Максим Замшев

Концертмейстер

© М. А. Замшев, 2020

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

* * *

Максим Замшев родился в 1972 году в Москве. Окончил музыкальное училище им. Гнесиных и Литературный институт им. А. М. Горького. С двухтысячных годов публикуется как поэт, прозаик и литературный критик. В 2017 году роман Замшева «Весна для репортера» номинировался на премию «Национальный бестселлер». Главный редактор «Литературной газеты». Член Совета по развитию гражданского общества и защите прав человека при Президенте РФ. Член наблюдательного совета премии «Лицей».

* * *

О чем бы ни говорил писатель, в конечном счете речь у него всегда о человеке. Роман Максима Замшева вроде бы о музыке, но на самом деле – о человеческих отношениях, чередовании созвучий и диссонансов. И то и другое на фоне музыки достигает своего пика, становится в буквальном смысле слышимым. С одной стороны – советский быт, с другой – проникновение в сферу абсолютной гармонии: музыкант всегда стоит на границе повседневного и вечного. Только от него зависит, в какую сторону он направится.

Евгений Водолазкин

В романе «Концертмейстер» Максим Замшев отправляет читателей сначала в середину восьмидесятых годов XX века, потом в конец сороковых, потом в семидесятые. Времена выбраны не случайно: автор пытается докопаться до сути тех ключевых периодов нашей недавней истории, которые изменили нас, сделали такими, какие мы есть. Это большой настоящий роман, со множеством линий, с высочайшей степенью сопереживания героям, с головокружительной интригой, разрешающейся в самом конце. Чтение «Концертмейстера» – увлекательное и незабываемое приключение.

Павел Басинский

Роман «Концертмейстер», глубиной в три поколения, подобно античной мозаике, сложен из цветных фрагментов, но картина мира, созданная автором, получилась осязаемо цельной, органичной и живой. Замшев чуток к своим персонажам, знает их помыслы, слабости и нужды, он, словно дух семейного очага, незримо парит над их жизнями, карая и милуя честно – без позы, зависти и суеты.

Павел Крусанов

Часть первая

1985

1985 год в СССР заканчивался как любой другой. Люди привыкали к зиме и её неудобствам, ждали новогодних праздников, строили планы, гонялись за дефицитными продуктами и одеждой, искали в телевизионных программах и афишах кинотеатров что-нибудь хоть мало-мальски увлекательное и представления о мире составляли преимущественно из газет и сплетен. Восьмидесятилетний композитор Лев Семёнович Норштейн, автор девяти симфоний, двух балетов и множества произведений для фортепиано, газет давно не читал и сплетням не верил. Полагал всё это пустым, лишним и лживым. Всего мелкого, суетливого, житейского он сторонился. Не на шутку раздражался, когда его дочка Светлана Львовна, по мужу Храповицкая, вовлекала его в разговоры о ничего не стоящей бытовой чепухе или, не дай бог, о том, что где-то вычитала или услыхала.

Живо интересовался Лев Семёнович лишь делами своего младшего внука Дмитрия. В этом году тот заканчивал школу, впрочем в последние месяцы старика больше волновало то, что Димка, похоже, всерьёз увлёкся дочерью их соседа по подъезду, музыковеда Эдварда Динского. В Динском Норштейн разочаровался, когда тот принялся строчить одну за одной статейки, проклинавшие композиторов-авангардистов. Лев Семёнович хоть и не испытывал восторга от музыки Денисова, Кнайфеля, Смирнова, Губайдулиной, Фирсовой и других, попавших в 1979 году под огонь критики руководителя Союза композиторов СССР за буржуазный модернизм, всё же был на их стороне. Динский же, как и другие деятели, вовсю принявшиеся после той истории подпевать Хренникову, сочувствия не вызывали.

Не хватало ещё породниться с Эдвардом!

Норштейн часто вспоминал, как спустя несколько дней после зубодробительного выступления Тихона Николаевича Хренникова случайно услышал разговор заведующего кафедрой композиции Московской консерватории Альберта Лемана с Еленой Фирсовой. Леман назойливо выспрашивал у женщины, что у них произошло с Тихоном Николаевичем, и рекомендовал прийти к первому секретарю Союза композиторов и повиниться. Дело было в подмосковном Доме творчества композиторов «Руза», в умиротворяющий послеобеденный час, на скамейке напротив столовой. Тогда он подумал: хорошие времена! – при Сталине после такого разноса его жертвам было бы не до летнего отдыха. Потом околомузыкальная общественность выработала версию: Хренников якобы рассвирепел, что модернисты без согласования с ним и иностранной комиссией Союза композиторов отдали свои сочинения для исполнения на Западе. По тем временам это приравнивалось к преступлению и требовало наказания. Более того, на концертах из произведений советских модернистов в Берлине и Париже наблюдался невиданный аншлаг. К опусам же самого Хренникова на Западе такого интереса никогда не возникало. Судачили также и о том, что после пленума лидер авангардистов Эдисон Денисов объявил Союзу композиторов непримиримую войну.

Но Норштейн в это не верил.

Ни в мотивацию Хренникова, ни в войну Денисова. Он давно жил и не раз убеждался, что такие вещи так просто не объясняются.

Ещё не так давно Норштейн о симпатии внука не подозревал. Но как-то, около месяца назад, во время своего очередного, ни в какую погоду, кроме проливного дождя, не отменяемого моциона Лев Семёнович наткнулся на молодых людей о чём-то взахлёб болтающих на скамейке, довольно нелепо и одиноко кривившейся под облетевшими липами на краю детской площадки. Норштейна первой заметила Аглая, резко замолчала, тронула Диму за рукав. Тот, обернувшись, смутился, покраснел. Как и многие подростки, Димка раздражался, когда родные набивались в свидетели его горячих увлечений.

Короткий разговор деда с внуком получился вымученным. Аглая нетерпеливо ёрзала, хоть и улыбалась Льву Семёновичу так, будто только его мечтала сейчас встретить.

Норштейн огорчился. Поведение внука выдало его с головой. Лучше бы он влюбился в какую-нибудь одноклассницу!

Аглая всегда выделялась среди сверстниц. Нет, она не блистала красотой, но нечто такое присутствовало в её ямочках на щеках, в прямых русых волосах, в изящной повадке, в улыбке с мягким прищуром, что вынуждало память зацепить её образ и больше не отпускать.

«Какой она выросла? А вдруг девица так же цинична, как её папаша? – терзался Лев Семёнович. – Тогда Димка обречён страдать. Наверняка у неё полно ухажёров. Вряд ли она относится к мальчишке серьёзно. Так, баловство».

Норштейны жили в доме Союза композиторов, на улице Огарёва, 13. Дом был построен в 50-е и теперь выглядел памятником монументального строительства. Его длинное многоподъездное тело врезалось в улицу Огарёва под прямым углом. Тут же находились и Дом композиторов, и Союз композиторов, и нотная библиотека. Музыкальный город в городе. Казалось бы, чего ещё желать? Понадобится поговорить с кем-то из композиторского начальства, далеко ходить не надо! Да и соседи сплошь музыканты, родные души! Но Норштейн с недавнего времени относился к своим коллегам по цеху не без прохладцы и от общения с ними восторгом не преисполнялся.

Чем так провинились советские композиторы перед Львом Норштейном? В общем-то, ничем. Просто после смерти Шостаковича Норштейн начал стремительно разочаровываться в композиторской профессии. Его преследовала мысль, что многовековое обновление музыкального языка окончательно исчерпано. После великих Прокофьева и Шостаковича ни у кого больше ничего сравнимого с их шедеврами не получится. Все поиски уже давно свелись к музыкально смысловой неразберихе и обречены на почти немедленное забвение. Скоро серьёзная музыка будет доставлять удовольствие лишь профессионалам, превратится в череду тембровых и формальных фокусов, в брызги авторского эго. А от всего огромного числа советских композиторов, безмерно тщеславных, амбициозных и социально обеспеченных, скоро останется пшик. «А как же Свиридов?» – спрашивал он себя. Исключение, потонувшее в странных философских омутах, невероятный талант, ни с того ни с сего возомнивший себя тем, кто решает, что для русской музыки хорошо, а что плохо.

Поначалу он пугался себя, но остановиться и забыть этот морок не выходило. Чем чаще он размышлял об этом, тем больше находилось примеров, подтверждающих его горчайшую правоту. Увы… Теперь его охватывало жалостливое презрение к себе и другим сочинителям музыки, тщетно пытавшимся чего-то достичь.

Нельзя быть не гением, когда в мире столько гениальной музыки!

Сознавал ли сам Норштейн, что его настраивала на такой пессимистический лад трагедия Александра Лапшина?

Тот, кто мог стать первым в русской музыке, затерян в глубине своей нелепой судьбы и не собирается из неё выбираться.

И уже не выберется.

С Лапшиным Норштейна в конце тридцатых познакомил Николай Яковлевич Мясковский, в классе которого тот учился на несколько лет позже, чем сам Лев Семёнович. После окончания консерватории Норштейн сохранил с учителем близкие творческие отношения, и Николай Яковлевич не возражал против того, что его бывший ученик частенько заходит к нему и наблюдает, как он занимается с новыми дарованиями. Лапшина Норштейн сразу выделил из других студентов-композиторов. Даже внешне он отличался – интеллигентный, собранный, тонкий, ни грамма бравады. Да и работы его обращали на себя внимание особой органичностью, стремлением индивидуализировать каждую фразу. Запомнился Льву Семёновичу тот день, когда Шура показывал учителю дипломную работу, вокально-симфоническую поэму «Цветы зла» на стихи Бодлера. Звучало ошеломляюще свежо и талантливо. Норштейн ликовал, но Мясковский хмурился, будто предчувствуя жуткую драму, ожидавшую Лапшина в будущем.

То, что Шуриньку лишили консерваторского диплома из-за этой поэмы, сочтя её упаднической, ещё полбеды. Потом судьба, сменив гнев на милость, сделала его в 1941 году членом Союза композиторов, оставила живым в ополчении, куда он записался сразу после начала войны, и дала возможность с 1945 по 1948 год преподавать в Московской консерватории. И даже то, что его в разгар борьбы с космополитизмом выгнали с работы, обрекая его семью на полуголодное существование от одного случайного заработка до другого, можно было стерпеть – всё же не арестовали и не убили. Но после реабилитации и возвращения в Москву в 1956 году Веры Прозоровой, сообщившей всему музыкальному сообществу, что Александр Лапшин донёс на неё в органы, – жизнь Лапшина превратилась в настоящий ад.

Тогда вернувшимся из ГУЛАГа верили безоговорочно. А среди друзей Прозоровой были Рихтер, Нейгауз, Фальк, Пастернак. Лапшина отвергли, его прокляли, с ним демонстративно не здоровались, не хотели разучивать его произведений. Возможность дать ему объясниться даже не обсуждалась.

После смерти тиранов пострадавшие от них обретают тираническую беспощадность к виновным в своих бедах.

В 70-е, до отъезда в Израиль, только Рудольф Баршай осмеливался исполнять музыку Лапшина. Лев Семёнович посетил один такой концерт. Сочинения по-прежнему трогали, стилистически оригинально продолжали Малера, при этом звучали удивительно по-русски чисто и трогательно. Но клеймо предателя всё же нарушило нечто в лапшинском идеально гармоничном строе, ноты будто чем-то перебаливали и не могли никак справиться с нарастающей хворью.

Норштейн огорчился.

Как же жаль Шуриньку!

Когда он окликнул Александра Лазаревича, выходящего из служебного подъезда Большого зала консерватории, тот не обернулся. «Может быть, не услышал?» – успокоил тогда себя Лев Семёнович.

Верил ли Норштейн в то, что Лапшин стукач? Прозорова приводила серьёзное доказательство: следователи при допросах продемонстрировали знание того, что она обсуждала только с ним. Александр Лазаревич никогда не пытался публично оправдаться. Многие полагали, что этим он всё признаёт.

История Лапшина, как паутина, опутывала сознание Норштейна и, как он ни стремился скрыться от неё, мучила вопросами.

Как такое могло случиться?

Если Лапшин доносчик, это ужасно. Но способен ли столь подлый человек создавать такие потрясающие произведения?

Исключать, что Александра Лазаревича оклеветали, тоже никак нельзя! Тогда почему никто за него не вступается? Не возвращает ему доброе имя?

Это, да и не только это, с годами разъедало Льва Семёновича, и в один решительный момент он признался себе, что больше не имеет никакого желания сочинять музыку.

Ночью по Москве кружила пурга, забираясь во дворы, в домовые ниши и углы, дразня немигающие фонари и отсыревшие афиши, проверяя на прочность кривые провода и печально-вытянутые антенны, мелко стуча в молчаливые двери и заклеенные окна, заставляя случайных ночных прохожих пониже опускать головы. Это было похоже на то, как оркестр из снежинок на время лишился бы дирижёра и пребывал бы в разрушительном хаосе, потеряв и форму, и содержание. Ветер, как охрипший бас, силился взять ноту, но всё время срывался и от отчаяния хватался за стволы и ветви деревьев, яростно раскачивая их туда-сюда.

Тревожно подрагивали стёкла в большой квартире на седьмом этаже в композиторском доме на улице Огарёва. Только под утро природа унялась, и снег пошёл крупно и ровно, почти вертикально.

Лев Семёнович против обыкновения спал неважно. Сон сваливался на него тяжёлыми удушливыми клочками, а мягко обнял только под утро. Приснилась покойная супруга Машенька, которая не являлась уже несколько лет. Во сне она что-то тихо пела высоким, почти колоратурным сопрано, звуки мелодии разливались легко и привольно. Узнавался дивный романс Александра Власова «Бахчисарайский фонтан». Маша при жизни, слушая его, всякий раз не удерживалась от слёз. Дальше сон обрёл нежданную упругость, такую, что Норштейн проснулся в давно забытом беспокойстве, которое, правда, быстро сошло на нет, но приятное цельное тепло в теле какое-то время ещё оставалось.

Лев Семёнович разглядывал падающие снежинки. Он не позволял никому зашторивать окна у себя в комнате. Мир за окном ничем ему не мешал.

Сейчас в голове навязчиво и зримо проигрывалась прелюдия Дебюсси «Шаги на снегу». К чему бы это?

Похоже, дочь и внук ещё спали.

Лев Семёнович нащупал тапки и осторожно поднялся. В коридоре успокаивающе пахло книжной и нотной пылью. Он тщательно умылся в ванной прохладной водой и, стараясь не шуметь, вернулся к себе в комнату.

Он уже много лет не позволял себе отказываться от утренних приседаний, даже если чувствовал себя скверно. Восемьдесят повторений! Надо согнуть и разогнуть колени столько раз, сколько тебе лет. Светлана чуть ли не каждый день как заведённая твердила, что это опасная, непозволительная для его возраста глупость, что рано или поздно это кончится инсультом или инфарктом, но Лев Семёнович упорно ничего не менял в своём распорядке.

После приседаний организм заводился, чтобы ровно и надёжно доехать до вечера, а потом снова спрятаться в сны и там набраться сил для следующего дня.

Норштейн гордился тем, что выглядит максимум лет на 65 и никого в своём возрасте не стесняет.

За окном неохотно светлело. Рассвет подбирался к субботнему городу, чтобы установить свой неброский дневной порядок часов до пяти вечера.

О смерти Норштейн не думал, не подпускал её к себе – находясь от неё на расстоянии, намного легче уверить себя в её несерьёзности. За долгую и ухабистую жизнь он пришёл к выводу, что люди, боящиеся собственного ухода, как правило, ни во что не ставят жизни других. И поэтому страх того, что тебя когда-то не будет, представлялся ему постыдным и недостойным нормального человека.

Боязнь умереть – непростительный эгоизм.

Глядя на неторопливые, исполненные достоинства белые хлопья, он прислушивался к хорошо знакомым звукам, доносившимся из комнаты Светланы. Вот длинно скрипнула дверь гардероба. Значит, она собирается одеваться. Всю свою одежду, и домашнюю, и уличную, дочь всегда аккуратно вешала в шкаф. Не терпела, когда что-то висело на стульях, а тем более валялось на диванах или, не дай бог, на полу. Отчаянно сердилась из-за этого. Это у неё от матери, считал Норштейн. Та тоже была помешана на порядке и чистоте.

Между тем Арсений, его старший внук, уже почти два года не приезжал в Москву. Да и по телефону они разговаривали всё меньше. Вот и пару дней назад, когда он, выбрав момент, набрал его номер, трубку никто не взял. Опять на гастролях? Или просто так совпало, что его нет дома? Или всё-таки их общение, как всё запретное, истончилось до предела и вот-вот оборвётся?

Нельзя в это верить. Так не будет. Не может быть так.

Он почти смирился с тем, что два его внука растут порознь. Но не терял надежды на то, что когда-нибудь всё изменится и встанет на свои места.

Светлана заглянула к нему. Убедившись, что отец не спит, удалилась на кухню готовить завтрак.

Вчера в магазине «Диета» на Кутузовском проспекте выдали очередной продуктовый заказ от Союза композиторов, поэтому Лев Норштейн и его дочь Светлана могли позволить себе на завтрак индийский растворимый кофе и бутерброды со свежим российским сыром и финским сервелатом.

Членам творческих союзов, чтобы оградить от изнурительного стояния в очередях, государство даровало милость: их прикрепляли по месту жительства к продовольственным, где раз в неделю в «отделе заказов» они скромно отоваривались, а по праздникам и вовсе шикарно; ассортимент такого заказа не обходился без красной и чёрной икры, дефицитной осетрины или горбуши, крабов, импортных колбас и прочих гастрономических редкостей того времени.

Сегодня внука к завтраку решили не будить. Пусть поспит в выходной.

Светлана Львовна, допивая кофе, обречённо посмотрела в окно, в котором с недвижной сахаристостью белели крыши окрестных домов, потом перевела взгляд на старика, словно призывая его в соучастники чего-то неотложного и наиважнейшего. Норштейн никак не реагировал на это, сосредоточенно намазывая столовым ножом из светло-серой матовой стали масло на хлеб. Догадывался, что сейчас услышит.

Будильник тикал назойливо и бессердечно.

На подоконнике с внешней стороны притулился голубь и, похоже, чувствовал себя в полной безопасности, иногда чуть поворачивая втянутую в туловище голову, а иногда замирая. В тёплое время года Норштейн кормил на окне множество воробьёв и голубей. Светлана Львовна ворчала, что от птиц одна антисанитария, но справиться с этой отцовской прихотью не могла. Пару раз, когда дочь особенно расходилась, Лев Семёнович переходил в ответ на резкий тон, обвиняя её в чёрствости и возмутительном птицененавистничестве.

– Днём снег наверняка кончится, и его начнут сбрасывать с крыши. Эта дура Толстикова, естественно, не догадается вовремя поставить ограждения. Точно прибьёт сегодня кого-нибудь. Пойдёшь гулять – будь осторожен, папа. Когда же нас избавят от этой невежественной женщины?! Говорят, на неё жалоб целая куча. Но в Союзе композиторов вашем ничего не хотят предпринимать. Ты не планируешь позвонить в Музфонд Восканяну или, может, Терентьев наконец вмешается? Сколько мы должны мучиться?

Лев Семёнович давно убедился, что неутомимая борьба дочери с управдомом Толстиковой – это её дань пресловутой «гражданской позиции», с годами окончательно пришедшей на смену увлечениям её молодости и почти непоправимо искорёжившей её натуру.

Её невозможно было убедить в том, что Глафира Толстикова, жизнерадостная, краснолицая, вероятно, вороватая и не вполне добросовестная тётка, и не могла быть другой. Трудно представить управдома, читающего под подушкой самиздат, а по вечерам декламирующего в дворницкой Северянина. Если такой управдом когда-нибудь появится, человеческое сообщество рухнет в пропасть, как отвалившийся от скалы кусок.

Норштейн глубоко и безнадёжно вздохнул, перед тем как в очередной раз начать объяснять дочери, что не намерен обращаться ни в Музфонд, ни в Союз композиторов по поводу управдомовских бесчинств, но в этот момент в дверь позвонили. Позвонили так неожиданно и так настойчиво, что Лев Семёнович вздрогнул и чуть было не пролил кофе. Светлана Львовна нахмурилась. Обратилась к отцу:

– Ты ждёшь кого-то?

– Кого я могу ждать? Наверно, к тебе кто-то.

Звонивший настойчиво давил на кнопку, потом прекратил.

Светлана торопливо подошла двери, строго спросила:

– Кто там?

– Это я, мама…

Глазка в их двери не было.

– Кто? – Женщина отказывалась верить своим ушам.

– Арсений, – отозвался голос, совсем не изменившийся за эти годы.

Одна её рука рванулась к замку, быстро провернула его, вторая – потянула ручку на себя.

На лестничной клетке, в чёрной, с остатками снега на козырьке шапки-ушанки и в поношенной дублёнке, переминался с ноги на ногу её непрощённый старший сын Арсений Храповицкий.

В прихожую залетал колкий неуютный холод.

– Пустишь? – робко спросил он.

Ответа не последовало. Светлана Львовна замерла. Ни один из её инстинктов сейчас не подсказывал ей, как себя вести.

Она чуть посторонилась. Арсений, приняв это за разрешение, перешагнул порог когда-то родного дома, неловко обнял окаменевшую Светлану Львовну и сразу почти отошёл от неё на шаг, будто обжёгся. Потом снял шапку, некоторое время рассматривал её, провёл рукой по волосам.

Румянец заливал его щёки.

– Кто там? – крикнул Лев Семёнович из комнаты.

– Арсений, – ответила Светлана Львовна так, будто в этом не было ничего необычного.

Услышав это, Лев Семёнович, вмиг сбросив несколько десятков лет, выскочил в коридор и кинулся обнимать внука. Обнимал долго, что есть силы прижимал к себе, тыкался сухой щекой ему в волосы, ощупывал, похлопывал по плечам.

Младший брат Арсения Дима проснулся и всё слышал. Неужели это не сон? И как теперь быть?

1948

Шура Лапшин со своей болью играл в прятки, и она всегда его находила. Имело значение только то, в каком месте она его настигнет и что с ним после этого сотворит. Сегодня боль, тягучая, всепоглощающая, поднимающаяся от живота к венам на шее, а потом обваливающаяся вниз, почти до самых пальцев ног, прицепилась к нему, как только он вышел из консерватории на заснеженную и растекающуюся темноватыми переулками в разные московские стороны улицу Герцена. Лапшин не сомневался, что дело его «швах». Хотя «дело швах» оборот всё ещё опасный. Ляпнешь где-нибудь, и заподозрят, что ты немецкий шпион. Война, конечно, кончилась. Но многое от неё осталось.

Нет, сегодня он не попадёт к себе. Надо спасаться у Людмилы, на Борисоглебском. У неё всегда есть для него морфий. Она работает в больнице, где и достаёт наркотик. Вероятно, это очень рискованно. Но без дозы он пропадёт.

Боль заслоняет всё.

Лапшин всмотрелся в перспективу улицы – не ползёт ли вдалеке автобус, – но ничего похожего не обнаружил.

Придётся идти пешком.

Он прислонил ладонь к животу, словно боясь, что от боли тот отделится от тела и упадёт на мостовую, и побрёл к площади Никитских Ворот.

«Завтра можно будет зайти к Льву Семёновичу, он живёт в двух шагах от Люды, – отвлекал себя от боли Лапшин. – У Норштейнов такое милое и гостеприимное семейство».

Боль караулила каждый его шаг и колола с настойчивостью и ритмичностью старшины, заботящегося о том, чтобы никто не сбивался с ноги. Вряд ли жив тот старшина, что их, молодых ополченцев, учил уму-разуму летом 1941 года. Шура помнил его огромные усы, почти карикатурные, помнил его голос, весьма бравурный, помнил, как он, сгорбившись, присев на бревно, курил. А вот как звали его, забыл.

Переходя Никитский бульвар, Шура едва не потерял равновесие и чуть не шлёпнулся прямо на трамвайные рельсы. Хорошо, удержался и успел на другую сторону. Трамвай громыхал не так уж и далеко. «Не хватало ещё под колёса угодить», – подумал он, оглядываясь на два покачивающихся вагона, несущихся мимо него к Пушкинской площади. Двинулся дальше, но невыносимая резь в желудке остановила его. И он застыл рядом с заиндевевшими деревьями, такой же одинокий и беспомощный, но значительно менее стойкий. Необъяснимый город не выказывал никакого сочувствия.

Ему двадцать семь лет, а он почти инвалид. Проклятая язва! Хотя если бы не она, подстрелил бы его какой-нибудь фриц. А так комиссовали после недели военной службы. Повезло, можно сказать!

Скорей бы уже укол!

Неужели ему до конца дней придётся сидеть на морфии? Сколько ещё Людочка сможет его добывать для него? Лёгкие словно забила какая-то клейкая масса, которая мешала вдыхать и без того густой и холодной воздух московского февраля.

Надо идти. Расстояние совсем пустяшное, но как же тяжело его преодолеть.

На углу улицы Воровского и Борисоглебского переулка маячили два подозрительных субъекта в расстёгнутых тулупах. Один из них развязной походкой подошёл к Лапшину, спросил закурить, но, увидев искажённое лицо молодого композитора, убрался. Шура расслышал, как он объяснял дружку:

– Какой-то больной, похоже! Вдруг заразный? Сейчас заразы полно.

На лестнице в подъезде дома, где в многонаселённой коммуналке проживала его бывшая одноклассница Людочка Гудкова, Шура вконец обессилел. Боль вцепилась в него, как кот в воробья, и волокла куда-то еле живого.

Около звонка теснились таблички, сообщающие, сколько раз кому из соседей звонить.

Гудковой – два раза.

После школы Шуринька уехал поступать в Московскую консерваторию, и они долгое время с Людой не виделись, отправляя друг другу письма, сперва каждую неделю, а потом всё реже. Во время войны, когда в городе было полно эвакуированных, он неожиданно вернулся, но с Людой ему удавалось встречаться не часто. Она днями и ночами дежурила в городской больнице, а Шура ухаживал за больными сестрой и отцом. Отец его умер в 1943 году. На Шуриньке на похоронах лица не было, он так корчился, что Люда испугалась, что он сам сейчас умрёт.

Вскоре Шура снова перебрался в столицу. Переписка не возобновилась.

И Шуре неоткуда было узнать, что Люда летом 1944 года попросилась на фронт и до самой Победы прослужила медсестрой в медсанбате одной из частей Первого Белорусского.

Когда в 1946-м её перевели на работу в Москву, первым делом пришло в голову, здесь ли Саша? Вдруг он снова близко? Однако она не стремилась во что бы то ни стало найти его. Вероятно, надеялась, что он сам объявится. Или судьба как-то приведёт её к нему.

Однажды она отправилась в магазин «Консервы» в надежде отоварить карточки. Друг детства стоял на углу Медвежьего переулка и улицы Герцена, курил, улыбался и поглядывал на небо, словно ждал там каких-то немедленных изменений.

Люда увела его тогда к себе на Борисоглебский, напоила чаем, он рассказал ей всё о себе, она ответила тем же. Услышав про тяжкую болезнь Лапшина и про то, что ему прописано только лечение морфием, она не испытала колебаний: её долг – помочь другу. С тех пор так повелось: когда ему становилось совсем невмоготу, он приходил к ней. И она делала ему укол морфия, который крала из больничных запасов. Почему-то её сперва совершенно не страшило, что кража вскроется и её накажут. Ведь она уносит из больницы ампулы с морфием для благого дела. За что её карать? Но эта уверенность постепенно таяла. Морфий для Лапшина служил лишь временным облегчением, а недостача препарата в клинике всё увеличивалась.

Люда, впустив Лапшина, привычно заторопилась. Помогла ему раздеться, уложила на кушетку и помчалась на кухню, чтобы вскипятить шприцы. Шура расслышал, как Люда и соседка обсуждали недавнюю отмену продовольственных карточек.

Боль замутнила сознание. Всё вокруг теряло чёткость.

Услышав шаги Людочки, он приободрился. Счастье близко. Бывшая одноклассница поставила укол в вену – так эффект быстрее, чем внутримышечно.

Гудкова присела на край кушетки. Заглянула в его глаза, постепенно проясняющиеся.

– Саша! Надо что-то предпринимать. Ещё чуть-чуть, и ты станешь морфинистом, – сказала Люда с деловитой тревогой хорошей ученицы, которая всегда говорит то, что от неё ждут.

– Ну что ты меня терзаешь? – простонал Лапшин. – Я только вчера был в поликлинике. Врач подтвердил, что не уверен в успехе операции. Я не дам себя зарезать. Лучше уж так!

– Ты меня, конечно, извини. Но тебе всего двадцать семь лет. Неужели твой врач не понимает, что морфий убьёт тебя раньше язвы? – Она сейчас наставляла Лапшина не как друга, а как пациента. – Я, поверь, знаю, о чём говорю. Похоже, этот твой врач не в курсе, какова твоя реальная доза. Так?

Шуринька отвернулся к стенке и затих.

Некоторое время слышно было только, как на общей кухне чьи-то руки переставляли посуду, включали и выключали кран.

– Чайник горячий. Чай будешь? – Люда не могла вразумлять его слишком долго. Жалость и желание опекать брали верх над негодованием оттого, что он игнорирует её предостережения.

– Буду.

Морфий действовал.

Лапшин любил пить чай вприкуску. Сначала класть в рот беленький, сладко тающий кусочек, а потом уже запивать его. Не потому, что жалел сахар. Просто ему нравилось, как меняется вкус от приторного к несладкому. Своеобразное вкусовое уменьшение звука – диминуэндо.

Всякий вечер, когда Шуринька оставался у Люды, между ними создавалось нечто исключительное, какая-то тёплая искренность, из которой можно было при обоюдном желании вытянуть близость большую, чем дружба. Но этого не случалось. Как не случалось между ними никогда прежде. Сколько же можно? У Людочки от этого копилась досада и вот-вот грозила выплеснуть через край откровенным разговором.

«Может, сегодня что-то произойдёт?» – спрашивала саму себя девушка, вглядываясь в черты лица Шуриньки, лёгкие, как будто существующие не всерьёз, но при этом неизменно страдальческие.

Два раза позвонили во входную дверь. Люда нахмурилась. Слишком уж по-хозяйски кто-то жал на кнопку. Стремительной тенью пронеслось: кража морфия вскрылась. Это за ней.

Приходящий постепенно в себя Шуринька с неуместным задором бросил:

– Открой. Это, похоже, к тебе…

Вскоре в комнату, распространяя молодые морозные запахи, ворвались четыре девушки, сразу создав тесноту и суету. Лапшин привстал и, неуклюже кивая, поздоровался.

«Кто это такие? Наверное, поражены, что в комнате у Люды на диване обнаружился незнакомый им мужчина».

Самую высокую звали Вера. В ответ на приветствие Лапшина она лукаво прищурилась, словно признала в нём старого знакомого, который почему-то это знакомство отрицает. Её русые волосы были зачёсаны на прямой пробор, мягкие черты лица завораживали, чуть припухлые щёки просились, чтобы их потрогали, подбородок выдавался вперёд, но не столь сильно, чтобы нарушить пропорции лица.

Под стать ей выглядела та, что представилась Генриеттой, хоть и была чуть ниже ростом. Маленький, чуть вздёрнутый носик не портил её эффектную внешность: большие, чуть удлинённые голубые глаза, светлые, слегка вьющиеся лёгкие волосы, нежный, чуть узковатый рот, ровный румянец на белейшей коже. Всей своей повадкой она предлагала мужчинам оценить её. И конечно же, влюбиться. На лапшинское «Здравствуйте!» она делано поклонилась.

Вид третьей девушки трогал: субтильная, в очках, меньше всех ростом, да ещё сутулящаяся, но лицо волевое, ясное, спокойное. Тёмные волосы заплетены в два забавных хвостика. Она сказала Лапшину: «Приветствую вас», сразу обозначая некоторую дистанцию.

«Стесняется?» – предположил Шуринька.

Четвёртую Лапшин узнал: это была Света Норштейн. Дочка Льва Семёновича, его старшего товарища, композитора. Она, кажется, только в этом году окончила школу и поступила в педагогический институт. Но выглядела взрослее своих лет. В лице жила библейская строгость и правильность черт, в глазах – спокойная умудрённость, чувство постоянной правоты и жажда эту правоту доказывать, но только тем, кто этого достоин. Лапшину она кивнула, улыбаясь, как старому знакомому, но спрашивать, как он здесь, в этой комнате, возник, не решилась.

Вера, расцеловав Людмилу, защебетала:

– Ты прости, мы были тут неподалёку и вот решили к тебе зайти, наудачу. Вдруг ты не на дежурстве?

Лапшин не мог себе представить, что у Люды в Москве есть подруги, да ещё и целых четыре.

1953

С Олегом Храповицким, будущим отцом Арсения и Дмитрия, Света Норштейн познакомилась в день, когда хоронили Сталина.

Москва уже четыре дня была охвачена скорбью. Но Света всерьёз горевать не собиралась. Не близкий же родственник скончался? Папа, как она сразу поняла, хоть и не показывал виду, переживал не из-за ухода в мир иной вождя народов, а из-за смерти Сергея Прокофьева, своего старшего музыкального собрата, чья прихотливая судьба поставила точку в его великой жизни в один день со Сталиным. О кончине Сергея Сергеевича ему сообщил зашедший к Норштейнам на чай композитор Николай Пейко. Лев Семёнович помрачнел. Долго тёр глаза. Потом они что-то обсуждали вполголоса. Звучала фамилия Вайнберг. Света слышала от родителей, что известный советский музыкант Моисей Самуилович Вайнберг арестован чуть меньше месяца назад и его друзья, среди которых Шостакович, Пейко, Норштейн и многие другие, делают всё для его освобождения. В тот же вечер у Норштейнов гостил композитор Лапшин. Очень приятный и очень несчастный молодой человек, пять лет назад изгнанный из консерватории как безродный космополит. В последнее время Света реже его видела. Только когда он заходил к отцу. А раньше, несколько лет назад, они часто оказывались в одной весёлой компании, собиравшейся у Людочки Гудковой, жившей в доме напротив. Правда, сама Гудкова нравилась ей меньше остальных, а иногда и вовсе раздражала. Но она терпела её ради того, чтобы оставаться частью этих сборищ, где как будто не действовали законы внешнего мира.

Отец и Лапшин в тот мартовский вечер выпили по рюмке в память Прокофьева, говорили при этом тихо, почти шёпотом, потом, словно по команде, очень громко помянули Сталина.

Занятия в средней женской школе, где Светлана первый год после института преподавала английский, в тот день, как и в предыдущие четыре, отменили. Вчера и позавчера она, с чёрной повязкой на рукаве, участвовала в траурных школьных митингах. Её поразило, что один из учителей, фронтовик, пришедший зачем-то в парадном кителе, со всего маху грохнулся в обморок, когда стоял в скорбном карауле около портрета генералиссимуса. Тот из-под усов добродушно и беззаботно улыбался. Как живой!

Сегодня отец и мать уговаривали её никуда не выходить из дому. Но она всё же вытребовала у них право немного прогуляться. Отец в итоге махнул рукой и буркнул:

– Иди! Только в толпу не лезь. Не проявляй самостоятельности, где не надо. Без тебя разберутся.

– Я и не собиралась, – обрадовалась Света. – Зачем мне в толпу?

Сероватый, однотонно-унылый, ничем не примечательный, до раздражения заурядный денёк начала марта ещё не обнаруживал признаков весны, кое-где по-прежнему лежал снег, да и градусники показывали минусовую температуру, но в воздухе уже поселилось что-то лёгкое, необъяснимое, что скоро переломит погоду и заставит природу окончательно очнуться, зашелестеть флейтами тёплых ветров, погрузиться в негромкую настойчивость птичьих распевов и терпковатых, всякий раз новых ароматов.

Норштейны в те годы проживали в коммуналке в Борисоглебском переулке, в унылом на вид доме из подкрашенного кирпича, притаившемся чуть в глубине от проезжей части. Льву Семёновичу приходилось не сладко, хоть он никогда не жаловался. Заниматься на инструменте в перенаселённой, шумной квартире, где бытие каждого протекает на виду у остальных, а безобразные ссоры чередуются с безудержным и чаще всего переходящим в новые безобразия весельем, дело безнадёжное и небезопасное. Если только соседям казалось, что Семёныч играет слишком громко, они начинали яростно колотить в стену. А казалось это им почти всегда.

Когда в 1946 году на улице Воровского завершили строительство здания музыкального института, Лев Семёнович с разрешения Елены Фабиановны Гнесиной, руководившей новым вузом, по вечерам занимался в свободных классах. Это спасало. Здесь никто не начнёт барабанить в дверь или в стену и орать: «Семёныч, прекрати!»

В начале пятидесятых морок войны начал рассеиваться. Тьма смерти постепенно отступала перед ровным светом житейских забот.

Лучше пошли дела и у Льва Семёновича. Его исполняли всё больше, о нём писали музыковеды, руководство Союза композиторов демонстрировало благосклонность. После премьеры в Большом зале консерватории его Пятой симфонии публика почти десять минут хлопала стоя, вызывая на сцену автора.

У семьи наметился некоторый достаток. Вот только проблема с жильём не решалась. Норштейны так и ютились в коммуналке на Борисоглебском, втроём в одной комнате. Льву Семёновичу давно уже пора было переехать. Но как-то не складывалось.

Елена Фабиановна Гнесина несколько раз уговаривала его преподавать в институте композицию. Домашние умоляли согласиться. Ведь работа под крылом Гнесиной, к которой, как известно, хорошо относились в Политбюро, – это верный путь в новую отдельную квартиру. Пока там, в Союзе композитов, расщедрятся – жизнь пройдёт! А к Гнесиной, говорят, сам Сталин прислушивался. Но Лев Семёнович отказывался, мотивируя это тем, что не чувствует в себе педагогических талантов и только из-за жилья не будет уродоваться сам и уродовать других, занимаясь тем, к чему душа не лежит.

Между тем на улице Огарёва вроде бы планировалось построить кооперативный композиторский дом. Как будто и Норштейнам светило оказаться среди участников кооператива.

Лев Семёнович не очень в это верил. В последний момент всегда что-то может поменяться. Да и строительство продолжится несколько лет. Жизнь в Советской России научила его не загадывать слишком далеко. Его жена тем не менее копила деньги на сберкнижке. По её расчётам, к тому моменту, когда начнут распределять квартиры, сумма приблизится к нужной.

Света, несмотря на неудобства и тесноту, любила бывать дома. Но в то утро 9 марта 1953 года Свете стало в их, по меткому определению её матери Марии Владимировны, «вороньей слободке» невмоготу. Из каждой комнаты из радиоприёмников звучала трансляция с траурной церемонии, и периодически кто-то всхлипывал или скулил.

Два года назад из их коммуналки увели мужа соседки, военного прокурора Сергея Сергеевича Хорошко, близорукого, низкорослого человека с уютной, какой-то рафинадной фамилией. Свете нравилась эта семья, а к Насте Хорошко, черноглазой и смешливой дочке прокурора, она относилась как к младшей сестрёнке. Мать Насти служила в цирке на Цветном бульваре администратором и иногда просила старшеклассницу Свету Норштейн забрать из детского садика Настю и привести её к маме на работу, чтобы малышка не оставалась без присмотра. Однажды Настя накормила свою «большую» подругу вкуснейшими сочными грушами. Дело было так. В цирке работал униформист Макуев, очень симпатизировавший Елене Петровне Хорошко. Напротив знаменитого здания на Цветном бульваре находился рынок, где за немалые деньги продавали фрукты, овощи, мясо, колбасы. Купить всё это мало кто из москвичей мог себе позволить – большинство горожан довольствовались витающими вокруг прилавков запахами. И вот Макуев, чтобы побаловать дочку Елены Петровны, изобрёл следующее нехитрое приспособление – доску с вбитым в неё гвоздём. Вооружённый такой доской, он подкрадывался к лоткам с задней стороны, просовывал её через отверстие в заборе, и, пока торговец рекламировал прохожим свой товар, у него за спиной этот самый товар уменьшался в количестве. Макуев накалывал груши на гвоздь, вытаскивал их и дарил сияющей от восторга Насте. Один раз в таком налёте на рынок участвовала и Света Норштейн. Ей было немного стыдно, но уж больно вкусными оказались груши. Девочки договорились держать всё это в строжайшей тайне.

После ареста Сергея Сергеевича два дня в комнате Хорошко орудовали люди в форменных кителях, фуражках с синим верхом и в брюках с такими же синими лампасами. Они молча и методично перерывали всё вверх дном, лезли во все углы, даже подняли дощатый пол. Потом, спустя неделю, по «вороньей слободке» пошёл слух, что Хорошко разоблачён как английский шпион. Лев Семёнович после этого происшествия несколько дней, молча и не закусывая, хлестал водку, которую покупал в магазине на углу Борисоглебского и Молчановки, и не разговаривал ни с женой, ни с дочерью. Засыпал, просыпался и снова плёлся в продуктовый. Мария Владимировна тогда сказала Свете:

– Не трогай отца. Он справится.

Супругу Сергея Сергеевича сразу же после ареста мужа уволили с работы, поскольку Госцирк относился к режимным советским учреждениям, – представления нередко посещали Будённый и сын вождя Василий Сталин.

Полгода Елену Петровну не принимали ни на какую работу, пока Лев Семёнович не попросил директора Московского музфонда Крюкова пристроить её на самую низшую должность в отделе кадров. Видимо, к Музфонду органы относились не так серьёзно, как к цирку. Пока Елена Петровна мыкалась, Норштейны давали несчастной деньги, всячески помогали, чего не скажешь о других соседях, косящихся в сторону «шпионских родственников» с явным неодобрением.

Из комнаты Елены Петровны плач по Сталину доносился громче всего.

В тот год, когда увели Хорошко, пропала и Вера Прозорова, участница их посиделок у Гудковой, всеобщая любимица, гордячка, красавица. Тогда Света невольно подслушала, как зашедший к Норштейну Лапшин жаловался отцу, что его сестру и мать вызвали в МГБ по делу Прозоровой и что они после этого визита совершенно убиты. Света тогда дико испугалась. Ведь ничего не мешало органам и её допросить как знакомую Прозоровой! Если до родственников Шуриньки добрались, то её уж точно не оставят в покое. И что тогда? Возьмут как соучастницу? Может, встретиться с Лапшиными и выяснить, открыли ли им, в чём обвиняют Веру? Наверное, все, приходившие к Гудковой, под подозрением. Зачем они тогда так легкомысленно себя вели?

Но шли дни, месяцы, ничего катастрофического не происходило, и страх отпустил. О Прозоровой она больше ничего не слышала, и её никто о ней не спрашивал.

Светлана спустилась по пахнущей мокрыми тряпками лестнице и очутилась во дворе, где прижимались один к другому разной высоты сарайчики, в которых жители дома хранили скарб, а летом порой и спали, спасаясь от духоты. Несколько шагов – и она на пустынном Борисоглебском. Немного поразмышляв над тем, куда податься, она двинулась влево, туда, где переулок упирался в идущую перпендикулярно улицу имени Воровского. Вскоре показалось безуспешно пытающееся спрятаться за голыми липами четырёхэтажное, построенное с явным намёком на архитектурную старину, с белыми выступающими полуколоннами, жёлтое здание музыкального института. Из его широких окон в тот день непривычно не вылетало никаких звуков. Детище Гнесиных притихло, как и вся ошарашенная известием о смерти Сталина страна.

Свету тяготило то, как она одета. До СССР по понятным причинам не докатился модный переворот, совершённый Кристианом Диором в 1948 году, и советские женщины в большинстве своём до середины пятидесятых носили весьма скромные и очень похожие друг на друга наряды. Строгая юбка и плечистый пиджак серого цвета совсем не шли Свете, а тяжеловатое длинное пальто и подавно. Туфли тоже выглядели не ахти как. Однако остальные имеющиеся у неё в гардеробе вещи раздражали ещё больше.

В Борисоглебский переулок Норштейны переехали в 1936 году, когда Светлане исполнилось шесть лет. До этого они жили в Замоскворечье, у бабушки по материнской линии, Елизаветы Алексеевны, урождённой Минаевой. Дом стоял во Втором Голутвинском переулке, напротив закрытого советской властью, белого, как торт безе, храма Николая Чудотворца. Кроме Норштейнов и бабушки, на этой жилплощади проживала ещё и мамина сестра Нина Владимировна, врач-психиатр, обладавшая характером, мягко говоря, деспотичным. Всё это отравляло совместное существование, и первые впечатления девочки от мира омрачались постоянными ссорами, криками и руганью. Интеллигенты иногда, как известно, ругаются яростней тех, кто к интеллигенции себя не причисляет. Переезд в комнату на Борисоглебском, полученную Марией Владимировной от Наркомпроса, где она работала в отделе театров, воспринимался семьёй как счастливое спасение. Хоть и тесновато, но всё же лучше, чем было.

Переулок с его породистыми историческими зданиями сразу полюбился Светлане. У каждого дома – свой характер. Осенью везде по-разному пахнет, где-то запах совсем слабый, а где-то очень ощутимый, как от арбуза. Как же они любили вместе с ребятишками из их двора бегать в дом на соседней улице Воровского и кататься там на лифте, пока лифтёрша не выставит их!

Лифт тогда был экзотикой.

Здесь она взрослела, грустила и ликовала, обижалась и прощала, училась понимать мир и принимать его таким, какой он есть. Научилась ли?

Света Норштейн первый раз влюбилась ещё до войны, когда ей было десять лет. Детское сердце остановило свой выбор на пятнадцатилетнем соседе по дому, сыне уборщицы из столовой Верховного суда Алёшке Красавине. Он поражал детско-девичье воображение не только высоким ростом и плечистой, не по годам рано сформировавшейся мужской фигурой, но и поразительным умением отбивать мячи из ворот во время дворовых футбольных баталий, которыми после выхода в 1936 году фильма «Вратарь» на долгие годы заболела вся Москва. Однажды Света, наблюдавшая за забавами старших, исхитрилась ухватить мяч и убежать с ним в самый дальний угол двора. Она мечтала, чтобы Лёша подошёл к ней и сам попросил вернуть, но к «композиторской дочке» подскочил совсем другой парень, противнющий Борька из другого дома, и нагло выхватил у неё кожаную добычу. Света сочла это чуть ли не изменой со стороны Лёшки и жутко оскорбилась.

И Борьку, и Лёшку, как и многих других их ровесников, война не вернула обратно, в арбатские дворы. Оба пропали без вести.

В 1941 году ей исполнилось одиннадцать. 22 июня вокруг неё всё изменилось. Взрослые в суровом единении все, как один, походили на солдат огромной армии, состоявшей из военных и штатских, мужчин и женщин, юношей и девушек. В июле Москву начали бомбить. Вся суть жизни тогда свелась к звуку сирены, извещающей о том, что пора бежать в бомбоубежище.

В августе на улице Герцена, возле Никитских Ворот, зиял огромной разлом, страшивший своей безысходной, как и сама война, глубиной.

Уезжая из Москвы в эвакуацию в Томск, Норштейны верили, что скоро вернутся. Не может Красная армия не победить фашистов! Так оно и случилось, только несколько позже, чем ожидалось.

В Томске, где папа переболел тифом и чуть не скончался, Свете жилось конечно же несладко. Но её укрепляло то, как стоически переносят все тяготы родители. Хотя она чуть не плакала, видя, как стареют и морщатся красивые руки матери, как всё сильнее горбится совсем молодой ещё отец. За что это нам? Почему они здесь? Света всё больше брала на себя взрослых забот, хотя мать с отцом запрещали ей это, полагая, что подобное усердие отвлечёт её от уроков. Ведь война когда-нибудь кончится и необразованные люди никому не будут нужны! Света ходила в школу вместе с детьми таких же эвакуированных, в основном рабочих с оборонных предприятий. После уроков они иногда сажали морковь и картошку прямо на городских клумбах, чтобы хоть как-то помочь городу пережить сложности с продовольствием.

Морозные и ветреные сибирские зимы выстуживали всё тепло в топившихся кое-как домах. Света остро, до боли в затылке, тосковала по дому, по московским улицам, которые вспоминались почему-то всё время весенними и наполненными людьми, жующими мороженое. Она вместе со всеми ждала, когда победоносная Красная армия отгонит врага от границ Родины. И дождалась.

В ту пору Света попробовала влюбиться в рыжего и веснушчатого мальчишку из местных, но он в ответ на её призывы дружить только глупо пялился и ржал.

Когда вернулись из эвакуации, переулок выглядел израненным. Разбитые окна. Разруха. Во дворе их дома образовалась огромная мусорная свалка, жутко смердевшая. Света помнила, как сразу после войны соседние дворы наполнились разнообразной сомнительной публикой, без конца с яростным стуком «забивавшей козла» и громко матерящейся; как однажды поздней осенью ночью ограбили квартиру инженера Корбутовского и потом по всем окрестным домам ходили милиционеры и расспрашивали, не видел ли или не слышал ли кто-нибудь чего-нибудь подозрительного; как на углу переулка и Собачьей площадки у мамы вытащили кошелёк и она заявила в милицию, а потом их приглашали в отделение на опознание, где посадили перед ними четырёх отвратительных громил и спрашивали, не узнают ли они кого-нибудь. Они никого не опознали. Мать боялась расправы дружков преступника, от которых милиция вряд ли её защитит.

И много чего ещё она помнила…

После войны Света продолжила учиться в той же 93-й женской школе, куда ходила до эвакуации. В год окончания у неё появилась настоящая взрослая подружка. Звали её Генриетта Платова. Генриетта была личностью легендарной, поскольку в выпускном десятом классе сидела уже третий год. Она проживала вместе с матерью Зоей Сергеевной, сотрудницей Минздрава, в том же Борисоглебском переулке, через пару домов от «вороньей слободки». Света и Генриетта так подружились, что почти не расставались.

Генриетта собиралась стать актрисой. Но для этого надо было всё-таки окончить школу. С этим возникали проблемы.

Зимой и весной 1947 года всё менялось для Светы стремительно. Взрослость накатывала волнами, куда-то безотчётно вовлекая, завораживая, маня в неизведанное. Генриетта охотно делилась с подругой жизненным опытом, уже довольно обширным, а Света помогала Платовой справиться с первобытным ужасом, который та испытывала от заданий по алгебре, физике и химии, равно как и по многим другим дисциплинам.

Генриетта, как бы ни складывались обстоятельства, не падала духом. Она легко сходилась с людьми, и вскоре те не могли представить своей жизни без её болтовни, горлового смеха, дыма её папиросок.

Она затащила Свету в компанию, состоявшую из молодёжи, обучавшейся в Щепкинском театральном училище. Все они были на три, а то и на пять лет старше Светланы и казались ей безумно талантливыми и интересными. В то время Света пережила свой первый бурный роман, кончившийся опасливой, запретной, но от этого не менее сладостной физической близостью, и тогда же испытала первый страх из-за сбоя в цикле. Первый мужчина Виктор Суворов бросил её через неделю после того, как они провели несколько томительных часов в постели. Потом Генриетта, познавшая мужчин значительно раньше Светланы, целый час обучала плачущую подругу тому, как надо к ним относиться, убеждая её, что переживать из-за «этих кобелей» – последнее дело. Света согласно кивала, но всё равно рыдала истово, пока не выплакала всю свою влюблённость. Через месяц Суворова вышибли из Щепки за чудовищную пьянку, учинённую в общежитии. Больше Света никогда его не видела.

Лев Семёнович и Мария Владимировна привязались к Генриетте. Благодаря шефству Светы Генриетта всё же подтянула успеваемость до уровня, когда о двойках речь уже не шла. Всё шло к тому, что она наконец окончит школу. Мечта Генриетты о театральном училище зудела в ней всё сильнее, и она делилась ей со всеми, с кем могла, ожидая, что кто-то ей поможет её осуществить. Так в итоге и получилось. Выслушав в очередной раз плач Генриетты по актёрской судьбе, Лев Семёнович настолько проникся, что отправился к Елене Фабиановне Гнесиной и поинтересовался, нет ли у той каких-нибудь хороших знакомых в театральной среде, поскольку надо показать одну очень талантливую девочку. Гнесина тут же позвонила Николаю Анненкову, набиравшему в том году курс в Щепкинском училище. Строгому мэтру Платова неожиданно приглянулась. На экзаменах всё прошло гладко, и Генриетта была принята. Её мать Зоя Сергеевна не знала, как благодарить Норштейнов. Однако чувство признательности в человеке редко задерживается надолго, и, когда через некоторое время Лев Семёнович обратился к Платовой, к тому времени уже получившей должность заведующей приёмной министра здравоохранения СССР, с просьбой помочь обследовать страдавшую сердечным ревматизмом супругу, мать новоявленной актрисы ответила, что у неё нет знакомых среди врачей-кардиологов.

Светлана, как и планировалось в семье, поступила на факультет иностранных языков Московского педагогического института имени Ленина. Света, конечно, подумывала подать документы в МГИМО, вуз крайне престижный, открывающий путь к дипломатической работе, но отец с матерью отговорили её под предлогом того, что туда без связей поступить фактически невозможно. На самом же деле Норштейны опасались, что помешать поступить Светочке может её фамилия. Борьба с космополитизмом уже начиналась.

На первом курсе института, под томительную тоску ранних листопадов, в Свету влюбился однокурсник Саша Голощёков, застенчивый и красивый мальчик из профессорской семьи. Они встретились пару раз в его просторной квартире, когда его родителей не было дома. В постели всё случилось коряво. Как в первый раз, так и во второй. Саша сам сказал ей, извиняясь и оправдываясь, что, наверное, им не стоит больше встречаться.

Света немного расстроилась.

Тогда Генриетта снова взялась за неё, уговаривая, что надо отвлечься и перестать общаться только с унылыми однокурсниками, будущими учителями-мучителями в очках и с указками. Опять начались походы по разным «интересным квартирам». В этих квартирах много курили, часто влюблялись и до одури спорили красивые, не вполне советские люди. А потом у этих людей начинались неприятности.

Тогда же она привела Свету в дом к Гудковой, с которой до того познакомилась в очереди в их знаменитый угловой продовольственный магазин. Люда хоть и не походила на привычных приятелей и приятельниц Платовой, но жила напротив. А чем больше в околотке приятных людей, к которым можно запросто зайти, тем веселее в этом околотке живётся, любила приговаривать Генриетта. Видно, она услышала это от кого-то, ей понравилось, и она запомнила.

Случалось, за Светой кто-то и ухаживал, но как-то блёкло и необязательно.

После того как она окончила институт и начала преподавать в школе, за ней стали волочиться мужчины постарше. Никто из них не вызвал даже намёка на симпатию.

Как-то поделилась этим с Генриеттой, на что та ответила со смешком:

– Когда много хочешь, можно остаться ни с чем. – И потом через паузу: – Это не про тебя. Не злись.

Дойдя до улицы Воровского, Света повернула налево. Оголённые и нервные ветки лип чуть нависали над проезжей частью. На другой стороне, около входа в Институт Гнесиных, приземистый и будто пучеглазый из-за огромных фар автобус, урча, затормозил на остановке, и из него вышел рослый молодой человек в лёгком клетчатом плаще. Что-то в не совсем пропорциональной фигуре неизвестного привлекло девушку. И дело было не в том, что в клетчатых плащах в Москве в те годы мало кто ходил, и не в том, что при ходьбе он немного выкидывал вперёд свои длинные ноги, – просто в каждом его движении жило что-то до такой степени безобидное, что на душе светлело.

Олег Храповицкий вскоре заметил, что девушка на противоположном тротуаре вот-вот свернёт шею, наблюдая за ним. Поначалу он забеспокоился, как позднее сам, посмеиваясь, рассказывал Свете, что с его внешним видом что-то не так. А потом неумолимая её притягательность заставила его перейти улицу и окликнуть её.

– Девушка? Что случилось? Вы меня знаете? – спросил Олег, подойдя к Светлане и пристально, но не без опаски всматриваясь в неё.

– Нет. – Света встретила его взгляд, но тут же отвела глаза.

– Но вы меня разглядываете, словно мы знакомы? – недоумевал Олег Храповицкий.

– Просто больше никого нет на улице.

– А-а-а! – Олег успокоился. – А вы куда идёте?

– А почему я должна вам докладывать?

Через полчаса они уже болтали как старые знакомые, и Олег совсем забыл, что собирался сегодня весь день просидеть в архиве ИМЛИ. Потом он не раз поражался, что эта встреча спасла его от неприятностей. Понятно, что в ИМЛИ в тот день Храповицкий никак бы не попал – в день похорон Сталина институт был закрыт, – но его наивные попытки заменить скорбь по вождю работой над диссертацией могли бы вызвать гнев сурового академического начальства, а возможно, и не только его.

В молодости это не редкость: люди, случайно встретившиеся, выкладывают друг другу столько всего о себе, что и самые близкие позавидовали бы. Их не испугал холод, усиливающийся в тот день с каждым часом; Бог, в которого советские люди стыдились верить, сохранил их от того, чтобы направить стопы туда, где прощавшиеся с вождём погибали в страшной нечеловеческой давке. Олег рассказал, что он аспирант ИМЛИ, изучает поздний период творчества Пушкина, что «Медный всадник» – самая гениальная поэма в мире, что сам он из Ленинграда, а здесь снимает угол на Покровке, что хозяйка квартиры чрезвычайно колоритная старушенция и что она, похоже, из «бывших», хоть и скрывает. Светлана также много чего ему наплела о себе, но не столь искренно и хаотично, как Олег, а с некоторыми преувеличениями, свойственными дамам в разговорах с мужчинами. О похоронах Сталина они словно забыли. Хотя, когда расставались на Арбатской площади (Света попросила не провожать её), Олег вдруг испугался: стоило так легкомысленно проводить такой день?

Поцеловать Свету на прощание он не решился.

1985

После того как Норштейн выпустил из объятий своего старшего внука Арсения, тот поднял глаза на мать и тихо, но очень отчётливо произнёс:

– Мама, папе очень плохо. Я решил, что ты должна знать. Прости… – Румянец его разгорался всё сильнее, до болезненной красноты.

Светлана Львовна не изменилась в лице ни капли.

Некоторое время все молчали.

У Льва Семёновича начали мёрзнуть ноги. Показалось, что слюна во рту загустела и её невозможно проглотить. Он подавился, закашлялся. Да так сильно, что дочери пришлось побить его по спине. Арсений наблюдал за этим встревоженно.

Но тут скрипнула дверь, и в коридоре появился взлохмаченный после сна Димка, в цветастой пижаме и мягких домашних тапках.

– Ух ты! – вскрикнул Димка. Он часто представлял, как брат теперь выглядит.

– Здорово, брательник. – Арсений поспешно улыбнулся и почему-то приподнялся на носках.

Дед перестал кашлять.

– Привет! – Димка нерешительно подошёл к ещё источающему уличный холод брату.

Они не обнялись, а просто негромко стукнулись лбами. Так они любили делать, когда Дима был ещё маленьким и Арсений неустанно опекал и наставлял его.

– Ну, как ты? – Арсений оглядывал Дмитрия.

– Всё нормально вроде.

– Я соскучился. – Арсений беспомощно моргнул.

Конечно, встреть он Димку случайно на улице, он бы его не узнал.

Но для этих четверых сейчас не существовало никаких законов и правил. Жизнь нежданно выставила их на свой ледяной сквозняк и ждала, как они с ним справятся…

Кто-то должен был спросить, что же случилось с Олегом Храповицким такое, что вынудило Арсения прийти сюда.

Если бы участники этой сцены могли бы посмотреть на себя со стороны, то посмеялись бы над тем, как они напоминают героев пьесы, которым автор никак не сочинит реплики. Но сейчас каждый из них действительно не находил слов. И уж никому из них точно не над чем было смеяться.

Мать после долгой разлуки разглядывала сына и поражалась, как он за эти годы стал похож на отца. А тот, потупившись, мялся, как в детстве, когда боялся, что мать догадается о чём-то, что он от неё утаил.

«Милый Арсений! Зачем ты выбрал отца, а не мать? Неужели тебе показалось, что он любил тебя больше?»

Светлана Львовна целиком погрузилась в молчаливое изучение сына, будто он не живой человек, а произведение искусства.

Сейчас Арсению, отметила она про себя, столько же лет, сколько было его отцу, когда они познакомились. Вдруг из памяти всплыл эпизод из того первого дня – дня, который она вроде бы давно уже вычеркнула из всех воспоминаний и который, как оказалось, выжил и никуда не делся. Тогда, тридцать два года назад, в один момент воздух вдруг прорезал гудок всех заводов, автомобилей, автобусов и всего того, что могло гудеть в память об Иосифе Джугашвили. Так самозабвенно город прощался со своим вождём, тираном, мучителем, отцом, который теперь собирался лежать рядом с другим вождём, чьим именем он всегда прикрывался и назвал немыслимое количество улиц, заводов, дворцов культуры и много чего ещё. Света тогда так испугалась, что инстинктивно прижалась к Олегу. Она была значительно ниже его ростом, и лицо её уткнулось в его грудь, вернее, в шерстяной, душно пахнущий красный свитер, совсем не гармонирующий с его расстёгнутым светлым в крупную клетку плащом.

1953 и далее

Понравился ли он ей при первой встрече? Вряд ли. Потом они не виделись целую неделю, и Света из-за этого не горевала. Она размышляла, что если бы Олег захотел её найти, то придумал бы способ. Он же мужчина!

В те годы телефонизация ещё не распространилась по всей стране, а телефонный аппарат продолжал быть редкостью. Самая ходовая монета – «пятнашка», именно её бросали в уличный автомат, чтобы связаться с теми счастливчиками, что обладали домашним номером.

В «вороньей слободке» телефона, разумеется, не было.

Жизнь Светланы между тем несла куда-то дни, наполняя их хлопотами, усталостью, еле отчётливыми планами, которым чаще всего не суждено было сбыться и которые исправно отменяли планы предыдущие.

Через неделю Олег деликатно, словно боясь кому-то помешать, постучал в дверь комнаты Норштейнов. Перед собой на чуть вытянутой руке он держал букетик пожухлой мимозы. Храповицкий был одет будто на праздник: белая сорочка сияла из-под нового на вид пиджака, стрелки на брюках смотрелись крупно и солидно, вычищенные до блеска ботинки на толстой подошве делали его ещё выше, а просторное пальто уравновешивало его костлявую худобу. Во взгляде аспиранта блуждала настороженная торжественность. Его напыщенность вкупе с почти уродливым букетом рассмешили Светлану. Хохотала она дольше, чем предполагала ситуация, и Олег даже собрался уходить, заподозрив, что смеются над ним.

Однако Света опомнилась, пригласила его войти, напоила чаем с сушками, познакомила с родителями.

Выяснилось, после их прошлой прогулки он крепко простудился и провалялся всё это время с температурой.

Света показно недоумевала, как он добыл её адрес – неужели обращался в Мосгорсправку, – но Олег напомнил ей, что она сама ему рассказала при первой встрече, где живёт, да ещё и обнародовала многие тайные подробности большой коммунальной советской жизни.

Девушка схватилась за голову: и правда. Как забыла?

А на следующий день они снова отправились на прогулку. Зашли в кинотеатр «Художественный», посмотрели популярный в тот год фильм «Максимка». Из кино они возвращались по улице Воровского. Перед тем как повернуть на Борисоглебский, Олег, волнуясь, скороговоркой произнёс:

– Свет, может, у нас что-нибудь получится?

У них получилась действительно хорошая семья. Олег съехал из своей холостяцкой комнаты на Покровке и снял хоть и маленькую, но всё же отдельную квартиру на Плющихе. Там, правда, Свете не понравилось, и они довольно скоро опять поменяли адрес, поселившись на Татарской улице, в Замоскворечье. Общие интересы, масса знакомых, светская жизнь, театры, консерватория с неизменным шампанским в буфете, идеальная, как они себя убеждали, духовная и физическая близость. Из всего этого они строили общий мир. Светлана вскоре после их свадьбы в 1955 году ушла из школы и начала преподавать английский в МГУ. Несколькими месяцами позже Олег защитил наконец кандидатскую. С докторской тянуть не собирался. У руководства ИМЛИ он был на прекрасном счету, ему прочили блестящую карьеру учёного.

В феврале 1956 года мир огласил криком их первенец Арсений. По какой-то необъяснимой логике это произошло в день доклада Хрущёва на XX съезде партии, развенчивавшего культ личности того, чьи похороны запомнились Олегу и Светлане совсем по другому поводу. Роды проходили тяжело, пуповина чуть не задушила младенца, но, слава богу, всё обошлось. По случаю рождения внука Лев Семёнович дал концерт в Доме композиторов, хотя уже давненько не выступал как пианист. В первом отделении он исполнил Вторую фортепианную сонату Рахманинова и «Гробницу Куперена» Равеля. Во втором – свой фортепианный цикл «В альбом на прощание». Потом в ресторане на первом этаже устроили небольшой, для самых близких друзей, банкет, на котором Моисей Вайнберг, со свойственной ему после трёхмесячного пребывания в Бутырке ироничной грустью, посетовал на то, что Лев Норштейн не ведёт широкой концертной деятельности. Норштейн в ответ отшутился: возможно, Арсений, его только что родившийся внук, исправит этот недочёт.

Приглашал Норштейн на концерт и Лапшина. Но тот не пришёл, сославшись на то, что гриппует и боится кого-нибудь заразить.

Вера Прозорова в это время находилась на пути из Озерлага в Москву.

Мария Владимировна с появлением на свет Арсения обрела вторую молодость и принялась растить внука с таким воспитательным усердием, какое никак нельзя было заподозрить в ней раньше. Хоть в Союзе театральных деятелей, куда она перевелась из Наркомпроса сразу после войны, умоляли её не уходить на пенсию и ещё немного поработать, счастливая бабушка, не раздумывая, ответила отказом.

Олег просил ещё детей, но жена долго не могла забеременеть во второй раз. Врачи только разводили руками, не находя к этому никаких медицинских предпосылок.

Летом 1956 года Норштейны-Храповицкие поселились в доме на Огарёва, построенном с добротным архитектурным шиком и с явным налётом советской элитарности. Рядом высились такие же помпезные образцы сталинского городского строительства. Всем своим видом они утверждали, что советский человек теперь обрёл условия жизни не хуже, чем те, кто угнетал народ до 1917 года. До хрущёвских малогабариток и брежневских блочных многоподъездок ещё оставалось некоторое время. Лев Норштейн вошёл в композиторский кооператив, когда уже перестал и надеяться на это. Его вызвали в Музфонд и объявили, что его заявление удовлетворено. Накопленных Марией Владимировной средств с лихвой хватило для первого взноса. Правда, злые языки усердно распространяли слух, что, если бы не скончался Исаак Дунаевский, которому эта квартира предназначалась и который весьма энергично радел за строительство дома, периодически даже лично инспектируя стройку, так бы и куковали Норштейны в своей коммуналке.

Мария Владимировна настояла, чтобы дочь, зять и внук переехали к ним. Хватит мыкаться по съёмным углам, посчитала мудрая покровительница советских театров. Места в новой квартире всем хватит.

В 1958 году Олег вступил в партию. Это устраняло последнее препятствие в его карьере. Теперь он мог претендовать на самые высокие должности. Сам Олег Александрович, как-то засидевшись с тестем на кухне, признался ему, что сильно колебался, когда заместитель директора ИМЛИ порекомендовал ему подать заявление в КПСС. Конечно, для продвижения это очень полезно, но как смириться с преступлениями Сталина! Однако потом ему пришла в голову мысль, что сейчас, когда партия сама осудила репрессии и избавилась от тех, кто их организовывал, надо непременно вступать в ряды коммунистов всем порядочным людям, чтобы тем самым делать их чище и человечней. Лев Семёнович улыбнулся такой горячности. Особенно тому, как Олег без всяких сомнений и рефлексий отнёс себя к порядочным людям. Не собирался он разочаровать зятя и по поводу избавления от тех, кто мучил страну. Он уже не раз наблюдал, как те, кто избавлялся, быстро превращались в тех, от кого избавились. И никто ни в чём никогда не каялся. Только искались и находились виноватые.

Примерно раз в год из Ленинграда приезжали погостить родители Олега. Они мнили себя потомками польских дворян и вели себя всю жизнь соответственно этому статусу. Отношения с семьёй сына у них выстроились безмятежные, поскольку для аристократа главное – не показывать своих подлинных чувств.

В январе 1968-го, к всеобщей радости, на свет появился Димка. Арсений, хоть и давно грезил о братике, ликовал тихо. Выражать свои чувства слишком бурно он уже тогда, в детстве, полагал не совсем приличным.

Но спустя три года безмятежные и радостные дни этой идеальной советской семьи истаяли, как пивная пена в середине короткого застолья. Всё изменилось в один день, когда весной 1971 года Марии Владимировне, отправившейся к врачу, чтобы пожаловаться на головные боли, поставили страшный диагноз – рак мозга. Четыре года она держалась за счёт неимоверной внутренней силы, но в конце 1974-го её поединок с болезнью прекратился. Лев Семёнович, любивший жену до безумия, как только она окончательно слегла, не отходил от её постели, развлекал её как мог. Когда она впала в беспамятство и не приходила в сознание, он подолгу разговаривал с ней, придумывая за неё несуществующие ответы.

На её похороны Олега и Арсения Светлана Львовна не пустила.

Тогда уже всё рухнуло окончательно.

Лев Семёнович часто задавал себе вопрос: как так получилось, что его Света, его замечательная умная девочка, проявила столько безжалостности к мужу и поддержавшему его старшему сыну? Откуда в её характере эта непримиримость? Когда произошла перемена? В чём её причина? И почему она никогда не выказывала желания всё исправить?

Он предусмотрительно держал в тайне от дочери то, что не прекратил общение с внуком и зятем и что далеко не все его походы к врачу заканчивались действительно в поликлинике. Её реакцией была бы однозначной – неприятие и непрощение. Арсений время от времени, особенно в первые годы после их переезда с отцом в Ленинград, наведывался в Москву, чтобы сыграть деду новое выученное произведение и получить бесценный совет. Происходило это в аудиториях Гнесинского института, куда Арсения пускали по старой памяти и где когда-то сам Норштейн спасался от коммунальных неурядиц. Жаль, что в последнее время эти поездки прекратились. Остались только звонки. После того как дочь вышла на пенсию и много времени проводила дома, телефонное общение с внуком изрядно затруднилось. Эх! Если бы не тот случай перед третьим туром конкурса Чайковского, то сейчас он играл бы в лучших концертных залах мира. Но, увы… Указательный палец левой руки, сломанный неожиданно сорвавшейся с опоры крышкой рояля, сросся чуть-чуть неправильно. В принципе это не помешало быстро вернуть форму, но Арсений с тех пор никак не мог преодолеть страх перед сольными выступлениями. Без публики он играл блестяще, даже глубже и тоньше, чем прежде. Но только без публики. Со сценобоязнью справлялся, если только аккомпанировал кому-то. Норштейн часто говорил себе: если бы не семейная ссора, всё могло бы быть иначе. Наверное, он сам не до конца закрепил тогда крышку, был не очень собран, смятён из-за того, что происходило в семье. Выходит, Светлана виновата в том, что у Арсения такая жизнь? Совсем не та, какую он заслуживал по своему таланту?

Виделся Лев Семёнович и с иногда приезжавшим в Москву вместе с Арсением зятем, Олегом Храповицким. Тот работал в Пушкинском Доме. Ему досталась квартира родителей, которые с такой же шляхетской гордостью, как и жили, умерли один за одним ещё в конце шестидесятых. Арсений первое время делил кров с отцом, но, когда начал работать в филармонии, получил жильё где-то недалеко от Финляндского вокзала.

1948

Зимой и весной того года Лапшин чувствовал себя одинаково плохо. Лечился морфием, ходя на прописанные врачом уколы в районную поликлинику в Пушкине, похожую больше на полевой медпункт, но не отказывался и от «добавочных» порций у Людочки. В мае Шура нашёл в себе силы признаться: он заглядывает к Гудковой всё чаще не только потому, что боль невыносима и больничного морфия ему недостаточно, и не потому, что иногда болезненная всепоглощающая слабость не позволяет ему добраться до его сиротского жилья. Правда и в том, что ему всё больше нужен морфий как таковой, чтобы испытать весь спектр связанных с ним ощущений, томительных, будоражащих, высвобождающих неведомые силы, смиряющих с телесным несовершенством. Да и странное общество, что всю зиму и весну собиралось у его бывшей одноклассницы и куда он органично влился, необъяснимо притягивает его. Хотя те разговоры, которые витают по Людочкиной комнате, всякого, кто не утратил инстинкт самосохранения, заставили бы как минимум насторожиться и засомневаться, стоит ли продолжать общаться с этими людьми. А он не только не пропускал ни одной встречи, но ещё и ввёл в борисоглебский круг близкого своего приятеля, хохмача и бонвивана Мишу Шнееровича.

С ним они сегодня договорились встретиться около кинотеатра Повторного фильма, чтобы идти к Гудковой вместе. Шура стоял на самом углу Герцена и Никитского бульвара, не спеша, с сознанием дела, курил и привычно прислушивался к себе: боль жила сегодня в нём глубоко и тихо, почти не показываясь. «Но укол всё равно нужен, – договаривался он сам с собой. – Без него боль обязательно усилится».

За последние месяцы Лапшин, как к родным, привык к четырём девушкам, чьё появление так внезапно и необъяснимо всполошило тот февральский вечер, когда Людочка впервые заговорила с ним о необходимости решиться на операцию.

Из того их девичьего, снежно-задорного прихода потянулась змейками легкой позёмки некая новая история, в которую они попали, и всем им до поры до времени было в ней хорошо.

Лапшин недолго был единственным мужчиной в женском обществе. Кроме Шнееровича, в одну из посиделок всплыл некий Сенин-Волгин, крайне любопытный тип, математик и самодеятельный поэт, фанатично злоупотребляющий алкоголем и крамольными разговорами.

Но всё же основой компании, её необходимостью, её сутью являлись дамы.

И каждую можно было изучать, как партитуру, не такую уж прихотливую, но всё же с неким изыском.

Вера Прозорова – это яркое романтическое скерцо, остроумная, смелая, даже чуть беспардонная, вращающаяся во многих кругах, родственница второй жены Нейгауза, знакомица многих его учеников, в частности Рихтера. Не эрудированная, но с цепкой памятью, способная производить впечатление персоны, причастной к интеллектуальным секретам. Она не то чтобы принуждала всех влюбляться в неё, но не переносила, когда замечала, что мужчина никак, хотя бы втайне, не мечтает о ней. Насчёт Шуриньки она, как он предполагал, некоторое время сомневалась, влюблён тот или нет, не назойливо, но регулярно проверяя, не дрогнуло ли его сердце, не пополнит ли он череду её воздыхателей, не предпримет ли штурма. Однажды она даже приехала к нему на Зеленоградскую: Лапшину было так плохо, что он с трудом поднялся, чтобы встретить её. Формальным поводом для визита стало желание Веры передать другу мартовскую книжку «Нового мира», где были опубликованы новые стихи Смелякова и Симонова. Вера любила поэзию почти так же страстно, как любила любовь к себе окружающих. Сидела она у него тогда изнурительно долго, говорила без умолку, острила и безудержно хохотала над собственными остротами. Шура изнемогал от боли, но не подавал виду, из последних сил поддерживая беседу. Наконец он вежливо напомнил ей, что скоро уйдёт последняя электричка до Москвы. Верочка заметно расстроилась, нахмурилась и спешно засобиралась. Уходя, загадочно бросила:

– Иногда борьба с собой не нужна и смешна.

Вторая девушка, Генриетта Платова, чем-то была похожа на Веру – та же дерзость, тот же задор, но если в Вере безостановочно бурлила романтическая самовлюблённая дребедень, заставляющая потакать её только своим порывам и свирепеть, когда другие эти порывы игнорировали, то Генриетта жила не так эгоцентрично, с неторопливым достоинством в повадках, неплохо разбиралась в людях, мягко направляя их в нужную ей сторону. Учёба в театральном училище сказывалась, она играла и в жизни, при этом не теряя вкуса к игре и тонко чувствуя партнёра.

Иногда Лапшин дивился, что связывает Платову со Светой Норштейн. Света предпочитала больше слушать, чем разговаривать, не стремилась быть всё время в центре внимания, но если уж вступала в беседу – высказывалась остроумно, интересно, но предельно деликатно, явно не ставя себе целью шокировать собеседника. Когда к Гудковой зачастил Сенин-Волгин, Свете это явно пришлось не по душе. Тот в подпитии ничего себе не запрещал, даже называл Сталина сухоруким и щербатым. Света нервничала из-за этого и глазами искала защиты у Лапшина. Один раз Лапшин, когда Сенин-Волгин принялся распевать весьма непристойные частушки, поймав просящий взгляд девушки, довольно делано произнёс:

– Что-то Света сегодня совсем неважно выглядит. Может, отпустим?

Гудкова тогда недоумевала:

– А что она, немая? Света! Что у тебя болит? Может, дать какую таблетку?

– Нет, нет. Просто переутомление. Надо, наверное, полежать. Спасибо. Я пойду. Всем хорошо провести время.

После её ухода Евгений Сенин-Волгин зло пробурчал:

– Всё с ней в порядке. Просто корчит из себя образцовую советскую студентку. Хочет и рыбку съесть, и на хрен сесть. Знаю я таких. А Лапшин ей подыгрывает.

Платова укорила его за эти слова, но без особого рвения. Лапшин промолчал. С пьяным Сениным-Волгиным лучше не связываться.

Математика-алкоголика затащила на Борисоглебский Таня Кулисова. О ней у Лапшина сложилось самое нечёткое представление. Говорит мало. Ест подчёркнуто аккуратно. Держится прямо, но не скованно. Всегда в одной и той же тёмной блузе с белым воротником. Улыбается разнообразно. То еле-еле, неохотно, словно по принуждению, то лукаво и длинно, со смыслом, то широко, открыто, слегка обнажая зубы. Слушает каждого из гостей очень внимательно. Оживляется при разговорах о литературе.

Откуда она знает Сенина-Волгина, иногда задавался вопросом Лапшин. Что у них общего?

Людочку Лапшин от этой четвёрки отделял. Ему не требовалось познавать её, он давно, с детства, сжился с ней. Когда мужчина знаком с женщиной слишком долго и никогда не делил с ней постель, то чаще всего он не в состоянии воспринимать её гармонично.

Тайна познания отдельно взятой женской сути для мужчины не бесконечна. И если не дошла до конца, то на этом месте и замирает, чтобы затем превратиться из чего-то живого, нервного и неугомонного в обычный факт знакомства.

Шнеерович задерживался, и Лапшин уже начинал злиться. Ему хотелось получить укол как можно скорее. Он рассчитал время так, чтобы появиться у Люды, пока её комната не набьётся гостями. А тут из-за непунктуальности Шнееровича весь план того и гляди рухнет.

Московские деревья снова поверили в себя после долгих месяцев тяжёлых холодных терзаний и выбросили крошечные флажки нежно-зелёных трепещущих листьев, словно давая сигнал, что всё плохое забыто и, наверное, не вернётся. Хозяйки в массовом порядке, скрипя тряпками и газетами, мыли окна, городские птицы облепляли карнизы, подоконники, прыгали по тротуарам, таились в ветках и листве, довольно поквохтывая и попискивая.

Наконец он приметил приятеля, семенящего по неровному, с выбоинами, асфальту. Шнеерович ходил так, будто при каждом шаге чуть-чуть подпрыгивал.

– Ну что ты? Где ты был? Я уже думал уходить… – укорял приятеля Лапшин.

– Что-то закопался. Никак ботинки не мог найти… – оправдывался Михаил.

Друзья перешли бульвар, где упоительно пахло свежей землёй с клумб, прошли белую невысокую церковь с аккуратным палисадником, потом, оставив по левую руку поворот в Мерзляковский, оказались в Медвежьем, где сразу почувствовали себя почти в глуши. Сюда не долетали шумы автомобилей, а дома жались друг к другу так тесно, что почти весь переулок утопал в тени.

– Интересно, почему его назвали Медвежьим? – спросил Шнеерович.

– Может, место тут когда-то было больно глухое. Оно и сейчас какое-то захолустное, – задумчиво произнёс Лапшин.

– Да ну, вряд ли, – засомневался Михаил. – Медвежий угол в смысле? Нет. Наверное, всё же с медведями связано. С настоящими медведями.

– Тебе виднее, – раздражился Лапшин. Его выводило из себя, что Шнеерович идёт слишком медленно, да ещё с разговорами неуместными пристаёт.

В конце весны и в начале лета в московских подъездах появляется особый запах: и состоит он вроде бы из того, что пахнет совсем обычно, – из пыли, из тёплого камня лестниц, из нагретых оконных рам, – но в сочетании даёт неповторимый тон и веру, что с приходом тёплой поры всё будет даваться легче.

Как только Людочка открыла дверь, Лапшин насторожился. С его приятельницей явно что-то случилось. Весь её вид говорил об этом. На шутки остряка Шнееровича она реагировала сухо и даже раздражённо, хотя обычно смеялась. Под глазами нависли мешки, глаза беспокойно бегали. Михаилу не пришло в голову выйти из комнаты, когда Людмила готовилась вколоть Шуриньке очередную дозу морфия, и она довольно зло выставила его. Правда, его шаги и пение из коридора доносились так громко, что казалось, будто он остался в комнате, только обернулся на время невидимым. Лапшин уговаривал хозяйку не обижаться на Шнееровича: он, конечно, иногда ведёт себя на грани приличия, но в целом Миша надёжный друг и хороший музыкант. Людочка без энтузиазма покачала головой в ответ. Шнеерович ей не нравился совсем, но ради Шуры она готова его терпеть.

Люда надеялась, что нынешний укол останется сегодня единственным и её друг не потребует ещё одной дозы.

Шнеерович в это время вступил в разговор с соседом Людмилы, одноруким инвалидом Власом, на свою беду вышедшим в это время из своей комнаты. Михаил принялся угощать Власа анекдотами с таким усердием, как иные горные народы угощают гостей местными яствами, пока те не изнемогут и не запросят вежливой пощады. Монолог Шнееровича порой перебивался репликами однорукого, всегда одинаковыми:

– Вот даёт, артист!

Пользуясь тем, что болтун увлёкся, Люда начала с Лапшиным разговор, который в этот раз намеревалась довести до чего-то определённого:

– Шура, тебе необходимо решиться на операцию. Дальше так продолжаться не может. Мы оба погибнем.

Лапшин снял очки, беспомощно прищурился, потом уставился в одну точку где-то над головой у собеседницы. Молчал. Ничего не спрашивал. Так подсудимые ничего не спрашивают у судей, когда уверены в обвинительном приговоре.

Люда выждала и добавила с тревожным напором:

– Я больше не могу приносить морфий из больницы. Я уверена, что наша старшая сестра что-то подозревает. Если вскроется, что я… – девушка перешла на шёпот, – подделываю назначения больным, которые в инъекциях не нуждаются, а морфий уношу, меня не пощадят.

Шуринька положил руки на грудь, потом на лицо – будто не ведал, куда их деть.

– Я не знал, что ты… подвергаешься из-за меня такой опасности. Какой кошмар! – В Лапшине всё внутри закрутилось, сдвинулось, чтобы через несколько секунд замереть в недоумении, в неосуществлённом крике.

– А ты думал, откуда всё берётся? – зло бросила Люда и подошла к нему. Она доставала ему ровно до подбородка. – Мне его дарят? Или в СССР можно наркотические средства выносить из больниц свободно?

– Прости меня. – Шура автоматически, без капли теплоты, прижал её голову к себе. – Конечно, не надо больше брать для меня морфий. Я потерплю…

– Потерплю? Тебе надо всерьёз поговорить с врачом. Ты становишься наркоманом. Это страшнее, чем язва, поверь. Думаешь, я слепая? Не хочу больше быть твоим убийцей.

– Но мне прописано лечение морфием! Разве нет? Я правда, правда не подозревал, что ты так рискуешь.

Люда отвернулась и бросила сквозь зубы куда-то в сторону:

– Идиот…

Шура услышал, конечно. Сжал губы. Чуть пригнулся, словно беспомощно защищаясь от чего-то.

Девушка впервые себе позволила в адрес обожаемого Шуриньки такое.

В этот момент дверь в комнату отворилась и сияющий Шнеерович показался в проёме:

– Ну что! Можно уже войти? Мой друг получил необходимую помощь? Из дивных рук? Мой друг? Не вдруг?

Люда, глазами попросив рифмача-самоучку посторониться, молча вышла из комнаты, унося с собой металлическую коробку со шприцами, ампулы, вату.

– Не паясничай, Миша! – осадил Лапшин Шнееровича. – Людочка – мой спаситель. Если бы не она, я едва ли пережил бы эту зиму.

Два звонка. Весёлых и решительных.

– Может, ты откроешь? – попросил Шуринька товарища.

– Уже бегу. – Шнеерович с картинной чёткостью развернулся и, имитируя бравурный строевой шаг, проследовал прочь и вскоре начал церемонно приветствовать вновь прибывших.

Часть вторая

1962 и далее

Первые годы своей жизни Арсений Храповицкий не демонстрировал никакой склонности к музыке. Дед пару раз сыграл ему несколько несложных песенок и потом попросил их пропеть. Мальчик в ответ издал что-то неопределённое и мало похожее на услышанное. «Ну, слава богу, – решил Норштейн. – В мире столько профессий, кроме музыкальных. Пусть будет врачом или учёным. Не всем же тащить эту „блаженную муку звуков“ за собой всю жизнь».

Музыкальные способности открыл в Арсении не кто иной, как Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Произошло это при любопытных обстоятельствах.

Норштейн и Шостакович дружили, хотя иногда между ними вспыхивали яростные ссоры, после которых обидчивый Дмитрий Дмитриевич мог неделями не общаться с приятелем, но потом внезапно звонил в дверь Норштейнов, быстро проходил на кухню и ставил на стол пол-литра и какую-нибудь нехитрую закуску.

И тогда беседы их наполнялись особенным взаимным азартом, внутри которого разность каждого из них уравнивалась общим представлением о том, каким может быть мир, если законы гармонии восторжествуют над низменными инстинктами.

В один из весенних дней 1962 года Шостакович объявился в квартире Норштейна после весьма крупной размолвки.

Кошка на этот раз пробежала между композиторами после очередного доклада Шостаковича на пленуме Союза композиторов РСФСР, которым он тогда руководил. В докладе подвергалось жёсткой критике бюро пропаганды Союза композиторов за несбалансированную концертную политику. А это бюро возглавляла бывшая соседка Норштейнов, та самая Елена Петровна Хорошко, которую Лев Семёнович в своё время устроил на работу в Музфонд и которая за очень короткое время вникла во все музфондовские нюансы и премудрости. Отсутствие музыкального образования вдова военного прокурора компенсировала чудодейственной усидчивостью и природным тактом и вкусом. После доклада Шостаковича с явно несправедливыми обвинениями она с трудом сдерживала слёзы. Норштейн вскипел и сразу же подошёл к Шостаковичу, чтобы спросить его, что тот имеет против прекрасно работающего бюро. Автор Ленинградской симфонии сослался на то, что доклад писался в ЦК партии, а он только зачитал его. Норштейна не на шутку рассердил такой ответ, и он, хоть и ненавидел сквернословие, не сдержался и в сердцах выругался матом. Шостакович был возмущён до глубины души, надулся и, не простившись, быстро вышел из зала.

В этот раз Дмитрий Дмитриевич к перемирию принёс две бутылки водки, чем насмешил Норштейна невероятно, – гений решил взять количеством! В прихожей живой классик суетливо доложил Льву Семёновичу, что позвонил Елене Петровне, объяснился с ней и та больше не держит на него зла.

После первых двух рюмок Шостакович достал из той авоськи, в которой принёс водку, партитуру новой, 13-й симфонии. Норштейн изумился: ведь Шостакович редко кому показывал произведения до их исполнения. Однако выяснилось, что Дмитрий Дмитриевич и не собирается ничего демонстрировать. Он вкратце пересказал свой замысел и робко поинтересовался у Норштейна, не возникнут ли проблемы с исполнением симфонии из-за части «Бабий Яр». Когда Лев Семёнович попытался уточнить, что конкретно беспокоит композитора, лауреата стольких премий и крупного начальника, тот как-то двусмысленно пожал плечами, грустно огляделся и убрал рукопись обратно в авоську, при этом руки его так задрожали, что партитурные листы рассыпались по полу. Тут в комнату вбежал с визгом шестилетний Арсений, собиравшийся вызвать деда на игру в прятки, но, увидев рассыпавшуюся симфонию, бросился к ней и уставился на нотные линейки, исписанные неровными палочками, точечками и другим неведомыми ребёнку знаками.

