что покороче и попроще, – и в должный срок получал соответственный гонорар от редакций «Диковинных историй» или «Чудных сказаний». В таких случаях он позволял себе одну из редких пирушек с обильными возлияниями, и тогда в его мозгу начинали клубиться дичайшие фантазии, из которых он мало что мог припомнить впоследствии.

Сам того не подозревая, Ла Порт оказался в положении некроманта, который вызвал духов из адской бездны, но понятия не имел, как их контролировать или как от них избавиться.

Однажды вечером он погрузился в сон, после того как поглотил почти полгаллона дешевого кларета, купленного на выручку от недавней публикации. Сон был тяжелым, но продлился недолго. Пробудил Фрэнсиса какой-то неясный шум, в котором, однако, были различимы отдельные голоса. Озадаченный и еще не совсем протрезвевший, он несколько минут прислушивался, пока шум не стих. Потом вдруг раздался звук, похожий на бумажный шелест. Этот звук становился громче, будто сдвигались, соскальзывая на пол, большие массы бумаги. Далее грянули голоса, словно целая толпа людей заговорила одновременно. Разобрать что-либо в этом гвалте было невозможно, но доносился он, без сомнения, из кабинета.

Когда Ла Порт сел в постели, у него вдоль позвоночника пробежали мурашки. Звуки были таинственными и жуткими – под стать всему тому, что он воображал, сочиняя истории о ночных кошмарах. Теперь ему уже слышалось нечто вроде странной, зловещей дискуссии, в ходе которой какие-то нечеловеческие, судя по тембрам, голоса отвечали другим, больше похожим на голоса людей. Пару раз он уловил собственное имя, произнесенное с невнятным чужеродным акцентом, а это уже намекало на тайный враждебный сговор.

Ла Порт рывком поднялся на ноги. Зажег керосиновую лампу, вошел в кабинет и заглянул в каждый угол, но не заметил ничего, кроме привычных нагромождений бумаг. На первый взгляд все выглядело нетронутым, хотя виделось как сквозь плотную дымку. Сей же миг Ла Порт начал задыхаться и кашлять. Подойдя ближе к рукописям, он обнаружил, что покрывавшая их месяцами и годами пыль теперь была сметена и поднялась в воздух.

Он повторно обыскал весь кабинет, но не выявил никаких других признаков вторжения – ни человеческого, ни сверхъестественного. Возможно ли, чтобы сюда каким-то загадочным образом ворвался сильный ветер, сдувший пыль с бумаг? Однако все окна на поверку оказались плотно закрытыми, да и ночь снаружи была безветренной. Ла Порт вернулся в постель, но вновь заснуть уже не удавалось.

Шорохи и голоса, которые он ранее счел причиной своего пробуждения, больше не повторялись. Это наводило на мысль, что он всего лишь стал жертвой дурных сновидений, навеянных вечерней выпивкой. В конце концов он убедил себя в том, что таково единственное правдоподобное объяснение.

На следующее утро, повинуясь внезапному импульсу, Ла Порт наугад вытянул одну рукопись из бумажных завалов в кабинете. Она была озаглавлена «Незавершенное колдовство» и повествовала о человеке, который добился частичной власти над демонами и элементалями, но не мог подчинить их полностью, пока не найдет некие давно утраченные формулы. В свое время Ла Порт забросил рассказ, ибо затруднился с выбором одного из нескольких вариантов решения колдовской проблемы, предложенных его чересчур богатой фантазией. Теперь же он сел за пишущую машинку, вознамерившись довести дело до конца в наилучшем виде.

На сей раз он не колебался, подбирая нужные слова или отклоняясь от изначального сюжета. Чудесным образом ему все сразу стало ясно, и он провел за работой остаток утра, весь день и весь вечер. К полуночи был дописан финальный абзац, в котором колдун, пережив немало опасностей и потрясений, все же добился успеха и, находясь под защитой магических кругов, заставил ужасных владык четырех частей преисподней исполнять его малейшие капризы.

По ощущению Ла Порта, рассказ получился на редкость удачным. Тут можно было рассчитывать на изрядный гонорар, а заодно и на восторженные отзывы множества верных, но нетерпеливых поклонников. Он решил отослать текст в редакцию с утренней почтой, перед тем, возможно, кое-что подправив. Разумеется, при таком финале прежнее название не годилось, но Фрэнсис не сомневался, что легко придумает замену после ночного отдыха.

Он почти забыл о нелепом сновидении, посетившем его после вчерашней попойки. Спал он глубоким, но не то чтобы мертвым сном. Какая-то часть его сознания временами выныривала из забытья, и тогда ему чудился неумолчный стрекот старенького «ремингтона» в соседней комнате. Однако Ла Порт был слишком утомлен, чтобы полностью пробудиться даже при всей странности такого звука в данных обстоятельствах, и отрешенно воспринял это как одну из необъяснимых причуд царства грез.

Поутру, после скудного завтрака, он стал перечитывать рассказ с карандашом на изготовку, дабы исправлять опечатки или вносить мелкие изменения в текст. Ничего такого не потребовалось на первых страницах, написанных месяцами ранее, и он быстро добрался до места, с которого накануне продолжил описывать злоключения колдуна. И озадаченно замер, не узнавая ни единой фразы из недавно им же самим напечатанных! Продолжив читать, он от озадаченности перешел к полнейшему недоумению: сюжет, события, развитие интриги – все шло вразрез с тем, что он придумал и записал накануне.

Казалось, некая рука, направляемая демоническими силами, переделала и извратила всю историю. Теперь внимание сосредоточилось на преисподней и ее владыках, а колдун с его магическими формулами стал всего лишь пешкой, передвигаемой в чудовищной игре с целью господства над душами, планетами и галактиками. Да и сам стиль повествования разительно отличался от обычной манеры Ла Порта: текст пестрел странными архаизмами и неологизмами, фразы обжигали и сверкали подобно адским самоцветам, образы пламенели и чадили, как зловонные курильницы пред сатанинскими алтарями.

Ла Порт то и дело пытался прервать чтение этой жестоко изувеченной истории. Но какая-то мрачная зачарованность – а равно оцепенение не верящего своим глазам автора – удерживали его вплоть до самого финала, когда злосчастный некромант был раздавлен грудой массивных гримуаров, каковые собирал всю жизнь в надежде достичь всемогущества. Только тогда Ла Порт смог отложить рукопись в сторону. Его пальцы дрожали, словно он прикоснулся к свернувшейся кольцами смертельно опасной змее.

Истязая свой мозг в поисках какого-нибудь здравого объяснения, он вспомнил о стрекоте пишущей машинки, то ли ему приснившемся, то ли услышанном сквозь сон. Что, если он сам в сомнамбулическом припадке поднялся ночью с постели и заново переписал рассказ? Или к этому причастен какой-то демон или иная потусторонняя сила? Без сомнения, текст напечатали на его собственной машинке, о чем свидетельствовали характерные дефекты – слегка смазанные оттиски некоторых букв и знаков препинания.

Эта загадка встревожила его необычайно. Он никогда не замечал за собой предрасположенности к лунатизму или каким-то трансовым состояниям. И хотя сверхъестественное было, так сказать, фирменным литературным товаром Ла Порта, его рассудок наотрез отказывался принимать идею нечеловеческого соавторства.

Совершенно сбитый с толку, Ла Порт попытался занять себя, приступив к новой истории. Но сосредоточиться никак не удавалось, ибо неразрешенная загадка ни на миг не выходила из головы.

Оставив попытки втянуться в работу, он вышел из дома – причем так поспешно, словно за ним гнался по пятам сам дьявол.

Много часов спустя Ла Порт кое-как доплелся до дома при неверном свете сдавленной облаками луны. Перед тем, забыв о своей обычной экономности, он потерял счет заказанным порциям бренди в деревенском баре. Тамошнюю публику он не жаловал, но этим вечером засиделся допоздна. Никогда еще его так не тяготило одиночество собственного жилища, где ему составляли компанию лишь книги да рукописи, а также фантазии, еще не записанные или недописанные.

Так и не избавившись полностью от смутного беспокойства из-за этой загадки, он не удосужился раздеться и зажечь лампу, а просто рухнул поперек кровати и провалился в пьяное забытье.

И тотчас нахлынули дикие сновидения. Мерзостные голоса что-то визжали и бормотали ему в уши; расплывчатые, но оттого не менее кошмарные фигуры носились вокруг, как плясуны на каком-то демоническом шабаше. Сквозь какофонию голосов – похоже, покушавшихся на его спокойствие и безопасность – пробивались беспрестанный стрекот клавиш и скрежет сдвигаемой каретки «ремингтона». Вдобавок грохотали резко открываемые и закрываемые ящики письменного стола и что-то шуршало, будто с места на место перемещалось огромного количества бумаг.

Ла Порт очнулся от этого раз за разом повторяющегося сна – и оказалось, что странные шумы продолжаются наяву. Как и накануне, он вскочил с постели, зажег лампу и направился в кабинет, откуда доносились голоса и звуки.

Там он, все еще полусонный и пьяный, вместо привычной комнаты вдруг обнаружил гигантский зал, до потолка и стен которого не доставал свет лампы в дрожащей руке. Посреди зала вздымались горы рукописей, множась массой и числом прямо на глазах, – как в видениях, порожденных черной магией гашиша. Вершины этих нависавших над ним бумажных гор терялись в сумраке под колоссальными сводами.

А на письменном столе в самом центре он узрел свой «ремингтон», на котором как будто работал некто незримый, причем работал с просто дьявольской скоростью. Черные строчки в считаные секунды возникали на листе, стремительно выползавшем из-под роликов.

Исписанные листы покрывали пол – где россыпью, где стопками – и с шелестом скользили по всему залу в каком-то бесконечном исступлении. Воздух был наполнен все теми же кошмарными бормотаниями и шепотами, что преследовали Ла Порта во сне и затем его пробудили. Они исходили как будто ниоткуда и в то же время отовсюду: от разбросанных по полу страниц, от письменного стола, от сложенных штабелями коробок и уходящих ввысь бумажных утесов, от самой пустоты вокруг.

Оторопело застывший в дверном проеме Ла Порт ощутил на своем лице дыхание ужасающих сил, неких таинственных и запретных существ. Неведомо откуда налетел вихрь и обвил его ледяным серпантином. Казалось, помещение разрастается вширь и ввысь, пол вздувается, загибаясь под какими-то невероятными углами, а стены и башни из распухших рукописей угрожающе клонятся к Ла Порту.

Странный вихрь набирал силу, превращаясь в настоящую бурю, подхватывая и все быстрее кружа бесчисленные листки. Лампа погасла в онемевшей руке Ла Порта, и наступила тьма – головокружительная, безумная тьма, в которой он беспомощно крутился и падал в бездну, со всех сторон атакуемый полчищами злобных тварей под гром нисходящих лавин…

Спустя три дня соседи Ла Порта, не наблюдая дыма из трубы и не встречая писателя на дороге в деревню, всерьез обеспокоились и пошли его проведать. Войдя в незапертую дверь, они первым делом увидели на полу перед рабочим кабинетом вылетевшие оттуда бумажные листы вперемешку с осколками разбитой керосиновой лампы.

Сам кабинет был почти заполнен кипами бумаг: целая гора растрепанных рукописей громоздилась над единственным стулом и над столом с пишущей машинкой. Скрюченный труп Фрэнсиса Ла Порта нашли под этой грудой. Его окоченевшие руки, в защитном жесте поднесенные к лицу, сжимали несколько толстых рукописей, изодранных словно в процессе яростной борьбы. Мелкие обрывки других страниц покрывали все его тело. Еще несколько клочков были намертво зажаты в оскаленных зубах.

«Возмездие незавершенности»: альтернативный финал

[После фразы «Теперь же он сел за пишущую машинку, вознамерившись довести дело до конца в наилучшем виде».]

Сначала все шло отлично: он более не колебался, подбирая нужные слова или отклоняясь от изначального задуманного сюжета. Казалось, какая-то волшебная лампа осветила его разум, вдруг прояснив все, что прежде ставило его в тупик или ускользало от внимания. Колдун по имени Гийом де ла Кудрэ раздобыл древнюю карту на ветхом листе пергамента и с ее помощью выявил местонахождение охраняемой демонами гробницы, где была спрятана та самая, долго и тщетно искомая магическая формула. В ней заключались сокровенные имена и заклинания, с помощью которых можно было вызывать, удерживать под контролем и отсылать обратно ужасных владык четырех областей преисподней, а также сонмы других, младших демонов и духов. Само по себе обретение пергамента уже несло тайные угрозы для его души и тела. А на пути к гробнице его подстерегали невообразимые преграды и ловушки.

На этом месте вдохновение Ла Порта иссякло, привычно сменившись неудовлетворенностью и замешательством. Он продолжал писать страницу за страницей и тотчас же их отбраковывал. Волшебный свет, на короткое время озаривший эту историю, померк подобно фонарю некроманта в чаду и мраке.

Медленно тянулись часы в этих отупляющих и бесполезных трудах: колдун так и сидел в своей башне среди фолиантов по черной магии и демонологии, ломая голову над заплесневелым, источенным червями пергаментом.

Наконец Ла Порт в состоянии, близком к отчаянию, прекратил напрасные попытки. День уже клонился к закату, и он решил прогуляться до соседней деревни, дабы освежить перетруженный мозг.

Много часов спустя он кое-как доплелся до дома при неверном свете сдавленной облаками луны. Перед тем, забыв о своей обычной экономности, он потерял счет заказанным порциям бренди в деревенском баре. Тамошнюю публику он не жаловал, однако этим вечером засиделся допоздна, оттягивая возвращение домой, к неразрешенным проблемам своего героя и к прочим фантазиям, еще не записанным или недописанным.

В кабинете он зажег лампу и решительно уселся перед пишущей машинкой. Вынул из нее недопечатанный лист и, скомкав, отшвырнул его в сторону. Затем вставил чистый, начал подбирать фразу для продолжения истории – и соскользнул в пьяный сон.

И тотчас нахлынули дикие сновидения. Мерзостные голоса что-то визжали и бормотали ему в уши, покушаясь на его спокойствие и безопасность; расплывчатые, но оттого не менее кошмарные фигуры носились вокруг, как плясуны на каком-то демоническом шабаше, склоняясь все ближе с какими-то гнусными, явно угрожающими жестами.

В одном из сновидений он был Гийомом де ла Кудрэ, сидевшим в своей башне перед ветхой, невесть каким тленом запятнанной картой. Он уже снарядился в поход к запретной гробнице, подготовив все магические средства, какие могли понадобиться. На столе рядом с его правой рукой блестел атам – магический меч из освященного металла, способный защитить от демонов, нежитей и фантомов. Однако он медлил, озадаченно изучая карту, где начертанные гадючьей кровью линии, рисунки и буквы двигались и менялись прямо у него на глазах, пока обозначаемый ими маршрут не стал совсем другим, нежели тот, который он так жаждал и так боялся пройти.

Это был признак противодействия тех самых сил, над которыми ла Кудрэ стремился установить контроль. Эти силы издевались над колдуном, возмечтавшим ими повелевать. Он задрожал, испуганно озирая свою комнату и замечая появление все новых опасных признаков.

Из давно остывшей, забитой золой жаровни, которую колдун обычно использовал в своих ритуалах, вдруг взметнулись причудливые, карминно-красные языки пламени в форме саламандр. Казалось, они вытягиваются и угрожающе наклоняются к нему, а головы огненных рептилий раскаляются добела, до нестерпимой яркости. Затем появились какие-то мертвенно-бледные испарения, что плоскими бумажными языками высовывались из сваленных грудами фолиантов, безудержно раздувались и темнели, обретая черты мерзких джиннов со злобным огнем в глубине глазниц под угольно-черными бровями.

В страхе опустив глаза, некромант заметил, что изменчивые линии и знаки на пергаменте теперь полностью исчезли, а вместо них возникло изображение мрачного, воистину адского лица. Хотя лилово-серые веки были опущены, в нем узнавался образ Аластора, демона мщения… Медленно и грозно голова демона приподнималась над плоскостью пергамента на длинной, змееподобной шее, пока не оказалась прямо перед лицом колдуна. Медленно и ужасающе приоткрылись глаза…

Ла Порт очнулся – или ему показалось, что очнулся, – от некромантического кошмара. Во всяком случае, он узнал обстановку своего дома, где ранее уснул, сидя за пишущей машинкой. Им все еще владел ужас, передавшийся от колдуна во сне. Впрочем, и наяву ничто не поспособствовало его успокоению.

При свете керосиновой лампы, продолжавшей ровно гореть на столе рядом с «ремингтоном», Ла Порт обнаружил прямо перед собой все тот же сатанинский лик со взором василиска, какой ранее в его сне возникал из старой карты. Держалась эта голова на такой же чешуйчатой змееподобной шее коричневато-зеленого цвета с пепельными пятнами. Утолщаясь книзу, шея как будто вырастала из чистого листа бумаги, вставленного в машинку. Лишенные зрачков глаза испускали два луча света, прозрачные и с виду твердые как сосульки; а их взыскующее, жгучее сияние, казалось, до костей пронзало Ла Порта и проникало в самые темные клеточки его мозга.

Тягостно, дюйм за дюймом, как паралитик, он отвернул голову от этого видения – только чтобы узреть фигуры и гримасы адского сборища. Если в недавнем сне элементали огня поднимались над холодной жаровней колдуна, то здесь они возникли над потухшими углями камина и скользили по комнате, изрыгая дым и пламя. Из массы рукописей тянулись нескончаемые спирали тумана, разрастаясь и принимая облик демонов власти и господства. Эти монстры зависали в воздухе, клонясь и плавно продвигаясь к Ла Порту; их телеса содрогались, как омерзительные медузы, и толстые ярко-красные языки свисали из уродливых пастей.

От всех этих тварей, пребывавших в непрерывном бурлящем движении, исходил нестерпимый ужас, нацеленный на Ла Порта; этот ужас был древнее рода людского, древнее этого мира и глубже, чем недра земли или потаенные уголки сознания.

Похоже, он так и не пробудился ото сна и по-прежнему был колдуном в окружении мстительных демонов, над которыми ла Кудрэ хотел получить неограниченную власть. Но в то же время он оставался и Фрэнсисом Ла Портом, по неведению завлекшим в наш мир этих тварей, когда воображал их, а затем описывал в своих незавершенных историях, что было сродни прерванным магическим обрядам, в которых не произнесены заклинания, способные подчинить либо изгнать однажды вызванные силы.

Наяву или во сне, он осознавал грозящую опасность. В нем нарастало умоисступление сверх того безумия, что пронизывало ночные кошмары, а его рассудок как будто падал в пропасть первобытного ужаса. Не зная, откуда явились эти твари, и уже не помня, из каких темных источников почерпнул сведения о них, он начал громко произносить каббалистическую формулу изгнания бесов:

– Заклинаю вас именем Живого Бога, Эль, Эхоме, Этрха, Эйел ашер, Эхьех Адонай Ях Тетраграмматон Шаддай Агиос отер АГЛА исхирос атанатос…

Длинное витиеватое заклинание подошло к концу. Призраки как будто слегка отступили и полукругом выстроились перед Ла Портом. Но, даже не оборачиваясь, он знал, что другие заняли позицию у него за спиной. Они преграждали ему путь к двери; они взяли его в кольцо; они лишили его всех надежд на спасение. По правде говоря, он все равно не смог бы их изгнать без колдовских защитных средств: магических кругов и пентаграмм, намагниченного жезла и кинжала с крестообразной гардой.

Пульсирующий ужас нарастал; кольцо вокруг сжималось все быстрее… Однако среди всех этих жутких существ не было ни одного, ранее не описанного в незавершенных историях Ла Порта. И он стал убеждать себя в том, что все это лишь образы и мысли, в свое время застрявшие у него в голове. Тогда от них можно избавиться другим способом, более простым и действенным, чем ухищрения колдунов.

Стараясь не смотреть на этих тварей, он склонился над «ремингтоном» и нащупал пальцами знакомые клавиши…

[На этом месте текст обрывается. Видимо, последняя страница рукописи была утеряна.]

Повелитель крабов

Помнится, я немного поворчал, когда Миор Люмивикс разбудил меня. Прошлый вечер выдался довольно утомительным, с одним из так знакомых и ненавистных мне бдений, когда я постоянно клевал носом. От заката до того времени, когда с неба исчезло созвездие Скорпиона, что в эту пору происходит далеко за полночь, мне пришлось следить за тем, как готовится отвар из скарабеев, который Миор Люмивикс так любил добавлять в свои пользующиеся большой популярностью приворотные зелья. Он неоднократно предупреждал меня, что нельзя допускать, чтобы варево густело как слишком быстро, так и слишком медленно, поэтому я должен был поддерживать под котлом ровное пламя. Мне уже не раз доставалось от учителя за испорченное зелье, поэтому я изо всех сил старался не поддаться дремоте до тех пор, пока оно не было благополучно перелито из котла и процежено трижды через сито из продырявленной акульей кожи.

Неразговорчивый больше обычного, учитель рано удалился в свою комнату. Его что-то беспокоило – я это понимал, но слишком устал для того, чтобы строить предположения на этот счет, а спросить прямо не осмеливался.

Казалось, я проспал всего несколько мгновений, когда сквозь мои смеженные веки пробился желтый свет фонаря, а жесткая рука учителя стащила меня с койки. Я понял, что больше этой ночью спать мне не придется, ибо старый колдун надел свою однорогую шапку, плащ его был плотно запахнут и подпоясан, а на поясе висел атам в ножнах из шагреневой кожи, с рукояткой, почерневшей от времени и множества рук прикасавшихся к ней когда-то волшебников.

– Ах ты, ленивый недоносок! – бушевал учитель. – Поросенок, объевшийся мандрагоры! Ты собираешься дрыхнуть до посинения? Нам нужно поторапливаться – я узнал, что этот Сарканд добыл карту Омвора и пошел к пристани. Нет никаких сомнений в том, что он собирается погрузиться на корабль и отправиться на поиски храмовых сокровищ. Надо спешить за ним, ибо мы и так уже потеряли уйму времени.

Теперь я вскочил на ноги без дальнейших пререканий и проворно оделся, отлично понимая всю важность этого сообщения. Сарканд, лишь недавно поселившийся в Мируане, уже превратился в самого грозного соперника моего учителя. Говорили, что он родом с Наата, острова в ужасном западном океане, что отцом его был один из тех колдунов-некромантов, которыми так славится Наат, а матерью – женщина из племени чернокожих людоедов, что обитают за горами в центральной части острова. Сарканд унаследовал свирепый характер матери и темное колдовское могущество отца, а кроме того, приобрел множество диковинных знаний и весьма сомнительную репутацию за время своих странствий по восточным странам еще прежде, чем поселился в Мируане.

О легендарной карте Омвора, начерченной в незапамятные времена, грезили многие поколения колдунов. Омвор, древний пират, чья слава не померкла до сих пор, успешно осуществил деяние неслыханного безрассудства. Со своей небольшой командой, переодетой в одежды жрецов, на украденных храмовых барках он под покровом ночи пробрался в тщательно охраняемую дельту и ограбил храм бога Луны в Фарааде, захватив богатую добычу: множество ослепительно-красивых храмовых девственниц, а также драгоценности, золото, жертвенные сосуды, амулеты, талисманы и книги жуткой древней магии. Книги были самой страшной потерей, ибо даже сами жрецы никогда не осмеливались делать с них списки. Эти фолианты были уникальными и невосстановимыми и хранили тайное знание давно минувших эпох.

Набег Омвора породил множество легенд. Он со своей командой и похищенными девственницами на двух маленьких барках бесследно исчез где-то на просторах западных морей. Считалось, что они угодили в Черную Реку, грозное океанское течение, которое с неумолимой быстротой течет мимо Наата к краю земли. Но перед тем, как уйти в свое последнее плавание, Омвор выгрузил из трюмов награбленные сокровища и начертил карту, на которой указал место, где спрятал поистине бесценный клад. Карту эту он отдал на хранение своему верному товарищу, который стал слишком стар для морских переходов.

Сокровище так и не было найдено. Но говорили, что прошедшие столетия пощадили карту и она уцелела, спрятанная в столь же тайном месте, как и сам клад награбленного из храма бога Луны. С недавнего времени ходили слухи, что один моряк, получивший карту от праотцов, привез ее в Мируан. Миор Люмивикс через доверенных лиц как человеческой, так и сверхъестественной природы тщетно пытался отыскать этого морехода, зная, что Сарканд и другие колдуны города также заняты поисками.

Вот что мне было известно об этом деле; но пока я по распоряжению Миора Люмивикса поспешно собирал запас провизии, потребный для морского путешествия продолжительностью в несколько дней, учитель поведал мне еще кое-что.

– Я караулил Сарканда, точно ястреб, стерегущий свое гнездо, – рассказывал он. – Мои фамильяры оповестили меня, что он разыскал владельца карты и нанял вора, чтобы выкрасть ее, и это было все, что они смогли разузнать. Даже глаза моей кошки-демона, когда она попыталась заглянуть в его окно, ничего не увидели в непроглядной, как чернила каракатицы, тьме, которой он посредством своих заклинаний окружает себя, когда захочет… Но сегодня я пошел на очень рискованный шаг, поскольку иного выхода у меня не было. Выпив сок пурпурного дедайма, который погружает в глубочайший транс, я отправил свое ка в его охраняемую элементалями комнату. Элементали обнаружили мое присутствие и кольцом огня и мрака угрожающе окружили меня. Они боролись со мной и выгнали прочь… но я увидел… вполне достаточно.

Учитель прервался, приказав мне заткнуть за пояс священный магический меч, схожий с его собственным, но не столь древний, который никогда прежде не дозволял мне надевать. Я уже успел собрать провизию и воду и сложил все это в прочную сетку, которую без труда мог нести на плече за ручку. Этой сеткой мы пользовались в основном для того, чтобы ловить некоторых морских гадов, из которых Миор Люмивикс добывал яд, обладающий исключительной силой.

И лишь когда мы заперли все ворота и очутились на темных извилистых улочках, что вели к морю, учитель возобновил прерванный рассказ:

– Когда я заходил в покои Сарканда, оттуда как раз вышел какой-то человек. Я видел его совсем мельком, прежде чем шпалеры раздернулись и задернулись вновь, но я узнал бы его, если бы увидел снова. Он был молодым и довольно полным, но полнота его скрывала могучие мышцы, а желтое, почти девичье лицо с раскосыми глазами выдавало жителя южных островов. Из одежды на нем были только короткие штаны и матросские башмаки. Сарканд сидел вполоборота от меня, держа в руках желтый, как лицо того моряка, скатанный свиток папируса и приблизив его к ужасной четырехрогой лампе, в которую он заливает жир кобр. Лампа горела зловещим огнем, точно глаз вурдалака. Но я успел заглянуть через его плечо… и смотрел достаточно долго, прежде чем его демоны прогнали меня прочь из комнаты. Папирус действительно был картой Омвора. Он сморщился от времени, его попортили пятна крови и морской воды. Но заголовок, легенду и то, что нарисовано, все еще можно было различить, хотя письмена и старинные, которые в наши дни мало кто способен прочесть. На карте было западное побережье Зотики и омывающие его моря. Островок, лежащий к западу от Мируана, помечен как место, где зарыт клад. На карте он именовался островом Крабов, но, очевидно, это не что иное, как остров, который сейчас носит имя Ирибос. Его редко посещают, хотя до него всего два дня пути. Кроме него, на расстоянии сотен лиг нет никакого другого острова, ни на севере, ни на юге, за исключением нескольких пустынных утесов и маленьких атоллов.

Подгоняя меня, чтобы шел быстрее, Миор Люмивикс продолжал:

– Я слишком долго пребывал в обмороке, вызванном дедаймом. Кто-нибудь менее опытный совсем не проснулся бы. Мои фамильяры предупредили, что Сарканд вышел из дома добрый час назад. Он приготовился к путешествию и направлялся к пристани. Но мы обгоним его. Я думаю, он никого не возьмет с собой на Ирибос, желая сохранить клад в тайне. Он действительно могущественный и грозный соперник, но его демоны не могут перебраться через воду, поскольку по природе своей способны жить только на суше. Он оставил их здесь вместе с частью своей силы. Тебе не стоит беспокоиться об исходе нашего предприятия.

Пристань была тиха и почти пустынна, если не считать нескольких спящих мертвецким сном матросов, павших жертвой дрянного вина и арака, что подавали в портовых тавернах. В свете поздней луны, кривой и острой, точно тонкий серп, мы погрузились в нашу лодку и отчалили. Учитель держал румпель, а я взялся за весла. Мы пробрались сквозь беспорядочное столпотворение кораблей: галер и шебек, речных барж, шаланд и фелук, жавшихся друг к другу в древней бухте. Спертый воздух, чуть шевеливший наш высокий треугольный парус, был полон морских ароматов, зловония груженных рыбой лодок, пряных запахов экзотических грузов. Никто нас не окликнул, и с темных палуб до нас доносились лишь голоса вахтенных, объявляющих время на заморских языках.

Лодка наша, хотя маленькая и открытая, была сделана из казуарового дерева и очень прочна. Остроносая, с глубоким килем и высокими фальшбортами, она ни разу не подводила нас даже в жесточайших бурях, каких никак нельзя было ожидать на море в это время года.

Ветер, дующий над Мируаном из полей, садов и пустынных стран, стал свежее, как только мы покинули бухту. Он все крепчал, пока парус не надулся, как крыло дракона. Острый нос нашей лодки разрезал пенистые волны, и мы неслись к западу, держа курс на созвездие Козерога.

Далеко впереди, в неверном свете луны, как будто двигалось, танцевало и колыхалось, точно призрак, что-то непонятное. Возможно, лодка Сарканда… А может быть, чья-нибудь еще. Несомненно, учитель тоже это заметил. Но он лишь промолвил:

– Теперь ты можешь вздремнуть.

Поэтому я, скромный подмастерье Мантар, ученик Миора Люмивикса, погрузился в сон, пока учитель правил лодкой, а звездные копыта и рога Козерога погружались в море.

Когда я проснулся, солнце уже высоко стояло над нашей кормой. Ветер, такой же сильный и благоприятный, все еще дул, с немыслимой скоростью унося нас к западу. Берега Зотики исчезли из виду. Небо было безоблачным, и морская гладь, на которой не было не единого корабля, расстилалась перед нами необъятным свитком темной лазури с мелькавшими там и сям барашками пены.

День клонился к закату, исчезая за пустынным горизонтом, и ночь накрыла нас, точно пурпурный божественный парус, расшитый созвездиями и планетами. Но и она, в свой черед, миновала, как и последовавший за ней рассвет, уже второй с начала нашего путешествия.

Все это время учитель вел лодку, без сна, без устали глядя на восток глазами зоркими, как у поморника, и я лишь изумлялся его выносливости. Теперь он немного вздремнул, все так же прямо сидя у руля, но казалось, что глаза его за закрытыми веками все так же бодрствуют, а руки держали румпель, не ослабляя своей хватки.

Вскоре учитель открыл глаза, но едва ли пошевелился, оставшись в той же самой позе.

Во время нашего путешествия он почти не говорил, а я не спрашивал его, зная, что в свое время он скажет мне все, что нужно. Однако меня терзало любопытство, перемешанное со страхами и сомнениями относительно Сарканда, чье хваленое колдовское искусство испугало бы не только простого новичка. Я не мог понять, о чем думает мой учитель, за исключением того, что мысли его были о материях темных и сверхъестественных.

Заснув в третий раз с тех пор, как мы отчалили от берегов Мируана, я был разбужен громким криком учителя. В тусклых сумерках третьего рассвета перед нами возвышался остров, угрожающе ощерившийся зубчатыми скалами и утесами и раскинувшийся на несколько лиг к северу и югу. Очертаниями он напоминал какое-то жуткое чудище, обращенное лицом к северу. Головой чудища был мыс с высоким пиком, вдающийся, точно клюв грифона, далеко в океан.

– Это Ирибос, – сказал мне учитель. – Море у его берегов очень опасно, тут вздымаются странные волны и господствуют грозные течения. С этой стороны негде пристать, и нам нельзя подходить слишком близко к берегу. Надо обогнуть северный мыс. В западных скалах есть небольшая бухточка, в которую можно войти только через морскую пещеру. Именно там и спрятаны сокровища.

Мы медленно изменили курс против ветра, к северу, на расстоянии трех или четырех выстрелов из лука от острова. Нам понадобилось все наше мастерство, ибо ветер чудовищно окреп, точно ему помогали дьяволы. Но рокот прибоя, набегавшего на суровые, голые и пустынные скалы, заглушал завывания ветра.

– Остров необитаем, – сказал Миор Люмвикс. – Мореходы и даже морские птицы предпочитают держаться от него подальше. Говорят, что над островом с давних времен тяготеет проклятие морских богов, поэтому никто не может здесь жить, кроме тварей из морских глубин. В здешних бухтах и пещерах водятся лишь крабы да осьминоги… И еще, возможно, более диковинные создания.

Мы вели лодку по утомительному извилистому курсу; время от времени нас то относило назад, то бросало к берегу порывами переменчивого ветра, что боролся с нами, словно толпа злобных демонов. На востоке показалось солнце, резким светом озарившее скалистую пустыню Ирибоса.

Мы все лавировали, постоянно меняя курс, и теперь я как будто ощущал странное беспокойство учителя. Но даже если я и не обманулся, поведение его ничем беспокойства не выдавало.

Был уже почти полдень, когда мы наконец обогнули длинный клюв северного мыса. Затем, когда мы повернули к югу, ветер необъяснимо утих, а море как по волшебству успокоилось, точно политое каким-то магическим маслом. Наш парус безвольно и бесполезно повис над зеркальной гладью вод, в которой отражение лодки и наши собственные отражения, ничем не нарушаемые, недвижные, могли, казалось, до скончания веков плыть рядом с отражением чудовищного острова. Мы оба налегли на весла, но, несмотря на все наши усилия, лодка ползла на удивление медленно.

Пока мы проплывали вдоль берегов, я внимательно рассматривал остров, приметив несколько небольших заливов, в которых, по всей видимости, могло пристать судно.

– Здесь очень опасно, – произнес Миор Люмивикс, никак не разъяснив свое утверждение.

Мы поплыли дальше, и утесы вновь превратились в сплошную стену, прерываемую лишь расселинами и ущельями. Местами их покрывала скудная, мрачная растительность, которая едва ли смягчала производимое ими пугающее впечатление. Высоко в складках скал, куда, казалось бы, их не могла забросить ни одна волна или буря, я увидел расколотые рангоуты и шпангоуты древних кораблей.

– Подгребай ближе, – велел учитель. – Мы приближаемся к пещере, ведущей в скрытую бухту.

Как только мы повернули к берегу, гладкая, как хрусталь, вода вокруг нас внезапно забурлила и заволновалась, точно в глубине взвилось на дыбы какое-то гигантское чудище. Лодка понеслась на утесы с немыслимой скоростью, море вспенилось и забушевало, будто огромный спрут тащил нас в свое подводное логово. Подобно листку, увлекаемому водопадом, наша лодка неуклонно неслась к острову, как ни налегали мы на трещавшие от напряжения весла, пытаясь побороть неумолимое течение.

С каждым мигом становясь все выше, утесы рассекали небеса над нашими головами, неприступные, без единого карниза или даже малюсенькой опоры для ноги. Затем в отвесной стене появилась низкая и широкая арка входа в пещеру, которую мы не заметили раньше; лодку несло туда с ужасающей стремительностью.

– А вот и вход! – прокричал учитель. – Но какая-то колдовская волна затопила его.

Мы бросили бесполезные весла и скорчились за банками, поскольку лодка наша уже приблизилась практически вплотную к арке, и туда едва ли прошел бы наш высокий нос. У нас не было времени рубить рангоут, и мачта сломалась, точно тростинка, когда нас стремительно увлекло в слепую бушующую темноту.

Стараясь выпутаться из упавшего тяжелого паруса, я, полуоглушенный, ощутил, как плещет на меня холодная вода, и понял, что лодка дала течь и идет ко дну. Еще миг спустя вода залила мне глаза, уши и ноздри, но, даже когда я начал тонуть, меня не покинуло ощущение стремительного движения вперед. Затем мне смутно показалось, что в непроницаемой темноте вокруг меня обвились чьи-то руки, и я, задыхаясь, отплевываясь и отчаянно хватая ртом воздух, внезапно вынырнул на яркий солнечный свет.

Наконец откашлявшись и более или менее придя в себя, я обнаружил, что мы с Миором Люмивиксом плаваем в маленькой бухте, имевшей форму полумесяца и окруженной утесами и пиками мрачной скалы. Рядом в прямой отвесной стене зияло внутреннее отверстие пещеры, сквозь которую нас пронесло таинственное течение. От краев расходилась легкая зыбь, медленно затихающая в воде, гладкой и зеленой, точно нефритовое блюдо. Напротив, на дальнем берегу бухты, изогнутый пляж, усеянный галькой и плавником, полого шел под уклон. У берега стояла лодка, напоминавшая нашу, со срубленной мачтой и свернутым парусом цвета свежей крови. Рядом с ней из неглубокой воды торчала сломанная мачта другого суденышка, чьи скрытые водой очертания были плохо различимы. Два предмета, которые мы приняли за человеческие фигуры, лежали на отмели чуть дальше по берегу, наполовину погруженные в воду. С такого расстояния мы не разглядели, живые это люди или мертвые тела. Их силуэты скрыло какое-то странное коричнево-желтое покрывало, что тянулось к скалам и, кажется, беспрестанно двигалось, шевелилось и колыхалось.

– Здесь какая-то тайна, – вполголоса произнес Миор Люмивикс. – Мы должны быть очень внимательны и осторожны.

Мы доплыли до ближнего конца пляжа, где он сужался, подобно острию полумесяца, смыкаясь со стеной утесов. Вытащив атам из ножен, учитель насухо вытер его полой плаща, приказав мне сделать то же самое со своим кинжалом, пока его не разъела морская вода. Затем, спрятав волшебные клинки под одеждой, мы зашагали по расширяющемуся пляжу к причаленной лодке и двум лежащим фигурам.

– Это действительно то самое место, которое было указано на карте Омвора, – заключил учитель. – Лодка с кроваво-красным парусом принадлежит Сарканду. Несомненно, он уже отыскал пещеру, скрытую где-то в скалах. Но кто такие эти двое? Не думаю, что они приплыли сюда вместе с Саркандом.

Когда мы приблизились, нам стала ясна природа коричнево-желтого покрывала. Оно состояло из бесчисленного множества крабов, ползавших по телам утопленников и сновавших туда-сюда за кучей гальки.

Мы подошли ближе и остановились над телами, из которых крабы усердно рвали куски кровавой плоти. Один утопленник лежал ничком, а полуобглоданные черты другого были обращены к небу. Кожа их, вернее, то, что от нее осталось, была смугло-желтой. Оба были одеты в короткие пурпурные штаны и матросские башмаки, бывшие их единственной одеждой.

– Что за ерунда? – нахмурился учитель. – Эти люди умерли совсем недавно, а крабы уже рвут их на части. Эти создания обычно ждут, пока тело не начнет разлагаться. И посмотри – они даже не едят выдранные куски мяса, а уносят куда-то.

Так оно и было: я только что заметил, что от тел, исчезая в скалах, тянется непрерывная вереница крабов и каждый несет в клешнях по кусочку плоти, тогда как другая процессия шла, или, быть может, возвращалась, к телам с пустыми клешнями.

– По-моему, – сказал Миор Люмивикс, – человек, который лежит лицом вверх, – это тот моряк, которого я видел на пороге покоев Сарканда, вор, укравший для него карту.

Охваченный ужасом и отвращением, я подобрал осколок камня и чуть было не запустил им в несущих свой омерзительный груз крабов, уползавших от растерзанных трупов.

– Нет, – остановил меня учитель. – Пойдем за ними.

Обогнув огромную кучу гальки, мы увидели, что двойная процессия входит и выходит из отверстия пещеры, которая прежде была скрыта от нашего взгляда камнями.

Сжимая рукоятки кинжалов, мы осторожно подошли к пещере, но перед входом на мгновение застыли в нерешительности. Однако оттуда не было видно практически ничего, за исключением верениц ползущих крабов.

– Войдите! – раздался звучный голос, и долгое эхо начало бесконечно повторять слово, точно голос вампира, отражающийся от сводов глубокого склепа.

Мы узнали голос Сарканда. Учитель, сузив глаза, бросил на меня красноречиво предостерегающий взгляд, и мы вошли в пещеру.

Она была громадной, с высокими сводами. Свет проникал внутрь через широкую расселину в скалах, сквозь которую в этот час лились прямые солнечные лучи; они золотили первый план и отбрасывали слабые отблески на огромные выросты сталактитов и сталагмитов в сумрачных углах. Обок блестело небольшое озерцо, питаемое тоненьким ручейком, который тек из невидимого источника, нарушая тишину звонкой капелью.

В ярких лучах света мы увидели Сарканда, который полулежа привалился спиной к открытому сундуку из потемневшей от времени бронзы. Его огромное черное тело, мускулистое, хотя и начавшее уже полнеть, было обнажено, если не считать обвивавшего горло ожерелья из огромных рубинов с яйцо ржанки каждый. Его алый саронг, странно изорванный, открывал вытянутые ноги. Правая была явно сломана чуть пониже колена, ибо чернокожий колдун соорудил лубок, обрывками саронга кое-как примотав к голени какие-то щепки.

Подле Сарканда был расстелен плащ из лазурного шелка. На нем вперемежку с томами из пергамента и папируса блестели и сверкали россыпи драгоценных камней и золотых монет, амулеты и инкрустированные камнями жертвенные сосуды. Книга в черном металлическом переплете, будто мгновение назад отложенная в сторону, была раскрыта на странице, иллюминированной огненно-красными древними чернилами.

Рядом с книгой, в пределах досягаемости Сарканда, возвышалась куча сырых кровавых ошметков. По плащу, по монетам, свиткам и драгоценным камням шествовала вереница крабов, и каждый добавлял свою страшную ношу в кучу, а затем полз к выходящей из пещеры колонне своих товарищей.

Я готов был поверить в истории о родителях Сарканда. Он, судя по всему, пошел в мать, ибо волосы его и черты лица, а равно и кожа были такими же, как у чернокожих людоедов Наата, какими я видел их на рисунках путешественников. Он встретил нас с непроницаемым видом, скрестив руки на груди. На правой его руке я заметил массивный изумруд, тускло поблескивавший на указательном пальце.

– Я знал, что вы будете преследовать меня, – сказал он, – и знал, что вор и его товарищ тоже поплывут следом. Все вы хотели убить меня и завладеть сокровищами. Я в самом деле ранен: осколок расшатавшегося камня упал со свода пещеры и раздробил мне ногу, когда я склонился, чтобы рассмотреть сокровища в открытом сундуке. Мне придется лежать здесь, пока не срастутся кости. Но у меня нет недостатка в оружии… а также в слугах и защитниках.

– Мы пришли за кладом, – без обиняков отвечал Миор Люмивикс. – Я собирался убить тебя, но только в честном поединке, мужчина с мужчиной, колдун с колдуном, чему лишь мой ученик Мантар и скалы Ирибоса стали бы свидетелями.

– Ну разумеется, а твой ученик тоже вооружен атамом. Однако это не слишком важно. Я спляшу на твоих костях, Миор Люмивикс, а твоя колдовская сила перейдет ко мне.

Этих его слов учитель словно не услышал.

– Что за мерзость ты замыслил? – язвительно спросил он, указывая на крабов, которые все еще складывали выдранные куски плоти в отвратительную кучу.

Сарканд поднял руку – на указательном пальце блестел древний изумруд, оправленный, как мы теперь заметили, в кольцо в виде щупальцев спрута, которые охватывали шарообразный камень.

– Я обнаружил это кольцо среди других сокровищ, – похвастался Сарканд. – Оно было заключено в цилиндр из неизвестного металла вместе со свитком, из которого я узнал о его действии и могущественной магии. Это перстень Басатана, морского бога. Тот, кто долго и внимательно всматривается в изумруд, может увидеть любые дальние края и события. Тот, кто носит кольцо, может повелевать морскими ветрами и течениями и обретает власть над морскими тварями, чертя пальцем в воздухе определенные знаки.

Пока Сарканд говорил, зеленый камень как будто разгорался и темнел, словно приоткрывая окошечко в тайны неизмеримых морских глубин. Зачарованный и завороженный, я забыл обстоятельства нашего положения, ибо изумруд неодолимо притягивал мой взгляд, разрастаясь и заслоняя собой черные пальцы Сарканда. В мерцающей зеленой глубине мне чудились бурлящие волны, призрачные плавники и переплетающиеся щупальца.

– Будь начеку, Мантар, – шепнул мне на ухо учитель. – Мы столкнулись с грозным колдовством и должны владеть всеми своими чувствами. Отведи глаза от изумруда.

Я подчинился неотчетливо слышному шепоту. Видение померкло, растаяло, и вновь вернулись фигура и лицо Сарканда. Его толстые губы кривились в широкой сардонической ухмылке, обнажавшей крепкие белые зубы, заостренные, как у акулы. Он запустил громадную ручищу с перстнем Басатана в стоящий позади него сундук и вытащил пригоршню самоцветов, жемчужин, опалов, сапфиров, гелиотропов, алмазов. Камни сверкающим дождем потекли у него между пальцев, а колдун возобновил свои разглагольствования:

– Я высадился на Ирибосе намного раньше вас. Я знал, что во внешнюю пещеру можно безопасно войти только во время отлива и без мачты. Возможно, вы уже сами догадались обо всем, что я могу рассказать. Как бы то ни было, это знание умрет вместе с вами, и очень скоро. Узнав, как действует кольцо, я увидел в изумруде все, что происходит в морских водах вокруг острова. Лежа здесь с перебитой ногой, я видел приближение вора и его товарища. Я вызвал морское течение, которое унесло их лодку в затопленную пещеру, где она в мгновение ока утонула. Они могли бы доплыть до берега, но по моему приказу крабы в бухте утащили их на дно, утопили, а потом позволили волнам вынести тела на берег. Проклятый вор! Я щедро заплатил ему за карту, которую он по своему невежеству не смог прочитать, но заподозрил, что речь идет о кладе… Немного позже я точно таким же образом поймал вас, предварительно немного помучив и задержав встречным ветром и штилем. Однако вам я уготовил несколько иную гибель.

Голос некроманта затих, отозвавшись долгим эхом и оставив после себя тишину, наполненную невыносимой неопределенностью. Казалось, мы стоим посреди готовой разверзнуться пучины, в ужасной темноте, освещаемой лишь глазами Сарканда и камнем в волшебном кольце.

Оцепенение, сковавшее меня, разбил холодный иронический голос учителя:

– Сарканд, а ведь есть еще одно колдовство, о котором ты не упомянул.

Смех Сарканда прозвучал, точно рокот бушующего прибоя:

– Я следую обычаям племени моей матери, и крабы снабжают меня всем необходимым, а я вызываю их и управляю ими с помощью перстня морского бога.

С этими словами он поднял руку и указательным пальцем начертил в воздухе диковинный знак, так что изумруд в кольце описал сияющую окружность. Двойная процессия на миг приостановила свое движение. Затем, точно повинуясь какому-то единому импульсу, они заспешили к нам, а из глубин пещеры и от входа потянулось множество их товарищей. Они надвинулись на нас с поистине невероятной скоростью; они щипали наши лодыжки и голени острыми, как ножи, клешнями, будто в них вселились демоны. Я нагнулся, бешено орудуя кинжалом, но на смену тем немногим, которых мне удалось уничтожить, приходили десятки новых, тогда как другие, ухватившись за подол моего плаща, уже взбирались по нему. Окруженный со всех сторон, я потерял равновесие на скользкой земле и полетел навзничь в столпотворение кишащих крабов.

Лежа на земле, пока крабы переливались через меня кипящей волной, я увидел, что учитель сорвал с себя и отбросил в сторону отяжелевший плащ. Войско зачарованных крабов продолжало осаждать его, карабкаясь по спинам друг друга и взбираясь по его коленям и бедрам; а между тем Миор Люмивикс странным движением метнул свой кинжал в воздетую руку Сарканда. Лезвие полетело вперед, вращаясь блестящим диском, и начисто отсекло кисть чернокожего некроманта – только перстень блеснул на его указательном пальце, словно падающая звезда.

Кровь фонтаном брызнула из искалеченной руки, а Сарканд, точно впав в оцепенение, остался сидеть, на короткий миг сохраняя позу, в которой творил свое заклятие. Потом рука его бессильно повисла; кровь струей хлынула на расстеленный плащ, заливая самоцветы, монеты и фолианты и пачкая кучу принесенной крабами человеческой плоти. Крабы тотчас же потеряли всякий интерес к нам с учителем, как будто движение падающей руки тоже было знаком, и нескончаемо длинной волной потекли к Сарканду. Они облепляли его ноги, карабкались на мощный торс, давили друг друга, взбираясь на плечи. Колдун пытался сбросить их своей единственной рукой, изрыгая ужасную брань и нечеловеческие проклятия, что эхом раскатывались по всей пещере. Но крабы все драли и драли его тело, словно объятые дьявольским неистовством, и кровь сочилась все новыми и новыми струйками из ранок, оставленных острыми клешнями, заливая панцири широкими алыми ручьями.

Кажется, мы с Миором Люмивиксом стояли и смотрели на агонию черного некроманта бесконечно долго. Наконец распростертое существо, бывшее когда-то Саркандом, прекратило стонать и метаться под живым саваном, окутавшим его тело. Лишь нога в лубке из щепок да отрубленная рука с кольцом Басатана остались не тронуты занятыми своей омерзительной работой крабами.

– Уф! – воскликнул учитель. – Он оставил дома своих демонов, но нашел себе новых… Пора нам с тобой выйти наружу и погреться на солнышке. Мантар, мой милый бестолковый ученик, набери-ка ты плавника да разведи на берегу костер. Клади плавника побольше, не скупясь, чтобы угли были глубокими, горячими и красными, как в преисподней, и испеки нам дюжину крабов. Но выбирай тех, которые только что выползли на берег из океана!

Морфилла

В Умбри, городе в Дельте, после захода солнца, одряхлевшего и превратившегося в угольно-красную угасающую звезду, огни горели с ослепительной яркостью. И ярче всего блистали и сверкали светильники, озарявшие дом стареющего поэта Фамурзы, чьи анакреонтические баллады, воспевавшие земные радости, вино и любовь, принесли ему немалое состояние, которое он прожигал в безумных оргиях со своими друзьями и лизоблюдами. Здесь, в галереях, залах и комнатах, факелы пылали, точно звезды на безоблачном ночном небе. Казалось, Фамурза хочет разогнать весь мрак, за исключением полутьмы в занавешенных беседках, установленных поодаль для тех гостей, которых внезапно охватит любовная страсть.

Для разжигания этой страсти здесь было все: вина, подогревающие эликсиры, афродизиаки. Желающие могли отведать кушанья и плоды, что возбуждают угасающие чувства. Редкостные заморские зелья обостряли и продлевали наслаждение. В полускрытых нишах стояли диковинные статуэтки, а стены были расписаны сценами чувственной любви, на которых тела людей и сверхъестественных существ сплетались в страстных объятиях. Фамурза нанимал певцов и певиц, исполнявших всевозможные любовные песенки, танцоров и танцовщиц, чьи пляски были призваны возродить пресытившиеся чувства, когда все остальные способы оказывались бессильными.

Но Вальзайн, ученик Фамурзы, известный как своим поэтическим даром, так и сластолюбием, был безразличен ко всем этим ухищрениям.

С равнодушием на грани отвращения, держа в руке полупустой кубок, он взирал из своего угла на веселящуюся вокруг толпу и невольно отводил глаза от некоторых парочек, то ли чересчур бесстыдных, то ли слишком пьяных, чтобы искать уединения для своих утех. Им овладело внезапное пресыщение. Ему отчего-то хотелось вырваться из трясины пьянства и похоти, в которую он еще не так давно погружался с неизменным удовольствием. Казалось, он стоит один на пустынном берегу, омываемом водами отчуждения, и воды эти становятся все глубже.

– Что с тобой, Вальзайн? Или вампир высосал всю твою кровь? – Фамурза, румяный, седовласый, слегка располневший – само воплощение жизнелюбия – тронул его за локоть. Дружески положив одну руку на плечо ученика, другой он вскинул свой внушительный кубок, из которого обыкновенно пил только вино, избегая могущественных эликсиров, столь часто предпочитаемых сибаритами Умбри. – Разлитие желчи? Или безответная любовь? У нас здесь есть лекарства от обоих этих недугов. Только пожелай.

– Моя печаль неисцелима, – отвечал Вальзайн. – Что же касается любви, я бросил беспокоиться, взаимна она или нет. В любом напитке я чувствую лишь осадок. А все поцелуи мне прискучили.

– Да у тебя меланхолия! – В голосе Фамурзы послышалось беспокойство. – Я читал кое-какие из твоих последних стихов. Ты пишешь только о могилах и тисовых деревьях, о червях, призраках и загробной любви. Эта чепуха доводит меня до колик, и после каждой твоей поэмы мне требуется по меньшей меры полгаллона доброго вина.

– Хотя до последнего времени я об этом и не подозревал, – признался Вальзайн, – я открыл в себе интерес к миру духов, жажду того, что лежит вне пределов материального мира.

Фамурза сочувственно покачал головой:

– Хотя я прожил на свете вдвое дольше твоего, я все еще доволен тем, что вижу, слышу и трогаю. Хорошее сочное мясо, женщины, вино, песни звонкоголосых певцов – вот и все, что мне нужно от этой жизни.

– В своих грезах, – задумчиво произнес Вальзайн, – я видел суккубов, которые были чем-то неизмеримо большим, нежели обычные женщины из плоти и крови; я познал наслаждения до того острые, что телу не вынести их наяву. Есть ли источник у таких грез, кроме человеческого разума? Я дорого бы дал, чтобы разыскать этот источник, если он существует. А до той поры мне осталось лишь отчаяние.

– Такой молодой и такой пресыщенный! Ну, коли ты устал от женщин и желаешь любви призрака, осмелюсь высказать тебе одно предложение. Знаешь древний некрополь, расположенный между Умбри и Псиомом, милях примерно в трех отсюда? Пастухи болтают, что там живет ламия – дух принцессы Морфиллы, умершей несколько веков назад и погребенной в мавзолее, который все еще стоит, возвышаясь над более скромными надгробиями. Сходи-ка туда прямо сегодня, навести некрополь. Он больше подойдет твоему настроению, чем мой дом. Возможно, Морфилла покажется и тебе. Но не вини меня, если не вернешься. За все эти годы ламия так и не утолила свою жажду человеческой любви, а ты вполне можешь ей приглянуться.

– Разумеется, я знаю это место, – сказал Вальзайн. – Но по-моему, вы шутите.

Фамурза пожал плечами и смешался с толпой кутил. Смеющаяся танцовщица, белокожая и гибкая, подскочила к молодому поэту и накинула ему на шею аркан из сплетенных цветов, объявив его своим пленником. Он осторожно разорвал этот венок и холодно поцеловал девушку, чем вызвал на ее личике гримасу неудовольствия. Незаметно, но быстро, прежде чем кто-нибудь еще из веселящейся толпы попытался ему навязаться, Вальзайн покинул гостеприимный дом Фамурзы.

Побуждаемый не чем иным, как настоятельным желанием одиночества, он направился к городским окраинам, обходя стороной таверны и лупанарии, в которых толпился народ. Музыка, смех, обрывки песен доносились до него из освещенных дворцов, где богатые жители Умбри каждую ночь закатывали пирушки. Но гуляк на улицах попадалось не слишком много, ибо для тех, кого приглашали на эти сборища, было уже слишком поздно, чтобы собираться, но еще слишком рано, чтобы расходиться.

Теперь, когда дряхлеющее солнце Зотики померкло, огни поредели и улицы погрузились во мрак ночи, окутавшей Умбри и вовсе погасившей дерзкие скопления ярко освещенных окон. Именно об этом, да еще о загадке неизбежной смерти были размышления Вальзайна, когда он окунулся во тьму окраин, столь благословенную для уставших от слепящего света глаз.

Приятной была и тишина, царившая на дороге, по которой он шел, сам не зная куда. Потом по некоторым ориентирам, различимым даже во мраке, он понял, что находится на том самом тракте, который вел из Умбри в Псиом, город-близнец Дельты. На полпути по этой извилистой дороге и располагался давно заброшенный некрополь, город мертвых, куда Фамурза иронически отправил Вальзайна.

Воистину, думал тот, приземленный Фамурза своими циничными словами умудрился постичь до дна ту жажду, что лежала в основе его, Вальзайна, разочарования во всех чувственных удовольствиях. Было бы замечательно провести час или два в городе, чьи обитатели давно возвысились над мирскими страстями, над пресыщением и крушением иллюзий.

К тому времени, когда он достиг подножия невысокого холма, на котором раскинулось кладбище, на небе показалась растущая луна – уже не месяц, еще не четверть. Поэт свернул с вымощенной камнем дороги и начал подниматься по склону, на вершине которого белели блестящие мраморные надгробия. Он шел по неровным тропкам, протоптанным пастухами и их стадами. Размытая и долговязая, тень его двигалась перед ним, точно призрачный проводник. В своем воображении Вальзайн взбирался по слегка покатой, усыпанной тусклыми самоцветами надгробий и мавзолеев груди какой-то великанши. Он поймал себя на том, что по своей поэтической прихоти гадает, умерла эта великанша или всего лишь спит.

Добравшись до обширной ровной площадки на вершине холма, где чахлые карликовые тисы боролись с можжевельниками за место в щелях между замшелыми плитами, он вспомнил историю, о которой упомянул Фамурза, – историю о ламии, что, по слухам, обитает в некрополе. Вальзайн хорошо знал, что его жизнелюбивый учитель не из тех, кто верит в подобные легенды: Фамурза хотел лишь посмеяться над похоронным настроением ученика. Но сейчас, повинуясь какому-то порыву, Вальзайн принялся играть с воображаемым образом некоего существа, неизмеримо древнего, прекрасного и губительного, которое обитало меж древних надгробий и ответило бы на призыв человека, который, сам не веря, тщетно жаждал появления этого сверхъестественного создания.

Пройдя между могильными камнями, залитыми лунным светом, он вышел к почти не тронутому разрушением величественному мавзолею, все еще высившемуся в центре кладбища. Под ним, как говорили, находились необъятные склепы, где лежали мумии членов давно вымершей царской династии, правившей городами-близнецами Умбри и Псиомом в древности. Принцесса Морфилла принадлежала к этой династии.

К изумлению его, на упавшей колонне подле мавзолея сидела женщина или, по крайней мере, существо, выглядевшее как женщина. Он не мог отчетливо ее разглядеть, ибо тень от надгробия окутывала ее тело вниз от плеч. Только лицо, подставленное свету восходящей луны, тускло белело в сумраке. Такой профиль Вальзайну доводилось видеть на античных монетах.

– Кто ты? – спросил он с любопытством, которое заставило его отбросить всякую вежливость.

– Я ламия Морфилла, – отвечала она голосом, слабо и неуловимо отозвавшимся в ночи, точно внезапно прерванный напев арфы. – Берегись меня, ибо мои поцелуи запретны для тех, кто хочет остаться в живых.

Вальзайн был поражен этим ответом, так гармонично вплетавшимся в канву его фантазий. Но рассудок упрямо твердил ему, что никакой это не дух из гробницы, а самая что ни на есть живая женщина, слышавшая легенду о Морфилле и решившая подразнить его и развлечься сама. Впрочем, какая женщина отважилась бы ночью отправиться в столь пустынное и зловещее место в одиночестве?

Вероятнее всего, она была распутницей, пришедшей на условленное свидание среди могил. Он знал, что находились гнусные развратники, которым для возбуждения чувств требовались кладбищенские декорации и обстановка.

– Наверное, ты кого-то ждешь, – предположил поэт. – Я не хотел бы помешать.

– Я жду лишь того, кому судьбою предназначено явиться ко мне. И ожидание мое длится слишком долго, ибо уже два столетия у меня не было возлюбленного. Оставайся, если хочешь, – здесь некого бояться, кроме меня.

Несмотря на все рациональные объяснения, которые придумал Вальзайн, по спине его пополз холодок ужаса, как у человека, который, хоть и без убежденности, подозревает присутствие некой сверхъестественной силы. И все-таки… Это не могло быть ничем иным, кроме игры – игры, к которой он мог присоединиться, чтобы развеять свою скуку.

– Я пришел сюда в надежде встретить тебя, – объявил он. – Мне надоели смертные женщины, мне прискучили все удовольствия, мне опротивела даже поэзия.

– Мне тоже скучно, – ответила она просто.

Луна поднялась выше, освещая давным-давно вышедшее из моды одеяние женщины. Оно плотно облегало ее грудь, талию и бедра, пышными складками ниспадая книзу. Такие одежды Вальзайн видел только на старинных рисунках. Принцесса Морфилла, умершая триста лет тому назад, вполне могла носить похожее платье.

Кем бы ни была эта женщина, она с ее круто вьющимися волосами, цвет которых в неверном свете луны он определить не мог, показалась ему удивительно прекрасной. Губы ее манили невыразимо, а под глазами залегли тени не то усталости, не то печали. Возле правого уголка губ он заметил крохотную родинку.

Свидания Вальзайна с самозваной Морфиллой продолжались каждую ночь, под луной, то растущей, точно вздымающаяся грудь великанши, то вновь убывающей. Каждый раз Морфилла ожидала его у мавзолея, в котором, по ее уверениям, жила. И каждый раз, называя себя дочерью ночи, она отпускала его, когда на востоке занимался бледный рассвет.

Поначалу настроенный скептически, молодой поэт считал, что у него просто не лишенный своеобразной прелести роман с особой, обладающей странными склонностями и фантазиями, схожими с его собственными. И тем не менее он не находил в ней ни намека на опыт, который ожидал найти: казалось, она не имеет ни малейшего представления о настоящем, но обладает сверхъестественной осведомленностью о прошлом и о легенде Морфиллы. Девушка все более и более казалась Вальзайну ночным существом, которому уютно лишь во тьме и одиночестве.

Глаза и губы ее таили в себе давно забытые и запретные секреты. В ее неопределенных уклончивых ответах он читал тайный смысл, вселявший в него страх и надежду.

– Я мечтала о жизни, – говорила она ему загадочно. – Но я мечтала и о смерти тоже. Сейчас, возможно, у меня иная мечта, и в нее вступил ты.

– И я тоже хотел бы мечтать, – отвечал Вальзайн.

Ночь за ночью отвращение и скука его постепенно убывали, сраженные очарованием призрачной обстановки, окружавшим его безмолвием мертвых, его собственным удалением и отчуждением от похотливого и суетного города. Шаг за шагом, переходя от неверия к вере и обратно, он примирился с мыслью, что она настоящая ламия. Тот неутолимый голод, который он в ней ощущал, мог быть лишь голодом ламии; красота ее была совершенством существа, более не принадлежащего к миру людей. Он принимал это все, как спящий человек принимает то, что показалось бы немыслимым везде, кроме сновидения.

Вместе с верой росла и его любовь к ней. Страсть, которую он считал давно угасшей, вновь ожила в нем, еще неистовей и неотступней.

Морфилла как будто отвечала на его чувства взаимностью. Но она ничем не выдавала легендарного нрава ламий, уклоняясь от его объятий, отказывая ему в поцелуях, о которых он молил.

– Возможно, когда-нибудь позже, – обещала она. – Но сперва ты должен узнать, кто я такая, должен полюбить меня, не питая иллюзий.

– Убей меня касанием своих губ, погуби меня, как, по слухам, ты погубила других своих возлюбленных, – умолял Вальзайн.

– Погоди. – Улыбка ее была нежна и сводила с ума. – Я не хочу, чтобы ты умер так скоро, ибо я слишком сильно тебя люблю. Разве не сладостны наши встречи среди гробниц? Разве я не исцелила твою тоску? Ты так хочешь все это прекратить?

Но на следующую же ночь он снова умолял ее, со всем возможным пылом и красноречием заклиная уступить его страсти.

Девушка дразнила его:

– А вдруг я всего лишь бестелесный призрак, бесплотный дух? Быть может, я просто тебе пригрезилась? Ты хочешь пробудиться от своих грез?

Вальзайн бросился к ней, страстно простирая руки. Она отпрянула от него со словами:

– А вдруг я обращусь в пепел и лунный свет, когда ты коснешься меня? Ты будешь жалеть о своей опрометчивой настойчивости.

– Ты бессмертная ламия, – твердил Вальзайн. – Мои чувства говорят мне, что ты не призрак, не бесплотный дух. Но для меня ты обратила все остальное в тень.

– Да, в своем роде я достаточно реальна, – тихонько посмеиваясь, подтвердила девушка.

А затем вдруг наклонилась к нему и коснулась губами его горла. На краткий миг он почувствовал их влажную теплоту, а затем ощутил резкий укус ее зубов, слегка пронзивших кожу и мгновенно отстранившихся. Прежде чем он успел обнять ее, она вновь ускользнула.

– Это единственный поцелуй, ныне дозволенный нам, – закричала она и унеслась прочь, мелькая между мерцающими в темноте мраморными надгробиями, стремительная и бесшумная.

На следующее утро Вальзайну пришлось отправиться в соседний город Псиом по одному неприятному и неотложному делу. Путешествие краткое, но из тех, что он совершал редко.

Он проехал мимо древнего некрополя, с нетерпением ожидая ночного часа, когда сможет вновь увидеть Морфиллу. Ее мучительный поцелуй, извлекший из него несколько капель крови, привел Вальзайна в состояние совершеннейшего исступления. В грезах его, как на древнем кладбище, обитал призрак, и это наваждение преследовало его всю дорогу до Псиома.

Вальзайну потребно было занять некоторую сумму денег у ростовщика. Покончив с делом, он вышел из дома вместе с этим неприятным, однако нужным ему человеком и увидел проходящую по улице женщину.

Лицо ее было лицом Морфиллы, хотя платье на ней было другое. Он разглядел даже ту самую крошечную родинку в уголке губ. Ни один кладбищенский призрак не мог бы сильнее поразить и испугать его.

– Кто эта женщина? – спросил поэт у ростовщика.

– Ее зовут Бельдит. Она хорошо известна в Псиоме, одинока, богата и знатна, и у нее несметное множество любовников. У меня были с ней кое-какие дела, но сейчас она ничего мне не должна. Вы хотите с ней познакомиться? Я могу вас представить.

– О да, я хотел бы с ней познакомиться, – согласился Вальзайн. – Она до странности похожа на одну особу, которую я знал очень давно.

Ростовщик хитро взглянул на поэта:

– Ее может быть не так-то просто завоевать. Поговаривают, что в последнее время она удалилась от городских удовольствий. Некоторые видели, как она по ночам ходит на старое кладбище и возвращается оттуда на рассвете. Без пяти минут уличная девка – а какой, скажу я вам, странный вкус. Правда, не исключено, что она бегает на свидания с каким-нибудь чудаковатым любовником.

– Объясните мне, как найти ее дом, – потребовал Вальзайн. – Пожалуй, я смогу обойтись без вашей помощи.

– Как вам будет угодно, – разочарованно пожал плечами ростовщик. – Это не слишком далеко отсюда.

Дом Вальзайн нашел без труда. Бельдит была одна. Она встретила его тоскливой и беспокойной улыбкой, которая не оставила никаких сомнений в ее личности.

– Насколько я понимаю, ты все-таки выяснил правду, – произнесла она. – Я хотела вскоре открыться тебе, ибо обман не мог продолжаться дольше. Ты простишь меня?

– Я прощаю тебя, – грустно ответил Вальзайн. – Но почему ты обманывала меня?

– Потому что этого ты и хотел. Женщина старается не разочаровывать мужчину, которого любит, и всякая любовь – более или менее обман…. Как и ты, Вальзайн, я устала от удовольствий. И я искала одиночества в старом некрополе, столь далеком от мирских соблазнов. Ты тоже пришел, ища одиночества и покоя – или неземной призрак. Я сразу тебя узнала. И я читала твои стихи. Зная легенду о Морфилле, я решила поиграть с тобой. Но, заигравшись, я полюбила тебя. Вальзайн, ты влюбился в меня в облике ламии. Сможешь ли ты теперь любить ту, кто я на самом деле?

– Это невозможно, – отрезал поэт. – Я боюсь, что меня опять постигнет разочарование, какое я испытал с другими женщинами. И все же я благодарен тебе за те часы, что мы провели вместе. Это было лучшее, что мне довелось испытать, – хотя я любил то, чего не было, да и не могло быть. Прощай, Морфилла. Прощай, Бельдит.

Когда он ушел, Бельдит упала на свое ложе и зарылась лицом в подушки. Она немного поплакала, и слезы намочили дорогую ткань, которая быстро высохла. Потом Бельдит довольно-таки проворно вскочила на ноги и занялась домашними делами.

Через некоторое время она вернулась к своим романам и пирушкам. Возможно, в конечном счете ей и удалось обрести покой, который может быть дарован тем, кто чересчур стар для удовольствий.

А вот Вальзайн так и не нашел ни покоя, ни бальзама, что исцелили бы его от этого последнего и самого горького разочарования. Не мог он и вернуться к утехам своей прежней жизни. Поэтому в конце концов он покончил с собой, вонзив себе в шею острый нож в том самом месте, где в нее, выпустив каплю крови, некогда вонзились зубы лжеламии.

После своей смерти он забыл, что умер, забыл недавнее прошлое со всеми его происшествиями и обстоятельствами.

Мертвый поэт помнил лишь свой разговор с Фамурзой и, выйдя из его дома и из города Умбри, зашагал по дороге, что вела к заброшенному кладбищу. Охваченный внезапным побуждением посетить это место, он взошел по пологому склону к мраморным надгробиям, блестевшим в свете растущей луны.

Добравшись до обширной ровной площадки на вершине холма, где чахлые карликовые тисы боролись с можжевельниками за место в щелях между замшелыми плитами, он вспомнил историю, о которой упомянул Фамурза, – историю о ламии, что, по слухам, обитала в некрополе. Вальзайн хорошо знал, что его старый учитель не из тех, кто верит в подобные легенды: Фамурза хотел лишь посмеяться над похоронным настроением ученика. Но сейчас, повинуясь какому-то порыву, Вальзайн принялся играть с воображаемым образом некоего существа, неизмеримо древнего, прекрасного и губительного, которое обитало среди древних надгробий и ответило бы на призыв человека, который, сам не веря, тщетно жаждал появления этого сверхъестественного создания.

Пройдя между могильными камнями, озаренными лунным светом, он вышел к почти не тронутому разрушением величественному мавзолею, все еще возвышавшемуся в центре кладбища. Под ним, как говорили, находились необъятные склепы, где лежали мумии членов давно вымершей царской династии, правившей городами-близнецами Умбри и Псиомом в древности. Именно к этой династии и принадлежала принцесса Морфилла.

К изумлению его, на упавшей колонне подле мавзолея сидела женщина или, по крайней мере, существо, выглядевшее как женщина. Он не мог отчетливо ее разглядеть, ибо тень от надгробия окутывала ее тело вниз от плеч. Только лицо, подставленное свету восходящей луны, тускло белело в сумраке. Такой профиль Вальзайну доводилось видеть на античных монетах.

– Кто ты? – спросил он с любопытством, которое заставило его отбросить всякую вежливость.

– Я ламия Морфилла, – отвечала она.

Господь Шизофреник

Доктор Карлос Морено, практикующий психиатр, заканчивал последние приготовления в своей частной лаборатории, которую сам же построил и оборудовал. Вряд ли на эти приготовления благосклонно взглянула бы современная наука, ведь доктор следовал указаниям из старинных гримуаров, которые достались ему от предков, навлекших на себя праведный гнев испанской инквизиции. Согласно одной гнусной семейной легенде, среди арестовывавших их инквизиторов были другие его предки.

У дальней стены продолговатой комнаты, где было отодвинуто в сторону оборудование, возвышался огромный стеклянный шар, чем-то напоминавший аквариум. Вокруг этого аквариума доктор начертал освященным кинжалом – настоящим чародейским атамом – круг, вырезав различные имена Господа на иврите и пентаграммы. В нескольких футах от большого круга был очерчен такой же, но поменьше.

В нем стоял облаченный в черное одеяние без швов и рукавов психиатр. На груди и на лбу у него болтались подвески в виде двойных треугольников, искусно изготовленные из разнообразных металлов. Рядом на подставке горел серебряный светильник с той же эмблемой – единственный источник света в комнате. Вокруг на полу в курильницах тлели алоэ, камфара и стиракс. В правой руке доктор сжимал атам, а в левой – ореховый посох с сердцевиной из намагниченного железа.

Подобно доктору Фаусту, Морено собирался вызвать Дьявола, хоть и с совершенно иной целью.

Он долго размышлял над мрачными и мучительными тайнами мироздания, над различиями между добром и злом и наконец нашел удивительно простое объяснение всему.

Ход его мысли был таков: на свете может существовать лишь один творец – Господь, по сути своей милостивый и благой. Однако все указывало на то, что одновременно действует и другой созидающий принцип – зло, то есть Сатана. А следовательно, Господь, почти как доктор Джекил, страдал от раздвоения личности. И его второе эго, эдакий мистер Хайд, иногда проявляло себя в качестве Дьявола.

Доктор Морено полагал, что расщепление личности – симптом заболевания, которое обычно называют шизофренией, и истово верил в эффективность шоковой терапии. Если Господа Бога подловить в тот момент, когда он полагает себя Дьяволом, и зафиксировать, а потом подвергнуть лечению, то он, возможно, исцелится. А когда Всевышний станет вменяемым и избавится от дьявольской личности, сами собой разрешатся все мировые проблемы и вселенная станет гармоничной.

Морено потратил огромные деньги на то, чтобы изготовить стеклянный шар, в который был вмонтирован электрический аппарат его собственного изобретения. Это устройство было гораздо замысловатее обычных переносных электрошокеров и могло сгенерировать такое напряжение, чтобы разом отправить на тот свет заключенных целой каталажки. Психиатр полагал, что менее мощное устройство не сможет исцелить сверхъестественное создание.

Он выучил наизусть древнее заклинание, призывающее Дьявола и запечатывающее его в бутыль, роль которой прекрасным образом исполнял стеклянный шар.