Ребёнок совсем не по-детски, напряжённо всматривался в ноты, гений русской музыки добродушно изучал ребёнка, композитор Норштейн наблюдал за ними. Наконец Дмитрий Дмитриевич обратился ко Льву Семёновичу:

– Мне кажется, он будет музыкантом. Он так изучает партитуру, словно вот-вот примется дирижировать.

Арсений поднял глаза и с тихой благодарностью прижался лбом к коленке классика, а потом вопросительно уставился на деда.

Лев Семёнович оторопел от этой сцены. Таким серьёзным Арсюшку он раньше не видел.

Зачем Шостакович в тот день приносил партитуру, так и осталось неизвестным.

На следующий день Норштейн усадил внука за инструмент. Честно говоря, он никогда прежде не занимался с маленькими и довольно долго размышлял над тем, как проверить: верна ли догадка гениального соседа?

Наконец он придумал. Заранее написав на нотном листе ноты в скрипичном ключе, он поставил его на пюпитр и стал называть их Арсению. Каково же было удивление Льва Семёновича, когда мальчик без всякого раздумья не только повторил их, но и спел, демонстрируя абсолютный слух.

После этого старый Норштейн, как был в тапочках и домашней одежде, чуть не вприпрыжку пустился в нотную библиотеку Союза композиторов, которая, по счастью, находилась в соседнем подъезде. Взяв там все имеющие пособия для детей, он вернулся, застав Арсения наигрывающего что-то весьма оригинальное и музыкально-логичное, причём абсолютно поставленными, пианистическими руками, с округлой кистью и свободными плечами.

Весну и лето дед посвятил музыкальному развитию внука, тот прогрессировал очень быстро, и в сентябре его приняли в Центральную музыкальную школу при Московской консерватории сразу во второй класс.

Олег и Светлана сперва крайне настороженно относились к этому, но потом прониклись и радовались успехам Арсения со свойственной родителям самозабвенностью, хоть в музыке всерьёз не разбирались и оценить перспективы сына не могли.

На премьеру 13-й симфонии Шостакович пригласил всё семейство Норштейнов, включая маленького Арсения. Тот, несмотря на все страхи родителей, просидел до самого конца с горящими глазами. Понял ли Арсений тогда что-то в этой трагической и в то же время фарсовой музыке? Лев Семёнович был уверен, что гениальное сочинение проникло в малыша, несмотря на то что тот ничего ещё не знал ни о Бабьем Яре, ни о заканчивающейся оттепели, ни об авторе стихов Евтушенко, ни о советской власти. На той премьере многим запомнилось, как вальяжно кланялся поэт и как композитор выходил на поклон неохотно, нервно, похоже не очень довольный то ли исполнением, то ли собой, то ли ещё чем-то.

Симфонию вскоре запретили к исполнению.

Димка предполагал, что дедушка после семейного разрыва не прекратил общение с его отцом и его братом. Почему? Да потому. Не мог дед пойти на поводу у матери! Мог только изобразить, что подчинился. Дед не из тех, кто бросает близких на произвол судьбы. Но вот почему он не посвящает в это его? Спрашивать Дима у деда об этом опасался. А вдруг он ошибается, и дед порвал с папой и Арсением так же бесповоротно, как и мать?

Скучал ли сам Димка по отцу и брату? Конечно. Но их образы постепенно стирала обида на то, что они не предприняли ни одной попытки увидеться с ним! И слёзы, которые он частенько, особенно в первые годы после потери, проливал по ночам, высыхали от своей бесполезности.

Новые обстоятельства поглощали старые. Из мальчика он вырастал в юношу. И учился терпеть. И забывать то, что угнетало.

Он дорожил материнской любовью. После того как семья раскололась, вся она досталась ему одному. Когда Светлана Львовна неоправданно сердилась, он не обижался, а страдал. Страдал и за себя, и за неё.

Ни бывшему мужу, ни родителям, ни детям не могло прийти в голову, из-за чего Светлана Храповицкая превратилась в ту, о ком вежливые люди говорят «своеобразный человек», а те, кто поразвязней, кличут за глаза «сумасшедшей грымзой».

С ума она сошла из-за любви. Любви, которая настигла её в сорок лет, преобразила и изменила всё не только внутри, но и вокруг, будто кто-то наконец настроил до этого сбитый фокус её взгляда на себя, на людей, на события, на прошлое и настоящее.

Света вышла из второго декрета значительно раньше положенного. Уговорил её на это Олег. Видя, что супруга начинает закисать от ежедневных забот и всё чаще вспоминает своих коллег по кафедре, он организовал что-то вроде семейного совета, на котором все пришли к выводу: Димке нужно брать няню. Это позволяло Светлане вернуться к преподаванию и не чувствовать себя только домохозяйкой. Молодая мать сперва колебалась, не уверенная в правильности такого поворота, но потом всё же дала себя уговорить. Ей действительно было тяжеловато замыкаться лишь на домашних заботах, её натура противилась такой участи, доля её осложнялась ещё и тем, что Мария Владимировна в силу возраста не могла уже помогать ей с Димкой так много, как с Арсением. Работу же свою она любила, успехи и неудачи студентов воспринимала как личные, а с некоторыми, особенно увлекающимися английским языком и английской литературой, выстраивала доверительные отношения. Ей очень по вкусу было объяснять что-то с кафедры, подходить к доске, писать на ней мелом по-английски, ловить взгляды учеников и постепенно завладевать их юным горячим вниманием.

Часов она взяла немного, чтобы резко не отрывать от себя ребёнка. Первое время она опасалась, что Диме не пойдёт на пользу то, что мать перестала находиться рядом каждую секунду, но няня, по имени Дуняша, крепко знала своё дело. Да и по характеру оказалась покладистой. Со всем семейством Норштейнов-Храповицких она быстро свыклась, регулярно потчуя обитателей квартиры в доме на Огарёва захватывающими и, как водится у простых людей, наполовину выдуманными историями из своей жизни. Чаще всего в них фигурировали её многочисленные родственники, проживающие в подмосковной деревне Шепиловке. Из этой благословенной местности Норштейнам-Храповицким летом и осенью перепадали свежие, с огорода, помидоры и огурцы, а круглый год племянник Дуняши Сергей привозил на продажу свежайший домашнего приготовления творог. К этому продукту быстро пристрастились многие соседи по дому, Сергей же превратился в весьма популярную на Огарёва личность. Стоил творог по советским временам не так уж дорого, три рубля за килограмм, и семьи советских композиторов вполне могли позволить себе такие траты.

За Димкой няня смотрела внимательно и любовно, но не сюсюкала сверх меры. Она быстро научила его самостоятельно есть и одеваться. В выходные дни малыш звал Дуняшу и плакал оттого, что её нет.

1948

Никогда ещё Лапшин не выходил от Людмилы в таком скверном настроении. То, что он услышал от неё, перевернуло в нём всё и в этом безвозвратном повороте оставило его беззащитным.

А надо было что-то предпринимать. Найти в себе силы отказаться от морфия? Но тогда боль его разрушит быстрее наркотика. Согласиться на операцию? Но он, как считает его врач, вряд ли её выдержит. Ждать, что всё разрешится само собой? Ждать конца?

День иссякал, придавая извилистым старомосковским перспективам романтическую загадочность. Лапшин шёл по Борисоглебскому к Арбату. Курил. С каждым шагом и с каждой затяжкой всё больше укрепляясь в том, что между рискованной операцией, наркозависимостью и смертью выбрать ничего невозможно. Но операция избавит Люду от необходимости красть для него морфий. И это единственное, что имеет значение.

Он сегодня покинул сборище раньше всех, чтобы не показать, как он смятён. Шнеерович просил его подождать, но Лапшин сослался на то, что к нему вечером должна зайти хозяйка комнаты за очередной квартплатой и ему надо успеть на электричку. Неприятно, что соврал, да ещё так неуклюже, но ему сейчас не до досужих разговоров.

Сенин-Волгин сегодня вёл себя слишком экзальтированно даже для себя. Удивляло, что Шнеерович нашёл в нём почти союзника. Они наперебой острили, не стесняясь выбирать предметом своих острот присутствующих. Досталось всем. Но если Платова и Прозорова видели в этих шутках часть своеобразного флирта и игриво отвечали на выпады, то Света Норштейн явно злилась, хмурилась и готова была взорваться в любую секунду. Танечка Кулисова по обыкновению помалкивала, а Людочка то и дело куда-то выходила. Надо сказать, что этими отлучками хозяйки Сенин-Волгин пользовался, чтобы позлословить и в её адрес.

Кончилось всё тем, что Света выбежала, наговорив резкостей Людочке, которая, по её мнению, пускает к себе в дом хамов. Сенин-Волгин помчался за ней на лестницу и вскоре вернул её обществу, видимо извинившись или чем-то ещё смягчив девичье сердце. Людочка и Света публично примирились, обнялись и расцеловались.

Тут Лапшин понял, что надо уходить. Теснящая его тоска понуждала к тому, чтобы куда-то идти, идти, идти, пока не наметится какая-нибудь цель.

Он пересёк Собачью площадку и добрался до Арбата, почти не осознавая пути.

По улице, протяжно гудя, катили автомобили. Милиционер в белой форме и с жезлом смотрелся весьма нелепо. Лапшин слышал, что на этой улице много энкавэдэшников в штатском. Шнеерович как-то уверял его, что они ошиваются там днём и ночью и их легко узнать по одинаковым шарфам. Но Лапшин, сколько ни ходил по Арбату, никогда не мог их различить. Шарфы у всех были разные.

Шуринька остановился недалеко от проезжей части. Одна машина проехала очень близко от него, едва не сбив. Он успел увидеть в окне знакомый профиль. Резко изогнутая бровь. Узкий прищуренный глаз, нос с достаточно крупной ноздрёй, пышные усы, чуть стёсанный подбородок. Сталин? Нет. Так не бывает. Но всё же он испугался и отшатнулся в сторону. Чуть не упал. Потом засеменил прочь. Шум машин болезненно скрежетал в ушах.

Это был Сталин! Точно Сталин!

Теперь он в этом не сомневался.

Трубниковский переулок, куда он свернул, сейчас показался ему уютней Борисоглебского.

Он заглянул в какой-то двор, посидел на лавочке, выкурив подряд две папиросы, потом вскочил и быстро зашагал куда-то во тьму.

Может быть, вернуться к Людочке? Сказать, что опоздал на электричку? Попроситься на ночлег?

Кто-то словно вытягивал из него силы, а он не мог сопротивляться этому…

По Трубниковскому дошёл до улицы Воровского. Потом снова углубился в дворовую сеть со свалками, лавками, арками, сквозными проходами, жителями, о чём-то хлопочущими, шмыгавшими туда-сюда кошками. Опять оказался на Собачьей площадке. Почувствовал, что совершенно обессилел. Еле-еле дотянул себя до неработающего фонтана. Сел на одну из двух поднимающихся к фонтану ступенек, лицом к одноэтажному длинному фасаду с распахнутыми окнами. Привалился спиной к чугунному основанию. Впитывал разнообразные звуки успокаивающегося весеннего города. И тут услышал такое, что едва его не убило.

Два голоса. Женский и мужской. Мужской – тихий, но очень твёрдый. Незнакомый. Женский как будто извиняющийся. Торопливый. Докладывающий. Узнаваемый. Он слышал его совсем недавно. Правда, голос звучал совсем по-другому. Что это? Шуринька плотнее вжался спиной в прохладный камень. Хотелось исчезнуть в этот же миг и никогда больше не появляться на свет.

– Что конкретно Сенин-Волгин говорил о товарище Сталине? – вопрошал мужчина.

– Он конкретно не говорил про товарища Сталина. – Женщина, видимо, задумалась, чтобы дальше формулировать чётче. – Но советскую власть называл блевотиной. Это так. Но ведь все мы знаем, что советская власть и товарищ Сталин – это почти одно и то же.

– Заткнись! Твоё мнение о природе советской власти нас не интересует. А еврейчики-музыканты что? Поддакивали?

– Лапшин больше молчал. Хотя видно, что солидарен с Сениным-Волгиным, а Шнеерович открыто поддерживал.

– Ага… И так на каждом этом сборище ведутся антисоветские разговоры?

– Да. Без них не обходится…

– Прозорова, разумеется, из зачинщиц.

– Да. Она всегда улыбается, когда Сенин-Волгин проклинает советскую власть.

– А Запад они, разумеется, хвалят.

– Шнеерович сегодня распалялся, что в СССР запрещают какого-то Берга.

– Ясно. Еврей еврея не обидит.

Слышно было, как мужчина чиркнул спичкой. Потом до притихшего и боящегося вздохнуть Лапшина дошёл едкий запах папиросы.

– А этого Шнееровича привёл Лапшин, значит?

– Да, около месяца назад где-то Шнеерович появился… – С каждой репликой голос женщины звучал спокойней.

– И они большие приятели? – Мужчина спрашивал всё это с ленцой, не сомневаясь в ответах.

– Конечно.

– Значит, Лапшин такой же антисоветчик и враг, только скрытый.

Тут Шуринька не выдержал. И хоть всё его существо сейчас подсказывало ему не шевелиться сколь можно долго, пока голоса не уйдут, он, вопреки всякой логике и осторожности, резко вскочил, так что в голове всё зазвенело, и что есть силы побежал, стремясь как можно быстрее достигнуть Борисоглебского, а там скрыться в каком-нибудь подъезде, подвале, люке, забиться в такой угол, где его никто не отыщет.

Если бы он мог видеть то, что происходило у фонтана на Собачьей площадке после его бегства, его взору явилась бы следующая картина.

Мужчина в тёмном пиджаке быстро встаёт и всматривается в бегущего:

– Чёрт возьми, кто это? Откуда он взялся? Он подслушивал нас?

Девушка с опущенной головой отвечает:

– Проклятье! Это Лапшин. Не пойму, как он мог здесь оказаться.

– Что значит не пойму? Он следил за тобой? Что-то заподозрил? – Мужчина с крика перешёл на рёв.

– Мне почём знать?

– Вот дура, дура, дура! – взревел человек в пиджаке. – Идиотка…

Майскую тишину разрезал звук пощёчины. Девушка пискнула и схватилась за щёку.

1970

В начале зимних каникул 1970 года университетское начальство поручило Светлане свозить на экскурсию во Владимир группу первокурсников.

Ехать предстояло на автобусе по заснеженному Подмосковью, а потом по Владимирской области. Воодушевление студентов, только что сдавших первую университетскую сессию, передалось и преподавательнице. Она вела себя почти так же беззаботно, как они.

Светлана Львовна выглядела моложе своих лет. Она тщательно ухаживала за собой, делала для лица маски из кефира с огурцами, пользовалась косметикой, которую муж в большом количестве привозил ей из заграничных командировок, а в последнее время по совету Дуняши мыла голову луком, что придавало её тёмным, чуть вьющимся локонам особую шелковистость и блеск.

В Москве в тот год выпало рекордное количество снега, и дворники, так же как и водители снегоуборочных машин, всё чаще впадали в отчаяние. Первые скрипели лопатами по снегу с безнадёжным усердием, а вторые просто хмурились, посылая небу настойчивые просьбы о прекращении осадков. Не оставались равнодушными к природным катаклизмам и обладатели личного транспорта, частенько вязнувшие на своих авто в рассыпчатых снежных засадах. Одного такого забуксовавшего бедолагу парни из их группы где-то уже на самой окраине Москвы вызволили из беды, с дружными подбадривающими криками вытолкав из снега его «запорожец».

Как только выехали из города, обхватывавший дорогу лес поразил великолепной недвижной белизной и чуть слышно шелестящим покоем. Один из студентов, Юрий Охлябин, неизменно задававший Светлане Львовне после занятий кучу вопросов, взял с собой гитару. Первое время она одиноко лежала на заднем сиденье, а на одном из поворотов с низким и глухим звоном грохнулась, из-за чего Юра изменился в лице и кинулся её поднимать. В итоге он уселся сзади, чтобы присматривать за сохранностью инструмента. Иногда любовно поглаживал корпус в тёмном чехле.

Когда бесконечная зимняя трасса окончательно взяла их автобус в тягучий загородный плен однообразной езды, Юра расчехлил инструмент и до самого Владимира развлекал однокурсников и преподавательницу песнями из репертуара входивших тогда в моду каэспэшников. В этих мелодиях чуть фальшивая лихость сочеталась иногда с такой неподдельной грустью, что Светлана непроизвольно замечталась. Предчувствовала она тогда что-то? Бывало, что, вспоминая потом ту дорогу из Москвы во Владимир, она отвечала на этот вопрос положительно. Но, скорей всего, это была иллюзия.

Памяти свойственно создавать воронки многозначительности на чистой глади прошлого.

Густо заваленный снегом Владимир.

Несуетное былинное величие.

Город, где легко фантазировать о давнем прошлом.

Подсевший к ним на Соборной площади экскурсовод, с продолговатой, как говорят, лошадиной физиономией, несмотря на то что явно не обладал отменной дикцией, придал экскурсии такую увлекательность, что неизвестно, от чего слушатели получили больше удовольствия: от его рассказов или от видов холодновато-таинственной древности.

К вечеру студенты, уже давным-давно расправившиеся с взятыми с собой бутербродами, изрядно проголодались. Решено было зайти в ближайший гастроном и запастись продуктами в обратный путь. Владимирский продмаг разнообразием ассортимента не впечатлил. Ничего, что бы можно было взять с собой в дорогу, на прилавках не обнаружилось. Надо сказать, что на них вообще почти ничего не обнаружилось. Светлана навсегда запомнила стыд, который испытала тогда перед студентами. «Почему так? – спрашивала себя она. – Неужели живущие здесь люди не заслужили право купить то, что им хочется? Как тут выжить? Чем кормить детей? Или это случайность? Стечение обстоятельств? Просто день такой, когда ничего нет, и завтра всё наладится?»

В столице в те годы продукты первой необходимости не были жгучей проблемой, особенно в центре города, – чего-то не найдёшь в одном магазине, докупишь в другом, а дефицитные товары Олег доставал через знакомых, которые у него при его общительном и лёгком характере имелись в огромном количестве. Да, она слышала про «колбасные поезда», про то, как жители российских городов совершают продовольственные набеги на Первопрестольную, но всё это существовало вне её и потому особо не тревожило.

Полноватая продавщица, с белыми крашеными волосами, облокотившаяся всем своим массивным боком на дверь в подсобку, изрекла тоном, не лишённым глубокомысленной издёвки:

– Москвичи? Зря заявились к нам! Это ж мы к вам за продуктами мотаемся. Тут ловить нечего. Могу предложить водку, макароны, спички… Ха-ха!

Нетрудно было заметить, что она уже «приняла на грудь». Рядом с ней на грязного цвета деревянном стеллаже высились бутылки разного спиртного – от водки до дешёвого плодово-ягодного вина. Светлану ни с того ни с сего потянуло выпить. Но при студентах об этом не могло быть и речи. Голодные первокурсники на глазах приуныли, поняв, что ничем разжиться тут не удастся, а голод придётся терпеть до самой Москвы. И тут произошло нечто ужасное: Юра Охлябин вдруг со всей высоты своего немалого роста рухнул на пол и забился в жутком припадке, когда дрожит всё тело, а на губах выступает пена. Пока все осознавали, что произошло, к упавшему кинулся мужчина, неизвестно откуда взявшийся в магазине, и первым делом резко потянул его челюсть вперёд. Потом поднял глаза на замерших москвичей и раздражённо крикнул:

– Что стоите? «Скорую» вызывайте!

Пока «скорая» ехала, поклонник бардовской песни пришёл в себя и ошарашенно вертел головой:

– Что со мной?

– Всё будет хорошо. «Скорая» в пути. Не двигайся пока, – наперебой принялись успокаивать его сгрудившиеся над ним однокурсники.

– Не лезьте к нему. Ему нельзя сейчас двигаться, – по-хозяйски отдавал распоряжения незнакомец. – С тобой первый раз такое? – Спаситель тревожно взглянул сквозь очки с удлинёнными стёклами на того, кого он только что спас.

– Первый, – жалобно пролепетал Юра.

– Вы кто ему? – спросил мужчина у Светланы.

– Преподаватель. Мы здесь на экскурсии. Что с ним? А вы кто?

– С ним, по всей вероятности, эпилептический припадок, – ответил он тихо, чтобы никто, кроме Светланы, это не услышал. – А меня зовут Волдемар. Волдемар Саблин, врач-реаниматолог. Именно «Вол», без мягкого знака, мой отец эстонец…

Светлана обрадовалась, что перед ней врач. В то время в советских людях жила непоколебимая вера в профессии: раз врач – значит вылечит.

Как так получилось, что она, дожив до 40 лет, родив двоих детей, ни разу не испытывала того, что называют «снос головы»? В какой момент она поняла, что при виде этого худощавого мужчины в элегантных очках у неё всё дрожит внутри от желания немедленной близости?

Когда приехала «скорая», Саблин настоял, чтобы больного отвезли в больницу, где он работал. Кажется, бригада полностью состояла из его добрых знакомых. Светлана за это время назначила из числа студентов старшего и отправила их в Москву. Ничего! На экскурсионном автобусе доедут до метро, а там – не потеряются.

Светлана сказала Волдемару, что останется с Юрой столько, сколько будет необходимо. Нельзя его бросать! Тот не возражал:

– Дело ваше!

Больница оказалась не очень далеко, и они с Волдемаром дошли до неё пешком минут за пятнадцать.

В широких коридорах пахло человеческим горем вперемежку с медикаментами. Туда-сюда сновали безучастные люди в халатах.

После обследования и сдачи анализов юноше до утра предписали полный покой, и он вскоре уснул в палате, где ещё шесть человек ожидали чего-то от жизни или от смерти. Саблин пояснил, что теперь опасность миновала, но в Москве Юру необходимо показать специалистам.

Видя, что Светлана в полном смятении и ей надо отвлечься, Волдемар пригласил её в свой крохотный кабинет выпить чаю.

Пока кипятильник нагревал воду в литровой эмалированной кружке, Светлана Храповицкая смотрела в одну точку и почти не шевелилась.

– А зачем вы, если не секрет, так сильно тянули Юру за челюсть? – вдруг спросила она. – Могли же вывихнуть её?

– Не вывихнул бы. Необходимо было освободить ему дыхательные пути. Эпилептики часто умирают оттого, что задыхаются. – Он вытащил кипятильник из розетки.

Света не курила, но сейчас ей пришло почему-то в голову попросить у него сигарету. Случившееся что-то основательно перетряхнуло в ней, и она никак не могла вернуться обратно к себе, в своё ровное, «от сих до сих», существование, ничем всерьёз не омрачаемое.

– У меня только папиросы «Герцеговина флор». Их курить не так вредно, как сигареты. У них длинный воздушный фильтр, остужающий температуру. А при низкой температуре никотин не так разрушителен. – Волдемар через очки, не отрываясь, смотрел на Светлану, вертевшую в руках спичечный коробок и не решавшуюся вытянуть из него спичку.

– Вы не курите. Зачем просили? – Так строго со Светланой Храповицкой давно никто не разговаривал.

– Вы правы. Сама не знаю почему. Можно я всё-таки попробую?

– Нельзя. – Волдемар говорил спокойно, но тоном, не терпящим возражений. – Лучше выпейте водки. Но немного. Вы сильно переволновались. Водка вас расслабит. Надеюсь, вы к ней не пристраститесь. Алкоголь в качестве антидепрессантов используют только алкоголики.

Мужчина легко поднялся, подошёл к небольшому, негромко урчащему холодильнику, достал чуть початую бутылку «Столичной» и две рюмки. Аккуратно разлил.

Светлана выпила залпом, горло обожгло, и она сразу же заела жгучую горечь чёрным сладковатым хлебом, который Волдемар перед этим нарезал толстыми кусками и положил в глубокую белую с синим ободком тарелку.

– «Бородинский» хлеб – лучшая закуска. Напоминает о великом русском поражении, обернувшемся в истории в великую победу. Но пораженье от победы ты сам не должен отличать.

– Вы любите Пастернака? – Светлана вскинула брови, будто узнала о чём-то невероятном.

– А что? Это удивительно? – Саблин как будто немного засмущался. – Нет. Не люблю. Но ценю. Не прощу ему, что он Сталина переводил… – Он нахмурился, будто Пастернак был ему близким родственником, обманувшим доверие.

– Жалко Юру.

– Слава богу, приступ был не очень серьёзный. Быстро закончился. Но эпилепсия, если это она, – страшная штука. Дай бог, чтобы его ввели в длительную ремиссию.

– И что тогда?

– Тогда приступы не будут повторяться слишком часто. Всё лучше. Придётся смириться с болезнью.

Светлана вздохнула. Потёрла виски. Водка уже устроилась в желудке и оттуда согревала и торопила кровь.

– Хорошо, что вы рядом оказались. А то неизвестно, чем бы всё кончилось.

Когда они допили водку, доели хлеб и пересказали друг другу по половине своих жизней, Саблин вдруг заволновался:

– Послушайте, я что-то не сообразил. А где вы будете ночевать? Уже за полночь.

– А во сколько первый автобус в Москву? – Света возвращалась к реальности.

– Не скоро. Вы же несколько часов назад не собирались ехать в Москву без Юры. Передумали?

Светлана смутилась. Конечно, за Юрой завтра приедут родители. А её романтическая горячность скорее способ самооправдания, а не реальная помощь. Чем она поможет ему?

Теперь она выглядит перед новым знакомым как человек, легко отказывающийся от благородных планов. Неловко как-то всё складывается. Скорей бы сесть на автобус и помчаться домой!

– Вижу, вы колеблетесь. Сами решайте, сколько нужно вам оставаться в городе. Но вы не выдержите без сна. Пойдёмте ко мне! Я на раскладушке покемарю, а вас на кровать положу. Ваши родные, конечно, беспокоятся? Может, вам нужен телефон?

– Нет. Я позвонила из приёмного отделения.

– Родителям мальчика, надеюсь, тоже? – Он имел привычку излагать мысли так, будто всё время спохватывался.

– Да. Успокоила их. Они умоляли подозвать Юру. Но я их уговорила до утра его не тормошить. Завтра они выезжают сюда.

– Им не позавидуешь! Теперь их жизнь изменится. Ну, раз всё сделано – пойдёмте. Предупреждаю сразу – телефона у меня нет. Но душ и чистое бельё – к вашим услугам.

– А это удобно? – В Свете никогда не умирала москвичка из интеллигентной семьи.

– Да бросьте вы! – Волдемар засмеялся. – Было бы неудобно, я бы вас не пригласил. Если вы боитесь, что я посягну на вашу честь, скажите сразу. Я буду знать, как себя вести. Если вас интересует, один ли я живу, то я вам отвечу: один.

Света поднялась. Её с непривычки к спиртному чуть-чуть шатнуло, и Саблин галантно поддержал свою новую знакомую. Пытался помочь ей одеться, но она уклонилась от этого: «Ещё подумает, что она пьяная в хлам!»

Они пошли не торопясь, будто прогуливаясь, не тяготясь ни холодом, ни усталостью. От Саблина исходил особый покой, делающий женщину счастливой и беззаботной.

Алкоголь обострил обоняние Светланы, и она в пустом ночном городе, похожем на давно не использующиеся декорации, впитывала снежную молочную чистоту всеми лёгкими так жадно, будто до этого никогда не дышала свежим воздухом. Саблин громко и гулко читал ей стихи, увлекая в какой-то параллельный мир.

Пусть каналии рвут камелии,

И в канаве мы переспим.

Наши песенки не допели мы —

Из Лефортова прохрипим.

Хочешь хохмочку – пью до одури,

Пару стопочек мне налей —

Русь в семнадцатом чёрту продали

За уродливый мавзолей.

Волдемар пребывал в некоем сомнамбулическом упоении, почти прокрикивая эту махровую антисоветчину. А Светлане было совсем нестрашно, хотя, пребывай она в своём обычном состоянии, она бы точно решила, что их немедленно арестуют появившиеся откуда ни возьмись милиционеры. «Наверное, это его собственные стихи, – с нарастающим восторгом думала преподавательница кафедры иностранных языков МГУ. – Какой он необычный человек! Спокойный, надёжный, но и опасный, конечно, притягательно-опасный». Мысли её сейчас походили на сотни воинов, бесконечно штурмующих какую-то старинную крепость и яростно залезающих на высоченные стены. А Саблин продолжал неистовствовать:

Только дудочки, бесы властные,

Нас, юродивых, не возьмёшь,

Мы не белые, но не красные —

Нас салютами не собьёшь.

С толку, стало быть… Сталин – отче ваш.

Эх, по матери ваших бать.

Старой песенкой бросьте потчевать —

Нас приходится принимать.

– Вам понравилось? – наконец успокоившись, спросил новоявленный ночной чтец.

– Вы антисоветчик? – Светлана повернулась к нему и остановилась.

Он прошёл немного дальше и тоже развернулся к ней:

– Хотите на меня донести? – Он снял очки и начал зачем-то протирать стёкла перчатками. Без очков его лицо выглядело беззащитным.

– Не сегодня. Мне же надо у вас переночевать.

Через секунду оба заливисто хохотали.

Потом Саблин открыл Свете, что это строки Вадима Делоне, одного из лучших русских поэтов, который сейчас сидит в тюрьме за участие в демонстрации против ввода советских войск в Чехословакию. Далее он поведал о том, что военная операция против Пражской весны – грандиозное преступление и что даже некоторые лидеры соцстран до сих пор в шоке от такого вероломства.

Саблин постоянно ловил «Голос Америки» и считал всё, что там вещают, истиной в последней инстанции.

Раскладушку Волдемару доставать не понадобилось. Всё произошло так естественно и так понравилось обоим, что утро и он и она встретили с уверенностью, что ближе друг друга у них никого нет.

Он больше не запрещал ей курить.

Три года Светлана прожила как в дыму. В сладком дыму беспредельной любви, который резко горчил при длинных вынужденных разлуках. Тяжелее всего давалось делить постель с мужем. А представлять Волдемара на его месте в момент скудной близости она не в силах была себя заставить. В те дни, когда не виделась с любимым, спасалась от тоски в детях.

Арсений делал фантастические успехи. Даже в ЦМШ, полной музыкантских отпрысков с комплексами гениев, он выделялся.

Когда мама заболела, Светлана была безутешна. И по-настоящему успокоить её получалось только у Волдемара. Он находил такие слова, которые позволяли отвлечься от ужаса онкологии, поверить в то, что излечение возможно. Тогда диагноз «рак» звучал как смертельный приговор без обжалования. Но Саблин вселил в Свету надежду, а она в свою очередь заразила ею отца. Особенно вдохновила Свету история Волдемара о том, как превозмог рак Александр Солженицын. (К тому времени он же втянул Свету в своё запретное поклонение автору «Одного дня Ивана Денисовича».) Кто знает, не благодаря ли этой фанатичной уверенности близких в благополучном исходе Мария Владимировна протянула до 1974-го, хотя врачи давали ей не больше полугода.

Светлана не могла представить, что Волдемар вдруг исчезнет, перестанет её любить. Чувство к нему в блаженном упоении заполняло всё её существо. Она часто убеждала его, что пойдёт за ним куда угодно, хоть на край света, хоть босиком по снегу, пусть он только позовёт, но Саблин лишь улыбался, никогда не спрашивая её, как она себе всё это представляет. А один раз, незадолго до рокового дня, мрачновато пошутил, что на краю света бывают морозы минус пятьдесят и в таких условиях цветы любви могут завянуть. Она тогда рассердилась на него, придумала, что он её разлюбил и много чего другого.

Кто же он был такой, врач-реаниматолог Волдемар Саблин? Чем он так привлёк сорокалетнюю женщину, мнившую себя вполне счастливой до встречи с ним, но, только став его возлюбленной, познавшую огромное безграничное счастье?

Наверное, одно физическое желание не удержало бы Светлану около Саблина так долго. По всей вероятности, их отношения ограничились бы одним эпизодом, о котором женщина потом хоть и вспоминала бы с удовольствием, но по большей части жалела, стремясь всеми силами избыть сладко-тяжёлую память греха. Но в ту первую их ночь во Владимире он погрузил её в атмосферу, совсем отличную от той, где она уже долгие годы существовала. Жизнь Саблина была драгоценным покрывалом, сотканным из нищеты, гордости, отчаянной смелости, патологической независимости и неукротимой воли жить так, как хочется самому, а не как позволяют тебе другие.

После того как их тела убедились в необходимости друг друга, для Светланы изменилось всё. Он потянул её за собой. Она не сопротивлялась. Он был моложе на 10 лет. Она не придавала этому никакого значения.

Женщины в сорок лет уже боятся постареть, но ещё верят, что этого не случится.

1948

Наблюдая мучения Александра Лапшина и то, как он их сносил, никто не назвал бы его трусом. Но сам он сейчас, в казённой, почти лишённой воздуха, обволакивающей темноте больничной палаты, никем иным себя не считал. Да, он решился на резекцию желудка вопреки предостережению врачей о вполне вероятном летальном исходе, но привёл его под нож хирурга не отчаянный порыв в борьбе за жизнь, а удушающий, липкий, с мелкой тряской и крупным терзанием страх. После того как Людочка призналась, что крадёт для него морфий, и когда ему открылось дикое и страшное на Собачьей площадке, Лапшин несколько дней не выходил из своей комнаты на Зеленоградской, ожидая стука в дверь, почти ничего не ел, только пил воду, слабея до такого обострения чувств, что мог следить, как внутри его всё таяло, исчезало, оставляя резонирующую пустоту, а потом собрал все силы, доковылял до поликлиники и умолил доктора, чтобы его срочно положили на операцию. Пациент был так худ, почти невесом, что врач внял его мольбам, про себя оправдывая себя тем, что выхода, пожалуй, действительно больше нет, хоть это и не выход.

Пока действовал наркоз, он не потерял полностью сознание. И оно сочилось сплошной болью. Не сильной, но бесконечно ровной. Мышцы опали, стёрлись, перестали слушаться. Кто-то иной сочинял в его голове музыку для кларнета и струнных.

Время передвигало гирьки невидимых часов. В какой-то момент его пронзила острая и короткая вспышка: операция кончилась и он выжил.

Мир заново формировался из хаоса.

Весь вчерашний день на соседней койке стонал мужчина. Сёстры называли его между собой майором. И вот постель его пуста, её застилают заново. Из разговоров санитарок он узнал, что майор скончался. Лапшин мысленно простился с ним до скорой встречи на небесах. Думал: если уж такой сильный человек, военный, по всей видимости фронтовик, не выдержал, куда уж мне.

Майор! Майор…

Но мелодия для кларнета, длинная, полнокровная, сочинённая как будто не им, не отпускала, проясняясь всё больше.

Она, как веревочная лестница, по которой он поднимался в спасительные небеса.

Земные небеса.

Дверь открылась. Появилась санитарка. Подошла к нему, присмотрелась и, поняв, что он не спит, осведомилась, не нужно ли ему чего. Ему ничего не было нужно.

За все дни, что он провёл в больнице, его никто не навещал.

1985

В прихожей квартиры Норштейнов-Храповицких теснились четыре человека.

«Надо что-то предпринять, – решил Лев Семёнович, – иначе Арсений просто уйдёт».

Норштейн обратился к замершей Светлане тоном подчёркнуто бодрым:

– Ну что, мы так и будем Сенечку здесь, около двери, держать? В ногах-то правды нет. Да и согреться ему надо.

Светлана от голоса отца встрепенулась, сделала два быстрых шага к гардеробу в прихожей, достала из него деревянную вешалку с металлическим крюком и протянула сыну. Потом снова застыла, наблюдая. Арсений снял дублёнку, повесил её на плечики, предварительно засунув в рукав шапку и шарф, потом присел на табуретку и стащил с себя сапоги. Медленно поднял голову, робко прищурился и, глядя в стену, сказал:

– У папы инфаркт. Он здесь. В Москве. На Ленинском. В Бакулевском институте. Его вызывали два дня назад в ЦК партии. Больше ничего не знаю. Известно только, что его обнаружили на Старой площади лежащим на тротуаре без сознания. До или после беседы это произошло, пока не ясно. Вчера утром мне позвонили и сообщили, что состояние тяжёлое. Он пока ещё в реанимации. Я сразу же, как узнал, всё бросил и помчался в Москву. В Бакулевский. К нему, понятно, никого не пускают. Но сказали, что самое страшное позади. Хотя, возможно, они всем родственникам так говорят. Вот теперь решил к вам.

Пока говорил, ни разу не взглянул ни на кого из родных, а те не перебивали.

Не дождавшись от них никакой реакции, Арсений изменился в лице, все его мышцы напряглись, и он поднялся с табуретки, чуть помедлил, потом опять сел. Взял сапог и стал натягивать его.

– Ты что? – удивился Димка.

– Пойду, наверное. Всё я вам рассказал… Вы теперь в курсе… – Голос старшего сына Храповицких дрогнул.

– Нет. Никаких «пойду». Я не пущу тебя. Отдохнёшь – потом вместе поедем к отцу.

– К нему всё равно не пустят. – Арсений закончил с одним сапогом и взялся за второй. – Надо подождать, пока кризис минует.

– Вот и узнаем, когда разрешат его навещать. Оставайся. Куда ты теперь пойдёшь? – Димка сжал губы.

– Света, дай Сене что-нибудь на ноги! Дима, быстро поставь чайник. Человек замёрз… – распорядился Лев Семёнович.

Дима Храповицкий поспешил на кухню.

От волнения и возбуждения он что-то фальшиво напевал себе под нос.

Музыкальный слух, которым природа так щедро наделила старшего из братьев Храповицких, младшего обошёл стороной. Но петь он любил.

Многолетний многослойный крепчайший лёд, сковавший эту семью, как реку, много лет назад, начал чуть слабеть и подтаивать.

– Куда мне проходить? – Арсений с облегчением снял сапоги и пристроил их вглубь обувного ящика.

Мать в это время принесла из комнаты мягкие, из искусственного меха, тапочки с маленькими помпонами.

– Небось, голодный? – Светлана Львовна не сомневалась, что сын ничего не ел сегодня.

– Есть немного. – Арсений осторожно улыбнулся. – Только чай в поезде пил. В Москве утром не особо где поешь. У нас в Ленинграде хоть пирожковые и пышечные есть, которые рано открываются.

«У нас в Ленинграде» – как ножом по стеклу.

– Тогда проходи в гостиную. Мы там теперь завтракаем. Сейчас я всё приготовлю.

Арсений прошёл в самую дальнюю от двери комнату, которая в прошлом служила ему местом для занятий. В ней почти ничего не изменилось. Пианино по-прежнему гордо и независимо стояло у стены. Так гордо, что казалось, оно держит на себе стену и, если его отодвинуть, стена обрушится. Этот инструмент Храповицкие приобрели вскоре после того, как Шостакович предположил в мальце, засмотревшемся в партитуру его Тринадцатой симфонии, недюжинные музыкальные способности. Лев Семёнович настоял на покупке. Два музыканта в доме – два инструмента.

Арсений отметил, что на крышке совсем нет пыли. Рядом с инструментом, как и много лет назад, стоял невысокий книжный шкаф. В нём корешки музыкальных книг и учебников соседствовали с потрёпанными корешками нот.

Он сел за пианино, взял несколько аккордов и тут же снял руки с клавиатуры. К горлу что-то подкатило. Запах нотной пыли, полировки, паркета не забылся.

И всё же правильно ли он сделал, что приехал сюда? Готов ли он к этому? Одобрит ли отец, если выздоровеет, этот его поступок?

– А зачем Олега вызывали в ЦК? Неизвестно? – спросил Лев Семёнович у Арсения, когда все сели за заново накрытый Светланой Львовной стол, сервированный теперь на четыре персоны. Из эмалированного носика чайника уютно шёл пар.

– Он ничего не говорил мне. Сам был удивлён. Смеялся, что действительно началась перестройка, коль и на него внимание обратили. Он ведь уже два года заместитель директора ИРЛИ по науке. Вы, наверное, не знали? – У Арсения чуть дёрнулся левый глаз.

Когда вчера утром в его малюсенькой квартире на Лесном проспекте в Ленинграде раздался безжалостный звонок, а незнакомый голос в трубке спросил его по фамилии, он тут же напрягся в ожидании чего-то неприятного. Так оно и вышло.

Папа!!!

Неслучайно его всю ночь мучили кошмары и он проснулся ни свет ни заря.

Потревоженная Вика озиралась вокруг сонно и недовольно, но, разглядев, что он замер как вкопанный у тумбочки с телефонной трубкой в руках, всполошилась.

После того как Арсений обрушил на неё своё несчастье, она первым делом сбегала на кухню, притащила валерьянки с пустырником и заставила Арсения выпить пахучий настой.

– Что делать? – Он взглянул на свою подругу с надеждой услышать нечто обнадёживающее.

– Как что? Ехать в Москву. И ждать, когда он придёт в себя. Ему, скорее всего, потребуется твоя помощь. У нас в больницах уход – сам знаешь. Не понимаю, о чём тут думать?

– Да, конечно. Ты права. Просто я в себя прийти не могу.

Вика и Арсений познакомились всего полгода назад. Через месяц после знакомства она переехала к нему, толком не спросив его согласия. Он не возражал.

Он поначалу боялся, что она сбежит после того, как ей некуда будет деваться во время его пианистических занятий, но Вика, напротив, получала от них такое удовольствие, что просила обязательно заниматься при ней. Она усаживалась на тахте и замирала, следя за его руками, плечами, спиной, и представляла его на сцене какого-нибудь мирового зала. Однажды она поклялась себе, что заставит его преодолеть страх и вернуться к сольным выступлениям. Один раз девушка завела разговор об этом, но Арсений сразу же нервно пресёк его. Что она в этом понимает?

Вчера Вика почти вытолкнула его из дому, причитая, что нельзя терять времени: надо спешить на вокзал за билетом в Москву. Он никак не мог прийти в себя, и ей пришлось изрядно постараться, чтобы встряхнуть его и заставить действовать.

Арсений больше всего любил Ленинград в такую пору, когда его мало кто мог выносить, – когда улицы и проулки заваливало снегом, который тут же начинал таять, медленно превращаясь в грязную кашу под ногами, когда дома чуть полнели от накопившейся в них влаги, будто жаловались на то болотистое место, где им привелось бытовать, когда воздух накапливал в себе столько тумана, что все очертания смазывались, превращаясь в иллюзию, когда в квартирах почти не гасили свет и это создавало снаружи симфонию отражённых огней. Что-то было во всём этом тягучее и привлекательное, беспристрастная сырая правда, очевидная победа вечного над сиюминутным. Казалось, что с городского холста соскребли всё лишнее, наносное, и он остался влажным и естественным.

Всю прошедшую неделю Арсений наслаждался этой холодновато-слёзной сыростью, её пронзительностью и подлинностью, но, когда он вышел из дому, чтобы отправиться за билетом в Москву, город отвернулся от него.

Холод не бодрил, а враждебно налетал, ветер метил в лицо, а тучи растекались серой слизью.

В до отказа набитом вагоне метро рядом с ним пристроился мужик, от которого пахло кисло и резко. Ни с того ни с сего в туннеле поезд остановился и мучительно долго никуда не двигался в диковатой для метрополитена тишине. Когда он наконец тронулся, то несколько пассажиров едва удержали равновесие, и один из них больно ударил портфелем Арсения по ноге, после чего приторно и неискренне извинился.

Выйдя на «Площади Восстания», он шумно выдохнул, будто до этого ему долго стискивали грудную клетку. И сразу разволновался: вдруг билетов нет? Как тогда быть?

Билет удалось купить быстро, и даже в купейный вагон. Но, к сожалению, только на вечерний поезд. Это его сильно огорчило. Не терпелось как можно скорее добраться до Москвы, убедиться, что отец жив, пообщаться с врачами, выяснить точный диагноз и перспективы выздоровления. А если этих перспектив нет? Но такого не может быть. Зачем ему этот мир без отца?

На всякий случай он заглянул в авиакассы на Невском, но там, как и ожидалось, билетов на сегодня не продавали.

Как скоротать время до отъезда?

Сразу на Лесной, к Вике, к её ровной энергии, к её рассудительности и заботливости, к её мягкости, к её коленям, которые она подбирала к подбородку, когда сидела на диване, возвращаться почему-то не хотелось. Лучше отпустить себя в город, примириться с ним, расслышать его голос, прислушаться к нему.

Надо ли сообщать о состоянии отца тем, кто остался за чертой, жирной и нескончаемой, которую много лет не удавалось ни обойти, ни перепрыгнуть, ни стереть? Почему он вообще об этом думает? Черта останется чертой! Но деду нужно знать. А нужно ли? Ему восемьдесят.

И вот он шёл по Невскому, шуршащему машинами, звенящему трамваями на перекрестках с Садовой и Литейным, шаркающему подошвами, хлопочущему обрывками разговоров. Шёл собранно, глубоко вдыхая. Витрины магазинов отражали зимнюю хмарь.

Мерный шаг всегда успокаивал его.

Но в этот раз ноги вдруг заныли, усталость колом терзала поясницу, тревога за отца нарастала.

Арсений свернул на Литейный, довольно долго мёрз на остановке, но всё же дождался трамвая. Он останавливался на Лесном проспекте рядом с его домом.

Вика, оглядев его, потерянного, замёрзшего, сразу отправила в ванну. Он долго стоял под душем. Мягкая питерская вода так ничего и не смыла.

Всё время до отъезда он проклинал себя, что не спросил у позвонившего утром телефон, по которому можно было бы справиться о самочувствии отца. Вика позвонила в справочную, ей продиктовали номер, но там, в далёкой кардиологической Москве, никто не снимал трубку. Арсений попробовал послушать пластинку Скрябина в исполнении его любимого Станислава Нейгауза, но не мог сосредоточиться ни на одном такте.

В нём зарождались сотни траекторий, из которых ему предстояло выбрать одну. Или кому-то предстояло выбрать её за него.

– А где твои вещи? – запоздало встрепенулась Светлана Львовна. – Ты же не так вот, без ничего приехал?

– В камере хранения на Ленинградском вокзале. – Арсений не злоупотреблял сладким, но сейчас конфеты «Мишка на Севере», которые мать насыпала в вазочку, пришлись по вкусу.

– Почему ты там их оставил? – недоумённо и несколько наигранно поинтересовался Лев Семёнович.

Что мог Арсений на это ответить? Что был не уверен, откроют ли ему? Что до последнего момента мялся и уже, будучи у подъезда, всё ещё подумывал развернуться и отправиться к своему приятелю по армейской службе в оркестре Военно-медицинской академии Петьке Севастьянову, которому позвонил вчера из Ленинграда и спросил, можно ли ему у него на несколько дней остановиться. Или что в нём до сих пор жива обида на мать?

– Неохота было тащиться с сумкой сначала в Бакулевский, потом к вам. Неудобно это.

Никто не спросил у него, когда он собирается вещи из камеры хранения забирать.

Вчера Вика долго и рьяно уговаривала его обязательно зайти к матери и попробовать восстановить отношения. Арсений в своё время поделился с ней своей семейной историей. Она поразилась: как можно разрушить такую семью? Чего не бывает! Надо уметь прощать. Она поражалась, что за столько лет никто ничего не предпринял для того, чтобы помириться. Ну а уж теперь, когда Олег Александрович Храповицкий в таком опасном состоянии, все ссоры должны забыться, отойти на второй план. Ни в коем случае нельзя скрывать от второй части семьи случившееся! Они непременно захотят позаботиться об Олеге Александровиче!

Арсения не просто было уговорить на то, в чём он сам ещё сомневался. Перед самым его отъездом они спорили так самозабвенно, что едва не поссорились всерьёз, но так ни в чём друг друга не убедили. Но уже в дверях, после прощальных, чуть холодноватых объятий он успокоил её: если не случится ничего непредвиденного, непременно заглянет к матери, деду и младшему брату.

На Московском вокзале около памятника Ленину на полу жались к постаменту молодые люди с рюкзаками. «Геологи, что ли, куда-то собрались?» – подумал почему-то Арсений.

Арсений приехал заранее. До поезда оставался почти час. Ресторан ещё работал, хотя у официанток был такой вид, будто каждый новый посетитель наносит им личное оскорбление.

Дома он никак не мог заставить себя толком поесть. Кусок не шёл в горло. И теперь проголодался. «В поезде наверняка, кроме чая, ничего не предложат, а вагон-ресторан, скорее всего, будет уже закрыт», – рассудил Арсений.

Пока готовили заказанное им жаркое, он так сильно и нервно теребил и дёргал бахрому на скатерти, что чуть не оторвал несколько ниток.

Довольно частые за последние годы гастрольные поездки приучили мириться с дорожными тяготами, но в этот раз в купе он долго ворочался. Принялся вспоминать известные ему случаи, когда люди после инфарктов восстанавливались и жили дальше припеваючи, не вспоминая о болезни.

Зачем он обещал Вике, что зайдёт туда, где вырос и откуда пришлось уехать не по доброй воле? Почему она вмешивается в это? Разве в силах она представить весь ужас случившегося много лет назад?

Или?..

Поездные колёса бились о рельсы с пугающей неутомимостью.

Несколько лет назад он придумал прекрасный способ разнообразить свою жизнь. Видя привлекательную женщину, он искал в памяти какую-нибудь музыкальную тему, которая подходила бы ей больше всего. Если же знакомству суждено было развиться до чего-то увлекательного, то он в определённый момент выбрасывал этот козырь. От предложения услышать свой музыкальный портрет мало кто отказывался. Надо сказать, он не мухлевал. Не использовал расхожие, ко всякой почти молоденькой барышне подходящие мелодии. Всегда подбирал пьесу или фрагмент очень ответственно. И вовсе не всякий раз укладывал девушек в постель. Иногда ограничивался просто их восторгами. Сейчас ему вдруг стало стыдно за себя. Почему он так фиглярничал? Зачем так опошлял то, что когда-то было для него свято?

Пару лет назад, когда последний раз виделся в Москве с дедом и играл ему до-мажорную сонату любимейшего старым Норштейном Мясковского, так расстроился из-за одного никак не выходившего, пустяшного в сущности, места, что дал сам себе зарок ничего нового больше не учить. И так уже в памяти всё не удерживается. Новое вытесняет старое. Зачем? То, что не пускает его на сцену, сильнее его. Это наваждение. Как только он помыслит о сольном выступлении, представит себя выходящим на сцену, сразу видит падающую на руки крышку рояля и пальцы непоправимо деревенеют, как всё внутри. Это его проклятье. То, от чего он должен бежать. О чём обязан не думать. Но оно всегда неотвязно с ним.

Какая же всё-таки сволочь эта консерваторская профессура из жюри, которая не дала ему играть тогда на конкурсе дальше первого тура, ссылаясь якобы на заботу о его здоровье! Он бы выдюжил. Действия обезболивающего хватило бы на всю программу.

Это спасло бы его, а возможно, и не только его.

Ведь дома в это время был ад. Бабушка умирала, дед как будто умирал вместе с ней, отец с матерью не замечали друг друга, почти полностью уничтожив то, что люди называют «мы», а шестилетний Димка никак не мог свыкнуться с происходящим и всё спрашивал что-то у отца, у матери, у деда, у бабушки, у брата. И совсем не улыбался.

С консерваторией было покончено. Мириться с предательством педагогов он счёл для себя невозможным. У него был шанс стать первым на том конкурсе Чайковского 1974 года, а в итоге победил Андрей Гаврилов, который ничем не лучше его. В знак протеста Арсений перешёл из консерватории в Институт Гнесиных, где его приняли чутко. На первом зимнем экзамене он отыграл изумительно. Сломанные косточки на пальце хоть и срослись не совсем так, как надо, но это ни на йоту не сказалось на качестве исполнения. Он всё чаще занимался не дома, а в институте по вечерам. Домашняя обстановка не располагала к сосредоточению.

Через четыре года опять планировался конкурс Чайковского. А вдруг? Конечно, неконсерваторцев туда допускают крайне редко. Однако бывают же исключения.

Во время отчётного концерта их класса в Большом зале института случилось непоправимое, проглотившее все его надежды. Когда он поднял руки к инструменту и приготовился взять первые звуки Четвёртой шопеновской баллады, его настигло видение: он поднимает крышку правой рукой, а она падает ему на левую, производя хлюпающий хруст костей. Там, где он находился в данный момент, за инструментом, его как будто не было, всё его существо переносилось в тот ужасный день перед первым туром того проклятого конкурса. А внимающая и ждущая музыки публика превратилась во враждебное полчище.

Он, как во сне, поднялся и под изумлённый гул ушёл за кулисы.

Невозможность, несовместимость, бессилие.

Немота!

Ад!

С этим он больше не справится.

Как ему было стыдно перед профессором Бошняковичем! Тот так надеялся на него! Так поддерживал! Столько вкладывал! И что?

Теперь он, Арсений Храповицкий, концертмейстер Ленинградской филармонии. Выступает с вокалистами и весьма востребован в этом качестве.

Когда аккомпанируешь, страх исчезает. Крышка не падает, поднимается над струнами как парус. Солист защищает тебя, вызывает огонь на себя.

А стоит только помыслить, что он на сцене один, внутри всё словно заливается бетоном и этот бетон в мгновение достигает кончиков пальцев.

А если на сцене поставить не рояль, а пианино? В каком-нибудь малюсеньком зальчике? Нет. Не помогает. Крышка существует не в реальности, а в его голове.

Милый дед! Он, конечно, ещё верит, что всё исправимо и что ему ещё доведётся услышать игру Арсения с большой сцены.

Давно не болтали с ним по телефону. Последний раз он сказал, что мать вышла на пенсию и теперь всё время дома. А говорить они могли, только если в квартире на Огарёва никого не было! Дедушка! Ему-то за что всё это? Может, повидаться в Москве только с ним? Как-нибудь выманить его из дому?

Эх, Димка вырос, наверное. Помнит ли он своего старшего брата? Арсений никогда не спрашивал об этом у деда.

Переворот на другой бок ничего не изменил. Вряд ли скоро удастся уснуть. А отец сейчас лежит на жёсткой казённой койке, один, в какой-нибудь ужасной больничной одежде. Ему наверняка холодно. В сознании ли он?

Перед самой Москвой он куда-то провалился. И в этом тёмном провале было тяжело дышать, что-то цеплялось то за руки, то за ноги.

1948

Майор МГБ Аполлинарий Отпевалов очень любил жизнь. Но любовь эта не была слепа. Его гедонизм отличался избирательностью. Возможность влиять на судьбы людей, изменять натуры, внедряться в психику, играть чувствами, давать и отнимать у них надежду уже не будоражили, как раньше. Больше его заводило другое: он считал себя человеком исключительно удавшимся и каждым своим житейским движением любовался, иногда тайно, а то и явно. Он – из избранной касты. И никогда его не занесёт в стан тех, кем помыкают, кто не более чем фигуры под руками и мозгами гроссмейстеров. Таких, как он.

Он ликовал, выходя из большого серого ведомственного дома МГБ в начале Покровского бульвара, зная, что некоторых его обитателей скоро уведут отсюда под конвоем; он преисполнялся гордости, заходя в свой кабинет на Лубянке, будучи уверенным, что в нём сходятся концы многих людских судеб и только у него есть право ими управлять; ему нравилось быть душой компании сослуживцев и в то же время втайне иметь их жён; он с образцовым лицемерием посещал концерты советской музыки и видел перед собой не музыкантов, а их досье, при этом размышляя над тем, как эффективней использовать тот конфуз, что еврейчик Лапшин оказался не в том месте и не в то время и теперь едва жив от страха; он восторгался тем, как скрипит перо по бумаге, когда он пишет отчёты начальству, он был удовлетворён тем, как пахнут его жена и сын Вениамин, в этом году поступивший учиться на врача.

Но та операция, которую он сейчас разрабатывал, доставляла ему самое большое наслаждение. Он полагал, что она может войти в историю спецслужб и её будут изучать в специальных чекистских школах как идеальный пример использования сложившихся обстоятельств на пользу общему делу. Конечно, композитор немного спутал карты, но он уже придумал, как это использовать. Среди музыкантов столько агентов и осведомителей, что они легко провернут с Лапшиным всё, что им будет велено. А тот будет молчать. Таким легче терпеть и страдать, чем рисковать. Ведь может быть хуже, уверяют они себя. И не только им может быть хуже. Это благородство? Или трусость. Интеллигенты на такие вопросы отвечать не любят. Хотя их никто и особо не спрашивает. Интеллигенты нужны для ассортимента.

Абакумов будет доволен. Главное – только всё довести до конца самому, никого не подключая. Операция строгой секретности.

Все исполнят свои роли. Он их им распишет до тонкостей. Но они ни на секунду не усомнятся, что действуют сами, исходя из своих побуждений, желаний, рассуждений.

Хорошо, что композитор после операции выжил. Для его замыслов нужны живые. Про умерших, особенно по его вине, он забывал сразу. Покойники мешают любить жизнь.

1985

Каждому из четверых сидящих за столом в гостиной на улице Огарёва было что скрывать друг от друга. Светлане – свою давнюю, так много изменившую в её жизни связь с Волдемаром Саблиным; Льву Семёновичу – непрекратившееся общение со старшим внуком и зятем; Димке – свой нарастающий страх оттого, что Арсений случайно встретится с Аглаей Динской, которая с девочек влюблена в него и за эти годы, очевидно, его не забыла; Арсению – знание того, что причина катастрофы их семьи вовсе не в том, что отец подписал то письмо против Сахарова и Солженицына.

Если бы сейчас с ними рядом сидел Олег Храповицкий, он, пожалуй, претендовал бы на титул того единственного, кому нечего таить.

Но отец сейчас лежал после инфаркта в реанимации Бакулевского института. Без него семья не восстанавливалась. Не хватало последнего фрагмента пазла, дающего наконец возможность разглядеть, что задумывалось изобразить.

– Поди поспи. У тебя глаза красные. Я постелю тебе у себя… – сказала Светлана Львовна, глядя на бледного и уставшего старшего сына.

Арсений согласно кивнул, поскольку сон уже не мог больше ждать и наступал из тёмной своей глубины всё грозней и настойчивей.

«У себя», как понял Арсений, означало в бывшей супружеской спальне мужа и жены Храповицких.

– Дать тебе пижаму?

– Спасибо. Не надо.

Как бы люди ни бегали от себя, сон всё равно настигнет их.

Арсений заснул почти сразу же.

Оставшаяся бодрствовать троица принялась вполголоса обсуждать происшедшее.

Часть третья

1948

Сначала Шура Лапшин не надеялся выжить. Потом не мог представить, как он будет жить с третью желудка. Затем не переставал дивиться, что на смертном почти одре обрёл женщину всей своей жизни. Жизнь его после операции так сильно отличалась от прежней, что он никак не предполагал, что 1949 год он встретит с теми людьми, с которыми не собирался не то чтобы праздновать Новогодье, но и когда-либо видеться. Ведь все они несли на себе коллективный отпечаток его беды, которую он всеми силами пытался избыть.

И тем не менее вечером 31 декабря 1948 года он шёл по небрежно хрустящему снегу к хорошо знакомому дому в Борисоглебском переулке. Таня Кулисова, на которой Лапшин собирался жениться, держала его под руку, а рядом с ним семенил изгнанный, как и он сам, из консерватории за еврейское происхождение Шнеерович.

О том, что творится у Людочки Гудковой, Лапшину пересказывала Таня, продолжавшая время от времени бывать у приятельницы. Она передавала ему от всех приветы, щебетала, что его очень ждут, что все рады его выздоровлению, что без него компания лишилась чего-то остро необходимого, но Шура, ссылаясь на слабость или ещё на что-нибудь, отклонял любые намёки на своё возможное появление в Борисоглебском.

Посвятить Танечку в истинную причину своего нежелания приходить к Гудковой Шура, разумеется, не мог.

Таня особо не настаивала на том, чтобы Лапшин принял приглашение. Врач рекомендовал после операции как можно дольше поддерживать домашний режим и не выходить без лишней надобности из дому.

Их любовь началась, когда Шуринька под звучащую в голове собственную музыку для кларнета и струнных боролся со смертью. Борьба не сулила успеха. С каждым часом он слабел и отчаивался всё больше. Силы иссякли, перед глазами всё плавало в вязком и покалывающем тумане, к горлу ударами подкатывала кровь – с каждым ударом всё выше и выше. Он не способен был даже определить, какой идёт день после операции: второй, третий, четвёртый.

Всё время билась одна мысль: надо как-то успеть сообщить, кто доносчица. Бояться за себя уже незачем. Всё равно он умирает. Но другие-то остаются жить. Надо постараться уберечь их от страшного. Ведь всё, что они обсуждают за столом, о чём шутят, кого ругают, на кого намекают, становится известно органам. И органы, само собой, делают выводы.

Но как это устроить? Попросить медсестру или кого-то из персонала передать записку Шнееровичу? А он уже с его хитростью найдёт способ дать ей ход. Но это опасно. Записку, скорей всего, прочтут, а потом отнесут прямиком на Лубянку. В больницах у нас работают бдительные люди. Как и во всех других местах.

Лубянка…

Никто не догадывается, что он в больнице. А значит, никто его не навестит.

Почему-то вспомнил, как то ли Шнеерович, то ли кто-то ещё рассказывал ему, как Генрих Нейгауз, просидевший в начале войны на Лубянке почти год, потом шутил, что проводил время в отеле «Любянка», выговаривая «лю» на французский манер.

Нерешительно скрипнула дверь. Лапшин сквозь гнетущий морок отметил, что медсёстры обычно входят по-хозяйски, а нынешний вошедший деликатничает. Но поворачивать голову не стал. Какая ему разница, кто там! Шуринька в измождении прикрыл глаза. Открыл только тогда, когда чьё-то дыхание приблизилось к нему непривычно и необъяснимо близко.

Не сразу признал, кто перед ним. Таня Кулисова! Отчего она здесь? Что ей нужно? И как хорошо, что она пришла.

Их взгляды уткнулись друг в друга и замерли. Наверное, то были решающие секунды, привязавшие их друг к другу навсегда.

Таня, как выяснилось, проявила недюжинное упорство в его розысках. Всё это время она жгуче беспокоилась о нём. Её так обескуражили его глаза, когда они виделись у Гудковой последний раз, что в них она прочитала мольбу о помощи. Потом неотвязно думала о нём, переживала, что-то подсказывало о необходимости действовать, и в конце концов поехала к нему на Зеленоградскую.

Долго стучала в дверь, звала его, но никто не открыл. Она расспросила соседей, нашла адрес квартирной хозяйки, отправилась к ней с расспросами, та толком ничего прояснить не могла, но вспомнила, что однажды, когда она заходила к Лапшину за оплатой, у него был врач. Звали врача Пётр Васильевич. В ближайшей к жилищу Лапшина поликлинике Пётр Васильевич нашёлся быстро. Он долго и подозрительно расспрашивал Таню, кем ей Лапшин приходится, пока той не удалось убедить, что она действительно его знакомая. Пётр Васильевич направил её в больницу, где лежал Шура, вялым тоном сообщив, что на операции настоял пациент и он никакой ответственности за это не несёт. Но уж если тамошний хирург осмелился оперировать, значит шанс на благополучный исход есть.

Она пробыла в больнице до вечера. Преобразила пространство вокруг него. Напитала воздух невидимым целебным эликсиром.

Она вступила с его болезнью в схватку.

Смерть предпочла отступить.

К следующему утру боль из резкой превратилась в давящую. Лечащий врач обрадовался этому, сказав, что налицо симптомы восстановления организма после операции.

Но Лапшин не сомневался, что такая перемена случилась только из-за Танечки. Девушка выдернула его из темноты, когда он уже почти полностью погрузился в неё.

С её чудесным появлением его покинул страх, в нём поселилось нечто способное его пересилить, побуждающее не бежать от обстоятельств, а встречать их таковыми, какие они есть.

Через неделю после первого визита Таня принесла ему в палату нотную бумагу и карандаш, и он начал записывать первую часть кларнетового квинтета. То, что сочинялось в голове, не вполне удовлетворило, требовалась более тщательная проработка мотивов, и Шуринька увлёкся.

Мысль о необходимости немедленно вывести на чистую воду осведомителя МГБ отпала.

Ему теперь есть что терять.

Вскоре его выписали.

Таня переехала к нему на Зеленоградскую. Они стали парой без особых романтических обстоятельств, без признаний, ухаживаний и букетов. Их связывало нечто большее, чем просто влечение. Их связывала обретенная человеческая жизнь и победа над неизбежным.

Шуринька очень скучал по консерватории и, чуть оправившись, собрался туда. Врач не рекомендовал спешить с дальними выездами из дому, но жёлтое здание на улице Герцена, окружённое полуколоннами, портиками, водосточными трубами, щебетом птиц и студентов, манило. Да и больничные листы с медсправками в бухгалтерию сдать бы надо.

Немного волновался. Хотел показать рукопись первой части квинтета тогдашнему ректору Шебалину. Тот благоволил ему. Именно по его инициативе Лапшина взяли преподавать.

Только переступив порог консерватории, Шуринька необъяснимо занервничал. Сначала он не находил подтверждения своим тревогам, но после того, как узнал у знакомой преподавательницы, что, пока он отсутствовал, Виссариона Яковлевича Шебалина на посту ректора сменил Александр Свешников, утвердился в том, что скоро в этих стенах многое изменится. Шуринька собирался найти Шебалина и спросить, что случилось. Но на кафедре композиции ответили, что он заболел.

Лапшин расстроился.

Закружилась голова. Так нехорошо, всерьёз закружилась, с дурнотой и перехватыванием дыхания.

Шуринька привалился к стене широкого коридора, чтобы удержать равновесие и переждать приступ. Во что-то больно упёрся лопатками. Не зря врачи остерегали его от излишней ретивости. Дурак он, что ослушался. Лапшин подождал, когда станет получше, и потом оторвался от стены. Обернувшись, увидел, что чуть не своротил консерваторскую информационную доску. Сразу поставил на пол портфель и взялся торопливо её поправлять. Почти механически пригляделся к ней.

На одной её стороне висело расписание вступительных экзаменов, которые пару дней назад начались, на другой – одиноко серели столбцы газеты «Правда» с постановлением об опере Вано Мурадели «Великая дружба». Помимо Мурадели, в постановлении громились Шостакович, Прокофьев, любимый учитель Лапшина Мясковский. Как Лапшин помнил, повесили эту вырезку здесь ещё в феврале, но никогда он не наблюдал около неё скопления народа.

Советская интеллигенция в той части, что избежала ГУЛАГа, хоть и была на плохом счету у партии большевиков, давно реагировала на такие выходки власти со смиренным безразличием, напяливая на себя маски тяжко провинившихся и немедленно готовых к исправлению. Некоторые даже не теряли чувства юмора. Так, Лапшин сам слышал, как Мясковский успокаивал уволенного из консерватории с негласной формулировкой «адвокат уродства» музыковеда Игоря Бэлзу следующим образом: «Вы, милейший Игорь, не печальтесь. Вы-то хоть адвокат, а мы уродство».

«Надо дойти до бухгалтерии. Отдать им документы из больницы и выяснить, когда можно будет получить зарплату за два месяца, – вернул себя к действительности Шуринька. – Свешников – ректор. Как это дико! Чем он лучше Шебалина?»

Не успел он сделать несколько шагов, как кто-то вцепился ему в руку. Незнакомая женщина, в тёмно-синем пиджаке и в серой юбке, с пепельными волосами и очень сухим, в еле заметных чешуйках лицом, неожиданно прикрикнула на него:

– Вы почему ещё не на собрании? Ишь ты! Собрание идёт, а он тут мечтает. Вы вообще что здесь прохлаждаетесь? Вы кто?

– Александр Лапшин, преподаватель инструментовки, музлитературы и чтения партитур. Сейчас болен, – смущённый таким напором, растерянно и неуклюже представился Шуринька.

– Болеете? Что-то на больного вы не похожи. Ну-ка марш в партком! И чтоб тихо зашёл, без шума. А то выведут. Болеет он! Все на собрании, а он болеет.

Лапшин, подчинившись грубой воле, побрёл в противоположный конец коридора. Так тихо и спокойно, уговаривая себя не бежать, уходят люди от случайно встреченных агрессивных собак, каждую секунду ожидая, что за ними погонятся с зычным лаем и вцепятся в ногу или в руку.

В зале парткома Лапшин заприметил много знакомых. Это его обрадовало. Правда, несколько удивило, что сидят они в последних рядах с одинаково понурым видом. И Шнеерович был здесь. Лапшин попытался привлечь его внимание, но, вспомнив угрозы тётки с сухим лицом, передумал и сел на свободное место.

Выступал какой-то человек, с громким, на украинский манер выговором и причёской, напоминающей причёску Гитлера на карикатурах Кукрыниксов.

Оратор половину своей речи ледяным тоном зачитывал фамилии. Много фамилий. Списки неблагонадёжных.

В них те, кто замечен в пропаганде чуждых космополитических ценностей, идолопоклонстве перед западной музыкой, потворстве осуждённым партией музыкальным формалистам, – одним словом, те, с кем Московской государственной консерватории больше не по пути. В одном из зачитываемых перечней Лапшин услыхал свою фамилию. Почему-то пронеслось в голове: что бы я сказал друзьям, если бы меня в эти списки не занесли? Потом ухнуло предчувствие катастрофы. На что теперь жить? Ведь он же с недавних пор не один.

С нескрываемым наслаждением выступающий доносил до аудитории то, как космополитически настроенная группа музыкантов пыталась внедрить в умы студенческой молодёжи губительную буржуазную компоненту. Так и произнёс: «губительную буржуазную компоненту».

– Эти опасные подлецы делали всё, чтобы истребить музыкальные гены народного фольклора из советской музыкальной культуры. Но партия бдительно предугадала и раскрыла их коварные происки, – гремело с трибуны.

Лапшин продержался полчаса. Когда ускользнул, сборище ещё продолжалось.

С трудом сдержался от рвоты.

Мерзость неслыханная.

Лучше б он не приходил сегодня сюда.

Улица Герцена распалилась от солнца до состояния враждебности ко всему живому. Потные прохожие жались к стенам домов в поисках хоть какой-то тени, но почти не находили её.

Гадостность всего, что он только что услышал, налипла на его существо почти физически и мешала крови нормально циркулировать по венам и артериям. Поэтому она то приливала к голове, то вдруг отливала куда-то к ногам так, что хотелось повалиться на асфальт и никогда больше не подниматься.

Неприятный, но уверенный в себе голос затараторил в нём: «Тебе нужен укол, наверняка у Людмилы ещё осталось немного морфия, наверняка осталось. Она тебя примет. И поможет!»

И он, ведомый этим голосом и желанием забыться, направился по улице Герцена вверх.

Если Люды нет дома, он подождёт, покараулит её во дворе.

Или её отсутствие – спасение?

На Зеленоградской – Таня. Она поверила в тебя, а ты…

Давно не действующая, без креста церковь между улицей Герцена и только что названной именем артиста Василия Качалова Малой Никитской съедала солнечные лучи, не отражая их от купола.

Воздух тяжелел, горячел, давил.

Но когда Лапшин повернул с улицы Воровского на Борисоглебский, подул ветерок. И хоть он не был прохладным, Шуриньку он всё же чуть отрезвил.

Ему нельзя к Людмиле. Там он не совладает с собой. Там вечно для него будет звучать голос, который он слышал на Собачьей площадке.

Но куда-то сейчас надо деться.

Внезапно его осенило: пойду к Льву Семёновичу. Он хороший человек. Работай он в консерватории, его бы сейчас, несомненно, тоже бы выгнали за происхождение. Но он с величайшим скепсисом относится к любой службе.

Шуринька дошёл до прохода к дому, где жили Норштейны, постоял немного у водосточной трубы, разглядел древнюю, частично ушедшую в землю тумбу, к которой, видимо, в старое время привязывали лошадей, и подивился, как он раньше её тут не замечал. Посмотрел под ноги. Его тень сейчас была совсем маленькой.

Выкурил папиросу.

Бросил взгляд на другую сторону переулка. До Гудковой метров сто, не более. Дома она или на дежурстве? Удалось ей скрыть пропажу морфия из больницы? Ответы не находились, только усиливая смятение. Нет. Он туда не зайдёт! Сейчас туда нет пути. Он выкинул папиросу и углубился внутрь двора.

А там кипела жизнь!

Нутряная.

Московская.

Голый по пояс хилый дед что-то мастерил и периодически матерился. Две женщины на натянутых между двумя небольшими сараями верёвках развешивали бельё. Два подростка пинали ногами сдутый мяч. У подъезда, сидя на табурете, с безразличным ко всему видом смолил мужик в тельняшке и с татуировками на кистях рук. Он недобро осмотрел Лапшина, но ничего не сказал.

Норштейн обрадовался приятелю. Его женщины сегодня отсутствовали – уехали гостить на дачу к сослуживице Марии Владимировны.

Два композитора уселись около крошечного обеденного стола. Чай Лев Семёнович заварил крепкий.

– Не бойтесь, Саша, в жару горячего чая. В Средней Азии его пьют, именно когда очень жарко. Считается, что горячий чай быстрее утоляет жажду, чем холодное питьё.

– Откуда вы знаете? Вы там бывали?

– Мне рассказывал Вайнберг. Он там жил в эвакуации.

– Ясно. Интересно, – вздохнул Шура.

– Правда, они при этом сидят в халатах. Это обязательное условие. Халатов у меня, увы, нет. – Норштейн коротко посмеялся. – Есть ещё сушки…

– От сушек воздержусь. У меня теперь от желудка только треть осталась. Для сушек она не предназначена. – Лапшин обжигая губы, глотнул из чашки с широким верхом.

– Что вы говорите? Как же так? Это из-за вашей язвы?

– Меня прооперировали недавно. Другого выхода не было. Резекция желудка.

Лапшин посвятил товарища во все свои горести, начиная от срочной госпитализации и кончая муками жизни без двух третей желудка. Закончил он скорбный монолог сегодняшним консерваторским собранием, в результате которого он не только подвергся вместе с другими музыкантами публичному унижению, но и лишился средств к существованию.

Про больницу, операцию и последующие мучения Норштейн выслушал с кислым видом, который можно было истолковать как сочувствие, но и как досаду, что приходится внимать таким грустным речам и поневоле портить себе настроение. Но когда Лапшин дошёл до консерваторских событий, Лев Семёнович оживился, будто услышал нечто обнадёживающее:

– Вы не должны расстраиваться, Саша. Сейчас в таком положении многие. Слава богу, никого не арестовывают. Говорят, Хренников делает всё, чтобы против композиторов не начались репрессии. Понимаю ваше отчаяние. Но мы что-нибудь придумаем. Главное сейчас – это ваше здоровье. Я обещаю, завтра зайду в Гнесинку и попробую застать там Елену Фабиановну. Посоветуюсь с ней. Она придумает, как вам помочь не остаться без куска хлеба. А сейчас пейте чай. У меня есть, кстати, водка. Вам, наверное, нельзя? А я, пожалуй, выпью…

Лапшин тоже выпил рюмку, хоть и не хотел. Засиделись они тогда допоздна. О чём только не говорили! Даже до Канта с Гегелем добрались.

Знай тогда Норштейн и Лапшин, что почти во всех комнатах дома на Борисоглебском стояли прослушивающие устройства (органы неусыпно следили за военным прокурором Хорошко), посмеялись бы над тем, что «сидящих на ушах» их разговор удивил бы обилием незнакомых слов.

Лев Семёнович не обманул. Он действительно походатайствовал перед Еленой Фабиановной. Но устроить Лапшина на работу в Гнесинку не получилось. Партия сурово следила за тем, чтобы провинившиеся в идолопоклонничестве перед Западом никуда больше не просочились. Михаил Гнесин, брат Елены Фабиановы, также участвовал в устройстве судьбы Шуриньки. Помогала и высоко ценившая музыку Лапшина известная пианистка Юдина. Результат у столь уважаемых и влиятельных в музыкальном мире людей вышел смехотворным, но всё же спасительным. Лапшина вместе со Шнееровичем, которого также никуда не брали в силу происхождения, пристроили аккомпанировать кинохронике в разных московских кинотеатрах. Оплачивалось это весьма сносно.

Татьяна продолжала, хоть и намного реже, бывать у Гудковой в Борисоглебском. Там всё, кажется, оставалось по-прежнему. Только у Людочки появился друг-иностранец, вроде бы из французского посольства.

Лапшин всё время ждал, что его исключат из Союза композиторов, но пока его не трогали. Наоборот, Михаил Фабианович, пользующийся большим влиянием, включил его в число тех, кто получал право представить на конкурс сочинение о Сталине. Из произведений, прошедших отбор, планировалось составить программу пленума Союза композиторов, посвящённого юбилею великого вождя народов.

Шуринька постепенно привыкал к жизни «на треть желудка».

После того консерваторского собрания ни разу у него не возникло мысли зайти к Людочке и попросить её поставить ему укол.

Зависимость от морфия забывалась.

Но никак не отпускало изнуряющее беспокойство, вычислили ли его, убегающего с Собачьей площадки?

В начале декабря он сумел уверить себя, что если его тогда опознали, то он уже давно бы по каким-то признакам это почувствовал. Он был настолько беззащитен, что с ним могли бы сотворить что угодно. Однако с ним ничего фатального не происходило. Да, его вышибли из консерватории, но, очевидно, это следствие кампании, развязанной против многих композиторов. В этом не просматривалось никакого персонального акта против него.

Скорей всего, его приняли тогда за случайного прохожего. Ведь было темно. И бежал он быстро. Хорошо бы это так и было!

Но пленум Союза композиторов и последовавший за ним секретариат доказали, что рассчитывать на благополучный исход не приходится. Скорей всего, всё это время на его жизнь кто-то искусно влиял, наблюдал за ним, направлял его, создавал для него те или иные ситуации, просто он этого не замечал. В отвратительных душераздирающих снах, близко граничащих с явью, Шуринька представлял себя бескрылой мухой, замершей на белой поверхности и знающей, что тот, кто занёс над ней мухобойку, никуда не торопится, но своё решение прихлопнуть её никогда не изменит.

Поначалу с посвящённой Сталину «Приветственной кантатой» на стихи Сергея Острового всё складывалось как нельзя лучше. Лапшин исполнял её на фортепиано перед авторитетной комиссией Союза композиторов, и произведение получило высокую оценку. Однако потом всё изменилось. В докладе на секретариате, проходившем по итогам пленума, Тихон Хренников сказал буквально следующее:

– В ряде случаев, как я уже отметил выше, мы можем говорить и о ПРЯМЫХ НЕУДАЧАХ, ТВОРЧЕСКИХ СРЫВАХ, ИМЕЮЩИХ ДЛЯ НАС ПРИНЦИПИАЛЬНОЕ ЗНАЧЕНИЕ. УМЕСТЕН ВОПРОС – КАКИМ ОБРАЗОМ ПОПАЛИ ТАКИЕ СОЧИНЕНИЯ В ПРОГРАММУ КОНЦЕРТОВ ПЛЕНУМА? Здесь я должен принять вину на секретариат и на себя лично за то, что в предварительном ознакомлении со множеством сочинений для отбора на пленум мы допустили ряд ошибок, не сумев в исполнении на фортепиано сделать правильную оценку качества некоторых произведений. Так, для исполнения на пленуме была отобрана «Приветственная кантата» композитора Лапшина, ПРОИЗВЕДЕНИЕ ХОЛОДНОЕ И ЛОЖНОЕ ПО СВОИМ МУЗЫКАЛЬНЫМ ОБРАЗАМ, КРАЙНЕ СУМБУРНОЕ, ШУМНОЕ И БЕСПОМОЩНОЕ. Автор не отнёсся с должной ответственностью к теме своего сочинения, не произвёл предварительной глубокой работы над отбором музыкальных средств, над определением стиля сочинения, над организацией материала.

Слушая всё это, Шуринька прозревал. Зря он надеялся, что его оставят в покое. Такая перемена к его кантате может быть связана только с чьим-то вмешательством: кто-то устами Хренникова показывает ему его настоящее место, кто-то даёт ему сигнал, что его панический побег с Собачьей площадки не тайна, ему придётся теперь смириться с ощущением чьих-то беспощадных рук на горле, что ему надлежит мучительно молчать о том, что ему открылось в тот вечер, если хочет уцелеть.

Хорошо ещё, Михаил Гнесин встал на его защиту. Иначе всё могло бы дойти до исключения из Союза прямо на секретариате.

К Гнесиным нельзя было не прислушаться.

Их семейству благоволил сам Иосиф Виссарионович.

Когда Людочка через Татьяну передала приглашение встретить 1949 год, Лапшин, к удивлению своей возлюбленной, не отказался. Он решил, что пора взглянуть в глаза той, от кого исходит главная для него опасность. И тогда посмотрим, кто отведёт взгляд первым.

1985

Олег Александрович Храповицкий нашёл наконец удобное положение на больничной койке и теперь сконцентрировался на том, чтобы дышать ровно и глубоко. Из медленного ещё сознания доносилось: «Если начну ворочаться, жгучая боль в центре груди вернётся и задушит. Из ватного тумана всплывали неповоротливые мысли: наверное, Арсению уже сообщили? И если это так, он наверняка уже в Москве»

Чудесный, заботливый сын! Что бы он делал все эти годы, если бы Арсений не перебрался с ним в Питер! Арсений многим пожертвовал ради него. А что совершил он? Чем отплатил? Достаточно ли этого?

Да уж. Такие размышления не для третьего дня после инфаркта. Последнее, что он помнил из той жизни, которую болезнь, очевидно, теперь разделит надвое, – это по-зимнему приземистый вид на Москву с небольшого холма, на котором располагалось несколько архитектурно-игривое здание ЦК партии. Он оглядывал крыши, стены, перспективы, видел начало улицы Степана Разина. Там, чуть дальше, район, где снимал комнату в юности. До женитьбы.

Думал: надо как-то успокоиться, привести в порядок мысли, разработать хоть какой-то план. Но не пришлось. Что-то неподъёмное возникло в груди и потащило с неодолимой силой в надвигающуюся гулкую темноту.

Принимал его на Старой площади чиновник из сектора культуры ЦК по фамилии Чижиков. Важный, полный, почти без шеи, с крылатым подбородком, с безвольными, как будто с трудом удерживающимися на лице губами. Разговор получился с недомолвками, не конкретный, но к чему-то неуловимо обязывающий Олега Александровича, при этом каждое слово Чижикова было липким, как растаявшая карамелька. Чижиков сперва долго разглагольствовал о значимости апрельского пленума ЦК партии, о том, что советская культура должна чутко ответить на новые вызовы и что литературная наука не может остаться в стороне от всего этого. Олег Храповицкий изображал, что внимательно слушает. Он давно уже не доверял энтузиазму верхов по поводу обновления общества. Ему хватило восторгов от хрущёвской оттепели, которая кончилась не пойми чем. Как объяснить этому человеку, что литературная наука не откликается на вызовы, она изучает то, что уже есть и непреложно. И никак иначе. Неужели в ЦК собрались такие дилетанты? Подобные спонтанно возникающие вопросы он уже много лет давил в себе, считая бессмысленными, а какой-либо протест против системы ненужным и опасным. Впрочем, большой пользы он не видел и в прилежном встраивании в предлагаемые властью координаты. Однажды он, искренне поверив, что Сахаров и Солженицын – враги, с энтузиазмом поддержал официальную точку зрения. И чем это кончилось? Если не в состоянии контролировать последствия своих действий, лучше вообще никуда не лезть.

«Не для этого же он меня вызывал? Не для того, чтобы в верности линии партии убеждать? Тут кроется что-то ещё», – опасался Олег Александрович. Когда монолог Чижикова достиг кульминации, Храповицкий удивился: голос номенклатурщика вдруг зазвучал неестественно, будто из капсулы. Но это ощущение быстро прошло, и он не придал этому значения. Только ослабил начавший сдавливать шею галстук.

Наконец Чижиков перешёл к самому главному. По мнению ЦК, директор ИРЛИ Андрей Иезуитов трактует советское литературоведение слишком догматично. Уже поступило достаточно много сигналов от сотрудников, вскрывающих случаи подавления Иезуитовым прогрессивных тенденций. Похоже, товарищ директор попросту не желает перестраиваться.

Олегу Храповицкому потребовалось время, чтобы осознать услышанное. Что за бред! Иезуитов – кабинетный учёный, интеллигент. Что он там может давить? И какие ещё сигналы? Кому это нужно? Но ЦК партии – слишком серьёзное место для сомнений частного лица.

– Что вы об этом думаете? – Чижиков неожиданно придал своему тону благорасположение, словно не призывал к ответу, а советовался.

Храповицкий разнервничался. Что он об этом думает? Ничего не думает. О чём думать? Какие-то чудеса! Сигналы. Что от него-то надо?

Видя замешательство собеседника, Чижиков продолжил:

– В скором времени в одной из ленинградских газет может появиться письмо сотрудников института о необходимости, скажем так, «свежего ветра» в руководстве ИРЛИ.

При слове «письмо» Олег Александрович похолодел. Призрак ужасного 1973 года вылез из-за спины Чижикова, поднялся к потолку и оттуда, мерзко кривляясь, делал учёному пугающие знаки. Он с трудом выдавил из себя:

– Всё, что вы говорите, для меня, честно говоря, в новинку. Мне надо всё это проанализировать.

– Что ж вы, заместитель директора, а не видите того, что происходит у вас под носом? Поздно уже анализировать. Надо действовать.

– Я больше занимаюсь научной частью. На политику времени не хватает. – Он знал, что это была заведомая глупость, но больше ничего в голову не шло. Не молчать же!

– Плохо, очень плохо. Без политики у нас никуда. Политическая близорукость при вашей должности непозволительна. Не забывайте об этом. – Чижиков что-то быстро записал красивой импортной ручкой на листе, который лежал перед ним. – Ну что же. Раз, как вы сами говорите, вам нужно время, чтобы всё проанализировать, – мы вам это время дадим. Но учтите: его не так много. Вот вам мой прямой телефон. Звоните в любое время, если возникнут соображения.

Чижиков дал понять, что разговор окончен.

Некоторое время после того, как вышел из кабинета Чижикова, Храповицкий совершал все действия автоматически, не вдумываясь. Спустился в бесшумно двигающемся лифте, надел тяжёлую куртку, замотал горло мохеровым шарфом, пристроил на голове почему-то показавшуюся тесноватой шапку-ушанку, проверил, с ним ли его очки для чтения.

«Мне надо всё это проанализировать». Какая глупость! Чего уж тут анализировать! Всё ясно до кристальной жути. В ЦК решили убрать Иезуитова и ищут для этого руки. Этими руками будет предложено стать ему. Андрей Николаевич! Добрейший, тонкий человек. Только два года, как назначен директором. До этого являлся замом. Именно на его место и пришёл Храповицкий. Иезуитов явно симпатизировал ему, ценил как исследователя.

Что делать? Куда себя деть? Его обратный поезд только вечером. Надо было выгулять, выходить, вытоптать из себя вялость, нерешительность и страх. Как, интересно, теперь выглядит дом, где он снимал квартиру в аспирантские годы?

Вспомнилось, как он в день похорон Сталина торопился в ИМЛИ, наивно полагая, что ему разрешат там поработать, и увидел на другой стороне улицы Светлану, насмешливо разглядывавшую его.

Но инфаркт не дал ему вспомнить всё до конца. Подхватил и увёл в темноту.

Когда он очнулся, то почему-то решил, что всё ещё в кабинете Чижикова. Только спустя минуту память всё вернула.

Кто-то подёргал его за руку. Он открыл глаза. Над ним нависла медсестра. Щеки её пылали румянцем. Запах мороза смешивался с запахом табака.

– Олег Александрович! Вас переводят из реанимации в обычную палату. Как вы себя чувствуете? Надо перелечь на каталочку.

На вид ей было лет тридцать. Из-под шапочки выбивалась рыжая прядь.

– Давайте я вам помогу.

На каталку он переместился без всяких проблем, а вот когда везли по кафельному полу, сердце от частой тряски забило тревогу.

В палате ему что-то вкололи. Это принесло облегчение, и он задремал под неспешные разговоры других выздоравливающих мужчин.

1948–1949

Таня держала любимого под локоть. Шуринька от этого преисполнялся уверенностью, что всё будет как надо. Ему непременно удастся уберечь от неприятностей эту бесценную для него девушку, что бы ни случилось с ним самим, на какие бы острые колья его судьба ни бросила. Их близость, по большей части осторожная, нежная, но при этом до дрожи взаимная, наполняла их существование столь упоительным смыслом, что бытовые тяготы отходили на второй план.