Заклинание представляло собой гремучую смесь из греческого, латыни и иврита. Его значение оставалось туманным. Там использовались различные имена Господа вроде Эля, Тетраграмматона, SDE, Элиона, Элохима, Шаддая и Саваофа. Несколько раз повторялось слово «Бифронс». Несомненно, то было одно из имен Дьявола. Ведь Дьявол может быть только один.

Морено отвергал ребяческие измышления демонологов древности, полагавших, будто ад населен множеством злых духов и каждый обладает собственным именем, званием и должностью.

Итак, все было готово, и Морено твердым и звучным голосом, точно как святой отец на мессе, прочел заклинание.

Зов настиг Бифронса в самый неподходящий момент – в разгар его амурных упражнений с одной чертовкой по имени Фоти. Бифронс, подобно Янусу, обладал двумя лицами, а также многочисленными конечностями. Поскольку и сама Фоти отличалась весьма необычными формами, их занятия любовью представляли собой нетривиальную задачу.

Втянув разнообразные свои части, которые обвивали чертовку, Бифронс объяснил:

– Какой-то треклятый чародей раздобыл это древнее заклинание с моим именем. Две сотни лет такого не бывало. Придется явиться.

– Ты уж поторопись, – капризно потребовала Фоти, надувая губки, коих у нее было две пары и одна располагалась на брюшке. – И долго не тяни, а то я найду, чем себя развлечь.

Бифронс покинул преисподнюю, и воздух на том месте, где он только что был, зашипел.

Увидев существо, появившееся в стеклянном шаре, доктор Морено удивился, если не сказать ужаснулся. Едва ли он ожидал чего-то конкретного, да и вообще мало обращал внимания на старинные иллюстрации и описания Дьявола, полагая их авторов полоумными и суеверными средневековыми болванами. Но тератология существа из шара была поистине удивительной.

Оно яростно пыталось выбраться на свободу, поворачивалось то одним, то другим своим лицом, которые увеличивал стеклянный бок аквариума, и многочисленные конечности и прочие органы корчились и вытягивались, словно в конвульсиях. То ли из-за толстого стекла, то ли из-за защитного круга попытки не увенчались успехом: Бифронс оказался надежно запертым внутри шара, как заточенный Соломоном в бутылку джинн. Постепенно он успокоился, чуточку расслабился, немного повисел посреди стеклянной сферы, а потом опустился прямо на электрическое приспособление Морено. Пообвыкшись в новом обиталище, Бифронс обвил некоторыми своими органами разнообразные зажимы с электродами, которые торчали из большой хитроумной машины.

– И какого дьявола тебе нужно? – Толстое стекло приглушало громоподобный голос, но слышно было все равно хорошо. В этом голосе звенели ярость и негодование.

– Мне нужен Дьявол, – ответил Морено. – Полагаю, что это ты и есть.

– Сам Дьявол? Меня, конечно, можно назвать дьяволом, но я лишь один из многих, не сам Нечистый. Нас тысячи и тысячи, ты должен об этом знать, если читал труды по демонологии. Я никакой не Владыка преисподней, а просто рядовой черт, хоть и кое-что умею. Но чего же ты все-таки хочешь? Денег? Женщин? Стать сенатором? Президентом вашей чокнутой республики? Только скажи, я все сделаю. Мне чертовски некогда.

– Тебе меня не провести. Я знаю, что ты Дьявол – один-единственный во всей вселенной. Мне не нужны твои дары. Я лишь хочу тебя исцелить.

– Исцелить меня? – изумился Бифронс. – От какой же, позволь узнать, болезни? Скажи-ка, что ты вообще за чародей?

– Я не чародей, а психиатр. Меня зовут доктор Морено. Я очень надеюсь излечить тебя, чтобы ты перестал быть Дьяволом.

Бифронс решил, что доктор и сам не в своем уме. И задумался. Эти размышления никак не отразились на двух его лицах – лишь уголок левого рта чуть приподнялся в саркастической ухмылке.

– Ладно, я Дьявол, – наконец согласился Бифронс. – Давай-ка побыстрее с этим покончим. Что ты собрался со мной делать?

– Хочу вылечить тебя электрошоком. При помощи особого приспособления, рассчитанного на очень большую мощность. Идеально подойдет для исцеления шизофрении, как в твоем случае.

– Какой френии? – проревел Бифронс. – Ты меня что – за полоумного держишь?

– Позволь объяснить. Я использую термин «шизофрения» вовсе не в общеупотребительном значении, имея в виду разнообразные виды психических расстройств, но буквально – подразумевая под ним раздвоение личности. И полагаю, что ты божество, пораженное серьезным психическим недугом, который проявляется в том, что на некоторое время ты превращаешься в Сатану. Классический случай расщепления личности и альтернативных эго. В настоящий момент доминирует личность Сатаны, иначе я не смог бы тебя призвать. Но мы это скоро исправим.

Демон решил не показывать своего испуга. Нужно поскорее вернуться и обо всем доложить. Наверняка Сатана заинтересуется доктором Морено.

– Давай уже лечи, – потребовал он. – Что ты собрался делать?

– Использовать электричество.

На обоих лицах Бифронса отобразилось смятение.

– Но это же грозная и губительная сила. Хочешь меня распылить?

– В твоем случае результат будет совсем иной, – уверил доктор безупречно успокаивающим тоном. – Готов?

Двуликая голова кивнула. Морено осторожно вышел из защитного круга и приблизился к стене лаборатории, в которую была вмонтирована панель со множеством переключателей. Не отрывая взгляда от демона, доктор медленно потянул за рычаг.

Многочисленные зажимы, на которых с таким удобством расположился Бифронс, сомкнулись на разных частях его тела, притискивая к коже электроды. Еще два внезапно выскочили из устройства и надежно обхватили виски.

Морено взялся за рубильник и врубил машину на полную мощность. Потом так же осторожно вернулся в защитный круг.

Электрошокер в стеклянном шаре исторг вихрь искр и несколько синих разрядов. Бифронс, удерживаемый многочисленными зажимами, корчился и метался, словно загарпуненный осьминог. Потом прямо из его головы и прочих органов повалил дым, полностью скрывший устройство. Темно-коричневое бурлящее облако ширилось; вот оно уже заволокло весь шар. Бифронс, подобно каракатице, мог выпускать такие облака, когда пожелает.

Поскольку сам демон по природе своей был созданием электрическим, он просто-напросто впитал в себя ужасающей силы разряд, ощутив лишь легкий дискомфорт. Темное облако было частью его хитроумного плана.

Морено, видимо, решил, что пациент уже в достаточной степени подвергся электрошоку. При необходимости лечение можно было повторить. Доктор вышел из защитного круга, обесточил машину, переключил рычажок, убирая зажимы. И снова вернулся в круг.

Наступила тишина, а затем из затянутого дымом стеклянного шара донесся голос, громогласный и благостный, совершенно не похожий на голос Бифронса. Неискушенному Морено подумалось, что именно этот глас услышал на вершине горы Моисей.

– Я исцелен. Ты вернул Мне Мою Божественную сущность, о мудрый и благодетельный врачеватель. Произнеси же наконец слова, которые Меня освободят. Ад будет упразднен, а с ним и все зло на свете, все грехи и недуги. Дьявол мертв. Отныне существует один лишь Господь. И Господь всеблаг.

Морено охватил восторг: он поверил, что действительно сумел столь быстро воплотить в жизнь самую главную свою профессиональную мечту. Едва осознавая, что делает, он выговорил ту часть заклинания, которая отпускала на свободу плененного духа, и спросил:

– Теперь Ты явишь себя мне? Чтобы я смог увидеть Тебя во всем Твоем могуществе.

– Не могу, – прогремел голос. – Узрев Мое могущество, твои глаза навсегда ослепнут. Именно поэтому Я и скрываюсь в облаке.

Стеклянный шар разлетелся на осколки, словно гигантская бутыль с молодым шампанским. Облако вылетело наружу и в мгновение ока заполнило собой всю лабораторию. Скрытый им кипящий от гнева Бифронс набросился на оборудование Морено с яростью, которая сделала бы честь дюжине разбушевавшихся павианов. Он опрокинул и изломал столики с кюветками, столкнул на пол шкафы, расколотив бесчисленные колбочки и бутылочки, перекрутил и растерзал свернутые в бухты кабели, изорвав их металлическую сердцевину, словно тонкую бечеву. Древние магические фолианты, сложенные стопкой в углу, вспыхнули, и через миг от них осталась лишь зола. Поднявшийся непонятно откуда сильнейший ветер развеял эту золу по комнате.

Единственным в лаборатории, кому удалось избежать демонического гнева, был Морено: его защитил очерченный на полу круг. Доктор скорчился в его центре, весь съежился и что-то невнятно бормотал себе под нос; меж тем облако вылетело через окна, в которых не осталось ни единого целого стекла.

В тот вечер к психиатру на консультацию пришли коллеги. Так они и застали Морено – скорчившимся на заваленном обломками полу. Доктор их не узнал; он явно пребывал не в своем уме. Судя по тому, что он бормотал, его охватила некая загадочная теологическая мания.

Коллеги устроили импровизированный консилиум. По его итогам Морено аккуратно, но решительно извлекли из лаборатории и отправили в одно из тех заведений, куда он сдавал многих своих пациентов. Его ученых собратьев весьма опечалило, что столь блестящая карьера так внезапно и, возможно, даже насовсем прервалась.

Кто разгромил лабораторию, так и осталось тайной. Может, из-за какого-нибудь эксперимента Морено произошел взрыв? А может, доктор сам уничтожил оборудование в приступе жестокого помешательства? Или же происшествие следовало отнести на счет Божьего промысла?

Бифронс лопался от злости из-за загубленного свидания, но все же, вернувшись в геенну, счел своей обязанностью сразу же сообщить обо всем непосредственно Сатане.

Враг рода человеческого был занят: посреди весьма живописного адского пейзажа он предавался утехам с наполовину освежеванной девицей. Кожу ей содрали, чтобы ласки получались более томными и изысканно мучительными.

Мрачно выслушал Сатана рассказ демона. Замерли вытянутые артистичные пальцы с длинными и острыми агатовыми когтями, меж мерцающих мраморных бровей черным треугольником залегла глубокая морщина.

– Очень занимательно… и весьма неприятно, – сказал он. – Однако же ты проявил похвальное присутствие духа и смекалку. Пока доктор остается в сумасшедшем доме, куда попал благодаря тебе и своим коллегам, все в порядке.

Он замолк и машинально вернулся к прерванному занятию: его пальцы снова принялись легонько скрести по чреслам жертвы.

– Ты, разумеется, понимаешь, что Морено изначально был безумен. Но безумцы, склонные к умозрительным заключениям, иногда слишком близко подбираются к важным вселенским тайнам, а на свете существуют такие заклинания, которым не смогу противиться даже я… Не говоря уже о непроизносимом имени, Шемхамфораш, с помощью которого можно принудить самого Яхве. Когда Морено оправится от потрясения, его могут признать вменяемым… и даже выпустить на свободу, и тогда он снова возьмется за исследования и эксперименты. Это нужно пресечь раз и навсегда. Славный мой Бифронс, немедля возвращайся на Землю и приглядывай за ним. Я ничуточки не сомневаюсь в твоих способностях и наделяю тебя неограниченными полномочиями. Прошу лишь об одном: терзай этого врачевателя и дальше, пусть его официально считают сумасшедшим до самой его смерти.

Когда Бифронс удалился, Сатана собрал в адских залах своих самых главных приспешников.

– Мне нужно ненадолго отлучиться, – объявил он. – У меня есть определенные обязательства… Я не могу пренебрегать ими слишком долго. В мое отсутствие вверяю ад в ваши умелые руки.

Поклонившись, Корсон, Гаап, Зимимар и Амаймон, владыки четырех пределов Ада, вышли задом, оставив своего повелителя в одиночестве.

Он поднялся с круглого трона и тоже покинул зал. Пройдя по многочисленным коридорам и поднявшись по многочисленным лестницам, Сатана оказался наконец около неприметной дверцы.

Дверца распахнулась сама собой. Вокруг Дьявола мгновенно соткалось белое одеяние. Усохли и отпали знаки адской власти. На грудь Элохима опустилась длинная белоснежная борода, и он шагнул через порог в рай.

Монстры в ночи

Он едва успел скинуть перед трансформацией пальто и шарф. Потом легко вылез из ставших не по размеру большими ботинок, дернул поджарыми задними лапами, чтобы сбросить носки, завилял задом, избавляясь от брюк. В теперешнем обличии он был чересчур широкоплеч, а потому от рубашки так просто отделаться не удалось. Он замотал головой, злобно вздыбив шерсть на загривке, и молниеносно разодрал рубашку клыками – только полетели в разные стороны пуговицы и лоскуты. Стряхнув последние докучливые обрывки, он пожурил себя за спешку. До сих пор он всегда с величайшим тщанием заметал следы. А на рубашке – его монограмма. Нужно не забыть потом всё собрать. После трансформации в человека он распихает клочки по карманам, наденет пальто на голое тело и застегнется на все пуговицы.

Внутри заворочался голод – его алчное ворчание поднималось из брюха до самого горла, из горла перетекало в пасть. Казалось, оборотень ничего не ел уже целый месяц или даже несколько месяцев кряду. Сырое мясо из лавки всегда было недостаточно свежим: полежав в холодильнике, оно становилось мертвецки холодным и утрачивало жизненную силу. Где-то там, в далеком далеке, остались настоящие трапезы и теплая, брызжущая кровью плоть. Но сейчас поблекшая память о них лишь усугубляла голод.

В голове воцарился сумбур. Внезапно на миг всплыло воспоминание о том, как впервые проявил себя его недуг: еще до того как ему начало претить жареное и вареное мясо, появилось отвращение к серебряным столовым приборам. Вскоре эта своего рода аллергия распространилась и на другие серебряные вещицы. Его коробило, даже когда он дотрагивался до мелких монет, а потому он расплачивался бумажными деньгами и отказывался от сдачи. Сталь тоже ему подобным была не по нутру; со временем и ее прикосновение стало для него нестерпимым.

Почему он вдруг вспомнил об этом сейчас? Мерзкие мысли вызывали раздражение на грани с гадливостью, и горло свело от приступа чего-то еще более гнусного, чем тошнота.

Голод снова дал о себе знать – его следовало утолить немедленно. Неуклюжими лапами волколак кое-как затолкал одежду под куст, чтобы на нее не падал свет щекастой луны, которая пялилась с неба, круглая, как налопавшийся вампир. Именно луна пробуждала в его крови безумие, принуждала трансформироваться в зверя. Но нельзя, чтобы в ее свете случайный прохожий заметил брошенную одежду: вещи еще понадобятся ему, когда после ночной охоты он превратится в человека.

Стояла теплая безветренная ночь, и лес, казалось, замер в предвкушении. Оборотень не был единственным на свете монстром, обитавшим в двадцать первом веке, и знал об этом. Кое-где по-прежнему жили надежно оберегаемые людским неверием еще более скрытные и смертельно опасные вампиры. Да и ликантропов, кроме него, оставалось предостаточно: его братья и сестры безраздельно царствовали в темных городских джунглях, тогда как сам он вырос в деревне и придерживался старинных обычаев. К тому же существовали страшилища, о которых умалчивали легенды и суеверия. Но и они в основном промышляли в городах. Сталкиваться с кем-либо из них у него не было ни малейшего желания. Случайная же встреча была практически исключена.

Он бежал по извилистой дорожке, которую исследовал накануне: слишком узкая для автомобилей, она вскоре и вовсе превратилась в тропинку. На развилке волколак укрылся в тени большого дуба, на ветвях которого темнели клубки омелы. По этой тропке частенько ходили припозднившиеся пешеходы, которые жили еще дальше от города. Кто-нибудь из них вот-вот появится.

Оборотень ждал, тихонько поскуливая, как смертельно изголодавшийся пес. Подобных ему чудовищ сотворила сама природа, и они повиновались наипервейшему ее зову: «Убей и насыться». То были истинные страшилища, метисы… истории о них боязливым шепотом пересказывали у костров в доисторических пещерах… а позднейшие легенды наделили их адскими колдовскими способностями. Но волколаки никоим образом не состояли в родстве с противоестественными монстрами, порожденными новым, еще более страшным волшебством, – те убивали не из-за голода и не из злобы.

Не успело пройти и нескольких минут, как настороженные уши уловили вдалеке звук шагов. Шаги эти быстро приближались, и в мозгу сложилась приятная картина: твердая, упругая походка, ритмичная – значит идущий не ведает усталости: он либо молод, либо в самом расцвете зрелости. Достойная добыча – превосходное нежирное мясо и вдосталь живительной крови.

На звериных губах выступила пена. Оборотень больше не скулил. Он ждал, готовый к прыжку, напряженный от кончиков лап до кончика носа, от холки до хвоста.

Тропинка утопала в тени. Но вот показался прохожий; двигался он быстро, лица толком не разглядеть в темноте. Без шляпы, в плаще и брюках – вполне обычная одежда. Ровно такой, как и представлял себе волколак по шагам: высокий, широкий в плечах, грациозный и уверенный. Четко и слаженно работали сильные жилы и мускулы. Незнакомец печатал шаг так бесстрашно, будто никогда в жизни не боялся таящихся во тьме чудищ.

Вот он уже почти поравнялся с дубом, под которым притаился волколак. Хищник больше не в силах был ждать – он выскочил из засады и, оттолкнувшись задними лапами, напрыгнул на человека. Как всегда, звериному натиску невозможно было противиться. Жертва рухнула на спину, раскинув руки, беспомощная, как и другие до нее, и монстр склонился над обнаженным горлом, светлое пятно которого манило, словно зов сирены.

Все всегда заканчивалось одинаково… Но вдруг…

Ошеломленный оборотень в ужасе отпрянул от распростертого на земле прохожего и дрожа присел на задние лапы. Внезапно запустилась обратная метаморфоза, и он раньше положенного срока начал превращаться в человека – вероятно, от потрясения. Волколак выплюнул на землю сначала несколько сломанных волчьих клыков, а потом и несколько человечьих зубов.

Незнакомец поднялся, не выказывая ни малейших признаков страха или неуверенности. Шагнул вперед прямо в лунный луч, пригнулся, разминая пальцы, под розовой оболочкой которых скрывались прочнейшие стержни из бериллиевой стали.

– Кто… Что… Что ты такое? – дрожащим голосом просипел оборотень.

Неизвестный приблизился, не снизойдя до ответа; все до единой нейронные связи в его компьютерном мозгу передавали один и тот же сигнал, который в простейших бинарных терминах можно было бы выразить так: «Опасно. Не человек. Убить!»

Феникс

I

Родис и Хилар поднялись из родных пещер на самый верх башни-обсерватории и теперь стояли у восточного окна, тесно обнявшись, чтобы было теплее, и глядели на освещенные немеркнущим светом звезд холмы и долины. Влюбленные пришли сюда посмотреть на восход Солнца: черным диском поднималось оно, заслоняя собой созвездия на своем пути от горизонта до горизонта.

Таким видели его люди вот уже многие тысячелетия. По некой вселенской прихоти, которую не смогли предугадать и объяснить астрономы и физики, светило внезапно остыло, и потому Земля не иссыхала, подобно Меркурию и Марсу, мучительно и в течение долгих веков – за период скорее исторический, чем геологический, ее реки, озера и моря, да и сам воздух замерзли. Стоградусные морозы и надвигающиеся льды погубили миллионы землян, но те, кому удалось уцелеть, воспользовались имевшимися в их распоряжении научными знаниями и успели при помощи атомных экскаваторов выкопать систему разветвленных пещер глубоко под поверхностью, где и обрели убежище от космической ночи.

Там, в пещерах, в свете ламп продолжалась жизнь, согреваемая теплом пока еще не остывших земных недр, точь-в-точь как раньше: на обогащаемых изотопами почвах и в гидропонных садах выращивались деревья, фрукты, травы, овощи и зерновые, которые давали пищу и помогали поддерживать пригодную для дыхания атмосферу. Люди разводили домашних животных, под каменными сводами летали птицы, порхали бабочки, ползали жуки. Необходимое для жизни и здоровья излучение давали ярчайшие неугасимые светильники.

Человечеству удалось сохранить почти все научные знания, но прогресс фактически остановился. Существование свелось к поддержанию огня, загасить который постоянно грозила неумолимая ночь. Сменялись поколения, из-за необъяснимо распространившегося бесплодия количество людей уменьшилось с нескольких миллионов до нескольких тысяч. Со временем бесплодие распространилось и на животных, даже цветы и деревья больше не цвели так пышно, как раньше. Никто из биологов не мог с точностью определить причину упадка.

Быть может, человек и другие земные формы отжили свое и постепенно и неизбежно впадали в дряхлость. А может, люди и прочие существа так и не смогли приспособиться к пещерному свету и воздуху, к жизни в неволе, потому что до этого обитали исключительно на поверхности, и в результате медленно умирали, лишенные того, о чем почти уже забыли.

Тот мир, который раньше цвел, согреваясь в солнечных лучах, превратился в сказку, воспоминания о нем сохранялись в произведениях искусства, книгах, трудах по истории. Льды, снега и смерзшийся воздух опустились на шумные вавилоны прежних дней, плодородные холмы и равнины. Люди могли взглянуть на внешний мир только из высившихся во тьме башен-обсерваторий.

И все же их сны часто озарялись древними воспоминаниями, в которых играли на морской зыби солнечные блики, раскачивались под ветром деревья и травы. И даже пробудившись, люди иногда предавались неизбывной тоске по утерянной Земле.

И вот лучшие умы, обеспокоенные грозящим человечеству вымиранием, измыслили отчаянный, а равно фантастичный план. В случае неудачи он мог погубить всю планету. И все же ученые упорно работали над тем, чтобы воплотить его в жизнь.

Именно о нем беседовали Родис и Хилар, обнявшись на вершине башни-обсерватории в ожидании восхода мертвого солнца.

– Тебе обязательно это делать? – спросила Родис, не глядя Хилару в глаза, и голос ее чуть дрогнул.

– Конечно. Это и мой долг, и огромная честь. Меня признали самым умелым из всех молодых атомщиков. Именно я по большей части и должен выполнить эту важную задачу – определить время взрыва и место, куда нужно сбросить бомбы.

– Но… Ты уверен, что у вас получится? Хилар, это очень рискованный план. – Девушка вздрогнула и еще теснее прижалась к возлюбленному.

– Тут ни в чем нельзя быть уверенным, – согласился Хилар. – Но если наши расчеты точны, после взрыва большого количества бомб с веществами, способными к ядерному распаду, в числе которых будет добрая половина имеющихся на Солнце элементов, должна запуститься цепная реакция, и тогда наша звезда запылает вновь. Разумеется, если взрыв получится слишком сильным и слишком внезапным, он охватит ближайшие планеты, образуется новая. Но мы полагаем, что этого не случится, потому что для такой реакции потребовалось бы взорвать все имеющиеся на Солнце элементы, причем с отдельным запалом для каждого. А ученым до сих пор не удалось расщепить все известные вещества. Если бы они смогли, Земля уж точно погибла бы в далекие времена атомных войн.

Хилар ненадолго умолк, и в его широко распахнутых глазах зажегся мечтательный огонь.

– Какая великолепная идея: мы вернем к жизни звезду с помощью смертоносных бомб, которые наши предки создавали исключительно для того, чтобы уничтожать и сеять смерть. Бомбы долго пролежали в запечатанных пещерах, ими не пользовались с тех самых пор, как много тысячелетий назад люди покинули поверхность Земли. И старинные космические корабли тоже стояли заброшенными… Человечество так и не успело создать двигатель для межзвездных полетов – мы могли лишь странствовать от одной планеты Солнечной системы к другой, а все они необитаемы и не пригодны для жизни. С тех пор как Солнце остыло и почернело, не было больше никакого смысла к ним летать, но корабли все-таки сохранили. Самый новый и самый быстрый, работающий на антигравитационных магнитах, уже подготовили для нашего полета.

Родис тихонько слушала, преисполняясь благоговейным трепетом, который заглушал ее дурные предчувствия, а Хилар все говорил и говорил о невероятном проекте, о полете, в который вот-вот отправятся он и еще шестеро избранных. Тем временем черное Солнце медленно поднималось над горизонтом в окружении сонма холодных сияющих звезд, среди которых не было видно ни одной планеты. Вот оно заслонило жало Скорпиона над восточными холмами. Черный шар был меньше, но ближе, чем пламенное светило из сказок, а в самой его середине циклопическим глазом горел тусклый красный огонь – ученые полагали, что это извергается среди бескрайних черных просторов исполинский вулкан.

Если бы кто-нибудь посмотрел сейчас на обсерваторию из засыпанной снегами долины, озаренное светом окошко на самой вершине показалось бы ему желтым глазком, что глядит с мертвой Земли прямо в гигантское красное око мертвого Солнца.

– Совсем скоро ты вновь поднимешься на эту башню и увидишь утро, которое никто не видел вот уже много сотен лет, – сказал Хилар. – Растает ледяной покров на горах и в долинах, вновь потекут реки, оттают озера и океаны. Воздух снова насытится влагой, воспарит к небесам облаками и туманами, озаренными радужным сиянием. Снова задуют по всей Земле ветра с севера, юга, востока и запада, вырастут травы и цветы, из крошечных ростков проклюнутся будущие деревья. Люди, обитающие в глубоких пещерах в недрах планеты, вернутся сюда и обретут по праву принадлежащее им наследство.

– Как это замечательно, – прошептала Родис. – Но… Ты же вернешься ко мне?

– Я вернусь к тебе… вместе с солнечным светом.

II

Космический корабль под названием «Люцифер» хранился в огромной пещере в области, которая раньше звалась Атласскими горами. Каменный потолок толщиной в целую милю продырявили атомными зарядами. Из пещеры на поверхность вела огромная шахта, и ее устье раззявленной круглой пастью чернело на горном склоне. Через эту шахту в пещере были видны звезды. Именно на них и нацелился нос «Люцифера».

Все было готово к запуску. Присутствовало с десяток важных сановников и ученых мужей. Чтобы защититься от всепроникающего космического холода, они облачились в громоздкие скафандры и шлемы и потому походили на неуклюжих чудовищ. Хилар и шестеро его товарищей уже взошли на борт и задраили шлюзы.

Наблюдатели ждали молча; из-за больших металлических шлемов выражения лиц было не разобрать. Никто не устраивал никаких церемоний, не произносил прощальных речей – ничего такого, что полагалось бы делать перед полетом, от которого зависела судьба целого мира.

Вот заработали хвостовые ракеты – словно огромные драконы, они извергли огонь, и «Люцифер» бескрылой птицей воспарил через шахту и исчез в небесах.

Хилар, который глядел на удаляющуюся Землю из иллюминатора в нижней части корпуса, увидел желтый огонек на вершине далекой башни, где еще совсем недавно они стояли вместе с Родис. Всего несколько мгновений, а потом освещенное окошко золотой искоркой ухнуло в прожорливую пропасть ночи и пропало. Хилар знал, что там, на башне, наблюдала за запуском его возлюбленная. Это был символ… Символ жизни и памяти… Символ солнца… Всего, что вспыхивает ненадолго, а потом угасает навсегда.

Но Хилар отринул эти мысли. Они были недостойны того, кого товарищи назначили Прометеем, несущим свет, чтобы заново зажечь мертвое Солнце и осветить темный мир.

Время теперь измерялось не днями, но часами. «Люцифер» мчался сквозь бескрайний космос в вечном сиянии звезд. Хвостовые ракеты, которые вывели корабль за пределы земной орбиты, отключили, и он, увлекаемый могучей силой притяжения слепого Солнца, летел вперед в полнейший тьме, лишь мерцали на корпусе иллюминаторы, придавая космолету сходство со стоглазым Аргусом.

Ученые решили, что в пробных полетах нет необходимости. Все механизмы «Люцифера» отлично функционировали и были весьма просты в управлении. Раньше никто из семерых путешественников в космосе не бывал, но все они отлично разбирались в астрономии, математике и прочем, что требуется знать для полетов между мирами. Среди них было двое навигаторов, один ракетчик и двое механиков, отвечавших за мощные генераторы, производящие обратную силе притяжения негативную магнетическую энергию, – именно с помощью этой энергии экипаж рассчитывал приблизиться к Солнцу, облететь вокруг него, а потом безопасно вернуться на Землю, отдалившись от громадины, весившей больше, чем все десять планет Солнечной системы, вместе взятые. Хилар и его помощник Хан Йоаш отвечали за бомбы: им нужно было правильно выставить время и сбросить бомбы в нужных местах.

Все члены экипажа относились к смешанной расе потомков латиноамериканских, семитских, хамитских и негроидных народов, которая сформировалась, еще когда Солнце не остыло и люди жили на поверхности в странах к югу от Средиземного моря – там, где бывшие пустыни обратили в плодородные равнины с помощью огромных оросительных каналов и озер.

Прожив в пещерах много столетий, представители этой расы стали стройными, хорошо сложенными, невысокими людьми с бледно-оливковой кожей и плавными чертами лица; комплекция их была хрупкой, едва ли не болезненной.

Учитывая невероятные исторические изменения, которые претерпели человечество и мир в целом, этот народ, как ни удивительно, сохранил многие традиции доатомной эры и даже кое-какие крохи классической средиземноморской культуры. В его языке угадывалось влияние латыни, греческого, испанского и арабского.

Во время всемирного оледенения уцелели и тоже ушли под землю другие народы, обитавшие в субэкваториальной Азии и Америке. Вплоть до недавних времен с ними поддерживалось сообщение по радио, но в какой-то момент оно прервалось. Ученые полагали, что народы эти либо вымерли, либо одичали, потеряв связь с цивилизацией.

Час за часом летел «Люцифер» вперед сквозь черную космическую пустоту, время текло однообразно, чередовались перерывы на сон и еду. Иногда Хилару казалось, что они летят просто-напросто через невероятно большую темную пещеру, необозримые стены которой покрыты бусинками сияющих звезд. Еще перед полетом он думал, что, оказавшись в бездонном космосе, где нет ни низа, ни верха, будет испытывать чудовищное головокружение, но вместо этого ощущал лишь сжимающиеся вокруг чуждые ночь и пустоту; еще ему казалось, будто все это уже повторялось множество раз и повторится снова в бесконечных будущих кальпах.

Быть может, когда-то он и его товарищи уже вот так летели сквозь космос, чтобы воспламенить погасшую звезду? И в будущем снова полетят возрождать Солнце, что воссияет и умрет в грядущих вселенных? Была ли всегда и будет ли всегда Родис, ожидающая его?

Об этих своих мыслях Хилар рассказывал только Хану Йоашу, который тоже был склонен к мистицизму и любил размышлять о вселенском мироустройстве. Но чаще всего они разговаривали о загадках атомной энергии, о ее титанической мощи, обсуждали те трудности, с которыми вскорости предстояло столкнуться.

На борт «Люцифера» погрузили несколько сотен бомб – многие из них никогда еще не испытывали. Это наследство ждало своего часа со времен древних войн, когда страшные снаряды оставляли на поверхности Земли уродливые шрамы – гигантские воронки и радиоактивные области, некоторые по тысяче миль в диаметре или даже больше; потом их покрыли ледники. В разных бомбах содержались разные активные элементы: железо, кальций, натрий, гелий, водород, сера, калий, магний, медь, хром, стронций, барий, цинк – все они давно уже были обнаружены в солнечном спектре. Страны древности все же проявили некоторую мудрость: даже в самый разгар своего безумия они использовали не все бомбы одновременно. Иногда взрыв запускал цепную реакцию, но, к счастью, она быстро затухала.

Хилар и Хан Йоаш надеялись сбросить бомбы на равных расстояниях вдоль всей окружности Солнца; в идеале каждая должна была попасть в большое скопление того же самого вещества, которое составляло ее активный элемент. На борту имелся специальный радар, с помощью которого можно было обнаружить такие скопления. Взрыватели нужно было запрограммировать таким образом, чтобы бомбы сдетонировали практически одновременно. Если все пойдет как надо, корабль успеет сбросить свой груз и отлететь на значительное расстояние от Солнца еще до взрыва.

Ученые предположили, что внутри угасающего светила осталась раскаленная магма, прикрытая сравнительно тонкой коркой, – эта магма и вызывала извержение вулканов. С Земли невооруженным глазом было видно только один из них, но в телескоп астрономы наблюдали и множество других. «Люцифер» подлетал все ближе к огромному черному диску, что закрывал уже четверть эклиптики и полностью заслонял собой созвездия Весов, Скорпиона и Стрельца; на его темной поверхности красными факелами пылали вулканы.

Долгое время диск висел над путешественниками, а потом вдруг, словно по волшебству, оказался внизу – чудовищный, разрастающийся черный-пречерный круг с красными точками кратеров, испещренный пятнами, исчерченный прожилками неизвестных слаборадиоактивных материалов. Как будто ночной космический гигант укрылся в пропасти между мирами, выставив над собой огромный щит.

«Люцифер» летел к нему, словно стальная игла, устремившаяся к исполинскому магниту.

Еще перед запуском каждый член экипажа твердо вызубрил свою роль, а время рассчитали безукоризненно. И вот теперь Сайбл и Самак, механики, отвечающие за антигравитационные магниты, начали колдовать над переключателями, запуская генерацию силы для противодействия солнечному притяжению. Огромные агрегаты высотой в три человеческих роста, из-за индукционных катушек напоминавшие исполинские статуи Лаокоона, вытягивали из космоса отрицательную энергию, способную во много раз превзойти силу тяготения Земли. Когда-то давно «Люцифер» с легкостью превозмог притяжение Юпитера и даже подлетел настолько близко к Солнцу, насколько позволяли его охлаждающие и изоляционные системы. Потому и логично было рассчитывать, что удастся приблизиться к черной сфере, обогнуть ее и, сбросив бомбы в нужных местах, улететь прочь.

Магниты начали издавать даже не звук, но монотонные низкочастотные колебания, которые улавливались скорее телом, чем ухом. Корабль задрожал, и члены экипажа ощутили зудящую боль. На их бесстрастных лицах не отразилось ни тени волнения; все напряженно вглядывались в шкалы приборов, где медленно ползли вверх огромные стрелки, показывающие постепенно генерируемую энергию: минус одна земная сила тяготения, минус две, пока наконец число не достигло пятнадцати. Солнце притягивало «Люцифер» с невероятной силой, он падал с огромной скоростью, но сила, что вжимала людей в кресла, придавливала наливающейся тяжестью, постепенно уменьшалась. Стрелки ползли вверх… Все медленнее… Шестнадцать… Семнадцать… Замерли. Падение «Люцифера» замедлилось, но не прекратилось. А меж тем переключатели были вывернуты до предела.

В повисшей тишине Сайбл ответил на всеобщий невысказанный вопрос:

– Что-то пошло не так. Возможно, мы имеем дело с неким непредвиденным повреждением индукционных катушек, ведь при их производстве использовались необычные и сложные сплавы. А может, какие-то элементы оказались нестабильными или стали нестабильными со временем. Или на них повлияла энергия, выделяемая гаснущим Солнцем. В любом случае мы не можем увеличить мощность, а над самой поверхностью нам потребуется превзойти земную силу притяжения в двадцать семь раз. – Он умолк, но после небольшой паузы добавил: – Тормозные двигатели увеличат сопротивление до девятнадцати. Но этого все равно не хватит, даже на теперешнем расстоянии от Солнца.

– Сколько у нас времени? – спросил Хилар, обернувшись к навигаторам.

Калаф и Карамод принялись совещаться и считать.

– Если задействуем тормозные двигатели, до соприкосновения с поверхностью у нас будет два часа, – ответил наконец Калаф.

Услышав эти слова, механик Эйбано тут же, не дожидаясь приказа, дернул рычаг и на полную мощность запустил тормозные двигатели, расположенные на носу и по бортам «Люцифера». Падение еще немного замедлилось, еще немного уменьшилась давящая на людей тяжесть. Но корабль все равно продолжал мчаться к солнцу.

Хилар и Хан Йоаш переглянулись; в их взглядах читалось понимание и согласие. С трудом они поднялись со своих кресел и, тяжело ступая, направились к оружейной, которая занимала почти половину космолета. Там ждали своего часа сотни бомб. Хилар и Хан Йоаш молчали – да и к чему были слова, – как и остальные члены экипажа, которые не выказали ни одобрения, ни сомнений.

Хилар открыл дверь оружейной, и они с Ханом Йоашем на миг замерли на пороге и оглянулись, чтобы в последний раз взглянуть на лица товарищей, – лица, на которых четко нарисована была лишь готовность принять свою судьбу перед неминуемо надвигающейся гибелью. Затем люк оружейной закрылся.

Хилар и Хан Йоаш приступили к работе: стоя спиной к спине и действуя слаженно и методично, они продвигались между рядами огромных яйцевидных бомб, которые располагались в строгом порядке в соответствии со своими активными элементами. На подготовку одной бомбы уходило несколько минут, потому что каждая была снабжена удобными переключателями и рычагами. Оставшегося до столкновения времени хватало лишь на то, чтобы задействовать таймер и взрывной механизм на одной бомбе каждого типа. На дальней стене оружейной висел большой хронометр, так что Хилар и Хан Йоаш могли точно все рассчитать. Активированные бомбы должны были взорваться одновременно, чтобы в тот самый миг, когда «Люцифер» коснется поверхности, началась цепная реакция и сдетонировали остальные заряды.

Корабль продолжал свой роковой полет, сила тяжести все росла, и Хану Йоашу с Хиларом все труднее было работать. Они боялись, что вскоре совсем не смогут двигаться и не успеют подготовить вторую партию бомб. Преодолевая втрое возросшую перегрузку, они кое-как добрались до кресел, стоявших перед экраном, на который передавалось изображение снаружи.

На экране разворачивалась грандиозная и удивительная картина. Внизу обзор уже целиком заслонила поверхность Солнца. Под кораблем проступал черный, лишенный горизонта ландшафт, на котором сложно было что-либо различить: то тут, то там его на мгновение освещали красные вспышки извергающихся вулканов, мерцали голубоватые области с неведомыми радиоактивными веществами, все ближе надвигалась черная бездна – в ней уже проступали горы, в сравнении с которыми Гималаи показались бы жалкими холмами, и пропасти, куда поместились бы целые астероиды и планеты.

Среди этого поистине циклопического ландшафта горел огнем огромный вулкан, который астрономы окрестили Гефестом. Именно на него смотрели из окна башни-обсерватории Хилар и Родис. Из жерла в темные небеса вырывались языки пламени высотой в сотни миль, отчего кратер походил на врата в потустороннюю преисподнюю.

Хилар и Хан Йоаш больше не слышали зловещего тиканья хронометра, не видели страшные стрелки. Больше не было нужды смотреть – они сделали все, что смогли, впереди была только вечность. Время, оставшееся до столкновения, можно было определить по увеличивающейся черной равнине: Солнце уже не казалось сферичным, в поле видимости возникали все новые горные хребты, разверзались пропасти.

Теперь стало совершенно очевидно, что «Люцифер» рухнет прямо в раззявленный огненный кратер Гефеста. Корабль мчался все быстрее и быстрее, все сильнее давила гравитация, и такой страшный вес был бы не по плечу даже мифическим гигантам…

В самый последний момент экран, на который смотрели Хилар и Хан Йоаш, целиком заполнили красные вулканические огни, объявшие «Люцифер».

А потом, когда уже не осталось ни глаз, чтобы смотреть, ни ушей, чтобы постигать, Хилар и Хан Йоаш стали частью погребального костра, из которого, словно феникс, возродилось Солнце.

III

После беспокойного сна, полного тревожных видений, Родис взобралась на вершину башни-обсерватории и увидела из окна восход возрожденного светила.

Оно ослепило ее, хоть его сияние и приглушала радужная дымка, поднимающаяся от снежных горных вершин. Это было чудесное зрелище, сулившее столь многое. Ледяной панцирь уже дырявили устремившиеся вниз по горным склонам ручейки, которые позже превратятся в водопады и обнажат так долго лежавшие под снежным покровом камни и почву. Возрожденные ветра колыхали туман, который поднимался к солнцу из ледяной сердцевины долин. Прямо на глазах воскресала жизнь, на многие тысячелетия застывшая в зимней ночи. Даже сквозь изолированные стены башни Родис чувствовала тепло, которое вот-вот пробудит семена и споры, терпеливо ждавшие своего часа.

От этого зрелища в душе у нее зародился изумленный трепет, но в глубине скрывались холод и печаль, словно в сердце ее все еще лежал лед. Родис знала, что Хилар никогда не вернется к ней – разве что лучом света, живительной искрой тепла, которое он помог возродить. Пока же воспоминания о его последнем обещании не утешали, но скорее насмехались над ней:

– Я вернусь к тебе… вместе с солнечным светом.

Тридцать девять похищенных поясов

О Виксила, прелестная дочерь судьбы!

Свет почившей луны само имя твое воскрешает,

Как заклятие; дивный цветущий фантом призывает

Отошедших уж лет, что румянцем прекрасным сияет.

Похождения наши, словно златом горящий рассвет,

Тлен и прах затмевают бесчисленных прожитых лет,

Где опасности вместе делили, числа коим нет.

«Плач по Виксиле»

Предваряя этот рассказ, хочу вас заверить, что все, кого я грабил, в той или иной мере сами были грабителями. За свою долгую и многотрудную злодейскую карьеру я, Сатампра Зейрос из Узулдарума, также прозываемый королем воров, всего-навсего выступал в роли посредника и по справедливости перераспределял богатства. Не является исключением и тот случай, о котором я собираюсь поведать, хоть тогда моя собственная выгода оказалась весьма незначительной, если не сказать жалкой.

Ныне годы берут свое, и я провожу время в праздности, потягивая вино, что так согревает душу на старости лет, – это право я заработал, выйдя живым из множества преопаснейших передряг. Вино воскрешает воспоминания о сказочных трофеях и разудалых авантюрах. Перед глазами у меня встают мешки, до отказа набитые блестящими джалами и пазурами, от которых я так искусно освобождал сундуки бессовестных купцов и ростовщиков. Рубины, что были краснее крови, которая за них проливалась; сапфиры, чей блеск затмевал мерцание полярных льдов; изумруды, сиявшие ярче джунглей по весне. Я вспоминаю, как карабкался по лестницам на зубчатые балконы, взбирался на террасы и башни, которые охраняли люди и чудовища, грабил алтари под самым носом у злобных идолищ и сторожевых змей.

Часто вспоминается мне и Виксила – единственная моя истинная любовь, искуснейшая и храбрейшая моя подельница. Давно уж нет ее на свете: нынче она в тех краях, куда суждено отправиться всем честным ворам и добрым товарищам, и долгие годы я глубоко тоскую по ней. Но до сих пор меня греет память о наших ночах, полных любви и приключений, о наших общих похождениях. Пожалуй, самым славным и дерзновенным из них была кража тридцати девяти поясов.

Эти золотые пояса целомудрия, изукрашенные самоцветами, носили девы, посвященные богу луны Леникве, чей храм с незапамятных времен стоял в пригороде Узулдарума. Дев всегда было тридцать девять. Отбирали их среди самых красивых и юных, а освобождали от службы божеству в тридцать один год.

Пояса крепко-накрепко запирались на бронзовые замки, а ключи от них хранились у верховного жреца. В определенные ночи он на время и за весьма большие деньги одалживал их городским богатеям, жаждущим любовных утех. Так что девами эти женщины оставались лишь на словах: тела их постоянно продавали и перепродавали, но это считалось похвальной жертвой во славу Лениквы.

Когда-то давным-давно Виксила и сама была одной из храмовых служительниц, но сбежала из Узулдарума за несколько лет до того, как пришел срок освободиться из священного рабства. Моя возлюбленная почти ничего о тех временах не рассказывала, а потому я заключил, что ей мало радости доставляло торговать собой, повинуясь божественным прихотям, и жизнь в неволе сильно ей претила. После побега на долю Виксилы выпало множество лишений и злоключений: она долго скиталась по южным городам, но об этом тоже говорила с неохотой, будто опасалась воскрешать мучительные для нее воспоминания.

За несколько месяцев до нашего знакомства Виксила как раз вернулась в Узулдарум. Тридцать один год ей уже миновал, светло-рыжие волосы она перекрасила в иссиня-черный, а потому не особенно боялась попасться на глаза жрецам Лениквы. Как и было заведено в храме, после побега ей быстро нашли замену среди девиц помоложе, и мало кого теперь заботила давным-давно сбежавшая изменница.

Перед тем как мы объединили усилия, Виксила успела взяться за несколько мелких краж, но, поскольку ей недоставало мастерства, она доводила до конца лишь самые простые дела и потому сильно исхудала от голода. Однако красота ее никуда не делась, а вскоре я по достоинству оценил и ее острый ум, и способность быстро учиться и еще больше к ней привязался. Виксила была миниатюрной и ловкой и умела карабкаться на стены не хуже лемура. Она оказывала мне поистине неоценимую помощь, пробираясь через узкие оконца или иные отверстия, куда сам я протиснуться не мог.

Вместе мы провернули несколько весьма прибыльных краж, и тут мне вдруг подумалось: а не забраться ли нам в храм Лениквы и не похитить ли оттуда драгоценные пояса? Сделать это было непросто, трудности на первый взгляд казались почти непреодолимыми. Но меня никогда не пугали такого рода задачки, и я всегда рад был испытать свою смекалку.

Перво-наперво нужно было незамеченными проникнуть внутрь, чтобы нас не изрубили на куски злобные и неподкупные охранники-евнухи, вооруженные серпами и неусыпно оберегавшие храм. К моей радости, Виксила еще во время своей службы там узнала о некоем подземном ходе – им давным-давно не пользовались, но он, насколько ей было известно, никуда не делся. Попасть в него можно было из пещеры где-то в лесах неподалеку от Узулдарума. Когда-то по этому тайному ходу приходили к девам сладострастники, однако ныне они открыто являлись через главные ворота храма или же, если не хотели привлекать внимание, через заднюю дверцу: то ли религиозный пыл в наши времена возрос, то ли скромность пришла в полный упадок. Сама Виксила пещеры не видела, но примерно знала, где это. Ход заканчивался в средней части храма за статуей Лениквы, и его прикрывала каменная плита, которую легко можно было поднять снизу или сверху.

Во-вторых, нужно было правильно рассчитать время и выбрать такой момент, когда пояса расстегнуты и лежат где-нибудь в сторонке. И здесь неоценимой оказалась помощь Виксилы: она знала, когда замки от поясов отмыкаются чаще всего – во время больших или малых празднеств в так называемые жертвенные ночи, главнейшей из которых считалась ночь полнолуния. Именно тогда все до единой храмовые прислужницы были нарасхват.

Однако в такие ночи в храме было полно людей: священники, сами девы, их клиенты – и здесь крылась непреодолимая, казалось бы, загвоздка. Как раздобыть пояса и сбежать с ними на глазах у такой толпы? Признаюсь, эта задачка долго мне не давалась.

Нужно было найти способ изгнать всех из храма или же сделать так, чтобы все потеряли сознание или иным образом обездвижились, пока мы будем осуществлять свой злодейский замысел.

Я раздумывал, не применить ли одно снотворное зелье – не единожды распылял я его в богатых домах, когда нужно было усыпить обитателей. К несчастью, такой способ годился только для небольших помещений: во все покои и закоулки огромного храма зелье не проникнет. Вдобавок, распылив его, вор должен после выжидать целых полчаса с открытыми нараспашку дверьми и окнами, пока дурман не выветрится, иначе он и сам уснет рядом со своими жертвами.

Существовал и другой способ – пыльца редкой лилии из джунглей: если сдуть ее человеку в лицо, его временно разбивал паралич. Но и это средство не годилось: слишком много людей, да и где же раздобыть столько пыльцы?

В конце концов я решил попросить совета у одного волшебника и алхимика по имени Визи Фенквор: к его услугам и услугам его печей и тиглей я не раз прибегал, чтобы переплавить украденное золото и серебро в слитки и иные не вызывающие подозрения предметы. К колдовским способностям Фенквора я относился с недоверием, но признавал его искусство в области токсикологии и аптечного дела. У алхимика под рукой всегда имелись разнообразные смертоносные снадобья, и он вполне мог посоветовать нам что-нибудь дельное.

Когда мы пришли, Визи Фенквор сцеживал зловоннейшее зелье из исходящего паром котелка в глиняные бутылочки. Судя по запаху, то была какая-то особенно смертоносная дрянь: по сравнению с ней мускусные железы хоря благоухали вполне безобидно. Алхимик был так занят, что не сразу нас заметил, но вот зелье было разлито по бутылочкам, а бутылочки плотно закупорены и запечатаны темной клейкой смолой.

– Перед вами любовное зелье, – сказал он елейным голосом. – Оно воспламенит даже грудного младенца, заставит воспрянуть девяностолетнего старца, стоящего одной ногой в могиле. Хочешь?..

– Нет, – решительно сказал я. – Ничего такого нам не нужно. А нужно нам нечто совершенно иное. – В нескольких словах я описал наши затруднения и прибавил: – Помоги нам, и мы доверим тебе без сомнения достойное дело – переплавить золотые пояса. Как всегда, ты получишь треть добычи.

Бородатое лицо Визи Фенквора прорезала презрительная похотливая усмешка.

– Приятное дельце, как на него ни посмотри. Мы освободим храмовых дев от весьма неудобных, если не сказать обременительных вещиц, а для прозябающих зря камушков и драгоценных металлов найдем применение получше, обратив их к собственной выгоде. – Чуть помедлив, он добавил, словно ему в голову пришла интересная мысль: – Как раз сейчас в моем распоряжении имеется весьма необычный состав, с помощью которого вы сможете за очень короткое время выпроводить всех из храма.

С высокой полки в затянутом паутиной углу мастерской алхимик достал пузатый кувшин из прозрачного стекла, заполненный мелким серым порошком.

– Я расскажу вам про необычайные свойства этого порошка и про то, как его использовать, – пообещал он, поднеся кувшин к свету. – Это истинный венец алхимического искусства, пострашнее чумы будет.

Выслушав его объяснения, мы изумились. Потом мы расхохотались.

– Надеюсь, тут обошлось без твоих заклинаний и колдовских фокусов, – сказал я.

Лицо Визи Фенквора обиженно вытянулось, как будто я оскорбил его в лучших чувствах.

– Уверяю тебя, свойства этого порошка, хоть и необычайны, не противоречат природе, – объявил он и, немножко подумав, добавил: – Сдается мне, я могу слегка улучшить ваш план. Когда вы украдете пояса, их надо будет незаметно переправить в город; весят они немало, и вдобавок не исключено, что о вашем чудовищном преступлении уже станет известно и в Узулдаруме будет полно стражи. Вот что я предлагаю…

Мы выслушали и одобрили хитроумный замысел Визи Фенквора, а затем обсудили разнообразные подробности. Когда мы пришли к полному согласию, алхимик принес несколько бутылей с вином, которое на вкус оказалось гораздо приятнее всего, чем он потчевал нас раньше. Прихватив из мастерской кувшин с порошком, за который великодушный Визи Фенквор отказался брать плату, мы вернулись к себе и предались радужным мечтаниям, которые расцветила небольшая толика пальмового вина.

Несколько ночей, что предшествовали полнолунию, мы благоразумно воздерживались от обычных занятий и не отходили далеко от своего жилища, надеясь, что стражи, которые давно уже подозревали нас во многих грехах, решат, что мы либо уехали из города, либо бросили воровать.

И вот наступило полнолуние. Незадолго до полуночи в нашу дверь тихонько постучал Визи Фенквор условным стуком – три раза.

Как и мы сами, он нарядился в домотканые крестьянские одежки, хорошо скрывавшие внешность.

– Я раздобыл у одного деревенского торговца тележку и двух небольших ослов, – сообщил алхимик. – В тележке лежат разнообразные плоды и коренья. Я спрятал ее в чаще как можно ближе к пещере, откуда начинается подземный ход в храм Лениквы. И саму пещеру проверил. Успех предприятия целиком зависит от того, сумеем ли мы учинить достаточный переполох. Если никто не увидит, как мы вошли и вышли через подземный ход, про него, вероятно, и не вспомнят. Жрецы будут искать в других местах. А мы меж тем заберем пояса, спрячем их в тележке, прикроем сверху овощами и фруктами, выждем немного и за час до рассвета вместе с другими торговцами войдем в город.

Мы обогнули Узулдарум, держась подальше от людных мест – кабаков и дешевых притонов, где чаще всего и собирались служители правопорядка; в некотором отдалении от храма Лениквы мы обнаружили дорогу, что вела прочь от города, и отправились по ней. Постепенно домов вокруг становилось все меньше, а джунгли по обеим сторонам смыкались все теснее. Никто не видел, как мы свернули на боковую дорожку, под тень пальм и разросшихся кустов. Преодолев множество прихотливых извивов, мы добрались до запряженной ослами тележки, так искусно укрытой от глаз, что я сам не сумел ее разглядеть – лишь почувствовал резкий запах кореньев и свежего навоза. Ослы были хорошо обучены и прекрасно подходили для воровского промысла: они не ревели и ни единым звуком не выдавали свое присутствие.

Близко к пещере тележка подъехать не могла. Нам пришлось ощупью пробираться сквозь жмущиеся друг к другу стволы и переступать через выпирающие из земли корни. Сам бы я пещеру не заметил, но Визи Фенквор остановился перед взгорком и отвел в сторону занавес из ползучих переплетенных побегов, за которым зияла заваленная камнями дыра, куда можно было пролезть на четвереньках.

Мы зажгли прихваченные с собой факелы и на карачках протиснулись в дыру. Первым шел Визи. К счастью, сезон дождей еще не настал, так что в пещере было сухо, и мы почти не перепачкались, лишь слегка измазали плащи землей – вполне подходящий для крестьян вид.

Кое-где в пещере валялись упавшие с потолка обломки, и в таких местах мне, человеку высокому и дородному, трудно было протиснуться. Неизвестно, сколько мы прошли, но вдруг Визи Фенквор остановился и встал во весь рост перед гладкой, сложенной из камней стеной, в которой виднелись едва заметные ступени.

Мимо него скользнула вперед Виксила. Поднялась по лестнице, и я последовал за ней. Свободной рукой она провела по плоской каменной плите на потолке. И большая плита бесшумно приподнялась, словно крышка сундука. Виксила погасила свой факел и положила его на верхнюю ступеньку, а потом осторожно заглянула в ширившуюся щель, откуда проникал тусклый неровный свет. Когда невидимый механизм полностью поднял плиту, Виксила юркнула наружу и махнула нам рукой.

Выбравшись из лаза, мы оказались в тени огромной колонны в глубине храма. Вокруг не было ни жрецов, ни дев, ни их клиентов, но откуда-то издалека доносилось гудение голосов. Статуя Лениквы, обращенная к нам своим божественным задом, восседала на высоком постаменте в центре зала. Перед ней трепетали алтарные светильники – судорожно дергались золотые, синие и зеленые языки пламени, – отчего тень бога извивалась на полу и задней стене, словно исступленный гигант совокуплялся в танце с невидимой партнершей.

Виксила нащупала тайную пружину и нажала; каменная плита так же бесшумно вернулась на место, и теперь ее было не различить на ровном полу. Мы втроем прокрались вперед, держась в скачущей тени божества. В зале по-прежнему никого не было, но шум из открытых боковых дверей становился все громче: уже различались веселые крики и истеричный смех.

– Действуй, – шепнул Визи.

Я достал из кармана кувшин, острым ножом сковырнул запечатанную воском пробку (она наполовину сгнила от времени и потому поддалась легко) и высыпал содержимое на нижнюю ступеньку постамента позади Лениквы: бойкая и блестящая бледная струйка дрожала и колыхалась в тени божества. Опорожнив кувшин, я поджег порошок.

Огонь вспыхнул мгновенно и ярко. В зале словно раздался сильнейший беззвучный взрыв, в ноздри шибануло склепным смрадом, и в тот же миг воздух вокруг наполнился колышущимися призраками. Мы пошатнулись, задыхаясь от невыносимой вони. Чудовищные фигуры проходили прямо сквозь нас, пролетали над нами, но были совершенно нематериальны. Они устремились во все стороны, как будто каждая крупица горящего порошка породила отдельное привидение.

Торопливо прикрыв носы квадратными лоскутами толстой ткани, прихваченной по указке Визи специально для этой цели, и отчасти восстановив свою обычную бесшабашность и бесцеремонность, мы двинулись вперед сквозь колышущиеся сонмы чудищ. Вокруг извивались сладострастные синие упыри. Над нами нависали полуженщины-полутигрицы. Двухголовые и треххвостые чудища, гули и злые духи, корчась, вырастали до самого потолка, перекатывались, сливаясь с другими неведомыми призраками, парившими пониже. На полу свивали щупальца и брызгали мерзкой слизью зеленые морские твари, похожие на помесь утопленника с осьминогом.

Послышались испуганные вопли служек и гостей, нам навстречу стали попадаться голые мужчины и женщины, которые в ужасе мчались к выходу прямо сквозь призрачное воинство. Те, кто сталкивался с нами лицом к лицу, в испуге отшатывались, будто мы и сами превратились в невыносимо жутких страшилищ.

Первыми мчались голые юнцы. Следом топотали купцы и старейшины в летах, лысые, пузатые, кто-то в исподнем, кто-то в торопливо накинутом плаще, не прикрывавшем ничего ниже пояса. С воплями неслись к дверям женщины, худые, пышные, полногрудые. Мы порадовались, заметив, что пояса целомудрия ни на одной нет.

Последними бежали жрецы и стражи – евнухи успели побросать свои серпы, рты у них были раззявлены в пронзительном крике. Ослепнув от страха, спешили они мимо, следом за остальными, не обращая на нас ни малейшего внимания. Вскоре бегущие скрылись за завесой порожденных порошком призраков.

Уверившись, что в храме не осталось ни служек, ни клиентов, мы отправились в ближайший коридор, где все двери стояли нараспашку. Разделившись, проверили каждую комнату, выискивая на разворошенных постелях и заваленных одежками полах золотые, изукрашенные драгоценными камнями пояса. Встретившись в конце коридора, побросали добычу в прочный, но тонкий мешок, который был у меня за пазухой. Не все призраки успели растаять, и их очертания становились все жутче, они роняли нам на головы свои чудовищные конечности и потихонечку развеивались.

Вскоре покои, отведенные девам, закончились. После третьего по счету коридора в моем мешке лежало тридцать восемь поясов. Одного не хватало, но остроглазая Виксила углядела блеск инкрустированной изумрудами пряжки среди сваленных в кучу предметов мужского туалета под ногами тающего волосатого сатира. Последний пояс она добыла и дальше несла его в руке.

Мы поспешили обратно в зал со статуей Лениквы, понадеявшись, что он уж точно пуст. Каково же было наше замешательство, когда мы обнаружили там верховного жреца: Маркванос (Виксила знала его по имени), стоя перед алтарем, размахивал длинным бронзовым жезлом фаллической формы – знаком своего сана – и отвешивал направо и налево тумаки не успевшим развеяться призракам.

С громким воплем он бросился на нас, замахнувшись на Виксилу, но та проворно скользнула в сторону, избежав ужасного удара, который грозил проломить ей череп. Верховный жрец запнулся и едва не упал. Повернуться он не успел – Виксила с размаху ударила его по выбритой голове тяжелым поясом целомудрия, который все еще сжимала в правой руке. Маркванос рухнул, как бык под резаком мясника. Его распростертое на полу тело слегка подергивалось, из раны на голове, где отпечаталась драгоценная пряжка, ручейками лилась кровь. Мы не стали задерживаться и проверять, умер ли он, и торопливо устремились к выходу.

Вряд ли после пережитого ужаса кто-то из обитателей храма в ближайшие несколько часов осмелился бы вернуться туда. Каменная плита послушно скользнула на место у нас за спиной. Я шел последним и нес тяжеленный мешок, а Виксила с Фенквором помогали протаскивать его сквозь узкие места, где мне с ним на плечах уже было не протиснуться. Без проволочек добрались мы до укрытого побегами входа и, немного выждав, вышли в освещенный луной лес, внимательно прислушиваясь к затихающим вдали крикам. По всей видимости, никто и не подумал проверить заброшенный подземный ход и даже не заподозрил, что жуткие призраки – порождение преступного замысла.

Уверившись, что все в порядке, мы вышли из пещеры и добрались до укрытой в зарослях тележки и сонных ослов. Побросав часть фруктов и овощей в кусты, мы положили на освободившееся место мешок и прикрыли его плодами. Потом опустились на травянистую землю и стали ждать предрассветного часа. Вскоре вокруг послышались шорох и шелест: это украдкой сползалось и сбегалось полакомиться выброшенной снедью мелкое зверье.

Если кто-нибудь из нас и заснул, то спал вполуха и вполглаза. С последними лунными лучами, когда небо на востоке озарилось предрассветными отблесками, мы поднялись.

Ведя ослов под уздцы, дошли до главной дороги и остановились за большим кустом. Мимо со скрипом проехала первая за утро повозка. Потом воцарилась тишина. Мы выступили из леса и, пока не появились остальные торговцы, двинулись к городу.

Пока мы пробирались по отдаленным улочкам Узулдарума, нам повстречалась лишь парочка прохожих, которые не обратили на нас никакого внимания. Возле дома Визи Фенквора мы препоручили волшебнику тележку, и он вместе с ней беспрепятственно скрылся во дворе. Вроде бы никто за ним не следил. Я еще подумал, что теперь у алхимика солидный запас овощей и фруктов…

Два дня мы с Виксилой не отходили далеко от нашего жилища. Было бы неразумно напоминать стражам о своем существовании, открыто появляясь на людях. Под вечер второго дня у нас закончились припасы, и мы решили, вновь облачившись в деревенское, сделать вылазку на ближайший рынок, где раньше никогда не промышляли.

По возвращении мы обнаружили, что в наше отсутствие к нам заглянул Визи Фенквор: хоть все двери и окна оставались запертыми, на столе лежал небольшой золотой куб, а под ним обнаружилась записка:

Дражайшие мои друзья и соратники,

драгоценные камни я вынул, а золото переплавил в слитки – один из них оставляю вам в знак моего глубочайшего расположения. К несчастью, мне стало известно, что за мной следит стража, и посему я покидаю Узулдарум под покровом тайны и весьма поспешно. Драгоценные камни и слитки я прихвачу с собой в тележке, прикрыв их сверху овощами, пусть и немного подвявшими, которые по наитию сохранил. Мне предстоит длинная дорога, куда именно – не буду подробно объяснять, но в тех краях узулдарумские стражи меня не найдут, а вам не хватит прозорливости за мной последовать. Наша добыча понадобится мне, чтобы оплатить сопутствующие расходы и прочие издержки. Удачи вам во всех будущих начинаниях.

С уважением,

Визи Фенквор

P. S. За вами тоже следят, и я посоветовал бы вам со всей возможной прытью покинуть город. Хоть Виксила и хорошенько огрела Маркваноса, вчера вечером он все-таки очнулся и по искусным ловким движениям опознал в грабительнице бывшую храмовую деву. Имени ее он не вспомнил, но нынче в Узулдаруме идут тайные поиски, а всех дев, посвященных Леникве, опрашивают жрецы, вооруженные тисками для пальцев ног и рук.

Нас с тобой, дрогой Сатампра, разыскивают как пособников изменницы. Наши имена им тоже пока неизвестны, но в городе ищут человека твоего внушительного роста и телосложения. Следы порошка зловонных видений обнаружили на постаменте статуи Лениквы и тщательно изучили. Увы, к помощи этой субстанции уже прибегали и я, и другие алхимики до меня.

Очень надеюсь, что вам удастся ускользнуть – не тем путем, которым намереваюсь воспользоваться я сам.

На пиру у горгоны

Три кубка дайте мне сейчас —

И я пойду в далекий путь.

А дайте доу выпить мне —

Сольюсь с природой как-нибудь.

Ли Бо

Не помню, где и с кем я начал пить в тот вечер. И что именно из горячительного, хмельного и спиртного в себя влил. В те подгулявшие ночи своей юности я мог выпить что угодно, а вечер мог начаться где угодно и закончиться в каком угодно месте, весьма далеком от порта погрузки.

А посему с интересом, но без особого удивления я обнаружил себя среди пирующих гостей во дворце горгоны. Не спрашивайте, как я туда попал: я и сам нетвердо это помню. А даже если б и помнил – какой смысл рассказывать, если вы не принадлежите к тем немногим, с кем приключается подобное. А если принадлежите, то и рассказывать ни к чему.

По большей части люди от спиртного впадают в беспамятство, но есть и такие, кому оно дарует свободу от пространства и времени, познание Дао, способность прозреть нынешнее, былое и грядущее. Под спиртным я, само собой, подразумеваю истинное вино, происходящее прямиком из Божественной Бутылки. Хотя при случае божественной становится любая бутылка.

Так что каким образом в тот самый вечер после похода по вполне заурядным земным кабакам я очутился в мифическом дворце горгоны Медузы, было едва ли очевидно, но, несомненно, продиктовано мистической и неотвратимой логикой алкоголя. Ночь выдалась туманной, если не сказать промозглой – в такие ночи забредаешь в самые невероятные места. А мне уже не впервой было путаться в пространственно-временном континууме.

Поскольку я прилежно читал Булфинча и другие книги по мифологии, я сориентировался без особого труда. Как только я вошел в просторный зал в раннем классическом стиле, мне навстречу попалась девушка-рабыня, чей наряд составляли лишь три гирлянды из переплетенных роз, открывающие и подчеркивающие все ее прелести. Она вручила мне вместительный кубок из неглазурованной глины и блестящее серебряное зеркальце, весьма сообразно окаймленное витыми чеканными змеями, которые также обвивали и ручку. А потом на чистейшем доеврипидовском греческом тихонько объяснила, для чего это зеркальце нужно. Кубок можно было наполнять, сколько мне вздумается или же сможется, в фонтане, каковой располагался на самом видном месте; посреди его чаши среди мелкой зыби поднималась мраморная наяда, из открытого рта которой изливалось золотистое вино.

Выслушав предупреждение рабыни, я уже не отводил глаз от зеркала, в котором с потрясающей четкостью отражался весь пиршественный зал. Остальные гости (во всяком случае, те, у кого имелись руки) тоже осмотрительно держались за свои зеркала, с помощью которых можно было безопасно взглянуть на хозяйку, если того требовали правила приличия.

Медуза восседала в самом центре в кресле с высокими подлокотниками, из глаз ее безостановочно струились слезы, но страшные очи все равно сверкали невыносимо ярко. На голове ее неустанно свивались и шевелились змеи. На каждом подлокотнике примостилось по птице с женской головой и грудью – то были гарпии. В двух соседних креслах сидели, уставившись в пол, совершенно неподвижные сестры хозяйки.

Время от времени служанки, отвернув головы, подносили им полные кубки, и все три дамы осушали их, не выказывая ни малейших признаков опьянения.

В зале было полным-полно скульптур: мужчины, женщины, собаки, козы, разные звери и птицы. Проходя мимо, девушка-рабыня, встретившая меня в дверях, нашептала, что это неосторожные жертвы, обращенные в камень взглядом горгоны. Еще чуть понизив голос, служанка поведала, что вот-вот ожидается появление Персея, который должен обезглавить Медузу.

Я понял, что самое время выпить, и двинулся к винному фонтану. Вокруг него топтались нетвердо державшиеся на лапах и забрызганные вином утки и лебеди – они погружали клювы в золотистую жидкость и с явным наслаждением запрокидывали головы. При моем приближении все птицы злобно зашипели. Поскользнувшись на испачканном пометом полу, я шагнул прямо в фонтан, но удержался на ногах и не выронил ни кубка, ни зеркальца. В фонтане оказалось довольно мелко – мне по щиколотку. Громко крякали растревоженные пернатые, хихикали златовласые сирены и меднокудрые нереиды, что сидели на дальнем бортике и болтали в фонтане длинными рыбьими хвостами, поднимая сверкающие волны. Я шагнул вперед, поднес кубок к улыбающимся устам мраморной девы, и туда полилось светлое вино. Чаша наполнилась мгновенно, вино хлынуло через край и залило мою рубашку. Я осушил кубок одним глотком. То был превосходный крепкий напиток, хоть и с сильным привкусом смолы, как и бывает со старинными винами.

Но не успел я во второй раз наполнить чашу, как двери распахнулись и мимо пронесся свирепый порыв ветра, обдавший прохладой мое лицо, будто совсем рядом пролетел некий стремительный бог. Полет этот сопроводила сияющая горизонтальная молния. Позабыв об опасности, я повернул голову в сторону горгоны Медузы: молния на миг замерла над ней, а затем подалась назад, словно занесенный для удара меч.

Я припомнил древнегреческие мифы: разумеется, то и впрямь был меч Персея, прилетевшего сюда в крылатых сандалиях, дарованных Гермесом, и шлеме-невидимке, одолженном у Аида. (Почему меч оставался видимым, не мог объяснить ни один специалист по мифологии.) Клинок обрушился на горгону, голова ее отделилась от тела, покатилась по полу, разбрызгивая кровь, и упала прямо в фонтан, где стоял окаменевший я. Началось натуральное светопреставление. С неистовым громким гоготом прыснули в разные стороны утки и гуси; роняя на ходу зеркальца, с визгом разбежались сирены и нереиды. Голова, подняв тучу брызг, ушла на дно, а потом вновь всплыла. Жуткий умирающий глаз – левый – мимоходом скользнул по мне взглядом, затем голова перевернулась и взмыла вверх – ее за змеиные локоны выхватила из фонтана невидимая рука полубога. В последний раз мелькнула молния меча, и Персей вместе с головой поверженной Медузы удалился через те же двери, через которые сбежали нимфы.

Я вылез из покрасневшего фонтана; я был так потрясен, что даже не задавался вопросом, почему, взглянув на горгону, не утратил способность двигаться. Девушки-рабыни исчезли. Тело Медузы валялось возле кресла, но гарпии по-прежнему восседали на подлокотниках и с визгливым хохотом опорожнялись прямо на сиденье, будто в нужник.

Рядом с трупом Медузы стоял белоснежный крылатый конь, от копыт до гривы забрызганный кровью, до сих пор хлеставшей из шеи поверженного чудовища. Из этой крови он, если верить мифу, и зародился, ибо то, очевидно, был пегас.

Конь, легко ступая, прогарцевал прямо ко мне и проржал на превосходным греческом:

– Нам пора. Воля богов исполнена. Я вижу, что ты чужой здесь и явился из иного времени и пространства. Я отвезу тебя куда пожелаешь или, по крайней мере, как можно ближе.

Пегас подогнул передние ноги, и я вскарабкался ему на спину. Ни поводьев, ни седла у новорожденного коня не имелось.

– Держись крепче за мою гриву. Я не сброшу тебя, – пообещал он, – как бы высоко мы ни забрались и как бы проворно ни мчались.

Он рысью выбежал через открытые двери, распахнул сияющие крылья и взмыл в небеса, устремившись на восток к перьевым облакам, окрашенным предрассветным багрянцем. Чуть погодя я обернулся. Позади раскинулся океан, но ярившиеся грозные валы с такой высоты казались едва заметными морщинками на лике моря. Впереди простирались светозарные утренние земли.

– В какое время и место ты желаешь попасть? – поинтересовался пегас, ритмично взмахивая крыльями.

– Моя родина – страна под названием Америка, двадцатый век от Рождества Христова, – заорал я, пытаясь перекричать это громоподобное биение.

Пегас вскинул голову и чуть было не затормозил прямо в полете.

– Мой пророческий дар возбраняет мне выполнять твою волю. Я не могу отправиться в то столетие, а тем более в ту страну, которые ты назвал. Родившиеся там поэты должны обходиться без меня – пусть карабкаются к вершинам вдохновения своими силами, любимец муз не повезет их. Стоит мне там появиться, как меня тут же запрут, обескрылят, а потом сдадут на скотобойню.

– Ты недооцениваешь их коммерческую жилку, – ответил я. – Скорее всего, тебя продадут в цирк и будут драть немалые денежки со зрителей. Ты в некотором роде знаменитость. На многих заправках можно увидеть твои имя и портрет. Ты ассоциируешься у них если уж не с поэзией, то со скоростью. Ну да ладно, меня мало что там удерживало. Долгие годы я пытался выбраться оттуда при помощи вина. Раз уж удалось сбежать – зачем возвращаться? И дожидаться конца, который рано или поздно наступит? Когда придется сдаться на милость весьма дорогостоящих докторов, сиделок и гробовщиков.

– Твои слова разумны; так назови же место и время, которые тебе по нраву.

Я ненадолго задумался, перебирая в голове известные мне факты из истории и географии, а потом наконец решился:

– Ну что ж, вполне подойдет какой-нибудь островок в южных морях – еще до капитана Кука и всяческих миссионеров.

Пегас ускорился. Мелькали, сменяя друг друга, день и ночь; солнце, луна и звезды превратились в размытые росчерки в небесах, а земли внизу слились в сплошной мазок – не отличишь море от суши, плодородные поля от пустыни. Преодолевая тысячелетие за тысячелетием, мы, по всей видимости, снова и снова облетали землю.

Постепенно крылатый конь замедлил полет. Яркое солнце над головой замерло на безоблачном небосводе. Внизу от горизонта до горизонта простиралось теплое субтропическое море, а на его спокойной глади зеленели многочисленные острова.

На ближайшем из них Пегас приземлился, и я, шатаясь, соскользнул с его спины.

– Удачи, – проржал он на прощание, раскинул крылья, взмыл к солнцу и внезапно исчез, словно прибегнув к помощи машины времени.

Удивившись столь поспешному расставанию, я огляделся по сторонам. Поначалу мне показалось, что это необитаемый остров – коралловый риф, заросший девственными зелеными травами, хлебными деревьями и панданами.

Но вот задрожала листва, и из леса вышли туземцы. Их кожу покрывали многочисленные татуировки, а в руках были деревянные дубинки, утыканные акульими зубами. Дикари в испуге и изумлении размахивали руками: вероятно, они никогда в жизни не видели белого человека, а тем паче лошадь, крылатую или же бескрылую. Подойдя ближе, они побросали наземь дубинки и принялись вопросительно тыкать слегка трясущимися пальцами в небеса, где только что исчез пегас.