Лапшин так изнурил себя ожиданием ареста, что уже его не боялся. Более того, начал предполагать, что его уничтожение – не первейшая цель органов. Никто не подвергает сомнению их полную власть над всеми людьми в СССР. Никто не в силах противиться им. Но раз они дали ему передышку, не лишили жизни, надо этим пользоваться.

Перестать бояться и сочинять музыку.

Этого они не в силах ему запретить.

Шнеерович нёс в темной авоське несколько бутылок шампанского и чудом где-то добытые в предпраздничной магазинной суете шоколадные конфеты в красной коробке.

Москва новогодне принарядилась окнами. Прихотливые гирлянды с лампочками, поблёскивавшие за заиндевевшими стёклами, не давали ночи воцариться в городе с обычной вальяжностью.

В знакомом переулке было как никогда людно.

Некоторые спешили, другие, наоборот, шли не торопясь, уже под хмельком, похохатывали, оживлённо что-то обсуждая.

Небо не потемнело до конца и нависало над городом плотным серым одеялом. В некоторых местах по небосводу неспешно ползли чуть отличающиеся от него по цвету клубы дыма из теплоцентралей.

С нарастающим шумом мимо Лапшина, Татьяны и Шнееровича пронеслись две «победы».

Из одного окна в доме дореволюционной постройки вылетали разудалые звуки баяна.

Войдя в подъезд, Таня и Шуринька долго отряхивали снег с сапог. Шнеерович наблюдал за этим не без любопытства, однако сам примеру друзей не последовал.

Большая квартира в преддверии Нового года избавлялась от своей коммунальности, превратившись в площадку для общего веселья. Конечно, единого стола не было, все накрывали в своих комнатах, но периодически заглядывали к соседям с просьбами: кому-то надо дать открывалку, кому-то одолжить немного соли, кому-то требовалась ещё табуретка, кто-то просил стаканы, если есть лишние.

Прежде чем дойти до цели, Шнеерович, Лапшин и Татьяна миновали людской затор в коридоре, где гости разных хозяев и хозяек смешались в возбуждённой суете восклицаний, объятий, поцелуев, шептаний на ухо и подсовываний друг другу каких-то свёртков и коробочек.

Когда Татьяна отворила дверь в комнату Людмилы и все увидели, что она пришла не одна, а с Шуринькой, раздались радостные восклицания и крики «Браво!». Лапшина приветствовали как героя, вернувшегося с победой, а не как несчастного язвенника, лишившегося двух третей желудка.

Людочка подскочила к нему первой, крепко обняла, прикоснулась к его волосам, словно проверяя, на месте ли они, потом чуть ущипнула его за щёку:

– С наступающим! Как я рада, что Татьяна тебя всё-таки вытащила. Ты неплохо выглядишь. Почему не приходил раньше? Мы о тебе всё время вспоминали, тревожились за тебя. – Люда говорила так быстро, как говорят те, кто боится, что их о чём-то спросят.

За ней маячил незнакомый Лапшину мужчина, большеглазый усач лет тридцати пяти, с прилизанными волосами, в явно заграничном пиджаке.

– Познакомься, это Франсуа. Мой… – Люда сделала намеренно игривую паузу, – друг… он работает во французском посольстве.

Друг протянул руку, не пожал, а скорее подержался за кисть Лапшина и улыбнулся с безукоризненной иноземной искренностью, холоднее которой только безжалостная улыбка слепого сочувствия на устах палача после только что свершившейся казни.

Потом все участники гудковских сборищ, которых он не видел с мая, по очереди подходили к нему, приобнимали, трогали осторожно, будто он экспонат. Вера Прозорова поцеловала его в щёку чересчур долго и с не вполне дружеской чувственностью.

Шуринька краем глаза взглянул на Татьяну, понял, что та всё заметила, но виду не подаёт. Он нашёл её чуть потухший взгляд и подмигнул ей. Она в ответ чуть торопливо и покорно опустила веки: мол, всё вижу и смеюсь над этим вместе с тобой.

Как только время подобралось к полуночи, а из радиоточки строго и торжественно пробили кремлёвские куранты, все громко закричали: «Ура! С Новым годом!» – и начали чокаться. Под чоканье слышно было, как из соседних комнат тоже кричали что-то праздничное, и один очень чёткий голос, с командными интонациями, взвился выше и по тону резче остальных, как фагот над пиццикато струнных: «За Родину, за товарища Сталина!»

Сенин-Волгин, услышав это, скривился, а потом покрутил пальцем у виска. Шнеерович беззвучно прыснул в ответ на эту пантомиму, все остальные, кроме Татьяны, скромно заулыбались в кулачки. Лапшин расстроился. Тут ничего не изменилось. Беспечные фрондёры сами себя всё ближе подводят к гибельному краю. Интересно, сколько встреч у осведомителя произошло с куратором после того вечера на Собачьей площадке?

Света Норштейн появилась минут через десять после того, как начался 1949 год. Передала всем привет от родителей и каждому вручила по большой коробке конфет в золотистой упаковке. Таких конфет Лапшин никогда не видывал. Подумал: где такие конфеты достают?

Лапшин подметил, что за эти полгода Света похорошела, налилась женственностью, подростковая угловатость ушла совсем.

В эту ночь компания очень быстро напилась. Все шумели, смеялись, шутили, что-то доказывали или кому-то, или самим себе, без конца перебивали друг друга. Шнеерович сподобился на то, чтобы петь довоенные романсы, и сам себе аккомпанировал, отстукивая что-то пальцами по столу. В один момент Сенин-Волгин поднялся со стула во весь свой немаленький рост, подождал чего-то, нервно теребя воротник белой сорочки, пьяно и недоверчиво осмотрел всех, схватил, а потом со стуком опять поставил на стол наполненный до краёв водкой стакан и сказал:

– Я сейчас буду читать свои стихи. Если кто-то вздумает мне мешать, пеняйте на себя. Сегодня сочинил.

Затем он возвёл глаза почти к самому потолку, нашёл видимую ему одному точку, зафиксировал на ней взгляд, чуть прищурился и начал декламировать отчётливо, с выражением, почти переходя на пение:

Как-то ночью, в час террора,

я читал впервые Мора,

Чтоб Утопии незнанье

мне не ставили в укор,

В скучном, длинном описаньи

я искал упоминанья

Об арестах за блужданья

в той стране, не знавшей ссор, —

Потому что для блужданья

никаких не надо ссор.

Но глубок ли Томас Мор?[1]

Лапшина потрясли эти строки. Сенин-Волгин открылся ему с незнакомой стороны. Наверное, не шибко приятное для Лапшина своеобразие Сенина-Волгина, его необдуманное и не очень умное резонёрство мешали разглядеть в нём настоящую личность. И вот она явилась в чудесных стихах. Стихотворение было длинным, крутящимся вокруг одного и того же, а потому завораживающим. После первого куплета в голову сама собой полезла мелодия – то ли песня, то ли романс, то ли акапельный хор. Ему даже захотелось встать и подпеть Сенину-Волгину, но он себя одёрнул. А потом его остро кольнуло жалобное, бесповоротное что-то. Он почти вздрогнул от мысли, как все они беззащитны перед этим временем, в котором живут те, кто доносит, и те, кто на основании этих доносов калечит людям жизни, а то и просто жизнь у них отнимает.

Осведомительница сидела перед ним. В её глазах насмешливое, дразнящее: он, Александр Лапшин, никогда её не выдаст, потому что знает, что с ним за это будет.

Может, прямо сейчас встать и всем всё выложить?

Нет. Он не герой. Он способен только терпеть.

Когда Сенин-Волгин закончил чтение, все разразились аплодисментами. Все, кроме Лапшина. Он схватил бутылку водки, плеснул себе больше половины стакана и залпом выпил. Оставалось только напиться. Если желудок, вернее то, что от него осталось, не выдержит, так и чёрт с ним.

Татьяна никак не препятствовала тому, что её жених хлестал водку, как человек, потерявший рассудок. Видимо, чутьё подсказало, что ему сейчас это необходимо. Врач в больнице, после того как Шуриньку выписали, напутствовал её:

– Последите, чтобы Александр Лазаревич не пил вина, коньяка или пива. Водку можно. Иногда даже и нужно. Жизнь сейчас такая.

В один момент Лапшин подошёл к Сенину-Волгину, приземлившемуся в кресло чуть поодаль от стола, вытянувшему ноги и наблюдающему за всеми с еле заметной лукавой улыбкой превосходства, и попросил его дать ему на время прочитанное стихотворение. Сенин-Волгин вынул из кармана сложенный листок бумаги, протянул Шуриньке. Листок был вырван из разлинованной школьной тетрадки. Отдав стихи, поэт неожиданно смутился:

– Только, если не трудно, перепиши. И отдай. Можно не сегодня.

И опять внутри у Лапшина что-то дёрнулось. Лишь бы с ним ничего не случилось.

Пробежал по строчкам глазами:

Я вникал в уклад народа,

в чьей стране мерзка свобода.

Вдруг как будто постучали..

Кто так поздно? Что за вздор!

И в сомненьи, и в печали

я шептал: «То друг едва ли,

Всех друзей давно услали…

Хорошо бы просто вор!»

И, в восторге от надежды,

я сказал: «Войдите, вор!»

Кто-то каркнул: «Nеvеrmоге!»

Пожалуй, если он будет где ни попадя декламировать такие стихи, неприятности себе наживёт обязательно. Странно, что до сих пор не нажил. Вероятно, палачи изобретательны и терпеливы. Ведь антисоветский пыл Сенина-Волгина им определённо хорошо известен. Медлят? Очередь не дошла?

Татьяна тихонько подошла к мужчинам:

– Шура, давай мне. Я перепишу. У меня хороший почерк.

Сенин-Волгин неожиданно рассердился:

– Пустое это всё. Зачем тебе, Лапшин, мои стихи? Собираешься ораторию писать? Вряд ли её исполнят когда-нибудь. Плюс не твой формат. Ты теперь, говорят, только про Сталина сочиняешь. Разгромили твою кантату? А что ж ты плохо старался? Не печалься. Следующую не разгромят. Исправишься.

– Я напишу ораторию на эти стихи, – жёстко и нервно отпарировал Лапшин. – Хоть я теперь и не композитор. Мне в этом отказано. Я – тапёр в кино. Вот как и Миша. – Он махнул рукой в сторону Шнееровича.

Лапшин ни на секунду не усомнился, что про разнос кантаты Сенину-Волгину разболтал его друг Шнеерович.

– Ладно-ладно. Ишь раскипятился. – Сенин-Волгин примирительно взял Лапшина за запястье. – Давай предадимся празднованию Нового, тысяча девятьсот сорок девятого года. Кто знает? Может, он станет счастливым? А почему, собственно говоря, нет?

1973

Арсений спал крепко, но недолго. Проснувшись, он прислушался к тому, что происходило в квартире. Но ничего не потревожило слух.

Дверь в комнату, где он почивал, была плотно прикрыта. Родственники, видимо, хотели, чтобы ему ничего не мешало.

В детстве перед сном он любил прибегать в родительскую кровать, ложиться между отцом и матерью и натягивать одеяло на голову. В эти минуты всё его существо пронизывало чувство особой защищённости и физического счастья. Его редко пускали, и от этого восторг только усиливался. Потом, много лет спустя, такие же штуки проделывал и Димка, пока отец не перебрался на диван в кухню.

День, когда мать в прихожей трясла газетой и орала на отца так, что все остальные домочадцы готовы были провалиться на месте, должен был сложиться для Арсения совсем по-другому. 31 августа 1973 года, оставался один день до того, как в консерватории начнётся первый его учебный год. С раннего утра он занимался: до остервенения играл гаммы и арпеджио. На первом уроке у профессора Воздвиженского надо показать все свои технические возможности, выглядеть зрело и серьёзно.

Десять лет в ЦМШ под крылом любимейшей Анны Даниловны Артоболевской завершились. Арсений мечтал попасть в класс к своему кумиру, Станиславу Нейгаузу, но сын «великого Генриха» в тот год никого из первокурсников не взял. Да и Анна Даниловна убеждала Арсения, что ему будет лучше поступить в класс к Михаилу Оскаровичу Воздвиженскому. Тот очень чуток, сам прекрасный пианист, а Стасик хоть и гений, но взбалмошный, нервный, как с ним сложатся отношения – не угадаешь. Не всякому ученику у него комфортно.

Арсений всё равно жалел, что не доведётся ему поучиться у Станислава Генриховича. Но Воздвиженский так Воздвиженский.

Сначала Арсений услышал, как хлопнула входная дверь. Хлопнула по-особому: раздражённо и слишком сильно. Обычно в это время мама спускалась за газетами, но никогда она по возвращении так не стучала дверью. Что с ней? Или это просто сквозняк?

Арсений собрался выйти посмотреть, но не успел. За это время всё окружающее его пространство превратилось в истеричный крик:

– Что это? Как ты смел? Ты негодяй! Я презираю тебя! Не хочу иметь с тобой ничего общего.

До Арсения не сразу дошло, что мать обращается к отцу. Только когда услышал его голос. Он что-то сбивчиво объяснял, но слов было не разобрать.

Арсений поначалу замер, осознавая, что происходит, потом вскочил и выбежал в коридор, но супруги уже шумно переместились в спальню, откуда после новых криков матери раздался звук пощёчины, сменившийся рыданиями.

Всё сжалось внутри. Он испугался. В их доме до этого момента никто никогда никого не тронул и пальцем. Он протянул руку к двери, чтобы шагнуть в пекло родительской ссоры и убедиться, что всё это какое-то недоразумение, но его окликнул дед:

– Арсений! Иди сюда.

Старый Норштейн принял происходящее за случайную размолвку между мужем и женой. Не надо Арсению в это влезать! Мало ли что случается между людьми! Вспышка гнева мелькнёт, а потом ссоры как не бывало. И всё быстро затянется, как неглубокий порез.

Тающее глиссандо струнных.

Он почти силой взял внука за локоть и отвёл обратно к инструменту. Пусть он лучше ещё позанимается. Завтра такой важный день для него!

Но глиссандо не растаяло, а расширилось до всесильного хаоса.

Арсений Храповицкий никогда не задавался вопросом, кого больше любит – папу или маму? А кто из них его любит сильнее? Размышлять на эту тему казалось дикостью. В их семье все друг друга любят одинаково. И так будет всегда. Как же иначе! Это было непреложно!

После рождения Димки он совсем не страдал оттого, что всё семейное внимание жадно сконцентрировалось на младшем брате. Он так был занят своими музыкальными занятиями, своей жизнью, что некоторое уменьшение родительской опеки воспринял спокойно. Он только-только начинал обвыкаться со своим взрослением, с тем, что взгляды его на многое менялись. В искусстве он открывал неисчерпаемость эмоций, от которых сперва робел, но потом погрузился в них с упоением. Дедовские пластинки были почти все переслушаны, а некоторые и не по одному разу, с такой же тщательностью он проштудировал живописные альбомы, имевшиеся дома. А лет с четырнадцати его каждодневной добычей стали синие тома «Большой библиотеки поэта», стоявшие в их книжном шкафу в отдельном ряду. От некоторых прочитанных строк он млел, кожей ощущая то, что ему скоро предстоит испытать что-то совсем иное, взрослое, всамделишное, когда не жизнь, обустроенная, отлаженная, выбирает за тебя, а ты сам делаешь выбор и сам отвечаешь за него.

После того последнего августовского дня 1973 года, когда в газете «Правда» мать прочитала письмо деятелей культуры, осуждающее Сахарова и Солженицына, и обнаружила среди прочих подпись «О. А. Храповицкий», долгожданная взрослость кинулась на него исподтишка, сдавила горло, не давала дышать и не позволяла ни рассмотреть себя, ни от себя освободиться.

Он жил внутри какого-то кошмара, какие раньше существовали только в его снах. На все его вопросы никто из взрослых не желал отвечать, изображая, что вопросы так незначительны и неуместны, что не требуют ответа.

Он терзал мать, потом отца, но они, не разговаривавшие друг с другом, лицемерно убеждали его, что всё в порядке. Когда он упрекал их в том, что они не общаются и что он требует объяснить, из-за чего они поругались, оба удивлённо замолкали и качали головами.

В квартире повсюду словно вырастали невидимые стены изо льда, на которые домашние натыкались в самых неожиданных местах.

Наконец дед, рассудив, что дальше тянуть невозможно, рассказал ему про письмо в газете «Правда» и про подпись отца. Арсений оторопел.

Выходит, из-за этого отец и мать поссорились так фатально? Но ведь Солженицын и Сахаров – действительно враги. Им в ЦМШ об этом на политинформации все уши прожужжали. Почему же мама так восприняла это? Что за чушь? В чём виноват отец?

Всё это он выпалил деду, на что тот кашлянул и тускло заметил:

– Всё не так просто.

– Что не просто? Объясни! – настаивал Арсений.

Дед тогда взглянул на Арсения испуганно, так, как никогда не смотрел:

– Прошу тебя, ты особо не распространяйся об этом. Завтра бабушка из больницы возвращается. Не надо её во всё это впутывать…

– А как её не впутывать? Она же заметит, что папа с мамой не разговаривают.

– Ну, ты уж постарайся. Пойдём лучше, я послушаю, как у тебя Бетховен получается.

Воздвиженский сразу задал Арсению 32-ю сонату, невероятно сложную и музыкально, и технически.

1985

Вчера, счастливо засыпая после телефонного разговора с Аглаей, Димка никак не предполагал, что всё так обернётся. Ничего более важного, чем предстоящее свидание, сегодня не намечалось. Однако после того, пережитого утром, он совершенно растерялся. После стольких лет он увидел брата, а возможно, скоро увидит и отца. Когда Арсений заснул, наполнив их всполошившуюся квартиру даже не храпом, а каким-то отчаянно протяжным свистом, мать взяла с этажерки толстенный телефонный справочник, нашла телефон Бакулевского института и позвонила туда. Димка и дед замерли с ней рядом и слушали разговор. Правда, о том, что ей отвечали, догадаться можно было только по её настороженному лицу.

Наконец она осторожно положила трубку.

– Сегодня его переводят в общую палату. Завтра его можно будет навестить, – произнесла она устало.

– Ура! – одновременно, не сговариваясь, воскликнули Димка и Лев Семёнович.

Светлана Львовна помрачнела, печально оглядела комнату, не останавливаясь взглядом ни на чём, потом спрятала глаза.

– Я не пойду, конечно. А вы сходите. Вместе с Арсением. Если, конечно, хотите. – Слова она произносила с натужными паузами, словно для каждого требовалось особое обдумывание.

Димка и дед никак не среагировали, но любой, даже посторонний человек, догадался бы, что никто и ничто не помешает завтра им отправиться в Бакулевский.

Аглая попросила его в час дня подойти к памятнику Чайковского возле консерватории. На утро ей назначили консультацию перед экзаменом, а потом она, с её слов, совершенно свободна. В этом «совершенно свободна» Димке померещилось нечто чудесное, и пробудившаяся горячечная фантазия выдавала картины одну заманчивей другой.

Вчера перед сном он ни с того ни с сего озадачился, как ему преодолеть путь от дому до консерватории: по Неждановой или по Огарёва?

Теперь ему было смешно от того, какой чепухой он вчера занимался. Тоже мне! Будто от выбранного пути что-то зависело.

Он шёл по Неждановой и топтал подошвами сапог плотный снег с такой силой, словно мог продавить земную кору и скрыться под ней, как он скрывался, будучи маленьким, под родительским одеялом от всего того, что пугало своей непостижимостью. А вдруг отец не поправится? Вдруг он завтра его навестит, а потом не увидит никогда? И как со всем этим быть? А Арсений? Сколько он у них останется? И что они все вместе будут теперь делать со всем, что с ними произошло?

Всю свою жизнь он прожил без брата и отца.

И ничего. Выдержал. Они – там, он – здесь. Они – старшие, он – младший.

Мысли роились над ним, как мошкара на юге роится в темноте около людских голов и плеч. И он не в состоянии был их отогнать. Мог только идти и терпеть.

Аглая и Димка знали друг друга, казалось, всю жизнь. Мало того что они выросли в одном доме, они ещё частенько оказывались вместе в Доме творчества композиторов в Рузе, куда в 80-е годы после закрытия пионерского лагеря при союзе композиторов дети и внуки членов союза вывозились в большом количестве для пополнения их лёгких запасами подмосковного кислорода. В Рузе все дети держались вместе, вне зависимости от возраста, шумной ватагой перемещались по огромной территории, придумывая всевозможные коллективные забавы.

Никаких особых взаимоотношений у них не было. Соседи и соседи! Димка музыке не учился, и это сразу выносило его за скобки жизни Аглаи. Но этой осенью всё изменилось. Однажды он, возвращаясь из школы, увидел её сидящей на скамейке на детской площадке напротив входа в Дом композиторов. Голова её утонула в ладонях, плечи немного содрогались, волосы безвольно свисали.

Неудобно пройти мимо: вдруг ей нужна помощь?

Выяснилось, что помощь действительно нужна. Вернее, не помощь, а просто человек рядом, способный отвлечь её от переживаний. На его вопрос: «Что с тобой, Аглая?» – она просто подняла на него глаза, словно не узнавая, потом шмыгнула носом и пролепетала:

– Ничего страшного! Не обращай внимания.

Он присел рядом.

Она вдруг достала из кармана куртки сигареты и, никого не стыдясь, затянулась, к лёгкому ужасу Димки. Он никак не мог представить, что она курит.

– Ты домой? – ни с того ни с сего поинтересовалась девушка.

– Да. – Димка дышал дымом её сигареты и почему-то находил это приятным.

– Ты бы отошёл чуток. Сейчас табаком пропахнешь, и мать тебя взгреет.

– За что? Я же не курю, – удивился десятиклассник.

– Смешной ты. – Аглая улыбнулась, пленительно обозначая ямочки на щеках.

Согнал их тогда со скамейки только неожиданно хлынувший из прохудившихся небесных карманов резкий, по-осеннему безжалостный и самодовольный дождь. Аглая побежала в свой подъезд, а Димка в свой.

На прощание они энергично и радостно помахали друг другу.

Поднимаясь в вальяжно поскрипывающем лифте, Димка тогда внезапно, всеми клетками, всем своим горячим существом испытал немедленное желание увидеться с нею снова как можно скорее.

Скамейка, на которой они так мило провели время, вскоре стала «их скамейкой».

Из Димкиного окна хорошо просматривался двор. Когда был поменьше, он обожал смотреть в окно, узнавать внизу знакомых, а также фантазировать, что происходит в дальних окнах таких же высоких домов напротив и чуть поодаль. Особенно его забавляли бесшумные передвижения автомобилей, напоминающих с высоты игрушечные модели из его коллекции. Прежде он не выделял Аглаю среди многих гуляющих в окрестностях с домашними питомцами по вечерам, но после того их общения, прерванного дождём, как только замечал из окна, что Аглая появилась в фонарном московском свете с поводком в руках и с семенящим рядом псом по кличке Пуся, стремительно одевался, говорил матери, что ему хочется подышать перед сном, и прилеплялся к консерваторской студентке, чему она вовсе не противилась: вдвоём ждать, пока Пуся сделает все свои собачьи дела, куда веселее, чем в одиночестве.

Аглая быстро разгадала Димкину хитрость:

– Я обещаю звонить тебе перед тем, как соберусь выходить. Можешь не простаивать часами у окна.

Многие жители дома знали о разрыве Димкиных родителей и о том, что за ним последовал отъезд из Москвы не только Олега Александровича, но и Арсения. Вряд ли кто-то решился бы ворошить это в разговорах с кем-то из оставшихся в Москве членов семьи. Но Аглая не видела в этом ничего страшного. Она часто рассказывала Диме о том, каким ей запомнился Арсений. Особенно её трогало, как он в Рузе ни с того ни с сего завёл с ней разговор о симфониях Малера, будто она не ученица музыкальной школы на каникулах, а выпускница консерватории. А ещё она как сейчас видит Арсения на небольшом полупрофессиональном корте, в майке, шортах, красиво бьющего по теннисному мячу. Не в курсе ли Дима, как теперь живёт его брат?

Димку не задевала настырность подруги. Он жаловался ей, что страшно скучает по брату и подумывает на зимних каникулах вырваться в Ленинград, чтобы увидеть его и отца. Насчёт последнего он, конечно, привирал. Нагонял на себя взрослость.

Никто же не мог предвидеть, что Арсений так неожиданно объявится.

Лучше бы Аглае не говорить об этом. Ведь она однажды призналась ему со смехом, что долгое время была влюблена в Арсения. Но как утаить его приезд? Вряд ли это выйдет. Всё равно вскроется, что он здесь.

Не нравилось всё это ему! Сильно и жгуче не нравилось. Томили предчувствия и страхи.

Взглянул на часы.

До часа дня оставалось ещё семь минут.

Чайковский на постаменте сидел с плечами, засыпанными снегом, в привычно странной позе: правая рука лежит на пюпитре, а левая то ли дирижирует, то ли отмахивается от кого-то. Смотрел каменный Пётр Ильич аккурат на перекрёсток улиц Неждановой и Герцена немного поверх голов.

Ветер усиливался, и редкие снежинки, до этого спускавшиеся на землю с меланхоличной грустью, задёргались в беспомощном испуге.

Димка перешёл на другую сторону улицы и остановился. Мороз доставал его через пальто, залезал под шапку, щипал за щёки и нос. Вчера, когда они договаривались по телефону о встрече, ничего не предвещало такой негуманной погоды. Вряд ли есть смысл тащить Аглаю гулять по такому холоду! А что же тогда делать? Никаких других вариантов своего первого настоящего свидания Димка не рассматривал. О кафе и речи быть не может. На это требовалось как минимум рубля три. Если он попросил бы у матери, то она пристала бы с расспросами, зачем ему деньги, а он намеревался хранить своё подлинное чувство к Аглае в тайне как можно дольше.

Аглая выпорхнула из дверей учебного корпуса консерватории, остановилась, осмотрелась, увидела Димку, помахала ему, и он рванул к ней навстречу. Она просунула свою ладонь в кожаной перчатке ему под локоть, и он, немного смутившись, почти автоматически повёл её вниз по улице в сторону Красной площади. Рукой он чуть-чуть прижимал её кисть к своему боку, словно, если этого не делать, она может выскользнуть.

– А куда мы идём?

Несмотря на холод, Аглая была без шапки, и снежинки отчаянно стремились удержаться на её легких волосах. На плече, на тонком с металлической пряжкой ремешке у неё висела чёрная сумка на молнии, контрастировавшая со светлой короткой шубкой.

– Честно говоря, не знаю. – Димка остановился. – А куда ты хотела бы?

– Пойдём в «Космос». У меня кое-что от стипендии осталось.

Димка замер. Как унизительно! Она заранее предполагает, что у кавалера-школьника нет средств.

– Я не люблю сладкое, – соврал Димка.

– А там не только сладкое. – Аглая заговорщицки подмигнула ему.

Кафе-мороженое «Космос», располагавшееся на другой от их дома стороне улицы Горького, – не последнее место в Москве. Димка слышал, что вечером туда трудно попасть: все столики заняты. Конечно, он бывал там, но только днём. Хотя и сейчас день! Но есть предчувствие, что этот поход сильно будет отличаться от предыдущих.

– Пойдём-пойдём. У меня сегодня настроение отличное. – Она потянула его за рукав. От неё сильно пахло сладковато-терпкими духами.

– А почему отличное?

– Да просто так…

До этого дня Димка никогда не пил шампанское и не целовался. Не сказать, что он был чересчур правильным и стеснительным. Просто до Аглаи ему всерьёз никто не нравился, а насчёт спиртного мать однажды так сильно напугала его, что он относился к алкоголю как к абсолютному злу. Да и с весны этого года по телевизору только и твердили о борьбе с пьянством.

На входе в кафе молодых людей встретил представительный швейцар. Витенька, как назвала его Аглая. Димку это неприятно кольнуло: с кем она тут бывает? Когда они разделись в гардеробе и поднялись на второй этаж, он спросил у неё об этом. Аглая всплеснула руками:

– Это же Витенька! Кто же его не знает! У него ещё сменщик есть. Иван Михалыч! Тот колоритен, я тебе скажу. Как будто с киноэкрана сошёл.

Им принесли меню. Димка так оробел, что побоялся его сразу открывать.

– Что у тебя нового?

Аглая чувствовала Димкино стеснение, и оно ей явно не нравилось. Пожалуй, ещё чуть-чуть – и он начнёт её раздражать своей детскостью и непоседливостью. Как она раньше этого в нём не замечала!

– Нормально. – Дима томился. Их прежние разговоры текли сами собой. Он силился восстановить их, чтобы зацепиться хоть за что-то, обрести раскованность, какую испытывал с ней раньше, но ничего не выходило.

– Ты какой-то сам не свой сегодня. Что-то случилось? Может, зря я тебя сюда потащила? Хочешь, уйдём? Тебе тут не по себе?

– Нет-нет, что ты. Просто замёрз немного, – выдумывал на ходу Дмитрий.

– Значит, тебе надо согреться.

Аглая повернула голову, и на этот её знак сразу подскочил официант, весь какой-то сладкий, прилизанный и в то же время нагловатый.

– «Шампань-коблер». Два!

«Что она творит? Ведь сейчас со всем этим строго. Борьба за трезвость», – ужаснулся про себя Дмитрий. Но протестовать не решился. Будь как будет.

Официант в это время настороженно повёл головой в сторону юноши. Лицо его скептически скривилось. Но Аглая сразу успокоила его:

– Не волнуйся. Всё в порядке.

– Чего он на меня так смотрел? – торопливо спросил Димка, когда халдей отошёл от них.

– Впервые видит тебя. А потому боится спиртное тебе приносить. Сейчас с этим делом тяжко, сам понимаешь. Антиалкогольная кампания. Вдруг ты расклеишься? А потом родственники твои «заяву» напишут, что тебе алкоголь тут подавали. Вид у тебя не совсем взрослый. Не обижайся.

– Понятно.

Выходит, Аглаю тут не только знают, но и, похоже, слушаются, – делал выводы Дима.

– «Шампань-коблер» – это вещь. – Девушка вкусно причмокнула губами. – Не пожалеешь.

– Я никогда в жизни не пробовал спиртного. – Димка потупил глаза. Почему-то ему стыдно было в этом признаться.

– Ты такой славный. – Аглая протянула к нему руку и легонько коснулась подушечками пальцев его щеки.

У музыкантш кончики пальцев очень мягкие.

1949

Аполлинарий Отпевалов домой не торопился, хотя новогодняя ночь была уже в самом разгаре. Жена пригласила к ним на Новый год друзей семьи, которых Отпевалов не то чтобы не любил, а до исступления презирал как пустых, лишённых воли и сопротивления, беспомощных существ, ходивших по земле только потому, что у органов до них ещё не дошли руки. Сын отпросился праздновать в компании однокурсников на даче одного из них, профессорского сынка. Пусть! Потом надо аккуратно вызнать у него, чем живёт нынешнее доблестное советское студенчество, когда находится в праздничной эйфории и легко убеждает себя, что у них вся жизнь впереди.

Он сидел за своим рабочим столом в своём кабинете, громко, никого не стыдясь, прихлёбывал чай, смотрел на портрет Сталина и улыбался.

Час назад он доложил Абакумову о результатах оперативных разработок и предложил свою стратегию их использования. Тот поначалу удивлённо поднимал брови, дивясь масштабности плана, потом откинулся на спинку кресла, закурил, взялся за телефон и вызвал своего ближайшего помощника. Нервно поморщился, когда тот вытянулся перед ним во фрунт, и приказал оказывать Отпевалову полное оперативное содействие по всем вопросам.

Теперь Отпевалов чувствовал себя победителем. От него, только от него одного зависит судьба этих интеллигентов, мнящих себя выше остальных, выше народа, только Абакумов и он в курсе всех нюансов и деталей той грандиозной игры, результат которой обещает быть ослепительным.

Сталин с портрета благословлял его.

1985

Из неудобного и навязчивого сна Олега Александровича вывел приятный мужской голос:

– Просыпайтесь, голубчик. Нам надо поговорить.

Олег Храповицкий открыл глаза. На деревянном стуле рядом с его кроватью устроился мужчина во врачебном халате, в чересчур на вид громоздких, почти квадратных очках и с аккуратной маленькой бородавкой на правой ноздре.

– Ну что же. Поздравляю вас с возвращением с того света. – Человек в белом халате изъяснялся интонациями чеховского героя во время дачного чаепития.

– Неплохо бы ознакомиться с подробностями. – Олег Александрович сразу проникся симпатией к этому уютному, внушающему надежду на то, что всё будет хорошо, эскулапу.

– Извольте. У вас был инфаркт. Этого достаточно? – Доктор засмеялся. – Давайте знакомиться. Меня зовут Вениамин Аполлинарьевич. Фамилия моя Отпевалов. Не очень подходящая для врача, но другой нет.

Бывает так: людям необходимо что-то обсудить друг с другом, но между ними столь плотное, будто залитое бетоном, пространство, что каждое их слово бьётся в него и отскакивает к ним обратно ушибленным и выхолощенным. А случается наоборот: между собеседниками образуется что-то наподобие воронки, которая принимает все слова и фразы, сцепляет их, создавая витиеватые цепочки взаимности, вьющиеся по красивым и законченным смысловым траекториям.

Ни Храповицкий, ни Отпевалов не отличались особой открытостью, не коллекционировали знакомых, не бросались сломя голову в новые дружбы, но обнаружили друг в друге того, с кем давно хотели пообщаться.

– Вам повезло. То, как вы рухнули, заметил дежурный милиционер около ЦК партии. Он немедля вызвал «скорую» по спецсвязи и сообщил врачам, откуда вы вышли. И они оперативно привезли вас к нам… – Отпевалов поправил очки.

– Моему сыну сообщили о том, что со мной?

– Да. Конечно. Он уже в Москве. Сегодня был здесь. Говорят, очень взволнован.

– Когда его ко мне пустят?

– Завтра. Сегодня лишние переживания ни к чему. Сейчас вам поставят капельницу. Потом вам бы лучше поспать. Рекомендую прислушаться к моим рекомендациям.

– Я согласен. Вы внушаете доверие.

– Никогда не слышал такого в свой адрес. – Отпевалов засмеялся. – Обычно это подразумевается само собой.

Пока медсестра, та самая, розовощёкая, рыжая и пахнущая табаком девица, пристраивала к вене Храповицкого иглу, Отпевалов наблюдал за этим, встав поодаль и скрестив руки на груди.

Конечно, врачебная этика не предполагает праздного времяпрепровождения с пациентом, а тем более с инфарктником, когда тому только поставили капельницу. Но Отпевалову сейчас было на это наплевать. Неодолимая сила тянула его к больному, и он снова сел около него и приступил к расспросам. И расспросы эти вовсе не касались здоровья Олега Александровича. Да и зачем спрашивать? Ясно, что кризис миновал. Предстояло долгое выздоровление. А возможно, и не такое уж долгое. Если сосуды ещё не окончательно изношены.

Храповицкого обрадовало то, что врач задержался. С ним он чувствовал себя много спокойней.

– Когда меня выпишут? – Храповицкий подтянулся на кровати повыше.

– Лежите спокойно, а то капельница выскочит. – Отпевалов обеспокоенно приподнялся, чтобы посмотреть, в порядке ли всё с иглой в вене. – Трудно сказать. Поглядим, как пойдёт выздоровление. Вы же молодой ещё! Зачем вам тут задерживаться надолго.

Они разговаривали вполголоса, чтобы не тревожить дремавших соседей Храповицкого по палате.

Литературоведу не терпелось выяснить все подробности своего состояния, однако этот настойчивый интерес наталкивался на сопротивление кардиолога. Он уводил беседу ближе к литературе, выведывал, на чём специализируется учёный, как он смотрит на современных писателей, кто из поэтов ему нравится. Храповицкий про себя удивлялся такому интересу, но отвечал весьма подробно.

Когда Отпевалову вчера утром сообщили, что к ним угодил с инфарктом заместитель директора Пушкинского Дома, он порядком разволновался. За всю свою многолетнюю врачебную практику он никогда не лечил филолога. Видимо, они от сердечных болезней сразу умирают.

Неужели можно будет показать кому-то свои стихи и получить наконец профессиональную оценку? Хотя сейчас рано об этом даже помышлять. Нынче пациенту точно не до его стихов. Но вдруг установится контакт? Случалось, что с некоторыми своими больными он доходил до полной откровенности. Надо расположить его к себе.

– Не сердитесь за хлопоты, что мы вам доставляем, – попросил вдруг Отпевалов. – Думаю, вы быстрее восстановитесь в отдельной палате. – Доктор улыбнулся почти торжествующе. – В самое ближайшее время вас туда переведут. Я сейчас дам такое распоряжение.

Прощаясь, Отпевалов сообщил, что о его здоровье ещё справлялась какая-то женщина.

– Кто же это? – удивился Олег Александрович.

– Представилась Светланой Львовной. Более ничего не скажу. Не в курсе. Мне дежурная сестра передала.

Храповицкий вздрогнул, будто по всему его телу прошёл разряд электрического тока.

Отпевалов всполошился:

– Что случилось? Плохо?

– Нет. – Олег Александрович через силу улыбнулся. – Всё в порядке.

Врач ещё побыл в палате некоторое время, чтобы убедиться в том, что не наступает новый кризис.

1949

Лапшин в ту новогоднюю ночь напился едва ли не впервые в жизни. Напился до потери себя, до дурковатой смелости, до бессмысленных сбивчивых откровений. Возможно, он так подсознательно готовил себя к тому, чтобы всё же рассекретить доносчицу. Но даже такой большой дозы алкоголя ему не хватило для того, чтобы решиться.

Надо сказать, что в ту ночь у Гудковой каждый был пьян по-своему.

Сенин-Волгин, обычно едкий, не упускающий случая кого-нибудь поддеть или указать кому-нибудь на его несовершенство, тогда от выпитого не ерепенился, а мрачнел, погружался в себя, лицо его томила безнадёжная тоска. Танечка Кулисова, наблюдая, как напивается её возлюбленный, тоже позволила себе пару рюмок, и ей завладела странная лёгкость: она перестала чему-либо сопротивляться, и то, что Лапшин глотал водку, как воду, её перестало пугать. Франсуа, друг и, по всей видимости, жених хозяйки, сначала всё время обнимал Людочку за плечи, держал её за руку, а потом уселся во главе стола, как кукла на самоваре, и время от времени задрёмывал, иногда смешно просыпаясь и непонимающе водя глазами туда-сюда. Света Норштейн пунцово раскраснелась, её чёрные густые волосы растрепались, будто в комнате дул сильный ветер, она всё время пыталась затеять с кем-то из гостей разговор, но ничего не выходило. В конце концов она надулась, отнесла свой стул в угол комнаты и села, уплетая за обе щёки испечённый Гудковой по случаю Нового года яблочный пирог.

Шнеерович и Генриетта Платова вдруг воспылали друг к другу симпатией. Общались в основном вдвоём, и чем дальше утекала ночь, тем чаще они выходили вместе покурить. Во дворе за сараем они целовались с каждым разом всё жарче и жарче, а Михаил всё больше позволял своим рукам под накинутым на молодое тело девушки полушубком.

Вера Прозорова, как всегда, красовалась, что-то с увлечением рассказывала о своих друзьях Рихтере и Пастернаке, о муже её тёти Генрихе Нейгаузе, о том, как она недавно была в Переделкино у Пастернаков и как там всё по-другому, не так, как везде. То, что её не слишком внимательно слушали, не сбивало её с толку. Она вещала с неоскудевающим энтузиазмом. Уже под утро в комнату к Гудковым ворвался пьяный сосед-инвалид и покусился на то, чтобы поцеловать Прозорову в губы. Хама выталкивали всей компанией.

Он кланялся и извинялся.

Как только загрохотали по Москве трамваи, вернулись на маршруты троллейбусы и автобусы, загудели поезда метро и зашипели электрички, гости разошлись.

В таком составе эта компания собиралась на Борисоглебском в последний раз.

Часть четвёртая

1975

Ленинград для Арсения в первые месяцы обернулся катастрофой. Всё окружавшее удручало. Особенно огромная, нежилая и отталкивающая квартира родителей отца. Каждая вещь в ней словно говорила: здесь жили люди, а потом умерли. Отец до последнего дня убеждал Арсения не переезжать с ним в Ленинград. Его-то позвали на работу в Пушкинский Дом, а как же Арсений бросит учёбу в Гнесинском институте?

Но решение сына не подлежало пересмотру.

Отца одного он не оставит.

Во время зимних студенческих каникул 1975 года Олег и Арсений Храповицкие перебрались в Питер. Позади у них было полтора года ада. Впереди – неизвестность. Пока ужас нарастал, крохотная надежда на то, что он всё же исчезнет, не умирала. Теперь кошмар перерос во что-то цельное, неизменяемое, почти привычное, застрял огромным осколком в сознании, бесконечно раня. Арсению оформили перевод в Ленинградскую консерваторию, и со второго семестра третьего курса он стал студентом молодого педагога Семёна Михнова. Своей проблемой с выступлениями на сцене он поделился с наставником сразу. Тот сперва принял это за нелепый каприз, попробовал заставить студента преодолеть себя, но быстро бросил эти попытки, натолкнувшись на нечто для себя необъяснимое.

Экзамены и зачёты Арсений сдавал в классе. Ему делали исключение.

Никакой сцены, никакого намёка на публику. Только комиссия. И то… за дверью. Педагоги кафедры и сами не могли себе объяснить, как они позволили Михнову уговорить их на такое.

Весной 1975 года Ленинград наконец подпустил к себе Арсения, разрешил ему открыть свои кладовые и снисходительно наблюдал, как он удивлён их содержимым. Своеобразный курс молодого бойца закончился. Они с отцом словно выбирались из болота, медленно, шаг за шагом, боясь резких движений и в то же время чуя смертельную опасность промедления.

Старший Храповицкий обрёл почву под ногами раньше и помог обрести её сыну.

Может ли отец стать девятнадцатилетнему юноше и отцом и матерью сразу? Наверное, нет. Но у Олега Александровича получилось нечто большее. Он сумел так подстроиться под взрослеющего сына, что тот ощущал себя постоянно в безопасности, при этом абсолютно не тяготясь опекой. Да и не было никакой опеки. Была только отцовская и сыновняя любовь и острое и отчаянное осознание того, что надо держаться.

Из библиотеки Пушкинского Дома Олег Александрович регулярно приносил поэтические книги, и Арсений зачитывался ими.

Изначально, при первом осознании сложности мира, для Арсения вера в искусство существовала неотделимо от веры в жизнь. Разрыв отца с матерью, да ещё такой безжалостный с материнской стороны, подточил в Арсении обе веры. Дошло до того, что в первый месяц их ленинградской жизни он однажды за ужином признался отцу, что, скорее всего, бросит учёбу, поскольку разочаровался в профессии музыканта. Чем раньше это произойдёт, тем лучше, говорил он отцу так, будто речь шла о чём-то совсем обыкновенном. Олег Александрович пришёл в ужас от услышанного. Но в спор с сыном сразу не вступил. Понял, что надо подождать. Здравый смысл и талант рано или поздно перевесят временное малодушие. Видимо, расчёт оправдался. Время шло, а Арсений к этой теме больше не возвращался.

Если бы не череда обстоятельств, квартира, в которой поселились Арсений и Олег Александрович после смерти её хозяев, старших Храповицких, скорее всего, отошла бы государству. В те годы о наследовании жилплощади никто не помышлял. Когда Александр и Матильда Храповицкие ещё были живы, Светлана Львовна пару раз намекала супругу о необходимости родственного обмена, но Олега Александровича это сердило. Казалось, Светлана заранее хоронит его родителей. А за пару лет до смерти старики Храповицкие совершили чудовищную на первый взгляд глупость, прописав к себе студентку, помогавшую им по хозяйству. Когда это вскрылось, Светлана Львовна пребывала в тихой ярости, а Олег Александрович отправился в родной город, чтобы выяснить всё на месте и, возможно, попытаться что-то исправить. Он ожидал увидеть бесцеремонную паршивку, обманом завоевавшую доверие его родителей, но наткнулся на ангельское белокурое создание, встретившее его с таким радушием, что весь его разоблачительный пыл поутих. По возвращении жена назвала его тряпкой, но потом неожиданно прониклась его рассказом о милейшей Анюте, ухаживающей за стариками. Анюта действительно оказалась милейшей. Благодаря её опеке Александр Сигизмундович и Матильда Павловна прожили дольше и счастливей, чем пребывай они в одиночестве. Вскоре после их смерти она вышла замуж и поселилась у мужа. Квартирой почти не пользовалась. Жильцов не пускала. Когда Олег Александрович позвонил ей и сообщил, что переезжает в Питер, она незамедлительно ответила, что квартира его родителей по праву принадлежит ему и он может пользоваться ей как захочет. А если у него есть необходимость прописаться в ней, она сделает всё, что от неё нужно, и сама ни на что претендовать не станет.

Храповицкий тогда подумал: «Слава богу, что папа с мамой прописали сюда эту студентку. А то нам с Арсением пришлось бы искать жильё, а это не очень приятное занятие. А тут квартира большая, удобная, в хорошем месте. Тесно нам точно не будет».

Есть в жизни каждого человека такие дни, которые он с удовольствием вычеркнул бы из памяти, но они как раз вонзаются в неё с такой силой, что от них никак не избавишься. Таким днём для Арсения был день их окончательного отъезда из Москвы.

Как они жили тогда?

Светлана Львовна делала вид, что ни её старшего сына, ни мужа в квартире нет. Муж перестал для неё существовать после его подписи под письмом, осуждающим Сахарова и Солженицына, а сын – после напряжённого разговора, в конце которого Арсений заявил, что не поддерживает её, поскольку считает отца прекрасным человеком и всегда будет на его стороне. Арсению мнилось, что его столь резкие слова повлияют на мать и она помирится с папой ради него, но вышло по-другому.

Потом состоялся тот приснопамятный конкурс Чайковского, закончившийся не триумфом, а сломанным пальцем и последующей катастрофой. А осенью умерла бабушка Арсения, приведя деда в долгое неутешное отчуждение от всего происходящего.

То, что неуклонно разрушалось, к зиме разрушилось окончательно.

Весь декабрь Олег Александрович готовил их переезд в Ленинград. Готовил втайне, словно боясь, что, если кто-то узнает об их плане, всё сорвётся. Уезжали они 31 декабря 1974 года. Утром, пока все спали, они ушли из квартиры на Огарёва, погрузили вещи в такси, затем сдали их в камеру хранения, а сами бродили по заснеженным улицам близ вокзала, обсуждая то, как они будут теперь жить. Ничего из обсуждаемого впоследствии не воплотилось, но самим этим разговором они спасались от надвигающейся неизвестности. Арсений всё же настоял, чтобы папа оставил для мамы записку, предупреждающую об их бегстве и указывающую адрес их нового места жительства. Юноша ещё надеялся на то, что мать всё же одумается, разыщет их, умолит вернуться, скажет, что всё отныне будет по-старому. Храповицкий-старший уступил сыну, хотя, в отличие от него, ни секунды не сомневался, что Светлана ничего не предпримет для их возвращения.

Вечером они сели в спальный вагон «Красной стрелы». Там и отметили Новый год. Глядя тогда во всегда чуть наивные и широко распахнутые навстречу всему свету глаза отца, Арсений поклялся никогда не посвящать его в то, что он знает: причина их с матерью разрыва кроется вовсе не в её невесть откуда взявшемся диссидентском чистоплюйстве.

Это случилось в мае 1974 года. В один из субботних дней профессор Воздвиженский из-за плохого самочувствия не поехал в консерваторию и пригласил Арсения позаниматься у него дома. Ведь до конкурса Чайковского оставалось чуть меньше месяца, подойти к нему необходимо в оптимальной готовности. Перед конкурсами и экзаменами педагоги-музыканты больше всего походят на спортивных тренеров, готовящих своих подопечных к решающим соревнованиям. Арсений безропотно принимал предконкурсные нагрузки, занимался по многу часов, оттачивая каждую музыкальную фразу, каждый пассаж, каждый аккорд, иногда доходя в этом до полного слияния с инструментом. Воздвиженский помогал ему правильно выстроить форму, придать исполнению глубину и зрелость. Кульминацией его выступления в первом туре задумывался концертный этюд Ференца Листа «Блуждающие огни». С ним ученик и учитель возились в тот день больше всего. Воздвиженский стремился довести исполнение до такого уровня, чтобы виртуозность не бросалась в глаза, не превалировала над музыкальной картиной. Профессор все эти дни жил в нарастающем азарте. Арсений Храповицкий, без сомнения, самый его талантливый ученик за всё время работы в консерватории. Педагог немного боялся, что кафедра не допустит первокурсника до участия в конкурсе, сочтёт, что слишком рано, что надо ещё подождать, но утверждение кандидатуры Арсения Храповицкого прошло без сучка и задоринки. Теперь главное, чтобы он показал всё, на что способен. Не перегорел. Ведь характер у него, очевидно, неровный, немного замкнутый, не вполне конкурсный. «Справится ли он с волнением?» Профессор нервничал так, будто сам вернулся в свою исполнительскую юность.

Воздвиженский жил в высотном доме на Котельнической набережной, на одном из последних этажей, и в тот вечер, после трёхчасового занятия, Арсению захотелось спуститься по лестнице, а не ехать в массивном степенном лифте с отвратительно хлопающей железной дверью. Он миновал один пролёт и остановился у окна, залюбовавшись. Вид на Москву открывался впечатляющий: мягкое солнце щедро проливалось на мостовые и набережные, отражалось в покачивающейся воде и в отрешённых куполах храмов, а небо накрывало всё это идеально ровной лазурью. Над поблёскивающими городскими крышами кружились голуби, то суетливо хлопая крыльями, то замирая в долгом парении.

До этого времени он не задумывался о том, какой результат покажет на конкурсе. А если он победит? Нет. Не стоит сейчас ничего предполагать. Главное – сыграть так, чтобы было потом не стыдно. Сладкие предчувствия тем не менее всё же бередили. Уж больно хорошо получаются «Блуждающие огни», как будто специально для него написаны.

Вид завораживал, и он принялся рассматривать город во всех деталях, с прямоугольными крошечными автомобилями, с по-весеннему одетыми, бодро преодолевающими городские расстояния людьми, с отблесками в подслеповатых от солнца окнах, с подкрашенными розовым и жёлтым стенами домов, с нервными порывами листвы, с немного волнистой, будто лакированной поверхностью реки, с белыми прогулочными пароходами, чьи носы походили на мордочки фантастических животных, с мостами, уверенно опирающимися на каменные берега, с красными кремлёвскими башнями и белой колокольней Ивана Великого немного поодаль.

Он спускался по душноватой лестнице с безупречно коричневыми перилами, как вдруг его глаза прилипли к одной точке внизу. Он пригляделся: по мосту через Москву-реку рядом с каким-то мужчиной шла его мать, Светлана Львовна Храповицкая. Сперва ему примерещилось – отец? Но потом, присмотревшись к походке микроскопического человека, понял, что это не папа, а кто-то другой. Кто же это? И что мать с этим типом здесь делает? Куда они идут?

Можно попробовать догнать их.

В этот момент как раз этажом ниже шарахнула дверца лифта, а потом раздались шаги. Арсений вприпрыжку миновал один лестничный пролёт. Слава богу, лифт никто не успел вызвать.

Конечно, мать и того, кто сопровождал её, Арсений не настиг, хотя бежал по мосту что есть силы и даже чуть не выронил папку с нотами.

На той стороне реки мужчина и женщина словно растворились.

Арсений вертел головой, всматривался в перспективу, предполагал, в какую сторону они могли пойти, но результата не достиг. Не исключено, они сели в трамвай. Арсений видел, как, поместив пассажиров в своё продолговатое брюхо, 39-й номер отползал от остановки.

В смятенном и несколько сомнамбулическом состоянии юноша пошёл по Новокузнецкой улице. Дыхание постепенно успокаивалось. Что это сейчас было?

Обычно субботние и воскресные дни мать посвящала младшему брату и без острой необходимости его не бросала. Димкина няня, добронравная Дуняша, единственный человек в доме, на которого события последнего года никак не повлияли (поглощённая заботами о своём подопечном, она попросту ничего не заметила), по выходным не работала у них, и Светлана Львовна почти не отходила от Димки, играла с ним, гуляла, читала ему вслух. Если Димка убегал от неё к брату или к отцу, чтобы увлечь их в какие-нибудь свои детские затеи, она не противилась, но довольно быстро делала так, что младший сын возвращался под её крыло. Что же сегодня привело её на мост, да ещё и в сопровождении незнакомого Арсению мужчины? Не спросить ли её дома между делом, с кем она переходила Москву-реку? И с кем Димка сейчас? Видимо, с дедом.

На Новокузнецкой улице собрались дома из разных эпох, как часто случается в центре Москвы. Были и одноэтажные домики с деревянным верхом, попадались шикарные доходные особняки в стиле модерн, кое-где наблюдались и проявления архитектурных фантазий советской власти. Арсений получал удовольствие от этой улицы, от её шуршащих мостовых и тёплых тротуаров, от трамвайных путей, от опутывающих её переулков с загадочными перспективами.

Прежде ему не приходилось тут прогуливаться. Переживания немного отступали. В конце концов, мало ли какие у мамы могут быть знакомые? Чего он так переполошился?

Вот уже показалось на другой стороне Садового кольца длинное здание Павелецкого вокзала. До метро «Павелецкая» совсем близко. Пора домой! Вечером надо ещё позаниматься немного. Он дошёл до конца улицы вдоль массивного, сталинского закала дома, повернул налево, где у метро толпился разный народ, и тут ему явилось такое, что он чуть не присел на корточки, чтобы как-то спастись от нахлынувшей на него горячей волной всепоглощающей мерзости.

Около павильона метро, почти у самых дверей, мать притянула к себе голову того самого человека, с которым Арсений видел её на мосту, и истово и быстро целовала его то в губы, то в щёки, потом коротко, почти незаметно перекрестила и отпустила. Мужчина, не оборачиваясь, торопливо прошёл в метро, а мать горестно побрела в сторону улицы Бахрушина.

Словно кадр из фильма. Причём какой-то нечёткий, замедленный.

Арсений замер и так и стоял, пока его грубо не оттолкнули с криком:

– Чего застыл! Дай пройти.

Это спешил на вокзал краснолицый толстяк с двумя огромными чемоданами.

Арсений поставил себе цель выяснить, с кем мать изменяла отцу. А то, что дело обстояло именно так, он ни секунды не сомневался. Около метро «Павелецкая» он получил этому весьма убедительные доказательства.

Через неделю он уже знал многое.

Занятия в консерватории в том году в связи с конкурсом Чайковского окончились раньше положенного, в середине мая, и в будни Арсений чаще оставался дома, чем обычно. Воздвиженский постепенно снижал нагрузки. Готовность к конкурсу приближалась к идеальной. Михаил Оскарович просил Арсения не заниматься больше трёх часов в день.

Отдельные репетиции в консерваторском классе уже походили не на занятия, а на генеральные прогоны.

Арсений не подавал виду, но после «чёрной субботы» его помыслы никак не ограничивались конкурсом. В нём закипали бури эмоций, острая обида втыкала в него свои прутья, казалось, что его предали и выдали врагу.

Нельзя пускать это в музыку, но как же трудно отрешиться от переживаний.

И вот в один из тех пленительных дней городской весны, когда зелень ещё не обрела своего зрелого летнего цвета, но уже окрепла и осмелела, а визги детей с детских площадок мешаются с гомоном окончательно сбросивших с себя зиму птиц, Арсений решил во что бы то ни стало отыскать подтверждения связи матери с другим мужчиной. Ситуация к этому располагала: дед поехал навестить бабушку, проходившую очередную, с каждым разом всё более безнадёжную, химиотерапию в онкоцентре на Каширке, Дуняша с Димкой ушли гулять, и, судя по погоде, скоро их ждать не приходилось, мать и отец также отсутствовали. Какое-то время ему никто не помешает.

Начал Арсений с обыска в бывшей родительской спальне.

Он обследовал с величайшим тщанием каждый сантиметр, залез в каждый угол, открыл все шкафы, тумбочки, пакеты, перевернул постельное бельё. Нечто новое, тёмное, чего он не успел в себе толком оценить и познать, проснулось и руководило его поступками. Думал: пока не найду улики – не остановлюсь.

И он отыскал. В гардеробе, на полке, за какими-то женскими тряпками. Находка его поразила.

Это были аккуратно скреплённые тонкой резинкой квитанции. Арсений вытащил их, раскрыл и обнаружил, что мать регулярно отправляет денежные переводы некоему Волдемару Саблину. Суммы значились разные – некоторые довольно внушительные. Согласно адресу получателя, Саблин проживал во Владимире, на улице Чайковского, дом 34.

Арсений, изучив все квитанции до одной, положил их туда же, откуда он их достал. Поразился, зачем мать хранила их? Не боялась ведь, что кто-то их найдёт.

Весь её пафос по поводу подлости отца, подписавшего хулу антисоветским деятелям, ничто по сравнению с её интрижкой с Волдемаром Саблиным!

Весь оставшийся день Арсений провёл в сомнениях. Что делать? Мать живёт двойной жизнью. Содержит постороннего мужчину. Судя по датам переводов, это продолжается уже не первый месяц. Как ему это всё в себя впустить? Как смириться с этим? Или не смиряться?

Подтверждает ли это, что загадочный Саблин её любовник? Проговаривая и взвешивая на языке это слово, он морщился, как от кислого. И кто этот Волдемар Саблин? Это с ним он видел мать неделю назад из окна высотки на Котельниках? Да с ним, конечно. С кем же ещё? Она целовала его так, как не целуют никого, кроме любимых мужчин. А кому, кроме любимого мужчины, она может посылать деньги втайне от семьи.

Надо сказать, что Арсений к своим годам представление о взаимоотношениях мужчин и женщин имел скорее умозрительное, нежели чувственное. Фанатичная преданность музыке заняла в нём и ту часть его юной жизни, которую иные отдают мнимым, чуть истеричным первым влюблённостям, нелепой пубертатной суете, азарту начального взросления, неизменно граничащего с пошлостью. Будь в его биографии хоть крохотная страничка, связанная с противоположным полом и влечением к нему, он бы воспринял всю эту драму чуть по-другому: попытался бы войти в положение мамы, попробовать понять её. Но на такие характеры, какой сложился к той поре у Арсения, подобные ситуации наезжают, как поезд на зазевавшегося на рельсах пса.

Ночью сон отказывался закутывать его в свои прозрачные покрывала, шарахался от него, испуганно смотрел со стороны.

До утра он промаялся, всё же надеясь уснуть. Нечто большее, чем он сам, неуклюже билось и корёжило его.

Как только рассвет утвердился над городом окончательно, выкрасив все городские здания на свой прихотливый манер и привнеся в мир щемящую остроту неизбежной смены времени суток, он определился окончательно с тем, как ему следует теперь поступить.

Улица Чайковского, 34. Город Владимир

Несмотря на ранний час, электричка до Владимира наполнилась людьми под завязку, до стояния в проходах, толчеи в тамбурах и неприятной близости всех друг к другу. Правда, минут через сорок после череды пыльных пригородных станций с маленькими вокзальчиками народу поубавилось. Нагруженные всевозможной поклажей дачники перемещались из электропоездов в свои шестисоточные поместья.

Весеннее Подмосковье в окнах захлёбывающегося от колёсного стука вагона трепетало зеленью придорожных кустов, цеплялось за землю неказистыми железнодорожными постройками, открывало бескрайний простор с неровными видами полей и перелесков. Долгое путешествие подействовало на Арсения успокаивающе. И это спокойствие подарил ему… Чайковский. Ведь он едет к дому на улице Чайковского, и это, как ни странно, обнадёживает, хотя цель его нынешней затеи всё ещё туманна и непредсказуема. О чём он спросит человека, которого собрался навестить? И хватит ли у него в итоге смелости что-то предъявить ему? Пока улица Чайковского ещё далеко, решимости у него хоть отбавляй. А вот когда он подойдёт к дому? И как выглядит этот дом?

Скоро ему предстоит участвовать в конкурсе Чайковского, и в первом туре он исполнит знаменитую фортепианную «Думку». Как размашисто, словно бесконечное минорное арпеджио, распространился Пётр Ильич по его жизни! Ещё и памятник ему в двух шагах от дома.

Иногда он задрёмывал, но не крепко, неловко, и тут же просыпался.

Во Владимире прежде ему бывать не приходилось…

По пути он проголодался. Во владимирском вокзальном буфете купил бутерброд с сыром, который, несмотря на голод, доесть не смог. Хлеб был чуть влажный, масло отдавало горечью, а сыр показался почти безвкусным. Плюс зрелище обсиженного мухами прилавка никак не выходило из головы. «Сколько же мух побывало на этом куске хлеба с маслом и сыром, пока его мне не продали?» – дивился Арсений.

Подташнивало.

Выйдя на привокзальную площадь, он расспросил дежурного милиционера, как ему найти улицу Чайковского. Тот сначала хмурился, словно его просят о чём-то неприличном, потом, вяло цедя слова и рисуя в воздухе некую траекторию, обрисовал юноше маршрут.

Во Владимире по московским меркам – всё близко. Поэтому Арсений довольно скоро достиг искомого дома.

Кирпичная пятиэтажка, жильцу которой мать регулярно отправляла деньги, выглядела типично для неторопливо-советской провинции. На ближних лавочках – ряды наблюдательных бабушек в обязательных платочках, на балконах – бельё, развешанное на чуть изогнутых под тяжестью мокрой ткани верёвках, на щербатых тротуарах у маленьких бордюров – несколько не новых «москвичей» и один совсем уж древний «запорожец». Парадной стороной дом выходил на улицу, весьма широкую и шумную, а тыльной, там, где подъезды под железными козырьками, – во двор, насыщенно-зелёный и свежо пахнущий.

На квитанции, которую он нашёл у матери, конечно, был номер квартиры, но от волнения он выскочил из головы. «Надо спросить у кого-нибудь, где живёт Саблин. Наверняка здесь все друг с другом знакомы. Дом небольшой».

Арсений подошёл сначала к женщине, мерно покачивающей коляску, но, как только открыл рот и произнёс первые слова, она замахала на него руками и прошипела:

– Ребёнка разбудите. С ума, что ли, сошли, так орать!..

Арсений извинился, смутился и пошёл к бабушкам, восседавшим на скамейке возле одного из подъездов и уже несколько минут заинтересованно его рассматривающим:

– Извините, вы не скажете, Волдемар Саблин здесь проживает?

Одна из старушенций, наиболее бойкая, бдительно ответила вопросом на вопрос:

– А зачем он вам понадобился?

Арсений замялся.

– Мне надо ему кое-что передать, – неумело соврал он.

– А… Так это можно. Его нет сейчас. Он скоро придёт. – Вторая бабушка истекала радушием и желанием помочь. – Ты посиди тут, сынок.

Арсений с облегчением опустился на свободное от бабок место на скамейке. Те напряжённо переглядывались. Пока одна не встала и, покряхтывая и покачиваясь на тромбофлебитных ногах, не попрощалась с товарками:

– Пока. Пойду я, девушки…

Две оставшиеся бабули игриво пискнули. Видимо, такое обращение друг к другу было у них в ходу.

– Надо обед разогревать. Скоро Сашка явится.

Кто такой Сашка, Арсений не узнает никогда.

Попробовать выяснить что-нибудь у этих пожилых женщин о Саблине? Может, спросить, не появлялась ли тут одна женщина, и обрисовать мать?

У подъезда резко затормозила белая машина, из неё вышли двое и уверенно направились к Арсению. Один из подошедших резко спросил у одной из старух:

– Этот?

Та суетливо закивала.

– Мы сотрудники Комитета государственной безопасности, и вам придётся пройти с нами, – отчеканил тот, кто до этого молчал и впивался глазами в юношу.

– Что случилось? Я Арсений Храповицкий. Я из Москвы. Я здесь по личному делу.

– Вы подозреваетесь в соучастии в антисоветской деятельности известного вам Волдемара Саблина. И лучше сразу отдать нам то, что вы собирались ему передать.

1949

В феврале Шура и Таня переехали из Пушкинского района Московской области в Москву. Хлопоты неутомимого Льва Норштейна, снова обратившегося к Елене Фабиановне Гнесиной по поводу Лапшина, увенчались успехом: молодому композитору дали комнату в квартире на Новопесчаной улице. В марте к молодожёнам перебрались из Новосибирска мать композитора и его сестра – туберкулёзница, которой надежду на выздоровление давала только вера в московских светил. Всё это добавило хлопот, усложнило бытовую сторону до предела, тем не менее нельзя сказать, что семейство изнывало от этих трудностей. Они шутили, смеялись, даже строили планы, близкие и далёкие, читали и обсуждали книги, слушали пластинки, много ходили по городу, а по вечерам играли до остервенения в карточного «дурака», иногда переругиваясь, заподозрив кого-то в нечестной игре.

Лапшин продолжал зарабатывать тапёрством вместе со Шнееровичем.

Благо кинохроники в те годы шло в кинотеатрах хоть отбавляй.

Однажды они после сеанса в кинотеатре «Художественный» пристроились в небольшую очередь около табачного киоска, куда только что привезли папиросы «Казбек». Когда достояли до конца, сзади раздался пьяноватый голос: «Жиды, вон из очереди!» Шнеерович резко оглянулся и начал поднимать руки со сжатыми кулаками. Лапшин испугался, что сейчас начнётся потасовка. Но случилось то, чего обычно не ожидаешь. Все стоявшие в очереди так рьяно зашикали на хама, что он вдруг скукожился, замолк и, пошатываясь и поругиваясь, куда-то побрёл, пару раз зло сплюнув на тротуар. Лапшин, когда они, купив папиросы, отошли на некоторое расстояние от киоска, закурив, сказал:

– Видишь, не все уроды в нашей стране.

Шнеерович, всё ещё тяжело дыша, выпустил дым через ноздри, глянул на друга, чуть прищурившись, и отвернулся. Потом изрёк:

– Всё равно здесь всегда останутся скоты, которые будут считать, что кто-то в чём-то виноват только по факту своего рождения. Сашка! Мы, наши люди, наша страна выиграли войну. Для чего? Чтобы преследовать евреев? Как немцы? Может, нас ещё скоро в печах начнут сжигать. Здесь вот, прям у Арбатских ворот, установят печи и будут сжигать.

Лапшин молча выбросил папиросу, обнял друга и успокоительно произнёс:

– Когда-нибудь это изменится.

Его всплески бытового антисемитизма не сильно задевали. Что они в сравнении с той угрозой, которая пронизывала каждый его час!

Посиделки у Людочки после встречи Нового, 1949 года прекратились как-то сами собой.

Лапшин и Шнеерович никогда о них не вспоминали. Как будто договорились. Танюша также о них молчала. Её тогда, в новогоднюю ночь, так потрясло, как её мужчина, напившись, вдруг начал демонстрировать шов от своей операции, призывая всех его потрогать, что будь возможность избавиться от этих впечатлений навсегда, она бы не отказалась.

Но память – не желудок.

Резекцию не сделаешь за один раз.

Где-то в середине ноября Шнеерович заявился на Новопесчаную страшно взволнованный. В это время у сестры Лапшина как раз был врач, и Шура, приложив палец к губам, отвёл друга на кухню, где тот выложил ему новости.

Лапшин узнал, что сегодня утром Шнеерович получил телеграмму. Текст её гласил: «Срочно приходите на Борисоглебский. Несчастье. Франсуа».

Получая такие телеграммы, люди обычно не медлят. Через час с небольшим приятели уже звонили в хорошо знакомую дверь. Два звонка.

Танечка с ними не пошла. Да её особо и не уговаривали.

Им довольно долго не открывали. Потом щёлкнул замок, и появилось заплаканное лицо Светы Норштейн. Она бросилась к Лапшину на шею, уткнулась ему в грудь и отчаянно и протяжно заревела. У Лапшина острой болью дёрнулось сердце: кто-то умер. Так рыдают только в случае непоправимой утраты. Не с Львом ли Семёновичем несчастье? Нет. Глупости. Телеграмму ведь отправлял Франсуа. Лев Семёнович тут ни при чём.

Шуринька и Миша прошли в комнату Гудковой. Там они застали Генриетту Платову и Веру Прозорову. Вид у обеих был насупленно-скорбный. Позы – соответствующие. Прозорова походила на ученицу за партой – прямая спина, поднятый подбородок, волосы, заплетённые в толстую косу, настороженный взгляд. Платова, напротив, картинно сгорбилась, подперев лицо руками. Плечи её покрывал пепельно-серый платок. Франсуа, почему-то надевший клетчатый пиджак и застегнувший его на все пуговицы, деловито ходил туда-сюда. Лапшину он сейчас напомнил персонажа немого кино – какого-нибудь иностранца в исполнении русского актёра.

Пустой стол, накрытый белой скатертью, усиливал атмосферу несчастья.

– Евгения арестовали, – холодно и почти безучастно произнесла Прозорова. – Теперь нам всем грозит опасность. Мы все…

– Что ты заладила, Вера! При чём здесь все мы? Я слышала, людей сейчас часто забирают по ошибке. Потом отпускают, – истерично перебила Прозорову Светлана.

– Многих ты знаешь, кого выпустили? – прошипела Вера и, зло сверкнув глазами, сжала губы, ожидая общей поддержки.

Но все молчали.

Света опять начала всхлипывать.

Франсуа перестал мерить шагами комнату, остановился с таким видом, словно ему пришла в голову спасительная мысль. Но это было не так. Просто ему надоел скрип половиц.

Никогда не терявший самообладания и тонуса Михаил, пробуя сострить, напел:

– Нас утро встречает прохладой…

Генриетта карикатурно продолжила:

– Нас ветром встречает река.

А потом, повинуюсь чему-то неведомому в себе, Вера Прозорова и Света Норштейн подтянули слабыми, подрагивающими голосами:

– Кудрявая, что ж ты не рада

Весёлому пенью гудка?..

Лапшин не подпевал. Он с трудом понял, что Евгений – это Сенин-Волгин. Он почему-то забыл его имя. Допев первый куплет «Песни о встречном» Шостаковича, Вера принялась громко, истерически хохотать. Это длилось так долго и так походило на сумасшествие, что все кинулись её успокаивать, уговаривать прекратить, взять себя в руки.

Наконец компания обрела нечто единое, сплотилась в общей тревоге, в общем страдании. Смутном, неясном, но – общем.

Шнееровича и Лапшина ввели в курс тех ужасающих обстоятельств, которые заставили Франсуа выслать телеграмму всем друзьям его невесты Людочки, адреса которых он нашёл в её записной книжке.

Выяснилось в итоге следующее.

Некоторое время назад в Черновцах Евгения Сенина-Волгина задержали и вменили пресловутую 58-ю статью – антисоветская агитация и пропаганда. Узнали об этом Франсуа и Людмила, ночевавшие в ту ночь в Борисоглебском (в дипломатической квартире Франсуа Людочке пока оставаться было нельзя – они ещё не получили разрешения на брак), когда к ним нагрянули добры молодцы в синих фуражках и подвергли Людочку тщательному допросу на предмет её знакомства с врагом народа Сениным-Волгиным. Франсуа ни о чём не спрашивали, не разговаривали с ним, не замечали его. По итогам этой экзекуции Людочку эмгэбисты забрали с собой. Франсуа ждал её до утра. Когда она не вернулась, в панике вышел на улицу, где наткнулся на Свету.

Девушка выслушала не знающего, куда себя деть, француза и посоветовала ему собрать всех, кто участвовал в посиделках у Гудковой и, соответственно, был знаком с Сениным-Волгиным. В любом случае вместе они быстрее придумают, как им всем себя вести, каких показаний придерживаться, если следователи с Лубянки доберутся и до них. Света помогла Франсуа отправить телеграммы, посчитав, что это самый верный и быстрый способ. Адреса обнаружились у Люды в записной книжке. Гудкова оказалась аккуратисткой и, хоть ни к кому из своих друзей в гости не ходила, была в курсе места жительства почти каждого. Не нашлось только нового адреса Шуриньки, но они надеялись, что кто-нибудь его известит.

Отношения между Светланой и Людмилой нередко накалялись. Светлана догадывалась, что Люда не держит её за равную, обижалась из-за этого, придирчиво искала в Гудковой недостатки и находила их. Но какое всё это теперь имеет значение?! Зачем её увезли на Лубянку? Что с ней там делают? А Сенин-Волгин? Жив ли он вообще? Она испытывала жгучий стыд от того, как раздражал её иногда поэт и математик, ныне томящийся в застенках. Да, он говорил всякую чушь, но никого не ограбил, не убил! Мысли её так запутывались, что она ни одну из них не могла толком додумать.

– Не будем обольщаться, – начала Прозорова резко и чуть картинно, – теперь всех нас потянут на Лубянку. Что? Что вы молчите? Думаете, вас это минует? Чёртов математик, договорился.

– Не надо так о Евгении. Не надо. Ему сейчас ужасно, – сказал Франсуа с чуть карикатурным акцентом и поднял руку, как дирижёр, намеревающийся дать оркестру знать, что музыка кончилась.

– Почему не надо? Вам, Франсуа, тоже есть о чём задуматься. Может, следили за вами? Нет? И через Евгения подбираются к вам? Вы не шпион, случайно? Говорят, в посольствах все шпионы. Вдруг всё это из-за вас?

– Вера, мы сюда не ругаться пришли. Прекратите. Мы собрались здесь, чтобы о чём-то договориться. Понять, как нам вести себя. – Франсуа нервничал, но дипломатическая выучка позволяла ему это не показывать. – Наверняка у вас, если вызовут, станут допытываться, кто как себя вёл, кто ругал Сталина и советскую власть. Как вы собираетесь на это отвечать?

– Конечно, мы ничего не будем подтверждать. Тем более мы почти ничего не знаем о Евгении толком. Как он арестован? При каких обстоятельствах? – Шнеерович вёл себя так, словно имел полное право говорить от лица всех.

– Ты думаешь, на Лубянке перед тобой отчитываться станут? – зло хохотнула Генриетта.

– Может быть, обратиться в МГУ? – продолжил рассуждать Михаил, не реагируя на издёвку. – Ведь он там защищался. Скорее всего, именно МГУ отправил его на работу в Черновцы. Не сам же он туда подался. Да, точно. Его послали туда преподавать математику. На Западную Украину никто не хотел ехать. Там ещё неспокойно. Банды всякие. А он согласился.

– Откуда ты всё знаешь? – недобро поинтересовалась Вера.

– Я его встретил летом. Случайно. Мы немного поболтали. – Михаил потупился, будто его уличили в чём-то неприличном.

– А что ты, Шуринька, молчишь? – Генриетта повернулась к Лапшину.

Лапшин вздрогнул. Голос Платовой, такой громкий и неприятный, воткнулся в него и, казалось, прошёл до самой середины головы, болью резонируя в глазах.

– Тебе плохо? – продолжила Генриетта. – На тебе прям лица нет. Франсуа! Дай Саше воды.

Французский дипломат неуверенно огляделся, потом подошёл к посудному шкафу и открыл дверцу. Внутри стоял пузатый ребристый графин.

– Вот. Только водка. – Он снял стеклянную пробку, понюхал. – Да. Это водка… Вода, наверное, на кухне.

– А давайте водки выпьем? – предложила Прозорова… – Что уж теперь! Хуже точно не будет.

– Да. А то что-то холодно, – ответил Шнеерович снова за всех. – Интересно, когда Людмилу отпустят?

– Скорей бы, – откликнулась Прозорова. – Если сегодня она не вернётся, значит ей вменяют что-то серьёзное. И возможно, мы её никогда больше не увидим.

А в кабинете на Лубянке Аполлинарий Отпевалов сидел в наушниках и, светло и беспечно улыбаясь, слушал всё, что говорилось в квартире в Борисоглебском переулке.

Пока его план исполнялся неукоснительно.

Операция плавно входила в следующую фазу.

1985

После первого глотка коктейль «Шампань-коблер», так рекламируемый Аглаей, показался Димке отвратительным. Но сказать об этом девушке он побоялся. Её хорошее настроение обернулось для него испытанием, почти обузой, так он боялся ей его испортить.

– Ну, как тебе эта штука? – Аглая пока не прикоснулась к своей порции. – Понравилось?

– Угу. – Димка судорожно глотал слюну, чтобы заглушить во рту сладкий спиртовой привкус.

– Давай тогда хоть чокнемся. – Аглая подняла свой бокал и потянулась к Димке.

Он сделал то же самое, но чересчур поспешно, и потому два стеклянных сосуда столкнулись друг с другом на грани аварии.

Аглая смешно поморщилась:

– Ты медведь, Димка. В комитете комсомола, небось, не учат, как чокаться с девушкой.

Динская расхохоталась, а Димка надулся:

– Не буду тебе больше ничего рассказывать.

Совсем недавно он поведал ей, что его избрали в комитет комсомола школы, и она потом долго трясла его руку и называла «товарищ».

– Ладно. Не обижайся. У нас в консерватории тоже комитет комсомола есть. Дело это нужное, никто не спорит. Тем более сейчас всё меняться будет в стране.

В том, какие в стране должны произойти перемены, Аглая, разумеется, мало разбиралась. Разговоры на эту тему слышала только от отца с матерью. И теперь повторила их слова.

Момент, когда он почувствовал себя неожиданно раскованно, Димка пропустил и никак не связал его с воздействием спиртного. И вот они уже разговаривали как обычно, перескакивая с одного на другое, ничего не пытаясь скрыть или недосказать.

Влюблённость Димки в Аглаю не была пока ещё устроена плотски, её суть – подростковое желание восхищаться кем-то, боготворить, страдать от недоступности объекта и снова искать её благосклонности, мечтая о взаимности и боясь представить её.

Аглая уже имела сексуальный опыт, и довольно богатый. Но к Димке она испытывала нечто особое: его целомудрие, хоть она и до конца себе не признавалась в этом, заводило её. «Спать я с ним не буду, – убеждала она себя, – но как приятно, что он влюблён в меня, у него такие яркие и красивые губы, всё в нём такое свежее, его так тянет распробовать».

И в нём, и в ней скрывалась жажда единственно настоящего, принадлежащего только им. И, несмотря на разницу в возрасте и опыте, эта жажда их сближала.

И потому, когда они, возвращаясь домой, не сговариваясь, прильнули друг к другу, оба испытали одно: сейчас так надо. Сперва они даже не целовались, а совсем недолго касались друг друга губами, пока Аглая не отпихнула Димку с наигранным гневом, таким естественным перед физической близостью.

В подъезде, где принесённый ими запах зимы смешивался с теплом лестничной клетки, их поцелуи стали отчётливее, даже чуть жёстче, а объятия более крепкими и алчущими чего-то недостижимого. И если бы их не спугнул звук спускающегося лифта, они бы ещё долго не оторвались бы друг от друга.

На прощание он огорошил её:

– Забыл тебе рассказать. Сегодня Арсений приехал.

1985

Одиннадцать лет Арсений не был в этой квартире. За это время ещё два места претендовали на то, чтобы называться домом: их жильё на Куйбышева в Питере, где они прожили с отцом почти шесть лет, и теперешняя его «однушка» на Лесном. И там, и там он обустраивался вполне сносно, даже привязывался к стенам, вещам, цвету полов, узорам на обоях, но нигде не пахло так, как дома. Особенную остроту и пленительность этот запах обретает, когда возвращаешься откуда-то издалека после недолгой отлучки. Ведь из дому нельзя отлучаться надолго.

А Арсений отлучился.

И этот запах теперь не имеет к нему отношения.

11 лет.

Всего две единички рядом.

К ним ещё можно добавить полтора года предшествовавшего им ужаса, когда дом потерял все свои домашние качества, выплюнул из себя уют, превратившись в место распада. Почему дедушка не воспрепятствовал нарастающей трагедии, не вернул всё так, как было? У него бы получилось. Мощь и крепость его нрава сотворили бы чудо. Мать бы раскаялась, отец бы простил. Или наоборот. Потом, во время одной из их московских тайных встреч, Арсений решился на то, чтобы это прояснить. Дед помрачнел, потом посмотрел на Арсения с обидой, взглядом сообщая ему, что он не имеет право на такой вопрос, но всё же вымолвил:

– У меня было два варианта: или активно вмешаться в жизнь твоих родителей – чего я, кстати, никогда сознательно не делал, – но тогда твоя бабушка всё бы поняла, и это отравило бы всю её оставшуюся на тот момент уже очень короткую жизнь. Я надеюсь, ты не осудишь меня за то, что я выбрал второй. И она ушла от нас с ощущением, что оставляет дочь, зятя и внуков внутри счастья, для которого она, как ты знаешь, немало старалась.

Больше Арсений к этой теме в разговорах с дедушкой не возвращался. Сильно корил себя за то, что тогда так расстроил Льва Семёновича. Наверное, дед рассчитывал на его большую чуткость. А он…

Арсений, конечно, любил бабушку. Обычно, взрослея, люди не способны восстановить впечатления раннего детства, но он с почти неправдоподобной отчётливостью помнил её возню с ним, когда он был беспомощным крохой, то, как она брала его из люльки, качала, напевала, шептала что-то успокаивающее, её постоянное неумеренное беспокойство о нём, её звонкий, совсем молодой голос, искусно подражающий разным героям, когда она читала ему сказки, её напускную строгость к его режиму, которую она полагала абсолютно необходимой для воспитания мальчика. Он не верил, что она умрёт. Даже когда развитие болезни не оставляло шансов на благополучный исход. Не верил – и всё. Бабушка будет всегда. Как без неё?

Иногда, спустя годы, он мысленно благодарил мать за то, что она не пустила его и отца на похороны Марии Владимировны. Он не видел её мёртвой, а значит, она умерла как бы не по-настоящему. Иногда он мучился вопросом: дед тоже хотел, чтобы они с отцом не простились с бабушкой? Или не в силах был противостоять? Спросить его об этом? Нет.

Он так дорожил каждой минутой их редкого общения, что портить их больше не собирался.

Арсений постепенно, осторожно высвобождался из власти сна и возвращался к реальности.

Как там отец? Надо позвонить врачу. У врача мрачная, какая-то церковная фамилия. Да и имя с отчеством немного чудные. Как же его зовут? Память не отвечала на зов.

Он с ним не знакомился. О нём ему сказали в справочной и велели справляться у него по телефону о состоянии больного.

Он записал номер на первом отыскавшемся клочке бумаги. Потом положил его в карман брюк. Ну да. А куда же ещё? А если он случайно где-нибудь выпал? Только бы не пропал. Этого ещё не хватало. Надо срочно удостовериться, что листочек не потерялся.

Арсений вылез из-под одеяла, стянул со стула брюки, сунул руку сначала в один карман, потом в другой и наконец вытащил сложенный вдвое неровный листок. Развернув его, обрадовался: Отпевалов Вениамин Аполлинарьевич. И ряд цифр. Надо звонить.

Он дотянулся до телефона, набрал номер.

Долгие длинные гудки.

Его босые ноги впитывали прохладу паркетного пола. Тапочки, которые ему утром дала мать, как назло не попадались на глаза. Наверное, под кроватью. Он нагнулся, пошарил рукой. Так и есть.

Вспомнилось, что Светлана Львовна предлагала ему пижаму.

Зря он отказался.

Пижама сейчас бы не помешала.

Рубашка, брюки и свитер, нежно обнимавшие спинку основательного стула, напоминали ему о том, что здесь он гость и ему когда-нибудь предстоит одеться и уйти.

Может, крикнуть мать и всё же попросить какую-нибудь домашнюю одежду? Димка, похоже, по росту такой же, как он, и наверняка у него что-нибудь имеется.

– Мама! – получилось неожиданно громко.

Непрочная тишина квартиры покачнулась от этого звука, как от мощной волны, а сам Арсений словно столкнул внутри себя под откос давно стоявший на запасном пути поезд.

Сколько лет он уже не звал её!

Пространству вокруг него потребовалось некоторое время, чтобы вобрать в себя его крик, а потом, будто из небытия, вернуть его негромкими фортепианными звуками «Мимолётности» Сергея Прокофьева.

Арсений, как был в майке и трусах, встал и, словно загипнотизированный, пошёл на это чуть неуклюжее чередование аккордов, быстро поняв, что дед играет не на своём рояле в кабинете, а на пианино, стоявшем в гостиной.

Инструмент идеально настроен, отметил Арсений.

Старый Норштейн неспроста выбрал именно эту «Мимолётность».

1968

Она давным-давно, как раз в год, когда родился Димка, никак у Арсения не получалась. Артоболевская задала Арсению несколько пьес из цикла, планируя, что он сыграет их на школьном концерте в честь 8 Марта. Арсений быстро справился с прокофьевскими квазивиртуозными штучками, играл бойко и пламенно, гармонично вплетая в музыкальный пир солнечного маэстро характерный сдержанный лиризм. Но только самая первая вещь никак не давалась. Особых технических каверз она не таила, но форма всё время разваливалась, особенно в начале. Как Артоболевская ни билась на уроке, всё впустую.

Лев Семёнович, конечно, слышал, что Арсений что-то не то творит с прокофьевскими замыслами, но полагал, что феноменальная музыкальная интуиция мальчика выведет его из этого лабиринта невнятицы.

Уже до концерта в честь Международного женского дня оставалось совсем чуть-чуть, а «Мимолётность» всё ускользала из-под пальцев Арсения, улетая от него на такое расстояние, с какого он не мог её различить, вобрать в себя во всей прихотливости аккордов, ангельской суеты сбивчивых мотивов, своевременности подголосков, тембровой полифоничности насыщенных нотных пластов.

И вот однажды дед, прямо посреди его домашних занятий, положил ему руку на плечо и предложил пойти прогуляться. Арсений недоуменно вскинул брови, запротестовал, мол, нет времени, концерт на носу, но Лев Семёнович настоял.

Тьма с привычной усталостью конца зимы уже воцарилась в вечной советской столице, воцарилась не как тиран, а как просвещённый монарх, оставив своим подданным белый свет фонарей, вялые проблески несколько сиротских и чересчур громоздких витрин и приглушённый свет домашних окон. Снег в том году скукожился непривычно рано и доживал свои дни во дворах, в углах домов, в основании своенравных городских возвышенностей. С одного из таких возвышений спускался их дом. Арсений, когда был маленький, даже удивлялся, почему дом не съезжает с этой горки, пока отец не объяснил ему, что есть такая наука – градостроение и она всё всегда предусматривает.

Дед и внук, выйдя из подъезда, свернули налево, и сразу оба чуть не полетели на коварно скользком предвесеннем асфальте. Неясно, кто кого удержал, дед внука или внук деда, но оба в итоге всё же устояли на ногах. Потом успокаивали друг друга, твердя, что надо быть осторожней в такую погоду.

Миновав край дома, они прошли красивую, но безбожно заброшенную церковь с нелепой табличкой около входа «Исторический архив». Чуть левее, через дорогу, темнело здание Центрального телеграфа, отталкивая от себя вечерний шелестяще-влажный воздух казённым освещением из громадных окон.

Дед не произносил ни одного слова, а Арсений послушно ждал. Он никогда не торопил взрослых, если догадывался, что они собираются поведать ему нечто важное.

Между тем Лев Семёнович остановился, задумался, поглядел в сторону близкой улицы Горького, где перемещались люди в основном с опущенными в землю глазами, куда-то мучительно спешащие и ничего вокруг не замечающие.

Они двинулись направо, где длинная улица Герцена только начинается.

Улица Огарёва обрастала своими домами постепенно, в разное время. После 1917 года новая власть приспосабливала старые городские усадьбы со всеми их флигелями под свои нужды: одни – в многонаселённые коммуналки, а другие – в гражданские и военные учреждения.

– А в какой тональности написана первая «Мимолётность»? – вдруг спросил Лев Семёнович, словно его обуял приступ склероза и он не в состоянии вспомнить то, что прекрасно раньше знал.

– Почему ты спрашиваешь, дедушка? – Арсений с тревогой впился глазами в упрямый профиль. – Ты что, забыл? Во фригийском ми миноре.

– А ты в этом уверен? – Лев Семёнович, не замедляя шага, повернулся к Арсению и подмигнул ему с дурацкой, как почудилось Арсению, фамильярностью.

Мальчик сосредоточился: что имеет в виду его дед, композитор, знавший Прокофьева лично? Сергей Сергеевич поделился с ним какой-то тайной? Но какой? Ми минор. Фригийский. Он проиграл пьесу в голове. Пьесу, почти уже ненавистную ему, никак в него не вмещающуюся и этим причиняющую боль.