– Не обращайте внимания, – сказал я как можно учтивее и спокойнее, а затем, вспомнив о зачатках религиозного воспитания, сложил два пальца и изобразил крестное знамение.

Туземцы робко улыбнулись, продемонстрировав заостренные зубы, едва ли не более зловещие, чем акульи клыки и моляры на дубинках. Наверняка они уже вполне оправились от испуга и решили поприветствовать меня на родном острове. В их внимательных взглядах сквозила необъяснимая беззастенчивость – так детишки смотрят на взрослого в ожидании кормежки.

Все это я пишу в маленьком блокноте, который обнаружился в одном из моих карманов. Вот уже три недели минуло с тех пор, как пегас бросил меня среди этих каннибалов. Они хорошо со мной обращаются – кормят на убой дарами своего острова: колоказией, запеченной свининой, плодами хлебного дерева и кокосами, гуайявой и разными неведомыми, но очень вкусными овощами. Чувствую себя индейкой в преддверии Дня благодарения.

Откуда я знаю, что это каннибалы? Вокруг валяются многочисленные человеческие кости, скальпы и клочья кожи – все равно как коровьи и лошадиные мослы в окрестностях скотобойни. Наверное, местные жители переходят пировать на другое место, только когда из-за останков уже попросту прохода нет. Тут имеются кости мужчин, женщин, детей, а также птиц, свиней и каких-то неведомых мелких четвероногих созданий. Весьма нечистоплотно, даже по меркам людоедов.

Островок маленький: не больше мили в ширину и двух в длину. Названия его я так и не узнал и не очень понимаю, в каком именно отдаленном архипелаге он расположен. Зато я запомнил несколько слов на местном мягком и певучем наречии – в основном названия разнообразной снеди.

Поселили меня в довольно чистой хижине, живу я тут один. Никто из женщин, достаточно миловидных и дружелюбных, не выказал желания ко мне присоединиться. Возможно, из прагматических соображений: вероятно, они боятся, что от любовных утех я исхудаю. Как бы то ни было, оно и к лучшему. Все женщины – каннибалы: даже если они в буквальном смысле и не глодают кости, то пожирают время, деньги и внимание, а вместо благодарности изменяют. Я давно уже их избегаю, всецело посвятив себя хмелю. Он, по крайней мере, ни разу меня не подводил. Ему не надо расточать любезности и льстить, его не надо обихаживать. Он не дает фальшивых обещаний – во всяком случае, мне.

Хоть бы пегас вернулся и унес меня еще куда-нибудь. Как же глупо я поступил, выбрав остров в южном море. Оружия у меня нет, пловец я никудышный. Вздумай я умыкнуть аутригер-каноэ, местные жители мигом меня сцапают. Да и с веслами я не умею толком управляться, с лодками у меня никогда не ладилось, даже в колледже. Если вдруг не случится какое-нибудь чудо, эти дикари набьют мною свои животы.

Последние дни они разрешают мне пить пальмовое вино сколько влезет. Быть может, рассчитывают, что от этого я стану вкуснее. Я валяюсь на спине, время от времени отхлебываю из чаши и смотрю в ярко-голубые небеса, где мелькают попугаи и морские птицы. Никак не удается достойно допиться до горячки, чтобы вообразить, будто одна из них – крылатый конь. Нет, это лишь птицы, и я костерю их на пяти языках: английском, греческом, французском, испанском и латыни. Возможно, будь у меня вдосталь крепкого скотча или бурбона, я сумел бы выбраться из этой передряги и ускользнуть в какое-нибудь совершенно иное место и время… Получилось же у меня сбежать из современного Нью-Йорка в древнегреческий дворец горгоны Медузы.

И снова я пишу в блокноте, на что никак не рассчитывал. Не знаю, какой был день, месяц, год и век, но, по скромному разумению этих неотесанных островитян, а также по моему собственному, то был день большого котла. Котел приволокли еще утром – огромный сосуд из почерневшей и порядком помятой бронзы, с китайскими иероглифами на боку. Наверное, он прибыл сюда на борту какой-нибудь заблудшей или потерпевшей кораблекрушение джонки. Не хочется думать о том, какая участь постигла ее команду, если кто-нибудь из них уцелел и сумел выбраться на берег. Какая ирония судьбы – быть сваренным в собственном обеденном котле.

Но я отвлекся. Туземцы выставили перед котлом кучу грубо вылепленных глиняных кувшинов с пальмовым вином, и мы все вместе порядком надрались. Я хотел поучаствовать в своем похоронном пире, пусть мне и была уготована роль главного блюда.

Наконец дикари забормотали и замахали руками. Вождь, грузный высокий мерзавец, принялся раздавать приказы. Его подручные бросились в лес, а потом вернулись: некоторые несли сосуды с речной водой, чтобы наполнить котел, другие складывали под ним аккуратные вязанки сухой травы и хвороста. С помощью кремня и обломка металла разожгли огонь. Обломок этот напоминал кончик китайского меча и, видимо, происходил с той же джонки.

Я понадеялся, что его владелец, перед тем как меч сломался, успел укокошить побольше людоедов.

В тщетной попытке хоть как-то приободриться я затянул «Марсельезу», а потом «Лулу» и другие скабрезные песенки. Вода в котле забулькала, и взгляды поваров обратились на меня. Меня схватили, избавили от лохмотьев, в которые превратилась моя одежда, и ловко связали веревкой, сплетенной из каких-то растительных волокон: колени примотали к груди, а согнутые руки – к туловищу. Потом, распевая, несомненно, весьма людоедскую песнь, они подняли меня и бросили в котел. С громким бульканьем я опустился на дно и остался более-менее сидеть.

Я-то думал, меня предварительно хотя бы оглушат ударом дубинки по голове, а не будут варить в здравом уме и трезвой памяти, словно какого-нибудь лобстера.

В объяснимом страхе и смятении я не сразу сообразил, что вода, явно кипящая, кажется мне не горячее, нежели в обычной утренней ванне. Температура была весьма даже приятная. Судя по тому, как варево пузырилось прямо у меня под носом, вряд ли оно могло нагреться еще больше.

Меня весьма озадачила такая температурная аномалия. По всему выходило, что мне полагалось в тот миг вопить от невыносимой боли. И вдруг в голове молнией вспыхнуло озарение: я вспомнил, как по мне скользнул мимолетный взгляд левого глаза горгоны Медузы – тогда я не окаменел, но, видимо, в силу какой-то странной прихоти судьбы кожа моя сделалась прочнее и теперь не ощущала жара, а может, и не только его. Вероятно, чтобы как следует окаменеть, требовалось, чтобы чудовище глядело пристально и обоими глазами.

Но это все загадочные материи. Как бы то ни было, моя кожа превратилась в гибкий асбестовый панцирь. Что любопытно, осязательные способности при этом никак не пострадали.

Пар и дым сдувало в сторону ветерком, и я увидел, что повара несут к костру корзины с овощами. Все людоеды сильно напились и продолжали пить, а больше прочих нарезался вождь. Он шатался из стороны в сторону и размахивал дубинкой, пока остальные сыпали содержимое корзин в котел. Вот тут-то они наконец заметили, что с их стряпней творится что-то не то. При виде моей ухмылки в кипящем котле они завопили от ужаса, и глаза у них округлились. Один из туземцев чиркнул мне по горлу каменным ножом, однако нож сломался. Тогда вперед со свирепым воплем выступил вождь.

Он воздел дубинку. Я нырнул поглубже и дернулся в сторону. Зубастое орудие с громким всплеском опустилось в котел, но меня не задело. Судя по воплям, несколько туземцев обварились кипятком. Сильнее всех досталось вождю: из-за удара он потерял равновесие, упал прямо на котел, и тот закачался, расплескивая похлебку. Я несколько раз стукнул плечом в стенку, бронзовый сосуд наконец опрокинулся, и я вывалился из него в дыму вместе с водой и овощами.

Вождь, по всей видимости, получил ожоги третьей степени: он с воем выполз из раскаленных углей и головешек, кое-как после нескольких неудачных попыток поднялся на ноги и заковылял в лес. Повара и гости успели ретироваться. Праздничный стол остался в полном моем распоряжении.

Оглядевшись, я заметил валяющийся рядом обломок меча, которым разжигали огонь, подполз ближе и, неловко удерживая его, изловчился перерезать путы на запястьях. Лезвие оказалось достаточно острым, и вскоре руки мои были свободны. После этого я с легкостью высвободил и ноги.

Я уже почти протрезвел, но вокруг стояло множество кувшинов с вином. Так что я прихватил два или три, разложил на углях вывалившиеся из котла овощи и, громко захохотав, уселся поджидать каннибалов.

Когда первый людоед осторожно выбрался из леса, я как раз запивал вином из второго кувшина запеченный корень колоказии. Туземец тут же пал передо мной ниц. Уже после я узнал, что они умоляли меня не гневаться и очень сожалели, что сразу не признали во мне божество.

На своем языке островитяне нарекли меня «Тот-кого-нельзя-сварить».

Хоть бы пегас вернулся.

Дротик Расасфы

Джон Монтроз и его жена Милдред пролетали мимо Беларана – звезды, скрытой от земных астрономов небольшой плотной туманностью во многих миллионах миль за альфой Центавра. Эта звезда девятью годами ранее была обнаружена другой земной экспедицией, направлявшейся к более отдаленным космическим объектам. Джон и Милдред составляли весь экипаж корабля «Дедал», на котором они два года назад покинули Землю и с помощью атомных двигателей развили максимальную скорость, преодолевая несколько световых лет за неделю бортового времени.

В системе Беларана – белой звезды одного класса с нашим Солнцем – зеркальные телескопы корабля выявили семь планет. Спектр оказался необычным, поскольку вблизи туманностей большинство звезд были голубыми или красными.

Они почти миновали четвертую планету системы, когда начались проблемы: «Дедал» внезапно и сильно отклонился от курса вправо, по направлению к планете. Джон тотчас проверил рулевое управление и убедился, что оно в полном порядке. Но какая-то странная магнитная сила, не распознаваемая их аппаратурой, притягивала звездолет к поверхности неизвестной планеты, на которой вскоре стал уже различим рельеф, где равнины чередовались с горами. Ежесекундно равнины раздавались вширь, а горы устремлялись ввысь, и все явственнее проступали резкие очертания и окраска вершин и склонов.

– О боги! Мы сейчас разобьемся! – вскричал Джон, вместе с Милдред беспомощно наблюдая за тем, как «Дедал» проносится между высоченными пиками, вместо снежных шапок покрытыми лиловой моховидной растительностью. Затем корабль скользнул в длинное крутое ущелье с потоками воды либо другой жидкости далеко на дне и наконец врезался в подобие горной террасы на склоне, где нос его прочно увяз в каменистом грунте.

Несмотря на шок и физическое потрясение при ударе, супруги довольно быстро пришли в себя. В последний момент они инстинктивно вцепились в свои кресла, хотя это и не спасло их от синяков и ссадин. Все кости, однако, остались целыми. Двигатели смолкли. Неожиданный ветерок, заструившийся по их лицам, привлек внимание экипажа к внешнему люку в слегка продавленной стенке кабины. Крышка люка приоткрылась, и теперь атмосферу корабля разбавлял свежий прохладный воздух снаружи. По первым ощущениям, в нем не было опасных примесей, а содержание кислорода несколько превышало привычный землянам уровень.

Джон протестировал двигатели. Они отключились автоматически из-за поломки стержня, соединявшего их с системой управления. Этот стержень был изготовлен из сплава карборунда и цистурия – недавно открытого химического элемента, добываемого на Луне и некоторых внешних планетах. Как стержень мог переломиться, осталось загадкой, ибо этот сплав прочностью превосходит алмаз (разве что был изначальный дефект).

Без исправления поломки они не могли возобновить путешествие. Джон вполголоса, но яростно чертыхнулся, вспомнив, что они не взяли с собой никаких запчастей. Впрочем, на корабле имелась плавильная установка, и, если нужные материалы найдутся в этих краях, можно будет восстановить стержень, пусть и не до идеального состояния.

Джон сообщил жене о случившемся, добавив:

– Ничего не остается, кроме как идти на поиски. Иначе мы застрянем тут до второго пришествия – Христа, или Вельзевула, или кого там еще.

Джон сложил запас провизии и термос с кофе в рюкзак и протянул его Милдред. Сам же взвалил на плечи лопату, кайло и новейший сложный детектор для обнаружения всех известных минералов и химических элементов на глубине в десять и более футов, после чего шире распахнул люк и кое-как выбрался наружу по ненормально накренившемуся трапу. Милдред надела рюкзак и последовала за ним.

Отсюда открывался вид на прилегающую местность. Далеко внизу, на плоской равнине, маячили какие-то башни или высокие здания. Череда каменных уступов облегчала спуск на дно ущелья, где среди крутых скал, местами покрытых лишайниками или другой растительностью, напоминающей флору арктических регионов Земли, струился ручей с заводями и каскадами.

Спускались они осторожно, проверяя каждый выступ прежде, чем перенести на него вес тела. Жидкость в заводях с виду была неотличима от простой воды, но вполне могла содержать ядовитые элементы. Изыскатели не стали тратить время на ее тестирование, а перешагнули через ручей и начали взбираться на противоположный склон, периодически останавливаясь и включая детектор; однако тот находил лишь обычные минералы и металлы, включая следы золота, серебра, железа и ртути.

Так они постепенно продвигались по диагонали в сторону равнины, перебираясь через скальные гряды и ручьи, один из которых обрывался водопадом, так что пришлось помучиться, его огибая. Наконец на сравнительно пологом склоне обнаружились признаки карборунда, а неподалеку – небольшое месторождение цистурия. Джон начал рыть шурф и, углубившись футов на пять, добрался до карборунда. Милдред наклонилась над ямой, и в этот момент их работа была прервана. Внезапно обоих накрыла и спеленала тяжелая сеть из каких-то клейких жгутов. Сквозь ячейки сети они разглядели группу невообразимых существ голубоватой окраски, с головами рептилий, но с двумя руками и двумя ногами, как у людей. Эти существа стояли на нижних конечностях, выпрямившись в полный рост и натягивая длинные веревки, которые удерживали сеть. У одного из рептилоидов было очень острое копье, которым он по очереди ткнул пленников, проколов их одежду. После касаний копья их тела начали быстро неметь, и вскоре оба потеряли сознание.

Милдред очнулась в крытом помещении – вероятно, подземном. Неяркий свет исходил от вставленных в стены лиловых шариков, напоминавших выпученные глаза. Она лежала на низком помосте из мягкого бесцветного материала. Рядом на полу стояла плошка с какой-то, надо полагать, едой. Все еще испытывая слабость и дурноту, Милдред на такое угощение не польстилась. Тем более что запах у него был не особо аппетитный – под стать несвежей рыбе.

Преодолевая головокружение, Милдред приподнялась на локте. Казалось, будто пол вокруг ходит ходуном, а огоньки на стенах пустились в пляс. Из дверного проема в углу вышли, как будто покачиваясь вместе с комнатой, три голубоватых рептилоида. Один из них привязал к голове Милдред прибор, похожий на электрод, и приставил другой его конец к собственному лбу. Попутно она заметила, что на руках у него по четыре пальца. В тот же момент ее мозг уловил странное жужжание, сменившееся комбинациями звуков, в которых она понемногу распознала слова. Должно быть, эти звуки были телепатической попыткой сформулировать по-английски фразы абсолютно чуждого языка, в котором речь по большей части состояла из шипения. Некоторые слова человек был бы попросту неспособен выговорить.

Вот что Милдред поняла из сказанного:

– Храм посетить тебе надо, где ждет Расасфа… чтобы принести в жертву другого, не себя. Оттого будет много пользы… много знаний.

Звуки изменились, став более быстрыми и менее отчетливыми, со строгими приказными интонациями. Возможно, это было гипнотическое внушение. Как бы то ни было, когда рептилоид удалил свой прибор, Милдред уже не смогла вспомнить, что и каким образом ей внушали.

Похитители подняли ее на ноги. От липких прикосновений она невольно содрогнулась. Затем, придерживая пленницу за руки, эти твари нацепили ей на лицо маску рептилии, но не голубую, а тускло-белую. Только когда Милдред обернули коротким куском бледной ткани, она осознала, что до того была полностью обнаженной. Ее вывели из комнаты через открытый проем, после чего они все поднялись на несколько этажей по винтовой лестнице и проследовали по бесконечным полутемным коридорам.

Где-то на этом пути ей в руку вложили нож с темным запятнанным клинком, и холодное нажатие рептилоида плотно сомкнуло ее пальцы на рукояти, направив острие вверх. Милдред не помнила, почему и с какой целью надлежит использовать это оружие. Однако четкое ощущение предопределенности происходящего убеждало ее в том, что со временем все станет ясно.

За очередным поворотом коридора свет стал ярче, и вскоре через проем внушительных размеров ее ввели в громадный зал. В ближней стене золотисто мерцала ниша, перед которой стоял самый рослый рептилоид из всех ею виденных, сжимая в руке дротик с серповидным наконечником. Ниша за его спиной имела вход в форме замочной скважины и была покрыта желтыми мозаичными панно с изображением каких-то наклонных вытянутых фигур, а на полу там валялись разные незнакомые Милдред предметы.

Подталкивая и слегка приподнимая пленницу, конвоиры вынудили ее встать на иззубренный пьедестал по правую руку от рептилоида с дротиком. Милдред развернулась и меж дальними колоннами храма – куда, похоже, проникал дневной свет – увидела целую толпу согнувшихся в низком поклоне тварей.

Все еще недоумевая, она краем глаза заметила человека, который вошел в зал с левой стороны и остановился перед носителем дротика. Далеко не сразу она опознала в этом человеке Джона: его черты казались размытыми и сливались с чертами других людей: ее прежних знакомых, друзей или недругов. Внезапно вспыхнувшая ненависть побудила ее занести для броска руку, сжимавшую темный нож.

Милдред так и не поняла, что ее остановило. Возможно, вдруг отменили гипнотическую команду, ранее внедренную в ее сознание. Она застыла на месте, в то время как рептилоид сделал яростный выпад своим дротиком, пронзив лишь полу рубашки Джона, который сумел увернуться – не подвели реакция и хорошо натренированные мышцы.

Что-то (возможно, остатки гипнотического внушения) сообщило Милдред, что носитель дротика – Расасфа, верховный жрец всепланетной секты. И тогда она, соскочив с пьедестала, глубоко всадила нож ему в бок. Почти одновременно жрец, уже содрогаясь в конвульсиях, оцарапал ее грудь острием дротика и рухнул наземь.

После этого Джон и Милдред пережили странную, совпадающую во всех деталях галлюцинацию, которая навсегда врезалась им в память. Они как будто бесконечно долго падали, пересекая неведомые пространства и измерения, пока не зависли на краю чужеродной адской бездны, из недр которой вырывались узкие языки пламени. Какие-то гадкие извивающиеся монстры и драконообразные твари с несколькими головами и туловищами пытались схватить их за ноги или вздымались над ними, обдавая зловонным дыханием. Не меньший ужас внушал Расасфа, который стоял поблизости, пронзая дротиком чудовищ, что нападали на него с неукротимой злобой и ненавистью, а их тела при этом фантастически растягивались и вздымались к своду, совсем не похожему на небесный. На двоих землян Расасфа не обращал никакого внимания и, казалось, вообще не ведал об их присутствии.

Но вот мрачное свечение угасло в глубине, как догоревшие угли. Фигуры монстров сделались зыбкими и начали распадаться, подобно облакам при сильном ветре, пока не исчезли совсем. Джон и Милдред остались одни на самом краю утеса, который содрогался и разваливался у них под ногами…

Очнулись оба в храмовом зале. Толпа рассеялась без остатка. Рептилоид выпустил из рук свой дротик и корчился на полу. Нож Милдред нанес ему смертельную рану, но умирал он очень долго, как это бывает со змеями.

Они выбрались из храма, не повстречав никого из местных. Перед уходом Джон прихватил дротик жреца. Здешнее солнце давно зашло, уступив место на небосводе россыпи звезд, среди которых зависла туманность. Ориентируясь по маленькому карманному компасу Джона, который у него не потрудились забрать похитители, супруги двинулись в сторону гор. Узкие извилистые улицы были темны и безмолвны, словно город покинули все обитатели. Вероятно, их повергло в ужас убийство Расасфы, которого они полагали существом сверхъестественным либо бессмертным.

Далее путь пролегал по полупустынной местности. Взошедшее солнце дарило землянам тепло до наступления вечера. Они сверялись с компасом, надеясь, что его стрелка показывает на северный магнитный полюс планеты. Ночью было очень холодно, и они проспали несколько часов в объятиях друг друга.

Страшась погони, беглецы часто поглядывали в сторону города, постепенно исчезавшего за горизонтом. Наконец им попались следы рептилоидов, ведущие от гор в сторону города. Некоторые цепочки следов впечатались в грунт глубже других – должно быть, их оставили те, кто нес бесчувственных землян. Без сомнения, на планете существовали и другие города, но Джон и Милдред сочли за благо отказаться от их исследования. Опыта первого знакомства с аборигенами им и так хватило бы на несколько жизней.

В этом обратном походе они сильно страдали от голода и жажды. Они вынуждены были пить солоноватую жижу из редких луж и надеяться, что это всего лишь дождевая вода. Кроме того, они рискнули съесть небольшое количество кислых красных плодов с попадавшихся на пути растений.

Ближе к вечеру на второй день следы привели их к шурфу, который выкопал Джон перед тем, как они были схвачены рептилоидами. Их инструменты, рюкзаки и термос лежали тут же – очевидно, эти вещи не заинтересовали похитителей. Большим облегчением для них было увидеть свой звездолет на прежнем месте высоко над ущельем.

Кофе в термосе был еще теплым, и они поспешили сделать по большому глотку. Затем Джон продолжил работу в шурфе, а Милдред вернулась на ближайшую гряду, чтобы наблюдать за отдаленным городом, видимым оттуда сквозь марево, как мираж. Джон наполнил один из рюкзаков карборундовыми камнями и приступил к добыче цистурия, и тут Милдред крикнула, предупреждая об опасности. Джон взбежал к ней на гряду, прихватив дротик Расасфы и пистолет, извлеченный из рюкзака.

По склону к ним бесшумно подбирались полдюжины рептилоидов, вооруженных копьями. Увидев Джона, размахивающего священным дротиком, они приостановились, как будто осознавая превосходство этого оружия, но вскоре возобновили подъем. Джон уложил двоих выстрелами из пистолета, который действовал по огнеметному принципу и предназначался для самозащиты на относительно близких дистанциях. Остальные отступили и попрятались за валунами вне зоны досягаемости огня, которую они успели довольно точно определить.

– Задержи их, пока я занимаюсь цистурием, – сказал Джон и протянул пистолет жене.

Она взяла оружие и заняла позицию на гребне, а тем временем Джон добрался до рудной жилы и частично заполнил второй рюкзак. Затем взвалил на плечи оба рюкзака вместе с инструментами и, позвав Милдред, начал подниматься по склону.

Преследователи не отставали. Особенно туго пришлось у водопада. Джон услышал щелчок и шипение выстрела, а затем торжествующий крик Милдред, сумевшей подстрелить одного из противников.

В конце концов, тяжело отдуваясь, с колотящимся сердцем и залитыми потом глазами, Джон вскарабкался по трапу и затолкнул в люк свой груз, после чего подвинулся и пропустил вперед Милдред, попутно взяв у нее пистолет. Один рептилоид ухватился за нижние ступеньки, но тут же полетел в ущелье, сбитый выстрелом. Джон забрался в люк и плотно закрыл внешнюю и внутреннюю крышки.

Они провозились с ремонтом большую часть ночи, все это время слыша озадаченные вопли рептилоидов и тщетный стук их оружия по корпусу и иллюминаторам.

Плавильная печь сделала свое дело; стержень был сварен и оставлен охлаждаться.

На рассвете они стартовали и благополучно покинули атмосферу планеты.

Примечания

Кларк Эштон СмитБиографическая справка

Кларк Эштон Смит родился 13 января 1893 года в Лонг-Вэлли, в калифорнийском округе Пласер, в семье Мэри Фрэнсес Гейлорд (Фанни) Смит (1849–1935) и Тимеуса Эштон-Смита (1855–1937). Почти всю жизнь КЭС провел в родительском доме в Оберне (Калифорния). После восьми классов школы он получал образование самостоятельно, чему способствовала в том числе его эйдетическая память; помимо прочего, он выучил французский и испанский языки и впоследствии переводил поэзию с обоих (включая «Цветы зла» Бодлера почти целиком).

Писать начал с детства и в 17 лет продал несколько рассказов в журнал The Black Cat; с детства же писал стихи – занятие, которому он оставался верен всю жизнь, полагая себя в первую очередь поэтом. Основным наставником КЭС на ранних этапах стал сан-францисский поэт и драматург Джордж Стерлинг (1869–1926), который помог ему впервые опубликоваться, – в 1912 году вышел сборник «Шагающий меж звезд и другие стихи» («The Star-Treader and Other Poems», A. M. Robertson), принесший КЭС успех, хотя и мимолетный. До середины 1920-х он продолжал писать преимущественно стихи или стихи в прозе.

В 1922 году КЭС за свой счет опубликовал сборник «Черное дерево и хрусталь: стихи в рифму и в прозе» («Ebony and Crystal: Poems in Verse and Prose», 1922), куда вошла в том числе поэма «Гашишист, или Апокалипсис зла» («The Hashish Eater, or The Apocalypse of Evil»). После этой публикации он получил восторженное письмо от Говарда Филлипса Лавкрафта (1890–1937), и с этого началась их пятнадцатилетняя дружба и постоянная плотная переписка. КЭС был одной из ключевых фигур в том, что называли «Кругом Лавкрафта», куда входили также Август Уильям Дерлет (1909–1971), Роберт Ирвин Говард (1906–1936), Дональд Уондри (1908–1987) и многие другие писатели, авторы «странной фантастики» (weird fiction), которые в своих работах заимствовали друг у друга и развивали элементы изобретаемых совместно или самостоятельно мифологий. По жанровым причинам публиковались они тоже более или менее в одних и тех же периодических изданиях; Лавкрафт, КЭС и Говард составили «великую троицу», которую связывают с расцветом журнала Weird Tales в конце 1920-х – первой половине 1930-х годов.

В 1929 году, с началом Великой депрессии, КЭС вернулся к прозе как способу зарабатывать (он жил со стареющими и нездоровыми родителями, а постоянной работы не имел, хотя временами занимался физическим трудом – например, был сборщиком фруктов – или подрабатывал журналистом, колумнистом либо ночным редактором The Auburn Journal и т. д.). За период 1929–1934 годов КЭС написал более сотни рассказов, которые выходили в Weird Tales, Strange Tales of Mystery and Terror, Wonder Stories и других журналах, публиковавших фантастику, «странную фантастику» и хорроры. Все это время его морально поддерживали другие члены «Круга Лавкрафта», в первую очередь сам Лавкрафт, Дерлет и Говард. За эти годы сложился почти весь корпус прозаического наследия КЭС.

Во второй половине 1930-х у КЭС случился целый ряд личных трагедий: в 1935-м умерла его мать, в 1936-м покончил с собой Говард, в марте 1937-го от рака скончался Лавкрафт, затем в декабре – Тимеус Смит. К этому времени КЭС практически перестал писать прозу; в последней трети жизни он рисовал, занимался скульптурой и живописью, а также писал стихи.

В 1954 году, в 61 год, КЭС женился на Кэрол Джонс Дорман и поселился вместе с ней и ее тремя детьми в Пасифик-Гроув (Калифорния). В эти последние годы КЭС продолжал писать стихи, занимался скульптурой и живописью, но, несмотря на уговоры Дерлета, писать прозу в основном отказывался. Периодически он работал садовником. В 1961 году он пережил несколько инсультов и скончался во сне 14 августа 1961 года. Его пепел похоронили и развеяли в окрестностях того места, где прежде стоял сгоревший в 1957 году родительский дом.

В 1939 году Август Дерлет и Дональд Уондри основали издательство Arkham House, где планировали издавать наследие Г. Ф. Лавкрафта и «Круга Лавкрафта». В этом издательстве выходило несколько сборников рассказов КЭС («Out of Space and Time», 1942; «Lost Worlds», 1944; «Genius Loci and Other Tales», 1948; «The Abominations of Yondo», 1960; «Tales of Science and Sorcery», 1964; «Other Dimensions», 1970; «A Rendezvous in Averoigne», 1988), сборники стихов («The Dark Chateau», 1951; «Spells and Philtres», 1958; «Poems in Prose», 1965; «Selected Poems», 1971), записная книжка КЭС («The Black Book of Clark Ashton Smith», 1979) и том избранных писем («Selected Letters of Clark Ashton Smith», 2003). КЭС по сей день считается одним из столпов «странной фантастики» и последним поэтом-романтиком; его влияние на позднейшую фантастику и хоррор, от Рэя Брэдбери до Стивена Кинга и Клайва Баркера, огромно.

Пояснение к настоящему изданию

В это издание – вторую из двух книг собрания рассказов Кларка Эштона Смита – вошли тексты 1932–1935 годов, когда КЭС еще регулярно писал для журналов, и немногочисленные более поздние рассказы периода, когда он уже разочаровался и в журналах, и в прозе, предпочтя ей поэзию, живопись и скульптуру. Оригинальное пятитомное издание The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith, по которому осуществлялись переводы, включенные в эту книгу, было составлено редакторами и комментаторами Скоттом Коннорсом и Роном Хилджером, и невозможно переоценить ту фантастическую (во многих смыслах) работу, которую эти двое проделали, сличая рукописи с разными версиями опубликованных рассказов КЭС и пытаясь привести эти тексты к наиболее полному и гипотетически наиболее желательному для автора виду (сами они также отдают должное невероятной работе того же рода, ранее проделанной редактором и издателем КЭС Стивом Берендсом). Автор нижеследующих примечаний опиралась, среди прочего, на их комментарии; огромное спасибо им – а равно Бойду Пирсону, создателю веб-сайта eldritchdark.com, – за собранную ими литературоведческую и библиографическую информацию и весь их выдающийся труд.

Часть рассказов КЭС традиционно принято делить на циклы: «Аверуань» (где действие происходит в вымышленной области средневековой Франции), «Посейдонис» (рассказы о последнем острове Атлантиды), «Гиперборея» (рассказы об одноименном доисторическом континенте), «Зотика» (рассказы о последнем земном континенте в сумерках времен), «Марс/Айхаи» и т. д. В нашем издании мы рискнули дополнить эту классификацию циклом «Восток» (рассказы, действие которых происходит в странах более или менее условного Востока, – первые такие рассказы были написаны отчасти с расчетом на публикацию в тематическом журнале The Magic Carpet) и циклом «Северная Калифорния» – к нему мы относим рассказы, действие которых происходит более или менее в окрестностях дома КЭС, и объединяем их по аналогии с другими циклами, обладающими некой географической общностью (вымышленной или реальной – вопрос другой и для целей классификации иррелевантный). В этот условный цикл не включены рассказы, где события в горах Сьерра-Невада или Сан-Франциско выступают рамочными по отношению к основному действию, и те, в которых действие происходит в Калифорнии лишь предположительно.

Бессмертные с Меркурия

The Immortals of Mercury

КЭС начал работу над новеллой в декабре 1931 года и закончил в середине января 1932-го; создавалась она с расчетом на публикацию в Astounding Stories, который редактировал Гарри Бейтс (Хирам Гилмор Бейтс III, 1900–1981) для издателя Уильяма Клейтона, – этот жанровый журнал публиковал более или менее приключенческую фантастику. Предыдущая попытка КЭС опубликоваться в Astounding Stories, рассказ «Невидимый город» (см.: Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи), успехом не увенчалась («Невидимый город» в итоге вышел в Wonder Stories), и «Бессмертных с Меркурия» Бейтс тоже отверг. В надежде продать новеллу Фарнсуорту Райту (1888–1940), редактору Weird Tales, КЭС переписал финал (и Говард Филлипс Лавкрафт иронизировал в том смысле, что в кои-то веки необходимость сделать произведение более «коммерческим» улучшила текст, а не наоборот: с точки зрения Лавкрафта, реализм в «странной фантастике» был предпочтительнее романтизма, к которому больше склонялся КЭС, и они вели об этом продолжительную дискуссию). Райт, впрочем, новеллу тоже не принял, и в итоге летом 1932 года ее отдельной брошюрой без иллюстрации на обложке опубликовал Дэвид Лэссер, редактор Wonder Stories; автору пришлось затем добиваться гонорара через адвоката.

…джунгли в терминаторе Меркурия… сумеречная зона… между раскаленными пустынями… и теневой стороной планеты, где громоздились… горы ледников. – Меркурий – наименьшая и ближайшая к Солнцу планета Солнечной системы; вопреки тому, что обнаружили на Меркурии герои рассказа, атмосфера там практически отсутствует, а перепады температуры на экваторе самые резкие из всех планет Солнечной системы (от −173 °C ночью до +427 °C днем), а на полюсах постоянная температура ниже −93 °C.

…солнце оставалось полностью скрытым из-за либрации планеты. – Либрация – в общем случае, колебание спутника, наблюдаемое с планеты, вокруг которой он вращается.

Его, как Мазепу в поэме Байрона, привязали… – В романтической поэме «Мазепа» («Mazeppa», 1818) Джорджа Гордона Байрона гетман Иван Мазепа описывает эпизод своей юности, когда его, пажа короля Польши Яна II Казимира, в наказание за связь с женой графа обнаженным привязали к спине коня, а коня отпустили на волю, в результате чего Мазепа едва не погиб; в жизни реального Мазепы такого события не было, однако эпизод стал одним из излюбленных у романтиков.

Мы следили за приближением вашего эфирного корабля… – Эфир – особое разреженное вещество (он же «пятая стихия»), которым, согласно представлениям физиков до начала XX века, заполнено космическое пространство, – поэтому корабли у КЭС периодически называются эфирными. Концепция эфира была окончательно опровергнута Эйнштейном, однако еще несколько десятилетий предпринимались попытки ее возродить. – Примеч. А. Хромовой.

Империя некромантов

The Empire of the Necromancers

(цикл «Зотика»)

Рассказ стал первым в цикле «Зотика» об одноименном последнем континенте Земли. Название континента КЭС впервые употребил в апреле 1930 года в синопсисе так в итоге и не написанного рассказа «Визафмал в Офиухусе» («Vizaphmal in Ophiuchus»), продолжения «Монстра из пророчества» (см. Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи); в синопсисе Зотикой называлась планета за пределами Солнечной системы. Исследователи творчества КЭС (Стив Берендс, Джим Рокхилл, Уилл Мюррей) прослеживают происхождение концепции Зотики до раннего стихотворения Смита «Последняя ночь» («The Last Night», 1912) и наброска «Пересказ реального сна – 1912» («Account of an Actual Dream – 1912») – в обоих текстах речь идет о последних минутах жизни Солнца и наступлении вечной ночи. Сюжет «Империи некромантов» родился в 1930 году и был доведен до более или менее финальной формы в августе-сентябре 1931-го; КЭС писал рассказ параллельно с «Невидимым городом» и «Бессмертными с Меркурия» и закончил 7 января 1932 года. «Империя некромантов» вышла в Weird Tales в сентябре 1932 года и стала самым популярным рассказом номера.

Кровь их… струилась по жилам, смешанная с водами реки забвения; и дыхание Леты туманило их глаза. – Лета, фигурирующая у КЭС постоянно, как и еще три реки Аида (Стикс, Ахерон и Флегетон; Кокитос/Коцит, река слез, в его текстах не появляется никогда), дарует забвение мертвым; прибыв в Аид, они пьют из нее, чтобы забыть свою жизнь, и должны испить из нее вновь, чтобы опять воплотиться.

Семена из гробницы

The Seed from the Sepulcher

Рассказ был задуман в середине 1931 года, но КЭС приступил к работе над ним только в конце января 1932-го и закончил к 10 февраля. Текст принял к публикации в Strange Tales of Mystery and Terror Гарри Бейтс (потребовав некоторых доработок), но в январе 1933 года, еще до публикации, издатель Уильям Клейтон закрыл журнал, и рассказ вернулся к автору. КЭС, еще доработав текст, отослал его Фарнсуорту Райту, который поначалу счел, что в тексте слишком много повторов, но принял несколько сокращенную версию. «Семена из гробницы» появились в октябрьском номере Weird Tales 1933 года и впоследствии включались во всевозможные антологии чаще любого другого рассказа КЭС. В пятитомное издание The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith рассказ вошел в той версии, которую принял Бейтс, однако редакторы Скотт Коннорс и Рон Хилджер восстановили все то, что КЭС сократил по требованию Райта; перевод осуществлялся по этой версии.

Второе погребение

The Second Interment

Рассказ был написан по предложению Уильяма Клейтона для Strange Tales of Mystery and Terror, и он же вместе с редактором журнала Гарри Бейтсом набросал большую часть сюжетных ходов (кроме преступного умысла, который привел к описанным в рассказе прискорбным событиям, – его ввел КЭС как единственную умопостижимую их причину). Некоторые образы в рассказе отсылают к его поэме «Гашишист, или Апокалипсис зла». Рассказ был опубликован в последнем номере Strange Tales в январе 1933 года.

Сэр Утер Магбейн… – Несчастный главный герой назван валлийским именем, означающим «ужасный» (хотя ужасна, скорее, его судьба), и является тезкой отца короля Артура.

…обрамленное тисом небо за окном… – Похоже, сэра Утера похоронили заживо еще до того, как он об этом догадался: тисы – кладбищенские деревья, символы смерти и как таковые упоминаются в «Энеиде» Вергилия, «Метаморфозах» Овидия, затем у Шекспира в «Макбете» и т. д.

…больше, чем мифический Пифон… – Пифон (он же Питон) – персонаж древнегреческих мифов, гигантский змей, охранявший вход в Дельфийское прорицалище (либо собственно прорицатель), давший имя Пифии и убитый Аполлоном.

Уббо-Саттла

Ubbo-Sathla

(цикл «Гиперборея»)

«Уббо-Сатла» был закончен 15 февраля 1932 года; по признанию КЭС, в нем некоторым образом отзвучивал рассказ Дональда Уондри «Жизни Альфреда Крамера» («The Lives of Alfred Kramer»), опубликованный в декабре 1932 года в Weird Tales; в этом рассказе (внимание, спойлер) главный герой, исследуя свои прошлые жизни, постепенно и необратимо регрессирует и в конце концов на глазах у своего изумленного попутчика превращается в лужу протоплазмы. Уондри, в свою очередь, был отчасти под впечатлением от романа «Темные покои» («The Dark Chamber», 1927), хоррора Леонарда Клайна, где тоже речь идет о регрессе, который происходит с человеком при попытке вспомнить прошлые воплощения. Фарнсуорт Райт сначала отверг «Уббо-Сатлу», затем принял к публикации, и рассказ появился в Weird Tales в июле 1933 года. В тот же номер вошли «Сны в ведьмином доме» («The Dreams in the Witch House», 1933) Г. Ф. Лавкрафта и «Ужас в музее» («The Horror in the Museum», 1933), написанный Лавкрафтом совместно с Хейзл Хилд; во всех трех рассказах фигурирует «Книга Эйбона» (см. ниже).

Ибо Уббо-Сатла – это исток и финал. – Уббо-Сатла, божество из пантеона «Мифов Ктулху», вполне вероятно, породил Абхота, похожий протоплазмический организм, обитающий в недрах горы Вурмисадрет (см. рассказ «Семь заклятий»); по другой версии, Уббо-Сатла и Абхот – одно и то же божество.

…со звезд явились Зотаккуа, или Йок-Зотот, или Ктулхут… – Изобретенное КЭС доисторическое гиперборейское божество Зотаккуа, он же Содагуи, или – чаще – Цатоггуа, впервые появилось в «Рассказе Сатампры Зейроса» (см. Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи). Впоследствии Цатоггуа навещал и произведения Лавкрафта, в том числе повесть «Шепчущий из тьмы» («The Whisperer in Darkness», 1931): «Именно из Н’кая пришел страшный Цатоггуа – то самое бесформенное жабовидное божество, что упоминается в Пнакотикских рукописях, и в „Некрономиконе“, и в цикле мифов „Коммориом“, который сохранил для нас верховный жрец Атлантиды КларкашТон» (перевод Олега Алякринского); здесь в верховном жреце Атлантиды легко узнать Кларка Эштона, и свои письма к Лавкрафту КЭС так и подписывал. Впервые в печати Цатоггуа был мельком упомянут в рассказе Роберта И. Говарда «Дети ночи» («The Children of the Night», 1930), вышедшем в Weird Tales в номере за апрель – май 1931 года; затем в «Шепчущем из тьмы» Лавкрафта, напечатанном там же в августе; поскольку Райт поначалу отклонил «Рассказ Сатампры Зейроса» и этот текст вышел только в ноябре того же года, в печати Цатоггуа дебютировал у Говарда и Лавкрафта, а не у своего автора. Подробнее о нраве Цатоггуа см. «Дверь на Сатурн» (Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи) и «Семь заклятий» в настоящем издании. Из «Пергаментов Пнома» (см. примечание к рассказу «Пришествие белого червя» на с. 876) о Цатоггуа известно также, что у него был(а) супруг(а) Шатак и отпрыск Звильпоггуа.

Йок-Зотот (он же Йог-Сотот) – всеведущий древний бог, обитающий вне вселенной, воплощение метафизических страхов; впервые появился у Г. Ф. Лавкрафта в романе «История Чарльза Декстера Варда» («The Case of Charles Dexter Ward», 1927).

Ктулхут – одно из имен Великого Древнего Ктулху, божества, изобретенного Г. Ф. Лавкрафтом и навеки вошедшего в поп-культуру; впервые Ктулху появился в рассказе Лавкрафта «Зов Ктулху» («The Call of Cthulhu», 1928).

«Книга Эйбона» – творение КЭС; этот труд написал гиперборейский колдун из Мху Тулана Эйбон (см. рассказ «Дверь на Сатурн» в: Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи; а также рассказ «Пришествие белого червя. Глава IX „Книги Эйбона“» в настоящем издании). В книге Эйбон делился своими весьма разносторонними познаниями, от ритуалов поклонения Цатоггуа до описаний своих путешествий и магических практик. Согласно легенде, существует несколько переводов «Книги Эйбона», однако от оригинала остался только один фрагмент, разбросанный по всему нашему миру. «Книга Эйбона» в оригинале или в переводе на латынь («Liber Ivonis») фигурирует в ряде произведений Г. Ф. Лавкрафта, в том числе в «Снах в ведьмином доме» («The Dreams in the Witch House», 1933), «Ужасе в музее» («The Horror in the Museum», 1933), «Скитальце тьмы» («The Haunter of the Dark», 1936) и «За гранью времен» («The Shadow Out of Time», 1936).

…окаменевшим яйцом динорниса… – Динорнис – вымершая нелетающая птица размером примерно со страуса; обитала в Новой Зеландии. – Примеч. перев.

…древняя вещь – предположительно, палеогенового периода… …под ледниковым льдом, в миоценовых пластах. – Палеогеновый период – первый геологический период кайнозоя (66–23,03 миллиона лет назад). Миоцен – первая эпоха неогенового периода (23,03–5,333 миллиона лет назад).

…первозданного острова Туле. – Туле (также Фула) – мифический остров, упоминаемый древнегреческим путешественником Пифеем (ок. 380 года – ок. 310 года до н. э.) в не дошедшем до наших дней трактате «Об океане»; согласно ему был самым северным массивом суши в мире и располагался на север от Британских островов. – Примеч. Б. Грызунова.

…с жутким «Некрономиконом» безумного араба Абдула Альхазреда. – «Некрономикон» – сочиненный Г. Ф. Лавкрафтом гримуар, играющий крайне важную роль в лавкрафтиане. По поводу Абдула Альхазреда в «Истории „Некрономикона“» Лавкрафта сказано следующее: «Автором труда является Абдул Альхазред, безумный поэт из города Сана, что в Йемене, живший в период правления Омейядов около 700 года. Он посещал руины Вавилона, исследовал подземные лабиринты Мемфиса и провел десять лет в полном одиночестве в той великой пустыне на юге Аравии, что с античных времен носит название Руб-эль-Хали, или Необитаемая, а современными арабами именуется Дехной, или Багряной. Считается, что она находится под покровительством населяющих ее демонов и духов смерти… Последние годы своей жизни Альхазред провел в Дамаске, где и был написан „Некрономикон“ („Аль-Азиф“). О его смерти или исчезновении (738 г.) ходит множество жутких и противоречивых слухов. Ибн Халикан (биограф, живший в XII веке) пишет, что он был схвачен и растерзан среди бела дня невидимым монстром на глазах многочисленной толпы парализованных страхом людей» (перевод Олега Мичковского).

…в лейасовых туманах. – Лейас (ранняя юра) – первый отдел юрского периода мезозойской эры (201,3–174,1 миллиона лет назад).

…одним из позабытых змееподобных людей… – Более или менее древние змеелюди фигурируют также далее в рассказах «Двойная тень» и «Семь заклятий».

Двойная тень

The Double Shadow

(цикл «Посейдонис»)

Рассказ был закончен 14 марта 1932 года, отвергнут Фарнсуортом Райтом и после некоторых раздумий принят Гарри Бейтсом в Strange Tales of Mystery and Terror вместе с «Колоссом из Илурни» (см. ниже); журнал, однако, закрылся, Райт отверг «Двойную тень» повторно, и в 1933 году КЭС включил ее в сборник «Двойная тень и другие фантазии» («The Double Shadow and Other Fantasies»), который выпустил на свои средства. В итоге рассказ все-таки вышел в Weird Tales: после смерти Роберта И. Говарда в 1936 году и Лавкрафта в 1937-м Райт лишился двух своих ключевых авторов и с гораздо большей готовностью публиковал КЭС, а тот настоял на публикации нескольких рассказов из сборника, в том числе заглавного. «Двойная тень» стала самым популярным рассказом февральского номера Weird Tales 1939 года, что некоторым образом иллюстрирует прозорливость редактора, который первоначально отказывался от рассказа на том основании, что этот текст, хоть «по-своему и интересен», не понравится читателям.

…в орихалковый цилиндр… – Орихалк – металл, упоминающийся у древних греков. У Гесиода (VII век до н. э.) говорится, что из орихалка был сработан щит Геракла. У Платона в диалоге «Критий» собственно Критий рассказывает об Атлантиде: «Многое ввозилось к ним из подвластных стран, но большую часть потребного для жизни давал сам остров, прежде всего любые виды ископаемых твердых и плавких металлов, и в их числе то, что ныне известно лишь по названию, а тогда существовало на деле: самородный орихалк, извлекавшийся из недр земли в различных местах острова и по ценности своей уступавший тогда только золоту» (перевод Сергея Аверинцева). Римские авторы полагали орихалк сплавом золота с медью; впоследствии толкователи более или менее сошлись во мнении, что орихалк – это латунь.

…Малигриса, со смерти которого прошли годы, прежде чем люди о ней узнали… – Этот сюжет подробно описан в рассказе «Смерть Малигриса» (см. ниже).

…пришедшими с Му и из Майяпана. – Му (также Пацифида) – гипотетический континент, якобы существовавший в Атлантическом или Тихом океане, впоследствии затонувший. Впервые предложен в качестве теории Шарль-Этьеном Брассёр де Бурбуром на основе ошибочного прочтения рукописей майя; Брассёр де Бурбур также называл эту землю Атлантидой, совмещая понятия; впоследствии континент появлялся в работах многих писателей и мистиков, включая Г. Ф. Лавкрафта. Майяпан – настоящий город майя на полуострове Юкатан в Мексике, чей расцвет пришелся на XIII – первую половину XV века. – Примеч. перев.

…змеиному народу, чей древний материк затонул… – О змеином народе см. также рассказы «Уббо-Сатла» и «Семь заклятий».

…одна формула с Лемурии… – Лемурия в текущей общепринятой реальности – мифический «сухопутный мост», затонувший в Индийском океане и соединявший Индию и Мадагаскар. Гипотезу о ее существовании выдвинул в 1864 году британский зоолог Филип Склейтер, таким образом пытаясь объяснить наличие ископаемых лемуров в Индии и на Мадагаскаре, но не в Африке. Гипотеза была опровергнута, но затем теорию о Лемурии, наряду с другими мифическими континентами, вобрали в себя теософия и антропософия (в частности, Лемурия фигурирует в рассуждениях Елены Блаватской как родина предков человека, что в итоге и популяризовало концепцию сначала среди мистиков, а затем в поп-культуре).

…в геомантических гаданиях… – Геомантия – пришедшее в Европу из Аравии гадание по земле (проставленным на земле меткам или рисунку подброшенного песка).

И наши фамильяры, несмотря на свою отталкивающую и устрашающую смертные очи природу… – Фамильяр – согласно средневековым поверьям, дух, как правило принимающий образ животного и служащий колдуну или ведьме.

Плутониум

The Plutonian Drug

Рассказ был закончен 5 апреля 1932 года и стал первым текстом КЭС, принятым к публикации в Amazing Stories, где вышел в сентябре 1932 года (до того КЭС посылал туда «Рассказ Сатампры Зейроса», «Метаморфозу мира» и «Неизмеримый ужас», но успеха не добился). В 1951 году, выбрав «Плутониум» для включения в антологию Августа Дерлета «Дальние пределы» («The Outer Reaches», Pellegrini & Cudahy), КЭС писал составителю, что этот текст едва ли устареет и хорош своей емкостью.

…что обнаружит на планетах альфы Центавра экспедиция Аллана Фаркуара… – Эта экспедиция также вскользь упоминается в рассказе «Покинутые в созвездии Андромеды», первом рассказе цикла «Капитан Вольмар» (см. Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи); никаких подробностей об экспедиции, ее ходе и ее результатах мы так и не узнаем.

…действием воды из легендарного источника вечной молодости. – Легендарный источник вечной молодости, вода которого способствует долголетию, фигурирует у Геродота: согласно «Истории» (кн. III, «Талия») воду из него пьют эфиопы, которые по этой причине живут до 120 лет. В целом, источник молодости и его поиски – распространенный сюжет популярной культуры; в реальности этот сюжет отработал испанский конкистадор Хуан Понсе де Леон (1460–1521), который в 1513 году отправился из Пуэрто-Рико в экспедицию на поиски источника, якобы находившегося на острове Бимини, а нашел Флориду.

Видимо, начитался Готье и Бодлера. – Французский поэт и прозаик, романтик Теофиль Готье (1811–1872) и французский поэт, основоположник символизма Шарль Бодлер (1821–1867), как и многие другие деятели французской культуры того периода (в том числе Александр Дюма-отец, Жерар де Нерваль, Виктор Гюго, Оноре де Бальзак и т. д.), в 1844–1849 годах посещали парижский «Клуб гашишистов», созданный французским психофармакологом Жак-Жозефом Моро (1804–1884) для изучения эффектов гашиша. И Готье, и Бодлер спустя время бросили клуб: оба пришли к выводу, что творческой личности наркотические эффекты без надобности и только мешают. Готье написал новеллу «Клуб гашишистов» («Le Club des Haschischins», 1846), опубликованную в Revue des Deux Mondes; Бодлер (по результатам этого опыта, а также позднейших экспериментов с опиумом и под впечатлением от работ Томаса Де Куинси) – книгу «Искусственный рай» («Les Paradis artificiels», 1860).

Труп сверх плана

The Supernumerary Corpse

Замысел появился у КЭС еще в конце 1929 года, но работа над рассказом закончилась только 10 апреля 1932-го (а началась, вероятно, незадолго до того). Рассказ вышел в ноябрьском номере Weird Tales 1932 года.

Колосс из Илурни

The Colossus of Ylourgne

(цикл «Аверуань»)

КЭС завершил работу над повестью 1 мая 1932 года, и ее принял к публикации Гарри Бейтс в Strange Tales of Mystery and Terror, однако после закрытия журнала она вернулась к КЭС вместе с «Семенами из гробницы» и «Двойной тенью». В итоге «Колосс из Илурни» вышел в Weird Tales в июне 1934 года и стал самым популярным текстом номера. В 1935-м к КЭС обратились из Universal Pictures с просьбой дать какие-нибудь рассказы для экранизации, и он предложил «Колосса из Илурни» и «Черный идол» (см. ниже) и даже успешно договорился с Фарнсуортом Райтом о возвращении себе киноправ, однако из проекта ничего не вышло.

Трижды бесчестный Натэр… – Неизвестно, имел ли КЭС в виду сделать имя некроманта Натэра (Nathaire) говорящим, однако нельзя не отметить, что на гэльском слово nathair означает «змея».

…сын дьявольских сил, как и знаменитый Мерлин; отцом его называли ни много ни мало Аластора… – Согласно легендам, великий колдун Мерлин был сыном непорочной монахини и инкуба; эта версия описана уже у Гальфрида Монмутского в «Истории королей Британии» («Historia Regum Britanniae», ок. 1136). Аластор – мстительный демон, пытающий и карающий аналог Немезиды, умеющий вселяться в жертв и вызывать одержимость.

…в убеждении, что они отыскали форпост Эреба… – Эреб в древнегреческой мифологии – олицетворение вечного мрака, порождение Хаоса и брат Нюкты (ночной темноты). Также Эреб – синоним Тартара, окруженного мраком, – бездны под царством Аида (Гадеса), куда Зевс низвергнул Кроноса и титанов, то самое Запределье в надире преисподней, которое не раз возникает в творчестве КЭС.

…известный разбойник по имени Жак ле Вурдалак… – Известный разбойник – однофамилец проходного персонажа «Гаргантюа и Пантагрюэля» («Gargantua et Pantagruel», 1532–1564) Франсуа Рабле, зверского и не отличавшегося великим умом Вурдалака (Loupgarou), предводителя трехсот великанов в каменных доспехах, которого сокрушил Пантагрюэль.

…вы, отродья Ялдабаота… – Ялдабаот (Ялдабаоф, Иалдабаот) – у гностиков творец мира тьмы (материального мира), в противоположность миру света (духовного мира), за который отвечает София (мудрость), мать Ялдабаота. Сам он – демиург и злое божество; согласно гностикам, все то, что делает Господь в Библии, в действительности делал Ялдабаот, однако со злыми намерениями и вопреки своей матери-мудрости (например, он распял Христа, потому что тот проповедовал духовное царство, а не физическое, но София вложила в него свою искру, и поэтому Христос спасся, хотя и погиб). Иногда Ялдабаота олицетворяет львоглавый змей. Споры по поводу его имени ведутся веками, и последние версии (появившиеся, впрочем, позднее, чем КЭС писал рассказ) гласят, что оно означает «сын стыда» (Мэттью Блэк) и «отец Саваофа» (Гершом Шолем); другое имя Ялдабаота – Самаэль.

…наделенный непобедимым могуществом исполинских Енакимов… – Енакимы – упоминаемый в Библии народ исполинов, некогда обитавших в земле Ханаанской и разгромленных Иисусом Навином (Книга Иисуса Навина 11: 21–22).

…заклубился, точно вырываясь из Злых Щелей, черный дым. – Злые Щели (Malebolge) – восьмой круг Дантова Ада, где казнятся льстецы, лицемеры, воры, мздоимцы и все те, кто обманул людей, которые не обязательно доверяли обманщикам.

…трупах, которых он… закинул во двор Перигонского монастыря бенедиктинцев; о церкви Святой Зиновии, которую он утопил… – Перигонское аббатство (Périgon) в Аверуани не соотносится ни с каким другим топонимом, однако «perigon» (без аксана) в математике обозначает угол в 360°, полный круг; аббатство Перигон возникает в рассказах КЭС регулярно – более подробно о нем см. «Конец рассказа» (Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи), а также «Аверуанский зверь» и «Эксгумация Венеры» в настоящем издании. Церковь Святой Зиновии, как и одноименное аббатство, упомянутое в «Аверуанском звере», по всей видимости, посвящена святой мученице, сестре святого священномученика Зиновия, епископа Эгейского, которая по доброй воле вызвалась принять вместе с братом муки за веру от наместника Киликии Лисия.

Бог астероида

The God of the Asteroid

Рассказ был закончен 9 июня 1932 года и вышел в Wonder Stories под названием «Хозяин астероида» («Master of the Asteroid»), потому что так решил редактор, не посоветовавшись с автором; рассказ проиллюстрировал на обложке Фрэнк Р. Пол. В 1950-х КЭС включил «Хозяина астероида» (не переименовывая, поскольку рассказ был популярен) в свой сборник «Far From Time», который должен был выйти, но не вышел в Ballantine Books. Рэй Брэдбери, рассуждая об авторе и художнике «Хозяина астероида» и «Города Поющего Пламени» (см. Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи), писал: «Отчего эти два рассказа, эти две иллюстрации тронули меня и запомнились мне на всю жизнь – кто его знает? В первом – страшная смесь изоляции и одиночества, во втором – фантазия высокая и причудливая. Так или иначе, без сомнения, эти двое со своими рассказами и иллюстрациями немало способствовали тому, что я стал писателем».

…на Большом Сырте устроили ракетодром… – Большой Сырт (или «Большой Сирт») – обширная темная область на Марсе, самая заметная деталь его поверхности. – Примеч. перев.

…Фокея находилась в точке афелия. – Фокея – астероид главного пояса, между орбитами Марса и Юпитера, крупнейший в семействе астероидов (семейство Фокеи); была открыта 6 апреля 1853 года французским астрономом Жаном Шакорнаком. Афелий – наиболее удаленная от Солнца точка орбиты планеты или иного небесного тела.

…мы парим в пустоте, точно гроб Мухаммеда… – Согласно средневековым легендам, выдуманным христианами, которые имели весьма смутное представление об исламе, гроб пророка Мухаммеда в Мекке (вообще-то, пророк Мухаммед похоронен в Медине) парил в воздухе без всякой опоры – что, разумеется, давало христианам повод оскорбиться вплоть до очередного Крестового похода, поскольку любые полеты – это жульничество и колдовство.

…к лету… когда астероид находится в перигелии. – Перигелий – ближайшая к Солнцу точка орбиты планеты или иного небесного тела. – Примеч. перев.

Мандрагоры

The Mandrakes

(цикл «Аверуань»)

КЭС закончил работу над рассказом 15 мая 1932 года, и текст вышел в Weird Tales в феврале 1933 года.

…клубилось и булькало, точно бурливый Флегетон. – Флегетон – одна из пяти рек Аида, огненная река, впадающая в Ахерон; в «Божественной комедии» Флегетон замкнут в кольцо, и в нем в кипящей крови казнятся те, кто совершил насилие против ближнего.

Аверуанский зверь

The Beast of Averoigne

(цикл «Аверуань»)

Рассказ был завершен 18 июня 1932 года; КЭС отослал его Фарнсуорту Райту, уверенный в успехе, но редактор отверг рассказ, и КЭС обратился к Августу Дерлету с просьбой посоветовать, что тут можно сделать. Дерлет посоветовал тщательнее замаскировать интригу и встроить рассказы брата Жерома и настоятеля Перигона в рассказ Люка ле Шодронье, что КЭС и сделал, однако Райт отверг рассказ повторно. Осенью 1932 года КЭС переработал рассказ снова, существенно сократил, сделал финал драматичнее, и рассказ наконец вышел в Weird Tales в мае 1933 года. В The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith включена версия, в которой сохранены, с одной стороны, первоначальная трехчастная структура рассказа, от которой автора отговаривал Дерлет, а с другой – позднейшая версия финала, которым КЭС, по всей видимости, был доволен больше; перевод осуществлялся по этому сплаву.

…зверь – порождение седьмого ада, мерзость, происходящая из кипящей пламенной жижи… – Имеется в виду седьмой круг Дантова ада, где казнятся те, кто совершил насилие (над собой, над ближним и над Богом, то есть богохульники); «кипящая пламенная жижа» – река Флегетон (см. примечание к рассказу «Мандрагоры» на с. 855).

…сокрушить приспешника Асмодея. – Асмодей – похотливый демон, фигурирующий в позднейшей еврейской литературе и в апокрифической (согласно иудейской и протестантской традиции) Книге Товита, где этот демон убивает одного за другим семерых мужей Сарры в первую же ночь, и только Товии с помощью ангела Рафаила удается его изгнать.

…руины замка Фоссфлам, где, по слухам, водились вампиры. – Название замка (Faussesflammes) по-французски буквально означает «Ложные огни»; подробнее о вампирах в замке см. «Конец рассказа» (Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи).

…переписывал манускрипт, спасенный из Александрийской библиотеки. – Аббатство Перигон славилось своей дивной библиотекой, также в подробностях описанной в «Конце рассказа»; в коллекции монахов было несколько рукописей, спасенных при пожаре в Александрии.

…ввергнув в трясину стигийского отчаяния. – Стикс, еще одна река, протекающая в царстве Аида; согласно Данте, образует Стигийское болото (болото Стикса), где казнят гневных.

Звездная метаморфоза

A Star-Change

(цикл «Северная Калифорния»)

Рассказ был закончен примерно 4 июля 1932 года, отвергнут в Weird Tales (как и предвидел КЭС, Райт счел, что текст «слишком описательный и в нем ничего не происходит»), а затем и в Amazing Stories, однако вышел в 1933 году в майском номере Wonder Stories под названием «Гости с Млока» («The Visitors from Mlok») и стал одной из тех многочисленных публикаций в этом журнале, за которые автору заплатили, только когда дело дошло до обращения к адвокату. И Дерлет, и Лавкрафт (и, собственно, КЭС) считали, что идея рассказа блестяща, однако первые два сошлись во мнении, что текст получился средний.

…на Спэниш-маунтин… из парка Доннер… – Парк находится возле озера Доннер, в восточных предгорьях Сьерра-Невады (северо-восточная Калифорния); КЭС нередко ходил туда в походы. Спэниш-маунтин, к сожалению, нами в окрестностях не обнаружена (поблизости есть несколько гор с таким или похожим названием, но ближайшая находится в десятках километров от озера Доннер).

…на озеро Фрог-лейк… – Озеро Фрог-лейк расположено в 6 км к северо-западу от озера Доннер.

…фантазии, подобные тем, что прихотливыми черно-белыми линиями выражал Бёрдслей. – Обри Бёрдслей (1872–1898) – английский график и иллюстратор, одна из ведущих фигур английского эстетизма и модернистского символизма.

…новые чувства. Одно из них больше всего напоминало некую комбинацию слуха и осязания… – Здесь и далее КЭС описывает нейробиологическое явление синестезии (или идеастезии), при котором происходит перекрещивание раздражений в разных сенсорных или когнитивных системах (цифры или звуки непроизвольно воспринимаются в цвете, цвета – не только цветом, но и на слух, и т. д.).

…ультракосмическими, лишенными крыш Карнаками… – Карнак – город на месте древнеегипетских Фив, неподалеку от Луксора; там расположен Ипет-Сут, крупнейший храм Амона (XX век до н. э.).

…хорошо знакомая земным астрономам черная туманность Угольный Мешок. – Туманность Угольный Мешок, ранее называвшаяся Черное Магелланово Облако, – темная туманность в созвездии Южного Креста, на расстоянии около 590 световых лет от Земли; впервые была упомянута в 1499 году испанским мореплавателем Висенте Яньесом Пинсоном.

…черные жидкие капли. От малейшего соприкосновения с… агрессивным химическим веществом… все, что угодно, растворялось… – Катастрофу, постигшую планету Млок, интересно сопоставить с катастрофой (впрочем, рукотворной), погубившей Землю в повести КЭС «Приключения в далеком будущем», и той, что стала причиной гибели красной планеты в «Красном мире Полярной звезды» (см.: Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи).

Эксгумация Венеры

The Disinterment of Venus

(цикл «Аверуань»)

Рассказ, отчасти вдохновленный «Венерой Илльской» («La Vénus d’Ille», 1837) Проспера Мериме, был закончен в июле 1932 года, поначалу отвергнут Фарнсуортом Райтом с негодованием (потому что «сатириазу не место в Weird Tales»), а затем принят к публикации после нескольких авторских редактур и вышел в журнале в июле 1934 года.

…на полном лице Цирцеи играла двусмысленная манящая улыбка… – Цирцея, она же Кирка, – в греческой мифологии дочь Гелиоса и Персеиды (или Аполлона и Эфеи), колдунья, ученица богини Луны Гекаты; согласно Гомеру, превратила спутников Одиссея в свиней, а сам Одиссей провел у нее на острове год, после чего она отпустила и его, и моряков.

…не известная всем Венера-мать героических лет, но коварная и безжалостно соблазнительная Котис, Киферея темных оргий. – Венера, богиня красоты и любви, была матерью Энея, чьи потомки основали Рим, и поэтому считалась праматерью римского народа. Котис – фракийская богиня плодородия, отчасти почитавшаяся и в Древней Греции; поклонение ей сопровождалось обильными ночными возлияниями и оргиями (праздник Котиттия). Киферея – одно из имен богини Афродиты, родившейся из пены морской у берега острова Кифера, где был один из центров ее культа.

Муза Гипербореи

The Muse of Hyperborea

(цикл «Гиперборея»)

Стихотворение в прозе было завершено 22 декабря 1929 года и стало третьим в цикле из десяти написанных в конце 1929 года «пастелей в прозе», как выражался КЭС, отсылая, вероятно, к одноименному сборнику американского поэта Стюарта Меррилла «Pastels in Prose» (1890), куда вошли его переводы стихотворений в прозе французских авторов: Альфонса Доде, Стефана Малларме, Шарля Бодлера и т. д. Впервые «Муза Гипербореи» – текст, из которого, очевидно, впоследствии выросла «Белая сивилла», – появилась в печати лишь в 1965 году, в посмертном сборнике Кларка Эштона Смита «Стихи в прозе» («Poems in Prose», Arkham House).

Белая сивилла

The White Sybil

(цикл «Гиперборея»)

КЭС завершил работу над рассказом, изначально под названием «Белая сивилла Полариона» («The White Sybil of Polarion»), 14 июля 1932 года и послал его в Weird Tales, где Фарнсуорт Райт счел текст неподходящим для публикации. В ноябре 1932 года КЭС доработал его, а также еще несколько своих рассказов, в том числе «Аверуанского зверя», однако «Белой сивилле» это не помогло. Первая публикация состоялась в Эверетте (Пенсильвания), где Уильям Л. Крофорд (1911–1984) издавал полупрофессиональный журнал Unusual Stories, который авторам не платил; Крофорд выпустил переработанную версию под названием «Белая сивилла» в составе брошюры, вместе с «Авалонцами» («Men of Avalon») Дэвида Г. Келлера. В 1940-х КЭС пытался продать рассказ в Famous Fantastic Mysteries и снова в Weird Tales, где редактором уже стала Дороти Макилрейт (1891–1976), но безуспешно, и рукопись сохранилась только у подруги КЭС Женевьевы К. Салли (1880–1970).

…гордые корабли… Антилии… – Антилия – остров-призрак, который в XV веке изображали на картах как прямоугольник в Атлантическом океане к западу от Пиренейского полуострова. Впервые его нарисовал венецианский картограф Джованни Пиццигано в 1424 году, а потом другие картографы дополнили остров бухтами и городами. Антильские острова получили такое название, потому что открывшие их испанцы приняли их за Антилию, однако в рамках гипотезы о доколумбовых контактах Америки и Европы существует версия, что таким образом на картах изображалась Америка.

Великому Коммориому, тогда еще столице, сивилла предсказала странную судьбу… – Странная судьба Коммориома в подробностях описана в рассказе «Признания Атаммая», а последствия ее – в «Рассказе Сатампры Зейроса» (см. Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи).

Ледяной демон

The Ice-Demon

(цикл «Гиперборея»)

Рассказ был закончен 22 июля 1932 года и отослан в Strange Tales of Mystery and Terror, однако еще прежде, чем его успел прочесть редактор Гарри Бейтс, рассказ решительно завернул издатель Уильям Клейтон. Weird Tales принял текст к публикации со второй попытки и после того, как КЭС переписал финал; оригинальный финал не сохранился.

…суеверия, недостойные просвещенных умов эпохи плейстоцена. – Плейстоцен – эпоха четвертичного периода (2,588 миллиона – 11,7 тысячи лет назад), начавшаяся с первым ледниковым периодом.

Остров Мучителей

The Isle of the Torturers

(цикл «Зотика»)

Второй рассказ цикла «Зотика» был закончен 31 июля 1932 года и опубликован в марте 1933-го в Weird Tales; Лавкрафт отмечал в этом тексте «блеск и убедительность Дансейни».

…с огромной звезды Ахернар, что зловеще нависает над странами Зотики... – Ахернар – двойная голубая звезда, самая яркая в созвездии Эридана, девятая из десяти ярчайших звезд на небе (в три тысячи раз ярче Солнца); очень быстро вращается, находится на расстоянии около 139 световых лет от Солнечной системы.

Во владениях случайности

The Dimension of Chance

Рассказ заказал Дэвид Лэссер, редактор Wonder Stories, и опубликовал его в ноябре 1932 года; в последний момент, уже после того, как Лэссер 25 августа 1932-го принял текст к публикации, КЭС отослал в журнал поправки, однако опоздал; в The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith и, соответственно, переводе эти поправки учтены.

Они уже нагоняли японцев: у тех на борту прятался Сакамото – удивительно ловкий шпион… – Наличие в рассказе японца как стереотипного злодея объясняется, очевидно, отношениями США и Японии в 1932 году. Отношения эти стали портиться в 1924-м, когда Калвин Кулидж, 30-й президент США (1923–1929) от Республиканской партии, подписал Закон об иммиграции, запретивший иммиграцию из азиатских стран, что, в числе прочих факторов, впоследствии косвенно подтолкнуло Японию к союзу со странами Оси. Эскалация началась в 1931 году, когда Япония оккупировала Маньчжурию (Мукденский инцидент 18 сентября 1931 года – 18 февраля 1932 года). Видимо, новости автор рассказа читал не вникая: упомянутая ниже Японо-китайская федерация – воплощение, по-видимому, абстрактного ужаса белого человека перед жителями Азии, которые для него все на одно лицо, – естественно, после Мукденского инцидента, Нанкинской резни (декабрь 1937 года – январь 1938-го) и полной оккупации Маньчжурии была невозможна; в 1937 году началась Японо-китайская война, которая продлилась до 1945-го.

Хозяин бездны

The Dweller in the Gulf

(цикл «Марс/Айхаи»)

Над этим рассказом, более или менее парным к «Склепам Йох-Вомбиса» (см. Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи), КЭС работал в августе 1932 года. Фарнсуорт Райт, опубликовавший «Склепы», от «Хозяина бездны» отказался, сочтя его слишком жутким, Гарри Бейтс тоже, и рассказ принял к публикации в Wonder Stories Дэвид Лэссер, который, впрочем, потребовал «полунаучного объяснения» описанным событиям, и КЭС вставил в текст объяснение и еще одного персонажа – исследователя с Земли по имени Джон Чалмерс, попавшего в плен к монстру и его почитателям-троглодитам (в сцене перед попыткой побега, когда Беллман приходит в себя и видит рядом полуобглоданный труп, в опубликованной версии это труп Чалмерса). Рассказ вышел в марте 1933 года, и тут обнаружилось, что текст переписали, не согласовав правку с КЭС, – выкинули фрагменты и изменили финал; как впоследствии утверждал Лэссер, многословно извиняясь перед впавшим в неистовство автором, сделано это было по особому распоряжению издателя Wonder Stories Хьюго Гернсбека (1884–1967).

На страницах выпускавшегося Чарльзом Д. Хорнигом (1916–1999) The Fantasy Fan, одного из первых американских фэнзинов, посвященных «странной фантастике», «Хозяина бездны» (в его, естественно, порезанной опубликованной версии), а также рассказ «Во владениях случайности» разгромил американский редактор, издатель, литературный агент и фантаст Форрест Джей Аккерман (1916–2008) – он даже написал КЭС личное письмо, призывая его больше в Wonder Stories такие тексты не посылать. В рубрике The Fantasy Fan «Точка кипения» («Boiling Point») дискуссия на довольно повышенных тонах длилась с сентября 1933 года по февраль 1934-го, и в ней успели поучаствовать многие читатели и авторы фэнзина (Лавкрафт тоже не остался в стороне); помимо прочего, эта история и ее репутационные последствия постепенно привели к тому, что КЭС разочаровался в журнальной прозе как жанре. Уже гораздо позднее Аккерман и КЭС подружились, КЭС стал клиентом Аккермана, и этот последний издавал его рассказы, в том числе «Хозяина бездны».

Тем временем, поскольку Wonder Stories задолжал КЭС уже 741 доллар, а КЭС с октября 1933 года ухаживал за престарелой матерью, которая обварила ногу кипятком, вопрос денег стал насущным; КЭС нанял адвоката Айони Вебер, и та в конце концов добилась от Хьюго Гернсбека выплаты всех гонораров за опубликованные в Wonder Stories рассказы.

Facilis decensus Avernus… – «В Аверн спуститься нетрудно» (лат.) – цитата из «Энеиды» Вергилия (VI, 126), перевод Сергея Ошерова под ред. Федора Петровского. Аверн – древнее название вулканического кратера у города Кумы под Неаполем; в кратере находится озеро Аверно – по всей видимости, в древности ядовитое. Римляне считали, что этот кратер – вход в загробный мир.

…спускались в бездонный Аваддон. – Аваддон – в данном случае синоним преисподней, царства теней; также, согласно Откровению Иоанна Богослова (9: 11), – ангел бездны и царь саранчи (он же Аполлион). В иврите слово означает «уничтожение».

…панцирь, отдаленно напоминающий доспехи глиптодонта… – Глиптодонт – вымершее млекопитающее, предок нынешних плащеносных и гигантских броненосцев.

Лабиринт чародея

The Maze of the Enchanter

(цикл «Циккарф»)

КЭС отослал рассказ в Weird Tales, где Фарнсуорт Райт отверг его как «слишком поэтичный и красиво написанный»; затем рассказ отвергли в журнале Argosy. В октябре 1932 года КЭС переписал текст и, на некоторое время оставив надежду его продать, включил в свой сборник «Двойная тень и другие фантазии»; еще позднее он предлагал сокращенный и отредактированный вариант в Esquire, где редактор Арнольд Гингрич отверг текст, поскольку тот «напоминал одновременно [Эдгара Райса] Берроуза и [Джеймса Брэнча] Кейбелла», что возмутило и озадачило КЭС до крайности. В итоге эта сокращенная и отредактированная версия вышла в октябре 1938 года в Weird Tales.