– А тебе не кажется, что «ми» здесь не только первая, но и пятая ступень? – Лицо Льва Семёновича приняло победоносное выражение.

Арсению потребовалось несколько секунд, чтобы оценить услышанное.

– Это двутональная тема… Она и в ля, и в ми… Всё переменчиво. Понимаешь?

Арсений не понимал, но очень хотел понять…

– А как ты думаешь, почему? – Дед говорил с артистической сомнабуличностью, словно в него вселились тени артистов МХАТа, когда-то живших в этом переулке в доме 1-а, называемом «Сверчок», в память о мхатовской постановке по роману Диккенса «Сверчок на печи».

– Я не знаю мудрости, годной для других,

Только мимолётности я влагаю в стих.

В каждой мимолётности вижу я миры,

Полные изменчивой радужной игры.

Не кляните, мудрые. Что вам до меня?

Я ведь только облачко, полное огня.

Я ведь только облачко. Видите: плыву.

И зову мечтателей. Вас я не зову!

Так себе стишки, как теперь кажется. Да и Бальмонт – эмигрант, полушарлатан… – Дед вдруг осёкся, как будто испугался наговорить лишнего. – Впрочем, дело не в Бальмонте, а в том, что именно эти его стихи вдохновили Прокофьева на цикл. Ты представляешь себе время, когда это сочинялось?! Пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый год! Война, всё неустойчиво, все живут как по инерции, но эта инерция иногда такая мощная, что невозможно остановиться. Все впечатления мира потеряли логику и связь друг с другом. Всё по отдельности. Всё неуверенно. Все походят на младенцев, толком не осознавших, что родились, но уже что-то бормочущих. Почва уходит из-под ног. И скоро уйдёт совсем. Одной тональности нет. Это никакой не фригийский ми минор. Это и ми, и ля. И в то же время не ми и не ля.

Ни до, ни после того вечера Арсений не помнил деда таким отчаянно убедительным. Пока они шли по Герцена, чтобы повернуть на улицу Неждановой и замкнуть круг прогулки, дед ещё вспоминал, как они любили тут гулять с бабушкой, когда только познакомились, в 1924 году. Но это он уже говорил не для него, а для себя. Видимо, чтобы успокоиться.

Дома Арсений наконец сыграл первую «Мимолётность» как надо, с ощущением тревоги, которая, борясь с собой, к концу пьесы становится новой сияющей простотой.

Эта была их общая музыкальная победа. Настоящая, заслуженная, с тем чувством удовлетворения, когда немножко покалывает в животе, а грудь стиснута счастливым присутствием чего-то нездешнего.

И вот теперь, спустя столько лет, дед заиграл эту первую «Мимолётность».

Арсений аккуратно присел в кресло за спиной музицирующего старика, поражаясь, как не по-стариковски выглядит сзади его фигура: спина прямая и не напряжённая, плечи не дряблые, шея – с ровной окантовкой седых волос, благородно высокая, прямо для стоячего белого воротника концертной рубашки. Закончив первую «Мимолётность», Лев Семёнович снял руки с клавиатуры, повернулся к Арсению и, хитро прищурившись, спросил:

– Я тебя разбудил? – Потом, изменившись в лице и резко поднявшись, почти вскочив: – Ты же так замёрзнешь! Я тебе сейчас что-нибудь принесу…

Арсений сидел поёживаясь; странный, не холодный озноб волнами бежал по его телу, но это являлось свидетельством не болезни, а волнения, причём волнения исцеляющего. Музыка Прокофьева, насыщенно-нежная и по-человечески цельная, сейчас соединила в нём тот февральский день 1968 года, когда они с дедом кружили между улицами Горького и Герцена, с сегодняшним, в котором горечи накопилось хоть отбавляй, но прокофьевская двутональность понемногу эту горечь исчерпывала.

Он вдыхал запах мебели, ковровой пыли, обоев и робко, сам себе не веря, заклинал себя: «Я дома!» Совсем немного времени потребовалось, что изжить виноватое чувство «я гость». Или это самообман?

Дед между тем орудовал в шкафу, то доставая, то убирая обратно какие-то вещи. Наконец нашёл чёрный, весьма новый на вид, с белыми полосочками на брюках и свитере спортивный костюм.

– Вот! Твоя мама подарила мне его пять лет назад, на семидесятипятилетие, но я его так и не надевал. Мне кажется, тебе будет по размеру.

– К чему придумали эти чайники со свистком? – без всякого раздражения посетовал Лев Семёнович. – Такой отвратный писк. Но Светлана в восторге от него. Говорит, на редкость удобная вещь. Необъяснимо.

Они с Арсением уже в третий раз кипятили воду: всё никак не могли наговориться, всё никак не могли напиться чаю.

– Дед, а ты до сих пор каждое утро приседаешь немыслимое количество раз?

Арсений в извлечённом из гардеробного небытия спортивном костюме походил на члена какой-нибудь советской сборной в отпуске.

– А как же. – Дед разливал кипяток по чашкам, куда до этого плеснул насыщенной и пахучей заварки. – Ровно столько раз, сколько мне лет. Так положено…

– Ну, ты титан. – Арсений бросил в кружку два прямоугольничка кускового сахара.

Предложение деда побаловаться на кухне чайком Арсений воспринял с энтузиазмом. Он действительно озяб. Выпить чего-нибудь горячего явно не было лишним.

Окно в кухне, единственное в их квартире, выходило в то хаотичное скопление невысоких строений между их домом и домом на улице Горького, которое и двором-то не назовёшь. Войдя вслед за дедом на кухню, Арсений подошёл к изрисованному морозом оконному стеклу и засмотрелся вниз. Контуры непонятных кургузых зданий, около которых, сколько себя он помнил, гужевались дворники, грузчики, официанты, повара и прочая обслуга ресторана Дома композиторов, сверху смотрелись не так нелепо, как с земли, и даже содержали в сочетании своих линий намёки на некоторую гармонию. Сейчас на их низких крышах плотно лежал аккуратный снег, выравнивая и исправляя просчёты тех, кто все эти безобразия проектировал. Как давно он не наблюдал этой картины. Помнится, в Доме композиторов служил пожилой вахтёр Григорий, питавший к маленькому Арсению удивительную любовь, приводившую к тому, что у мальчика в карманах неизменно скапливались разные леденцы и ириски. Интересно, он ещё жив? Надо спросить у деда.

На вопрос Арсения о судьбе вахтёра Лев Семёнович ничего толком не ответил, сказал только, что давно его не видел.

Нынешний длинный, как многочастное произведение, разговор деда с внуком разительно отличался от тех, что они вели при своих тайных встречах в эти одиннадцать лет. В тех жило что-то незаконное, неправильное, порождающее недоговорённости, сводившее всё к простой идентификации факта общения, к констатации того, что им ещё есть о чём поболтать.

Теперь же они могли обсудить всё, что хотели.

Первым делом без обиняков Арсений выяснил у деда, как развивались события, пока он спал.

Лев Семёнович весьма подробно описал внуку, как мать звонила в Бакулевский, как нервничала перед этим звонком, как в итоге ей там сообщили, что Олега перевели в общую палату и завтра его можно будет навестить. Старому композитору надо было, чтобы Арсений зацепился за эту информацию и так, потихонечку, шаг за шагом, восстанавливал в себе образ потерянной матери, потерянной семьи, потому что, не создав сперва внутри гармонию, как за всю свою жизнь убедился Норштейн, нечего и помышлять, что она появится извне.

– Она собирается его посетить? – Арсений вдруг разволновался: не в слишком ли сильный шок превратится для отца это возможное посещение той, которая в своё время изгнала его.

– Пока сказала, что не против, если мы втроём: я, ты и Дима – съездим к нему.

– Сказала, что не против? Какая прелесть! – Всё одиннадцатилетнее варево обиды заклокотало в Арсении и чуть не выплеснулось оскорблением, но он сдержался.

– Не будь чересчур строг к матери. Жизнь и так к ней не так уж милосердна.

– А где она сейчас?

– Пошла к Генриетте. Ты же помнишь Платовых…

– Нельзя было перенести?

– Ты должен её понять. Твоё сегодняшнее появление произошло так внезапно. Генриетта – её самая давняя подруга. Возможно, ей необходимо с ней поделиться. Думаешь, она не переживала все эти годы?

Арсений горестно покачал головой: знал бы дед подлинную причину их семейной драмы, причину по имени Волдемар Саблин. Интересно, он уже вышел на свободу? Сколько ему в итоге дали? Наверное, если поискать, то у матери отыщется целая связка его писем. А жив ли он вообще? В своих не частых, но яростных размышлениях о пропагандисте «Архипелага ГУЛАГ», пойманном на этом и привлечённом к ответственности, Арсений никогда не рассматривал возможность того, что тот уже мёртв. А ведь не так уж это и невероятно.

Вспомнив о Саблине, о тех днях, когда он случайно из окна котельнической высотки увидел его идущим с мамой по Большому Устьинскому мосту, о своём тогда горячечном состоянии и о посещении Владимирского управления КГБ, Арсений расстроился. Не из-за того, что эти воспоминания возвращали его к тому, что гонишь от себя при любом намёке, – пожалуй, он не ответил бы сейчас на вопрос, кто ему был более омерзителен: сломавший его семью Саблин, владимирские бабушки-стукачки, донёсшие о его интересе к злосчастному Волдемару в органы, когда он пытался его разыскать, или же похожие на строгих кукол, опасно вежливые офицеры КГБ, мурыжившие его на допросе почти шесть часов, – просто он понимал: если позволит сейчас этим обесцветившимся, но не потерявшим угрожающую жестокость образам всплыть из дальних уголков памяти, куда он их так усердно заталкивал все эти годы, беды не миновать, сила этих проклятых прошлых обстоятельств может снова вытолкнуть его из родного дома. Изменившееся ненадолго выражение лица Арсения Лев Семёнович истолковал как признак недоверия к материнской искренности и поспешил его разуверить:

– Мне почему-то кажется, что она завтра с нами пойдёт в больницу.

Когда люди вынужденно перестают бывать вместе столько, сколько это им необходимо, то все силы обычно уходят на то, чтобы не терять друг друга из вида. В этом стремлении не оторвать от сердца того, кто тебе важен, чаще всего не остаётся пространства для того настоящего интереса к отдельной от тебя жизни близкого человека. Главное – не позволить течению дней и лет уничтожить эту близость, постоянно укрепляя её звонками, встречами, письмами, полными вопросов о здоровье и о делах, на которые никто толком никогда не отвечает. Темой разговоров Арсения и Льва Семёновича во время их тайных встреч в Москве все эти одиннадцать лет оставалась музыка. Все годы, кроме последних двух, Арсений играл деду вновь выученные произведения, а дед высказывал свои соображения. Один раз, когда Олег Александрович приезжал с Арсением в Москву, они обедали в ресторане Дома литераторов, но за едой, как известно, люди говорят лишь о необременительном…

Два года Арсений не посещал Москву, два года не разучивал ничего нового – всё бесполезно! – а Лев Семёнович все эти два года терзался от этого. Неужели внук устал и сдался и всю жизнь будет аккомпанировать другим, забирающим всю славу и успех, оставляющим его на заднем плане. Это не его судьба, внук вундеркинд, – иногда Лев Семёнович просыпался ночью, будто от болезненного укола, и долго лежал, не в силах смириться со своей беспомощностью.

И вот теперь они чаёвничали на кухне, там, откуда с уходом Олега Храповицкого из супружеской спальни на одинокий диван начался ползучий, набирающий с каждым днём злую силу их общий кошмар.

Разумеется, Арсений не собирался посвящать деда во всё, что творилось с ним в Ленинграде. Слишком много в нём скопилось взрослого, чего дед вовсе не обязан одобрять. Искренность их прежних отношений определялась существованием в одной стихии, где все события не происходят, а звучат. Другой жизни у Арсения тогда и не было. Так, чепуха. Общение с одноклассниками, с соседями по дому, быстро приедающиеся утомительные подростковые забавы с композиторско-музыковедческими отпрысками в Доме творчества композиторов в Рузе, куда дед и бабушка обязательно возили его летом на месяц, возня с младшим братом. Когда ему подошёл срок влюбиться, отец подписал то письмо против Сахарова и Солженицына, всё сдвинулось, перепуталось, сломалось, и это закупорило его эмоции в прочной колбе разочарований, вынудило делать только то, на что хватало сил, а именно заниматься, заниматься, заниматься, готовиться к конкурсу Чайковского.

Спустя несколько месяцев после их переезда с отцом в Ленинград жизнь накинулась на него с такой рьяностью, как накидываются билетёры на опоздавших в филармонию.

Замечает ли дед, как он изменился?

Но Лев Семёнович думал не об этом. При их редких встречах он так и не посвятил Арсения в то, что больше ничего не сочиняет. До его отъезда в Питер он закончил симфонию с хором «Памяти Брукнера», которую с блеском исполнил оркестр Московской филармонии под управлением Кирилла Кондрашина, и собирался приступить к работе над двойным фортепианным концертом по мотивам «Героя нашего времени» Лермонтова. Какой был замысел! Каждая часть симметрична части романа. А между ними речитативный акапельный хор исполняет куски просто-таки сотканной из звуковых аллюзий лермонтовской прозы. Он намеревался посвятить концерт жене, наивно полагая, что это если не спасёт, то продлит ей жизнь. Но Маша умерла раньше, чем он закончил в эскизах первую часть, семья взорвалась, как атомная бомба, да ещё и Кирилл Кондрашин бежал за границу, где четыре года назад умер. Кирилл, как никто, интерпретировал музыку Норштейна. Тонко, точно, чувственно. Теперь на нём клеймо перебежчика. Принято делать вид, что такого музыканта никогда не существовало. Даже когда передают знаменитый концерт Ван Клиберна в Москве, о Кондрашине не упоминают, будто оркестром дирижирует человек без имени.

Этот незаконченный концерт останется последним, что он написал. То, что долгие годы заставляло его творить, куда-то делось.

Теперь его жизнь – это приседания утром, прогулки вдоль дома, тревоги за младшего внука, сидения у вечернего бестолкового телевизора вместе с дочерью, ведущей с экраном бурные диспуты, и упорные попытки отвлечь себя от мысли, что всё это продлится до самой его смерти.

«Как Арсений отреагирует на то, что я больше не композитор? Поймёт меня или разочаруется?» – гадал Лев Семёнович.

«Как жаль, что я уже два года ничего нового не учу. А то бы сейчас сыграл деду. Дед и не подозревает, что я почти сдался. Сказать ему? Лучше позже. Он и так весь на нервах», – терзался Арсений.

Их речи сплетались так же легко, как пар из их чашек.

1949

Водку закусили чёрным хлебом с солью. «Как на кладбище». Лапшин был единственным, кто от водки отказался. После той новогодней ночи он не прикасался к спиртному.

Франсуа, как и все, выпил залпом, что сыграло с ним злую шутку. Он закашлялся так, что Генриетте и Вере пришлось его сильно колотить по спине. Именно за этим занятием их застала вошедшая в комнату Людмила Гудкова.

– Чем это вы здесь занимаетесь? – удивлённо спросила она.

Нескольких секунд хватило, чтобы напряжённая тишина перешла в радостные восклицания.

До Людмилы как будто не доходило, почему её все обнимают, целуют, усаживают за стол, наливают водки.

– Я не хочу сейчас водку. Зачем вы мне наливаете? – воскликнула она. – И что вы все здесь делаете?

– Это я всех пригласил. Мне показалось, сейчас это необходимо, – примирительно ответил Франсуа.

– И как ты их всех нашёл? – не успокаивалась Гудкова. – Я просто поражена.

– У тебя в записной книжке были адреса. Прости, я не предполагал, что ты так расстроишься…

Гости начинали себя чувствовать с каждой секундой этого допроса всё более неловко. А Шнеерович, никогда не теряющий склонности к афоризмам, особенно к нелепым, про себя съязвил: «Только что её допрашивали, теперь она допрашивает».

– Это я посоветовала Франсуа так поступить, – подала голос Света Норштейн. – Раз такое случилось, лучше всем собраться вместе. Разве нет?

– А какого чёрта ты решаешь, кого позвать ко мне в дом? Позвала бы их к себе, раз такая сообразительная. Там бы и сидели. – Гудкова больше не сдерживала себя.

Света прищурилась, встала, выпрямилась и по слогам произнесла:

– Хо-ро-шо. Впредь бу-ду так и де-лать.

Потом порывисто махнула рукой. Получилось неуклюже. Её это ещё больше раздосадовало, и она выбежала из комнаты.

Через несколько секунд громко хлопнула дверь.

– Ну, наверное, и мы пойдём, – поднимаясь, сказал Лапшин. – Слава богу, ты жива и здорова. Прости, что потревожили тебя.

Он давно искал повод уйти.

Людочка взглянула на бывшего одноклассника рассерженно. Видимо, ей казалось, что после того, сколько она ради него рисковала с морфием, ему бы надо держаться с ней чуть по-другому, не так формально. Она властно показала Шуре рукой, чтобы тот сел. Лапшин, сам не зная почему, беспрекословно повиновался. Затем Гудкова нарисовала пальцами в воздухе прямоугольник, а потом изобразила рукой, будто что-то пишет. Так она просила дать ей бумагу и ручку. Пока Франсуа искал, чертыхаясь, то, что требовала его будущая супруга, Генриетта посетовала:

– Зря мы так со Светой. Она хорошая. Очень хорошая. Надо было догнать её. Может, я посмотрю? Вдруг она где-то ещё здесь…

– Да уж дома она, – осекла приятельницу Прозорова. – Она же живёт напротив. Чего ей на улице ошиваться в такой холод?

Франсуа наконец нашёл разрозненные тетрадные листы, извлёк из шкафа чернильницу и перо. Люда размашисто и крупно, чтобы все сгрудившиеся вокруг неё могли прочитать, вывела:

«Дома говорить небезопасно. Пойдём гулять…»

Когда в прихожей гости Гудковой спешно одевались, из своей комнаты вылез сосед-инвалид, но, столкнувшись с таким количеством народу, убрался.

Ступени лестницы пёстро серели от следов мокрых ног, перила неярко поблескивали от тусклого света ламп.

Кто-то хлопнул дверью внизу, и стёкла на площадках задребезжали.

Вскоре компания вывалилась в Борисоглебский. Сначала все застыли, словно ожидая указаний, как себя вести, потом побрели гуськом, друг за другом, в сторону Гнесинского института.

Шёл мелкий, заставляющий отворачиваться от него снег.

Искали уединённый двор и довольно скоро нашли. Уселись на покосившихся скамейках. Тут же к ним присоседились озябшие голуби и принялись вопросительно прохаживаться в отдалении, ожидая, что им перепадёт еды. Шнеерович вспомнил, что по дороге к Гудковой он купил сдобную булку да так её и не съел. Пернатым посчастливилось заполучить отменное лакомство, которое они поглощали с тихим клёкотом, смешно толкаясь.

Люда чуть картинно провела рукой по лицу, потом попросила дать ей закурить. Быстрее всего папиросу вытащила Платова.

– Евгений арестован за антисоветские выступления. Где-то в Черновцах он что-то нагородил публично. Теперь органы разрабатывают его связи. Все мы были под большим ударом, но я отвела его как могла… – Она поморщилась, всхлипнула, глубоко затянулась, закашлялась.

Франсуа нагнулся к ней, взял руками за щёки, повернул её лицо кверху:

– Тебя пытали? Скажи, скажи! Я этого так не оставлю!

Люда с силой убрала его руки и вскрикнула:

– Нет, нет! Ты что? Не вздумай вмешиваться в это. Тебя вышлют. И объяснять ничего не станут.

Франсуа насупился.

Шнеерович тихо запричитал: «Какой ужас, какой ужас всё это… какой ужас…»

Лапшин курил, переминался с ноги на ногу и смотрел на бесприютную московскую землю.

Платова тоже смолила. Дым выпускала, чуть выпячивая нижнюю губу и выдувая кольца вверх.

– Не глупи, умоляю. – Гудкова продолжала наставлять Франсуа. – Ты уже наломал дров. Неужели ты не понимаешь, что собрать сегодня всех у меня – крайне неосмотрительно. Это почти признание коллективной вины. Не надо было идти на поводу у этой вздорной девицы. – Голос Люды вдруг зазвучал жалобно и бессильно.

– Света хотела как лучше. Она очень искренняя. – Платова подала голос в защиту подруги.

– Не знаю, не знаю. Следователь так подробно мне пересказывал многие наши беседы.

– Что? – громко изумился Шнеерович.

– Не знаю что! У кого-то язык слишком длинный. Не у этой ли болтушки Норштейн? И как-то уж подозрительно она себя вела сегодня. Вам не кажется?

Тишина на время установилась такая, что слышалось трение снежинок о воздух.

– Люда права, – начала Прозорова, – наш сегодняшний сбор могут истолковать против нас. Времена сейчас, сами знаете, какие. Борьба с космополитизмом идёт полным ходом. А Евгений по матери еврей…

– Тем более дико в чём-то обвинять Светлану. – Генриетта затушила папиросу о край лавки и, не найдя взглядом урны, щелчком отбросила окурок в снег. – Она – добрая девочка. Немного экзальтированная, но не более. Им сейчас всем нелегко. Мама мне рассказывала, что у них в Минздраве такое творится!.. Евреев стараются уволить при любой возможности. Света – студентка. Ей тоже надо быть настороже. Выгонят за фамилию и не поморщатся.

Никто не стал с этим спорить.

Франсуа немного выпятил грудь и вымолвил подчёркнуто бравурно:

– Что бы вы сейчас тут ни говорили, ужин отменять нельзя ни при каких обстоятельствах. Предлагаю немедленно отправиться в ресторан! В «Метрополь»! Гульнём на славу. Когда ещё соберёмся все вместе?

– А почему нет? – Прозорова улыбнулась. – Они хотят, чтобы мы их боялись, а мы будем веселиться.

1985

Пару дней назад Светлану пригласила в гости Генриетта Платова, попить чайку, потрепаться. Их дружба, пережившая немало потрясений, до сей поры не иссякла, хотя порой и прерывалась на неопределённое время. Лев Семёнович поначалу не поощрял её, помня давний отказ матери Генриетты Зои Сергеевны в просьбе устроить Марии Владимировне консультацию у хорошего кардиолога, но с годами острота обиды притуплялась, да и новые обстоятельства почти всегда сильнее старых. Зоя Сергеевна, кстати, в должности заведующей приёмной Минздрава прослужила до совсем недавнего времени. Ей удалось доказать свою незаменимость всем министрам, с которыми доводилось работать. И только совсем уж почтенный возраст побудил её попроситься на покой. Перед Норштейнами она реабилитировалась в последние годы жизни Марии Владимировны, лично попросив главного онколога страны Николая Блохина содействовать тому, чтобы жена известного советского композитора не дожидалась необходимого лечения бесконечно долго. Академик Блохин просьбу выполнил. Светлана питала на этот счёт особую благодарность, поскольку в онкоцентре работал друг и однокурсник Волдемара. А Волдемар тогда для Светы воплощал всё самое лучшее и самое невозможное. И если его друг лечит маму, значит она выздоровеет.

Генриетта как-то поделилась со Светой, что мать очень переживает из-за того давнего отказа, но тогда «дело врачей» разгорелось не на шутку, и все так всего боялись, что она не решилась помочь жене еврея. Светлана кивала, соглашалась. Не видела никакого смысла всё это ворошить. Что уж теперь?

Удивительно, что жизнь никогда не отводила Светлану и Генриетту слишком далеко друг от друга. Ведь трепетная дружба в юности частенько оборачивается впоследствии полным отчуждением. Ранняя доверительность, слияние душ, обмен мечтами выставляют такие счета, которые невозможно оплатить. И этот долг саднит досадой – всё теперь не так, – разъедает, отдаляет, заставляет искать в других людях всё то, что потерялось в сердечных друзьях детства. И поиск этот, как правило, безутешен.

В конце пятидесятых Платовы выехали с Борисоглебского. Сначала они перебрались в однокомнатную квартиру недалеко от ипподрома, а теперь проживали возле метро «Аэропорт», на улице Черняховского, в небольшой, но на редкость рационально спланированной «двушке». После выхода на пенсию Зоя Сергеевна ещё добилась отдельно для себя однокомнатной квартиры в Бибиреве, позволив дочери и внуку существовать вполне комфортно.

Несмотря на всю разность судеб Светы и Генриетты, то, что они пережили в послевоенной нищей и разрушенной Москве, с кутерьмой её коммуналок и теснотой дворов, объединяло их навсегда.

Общая память иногда сильнее общих дел.

Конечно, весьма объёмные житейские заботы, сваливающиеся на советских дам в тот момент, когда юность теряется в дымке прошлого, не позволяли им коротать целые дни в разговорах, но всё же, пожалуй, ни с кем у Светланы не сложилось отношений более трогательных, чем с Генриеттой, а Генриетта ни с кем так долго не дружила.

Между тем Светлана до последнего порывалась отменить сегодняшний визит. Приезд Арсения и его сообщение о тяжёлом состоянии Олега подразумевали, что все планы меняются.

Она давно приучила себя к несчастьям.

Уже и мысли не возникало, что её старший сын поймёт её, простит и вернётся домой.

Да и Волдемара она, скорее всего, больше не увидит.

То, что окружающий её мир с какого-то момента решительно отторг её, иногда даже радовало. Быть счастливой в стране, где худшие без конца побеждают лучших, неприлично; подстраиваться под порядки, выдуманные теми, кто стремится подавить человеческую личность, недопустимо. Пусть её считают стервой и скандалисткой! Пусть смеются над ней! Пусть ненавидят её! Только бы не затягивали в своё стадо! Так, как подлец Олег утянул Арсения.

Временами Светлана даже испытывала удовлетворение от разрыва со старшим сыном. Не исключено, что, останься он с ней, а не последуй в Ленинград вслед за своим тряпкой-отцом, пропасть между ними только бы увеличивалась. Арсений жил по своим выдуманным законам, где со злом не вступают в схватку, а пытаются побороть его в себе, улестить его собственной причастностью к мировой гармонии, убеждают себя, что только так и надо. В этом он вылитый дед! Какая чушь! Заранее признавать поражение в битве со злом и не попытаться что-либо изменить. Низко и недостойно.

Она не спрашивала себя, что конкретно изменила она. Ответ мог оказаться весьма неопределённым. Но она, по крайней мере, стремилась, бросала вызов. Да, не такой уж значительный. Ей далеко в этом до Волдемара. Жаль, поздно она осознала, что в этой стране на самом деле творится. Может, Арсений тоже прозреет? Или уже прозрел? Нет. Вряд ли. Сколько бы лет ни прошло, он останется в своей музыке, в своих иллюзорных представлениях о мире. Есть люди, способные меняться, но её сын не из таких. Иначе как объяснить то, с какой лёгкостью он убедил себя, что отец лучше матери? И домой-то приехал только потому, что его отец заболел. Заболей она, он бы вряд ли приехал.

С Димкой сложнее, продолжала размышлять Светлана Львовна. У него есть шанс дождаться, когда этот человеконенавистнический режим рухнет. Ведь, как говорил Волдемар, советского гноя уже так много, что скоро он начнёт истекать. Мальчика надо успеть подготовить ко всему. К тому, что он застанет совсем другую жизнь. Но как? В воспитании младшего сына она металась, то полагая, что надо насытить его детство до предела всевозможными удовольствиями, то бросаясь в другую крайность, намеревалась строгостями и запретами вырастить в нём бойца. К сожалению для неё и к счастью для Димы, ни того ни другого у неё не выходило до конца, да и Лев Семёнович многое, по мнению Светланы, портил, тихо, но настойчиво распространяя свою опеку над внуком.

Увидев Арсения в дверях, она сначала испытала шок, а потом плохо отдавала себе отчёт в происходящем, ведя себя с сыном так, как ведут себя с любым гостем, – раздеть, предложить тапочки, угостить чем-нибудь. Но вот беда: Арсений – не гость. Он её сын. И привела его в дом на Огарёва не тоска по ней, а желание призвать её к сочувствию.

Он не оставил ей шанса бросить ему в лицо, что ей наплевать, как себя чувствует его отец.

Он задал ей траекторию, по которой она, хочет того или нет, обязана продвигаться.

После того как Светлана Львовна под жаждущими взглядами отца и младшего сына позвонила в Бакулевский институт, куда угодил Олег (естественно, после визита в ЦК партии, куда ещё могли вызвать этого верного слугу режима!), она порывалась набрать номер Платовой и извиниться за то, что не сможет прийти.

Но потом поменяла решение. Общество Генриетты сейчас не помешает.

Арсений всё равно спит.

Отдельная палата в Бакулевском институте сердечно-сосудистой хирургии больше напоминала номер в пансионате или в курортном санатории. Помимо санузла с душем, имелся цветной телевизор «Юность», правда не работающий, на окне белели свежепостиранные лёгкие шторы, постельное бельё пахло хрустящей свежестью, настольная лампа претендовала на некий особый дизайн, и даже розетки на покрашенных стенах выглядели как-то особенно аккуратно. Другой бы пациент, избавленный от тягот совместного клинического существования, наполненного запахами медикаментов, спёртым духом половых тряпок и регулярными малоаппетитными дуновениями больничного общепита, ликовал бы, но Олег Храповицкий пребывал в смятении.

Он не переносил пафоса. Излишний надрыв, сентиментальность, всякого рода напускная «цыганщина» вызывали в нём отторжение. Высшим достижением словесности он считал прозу Пушкина, с её фразовым покоем и исчерпывающей лаконичностью. Из композиторов обожал Гайдна и жалел, что в репертуаре сына его произведений совсем немного. Бывало, Арсений сильно дулся на отца, когда тот начинал разглагольствовать о том, что Шопен фальшиво слезлив и, если вместо одного пассажа сыграть другой, большой разницы не будет. Однако надо заметить, что Олег Александрович позволял себе такую язвительность в адрес польского романтика лишь в редких случаях, если шёл на поводу у своего скверного настроения, которое, в общем, посещало его нечасто.

Он умел владеть собой. Сдержанность считал одной из высших добродетелей. Наверное, поэтому сердце и сдало.

Кто много носит в себе, неизбежно оставляет тяжесть на сердце.

Всю свою жизнь он строил по принципу: чем человек умнее, тем лучше он способен подстроиться под предлагаемые обстоятельства. Обстоятельств, возникающих по нашей воле, немного. В основном людям приходится справляться с тем, что уже существует. Индивидуум, учитывающий максимальное количество условий, как правило, остаётся в выигрыше и продвигается по жизни методично и успешно, не принося окружающим проблем и сам этих проблем не обретая. Разрушительных факторов следует избегать, заранее вычислив для себя их опасность. Этот жизненный рецепт ему выписали ещё в довоенном ленинградском детстве, в большой коммуналке на улице Воинова, чьи окна выходили на приземистые и вечно чадящие дымом красные корпуса печально знаменитой ленинградской тюрьмы «Кресты». В той квартире бытовали люди самые разные – от ангельских чистоплотных старушек, ещё сохранивших в манерах следы воспитания в царских пансионах благородных девиц, до новых советских мастеровых, завоёвывающих каждый сантиметр коммунального пространства с такими же яростным боями, какие Красная армия вела с беляками в совсем ещё недавнюю тогда Гражданскую. Там он научился выпутываться из любых переделок благодаря тому, что быстро понимал, с кем в каждом отдельном случае имеет дело.

Его родителей занесло из родной Польши в Петербург до Первой мировой общим тогда ещё имперским ветром. До революции они держали книжный магазин на Литейном. Мелкие буржуи, ни дать ни взять. Однако весь 1917 год они отдавали свой подвал для хранения большевистских прокламаций то ли из страха, то ли из сочувствия к борцам с царизмом. За это новая власть пощадила их, не пустив без разбора в расход, как многих других классово чуждых элементов. Маме, Матильде Станиславовне, разрешили работать в библиотеке, где она терпеливо рекомендовала, что почитать, жадно овладевавшему грамотой пролетариату, а отец, Александр Бенедектович, стал служащим нарождающейся советской системы распространения газет и журналов.

Наскокам мировых катаклизмов они противопоставляли непробиваемое спокойствие. Их мир на двоих был прочнее любой, самой фортификационно безупречной крепости. В нём они обретали неуязвимость.

Детей у них долго не было, о чём они, видимо, особо не жалели, что не помешало им встретить появление на свет их единственного сына Олега с благодарной радостью. Они никогда за всё его детство не демонстрировали к нему особой любви, но никогда не срывались на крик, объясняя всё, что желали ему объяснить, спокойно и убедительно. Олег с младых ногтей испытал великую силу логики, которая всегда побеждала. Они словно заключили с ним договор, что до определённого времени берут на себя заботы о нём, готовят его к взрослой жизни, а потом он уже отвечает за себя сам. По большому счёту, лучше всего им было вдвоём друг с другом. Их взаимная любовь бросала отсветы и на Олега, придавая ему уверенность. Они успели эвакуироваться из Ленинграда до начала блокады и всю войну прожили в Ташкенте. К войнам, революциям, советской власти старшие Храповицкие относились как к переменам времён года, соглашаясь с их неизбежностью и никак их не оценивая. После возвращения из эвакуации Олег поступил на филологический факультет ЛГУ, окончил его с отличием, а потом уехал в аспирантуру в Москву. Договор с родителями закончился полным исполнением всех обязательств обеими сторонами. Олег вырос человеком гармоничным и в меру готовым к жизни. Способным многое принять и не разрушить при этом себя.

Александр и Матильда не одарили сына сильной к ним привязанностью, такой, что мешает жить, постоянно возвращая в прошлое назад, в детство, но протянули нити уважительный любви, которые не рвутся и на которых много что в этом мире держится.

Единственным событием в жизни Олега, с которым он не смог справиться, была Светлана Норштейн. С первых минут знакомства, когда он поддался на то, что она его разглядывает, и до самого конца их семейной истории он позволял ей верховодить, при этом создавая у окружающих иллюзию, что она слабая, зависимая от мужа женщина. Когда Света разрушила одним тычком всё их так долго возводимое счастье, вытолкнула его из общей системы координат, а он утратил иллюзии, что это случайность, пришлось совершить единственное возможное: ликвидировать обстоятельство, с которым нельзя совладать.

И вот теперь оно снова всплыло. Если она звонила и справлялась о его состоянии, значит Арсений ей сообщил.

Мальчик, любимый мальчик! Хорошо ли ты подумал?

Но тяготило Олега Александровича не только это.

В первые минуты он почти поверил, что его перевод в отдельную палату – есть следствие симпатии к нему лечащего врача, но, прокручивая в памяти весь разговор с ним, он быстро догадался: заблуждение. Вызов «скорой помощи» дежурившим у входа в ЦК милиционером, конечно же, свидетельствовал о том, что там, куда его вызывали, известно о случившемся с ним и в покое его оставлять не собираются. Ему предложили сделку, в которой взятое им время на размышление – всего лишь формальность. Может быть, предупредить Иезуитова? Или всё уже решено? Какой предполагался сценарий давешнего разговора в ЦК? Он обязан был согласиться с претензиями к Иезуитову, подтвердить его опасное и недальновидное ретроградство, и тогда ему бы предложили занять место директора? Неужели всё так подло? Так просто? Так гадко?

Тогда он молодец. Какое-то время выиграл. Тут и инфаркт на руку. Болезного передумают назначать? Хотя вот в отдельную палату определили. Пекутся! Значит, не факт. Этот растекающийся и втекающий в людей Чижиков твердил о каком-то письме от имени учёных по поводу Иезуитова. Кто же мог его состряпать? И при чём тут он? Ведь он все последние годы столько сил тратил на то, чтобы никуда не впутываться, занимался наукой, поддерживал все решения руководства, ни с кем не ссорился, ничего сомнительного не выдвигал. Двигался по жизни осторожно, как канатоходец, рассчитывал каждый шаг. И двигался, двигался, двигался. Занял достойную должность. Опекал Арсения. Выпестовал его. А если он ошибается? Вовсе не на какое директорское место его не прочили! Просто проверяли. Не бросится ли он на защиту Иезуитова? Им нужно предусмотреть всё. Избежать любых неожиданностей. Давно ли они стали такими аккуратными! Хотя ведь теперь перестройка… Гласность… Демократия… Так, как при Сталине, с человеком уже не поступишь. Нужно заручиться поддержкой масс не по факту, а заранее. Но чего они к нему прицепились? Лучше уж было оставаться в компании с сопящими соседями, чем здесь в одиночестве маяться. Кстати, а в институт о его состоянии сообщили? Ведь там скоро его хватятся.

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, открыли её. Тетёнька в шапочке и фартуке привезла обед. Поставила тарелки на стол и, ни слова не произнеся, удалилась.

1949–1951

Тот вечер в «Метрополе», в ноябре 1949 года, устроенный Франсуа, поставил точку в истории их борисоглебской компании.

Поначалу предположение французика переместиться из скорбного московского двора в ресторан показалось всем, кроме Прозоровой, абсолютно неуместным. Во-первых, поход в злачные заведения по тем временам был предприятием весьма дорогим, а во-вторых, веселиться в ярких залах сейчас, когда их друг мучается в застенках, явно не самая лучшая затея. Но настроение быстро переломилось: всеми овладела необходимость вырваться из тисков жуткой реальности. Люда отвела Франсуа в сторону и что-то быстро шепнула ему на ухо. После этого усатый француз заявил, что он всех собирается угостить на славу и, если кто-то откажется, он смертельно обидится.

На Лапшина весь этот цирк не подействовал. Он категорически не хотел ни в какой ресторан и мечтал наконец улизнуть, но Шнеерович уговорил его:

– Брось ты! Когда мы ещё в «Метрополь» попадём! Посидим немного – и по домам.

Около Никитских ворот нашлось сразу два такси, и вся компания помчалась на площадь Свердлова.

В «Метрополь» Франсуа явно заходил не впервой. Швейцар с особой почтительностью, какой обычно одаривают щедрых завсегдатаев заведения, помог ему раздеться, тех, кто пришёл с ним, оглядел с явным подозрением.

Позже Лапшин и Шнеерович часто вспоминали тот день, и Михаил неизменно укорял друга:

– Еле-еле тебя уговорил тогда. Надеюсь, не жалеешь?

Бывают-таки застолья, которые начинаются как вполне обычные, даже чуть тягостные, но потом в них открываются неведомые прелести, как под листочками и травкой открываются пытливому взгляду грибника идеально крепкие боровики.

Грибки, кстати, в «Метрополе» подавали. Как и многое другое – диковинное для простых людей. Этот ресторан был одной из витрин сталинского времени для иностранцев, поддельным свидетельством хорошей и свободной жизни советских граждан.

Холодная водка в жеманных графинах, неизменные для вечерних ресторанов праздничные хлопоты официантов, разновысотный звон посуды, ползущие разговоры – всё это тогда подействовало на Лапшина, как он и ожидал, удручающе.

Почему-то вспоминалось, как почти год назад обещал написать ораторию на стихи Евгения Сенина-Волгина. Ведь он пробовал! Но что-то тормозило работу, мешало нотам сплестись так, как надо.

Как водой из ведра, зал окатили звучные арпеджированные аккорды. Пианист в белом фраке аккомпанировал пышногрудой, положившей руку на рояль певице.

«Утро туманное» звучало в слишком низкой тесситуре, а из-за разлапистого вибрирующего голоса создавалось ощущение фальши.

Неизвестно, чем ведомый, Шура Лапшин подошёл к инструменту, попросил музыкантов передохнуть, с чем они охотно согласились, и начал играть, исступлённо импровизируя, смело меняя темпы и размеры, доверяя чёрным и белым клавишам всё то, чего не мог высказать словами. Начал он с какой-то хрупкой темы в очень высоком регистре, похожей на всхлипывания печальных птиц, сначала аккомпанемент звучал простенько, в виде острых ясных аккордов, потом тема видоизменилась, фактура насытилась пластами, и всё летело куда-то, как орлы летят над бесконечными долинами, что-то высматривая внизу.

И вдруг звуки рухнули вниз, катастрофично и безнадёжно, и сразу начали выбираться, медленно подрагивая, как выбираются из воды долго плывшие и отдавшие борьбе со стихией все силы. Дойдя до среднего регистра, музыка крепла, набирала хоральной мощи и подбирала каждый голос, как добычу. Изощрённая каденция вроде бы возвещала, что всё идёт к концу, но звуки, не получив разрешения, затеяли озорничать в бурлескном скерцо, основанном на пассажах немыслимой изворотливости.

Скерцо, достигнув предельной скорости, как будто немного забуксовало, потом быстро истаяло, и всё вернулось к первой хрупкой теме, звучавшей теперь ещё тоскливей и обречённей.

Когда Лапшин снял руки с рояля, зал, до этого погружённый в робкое молчание, грохнул овациями. И никому из посетителей кабака было невдомёк, что Лапшин не собирался никого впечатлять своей игрой, просто прятался от реальности в безвинную и бесцельную последовательность звуков.

Когда он вернулся к столу, увидел, что графины с водкой пусты, а вся компания уже изрядно навеселе. «Сколько же я просидел за инструментом?»

Прозорова похлопала в ладоши почти перед самым Шуринькиным лицом и умилённо произнесла:

– Как чудесно. Что это было?

– Так. Один малоизвестный автор…

– Шутишь! Это твоё сочинение. Я поняла. – Прозорова прищурилась и покрутила в пальцах волосы у правого виска. – А как твоя оратория или кантата на стихи Евгения? Продвигается? – Лицо её вдруг исказила злоба, но всего лишь на мгновение, затем вернулось прежнее чуть наивное, внимательное и располагающее выражение.

Лапшин не успел ответить. Франсуа застучал ножом о свой бокал и почти прокричал:

– Прошу всех послушать, что я сейчас скажу.

Шура поглядел на него, и ему почудилось, что усы его ещё больше закрутились вверх.

– Я хочу, чтобы Людмила стала моей женой.

Дальше неразбериха только усилилась. Все изображали удивление и радовались за любящую пару.

Лапшин ушёл чуть раньше других. Уже на автобусной остановке его догнала незнакомая женщина, на которой, несмотря на холод, было надето только лёгкое вечернее платье, восхищённо произнесла несколько французских слов и сунула ему в карман пиджака что-то завёрнутое в ресторанную салфетку. После этого она стремглав побежала обратно. Шура опешил, растерялся, хотел догнать её. Но тут подошёл автобус, и его нельзя было пропускать, иначе следующего прождёшь неизвестно сколько.

Несмотря на поздний час, на каждой остановке кто-то заходил, и Лапшин никак не решился раскрыть неожиданный презент. Мало ли что там? Неприятностей и так хоть отбавляй.

Только у своего подъезда, убедившись, что вокруг никого нет, он вынул из кармана свёрток из кружевной салфетки. В нём оказались маленькие, изящные и дорогие на вид женские часики. Он удивлённо разглядывал их. Что всё это значит? Что хотела этим жестом сказать незнакомая ему иностранка?

На следующий день они увиделись со Шнееровичем на работе. Кинохроника им тогда досталась на редкость пафосная. На экране мелькали встающие из руин советские города, вырастали крупные планы передовиков производства, беспрерывно улыбающихся, колосились бескрайние колхозные поля, слаженно, как танки, передвигались трактора и комбайны. Нескончаемые кадры, нескончаемое ликование, нескончаемое восстановление народного хозяйства, долгожданное счастье мирной жизни. А музыкальный фон всему этому великолепию создают два изгнанных из консерватории еврея.

Когда шли к метро, болтали о диковинном вчерашнем дне.

– Я читал, что лягушатники не отличаются особой щедростью, а Франсуа вчера прямо потряс. Вот что значит любовь. Хотел на Люду впечатление произвести, – рассуждал Михаил.

– Так-то оно так, – Лапшин сделал многозначительную паузу, – но не забывай, где Люда вчера была. Возможно, Франсуа стремится таким образом спасти её. А что? Франция нам не враг. Вот возьмут и разрешат им жениться. Франсуа дипломат. Скандал поднимет, если с Людой органы задумают сотворить что-нибудь нехорошее. Но, сам понимаешь, не исключено, что всё усложнится. И всем будет хуже.

– Что-то ты настроен чересчур пессимистично, друг мой, Александр! Разуверился ты в силе любви, – делано вымолвил Шнеерович. – Нам уже хуже не будет. А что до Евгения?.. То не надо ему было болтать на каждом углу, что советская власть – полное дерьмо. И напиваться как сапожник. Так ведут себя те, кто не совсем в себе.

– За то, что не совсем в себе, в тюрьму не сажают. Для этого есть врачи.

– Хм, смотря, что иметь в виду под «не совсем в себе». – Шнеерович посерьёзнел, видимо припомнив о чём-то крайне неприятном.

– Ладно. – Лапшин не собирался всё это больше обсуждать. – Мы с тобой мало что можем изменить теперь. Наше мнение никого не волнует. Дай-ка я покажу тебе одну вещь. – Он сунул руку в карман, порылся там, потом вынул. На ладони Лапшина маленькие часики, вчера подаренные ему иностранкой, уместились целиком.

– Ничего себе. – Шнеерович выгнул шею, как жираф, потянувшийся за кормом. – Откуда это у тебя?

Александр поведал другу таинственную историю появления у него этой вещицы.

– Вот это да… Она влюбилась в тебя. Точно влюбилась. Вот и оставила память о себе. Отдала самое ценное, что у неё было. Страшно красиво и трогательно. – Шнеерович бережно взял часики и разглядывал их то снизу, то сверху, то сбоку, как заправский оценщик в ломбарде.

– За что влюбляться в меня? Не смеши. – Лапшина весьма позабавило заявление Михаила.

Но Шнеерович так увлёкся разглядыванием иноземного подарка, что не ответил.

Затем пробормотал себе под нос:

– А что ты собираешься с этой прелестью делать, если не секрет?

– А что с ней делать? Буду хранить как память. Что ещё?

– Не глупи. Вещь, очевидно, очень дорогая. – Михаил глубоко вздохнул и решительно выдохнул. – Дай мне её на день. Я приценюсь кое у кого. Не против?

– Как-то это неудобно. – Шуре не понравилось то, как Шнеерович повёл себя.

– Да брось ты! Вдруг она шпионка? Нагрянут к тебе и спросят, где часы. А ты скажешь, сдал в скупку. И всё. С тебя взятки гладки. Избавимся побыстрее от этой красоты и денег получим.

Лапшин всегда поражался, как в Шнееровиче уживались хрупкость и тонкость натуры с удивительно бытовым, довольно пошлым гедонизмом. Среди его знакомых попадались такие типы, с которыми Шура не связывался бы ни при каких обстоятельствах.

Однако в тот момент подозрительные знакомства Шнееровича очень пригодились. Подарок незнакомки удалось выгодно сбыть на чёрном рынке, и у друзей на время появились приличные деньги. Нищета чуть-чуть отпустила их. То, что «прибыль» должна быть поделена пополам, даже не обсуждалось. А как ещё?

Лапшин и Шнеерович несли свой горький удел как братья.

А Шнеерович так возбудился от удачи, что частенько пускался в праздные размышления о том, что бы ещё продать. Однако размышления так и остались размышлениями.

1949 год закончился. Франсуа и Люда получили от советской власти разрешение на брак и в начале марта уехали во Францию.

У дипломата кончился срок его пребывания в СССР.

1950 год проскочил в заботах. Катастрофичность бытия стала обыденной. Лапшин и его близкие привыкали к такой жизни и благодарили судьбу, что они на свободе, не голодают и имеют крышу над головой. Шуринька не оставлял сочинения, хотя и никаких надежд на исполнение своей музыки не питал. С музыкантами, кроме Шнееровича и иногда Норштейна, не общался.

Сенин-Волгин получил 10 лет за антисоветскую деятельность.

Никого из борисоглебской компании на Лубянку больше не вызывали.

Весной 1951 года все жители СССР переживали за судьбу корейских братьев-коммунистов. После парада 1 Мая, где Ленин и Сталин с привычной симметричностью соседствовали на декоративно-классицистской стене ГУМа, Москва обрела сухую ясность асфальта, воздуха, неба, вымытых хозяйками окон, ясность набухающей сирени и стройности тополей, ясность ранних утр и стойкого понимания, что весна наконец победила.

То же самое происходило и с Лапшиным.

Страшная жизнь, что прежде ползала, прыгала, бросалась на людей, караулила их где-то рядом, уступила место другой, не такой вероломной. Сестра его поправлялась, мама тоже чувствовала себя неплохо, Танечка с каждым днём хорошела и светилась, а сам он всё чаще просыпался с ощущением силы, что с ним давно уже не бывало.

Творческие замыслы, ещё зимой бесконечно страшащие своей незавершённостью, обретали простоту, стройность и виделись вполне достижимыми.

В майские дни в кино народ ходил с удовольствием, и Лапшин со Шнееровичем были заняты больше обычного. На одном из сеансов, под напряжённые сводки с корейской войны, согласно которым корейские коммунисты одерживали над пособниками мирового империализма одну победу за другой, Лапшин заметил, что Михаил как-то странно играет, словно не чувствует его, отказывается от ансамбля и вот-вот выбьется из ритма.

Они вышли из служебного входа кинотеатра «Художественный».

Шнеерович попросил у друга папиросу. Свои он уже все скурил.

– Я сегодня, вернее, вчера виделся с Генриеттой, – лишённым тембра голосом сообщил Михаил.

– Да? И как она?

– Она нормально. Веру арестовали.

Этих слов Лапшину было достаточно, чтобы всё в нём перешло в другой регистр – регистр кричащей боли. Зло никуда не делось. Только затаилось.

– За что?

– Да кто же скажет?! Генриетте сообщила мать Веры. Она приходила к ним на Борисоглебский. Ох уж этот Борисоглебский! Генриетта в истерике. И мать её тоже. Боятся, что теперь их точно потянут.

– Их можно понять.

– Пойми и меня тоже. Меня уже вызвали. Завтра пойду.

1985

Актрисы из Генриетты Платовой так и не вышло. Актёрский успех часто зависит от обстоятельств, а не от усердия и таланта. Генриетту в Щепкинском училище педагоги выделяли, наперебой хвалили, ценя в ней творческую дерзость и неординарную органику. Глядя на неё, мало кто мог представить, что ещё совсем недавно она три года сидела в одном классе из-за злостной хронической неуспеваемости. Натура её была широка. Она легко впускала в себя людей, обожала компании, застолья, легко справлялась с недосыпами и крутила романы с такой же частотой, как крутит педали велосипеда профессиональный велогонщик. Наверное, она слишком много играла в жизни, оттого на сцене её не всегда хватало. Да и в реальности роли были сладостней, увлекательней, особенно в отношениях с мужчинами. Некоторых своих любовников, исчерпавших себя одной ночью, она и не запоминала, к другим преисполнялась благодарности за хорошо проведённое время, к иным испытывала даже что-то вроде привязанности, а к отдельным, как, например, к молодому еврейчику композитору Шнееровичу, недолгую трогательную нежность.

Когда арестовали её подругу Веру Прозорову, мать билась в не вполне понятной ей истерике, повторяя, что теперь доберутся до всех. С чего она так решила? Они-то тут при чём?! Как раз тогда её роман со Шнееровичем, начинавшийся не однажды и с какого-то раза затянувшийся, достиг той горячей точки, где всё хорошо и после которой ничего лучшего уже не случается. Когда Генриетта посетовала, что Мишу вызывают на Лубянку, вероятно в связи с арестом Веры, мать завопила, что путаться сейчас с жидами могут только полные идиотки. Генриетта попробовала урезонить мать, но та была почти невменяема от страха и ненависти.

Миша после допроса пару дней был сам не свой, но ничего не рассказывал. Генриетта особо его и не пытала. Вскоре они без ссор и объяснений расстались. То, что они остаются друзьями, не подразумевалось. Но они тем не менее продолжали видеться, что ни его, ни её почему-то не раздражало. Бывают такие привязанности, которые, несмотря на всю их бурность и экстатичность, способны в один момент исчерпаться полностью, как исчерпывается содержание романов Гончарова сразу после их прочтения.

После учёбы в Щепке её после первого же показа приняли в Театр драмы, позже получивший имя Маяковского. Почему? Наверное, руководитель театра Николай Охлопков что-то разглядел в ней, какую-то подлинность, и решил не лишать её шанса. Но, увы, прекрасная сказка быстро закончилась. Она недооценила опасность интриг, на которые так горазды были советские актрисы, и в итоге прочно осела в помсоставе, участвуя только в массовых сценах. Первое время она утешала себя тем, что всё это продлится недолго, но время шло, а никаких ролей ей не предлагали. Минул год, второй, третий. Генриетта числилась в театре, но всё больше осознавала, что никому здесь не нужна. Она попробовала пить горькую и даже преуспела в этом. Однажды мать отхлестала её, явившуюся в их ещё борисоглебское жильё сильно подшофе, веником по щекам. Генриетта вскипела, обозвала мать тварью и выбежала во двор. Куда угодно – только не домой.

К Свете?

У подруги тогда уже появился Олег. Они виделись не так часто, как прежде. Но ближе человека Генриетте всё равно не найти. К Норштейнам! Только к Норштейнам. Больше некуда нести свою обиду и надеяться, что её выслушают и успокоят.

Однако ни Светы, ни её мамы Генриетта дома не застала, в комнате что-то писал, примостившись за крошечным столом, один Лев Семёнович. Генриетта порывалась сразу же уйти, но Норштейн удержал её, усадил на дочерину кровать, принёс воды и молча выслушал её исповедь пополам с всхлипываниями. Она выложила ему всё: и про неудачу в театре, и про козни актрис, и про не сочувствующую ей мать, а потом и вовсе пересказала ему всю свою жизнь с такими подробностями, которыми до того ни с кем не делилась. В частности, что её бывший однокурсник Вольф Мягкий ещё в училище звал её замуж, клялся в вечной любви и она даже рвалась, наплевав на своё поступление в Театр Маяковского, ехать с ним во Владимирский драмтеатр, куда его направили после учёбы, но он отговорил её, утешая тем, что не задержится в захолустье, что ей недопустимо упускать свой шанс в столичной труппе и что надо только дождаться его возвращения, чтобы они зажили всласть. Она дождалась. Только вернулся он не один, а с молодой беременной женой. И теперь играет в Театре на Малой Бронной Тузенбаха в «Трёх сёстрах».

Лев Семёнович, дождавшись, когда исповедальный пыл Генриетты остыл, грустным, но не безнадёжным тоном напутствовал её:

– Значит, твоё счастье, деточка, не в том, о чём ты печалишься.

Норштейн оказался прав. Счастье было в другом.

Оно называлось, это счастье, – Василий Васильевич Соловейчик, мужчина солидный, зрелый, с залысинами и коричневым, с широким дном портфелем. Соловейчика, служившего в Театре Маяковского гримёром, Генриетта до поры до времени своим вниманием не одаривала. Чем мог её заинтересовать немолодой женатый педант? Но однажды зимой она, покидая здание театра, сильно подвернула ногу и растянулась прямо перед служебным входом. Василий Васильевич вышел на несколько секунд раньше Генриетты и, разумеется, обернулся на произведённый падением девушки шум и последующие чертыханья.

Соловейчик поспешил на помощь и обнаружил, что Генриетта не в состоянии ступить на больную ногу. Он поднял её на руки и отнёс обратно в театр, тут же попросив дежурного вызвать «скорую помощь». Врачи констатировали сильное растяжение, крепко перевязали ступню и лодыжку, пожелав в дальнейшем передвигаться осмотрительней. Василий Васильевич исполнил свою роль до конца: он нашёл такси, подогнал его к самому крыльцу и помог Генриетте не только сесть в машину, но и сопроводил её до дому на Борисоглебском, а потом и до двери квартиры. На прощание Платова звонко и невинно чмокнула своего спасителя в щёку.

Больше между ними такой целомудренности не наблюдалось.

Сложно объяснить, почему их так потянуло друг к другу.

Её заворожили его руки, чью надёжную силу она оценила, когда он нёс её обратно в театр после падения на крыльце; с ним сотворил что-то необъяснимое запах её тончайших волос. Её до слёз смешила абсолютно неподходящая ему фамилия; его забавляла её манера выпускать сигаретный дым с трагически глубокомысленным видом. Ей было любопытно пообщаться с мужчиной немного не из своего круга, не сыплющим хохмочками по поводу и без повода и не отягощённым нарциссизмом; ему, прошедшему фронт от звонка до звонка, казалось, что в этой девушке он найдёт всё недополученное им из-за войны и последующих тягот тепло, которое не могла ему дать измученная заботами жена. Когда он несколько церемонно первый раз припал к её губам, она не успела даже, следуя всем законам жанра, оттолкнуть его. Забыла она и отвесить пощёчину.

Начало их романа совпало с переездом Платовых на Беговую. Василий Васильевич помогал перевезти им вещи и устроиться на новом месте, проявив изрядную хозяйственность и такелажную сноровку. Генриетта представила его матери как коллегу по работе, что не мешало Зое Сергеевне изучать мужчину пристально и недоверчиво, равно как и то, как дочь общается с ним, как на него смотрит и как он реагирует на это. В этой однокомнатной квартире и зачали Генриетта с Василием Васильевичем сыночка, что явилось концом их счастливого времени. Соловейчик ребёнка признал, открылся во всём жене, которая тут же простила его, видимо скорее из-за усталости, нежели из сочувствия, и пожелала ему хорошей жизни с новой женой. Однако Соловейчик никуда не ушёл. Вероятно, он догадывался, что в качестве мужа Генриетта не готова его принять. Борис Соловейчик появился на свет семимесячным; когда Генриетта принесла его домой, у него не было даже ногтей. Врачи горестно вздыхали и разводили руками на все вопросы о дальнейшей судьбе малыша. Но двум женщинам удалось выходить Бориску. После декрета Платова в театр не вернулась. Мать устроила её в «Медгиз» на должность технического редактора.

А Соловейчика-старшего насмерть сбила машина, когда его сыну Борису ещё не исполнился год. Он успел подержать ребёнка на руках, подарить ему коляску и пару раз постоять рядом с этой коляской во время прогулок.

Генриетта восприняла смерть отца своего ребёнка как знак свыше: ей больше нельзя рассчитывать на мужчин. С тех пор её отношения с противоположным полом строились лишь на телесной близости, и то ровно до той поры, пока не грозили перейти в нечто тянущееся, как дефицитная в те времена жевательная резинка, с мучительными объяснениями, расспросами-допросами и пылкими признаниями в том, во что с трудом верится. Единственным мужчиной из тех, кого она знала и кто вызвал в ней ощущения, что на такого можно положиться, был муж её подруги Светланы Норштейн Олег Храповицкий. Нет, она вовсе не была влюблена и не помышляла о том, чтобы отбить Олега у Светланы, да и это едва ли представлялось возможным, но, когда находилась в его присутствии, внутри у неё всё как будто расправлялось, она оживлялась, её тянуло на разговоры об искусстве, а после того, как общение прекращалось, Генриетта выкуривала чуть больше сигарет, чем обычно.

При всём этом она не завидовала, что у Светы полная семья, а у неё какая-то кособокая. И когда через год после Бориски у Храповицких родился Арсений, Генриетта консультировала подругу о тонкостях ухода за грудными детьми весьма охотно и без задней мысли. И Генриетта, и Светлана мечтали, чтобы сыновья подружились, но их приятельство ограничилось ранними детскими забавами во время перекрёстных семейных походов в гости.

Когда Арсений начал учиться в ЦМШ, взаимносемейные гостевания прекратились.

Лев Семёнович свою настороженность к Платовым, возникшую после отказа Зои Сергеевны помочь его супруге, преодолевал с трудом. Поэтому, если Светлана затевала разговор о том, что давно они не ездили к Генриетте, старый Норштейн раздражённо объяснял дочери, что у Арсения нет для этого времени: ему надо заниматься. Арсений, надо сказать, не протестовал: в те годы он доверял деду безраздельно и все свои отношения с миром строил по его рецептам и лекалам, делая исключительно то, в чём Лев Семёнович Норштейн видел для него пользу.

Конечно, влияние матери и отца не перекрывалось полностью, но композитор пристально следил, чтобы ничего из предпринимаемого родителями в воспитательном плане не мешало мальчику развиваться как музыканту.

Генриетта Платова услышала мелодичный звонок входной двери, торопливо потушила сигарету, чей фильтр был немного выпачкан помадой, и пошла открывать.

– Проходи, проходи. Не замёрзла? – Генриетта обняла подругу и расцеловала в обе щёки.

Светлана сняла пышную, слегка влажную от снежинок шубу, размотала шарф и вместе с меховой шапкой вручила всё это Генриетте.

– На тебе лица нет, – всплеснула руками Генриетта, когда Светлана села напротив неё. – Ты здорова?

– Да всё вроде в порядке. Тьфу-тьфу… Тебе кажется. Я пройду?

Светлана, пока шла по тяготящейся снегом улице Горького, мимо настораживающе красного здания Моссовета, пока ехала в громыхающем вагоне метро от «Горьковской» до «Аэропорта», пока шла мимо кирпичных пятиэтажек по улице Черняховского, почему-то начала сомневаться, стоит ли посвящать подругу в то, что сегодня приключилось. Но когда с мороза погрузилась в тепло платовской квартиры, сомнения отпали. В сложные моменты она часто делилась с Генриеттой своими переживаниями. Подруга так искренне и шумно сочувствовала ей, так старалась развеселить, отвлечь, что настроение подымалось как-то само собой.

Последние годы только с Генриеттой Светлана была собой.

Кухня в квартире Платовых малюсенькая, но Генриетта и Светлана больше всего любили проводить время именно там. Пили кофе, курили, болтали.

В этой кухне, с видом на продовольственный магазин в хрущёвке напротив, всё её раздражение куда-то девалось, и она могла обсуждать с подругой то, о чём с другими людьми не обмолвилась бы и словом: сплетни об известных людях, кулинарные рецепты, новые импортные фильмы из советского кинопроката. Под кофе и сигареты они обменивались новостями из жизни детей, обсуждали хвори родителей и то, какие лекарства необходимо в том или ином случае применять. И так из года в год. Трагические изменения в жизни семьи Храповицких не нарушили ритм их общения. Более того, деликатность Генриетты помогла Светлане многое пережить. Хотя открыть тогда Генриетте всю правду она не осмелилась, объявив, что они разочаровались друг в друге и что так всем будет лучше. Генриетта расспрашивать ничего не стала, чтобы не множить переживания.

В том, что Олег и Света не пара, её не требовалось убеждать.

1956

– Тебе надо открыться. Только так ты спасёшь себя. – Лапшин говорил нервно, морщась, как от боли.

– О чём ты? Я давно уже труп.

– А если я раскрою тебя? – После этих слов Шура схватил себя за подбородок, словно пожалел о том, что произнёс.

– Не советую.

– Почему? Ты покаешься. Расскажешь, как тебя принуждали. Представь, что вот-вот люди начнут возвращаться из лагерей. И кто-нибудь да разоблачит тебя. И вся твоя жизнь пойдёт под откос. Тебе это надо? Я бы этого не хотел.

– Это ещё неизвестно. Ничего не известно. Не исключено, что хуже будет тебе. А у меня всё будет в порядке.

– Грозишь?

– Нет. Я знаю, о чём говорю.

– Извини, я забыл о твоей осведомлённости. Все мои неприятности связаны с тобой?

– Зря ты так говоришь. Всё сложнее. Да и какие неприятности! Тебя арестовали? Пытали? Убили? Твои близкие арестованы?

– Убийство на вашем жаргоне тоже неприятность. Мило… – Шура хмыкнул. Получилось весьма демонически.

– Ты ухмыляешься, будто ощущаешь теперь превосходство надо мной. Учти, Двадцатый съезд – это вовсе не то, что вы все полагаете. И что тебя тогда понесло на Собачью площадку? До этого ты был так безобиден.

– Интересно, а на чём тебя поймали? Не по доброй же воле ты.

– Я же сказала, будешь чересчур настойчив – нынешние твои неурядицы покажутся тебе ерундой. Поверь, если бы не я, они бы и сейчас были крупнее.

– Это уже шантаж.

– И могут быть крупнее, если ты наделаешь глупостей…

– Какая же ты мразь!

– Не мразь, а труп. Я же сказала. Что ты можешь сделать трупу? Труп неуязвим.

Длинный, нечеловечески заливистый хохот завершил эту странную реплику.

1985

Арсений и Лев Семёнович так увлеклись разговором и чаепитием, что оба вздрогнули, когда зазвонил телефон. Норштейн поплёлся в комнату к дочери, где находился ближайший в их квартире телефонный аппарат.

– Если это из Бакулевского, дай мне, пожалуйста, трубку… – крикнул вслед деду Арсений.

Подойти к телефону действительно пришлось. Позвавший его Лев Семёнович с изумлённым видом протягивал ему трубку:

– Тебя, какая-то женщина.

Звонила Вика.

Услышав её голос, Арсений испытал неудобство оттого, что до сих пор не связался со своей ленинградской подругой. Хорошо, что она всё-таки выпросила у него этот номер. Правда, он строго-настрого запретил ей звонить, не уверенный в том, что всё же придёт сюда, но она запрет не соблюла.

В голосе Виктории слышались победные нотки:

– Всё-таки я нашла тебя! Как я рада!

– Прости, что я до сих пор не позвонил. Много всего.

– Не извиняйся. Я всё понимаю. Тебе, вероятно, неудобно разговаривать. Скажи только, как чувствует себя твой папа? – спросила Вика торопливо.

– Завтра его разрешено навестить, – ответил Арсений, а сам вспомнил, что до сих пор не дозвонился до доктора Отпевалова. Надо срочно это сделать, а то он ещё уйдёт домой.

– Это обнадёживает. Не сочти уж за труд, завтра дай о себе знать.

– Хорошо, дорогая. И ты звони.

Положив трубку, он поискал глазами клочок бумаги с телефоном врача. Он его оставил где-то здесь. Точно. Вот он. На туалетном столике.

Он набрал. Долгие длинные гудки. Чёрт!

От окна веяло холодом. Это форточка чуть приоткрылась от сквозняка. Надо закрыть, а то мать придёт, а тут такой мороз. Пока закрывал форточку, взгляд невольно скользнул вниз. Несмотря на высоту, он разобрал, что вдоль дома между их подъездом и соседним идёт Димка и ведёт под руку девушку. «Вот какой молодец! Время не теряет», – то ли с горечью, то ли с радостью мысленно констатировал Арсений.

Возможно, ему было бы приятней, если бы брат ждал его пробуждения, чтобы пообщаться. Но вряд ли он вправе сейчас на него обижаться.

Вернувшись на кухню, он, как бы между прочим, сказал деду:

– Сейчас видел из окна нашего Дмитрия. Прогуливался вдоль дома с какой-то девушкой.

– С девушкой? – Норштейн насторожился. – Боюсь, это Аглая Динская…

– Почему боишься?

Аглая Динская устроилась с ногами на диване и куталась в мягкий плед. Дома никого не было. Мать с отцом ушли ещё утром и сообщили, что они проведают бабушку, папину маму, Инну Семёновну, всю жизнь преподававшую теоретические дисциплины в консерватории и проживающую в другом композиторском доме, на Студенческой улице, и, скорее всего, останутся у неё, поскольку бабушка уже два дня страдает от высокого давления и её боязно сейчас бросать одну на произвол гипертонии.

Тревожный озноб как привязался к ней, после того как она вошла в квартиру, так и не отпускал.

Довольно рано, лет в пятнадцать, Аглаю окончательно победила мысль, что ей невыносимо скучно жить. И с той поры она жадно искала новых впечатлений и удовольствий. Когда её сосед Дима Храповицкий, как-то незаметно превратившийся из мальчика, которому она однажды по просьбе его мамы чинила сломанного игрушечного клоуна (о чём он, конечно же, не помнил, а она на новом витке их отношений не напоминала, опасаясь, что намёк на разницу в возрасте его огорчит), подошёл к ней, рыдающей во дворе после ссоры с тогдашним любовником, она почуяла, что случай подарил ей возможность испытать что-то доселе неизведанное. От парня исходила томительно-молочная чистота, и этой чистотой девушке жадно захотелось насытиться. Она медленно, со знанием дела подпускала его к себе всё ближе и ближе, наслаждаясь неизбежностью добычи и в то же время слегка опасаясь его слишком юного возраста. Иногда она уже собиралась расстаться с мыслью, что между ними что-то может быть больше чем дружба, а порой не без азарта представляла, каким он будет через год-другой. Имело ли для Аглаи значение, что он немного походил внешне на своего брата и пребывал примерно в том же возрасте, когда Арсений запал в её детское, но уже намеревающееся взрослеть сердце? Она не думала об этом.

Слишком давно Арсений исчез из Москвы.

Но теперь, после того как Димка посвятил её в то, что Арсений здесь, в доме на Огарёва, ей необходимо было это пережить.

Что его привело сюда после стольких лет? Должно быть, что-то очень важное.

Если у них с Арсением вдруг что-то получится, как на это посмотрит Димка? Ведь он влюблён в неё фанатично, а после сегодняшних поцелуев совсем на ней помешается.

Ну и пусть. Сейчас не до этого. Влюбится в кого-нибудь ещё. Дело молодое.

Детское ощущение безоглядной влюблённости в высокого парня в белых шортах, деликатно перебрасывающего ей теннисные мячики и подбадривающего её при промахах, руководило сейчас её действиями, неудержимо и бесконтрольно проступая в ней через годы, как нечто написанное молоком на бумаге при последующем подогреве. (В те годы рассказ о том, как Ленин, находясь в заключении, писал молоком на полях книг, потом молоко высыхало и исчезало, а впоследствии, когда товарищи-революционеры подогревали страницы переданных из тюрьмы книг, проявлялось, был безусловным хитом детской ленинианы.) А с каким взрослым видом он спросил её, что она думает о симфониях Малера? Этим самым он как бы ввёл её в ряд зрелых музыкантов, к которым сам уже принадлежал. А что ещё может быть важнее для одиннадцатилетней девочки? Как приятно, когда тебя держат не за бесполого подростка, а за взрослого человека. Когда она с восторгом поведала отцу о разговоре с внуком Льва Семёновича, тот только пожал плечами и еле заметно фыркнул. Слышавшая всё это мать поинтересовалась:

– И что ты ответила?

– Что они мне нравятся.

– Ну и молодец, – усмехнулся отец.

Вернувшись в то лето из Рузы, она нашла среди отцовских пластинок 5-ю симфонию Малера и послушала. К концу несколько заскучала, но первая часть потрясла сказочной мощью.

Такой яростной борьбой с окружающей скукой Аглая была в кавычках обязана своей семье. Её не держали в чёрном теле, наоборот, родители – оба музыканты – предпочитали среди всех методов воспитания наиболее демократичный. Они никогда не диктовали дочке, с кем дружить, что читать, как одеваться. Радеющий за антиавангардную строгость в музыке, папа в отношении Аглаи словно реализовал свою нераскрывшуюся тягу к свободе.

Но в одном отец и мать проявили непреклонность.

Никакой другой карьеры, кроме музыкальной, для дочки они не приняли бы.

Ослепительных музыкальных данных у Аглаи не наблюдалось, но Динских это не пугало. Они знали великую силу музыкальной семейной солидарности. И хоть в ЦМШ или Гнесинскую десятилетку они её отдать не рискнули, чтобы преждевременно не сошла с дистанции, в средней музыкальной школе № 13, что на Кутузовском проспекте в знаменитом доме для членов Политбюро и прочей партийной верхушки, определили её к самому лучшему преподавателю, Ирине Светлокрынкиной, фанатично преданной своему делу даме с длинными седыми волосами, чуть похожей на ведьму. Аглая сначала побаивалась её, но потом уговорила себя, что она никакая не ведьма, а просто фея в возрасте. То было недалеко от истины. Светлокрынкина в жизни отличалась кротостью и благонравием, на учеников никогда не повышала голос, но не прощала нерадивости и вульгарности. Занималась Аглая усидчиво, после восьмого класса поступила в музыкальное училище при консерватории на дирижёрско-хоровое отделение, а потом в саму консерваторию. Динский следил, чтобы ей доставались самые лучшие педагоги по всем дисциплинам. В училище её распределили в класс к великолепному дирижёру Игорю Агафонникову, а в консерватории к не менее знаменитому педагогу Борису Куликову, да ещё к тому же и консерваторскому ректору. Сама Аглая относилась к музыке – как жители приморских городов к морю. Это, конечно, прекрасно, но этого так много и это так постоянно, что самая острая любовь притупится. Некоторая властность характера помогала ей при работе с хором. Ещё она млела от того, как выглядит на дирижёрской подставке, и на каждом концерте или экзамене просила отца обязательно фотографировать её со всех возможных ракурсов. Отец не зло поругивался, наставлял её, что самолюбование – неприличное качество для музыканта, но всё же возился с проявкой фотографий, запираясь в тёмной кладовой.

Отец, как многие советские родители, сам не отдавая себе отчёта, принимал решения за Аглаю, не спрашивая, что ей нужно. Бывало, это совпадало с желанием девушки, бывало – нет. Когда он через Союз композиторов пробил на их семью вторую машину и заставил Аглаю учиться в автошколе, она протестовала поначалу. Зачем ей это? Пусть мужчины или тот же отец её возит. Но потом увлеклась и получала от вождения огромное удовольствие. Свой жигулёнок она полюбила почти как человека, ставила его, к удивлению многих соседей, в гараже довольно далеко от дома и старалась по пустякам не гонять. Если только за город или куда-нибудь в поездках по городу. Не понимала тех, кто ездил на машине на маленькие расстояния. Какая-то в этом крылась для неё мелочность. Машина ведь – не средство передвижения. Это ритуал, удовольствие. Живи она чуть дальше от консерватории, возможно, её категоричность в этом вопросе не оставалась бы столь неизменной.

Но она жила близко.

Тело Аглаи сейчас изнутри окатывали то волны холода, то приступы жара. Она вся сжалась, прижав к груди плед.

За окном зимние сумерки усмирили дневной свет, а в небе вдруг появились чёрные разводы туч, смотревшиеся красиво и чуточку зловеще.

Похоже, она простудилась.

Она вздохнула, прошла в комнату родителей, достала из тумбочки градусник, вставила под мышку и вернулась под одеяло.

Ей во что бы то ни стало надо встретиться с Арсением. Сколько он пробудет в Москве? Какой он теперь? Но как всё это организовать? Если позвонить, то трубку, скорее всего, возьмёт Дмитрий. Она несколько раз за последнее время неосмотрительно интересовалась у Димки, нет ли вестей от брата, рассказывала, что помнит его как партнёра по теннису в Рузе, даже намекала, что немножко была влюблена в него, и в какой-то момент поняла, что мальчишка ревнует, хоть и не подаёт виду.

Тогда она посмеялась над этой ревностью!

По дому ходили слухи, что разрыв в семье Храповицких произошёл страшный и две половины семьи давно не общаются.

Аглаю рассмешила Димкина показная отвага, с которой он плёл ей про то, что на каникулах навестит отца и брата в Ленинграде.

Кто мог предположить, что Арсений объявится в Москве!

Аглая достала градусник.

Температура в пределах нормы.

И вот они втроём.

Дед и два внука!

Как давно Лев Семёнович мечтал о том, чтобы два мальчика встретились.

Арсений, обладавший чрезвычайно чутким обонянием, уловил, что от Димки чуть-чуть тянет спиртным.

Это обеспокоило его, и он подумал, надо ли ему переживать из-за этого. Решил, что не надо. Выпившим брат не выглядел. Наверное, дёрнули с Аглаей какой-нибудь слабенький коктейль. Сколько же Аглае сейчас лет? Она старше Димки лет на пять.

– Мама ещё не пришла? – Димка плюхнулся на кухонный диванчик и начал намазывать кусок хлеба маслом.

– Погоди, а то аппетит перебьёшь перед обедом, – укорил дед Диму. – Мама у тёти Генриетты. Обещала скоро вернуться. Придёт, и будем кушать.

По выходным Светлана Львовна, Лев Семёнович и Димка ели поздно, зато между завтраком и обедом много пили чая с бутербродами.

– Как прогулялся? Не замёрз? Давай чайку горяченького? Мы с Арсением уже выдули чашек по пять.

– Можно. – Димка заулыбался при мысли, что скоро отхлебнёт обжигающую жидкость. Он обожал сладкий горячий чай.

– Дед, а что это на Арсении? Неужели это тот костюм, что тебе мать подарила?

– Да, а что? – Лев Семёнович чиркнул спичкой по коробку, потом открутил ручку горелки и зажёг конфорку, издавшую нечто похожее на тихий плевок.

– У меня же так много разных футболок и тренировочных. Лучше дал бы что-нибудь моё.

– Я без тебя постеснялся…

Димка вдруг вскочил:

– Арсений, пойдём выберем, что тебе надеть.

– Ну, пойдём.

Они общались не как не видевшиеся много лет братья, а как старинные товарищи, один из которых неожиданно нагрянул в гости к другому.

В комнате Димки Арсений заговорщицки, почти полушёпотом, сказал:

– Мы видели тебя из окна. С девушкой. Дед сказал мне, что это Аглая Динская.

Дима, продолжая что-то перебирать в шкафу, сразу не нашёлся что ответить. Деду и матери он соврал, что договорился встретиться с одноклассниками. Чёрт! Значит, ложь вскрылась. Какой позор! Надо что-то делать.

– Да. Я встретил её случайно около дома. На, попробуй вот это. – Димка вытащил из шкафа аккуратно сложенные после глажки футболку и лёгкие, то ли полуспортивные, то ли полупижамные, штаны.

– А я-то думал, у тебя было свидание!

Арсений разглядывал брата. Несколько минут назад дед жаловался, что опасается, как бы Димка не потерял из-за Аглаи головы, а ведь ему через полгода надо будет куда-то поступать. Учится он, конечно, хорошо, но всяко бывает. Мать, само собой, настаивает, чтобы он поступал в Мориса Тореза, у неё там знакомая заместитель ректора, но Димка сопротивляется, говорит, что это не его, хотя с английским у него всё в порядке, всё же в спецшколе учится. Тут ещё эта Аглая. Так недолго и в армию загреметь. Тем более он уже из-за неё врёт. Наплёл, что пошёл гулять с приятелями, а сам расхаживает с Динской.

Как всё это было близко, но и далеко одновременно. Его жизнь и не его. Впускать её или подождать? Участвовать или отстраниться?

– Надеюсь, ты у нас сегодня будешь ночевать?

Арсений, услышав это от брата, вспомнил, как Димка, когда был совсем маленьким, до последнего заставлял его оставаться перед сном около своей кровати, пока мать не переходила на крик.

– Если не выгоните. – Арсений стягивал с себя дедовский костюм, в котором он, надо сказать, изрядно запарился.

– Ну вот и хорошо. Я лягу на раскладушке, ты не думай, я очень люблю на раскладушке, а ты на моей кровати.

– Может, лучше я на раскладушке?

– Нет. Это исключено…

– Ты был прав. В этом гораздо удобнее. – Арсений поводил плечами, удостоверяясь, что нигде ничего не жмёт.

У Светланы так билось сердце, словно внутри кто-то колотил тяжёлым бревном в кованые ворота. Впервые за все долгие годы дружбы она разругалась с Генриеттой в пух и прах. Как она столько лет не видела, что перед ней человек, не желающий ей добра, недоумевала Храповицкая. Она-то надеялась, что Платова успокоит её, даст совет, как себя вести, войдёт в её положение. Но вместо этого она получила упрёки и хамство.

Самое страшное и неприятное, что эта паршивка Генриетта, с которой, разумеется, она никогда больше не увидится, отныне посвящена в тайну её любви к Волдемару. Зачем она разоткровенничалась? Зачем? Ведь столько лет молчала!

В метро, как только она вошла в вагон, интеллигентный юноша в очках уступил ей место.

Она сидела и смотрела в тёмное стекло напротив, которое иногда прорезали огни несущихся по параллельным путям встречных поездов.

Как посмела Генриетта так повести себя с ней?

Недавняя сцена не выходила из головы.

Войдя на кухню Генриетты, Света присела на табуретку и попросила кофе. Потом сигарету.

Она уже некоторое время не покупала курево, веря в то, что этот поможет быстрее бросить.

Разговор разгонялся нехотя. Храповицкая решила сразу не огорошивать подругу случившимся сегодня. Она сетовала на то, что по Москве нельзя пройти, всё завалено снегом, а убирать его никто не собирается. Платова беспокоилась, что её Бориска до сих пор не женится, а ведь пора уже, 30 лет, и увлечения у него какие-то странные: всё свободное время проводит в букинистических магазинах, накупит кучу старых книг, тащит их домой, а потом терзает мать длинными и непонятными монологами на основе вычитанного. А тут на днях признался, что нашёл классного старика, совсем недорого отдающего ему тома, которые нигде не сыщешь. Лучше бы уж на девушек тратился, чем на эту макулатуру.

Светлана соглашалась с подругой.

Наконец повисла пауза.

Генриетта чуть прищурилась, потом потёрла глаза, улыбнулась. Ей вспомнилось, как она успокаивала Свету, после того как её бросил первый мужчина, Витька Суворов, смазливый парень с порочным и немного бестолковым лицом. Сколько лет прошло! Как всё изменилось с той поры…

До замужества Светы Генриетта оставалась главной и первой поверенной во всех её амурных делах, однако дела эти были, мягко говоря, невеликие и немногочисленные, в отличие от самой Платовой, чьи приключения как только не заканчивались: от неожиданного пробуждения на скамейке на Суворовском бульваре без кошелька и туфель до попытки обманутой и разъярённой супруги облить разлучницу серной кислотой.

– Помнишь, как ты мне рассказывала про одного своего ухажёра в институте, который водил тебя постоянно в Зоологический музей и в одно из посещений сказал, что ты напоминаешь ему трепетную зебру?

– А чего это ты вспомнила об этом? К чему? – изумилась Светлана.

– Наверное, старею. – Платова улыбнулась.

– Да ладно. – Света приподнялась на табурете, словно ей было неудобно сидеть, и опять присела. – Ты посмотри на свою маму. У неё наверняка таких мыслей нет. Или взять моего Льва Семёновича. Приседает восемьдесят раз по утрам и не боится один раз не встать. Упрямый! Сколько просила его надавить на нашу обнаглевшую домуправшу через Музфонд, а он только отмахивается. Мол, не его это дело. Совершенно неуправляемый, несмотря на возраст. Всё по-своему делает.

Генриетта чуть помрачнела. Об «обнаглевшей домуправше Толстиковой» ей слушать не хотелось. Она была в курсе этого глобального противостояния во всех деталях.

– Ты не голодная? – Платова попыталась сбить Свету с её конька, взгромоздившись на который она могла скакать бесконечно.

– Нет. Кусок в горло не полезет…

– Почему?

– Представляешь, сегодня утром звонок в дверь. Мы сидим с отцом, Димка спит ещё. Иду открывать. Спрашиваю, кто? А это Арсений.

– Какой Арсений? – Платова сразу не разобралась, в чём дело.

– Арсений. Мой сын.

– И ты молчала? Боже мой, боже мой, – запричитала Генриетта. – После стольких лет? Зачем он приехал? Повиниться? Просить прощения? Или что?

Все эти годы Света настаивала на том, что Арсений предал её, оставив в тяжелейшей ситуации, и ни разу не позвонил, не спросил, жива ли она, и что она никак не ждала, что воспитала такую бессердечную свинью. Платова не поддерживала её пафос, но и не оспаривала. Не её это дело, уговаривала она себя. Светлана сама разберётся.

Хотя представить Олега и Арсения такими злодеями, как характеризовала их Храповицкая, ей было трудновато.

– Нет. Не повиниться. Сообщить, что его отец приехал в Москву, в ЦК партии, и его хватил инфаркт. Он в реанимации…

– Да уж. – Генриетта нервно и быстро почесала в затылке. – И ты здесь? Как ни в чём не бывало пьёшь кофе, куришь и жалуешься на управдомшу? Сейчас эта Толстикова важнее? Ты из ума, что ли, выжила? А если Олег умрёт?

– А где я, по-твоему, должна быть? Скакать и обихаживать тех, кто за одиннадцать лет не удосужился мной поинтересоваться?

– Да при чём тут сейчас это? Арсений пришёл за помощью. Он может потерять самого близкого человека. И ты ничего не предпринимаешь? Ты ненормальная.

Светлана сжала губы и уставилась, не мигая, на стоящую перед ней чашку:

– Не груби мне, будь добра. Из-за таких, как они, соглашателей замечательные честные люди сидят в тюрьмах. Лучшие люди. О них надо думать.

– Что за чепуху ты несёшь? Кто из-за Олега и Арсения сидит в тюрьмах?

– Кто? – вскипела Светлана. – А вот послушай кто…

В ней прорвалась какая-то запруда.

Она выложила всё про Волдемара, об их любви, о том, как она поняла, что такое настоящая близость, только с ним, как он мужественно распространял запрещённые сочинения Солженицына для того, чтобы народ знал правду, как пострадал за это, получив после изнурительного суда, где ему к антисоветской деятельности добавили ещё и абсолютно не доказанную подпольную торговлю медикаментами, десять лет строгого режима, и что она все эти годы не получила от него ни одной весточки, а все её запросы по этому поводу оставались без ответа, и что мелкие людишки, вроде Олега, подписавшего письма против Сахарова и Солженицына, и соглашателя Арсения, и мизинца не стоят таких, как Волдемар. И много чего ещё, отчего у Генриетты мелко закололо в боку.

Когда Света замолчала, Генриетта бросила ей:

– Всё это, конечно, красиво. Сахаров, Солженицын. Но правда, дорогая, в другом. Ты изменила мужу, да ещё и выставила его в этом виноватым. А он прекрасный был человек. Хоть и не подходит тебе. Никогда не подходил. И твой сын тебе, вероятно, не подходил.

– Что ты такое несёшь? – вспыхнула Светлана.

– Ровно то, что сейчас от тебя услышала.

– То есть ты не на моей стороне? – Света растерялась, не ожидая такого от Генриетты.

– Не на твоей. Прости. Ты обвиняешь Олега и Арсения, что они тебе не звонили и не справлялись о здоровье. А ты сама-то волновалась за них? Тебе твой уголовник Волдемар дороже, который, как я понимаю, о тебе уже позабыл.

– Возможно, его уже нет в живых.

– Сдаётся мне, что это не так.

– Откуда тебе сдаётся? Что ты понимаешь?

– Ну уж где мне понимать. – Лицо Генриетты вдруг потемнело, и она выдавила: – Прости. Не хочу тебя сегодня больше видеть.

Голос её слегка дрогнул. Не наигранно. Натурально.

Кровь поднялась Светлане к горлу, несколько раз сжала его, потом опять отхлынула до мучительной, непереносимой пустоты внутри. Она молча дошла до прихожей, оделась и вышла.

И вот вагон метро мчит её домой.

А там её ждут отец и два сына.

И наверное, они жутко проголодались.

1956

После того как Вера вернулась из лагерей и принялась без устали сообщать всем знакомым, что на неё и на Евгения Сенина-Волгина донёс в органы композитор Лапшин, Шуринька каждый день ощущал, как удавка на его жизни затягивается всё туже. Вскоре освободили и самого Сенина-Волгина, который охотно подтверждал версию Прозоровой.

Лёгкий шум, похожий на тремоло виолончелей, вскоре превратился в отвратительное глиссандо, искажающее пространство вокруг него.

К тому времени Лапшиным, из-за желания Танечки быть рядом со своим престарелым отцом Дмитрием Матвеевичем, удалось путём многоступенчатых обменов превратить их коммуналку в отдельную квартиру. Теперь в двух комнатах проживали сам Лапшин, его супруга и малолетний сын, его сестра, мать и отец Татьяны. Ужасная теснота скрашивалась лишь тем, что не надо было делить ванную и туалет с посторонними людьми. Да ещё Дмитрий Матвеевич оказался добрым знакомым начальника местной телефонной станции, и в квартире появился телефонный аппарат. По этому аппарату, похожему на безголового напыжившегося атлета в чёрном трико, Лапшин узнавал сводки распространения навета. Звонил по этому поводу всегда Шнеерович:

– Представляешь, Вера уже в Москве. Полностью реабилитирована. Я видел её на концерте в Доме композиторов. Она постарела. Хотя всё ещё красива. Такой бальзаковской красотой, прости меня господи. Она отвела меня в антракте и сказала, что на неё донёс ты. Видимо, она не знает, что меня по её делу вызывали. И я не стал ей об этом говорить. По поводу тебя, конечно, я с ней не согласился. Но она только засмеялась. Нехорошо так засмеялась.