На протяжении своей предпечатной истории рассказ несколько раз менял название и последовательно побывал «Лабиринтом Мул-Двеба» («The Maze of Mool Dweb»), «Чародейским лабиринтом» («The Enchanter’s Maze»), «Лабиринтом чародея» («The Maze of the Enchanter») и «Лабиринтом Маал-Двеба» («The Maze of Maal Dweb»); это последнее название КЭС в итоге предпочел оставить за сокращенной опубликованной версией, а редакторы The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith выбрали другое, чтобы отличать полную версию, которую они опубликовали и которая переведена здесь.

В 1935 году Уильям Уиттингем Лайман-мл. (1885–1983), корреспондент КЭС и преподаватель Лос-Анджелесского неполного колледжа, включил «Лабиринт Маал-Двеба» и четыре стихотворения КЭС в учебник «Литература сегодня» («Today’s Literature»), который составил вместе с двумя коллегами; рассказ сопровождался вопросами по теме («Ожидали ли вы счастливого финала? Конец вас удивил?»).

…опасный хитроумный лабиринт… коварные ловушки и чудовищные напасти, изобретенные жестоким Дедалом. – Дедал, персонаж древнегреческих мифов, – блестящий и амбициозный инженер и изобретатель; помимо многих других своих достижений, построил на Крите Кносский лабиринт, в котором обитал Минотавр.

Третья история, рассказанная Ватеку

Повесть о принцессе Зулкаис и принце Калиле

The Third Episode of Vathek.The Story of the Princess Zulkaïs and the Prince Kalilah

(цикл «Восток»)

Роман «Ватек» («Vathek», 1782) написал английский писатель, критик и политик Уильям Бекфорд (1760–1844), когда ему был 21 год (по его словам, за три дня). Роман – сплав восточной экзотики с традицией готического романа – был написан по-французски, в 1786 году переведен на английский Сэмюэлом Хенли и в таком виде издан без указания имени автора (как якобы перевод с арабского и с подзаголовком «Арабская сказка, из неопубликованной рукописи»). Среди тех, на кого повлиял «Ватек», – Ян Потоцкий («Рукопись, найденная в Сарагосе»), Байрон («Гяур»), Лермонтов («Демон»), Борхес, не говоря о КЭС, а также Лавкрафте, чей роман «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» («The Dream-Quest of Unknown Kadath», 1926) написан под сильным влиянием «Ватека».

Уже в начале XX века в архивах Бекфорда обнаружились «Истории, рассказанные Ватеку» («Vathek et ses épisodes») – три дополнительные главы, написанные от лица обреченных, которые в ожидании адских мук рассказывают Ватеку, как дошли до жизни такой; «Зулкаис», третью из этих глав, Бекфорд не дописал. Лавкрафт считал, что КЭС – идеальная кандидатура для того, чтобы ее закончить, КЭС с легкостью поддался на уговоры, и работа была завершена 16 сентября 1932 года (к 13 тысячам слов оригинального неоконченного текста КЭС прибавил еще 4 тысячи слов).

Райт отказался публиковать «Зулкаис»; он, впрочем, сожалел об этом и подумывал выпустить отдельным изданием собственно «Ватека» с предисловием Лавкрафта и дополнительными главами, в том числе дописанной «Зулкаис», однако из проекта ничего не вышло. КЭС также послал текст в нью-йоркский журнал The Golden Book Magazine, но без особых надежд. В конце концов КЭС предложил текст Роберту Хейуорду Барлоу (1918–1951), авангардному поэту, антропологу и историку, будущему душеприказчику Лавкрафта; в тот период у Барлоу были некие издательские планы, в том числе публикация стихотворного сборника КЭС. «Зулкаис» он опубликовал только в 1937 году, в первом номере своего фэнзина Leaves.

…халиф аль-Мутасим… край Маср. – Халиф аль-Мутасим Биллах (794–842) – реальное историческое лицо, младший сын Харуна ар-Рашида, наместник Египта, а затем халиф Аббасидского халифата; перенес столицу из Багдада в Самарру и все время своего правления (833–842) продолжал начатые его отцом гонения на ортодоксальных богословов. Сыном аль-Мутасима был халиф аль-Васик Биллах (ок. 812–847) – условный прообраз Ватека, героя романа Бекфорда, хотя с персонажем у него мало общего: в те несколько лет, что он пробыл у власти (842–847), он тоже в основном активно преследовал ортодоксальных богословов и начал систематически наказывать и штрафовать чиновников, рассчитывая пополнить таким образом казну; в особой склонности к оккультным наукам аль-Васик замечен не был, хотя и питал интерес к теологии и медицине. Маср – название Египта на египетском арабском.

…святой человек, достопочтенный имам Абзендеруд… – Имя персонажа имама Абзендеруда было, возможно, позаимствовано Бекфордом из работы Том-Симона Гёйлетта «Китайские истории, или Удивительные приключения мандарина Фум-Хоама» («Les contes chinois ou Les aventures merveilleuses du mandarin Fum-Hoam», 1723).

…отшельник из Великого песчаного моря. – Великое песчаное море – пустынный массив в Северной Сахаре, между Западным Египтом и Восточной Ливией.

Сам пророк Юсуф не сравнится… – Пророк Юсуф – сын пророка Якуба, аналогичен библейскому пророку Иосифу; история его жизни изложена в 12-й суре Корана «Юсуф».

…гениальности, сравнимой с гениальностью царя Сурида или царицы Шароб. – Сурид ибн Салук – буквально допотопный царь из коптских и арабских легенд; нередко идентифицируется с библейским Енохом, он же пророк Идрис; по одной из версий, Сурид построил пирамиды Гизы, увидев потоп во сне и решив сохранить древние знания от гибели. О царице Шароб см. примечание на с. 865.

…перечитывали повесть о любви Юсуфа и Зулейхи… – История Юсуфа и Зулейхи – вариация на тему библейского сюжета об Иосифе Прекрасном и жене Потифара, однако в исламском варианте Зулейха, хотя поначалу и клевещет на Юсуфа, любит его всю жизнь и добивается взаимности спустя сорок лет после начала истории.

…историю о великане Джибри и искуснице Шароб… – Джибри (или Джебир, или Джебер) и Шароб (или Шароба) фигурируют в трактате «Египет Муртади, сына Гафифа, в котором обсуждаются пирамиды, разлив Нила и другие чудеса этой страны, согласно мнениям и традициям арабов» («L’Égypte de Murtadi, fils du Gaphiphe, ou il est traité des Pyramides, du débordement du Nil, & des autres merveilles de cette Province, selon les opinions et traditions des Arabes»), написанном человеком по имени Муртади ибн Хатим ибн аль-Муссалам ибн аль-Афиф (1154–1237) и переведенном с арабского на французский в 1666 году, а затем с французского на английский в 1672-м; арабского оригинала не сохранилось, но оба перевода повлияли на романтиков конца XVIII века – начала XIX века (Клара Рив, Уолтер Сэвидж Лэндор, Перси Биш Шелли, Сэмюэл Кольридж и т. д.); очевидно, его читал и Уильям Бекфорд. Согласно трактату, Шароб, став египетской царицей после смерти отца, была вынуждена защищаться от явившихся в Египет великанов под предводительством Джебира и прибегала для этого к разнообразным ухищрениям, которые закончились недвусмысленной казнью пришельцев; сама царица умерла спустя год после казни Джебира, как он ей и предсказал. Исторически существование обоих персонажей ничем не подтверждается.

…поклялся привести на службу Иблису двадцать несчастных… – Иблис – имя джинна, приближенного к Аллаху и пребывавшего среди ангелов; Иблис был свергнут с небес, поскольку не захотел поклониться Адаму, и с тех пор, главенствуя над шайтанами, развращает людей (начав с Адама, которого соблазнил вкусить плоды запретного дерева).

Повсюду стояли черные ларцы, запертые стальными, обагренными кровью замками. – Это последняя фраза текста, написанного Бекфордом; далее следует продолжение, написанное КЭС.

…кричат дэвы и ифриты. – Дэвы (дивы) – злые духи, человекоподобные великаны с гор, души грешников, аналоги джиннов в иранской, тюркской, грузинской, армянской и т. д. мифологии. Ифриты – могущественные демоны в арабской и мусульманской мифологии, связаны с духами мертвых и загробным миром.

…хранится бедренная кость самой Билкис. – Билкис – легендарная жена пророка Сулеймана, царица Сабы, она же библейская царица Савская.

…более плодородных, чем сады Ирама. – Под Ирамом подразумевается райский город и замечательно плодородная страна адитов, а также соседняя с ней местность Вабар, уничтоженные, согласно Корану, насланной Аллахом песчаной бурей за то, что местные жители не прислушались к пророку Худу; руины предположительно Ирама были найдены в 1992 году на востоке пустыни Руб-эль-Хали.

Genius loci

(цикл «Северная Калифорния»)

Рассказ был закончен 2 сентября 1932 года, и, хотя КЭС предполагал, что текст не заинтересует ни одного редактора («для бульварщины слишком тонко, а высоколобым не понравится сверхъестественное»), Фарнсуорт Райт принял его мгновенно и опубликовал в Weird Tales в июне 1933 года. Редакторы The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith Скотт Коннорс и Рон Хилджер предполагают, что рассказ был отчасти вдохновлен исследованием английского священника и просветителя Монтэгю Саммерса (1880–1948) «Вампир: его друзья и родня» («The Vampire: His Kith and Kin», 1928), а также рассказом английского писателя и журналиста Элджернона Блэквуда (1869–1951) «Превращение» («The Transfer», 1912).

Genius loci – в древнеримской мифологии genius loci, гений места, – дух-покровитель конкретного места или пейзажа, объект непременного поклонения, в общем случае умный и доброжелательный (в отличие от описанного у КЭС).

…по холмистым окрестностям крохотной деревушки Боумен… – Территория Боумен расположена в округе Пласер (Калифорния), где родился КЭС, в предгорьях Сьерра-Невады.

…Эмбервилля сравнивали с Сорольей… – Хоакин Соролья-и-Бастида (1863–1923) – испанский живописец-импрессионист, работавший в разнообразных жанрах, в том числе пейзажа. – Примеч. перев.

Секрет гурия

The Secret of the Cairn

(цикл «Северная Калифорния»)

Рассказ был задуман осенью 1931 года, завершен год спустя, 31 октября 1932-го, и КЭС считал его своей замечательной удачей. Гарри Бейтс в Astounding Stories вынужден был отказаться от текста, поскольку его журнал свернул дела, однако рассказ приняли в Wonder Stories, где он и вышел в апреле 1933 года под названием «Свет чужого мира» («The Light From Beyond») – с КЭС по поводу смены названия, как это было заведено в редакции, не проконсультировались, однако против такого варианта он особо не возражал. По мнению редакторов The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith, «Секрет гурия» отсылает отчасти к рассказу Артура Мейчена «Великое возвращение» («The Great Return», 1915) и работам американского исследователя всевозможных аномалий Чарльза Форта (1874–1932).

Это был гурий – пирамидка из гранитных осколков… – Гурий (он же тур, или каирн) – как правило, коническая груда камней, в древности служившая памятником, надгробием, для астрономических целей и т. д., но в общем случае по сей день использующаяся в качестве ориентира.

…межзвездного путешественника с Алголя или Альдебарана? – Алголь – тройная затменная переменная звезда в созвездии Персея на расстоянии около 92,8 светового года от Солнца. Альдебаран – альфа Тельца, от Солнца находится на расстоянии около 65 световых лет.

…точно под каким-то райским баньяном. – Баньян – дерево, способное выпускать воздушные корни и тем самым образовывать новые стволы и разрастаться на огромной площади (порой до нескольких гектаров); таким образом существуют фикусы – в том числе фикус религиозный, священное для буддистов дерево бодхи, под которым Будда достиг просветления.

Загробный бог

The Charnel God

(цикл «Зотика»)

Рассказ, третий в цикле, был закончен 15 ноября 1932 года, тотчас принят к публикации Фарнсуортом Райтом и вышел в мартовском номере Weird Tales 1934 года с иллюстрацией автора.

Мордиггиан – бог Зуль-Бха-Саира… – Мордиггиан – бог, изобретенный КЭС и впоследствии включенный в пантеон Древних; возможно, неким образом связан с потомком Ктулху и прародителем упырей Шаураш-Хо, которого упоминал Лавкрафт в письме к Джеймсу Ф. Мортону в 1933 году.

Черный идол

The Dark Eidolon

(цикл «Зотика»)

Рассказ был завершен в конце 1932 года; КЭС был очень им доволен и считал, что он замечательно подходит для киноэкрана: в 1935 году в ответ на запрос компании Universal Pictures он предоставил для потенциальной экранизации два своих текста – «Колосс из Илурни» и «Черный идол» (что интересно, в обоих фигурируют гиганты – великанский зомби в первом случае и исполинские космические кони во втором). Райт принял рассказ к публикации со второй попытки – поначалу он счел, к некоторому недоумению КЭС, что последняя треть слишком затянута; поскольку оригинальной рукописи не сохранилось, неизвестно, что именно КЭС вычеркнул. Рассказ вышел в Weird Tales в январе 1935 года с иллюстрацией автора; номер выдался особо удачный, и «Черный идол» разделил первое место по популярности с «Пиром в аббатстве» («The Feast in the Abbey») Роберта Блоха, «Руками смерти» («Hands of the Dead») Сибери Куинна и «Хароном» («Charon») Лоренса Дж. Кэхилла.

«Песнь Кситры» – Подробное описание сложных отношений Кситры с Тасайдоном см. ниже в рассказе «Кситра».

Треххвостые ламии… – Изначально Ламия – персонаж древнегреческой мифологии, дочь Посейдона, родившая Герофила от Зевса (жена последнего Гера, узнав об этом, превратила Ламию в змею), либо царица Ливии, также возлюбленная Зевса и жертва Геры (та вынудила Ламию убить собственных детей и затем пожирать чужих). В Средневековье ламии стали целым классом существ, олицетворением нечестивого соблазна; ламия обладает лицом прекрасной женщины и обычно связана со змеями, пауками или рыбами; она соблазняет мужчин и затем их пожирает; нередко с ней ассоциируется сильный дурной запах. В Вульгате, латинской версии Библии, словом «lamia» обозначается то, что в синодальном переводе названо ночным привидением: «…Там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой» (Книга пророка Исайи 34: 14). В том или ином виде фигурирует у Диодора Сицилийского, Аристофана, Апулея и т. д.; образ сохраняется в литературе до XX века.

Странствия царя Эуворана

The Voyage of King Euvoran

(цикл «Зотика»)

Работа над рассказом завершилась к середине января 1933 года, и КЭС предложил его Фарнсуорту Райту для Weird Tales или The Magic Carpet, однако тот отверг текст, необъяснимо сочтя, что это поэма в прозе, где недостает сюжета; в том же году КЭС включил «Странствия царя Эуворана» в сборник «Двойная тень и другие фантазии». В итоге рассказ все-таки вышел в Weird Tales – в сентябре 1947 года, при преемнице Райта Дороти Макилрейт, в сокращенной на треть версии, под названием «В поисках газолбы» («Quest of the Gazolba») и с иллюстрацией Бориса Долгова на обложке. Скотт Коннорс и Рон Хилджер отмечают, что, судя по Black Book, записным книжкам КЭС, первоначально сюжет планировался для цикла «Гиперборея», поскольку фигурировал в содержании неслучившейся «Книги Гипербореи» («Book of Hyperborea»).

…было загажено стимфалийскими пернатыми тварями. – Согласно древнегреческим мифам, у города Стимфала в Аркадии жили хищные птицы с медными крыльями, клювами и когтями; их вскормил Арес, они сыпали перьями, как стрелами, и пожирали и урожай, и животных, и людей. Шестым подвигом Геракла стала победа над стимфалидами.

…саженными перьями птицы Рух… перья эпиорниса. – Птица Рух – гигантская птица из арабской и персидской мифологии. Она фигурирует в том числе в «Тысяче и одной ночи» и, возможно, была вдохновлена исполинской птицей Гарудой из Махабхараты и Рамаяны или же вполне реальным эпиорнисом – вымершей нелетающей птицей, обитавшей на Мадагаскаре с плейстоцена и до середины XVII века, похожей на страуса и, вероятно, ночной.

Вултум

Vulthoom

(цикл «Марс/Айхаи»)

Работа над рассказом началась в октябре 1932 года и закончилась 14 февраля 1933-го; первоначально текст носил название «Бездельники с Марса» («Beach-Combers of Mars»). КЭС предложил его Райту для Weird Tales без особой надежды на успех и немало удивился, когда Райт принял текст к публикации, оставив за журналом также права на радиотрансляцию. «Вултум» вышел в сентябре 1935 года и был признан самым популярным рассказом номера вместе с перепечаткой «Чудовищного бога Мамурта» («The Monster-God of Mamurth») Эдмонда Гамильтона (1904–1977) и «Человеком, который посадил молнию на цепь» («The Man Who Chained the Lightning») Пола Эрнста (1899–1985).

Это не скульптура… а антолит… – Буквально «антолит» (от греч. anthos – соцветие, lithos – камень) означает окаменевший цветок; на самом деле это растущий от основания (а не нарастающий на конце) геологический агрегат из легкорастворимых минералов (гипсовый или из натриевых и калиевых селитр), весьма извилистых причудливых форм, действительно напоминающих цветы.

Большинство зверей, живущих дольше обычного срока, со временем становятся гигантами. – Строго говоря, зависимость обратная: чем больше потенциал роста организма (или некоторых его органов – мозга, печени, надпочечников), тем дольше организм живет.

…образования, по виду напоминавшие палицу Геркулеса… – Геркулес (Геракл) обычно орудовал дубиной, сделанной из маслины, – с нею, в частности, он выходил против Немейского льва и Лернейской гидры. Согласно Павсанию, после смерти Геракла из его дубины, прислоненной к статуе Гермеса в Трезене, выросла дикая маслина (Павсаний. Описание Эллады, кн. II, гл. XXXI, 10). В Польше есть гора, которая называется Палицей Геркулеса, поскольку она сопоставимой формы – утолщается на конце.

…валунов, громадных, словно менгиры. – Менгиры – простейшие мегалиты, высокие каменные глыбы эпохи неолита, медного и бронзового веков, первые рукотворные сооружения в истории, которые устанавливались с неизвестными ныне целями (предположительно культовыми, астрономическими, межевыми или мемориальными).

Над непроглядным киммерийским каналом… – В представлении древних греков киммерийцы – доскифские причерноморские племена железного века – обитали в области вечной тьмы. В честь Киммерии (древнегреческого названия областей Северного Причерноморья и Приазовья) Роберт И. Говард назвал родину Конана-варвара.

Их головы были трехликими, как у тримурти субмарсианского мира… – Тримурти – три главных божества индуизма (Брахма, Вишну и Шива – Создатель, Хранитель и Разрушитель), сливающиеся в брахмане – едином трехликом начале и первооснове мира.

Ткач в склепе

The Weaver in the Vaults

(цикл «Зотика»)

КЭС завершил рассказ 15 марта 1933 года, хотя зловещий шар, который пожирает мертвых, придумал тремя годами раньше, о чем писал Лавкрафту 27 января 1930-го; согласно этой протоверсии, шар обитал на Меркурии, а рассказ о нем должен был называться «Упырь с Меркурия» («The Ghoul from Mercury»). Райт принял рассказ без возражений и опубликовал в январском номере Weird Tales 1934 года с иллюстрацией автора.

…принцессе Луналии из Ксилака, которую Фаморг взял в жены… – О Фаморге, Луналии и их дочери, обладательнице занятных вкусов и талантов, см. также рассказ «Чары Улуа» в настоящем издании.

Женщины-цветы

The Flower-Women

(цикл «Циккарф»)

КЭС приступил к работе над рассказом в октябре 1932 года и закончил его в марте 1933-го, за полгода работы над сюжетом слегка изменив только судьбу рептильных колдунов (в первой версии от манипуляций Маал-Двеба с химическим составом зелья в котле они просто разжижались). Фарнсуорт Райт поначалу отверг рассказ, поскольку решил, что это скорее сказка, чем «странная фантастика», но принял к публикации со второго раза (по версии КЭС – потому что во второй раз рукопись была напечатана на только что купленном новом «ундервуде»); рассказ вышел в Weird Tales в мае 1935 года (и не понравился Лавкрафту).

Атле была последней, пятьдесят первой женщиной, которую Маал-Двеб обратил в статую… – Историю превращения Атле в статую и сопутствовавших этому событий см. в рассказе «Лабиринт чародея» в настоящем издании.

…мелодичное и сладострастное пение Лорелеи. – Лорелея – персонаж относительно современного авторского мифа, впервые изложенного Клеменсом Брентано в его балладе «На Рейне в Бахарахе» («Zu Bacharach am Rheine», 1801): женщина, преданная возлюбленным и обреченная на постриг, топится в Рейне по пути в монастырь, и с тех пор скала, с которой она бросилась, шепчет ее имя (Брентано вдохновлялся «Метаморфозами» Овидия и древнегреческим мифом о нимфе Эхо, истаявшей от безответной любви к Нарциссу, – от нее остался только голос). Позднее появилась баллада Генриха Гейне «Лорелея» («Die Lorelei», 1824) о сирене, что поет, сидя на утесе, и завораживает моряков, которые гибнут на скалах, – в этой трактовке миф и вошел в мировую культуру.

Темная эра

The Dark Age

КЭС задумывал рассказ для Astounding Stories Уильяма Клейтона, однако такой публикации не произошло; он закончил работу над текстом 2 мая 1933 года и остался крайне недоволен результатом – устраивал его разве что финальный абзац. Рассказ появился в апреле 1938 года в Thrilling Wonder Stories – преемнике Wonder Stories, который Хьюго Гернсбек 21 февраля 1936 года продал Better Publications Лео Маргилеса; теперь журнал редактировал будущий великий американский комиксист и редактор DC Comics Морт Уайзингер (1915–1978). Формат Thrilling Wonder Stories предполагал отдельную рубрику, в которой авторы комментировали свои тексты; опубликованный там комментарий к «Темной эре» – почти канонический образчик спойлера и тезиса о том, что если что-то надо объяснять, то ничего не надо объяснять:

«УПАДОК ЦИВИЛИЗАЦИИ

[От редакции] Кларк Эштон Смит давненько отсутствовал на страницах THRILLING WONDER STORIES. Однако мы наконец привели его обратно и надеемся, что его рассказ „ТЕМНАЯ ЭРА“, опубликованный в этом номере, станет первым из многих. У Кларка Эштона Смита легионы поклонников – и неудивительно. Его стиль, выразительный и мощный, не уступает некоторым творениям покойного Г. Ф. Лавкрафта, который, кстати, со Смитом близко дружил.

По поводу тематики рассказа нам сказать нечего. Комментарии Смита прекрасно говорят сами за себя.

[От автора] Я писал „Темную эру“, желая показать, до чего легко человечеству лишиться научных знаний и проистекающих из них изобретений в результате полного распада механистической цивилизации, подобной той, в которой мы живем ныне. На мой взгляд, сюжет отнюдь не фантастичен и вполне правдоподобен; я пытался выделить несколько тем и подчеркнуть ту роль, которую играют простая удача, а также личные чувства и реакции.

Я показываю, как немногие избранные, Хранители, берегут древние знания и поначалу вынуждены совершенно изолироваться от мира, дабы защититься от враждебных варваров. Изоляция становится привычной, а затем постоянной, даже перестав быть необходимой; и за единственным исключением в лице Атуллоса, которого товарищи изгоняют из лаборатории-крепости, ни один Хранитель не пытается помочь людям, что живут вокруг в царстве неизбывной ночи.

В финале человеческие страсти, предрассудки и недопонимания приводят к тому, что Хранители гибнут вместе со всем своим наследием и ночь темной эры становится непроглядной. Читатель наверняка заметит некоторые иронические „если бы“ и „да кабы“. Вдобавок я подчеркнул невероятные, практически неодолимые трудности, с которыми сталкивается Атуллос, стараясь для пользы дикарей воспроизвести утерянные изобретения в примитивных условиях, а также полную неудачу, которую, пытаясь учиться и экспериментировать, терпит Торквейн по причине своей неспособности прочесть книги, оставшиеся от покойного отца.

Кроме того, я показал, как химикалии – скажем, порох – могут быть использованы человеком, который знает их действие, но не имеет представления об их происхождении и природе».

…доски и брусья из горного кедра – сродни тем, что пошли на строительство Соломонова Храма. – Согласно Библии, храм Соломона построили из камня, а стены обшивали ливанским кедром, и из него же сделали крышу; о необходимости использовать этот кедр Господь сообщил еще Давиду, которому достроить Храм было не дано (Третья книга Царств, гл. 5–6).

Смерть Малигриса

The Death of Malygris

(цикл «Посейдонис/Малигрис»)

Фарнсуорт Райт поначалу отверг «Смерть Малигриса» с традиционным аргументом «это стихотворение в прозе, читатель такое не поймет», что вызвало негодование и КЭС, и Дерлета, и Лавкрафта; после того как Райт принял к публикации «Женщины-цветы», КЭС прислал ему «Смерть Малигриса» снова, и на сей раз Райт взял ее и заказал автору иллюстрацию, с которой рассказ и вышел в Weird Tales в апреле 1934 года. Лавкрафт по поводу «Смерти Малигриса» писал Роберту Блоху, что «стиль а-ля Дансейни подходит К. Э. С. больше, чем мне».

Что знаете вы о Малигрисе? – О Малигрисе мы немало узнаем в этом рассказе из комментариев собравшихся чародеев, но, кроме того, КЭС посвятил ему свой первый рассказ из цикла «Посейдонис» – «Последнее заклинание» 1929 года (см. Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи); последний ученик Малигриса по имени Авиктес – персонаж рассказа «Двойная тень». Имя великого некроманта, по всей видимости, образовано от французских слов «mal» («зло») и «gris» («серый»).

…держащим курс в Тартесс триремам… – Тартесс – древний город, существовавший в Южной Испании – по самому распространенному мнению, в низовьях реки Бетис (ныне Гвадалквивир). Был основан ранее 1100 года до н. э. и стал центром федерации племен современных Андалусии и Мурсии; Тартесс тесно взаимодействовал с Карфагеном, и считается, что он же подразумевался под упомянутым в Библии Таршишем. Среди фантастов, в том числе советских, была популярна концепция Тартесса как колонии Атлантиды.

Его чудища и фамильяры все так же ходят за ним, обманываясь этим подобием жизни… – Согласно Корану (сура 34 «Сава») та же история приключилась с джиннами, по воле Аллаха служившими Сулейману (царю Соломону): умерев, он остался сидеть, и джинны считали, что он по-прежнему жив: «Когда же Мы предписали ему умереть, они [дьяволы и джинны] узнали об этом лишь благодаря земляному червю, который источил его посох. Когда же он упал, джинны уяснили, что если бы они знали сокровенное, то не оставались бы в унизительных мучениях» (Коран 34: 14).

…ларцы из электрума… – Электрум – разновидность самородного золота, популярный на Посейдонисе сплав золота с серебром.

…призыв, прозвучавший подобно «Маран-афа»… – «Маран-афа» – выражение на сирийском диалекте арамейского, означающее примерно «Господь грядет» (или «Господь пришел»); один раз употребляется в Библии («Кто не любит Господа Иисуса Христа, анафема, маран-афа», Первое послание к Коринфянам, 16: 22).

Исчадье гробницы

The Tomb-Spawn

(цикл «Зотика»)

КЭС отослал Фарнсуорту Райту рассказ, изначально называвшийся «Гробница Оссару» («The Tomb of Ossaru»), а затем «Гробница в пустыне» («The Tomb in the Desert»), в июле 1933 года, и, видимо, Райт его отверг, поскольку затем КЭС предлагал текст в Astounding Stories. Там тоже рассказ не приняли, зато со второй попытки опубликовать его согласился Райт, и рассказ – судя по косвенным признакам, основательно переписанный, хотя никаких промежуточных копий не сохранилось и масштабы изменений неясны, – вышел в мае 1934-го в Weird Tales под нынешним названием.

Чары Улуа

The Witchcraft of Ulua

(цикл «Зотика»)

Рассказ был закончен 22 августа 1933 года и отвергнут сначала в Weird Tales (Райт счел, что это чистая эротика и не подходит под формат, и КЭС немало язвил в переписке по поводу обложек журнала, на которых регулярно фигурировали голые девы в призывных позах); затем рассказ вернулся из Astounding Stories, куда КЭС отослал другую версию, с переписанной сценой соблазнения. Третья версия, со сценой соблазнения, переписанной вновь, была принята в Weird Tales 26 октября 1933 года и вышла в феврале 1934-го. В The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith, как и в издание серии «Кларк Эштон Смит без купюр» («Unexpurgated Clark Ashton Smith», Necronomicon Press), которую курировал Стив Берендс, вошла вторая версия рассказа, отправленная автором в Astounding Stories; перевод делался по ней, а первая и последняя версии сцены приложены к основному тексту.

…где ему предстояло стать виночерпием царя Фаморга. – О царе Фаморге и его супруге Луналии см. также рассказ «Ткач в склепе» в настоящем издании.

Похотливые эмпусы… – Эмпуса – персонаж древнегреческих мифов, демоница-вампирша, прислужница Гекаты; выглядела как животное – ослица (или видение с ослиными ногами), собака и т. д., а порой как прекрасная дева; похищала детей, душила девушек и юношей во сне и пила их кровь.

Пришествие белого червя

The Coming of the White Worm

(цикл «Гиперборея»)

КЭС взялся за «Пришествие белого червя», заявленное как глава IX «Книги Эйбона», главным образом потому, что читатели все чаще интересовались, где можно найти эти ценные гримуары: «Некрономикон» Абдула Альхазреда, изобретенный Лавкрафтом; «Книгу Эйбона», придуманную Смитом; а также «Сокровенные культы» барона Фридриха Вильгельма фон Юнцта, фигурирующие у Роберта И. Говарда. Читательский интерес резко возрос после июльского номера Weird Tales 1933 года, в котором «Книга Эйбона» фигурировала в трех рассказах разных авторов (см. примечание к рассказу «Уббо-Сатла» на с. 849). КЭС закончил работу над «Пришествием белого червя» 15 сентября 1933 года, и Райт не принял рассказ к публикации в Weird Tales (по обыкновению, на том основании, что аудитория «не пожелает читать настолько длинную поэму в прозе»). После того как рассказ не взяли и в Astounding Stories, КЭС предложил его Уильяму Л. Крофорду для издания Marvel Tales, где «Пришествие белого червя» было анонсировано в летнем выпуске 1935 года, но в итоге так и не появилось.

В 1938 году КЭС получил письмо от фантаста Джона В. Кэмпбелла (1910–1971), ставшего редактором журнала Astounding Stories, который он сразу переименовал в Astounding Science Fiction (а уже гораздо позднее, в 1960 году, – в Analog Science Fact & Fiction); Кэмпбелл просил у КЭС тексты для своего нового фэнтези-журнала Unknown, и ему требовались рассказы с человеческими эмоциями и конфликтами на фэнтезийном фоне. КЭС послал ему «Пришествие белого червя», но Кэмпбелл счел, что заданным условиям оно не отвечает. 23 ноября 1938 года КЭС получил письмо от Райта, у которого редакционные планы сложились так, что один номер остался без рассказа КЭС, и тому все-таки удалось добиться публикации «Пришествия белого червя» в несколько сокращенной версии (перевод осуществлялся по первоначальной и полной).

Рассказ, однако, в печати так и не появился, поскольку в конце 1938 года Weird Tales купил нью-йоркский издатель Уильям Дж. Дилейни; Дороти Макилрейт, редактор другого его успешного журнала беллетристики, Short Stories, стала помощницей Райта и сменила его на посту редактора Weird Tales, когда после мартовского номера 1940 года Райт, переехавший в Нью-Йорк вслед за редакцией журнала, ушел со своего поста (и умер в июне того же года, не дожив до 52 лет). Редакционная политика Weird Tales изменилась: у Дилейни, ярого католика, были существенные возражения против эзотерики и «мерзости» в литературе вообще и в рассказах КЭС в частности. «Пришествие белого червя» вернули автору, и тот отдал текст в Stirring Science Stories Дональда А. Уоллхайма (1914–1990), где рассказ наконец и напечатали в апрельском номере 1941 года, хотя и не заплатив автору гонорара, поскольку Stirring Science Stories существовал на пожертвования читателей и авторам вообще не платил.

…гидромантия и гаруспиции… – Гидромантия – гадание по воде; гаруспиции – гадание по внутренностям животных, известное со времен Древней Этрурии.

…засел за труды Пнома… – Имеются в виду «Пергаменты Пнома» («Parchments of Pnom»), труды некоего Пнома, гиперборейского пророка и генеалога, придуманные КЭС; в основном корпусе его рассказов «Пергаменты Пнома» упоминаются только в «Пришествии белого червя». Известно, впрочем, что «Пергаменты» содержат генеалогическое древо Древних; впервые они фигурируют как источник генеалогической информации о Древних в тексте КЭС «Семейное древо богов» («Family Tree of Gods»), опубликованном в фэнзине The Acolyte (№ 7, лето 1944 года). Гораздо позднее, в 2005 году, Роберт М. Прайс (р. 1954), редактор фэнзина Crypt of Cthulhu, выпустил антологию «Цикл о Цатоггуа: ужасные сказания о жабьем боге» («The Tsathoggua Cycle: Terror Tales of the Toad God»); туда вошли рассказы КЭС и других авторов, в том числе текст «Из „Пергаментов Пнома“», составленный по мотивам двух писем, полученных Р. Х. Барлоу (см. примечание к «Третьей истории, рассказанной Ватеку…» на с. 864) от КЭС: в этом тексте КЭС (под видом анонимного ученого), якобы сверяясь со всевозможными древними источниками, в основном с «Пергаментами Пнома», и ссылаясь на свои работы, а также тексты Лавкрафта, Дансейни и Кейбелла, разъясняет Барлоу (под видом анонимного корреспондента) мифологию Древних; первую часть рассказа составило упомянутое «Семейное древо богов».

Семь заклятий

The Seven Geases

(цикл «Гиперборея»)

Рассказ был закончен 1 октября 1933 года; по версии Скотта Коннорса и Рона Хилджера, КЭС написал его отчасти по мотивам своих дискуссий с Лавкрафтом, в которых сам он выступал как сторонник изучения сверхъестественного, а Лавкрафт (что навскидку удивительно) – как адепт науки и рацио; Ралибар Вуз, таким образом, оказывается сатирой на рациональную позицию очень конкретного собеседника.

Фарнсуорт Райт поначалу отверг рассказ, оценив иронию, но сетуя на отсутствие сюжета, однако спустя месяц, почитав словари и проконсультировавшись с лексикографами касательно слова «geas», попросил прислать ему текст еще раз и в итоге напечатал его в Weird Tales в октябре 1934 года.

…диких недочеловеков вурмов… – Некоторые подробности, касающиеся вурмов, приводятся также в рассказе «Признания Атаммая» (Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи); в частности, из их племени (а также, по некоторым версиям, от Цатоггуа) происходит фигурирующий в «Признаниях» загадочный и крайне опасный персонаж Книгатин Зхаум, чьими стараниями и осуществилось пророчество Белой сивиллы о судьбе Коммориома (см. рассказ «Белая сивилла» и примечание к нему на с. 859).

…рев альпийских катоблепасов… – Катоблепас – мифическое существо (вероятно, неким образом переосмысленная антилопа гну), фигурирующее, в частности, у Плиния Старшего («Естественная история», кн. VIII, гл. 21). У катоблепаса тело буйвола и кабанья голова, которую он никогда не поднимает, а от его взгляда или дыхания умирают или превращаются в камень все, включая прочих катоблепасов или его самого, если он увидит свое отражение. Катоблепас фигурирует в ряде фантастических текстов, в том числе в «Книге вымышленных существ» («El libro de los seres imaginarios», 1954, 1967–1969) Хорхе Луиса Борхеса и Марии Герреро.

…любопытные широкие дольмены… – Дольмен – древнейший мегалит, конструкция из нескольких крупных каменных глыб примерно в форме стола.

…божественный паук Атлах-Наха вьет бесконечную паутину. – Божественного паука Атлах-Наху, одного из Древних, сочинил КЭС для этого рассказа, но впоследствии персонаж упоминался в романе «Таящийся у порога» («The Lurker at the Threshold», 1945), написанном Августом Дерлетом на основе фрагментов, оставленных Лавкрафтом, а также в работах Колина Уилсона, Брайана Ламли, Лина Картера и многих других.

…колдун Хаон-Дор... – Хаон-Дор также фигурирует в недописанном рассказе «Дом Хаон-Дора» («The House of Haon-Dor»), за который КЭС брался в июне или июле 1933 года, однако между этими двумя персонажами нет почти ничего общего – разве что оба колдуны.

…лучшее применение… отправить моим союзникам, змеиному народу. – О змеином народе см. также рассказы «Уббо-Сатла» и «Двойная тень».

…Абхот, отец и мать всей космической нечистоты. – См. примечание к рассказу «Уббо-Сатла» на с. 848.