Ждал ли Лапшин чего-то подобного? Нет. Приходили в голову угрозы, шантаж, в кошмарах мерещились машины, сбивающие его близких, но он полагал, что его молчание – своего рода гарантия того, что хуже не станет.

И вот всё завертелось. Кураторы «трупа» делают всё, чтобы отвести подозрения. Как им удалось убедить Веру? Она же не дура. Да и неплохо к нему относилась. Даже чуть-чуть была влюблена. Хотя не чуть-чуть. Безапелляционно была влюблена. А он не ответил взаимностью. Но не из-за этого же она его чернит?

Через день после Шнееровича Лапшину позвонила Милица Нейгауз, жена великого Генриха, и довольно резко высказала ему всё, что думала, обзывая его ничтожеством, стукачом, сталинской сволочью. Лапшин молчал, потом положил трубку. Вера была её племянницей, и поэтому объяснять что-то разгневанной женщине бесполезно.

Ему казалось, что его почти завершённый реквием «Памяти жертв репрессий», который он писал в горячечном творческом азарте, способен многое изменить. Сочинителям всегда грезится, что их творчество решит их проблемы, избавит от мучений, что-то кому-то докажет. Но обыкновенно ничего такого не происходит. Так и в этот раз.

Вскоре он принёс партитуру в Бюро пропаганды советской музыки, где её приняли, но, когда он через месяц осведомился, как обстоят дела с исполнением, миловидная чиновница только развела руками: вы сами должны понимать…

А осенью 1956 года к нему заявился Сенин-Волгин. Он не позвонил в дверь, а резко и часто постучал. Лапшин не сразу узнал его, лицо обрамляла всклокоченная борода, глаза горели нездоровым блеском, на лбу краснел свежий, в кровоподтёках, шрам. Он прорычал:

– Зачем ты меня предал? Иуда! Мразь! Ты всех нас предал! А я всегда так думал, между прочим. Ты мне никогда не нравился! Тебе не будет прощения никогда.

Лапшин встал в проём так, чтобы Евгений не вошёл. Его трёхлетний сын только что уснул, причём засыпал с большим трудом, не по-детски нервно, то закрывая глаза, то снова открывая. Днём маленький спал очень чутко и часто просыпался с криком, будто чего-то испугавшись во сне.

– Я тебя не предавал, – как мог спокойно и тихо сказал Лапшин. – И никого не предавал. Я не вру. Это так. Предатель не я.

– А кто же? Может, я? Можешь не запираться. Это бесполезно. – Сенин-Волгин раздул ноздри в знак крайнего презрения. Получилось чуть опереточно. – На Лубянке и не думали от меня скрывать, кому я обязан пребыванием у них. Видать, не подозревали, что я выживу и приду на тебя поглядеть. Твари! Как и ты! Нет прощения. И на том свете не вымолишь.

– Что ты несёшь? – Лапшин болезненно скривился, как от смрадного запаха.

– С каким упоением следователь читал мне мои же стихи! И как порицал меня: не надо, мол, с жидами связываться, всегда они продадут. А как ты красиво излагал! Умолял дать тебе их. Верещал: «Я напишу на них музыку!» Написал ведь! Только донос.

Сенин-Волгин ещё несколько секунд прожигал Лапшина презрительно-негодующим взглядом, потом усмехнулся и пошёл к лестнице.

Чуть погодя композитор выскочил на улицу, увидел спину неспешно отходящего от подъезда Евгения, догнал его и швырнул ему в лицо стопку чуть смятых листов бумаги:

– Вот они, твои стихи. Забирай! Никому я не доносил. И никому их не показывал.

Не дожидаясь ответа, Александр Лазаревич быстро зашагал обратно.

Евгений не спеша, деловито начал поднимать с тротуара исписанные листы. Один не успел взять. Ветер быстро поволок его в сторону проезжей части.

Сенин-Волгин провожал его глазами и качал головой.

1985

Если Аглая что-то для себя решала, то её уже ничего не останавливало. Ей надо было увидеть Арсения – вот и всё. Зачем звонить Храповицким? Она сейчас оденется, выйдет из подъезда и отправится в гости к соседям по дому. Маловероятно, что они её выгонят.

Придумывать повод? Не помешает, конечно.

А в голове поселилось что-то лёгкое, порхающее, торопящее мысли. Как же объяснить свой неожиданный приход?

Она зажгла торшер.

Озноб прошёл.

Дед Димки недолюбливает её отца, папа сам об этом не раз говорил не без горечи, поскольку сам Льва Семёновича ценил. Попросить у старого Норштейна какого-нибудь профессионального совета? Это глупо. Он же не хормейстер. Стоп! Ведь мама Димки и Арсения преподаватель английского.

Есть идея!

Надо прикинуться, что ей необходима перед экзаменом консультация по английскому и она зашла по-соседски обсудить это: может, Светлана Львовна согласится. А как потом? Если она скажет «да»? Ну так и хорошо! Консультация всяко не помешает. Для Аглаи не было секретом, что Светлана Львовна к ней относится не так, как к остальным. И хоть её мама не раз сетовала, что Светка Норштейн, после того как разбежалась с мужем, совсем озверела и едва ли на людей не бросается, в свой адрес Аглая ничего такого не замечала. Всегда добродушная улыбка, непринуждённый разговор и неизменный привет родителям.

Что бы такое надеть? Конечно, надо бы выглядеть получше, но не вызывающе.

Аглая рано вывела для себя формулу: не надо опасаться мужиков старше себя. Зрелый мужчина куда больше способен дать такой девушке, как она, чем парень одного с ней возраста или моложе. Без сомнения, ровесников значительно легче заставить делать то, что ей нужно. Но на многое ли они способны? Зато, когда опытного самца ловишь на крючок, влюбляешь его в себя и немного влюбляешься сама, жизнь обретает иное качество. Рестораны, концерты, закрытые показы в ЦДЛ, в ВТО, поездки за город, романтика. Длилось бы и длилось. Жаль, нельзя бесконечно. Хорошие экземпляры мужчин обычно разбирают ещё щенками, и рано или поздно они возвращаются к любимому поводку в руках жён. К сожалению. Однако унывать нет смысла. Один вернулся, другой отвязался. На её век хватит.

Сколько, интересно, женщин было у Арсения?

Аглая осталась вполне довольна своим видом. Свежий лёгкий румянец и ямочки на щеках, волосы строго убраны назад, на шее короткие жемчужные бусы. Такая красотка обязательно приглянется Арсению. Сколько ему теперь лет? Около тридцати. То, что доктор прописал.

Послышалось тихое шлёпанье, затем кто-то сильно ткнул её в ногу и тихо завыл. Боже мой! Со всей этой чехардой она совсем запамятовала, что родители ушли рано и семейный любимец пёсик Пуся сегодня остался совсем без внимания. Может, быстро вывести его? Она последний раз коротко выходила с ним перед тем, как уйти на консультацию в консерваторию, где-то между одиннадцатью и двенадцатью утра. Нет. Глядишь, Димка засечёт её с Пусей из окна и выскочит к ним! Потерпит немного.

А вот покормить брата меньшего надо.

Аглая достала из холодильника миску с тем, что мать обычно для Пуси оставляла: мясные косточки, плавающие в бульоне. Пуся завилял хвостом и с интеллигентной неторопливостью домашней собаки сунул в миску длинную мордочку.

Теперь можно идти. На улице её встретил резкий ветер, и это вселило в неё ещё большую уверенность в правильности своего поступка.

Аглая нажала кнопку звонка квартиры Норштейнов, немного подержала и услышала голос Льва Семёновича:

– Наверное, Света ключи забыла.

А потом скрежет открываемого замка. Взгляды старика и девушки столкнулись так, как сталкиваются глаза случайно оказавшихся в лесу друг перед другом человека и рыси. Для человека в поединке с рысью шанс на спасение может дать только вода, которую животное боится и всегда перед ней останавливается. Но Льва Семёновича и Аглаю разделял лишь порог.

Аглая состроила гримасу, говорящую о её крайне взволнованном и застенчивом состоянии и о заведомом раскаянии в том, что она приносит людям неудобство:

– Лев Семёнович, извините за беспокойство, а Светлана Львовна дома?

– Нет. Но она скоро придёт. – Лев Семёнович с удивлением разглядывал девушку.

– Мне очень нужно с ней поговорить. Жаль, что не застала её. Ладно. Тогда в другой раз зайду…

Аглая не оставила Льву Семёновичу шанса: или он приглашает её войти, или проявит вопиющую беспардонность.

– Ты можешь подождать её у нас. Мы как раз чай пьём. – Норштейн неумело выдавил из себя гостеприимство. – Я думаю, она уже вот-вот появится. Ребята, у нас гостья! – зазывно крикнул старик.

Пока Аглая входила, вытирала ноги, раздевалась, в коридор вышли Дмитрий и Арсений, заинтригованные тем, кто же к ним заявился.

– Привет! – Аглая оглядела их и тут же отвела глаза, как бы смущаясь.

– Привет. – В Димкиной голове затрещала телетайпная лента: она пришла увидеть Арсения – она меня не любит.

– Здравствуйте. – Арсений прислонился к стенке, словно кому-то мешал пройти.

– У Аглаи какое-то дело к нашей маме. Я предложил ей пока попить чайку. Арсений, ты узнаёшь Аглаю? – Лев Семёнович еле заметно кивал своим собственным словам. – Вы уж нас, Аглая, извините. Мы тут по-домашнему.

Похоже, в семье восстановился мир. «Дело к нашей маме», «мы тут по-домашнему», – пришла к выводу Аглая. Любопытно. Так быстро?

– Узнаю. – Арсений улыбнулся и какое-то время так и оставался улыбающимся.

– Аглая! Ну что же ты! Проходи. Мы на кухне чаи гоняем. Сейчас Светлана появится, и придумаем что-нибудь посерьёзней, – предложил Лев Семёнович!

– Ой нет. Это совсем неудобно. – Аглая покачала головой. – Я правда не вовремя.

– Да нет уж! – Арсений оживился. – Не отпустим тебя. Проходи! Не стесняйся!

Четыре человека за кухонным столом разместились не без труда, а сама кухня как будто уменьшилась в размерах.

– Ну что, Дмитрий, давай ухаживай за Аглаей… – Лев Семёнович нервно потирал рукой подбородок.

Димка разнервничался. И не только подозрение, что Аглая ни с того ни с сего явилась к ним, чтобы увидеть Арсения, заставляло его сидеть как на иголках и судорожно прикидывать, как же себя вести. Ему надо было дать знать подруге, чтобы она не касалась в разговоре их особых отношений. То, что дед и Арсений, скорее всего, наблюдали окончание их прогулки из окна, – не страшно. Но вот если узнает мать…

Он смотрел на губы Аглаи. Совсем недавно они целовались. И ей, похоже, понравилось, несмотря на то что для него это первый опыт. Или он просто хочет верить в то, что ей было приятно, а на самом деле она ничего такого не почувствовала? И что ей так срочно понадобилось от мамы? Почему она ему ничего не сказала об этом? Что-то тут не так…

– Ну, чего ты застыл? – торопил Лев Семёнович Димку. – Вот заварка, вот кипяток… Тебе с сахаром? – обратился старик уже к Аглае.

– Угу, – ответила Аглая и продолжила ещё более елейным тоном: – Хорошо у вас так. Тепло. Будто печь натопили.

– Это оттого, что мы тут уже чайников пять вскипятили за последнее время, – пошутил Арсений.

– От чайника такого не бывает. Просто топят хорошо. В вашем подъезде хуже, Аглая? – Димку разозлило, как блестят глаза его подруги, когда она смотрит на Арсения, поэтому он произнёс это слишком уж агрессивно, что явно не соответствовало моменту.

Точно, она притащилась, чтобы на него поглазеть!

Димке смерть как захотелось выйти из-за стола, убежать в свою комнату, погасить свет, накрыться с головой одеялом и лежать так, пока в голову не придёт что-нибудь путное.

Тут все услышали усталые повороты ключа в замке, потом звук шагов, ещё какое-то шуршание.

Мужчины в кухне замолчали. Только Аглая встрепенулась, вскочила и вышла в прихожую.

– Здравствуйте, Светлана Львовна! – Аглая не подошла, а почти проскользила по паркету к хозяйке. – А я к вам.

– Привет! Ко мне? – Светлана Львовна поставила сумки с только что купленными продуктами на пол. – Деточка, что случилось?

– Ну… – Аглая повела плечиками и сделала робкую паузу. – В общем, мне надо срочно подтянуть английский. Хотела спросить, не согласитесь ли вы.

– Неожиданно. В каком смысле подтянуть? Для чего?

– Для весеннего экзамена.

– Неожиданно. Мне нужно точнее знать требования.

– Вы разденьтесь сначала. А то я задерживаю вас. У вас наверняка хватает хлопот. Я вам сейчас всё расскажу.

– Да я никуда не спешу. Рада буду тебе помочь.

Силуэт Льва Семёновича отделился от кухонной двери.

– Света! Наконец-то. Мы тебя уже заждались. Я тут пригласил Аглаю откушать вместе с нами.

– Вот и отлично. – Светлана сняла с себя шарф и положила его на верхнюю полку одёжного шкафа. – Арсений, Дмитрий, ступайте в комнату с дедушкой. На кухне вы сейчас только мешать будете. А мы пока с нашей гостьей здесь посекретничаем да поколдуем.

Мужчины удалились, взяв с собой чашки.

Светлана Львовна симпатизировала Аглае. Не сказать, что они много и часто общались, но весь внешний вид Аглаи, её манера поведения, её голос импонировали матери Димки и Арсения. Бывало, они сталкивались около дома и обменивались ничего не значащими репликами о погоде, излюбленной теме советских людей, интересовались делами, здоровьем, могли даже обсудить шумную телевизионную премьеру, если таковая имелась, причём Аглая порой поражала соседку точностью и дерзостью оценок. И каждый раз Светлане становилось после этого хорошо и спокойно. «Есть же ещё в этой стране нормальные люди», – радовалась она. А иногда, заметив издалека изящную и трогательную фигуру Аглаи, мерящую пространство мелкими шажочками, Храповицкая горевала: что ждёт эту, с таким несовковым вкусом одевающуюся, такую эффектную, такую развитую и свободомыслящую девушку в Совдепии? Ничего хорошего. Выйдет замуж, родит детей, красота сотрётся, хлопоты умножатся, характер испортится.

Обнаружив девушку у себя дома, Храповицкая сперва, само собой, удивилась. А потом обрадовалась. Аглая – это то, что ей сейчас надо.

– Помоги мне, голубушка. – Светлана Львовна взяла одну из принесённых сумок и понесла её на кухню.

Аглая схватила другую и устремилась вслед за хозяйкой.

Храповицкая посмотрела на девушку, покачала головой и куда-то ушла. Когда возвратилась, протянула ей фартук в разноцветную полосочку:

– Вот. Надень. Ну что?! Картошку успеешь быстро почистить? Думаю, мужчины от жареной картошки не откажутся. Суп и котлеты у меня есть. Салат какой-нибудь сейчас сварганим.

– Конечно.

Светлана достала из ящика стола серый нож с чуть изогнутым лезвием, с крупной, расширяющейся к концу ручкой:

– Вот. Старый, но надёжный. Моя мама эти ножи купила ещё до войны. И она приучила меня обязательно раз в неделю носить их к точильщику. Вот я вчера как раз носила. Так что нож в полном порядке. Приступай, а я пока закуски сделаю. Только будь внимательна – не порежься.

До сего момента Аглая бывала у Норштейнов дважды. Первый раз она помнила крайне смутно и знала о происшедшем тогда в основном по родительским рассказам, неизменно сопровождавшимся хохотом. Аглае было года два, и Лев Семёнович пригласил несколько музыкантов, соседей по дому, для того чтобы сыграть им свой новый фортепианный цикл, написанный по мотивам стихотворений Поля Элюара. Семья Храповицких-Норштейнов ещё была крепка и беззаботно счастлива, а отношения Динского и Норштейна пока не испортились.

До последней и решительной хренниковской борьбы с авангардистами, в коей Эдвард Михайлович примет самое активное участие, оставалось ещё больше пятнадцати лет.

Динские оказались в числе приглашённых. И так вышло, что маленькую Аглаю не с кем было оставить. В итоге рискнули взять её с собой. Слушала малышка внимательно, ни разу не пискнула. Когда её мать с ужасом обнаружила, что диван, на котором сидят Динские, несколько промок, поначалу не разобрала, в чём дело. А когда поняла, замерла от ужаса, боясь пошелохнуться и привлечь к себе внимание. То ли от восторга, то ли по несчастному стечению обстоятельств Аглая незаметно для всех описалась. Лев Семёнович продолжал вдохновенно играть, гости зачарованно слушать, и только Мария Владимировна, быстро смекнув, в чём дело, пришла на помощь. Она тихонечко вышла, показно съёжившись, словно от холода, потом вернулась с горячей грелкой и потихоньку приложила её к обмоченному месту. Конфуза удалось избежать.

Второй раз Аглая забегала совсем ненадолго уже после отъезда Арсения. Её мама сильно грипповала, а у Норштейнов как раз имелось подходящее лекарство, которое было довольно трудно достать. Тогда Лев Семёнович выдал ей заветную таблеточную пластинку в прихожей. Ни чаёвничать, ни обедать не позвал.

И вот третий раз.

Только почему она чувствует себя так, будто бывала в этой квартире раньше неоднократно и ей всё здесь знакомо, включая этот древний и тяжёлый нож, которым так неудобно счищать с картошки грязную кожуру?

Лев Семёнович и два его внука в ожидании пиршества разместились в комнате, нынче служившей и гостиной, и столовой, и спальней для старшего Норштейна. С потолка свисал матерчатый оранжевый абажур с длинной бахромой. Свет лампы, пропущенный через ткань, смягчался и настраивал домашнюю жизнь на неспешно сказочный уют, такой тягучий, что будь рядом старухи-парки, они бы нашли что сплести из этого воздуха. К Арсению подбирались добрые призраки детства, которые до сих пор ещё витали здесь и помнили, как он часами предпринимал попытки стать абсолютным продолжением инструмента.

Дима забрался в кресло, Лев Семёнович сел на диван, а Арсений устроился за столом.

– Помнишь, Арсений, когда мы чай пили сегодня, у тебя ложка упала?

– Ну. – Арсений удивился замечанию деда: к чему оно?

– Что значит «ну»? Помнишь, я сказал тебе: девушка к нам спешит. Ты ещё засмеялся, что мама, наверное, торопится к нам, а я возразил тебе, что ложки падают, когда кто-то собирается в гости, а не домой. Вот и не верь в эту чепуху с приметами. – Норштейн задорно, совсем не по-стариковски, улыбнулся.

Дима вдруг вскочил и направился к массивному телевизору, сиротливо стоявшему на столике у стены:

– Ребята! Я совсем забыл, что сегодня хоккей. – Дмитрий болел за «Спартак» и не пропускал ни одной трансляции матчей любимой команды, что по хоккею, что по футболу. – Хорошо, что вовремя вспомнил.

Юноша нажал большую кнопку в нижнем углу телевизора, подождал, пока не появится картинка, потом всмотрелся в неё и начал крутить ручку переключения программ, коих на советском телевидении насчитывалось четыре.

– Кто играет? – ради вежливости поинтересовался Арсений, который не переживал ни за одну команду ни в хоккее, ни в футболе.

– Наши с ЦСКА. – Димка пристально изучал появившиеся на экране составы команд. – В этом году у нас тренер новый. Борис Майоров. Классный… Лучше стали играть. В прошлом вообще был полный провал. Чуть не вылетели. С ЦСКА, конечно, совладать невозможно. Базовый клуб сборной. Всех лучших Тихонов забирает… Нечестно это! Но сегодня будет битва. Наши просто так не уступят.

– Наши – это кто? – осведомился Арсений.

– «Спартак», конечно. Не ЦСКА же, – раздражённо буркнул Дмитрий.

Почти сразу после стартового свистка нападающий «Спартака» Сергей Капустин забросил шайбу. Димка возликовал, заорал «Гол!» и победно вскинул руки. Потом бормотал себе под нос с видом спортивного эксперта:

– Серёгу Капустина рано списывать со счетов. Рано. Он ещё себя покажет.

Горячность юного болельщика передалась Арсению и Льву Семёновичу. Они постепенно увлеклись происходящим на экране. Красно-белые (спартаковцы) и красно-синие (армейцы), называемые в народе «мясом» и «конями», на площадке бились не на шутку. Время от времени после очередной толкотни у бортов возникали стычки, которые разнимали невысокие суетливые судьи в полосатых свитерах и тёмных шлемах. К концу первого периода армейцы в численном большинстве сравняли счёт, что вызвало у Димки приступ гнева: он кулаком грозил арбитру, проклиная его за несправедливое удаление спартаковского защитника Сергея Борисова:

– Вообще ничего не было! Судью на мыло! Засуживают наших.

C кухни между тем раздавались звуки женских голосов, глуховатый звон тарелок и другой утвари. Мужчины к этому не прислушивались. Хоккей поглощал.

Когда под бравурные сообщения комментатора об окончании первого периода игроки с чувством выполненного долга поехали к открывшимся большим воротам в конце площадки, Лев Семёнович встал и с таинственным видом подошёл к серванту. Аккуратно открыв дверцу, он несколько секунд в задумчивости осматривал содержимое, водя головой туда-сюда, затем достал пузатый графинчик, почти до краёв наполненный жидкостью нежно-жёлтого цвета. Гордо и независимо, под недоумевающие взгляды внуков, он пронёс радужно поблёскивающий сосуд по комнате и водрузил на стол.

– Это что? – изумился Арсений.

– Лимонная водка моего собственного изготовления. Настояна в те времена, когда за это ещё не привлекали к ответственности, – усмехнулся Норштейн. – По-моему, повод подходящий, как считаете?

Димку происходящее поразило. За всю его сознательную жизнь при нём на стол никогда не ставили ничего спиртного, даже в Новый год обходились сладкой шипучкой, чокаясь ею со смешно многозначительным видом. Ничего себе! Всё в один день. Как это уложить в голове? Он впервые попробовал спиртное, впервые поцеловал девушку, к ним заявился его старший брат, о встрече с которым он исступлённо мечтал, но не разрешал себе это признать; завтра, вероятно, он увидит после целой вечности отца, плюс сейчас на их кухне его любовь Аглаюшка Динская, вместе с мамой собирает что-то на стол, но очутилась она тут, похоже, совсем не из-за него.

Арсения появление на столе графина с лимонной водкой не обрадовало.

Его отношения со спиртным были далеко не безоблачными.

1966

Сын Лапшина Витенька болел часто, но всегда довольно быстро выздоравливал. Однако в этот раз хворь сразила его, как рыцаря сражает коварное вражеское копьё, – мгновенно и наповал. Тяжёлая пневмония надолго вырвала из жизни, приковала к постели, а папа с мамой с каждым днём выглядели всё тревожней и печальней. В больницу Витя отказался ехать наотрез, и по утрам и вечерам к ним приходила молчаливая медсестра, седая дама лет пятидесяти, но молодящаяся и пахнущая пудрой. Прежде чем сделать укол, она шлёпала Виктора по попке, и после этого укол казался совсем не болезненным.

В один день кто-то позвонил в дверь совсем не так, как звонила медсестра. Позвонил вальяжно, ненавязчиво, но в то же время довольно долго удерживая палец на звонке. Витенька, услышав из прихожей голос, обрадовался. Его любимый учитель истории Сергей Семёнович Яковлев пришёл его проведать.

Как это здорово!

Сергей Семёнович благоухал чистыми волосами, воротник его рубашки щегольски лежал поверх отворотов твидового пиджака.

Он вместе с отцом уселся около его кровати и сыпал приободряющими шуточками типа: «терпи казак, атаманом будешь». Потом Лапшин-старший предложил учителю чай, и они сели за стол прямо в той же комнате, где выздоравливал Витенька. Татьяна быстро достала чашки, наполнила розетки вареньем, разложила по тарелкам печенье и конфеты, а вскоре принесла с кухни дымящийся чайник. Витя хотел присоединиться, но мать сделала страшные глаза, означающие: вставать тебе ещё рано. Лежи!

– Вы знаете, Витя очень способный мальчик. У нас так все перепугались, что его так долго нет в школе. Вот командировали меня узнать. Ох! Я же кое-что купил. Там в прихожей оставил сумку. Дурная я голова!

– Я сейчас принесу. – Лапшин поднялся. Ему очень нравилось слышать всё это о сыне.

– Да что вы! Я сам.

Оба мужчины почти наперегонки бросились в коридор.

Из принесённого коричневого пакета Яковлев извлёк увесистые мандарины, нервно-красные яблоки и свёрток конфет «Мишка на Севере».

– Вот, дружок. Поправляйся. Это полезно и вкусно.

Витя вопросительно посмотрел на мать, и она кивнула. Вскоре комнату заполнил запах цитруса.

Сперва Яковлев обстоятельно, во всех подробностях выяснил, что с мальчиком, как его лечат и когда его ждать в школе, затем увлёкся разговором с Александром Лазаревичем.

Было видно, что собеседники говорят на одном языке и не уступают друг другу в интеллекте. Они упоённо беседовали о перерождении Пастернака в последние годы жизни и о том, принесло ли это ему творческое счастье, или же, напротив, это был акт капитуляции перед общей эстетикой доступности. Витенька не всё разбирал и иногда задрёмывал. В музыке Яковлев тоже выглядел не профаном. Он даже был в курсе системы додекафонии, называл имена Шёнберга, Берга, Вебера, чем немало поразил своего визави. Он поинтересовался, над чем сейчас работает Лапшин, и тот простодушно начал открывать перед человеком, которого видел впервые в жизни, свои сокровенные замыслы. Учитель взял с отца ученика слово, что тот пригласит его на авторский концерт. Лапшин пообещал, хотя заметил, что в ближайшее время ничего подобного не намечается.

Уже в дверях Яковлев улыбнулся и сказал:

– А вам привет от одного поэта.

– От кого же? – удивился Лапшин, не предчувствуя подвоха.

– От Евгения Сенина-Волгина, если вы такого ещё помните. Вера Прозорова также просила вам кланяться. Предатель…

Последнее он произнёс тихо-тихо. Пожалел всё же Витеньку.

Лапшин вернулся в комнату, сел в изголовье сыновней кровати и долго-долго, ничего не говоря, гладил Витю по волосам. Никогда прежде, ни потом Виктор не наблюдал у отца такого отсутствующего взгляда.

Часть пятая

1975

Первое время его однокурсники по Ленинградской консерватории присматривались к нему. Переходы из московских музыкальных вузов в питерские тогда почти не случались, и на Арсении лежало клеймо чужака. Разногласия между московскими и ленинградскими музыкантами начались ещё в те годы, когда Ленинград именовался Петербургом. Доходило иной раз до абсурда. Так, питерские и московские теоретики музыки упорно называли по-разному одни и те же ступени в ладах, бесконечно споря о том, что считать повышенной субдоминантой, а что пониженной доминантой. Разумеется, на появившегося москвича смотрели пристально, надеясь найти в нём какие-то профессиональные изъяны. Арсений никому не навязывал своей дружбы, не забывая проявлять умеренную доброжелательность ко всем, с кем общался. О том, что в Московской консерватории его ещё недавно держали за вундеркинда, в Ленинграде не ведали. Когда же история о сломанном во время конкурса Чайковского пальце и приобретённой вследствие этого сценобоязни проникла в стены здания на улице Глинки, то его товарищи по учёбе, особенно девушки, прониклись к нему тёплым осторожным сочувствием, которое у некоторых перешло в жгучий интерес.

Весна приходит в город на Неве, преодолевая целую череду трудностей. Из февральской темени, из стужи в старинных парадных с огромными лестничными пролётами и прихотливо изогнутыми перилами, из мокрого ветерка над серыми каналами, из мороси гулких проходных дворов она выбирается на проспекты, перекрёстки и площади и своим желанием и жаром растапливает снега, превращая их в огромные, то бегущие, то застывающие лужи. Потом она даёт солнцу высушить эти пресные слёзы уходящей зимы, иногда остывает к своим затеям, и тогда высохший город твердеет в предвесенних заморозках, а вскоре снова воодушевляется, и петровскую столицу наполняют новые запахи, чуть перегретые и пряные. Горожане ещё опасаются переодеваться в весенние наряды, но с каждым днём их взгляды, обращённые к кочующему по небосводу светилу, всё настойчивей требуют настоящего тепла. От такой беспардонности природа, случается, сердится и может на денёк засыпать почти декоративным, но от этого не менее обильным снегом нетерпеливых жителей Ленинграда. На майские праздники поединок весны с собственными капризами достигает апогея, а по их окончании обыкновенно погода устанавливается по-настоящему весенняя, а световой день увеличивается не постепенно, а гигантскими прыжками.

В один из таких майских дней 1975 года, когда стены консерваторского здания уже с трудом удерживали нужную для сохранности дорогих инструментов температуру, а коридоры слегка покачивало от предэкзаменационного оживления, к Арсению подошла его сокурсница Катя Толоконникова и пригласила в ближайшую субботу на день рождения. Арсений согласился не раздумывая, понимая, что отказ её наверняка обидит. Приглашение Катерины пришлось весьма кстати. Ему требовались новые впечатления, чтобы окончательно избавиться от старых.

Катя жила в доме на углу улиц Чехова и Жуковского, недалеко от Литейного проспекта. Отец посоветовал Арсению доехать на трамвае. Маршрут начинался на улице Куйбышева, потом продолжался на Выборгской стороне и в конце концов, завершив петлю, выходил на Литейный проспект. С моста Свободы – особый вид на город. В тот раз, в духоте дребезжащего вагона, глядя в мутноватое трамвайное окно, он впервые по-настоящему погрузился в томительное величие этого места, где от Невы отходит Большая Невка и конструкция набережных становится обманчиво просторной и почти замкнутой, а крыши домов создают иллюзию, что под ними протекает сказочная жизнь.

В тот год он играл несколько прелюдий и фуг Шостаковича. Погружаясь в немного аскетичную, но при этом технически и смыслово предельно насыщенную музыку «Прелюдий и фуг», Арсений частенько задавался вопросом: а как Шостакович мирился с этим городом (ведь он жил здесь достаточно долго), как его нервная и нестабильная натура справлялась с этим имперским ранжиром улиц?

До этого он в Ленинграде ни к кому не захаживал в гости и не знал, каковы настоящие старые питерские квартиры, какие лестницы к ним ведут, как они пахнут, есть ли лепнина на потолках, что видно из окон. Их с отцом жилплощадь на улице Куйбышева, хоть и находилась в самом центре, напротив Петропавловской крепости, которая всеми своими шпилями то возвышалась в их окнах, то, укутанная плотным туманом, полностью исчезала, всё же чисто питерской называться не могла. В ней ничего не напоминало о том, что Ленинград когда-то был Петербургом. Сталинский ампир призван был утвердить другой стиль, отменивший все прежние, лишить здания какой-либо архитектурной преемственности, набрав элементы из разных эпох, причудливо синтезировав их. Требовалось начать историю с нуля, но при этом первый аккорд взять мощно и полнозвучно, с колоннами, с большими балконами, с обилием сомнительных загогулин – в общем, со всем тем, что позже назовут архитектурными излишествами. Порой Арсению чудилось, что в их доме денно и нощно работает потаённый неслышный завод.

В квартире же Толоконниковых духи Питера жили в каждом сантиметре воздуха, в каждой трещинке лепнины на потолке, в каждой половице, в каждой дверной ручке. Позже Арсений вывел для себя, что город не тонет в болоте, на котором возведён, потому что всеми силами держится за свою историю, за всякий её след, за всякий её призрак, тайно сопротивляясь всем, кто его тащит в немилую ему сторону, только лишь делая вид, что поддался.

Побыв в обществе беззаботно веселящихся однокурсников, Арсений обнаружил, что всё это время рядом с ним существовал другой мир и что он напрасно этого мира сторонился. Его натура, выхолощенная и опустевшая сначала от тягот вундеркиндства, а потом от переживаний по поводу разлада в семье, широко распахнулась навстречу новым людям, так легко принявшим его в свой круг. Он вдруг осознал, что достиг такого возраста, когда вполне может ни перед кем не отчитываться. Эта мысль подействовала на него как инъекция странной свободы, где от раскрепощённости до безнаказанности расстояние в один необдуманный поступок, где будущее приближается к человеку так близко, что он не способен ни разглядеть его, ни оценить.

Родители Кати на время празднования ушли, и приглашённые на день рождения получили в своё распоряжение всю немаленькую площадь квартиры. В гостиной у Толоконниковых при желании можно было играть в футбол, а по коридору кататься на небольшом велосипеде.

Арсений преподнёс Кате изящный томик английского поэта Кольриджа из серии «Литературные памятники» с обложкой цвета хвойного леса в тёмное время суток. Кольриджа ему принёс отец. В те времена любые хорошие книги относились к дефицитным товарам, и их в основном не покупали, а доставали. Разумеется, у сотрудников Пушкинского Дома имелась возможность добывать то, о чём обычным книголюбам приходилось только грезить.

Арсения стихи английского романтика не затронули слишком глубоко. Когда он поделился с отцом планами подарить том Кате, Олег Александрович поддержал его в этом, пообещав в ближайшее время восполнить потерю домашней библиотеки.

Катя осмотрела презент с улыбкой, погладила корешок, с грациозным поклоном приняла присовокуплённый к Кольриджу букет розовых тюльпанов и легко коснулась губами щеки Арсения.

За столом собрались в основном ребята, которых Арсений неоднократно встречал в консерватории, знал по именам, иногда общался по учебным пустякам. Но были и совершенно незнакомые парни и девушки.

Ближе к концу застолья неожиданно появился Семён Михнов, педагог Арсения и Кати, вместе с женой Еленой, белолицей девушкой с огромными глазами. Он вёл себя раскованно, никакой дистанции между ним и студентами не ощущалось. Супруга его весь вечер молчала, не прикасаясь к пище, только выпила бокал белого вина. Видно было, что её немного тяготит это разудалое общество.

В тот вечер Арсений чокался только соком, хотя его и подбивали «не скромничать», поскольку все тут свои.

Когда застольные беседы начали приедаться, хозяйка поставила пластинку с популярными тогда танцевальными хитами, и гости, как по команде, принялись отплясывать на паркете.

Арсений удивился, что ему не кажутся эти песенки такими уж пошлыми и примитивными, как раньше. Плясать со всеми он, правда, не решился, но, когда Катя пригласила его на медленный танец, отказать не смог.

От Кати пахло вином и юностью. В один момент она прижалась к нему, задышала чуть чаще, но, не дождавшись от него того, на что рассчитывала, снова отпрянула.

Когда музыка отзвучала и танцующие принялись неохотно отлепляться друг от друга, Катя шепнула Арсению на ухо:

– Ты прям как скульптура. Красивый, но неподвижный.

Михнов с супругой жили совсем недалеко от Арсения – на улице Чапаева. Они предложили ему подбросить его до дому на такси.

Дома на расспросы отца, как всё прошло, Арсений ничего толком не ответил, только сказал, что было хорошо и весело.

После окончания весенней сессии Арсения Олег Александрович долго уговаривал сына поехать с ним в санаторий в Сестрорецк, но тот ни в какую не соглашался. Надо заниматься, задали на следующий год большую программу, а в санатории наверняка инструмент только в клубе, сможем ли договориться? Арсений выкладывал аргумент за аргументом и убедил в итоге отца, который уехал один, взяв с сына обещание всё же вырваться к нему подышать воздухом хотя бы на пару дней.

Знал бы доктор филологии подлинную причину сыновнего упрямства, не оставил бы его одного.

Но Арсений, несмотря на всю свою спокойную открытость и чистое простодушие, рано научился хранить и свои, и чужие секреты даже от самых близких.

Елену Михнову Арсению больше нравилось называть Алёнушкой. Что-то в этом сочетании букв, сначала отчётливо-белом, а потом будто тающем, сумеречном, завораживало его, окунало в кружева уютного детства и сладких сказок; и в то же время, когда он называл её так, иногда обращаясь к ней, а иногда просто в одиночестве мягко перекатывая на языке гласные и согласные звуки, в нём бушевало яростное, новое, безотчётное чувство: она моя. Бушевало, стремясь побороть стыд и страх, и от бесполезности такой борьбы доходило до исступления, до желания немедленно овладеть ею, где бы она ни была.

До встречи с женой своего консерваторского преподавателя отношения мужчин и женщин существовали вне Арсения, он воспринимал их умозрительно, со стороны, они никак не связывались в нём с физиологией. Часть его натуры формировалась в некой мёртвой зоне, недоступной не только чужому глазу, но остающейся непознанной и не открытой самим Арсением. Это его неведение о себе с определённого момента привлекало к нему женщин, но в силу того, что в Москве он большую часть жизни проводил за фортепиано, а в последний московский год чуть не сгинул под неподъёмными плитами рухнувшей семьи, ни к чему конкретному этот интерес не приводил.

Кто-то должен был пролить свет на ту его часть, что так долго пребывала в глубокой тени.

Семён Ростиславович первые месяцы занятий с Арсением ещё надеялся, что ему удастся заставить ученика перебороть сценобоязнь, но он довольно быстро отступился от этого, осознав, что если ученик преодолеет себя, то только сам, без чьего-либо участия, а вмешательство со стороны только навредит.

На кафедре, когда он просил разрешить Арсению играть программу отдельно от всех, в классе, сначала никак не могли взять в толк, что хочет от них молодой педагог. Но горячность, с которой он рассказывал о психологической травме ученика, о его ярчайших способностях, которые необходимо развивать, чтобы не лишать музыканта шанса когда-нибудь побороть себя, всё-таки склонила чашу весов в пользу Арсения и Михнова, и фортепианные мэтры Ленинграда согласились сделать для талантливого москвича невиданное для тех лет исключение.

Михнов всегда старался войти в положение своих учеников, настроить их на то, чтобы они максимально полно раскрылись, но при этом никому не показывал особого расположения. Однако Арсения он всё же немного выделял. В нём не было ни капли пошлости, ни грамма налёта житейского, приземлённого, его трактовка произведений отличалась неоспоримой ясностью. При этом его глаза выдавали в нём человека ранимого, которого следует опекать, чтобы эта чистота сохранилась в мире подольше.

Спустя пару дней после дня рождения Кати Толоконниковой Михнов остановил Арсения, играющего на уроке фа-мажорный этюд Шопена из десятого опуса, и сказал:

– Послушай, до экзамена ещё две недели, а ты уже готов на все сто. Думаю, тебе стоит немного переключиться, чтобы не перегореть. Поучи что-нибудь на свой вкус, а программу отложи на недельку.

Арсений поглядел на педагога не без удивления, прежде ему не приходилось сталкиваться с такими методами: «Наверное, он перестраховывается, боится, что я даже в классе себя накручу и ничего не смогу сыграть. Хочет, чтоб я был в максимально комфортном состоянии. Может, он и прав».

– Ко мне можешь не ходить неделю, – продолжил Михнов. – Да… кстати, есть идея. Ты, наверное, Ленинград совсем не знаешь. Моя жена Лена работает экскурсоводом. Хочешь, поговорю с ней, и она устроит так, что ты присоединишься к какой-нибудь из её групп?

Арсений замялся. Предложение Михнова неделю передохнуть от занятий с ним в классе пришлось как нельзя кстати. Ведь вчера позвонил дедушка. Перезванивались они и раньше, первый их телефонный разговор состоялся в начале марта, но с каждым звонком оба всё яснее ощущали, что им необходимо увидеться. Лучшего момента, чем этот, когда Михнов сам настаивает, что Арсению требуется пауза, может и не быть. А вот экскурсии… Зачем ему эти экскурсии?

Арсений вежливо отказался от предложения получше познакомиться с городскими достопримечательностями и сообщил, что воспользуется предоставленным ему временем, чтобы съездить в Москву, если Семён Ростиславович не против.

Однако после поездки в Москву, встречи с дедушкой и появившейся уверенности, что этим встречам ничто не мешает повторяться с такой периодичностью, с какой дед и внук пожелают, Арсений сам позвонил Михнову и сообщил, что передумал насчёт экскурсий: грех упускать такой шанс окунуться в историю Ленинграда. Педагог обрадовался, и вскоре Арсений услышал в трубке мелодичный голос его супруги, назначающий ему встречу завтра, в 10 утра, около Исаакиевского собора со стороны Медного всадника.

Сначала был её голос, совсем неподходящий к Лениной внешности, словно внутри её говорила другая девушка. Ей, белолицей, белокурой, строго складывающей губы, передвигающейся быстро и решительно, подходили бы интонации уверенные, деловые, темброво-насыщенные, с тонкой ледяной коркой, но она отдавала пространству слова нежно, чуть неохотно и мечтательно. В перепадах её тона Арсений улавливал нижние регистры флейты вместе с виолончельными флажолетами. Нечто ангельское наполняло произносимые Леной звуки, определённо иной, чем у всех людей, нескончаемый объём жил в её груди и заставлял каждую произнесённую фразу по-особому резонировать.

Потом голос превратился в её прикосновения, когда после экскурсии, окончившейся почти там, где начиналась, напротив Ленсовета, отпустив наконец любознательных туристов из Пскова, Лена взяла его под руку:

– Уф, устала! Пойдёмте посидим где-нибудь на лавочке.

Скамейки в Исаакиевском сквере, с длинными продольными белыми перекладинами, почти все были заняты. Лене и Арсению удалось притулиться с самого края. Места была так мало, что они сидели, почти прижавшись, и Арсений ужасно этого стеснялся.

А когда скамейка освободилась, Лена не отодвинулась от него.

Беловатое майское солнце осмелело и подогревало воздух так рьяно, что в нём уже плавали невидимые золотые шары и незаметно врезались в людей, оставляя следы, которые обнаружатся чуть позже. Не забывали шары ни поблескивающий купол Исаакия, ни красные флаги на здании Ленсовета, ни приземистые, с алыми полосами на белых брюхах городские автобусы и троллейбусы, то и дело пересекающие площадь с разных концов, ни рассыпчатый песок в детской ромбообразной песочнице посреди Исаакиевского сквера.

День горячился, как неумелый оратор, а их мысли, не обращая на него внимания, сцеплялись подобно двум восьмушкам на нотном стане, которые композитор задался целью повторять и повторять.

О чём они говорили? О том, что в Ленинграде киоски «Союзпечать» совсем иные, чем в Москве, и что ленинградские белые и массивные будки выглядят так, будто в них продают не газеты, а молотки с гвоздями, что в Ленинграде гораздо больше военных на улицах, чем в Москве, и что нет ничего печальней, чем в дождливую погоду не успеть до развода мостов добраться домой, если живёшь на другой стороне реки, что над Петроградской стороной бывают удивительные, ни с чем не сравнимые закаты, что Арсений до сих пор не посетил Эрмитаж и Русский музей, что Лена никогда в жизни не бывала в Москве.

О чём они не говорили?

О том, что Лена, пробыв два года в браке, ни одного дня не испытывала такого счастья, о каком мечтала, что супруг каждую минуту разочаровывал её своим педантизмом, железным распорядком дня, где ей отводилось место после музыки, работы, чтения и ещё чего-нибудь неотложного, что он не умел завлечь её ни разговором, ни взглядом, ни жестом, ни улыбкой, опутывая её всегда одинаковой сладковато-липкой предупредительностью и глупыми вопросами «отчего она такая грустная», что ей нестерпимо надоело изображать, что ей хорошо с ним в постели, что для неё не секрет: секс для него – лишь часть его распорядка, ни больше ни меньше, с обязательными движениями, продуманными, в чём-то даже изобретательными, но не доставляющими ей ни малейшего удовольствия, что её тошнит от неизбежной перспективы прожить с этим «прекрасным человеком» до конца дней и что, когда муж уезжает к родителям во Всеволожск и остаётся у них ночевать, она спускается в расположенный в их доме «Гастроном», покупает маленькую бутылку водки, которую в народе называют «чекушкой», и выпивает её до конца, а в перерывах между стопками курит и плачет. Разумеется, они не говорили о том, что у Арсения, исподволь рассматривающего лицо своей спутницы, чуть неправильное, но самое красивое в мире, в памяти возникали тургеневские описания Анны Одинцовой из «Отцов и детей», особенно то запомнившееся ему место, где автор пишет о её немного толстом носе, «как почти у всех русских» (когда читал, ему показался этот пассаж чуть дурновкусным из-за слова «толст», совсем не подходящего красавицам, но теперь он, глядя на Лену, догадался, что имел в виду Тургенев и как такой, чуть утолщённый книзу нос, придаёт женщине неотразимую привлекательность), и ещё о том, что из «Отцов и детей» врывалось и подбиралось к нему с тихим коварством вот это: «Анна Одинцова вышла замуж, чтобы спастись от бедности»; и, уж конечно, они не говорили о том, что на Арсения из глубины его сознания сейчас набросились все его книжно-киношные знания о любви, и он не мог запретить себе гадать, что ощущает мужчина, коснувшись губами губ девушки. (Нет, он не представлял в этой роли Елену, он пока не утратил окончательного контроля над собой, но рядом сидела именно она.)

И когда голубок с голубкой бесстрашно начали миловаться почти у их ног, Арсений продекламировал любимого Блока, один из его томительно нерифмованных стихов:

Я рассердился больше всего на то,

Что целовались не мы, а голуби,

И что прошли времена Паоло и Франчески.

Елена в ответ окинула его отнюдь не безучастным взглядом.

Чего они не заметили?

Того, как прошло время.

Она предложила не ждать трамвая, а прогуляться до Петроградской пешком.

– Обещаю продолжение экскурсии.

Они прошли по улице Гоголя до Невского, всеми своими окнами, витринами, кокардами милицейских фуражек и бляхами на кителях военных патрульных отбрасывающего солнечный свет на близкий шпиль Адмиралтейства, пересекли проспект под светофорное подмигивание и через арку Главного штаба, под которой удобней всего пролетать невскому ветру, вышли на Дворцовую, полную праздного народа, двигающегося хаотично и с суетливым восторгом глазеющего по сторонам. Зимний царский дворец, давно уже взятый в музейный плен, выглядел как будто ссутулившимся и уставившимся себе под ноги.

– Любопытно, что мы, проклиная всю царскую историю России, демонстрируем туристам исключительно её памятники. Не думал, как при таких плохих царях-угнетателях строилась такая красота?

– Не думал. Но мне кажется, что не все цари злодеи. Пётр Первый, например.

Лена иронично засмеялась:

– Ну да. С этим трудно спорить. Особенно в этом городе.

Они вместе с многочисленными прохожими втекли в улицу Халтурина, в чьё архитектурное устройство всё же просочилось устойчиво византийское, так ненавидимое Петром.

– Когда я прохожу здесь, – Лена остановилась на полукруглом мостике через Зимнюю канавку, – не могу избавиться от мысли, что во всём этом присутствует неуловимая ложь и вода этого канала не хочет втекать в Неву, сопротивляется, цепляется за все арки, за берега, за мокрый воздух. У тебя нет такого ощущения?

Арсений всмотрелся в ровный гранит набережной с аккуратными, симметрично поделёнными решётками, пока взгляд не упёрся в скопище домов на другом берегу Невы, внутренне восхитился стройностью всех элементов, их ажурностью и в то же время мощью, но ничего мучительного и лживого не разглядел.

– Кстати, – продолжила Лена, – Лиза утопилась тут только у Чайковского, у Пушкина этого и в помине нет.

– Это я знаю, – протянул Арсений удовлетворённо, – в музыке я не такой необразованный, как в истории.

Весь их разговор до этого момента складывался так, что ему не приходилось выбирать, на «ты» её называть или на «вы». «Ты» просилось, но всё же «тыкнуть» было страшновато, а «вы» создавало излишнюю холодность, сейчас не нужную. Однако хорошее воспитание победило. Когда они шли по Кировскому мосту, длинному, шумно-машинному, одинокому в своей непомерной длине и окружённому неслыханным великолепием видов, Арсений, предчувствуя скорое окончание прогулки, спросил:

– Семён Ростиславович вас, наверное, заждался.

Согласно расписанию, сегодня Михнов в консерватории с учениками не занимался.

– Заждался бы, если бы был дома, – усмехнулась немного недобро Елена. Потом, чуть смягчившись, пояснила: – Он у родителей. Они живут во Всеволожске. Часто болеют. Вот он их и навещает при любой возможности.

При слове «родители» у Арсения немного защемило в груди, но он быстро совладал с собой.

Мимо них прогромыхал трамвай.

Там, где вновь на мосту собираются красной гурьбою

Те трамваи, что всю твою жизнь торопливо неслись за тобою… —

задумчиво продекламировала девушка.

– Чьи это стихи? – встрепенулся Арсений.

Строки звучали непривычно и свежо.

– Уверен, что хочешь знать?

– А почему я могу не хотеть этого знать?

– Это Бродский.

– Бродский?

Арсений недоумевал. От Невского к Ленинградской филармонии вела улица Бродского. Однако, судя по рассказам отца, тот Бродский, в честь которого названа улица, был живописцем и стихов не писал.

– Да. Иосиф Бродский…

– Это современный поэт?

– Да. Только стихов его в журналах не прочтёшь. Он эмигрант. Живёт в США.

– А… Жалко, что не в СССР. Хорошие стихи. – Арсений искал возможность свернуть с этой темы. Так недолго и до Солженицына с Сахаровым дойти. А эти имена возвращали его к той тине, из которой он только недавно вырвался и ещё помнил, как она пахнет.

– Как-нибудь расскажу тебе о нём побольше. Если пожелаешь.

Сильный и тёплый порыв ветра в этот момент прошёлся по её волосам, взволновав их, одновременно обдав щёки Арсения и сморщив отдельные места на зеленоватой толще невской воды, с ленивыми покачиваниями протекающей под мостом.

– С удовольствием послушаю.

Сначала дошли до его дома. Пока приближались к нему, Лена пристально, со всех ракурсов, осмотрела массивное строение. Так обычно изучают вещь, перед тем как купить.

– Ну, вот здесь мы живём с отцом, – сказал Арсений и тут же пожалел: наверняка сейчас последует вопрос: а где мама?

Но Елена смолчала, подняла глаза и долго что-то рассматривала, перед тем как поинтересоваться у Арсения:

– Уютные какие герани на окнах на последнем этаже. Не ваши?

– Нет. Наши окна сюда не выходят.

– А куда? Во двор?

– Нет. На площадь.

– Ну ладно. Ступай. Надеюсь, экскурсия тебя не разочаровала. – Лена, чуть прищурившись, заглянула прямо ему в глаза, и от этого взгляда ему стало не по себе, будто он вмиг лишился права принимать решения самостоятельно и начинает жить согласно чьей-то неведомой воли.

– Давайте, я тебя… вас провожу.

Лена в ответ прыснула:

– Да здесь два шага. Боишься, я не дойду? – И, вдруг посерьёзнев, добавила: – Хотя пошли. Галантность – не такое уж распространённое явление под луной. Особенно в наши дни.

Через пару домов они оказались около вывески из больших букв: «ГАСТРОНОМИЯ КОНСЕРВЫ ГАСТРОНОМИЯ». За буквами располагался один из самых больших в этом районе продовольственных магазинов, где в хороший день можно было вполне достойно отовариться.

– Мне надо зайти кое-что купить домой, – сказала она немного печально. – Если неохота, не жди меня.

Она ловко достала из кожаной сумки авоську, в несколько раз сложенную, и, развернув её, взяла за матерчатую ручку.

– Я никуда не тороплюсь, – поспешно заверил её Арсений, а сам огорчился: «Покупает продукты для любимого мужа. Ждёт его. Скучает».

От этого вывода внутри заныло. В конце концов, а чего он ещё ждал? Чего себе так бездумно насочинял? Прав отец, который иногда корит его за то, что он, не желая мириться с чем-нибудь, придумывает взамен этого нечто не существующее, но более ему подходящее.

Так и, узнав о том, что мать не из-за Сахарова с Солженицыным разочаровалась в папе, Арсений до последнего моделировал некие обстоятельства, некие объяснения случившегося, не смея впустить в себя окончательную правду.

Из-за этого он и поехал тогда искать Саблина во Владимир. Вдруг поездка прояснила бы нечто оправдывающее мать? Лишь посещение Владимирского управления КГБ заставило его забыть о своих фантазиях. Кстати, при всём оглушающем страхе того дня, при всей жёсткости и жестокости, с которой с ним в КГБ говорили, он был благодарен тем людям за то, что, убедившись в его непричастности к делишкам Саблина, они открыли ему кое на что глаза и, как могли, посочувствовали.

Лена управилась в магазине довольно быстро, не дав Арсению окончательно погрузиться в себя. Вручив спутнику купленное, она зацокала каблуками по асфальту так быстро, что Арсений едва поспевал за ней. Потом вдруг остановилась, оперлась на руку растерявшегося юноши и вздохнула:

– Ноги устали. Сколько ни говорила себе на работу не ходить на каблуках, но тяга к прекрасному берёт своё. – Она сдавила запястье пианиста ощутимо сильно и, смешно поджав губы, пожаловалась: – Я без каблуков маленькая и сама себе не нравлюсь.

Михновы проживали в доме на углу Чапаева и Братьев Васильевых. Улицы героя Гражданской войны и создателей культового советского фильма о нём образовывали идеально прямой угол.

С парадной стороны угловой дом, несмотря на грязновато-серый цвет стен, производил весомое впечатление, а за счёт башенки на углу стремился немного вверх; однако во дворе, где притулились подъезды под кривоватыми козырьками, гармония нарушалась сиротским запахом помойных баков, куда жители покорно сносили содержимое своих мусорных вёдер.

– Полагаю, с твоей стороны будет крайне нетактичным, если ты отклонишь моё предложение накормить тебя обедом. Семён напутствовал меня быть тебе сегодня и матерью, и сестрой. Так что уж не мешай мне исполнить поручение мужа до конца.

– Спасибо. – Арсений и правда проголодался.

Его ошеломило, что супруги Михновы проживали в коммунальной квартире. В Москве коммуналок к тому времени почти не осталось, а в Питере они цвели буйным цветом во всей своей прелести и мерзости.

Увидев в коридоре на вешалке старый морской китель, а на полке около белой облезлой двери несколько бескозырок и фуражек, юноша обомлел, но Лена сразу всё объяснила:

– С соседом нам повезло. Он просто чудо. Моряк дальнего плавания. Полгода в рейсе, а когда на суше, почти здесь не бывает. Всё шляется где-то. Семён, правда, его недолюбливает. Говорит, что он форму втихаря иностранцам продаёт. Но я не особенно в это верю. Больно рискованно.

Ещё поразило, какой изысканной, красивой посудой обладало это семейство. На дне суповых, с ажурными краями тарелок проступали рисунки с античными сюжетами, более мелкие тарелки так сияли окантовками, словно на них нанесли настоящее золото, а чашки выглядели столь хрупко, что страшновато было взяться за них.

– Какая посуда интересная! – искренне изумился Арсений, когда Лена большим половником наливала ему дымящийся суп.

– Бабушкино наследство. Больше ничего не осталось. Что-то комиссары разобрали, что-то продали, что-то на продукты после революции обменяли.

Уже не первый раз она как-то странно высказалась о советской власти. Как к этому относиться? Смелая она.

Но окончательно в шоковое состояние студента Ленинградской консерватории привело то, что после этой обиженно-злобной тирады про комиссаров Лена поставила на стол бутылку «Пшеничной» водки, где на этикетке цвёл солнечный деревенский день, а чуть ниже этого сусального пейзажа по полукругу можно было прочесть: «СДЕЛАНО В СССР».

Что было потом?

Он не смог отказать ей, когда она попросила его выпить с ней по рюмочке, хотя после первого же глотка подавился, обожжённый горечью и крепостью. Из-за этого ему сделалось так неудобно, что он снова налил себе полную стопку и тотчас проглотил её целиком. Елена, видя, что Арсений растерян, быстро намазала чёрный хлеб твёрдым, ещё не оттаявшим после пребывания в холодильнике маслом, посыпала его солью и на маленьком блюдечке положила перед Арсением:

– Чего не сказал, что водку раньше не пробовал? Я думала, ты большой мальчик.

– Не пробовал действительно. – Таким вкусным показался кусок обычного чёрного хлеба с маслом и солью, что он, жадно дожевав его, попросил ещё один.

– Смотри не привыкни. Хотя от такой жизни иногда только водка и спасает. – Лена немного наклонилась к нему.

Арсений не счёл нужным уточнять, от какой такой жизни водка спасает любимую жену его консерваторского преподавателя.

А дальше они выпили ещё. Арсений похвалил суп, а Лена посетовала, что в магазинах продаются скверные овощи: почти половину приходится выкидывать.

– Если есть возможность питаться в ресторанах, – заметила она, – ей преступно пренебрегать. Будь у меня достаточно денег для этого, в наши жуткие магазины я бы и не заходила.

Водка, легко проникнув в молодую кровь, на время взяла бразды правления в свои руки. Она поочерёдно вскрыла все его кладовые, где болезненно сжатыми лежали начавшиеся 31 августа 1973 года страдания, и выпустила их на волю.

Лене он выложил всё: торопливо, сбивчиво, с такой решительностью, словно от этой девушки зависело, прекратятся его страдания или продолжатся. Она слушала Арсения, и в ней бурно созревало такое нестерпимое желание близости, какое она за собой прежде не знала. Он не отдавал себе отчёта, что чувствует, но вся та мужская энергия, что так долго была в нём закупорена, готова была вырваться наружу незамедлительно. Поэтому им не потребовалось много времени, чтобы приладить друг к другу губы, руки, ноги, молодые, ничем ещё по-настоящему не насытившиеся тела. Ни он, ни она не сомневались в правильности и необходимости происходящего, не терзались, не просчитывали последствия.

Одна их жизнь кончилась, другая началась, и эту новую они ни за что не променяли бы ни на какую другую.

Экзамен, который, согласно договорённости Михнова с кафедрой, Арсений отыграл в классе, прошёл превосходно. Педагоги потом заинтересованно обсуждали с Семёном Ростиславовичем диковинную сценобоязнь студента Храповицкого, интересуясь, возможно ли избавить от неё талантливого молодого пианиста, ведь такой музыкант растёт, как же ему без большой сцены? Но Михнов только разводил руками, говоря, что всё испробовал и, увы, побороть это несчастье Арсений способен только сам. Постороннее вмешательство только усугубляет его состояние.

Каждый день, предшествовавший экзамену, Арсений встречался с женой своего преподавателя. Она звонила ему, и он, бросая всё, счастливый и сильный, бежал по улице Куйбышева до поворота на Чапаева и попадал в её объятия. Они строго-настрого условились, что сам он никогда не будет ей звонить и искать с ней встречи. Иногда им доставался всего лишь час, и они любили друг друга осознанно долго, чтобы растянуть всё на один длинный «раз». Но если выпадало остаться наедине побольше, то, наоборот, спешили дойти до конца, чтобы после короткой паузы снова погрузиться в сладкое взаимное обладание. И ни одна встреча не обходилась без спиртного, словно всякий глоток водки, вина или портвейна растворял в них страх греха и заставлял поверить, что будущее принадлежит им, что любовь сильнее всех обстоятельств и справится со всем вместо них.

Первое утро долгожданных каникул источало проникающие в комнаты через приоткрытые окна медленные запахи ленинградской сырости. Отец ушёл из дому очень рано, торопясь на международную конференцию, где, по его словам, планировалось участие нескольких очень известных специалистов по Пушкину из социалистических стран. Сквозь сон Арсений услышал, как папа сказал ему, что если он хочет с ним завтракать, то пусть просыпается, но перешедший вчера на четвёртый курс консерватории отпрыск замахал рукой, умоляя не будить его.

Сразу же после того, как сон нехотя покинул его, Арсений начал ждать звонка Лены. За эти десять потрясших его дней ни разу не случалось, чтобы она не позвонила. Он приучился к этому, ему не приходило в голову спрашивать её, куда девается в это время Михнов – скорее всего, уходит в консерваторию или ещё куда-нибудь, – и он почему-то не представлял себе, что возможно такое, что Семён Ростиславович останется на весь день дома.

Арсений заступил в некий волшебный двигающийся круг, где всё легко, всё называется Леной, где нет никаких преград, где спиртное не тяготит, а вдохновляет, где любой городской вид трогает до слёз, где все впечатления только потому ценны, что связаны с любимой женщиной, и нет ни сил, ни желания преодолеть эту томительно-прекрасную, растекающуюся, как прелюдии Дебюсси, центробежную тягу.

После их первой с Алёнушкой близости он пришёл домой ошарашенный, немного навеселе и сразу забрался под одеяло. Отец утром предупредил его, что будет поздно: приглашён на банкет по поводу защиты докторской – идти не очень хочется, но отказать нельзя. Арсений, не любивший, когда отец задерживался, тогда почти обрадовался этому. Такое счастье поселилось в нём. Необходимо побыть наедине с собой, чтобы попытаться это счастье пережить и подняться вровень с ним. Его постель казалась ему звериной норой, куда он заполз, чтобы набраться сил. Однако недавняя водка вздёргивала мысли, заставляла их прыгать, как на батуте, не давая возможности приземлиться на мягкое, ровное и спокойное. В один миг его кольнул нежданный ужас: вдруг употребление спиртного повлияет на его координацию и он потеряет виртуозность, которую наращивал много лет, за которую держался как за последнее спасение в профессии, как за то, что сохраняло надежду когда-нибудь всё изменить, исчерпать болезнь и выйти на сцену. Он в страхе вскочил, ринулся к инструменту, сыграл несколько виртуозных пассажей. Вроде бы всё в порядке. Всё как обычно. Руки – продолжение инструмента, инструмент – продолжение рук. Отпустило!

Одиннадцать утра. Когда же Лена позвонит? Наверное, скоро…

Арсений потянулся так сильно, что задел рукой о стенку. Впереди целое лето! И он проведёт его в городе, на улице Куйбышева, которая почти у самой Большой Невки поворачивает на улицу Чапаева.

Арсений не спеша, с удовольствием позавтракал оставленными отцом бутербродами с сыром и колбасой, попил чаю с сахаром. Петропавловский шпиль едва проступал сквозь серое марево неба. Чуть чётче проглядывались силуэты суетящихся вокруг него чаек.

Когда прошёл час, а звонка так и не последовало, Арсений немного насторожился. Что она медлит?

Он включил телевизор, но там шёл документальный фильм о том, как Кировский завод доблестно выполняет пятилетний план. Смотреть такое всерьёз невозможно. На других трёх программах показывали что-то подобное. В СССР тех лет мало кто смотрел телевизор днём в будни.

Арсений забрёл в комнату отца. Аккуратно застеленная постель умилила. Наволочка на подушке белее, чем стиральный порошок.

Постельное белье Храповицкие сдавали в прачечную – отец иногда просил Арсения помочь ему донести тюки, – а вот за чистотой их одежды Олег Александрович следил сам: рубашки, брюки, пиджаки, свитера – всё это содержалось в идеальном порядке, и те, кто наблюдал младшего и старшего Храповицких там, где они появлялись, вряд ли могли бы предположить, что в их доме отсутствует хозяйка.

Арсений не без досады подумал: жаль, что отец почти не втягивал его в домашние заботы после их переезда в Питер. Скоро Лена разведётся, они начнут совместную жизнь. Ему надо будет помогать ей по хозяйству. А он толком ничего не умеет. Надо подучиться, пока не поздно.

От этих мыслей в нём всё успокоилось, разгладилось. Сам того не сознавая, он сейчас впервые позволил себе представить их с Леной совместное будущее, и это оказалось пленительно.

А как воспримет развод Михнов? Ну, он же умный и тонкий человек. Поймёт, что дальше мучить не любящую его супругу бессмысленно.

На прикроватной тумбочке у отца лежала майская книжка «Нового мира». Арсений взял её, вернулся к себе в комнату, плюхнулся в длинное и по-советски не очень удобное кресло и принялся листать журнал. Повесть Соломона Смоляницкого «Майские дни» начал читать, но смысл ускользал, а слова обесцвечивались и разваливались на части.

Вдруг пронзило словно током: а как отнесётся отец ко всей этой истории? Ведь Лена бросает из-за него мужа. И его тоже оставила жена. Арсений отложил «Новый мир».

Нет. Папа всё поймёт. Это разные истории. Там действительно предательство. А здесь обстоятельства.

Часы тикали, стрелки ползли, а телефон молчал. Около двух часов дня ощетинившийся рычажками аппарат ожил, заверещал, Арсений бросился к нему, но вместо неподражаемого голоса любимой из трубки раздался незнакомый мужской голос, спросивший отца.

Несколько раз начинался дождь, наполняя квартиру шуршащей холодной свежестью, раздражая слух неритмичными унылыми стуками капель. Потом показалось недовольное солнце, осмотрело намокший, захлёбывающийся влагой город и быстро исчезло за непроницаемым серым покрывалом ненастья.

Ближе к шести вечера вернулся отец и расстроился из-за того, что Арсений не разогрел себе ничего на обед.

Они поели в полном молчании.

Потом слушали радиоспектакль «Операция „Трест“».

Папа ценил радиоспектакли.

В восемь вечера Арсения неожиданно одолела такая усталость, что он прилёг на свою постель поверх одеяла. Отец зашёл к нему и настороженно спросил, хорошо ли его сыночек себя чувствует… что-то очень он бледный.

Арсений пожаловался на тяжесть в голове и сказал, что, наверное, прогуляется, а потом заскочит к товарищу.

К товарищу он не собирался.

Просто их застывшая квартира, отец, бесконечный пасмурный день, затекающий в окна, сейчас совсем не подходили для того, чтобы переварить фатальное: уже девятый час, Лена не позвонила и, значит, уже не позвонит.

Куда он идёт? Зачем? От чего он надеется этой прогулкой исцелиться?

Лена не позвонила. Он, соблюдая их уговор, ничего не предпринял. Конечно, отсутствие звонка можно было объяснить разнообразно: муж заболел и остался дома, им пришлось куда-то уехать вдвоём, да и мало ли ещё что. Но что-то подсказывало ему, что это конец, что всё неправильное, порочное, безумное, бессмысленное, определяющее их отношения, завершилось по воле Елены и что у него нет ни единого шанса этой воле противостоять.

Мимо него тяжело проезжали вечерние трамваи. На этом мосту Алёнушка в первый их общий день читала ему стихи Бродского.

Алёнушка. Он любил её так называть. И она любила, когда он её так называл. Только виду не подавала и даже хмурилась: мол, пошловато это как-то, искусственно. Да и братца Иванушки нет.

Впереди зелёными уступами кромсали небо деревья на Марсовом поле, чуть дальше двойные головки фонарей пересекали туго натянутые провода, слева выглядывал шпиль Михайловского замка.

Арсений свернул с моста налево, прошёл вдоль зелёного здания Института культуры, в просторечии пренебрежительно называемого «Кулёк» и частенько подвергаемого насмешкам за низкий уровень профессиональной подготовки студентов.

Миновав массивную и безнадёжно длинную решётку Летнего сада, он двинулся по Фонтанке.

Почему он остановился возле «Рюмочной» на Моховой? Видимо, присущий каждому человеку в той или иной мере здравый смысл в тот день размылся в Арсении почти до полного исчезновения. И на его место пришло нечто бессознательное.

Как заклинание в голове звучало невесть откуда взявшееся:

Я пригвождён к трактирной стойке.

Я пьян давно, мне всё равно.

Вон счастие моё – на тройке

В сребристый дым унесено…

Строки Блока размагнитили его внутренний компас, и он, почти не размышляя, стоит или не стоит, пристроился в конец очереди, выползающей из двери заведения, как после дождя из земли выползает самонадеянный неторопливый червь. Перед ним два довольно помятых интеллигента взахлёб обсуждали спектакль БДТ «Протокол одного заседания» и дружно удивлялись, как «такое» пропустила цензура. Ведь из спектакля ясно, как дважды два, что вся социалистическая экономика – полная туфта и что из-за этой туфты народ вынужден простаивать в очередях за самым необходимым.

Остальные персонажи из очереди хранили молчание.

До закрытия оставалось не так уж много времени.

Внутри народ вёл себя куда более оживлённо: в шум голосов время от времени врывался глухой звон толстого стекла. Арсений встал около одного из столов, как раз рядом с теми интеллигентами-театралами, c которыми после совместного стояния в очереди почти сроднился.

Три кильки на бутерброде меньше всего напоминали золотых рыбок.

На вкус и выпивка, и закуска – гадость. Но это сейчас даже нравилось Арсению.

Новое ощущение: чем хуже – тем лучше.

От табачного дыма выедало глаза.

По сторонам глазеть не хотелось.

Водка ещё больше погрузила его в себя. После второго глотка мелькнула мысль, что этот день можно вычеркнуть из жизни, как композиторы вычёркивают лишний такт. А завтра всё изменится! Или Лена позвонит, или… Кто-то мягко коснулся его плеча. От неожиданности он вздрогнул и чуть не сшиб свою опустевшую рюмку.

– Привет! – Катя Толоконникова, в джинсах и белой свободной футболке, стояла перед ним и убирала со лба лёгкие волосы. – Вот уж не ожидала тебя здесь увидеть. Ты пьёшь водку? – Она взяла рюмку, принюхалась к ней, повертела её в пальцах, словно собиралась этим пристыдить однокурсника, потом поставила на место. – Тогда пошли к нам, познакомлю тебя с друзьями. Не торопишься, надеюсь?

Компания молодых людей, разгорячённых и разговорчивых, окружила тесным кольцом столик в самом дальнем углу «Рюмочной». Катя представила «однокурсника и друга», чем вызвала приступ необъяснимого восторга у своих приятелей и приятельниц. К Арсению сразу потянулись несколько рук, мужских и женских, желая засвидетельствовать знакомство рукопожатием.

Поначалу он не предполагал, что задержится среди Катиных друзей сколько-нибудь долго. Не собирался он и пить без разбору водку, шампанское, а после портвейн. Однако его планы быстро разрушились, их унесло течением дружеского застолья, как лёгкие щепки уносят в невидимую даль воды бурных и могучих рек.

Помимо Кати и Арсения, общество составляли три парня и две девицы. По их разговорам и наигранной раскрепощённости Храповицкий догадался, что они студенты находящегося неподалёку Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии, сокращённо ЛГИТМИК. Один, к которому другие обращались Дэн, явно строил из себя вожака. Как понял Арсений, его лидерство во многом определялось тем, что он участвовал в массовке в двух спектаклях БДТ и не только видел почти всех товстоноговских знаменитостей, но и стрелял сигареты у самого Олега Басилашвили. Из его рассказа, который Арсений слышал не с начала, можно было подумать, что они с Басилашвили на короткой ноге и Олег Валерьянович ждёт не дождётся, когда Дэн окончит институт. После этого знаменитый артист будет договариваться с Гогой (так некоторые театралы Ленинграда называли главного режиссёра БДТ Георгия Товстоногова) о приёме Дэна в театр.

После того как посетителям пришлось покинуть гостеприимный подвальчик на Моховой, Катерина настояла, чтобы все отправились к ней, поскольку её родители отдыхают на море, а выпить у неё больше чем достаточно.

Арсений почему-то обрадовался такому повороту. Ещё немного времени он выиграет у своего горестного одиночества, и это не так уж плохо в нынешнем его положении.

Они прошли всей гурьбой по Моховой до Белинского, свернули к Литейному, а там уж рукой подать до цели. Длинный ленинградский вечер не собирался заканчиваться. В воздухе с избытком накопился пар, предвещавший грозу.

Квартира Толоконниковых не произвела на Арсения в этот приход такого помпезного впечатления, как в первый раз. В случайном расположении мебели сквозила усталость, а огромное зеркало в зале отражало мир как будто немного темнее, чем он есть на самом деле.

Катя принесла и поставила на стол несколько бутылок с фирменными этикетками. Диковинный алкоголь вызвал у компании прилив энтузиазма пополам с пьяным восхищением.

– Отец привозит из командировок. А сам дома почти не пьёт. Мать ненавидит пьяных.

По Катиному тону нельзя было разобрать, довольна она этим или нет.

Услышав про Катиного отца, Арсений вспомнил про своего. Спросил, где телефон. Ему показали.

На то, что Арсений задержится в гостях у приятеля, отец отреагировал на редкость спокойно, только попросил ещё раз позвонить, когда он соберётся домой.

Вскоре ожил кассетный магнитофон – весомый символ благополучия тех лет, – и хриплый голос Высоцкого придал общему веселью ещё более залихватский и бесшабашный тон.

Как ни странно, Арсений быстро освоился в незнакомой ему компании. Когда театралы высыпали на лестничную площадку перекурить, а Катя с Арсением остались одни, он спросил её, отчего не видел Дэна и его друзей у Кати во время празднования её девятнадцатилетия. Катя сперва промолчала, подошла к окну, широко открыла его и, облокотившись о подоконник, замерла. Арсений подошёл к ней, встал рядом. Катя вдруг резко обернулась к нему и звонко поцеловала в щёку, тут же отодвинувшись на приличное расстояние, будто кошка, ожидающая начала игры.

– А тебе так интересно, отчего Дэна и его друзей ненавидят мои родители? Или ты спрашиваешь, просто, чтобы спросить и не выглядеть неразговорчивым букой?

Не дождавшись от Арсения ничего, кроме изумлённого и несколько испуганного взгляда, она процедила:

– Дэн когда-то был моим любовником. Но родители испугались, что его главная цель поселиться у нас. Мы с Дэном давно просто друзья. Не из-за родителей, из-за другого. Ему и его оруженосцам вход сюда заказан, когда мать с отцом дома.

Курильщики вернулись, прекратив поток откровений молодой хозяйки.

Услышанное от Кати, что когда-то были любовниками, а теперь друзья, столкнуло его с орбиты, кружение по которой позволяло ему на время отвлечься от того, что Лена сегодня не позвонила. Если она больше не захочет с ним быть, вряд ли они останутся друзьями. И зачем она вышла замуж за Михнова? Вдруг он поразился, что почти ничего не знает о её прошлом. На такие разговоры у них никогда не хватало времени.

А у него и прошлого-то особо никакого не было, кроме семейной драмы, которую он во всех подробностях выложил перед Еленой в первый их день.

К уважительному, с придыханием, удивлению собравшихся, он подошёл к столу, налил себя полный стакан светло-коричневого бренди и, ни с кем не чокаясь, мелкими глотками выпил. После чего взял дольку лимона и сжевал её вместе с коркой. Бренди рвалось обратно, и он, сколько мог, задержал дыхание, а потом задышал судорожно и часто.

– Ты что творишь? – Катя решительно подошла к нему. – С ума, что ли, сошёл. Кто так коньяк пьёт?

Девушка с тревогой оглядывала его.

Арсений сначала ощутил внутри что-то похожее на взрыв, но потом тепло разлилось по животу, в руках и ногах появилась лёгкость, а в душе тяга к героическому или хотя бы зверски решительному.

– Так пьют отличные ребята, – похвалил Арсения Дэн. – Я-то думал, у вас в Консе одни хлюпики обретаются. Оказывается, ошибался.

В бутылке оставалось ещё достаточно коньяка. Дэн, так же как и Арсений, налил себе полный стакан и, по-пижонски запрокинув голову, влил в себя его содержимое. Все, кроме Кати и Арсения, наградили вожака аплодисментами.

– Как отцу пропажу такой дорогой бутылки объяснишь? – осклабился Дэн.

– Не переживай. Он не заметит, – отреагировала дочь часто выезжающего за границу отца.

Около полуночи будущие артисты ленинградских и других театров изъявили желание уходить. Арсений в это время закрылся в туалете, где его выворачивало до самых внутренностей. Его никто ждать не стал.

Вышел он покачиваясь, стыдясь и намереваясь исчезнуть незаметно. Но Катя поджидала его в коридоре. Она молча взяла Арсения за руку и потащила в комнату. На столе дымилась чашка горячего сладкого чая.

– Пей, дурачок.

– Боюсь, не полезет. – Арсений был едва жив.

– Полезет. Коньяк-то полез. – Катя усмехнулась и потрепала его по голове, отчего в висках у Арсения запульсировало бешено и больно.

– А от головной боли ничего нет? – жалобно простонал горе-выпивоха.

– Сейчас поищу. – С этими словами Катя удалилась.

Арсений, страдая, взял чашку за ручку и чуть не пролил всё на себя.

«Надо же было так напиться! Какой стыд! – отпечатывалось в замутнённом сознании. – Надо будет домой войти очень тихо, чтобы отец не проснулся. Хотя он, скорее всего, не спит. Ждёт меня. Что же делать? Ведь уже так поздно. Метро вот-вот закроют. Пешком? Скоро мосты начнут разводить. Хотя ещё и не так скоро. Стоп! Надо позвонить и сказать, что останется ночевать у товарища, поскольку не успевает ни на метро, ни на наземный транспорт».

Чёрт! О чём это он? У Кати остаться собрался? Его что, уже пригласили на ночлег?

Катя вернулась с шуршащей таблеточной пластиной в руках:

– Вот. Взяла из материной аптечки. Она всегда это принимает, когда у неё мигрень.

– Спасибо. – Арсений запил таблетку горячим чаем. – Слушай, мне надо идти. Боюсь, домой не успею.

– А ты где живёшь? – Катя явно расстроилась.

– На Петроградской, на улице Куйбышева.

– Не торопись. – Она бросила взгляд на часы, показывающие половину первого. – Видно, что ты не ленинградец. До Литейного моста отсюда быстрым шагом двадцать минут, не больше. А разводится он ещё через час. Если повезёт, то можно и дождаться трамвая… Скажи, а чего это ты решил по алкоголю ударить? Случилось что? Я чуть не упала, когда ты в «Рюмочную» заявился.

– Да нет. Ничего не случилось. Просто настроение было дурацкое. Сам не пойму почему. – С каждым глотком чая Арсений возрождался к жизни.

– Как ты себя чувствуешь? – Девушка не садилась, словно ожидая, что гость попросит её ещё о чём-то.

– Лучше. Прости меня, что доставил столько хлопот. Ужасно стыдно.

– Да ничего страшного. С кем не бывает. – Катя положила ему руку на плечо.

– Ну, я пойду. – Арсений поднялся, справился с внезапным головокружением, втянул побольше воздуха.

– Ты себя в зеркало видел? Ходок. Одного я тебя не отпущу. Провожу до твоей Петроградской.

– В смысле: проводишь? – Арсений растерялся. – А сама потом куда…

– Не переживай. В гости не напрашиваюсь. У меня на проспекте Маркса бабушка живёт. К ней завалюсь. Она меня давно звала. И я давно ей обещала зайти.

– Неудобно как-то. Так поздно. Ты, наверное, устала? – Арсений на самом деле обрадовался предложению Кати. Перспектива остаться сейчас наедине с ночным городом не радовала.

– Я с удовольствием подышу воздухом. Чего дома-то сидеть?

Катя накинула на плечи кофту, надела туфли на каблуках, не торопясь, с чувством превосходства, поправила перед зеркалом волосы.

Арсений заглянул в ванную, где сполоснул лицо холодной водой.

«Можно идти! Поздно, конечно, сейчас. Звонить отцу или нет? Наверное, он заснул. Если что, наберу из автомата».

Ленинград только чуть примерил слабый ночной мрак, чтобы совсем скоро избавиться от него. Солнце зашло за горизонт не полностью, не позволяя забыть о себе. Впереди, над Выборгской стороной, небо казалось светлее, чем над ними, торопящимися по Литейному проспекту к Литейному мосту.

– Смотри, какое небо красивое! Там, впереди. – Катя взяла Арсения за руку. – Боже мой! У тебя руки как лёд. Да и сам ты дрожишь.

– Ничего. Сейчас пройдёт. – Арсений держался из последних сил.

Ровная и мёртво-холодная питерская перспектива накинулась на него как хищник, он уменьшился в ней, стал сам себе жалок в своём несчастье. И только Катя, совершенно чужая ему девушка, сейчас была тем, за что он мог зацепиться, чтобы удержаться и не провалиться в безвозвратный хаос.

Почему ему так не везёт? Чем он провинился? Семья раскололась. Его женщина замужем, и, похоже, она больше не его женщина. Пора признать, что она поиграла с ним и выкинула, как злые дети щенка.

Разбалансированный алкоголем мозг уже не противился этим вопросам, как раньше.

Всё впустую. Тех, кого он любит, жизнь отнимает и отнимает. Бабушка, мать, дед, Димка, Лена. Зачем он учится в консерватории, раз не способен играть на сцене. Ни на что не способен. Выдумал, что Лена ради него, сопляка, бросит мужа.

От всех этих терзаний он шёл всё быстрее и быстрее. Так идут люди с неподъёмными чемоданами, чтобы за счёт скорости уменьшить невыносимую тяжесть.

– Куда ты так разогнался? До развода моста ещё успеем туда и обратно обернуться, – недоумевала Катя.

Арсений послушно убавил шаг. Хотя ему хотелось миновать этот мост как можно быстрее.

– Ты когда-нибудь видел, как большие корабли идут ночью по Неве?

– Нет ещё.

– Ну, ты даёшь. Столько времени уже в Ленинграде, а самое главное пропускаешь.

Арсений ничего не ответил на это. Ему никогда не бывало так скверно, как сейчас.

Когда они перешли реку, суетящуюся корабликами и судёнышками, которые в белом, плавном, чуть влажном мареве курсировали от моста к мосту, Катя совсем потеряла к Арсению интерес. На лице её проступила усталость, глаза потухли. Очевидно, она ожидала от прогулки другого.

На вымученное предложение однокурсника проводить её до бабушкиного дома она отмахнулась: «Тут два шага!» – и, небрежно чмокнув его в щёку, простилась. Её фигура удалялась, уменьшалась в мрачноватых декорациях улицы Лебедева, где, нависая над мостовой, хищно оглядывали друг друга с двух сторон корпуса Военно-медицинской и Артиллерийской академий.

На Выборгской стороне в гламурную летнюю влажность ленинградского воздуха вплетались нотки заводского дыма, горьковатой тёплой гари и память о совсем ещё недавних рабочих бунтах и стачках.

Арсений обречённо и бессильно побрёл по набережной, вдоль низких и длинных зданий с мёртвыми окнами к мосту Свободы, чтобы перейти с Выборгской на Петроградскую, с ужасом думая, как минует поворот на Чапаева. Конечно, несмотря на все попытки забыться, на глупейшее пьянство, с которым его организм не справился, как школяр, не совладавший со сложной задачей, он не изжил Лену. Вот сейчас он выйдет на этот перекрёсток, почует своё прежнее счастье, и всё его тело содрогнется от бешеной трели так и не зазвонившего сегодня телефона. Этот мнимый звонок прозвонит в нём, в каждой его клетке, в каждой мышце, в каждом нерве и разорвёт его на части.

Однако ничего подобного не произошло. Когда он миновал знакомый перекрёсток, мир не обрушился.

В квартиру он попал в половине второго ночи. Дверь отпирал тихо, чтобы не шуметь. Но ключ всё равно сердито лязгнул несколько раз, а дверь беспардонно скрипнула. Быстро снял ботинки и предельно осторожно, босиком, прошёл по коридору. Внутри всё содрогалось. Заглянул в комнату отца. Тот спал на спине, тонко и неровно посапывая. Одна его рука лежала на груди, вторая скрывалась под одеялом.

Как только Арсений уже собрался выйти из его комнаты, Олег Александрович открыл глаза и повернул к сыну голову.

– Спи-спи! У меня всё в порядке, – почему-то шёпотом успокоил отца Арсений.

– Спокойной ночи! – пробурчал в ответ Храповицкий-старший и отвернулся к стенке.

Конечно, он всё это время изводился, что Арсений так сильно припозднился и от него ни слуху ни духу; тайно молился, чтобы с ним ничего не случилось. Проклинал его за то, что он ограничился только одним звонком, с которого прошла не одна, а целых две вечности, и тут же ругал себя за это. Мало ли почему! Потом убедил себя: мальчик уже взрослый и нет смысла держать его на привязи. Между тем картины, одна страшней другой, мучили его воображение. И вдруг он провалился в нервный и неотвязный сон. Переживания отняли столько сил, что потребовалась компенсация. В этом сне какой-то тип уговаривал его куда-то пойти, твердил: «Ты ещё совсем не старый, зачем изображаешь из себя старика, не зарывай себя». Чушь какая-то!

И вот Арсений дома.

Слава тебе господи!

Похоже, выпивший. Несчастный.

Почему он напился?

«Стоп! Это его жизнь. Не вздумай вмешиваться открыто. Иначе он никогда всерьёз не повзрослеет, – приказал Олег Александрович самому себе. – Все в этом возрасте через что-то проходят, что-то сочиняют себе сами. Напиться тоже иногда надо».

Главное, что сын дома. Цел и невредим, спит в соседней комнате.

Всю ночь Арсений страдал от боли в затылке, томился жаждой, терзался тем, как внутри его всё нарушилось, скривилось и кровь течёт как будто не в ту сторону.

Он то ли спал, то ли не спал. Неестественно резкий свет из окон мешал успокоиться.

Эмоции волнами безжалостно раскачивали его человеческую лодку.

Вид спящего отца вызвал в нём острую жалость. Таким худым, одиноким и неприкаянным он его не видел.

Жалко было и себя. Жалко было деда, Димку. И даже мать.

Хотелось зарыдать в голос, а потом что-то придумать для всех, чтобы их порадовало.

Сон в итоге пришёл незаметно, но задержался ненадолго.

Утром за завтраком Арсений выносил молчание отца стоически. Виноватая тяжесть не отпускала, хоть отец ни словом не обмолвился о вчерашнем.

«Как же меня так угораздило, – проклинал он себя. – Будто подменили меня. Потащился в „Рюмочную“, потом к Кате. Зачем мне всё это? Что от этого изменится? Лена не позвонила. Ну и что? Может, сегодня позвонит. Кто знает? В любом случае не было повода у меня себя так вести, не было».

Арсений боролся сам с собой за себя рассудительного и внятного, каким был большую часть своей жизни, против мятущегося и безвольного, каким явился вчера в декорациях ненадёжного ленинградского вечера.

Чёткий и непоколебимый шпиль Петропавловской крепости в окне контрастировал с безмятежной июньской лазурью.

Наконец папа вымолвил:

– Сбегаешь за газетами? Наверное, принесли уже.

Эта простая просьба вернула жизнь в обычное русло. Он радостно вскочил, около входной двери снял с гвоздика ключик от почтового ящика и вышел на площадку. Лифта ждать не стал. Сбежал, прыгая через две ступеньки, по лестнице.

Газеты, шурша, выползли. А между ними письмо. Кому же это? Они до сей поры не получали ни от кого корреспонденции. На конверте прочитал: Арсению Храповицкому. Адрес не написан. Значит, кто-то просто просунул его в почтовый ящик. Удивительно.

Он не выдержал и, зажав под мышкой свежие номера «Правды», «Ленинградской правды», «Известий», вытащил из конверта сложенный вдвое тетрадный лист. Развернул. Почерк аккуратный, с идеальным наклоном. Без завитушек.

Я так больше не могу. Люблю тебя, но всё это скверно, скверно. Больше нам нельзя видеться. Ты ещё встретишь свою главную любовь. А я уже встретила. Но счастья нет.

Алёнушка. Когда-то твоя.

Когда юноша получает такие письма, то, как правило, не способен проанализировать их стиль, попробовать разобраться с тем, что по-настоящему имелось в виду и побудило кого-то написать нечто подобное. Слова убивают наповал, лишают рассудка, пригвождают к позорному столбу. Всё внутри орёт: «Меня отвергли! За что?»

Арсений почти бессознательно спрятал листок в карман брюк. Никто не должен, кроме него, видеть это письмо. Даже отца нельзя посвящать во всё это. Хотя так хочется всё выложить про последние его недели, про любовь, про запретное счастье и про то, как всё это рухнуло.

Но нельзя!

Полистав газеты и ни на чём толком не остановившись, отец засобирался, сказал, что планирует сегодня проконсультировать одного аспиранта.

– Парень такой въедливый, – посетовал отец. – Но толк будет. Голова хорошая. Вместо того чтобы прохлаждаться где-нибудь на взморье, доканывает всех своей диссертацией. А тема у него построена на анализе прозы Пушкина. Вот он и решил, что лучше меня ему никто не поможет. Так что когда вернусь – неизвестно. Чую, он выжмет из меня всё.

Арсений сказал, что немного поваляется, а потом пойдёт погуляет – договорился с приятелем. Обыденный тон дался ему тяжело.

– С тем же приятелем, что и вчера? – Олег Александрович улыбнулся вполне безобидно.

– Да. – Арсений покраснел. Но что ещё ему было говорить?

– Будь только осторожен. И постарайся позвонить, если снова явишься среди ночи. И… если вымоешь посуду – буду обязан. А то я опаздываю.

– Извини, что вчера так по-дурацки вышло. Я совсем потерял счёт времени. Не думал, что так поздно уже. – Арсению сейчас было совсем не до того, чтобы объясняться по поводу вчерашнего, но отец ждал этого, и подло было бы его разочаровывать.

– Ничего страшного. Но впредь имей это в виду. Близких лучше не заставлять нервничать. Заниматься сегодня не будешь?

– Позанимаюсь. А как же… Почему спрашиваешь?

– Так просто.

Как только за отцом закрылась дверь, Арсений сел на диван и достал из кармана письмо от Лены. Перечитал его несколько раз. Нового ничего не нашлось. Сухо, деловито, определённо.

Забыть все условности, пойти сейчас к ней, сжать её в объятиях и больше не отпускать…

Он подобрал ноги под себя, упёрся лбом в колени, задумался. Течение мыслей его сейчас напоминало музыку Дариуса Мийо – нервную, не находящую покоя, в чём-то безоглядную, а в чём-то эстетски осмотрительную.

Стоп! Отец же просил вымыть посуду.

Шум воды из крана и монотонность действий на кухне чуть успокоили его.

«А я уже встретила». Про кого это она? Вряд ли про него. Про мужа? Поняла, что любит Семёна Ростиславовича и что никто ей, кроме него, не нужен? Вряд ли. Тогда что? Кто-то ещё?

Боль с новой силой зрела у него внутри, заставляла морщиться, не находить себе места, маяться, придумывать что-то и тут же отменять придуманное.

Неожиданно затрещал телефон. Арсений вскочил и помчался к аппарату. Вдруг это она? Но в трубке прозвучал другой женский голос. Катя Толоконникова.

– Привет. – Девушка игриво надавила на последний слог. – Как ты? Здоровье?

– Спасибо. Всё хорошо.

– Что-то по голосу не особо похоже, что хорошо. Не очухался ещё?

– Да вроде нормально всё. А ты как? – Арсений ощущал себя роботом.

– Ещё у бабушки. Рассказала ей про тебя. Она хочет, чтоб ты зашёл на чай. Ты как?

– Ну, не знаю даже.

– Ты чем-то занят?

– Программу новую хотел начать разбирать.

– Какой же ты всё-таки нудный! – Катерина раздражалась. – Сейчас каникулы. Каникулы! Понимаешь? Кроме занятий, ещё есть жизнь! – В слове «жизнь» она растянула гласную. – Да и невежливо отказывать пожилому человеку.

Несколько секунд Арсений соображал, кто этот пожилой человек. Не Катя же! А… её бабушка… как всё это не вовремя! Как ни к чему!

– Ладно. Говори адрес.

– Карла Маркса, тридцать девять. Подъезд второй, квартира двадцать девять.

«Почему бы не проветриться?» – Все мысли Арсения сейчас были слабы.

День тогда выдался лёгким, почти невесомым. Небо, идеально ровное и чистое, восхищало. Арсений пошёл вкругаля по набережной, чтобы не проходить поворот на Чапаева.

Во дворе Нахимовского училища фиолетовыми пятнами цвела и трепетала сирень.

Катя прохаживалась у подъезда. Завидев Арсения, она замахала ему рукой. Девушка вся сияла.

– Ну, выглядишь совсем неплохо. – Она чуть наклонила голову вправо, будто с такого угла могла лучше оценить внешний вид юноши. – Не догадался, конечно, ни цветочков купить, ни чего-нибудь к чаю. Ни книжечки редкой не принёс. Ладно! Будем учить тебя хорошим манерам…

Алкоголь задружился с Арсением не сразу, но крепко, претендуя на неразлучность. Да, он выпивал, и не раз, водку с Леной, да, он напился до тошноты, переживая, что Лена не позвонила, но всё это было не всерьёз, случайно, не навсегда.

А в тот прозрачный день алкоголь подобрался к нему близко, проявил такую приятственность и доказал такую незаменимость, что на какое-то время принудил Арсения не представлять своей жизни без себя.

Катина бабушка, классическая питерская интеллигентка, занимала большую, с широкими коридорами и огромной кухней, двухкомнатную квартиру во втором этаже старого дома. Когда он вошёл, она восседала в кресле и с достоинством курила, изящно стряхивая пепел в громоздкую стеклянную пепельницу. Неизвестно, как Катя его представила, но бабушка была с Арсением подчёркнуто мила, рассказывала что-то, как ей казалось, занимательное и потчевала не только чаем с домашними ватрушками, но и клюквенной наливкой собственного приготовления. Выпив первую, сладенькую, рюмку, он испытал то, что опытные люди называют «эффектом опохмелки». Всё раздёрганное в нём стремилось к норме, а внутри созревала странная смутная сила.

Он увлёкся разговором, не замечал, что уже говорит большей частью сам, а бабушка с внучкой только кивают и поддакивают. Потом они вышли с Катей на улицу и встали в ожидании трамвая, почему-то взявшись за руки. От руки девушки ему передавалось сухое тепло.

– Куда теперь? – спросила Катя.

В трамвае все места были заняты, и они встали рядом, схватившись за поручни.

– В смысле? – удивился Арсений.

– Что значит «в смысле»? Ты кавалер, я дама. Куда ты меня пригласишь?

– Можем ко мне зайти. Познакомлю с отцом. – Алкоголь добавлял Арсению надрывной искренности, развязывал язык, но не отнимал у него простодушия. Он совсем позабыл, что отца ещё не может быть дома.

– Не смеши. Мы же не жениться собираемся. Дурачок! Ладно. Предлагаю вот что. Есть тут одно место. Там сегодня собирается неплохая компания. Будет знакомый тебе Дэн и кое-какие его друзья, которых ты ещё не видел. Весьма забавные личности, скажу я тебе. Правда, придётся ещё выпить. Трезвенников там не жалуют. Ты готов?

– А можно много не пить?

– Не знаю даже. – Катя озорно толкнула его в бок. – Ты вчера вроде себя не ограничивал. Можно. Просто не начинай этих тупых разговоров, что ты не пьёшь и всё такое. Прибереги их для кого-нибудь ещё.

На Троицкой площади они пересели в другой трамвай, переехали на нём Кировский мост, потом двинулись вглубь города по Садовой. Ехали долго. Народ выходил и входил. Названия остановок звучали всё загадочней.

Наконец они добрались до места. В этом районе Арсению прежде бывать не приходилось.

Катя снова взяла его за руку. Так ведут маленьких детей, чтобы с ними ничего не случилось.

Они прошли одну подворотню, другую, обошли два мусорных бака, почему-то стоявшие посередине двора, в один момент почти из-под самых их ног выскочили двое серых котят, потом остановились на безопасном расстоянии и направили на молодых людей зелёные бусинки глаз, жалобно, но при этом настойчиво мурлыча.

– К счастью это или к беде? Вроде не чёрные. – Катя диковато хохотнула.

Арсений промолчал.

– Может, расскажешь, куда мы идём?

– Раньше надо было спрашивать. – Катя сжала его кисть. – Теперь я тебя заманила и уже не отпущу. – Девушка потянула его к себе, но, встретив его озадаченный взгляд, улыбнулась. – Да шучу я, шучу. Ты пьяный, что ли? От наливки соображение потерял?

Кате и Арсению открыл низкорослый тип в тельняшке и, не поздоровавшись, сразу убежал. Однокурсники отправились за ним. Катя, похоже, знала, в какую именно комнату им надо.

Квартира, надо сказать, производила впечатление. Извилистый, как тело змеи, коридор петлял, казалось, бесконечно. По углам стояли широкие тазы, около стен притулились швабры, рядом валялись тряпки, неуклюжие шкафы мешали пройти, на обоях виднелись застарелые пятна, из дверей доносился преимущественно мат.

За столом уже вовсю гудела компания молодых людей, явно не считавших правила приличия для себя основополагающими.

Вновь прибывшим сразу налили по полстакана водки. Никто не спрашивал их, будут они пить или нет.

Водка была тёплой, на закуску предлагались солёные огурцы, хлеб и колбаса. Катя выпила половину порции, скривилась, но потом взяла кусок хлеба и, раздув ноздри, занюхала выпитое. Арсений проглотил водку сразу и на удивление легко, даже не почувствовав спиртовой горечи. Катя толкнула его в бок:

– Закусывай. Я тебя не поведу обратно. Сам в этот раз доберёшься.

Через двадцать минут Арсений уже жил с уверенностью, что обожает всех этих людей за столом и готов им открыться во всём.

Компания тоже приняла его радушно.

Разумеется, он не стал в одночасье алкоголиком, не банально «загулял». Нет. Но он крепко схватился за ниточку опасного мифа, смоделировал себе некую роль и с мучительным удовольствием её придерживался. Роль заключалась в следующем: я глушу водкой боль потерянной любви.

В тот день Катя ушла раньше, сославшись на мигрень. С Дэном она не обмолвилась ни словом, хотя тот иногда останавливал на ней надолго свой тяжёлый взгляд.

Арсений никак не отреагировал на уход подруги. Он увлечённо рассказывал о Блоке высокому юноше с длинными волосами, и тот всё время кивал. А потом они по очереди читали наизусть блоковские стихи, чокались и пили.

Собеседник Арсения очень сильно картавил.

Впустивший их с Катей малый в тельняшке распевал под гитару Высоцкого хриплым голосом. «Подруга семиструнная» была расстроена до невозможности. Но в этом невероятно растроганный гостеприимством незнакомых людей Арсений находил странную прелесть.

Домой он вернулся раньше отца, чему был рад несказанно. Не надо отцу видеть его таким.

Сразу уснул, хмельной и необычайно счастливый. Думалось, какие прекрасные есть в Питере люди, какой интересной может быть жизнь! Она насыщенна, как слоёный пирог, как фуга, где все слои-голоса самостоятельны, но при этом объединены в одно звуковое целое.

Через пару дней Олег Александрович уехал в санаторий.

Арсений впервые остался так надолго совсем один.

Много чего произошло с ним в те дни.

Жизнь его состояла из диаметрально противоположных занятий: в первой половине дня он, преодолевая ломоту и апатию, занимался на инструменте, разучивая программу следующего семестра, стараясь не думать, кто её ему задал, а ближе к вечеру встречался с новыми приятелями и приятельницами для того, чтобы завертеться вместе с ними на адской сковороде безвременных застолий. Без них ему сейчас не обойтись, его новые друзья и собутыльники придавали ему уверенности, рядом с ними он ощущал себя тем, кем должен был ощущать: человеком, пытающимся избыть свою любовь.

Ближе к ночи алкоголь так будоражил, что он обретал несвойственное ему задиристое обаяние, беспрерывно острил и плыл по волнам обманной, но от этого не менее сладкой внутренней свободы. Бывало, он даже становился центром внимания. Причудливое уважение налипало на него, «пианист» превращался в «своего парня», по людской цепочке случайных и неслучайных знакомых он попадал из одной компании в другую, и никакая не была хуже или скучнее предыдущей. Никто не собирался встречаться с кем-то специально в другой раз, но в то же время не сомневался, что рано или поздно кто-то кого-то обязательно увидит вновь.

После того первого похода на Садовую с Катей он какое-то время не сталкивался. Зато Дэна, её бывшего любовника, лицезрел почти каждый вечер. Можно сказать, они даже подружились. Какими бы они ни были разными, что-то их объединяло. Возможно, их сближало то, что оба мечтали о большой сцене и таили в себе эти мечты, а может быть, просто в данный момент времени им надлежало доверять друг другу больше, чем кому бы то ни было.

Когда одно из поздних застолий докатилось до обязательных откровений, Арсений открылся Дэну, неумело и сбивчиво рассказав о том, что его волновало, а именно как он любит Лену и как страдает из-за их разрыва.

Дэн слушал обретённого друга с сочувственным напряжением, но после того как Арсений выговорился, черты его разгладились и усмирились. Чистота и искренность Арсения, доселе Дэном не встречаемая в сверстниках, впечатлила будущего артиста ленинградских театров. Он, привыкший к цинизму окружающей его среды, был поражён, что остались ещё такие юноши, как его товарищ-музыкант.

Такой человек, как Арсений, по мнению Дэна, нуждался в опеке, в наставнике, иначе действительность его покорёжит до неузнаваемости.

С этого времени Дэн и Арсений почти не расставались.

Это был такой период юношеской дружбы, когда один становится зеркалом другого, знает про него всё, постоянно нуждается в общении, а тот, другой, испытывает ровно то же самое и с той же самой силой.

Уже окрепшие и лишившиеся невинной прелести раннего лета дни они коротали в сосредоточенных разговорах обо всём на свете. Выяснилось, что Дэн пишет стихи. Арсению они пришлись по душе, в них привлекало непричёсанное, свежее, с намёком на подлинность.

Вспомни о той толстушке, жившей на Первой линии, В доме с парадной лестницей, с нами накоротке. Мы наполняли кружки, мы ей дарили лилии. И наполнялись песнями в лёгкой, как пух, тоске[2].

Когда Дэн выспренно и не без чтецкого кокетства это продекламировал Арсению, они сидели в его комнате в общежитии ЛГИТМИКа в самом конце Васильевского острова и пили пиво из гранёных стаканов. На соседней кровати дрых сосед Дэна. Он всегда спал, когда Арсений заходил к Дэну в общагу. Непонятно было, бодрствовал ли он когда-нибудь?

Перед ними гордо возвышалась наполовину пустая трёхлитровая банка со светло-коричневой жидкостью.

– Толстушка – это реальный персонаж? – спросил Арсений, отхлебнув глоток.

– Реальный. Реальней некуда. – Дэн улыбнулся. – Хочешь, поедем сейчас к ней?

– Хочу. – В те дни начинающий гуляка соглашался на всё, что предлагал его друг.

Молодость легка на подъём.

До дома, где проживала толстушка, которую звали Юля Снегирёва, друзья дошли пешком.

На Васильевском город немного другой, чем на других невских берегах. Близость моря придаёт его ландшафтам надменную первородность. Строгая перпендикулярность улиц склоняет его к отрицанию всякой нелогичности и иррациональности.

Если на острове вздумаешь шалить, дерзновения требуется много больше.

– Юлька, она очень клёвая. Днём гостей принимает. А вечером поёт в баре «Прибалтийской». Но ты не подумай ничего такого. Она – строгих правил. Но повеселиться любит. Этого не отнимешь. Говорит, не переносит одиночества. Одиночество для неё как болезнь. Поэтому у неё дома всегда весёлый народ толчётся. Некоторые месяцами живут, пользуясь её гостеприимством, кто-то просто приходит посидеть, выпить, потрепаться, покурить, музыку послушать, на гитаре побренчать. Я, кстати, с Катериной у неё познакомился.

С Дэном прежде они о Кате не разговаривали. Недавние откровения однокурсницы об их отношениях немного тяготили Арсения. Ему неприятно было знать нечто сокровенное о друге, когда тот и понятия не имел о его осведомлённости. Как-то нечестно получалось.

– Когда? Когда ты с ней познакомился? – поинтересовался Арсений, чтобы хоть как-то отреагировать на слова товарища.

– Давно. Давно и неправда, – вздохнул Дэн. – Вот мы пришли уже. Думаю, тебя ждёт масса впечатлений.

– Ты уверен, что она дома?

– Скорее всего.

Был ли в курсе Дэн, что Катерина в тот день зашла к приятельнице, Арсений никогда потом у него не спрашивал.

Квартира, которую снимала Юля Снегирёва, располагалась в первом этаже старого приземистого требующего ремонта дома. Дэн постучал в окно доверительным стуком, состоящим из двух ровных длительностей и из двух синкоп. Высунулось круглое улыбающееся лицо с крупными глазами и полными губами с немного размазанной помадой.

Дэн потянулся и чмокнул хозяйку в щёку:

– Cо мной приятель Арсений. Катин однокурсник.

– Какой Кати? – не поняла Юля.

– Толоконниковой. – Дэн немного сник.

– Она здесь, кстати. У меня.

В глазах Дэна мелькнуло что-то затравленное.

Юля не придала этому взгляду значения, требовательно осмотрела их и, убедившись, что в руках у них ничего нет, посетовала:

– У нас всё кончилось, и народ жаждет. Сходите в магазин. Возьмите вина. Сами не догадались?

– Прости. – Дэн с шутливым смирением опустил голову. – И не карай. Исправимся.

Когда друзья через пятнадцать минут с полными позвякивающими сумками вошли в квартиру, их встретили радостными возгласами. По всей видимости, хозяйка предупредила, с какими гостинцами они прибудут. Бутылки мгновенно перекочевали на стол.

Катя кивнула Дэну так, будто они знакомы, но ничего особого между ними никогда не было.

В тот день Арсения занесло, как заносит неопытных горнолыжников на крутых склонах. С первых минут он растворился в застольном шуме. Ему всё доставляло удовольствие: сладкое вязкое вино, Катя, по которой он за это время немного соскучился, хозяйка, душевно перебирающая гитарные струны и поющая приятным голосом песни о любви, Дэн, всем очень трогательно представивший своего друга как удивительного человека, музыканта и романтика, чуть приглушённый свет в комнате, нелепый, но запоминающийся рисунок обоев, скрип старых половиц и даже дым сигарет. Когда пришла его очередь говорить тост, он разразился эффектной пастернаковской цитатой:

За что же пьют? За четырёх хозяек,

За их глаза, за встречи в мясоед.

За то, чтобы поэтом стал прозаик

И полубогом сделался поэт.

Больше всех этому удивилась Катя и пересела к нему поближе.

– Я тебя, Храповицкий, прям не узнаю. Ты чистый Цицерон. Дэн, что ты с ним сделал? – Девушка потрепала Арсения за плечо.

– А что такого? Просто человек отдыхает. – Дэн изображал недоумение от Катиного вопроса.

Катя покачала головой. Вернулась на своё место.

Застолье текло свободно, не щадя никого и никого не спасая.

Никто не замечал времени, никто никуда не спешил.

Арсений говорил много, со всеми быстро перезнакомился, пил большими глотками, к закуске не прикасался.

В какой-то момент он ощутил дурноту. Состояние его поменялось так внезапно, что он испугался. Похоже, надо было уходить, иначе беды не миновать.

Он пробормотал что-то невнятное по поводу того, что ему пора. Никто не уговаривал его остаться. Хотя все жали руки на прощание утомительно долго и невыносимо доброжелательно, некоторые даже полезли обниматься. Выйдя на лестницу, он сквозь вязкий туман увидел, как на площадке этажом выше Дэн держит Катю за плечи, а та пытается вырваться.

Его они не заметили.

На улице легче не стало. Асфальт отталкивал от себя. Он тратил неимоверное количество сил, чтобы удерживаться на ногах.

В голове пульсировал ужас, что он не доберётся домой, что его заберут в милицию или он сам где-нибудь рухнет, что у него нет сил больше выносить себя, что тело побеждено всеохватывающей заразой и он не в состоянии ей сопротивляться.

Он брёл наугад и в конце концов добрался до пляжа рядом с Петропавловкой.

Хмель чуть отпускал его.

Мир возвращался на место.

Горожане загорали, забегали в воду, пили ситро и облизывали мороженое.

Солнце уже перекатилось на закатную сторону неба.

Пахло речной водой и тёплым песком.

Около самой стены, в тени, попалась свободная скамейка. Он присел, закрыл глаза.

С ним остались лишь звуки, в них ветер создавал контрапункт пляжному гомону, а его собственная песня застревала в горле в виде судорог тоски, утопить которую в череде застолий так и не удалось.

Ему представилось, что Лена сейчас здесь, на пляже, – загорает вместе с мужем, подставляя северному солнцу свою белейшую кожу, лениво вытягивая своё несравненное тело, а потом встаёт и бежит к воде, чтобы, разбрасывая брызги, окунуться, а затем изящно поплыть. Разумеется, он никогда не видел, как она плавает. Её прошлого для него не существовало. Ему не приходило в голову поинтересоваться, как её девичья фамилия, как она жила до замужества, какие у неё отношения с родителями и прочее. Их знание друг о друге исчерпывалось чувственностью.

Если бы не исчерпывалось, он, конечно, выяснил бы, что девичья фамилия его любимой Отпевалова, и уж точно десять лет спустя не припоминал бы судорожно фамилию врача, наблюдающего его отца после инфаркта.

Часть шестая

1985

Когда дед поставил на стол графин, Арсений твёрдо решил, что пить не будет. Последние годы он позволял себе выпить лишь в крайних случаях. Он знал за собой, что может пропустить тот момент, когда можно остановиться. В его жизни бывали периоды, когда в алкоголе он искал ответы на мучившие вопросы, но находил только алкоголь. Сегодня ему никак нельзя терять контроль над собой.

Только Лев Семёнович попытался плеснуть внуку в рюмку, тот прикрыл её рукой:

– Я не буду. Как-нибудь в другой раз.

Дед покачал головой:

– Рюмка водки никогда не помешает. Боятся выпить только алкоголики.

– Я не боюсь. Просто нет настроения, – отговорился Арсений.

– Может, девушки, когда почтят нас своим присутствием, составят мне компанию? – шутливо произнёс старый Норштейн. – Как думаешь, Дмитрий? Тебе, разумеется, не предлагаю. Тебе ещё рано.

– Я не претендую. А насчёт компании? Составят, наверное. Не позволят тебе нарушать общественную мораль одному.

Он улыбнулся и подмигнул деду, чтобы тот, не дай бог, не усомнился в том, что внук шутит.

– Смотрю, сегодня твой «Спартак» пока держится. – Старый Норштейн следил за всеми увлечениями Дмитрия.

– Не сглазь. Но сегодня, и правда, неплохо. Жаль, моментов несколько упустили. Уже бы вели. Надеюсь, во втором периоде поддавим. Капустин – просто красавец.

«Как будто и не было всех этих лет, – уговаривал себя Арсений, – и Димка, и дед такие родные, никаких преград нет сейчас между нами. Все мы внутри тёплого и мягкого круга, где всё понятно и каждый такой, какой он на самом деле. Не нужно притворяться, выверять каждое слово, что-то объяснять. Никто никого ни в чём не винит».

В этой комнате сейчас нет ничего и никого лишнего. Только их мир на троих. Два внука и дед. И отец в больнице. Но он всё равно с ними. Он их соединил, его болезнь.

И инструмент его тут, насупившийся, будто сгорбленный, глядящий на всё исподлобья. Как же он любил его раньше, как досконально изучил все его повадки, как восторженно становился с ним одним целым, в иные моменты позволяя вырваться на волю скрытой в тугих струнах мощи, а порой прикасаясь к нему столь осторожно, что он звучал тишайше и кротко, с пьянящим неземным лиризмом, находя в пианиссимо ещё никем не достигнутые градации. Инструмент никогда не отказывал ему. Как аккуратно и бережно он подкладывал под его пальцы дорожку из белых и чёрных клавиш при сложнейших пассажах, позволяя ему лихачить, ничего не боясь! А потом Арсений его бросил. Уехал. Не взял с собой. Никак нельзя было взять. И вот они опять встретились. Надо ли им заново привыкать друг к другу? Простит ли инструмент ему его бегство? А если он на какое-то время останется здесь? Начнёт заниматься? Нет. Лучше не думать об этом. Там, в Питере, его ждут Вика, работа, другой инструмент, много чего с ним перенесший. Всё это сразу не устроишь. Ведь неизвестно, как долго будет выздоравливать отец. Две жизни, два инструмента. Как быть? Хотя с Катюшей Толоконниковой он, конечно, договорится об отпуске за свой счёт. Она, как всегда, пойдёт ему навстречу. Определит ему замену на ближайшие концерты.

Мать он не впускал в свои мысли, но не сомневался, что рано или поздно она в них ворвётся. И надо будет с этим справляться…

– Как там, интересно, наши дамы? Пойду их проведаю. Пахнет вроде вкусно. Дим, как второй период начнётся, крикни мне. – Арсению хотелось вести себя так, будто он никуда не уезжал из этого дома.

С тем, чего не исправить, можно совладать только одним способом – забыть.

Как только он вышел из комнаты, Димка и Лев Семёнович переглянулись, а потом каждый кивнул чему-то своему.

В коридоре Арсений остановился. Прислушался.

Из комнаты доносились звуки телевизора, где в перерыве хоккея шёл документальный фильм о том, как перестройка восторженно принимается в трудовых коллективах, а на кухне неторопливо протекал разговор двух женщин, вежливый и в меру деловой.

– Я была бы очень вам благодарна, Светлана Львовна, если бы вы согласились позаниматься со мной. Что-то с английским у меня совсем не ладится. Боюсь, экзамен завалю. Скажите, сколько надо заплатить?

– Ну что ты, деточка. Какие деньги? Мы же не чужие. Я тебе с удовольствием помогу. Можем прямо завтра и начать. Ты как на это смотришь?

– О! – Аглая захлопала в ладоши. – Как чудесно! Спасибо. Завтра непременно начнём.

Зачем он собрался на кухню? Что он там забыл? – ругал себя Арсений. Между ним и матерью всё ещё стена. Как бы он был рад, разрушь она её сама! Но она не торопится с этим. Если ему оставаться здесь, вернее, если состояние отца потребует того, чтобы он тут задержался, общения с матерью не избежать. Но пока это трудновато представить. Как они будут уживаться?

Его раздумья прервал звонок в дверь.

– Кто-нибудь спросите, кто там? – крикнула Светлана Львовна. – Мы сейчас не можем. Аглая, достань, деточка, вон те тарелки.

Арсений исполнил всё, как велели. Вышел в прихожую, громко спросил: «Кто?»

– Мне нужна Светлана Храповицкая. Она дома? – Голос прозвучал громко и гулко. Говоривший явно хотел, чтобы его услышали и не переспрашивали.

– Мама, кто-то тебя спрашивает.

– Кого там ещё принесло?

– Не знаю. Спросить?

– Ну, спроси. Хотя не надо. Я сама. Аглая, смотри, чтоб ничего не подгорело.

Светлана, раздражённо и недоуменно покачивая головой, вышла из жаркой кухни, открыла дверь, замерла.

На лестнице стоял высокий мужчина в очках. На лице – ни тени улыбки.

– Здравствуй, Света.

– Здравствуй, Волдемар.

– Я не вовремя?

Арсений заметил, что на плече у неизвестно откуда взявшегося Волдемара Саблина висит большая дорожная сумка, а рядом с собой он поставил обшарпанный кожаный чемодан с ремнями.

Внутри Арсения прогремел гром, такой яростный, какой бывает при грозе только на юге.

Ещё сегодня утром в композиторском доме на улице Огарёва дед, дочь и внук готовились к незатейливому декабрьскому выходному. И лишь обильный снег, грозящий и непролазными сугробами, и коммунальными неурядицами, обещал стать явлением, выбивающимся из общего ряда событий, да предстоящее свидание Димки и Аглаи маячило слабой вспышкой на весьма унылом фоне. А теперь они ужинали, и рядом с ними сидели два человека, которые явились для того, чтобы поставить всё с ног на голову и безвозвратно изменить их жизнь. Радоваться такому повороту или горевать, сразу решить невозможно. Эмоции бурлили, как вода в кипящем чайнике, а воды накопилось так много, что выкипать ей бесконечно долго.

Да ещё и Аглая волею прихотливейших обстоятельств ужинает с ними. И ямочки на её щеках всё приметней. Она словно вишенка, только не на торте, а на огромном клубке человеческих судеб, который уж точно не размотается быстро.

Но вишенке до этого нет дела. Она – украшение. А что украшать – дело десятое.

Ужинать сели в гостиной.

Над столом нависала люстра с крупными плафонами.

У Светланы от волнения внутри всё дрожало, и вся её воля уходила на то, чтобы сдерживаться и вести себя так, чтобы никто ни о чём не догадался.

Волдемара она представила как бывшего коллегу по кафедре, который теперь живёт не в Москве и вот приехал в командировку, на научную конференцию, а с гостиницей возникли проблемы. Получилось так, что ему совершенно некуда деваться.

А как ещё? Не открывать же всем, кто он на самом деле?

Саблин не оспаривал эту версию.

Лев Семёнович, несколько ошарашенный явлением незнакомца и его угрюмостью, всё же попробовал втянуть гостя в вежливую беседу, но тот отделался ничего не значащими фразами.

«Если уж тебя приютили, можно вести себя полюбезней с хозяевами», – удивлялся про себя Лев Семёнович.

Арсений не сдержал данное себе обещание сегодня не пьянствовать. Как тут не выпить?

Да и водка оказалась хороша. Видимо, долго настаивалась.

Без спиртного перенести этот ужас казалось невозможным. Отец едва не умер, а этот негодяй сидит с ними как ни в чём не бывало за одним столом, будто он у себя дома, и мать всех самым вероломным образом обманывает. Нет! Так это нельзя оставлять. Но имеет ли он право на это? Тогда ему уже здесь не остаться. Мать не примет его сторону. Да и перенесут ли дедушка с Димкой правду?

Он так долго решался на то, чтобы сюда прийти! Но не для того же, чтобы снова бежать!

Ужин выглядел почти празднично. К водке добавилась бутылка вазисубани, салаты разместились в двух высоких салатницах, бокалы и рюмки зазывно блестели. От такого стола быстро не уходят.

Больше всех этому обрадовалась Аглая. Что-то подсказывало: вечер может получиться даже интересней, чем ожидалось.

Бокал вазисубани она выпила сразу почти до дна. Оставила на донышке для приличия.

Димка сосредоточился на хоккее. Неожиданный гость ему не понравился. Уж больно не вовремя явился. Да и ещё ночевать собирается. Но перечить матери он не привык. Если она его пустила, значит так надо.

Хоккей пока занимал его больше. Аглая вела себя так, словно межу ними сегодня ничего особенного не произошло. Ну и ладно! Он тоже перед ней расстилаться не собирается. Тем более что «Спартак» был близок к победе, как никогда. Он даже взял свой стул и сел поближе к телевизору, чтобы ничего не отвлекало.

Красно-белые, ведомые Сергеем Капустиным и Сергеем Шепелевым, сегодня не уступали ни в чём многократному чемпиону СССР. Такое не часто увидишь.

Во втором периоде преимущество «Спартака» местами выглядело подавляющим. Счёт, однако, не менялся. Ничья: 1:1.

Светлана терзалась из-за того, как неуклюже выглядит её версия по поводу присутствия Волика. Никогда к ней никакие коллеги не приезжали, ни с кем у неё не было таких коротких отношений, чтобы к ней заваливались без предупреждения. Да и она уже на пенсии! Какие коллеги?

Как ни удивительно, пока никто не усомнился в её версии. Ни папе, ни Диме не придёт в голову подозревать её в таком чудовищном обмане.

А Арсений?

Какая же глупость!

Она так ждала Волдемара!

Давно ли он освободился? И почему за все эти годы он никак не давал о себе знать? Ни одного письма… Она не наводила о нём справки. Он сам её об этом просил, боясь, что её измучают допросами.

И что ему теперь надо?

Она, конечно же, не разлюбила его. Но время, время…. Как им теперь его преодолеть, да ещё в такой ситуации, когда приходится лгать? Неужели он не мог найти какой-нибудь другой способ для встречи?

Между ними все эти годы росла стена. Сколь высокой она выросла? На что он рассчитывал, заявившись сюда с вещами?

«С вещами на выход», – почему-то крутилось в голове.

Зря она сегодня так разоткровенничалась с Генриеттой. Что её побудило? Ведь она столько лет таила всё в себе. Вряд ли её так разволновал приезд Арсения, что она утратила контроль над собой. Никак нельзя было терять веру в то, что жизнь вернёт ей Волдемара. А она потеряла. Поэтому и разболтала всё той, кого многие годы полагала единственной достойной искренности. И предала этим любимого. А если Платова с кем-нибудь поделится? Не исключено, что Волику и сейчас угрожает опасность. Сколько бы Горбачёв ни голосил с экрана о демократии, не стоит развешивать уши. КГБ по-прежнему творит всё, что хочет.

Интересно, он всё ещё курит? Надо выманить его на лестницу, расспросить, зачем он явился.

Сильно ли он изменился? Внешне очень заметно. А внутренне?

О сыне и бывшем муже она уже совсем не думала, хотя до этого мысли только ими и были заняты.

Дрожь внутри усиливалась. Кусок не шёл в горло.

Лев Семёнович страшно устал за этот день. Попытки вовлечь чудновато выглядевшего бывшего коллегу Светланы в общий разговор он быстро оставил, и вовсе не потому, что тот вёл себя не так, как от него требовала обстановка, а оттого, что его мощный мозг вдруг странно растёкся, утратил ясность и решительность, всегда ему свойственную, и требовал передышки.

Он принялся следить за хоккейным матчем, но это не помогло.

Димка иногда, совершенно не стесняясь гостей, громко чертыхался, когда спартаковцы запарывали очередную возможность повести в счёте. А после того как ЦСКА поймал соперника на контратаке и вышел вперёд, на внука жалко стало смотреть. Он помрачнел и уставился в экран с такой яростью, словно она была способна помочь его любимцам отыграться.

С кухни раздался свист, это любимый чайник хозяйки подавал привычный сигнал о том, что вода вскипела.

Воспользовавшись этим, Лев Семёнович сказал, что чай не будет, и, пожелав всем чувствовать себя как дома, ушёл к себе в комнату.

Голова чуть кружилась.

Он прилёг на кровать, закрыл глаза. Арсений дома! Олег в больнице. Даже если Арсений останется ненадолго у них, когда отец выздоровеет, они вернутся в Ленинград. Что должно произойти, чтобы этого не случилось?

Ясно, что Светлана уже с Олегом не сойдётся. Какие ещё варианты? В голову ничего не шло. Да и нужно ли самому Арсению снова жить там, где родился, где возрос?

Пусть живёт там, где ему лучше.

Однако если он ничего не предпримет, чтобы Арсений вновь обрёл мать и брата, то следующего шанса уже не дождётся.

Слава богу, сейчас они сидят за одним столом. Это уже кое-что. Жаль, всё портят эти незваные гости. Откуда их принесло? Аглая эта, весьма беспардонная девица. Вся в родителей. До другой давно бы дошло, что она здесь лишняя, и убралась бы восвояси. Эта же нет: расселась, глазками стреляет, винцо попивает. И этот Волдемар ещё свалился на их голову. Прям негде ему переночевать, кроме как у них! Что-то с ним не так. Светлана никогда прежде ни словом о нём не обмолвилась. Что же это за сослуживец такой, который заваливается без звонка и рассчитывает на ночлег? Хотя в жизни возможны всякие неожиданности. Он вспомнил, как однажды к нему, далеко за полночь, в последний год их жизни в Борисоглебском, без всякого предупреждения пришёл деликатнейший и скромнейший Мечислав Вайнберг и взволнованно исповедовался чуть не до утра. Он тогда, будучи женатым, влюбился без памяти и почему-то решил, что Лев Семёнович – наилучший в этой ситуации советчик. Советов никаких Норштейн товарищу не дал, но вскоре после их разговора Вайнберг женился на той, к кому испытал в зрелом возрасте такие молодые и бесшабашные чувства. Когда Лев Семёнович рассказал супруге о ночном разговоре, та засмеялась: «И почему это Вайнберг выбрал тебя? У тебя репутация сводника?»

Она любила так шутить, как будто на грани, но совсем не всерьёз.

Машенька! Как её не хватает. Будь она жива, всё сложилось бы по-другому.

В окне, как и утром, монотонно шёл снег. Картина эта умиротворяла, меланхоличные снежинки никуда не спешили, позволяя вглядеться в их красивое, ничем не омрачённое парение. Вспомнилось, как Арсений летом в Рузе, совсем ещё маленький, ещё до того, как начал заниматься музыкой, дул на пушистые головы одуванчиков, уже превратившихся из жёлтых в белоголовые, а потом заворожённо смотрел, как крошечные парашютики по неровным траекториям приземлялись на траву.

Хорошо, что Арсений приехал.

Уже почти задремав, он слышал, как зазвонил телефон, как Светлана разговаривала с кем-то, но он не разобрал с кем.

После того как дед ушёл к себе, Арсений проглотил уже четвёртую рюмку водки, настоянной Норштейном-старшим на лимоне, расхрабрился и принялся беззастенчиво рассматривать Волдемара. Тот продолжал жадно поглощать пищу, на пристальные взгляды Арсения не реагируя.

Самое забавное, что он не чувствовал никакой злобы по отношению к Саблину. Сейчас любовник матери был неким материализовавшимся из ниоткуда объектом, который предстояло изучить и затем сверить изученное с тем, что до этого существовало как образ. «Наверное, – размышлял Арсений, – он не может не понимать, куда он попал и что произошло со всеми этими людьми, кроме Аглаи, по его вине. Но ни капли раскаяния нет на его лице. Только отрешённость. Упорная, фанатичная отрешённость. Похоже, кроме еды, его ничего не волнует. Оно и неудивительно. Возможно, он освободился совсем недавно и ещё не наелся толком. Он действительно очень худ. Зачем он вообще явился? С чемоданом?

Арсения вдруг кольнуло: а не собирается ли он здесь поселиться?

Да нет. Это невозможно. Дед его выгонит, когда узнает. Да и Арсений обязательно откроет ему правду. Только не сейчас. Чуть позже.

На Ленинском проспекте, в Бакулевском институте, сейчас борется с болезнью отец.

А ведь занятно было бы с ним просто поболтать, с Волдемаром этим. Расспросить его о том о сём. Он ведь не в курсе, что Арсения на том допросе во владимирском КГБ весьма подробно посвятили в особенности его вредоносной деятельности. Интересно, что он о себе наплетёт?..

Водка расслабила его. Злоба не нагонялась, хотя уж сколько раз он представлял эту встречу, репетировал свою обличительную речь, мысленно плевал ему в лицо, которое запомнил во всех деталях. Фотографию Саблина во владимирском КГБ ему демонстрировали не раз и не два.

Он, кстати, не так уж изменился. Только изрядно облысел.

А теперь уже неизвестно, кого обличать. Время множит виноватых.

Вот взять его самого. Из-за своей дурацкой сценобоязни он так и не смог окончить консерваторию. И не нашёл в себе мужества открыть это деду. Убедил себя, что Лев Семёнович этого не переживёт.

А что теперь?

Теперь удавка лжи затянулась так крепко, что любые попытки выбраться из неё чреваты смертельным удушьем.

1975

Тогда, в тот пьяный и бестолково богемный день, когда он, ретировавшись из квартиры на Васильевском, жалкий, одинокий и потерявшийся, сидел на скамейке на петропавловском пляже и от бессилия и алкоголической тоски представлял Елену во всей её счастливой и недоступной красе, видение самым невероятным образом превратилось в явь. Конечно, Елена Михнова не вышла к нему из речной пены, подобно Афродите из ленинградских городских сказаний, – это было бы слишком картинно, – но около его дома, куда он приплёлся совершенно разбитый, Елена, совершенно случайно там проходившая по дороге от метро «Горьковская» к себе на Чапаева, окликнула его, вероятно сочтя его вид чересчур плачевным и вопиющим о помощи.

Он замер, сперва не узнав её голос, вернее отказавшись его узнавать.

«Только не сейчас. Не когда он такой беспомощный и жалкий».

Потом он всё же повернул голову на звук.

На ней было серое, довольно строгое платье, подпоясанное мягким ремешком, в руках – небольшая вызывающе красная сумка, тонкие волосы убраны в высокий пучок, на шее короткая ниточка бус, каких он раньше на ней не видел.

По сравнению с ним, небритым и хмельным, она являла собой образец деловитости и приличия.

Он приказал себе немедленно протрезветь, изгнать из себя всю эту хмельную чепуху. Дэн совсем недавно наставлял его, что, если хочешь быстро прийти в себя, надо очень глубоко дышать, причём вдыхать медленно, а выдыхать быстро, а также сильно-сильно потереть уши.

Он поступил в точности по совету друга. Арсений не покажет ей, что сдался. Никогда.

Как смешно он, натужно дышащий и яростно трущий ладонями уши, выглядит со стороны, не пришло ему тогда в голову.

Приблизившись к нему, она выразительно потянула носом, потом строго прищурилась:

– Что это ты творишь со своими ушами?

– Что-то попало. – Арсений ответил так, словно ничего странного ни в появлении, ни в вопросе Лены не находил.

Лена покачала головой. Взгляд её обретал напряжённость, как будто расширялся, силясь захватить его целиком.

– Чудно как-то ты делаешь?! Зачем трёшь? Думаешь, так выскочит? Только хуже сделаешь. У тебя дома кто-то есть?

Арсений покачал головой. Неужели она ему поверила, разве не видно, что с ним на самом деле и что уши тут совершенно ни при чём?

– Никого. Отец в санатории.

– Ну, тогда пошли. Коль уж встретились.

Он собирался спросить куда и зачем, но передумал. Это будет выглядеть уж совсем по-идиотски.

Когда он впустил её в квартиру, силы совсем покинули его. Он сел в коридоре прямо на пол и зарыдал, обхватив голову руками. Так рыдают дети, когда их понимания не хватает для того, чтобы смириться с окружающей несправедливостью.

Лена не пыталась его утешить, ждала, когда успокоится сам. Другая давно бы ушла, но она осталась. Чутьё подсказывало ей: надо чуть-чуть потерпеть и случится такое, чего она не имеет право пропустить.

Наконец Арсений затих, посидел ещё сгорбившись, затем смущённо и неуклюже поднялся, поправил одежду, шагнул к ней, стоявшей неестественно прямо, будто школьница на линейке, и схватил за руки с невесть откуда взявшейся страстью. Сжал её запястья так яростно, что она нервно и гневно вырвалась, затем отскочила от него. Её взгляд судорожно сокращал расстояние между ними.

Через секунду они уже целовались. А в голове Арсения кто-то, как заведённый, бубнил: «Так не бывает. Так не бывает».

До объяснений у них в тот день не дошло. Сначала они совокуплялись на полу в коридоре, потом Лена наполнила старую широкую ванну, и они продолжили в тёплой воде. Она говорила ему такие слова, в которые до конца никто не верит. Он и не верил. Просто совершал то, чего требовали от него его желания, его мужская суть, его инстинкты. Главным для него в те минуты было подавить её, накрыть собой, овладеть всем её существом, чтобы она больше не вздумала причинить ему боль, чтобы она никогда его не бросала.

То, что между ними происходило, далеко отстояло от той любви, из-за которой он так изничтожал себя, так мучил, из-за которой столько влил в себя спиртного, столько времени провёл в бессмысленных застольях, столько слов выбросил из себя впустую и невпопад.

И когда она, ещё немного влажная, закутавшись в полотенце, вышла из ванной в гостиную и присела к нему на колени, он даже не обнял её.

После физического удовлетворения ничего не осталось – ни желания её приласкать, ни рассказать ей всё, что с ним за эти дни без неё творилось. Бесконечная романтика влюблённости переродилась в свою полную противоположность – конечность физической близости.

Она, как от удара волны, отпрянула от него, резко встала, торопливо и ловко оделась, прибрала волосы перед зеркалом, повязала пояс на платье. Посмотрела на него сколько могла скептически. Он поймал её взгляд и растворил его в спокойном холоде своего.

Арсений наслаждался своей победой. Хотя спроси его кто-нибудь, в чём она заключалась, затруднился бы объяснить.

– Этот раз точно последний, – процедила Лена, уходя. – Но снова пить до свинства из-за этого не стоит. Это не поможет ни мне, ни тебе. И ничего не изменит. Будь здоров! Прощай! Навсегда!

Он и не собирался пьянствовать. Остаток дня он по частям собирал то, что до этого планомерно разрушал.

Она сказала, что ушла навсегда?

Вот и прекрасно. Дважды навсегда не уходят.

Арсений поболтал по телефону с отцом, пообещав ему, что послезавтра непременно навестит его.

Завтрашний день ему не хотелось ничем занимать.

Часов в семь вечера в дверь позвонила соседка, тётя Зина, женщина лет шестидесяти, но моложавая, полная, всегда с ярко накрашенными губами, подчёркнуто добрая, говорливая и приветливая. Такие персонажи встречаются в каждом доме, и все жильцы, как правило, с ними знакомы и очень хорошего о них мнения. Они, в свою очередь, также погружены в жизнь всех своих соседей и каждый день стараются выяснить о них что-то новое. Руки тёти Зины оттягивали авоськи с разнообразной снедью, какую можно было купить в 1975 году в ленинградских продовольственных магазинах при наличии свободного времени и некоторого усердия. Оказалось, что отец, уезжая, попросил её приглядывать за ним, покупать и готовить ему еду, но она все эти дни никак не могла застать его дома, за что долго и многословно извинялась.

Пока она хозяйничала на кухне, Арсений тщательно побрился, вместе со щетиной счищая налёт беспутных дней и ночей. Его молодой организм пока ещё мог сравнительно легко преодолевать воздействие спиртного.

Он предлагал тёте Зине остаться с ним потрапезничать, но она, сообщив, что в холодильнике имеются суп, варёная рыба, шпроты, кабачковая икра, гречневая каша, а в шкафу две пачки «Юбилейного» печенья, откланялась.

Арсений ел не торопясь. Еду запивал сладким чаем. Вспомнил Москву, но не дом и семью, а сам город. В том воспоминании город существовал уже отдельно от него, как место, по которому надо, конечно, тосковать, но бессмысленность такой тоски всё очевидней. Странно, но, кроме родных, в Москве у него не осталось людей, привязанных к нему по-настоящему, не в силу случайных обстоятельств – совместной учёбы, проживания, – а к нему, как человеку; да и он не мог сказать, что испытывает по своим московским одноклассникам, однокурсникам, соседям, знакомым жгучую тоску. Его московскую жизнь с самого детства заполнила музыка, и её безраздельное влияние не позволяло ничему другому – ни людям, ни увлечениям – завладеть им.

Теперь всё не так. Музыка в нём боролась с чем-то смутным, живым, раздёрганным и пугающим. Люди входили в него, хозяйничали и, уходя, многое забирали с собой.

Перед сном он о Лене совсем не думал. Сегодняшний головокружительный секс восстановил справедливость, но не вернул ему любовь. Жизнь никогда не спешила проявлять к нему милосердие, а сегодня показала, что и сама уязвима, что конец не всякой его истории обязательно печален и он способен брать вверх над обстоятельствами, брать у жизни то, что хочет.

Спал он крепко и спокойно, как узник, знающий, что завтра его заточение кончится.

Утром занимался на инструменте с особенным энтузиазмом. Каждый звук слышался ему предельно отчётливо, музыка входила в него так органично, будто сам он весь из неё состоял. Михнов подобрал ему программу сложную и захватывающую, требующую не только техники, но и человеческой зрелости, понимания всех авторских мотивировок. Си-минорную сонату Листа, несколько этюдов Скрябина, Четвёртую балладу Шопена. Всё ему было по рукам, хотя некоторые места походили на акробатические номера для пальцев. Однако он быстро их выучил и теперь наслаждался ими с пианистическим шиком. Больше работал над другим. Эмоции надо было выверять очень тщательно, чтобы не захлестнули. Но и недобрать нельзя – сразу всё развалится. Композиторы-романтики создавали в своих произведениях мир особенный, вроде бы не строго регламентированный, предполагающий исполнительские вольности, темповые раскачивания, тембровые интерпретации, но, несмотря на это, формальная конструкция оставалась довольно жёсткой. В этом большая сложность для исполнителя. При этом Шопен детальней и лиричней Листа, но Лист крупнее в мазке, безумней в форте, а Скрябин – растекающийся музыкальный декадент, не похожий ни на кого, сам себя до конца исчерпывающий во всякой фразе, но при этом всегда готовый взлететь над своей изнеженностью мощным пассажем и фееричной последовательностью октав и аккордов.

Только две прелюдии и фуги Шостаковича из всего заданного репертуара выделялись классической стройностью и лишённым малейших внешних эффектов музыкальным языком.

Шостакович – сосед по дому. Друг деда. Именно он, по семейной легенде, открыл в Арсении музыкальные способности. И что теперь с этими способностями? Кому они пригодились? Кто их по-настоящему может оценить, кроме Михнова и ещё пары профессоров. Но всё равно надо учить новые произведения, ходить на занятия, заполнять зачётку. Если этого не делать, чем тогда заниматься? Жалко, произведения Льва Норштейна не входят в репертуар учебных заведений. Может, попросить Михнова что-нибудь разрешить ему выучить дедовское?

От этой мысли внутри у него потеплело, как от чашки кофе, выпитой на голодный желудок.

Позвонил Дэн. Сказал, что завтра уезжает домой, в Вышний Волочёк, предлагал увидеться, пивка попить, но Арсений отказался, сославшись на то, что у него сегодня другие планы. Дэн расстроился, но уговаривать не стал, простившись до сентября.

Часа в три раздался звонок в дверь.

На пороге стояла Лена. Волосы её спадали с плеч в полном беспорядке, веки дрожали, косметики не было вовсе, но щёки пылали густым румянцем. В правой руке она держала бутылку какого-то, судя по этикетке и форме, импортного спиртного, в левой – средних размеров коробку. Рукава платья немного задрались.

Он посторонился, и она решительно и спешно прошла внутрь, так, будто за ней кто-то гнался и ей необходимо было поскорей спрятаться.

Лена повернула в кухню, положила всё принесённое на стол, постояла немного в нерешительности, потом распаковала коробку. В ней один к одному лежали тёмные, пористые, простонародно сбитые с округлыми краями пирожные «картошка» и интеллигентные, куда более тонкие на вид эклеры в белой глазури. Арсений спокойно проследил за всеми её движениями.

Приход Алёнушки его не удивил.

Вчерашняя их близость поменяла роли. Лена сейчас была жертвой, которая предлагала хищнику попробовать её заполучить, но хищник лениво присматривался, уверенный в своей силе и поэтому сомневавшийся в нужности борьбы.

– У тебя рюмки есть? – Её полный, в меру грудной тембр зазвучал, как валторна на фоне струнных в начале второй части Пятой симфонии Чайковского, музыки, до измождения любимой Арсением.

– Ты же вчера сказала, что превращаться в свинью не обязательно. Так презрительно это произнесла, что я думал, уже не увижу тебя, тем более так скоро. – Арсений улыбнулся с чувством превосходства. – Но пьянствовать я не собирался. Намеревался забывать тебя другим способом.

– Это всё было бы актуально в том случае, если бы я никогда не пришла.

– Так в чём же дело? Что привело тебя сюда? – Он не испытывал к ней ни капли того благоговения, что переполняло его на первом этапе их отношений.

– Считай, что это срыв. – Лена сделала шаг в его направлении, заискивающе глядя на него.

– Последний?

– Разумеется.

В России после разлуки любовь всегда сильнее, и чем яростней разрыв, тем крепче потом связь. Расставания, особенно окончательные, – это как клятвы в верности, без них любовь не любовь, а ничтожное брожение, так и не превратившееся в вино.

Она посмотрела на него пристально, словно силясь узнать, провела пальцами по его вискам, потом прижала его лоб к своему лбу, и они замерли на несколько секунд.

Он сдерживал себя сколько мог. Не хотелось, чтобы она приняла его за того, кто всегда ждёт её, всегда готов принять, всегда будет любить. Это казалось чуть ли не оскорбительным после всех страданий, что он из-за неё перенёс. Но её оголённые до локтя руки, идеально белая кожа, свежий запах её волос, форма щёк, наивно распахнутые глаза – одним словом, всё, что превращало её в Алёнушку, действовало безотказно.

На этот раз их близость была неторопливой и тягучей. И в её мнимой бесконечности Лена нуждалась сейчас больше, чем Арсений, она стремилась протянуть её как можно дольше, спрятаться в ней от безысходности, поэтому оттягивала высшую точку наслаждения сколько могла, пока её не пронзил разряд сладчайшего тока и она не обмякла в объятиях любимого.

Некоторое время они ещё целовались, потом просто затихли с закрытыми глазами, надеясь, что тишина ещё сохранит на некоторое время им волшебство полного единения.

Арсений вернулся к реальности первым.

Бутылку, поставленную Леной на тумбочку около кровати Арсения, опоясывала надпись «Амаретто».

– Откуда у тебя это? У нас, кажется, такого не продают, – поинтересовался Арсений.

– Продают, конечно. Места просто надо знать. Но это не здешняя бутылка. Семён откуда-то привёз с гастролей. Из Венгрии, кажется. Нравится тебе? – Она заглянула ему в глаза, ожидая похвалы.

– Нравится. – Арсений от всей души потянулся, вдыхая тёплый запах Лены, – такой бывает у детей с высокой температурой. Вдруг ему пришло в голову предложить Лене съездить с ним завтра к отцу. Но он сразу осёк себя. Слишком рано. Как он её представит? Как объяснит, что с ним приехала женщина с кольцом на пальце?

– Ты читал Бунина, «Лику»? – неожиданно спросила Лена, прижимаясь всем телом к его боку.

– Нет, – признался Арсений.

– Жалко, – протянула Лена.

– Почему?

– Мне кажется, Лика очень похожа на меня.

– Бунина не так просто достать. Тоже Семён постарался? – с затаённой досадой произнёс Арсений.

– Нет. У меня есть дедушка. Он здесь живёт, в Питере. Очень интересный старикан. Я тебе не рассказывала?

– Не рассказывала.

– Он очарователен. У него прекрасная библиотека. Он работает где-то по военному ведомству и имеет возможность доставать редкие книги. И Бунин у него имеется… Это отец моего папы. Папа с мамой развелись, когда я была маленькая, и папа сразу после этого перебрался в Москву. Мы видимся с отцом крайне редко. Но, впрочем, это долгая и печальная история. Как я теперь понимаю, мать его выгнала, а не он её бросил. Так бывает. Впрочем, о чём это я? А! Вспомнила. Иногда, когда я училась в школе, меня отправляли к деду. Мама уезжала в командировки, и меня не с кем было оставить. Он, кстати, к моей маме прекрасно относится, никаких обид на неё из-за сына не держит. Сам он давно уже вдовец. Кстати, живёт в том же доме, где мы с тобой первый раз увиделись. Помнишь? На дне рождения твоей однокурсницы, Катерины, кажется. Из всей семьи мне с ним интересней всего. Я тебя обязательно с ним познакомлю.

– Как ты ему меня представишь? – Арсений при упоминании Катерины насторожился. Надо же какое совпадение!

– Как любителя Бунина. Ха-Ха. Шучу. Придумаю что-нибудь.

«И как так получилось, что её прошлая жизнь для меня белое пятно? Мог бы и сам её расспросить», – уже в который раз за последние дни корил себя Арсений.

Лена между тем разговорилась:

– Ты меня плохо слушаешь. Где-то витаешь, судя по всему. Мне, кстати, всё равно. Имей в виду. Не хочешь – не слушай.

– Неправда. Я само внимание.

– Врун. Слушай дальше. В этой «Лике» главный герой у героини, ну той, что похожа на меня, отмечает разницу тёплых и прохладных мест тела. Это так красиво описано. Просто гениально. Тонко и эротично, но не грубо. А у меня так? Скажи? Вот эта разница тёплых и холодных мест. Есть она?

– Ну а как же иначе? – Арсений повернулся к ней и длинно поцеловал в губы.

– Можно я тебя кое о чём попрошу? – Лена чуть отодвинулась от него и взглянула насторожённо.

– Можно. – Арсений напрягся: в её голосе звякнуло холодное и чужое.

– Поиграй для меня. А то Семён никогда мне не играет.

Незаметно она уничтожила всё его преимущество над ней и уверенно и властно погружала его в нужную ей систему координат, где её муж – их общий враг, но враг, достойный сочувствия, враг, без которого всё равно не обойтись. И Арсению ничего не оставалось, как в эти координаты вписываться, хоть и ему это было не по душе. Он предпочёл бы длить самообман и отделять в себе образ своего чуткого преподавателя по специальности от факта наличия мужа у своей возлюбленной. Но она лишала его шанса на это.

Он встал с постели, оделся – разрешить себе сесть за инструмент голым было святотатством – и начал играть до-минорный ноктюрн Шопена. Первая часть, с изумительно речитативной мелодией в сопровождении тяжёлых басов, плавно переходила в некое подобие хорала, в который врывались октавные набеги, как шум революционной толпы врывается в размеренный обиход церкви, а репризный финал представлял собой три движущихся музыкальных пласта, каждый из которых надлежало играть разным звуком, – музыка здесь неслась самозабвенно, пока не упиралась в последние до-минорные аккорды.

Лена потихонечку перебралась к нему ближе и смотрела с восхищением на его пальцы. Как только он снял руки с клавиатуры, она принялась целовать их, потом они погрузились во взаимную нежность, что не привело на этот раз к близости, а осталось лёгким дуновением ветра в перерывах между порывами бури.

Ушла она только под вечер. Он намеревался проводить её хоть чуть-чуть, но она настояла, чтобы он этого не делал.

Он подождал полчаса после её ухода и понял, что ему надо на улицу.

За эти полчаса дозвонился дед, традиционно торопливо спросивший, всё ли в порядке и не собирается ли он в Москву.

Арсений ответил, что, возможно, через пару недель соберётся и что у него всё в относительном порядке. Звонок – сигнал, звонок – повод убедиться, что между ними ещё крепка нить и разорвать её они никому не позволят.

Город, ещё совсем недавно подталкивающий в свои пропасти, заманивавший в угар своих коммуналок, бивший в лицо надменными перспективами улиц, не дающий покоя безжалостностью белых ночей, бросающий в перпендикулярность своей топографии, из которой не всегда находится выход, теперь преподносил ему себя другим, цельным, продуманным, послушным воле разных архитекторов, но перемоловший эту волю в одну линию, линию городской жизни, начинавшуюся там, где из Ладоги вытекает Нева, и завершающуюся в конце Васильевского острова, где берег смотрит в Финский залив, как бывалый капитан, не жмурясь от ветра и брызг.

Он зашёл в первый подошедший трамвай. Сесть в трамвай без всякой цели, даже толком не ведая, куда он идёт, – большая роскошь. Арсений позволил её себе.

Вспомнились строки Бродского, что декламировала Лена в день их первой настоящей встречи:

Где опять на мосту собираются красной гурьбою

Те трамваи, что всю твою жизнь торопливо неслись за тобою.

Как же они врезались в память! Красивые строки, таинственные. В них квинтэссенция этого города, постоянно переползающего с одного берега на другой. Тогда Лена сказала, что Бродский – эмигрант. Неудивительно, что до того, как Лена поделилась с ним, он ничего об этом поэте не слышал. А она откуда знает эти стихи? Да ещё и наизусть! Надо спросить у неё как-нибудь. Может, она и другие стихи Бродского ему прочтёт?

Сойдя на пересечении Невского и Литейного, он пошёл сперва на сияющий и наслаждающийся своим административным величием шпиль Адмиралтейства, потом свернул на Фонтанку, потом на Итальянскую. Так и бродил почти до ночи. Долго сидел на скамейке в Летнем саду, всматриваясь в прохожих, будто ожидая встретить знакомых или хотя бы тех, кто разделит его теперешнее состояние, где восторг переплетался с непоправимым желанием не думать о будущем, наслаждаясь настоящим, сколько возможно.

Несколько раз он покупал мороженое и жадно его съедал.

На следующий день он поехал к отцу.

С утра серое небо ещё выжимало из себя мелкий, по-питерски ворчливый дождик, но, судя по дневному свету, постепенно обретающему светлый тон, не возникало сомнений, что пасмурность стоит природе слишком больших усилий и моросящий тоскливый ритм воздуха скоро иссякнет.

Действительно, пока он по набережной шёл до Финляндского вокзала, небо очистилось. Настроение было под стать погоде.

Отец вчера подробно объяснил, как найти санаторий, если идти от станции Репино. В электричке Арсений подумал, что последний раз ехал так же вот в пригородном поезде с жёлтыми лавками и сосредоточенными дачниками во Владимир на поиски загадочного любовника матери и что с тех пор в его жизни изменилось абсолютно всё.

На станции он купил у старушки с пергаментным лицом корзинку клубники и маленькое ведёрко малины. Папа предпочитал именно эти ягоды.

Пригородное летнее томление, тишина такая, что слышишь каждый шорох и каждый свой шаг, воздух, наполненный свежестью близкого залива и ароматами хвои, – всё это побуждало Арсения вдыхать как можно полнее. К санаторию вела аллея, на которой деревья сплелись друг с другом так, что образовали длинную крышу, создающую непроницаемую прохладу.

Увидев отца, одетого в мягкие летние штаны и светлую футболку, в смешной санаторной панамке на голове, Арсений понял, как соскучился. Чудесно, что он всё же до него доехал.

– Долго ты ко мне собирался, – не зло укорил отец. – Я уж начал волноваться, что юная свобода отнесла тебя от берегов обыденности слишком далеко.

– Свобода хороша до определённого предела, – успокоил отца Арсений.

– Предел-то свой определил? – стараясь скрыть беспокойство, спросил Олег Александрович.

– Определил. – Арсений был уверен, что так оно и есть.

Они гуляли с отцом весь день по сосновому лесу, где деревья росли на таком расстоянии, что в голову, склонную к образному мышлению, могло прийти, будто они ни при каких обстоятельствах не хотят касаться друг друга ни корнями, ни стволами, ни ветками. Отцу и сыну приходилось отмахиваться от назойливых комаров, иногда они выходили на берег залива, где отдыхающие создавали плотную череду тел, лежаков, надувных матрасов, одеял и полотенец, и чтобы пройти к воде, надо было проявлять изрядную осторожность, иначе обязательно наступишь на чью-нибудь руку или ногу.

Олег Александрович живо интересовался тем, как Арсений справляется с хозяйством без него, хорошо ли помогает ему тётя Зина, не сидит ли он весь день дома, что очень вредно летом, и не полна ли квартира комаров по ночам.

Арсений успокоил его. Ещё сказал, что находит его отдохнувшим и с нетерпением ждёт его возвращения.

В одном из летних кафе они угостились отменным шашлыком.

Также Арсений не умолчал о звонке Льва Семёновича. Олег Александрович немного нахмурился, но, когда Арсений предложил ему в августе вырваться в Москву и встретиться со старым Норштейном, он просиял, хоть и ничего не сказал – просто кивнул.

На прощание они крепко обнялись, что делали крайне редко.

К станции он пришёл минут за пятнадцать до прихода электрички. Сел на скамейку на перроне. Задумался.

С Леной они ни о чём не договаривались. Это было и не нужно. Но он не сомневался, что следующая их встреча произойдёт очень скоро. Что-то, существующее независимо от их желаний, планов и помыслов, обрекало их на любовь, и это что-то, скорее всего, было неправильным, опасным, разрушительным, но от этого не менее пленительным. Копаться в этом сейчас не требовалось, это всё испортит, убеждал себя Арсений.

Рядом присели два не очень опрятных мужика и задымили папиросами от одной спички. Воздух наполнился едкой горечью табака. Разговор их, внешне вполне добродушный, состоял целиком из матерных слов. Как догадался Арсений, речь шла о тёще одного из курильщиков, которая жила в Стрельне и оттуда занималась постоянным вредительством.

Арсений постарался в вагоне приземлиться на лавку от них как можно дальше.

Но это не помогло.

Матерщинники, как выяснилось, взяли с собой большую банку пива и, как только электропоезд плавно отплыл от перрона, принялись хлестать утоляющий жажду и туманящий мозги напиток. С каждым глотком они говорили всё громче и матерились всё более агрессивно. Недалеко от них расположилась молодая пара. В какой-то момент девушка сделала замечание нарушителям спокойствия пассажиров электрички, но те в ответ покрыли её от всей своей пролетарской души. Арсению стало не по себе. Очевидно, назревал скандал. Мужчина поднялся, не спеша приблизился к мужикам и попросил их извиниться. Один из них встал и прохрипел:

– Проваливай отсюда, козёл.

Молодой человек тоном, не предвещавшим ничего хорошего, повторил свою просьбу.

– Вали отсюда, дятел! Ты что, не понял, – услышал он в ответ.

Девушка подскочила к своему спутнику, вцепилась ему в рукав, нервно потянула назад, приговаривая:

– Не связывайся. Скоро уже приедем.

Но он отпихнул её довольно резко, так что та сразу умолкла и сняла очки. Не медля ни секунды, парень со всей силой ударил одного из мужиков ногой по лицу. Тот аж взвизгнул от боли. Второй подскочил, но тут же получил ногой под дых, после чего скривился и повалился обратно на лавку. Банка разбилась, и пиво, похожее на мочу, потекло по проходу. Арсений больше не был в состоянии выносить это зрелище, встал и отправился в другой вагон. Другие пассажиры уже сбежались к месту схватки, где парень тянул заливающегося кровью мужика за волосы и требовал извиниться.

– Перестаньте! Оставьте его! Хватит!

Это последнее, что слышал Арсений перед тем, как закрыл дверь тамбура.

Уже дома он уговаривал себя, что парень прав, что по-другому с такими хамами нельзя, но всё же немотивированная в полной мере жестокость ранила воображение, и, хоть он гнал от себя недавно увиденное, зрелище разбитого в кровь человеческого лица просто так не сдавалось и не забывалось.

До возвращения из санатория отца Лена заходила к нему каждый день. Иногда оставалась надолго, разнежась, погружаясь в задумчивость, ведя себя так, как будто ей и не надо никуда уходить, иногда быстро убегала, не теряя ни на секунду решительной порывистости, двигаясь экономно и расчётливо. В этих случаях он не спрашивал, куда она спешит, а она ничего не объясняла.

Никаких обид!

Они существовали в те дни фантастически слаженно, как безупречный музыкальный дуэт или теннисисты в парном разряде.

О будущем не говорили. Будущее им сейчас было ни к чему.

Белые ночи постепенно покидали город. Сначала на закате очертания домов приобрели не явную прежде чёткость, потом в середине белого длинного марева возникало крошечное тёмное пятно и, день ото дня нарастая, расширилось до полноценной ночи, освещаемой не таинственным сиянием, а гордыми городскими фонарями и лампами в окнах любящих ночные посиделки горожан.

Через несколько дней после приезда отца Арсений напомнил ему о его обещании съездить с ним в Москву. Олег Александрович вздохнул, потом поморщился, но, поймав выжидательный взгляд сына, овладел собой:

– Когда ты хочешь ехать?

– Да хоть завтра, – обрадовался Арсений.

– Ты уверен, что Лев Семёнович не оповестит о нашем визите тех, кому о нём не нужно знать? – Храповицкий-старший быстро и нервно почесал затылок.

– Не сомневаюсь. Мы встретимся только с ним. Он как раз обещал сегодня позвонить. Так что если ты возьмёшь трубку, поговори с ним. Он будет рад.

Арсений видел, что отец уже смирился с необходимостью ехать в Москву.

Оба они понимали, что старый Норштейн звонит, только если остаётся дома один, и что самим связаться с ним по телефону и сообщить о своей поездке они не могут, рискуя нарваться на Светлану Львовну. Но не обсуждали это.

Фигуры умолчания спасительны для них. Они залог того, что отец и сын всё выдержат, не дадут прошлому ничего разрушить из построенного ими вместе уже после их бегства из Москвы.

– Ну, тогда надо брать билеты, – деловито произнёс Олег Александрович. – Всё это очень кстати. Мне как раз надо заскочить в журнал «Вопросы литературы», забрать кое-что. Представляешь, мой усердный аспирант, помнишь, я тебе рассказывал, тот, что по прозе Пушкина защищается, договорился с Валей Непомнящим, чтобы тот ему оставил какие-то свои изыскания. Парнишка далеко пойдёт. Он сам собирался в Москву. А тут такой случай. Прокатимся, как говорится, с ветерком.

Отец говорил так убеждённо, что Арсений почти поверил ему.

Хотя на следующий день, когда вернулся домой после встречи с Леной (она не пригласила его к себе, а потащила на прогулку в Ботанический сад) и вошёл в квартиру так тихо, что отец его не услышал, застал такой разговор:

– Валя! В общем, этот юноша – очень толковый. Прошу, снабди его материалом по «Повестям Белкина». Я знаю, у тебя есть на этот счёт изумительная статья. Я забегу к тебе послезавтра. Ты будешь в журнале? Ну и отлично.

Вечером они тихонько покачивались в купе скорого поезда «Ленинград – Москва», и в их стаканах с чаем отчаянно звенели алюминиевые ложечки. Всю дорогу к ним приставал с разговорами их сосед по купе, крепко подвыпивший замначальника какого-то главка. Наконец он угомонился и спал, тихо-тихо посапывая и время от времени беззвучно шевеля губами. Наутро он поглядывал на них несколько затравленно, ожидая упрёков или порицаний, но, ничего подобного не услышав, успокоился и принялся пить утренний чай, громко хлюпая.

Всё то время, что они провели в столице, Арсения не покидало странное чувство: он дома и не дома, всё это происходит с ним и не с ним. Прежний алгоритм его жизни, разумеется, не мог восстановиться в Москве, ведь он не имел возможности воссоединиться со своим домом, обрести точку отсчёта, тыл, но многие части его прежнего московского бытования вспоминались помимо его воли: улицы, в которых он топил свою тоску и с которыми делил свой восторг; консерватория, куда он так стремился и которая предала, отторгла его; тополя, чей пух он каждое лето необъяснимо ждал и наслаждался его лёгкостью и способностью проникать повсюду; Москва-река, после Невы казавшаяся узенькой и нестерпимо провинциальной, но от этого не менее родной, – всё это создавало фон, из которого вырастала мелодия, новая и старая, знакомая и незнакомая, слабая и сильная.

Со Львом Семёновичем договорились встретиться в ресторане Дома литераторов. Обедали чинно, не быстро, разговор шелестел, как летний ветер по верхушкам деревьев, чуть подёргивая хлопотливую листву, но не добираясь до веток и ствола. Скорее знакомые, чем родственники. Но добрые, душевные знакомые. Доверяющие друг другу, но не делящиеся всем сокровенным.

Разумеется, никто из них не начал того, с чего надо было начать, никто не обозначал своих планов, никто не произнёс, как ужасно, что…

Арсений думал, что, может быть, и неплохо, что ни папа, ни дедушка не догадываются о присутствии в жизни мамы Волдемара Саблина, иначе обед не получился бы таким мирным, по-летнему размаривающим, с каплями пота на лицах после горячего супа или горячего чая.

К дому на Огарёва не подходили.

Переночевали в гостинице «Россия». В те годы поселиться в этой гостинице можно было только по блату.

С бронью отцу помогли в ИРЛИ.

Арсений слышал, что отец ворочается и не спит.

Потом всё стёрлось и превратилось в мучительный давний колющий, не имеющий никаких шансов сбыться сон, где мама осторожно будила его и звала к завтраку.

Такие сны лучше не запоминать.

Утром Арсений подошёл и залюбовался умытым Замоскворечьем, поднимающим свои трубы, купола, крыши над землёй, многими глазами подслеповатых окон с любопытством рассматривающим другой берег, где кремлёвские башни выстроились вдоль реки с чувством окончательного превосходства.

Так же с высоты он когда-то увидел маму с Волдемаром, и мир его треснул в самом уязвимом месте, треснул почти смертельно. Долго потом ныло, болело, саднило до удушья, до бессильной ярости.

Но это было давно, за чертой другой жизни, той жизни, где все друг друга любили и этим защищались от всего, пока любовь не прохудилась, как крыша, и не пропустила сквозь себя ледяную воду отчуждения.

Теперь рана затянулась и боль стала глуше, незаметней, если её не ковырять, то она и не будет беспокоить.

Утреннее небо казалось таким близким, что внутри немного щемило.

Жаль, что Лена не была в Москве. Как так получилось? Он бы показал ей свою Москву, провёл бы её по Белокаменной за руку, как невесту, погрузил бы её в эту закольцованность, в это постоянное возвращение в одни и те же места, в уют патриархальных двориков и в космичность Нового Арбата, в многоквартирную правильность новостроек.

Но всё это мечты. А мечтать, как учил его Дэн, опасно в наше время, когда импортные джинсы и заморские сигареты многим дороже матери и отца. Разочарование, по мнению будущей звезды ленинградских театров, отнимает много сил и плохо сказывается на здоровье. А какая мечта без разочарований!

В тот день они с отцом с утра разбежались – Олег Александрович отправился по делам, а сам Арсений бродил по распаренному городу, иногда так глубоко погружаясь в себя, что происходящее вокруг исчезало: он не слышал ни шума машин, ни шуршания шагов, ни шелеста ветра, не фиксировал толком, куда он идёт, мысли ворочались, как жернова мельницы, пытаясь перемолоть всё то, что с ним творилось в последнее время, но никакой муки́ из этого не получалось.

Хотелось к Лене. Его любовь к ней из ошеломляющей и надрывной в первые дни, пройдя через борьбу, через преодоление её отказа от него и последующее обретение над ней власти, ныне обретала черты сиамской почти близости, невозможности долгого существования без неё, и он наслаждался этим новым, но и страшился снова впасть в тяжкую зависимость.

Поздно вечером с Ленинградского вокзала, там, где вождь мирового пролетариата посреди павильона строго следит за порядком, а пассажиры маются на жёстких скамейках зала ожидания, поезд помчит их в опальную столицу, второй город страны, никак не желающий смириться с этой второстепенностью и носящий в себе идею реванша, которая иногда в нём разрастается до невиданной широты. А завтра утром он снова окажется там, где Лена и его новая жизнь, смутная и неравновесная, и не разберёшь, наслаждаться ей или бояться её; завтра его лёгкие снова заполнит невский воздух, такой влажный, что кто-то от этого обретает известную романтическую мягкость и податливость, а кто-то, напротив, ожесточается, беспрестанно ища возможность высушить себя.

С дедом они договорились, что в следующий раз он ему обязательно что-нибудь поиграет из того, что недавно разучил. Тому не терпелось послушать Арсения. Правильно ли развивается его талант? Никакая сценобоязнь не вечна. Когда она пройдёт, главное – не пожалеть, что упустил что-то в подготовке. Лев Норштейн относился к тому типу людей, в которых с наивностью не в состоянии справиться самый негативный опыт, без этой наивности их личность заболевает, скукоживается, теряет себя.

Лев Семёнович обещал договориться, чтобы им открыли одну из аудиторий Гнесинского института. Арсений не сомневался, что дедушка всё устроит. Старого Норштейна в Гнесинке уважали. Условились приблизительно на середину августа. Светлана Львовна в это время собиралась с Димкой в Ялту, а значит, предстоящему свиданию не надо будет придавать излишней таинственности.

Ни тот ни другой даже не обмолвился о том, что Арсений может зайти домой, на Огарёва, и поиграть деду там. В отсутствие матери и брата его появление дома сродни воровству.

Арсений огляделся и понял, что он находится совсем недалеко от Гнесинского института. В этих стенах к нему явилась его сценическая болезнь, и здесь же он собирался с ней бороться и, конечно же, побороть её. Когда он первый раз испытал ужас навязчивого кошмара падающей крышки, он испугался, но всё же оставил себе маленькую лазейку, вдруг это только из-за усталости, переутомления, вдруг это ни к чему не приведёт серьёзному. Но когда это раз за разом повторялось, причудливый и безжалостный диагноз утверждался в сознании, как утверждается отрицательное мнение о человеке. Окончательно и бесповоротно. А потом жизнь погнала его в иные края, в этой гонке бросая его то туда, то сюда: она то давала познать головокружительное счастье, то вгоняла гвозди отчаяния по самые шляпки. Одно оставалось неизменно: он не мог заставить себя выступить на сцене сольно перед зрителями. Его подсознание вылезало из тёмного и пыльного угла и поглощало целиком, лишая воли, таланта, силы, сковывало все мысли и мышцы.

Профессор Бошнякович! Он помнил наизусть его домашний телефон. Пошарил в кармане брюк, выудил несколько двухкопеечных монеток. Может, найти телефонную будку и позвонить ему? Вдруг он дома? Если предложить повидаться? Но зачем? Из Ленинграда он никогда не звонил ему. Теперь это будет выглядеть дико. Ведь своё бегство в Ленинград он толком и не обсудил с ним. Лишь поставил в известность. Тот интеллигентно заверил, что сделает всё возможное для перевода. Не подал виду, что ему это неприятно и не входит в его планы. Нельзя было так с ним! Профессор ждал чего-то другого. Ведь они быстро сблизились, он вошёл в его положение, принял как данность его гневный уход из консерватории, встал на его сторону, собирался вместе с ним двигаться дальше. А он мало того что не оправдал его надежд на первом же классном концерте, так ещё и не удостоил его благодарного прощального разговора. Извиняет ли его, что он тогда был не живее робота, а требовать от робота большего, чем просто передвижения или исполнения необходимых функций, чаще всего бессмысленно? По крайней мере, объясняться на этот счёт уже поздно.

Улица Воровского, если идти по ней от Арбатской площади, по правой стороне, имеет вид совершенно византийский. Высотка на площади Восстания видна вдалеке не полностью, её загораживают высокие доходные дома XIX века, и взгляд упирается в квадратную крайнюю башню, отдельно от всей конструкции смахивающую на византийское сооружение. А молчание фасадов напоминает молчание взятого в плен красноармейцами белого офицера, который скорее умрёт, чем разожмёт зубы и выдаст врагам то, чего они от него добиваются.

Арсений подошёл к жёлтому зданию Гнесинки, вдоль него росли не по-городскому пышные деревья, абитуриенты создавали около него весёлую суету, о чём-то болтая, стреляя друг у друга сигареты, размахивая портфелями, сумками, инструментами в футлярах и чехлах. Скоро кто-то из них будет прыгать от счастья, что его приняли, а кто-то рыдать звучно или беззвучно, не увидев своё имя в списке поступивших.

Из распахнутых высоких окон, как обычно в яростной какофонии, выпрыгивали на улицу многообразные звуки.

Задерживаться тут Арсений не стал, свернул на улицу Писемского, в прошлом Борисоглебский переулок. Здесь раньше жили дедушка, бабушка, мама. Его самого привозили сюда маленького, когда у снимающих тогда квартиру отца и матери возникали неотложные совместные дела и малыша не с кем было оставить. Его потянуло к этому дому, который ему, несомненно, показывали и раньше, но тогда у него ничего внутри не ёкало. Ведь родным он его ощущать не мог, поскольку не помнил ни секунды, проведённой в нём. Но сейчас нервы настолько оголились, что любое, даже самое слабое воспоминание или просто намёк на него мог превратиться в нечто первостепенное, крайне значимое, в то, без чего нельзя.

Чем ближе он подходил к двухэтажному строению из светло-зелёного кирпича, тем яснее в памяти звучали рассказы покойной бабушки об их жизни в этом доме. Всё это были истории захватывающие, Арсений любил их слушать, заваливаясь на диван в комнате бабушки и деда, там он накрывался пледом и внимал, внимал, внимал. Случалось, и мать с дедом за столом вдруг что-то извлекали из недавнего прошлого, какую-нибудь хохму из жизни в «вороньей слободке», и потом долго вместе с бабушкой хохотали, смакуя детали, казавшиеся им умопомрачительными в своей нелепости.

Сейчас, в этот июльский, застывший в духоте день всплыли истории о том, как арестовывали кого-то из друзей или соседей, как потом некоторые возвращались, а некоторые нет; тогда, в детстве, он ощущал этот трагизм гипотетически, как заминку на пути к всеобщему счастью и справедливости, по крайней мере так следовало из интонации взрослых, а теперь это неожиданно выуженное памятью впечатление кольнуло ледяной безвозвратностью потерь, непоправимостью этого горя. В тех разговорах часто мелькала фамилия Гудковой, он слышал её не только от бабушки, дедушки и мамы, но от тёти Генриетты, с которой мать дружила и куда водила его в гости, предварительно облачив в белую рубашку и чёрные брючки и предупредив, что с сыном Генриетты Бориской надо обязательно держаться дружески, «потому что он очень хороший мальчик».

Кто же она такая, эта Гудкова? Память мягко, но настойчиво добиралась до своих тайников, срывала с них матовую плёнку, рассматривала на свету их содержимое, отбирая нужное именно сейчас. Гудкова жила где-то рядом, у неё собирались разные люди, и мама, совсем ещё юная, до знакомства с отцом там бывала, а потом многих из участников этих сборищ арестовали. Все боялись, что уведут и саму Гудкову, но она вышла замуж за французского дипломата и уехала с ним во Францию. Бывал у Гудковой и композитор Лапшин. И вроде как все в какой-то момент узнали, что он доносил в органы.

У деда была пластинка с музыкой Лапшина. Арсений попросил его поставить её. Они послушали квинтет для кларнета и струнных. Красивая музыка, плотная, цельная, решил тогда Арсений, но не увлекает. Лапшин, Лапшин… Генриетта с мамой вспоминали, что Алик был очень больной и очень странный, хорошо, что он достался Таньке, а не Гудковой. Гудкову все называли только по фамилии. Как, интересно, её звали?

Отец в разговорах о Борисоглебке и «вороньей слободке» никогда не участвовал, как помнил Арсений. Почему? Надо спросить сегодня. Хотя, может, и не стоит. Упоминание о том времени, когда у них с мамой всё было хорошо, его наверняка расстроит. Он и так не без труда решился на эту поездку. Стоит поберечь. Куда он без него?

Арсений легко нашёл дом, спрятавшийся чуть в стороне от проезжей части. Здание теперь ничем не напоминало жилое. Видимо, последние жильцы съехали отсюда уже давно, а дом превратили в учреждение. Арсений подошёл ближе, прочитал вывеску: «Институт курортологии. Филиал». Ну что же. Филиал так филиал. Не очень оживлённый, видать, филиал. На двери висел непомерно огромный замок, будто это было не медицинское учреждение, а вещевой склад. Все попытки представить, как здесь жили дедушка с бабушкой и мамой, успехом не увенчались. Из этого места что-то безжалостно выкорчевали, и взгляду не за что было зацепиться, чтобы воображение смогло затеять какую-нибудь игру.

Дедушка тогда был ещё совсем не старый, много сочинял, к нему захаживали друзья-композиторы – Пейко, Вайнберг, Борис Чайковский, тот же Лапшин. Как всё сложилось у Лапшина? Его по-прежнему все считают стукачом? Или всё растворилось в течении времени? Мама здесь бегала девочкой. Во что она играла в этом дворе? Какой была тогда? В их семье не принято хранить фотографии. Почему, кстати?

Сердце поджало. Он разнервничался. Пространство сдавило его почти физически, и он торопливо покинул глухо молчавший двор.

В горле пересохло.

Он выбрался из переулка на Калининский проспект, щегольски поблескивавший стеклянными высотками. Задышалось чуть легче, но вскоре воздух вокруг снова потяжелел. Москву окружала жара, и сейчас она совершала один из широких и решительных кругов. На углу стояла светлая продолговатая бочка на двух колёсах. На её боку не без изящества было выведено слово «хлебный», а под ним, погрубее и покрупнее, – «квас». Рядом с бочкой сидела немолодая женщина в платочке и белом халате.

Арсений купил большую кружку и с наслаждением выпил её почти сразу. Вкус кваса настроил его на неожиданно весёлый лад. Как молнией, ударила мысль: надо привезти Лене какой-нибудь сувенир из Москвы. Но вот какой? Он стал лихорадочно размышлять на эту тему. Однако полное отсутствие опыта в части одаривания дам (если, конечно, не считать подаренного Кате Толоконниковой Кольриджа) быстро завело в тупик.

Отдав почти всю мелочь за вторую кружку, он прикинул, сколько денег ссудил ему отец, чтобы сын хорошо провёл время. 10 рублей. Целое состояние. Но что можно на них купить девушке?

Он перешёл на другую сторону, двинулся вдоль витрин, где за стёклами предлагали себя товары, призванные создать иллюзию советского изобилия, несколько раз порывался зайти внутрь и совершить покупку, но страх выбрать что-нибудь не то его останавливал. Странно, но вкусы Лены, её предпочтения остались для него не узнанными; их затянула пелена, которая плотно закрывала от него ту часть её жизни, что она не желала ему демонстрировать и только изредка о ней проговаривалась. Потребляемый ими чистый экстракт любви никак не соотносился с совместным существованием мужчины и женщины, с заботой друг о друге, с угадыванием поступков и слов, изучением привычек и повадок.

В конце концов он вернулся к магазину «Мелодия». Опять вспомнились слова Дэна: если затрудняешься с тем, что выбрать девушке в подарок, попробуй ей преподнести то, что тебе самому страшно дорого и с чем тебе трудно будет расстаться.

В магазине пластинок Арсений увлёкся просмотром коллекций. В итоге из десяти отцовских рублей было потрачено семь. Лене он решил привезти совсем новую запись обожаемого им Станислава Нейгауза, исполняющего все прелюдии Скрябина.

Пусть у неё будет то, что он мечтал иметь у себя.

Среди прочих он нашёл и пластинку с музыкой Лапшина. Ему показалось очень важным приобрести её. И он купил. На одной стороне – Первая симфония, на другой – Третья. Надо при следующей встрече выспросить у деда подробнее о Лапшине. Вроде бы они когда-то дружили. Как Лапшин живёт сейчас?

1985

То, что в этом городе так мало солнца, полковнику КГБ в отставке Аполлинарию Михайловичу Отпевалову даже нравилось. Он перебрался сюда в 1951 году после месяца пыток в следственном изоляторе МГБ по делу Абакумова, где ему сломали ногу и выбили все зубы, а потом неожиданно освободили, повысили в звании и отправили на службу в ленинградское МГБ. Первые месяцы он сильно шепелявил, пока не вставил в ведомственной поликлинике хороший зубной протез. А вот палочку, на которую ему приходилось тогда опираться, он сохранил как трофей, как символ преодоления. Теперь, глядя на него, никто не дерзнул бы предположить, что у этого молодцеватого, подтянутого пожилого ленинградца правая нога сгибается с большим трудом.

В то тяжёлое для себя время он полюбил темноту. В темноте меньше видно, как его изуродовали, каким испытаниям подвергли его веру в жизнь и в собственную неуязвимость. И хоть он достаточно быстро избавился от последствий издевательств своих же коллег, которые выбивали из него показания методично и свирепо, всё равно его тянуло в тень. Больше он не высунется без необходимости.

Никто не объяснил ему, почему его отпустили, почему не доконали. Он думать об этом не хотел, но его опыт работы в органах подсказывал, что не обошлось без чьей-то влиятельной руки. Но чьей? Берии? Игнатьева? Кто его сберёг, а потом спрятал и для чего?

Квартиру ему сразу дали хорошую, в доме на углу улиц Чехова и Жуковского, совсем не хуже, чем в Москве, а в чём-то, пожалуй, и лучше: балкон просторней и кухня почти как комната. Да и до работы, до знаменитого Большого дома на Литейном, 4, совсем недалеко. Можно пешком дойти…

Некоторое время он ломал голову над тем, что ему делать с теми операциями, о настоящих целях которых осведомлены были только он и Абакумов, и решил в итоге, что новому руководству МГБ не стоит о них докладывать. Это небезопасно. Тем более, что теперь ему предстояло служить в управлении кадров, никакой работы в «поле», никакой оперативной игры, одни нудные бумажки. Конечно, обидно, что Родина его способности фактически отвергла, но могло быть в сто раз хуже. Вон его бывший шеф и кумир Абакумов в одночасье превратился в изменника Родины и прислужника сионизма. А всё потому, что не стал по мелочам с жидками возиться. Хотел по-крупному. А его тут и сдали друзья-товарищи.

Он теперь развлекался тем, что запоминал некоторые личные дела наизусть, чтоб хоть как-то тренировать память. Вдруг пригодится? Тем более что у него имелся доступ не только к досье штатных сотрудников, но и к внештатникам. Публика с годами мельчала. Некоторых даже вербовать не приходилось, сами приходили. А какие у него в Москве имелись в прежние годы перспективные внештатники среди интеллигенции! Пальчики оближешь.

Жена и сын Венька к Ленинграду привыкали мучительно. Часто хворали, ныли, чем раздражали его неимоверно. Могли бы оказаться где-нибудь на Колыме или вовсе на том свете. Не ценили. Всё жаловались. На что жаловаться? Оклад ему положили приличный. Квартира прекрасная. Он полностью реабилитирован. Официально признано, что он был арестован ошибочно. Возможности кое-какие сохранились. Не такие, правда, как при Абакумове, но всё же. Контора есть Контора.

Веньку по его просьбе перевели в Ленинградский мединститут без всяких проблем. Только учись, получай профессию и отца цени. Только никогда он отца так и не оценил по-настоящему. А после чёртовых выходок Хруща в 1956 году как будто и стыдиться его начал. Хоть сын и не проговаривался об этом, Аполлинария Михайловича трудно провести. Однажды он нашёл у сына в столе тетрадку со стихами. Ужаснулся. Сынок бумагомарателем заделался! Эх… Зачем? К чему? Врач – профессия основательная. Чего ему не хватает? Мало этих поэтишек теперь с эстрады кричат, Сталина клеймят, прочую ахинею несут. «Был бы жив Иосиф, пели бы ему оды, как пить дать», – подумал тогда полковник Отпевалов.