Цепь Афоргомона

The Chain of Aforgomon

КЭС приступил к работе над рассказом, первоначально называвшимся «Проклятие бога времени» («The Curse of the Time-God»), в апреле 1933 года и закончил его к 21 января 1934-го, причем, по его словам, этот текст чуть его не убил; к тому времени с вдохновением у КЭС были перебои: не способствовали регулярные отказы в журналах и необходимость параллельно с работой брать на себя все хозяйство и заботу о старых и больных родителях, и вдобавок рассказ оказался сложнее, чем автор предвидел. По уже давно и отчетливо сложившейся традиции Райт поначалу отверг текст, но принял со второй попытки, после легкой доработки, и «Цепь Афоргомона» увидела свет в декабрьском номере Weird Tales 1935 года.

По мнению американского критика и редактора Стефана Джемиановича, сюжет «Цепи Афоргомона» немало напоминает хоррор «Мумия» (The Mummy, 1932), поставленный Карлом Фройндом для Universal Pictures с Борисом Карлоффом в главной роли, однако, по имеющимся данным, «Мумию» КЭС не смотрел.

Даже загадка смерти Милуорпа, озадачившая как представителей закона, так и ученых… – Скотт Коннорс и Рон Хилджер предполагают, что эта загадка отсылает к смерти Баутуэлла Данлэпа (1877–1930), калифорнийского юриста, историка Калифорнии и почетного консула Аргентины, который в 1912 году участвовал в популяризации первой книги КЭС, а затем попытался присвоить себе лавры его «первооткрывателя», что испортило их отношения. Данлэп умер у себя дома при таинственных обстоятельствах.

…иллюстрации Джона Мартина к «Потерянному раю»… – Английский художник, гравер и иллюстратор Джон Мартин (1789–1854) по заказу лондонского издателя Септимуса Прауэтта создал 24 гравюры (в двух вариантах для двух форматов) в технике меццо-тинто – иллюстрации к «Потерянному раю» («Paradise Lost», 1667) Джона Мильтона; впервые поэма с гравюрами Мартина вышла в двенадцати брошюрах в 1825 году, и с тех пор эти иллюстрации считаются классическими и переиздавались несчетное количество раз.

Первозданный град

The Primal City

КЭС работал над рассказом во второй половине 1934 года и завершил его к 5 февраля; сюжет был вдохновлен сном, который приснился КЭС в детстве. Изначально рассказ назывался «Облачный народ» («The Cloud-People»), затем «Облачные сущности» («The Cloud-Things») и «Облака» («The Clouds»), пока не получил свое окончательное название. Райт отказался его публиковать (минимум дважды и несмотря на то, что КЭС добавил туда некое подобие «сюжета», которого Райту опять недоставало), и в итоге «Первозданный град» появился в The Fantasy Fan в ноябре 1934 года вместе с автобиографией КЭС, двумя его стихотворениями и воспоминанием об опыте, который в свое время вдохновил его на рассказ «Охотники из Запределья» (см. Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи), – весь номер был посвящен Кларку Эштону Смиту, хотя туда вошли не только его работы.

«Первозданный град» КЭС в итоге продал Ф. Орлину Тремейну (1899–1956), который, в свое время сменив Гарри Бейтса на посту редактора Astounding Stories, успел оттуда уйти в 1938 году; Тремейн редактировал также Comet Stories, где сокращенная версия рассказа и появилась в декабре 1940 года, причем редактор или корректор журнала местами внес в текст довольно неожиданные поправки. Впоследствии, готовя рассказ для сборника «„Genius loci“ и другие истории» («Genius Loci and Other Tales», Arkham House, 1948), КЭС предпочел версию Comet Stories; в The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith вошел сплав двух редакций, в котором сохранены сильные стороны обеих, и перевод осуществлялся по этой комбинированной версии.

Странник

The Traveller

Стихотворение в прозе, из которого впоследствии более или менее родился рассказ «Кситра», впервые появилось в сборнике КЭС «Черное дерево и хрусталь: стихи в рифму и в прозе» («Ebony and Crystal: Poems in Verse and Prose», 1922) с предисловием Джорджа Стерлинга.

Посвящается В. Х. – По всей видимости, имеется в виду Вивия Хемпхилл (1889–1934), подруга КЭС из Оберна периода 1921–1922 годов, мельком упоминавшаяся в его письмах Джорджу Стерлингу (см. «The Shadow of the Unattained: The Letters of George Sterling and Clark Ashton Smith», сост. Дэвид Э. Шульц и С. Т. Джоши); в тот же период Вивия Хемпхилл выпустила книгу «По золотой жиле: рассказы о калифорнийских первопроходцах» («Down the Mother Lode: Pioneer Tales of California», 1922).

Кситра

Xeethra

(цикл «Зотика»)

Рассказ был закончен 21 марта 1934 года (и, по мнению редакторов The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith, в нем отчетливо звучит горечь человека, которого некогда критики признавали новым Китсом, а потом забыли). Сюжет КЭС обдумывал с 1932 года; «Песнь Кситры» стала эпиграфом к «Черному идолу», написанному в конце 1932-го. Отчасти рассказ схож с «Ираноном» Лавкрафта («The Quest of Iranon», впервые опубликован в номере The Galleon от июля-августа 1935 года, но прочитан КЭС в рукописи в июле 1930-го). Фарнсуорт Райт принял рассказ со второй попытки и ценой сокращения примерно на одну шестую; «Кситра» вышел в Weird Tales в декабре 1934 года. Текст рассказа отчасти восстановил Стив Берендс для издания в серии «Кларк Эштон Смит без купюр», а Скотт Коннорс и Рон Хилджер продолжили эту работу, и перевод осуществлялся по их версии.

«Заветы Карнамагоса» – Гримуар «Заветы Карнамагоса» («The Testaments of Carnamagos») был впервые упомянут в печати в рассказе «Кситра», но придуман КЭС для неоконченного романа «Адская звезда» («The Infernal Star»), из фрагмента которого мы узнаём, что Карнамагос был киммерийским пророком; основные сведения о «Заветах Карнамагоса» мы обнаруживаем в рассказе «Попирающий прах», опубликованном в настоящем издании. В дальнейшем некоторые авторы исследовали этот гримуар – например, гораздо позднее Роберт М. Прайс (см. примечание к «Пришествию белого червя» на с. 876) опубликовал под видом своего перевода из «Заветов Карнамагоса» рассказ «Гордиев узел» («The Gordian Knot. From The Testaments of Carnamagos», 2004).

…смотрел на яркую звезду Канопус… – Канопус – желтовато-белая звезда-сверхгигант, вторая по яркости в небе после Сириуса, самая яркая звезда в созвездии Киля; ее светимость превышает светимость Солнца в 14 тысяч раз. Находится в Южном полушарии на расстоянии 310 световых лет от Солнечной системы.

Последний иероглиф

The Last Hieroglyph

(цикл «Зотика»)

КЭС задумал рассказ в марте 1934 года, и первая версия была готова к 7 апреля; предполагалось, что «Последний иероглиф» станет последней историей в цикле о Зотике. Райт отклонял ее дважды, с более или менее одинаковыми аргументами: в первый раз – потому что обычный читатель сочтет ее бессмысленной, во второй – потому что слишком невнятен сюжет. Отказывая второй раз, Райт, впрочем, польстил КЭС («боюсь, рассказ разочарует многих наших читателей, которые от вас ожидают практически совершенства»); неизвестно, подействовало ли это или самокритичный взгляд, но КЭС рассудил, что текст нуждается в доработке. Правда, вместо того, чтобы его сократить (и, согласно первому своему плану, вычеркнуть водяного с саламандрой), он дописал еще две тысячи слов о том, как Нушаин тщетно противится судьбе и пытается свернуть с уготованного пути, а проводники насмехаются над его недоверием к собственным гороскопам. В этой версии Райт принял рассказ и опубликовал его в апрельском номере Weird Tales 1935 года.

…назвал Ансаратом в честь собачьей звезды… – Очевидно, имеется в виду звезда Сириус, самая яркая звезда на небе, входящая в созвездие Южного полушария Большой Пес.

…столицу Ксилака Уммаос, построенную на месте древнего города с тем же названием, который был разрушен яростью колдуна. – Эти события описаны в рассказе «Черный идол» в настоящем издании.

Некромантия в Наате

Necromancy in Naat

(цикл «Зотика»)

Этим рассказом, вопреки намерениям автора, цикл «Зотика» продолжился, и первая версия «Некромантии в Наате» была готова 6 февраля 1935 года, однако, чтобы Райт принял текст, КЭС переписывал его на протяжении почти всего марта, сократил на 1300 слов, и к 5 апреля Райт согласился на публикацию. Рассказ появился в Weird Tales в июле 1933 года с иллюстрацией Вёрджила Финлея (1914–1971) и был признан самым популярным рассказом номера – одним из двух, вместе с текстом «Гвозди с красными шляпками» («Red Nails») Роберта И. Говарда. Редакторы The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith восстановили большую часть деталей, вычеркнутых явно ради публикации, но не стали восстанавливать то, что, по их мнению, КЭС удалил, руководствуясь соображениями качества текста.

Попирающий прах

The Treader of the Dust

Работа закончилась 15 февраля 1935 года и, к удивлению КЭС, Фарнсуорт Райт принял рассказ к публикации в Weird Tales без вопросов и с первого раза; «Попирающий прах» появился в августовском номере 1935 года.

«Заветы Карнамагоса» – См. примечание к рассказу «Кситра» на с. 880.

…найденный тысячу лет назад в греко-бактрийской гробнице… – То есть там, где в древности располагалось Греко-Бактрийское царство – эллинистическое государственное образование на территории современных Ирана, Туркменистана, Узбекистана, Таджикистана, Афганистана и Пакистана, возникшее после распада империи Селевкидов и существовавшее в 250–125 годах до н. э.

Черный аббат Патуума

The Black Abbot of Puthuum

(цикл «Зотика»)

Готовый рассказ (задуманный в 1932 году или еще раньше, но законченный гораздо позднее) КЭС отослал Райту в феврале 1935 года, но тот его завернул. Со второго раза Райт принял сокращенную версию, из которой КЭС вычеркнул линию найденыша Рубальсы, которая посреди руин аббатства нежданно обретает отца, и рассказ вышел в Weird Tales в марте 1936 года.

…богине-девственнице Оджхал… – Неизвестно, имел ли это в виду автор, однако слово «ojhal» на хинди означает «сокрытый, невидимый».

Смерть Илалоты

The Death of Ilalotha

(цикл «Зотика»)

Рассказ – «отчасти пагубный хоррор», как его характеризовал автор, – был дописан 22 февраля 1937 года, после паузы в год с лишним (в 1936 году КЭС не написал ни одного рассказа). Текст попал на страницы Weird Tales со второй попытки: сначала Райт счел его недостаточно внятным, и к 16 марта КЭС закончил вторую версию. «Смерть Илалоты» проиллюстрировал для Weird Tales Вёрджил Финлей, и она стала самым популярным рассказом сентябрьского выпуска. В Филадельфии номер убрали из продажи в киосках – но не из-за «Илалоты», а из-за обложки, на которой Маргарет Брандидж проиллюстрировала рассказ Сибери Куинна «Сатанинский палимпсест» («Satan’s Palimpsest»).

Матерь жаб

Mother of Toads

(цикл «Аверуань»)

«Матерь Жаб» была готова 26 февраля 1937 года (а задумана в июне 1935-го), и КЭС понимал, что для Weird Tales и целомудренного Фарнсуорта Райта это будет несколько чересчур. Рассказ он послал в Spicy Mystery Stories, где его, впрочем, завернули, как затем – видимо, не без сожалений – и в Esquire. После этого КЭС сел переписывать («кастрировать») историю, откуда вычеркнул около 300 слов, и «Матерь Жаб» вышла в Weird Tales в июле 1938 года. Перевод в настоящем издании выполнен по полной версии, восстановленной Скоттом Коннорсом и Роном Хилджером.

Сад Адомфы

The Garden of Adompha

(цикл «Зотика»)

КЭС закончил рассказ 31 июля 1937 года и продал в Weird Tales; текст напечатали в апрельском выпуске 1938 года с иллюстрацией Вёрджила Финлея на обложке, и «Сад Адомфы» стал самым популярным рассказом номера.

Великий бог Ауто

The Great God Awto

Рассказ написан, вероятно, летом 1937 года и впервые опубликован в Thrilling Wonder Stories в феврале 1940-го с иллюстрацией Марко Энрико Марчиони (1901–1987); ненависть автора к техническому прогрессу вообще и к автомобилям в особенности из этого текста самоочевидна.

Странные тени

Strange Shadows

Согласно гипотезе составителей The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith рассказ был написан с прицельным расчетом на публикацию в Unknown, но посылал ли его КЭС Джону В. Кэмпбеллу – неизвестно. Текст существует в трех версиях, и третья, под названием «Я твоя тень» («I Am Your Shadow»), не дописана. Первая завершается довольно вегетариански (главный герой консультируется со специалистом по паранормальному и теряет способность видеть странные тени – потому, предполагает этот специалист, что герой отказался от алкоголя). В издании Коннорса и Хилджера представлены, а здесь переведены вторая версия и финал недописанной третьей. Первая публикация состоялась в фэнзине Роберта М. Прайса Crypt of Cthulhu (№ 25, 1984) с иллюстрацией Джейсона Экхарта.

Дивлюсь, что продают его виноторговцы: где вещь, что ценностью была б ему равна? – Омар Хайям, «Рубаи», перевод Осипа Румера. – Примеч. перев.

Чародейка из Силера

The Enchantress of Sylaire

(цикл «Аверуань»)

Последний рассказ Аверуанского цикла был написан, по всей видимости, в период между летом 1938 года и февралем 1940-го и опубликован в Weird Tales в июле 1941-го.

Двойной космос

Double Cosmos

Рассказ был завершен 25 марта 1940 года, хотя обдумывать его КЭС начал еще в 1934-м – тогда рассказ предполагалось назвать «Вторичный космос» («Secondary Cosmos»), и КЭС надеялся опубликовать его в Astounding Stories. В итоге первая публикация состоялась только в фэнзине Crypt of Cthulhu в 1983 году (№ 17).

Я проштудировал «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» Де Куинси, «Искусственный рай» Шарля Бодлера и ныне почти забытый «Гашишеед» Фитца Хью Ладлоу. – «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» («Confessions of an English Opium-Eater», 1821, 1822, 1856) – знаменитая автобиографическая работа английского писателя Томаса Де Куинси (1785–1859), важной фигуры для символистов и сюрреалистов, о его практиках употребления опиума и алкоголя (первая журнальная публикация была анонимной, к 1856 году Де Куинси сильно переработал текст). Об «Искусственном рае» Шарля Бодлера см. примечание к рассказу «Плутониум» на с. 852. «Гашишеед» («The Hasheesh Eater», 1857) – автобиографическая книга американского писателя и журналиста Фитца Хью Ладлоу (1836–1870) о его двухлетних опытах употребления каннабиса; по словам Лавкрафта, «Гашишеед» сильно повлиял на его собственное творчество. «Гашишеед» действительно был надолго забыт: его четырежды переиздали в конце 1850-х – начале 1860-х, затем один раз в 1903 году, и следующее переиздание состоялось только в 1970-м. Все три перечисленные работы сыграли немалую роль в развитии психоделической культуры и сопряженных с ним творческих и научных изысканий.

Возмездие незавершенности

Nemesis of the Unfinished

Рассказ был написан совместно с Доном Картером, другом КЭС из Боумена, одним из тех, кто регулярно его поддерживал. Ранний черновик первой версии датируется 30 июля 1947 года; по всей видимости, работа происходила, когда КЭС выздоравливал после перелома лодыжки. Среди его бумаг остался сюжет, записанный рукой Картера, который, видимо, и был автором идеи. Рассказ существует в двух версиях; во второй, также приведенной в The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith и переведенной здесь, не хватает последней страницы. Впервые рассказ был опубликован в Crypt of Cthulhu («Untold Tales by Clark Ashton Smith», № 27, 1984).

…гонорар от редакций «Диковинных историй» или «Чудных сказаний». – Под «Диковинными историями» (Outlandish Stories) и «Чудными сказаниями» (Eerie Narratives), со всей очевидностью, подразумеваются, соответственно, Wonder Stories («Дивные истории») и Weird Tales («Странные рассказы»), где постоянно публиковался КЭС в 1930-х.

На столе рядом с его правой рукой блестел атам… – Атам – церемониальный нож, как правило с черной рукоятью, впервые фигурирующий в некоторых версиях гримуара XVI века «Большой ключ Соломона» («Clavicula Salomonis») под названием «arthame». По мнению Скотта Коннорса и Рона Хилджера, у КЭС (правда, не из «Возмездия незавершенности», которое ни в каком виде не публиковалось до 1984 года, а из опубликованного в 1948 году рассказа «Повелитель крабов») использованию атама и вообще этому слову научился английский оккультист и основатель викканства Джеральд Гарднер (1884–1964), от него – приверженцы викканства, а затем телемиты и сатанисты; нельзя, однако, не отметить, что влиятельный британский Герметический орден Золотой зари использовал атам уже в начале XX века. Сам КЭС, по данным редакторов The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith, позаимствовал слово из английского перевода трактата «Ведьмовство, магия и алхимия» («Musée des sorciers, mages et alchimistes», 1929) французского оккультиста, переводчика алхимических трактатов Эмиль-Жюля Грийо де Живри.

Заклинаю вас именем Живого Бога, Эль, Эхоме, Этрха, Эйел ашер, Эхьех Адонай Ях Тетраграмматон Шаддай Агиос отер АГЛА исхирос атанатос… – Фрагмент заклинания, судя по всему, позаимствован из гримуара XVIII века «Операция Семи Духов Планет» («L’Operation des sept esprits des planetes»); в целом это мешанина ивритских и греческих слов, не вполне между собой связанных, в том числе грамматически. Эль – финикийский верховный бог-творец и общее название бога у семитских народов; в сочетании «Эль-Шаддай» – один из эпитетов Бога («Всемогущий»), под которым он открывался Аврааму, Исааку и Иакову. Адонай – один из эпитетов, заменяющих имя Бога в иудейской традиции; под ним Бог открылся Моисею. Ях – в данном случае, по-видимому, первая часть имени бога Яхве (хотя также – бог Луны у древних египтян, которому, впрочем, вряд ли место в этом ряду). Тетраграмматон – четырехбуквенное непроизносимое имя Бога. Агиос – святой (искаж. греч.). АГЛА (AGLA) – аббревиатура, которую в Средние века зачастую наносили на амулеты; согласно трактовкам, появившимся спустя пару веков после возникновения этой практики, аббревиатура обозначает первую фразу иудейской молитвы Амида, одной из ключевых и читающихся ежедневно, «Ата Гибор Ле-олам Адонай» – «Ты всесилен вечно, Господи» (ивр.), хотя железобетонных доказательств этому нет. Исхирос – вероятно, имеется в виду «ихирос» – «громкий, звучный» (искаж. греч.). Атанатос – бессмертный (искаж. греч.). Читатель волен составить осмысленную фразу из этой каши самостоятельно; ваш комментатор умывает руки.

Повелитель крабов

The Master of the Crabs

(цикл «Зотика»)

Рассказ заказал автору заместитель главного редактора Weird Tales Ламонт Бьюкенен в мае 1947 года, к юбилейному выпуску – в марте 1948-го журналу исполнялось 25 лет, – но замысел появился у КЭС в 1932 году или раньше. В октябре 1947 года Дороти Макилрейт приняла «Повелителя крабов» к публикации в юбилейном номере, где рассказ и появился с иллюстрацией Ли Брауна Коя (1907–1981).

…я отправил свое ка… – Ка в древнеегипетской традиции – примерный аналог души человека, его жизненная сила или личность, внутренняя сущность, не привязанная к его физической оболочке, но после смерти способная обитать в его статуях.

Морфилла

Morthylla

(цикл «Зотика»)

Рассказ был написан осенью 1952 года и опубликован в Weird Tales в мае 1953-го (когда журнал уже был на последнем издыхании).

Но Вальзайн, ученик Фамурзы… – Редакторы The Collected Fantasies of Clark Ashton Smith отмечают, что отношения Вальзайна и Фамурзы некоторым образом списаны с отношений КЭС и его наставника, поэта Джорджа Стерлинга.

Господь Шизофреник

Schizoid Creator

Рассказ, в котором КЭС отыгрался на ненавистном психоанализе, великом недруге воображения, был написан примерно в сентябре 1952 года; КЭС отослал его в Fantasy Fiction, журнал уменьшенного формата, по духу близкий Unknown Worlds, и текст был опубликован там в ноябре 1953-го.

Господь, почти как доктор Джекил, страдал от раздвоения личности. И его второе эго, эдакий мистер Хайд… – КЭС отсылает, разумеется, к протофантастической готической повести Роберта Луиса Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» («Strange Case of Dr Jekyll and Mr Hyde», 1886).

…полагал, что расщепление личности – симптом заболевания, которое обычно называют шизофренией… – По всей видимости, доктор Морено смыслил в психиатрии примерно столько же, сколько в демонологии: диссоциативное расстройство личности (оно же расстройство множественной личности) и шизофрения друг с другом не связаны, хотя некоторые симптомы могут быть схожи.

…различные имена Господа вроде… SDE, Элиона, Элохима… и Саваофа. – SDE (Sanctus Dominus exercituum) – «Свят Господь Саваоф» (Книга пророка Исайи, 6: 3, лат.); Саваоф – один из эпитетов Бога, означающий «Господь воинств». Элион – также библейский эпитет Бога, традиционно переводящийся как «Всевышний» (Псалтирь, 77: 35). Элохим – обозначение иудейского Бога, множественное от «Эль» (см. примечание к рассказу «Возмездие незавершенности» на с. 885).

…повторялось слово «Бифронс». – Бифронс – демон, описанный в ряде демонологических трудов, в том числе в «Псевдомонархии демонов» («Pseudomonarchia Daemonum», 1563) Иоганна Вейера и гримуаре XVII века «Малый ключ Соломона» («Lemegeton Clavicula Salomonis»). Имя Бифронса означает «двуликий» (от лат. bifrōns), и, вероятно, он – демонизированная версия римского бога входов и выходов двуликого Януса.

…тератология существа из шара… – Тератология – направление средневекового искусства, изображающее чудесные и чудовищные уродства, а также условная область науки, их изучающая.

Я использую термин «шизофрения»… буквально – подразумевая под ним раздвоение личности. – Термин «шизофрения» ввел швейцарский психиатр Эйген Блейлер (Ойген Блойлер, 1857–1939), и, как показало дальнейшее развитие психиатрии, слово он придумал неудачно: оно образовано от греческих слов, означающих «расщеплять» и «ум», но расщепление, раздвоение личности – совсем другое состояние. В популярной культуре слово «шизофрения» как ошибочное название расстройства множественных личностей довольно долго использовали многие, хотя от психиатра этого как-то не ожидаешь.

Враг рода человеческого… предавался утехам с наполовину освежеванной девицей. – Этот образ – оммаж Джорджу Стерлингу, который в 1903–1904 годах написал стихотворение «Вино волшебства» («A Wine of Wizardry», 1903–1904), где Сатана, восседая на троне, в какой-то момент занят тем же. «Вино волшебства» было опубликовано в Cosmopolitan в 1907 году с послесловием Амброза Бирса, и оба текста – и стихотворение, и послесловие – вызвали грандиозный скандал.

Не говоря уже о непроизносимом имени, Шемхамфораш… – Шемхамфораш (Шем ха-Мефораш) – «явное имя» (ивр.), настоящее имя Бога. Талмудисты и каббалисты расходятся во мнениях, каково оно, однако известно, что оно было произнесено Моисеем пред неопалимой купиной. По одной из версий («Книга ангела Разиэля») оно состоит из 72 имен, сложным манером образованных из трех стихов книги Исход; есть и другие трактовки, в том числе версия Моше Маймонида, согласно которой Шем ха-Мефораш тождествен Тетраграмматону.

Корсон, Гаап, Зимимар и Амаймон, владыки четырех пределов Ада… – Перечисляются демоны, описанные в гримуаре «Малый ключ Соломона» и других как князья ада; преисподняя была поделена между ними в соответствии с розой ветров: согласно «Малому ключу», Корсон правил западом, Гаап – югом, Зимимар – севером, Амаймон – востоком.

Монстры в ночи

Monsters in the Night

КЭС написал рассказ для Magazine of Fantasy & Science Fiction, одним из сооснователей которого был критик и редактор Энтони Баучер (в рус. переводах Энтони Бучер, Уильям Энтони Паркер Уайт, 1911–1968), давний поклонник КЭС и автор доброжелательных рецензий на его сборники. Предыдущая попытка опубликоваться в журнале – КЭС послал туда «Тринадцать призраков» (см. Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи) – успеха не принесла, но на сей раз все сложилось удачно, хотя это и потребовало от КЭС доработать текст. Под названием «Пророчество о монстрах» («A Prophecy of Monsters», с поклоном повести КЭС 1929 года «Монстр из пророчества» – «The Monster of the Prophecy», см. Смит К. Э. Вино из Атлантиды. Фантазии, кошмары и миражи) «Монстры в ночи» вышли в Magazine of Fantasy & Science Fiction в октябре 1954 года (Баучер предложил изменить финал, на что КЭС согласился; в первоначальной версии на прямой вопрос оборотня о том, кто таков новый невиданный монстр, тот честно отвечает: «Я робот», и на этом рассказ заканчивается).

Феникс

Phoenix

Рассказ был завершен в сентябре 1953 года – КЭС писал его по заказу Августа Дерлета для антологии «Будущее время» («Time to Come», Farrar, Straus and Young, 1954).

Космический корабль под названием «Люцифер»… – Люцифер – светоносный (лат.); у древних римлян он олицетворял утреннюю звезду, планету Венеру и соответствовал древнегреческому Фосфору, выполнявшему ту же функцию; отождествление Люцифера с падшим ангелом случилось лишь в поздние Средние века.

…мерцали на корпусе иллюминаторы, придавая космолету сходство со стоглазым Аргусом. – Аргус – мифологический многоглазый великан из древнегреческих мифов, в Античности персонифицировал звездное небо. Его глаза умели спать по очереди, поэтому Гера поручила ему охранять и пасти Ио, превращенную в корову; был убит Гермесом по приказу Зевса, поскольку тот желал украсть Ио. После смерти Аргуса Гера превратила его в павлина или, по другой версии, поместила его глаза на павлиний хвост.

…в бесконечных будущих кальпах. – Кальпа – единица измерения времени в индуизме и буддизме; согласно индуистской традиции, она равна 4,32 миллиарда лет.

Тридцать девять похищенных поясов

The Theft of the Thirty-Nine Girdles

(цикл «Гиперборея/Сатампра Зейрос»)

КЭС начал работу над рассказом в октябре 1952 года, но закончил лишь к 25 апреля 1957-го. Рассказ отверг Энтони Баучер в Magazine of Fantasy & Science Fiction (отметив, что в этом тексте нет фэнтези, за вычетом декораций), а затем и Ханс Стефан Сантессон, редактор Fantastic Universe. В итоге под названием «Гиперборейский порошок» («The Powder of Hyperborea») текст в марте 1958 года опубликовал (без эпиграфа) Дональд А. Уоллхайм в своем дайджесте Saturn Science Fiction. О Сатампре Зейросе КЭС написал всего два рассказа – первый и последний в своем цикле о Гиперборее.

На пиру у горгоны

Symposium of the Gorgon

КЭС закончил рассказ 5 августа 1957 года и послал в Magazine of Fantasy & Science Fiction, однако Баучер ответил в том смысле, что современному читателю предпочтительны большая реалистичность и чуть более внятные персонажи и сюжет, а пока текст напоминает, скорее, стихотворение. «На пиру у горгоны» принял к публикации Ханс Стефан Сантессон, и рассказ появился в Fantastic Universe в октябре 1958 года.

Три кубка дайте мне сейчас… Сольюсь с природой как-нибудь. – Эпиграфом послужил фрагмент стихотворения китайского поэта Ли Бо (701–762) «Под луной одиноко пью», перевод Александра Гитовича.

…истинное вино, происходящее прямиком из Божественной Бутылки. – Имеется в виду фигурирующий в последней части «Гаргантюа и Пантагрюэля» оракул Божественной Бутылки, от которого Панург получил единственное («такое веселое, такое мудрое, такое определенное») слово: «Пей» (перевод Николая Любимова).

Поскольку я прилежно читал Булфинча… – Имеется в виду популярная работа американского латиниста по образованию и банкира по профессии Томаса Булфинча (1796–1867) «Век сказаний, или Истории о богах и героях» («The Age of Fable», 1855), впоследствии вошедшая в посмертное собрание «Мифология Булфинча» («Bulfinch’s Mythology», 1881) вместе с его более поздними работами «Мифы и легенды рыцарской эпохи» («The Age of Chivalry, or Legends of King Arthur», 1858) и «Легенды о Карле Великом» («Legends of Charlemagne, or Romance of the Middle Ages», 1863).

…на чистейшем доеврипидовском греческом… – Древнегреческий драматург Еврипид жил в Афинах в V веке до н. э.

Медуза восседала в самом центре… то были гарпии. В двух соседних креслах сидели… сестры хозяйки. – Горгоны – три сестры, чешуйчатые и змееволосые дочери бога чудес и бурного моря Форкия и его сестры, богини морских пучин Кето: Эвриала, Сфено (бессмертные) и Медуза (младшая, смертная и единственная из трех, умевшая завораживать взглядом до смерти). Гарпии – полуженщины-полуптицы, воплощения бури, тоже порождения морских божеств.

…меч Персея, прилетевшего сюда в крылатых сандалиях, дарованных Гермесом, и шлеме-невидимке, одолженном у Аида. – По другой версии, Персей обманом похитил крылатые сандалии, шапку-невидимку Аида и волшебный мешок у сестер Грай (Пемфредо и Энио, тоже дочерей Форкия и Кето), а вот меч получил в подарок от Гермеса.

Из этой крови он, если верить мифу, и зародился, ибо то, очевидно, был пегас. – В момент смерти Медуза была беременна от Посейдона (по одной из версий, она была превращена в чудовище за то, что просила защиты от его домогательств в храме Афины и тем самым осквернила храм); согласно мифу, с кровью из тела Медузы, помимо пегаса, вышел также великан Хрисаор с золотым мечом в руках.

На многих заправках можно увидеть твои имя и портрет. – Подразумеваются бензоколонки американской нефтяной корпорации Mobil, на которых с 1934 года изображался красный крылатый конь, позаимствованный с логотипа 1911 года южноафриканской компании Vacuum Oil после того, как эта компания вошла в состав Standard Oil Company of New York (нынешней Mobil).

Дротик Расасфы

The Dart of Rasasfa

«Дротик Расасфы» стал последним рассказом КЭС; он был написан в июле 1961 года по заказу Челе Голдсмит, которая редактировала журнал уменьшенного формата Fantastic. КЭС был болен и эмоционально вымотан; предполагалось, что рассказ будет звучать иронически, но что-то не задалось. Челе Голдсмит написала агенту КЭС Форресту Джею Аккерману 15 августа 1961 года: объяснила, что журнал вынужден отказаться от рассказа, потому что в нем нет сюжета и вообще ничего, а публикация только разочарует читателей и испортит репутацию КЭС. Тот, впрочем, умер 14 августа и об отказе не узнал. Впервые «Дротик Расасфы» появился в Crypt of Cthulhu («Untold Tales by Clark Ashton Smith», № 27, 1984).

…из сплава карборунда и цистурия… – По поводу цистурия нам сказать нечего, поскольку его еще не открыли; однако карборунд (карбид кремния) – твердое вещество, в синтетическом виде используемое как абразив и полупроводник в микроэлектронике; природный карборунд очень редко встречается на Земле (в некоторых месторождениях корунда и кимберлита), зато часто – в космосе (в метеоритах и пылевых облаках некоторых звезд).

А. Грызунова

Сноски

1

В Аверн спуститься нетрудно (лат.).

2

Гений места (лат.).

3

Переведено со старофранцузского манускрипта, принадлежавшего Гаспару дю Норду. – Примеч. автора.

Content

Кларк Эштон Смит
Лабиринт чародея. Вымыслы, грезы и химеры

Бессмертные с Меркурия

Империя некромантов

Семена из гробницы

Второе погребение

Уббо-Сатла

Двойная тень

Плутониум

Труп сверх плана

Колосс из Илурни

1. Побег некроманта

2. Воскрешение мертвых

3. Свидетельство монахов

4. Поход Гаспара дю Норда

5. Ужас Илурни

6. Подземелья Илурни

7. Пришествие колосса

8. Падение колосса

Бог астероида

Мандрагоры

Аверуанский зверь

1. Свидетельство брата Жерома

2. Письмо Теофиля сестре Терезе

3. Рассказ Люка ле Шодронье

Звездная метаморфоза

Эксгумация Венеры

Муза Гипербореи

Белая сивилла

«Белая сивилла»: альтернативный финал

Ледяной демон

Остров Мучителей

Во владениях случайности

Глава I Пятно в стратосфере

Глава II Долина миражей

Глава III Порождения случайности

Глава IV Пропасть разрушения

Глава V Владыки случайности

Хозяин бездны

«Хозяин бездны»: дополнительные материалы

Лабиринт чародея

Третья история, рассказанная Ватеку Повесть о принцессе Зулкаис и принце Калиле

Genius loci

Секрет гурия

Загробный бог

Черный идол

Странствия царя Эуворана

Вултум

Ткач в склепе

Женщины-цветы

Темная эра

Смерть Малигриса

Исчадье гробницы

Чары Улуа

Пришествие белого червя (Глава IX из «Книги Эйбона»)

Семь заклятий

Цепь Афоргомона

Первозданный град

Странник

Кситра

Последний иероглиф

Некромантия в Наате

Попирающий прах

Черный аббат Патуума

Материалы, изъятые из «Черного аббата Патуума»

Смерть Илалоты

Матерь жаб

Сад Адомфы

Великий бог Ауто

Странные тени

«Я твоя тень»«Странные тени»: альтернативный финал

Чародейка из Силера

Двойной космос

Возмездие незавершенности

«Возмездие незавершенности»: альтернативный финал

Повелитель крабов

Морфилла

Господь Шизофреник

Монстры в ночи

Феникс

Тридцать девять похищенных поясов

На пиру у горгоны

Дротик Расасфы

Примечания

Кларк Эштон СмитБиографическая справка

Пояснение к настоящему изданию

Бессмертные с Меркурия The Immortals of Mercury

Империя некромантов The Empire of the Necromancers

Семена из гробницы The Seed from the Sepulcher

Второе погребение The Second Interment

Уббо-Саттла Ubbo-Sathla

Двойная тень The Double Shadow

Плутониум The Plutonian Drug

Труп сверх плана The Supernumerary Corpse

Колосс из Илурни The Colossus of Ylourgne

Бог астероида The God of the Asteroid

Мандрагоры The Mandrakes

Аверуанский зверь The Beast of Averoigne

Звездная метаморфоза A Star-Change

Эксгумация Венеры The Disinterment of Venus

Муза Гипербореи The Muse of Hyperborea

Белая сивилла The White Sybil

Ледяной демон The Ice-Demon

Остров Мучителей The Isle of the Torturers

Во владениях случайности The Dimension of Chance

Хозяин бездны The Dweller in the Gulf

Лабиринт чародея The Maze of the Enchanter

Третья история, рассказанная Ватеку Повесть о принцессе Зулкаис и принце Калиле The Third Episode of Vathek.The Story of the Princess Zulkaïs and the Prince Kalilah

Genius loci

Секрет гурия The Secret of the Cairn

Загробный бог The Charnel God

Черный идол The Dark Eidolon

Странствия царя Эуворана The Voyage of King Euvoran

Вултум Vulthoom

Ткач в склепе The Weaver in the Vaults

Женщины-цветы The Flower-Women

Темная эра The Dark Age

Смерть Малигриса The Death of Malygris

Исчадье гробницы The Tomb-Spawn

Чары Улуа The Witchcraft of Ulua

Пришествие белого червя The Coming of the White Worm

Семь заклятий The Seven Geases

Цепь Афоргомона The Chain of Aforgomon

Первозданный град The Primal City

Странник The Traveller

Кситра Xeethra

Последний иероглиф The Last Hieroglyph

Некромантия в Наате Necromancy in Naat

Попирающий прах The Treader of the Dust

Черный аббат Патуума The Black Abbot of Puthuum

Смерть Илалоты The Death of Ilalotha

Матерь жаб Mother of Toads

Сад Адомфы The Garden of Adompha

Великий бог Ауто The Great God Awto

Странные тени Strange Shadows

Чародейка из Силера The Enchantress of Sylaire

Двойной космос Double Cosmos

Возмездие незавершенности Nemesis of the Unfinished

Повелитель крабов The Master of the Crabs

Морфилла Morthylla

Господь Шизофреник Schizoid Creator

Монстры в ночи Monsters in the Night

Феникс Phoenix

Тридцать девять похищенных поясов The Theft of the Thirty-Nine Girdles

На пиру у горгоны Symposium of the Gorgon

Дротик Расасфы The Dart of Rasasfa

Сноски