Основательности, как показала потом жизнь, сыну не хватало категорически. Жену нашёл себе какую-то порченую, достаточно одного взгляда, чтобы понять: такая ни перед чем не остановится, если что-то вобьёт себе в голову. Да и Венька хорош: заделал ей дочку и вскоре после её рождения смылся. Как-то слышал Аполлинарий Михайлович, он плакался матери, что супружница ему не верна и что он терпеть этого дальше не намерен. А куда раньше смотрел? Стишки кропал? Не до этого было? Эх, стихоплёт, стихоплёт. Теперь в Москве живёт, как он говорит, с женщиной своей мечты. Мечтатель! Даже на похороны матери опоздал на день. Дежурство в больнице, видите ли, отменить не мог. А мать-то и зачахла так быстро из-за того, что обожаемый её Венечка от неё уехал. Смешно! Мужнин арест перенесла, а отъезд сына нет. Теперь он кардиолог, сынок его. Специалист по сердечным болезням! Звонит по праздникам. В другие дни – молчок. Будто и нет у него отца.

А внучка получилась что надо. Независимая, красивая, породистая, с норовом, умная, не для этой жизни. Мать иногда привозила её к нему, когда не с кем было оставить. Недолюбливали они друг друга с бывшей невесткой, но делать нечего. Гулять ей надо было с мужиками, а ребёнок – помеха. Девать некуда. Тут и пригождался Аполлинарий Михайлович. Когда Лену забирали обратно, он немного расстраивался. Ни к кому не привязывался в жизни, а к внучке привязался. Не до такой, разумеется, степени, чтобы себя не контролировать, но тем не менее.

И даже то, что из-за неё, вернее, из-за её муженька-пианиста пришлось ему в отставку уходить, его не огорчало. Рано или поздно всё равно бы это случилось.

Музыканты – народ ненадёжный. Надо было предупредить внучку, когда она за этого лабуха выходила. Но она ни к чьим советам не прислушивалась. А это Аполлинарий Михайлович относил к хорошим качествам, поэтому не стал вмешиваться.

Как-то раз по радио транслировали концерт оркестра Баршая. В частности, исполняли Реквием Лапшина. Реквием памяти жертв репрессий. Поди ж ты, всё не унимается! Тот вал, который в своё время Отпевалов на него обрушил, уж должен был его накрыть с головой. Но он всё ещё вылезает, гнидёныш жидовский. Как он тогда улепётывал с Собачьей площадки! Ноги чуть не выше жопы взлетали. Смешно вспоминать. Неужто отмылся, оправдался? Вряд ли, вряд ли.

Впрочем, сейчас это всё не важно.

Сегодня, в этот сырой день декабря 1985 года, стемнело, как всегда в такую пору, рано. Он сидел в кресле, не облокачиваясь на спинку, прямо, как истукан, разглядывал окна на противоположной стороне улицы, размышляя над тем, что поведал заскочивший к нему сегодня днём сосед Виктор Толоконников, много лет служивший во Внешторге, болтливый тип с вечно сальным лбом и жидкими волосами. Каждая клетка в его стариковском, но вполне ещё крепком теле уговаривала его: пора действовать!

Ни одно окно в доме напротив не горело.

Как ни удивительно, Светлана обрадовалась, что Генриетта позвонила. Вся злость на неё куда-то улетучилась, хотя ещё несколько часов назад она была готова порвать с ней навсегда, вычеркнуть её из памяти без всякой возможности реабилитации. Подруга начала разговор с извинений, сказав, что погорячилась, что, конечно же, не имела права так себя вести и что очень сожалеет об их размолвке. Храповицкая для порядка напряжённо помолчала несколько секунд, а потом пожаловала Платовой индульгенцию. Случись их ссора хотя бы днём раньше, Светлана Львовна наверняка не сменила бы гнев на милость так скоро. Да и сейчас она не до конца была уверена, что поступила правильно.

«Конечно, она не права и стоило бы её проучить, чтоб неповадно было лезть со своими выводами в мою жизнь. Со своей пусть лучше разбирается. А мне ещё один урок: доверять здесь, как бы ни тянуло на откровенность, нельзя никому, даже самым-самым проверенным и близким», – размышляла Храповицкая, выходя из своей спальни. И всё же, как бы она себя ни заводила, ей стало спокойней после примирительного разговора с Генриеттой. Ведь её характерный, с чуть глуховатым тембром голос, который почти не изменился с юности; её глубоко посаженные большие глаза, всегда спокойные, светлые и бесповоротно уверенные в своей правоте; её квартирка на улице Черняховского с двумя смежными комнатами и маленькой кухней со столом, покрытым клеёнкой; её мама Зоя Сергеевна, несмотря на возраст сохранившая сварливую властность, её похожий на павлина сын Бориска, с которым постоянно что-то приключалось и потом долго обсуждалось со всеми знакомыми, давным-давно вошли в её жизнь, укоренились в ней, были частью обычного порядка вещей. И сейчас, когда вокруг закружилась немыслимая круговерть с участием тех, кого она не видела долгие годы и кого уже и не надеялась повстречать, и всё это требовало от неё действий, причём незамедлительных, ей надо было во что бы то ни стало зацепиться за хоть мало-мальски прочное, надёжное – такое, как дружба с Генриеттой. Поэтому извинения Платовой пришлись как нельзя кстати. Хоть где-то надо восстановить мир.

Вернувшись к столу, она обнаружила, что два её сына увлечённо вперились в экран, где маленькие человечки в шлемах яростно бегали на коньках, иногда толкаясь и припечатывая друг друга к бортам.

Аглаи Динской и Волдемара Саблина в комнате не было.

– А где остальные? – спросила Светлана Львовна у болельщиков.

Димка не удостоил мать быстрым ответом, поскольку в этот момент его любимый «Спартак» не реализовал выход один на один и он, схватившись за голову, на несколько секунд замер, постанывая.

– Аглая и твой товарищ пошли на лестницу курить, – учтиво и несколько картинно ответил матери Арсений.

Хоккей всё же отвлёк его от тяжких раздумий. Но матч вот-вот кончится. И реальность опять накинется на него. Реальность, в которой он пока не в силах разобраться, отыскать своё место в ней. А ведь пора уже решать, останется он ночевать здесь или нет? Если нет, то пора звонить Севастьянову, бывшему армейскому сослуживцу, иначе будет поздно. Но с ним наверняка придётся выпить – они уже давно не виделись, хотя в армии подружились крепко, и воспоминания о службе их, несомненно, растрогают, настроят на водочный лад, а он и так под хмельком. Дальше нельзя. Там уже тормоза не сработают, и любая эмоция способна перерасти в катастрофу.

Тут Волдемар… Он не сможет терпеть всё это бесконечно. Как так получилось, что в тот день, когда он осмелился после стольких лет перешагнуть порог родного дома, сюда явился тот, из-за кого он в своё время вынужден был расстаться с матерью и братом на нескончаемых одиннадцать лет? Это кто-то подстроил? Или совпадение? Чёрт знает что такое! Может, правда к Петьке? Нет уж. Такого случая всё прояснить больше не представится. Хватит прятать голову в песок. Завтра утром надо быть у отца. Там – точка спасения. Только там. Ради него он здесь, в Москве.

Присутствие матери его больше не пугало. Он будет вести себя так, как захочет.

Алкоголь, хоть и ненадолго, разогнал страхи и добавил смелости.

– Вот как? – совсем обыденным тоном промолвила мать Арсения и Димки. – Ну, тогда и я пойду к ним. Тоже покурю.

– Лучше не ходи, – проявился Димка. – Начнёте втроём дымить, Барковская выскочит. Ты же знаешь, как она радеет за чистоту в подъезде.

Барковская – это их соседка по площадке, вдова композитора-фронтовика, автора песен о моряках. Её единственным развлечением после смерти мужа стало подсматривание и подглядывание за соседями.

– Ничего. Переживёт. Я с ней разберусь. – Светлана Львовна взяла с комода пачку сигарет «БТ» и спички.

На лестнице было холодно.

Саблин и Аглая стояли у открытого окна между пролётами и весьма увлечённо что-то обсуждали.

Храповицкая остановилась около двери своей квартиры и разглядывала их сверху, словно боясь подойти. Аглая пускала дым картинно и не очень умело.

«Никогда не видела, чтобы она курила», – подумала Светлана.

– Я тут расхваливаю застолье, которое, как я только что выяснил, вы с Аглаей соорудили в кратчайшие сроки. Давно так вкусно не ел, – громко сказал Волик, заметив свою былую возлюбленную. Он явно повеселел.

«Ещё бы, – сердце женщины ёкнуло, – там, где его держали, хорошо не кормят. Неужели он только освободился? И сразу к ней? На что он рассчитывал? Ни звонка, ни письма».

Приговор ему огласили в 1976-м. Он умудрился из Владимирского следственного изолятора с волосатым беззубым цыганом передать ей записку, чтобы она ничем не выдавала знакомство с ним, поскольку это очень опасно.

Она его послушала. Она его всегда слушала. И после того, как послушала в тот раз, никогда его больше не видела, не слышала, не получала от него никаких весточек. Годы пустоты и отчаяния, годы, заменившие в ней всё то, из чего она состояла прежде, на совсем иное, на то, где нет страстей, только острая досада и нестерпимая тяжесть. И вот он стоит в нескольких метрах от неё, курит и, судя по всему, кокетничает с молодой девушкой. Не пора ли Аглае домой? Не злоупотребляет ли она их гостеприимством? Неужели трудно понять, что она здесь сейчас совсем ни к чему?

– Светлана Львовна! Спускайтесь к нам, что же вы? – позвала Храповицкую Аглая. – Зачем вы там стоите?

Она так долго ждала его. Она растеряла почти всю любовь к нему, разменяв её на ненависть к тем, кто у неё эту любовь отобрал, к некоему обобщённому злу, растекающемуся в этой стране повсюду, заполняющему людей по горло, превращающих их в свои безотказные орудия. И вот он здесь. Почему же у неё нет и намёка на захватывающее счастье? Отчего она не может выдохнуть и прокричать: «Дождалась!!!»

Она уже не та. Какая теперь любовь? Какие страсти? Но он-то здесь. Вот он. Перед ней. Живой. Может, рассмотреть что-то типа совместной жизни? Не сейчас. Потом. Чуть позже. О боже! Нет! Нет! Это невозможно. Наверное, невозможно. Наверняка невозможно. Это настолько ниже и пошлее того, что между ними было, и того, чего между ними так и не случилось; это настолько меньше и глупее этих беспомощных и никому не нужных лет, той яростной тоски по нему, по тому Волику, что уже никогда не вернётся, что уже не существует и не будет существовать; по нему, оставшемуся там, во Владимире, в маленькой квартире, так быстро ставшей для них раем, так плотно удерживающей этот рай целым и невредимым, но всё-таки в итоге позволившей ему прохудиться и впустить в себя то разрушительное, мерзкое, стадное, ломающее с треском кости и вырывающее сердца, чему они вдвоём так истово, до последнего сопротивлялись.

Внизу небольшие строения во дворе держали на крышах толщи снега, которые сейчас не в силах был поколебать нервный городской ветер.

Окна дома напротив почти все горели, и этот свет сквозь занавески не позволял зимнему вечеру распространить своё тёмное влияние везде, где ему заблагорассудится. Небо влажное и не конкретное, в грязных разводах, цветом напоминало половые тряпки.

Фонари внизу родом из безвременья.

И вот она, столько лет его прождавшая, вынуждена вести себя с ним как с мифическим сослуживцем, который по-товарищески заглянул к ней переночевать! Как же неуклюже соврала! Но эта ложь позволила впустить его, задержать. Смешно, что в этот бред все охотно поверили. Да и как не поверить? Не может она, Светлана Львовна Храповицкая, лгать. Ведь ей это совершенно незачем. Она достойная солидная дама. А может, лучше было не врать? Почему всё же Аглая Динская никак не отправится домой? Ведь она уже пообещала, что поможет ей с английским! Она ведь за этим и приходила! Что ей ещё нужно в моём доме?

– Как тебе Москва? Ты ведь давно, кажется, не был у нас? – спросила Светлана Львовна у Волдемара, после того как он дал ей прикурить, ловко укрыв в руках спичку от сквозняка.

– Я не успел особо разглядеть. – Храповицкая догадалась, как нелегко Волику даётся навязанная ей роль, но он всё же следует ей. «Молодец! Старается её не подвести». – С вокзала прямо к тебе. Извини, что без звонка. Я номер твой куда-то задевал. В книжке нет почему-то. А вот адрес помнил. Никак не думал, что эти черти с гостиницей напутают. Чепуха какая-то! Бронь, говорят, только с завтрашнего дня. Уж и так, и так. Всё бесполезно. Сервис ненавязчивый, как говорится.

– Да уж. Ты меня поразил немного, честно говоря. – Светлана Львовна показно хохотнула. – Особенно когда спросил: я не вовремя?

– Да я так смутился, когда тебя увидел. Не ожидал даже, что так растеряюсь. Вот и ляпнул такую глупость. Смотри, если тебе негде меня положить, я могу и на вокзале перекантоваться до утра.

– Ну о чём ты? Какой вокзал? Как ты, наверное, заметил, места у нас много. Диван на кухне подойдёт?

– Мечта!

– Светлана Львовна и Лев Семёнович очень гостеприимны. Это весь дом знает, – вмешалась в разговор Аглая. – Так что вы молодец, что к ним пришли. Правильный выбор!

Светлана Львовна отметила несколько панибратский тон Аглаи. Неужели за несколько минут, проведённых на лестнице, они так сблизились? Как же всё сегодня некстати! Она ещё сама не отдавала себе отчёта в том, какая душная волна ревности поднималась в ней. Аглая такая молодая, розовощёкая, ладная, раскрепощённая. А она? С волосами, которые уже давно не красила, с дурацким пучком на голове, заколотым мамиными ещё шпильками, с шеей, на которой становится всё больше морщин, с руками, которые давно уже никого не гладили. Конечно, с Аглаей Волику интересней. Где между мужчиной и женщиной нет прошлого, возможно всё. Но Аглая какова! Да уж. Молодёжь пошла. Она в её возрасте с незнакомым человеком уж точно не любезничала бы в первый день знакомства. Хотя, когда она впервые повстречала Олега, им потребовалось не так уж много времени, чтобы разговориться.

Но то был Олег…

И тогда умер Сталин…

– Как там наша кафедра благословенная? Все ли живы-здоровы? Как переносят перестройку? Перестраиваются или плетутся в арьергарде?

Волик идеально вошёл в роль. Какой он способный! Всегда был способный. Жаль, что такого человека общество отторгло. И за что? Он никого не убил, ничего не украл.

– Друг мой. Я на пенсии. – Светлана отбила перекинутый ей через сетку мяч. – Особых сведений не имею. И, ты знаешь, совсем от этого не комплексую. Времени свободного куча. Пенсия хорошая. Хожу по музеям, в театры.

– Неужели ты уже на пенсии? – Саблин удивился искренне, но, мгновенно осознав бестактность, поменял тему. – У вас, я посмотрю, со спиртным в Москве не так уже и тяжело, как везде. По стране одни безалкогольные свадьбы. Дружинников и членов Общества трезвости на них больше, чем друзей и родственников, как говорят.

«Кто говорит? Откуда он вообще взялся? Где теперь его дом? И есть ли он у него? На что он рассчитывает? Он никогда ничего не делал, не продумав во всех деталях. Ведёт себя так, будто и вправду учитель иностранного языка из провинции», – недоумевала Храповицкая.

– У нас дома просто кое-что в загашниках нашлось. А так всё то же самое. Дичь какая-то! Общества трезвости везде организуют. Пьющих отслеживают. Позорят. Бред какой-то. Слышал, что в Крыму по указу Лигачёва все виноградники вырубили? Хотя ничего удивительного. – Светлане вдруг стало жутко холодно, и она испытала острейшее желание прижаться к Волдемару и попросить его её согреть. Как раньше.

– Почему ничего удивительного? – Аглая пристально всмотрелась в Светлану Львовну. – Вы правы. Это вопиющая дикость. В консерватории вон тоже Общество трезвости создали. А возглавил его преподаватель истории партии. Я, кстати, в прошлом году встретила его случайно на Тверской. Так от него разило, как из пивной бочки.

– Эх, девочка моя. – Храповицкая решила не вовлекать Динскую в политические диспуты сейчас. – Когда доживёшь до моих лет, тебя тоже мало что будет удивлять. Даже пьяный педагог по истории партии.

– Ну что вы! До каких лет? Вы прекрасно выглядите. Насчёт пенсии вы, наверное, пошутили?

Светлана Львовна впервые, наверное, за весь этот день улыбнулась без всякой задней мысли.

Милая безобидная лесть – самый верный способ успокоить человека. И почти никто не задаётся вопросом, зачем человек тебе льстит.

– Давайте всё же окно закроем? Что-то холодно становится совсем, – предложила Храповицкая.

Волик незамедлительно исполнил её просьбу. Для этого ему пришлось встать коленями на подоконник, чтобы задвинуть высоко находящийся шпингалет.

«Когда открывал, он то же самое проделывал? Аглая попросила или сам надумал?» – не без раздражения размышляла Светлана.

– Аглая – счастливица. Учится в консерватории, – мечтательно протянул Саблин. Все трое уже минут пять как затушили сигареты и выбросили окурки в пустую банку из-под индийского кофе. – Я всю жизнь мечтал научиться на чём-нибудь играть. Но, увы. Так и не привелось…

– Светлана Львовна, я, кстати, взяла у вас с кухни вот эту кофейную банку. Извините, пепельницы не нашла нигде. А вас отвлекать не хотелось, вы по телефону разговаривали. Ничего? – повинилась Аглая. – Я пойду к ребятам, а то они уже, наверное, скучают. Вы ещё будете курить или банку забрать?

– Оставь пока. – Светлане Львовне не терпелось, чтобы Аглая куда-нибудь наконец делась.

Как только Аполлинарий Отпевалов прослушал по телевизору первую речь Горбачёва после избрания того Генеральным секретарём ЦК КПСС, пригляделся к его повадкам, проанализировал его интонации, всерьёз занервничал. Этот человек упрям не по убеждениям, а от природы, он до последнего будет наслаждаться своей властью, но управлять им будут другие силы. Он – самый худший выбор. Он не рождён, чтобы сохранять государственность на этой огромной бестолковой территории, где всякий местный руководитель из цивильного капээсэсовского клерка легко превращается в вожака племени, если ему дать чуть-чуть свободы. Пока царёк – наместник властителя, он держит себя в рамках. Если ему даётся самостоятельность, он теряет меру и превращается в беспредельщика. Горбачёв втемяшил себе в башку, что он это поломает? Да чёрта с два. Сознательность у наших людей есть лишь следствие боязни, больше ничего. А ведь до него все-все, без исключения, осознавали: не будет народ жить в страхе, пожрёт и пропьёт сам себя. Уничтожит без остатка. А этот мало того, что про социализм с человеческим лицом лопочет, но и водку запретил пить. И некому объяснить ему, что нашему человеку без кира никакая свобода не нужна, для него свобода и есть бухло. За него он любое лицо из человеческого нечеловеческим сделает. Социализм с человеческим лицом! Они одним этим идиотским выражением уже всё перечёркивают, свою же пропаганду. А до этого с каким он был лицом? С людоедским? С животным? А может, это и не социализм тогда никакой, если с человеческим? Никому в башку это не пришло? А ведь эти вопросы им скоро зададут. Жидята первые прибегут. Тогда придётся почесать Генеральному лысую свою башку, ох придётся!

К тому, что окна в доме напротив вечером не горели, Отпевалов давно привык. Там находилось какое-то учреждение, заурядный городской главк. Его никогда не заботило, какой именно. Все эти конторы придуманы, чтобы народ наивно полагал, что ему есть к кому апеллировать, куда жаловаться. Дымовая завеса! Основные рычаги всегда были в руках тех, к кому причислял себя он. Да, тогда, в 1951-м, его от этих рычагов пытались отлучить, ломали, проверяли на прочность, но он прошёл эту проверку. Сломали только ногу. Его самого не получилось.

Сила не отпустила его от себя, спасла, оставила за ним право управлять людьми.

Он давно уже в отставке. И не по своей воле. Из-за выходок внучкиного муженька. Но отставка ничего не значит в их системе координат. Это лишь формальность. Он чуял, как хищник, что там, где надо, о нём не забыли. Те, кто отправил его на проверку, ещё в игре. И они знают, что он подтвердил свою избранность.

Но теперь, после прихода пятнистого, есть повод тревожиться.

Всё под угрозой. Система, давшая сбой, калечит не того, кто её нарушил, а тех, кто её создавал.

Там, в главке напротив, тоже теперь наверняка ратуют за обновление. Ходят людишки на службу и думают, будто они на что-то влияют. Берут взятки и полагают, что это только их тайна. Пигмеи!

До Горбатого все, кто руководил страной официально, впитывали с младых ногтей: тут, кроме них, правят ещё две всемогущие силы: страх и ложь! Если их игнорировать или, не дай бог, бороться, ты обречён. Сталин множил ложь и страх усердней других. Потому его до сих пор многие боготворят. Ведь когда лжи безмерно много, часть её легко принять за правду.

Прослужив на тот момент уже довольно долго в управлении кадров ленинградского КГБ, пережив нескольких председателей его родной спецслужбы и так и не дождавшись хоть каких-то объяснений по поводу своего чудесного спасения из застенков, он начал развлекать себя внеслужебным анализом личных дел, оказывавшихся в его распоряжении. И чем больше он вникал в судьбу тех или иных деятелей, тем сильнее он убеждался в низости человеческой породы. Ложь и страх – самые сильные мотиваторы. Любовь к Родине, верность долгу, самопожертвование… Всё это чушь! Героизм – выдумка трусов и пропагандистов.

Он, почти сливаясь с темнотой, сидел лицом к окну, спиной к двери. Руки покоились на широких подлокотниках. Так по инструкции садиться не положено, даже дома! Вход нельзя выпускать из виду ни при каких обстоятельствах! Но сейчас он этим пренебрёг. Что-то подсказывало, что на правила, которым следовал всю жизнь, можно наплевать.

После выхода в отставку он хотел отказаться от услуг домработницы, но Глаша, много лет служившая у него, всё равно раз в неделю приходила по собственной инициативе и наводила в квартире порядок. Ей это было нетрудно, поскольку Аполлинарий Михайлович жил аккуратно и рационально. Завтра – воскресенье. Глафира наверняка притащится с утра, будет тараторить, выспрашивать о его самочувствии, потом что-то поскребёт, протрёт тряпкой и, спросив, не нужно ли ему что-нибудь купить, уберётся. Она уже давно раздражала его, и он порой даже представлял себе, как достаёт из шкафа свою трофейную «палку» и в два-три удара забивает суетливую старуху до смерти. Но надо терпеть. Старуха ещё может пригодиться. Она шустрая, много где бывает, много чего слышит, обожает посплетничать.

Бесценный добровольный информатор.

Темнота обычно успокаивала его, удаляла из сознания всё лишнее, оставляя только необходимое. От темноты он набирался сил, сливаясь с ней, использовал её как броню, обретая неуязвимость. Настоящую неуязвимость. Нет ничего опаснее неуязвимости мнимой, в которой сам себя убедил. Нет ничего беззащитней самоуверенности.

Лет десять назад их собрали на дурацкий семинар по изучению деятельности разной диссидентской сволоты, распространителей самиздата, антисоветчиков, всех тех, кто являлся, по мнению организаторов мероприятия, наиболее вероятным контингентом для возможной вербовки вражеских спецслужб. Докладчик с умным видом нёс околесицу, вычитанную им из инструкций. Все эти теоретики никогда не работали «в поле», и невдомёк им, что те, кто горланит на каждом углу о своей ненависти к советской власти, разведку врага не привлекают. Толку что от них! Они всегда под подозрением, легко прокалываются, всех сдают. Вербуют обычно тех, на кого не подумаешь. Верных ленинцев. Отпевалов слушал тогда саги о диссидентах вполуха, но один пример, приведённый докладчиком, ему показался поучительным. Он подтверждал его собственные наблюдения. Некий Волдемар Саблин, врач из Владимира, организовал целую сеть хранения и распространения «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына. Продумал всё великолепно. До мелочей. Переплетённые машинописные листы были закамуфлированы под обычные бандероли и оставлялись в камерах хранения на вокзалах. И никогда б его не вычислили, если бы не возомнил он себя хитрее и умнее всех. Дошёл до того, что в своём кабинете в больничке открыто, прямо на рабочем столе, хранил номера эмигрантского «Континента». Убеждён был, что его коллеги, для которых он был чуть ли не кумиром, его никогда не сдадут. Более того, он ещё и многим давал почитать всю эту белогвардейщину поганую. Не рассчитал только, что однажды у него пройдёт обследование один из ветеранов Конторы и заглянет к нему в кабинет, чтобы отблагодарить, подарить бутылку, слово доброе сказать. «Континент» он, разумеется, засёк и доложил куда следует. Так и потянулись ниточки к этому Саблину. И все, кто в его цепочке участвовал, как один, на него показали.

Нельзя быть неуязвимым на свету. Только тьма спасительна.

Сейчас темноту в его жилище нарушал лишь слабый свет, проникающий с улицы.

Он встал с кресла, потёр чуть затёкшую поясницу и подошёл к телевизору. Нажал кнопку включения.

Комнату наполнил возбуждённый голос комментатора Озерова. Заканчивался хоккейный матч «Спартак» – ЦСКА. Отпевалов поморщился. Нынешние хоккеисты его раздражали – волосатые, неопрятные, под канадцев косят, вечно плюются. Эх! Не помнят они, как при Сталине за страну бились! Еще бы! За проигрыш можно было и на Колыму угодить. Жаль, Васька Сталин, дегенерат, испортил игроков. По кабакам их таскал, беседы задушевные вёл. Разве так можно?

В этот момент на поле завязалась драка. Игроки хватали друг друга за грудки, раскачивались, непонятно было, обнимаются они или бьются. Бараны! Зачем? Лучше бы учились молотить канадцев да американцев, чем друг друга дёргать.

Нынешний круг знакомых Отпевалова был невелик и непрочен. Глаша, пара-тройка бывших сослуживцев. Забавным находил Отпевалов общение с соседом по дому Виктором Толоконниковым, сотрудником Внешторга, заходившим к нему обычно с бутылкой. Дома его гоняла жена, если он чересчур увлекался спиртным, привозимым из заграничных командировок в большом количестве. У Отпевалова он чувствовал себя в безопасности: сюда супруга никогда не заявится, да и Аполлинарий Михайлович, как полагал гость, человек надёжный – не выдаст. Выпивая, Толоконников разбалтывался не на шутку. Чаще всего он приукрашивал события или попросту беспардонно врал. Но иногда внешторговец выдавал весьма любопытные сведения.

То, что он рассказал сегодня, ошеломило старого гэбиста. Это шанс! Это то стечение обстоятельств, которого ждёшь всю жизнь.

Отпевалов разрешал соседу курить у себя. Он любил запах сигаретного дыма, хотя сам не смолил уже много лет. Этот запах напоминал ему ночи, проведённые в кабинете на Лубянке, когда под портретом Сталина ему приходили в голову головокружительные идеи.

Витька, картинно выпуская крупные кольца и отхлёбывая принесённый с собой «Мартель», разоткровенничался:

– Представляете, через несколько дней здесь, в Ленинграде, впервые за последние лет тридцать пройдёт крупнейшая советско-французская встреча. Официально она посвящена торговым связям, но на самом деле будет обсуждаться взаимодействие СССР и Запада в новых условиях. Поговаривают, что прибудет сам Горбачёв. А от французов прилетят всякие шишки от бизнеса. Ждут самого Франсуа Дюмажа. У него, кстати, жена русская. Вроде он с ней приедет. Она у них какой-то меценат известный. Фонд музыкальный держит. Мне моя дочь про неё рассказывала. Дочь у меня, вы знаете, в Ленконцерте работает. А Дюмаж – это человек, к которому прислушивается сам Миттеран. После этой встречи должно измениться многое, очень многое. Железный занавес пора окончательно открыть. Мы не так уж страшны. Надо, чтобы мир нас увидел такими, какие мы есть. – Толоконников самодовольно причмокивал и теребил сальные волосы. Островок лысины на его голове, как заметил Отпевалов, отливал неестественно белым цветом.

– Да. Интересно. И что, как ты полагаешь, конкретно изменится?

– Мы начнём активней с ними торговать, пойдут разные обмены, к нам поедут их артисты, а наши – к ним, мир узнает всю правду про нашу перестройку, что мы готовы стать частью мировой цивилизации, перечеркнуть наследие тоталитаризма.

– А как же Афган? Они нам его что, простят?

– Из Афгана, скажу я вам, нам надо валить подобру-поздорову. И чем скорей, тем лучше, – он перешёл на шёпот, – пусть эти обезьяны сами разбираются между собой.

«Боже, какой идиот! Но это сейчас не главное».

Отпевалов, сославшись на дурное самочувствие, вскоре выпроводил Толоконникова.

Те дни, что остались до приезда в Москву Франсуа Дюмажа и его жены, урождённой Людмилы Гудковой, необходимо было провести максимально эффективно. Если он всё продумает до мелочей, останется в выигрыше.

Короткий декабрьский день на его глазах медленно, как застреленный пленный, сползал по стене дома на противоположной стороне улицы.

Перед сном он уж много лет традиционно прогуливался. Всегда брал с собой палку. Не для того, чтобы опираться на неё, – он держался на ногах покрепче любого двадцатилетнего. Палка могла послужить идеальным оружием в непредвиденных ситуациях.

Пока ему не приходилось её использовать в этом качестве. Но время меняется. Народ дуреет. Всякое может произойти.

Чувствовал он себя превосходно. Ветер, весь день по-разбойничьи гулявший по городу, теперь стих, и в пересекающихся почти всегда под прямыми углами улицах установилась хрустящая тишина, которую тревожили только редкие захлебывающиеся всхлипы поздних автомобилей. Прислушиваясь к этой тишине, старик дошёл до Литейного. Тут машины сновали чаще, а снег выглядел заметно грязней. Здесь его служебная «Волга» всегда поворачивала направо, чтобы уже по проспекту доехать до Конторы. Но в ту сторону он сегодня не пойдёт. Он сделает большой круг по Белинского, потом перейдёт через Фонтанку, по Толмачёва доберётся до Невского, а там начнёт возвращаться по Невскому до пересечения с Литейным, а потом домой. Прекрасный моцион!

Светофор лениво переключился на зелёный. Отпевалов пересёк проспект и зашагал по намеченному маршруту. Холод не такой уж страшный, но народ с улиц словно вымело. Никого! Хорошо, когда по пути никто не попадается.

Но как только он повернул с Литейного на Белинского, его грубо окликнули:

– Эй, дедок, покурить не найдётся?

Он остановился, выдохнул.

В нескольких метрах два парня выжидательно уставились на него. У обоих были на голове странные причёски, их кожаные куртки поблёскивали металлическими пуговицами, огромные, на шнурках, высокие ботинки выглядели грозно.

Отпевалов не собирался с ними церемониться:

– Я тебе не дедок, урод.

Один из начинающих гопников сплюнул под ноги, явно подсмотрев этот показушный плевок то ли в кино, то ли во дворе, и бросил другому:

– Похоже, папаша нарывается. Дед! Не жалко тебе себя? Ты воевал, небось. А немцы, которых ты бил, теперь сидят в тёплых ресторанах и пиво баварское пьют. А ты тут бродишь, того гляди свалишься. Даже бить тебя неохота. Дай бабки, все, что есть, и проваливай отсюда.

Договорить он не успел. Палка Отпевалова с огромной силой опустилась ему на голову, и парень рухнул на снег, мгновенно залив его кровью. Кореш поверженного так и остался стоять как вкопанный. Отпевалов по-кошачьи быстро и пластично приблизился к нему и ткнул пальцем куда-то под подбородок. Тот захрипел, упал на колени, потом опрокинулся навзничь.

Старик как ни в чём не бывало отправился дальше. Скоро этих уродов найдут! Может, живыми, а может, и нет. Если им повезёт и они очухаются, то, когда примутся объяснять, что на них напал какой-то старикан, их подымут на смех.

– Какие у тебя планы? – Светлана долго не решалась начать разговор, ожидая, что Волик сделает это за неё. Но он упорно молчал.

– Попробовать отыскать в тебе ту, что без памяти любила меня. – В голосе Саблина сквозила очевидная горечь.

Женщина посмотрела на мужчину так пристально, что тот не выдержал и отвёл глаза.

– Тебе не кажется, что это пошло? – Светлана задыхалась от фальши своей и его. Всё не так должно было быть.

– Что, по-твоему, пошло?

– Вот так вот приехать ко мне с вещами и лепетать что-то о любви. Ты спросил вообще, как я?

– Раньше тебя бы это, наверное, не смутило.

– Но раньше ты ко мне не приходил под вечер с вещами.

– Так некуда было приходить.

– А сейчас есть куда? Ты уверен?

– Сейчас мне больше некуда идти. Я только что выпущенный на волю зэк.

– Боже мой, о чём это мы? – вдруг вскрикнула Светлана и порывисто обняла Волдемара, не как возлюбленного, а просто как человека, которого уже и не чаяла увидеть, и вот он, живой, стоит перед ней, его можно пощупать, вдохнуть его запах.

От тоже обнял её, сначала совсем легко, а потом всё крепче, в конце концов сжав её так, что она едва не задохнулась. Она чуть отпрянула от него, улыбнулась. Лицо её просветлело, стало на миг совсем юным, все горести сошли с него, как сходит и облупляется краска со старых стен. Она опять прижалась к нему уже сама, в этом её порыве было что-то такое родное, тёплое, ничем не замутнённое, что он едва не разрыдался.

Она привстала на цыпочки и начала тихо-тихо целовать его щёки. Он снял очки, близоруко прищурился, сжал её руки в своих руках. Всё, что за эти годы выросло между ними, теперь исчезало как по мановению волшебной палочки. Для них снова начинался 1970 год, а не кончался 1985-й. И только снег, бесконечный снег, сберегающий русскую землю, снег во Владимире и снег в Москве был тот же самый, вечный, полный тех свойств, что приписывают ему особо впечатлительные натуры. Машина времени не такая уж фантастика, если питается она от силы человеческих чувств.

Они замерли. Вросли друг в друга. Боялись пошевелиться, вспугнуть что-то, начинающееся пока тихо и робко, но готовое в любой момент подняться на крещендо до последнего возможного накала страстей.

И вот сверху послышалось принуждённое покашливание. Оно всё нарушило, как нарушается симфоническое полотно, если инструменты вдруг сбились с ритма и разошлись с дирижёром.

Они оба одновременно встрепенулись. Встрепенулись как сказочные персонажи, застигнутые врасплох злым волшебством.

Стекло чуть скрипнуло, принимая неожиданный порыв ветра.

С верхней площадки на них смотрела дама необъятных размеров в розовом халате, вышитом бледно-голубыми цветочками. На голове у неё красовалось подобие чалмы. Похоже, она накрасила волосы хной и теперь ждала, пока краска впитается.

– А я-то думаю, кто это здесь дымит? А это Светлана Львовна, оказывается. Ну, вам можно. Вы своя. – Она медленно и немного угрожающе, чуть покачиваясь на полных ногах, стала спускаться к ним.

Досада Светланы сейчас, имей она материальное выражение, заполнила бы без остатка весь их подъезд так, чтобы вытеснить невыносимую вдову композитора-фронтовика Барковского, даже несмотря на то, что постаревшая львица композиторских домов творчества весила более ста килограммов.

– Вера Петровна. – Барковская протянула Волдемару полную и мягкую руку.

Саблин пожал её тёплые, как будто клейкие пальцы нехотя, чем, очевидно, разочаровал женщину, ожидавшую, что он припадёт к её руке губами.

– Волдемар Анатольевич!

– Этой мой бывший сослуживец. Вот приехал на симпозиум. А в гостинице мест нет. Вышли с ним покурить. Я, кстати, бросаю. Сегодня это четвёртая сигарета.

– Ясно, ясно… – Барковская шарила глазами по Волдемару и Светлане, как муж шарит по квартире в поисках следов измены жены.

Храповицкая подумала, что, если сейчас на лестнице появятся Аглая Динская и два её сына, у Веры Петровны мозг так перегреется, что поползёт из головы, перемешавшись с хной. Веру Петровну Светлана Львовна искренне ненавидела, покойного её мужа считала бездарем и сталинским прислужником. Отец как-то рассказывал ей, что настоящая фамилия Барковского Холопов и что он поменял её, считая, что Барковский звучит более респектабельно. Хотя прекрасному музыковеду и умнице Юрию Холопову фамилия совсем не мешала.

– Вы уж извините, что я в таком виде. Чую, кто-то дымит на лестнице. А время сейчас, сами знаете, неспокойное. Тут и мотоциклисты теперь разъезжают по дворам, как по стадиону, и шпаны всякой хватает. Вдруг кто чужой в подъезд поднялся? С этих станется. Ни стыда ни совести. Тем более что Клавдия Ивановна, лифтёрша наша, сами знаете, иногда так крепко спит сидя, что мимо неё всякий проскочить может. Да она и когда не храпит, иногда ленится спрашивать, кто к кому идёт. Я её сто раз на этом ловила. – Барковская явно не собиралась уходить.

– Какой управдом, такие и лифтёры, – зло сказала Светлана Львовна.

Барковская с управдомшей Толстиковой находилась в приятельских отношениях, и Храповицкая не преминула её кольнуть. Барковская промолчала.

Саблин закурил ещё сигарету. Его забавляла эта сцена. Баба была более чем колоритной.

– Послушайте, давайте я вас угощу пирожками. Я сегодня пекла, такие вкусные получились, пальчики оближешь. Мои обещали заехать. Но у них не получилось. Петенька, внучек мой, – Барковская обращалась сейчас только к Саблину, – захворал. А Люда – это дочь моя – не захотела его оставлять одного. Так что пирожков много, с капустой, с мясом, а пробовать их особо некому.

– Да мы только что поужинали, – вмешалась Светлана. – Спасибо!

– Нет-нет. Я вас так просто не отпущу. Поднимайтесь.

Барковская страдала от нестерпимой скуки и любой повод использовала, чтобы её развеять. А тут повод был просто-таки гигантским, невиданным. Незнакомый мужчина у Норштейнов! Да ещё такой интересный, мужественный. Это редкая удача! Ничего нельзя упустить.

– Честно скажу, от пирожков я не откажусь. – Саблин зевнул и потянулся. – Сейчас, мы только докурим.

– Да можете у меня докурить. Я вам кофе сделаю. У меня кофе прекрасный. В зёрнах. Арабский. Людочка где-то достаёт по большому блату.

Светлана Львовна сейчас проклинала всё на свете, но, похоже, от визита к соседке было уже не отвертеться. Что же за день такой сегодня…

Матч закончился вничью: 2:2. Димка расстроился, поскольку у «Спартака» были моменты, чтобы выиграть, однако утешало то, что ничья с бессменным чемпионом – результат более чем достойный. Да и справедливости ради, ЦСКА в концовке мог и вырвать победу.

Аглая, вернувшись после перекура, нашла братьев разгорячёнными и покрасневшими. Арсений пил водку залпом, чуть запрокидывая голову. Так пьют люди, склонные к богемной жизни. Аглая таких почитала.

– Арсений, налей-ка мне тоже. – Девушка присела к ним.

– И мне, – сквозь зубы пробурчал Димка. Его выводили из себя любые намёки на то, что он до чего-то не дорос. Жаль, окружающие об этом не подозревали.

– С ума сошёл? – взвился старший брат. – Сейчас мать вернётся. Да и мал ты ещё.

– Сказал, налей.

– Лучше вина выпей чуть-чуть, – ласково протянула Аглая. – Давай-давай, – она понизила голос почти до шёпота, – только быстро.

Она плеснула Димке в стакан вазисубани.

Они чокнулись втроём.

Аглаи, конечно, не терпелось вызнать, зачем Арсений приехал, как долго он останется, но она полагала, что пока это будет выглядеть не слишком деликатным.

– Ну, как ощущение? – недовольно спросил Арсений у Димки.

Его покоробило оттого, что парень так легко подчинился Динской, а его словами демонстративно пренебрёг. Но, с другой стороны, к чему ему его слушать? Какой он для него авторитет?

– Если ты вздумал меня опекать, то это не обязательно. Всё равно ты скоро уедешь. Но завтра мы обязательно пойдём к отцу.

У Аглаи в ушах аж защекотало. Так и бывший муж Светланы Львовны тоже здесь? Куда они к нему пойдут? Спросить? Нет. Ещё чуть-чуть надо подождать. Где же Светлана Львовна и её обаятельный бывший сослуживец? Что-то они долго там…

Арсений с тревогой ждал возвращения матери и Волдемара. Водка бродила в нём, всё настойчивей добираясь до глубины его обиды. А может, взять и высказать всё, что накипело, о том, как этот Волдемар разрушил их семью, что он уголовник, что он… Но после этого надо будет встать и уйти. А это уже поражение. Куда ему деваться ночью поддатому?

– Может быть, пойдём прогуляемся немного? – предложил Арсений.

– Зачем? Поздно уже. – Димке идея показалась дикой и неуместной. Аглая тогда точно пойдёт к себе… Хорошо ли это? С одной стороны, ему не хотелось, чтобы девушка уходила, с другой – чем больше она рядом с Арсением, тем больше он беспокоится.

– Прекрасная идея. – Аглая захлопала в ладоши. – Надо проветриться. А я заодно зайду за Пусей и погуляю с ним. Он уже наверняка бесится.

– А родители твои где? Они с Пусей не погуляют? – Димка, уже никого не спрашивая, налил себе ещё вина.

– К бабушке, на Студенческую поехали. Скорее всего, заночуют. У бабули давление высокое. Ей одной сейчас тяжело. Мать боится, что у неё случится инсульт. – Говоря это, Аглая широко раскрыла глаза.

– Тогда пошли одеваться. – Арсений чуял, что мать и Саблин вот-вот откроют дверь.

Выйдя из квартиры, они увидели, как Светлана Львовна, Саблин и Вера Петровна Барковская поднимаются по лестнице.

Заметив троицу, композиторская вдова оборвала свою речь на полуслове и остановилась как вкопанная.

Димка на ходу бросил матери:

– Мы пойдём Аглаю проводим. Скоро вернёмся. – И через крохотную паузу продолжил: – Приветствую вас, Вера Петровна!

Арсений и Аглая также поздоровались с Барковской. Арсений хорошо помнил соседку. Она была такой же неизменной частью их дома, как крыша или фундамент.

Светлана Львовна обратила внимание, что Арсений идёт чуть пошатываясь. Пьян? Похоже на то. Только этого ещё не хватало. Он спивается. И Олег, конечно, никак этому не противостоит. Вечно смотрит ему в рот и во всём потакает.

Эх, если бы Волдемар был отцом её детей!

– Ну, хорошо. А мы к Вере Петровне зайдём ненадолго. Вы там особо не задерживайтесь. – Женщина попыталась улыбнуться.

Аглая быстро сбегала к себе и вышла к братьям на улицу. За это время Димка и Арсений коротко поговорили вроде бы ни о чём, по этим ничего не значащим репликам выбрались друг к другу из темноты незнания, куда их отправили одиннадцать лет назад не по их воле. Свежий воздух быстро отрезвил Арсения, он вдыхал полной грудью этот снежный, молочный дух зимы и с каждой секундой становился счастливей – вот его брат рядом с ним. Совместный просмотр матча уничтожил многие преграды между ними. И Димка, несмотря на то что ревность в нём всё ещё бушевала, уже отделял того Арсения, в которого когда-то была влюблена маленькая девочка Аглая и теперь явно не на шутку заинтересовалась его неожиданным появлением, от своего прекрасного, вновь обретённого старшего брата. Непрояснённым оставалось лишь то, почему Арсений никогда за эти одиннадцать лет не попытался с ним встретиться. Так боялся матери? Или чего-то ещё? Он обязательно у него спросит. Завтра! Когда увидит своего отца. Мать всегда внушала ему, что Арсений выбрал отца, а отец не захотел с ними жить. Димка принимал это как должное: если мать говорит, значит так оно и есть. Но с каждым годом его уверенность в её правоте подтаивала. Иногда он по-мальчишески мечтал: что было бы, если бы отец и брат взяли его с собой в Ленинград?

Пуся сразу подбежал к Димке, закрутился около его ног, завилял хвостом. Парнишка присел на корточки и потрепал пса за холку. На Арсения пёс поглядывал косо, но лаем не заходился.

– Ну как вы тут без меня? – Аглая распустила волосы, и они свободно спадали на воротник её короткой шубки. – Я не слишком долго?

– Мгновенно, – откликнулся Арсений.

Повсюду лежал снег: на крышах машин, на козырьках подъездов, на ветках деревьев, на скамейках, на горке на детской площадке, на прямоугольниках клумб, на козырьке входа в Дом композиторов.

Впервые за весь день Арсений ничем не тяготился. Он шёл и слушал скрип своих шагов, он так устал, что сил переживать уже не было, но алкоголь влёк его куда-то, не давая поддаться на уговоры усталости.

– Мы так давно не виделись. Ты меня вообще помнишь? – Аглая спустила Пусю с поводка, но он далеко не убегал: носился неподалёку, иногда останавливаясь и к чему-то принюхиваясь.

– Помню, конечно. Я же просто переехал в другой город, а не память потерял.

– А сейчас решил проведать родные места?

– Наш отец приехал сюда, его вызвали в ЦК партии, и после этого он попал в больницу с инфарктом. Вот я и здесь.

– Какой кошмар! А что вы мне раньше ничего не сказали? Димка! Ты когда узнал, что ваш отец заболел?

Аглая обиделась. Ей виделось, что она уже вошла в жизнь этих парней, а выясняется, что они умалчивают о самом главном.

– Не хотели тебя во всё это впутывать. Но спасибо, что беспокоишься. – Арсений удивился такому напору девушки. Ей-то что до их отца?

– Понятно. Пусть ваш папа поправляется. – Она вздохнула, нашла глазами Пусю, который только что с крайне деловым видом оросил дерево, и крикнула: – Иди сюда! Сюда, сюда! Иди к маме! Иди, мой хороший!

– Всегда удивлялся, как собаки понимают человеческий язык. Неужели у них мозг устроен так же, как у нас? Чудно́, правда? – глубокомысленно подметил Димка.

– Как видишь, Пуся мой язык разбирает прекрасно. – Аглая застегнула защёлку поводка на шее у пса. – Ну что? По домам? Арсений устал, наверное, с дороги. Да у вас и без меня, поди, дела найдутся.

– Давайте ещё погуляем! – Арсений всеми силами оттягивал возвращение домой, ведь, когда они останутся все вместе, без Аглаи, квартира может превратиться в линию фронта.

Присутствие Волдемара Саблина терпеть он не собирается. Может, всё же мать найдёт способ вытурить его? Договорится встретиться с ним потом? Хотя вряд ли. На это рассчитывать бессмысленно. На отца ей наплевать.

– Я не против. Я-то никуда не спешу. Как говорится, до утра я совершенно свободна… Да и Пуся не прочь ещё пошататься, воздухом подышать. В четырёх стенах ему грустно. Да, малыш?

Пёс тоненько тявкнул.

– Вот ещё подтверждение, что собаки нас слышат. Куда двинемся?

– Давайте к консерватории пойдём? А? Это же недалеко совсем. – Арсения сейчас невыносимо потянуло к этому жёлтому зданию, где его впервые предали, где рухнули мечты, но где ещё скрывалось что-то, за чем ему необходимо вернуться.

– Молодость вспомнить? – Аглая улыбнулась. – Ну, давай. Хоть я там бываю каждый день. И сегодня была. Скоро сессия…

– Ты учишься в Консе? – Арсений перешёл на московский музыкальный жаргон совершенно неосознанно. (Частью этого жаргона были ещё словечки: «Мерзла» – консерваторское училище в Мерзляковском переулке; и «Гнус» – все заведения имени Гнесиных).

Димку захлестнула злоба. Могла бы и сказать, что сегодня около консерватории встречалась с ним! Не желает, чтобы брат считал их парой? Подбивает к нему клинья? Чёрт! Почему он школьник? Долго к нему будут относиться как к ребёнку и не посвящать во взрослые дела! Сейчас они начнут болтать о музыке и о нём забудут. Плюнуть, что ли, на всё и уйти домой? Пусть погуляют вдвоём. Хоть до утра. Он не собирается им навязываться.

– Да. На дирхоре. Четвёртый курс. – Аглая вздохнула так, будто открыла Арсению нечто невыразимо печальное. – А ты окончил Ленинградскую? Я слышала.

Она ничего, конечно, об этом не слышала. Об Арсении ей некому была рассказать. Она предположила, что в их кругу по-иному не бывало. Если учились, то заканчивали. Музыкальные семьи делали всё, чтобы потомки не вылетели из музыкальных вузов по недомыслию. Отчисляли только совсем безнадёжных кретинов.

Арсений в ответ неопределённо повёл головой. Сейчас пересказывать им всё, что случилось в 1975 году, вскоре после того, как они с отцом вернулись из совместного путешествия в Москву, у него не было ни малейшего желания. Да и не поймут они ничего. Однако вопрос поставлен слишком прямо. Врать – не имеет смысла.

– Не окончил. Ушёл с четвёртого курса. Вернее, отчислили.

– Да ты что? – Аглая резко остановилась. – Почему?

– Долгая история. Как-нибудь расскажу.

Димка насторожился. Почему его отчислили? Что произошло?

– Жалеешь? – Аглая остановилась на секунду.

– Дело не в жалости. Я сам виноват.

– А я вот – была б моя воля – ушла бы из Консы, не раздумывая. Да родители проклянут. И бабушка с ума сойдёт. Стану позором семьи.

Они спустились к улице Огарёва и повернули направо. По Неждановой к консерватории было бы ближе, но они пошли так. Арсений вдруг вспомнил, как много лет назад вот так же они прогуливались с дедом, совсем тогда ещё молодым, и он рассказывал ему про «Мимолётности» Прокофьева, про Бальмонта, про революцию, про то, что эта музыка звучит одновременно и в ладу «ля», и в ладу «ми», и после этого он наконец смог исполнить первую «Мимолётность» как надо, соединив все элементы в единое целое. Это воспоминание затащило его память в те дни, когда ничего ещё не случилось и существование его омрачалось лишь тем, что не получалось на инструменте. И самое жуткое состояло в том, что почти все окружавшие его в том давнем долгом счастье люди никуда не делись, они существовали и сейчас, но их опалило каким-то страшным огнём, исказившим привычные черты. И тот, кто этот огонь разжёг, находится сейчас совсем рядом, в квартире Веры Петровны Барковской, пьёт чай с его матерью.

И тут Пуся углядел своими маленькими собачьими глазками, что по другой стороне мужчина ведёт на поводке довольно большого пса. Хрупкое собачье тело напряглось, вытянулось, он зашёлся лаем и что есть силы дёрнул поводок. Аглая, немного зазевавшись, не ожидала от своего любимца такой прыти и не удержала его, и Пуся изо всех сил бросился через дорогу. До объекта своего пылкого негодования он опасливо не добежал, остановившись прямо посреди проезжей части и продолжая брехать. В этот момент с улицы Горького на довольно большой скорости свернул жигулёнок и понёсся прямо на Пусю. Похоже, водитель не видел низенькую собачонку, поскольку тормозить не собирался. Аглая истово заорала, думая, что шофёр её услышит, Арсений растерялся, не понимая, что надо делать, а Димка ринулся за Пусей и, когда от пса до капота автомобиля оставалось несколько метров, успел схватить его на руки и отбежать на тротуар. «Жигули» остановились. Из них, звучно хлопнув дверью, вышел человек, по виду похожий на кавказца, и направился к молодым людям. Однако им было не до него.

Аглая, прижав Пусю к себе, ругала его, но выглядело это не очень грозно. Пуся немного подрагивал от пережитого. Димка тяжело дышал и улыбался. Арсений обнимал брата и причитал: «Он же мог вас сбить насмерть, мог вас сбить насмерть, насмерть…»

Кавказец, наблюдая за ребятами, переминался с ноги на ногу, зло на них посматривая, потом выругался на своём языке себе под нос и отправился обратно к машине.

Аглая обняла Димку и очень крепко поцеловала его в щёку:

– Ты спас Пусю. Я век тебе буду благодарна. Ты настоящий герой. Послушайте. Это надо отметить. – Она взглянула на часы. – Ещё без десяти десять. «Балалайка» работает до одиннадцати. Может, зайдём? Ненадолго.

«Балалайкой» называли ресторан Дома композиторов.

– Я вас угощаю как хозяйка спасённого Пусеньки.

– Да ладно, – ответил Арсений, – мы как-нибудь и сами справимся, – и подмигнул брату.

Барковская, заманив Светлану и Волдемара к себе, быстро отпускать их не собиралась.

Судя по всему, у соседей происходит нечто из ряда вон выходящее. Во-первых, Динские и Норштейны не такие уж друзья, чтобы младшей Динской торчать у Норштейнов по вечерам. Во-вторых, этот бывший коллега Светланы, похоже, не только ей коллега: как-то очень уж заинтересованно он на неё смотрит. А в-третьих, появление Арсения, который не был тут уж много лет и, по весьма точным сведениям, находился с матерью в ссоре из-за её разрыва с мужем, никак не отнесёшь к событиям ординарным. Семья восстанавливается? Если так, то в чём причина?

Барковская усадила гостей за стол, принесла им кофе, поставила на стол большую тарелку с пирожками, пахнущими свежим мучным теплом.

– Вы, наверное, рады, что Арсений дома? Давно его не видели…

От Барковской не укрылось, что Саблин после этого вопроса чуть изменился в лице. Очевидно, его удивило услышанное.

– Рада, конечно. – Светлана не собиралась откровенничать. Крайне жалела, что поддалась на уговоры соседки и зашла к ней вместе с Воликом. Ничем хорошим это не кончится.

– Он сильно изменился, возмужал. Да? – Барковская взяла пирог и смачно откусила большой кусок.

– Ну разумеется. Ему ведь уже почти тридцать лет. – Храповицкая отпила кофе. – И правда, кофе отменный.

Ей столько надо сказать Волику, столько услышать от него, а она сидит здесь и нахваливает кофе, который абсолютно безвкусный на самом деле! Ради чего? Ради этих идиотских пирожков? Всю юность и молодость, всю свою лучшую пору ей приходилось с чем-то считаться, под что-то подстраиваться. И только её любовь к Волику прекратила длинный ряд компромиссов. И что в итоге? Она осталась одна. Без него. Годы накапливались свинцовой тяжестью. Их всё тяжелее было удерживать в себе. Эта тяжесть меняла её, делала неуживчивой, развивала мизантропию. А её свобода так никому, и прежде всего ей, не понадобилась. Весь её пафос растрачивался в гневных разговорах с телевизором, в бесплодной борьбе с управдомшей, в постоянном беспокойстве за Димку и в неосуществимом, а от этого ещё более жгучем желании уберечь его от страны, в которой он родился. Но сейчас неужели она будет потакать во всём этой жирной тупой бабе ради некой абстрактной вежливости и лживого добрососедства?

– Да. Это кофе так кофе! У Людочки моей есть знакомый, он работает в Мосторге. Это она через него достаёт. – Барковская вся сияла от гордости.

– И не мерзко вам от этого? – вдруг вклинился Саблин.

– От чего? – Барковская не поняла, о чём речь.

– Оттого что нормальный кофе нельзя купить, а надо доставать через знакомства? – Волдемар повысил голос.

Вера Петровна растерялась, явно не ведая, что отвечать на столь диковинный для неё вопрос. Почему ей должно быть стыдно? Она, что ли, не разрешает кофе в магазинах продавать?

– Да кого ты спрашиваешь? Что ты от неё ждёшь? – поддержала Светлана Саблина.

Тут уж Вера Петровна испугалась. Какая муха их укусила? Что они хотят от неё? Они пьяные?

– Ждать действительно нечего, – как-то весь поник Волдемар. – Худшие в этой стране давно победили лучших.

– Вы как-то странно себя ведёте. Вы, вообще-то, у меня в гостях! – Барковская наконец-то пришла в себя.

– А ваш муж не странно себя вёл, когда доносы на коллег писал? – выпалила Светлана.

– Ах вот вы как? – Барковская от гнева стала пунцовой. – Что вы такое несёте! Убирайтесь отсюда! Мой муж был самый лучший человек в мире, чтоб вы знали.

– Только для вас. – Храповицкая резко встала со стула. – Для остальных он был бездарем и сталинским холуём. Пойдём отсюда, Волдемар. Нам нечего тут делать.

Саблин поднялся и, не глядя на хозяйку, последовал за своей спутницей.

Барковская ещё долго сидела, уставившись в одну точку. «Надо куда-то сообщить, кому-то позвонить», – уговаривала она себя. Но сил не было. Да она и не знала толком кому и куда.

Тарелка с пирожками стояла на самой середине стола. Остывающий кофе зловеще темнел на дне чашек.

С наглой равномерностью и назойливостью тикали настольные часы.

Аглая быстро отвела спасённого Пусю домой. За это время резко похолодало. Мороз словно ударил в невидимый бубен. Но молодые люди не заметили этого: люди зависят от погоды много меньше, чем думают.

Ресторан Дома композиторов, почему-то прозванный Балалайка (хотя к этому народному инструменту он не имел ни малейшего касательства), относился к числу закрытых московских кабаков, куда попасть могли только люди определённого круга, а именно представители советской творческой интеллигенции, их родственники и гости. Обслуга таких заведений обыкновенно запоминала своих посетителей в лицо и членский билет творческого союза спрашивала в крайне редких случаях. Ни Аглая, ни Арсений, ни Димка, конечно, членами Союза композиторов не являлись. Но Аглая бывала здесь не раз – и с родителями, и с ухажёрами, и с подругами, потому их встретили радушно, усадили за столик с красной скатертью и выдали меню.

– Надеюсь, вы не голодны? – Аглая отложила белый лист в сторону. – А того, что нам сейчас необходимо, в меню всё равно нет. Пойду кое-что выясню.

Девушка поднялась, огляделась и направилась, чуть покачивая бёдрами, к барной стойке. Сидевшие в углу два весьма подвыпивших молодых человека окликнули её, и она покровительственно помахала им рукой.

– Ты не в курсе, кому она машет? – несколько раздражённо спросил Арсений у брата.

Он терпеть не мог фамильярности. И сейчас ему показалось, что Аглая вполне может притащить своих знакомых к ним за стол. И тогда – прощай вечер!

– Это сыновья композитора Шнееровича. Ты их не помнишь?

– Нет.

– Часто здесь засиживаются, пока папаша их не придёт и отсюда не вытащит. Один скрипач, другой пианист. Оба в Консе учатся… Говорят, Шнеерович каждый месяц ходит к ректору и умоляет, чтобы их не отчисляли.

Аглая возвратилась к столу и, заговорщицки понизив голос, сообщила:

– Сейчас нам всё принесут. Я договорилась.

Арсений заметил, что на столах во всём ресторане не стоит ни одной бутылки с алкоголем. По тону Аглаи он понял, что сейчас им каким-нибудь контрабандным образом принесут спиртное. Но вот пить ему или нет?

Долговязый официант с причёской, как у Гитлера, подошёл к ним с подносом, на котором стояло три чашки и чайник. Поставив всё это перед ними, он наклонился и что-то шепнул Аглае. Та в свою очередь придвинула губы к уху Арсения и произнесла:

– Всё это стоит четыре рубля. Заплатишь?

Арсений кивнул, достал из брюк пятёрку и сунул её девушке. Та передала купюру официанту, который быстро спрятал деньги в нагрудный карман.

– Нам с Арсением коньяку, а тебе, спаситель добрых псов, винца. – Аглая улыбнулась. – Ты настоящий молодец. Представить не могу, что бы я делала, если бы Пусю задавили. – Она поморщилась.

Арсений в свою очередь не мог представить, что бы он делал, если бы его брат попал под колёса вместе с псом Аглаи!

– Я и сам не верю, что успел. Будто кто-то вместо меня бросился на дорогу. Вижу, жигуль несётся и Пуся посреди проезжей части надрывается. Как ты его упустила? – Дима, не дождавшись тоста, жадно хлебнул вина из чашки. Кислота обожгла нёбо. Какое-то время он удерживал жидкость во рту, чуть было не выплюнул её, но всё же заставил себя проглотить.

– Чёрт его знает как! Никогда со мной такого не бывало. Всегда за ним слежу во все глаза. Сама не знаю… Видимо, это Арсений так поразил меня тем, что его отчислили из консерватории. Не расскажешь подробнее, почему? Если можешь, конечно. Если это тебе не тяжело…

– Давайте выпьем сначала. – Арсений приподнял свою чашку, до половины наполненную коньяком. – В экзотической посуде нам питьё подали. Ну ладно. Не беда.

– Так по-другому сейчас нельзя. До Питера разве антиалкогольная кампания не докатилась?

– Докатилась, наверное. Только я там особо не пью. Так. По праздникам.

Это почти не было преувеличением. Он действительно уже долгое время со спиртным был крайне осторожен. За исключением очень редких случаев, когда отчаяние душило так безжалостно, что ничего не оставалось, как забыться во хмелю.

– Ясно. – Аглая чокнулась с ним медленно-медленно, как в рапидной съёмке.

– Я не сдал экзамен на четвёртом курсе. Вот и всё. Провалился.

– Почему?

– Потому. Провалился, и всё. Плохо был готов. Нечего тут особо рассказывать. Сам виноват.

– Как жаль! Что-то случилось тогда с тобой? Ты болел?

– Были причины. Сейчас неохота о них вспоминать. Честно. Не пытайте. Дело прошлое.

– Ты же такие надежды подавал! Я помню. А сейчас ты где работаешь? – Аглая нахмурилась. Услышанное явно расстроило её.

– В филармонии. Концертмейстером.

– Взяли без диплома?

– Знакомые посодействовали. Аккомпанирую певцам. Много гастролирую. Платят вполне сносно.

– Ты женат? Дети есть?

Это уже походило на допрос с пристрастием.

– Нет.

– Что-то ты не очень настроен на разговоры. Похоже, устал совсем. Сейчас допьём и разойдёмся. Я вас сегодня изрядно утомила. – Аглая опустила глаза, ожидая, что братья её сейчас опровергнут.

– Было бы куда идти, – зло бросил Арсений.

– Ты это о чём? – заволновался Димка. – Ночевать будешь у нас. Никаких «но». Все разместимся. Места полно. Даже с учётом, что мамин гость у нас сегодня останется. Ты забыл, я тебе говорил, что у нас есть раскладушка.

– А ты хоть в курсе, кто этот мамин гость?

– В смысле? Это разве не её сослуживец? Ты что, знаком с ним? – Дмитрий забеспокоился, заподозрив, что сейчас услышит нечто неприятное.

– Сослуживец… Вот послушайте, какой это сослуживец…

Спиртное всё-таки победило Арсения, и он, не жалея никого, в том числе и себя, выбросил из себя всё, что таил долгие одиннадцать лет. Это было сравнимо с рвотой. Очень болезненно, но потом легче. Сперва он выдавливал слова нехотя, готовый в любой момент остановиться, одуматься, потом почти затараторил, пару раз сбивался и путался, словно школьник, которому впервые задали пересказать параграф, но в итоге обрёл даже некоторый пафос.

– Только представьте мои ощущения, когда меня поволокли во владимирский КГБ по навету этих чёртовых бабок и начали допытываться, зачем я ищу Волдемара Саблина. Даже и не ведаю, как мне удалось убедить их, что я не имею к его тёмным делам никакого касательства. А как они меня проверяли! Я только спустя годы понял, что висел на волоске и…

– Как же ты выкрутился? – перебила его Аглая.

– Сказал, что Волдемар – друг нашей семьи и что я, случайно оказавшись во Владимире, решил зайти к нему в гости.

– И они поверили?

– Думаю, нет. Но вменить мне ничего не смогли. Только всё спрашивали, не давал ли он мне что-нибудь читать, не звал ли на какие-нибудь неформальные сборища и т. д. А потом посоветовали, больше не искать его, поскольку он арестован за распространение литературы антисоветского содержания. В тот день я всё понял. Ненависть матери к отцу была связана не с тем, что он подписал письмо против Солженицына; у неё был любовник, который распространял «Архипелаг ГУЛАГ» и другую запрещённую антисоветчину, и она уж давно не любила папу, а любила этого Саблина. Поэтому нам с отцом пришлось уехать. Так жить больше было нельзя. Прости, Димка, но я не мог допустить, чтобы отец уехал один. А потом всё вышло как вышло.

Димка смотрел под стол и судорожно сжимал чашку с вином в ладони. На его кисти отчётливо проступали синие ве́нки.

Аглая закрывала рот рукой. От потрясения. От желания закричать. Ужас бытия сейчас открылся ей во всей своей непроглядности, а внутри её всё потемнело так же быстро, как темнеют небо и море перед сильным штормом. Сколько боли в этом рассказе, сколько боли в этой семье! Какая жуткая жизнь протекает совсем рядом с ней! Как ей быть теперь? Что она может во всей этой ситуации предпринять? Или ей лучше уйти, оставив братьев вдвоём?

– Я его прикончу. Эту тварь. Сейчас же… – Димка встал и, как сомнамбула, пошёл к выходу из ресторана.

Аглая и Арсений уставились друг на друга и замерли. Потом опомнились. Выскочили на улицу. У Арсения перехватило дыхание от короткого и быстрого спринта. Он пытался отдышаться, втягивая в себя холодный воздух. Димка уже взялся за тяжёлую подъездную ручку, когда Аглая как-то по-кошачьи подлезла между ним и дверью и, очень близко придвинув своё лицо к нему, тоном, не терпящим возражений, заявила:

– Сегодня ты ночуешь у меня.

Димка попробовал отстранить девушку, но у него ничего не получилось. Аглая крепко вцепилась в него и тянула к себе.

– Пусти меня. – Димка ещё демонстрировал непреклонность, но ярость уже отступала.

– Не пущу. Тебе нельзя домой. Посиди у меня. Приди в себя.

Арсений взял брата сзади за рукав. И Димка сразу обмяк, потом схватился за лицо, тяжело задышал, борясь с надвигающейся истерикой.

Наконец весь подобрался и крикнул:

– Сволочи! Сволочи! Да пошли вы все!..

Он уходил, смешно размахивая руками, обратно, в сторону Дома композиторов и улицы Неждановой. Аглая устремилась за ним. Арсений, наблюдая за этим, немного успокоился. «Пока эта невысокая бойкая девушка с братом, с ним ничего не случится».

Консьержка осмотрела его строго, сильно втянула ноздрями воздух, но ничего не сказала. Она много лет служила верой и правдой композиторскому дому и привыкла ко всему. Хотя, когда сегодня утром увидела Арсения, сердце ёкнуло. Еле узнала его, так он сильно изменился. Что его привело сюда после стольких лет? Она весь день нет-нет да и думала об этом. Когда они со старшим Храповицким покинули Москву, домовые сплетники довольно долго это обмусоливали. Почти все недоумевали: как такая дружная семья так быстро распалась? Неужели из-за того, что Олег Храповицкий участвовал в кампании против Солженицына и Сахарова? Одни вставали на сторону Светланы Львовны, другие жалели Олега Александровича и Арсения. Потом всё это стало забываться, находились новые темы, чтобы посудачить. И вот Арсений снова здесь. Утром приехал, потом ушёл с братом и Аглаей Динской и вот возвращается один и «на рогах». Запах такой, что хоть закусывай. Что же такое происходит у Норштейнов? У них ведь ещё какой-то гость. Когда она у него спросила, к кому он идёт, ответил довольно грубо, мол, не её это дело. И только после того, как она пригрозила вызвать милицию, сообщил, что к Светлане Храповицкой. Что-то таких знакомых у Светланы никогда не водилось. Она, пока тот ждал лифта, поднялась на несколько площадок по лестнице, чтобы убедиться, что его ждут. Прислушалась. Вроде пустили. И до сих пор он там. Ладно. В конце концов, её дело, чтобы в подъезде был порядок. Надо будет Барковскую потом расспросить. Может, она знает, что за бардак сегодня творится у Норштейнов?

Арсений привалился к стенке лифта. Ключа у него, конечно, нет. Придётся опять звонить в дверь, как утром. Только сейчас всё ещё хуже. Или уйти? Петька Севастьянов хоть и поворчит, но пустит его. Можно связаться с ним из автомата с улицы Горького? Ещё не так уж поздно. Всё-таки суббота сегодня.

Что он наделал?!

Мать открыла очень быстро.

– А где Дима?

– Они с Аглаей ещё немного погулять решили.

– Что значит, решили погулять? Ты знаешь, сколько времени? Они во дворе? – взбеленилась Светлана.

– Да. Они во дворе. А я что-то продрог и устал.

– Иди отдыхай. Я тебе постелила. У Димки на раскладушке. Сейчас я оденусь и спущусь за ним. Ишь ты! Гулять он вздумал! – Светлана Львовна нагнулась и достала из обувного шкафа сапоги.

– Не надо, мама! – Арсений взял её за локоть. Потом отпустил. Светлана Львовна вопросительно смотрела на него. – Он сегодня заночует у Аглаи. Так будет лучше. Ему нужно время, чтобы всё пережить.

– Что пережить? Что случилось? На вас напали? Ты пьяный? Ты его напоил? Вы выпили? Ему плохо? Говори! – завопила женщина.

Саблин на её крик вышел в прихожую.

– Я ему всё рассказал. Про твоего Волдемара. Вон про него. – Арсений подбородком указал на объект своей ненависти.

– Что рассказал? – ещё не ощущая масштаба катастрофы, спросила Храповицкая.

– Что он твой любовник. Что из-за него ты выгнала отца. И меня. И что он сидел в тюрьме…

– О боже! – Светлана села на табуретку в коридоре и схватилась за сердце. – О боже!..

Саблин кинулся к Свете, вмиг побелевшей:

– Что? Сердце?

Та кивнула.

– Какие лекарства дома есть?

– Аптечка в кухне. – Она застонала.

Саблин, зло глянув на Арсения и поморщившись, поспешил в кухню. Сын смотрел на мать. Узнавал и не узнавал её. Родная чужая женщина.

Вскоре Волдемар вернулся и дал Светлане нитроглицерин. Потом помог ей подняться и повёл в спальню.

Арсений остался в прихожей. Его обуревало чувство, что он победил и теперь один наслаждается видом опустевшего поля битвы.

Никого не было жалко.

И себя тоже.

Он тихо разделся и прошёл в Димкину комнату. Растянулся на раскладушке. Рядом лежали домашние штаны и пижама. Похоже, братнины. Дедовского спортивного костюма нигде не было. Мать, видно, убрала его. А как хорошо было бы сейчас надеть его, закутаться в одеяло, согреться. Голова немного кружилась. Перед тем как заснуть, он успел подумать: «Саблин с мамой, Аглая с Димкой, а я никому не нужен».

Если бы Лев Семёнович слышал то, что происходило в коридоре, он, наверное, не выдержал бы.

Но старый композитор крепко спал.

Аглая настигла Димку как раз около той лавочки на детской площадке, где он застал её когда-то плачущей и принялся успокаивать. Теперь пришла пора ей утешать его. Он больше не убегал, просто сел на скамейку, сгорбился, не ведая, куда девать руки, ноги, себя, куда ему идти и что предпринять. Она встала рядышком, коснулась его плеча. Он никак не отреагировал. Кипевший в нём только что праведный гнев остыл и теперь сковывал его. «Нет ни единого шанса на то, что всё услышанное им от брата удастся забыть, – горевал он. – И остаться в стороне он не имеет права». Но как ему себя вести? Впервые в жизни он встал перед необходимостью не только принять самостоятельное решение, но и в одиночку перенести его последствия.

Он не позволит больше себя использовать, не будет заложником чужих ссор. Он вырос.

Аглая поражалась, как её друг на глазах изменился. Из аккуратного, свежего и неиспорченного мальчугана, самые яркие эмоции которого связаны со школьными успехами и победами «Спартака», он превратился в решительного мужчину, способного на поступок, страстного, живого, эмоционального. Вся её снисходительность, всё её нежелание признать его за взрослого и даже некое раздражение от его инфантильности окончательно испарились.

«Он не сдрейфил и спас Пусю, а теперь он одержим местью. Ему не нужно сейчас разбираться с Волдемаром, матерью и всем прочим. Ему нужна я».

Аглая никогда не приходила к выводам, способным её расстроить.

– Пойдём? А то холодно. – Аглая действительно начинала мёрзнуть.

Мороз с каждым часом всё больше входил в раж, всё понижая и понижая ртутные столбики в градусниках за окнами москвичей.

– Куда? – Димка поднял на неё глаза.

– Ну не знаю. – Аглая рассмеялась. – Я уже тебя к себе приглашала. Нужно ли во второй раз? Ещё откажешь…

– Дома хватятся. Будут названивать тебе.

– Будут названивать, скажешь, что у меня. Ты же взрослый уже. Можешь и не заночевать дома. Мне в твоём возрасте это уже разрешали. – Аглая привирала, конечно, но считала, что ради дела. – Да и, полагаю, твой брат найдёт способ успокоить Светлану Львовну.

– Ты так думаешь? Мама его не послушает. – Страх перед матерью ещё мерцал в нём. Даже после того, что поведал Арсений о ней и Волдемаре.

– Пошли. А то у меня голова сейчас отмёрзнет. Не забудь, что ты собирался сделать только что. Кричал: я убью эту тварь! Ты не боялся, как мать это переживёт? Это уж пострашнее, чем остаться на ночь у соседки. Не в притоне же ты собрался ночевать!

В голове у Димки ежесекундно сталкивались тяжёлые поезда и с оглушительным грохотом взрывались.

Как мать жила с этим? Как? Так подло обманывала его, деда, отца! Так радела за правду, за порядок, за справедливость, так следила, чтобы он не попал ни под чьё дурное влияние, был хорошим сыном, внуком, отлично учился, не приобрёл вредные привычки! А сама? Разве справедливо, что он из-за неё вырос без отца и без брата! Но она его мать. А мать – это святое. И… что теперь?

Кого ему любить? В центре его вселенной всегда находилась мама. А всё остальное вертелось вокруг этого.

Надо срочно возвращать мир на место, найти, вокруг чего ему вращаться. Иначе он не выдюжит. Может, всё же домой? Но там Волдемар! И туда пошёл Арсений. Справиться ли брат с ситуацией? Справится. Он сильный, раз всё знал и не сошёл с ума. За эту мысль он зацепился как за спасительную. У него отныне есть старший брат, который способен его защитить, взять на себя его проблемы, прикрыть его. Жизнь вернула ему брата, а завтра вернёт отца. А мать он и сам никому не отдаст. Никакому Волдемару. И Арсений не отдаст.

Всё это случилось в далёком прошлом. И нет ничего в жизни, чего нельзя бы было исправить. Главное – настоящее. Главное – будущее.

Зашевелилось внутри что-то радостное. Такую же радость он испытывал, когда решал сложную задачу по геометрии.

Он шёл рядом с Аглаей, и она взяла его за локоть. Они никогда не ходили под ручку. Раньше это выглядело бы глупо, и они бы посмеялись над этим. Но сейчас она удерживала его на житейском плаву, фактически вела, следя, чтобы он не нарушил траекторию, чтобы вышел по узенькой полоске из той темноты, куда его, светлого и доброго, занесло против воли. Вышел новым, полным мужского.

Пуся сразу бросился к ним, когда они переступили порог квартиры. Димка взял его на руки. Аглая запротестовала:

– Ты что творишь? Он этого терпеть не может.

Но, к её удивлению, на руках у Дмитрия Храповицкого пёс вёл себя смирно и не роптал.

Аглая удивлённо покачала головой. Пуся демонстрировал покорность и прижимался головой к груди Дмитрия.

– Да отпусти ты его! Он не кошка. Сейчас он тебя слюнями всего запачкает.

– Запачкает так запачкает.

Димка ещё поприжимал Пусю к себе, погладил его за ушами, но, когда псина деликатно пискнула, отпустил его. Пуся ушёл вглубь квартиры Динских, шлёпая мягкими лапами.

– Да уж. – Аглая проводила Пусю взглядом. – У всех у нас сегодня масса приключений. Давай раздевайся. Что ты как не родной…

Аглая взяла у него куртку и повесила на вешалку.

– Шапку и шарф брось вон сюда. – Девушка махнула рукой в сторону маленького столика.

Юноша и девушка устроились на диване в большой гостиной, обставленной весьма богато по советским меркам. Димка никогда не был у Динских и теперь с любопытством осматривался. Обои зеленоватого тона настраивали на спокойный лад, мебель не выглядела слишком новой, но в то же время выдавала достаток и некоторый вкус её подбиравших, на подоконнике в горшочках переживали комнатную зиму домашние цветы, люстра спускалась с потолка довольно низко, и свет её лился мягко и не раздражающе. На старинном комоде красного дерева в окружении фарфоровых статуэток стояло несколько чёрно-белых фотографий незнакомых Димке людей. Тут имелся, кроме всего прочего, кассетный магнитофон. Аглая поставила кассету с Дэвидом Боуи, довольно модным в то время в СССР.

– Какой у тебя румянец. – Аглая недоверчиво провела рукой по Димкиной щеке. – Никогда такой не видела.

Димка потёр щёки руками:

– Наверное, приморозило. Посмотри, белых пятен нет?

– Вроде нет.

– Тогда нормально. Значит, не отморозил. В детстве, как зима, я всегда щёки отмораживал. Мать меня их даже рыбьим жиром заставляла намазывать, когда из дому выходил. А он так пах противно…

– Красивый у тебя румянец. Бывает болезненный, а твой здоровьем пышет. – Она придвинулась к нему и тихо и ласково поцеловала в щёку.

Дима в ответ потянулся к ней, но она резко отпрянула и пересела на самый край дивана.

– Погоди! Какой ты шустрый!

Димка смутился:

– Я могу уйти. – Он сжал губы.

– Да ладно. Никуда не надо уходить. Просто не спеши и слушайся меня. – Она снова подсела к нему ближе. – Я тебе чаю не предложила.

– А я бы выпил.

– Тебе с сахаром?

– Да.

– У меня варенье есть черносмородиновое. Будешь?

– Давай.

– Ладно. Пойду чайник поставлю.

Включая горелку, она поразилась тому, как далеко она теперь от себя той, что сподобилась на беспримерно наглое враньё о необходимости подтянуть со Светланой Львовной английский. Того Арсения, которого помнила по детству, красивого мальчика, полубога, грустного, умного и задумчивого, ни на кого не похожего, мальчика из того мира, куда так хотят девочки, она не нашла. Он стал совсем другим, со своим неосознанным пока ей тревожным опытом, со своей застарелой непроходящей болью. Сострадание, как она думала, чувство, разумеется, хорошее и нужное, по крайней мере так все считают, но если мужчина пробуждает его в женщине, это очень скучно. А Арсений сегодня своей истеричной откровенностью вытягивал из неё жалость к себе. А вот Димка, во всей простоте, ясности, неуправляемой пока крепости и цельности характера, составил брату неожиданный контраст. Раньше она держала его за симпатичного парнишку, чьей влюблённостью легко манипулировать и с кем можно сносно скоротать время за неимением более интересных вариантов. Но сегодня она всем своим девичьим чутьём засекла в нём мужское, властное, самцовое, то, о чём он сам ещё не догадывается, но что природа уже поместила в него.

Она обязана помочь ему справиться.

Аглая, хоть мать её воспитывала сызмальства хорошей хозяйкой, не любила проводить время на кухне, но сейчас, готовя чай для Дмитрия Храповицкого, испытывала удовольствие. Хотелось поухаживать за ним, окружить его заботой.

Пока девушка хлопотала, Димка привалился к спинке дивана, запрокинул голову, закрыл глаза. Перед его утомлённым, укрывшимся от электрического света взором побежали причудливые цветовые картинки, но ему быстро надоело их фиксировать. Он расстроился, что Аглая отшатнулась от него, когда он попытался её поцеловать. Ведь сегодня днём между ними открылось так много нежности. Опять всё сначала? Она всего лишь друг…

А он так её любит.

Пуся совсем незаметно пробрался в комнату, Димка ничего не слышал и вздрогнул, когда к его ногам прижалось что-то мягкое. Пёс прилёг около Димки с трогательной собачьей фамильярностью, признавая в нём «своего человека» в доме, того, на кого ни в коем случае нельзя тявкать и всегда при встрече нужно вилять хвостом.

Аглая вошла с подносом в руках. На нём стояли две чашки, доверху наполненные чаем, розеточки с вареньем и тарелка с бутербродами. Она постаралась, чтобы всё выглядело красиво и изящно.

А дальше случилось то, чего никак нельзя было предположить. То ли Аглая устала, то ли сказалось выпитое, то ли она не ожидала, что Пуся вскочит, подбежит к ней и начнёт крутиться у неё под ногами, то ли по какому-то промыслу высших сил девушка на миг потеряла равновесие, и всё стоящее на подносе соскользнуло на пол. Кипяток из чайных чашек пролился ей на ноги, и она, дико взвизгнув, как зачарованная уставилась на обваренные места. Похоже, брючная ткань ни от чего не спасла, боль прожигала её насквозь. Димка испуганно вскочил:

– Какой кошмар! Тебе больно? Что делать?

– Я не знаю. – Аглая беспомощно заплакала.

– Давай вызовем «скорую». – Юноша, как все советские люди, знал волшебные цифры 03, которые надо набирать, если кому-то плохо.

– Не надо. Сбегай на кухню и принеси подсолнечное масло. Я слышала, надо при ожогах им пользоваться, – сквозь слёзы попросила Аглая.

Димка в несколько прыжков одолел расстояние до кухни, схватил пластиковую бутылку и вернулся в гостиную. Когда он вбежал, Аглая, морщась от боли, стягивала с себя штаны. Димка замер.

– Иди сюда. Сейчас намажешь мне обожжённые места. Быстрее.

Димка очень бережно нанёс масло на кожу, на глазах превращающуюся из нежно-розовой в красную.

– Говорят, если вовремя успеть, то никаких пузырей не возникнет. – Аглая немного успокоилась и рассматривала свои ноги весьма придирчиво. – Как думаешь?

Боль отпускала её. Жар спадал.

– Я не знаю. – Димка принялся подбирать с ковра осколки разбитой посуды.

– Брось. Там всё липкое из-за варенья. Я завтра сама уберу.

Всё это время молодые люди избегали смотреть друг другу в глаза.

И вот наконец их взгляды нашли точку, чтобы войти один в другого, сплестись один с другим, зажечься и дать волю рукам, губам, освободить энергию, что копилась в них друг для друга.

Конечно, Димка представлял, и не раз, как он станет мужчиной. Однако все его фантазии не шли дальше долгих поцелуев.

В пятом классе школьный хулиган Шепилов, по кличке Шипа, огорошил его: он рассказал ему, что, когда он вырастет, ему придётся засовывать кое-что девчонкам в дырочку и что это очень больно, но делать приходится всем. Димка довольно скоро понял, что это бред собачий, но тогда заявление Шипы произвело на него некоторое впечатление.

И вот с ним это произошло. По-взрослому, по-настоящему. С дрожью, страхом, с недоумением оттого, что почти ничего не почувствовал, но с признанием абсолютной победы и новой жизни, в которой он теперь настоящий, без всяких оговорок, мужчина.

В комнате Аглаи, где они занимались любовью, пахло розами, хотя букета нигде не было видно. А может быть, это Димке показалось.

Саблин сидел на кровати Светланы и держал её за кисть, периодически нащупывая пульс большим пальцем. По его наблюдениям, её самочувствие стабилизировалось. Она вроде бы дремала. Ей, очевидно, лучше. Нитроглицерин помог.

А вот что поможет ему? Он пришёл сюда абсолютно уверенный, что его не пустят. Просто не хотел себя потом корить, что не сообщил Светлане о своём освобождении. Он отбыл весь срок. Первые три года в зоне, а потом на поселении. Везде он занимался тяжёлым физическим трудом, везде был унижен, но всё же не уставал подмечать, что отношения в местах лишения свободы едва ли не более честные, чем на воле. Ни одной минуты он не забывал, что сюда его отправила советская власть и что он не умрёт, пока не докажет: эта власть преступна. Он вытравил из себя всю любовь. Любовь ко всему и ко всем. Он мысленно ржал над Достоевским, который после отсидки уверовал чуть ли не в то, что тянул каторжную лямку за дело, и распространял в своих романах слюнявые теоремы о Боге, красоте и прочем. Просто он сломался. Или его сломали. Те, кто ломает судьбы, в России всегда имеют административную поддержку. А тех, кто пытается кого-то спасти, всегда загоняют в угол. И нечего делать из Фёдора Михайловича пророка-реалиста…

Он давно расстался с мечтой о Свете, об их совместной жизни. Он не сомневался, что она изменилась за эти годы не менее непоправимо, чем он сам, что отнятое у них счастье невозможно ни вернуть, ни восполнить. Своё посещение этого дома он мыслил как завершение некоего круга, без которого он не будет вправе начать всё заново. Пусть его не пустят! Он ни капли не обидится и не разозлится! Поэтому он никак не предупреждал о своём визите. Надо было удостовериться в искренности и точности реакции, не оставить времени, вынудить проявить своё настоящее отношение к нему без скидок на его положение.

Но она его впустила. Не промедлив ни секунды. Соврав близким, никак не заботясь о последствиях этой лжи.

Теперь её дом похож на пепелище. Сыновья восстали против неё из-за него. Но она тем не менее не просит его уйти, не гонит и, кажется, даже ни о чём не жалеет. И вот теперь её рука в его руке, он страшно беспокоится за неё и ни за что на свете сейчас её не покинет.

Она ждала его, яростно и безнадёжно ждала, и в этом ожидании чуть не иссушила себя до конца.

Он не имеет права отказаться от неё, какие бы веские причины для этого ни имелись.

Он только в эти минуты по-настоящему перестал быть заключённым. Освободился.

Часть седьмая

Арсению снилось, что его снова забрали в армию. Этот сон повторялся время от времени. Один раз во сне ему даже пришлось призваться на срочную службу в третий раз. Вроде как второй раз он отслужил. Тоже, разумеется, во сне. С какого-то момента он перестал бояться этих видений. Хотя по первости просыпался подавленный: неужели всё это повторилось? Кошмар и после пробуждения ещё бился по краям его сознания, как бильярдный шар перед тем, как упасть в лузу, судорожно бьётся о края створа. И требовалось усилие, чтобы отправить его на тёмную сторону, туда, где сны уже безоружны и не страшны.

Стороннему наблюдателю такая паника показалась бы неоправданной: ведь служба у Арсения была такая, о какой можно только грезить. Оркестр Военно-медицинской академии! Не стройбат, не десант, не флот. Ничего героического и мучительного. Однако Советская армия отличалась тем, что взгляд на неё со стороны резко контрастировал с тем, что творилось внутри. Гражданские думали, что в армии растят настоящих мужчин, закаляют их, воспитывают мужественных защитников Отечества, на самом же деле советские вооружённые силы унижали и мучили солдат, попирая их человеческое достоинство, внедряясь в психику и калеча её, заставляя юношей проявлять или приобретать самые худшие свои качества, чтобы выжить.

Перед тем как облачиться в сапоги и форму ПШ с фуражкой и получить воинское звание «рядовой», Арсений вновь испытал потрясения, на этот раз едва не более сильные, чем прежде.

Хотя, когда они с отцом вернулись в Питер из Москвы после встречи с Львом Семёновичем, ничего не предвещало катастрофы. Напротив, всё развивалось на редкость гармонично. Он сумел найти в своей жизни место для всего. Встречался с Леной, занимался на инструменте, проводил время с отцом, слушал музыку. Дни складывались в недели. Июль перешёл в август, беспамятный тёплый Ленинград основательно приспособился к лету, будто и не подозревая, что оно неизбежно оборвётся. Привезённую им в подарок возлюбленной пластинку Станислава Нейгауза они слушали вместе с Леной. Слушали и многое другое. Арсений вдохновенно посвящал девушку в свою музыкальную вселенную. Она воспринимала всё очень живо. Неужели Михнов не говорит с ней о музыке?

Добрались и до вокальных симфоний Лапшина. Они потрясли Арсения. Невероятный объём музыкальных мыслей, особый язык, оригинальнейшие вокальные партии, виртуозная оркестровка. Почему автор так малоизвестен? Несмотря на то что дед не раз упоминал Лапшина в давних разговорах с внуком, память ничего не сохранила, кроме обвинений в доносительстве.

Лена лапшинские симфонии не приняла в полной мере. Но восторги любимого не оставили её равнодушной. Как бы между прочим расспросила мужа о Лапшине. Тот лишь повторил уже известное: по общему мнению, Лапшин сталинский стукач. Арсения всё это ужасно расстраивало. Такую музыку не может сочинять скверный человек! Что-то тут не так… А как дед относится к тому, что Лапшина обвиняют в сотрудничестве с органами при Сталине? Надо выяснить у него. Обязательно.

Но обсудить невзгоды Лапшина Арсению с дедушкой не пришлось. То, что его любимый внук вылетел из консерватории и попал в армию, так и осталось для Льва Семёновича тайной. Арсений скрывал это не потому, что стыдился. Но деда нельзя лишать надежды, что он когда-нибудь начнёт взрослую сольную карьеру. А какая карьера без диплома консерватории!

Горести начались в августе 1975 года.

Отец в тот день – Арсений это хорошо запомнил – жаловался на сердце. На улице внезапно похолодало, что обострило запахи воды, навеяло мысли о скорой осени. Лена позвонила и сказала, что хочет пройтись и предлагает составить компанию. В те дни они уже утрачивали жадность ранних любовников и находили наслаждение не только в близости, но и в разговорах, прогулках, наблюдениях друг за другом. Муж Лены и педагог Арсения Семён Михнов почти всё время, со слов Лены, пропадал на даче у родителей под Всеволожском, где она никак не могла подолгу оставаться из-за несметных полчищ комаров и отсутствия минимальных удобств. Да и после работы тяжело так далеко ездить.

Летом отпусков экскурсоводам, особенно молодым, не давали.

Раз в неделю она навещала мужа, но на ночь не оставалась.

В те дни Арсений много узнал о своей возлюбленной. Раньше она никогда не рассказывала ему о своих друзьях, о том, как она жила до замужества. А он не задумывался над тем, сколько ей лет, где она училась, как вышла замуж. Лена училась в школе с шести лет и окончила её с золотой медалью, в шестнадцать лет поступила в Ленинградский университет на истфак, из которого выпустилась прошлым летом, блестяще защитив диплом по исторической топографии Ленинграда. История родного города её завораживала. В одном из их упоительных разговоров она призналась ему, что, по её убеждению, советская власть испортила Питер, проглотила его настоящее имя и выдаёт теперь детище Петра за кого-то другого. Она почти физически от этого страдает. На каждой экскурсии с трудом сдерживается, чтобы не поделиться своей болью с туристами. Ещё она поведала ему о студенческом кружке, где собирались любители подпольной поэзии, где много курили и пили портвейн и где ей было хорошо. Там она впервые услыхала о Бродском. А потом появился Семён, который так красиво ухаживал….

В тот хмурый августовский день они решили пойти в Летний сад. Лена зябко куталась в платок и выглядела грустной. На все расспросы Арсения отвечала односложно. Но когда он обнял её, прижалась к нему всем телом.

Собирался дождь, тучи смыкались друг с другом, образуя плотную серую пелену, но сил выжать из себя дождевые капли у них пока недоставало. Ветер срывался сильными порывами, но потом затихал, готовя новые атаки на мосты, дома, деревья, ограды и горожан.

Через мост они переехали на трамвае.

Там, где вновь на мосту собираются красной гурьбою

Те трамваи, что всю твою жизнь торопливо неслись за тобою… —

Лена почти шептала. – Помнишь, я читала тебе это в наш первый день? – Она как будто с трудом сдерживала слёзы.

– Да, конечно. Ты сказала, что это Бродский.

– Эти стихи он посвятил одной своей знакомой. Она навсегда уезжала из СССР.

– Грустно. А ты откуда знаешь?

– Знаю. Не важно.

– Скажи!

Лена молчала. Арсений не любил, когда она впадала в такое состояние, слишком задумчивое и слишком безразличное. В такие минуты с неё будто кто-то сдувал его Лену, и проступала другая, совсем ему незнакомая.

Вдоль решётки Летнего сада они шли, взявшись за руки, впервые за короткую историю их отношений никого не стыдясь. Но слова не сопровождали их, они потерялись по дороге: то ли на Кировском мосту, то ли на мостике над Лебяжьей канавкой, то ли где-то ещё…

До садовых аллей ветер ещё не добрался. Тут царила мрачноватая преддождевая тишина. Народу вовсе не было. Погода не располагала к прогулкам, и только такие горячо влюблённые, как Арсений и Лена, оставались равнодушными к метеокатаклизмам.

– Я тебе должна рассказать одну вещь. Только ты не пугайся, – начала Лена.

Арсений замер. Что ещё такое?

– Давай присядем.

Они сели на лавочку. Рядом в задумчивых позах замерли знаменитые статуи. Трава и земля набирались терпения для грядущих холодов.

– Ну так что? – Арсений, предчувствуя беду, этим чуть игривым вопросом убеждал себя, что ничего страшного сейчас не услышит.

– Я тебя очень-очень сильно люблю. – Лена произнесла эта тоном, каким признаются, а не констатируют.

Прежде разговорами о любви они себя не занимали. К чему они, если будущее так туманно, что всякое упоминание о нём способно исказить настоящее?

– И я тебя, – послушно ответил Арсений.

– Я знаю. Дело не в этом.

– Почему не в этом? – Арсений снова насторожился.

– Просто ты ещё очень молодой. Я у тебя первая. Тебе меня не с кем сравнить. Я тебя выбрала, а не ты меня. Понимаешь?

– Понимаю. Хоть это и не очень меня вдохновляет.

– Хотел бы, чтоб досталась тебе девственницей? – Лена впервые за всю их встречу улыбнулась.

– Никогда, если честно, не думал об этом.

– Ты такой хороший. У тебя всё сложится.

– Да уж… Уже сложилось. Люблю замужнюю. На сцену выйти не могу. Живу, как…

– Не продолжай. Детали не имеют значения. Ты тот, кто в этой стране может выжить. В тебе есть ресурс сопротивления, о котором ты сам не подозреваешь. А у меня он уже на исходе.

– Пусть будет так, как ты говоришь.

– Пошли?

– Куда?

– Куда надо.

В тот день он оставался у неё больше обычного. В какой-то момент ему показалось, что между ними поселилось нечто семейное, будто они муж и жена и им не надо больше таиться. Когда они пили чай – от вина Арсений отказался, – Лена сказала ему:

– На следующей неделе мы не увидимся. Семён едет на гастроли в Париж с оркестром Баршая. Меня удалось записать участницей коллектива. Рудольф очень ценит Семёна и пошёл ему навстречу. Будешь скучать?

– Надолго?

– Да нет. На пять дней. Мы, как ты помнишь, пару раз уже расставались навсегда. А тут – всего ничего. – Она засмеялась.

Возвращаясь в тот вечер домой, Арсений мечтал о том, как когда-нибудь побывает в Париже с Леной.

Ревности в нём не было.

Её брак – давно формальность.

С тех пор он никогда не видел ни своего учителя Семёна Михнова, ни своей обожаемой и единственной Лены. Неделю спустя в газете «Правда» появилось сообщение о том, что пианист Семён Михнов попросил во Франции политического убежища. А ещё через пару дней в эфир вышла программа «Международная панорама», где знаменитый телеведущий Фарид Сейфуль-Мулюков разоблачал перебежчика-антисоветчика.

Жизнь Арсения погрузилась в бессмысленный непроглядный туман.

В сентябре в консерватории начались занятия. В первый же день назначили комсомольское собрание. Вёл его сам ректор. Наиболее активные старшекурсники с комсомольскими значками гремели с трибуны пламенно, как литавры в каком-нибудь симфоническом финале, осуждая поступок доцента Михнова, не укладывавшийся в их аккуратные головы.

Арсения перевели в класс к профессору Тамаре Крикуненко. Та славилась своей склонностью к дисциплине и никогда не входила в положение учеников. Разумеется, она знала про особенности Арсения, но не собиралась с ними мириться или, как она говорила, «сюсюкаться» с любимчиком эмигрировавшего Михнова. Первый же технический зачёт в конце сентября она заставила Арсения играть на сцене. Он не смог сыграть ни такта. Крикуненко настояла, чтоб его отчислили. Формальный повод был самый что ни на есть веский. Второго шанса никто ему давать не собирался.

Арсений не расстроился.

Чем хуже, тем лучше.

Лена предпочла ему что-то другое. Все предпочли ему что-то другое.

Он лишний человек.

Новый лишний человек.

Но никто не напишет о нём романов.

Отец, разумеется, пребывал в шоке, не понимая, как такое могло произойти с его мальчиком. Его доводила до умопомрачения мысль, что Крикуненко как будто специально подстроила всё так, чтобы Арсению навредить. Разве такое возможно? Педагог обязан быть на стороне ученика… Но исправлять что-то было поздно.

В конце концов Олег Александрович рассудил, что жизнь ещё длинная и никакое исключение ни из какой консерватории не отнимет у сына его талант. А талант когда-нибудь всё непременно пересилит. Он взял с него обещание не бросать заниматься на инструменте. Арсений не возражал. А что ему ещё делать?

Ни отец, ни сын не ожидали, что повестка из военкомата придёт так быстро.

И вот на тонкой чуть сероватой бумажке, похожей на квитанцию, Арсений прочитал, что ему надлежит явиться по адресу: улица Скороходова, 17. Когда-то так же из ящика он вынул письмо от Лены. Тогда весь мир его рухнул, и он с трудом собрал его по осколкам.

Целое вышло не слишком прочным.

Прежде возможность призыва существовала гипотетически, в неё не шибко верилось, – пока в военкомате поймут, что он уже не студент, – а теперь новая реальность яростно, без предупреждения, обрушилась на него. Зачем он в армии? Зачем ему армия?

Однако его мнение никого не заботило. В части отбытия воинской обязанности советская власть не увлекалась исключениями, упорно декларируя, что это долг каждого мужчины.

После первого похода в военкомат для Арсения всё резко изменилось. Прежде он не сталкивался столь близко с людьми, отрицавшими всё то, что он считал нормальным. Ему сразу же указали, что он никто, что он лишь объект для приказов и его задача исполнять их быстро и рьяно. Он на всю жизнь запомнил, как мордатый и пришепётывающий при разговорах хирург на медкомиссии, осматривая его половые органы, довольно сильно сжал яички, явно намереваясь сделать ему больно. Когда Арсений застонал, он ухмыльнулся:

– На службе тебе ещё не так прищемят. Привыкай! Больно ты какой-то сладенький, домашний, холёный.

Конечно, Олег Александрович совершил невозможное. Подключив все мыслимые и немыслимые связи в городе, он добился того, что сына призвали в оркестр Военно-медицинской академии.

Оркестр находился в получасе ходьбы от их дома.

Это рай, а не служба?

Но не для тех, кто служит.

Арсений словно ел спелое яблоко и вдруг впился зубами в абсолютно гнилую сердцевину – горькую, тухлую и склизкую. Он и не подозревал, что люди, в гражданской жизни вполне обычные, не уголовники, не шпана, музыканты разных профессий, в основном духовики, некоторые даже закончившие музыкальные училища, так легко принимают обличья тупых скотов. Он никак не мог взять в толк, как в стране, где так много интеллигентных людей, в городе, где Эрмитаж и Пушкинский Дом, допускается, что человек остаётся столь беззащитным перед подавляющей личность системой.

Старшина оркестра старший прапорщик Усов очередному блатному солдату явно не обрадовался. Просили за этого Арсения Храповицкого, со слов начальника оркестра подполковника Бубнова, с довольно высоких терминалов, и это всегда сулит неприятности. Не дай бог, заболеет или повредит себе что. Или повредят. Шуму не оберёшься.

Не совладав с раздражением, Усов выдал весь комплект формы Арсению не новый, а бэушный.

«Новый ещё пригодится, – рассудил он. – Глядишь, его на что-нибудь можно будет обменять у старшины роты охраны или роты обеспечения».

Первые полгода службы, пребывая в качестве «духа», Арсений невыносимо страдал. Вся иерархия дедовщины среди солдат оркестра ничем не отличалась от других частей, даже от пресловутого стройбата, которым частенько запугивали будущих призывников. До присяги ты «запах», потом «дух», через полгода «шнурок» или «лимон» и только через год «черпак». После «черпака» следовали «дед» и после дембельского приказа «дембель». Хоть как-то жить можно было, только перейдя в «черпаки». Перевод из одной категории в другую осуществлялся ударами бляхой ремня по заднице. Ударов столько – сколько месяцев отслужил.

Арсения определили играть на духовом альте. Усов, сам когда-то учившийся на валторне, показал ему, как извлекать звук. Альты в основном участвовали в аккомпанементе в военных маршах, отвечая за верхние ноты в бравурных аккордах. У Арсения довольно скоро стало получаться. И через несколько дней он уже вполне сносно исполнял свою партию, благо со слухом и с музыкальной памятью у него всё было в порядке.

Значительно тяжелее давались ему уставные военные премудрости. Когда пришивал погоны к кителю и к шинели, исколол все пальцы до пронзительной обидной боли. Шапка и сапоги у него в первый же день пропали. Он пошёл к старшине, тот посмотрел на него с усталой строгостью как на идиота:

– Дам тебе два совета, Храповицкий! Всю форму подписывай. Иначе сопрут в одну секунду. Такие молодцы у нас тут орудуют, глаз да глаз за ними. И никогда не жалуйся мне. Сочтут за стукача – покоя не дадут. Каждую ночь будешь в космос летать, а то и похуже.

– Что значит «в космос летать»?

– Узнаешь.

Вскоре Арсений узнал, что под этой невинной ночной забавой старослужащих подразумевалось следующее: под спящим бойцом неожиданно сильным рывком поднимали и поворачивали кровать так, чтобы она встала перпендикулярно полу.

Без сомнения, Олег Александрович спас сына, не допустив, чтобы его забрали в какие-нибудь иные войска, кроме музыкальных. Всё же в оркестре дедовщина не была связана с физическими издевательствами. Но сведения о том, как мучают молодых бойцов в других подразделениях, достигли ушей Арсения довольно быстро.

В первую же неделю службы он в кровь стёр ноги во время занятий по строевой подготовке. Оркестр готовился к ноябрьскому параду. По существовавшему тогда распорядку после прохождения войск по Дворцовой площади полк, составленный из гарнизонных оркестров, перестраивался и строевым шагом, не прекращая играть, проходил перед трибуной, на которой располагались окружные военные начальники. Сплоховать было никак нельзя, потому тренировали солдат с нечеловеческим остервенением.

Арсению никак не удавалось овладеть навыком правильно завязывать портянки. Сколько он ни пробовал, всё равно оставались зазоры и складки. Это в итоге привело к тому, что после одной из строевых экзекуций кожа на большом пальце правой ноги у него фактически целиком отошла от мяса, окрасив портянки и сапоги кровью. Усов, когда увидел это, чертыхался долго и яростно:

– И чего тебя к нам принесло? Лучше бы уж тебя по здоровью отмазали. Как быть теперь с тобой? Ступай в клинику. Там тебя подлечат. А потом я тебя лично буду учить портянки завязывать. Салага!

Окна клиники выходили на улицу Лебедева. Напротив наводил тоску серый фасад здания Артиллерийской академии.

В палате лежали ещё шесть человек, в основном служащие первого года. В лечебные учреждения Военно-медицинской академии свозили хворающих солдат со всего гарнизона. В эти больничные дни от своих товарищей по несчастью Арсений вдоволь наслушался разных ужасов. Так, в одной из военных академий солдат роты охраны, не выдержав издевательств старослужащих, прострелил себе ногу. Теперь его отправят под трибунал за самострел. Другого парня зверски избили, и у него после этого отнялись ноги. До конца дней он останется инвалидом. Арсений узнавал о существовании таких отвратительных издевательств в Советской армии, в которые трудно было поверить, да он и не поверил бы, расскажи ему о них кто-нибудь полгода назад. «Деды» заставляли молодых лизать им сапоги, ездили на них верхом наперегонки, заставляли драться друг с другом до крови за право сделать глоток воды.

Слушая всё это, Арсений поражался, как такое возможно? Неужели никто из офицеров не в состоянии это прекратить? В итоге пришёл к горькому выводу, что командному составу нет до этого никакого дела.

Кроме парадов, военно-оркестровая служба состояла в основном из выездов на похороны, на жаргоне «жмуры», и на развод в комендатуре, не считая обычных для любого солдата уставных премудростей.

В обиход Арсения вошли подъёмы и одевания за 45 секунд, суточные наряды, когда надо было 24 часа провести на ногах около тумбочки дневального в коридоре расположения, тщательнейшее мытьё солдатских туалетов (так, чтоб блестело), а также строевая и беговая подготовка. Ко всему прочему старшина Усов частенько отправлял своих солдат по просьбе старшин других подразделений на помощь в тяжёлых работах по перетаскиванию чего-то с места на место, а также на разгрузку грузовиков около продовольственных складов. Один раз на спину Арсению швырнули мешок с картошкой с такой силой, что ему показалось, будто в спине у него что-то треснуло.

Однако потом расходился.

Молодой солдат в первые дни настолько растерян и унижен, что является прекрасной мишенью жестоких шуток, доводящих старших до гомерического хохота.

В оркестре Военно-медицинской академии существовало два эксклюзивных «развода». Оба были связаны с первым выездом «духа» на «жмур». Первый помягче: старослужащие приказывали салабону во время похоронной церемонии выйти и произнести речь от оркестра памяти усопшего. Текст советовали заранее написать и выучить. Второй пожёстче: бойца посвящали в то, что под головой у покойника лежит конверт с деньгами для оркестра и боец обязан подойти и вытащить его. Арсений в силу своей доверчивости чуть было не попался на второй, но, когда он уже шагнул к гробу, кто-то из старослужащих сжалился над ним и дал отбой.

Первые недели службы его мучили все существующие виды тоски.

Он дико, до желания выть и биться головой об асфальт, скучал по Лене, но эта тоска имела оттенок обречённости, с ней надо было справиться, ведь, даже когда он демобилизуется, Лену он не увидит. Также он страдал оттого, что не общается с отцом. Особенно добавляло горести, что их квартира на Куйбышева находилась так близко, но о том, чтобы туда попасть, нельзя и помыслить. Увольнения ему пока не полагались, а решиться на самоход – сродни самоубийству. Даже если повезёт не нарваться на патруль, старослужащие не простят. Право на самоволку, на пользование гражданской одеждой надо было заслужить, влившись в некую корпорацию; на это требовалось негласное благословение или командира отделения, или одного из лидеров тусовки старослужащих. И ещё он болезненно грустил по городу, по его улицам, площадям, скверам, по Летнему саду, по Петропавловской крепости и Исаакию, которые теперь отделяла от него непреодолимая реальность КПП.

Он в армии или в тюрьме? Ответ просился сам собой. Но в чём он провинился?

Музыкальные навыки мало облагораживали военно-оркестровую публику. Оркестр был на хорошем счету, но внутри всё прогнило. И хоть Арсений к первой своей армейской весне более-менее наладил коммуникацию со всеми окружающими в казарме, привкус гнилости не покидал его до самого дембеля. Он мечтал только об одном – не превратиться в них, сохранить себя! Ради этого он прикидывался тем, кем на самом деле не являлся. Сквернословил. Усвоил определённую систему повадок, дурацких шуток, и уже после нескольких месяцев службы обрёл право рассчитывать, что его не сделают козлом отпущения. А это в армии уже достижение.

К концу весны 1976-го его солдатская жизнь потеряла часть своего ужаса. Пришли новые «духи». И все тяготы службы перешли на них.

Появились просветления. Он иногда мог забегать домой. Правда, без ночёвки, но всё же. Хотя иногда он подумывал прекратить эти отлучки. Настоящее самоистязание! Приходишь к себе в квартиру, как на побывку. Лучше уже в казарме торчать!

А ещё в клубе Военно-медицинской академии по выходным устраивались танцы! Солдаты и курсанты посещали их бесплатно, а девушки платили полтора рубля за вход. Вероятно, будущие военные медики относились к перспективным женихам.

Арсений не представлял себя участником этих танцевальных сборищ. Хотя многие солдаты оркестра охотно посещали клуб в субботу и воскресенье и потом взахлёб обменивались россказнями о своих мнимых подвигах на поприще ухаживания за девчонками. Арсений избегал таких разговоров. Вся эта бравада, все эти скабрезности свидетельствовали о том, что его товарищи теряют самое ценное, чернят себя сами, загаживают свой мир и мир вокруг. Но надо было терпеть. В армии его быстро заставили усвоить, что восставать против коллектива смерти подобно. Затравят. Тем более что методы травли человек осваивает куда быстрее любой другой науки.

Оркестр, где служил Арсений, размещался в одной из академических казарм, рядом с курсантской и офицерской столовыми. Летом 1976 года количество крыс на этой территории резко возросло. Бог знает, с чем это было связано, но, когда одна крыса укусила за ухо спящего солдата, да ещё и старослужащего, тварям объявили войну. Несчастному укушенному флейтисту Луняшкину делали уколы от бешенства, а остальные сооружали крысоловки и клялись отомстить.

Вошедший во вкус старший прапорщик Усов поставил задачу каждый вечер сдавать крысиные хвосты. За десять хвостов сулилось одно внеплановое увольнение. Арсений единственный, кто отказался участвовать в этой охоте. Он навсегда запомнил, в какой раж вошли его сослуживцы, как горели их глаза, с какой жестокостью они забивали беззащитных уже на тот момент животных, с какой гордостью несли прапору хвосты.

Большие звери против маленьких.

Но прошло совсем немного времени, и Арсений с ужасом для себя обнаружил, что и в нём прячется жестокость, о существовании которой он не подозревал. Дело было так…

В одно из своих увольнений Арсений решил зайти в продовольственный магазин на улице Лебедева. Ему страшно захотелось обычных молочных сосисок, и он надеялся, что в гастрономе он их найдёт, а дома сварит и наестся до отвала. Он нравился сам себе в парадной форме. Погода радовала, и солдат оркестра ВМА Храповицкий, никуда не спеша, прошёл сначала по Маркса, потом по Клинической, а миновав её, собирался выйти на Лебедева.

На углу двух улиц на специальных стендах пестрели заголовками полосы свежих газет. В то время таких своеобразных уличных читален в СССР насчитывались миллионы. Власть следила за тем, чтобы как можно больше народу знакомилось с прессой. Газетной торговле это не мешало. Во-первых, не было никакого рынка, а во-вторых, газеты стоили сущие копейки и руководители изданий никак не зависели от объёмов продаж. Главное, чтоб люди внимали правильной информации. Если государство постановило выпускать ту или иную газету или журнал, их выходу в свет никто, кроме самого государства, не воспротивится.

Арсений остановился около газеты «Советская культура». Его заинтересовала статья о новых выходках эмигранта Солженицына. После того давнего допроса во владимирском КГБ ему бы избегать этой темы, но она, напротив, занимала его всё больше. Только он начал читать, как рядом с ним оказался незнакомый мужик. Он встал совсем близко к Арсению. Его появление настораживало. Никак он не походил на постоянного читателя «Советской культуры». Белая кепка надвинута на узкий лоб, кожа на лице морщинистая, рот с запахом, впалый, как бывает у беззубых, ноги чуть широко расставлены. От пиджака коричневого цвета со значком ГТО на лацкане воняет потом, глаза бегающие, пустые и злые. Мужик несильно тронул Арсения за рукав. Тот вопросительно повернулся к нему всем корпусом.

– Привет! – Тон спокойный и даже дружелюбный.

– Здравствуйте. – Арсений сам не понял, зачем ответил. Надо было сразу повернуться и уйти.

– Как дела? – Мужик глянул юноше прямо в глаза.

– Нормально. Вам что нужно от меня?

От мужика веяло чем-то, что заставляло пасовать перед ним, не позволяло сразу нахамить, отделаться от него.

– Форма у тебя красивая. Нигде не жмёт? – Мужик хихикнул.

– Не жмёт. – Арсения начало мутить от разнообразных и пренеприятных запахов, исходивших от его незваного собеседника.

– У тебя член какой длины? Можешь показать на руке? – Он протянул ему свою руку.

Арсений резко сделал шаг назад.

– Ну не стесняйся, – просил мерзавец. – Такой? – Он показал что-то руками. – Или больше? Мне кажется, больше…

– Отойди от меня! – заорал Арсений.

На, его крик обернулись пара прохожих, но, увидев, что ни драки, ни какого другого происшествия не наблюдается, пошли дальше.

– Ну что ты шумишь. Я могу заплатить тебе за то, что ты… (Здесь эта мразь произнесла нечто абсолютно непотребное.)

Арсений развернулся и быстро пошёл прочь. Сердце колотилось так сильно, что через несколько минут ему пришлось притормозить. Он осторожно обернулся. Мужик шаркающей походкой плёлся в противоположную сторону.

Арсения захлестнула ярость: надо догнать, избить, вышибить ему все зубы, разукрасить рожу, чтобы захлебнулся кровью, раскроить череп в месиво, до мозгов. Он представил это сколь мог явственно, и ещё раз, и ещё.

И потом долго прокручивал это в голове, пока не ощутил, что хватит.

Начал бормотать: «Если я когда-нибудь встречу эту гниду, то я его… А что я его? Что? Убью? Духу не хватит. Изобью? А ты бил кого-нибудь когда-нибудь?» Этот диалог с самим собой мучил его едва ли не больше, чем сам факт недавней встречи с этим извращенцем. Вспомнилось, какое жуткое впечатление на него произвело избиение мужика в вагоне, которое он застал, возвращаясь из Репина. А теперь он сам туда же…

Никаких сосисок он в тот вечер не купил. Отец был несказанно рад, что сын зашёл домой, непривычно много расспрашивал Арсения, но тот никак не мог сосредоточиться и слова отца пропускал мимо ушей…

«Откуда такие гады берутся? – недоумевал он. – Почему их не ловят, не сажают в тюрьму? Не изолируют от общества?»

Уходя, он попросил у отца денег. На обратном пути в казарму купил две бутылки «Пшеничной» и распил их со старослужащими. Когда он залпом влил в себя целый стакан, «деды» одновременно зачмокали губами:

– Специалист. А мы и не догадывались, что Храпа такой питок!

Ему крайне не нравилось, что к нему прилепляется погонялово Храпа, но бучу он не поднимал. «Дедам» всё можно! И это не поломаешь никакими бунтами.

На лето танцы в клубе прекращались. Курсанты разъезжались на каникулы. Военный оркестр начинал готовиться к новому ноябрьскому параду. Сверхсрочники и старослужащие постоянно ставили в вину призвавшимся осенью, что они не застали весну года «с пятёркой», то есть весну 1975 года. В эти годы проводился, помимо осеннего ноябрьского парада, ещё и весенний майский, к Дню Победы.

– Это настоящая вешалка, – рассказывали невезучие. – Весь год одни строевые.

Всё время до парада оркестр жил в режиме мобилизации. После подъёма с особым тщанием готовились к утреннему построению. Подполковник Бубнов в те месяцы, когда шла подготовка к очередной годовщине Великой Октябрьской революции, приезжал в оркестр рано и лично проверял, как выглядят его солдаты, блестят ли их сапоги, отутюжены ли их брюки, начищены ли бляхи, достаточно ли молодцевато они выполняют команду «смирно». Такая бдительность была связана не столько с его любовью к уставу и к порядку, сколько с вполне оправданными опасениями и желанием предотвратить неприятности и нервотрёпку. Дело в том, что начальник строевого отдела академии подполковник Гайкин, назначенный на эту должность совсем недавно, демонстрировал недюжинное служебное рвение, без конца вызывая к себе командиров и грозя им разными проверками и инспекциями. Он вполне мог появиться в оркестре без предупреждения и устроить разнос по поводу внешнего вида солдат, порядка в казарме и прочего. Злые языки приписывали Гайкину патологическую любовь к отутюженным брюкам. По слухам, он получал противоестественное удовольствие, когда проводил ладонью по стрелке и ощущал, что она едва ли не режет кожу. Бубнов, конечно, со своим авторитетом, мог и послать Гайкина куда подальше, но не хотел проблем, которые, пользуясь своим служебным превосходством, неизбежно бы устроил карьерист военному дирижёру, фронтовику, одному из самых авторитетных военных музыкантов в стране.

Оркестр строился во дворе, Бубнов выслушивал доклад командира отделения, потом все возвращались в казарму и приступали к репетиции. Надо сказать, что уровень подготовки коллектива Бубнов поддерживал весьма высоким. Оркестр звучал сносно, репертуар имел не маленький, опираясь, конечно, в основном на опытных профессионалов-сверхсрочников, но и подбирая «играющих солдат». В Арсении Бубнов сразу засёк великолепного музыканта и даже предлагал ему попробовать перейти с второстепенного, никогда не солирующего альта на валторну, но Арсений отказался. После этого Андрей Семёнович утратил к нему интерес. Рассудил про себя так: за Арсения просили у него лично очень высокопоставленные люди. Пусть парень спокойно дослужит. На сверхсрочную-то точно не останется.

В солдатский обиход Бубнов вмешивался только перед парадом, и то далеко не в полной мере. В основном это касалось утренних построений.

В остальное время эти заботы возлагались на старшего прапорщика Усова. А старший прапорщик полагал, что лучшего инструмента, чем дедовщина, для управления солдатским коллективом ещё не изобрели.

До обеда оркестранты разучивали 48 военных маршей. Именно такое количество исполнялось сводным гарнизонным оркестром во время прохождения войск и техники по Дворцовой площади. После обеда, где можно было только набить желудок, но никак не наесться, наступали строевые занятия, которые проводил Усов. Местами тренировки превращались в настоящее издевательство – особенно Усов любил заставлять держать подолгу поднятыми ноги в тяжеленных сапогах.

Часов в пять измученные вконец солдаты и сверхсрочники выезжали на Аптекарскую набережную, где сопровождали офицерские прохождения. После ужина и до отбоя солдаты приводили в порядок расположение и форму: драили, мыли, чистили, скоблили, стирали, гладили, постоянно переругиваясь.

Теперь он в полной мере начал оценивать, какой всё же герой его отец, что добился для него такой службы! А то забрали бы куда-нибудь за тридевять земель, там замучили бы совсем. И тут-то едва не замотали. Но здесь всё же легче, чем в других местах. И ещё он не уставал мысленно благодарить отца за то, что в репетиционном помещении оркестра имелся рояль. Да, не очень настроенный, плохонький. Но рояль. Настоящий. И если первые полгода Арсений, удручённый тем, что с ним случилось, подходил к инструменту только для того, чтобы удостовериться: руки кое-что помнят, – то потом он начал заниматься всерьёз, играть гаммы, этюды, упражнения, всё на левой педали, чтобы никому не мешать, но он бы никому и не помешал; к тому времени у него уже был неформальный авторитет, да и подполковник Бубнов лично перед строем санкционировал внеурочные занятия Арсения. Возможно, он мечтал, что когда-нибудь его коллектив исполнит с Арсением Храповицким классический фортепианный концерт.

Тем летом, в середине июля, в оркестр к ним попал Петя Севастьянов. Его перевели из Академии тыла и транспорта, где в роте охраны его чуть не вынудили к самоубийству «деды» из Западной Украины и Прибалтики. Петю забрали в армию после первого курса Гнесинского училища, куда он, влюблённый в музыку, но поздновато начавший ею заниматься, поступил после полной школы и потому отсрочки от армии не имел. Что делать дирижёру-хоровику в роте охраны? Дебилы из военкоматов таким вопросом не задавались. Слава богу, его мама смогла добраться до народного артиста СССР ленинградского композитора Вениамина Баснера, и тот, сделав весьма резкий звонок в Штаб Ленинградского военного округа, настоял на том, чтобы несчастного затравленного парня перевели в музыкальные войска.

Пете оркестр после роты охраны представлялся не самым худшим местом в мире. Хотя ему всё равно приходилось тяжеловато. Арсений, к тому времени уже обретший некий статус в коллективе, взял над Петей шефство. Парни подружились. Петру, как непрофессиональному духовику, также всучили альт, и теперь Храповицкий и Севастьянов имели сходные обличья: первый и второй альты.

Однажды Петька ни с того ни с сего стал подбивать Арсения сходить на танцы:

– Мне вчера денежный перевод из дома прислали. Посидим там хоть в кафе. Можно и не танцевать, если ты так против танцев.

– А нас пустят в кафе? – засомневался Арсений.

Он никогда не был в клубе, кроме как в подвале, где они как-то раз холодной осенью устраняли сильный потоп, вынеся добрую сотню вёдер ледяной воды.

– Пустят. Я узнавал. – Петя опустил глаза.

Арсений нехотя согласился на уговоры товарища. Один бы не пошёл никогда, но с Петькой можно. Парень, видимо, в одиночку идти опасался – на танцах, и особенно после них, случались жестокие драки, – а с Арсением ему не так страшно.

Сперва они, как и собирались, посидели в кафе. Пожевали не очень вкусные, но довольно дорогие бутерброды, а когда удостоверились, что поблизости нет офицеров, взяли по бутылке «Невского» пива. Подавальщица, молоденькая провинциальная дива, пока ещё стройная, не потерявшая естественную красоту и не превратившая её в специфический буфетный лоск, попросила их выпить побыстрее, «чтоб чего не вышло».

Снизу, из танцевального зала, гремели популярные в то время песни. Арсений и Пётр спустились посмотреть. Встали около дверей. Зрелище открылось своеобразное.

На сцене – самодеятельный ВИА. Певец с певицей изгалялись как могли, чтобы увлечь публику. Но у них, судя по всему, мало что получалось. Вдоль одной стены зала стояли курсанты ВМА и редкие солдаты, а около другой – девушки, довольно нарядные, причёсанные и чего-то ожидающие. Никто не танцевал.

– Вот это номер, – изрёк Арсений. – И что нам тут делать?

Но в этот момент началась медленная песня, и сначала двое парней в военной форме, а потом ещё четверо не спеша побрели к «другому берегу». Вскоре дамы были приглашены и начались танцы – робкие, угловатые, но всё же они выглядели логичней угрюмых стояний друг против друга.

В одной из фигур у стены Арсений уловил что-то знакомое.

– Давай-ка проникнем всё же туда. – Арсений потянул Петю за рукав.

Они вошли. Кто же эта девушка? В темноте он не различал черты. Осторожно подошёл ближе. Присмотрелся. Бог мой! Это же Катерина Толоконникова! Его бывшая однокурсница! Её-то как сюда занесло?

Всё это время он ни разу о ней не вспомнил, но сейчас несказанно обрадовался встрече.

Они обнялись, звонко расцеловались, Арсений предложил подняться в кафе, поскольку в зале шумно – не поговоришь. Севастьянов из деликатности с ними не пошёл. Пили кофе с молоком, ели пирожные, удивлялись, что так вот случайно встретились. Катя настояла, что заплатит за двоих: откуда у солдата деньги? Потом с горечью поведала, что её бабушка умерла и теперь она живёт в её бывшей квартире. (Хорошо, что успели сделать родственный обмен. А то бы пропала квартира.) Сюда, на танцы, её затащила подруга. Она отнекивалась до последнего, но та настояла. И вот встретила тут его. Ба! Она и не догадывалась, что он загремел в армию. Кто-то ей сообщил, что он вроде бы вернулся в Москву. Она тогда немного обиделась. Мог бы и проститься. Арсений поинтересовался судьбой Дэна – как загремел в армию, он его потерял из виду, да и Дэн никак себя не обнаруживал. Катя сразу преисполнилась сарказма. Дэн здесь, в Питере. После окончания ЛГИТМИКа устроился всё же в БДТ. Играет в одном спектакле – в «Трёх сёстрах». Выносит самовар на сцену. Роль длится меньше минуты. Говорят, собирается жениться. Но возможно, это слухи. Кому он нужен, нищий провинциал? Если только уж совсем какая-нибудь дурочка попадётся.

Когда они вышли на улицу, она, перейдя почти на шёпот, открыла Арсению почти страшную тайну: у их преподавателя всё хорошо. С ней поделился этим отец, который в силу своей работы читает зарубежную прессу. Михнов преподаёт в Парижской консерватории, много гастролирует по всему миру. Единственное, что тревожит: слишком уж часто даёт интервью антисоветского характера. Отец крайне осуждает его за это, а вот сама Катя не так категорична. Может быть, его заставляют это делать? По большому счёту здесь у него концертов почти не было. А он очень одарённый человек. Вон в Европе его сразу оценили. И мужик он классный! Всем навстречу шёл!

При последней фразе Арсений запечалился. Действительно, Михнов из всех его преподавателей больше всего входил в его положение, не терял надежду, что он преодолеет себя. А он чем ему отплатил?

– Чего ты такой грустный? – заботливо спросила Катя. – Скоро дослужишь. Что, кстати, после армии собираешься делать?

– Не так уж и скоро. Ещё год тут торчать. Что делать? А чёрт его знает! Без образования у нас не особо куда берут. Центральную музыкальную школу ведь за училище не зачтут?

– Думаю, зачтут. Надо выяснить. У тебя, между прочим, неоконченное высшее. Это уже кое-что.

– Сейчас-то зачем выяснять?

– На будущее, – загадочно пояснила Катерина.

– Наверное, родителей нашего Семёна Ростиславовича теперь прессуют не на шутку. Жалко их. Да и Баршаю, поди, досталось. Ведь это с ним Михнов выехал на гастроли. И, как я понял, именно по инициативе Баршая, – преисполнился сочувствия Арсений.

– Баршаю всё как с гуся вода. У него связи на самом верху. Он ничего не боится. Он, кстати, приезжает с гастролями в Ленинград. Может, сходим?

– А когда?

– Одиннадцатого ноября у него концерт в Большом зале филармонии. Отпросишься?

Арсений захохотал:

– Тут армия. Тут не отпрашиваются. Но что-нибудь придумаю.

Подполковник Бубнов поощрял, когда солдаты посещали концерты. Усов не приходил от этого в восторг, но поделать ничего не мог против воли начальника.

Советская власть, в целом жестокая, бесчеловечная и никак не сентиментальная по отношению к своим подданным, в мелочах иногда демонстрировала трогательную гуманность. Так, солдаты Советской армии имели право проходить на концерты в Ленинградскую филармонию бесплатно и садиться на свободные места, если таковые имелись.

Прощаясь, молодые люди расцеловались дружески, в щёки.

– Из-за меня ты совсем не потанцевала, – извинился Арсений.

– Не больно-то мне и хотелось. Поверь!

– И подругу бросила.

– Вряд ли она скучала. – Толоконникова хохотнула.

Они обменялись телефонами. Арсений продиктовал ей телефон оркестра, который она аккуратно занесла в блокнот, а потом, вырвав страничку, протянула её Арсению и попросила записать её новый номер. Арсений выполнил её просьбу, стараясь при этом сохранить порядок цифр в голове. Листок может и потеряться, всё бывает.

Последние десять дней перед парадом особенно тяжёлые. Четыре ночные тренировки выматывают жилы, и только страх перед отправлением в дисбат затыкает рты тем, кто готов изрыгать проклятия в адрес придумавших и срежиссировавших такие муки. Почему ночные? Всё просто. Днём в город не введёшь столько техники, а ночью военные машины, танки бэтээры никому не мешают. Каждый оркестр гарнизона с определённой точки в городе, играя бравурные марши Чернецкого или Перцева, подводил к площади офицерские каре, чтобы они уже выстроились на улице Халтурина для дальнейшего прохождения по площади.

Перед последней ночной тренировкой в оркестре ВМА произошёл случай вопиющего распития спирта, кончившийся для некоторых его участников крайне плачевно. Спирт в зимнее время в оркестре, как правило, имелся. Для протирки инструментов при минусовой температуре со склада выписывалось пять литров медицинского в месяц. Разумеется, никто никогда в жизни ничего им не протирал. Если кто-то из молодых да неопытных покушался на это, то получал зверский выговор и предупреждение забыть навсегда о подобных поползновениях.

Незадолго до выезда на ночную генеральную репетицию в расположение явился сверхсрочник, или на жаргоне «кусок», и заявил, что буквально сегодня стал счастливым отцом. По этому поводу сверхсрочники достали заныканный спирт и щедро всем разлили, особенно новоявленному папаше. Кое-что перепало и солдатам. «Деды» и «дембеля» выпили прилично, остальные чисто символически. Арсений и Петя только пригубили. Петьке ещё не полагалось участвовать в распитии в равных долях с «черпаками» и «дедами», а у Арсения имелись свои причины, чтобы не пьянствовать. Катя так радовалась тому, что у их преподавателя всё хорошо, а его это до дрожи разволновало. Он отдавал себе отчёт, что всякая мысль о Лене бессмысленна, но всё равно представлял: как она там? Вспоминает ли хоть иногда о нём?

Выпивка обострит чувства. Сейчас это ни к чему. Поэтому он отпил чуть-чуть из гранёного стакана, каждая грань которого, по задумке Веры Мухиной, олицетворяла одну из советских республик, и больше не стал. А вот страдавший весь день зубной болью флейтист Слава Луняшкин (тот самый, которого кусала крыса) так основательно приложился, что запьянел моментально, глаза его покраснели, язык с трудом ворочался во рту, а длинное и худое тело болтало туда-сюда, как тростинку. Ему по очереди тёрли уши для отрезвления, но даже этот радикальный и проверенный способ не помогал. В итоге все плюнули и порешили: пусть будет как будет.

Получилось всё как нельзя хуже. Когда оркестр тащил «слона» (офицерское каре), Луняшкин сбился с ноги. Усов, следовавший рядом с оркестром и наблюдавший за каждым солдатом и сверхсрочником, начал орать как сумасшедший, требуя от Луняшкина, чтобы он «взял ногу». Тот засеменил и с высоты своего роста грохнулся на холодный, мокрый и бугристый ленинградский асфальт. Все с ужасом выдохнули. Офицерское каре не собиралось останавливаться. Луняшкин начал отползать к краю проезжей части, поскольку подняться не мог.

Об инциденте немедленно доложили Бубнову.

По прибытии на Халтурина каждый солдат и сверхсрочник был обследован и обнюхан. Тех, кто особо благоухал, отправили в автобус, остальным пообещали небо в алмазах. После окончания тренировки в казарме устроили построение, где объявили о воплощении в жизнь мушкетёрского принципа: один за всех, и все за одного. То есть за проступки группы военнослужащих наказанию подлежали все, и потому объявлялась трёхкилометровая пробежка в полном обмундировании.

Когда Арсений передавал в деталях всю эту коллизию Катерине, она постоянно округляла глаза и приговаривала: «Какой ужас!» Перед тем как посетить концерт оркестра Баршая, они зашли в кафе «Север» и пили чай с эклерами.

В тот день крупные ветра и мелкие снега покинули город, и погода вошла в относительную гармонию с жителями. Тёмный вечер уютно подсвечивался светом витрин и фонарей. Невский сегодня без труда удерживал свою абсолютную прямоту.

Арсений обрадовался, увидев афишу концерта. В первом отделении 23-й концерт Моцарта. Солировал Виктор Мержанов. А во втором – Реквием Лапшина. На купленных им в Москве полтора года назад пластинках Реквиема не было. Интересно, что это за музыка? Хотя Лапшин плохо написать не может.

Мержанова долго не отпускали со сцены. На бис он сыграл «Итальянскую польку» Рахманинова и ми-минорную прелюдию Шопена. После антракта зал немного опустел.

«Вероятно, ушли те, – расстроился Арсений, – кто записал Лапшина в сталинские стукачи. Зачем тогда приобретали билеты?»

После исполнения Реквиема музыканты вызвали на сцену композитора. Он выглядел скромно и даже потерянно, кланялся неумело и быстро ушёл. Баршай хлопал ему вместе со зрителями.

Арсений проводил Катю до дому. Она зазывала его на чай, но он сослался на то, что ему необходимо вернуться до конца увольнительной. Тогда Катя обняла его и чмокнула в губы. В этом поцелуе больше было дружеского. Но и другое тоже присутствовало. Он обещал позвонить ей.

Но так и не позвонил.

На второй год службы жизнь Арсения значительно изменилась. Теперь рядовой Храповицкий вместо подворотничка пришивал кусок простыни, не застёгивал крючок на воротнике и носил ремень с чуть загнутой бляхой. Перед Новым годом ему присвоили звание младшего сержанта СА и назначили командиром отделения. Конечно, никакой свободы автоматически это не давало, но при наличии сноровки и смелости, а также при доскональном знании академического распорядка можно было иногда безнаказанно нарушить устав, позволив себе несанкционированные выходы в город в гражданской одежде. «Гражданка», хоть и довольно изношенная на вид, хранилась почти у всех солдат. Прятали её с особым тщанием. Усов найдёт – немедленно устроит из неё во дворе костёр. И такие пожарища иногда полыхали под громкие старшинские проклятия, пока остроумный Петька не изобрёл гениальный способ оберегать гражданку от усовских бесчинств. Подполковник Бубнов не обладал атлетическим телосложением и богатырским ростом, и потому все репетиции или оркестровые собрания проводил стоя на дирижёрской подставке. Видимо, для того, чтобы выглядеть более грозно. И вот внутри этой подставки бойцы и сложили всю «гражданку», что имелась в расположении. Расчёт оказался на редкость верным. Там её никому в голову не приходило искать.

Обсуждая это, солдаты неизменно посмеивались. Слишком уж комично выглядел Бубнов или иногда также забиравшийся на подставку Усов, когда громогласно грозили покончить навсегда с существованием в казарме гражданской одежды.

Первая ночь 1977 года выдалась бурной для Арсения. Конечно, в казарме отмечать Новый год не большое удовольствие, да и риск немалый, но солдаты оркестра выдумали хитроумный план. Стол они накрыли в каптёрке. На случай прихода патруля или дежурного по Академии крохотное помещение закрывалось снаружи на ключ, а солдаты мигом забирались под одеяла и изображали из себя крепко спящих. Не повезло лишь дневальному и дежурному, им не наливали из опасения, что проверяющие, если придут, учуют запах алкоголя. Правда, и тот и другой взяли с товарищей железное обещание при первом же случае компенсировать им пропущенное распитие.

Арсений, осушив бокал «Советского» сладкого шампанского, погрузился в такую глубокую тоску, какой от себя не ожидал. Захотелось как можно скорее увидеть отца, вдохнуть запахи квартиры. Однако для самоволки время хуже не придумаешь. В праздники бдительность армейского начальства в разы усиливается. Конечно, можно было уговорить себя, что офицеры тоже люди и им приятней в Новый год пить и закусывать, чем нарушителей ловить, но вдруг по Академии сегодня дежурит какой-нибудь чокнутый отставник?

Засекут – тогда ему конец! Подставит и себя, и сослуживцев.

И всё же он решился!

Выпившие товарищи, конечно, ему попеняли, но он сослался на вымышленную подругу, к которой ему нужно съездить. Вырваться на встречу с барышней – в армии дело святое! Препятствовать этому – западло.

На проспекте Маркса он огляделся: не бредёт ли где бессонный академический патруль? Вокруг ни одной живой души. Только острый бесприютный запах зимы. Только бесконечное небо, сегодня не серое, как обыкновенно, а тёмно-синее с бессонным бельмом почти полной луны.

Направился к Неве, чуть наклоняясь вперёд, тем самым закрывая лицо от ветра. Чуть вдалеке, по правую руку, словно впечаталась в берег «Аврора» со своими тремя трубами и вытянутым корпусом с острым носом. Над ней изящные контуры Нахимовского училища соединялись с небесной твердью, а немного левее чёрным массивным прямоугольником приземлял весь вид сталинский многоэтажный дом.

На мосту Свободы Арсений задержался. Обожаемый, самый лучший вид на город сегодня не вдохновлял. Слишком сиротливо жались друг к другу особняки на набережной Кутузова, слишком тёмными и поникшими были их стены, слишком широкой и безалаберной заледеневшая Нева. Он уже давно научил себя проходить со спокойным, недрожащим сердцем мимо поворота на улицу Чапаева. Сейчас он, правда, в первый раз предположил, что, наверное, в комнату, где они с Леной разбросали столько счастья, уже кто-то въехал. Куда делись мебель, посуда? Кому-то достались? Или родственникам позволили забрать вещи? Хотя какая теперь разница!

В конце улицы делила перспективу надвое тонкая игла Петропавловки. Это его маяк. Его ориентир. Там, рядом с ним, папа! Они часа полтора назад поздравили друг друга по телефону. Наверное, он обрадуется, когда увидит его.

Неизвестно откуда в это время взявшийся мимо него прогремел трамвай! Внутри не было ни одного человека.

Как только он открыл дверь в их с отцом квартиру, то услышал отцовский голос, что-то увлечённо пересказывающий. Странно! У него гости? Почему он ничего не сказал? Второй голос оказался женским. Папа встречал Новый год вместе с женщиной? Это было неожиданно.

– Олег! Там кто-то, по-моему, пришёл.

– Не может быть, тебе показалось.

– Нет-нет. Точно.

Олег Александрович вышел в коридор:

– Боже мой, сынок!

– С Новым годом, папа!

– И тебя, мой дорогой! Как тебе удалось уйти оттуда? Дали увольнение?

– Сейчас можно. У офицеров и прапорщиков тоже есть новогодняя ночь.

Арсений как был в шинели и шапке, так и стоял.

– Здравствуйте. – Из-за спины Храповицкого-старшего выглянула миловидная женщина лет тридцати. – Раздевайтесь, что же вы стали?

Арсений, оказавшись за праздничным столом, уже не мог скрывать от себя, как он соскучился по таким вот домашним посиделкам.

Но этим мыслям нельзя потакать. Служить ещё долго, а пока служба идёт, её ядовитый сок отравляет всё, что можно. Что бы ты ни делал, тебя преследует страх быть разоблачённым и наказанным. И за это его желание посидеть дома с отцом в Новый год он, не исключено, ещё поплатится…

Женщиной, проводящей новогоднюю ночь с его отцом, была та самая Аня, что когда-то ухаживала за отцовскими родителями, потом они прописали её в этой квартире, и она, когда Арсений и Олег Александрович прибыли в Ленинград, сказала, что квартира по праву их и она на неё не претендует.

Отец представил их друг другу.

«Вроде бы папа говорил, что она замужем, что у неё двое детей. Хотя не моё это дело», – размышлял Арсений.

Они втроём прекрасно провели время, мило общались, шутили, пока Арсений не решил, что ему пора уходить. Пусть отец останется вдвоём с той, кого пригласил. Но куда ему деваться? В казарму пока рановато. Зачем тогда с таким риском, да ещё в форме, выбирался из неё?

Пришло в голову позвонить Кате. Номер он тогда, после их случайной встречи на танцах, запомнил. Это хорошо. Листок, на котором был записан телефон, как он и предполагал, куда-то задевался.

Вряд ли она дома. Но вдруг?

Катя взяла трубку почти сразу.

– Привет. С Новым годом. Это Арсений.

– Привет! А я ждала. Что ты позвонишь. Спасибо! И тебя с Новым годом!

– Что делаешь?

– «Голубой огонёк» досматриваю. А ты?

«Голубым огоньком» в СССР называлось новогоднее шоу с участием всех звёзд советской эстрады, театра и кино. Особым почётом тогда пользовались разного рода шутники, пародисты и куплетисты. Их номера ждали с куда большим энтузиазмом, чем выходы Кобзона, Лещенко или Эдиты Пьехи. Волновались также и за то, какой наряд продемонстрирует Алла Пугачёва, в народе чаще всего прозываемая Пугачихой.

– Я ничего особенного не делаю.

– Ты в казарме?

– Нет.

– Что значит, нет?

– То и значит. В самоволке я. Но это не страшно.

– Как не страшно? Ты меня такими ужасами пугал в прошлый раз.

– Может, я зайду?

– Ну, заходи. Я, правда, спать собираюсь… Но нет. Теперь не усну. Заходи, конечно.

Всю дорогу до Катиного дома Арсений сомневался, правильно ли он себя повёл. Отец и Аннушка так уговаривали его остаться!

На душе темнело. Что ждёт его в этом ещё одном году без Лены? В феврале ему исполнится двадцать один.

Передумавшая спать Катерина достала из холодильника шампанское, икру, буженину, салат оливье и поставила всё это на стол.

Арсений удивился, что она в Новый год дома одна, сказал, что не чаял её застать, позвонил наудачу, полагал, что она веселится где-нибудь в приятной компании.

Катя потянулась, довольно улыбнулась:

– Родители поехали гулять на дачу к каким-то знакомым. Меня звали, но я не люблю эти старпёрские пьянки. Друга сердечного у меня нету. Ни жениха, ни поклонника. Тебе шампанское не нравится? – Катя заметила, что Арсений поднял бокал, но не отпил ни глотка.

– Не очень хочется.

– Странно. Новый год ведь! Ну, поешь тогда.

Арсений уже наелся дома, но из вежливости Катин оливье отведал. Вкусный.

Город. Парень и девушка. Новогодняя ночь. Будь они внутри какого-нибудь фильма, всё бы кончилось в ту ночь постелью.

Но жизнь – не фильм. Они вспомнили общих знакомых, посмеялись над чем-то совсем незначительным из прошлого. Арсений спросил, какая у неё дипломная программа. Она ему перечислила все произведения. Всё это ничего не значило. Ни их воспоминания, ни её программа. Значило только то, что ни она, ни он не ведали, что их ждёт в следующем году.

В январе он начал захаживать к Катерине ненадолго, благо от казармы до её дома ходу было десять минут быстрым шагом. И они привыкали к этим встречам. Она играла ему. И он оживлялся в эти минуты, давал ей советы, она смеялась:

– Вообще-то, тебя отчислили, а я готовлюсь к диплому! Наставник нашёлся.

Но прислушивалась.

Они не испытывали друг к другу никаких чувств, кроме дружеских. Но всё-таки переспали. Катя всё ещё была влюблена в Дэна, но Дэн, как выяснилось, действительно собирался жениться, плюс она сама его послала в своё время, а Арсений всё ещё болел Леной, хоть она вместе с мужем эмигрировала во Францию и никогда не вернётся. Их молодые тела накопили уже слишком много, чтобы это удерживать в себе. Когда Катя после первого их раза сказала: «Теперь ты обязан на мне жениться», у Арсения мелькнула мысль: а почему бы и нет? Абсурд в рамках ещё большего абсурда уже не кажется таким абсурдным.

На второй год службы тяготы никуда не делись, но знание того, что служить остаётся меньшую часть срока, окрыляло.

В то время в вооружённых силах дурь уже процветала пышным цветом. Личный состав деградировал. Объём бессмыслицы поражал бы воображение, если бы тщательно не скрывался от народа.

В конце января 1977 года Ленинград сковал страшный мороз. Никто без крайней надобности не выходил на улицу. Провода так замёрзли, что все троллейбусные маршруты были отменены. Вечером 27 января, в день снятия блокады, все оркестры гарнизона получили приказ выдвинуться на указанные позиции и играть траурную музыку.

Холод лютовал такой дикий, что мундштук нельзя было оторвать от губ ни на секунду. Если же всё же зазеваешься и на несколько секунд перестанешь греть инструмент дыханием, то при следующем прикосновении металл заберёт с собой часть кожи с губ. Оркестру ВМА приказали расположиться на стрелке Васильевского острова, откуда вся прибрежная часть города во всей изобретательности своих фасадов видна как на ладони.

Город, лишённый людей, вымороженный, еле-еле справляющийся с холодом, и в нём, резонируя до мурашек, звучит медленная духовая музыка.

Арсений и Петька потом, делясь впечатлениями от этого «кровавого» выезда, предположили, что те, кто случайно слышал и видел это военно-оркестровое безумие, долго ещё не придут в себя от мистического ужаса.

Мороз не спадал, захватив и первую половину февраля. Но уже в конце месяца вдруг всё начало таять, заливая улицы чуть не по щиколотку, заставляя прохожих перепрыгивать особенно глубокие лужи.

Весной и летом Арсений ухитрился ещё два раза съездить в Москву. Деду так и не открыл то, что его вышибли из консерватории и что теперь он служит в военном оркестре.

Перед самым дембелем он чуть не угодил в дисбат.

Началось с того, что Усов всё же обнаружил в дирижёрской подставке их нычку с «гражданкой». Кто-то впопыхах не очень удачно положил туда куртку, и маленький кусочек ткани остался торчать.

Костёр на плацу полыхал гигантский. Усов стоял, смотрел и потирал руки. Ему представлялось, что таким образом торжествует справедливость.

Оркестр после такого залёта в полном составе был отправлен в недельный наряд по столовой.

В солдатской столовой пищу принимали в три смены рота охраны, рота обеспечения и стройбат. Перерыв между заходами был не больше пятнадцати минут, а набор тарелок, вилок и ложек рассчитан только для одной роты. Таким образом, дежурящим надлежало между сменами успеть всё перемыть и снова поставить на столы.

Начпрод, лейтенант с весьма характерной фамилией Аракчеев, воспринял прибытие в наряд солдат оркестра как возможность поглумиться над ними на славу. Особенно часто он приставал к Пете Севастьянову. На третий день наряда, когда Петька не слишком умело чистил картошку, он встал над ним и начал толкать его под руку, вроде как в воспитательных целях, чтобы тот поторопился. В итоге Петька прилично рубанул себе ножом по пальцу. Все два года Арсений давил в себе протест, исхитрялся как-то жить, закрывал на многое глаза. Но сейчас не справился с собой. Увидев, что творит Аракчеев, он подошёл ближе, взял из рук Петьки окровавленный нож и, злобно матерясь, направил его в сторону «летёхи». Дикая злоба владела им. Но страх перед непоправимым всё же взял верх, и в последний момент он удержался, в сердцах с силой бросил нож на кафельный пол, развернулся и оставил испуганного Аракчеева со своими жалкими мыслями.

Однако запоздалая сдержанность Арсения не спасла. Аракчеев немедленно настрочил рапорт, где докладывал, что младший сержант Храповицкий угрожал ему ножом и словами грозился убить. Разбирательство было долгим и неприятным. Кто поверит слову солдата против свидетельств офицера? Однако Бубнов, со своим опытом и хитростью, всё обстряпал так, что Арсений отделался тремя сутками гауптвахты. Но даже их не отбыл. На гарнизонной «губе» вечно не хватало места, и, чтобы посадить своего солдата, командирам надо было ехать к старшине гауптвахты мичману Тараканову и всячески ублажать его, в основном водкой и самогоном, чтобы продвинул очередь. Усов пожалел самогон! Ещё пригодится!

После дембеля дорога из казармы домой много времени не заняла. Ленинград тогда оделся в вызывающе жёлтое и красное, осень дарила дни, когда безнадёжное предчувствие зимы временно ослабевает и жизнь окрашивается ровным и медлительным счастьем.

Отец закатил по поводу возвращения сына из армии грандиозный банкет. Они не обсуждали, как собираются жить дальше, просто радовались тому, что всё это кончилось. Чем больше проходило времени, тем чаще Арсений вспоминал армию не как череду тяжёлых переживаний, а как экстремальное приключение в километре от дома. Многие парни, вернувшись на гражданку, любят бахвалиться годами службы, приписывать себе героизм, создавать чуть ли не романтический образ воина, отдавшего юность Родине. Арсению это претило. Он старался отладить свою память так, чтобы всё мерзкое, увиденное им за эти два года, не отравляло его чувство красоты.

Катя после окончания консерватории поступила на работу в дирекцию Ленинградской филармонии. Отец, похоже, посодействовал. А как иначе?

Арсения не удивил выбор подруги: как солистка она вряд ли могла бы заявить о себе всерьёз, а преподавание, судя по всему, она относила к занятиям чересчур хлопотным. Арсению Катина должность пригодилась. Она пробила ему ставку концертмейстера, которую он и занимал по сей день.

Он держал себя в неплохой пианистической форме.

Иногда приезжал в Москву и встречался с дедом. Но в последнее время они больше общались по телефону.

Катя устроила так, что ему выделили квартиру на Лесном, совсем близко от неё. Правда, когда он туда въехал, они уже не были любовниками. Но остались друзьями. То, что между ними никогда не била молния, способствовало этому как нельзя лучше.

Ровное перешло в такое же ровное.

Только без постели.

Катя всё-таки заполучила Дэна, которого выгнала жена. И похоже, дождалась настоящего счастья. Арсений часто заходил к ним. Видимо, Дэн не знал, что Арсений и Катя какое-то время составляли пару. Слишком уж был радушен.

В их отношениях с отцом после переезда Арсения мало что изменилось: то же доверие, та же забота, то же уважение и такая же выверенная годами дистанция, когда никто не может ни в чём упрекнуть другого.

Они часто захаживали друг к друг в гости.

От Лесного до Куйбышева ходил трамвай.

Арсений совсем не переживал из-за расставания с Катериной. Теперь с женщинами он вёл себя так, как хотел в данный момент, не отягощая себя искусственными обязательствами.

Никаких клятв он не давал и Вике, но жили они вместе, дружно, в странном согласии, и кажется, что эта их совместная лодка вполне осознанно двигается в тихую заводь брака.

Но теперь, в декабре 1985-го, всё сдвинулось, сбило координаты; что случится дальше, страшно было даже предполагать.

Арсений спал беспокойно, ворочался, сопел, несколько раз во сне кричал: «Равняйсь, смирно!» Саблин после каждого вскрика осторожно, боясь разбудить, заглядывал к нему, но сын Светы лежал ровно, дышал глубоко, никаких угроз его здоровью внешне не наблюдалось.

«Что он кричит? Что у него в голове? А ведь в другой жизни могли бы подружиться. У парня такие мягкие, живые глаза. И нрав прямой и честный, кажется», – горевал Волдемар.

Светлана долго не засыпала, томилась между явью и сном, то беспомощно останавливалась взглядом на Волдемаре, то отводила глаза и что-то тихо шептала – так тихо, что он далеко не всё разбирал, но главное понимал: она его по-прежнему любит. Любит больше всего на свете. Что произошло с ней, с её семьёй за эти годы? Виноват он перед ней? Или нет?

Мало-помалу у Волдемара созревал план.

Оставлять Свету здесь, такой беззащитной и такой несчастной, он не имеет права. Арсений буквально пылал от напряжённого негодования, – скорее всего, и младший сын настроен так же. Старший его просветил насчёт их. Поэтому он и не ночует дома. И откуда Арсений в курсе всего? Хотя какая разница! В семье явно не всё в порядке. Арсений тут как чужой. Давно не был дома. Почему? Всё кипит, всё болит.

Обстоятельства категорически против него.

Светлана сейчас важнее всего. Остальное – потом.

Светлана всё-таки уснула, веки её покойно опустились на глаза, и лицо разгладилось и помолодело. Щёки еле заметно порозовели, болезненность ушла совсем. Если не знать всю подноготную, то можно подивиться тому, какое счастливое у женщины выражение лица во сне.

«Приступ миновал, – рассудил Саблин. – Часто ли они у неё? В чём их причина?»

Кардиология не была его основной специальностью, но он ей жгуче интересовался. Доктор в нём жил всегда.

«Наверняка она давно не обследовалась. Возможно, никогда. Что с ней? Стенокардия? Если нитроглицерин помог, видимо, да. Где теперь её муж? В доме давно его нет. У него глаз намётанный. Здесь живут только старик и школьник. И Светлана!»

Он высвободил свою руку из её руки. Она не проснулась.

В квартире все, кроме него, спали. Это был тот час, когда никто никогда не просыпается.

Саблин неожиданно возомнил себя тут хозяином и тихо, как тень, начал перемещаться по комнатам, испытывая от этого наслаждение.

C каждой минутой он укреплялся в своих намерениях.

Первый поезд метро в полшестого утра, первый автобус во Владимир – без двадцати семь.

Они всё успеют. Лишь бы она выдержала.

Вчера, прибыв в Москву из мест заключения, он первым делом позвонил из автомата своей квартирной хозяйке во Владимир. Хотел выяснить, не поможет ли она найти ему жильё. Вдруг сдаёт кто-то из знакомых или соседей? И каково было его удивление, когда он услышал в трубке, что его комната сейчас свободна: предыдущий жилец как раз днями съехал. Конечно, Ираида Павловна (так звали хозяйку) прекрасно была осведомлена, откуда он вернулся. Но в её голосе Волдемар не обнаружил тревоги или чересчур приторной вежливости, верной спутницы предательства. Плата прежняя, заезжать можно хоть сейчас. Всё вполне обыденно.

Светлану надо как можно раньше увезти туда. Прежде вдвоём в этой «однушке» им было совсем не тесно. И сейчас не будет. Главное – вырвать её из того губительного водоворота, куда сегодня затянуло мать Арсения и Димки, вернее, куда она затянула себя сама, впустив его к себе в дом.

Ей будет сложно перенести всё это. Но другого выхода нет. Надо разбудить её тихо-тихо.

Чтоб никто им не помешал.

Если она откажется?

Он её убедит.

Захотелось покурить. Он выскользнул на лестницу, оставив дверь приоткрытой так, чтобы она не закрылась. Спустился туда, где они сегодня стояли со Светой и Аглаей. Достал сигареты, спички. Потом заволновался. Поднялся снова к квартире. Помялся, как будто на что-то решаясь. После некоторого замешательства снял с ноги тапочку из выданных ему по приходу и поставил ее на порог так, чтобы дверь не захлопнулась от внезапного сквозняка.

Вернулся на площадку. Закурил.

Под ним слепыми окнами скучала ночная Москва. В небе слабо отражались плоды скупых людских хлопот, стремящихся преодолеть полную темноту. По двору плёлся, судя по походке, не вполне трезвый, запоздалый прохожий. В руках у него мёрзли цветы в целлофановой упаковке. Шёл к кому-то подарить букет или от кого-то, кто его не принял? Он так отвык от простых подробностей жизни, от людей, существующих вне расклада «зэк – вертухай», что наблюдал за самым обыденным, самым банальным и пошлым, вроде этого припозднившегося хмельного франта, с жадным интересом.

Когда он впервые прочитал Солженицына, в его отношении к литературе поменялось всё. Он до сих пор мог восстановить в чувственной памяти то, как пахли страницы «Нового мира» с «Матрёниным двором». Солженицынский текст идеально соответствовал его представлениям о правде. Последующее знакомство с писателем осложнило восприятие, не всё увлекало, кое-что пугало, но он ни секунды не сомневался, что запрещать такие книги чудовищная нелепица и дикость.

Его не сразу арестовали. Экзекуция была долгой. Сначала выгнали из больницы, ожидая, что он задёргается и выдаст тех, кто помогал ему. Счастье, что Светлана регулярно присылала ему деньги. Иначе он бы умер с голоду. Долгое время он не верил, что его сейчас, в 70-е годы, упекут в тюрьму просто за любовь к писателю, за попытки донести его творчество до тех, кто по причинам цензуры не имел возможности с ним ознакомиться.

Он так и выдал им на одном из допросов: я считал и считаю, что советские люди должны иметь возможность знакомиться со всем, что написал Солженицын, поскольку это – великий писатель. Следователь посмотрел на него с невыразимой брезгливой тоской и сожалением. На следующий день принёс ему заметку из газеты «Владимирский рабочий», где его коллективно обличали коллеги по работе в больнице, особенно напирая на то, как Саблину удалось умело замаскироваться под обычного советского врача. Весь облик гэбиста тогда, как показалось Саблину, доносил ему одну навязчивую мысль: вот они, твои советские люди. Ты их хотел просветить и исправить?

У сигареты вырос длинный отросток пепла.

Никто не вернёт ему лет, что он провёл в заключении. Никто не вернёт ему ту искренность и задор, с которыми он искал правду, никого не боясь. Но он ещё не старик. Может много сделать. И первое его дело – вытащить отсюда Светлану.

Александр Лапшин переехал в композиторский дом на Студенческой улице в 1972 году. На земле к тому времени они остались втроём: он, Татьяна и сын. Остальные родственники ушли в иной мир. Ушли тихо, с осознанием полного исполнения земного удела.

Много лет назад врач в подмосковной поликлинике предупреждал его, что лечение морфием обязательно будет иметь последствия. И вот это время наступает…

Сегодня воскресенье. Он опять всю ночь не спал. До рассвета ещё далеко. Сейчас – самые тёмные дни. Скорее всего, Новый год он не встретит.

Силы уходят. И он почти точно знает, сколько их осталось.

Теперь он всё чаще спрашивает себя: правильно ли он поступал, что никогда не пытался снять с себя обвинение в стукачестве. Может, лучше было не бояться? Ну, на что бы они пошли? И кто «они»? Кроме того раза на Собачьей площадке, он никогда не видел ни одного сотрудника НКВД, МГБ, КГБ. Его ни разу не вызывали на допросы. Только мать и сестру. Это неудивительно. Кто же вызывает осведомителей? Ему создавали биографию, легенду. Такую, как нужно. Но для чего? Почему он? Чтобы прикрыть ту, кого он случайно застал при конспиративной встрече с куратором? Многие годы эти его рассуждения упирались в тупик. Этот тупик назывался страх за сына и жену.

Вера Прозорова и Евгений Сенин-Волгин обвиняли его без устали. Прозорова пересказывала и пересказывала всем кому ни попадя, как над ней глумился следователь на допросе, приговаривая: «Не надо было водиться с жидком-композитором, он всех вас сдал».

Тот ли это был человек, которого он видел на Собачьей площадке?

Евгений же утверждал, что офицер МГБ читал ему его стихи, которые он давал только Лапшину. И это значит, что именно Лапшин сотрудничал с органами.

А ведь тогда, много лет назад, когда Сенин-Волгин заявился к нему с претензиями, он продемонстрировал ему, что стихи у него в сохранности. Как отчаянно они тогда разлетелись по тротуару, когда он в ярости бросил их поэту-математику. Но Евгения это не переубедило.

Потом его снова арестовали. На этот раз за правозащитную деятельность. В этом аресте он Лапшина уже не обвинял. И на том спасибо!

Вернувшимся из лагерей верили беспрекословно. Страдальцы не могли лгать – таково было общее мнение, с которым совладать никому было не под силу.

К тем, кто высказывал сомнения в виновности Лапшина, никто не прислушивался.

А он просто жил и писал музыку. Хорошо, что Рудольф Баршай плевал на все домыслы и включал его симфонии в репертуар своего оркестра. А вот Гена Рождественский, одно время обожавший его музыку, с какого-то момента как с цепи сорвался: требовал справку, что Лапшин не стукач, чтобы начать репетировать его Шестую симфонию. Рихтер, друживший с Прозоровой, настраивал всех знакомых против Шуриньки, подговаривал не общаться с ним ни под каким предлогом. Как жаль!

Когда Баршай эмигрировал, исполнение сочинений Лапшина в СССР почти прекратилось. Лишь иногда рисковал взять его симфонии в репертуар какой-нибудь провинциальный оркестр.

Но его это не смущало. Главное, все живы. Есть крыша над головой, инструмент, несколько приятелей, да и верный Шнеерович, хоть и не так часто, как в юности, всё время веселит его.

После смерти Сталина судьба Михаила круто изменилась. Он много писал музыки для кино и пару раз пристраивал Лапшина для этой очень хорошо оплачиваемой халтурки; женился, подружился с Тихоном Хренниковым, получил квартиру на Огарёва, стал отцом двух сыновей, потолстел и полысел, но по-прежнему фонтанировал остротами.

С Львом Семёновичем Норштейном Лапшин не виделся давно. И неслучайно. Он уже остановил на нём свой выбор и всё время боялся, что проговорится о своём плане и тем самым спугнёт старика. Однако, кажется, ждать больше не имеет смысла.

Он из-за своего давнего морфинизма теперь бредил по ночам. Витенька с тревогой пересказывал ему то, что он бормочет во сне. И, судя по всему, он уже не в состоянии контролировать свой бред.

Ему недолго осталось. Его ждут там, по ту сторону жизни. Ждут Мясковский, мама, папа, сестра. Перед тем как он превратится в чью-то беспокойную память, надо всё завершить.

Она должна знать, что он её простил. Без этого его жизнь останется неоконченной, как симфония умершего во время работы над ней композитора.

И для этого нужен Лев Семёнович Норштейн.

Солнце нехотя вставало над океаном, который оно любовно подсвечивало, чтобы видеть всякий перелив его курчавых волн. Каждый день оно выговаривало ветру, чтобы не особо увлекался: когда слишком долго катаешься на волнистой глади, океан может и разозлиться. И тогда долго придётся латать то, что он разрушил на суше.

На длинный, уходящий до другого океана материк солнце посматривало с опаской. Ему опять предстоит согревать такую бескрайнюю толщу земли. А не согреет – всё погибнет…

От солнечного взгляда не укрывалось ничего. Никакие расстояния не мешали ему. Оно могло видеть всех людей вместе и по отдельности. Если бы не горячая лень, солнце следило бы за мучительными разрывами, чаще всего происходящими потому, что человечки не достигали его высот и не наблюдали того, что открывается ему: всех живущих одновременно, всех думающих неправильно друг о друге, всех страдающих от непонимания.

Вот и теперь, если бы оно захотело, то присмотрелось бы, как далеко-далеко в середине длинного материкового тела распавшаяся семья встречает новый день, и каждая часть раздробленного целого озабочена совсем не тем, чем надо.

В Москве в одной квартире проснулись почти одновременно старик и молодой мужчина, дед и внук. Старик вышел на кухню, огляделся, будто его удивляло, что он никого не обнаружил около плиты. На столе белел вырванный из ученической тетради листок. Старик поднял его к глазам и прочитал. В это время у него за спиной появился внук. И тоже прочитал:

Дорогие мои любимые папа, Арсений и Дима! После всего случившегося мне надо ненадолго уехать. Я вам обязательно позвоню в ближайшее время. Папа, следи, чтобы Дмитрий не ходил без шапки.

Лев Семёнович повернулся к Арсению:

– Что здесь случилось? Где мама? Где её гость? Где Дмитрий?

Арсений, не испытывавший, как ни удивительно, гнетущего похмелья, только некоторую слабость во всём теле, присел на стул:

– Поставь, дедушка, чайку. Я тебе всё сейчас расскажу…

А в другой квартире, в этом же доме, тот, за шапкой которого предписывалось следить в записке, познавал все радости утренней близости, стараясь сделать её такой для себя важной, чтобы она перекрыла всё остальное, о чём думать пока боязно.

А в нескольких километрах от двух сыновей лежал, вдыхая утренние больничные запахи, их отец. Он прислушивался к своему сердцу. Оно билось спокойно, так, будто и не болело никогда.

«Сегодня воскресенье. Интересно, в ЦК партии по выходным отдыхают или плетение паутины вокруг советских людей не позволяет расслабиться ни на минуту?» – раздумывал Олег Александрович. Сколько ещё ему восстанавливаться? Посетит ли его сегодня лечащий врач? Что он ему скажет? Он такой забавный. Любит литературу, болтает с ним. Обычно врачи экономят своё время, а этот отличается от всех.

А ещё солнце, не остынь за многие века его интерес к людям, заметило бы, как другая семья, размазанная по разным городам и странам, и не помышляет о том, чтобы соединиться.

В Париже, на бульваре Вольтера, молодая женщина с характерной славянской внешностью – белокурая, белокожая, белолицая – лежала в огромной двуспальной кровати, недвижно уставившись в потолок. Рядом посапывал её муж, выдающийся французский пианист Семён Михнов. Сегодня она очень скверно спала. За ужином муж сообщил ей то, к чему она оказалась не готова.

Париж ещё окутывала ночь. Рассвет только намекал о своём существовании, чуть-чуть осветляя небо между домами и нехотя касаясь городских крыш. Серые дома пока не отпускали тьму, не просыпались.

Она часто спрашивала себя, какой город она любила больше – Париж или Ленинград. И затруднялась с ответом. В Париже ей жилось несравнимо комфортней, чем в Питере, и она через два года жизни готова была признать его родиной, но… Какие-то «но» всё же оставались. И они нет-нет да подбирались к ней, настаивали на себе, куда-то тянули.

Она посмотрела на мужа. Семён мирно посапывал и выглядел вполне счастливым. Ему здесь хорошо, как она и предполагала. Её это успокаивало. В этом ей мерещилась компенсация того, что она его не любила. Когда она уговаривала на опасную авантюру – попросить убежища в Париже во время гастролей с оркестром Баршая, он так противился этому, так расстроился, что заболел и всё лето, предшествующее отъезду, проторчал на даче у родителей, поправляя нервную систему. Она, изредка навещая его, всё настаивала и настаивала на своём. Немыслимых уловок ей стоило, чтобы её записали в обслуживающий персонал оркестра: она должна была следить за костюмами, за распорядком, помогая директору коллектива, но на уговоры мужа потребовалось куда больше сил. Он, с его покладистым нравом и привычкой терпеть, не в состоянии был объяснить себе, отчего ему надо отсюда, где всё сравнительно отлажено, стремиться в неизведанное, незнакомое, пугающее, когда риск так велик, а возможные дивиденды призрачны. Однако влияние, которое на него всегда имела Лена, всё же перевесило. Она сказала ему, что, если он не решится, она всё равно не вернётся в Ленинград из этой поездки. Никогда!

Она-то точно знала, от чего бежала.

Она бежала от того, что её здесь ожидало, от невозможности быть с любимым Арсением (оставь она мужа и уйди к его ученику, никто бы не выдержал грязного скандала и общественного осуждения, тем более Арсений, с абсолютной оголённостью его натуры), бежала из мира, где с человеком могут сделать всё что угодно в любой момент, бежала от беспросветности коммуналки, от портретов членов Политбюро по праздникам, бежала от всего, чему она не могла сопротивляться, бежала от тёток в очередях и от их ужасного запаха, бежала от себя – той, какую ненавидела.

Она убедила себя, что в СССР её ничто не держит. Ничто! С отцом она почти не общалась, у матери – своя жизнь. Дед? С дедом расставаться очень жалко, он классный, но не до такой степени, чтобы из-за него отказываться от задуманного. Арсений? Ему так будет лучше. Их любовь рано или поздно разорвёт его на части. И кто будет в этом виноват?

Она искала обновления. Нашла ли?

Не отвечать, никогда не отвечать на этот вопрос. В этом был залог продолжения жизни. Сколько бы лет ни прошло после бегства!

А вот Семён не раз и не два благодарил её, что она настояла на отъезде. Здесь его приняли, как подобает в цивилизованной стране. У них хорошая квартира, машина, с Семёном сотрудничает прекрасный импресарио Жан-Кристоф, в году он даёт больше пятидесяти концертов в Европе и Америке, да и преподавание он не оставил, в Парижской консерватории у него класс, и ученики его боготворят. Почти как в Ленинграде.

Но там этого никто не ценил.

Благодаря ему она не обременена домашними заботами. Семён нанял домработницу, чтобы помогала ей по хозяйству. Они отдыхают летом там, где захотят, и подумывают в этом году купить наконец домик в Довилле. О чём ещё можно мечтать?

Но вчера, после её разговора с мужем, который был, как никогда, воодушевлён, многое изменилось…

А в это время в Москве её отец, с которым она почти не общалась и по которому совсем не скучала, крепко спал. Вчера он так разволновался из-за нового пациента, что сон никак не шёл и мягко накрыл его только под утро. И почему он так уверил себя, что ему наконец встретился человек, способный его понять? С тех пор как его отец, жестокий и бесчувственный человек, высмеял его стихи, он никогда их никому не показывал. Стихи переполнили его жизнь так, что иногда ему от них становилось тяжело и тошно, и тогда он впадал в саморазрушительные сомнения. В такие минуты его жене приходилось применять самые сокровенные женские хитрости, чтобы спасти от уничтожения его исписанные крупным ровным почерком тетрадки.

Последние стихотворения он записывал в большую общую тетрадь в плотной коричневой обложке.

Перед тем как провалиться в неглубокую яму сна, Вениамин Аполлинарьевич Отпевалов уже имел план: завтра, несмотря на выходной день, он пойдёт на работу в свой Институт кардиологии и отдаст Олегу Александровичу тетрадку со стихами 1983–1985 годов. Это лучшее, что он сочинил.

Храповицкий точно врать не будет. Хоть он и быстро оклемался после кризиса, ему ещё страшно. В таком положении не лукавят.

«Он литературовед, он разбирается, – размышлял Отпевалов-младший, засыпая. – Был бы он поэт, я бы не рискнул. Поэты очень субъективны».

Рядом с ним спала его любимая жена. Детей у них не было.

А его единственная дочь в это время одевалась в прихожей своей парижской квартиры на бульваре Вольтера. И не потому, что её так тянуло выйти, просто их домработница сегодня выходная, а ей смерть как захотелось свежих круассанов и клубники.

Она уже потянула за ручку двери, как зазвонил телефон. Поспешила взять трубку, чтобы Семён не проснулся. Звонила Людмила Дюмаж.

– Ну что? Семён тебе рассказал? – бодро спросила супруга Франсуа Дюмажа.

– Да.

Они ещё поговорили немного, и Лена забыла про круассаны.

Она вышла из подъезда, привычно протянув консьержке перед этим: «Бонжур», – и пошла в сторону площади Республики. Город увлёк её, утянул её, овладел ею. И через несколько шагов она уже не сопротивлялась мысли, что всё на свете отдала бы сейчас за то, чтобы идти по Парижу не одной, а рядом с Арсением Храповицким.

Они тянули до последнего, потому что боялись её отказа. Глупые… Она больше всего на свете этого жаждет.

На площади Республики она остановилась. Дома гордо обступали её, как большие корабли гавань. Машин совсем немного, и те ещё медлительные, неуверенные. Небо затянуто не тучами, а серой, непрозрачной плёнкой. Ветер возникает ниоткуда. Пахнет городским утром, выпечкой и ещё чем-то немного сладковатым. Все прохожие готовы улыбнуться тебе в любой момент. Но это не значит, что они к тебе хорошо относятся.

Дома у неё были представления, что русские, уезжая навсегда из СССР, меняются в лучшую сторону, приобщённые к свободе. Но это не соответствовало действительности. Те соотечественники, что встретились ей здесь, ничем её не привлекли. Более того, постоянный страх перед КГБ превращал их в мнительных истериков, заставлял подозревать всех и каждого. Существовала даже такая эмигрантская присказка: если встретились трое, один точно стукач.

Французский она учила в школе и в институте. За первые годы здесь отточила его и говорила почти без акцента. Могла читать сложные тексты. Однако французы всё равно вычисляли её. Вероятно, по внешности. Приехавшие из СССР несли на себе печать, не заметную им самим, но весьма явственную для аборигенов.

Пройдя по краешку площади, она вышла на Большие бульвары. Семён проснётся и хватится её. Ничего страшного. Тут не СССР, и люди среди бела дня не пропадают только из-за того, что расходятся с линией партии. Да и он ей доверяет. Конечно, за годы брака с ним она окончательно утвердилась в мысли, что его безоговорочное доверие к ней произрастает из его нежелания себя волновать. Недоверие рождает сомнение, а сомнение мешает жить. Семён живёт для себя. Но старается, чтобы эта его жизнь для себя не только не мешала, но и укрепляла жизнь других. Поэтому он так возится с учениками. Не дай бог, кто-нибудь подумает, что они ему безразличны. Он точно рассчитывал то количество усилий, которое требовалось ему для удержания себя во внешнем мире, для создания о себе такого мнения, чтобы излишне не переживать из-за него. Я доверяю вам – вы не терзаете меня.

Всё это было хорошо, но в этом не было любви.

Здесь, в Париже, Лена его доверие не обманывала.

На Больших бульварах звуки стали разнообразней. Кто-то что-то куда-то тащил, кто-то с кем-то о чём-то переговаривался, горлопанили разносчики газет, около выходов из метро начинали рабочий день попрошайки, старые проститутки кутались в искусственные шубы на перекрёстках отходящих от бульвара Сен-Дени улиц.

Здесь всем хватает места. Здоровым, больным, инвалидам, клошарам, попрошайкам. Ценности республики превыше всего. И у левых, и у правых. А в СССР после войны, ей рассказывала Людмила Дюмаж, скопилось такое количество инвалидов, попросту обрубков, без рук и без ног, так рьяно они попрошайничали, играя на гармошках и распевая фронтовые песни, что партия взяла их всех и отправила на Валаам, чтоб вид не портили. На острове до сих пор огромный дом инвалидов. Говорят, живут они там в нечеловеческих условиях.

Людмила Дюмаж создала фонд, призванный поддерживать русских музыкантов, писателей, художников, живущих во Франции. Она настояла, чтобы фонд вскоре после эмиграции Михновых организовал концерты Семёна. Лена сразу же с ней подружилась, ощутив что-то родное, близкое. Между ними сложились короткие, почти заговорщицкие отношения. Лена часто приглашалась Людмилой на кофе в шикарную квартиру Дюмажей на бульваре Распай. Женщины судачили о мужьях, Людмила, живущая в Париже больше четверти века, посвящала Лену в тонкости парижской жизни. Михнова за десять лет привязалась к ней почти как к матери. И вот теперь их свяжет ещё кое-что.

Что же ждёт её? Куда она сейчас идёт?

Ей уже не двадцать лет. Сейчас декабрь 1985 года. Она в Париже. Она жена очень известного пианиста, десять лет назад бежавшего из СССР.

Ночные заведения закрылись совсем недавно. Кое-где ещё бросались в глаза сиротливые следы гульбищ: скопища окурков, пивные банки, просто мусор. Из кофеен с каждой минутой острее пахло сдобой, ветерок приносил также запахи кухни и кофейных зёрен. За всё это она любила Париж. Но сейчас ей всё это вдруг показалось таким пошлым, почти отвратительным.

Пора признать: уехав из СССР, она ничего не нашла, но потеряла любимого мужчину. И никакая политика, никакая свобода и демократия, никакие республиканские ценности этого не компенсировали.

Но ничего уже не изменится. Никогда. Она знала, на что шла. Она откажется от поездки… Или нет?

Приметив стоянку такси, она села в машину и попросила отвезти её к себе, на бульвар Вольтера. Около дома в лавке у алжирца купила круассаны, клубнику и джем.

На беззвучный вопрос сидящего в гостиной и отхлёбывающего кофе Семёна ответила:

– Вот. Принесла…

Есть такие места, куда солнце проникает неохотно, а если уж и проникает, то жмурится и отворачивается. Таким местом среди прочих была квартира на углу улиц Чехова и Жуковского в Ленинграде. Там бодрствовал отец Вени и дедушка Лены.

Аполлинарий Михайлович Отпевалов давно уже приучил себя спать ровно столько, сколько требуется организму, чтоб восстановить силы. Валяться, нежиться, снова задрёмывать – это для слабаков.

Утро самое лучшее время для замыслов, ночь для их воплощения.

Вчера ему пришлось на прогулке урезонить обнаглевшую молодёжь. Сейчас он корил себя за это. Зря не сдержался. Можно было найти иной выход. Но уже поздно. Что сделано – то сделано.

Они любил сладкий крепкий чай. Не одобрял тех, кто глушит без меры кофе. Кофеин возбуждает и лишает сил, а чай помогает сосредоточиться.

Когда вскоре после войны ему на стол среди прочего легли донесения о том, что в одной из московских больниц замечены махинации с морфием, он заинтересовался этим не на шутку. Что это? Преступная группа или одиночка? Самое любопытное, что никаких свидетельств сбыта наркотика не наблюдалось. Значит, они имеют дело с очень ловким одиночкой, недюжинной смелости и изворотливости человеком, при этом он ворует препарат не для того, чтобы нажиться, – тут просматривается другая цель. Для себя? Это вряд ли. Морфинист уже прокололся бы, налетел на проверку. Выходит, наркотик требуется кому-то из близких людей. Человек, рискующий собой ради дела, которое мыслит важным, – очень перспективен.

«Такой кадр в дальнейшем мог бы пригодиться, – рассуждал Отпевалов. – Надо прошерстить ближайшее окружение всех сотрудников и выяснить, нет ли среди них кого-то, кто нуждается в сильном обезболивающем? Там точно ниточка покажется».

Так оно и оказалось.

Людмилу Гудкову он вычислил быстро. Достаточно было проследить за её другом, сопляком Лапшиным, чтобы убедиться: она таскает морфий для него. Но, читая донесения оперативников о медсестре и её знакомых, Отпевалов настроился выжать максимум из этой истории. Около Гудковой сформировался круг людей, чьи связи Отпевалова крайне занимали, – так называемая интеллигенция, узкий мирок, где каждый знает каждого. А на известных людей, как гласит один из постулатов контрразведчика, лучше всего влиять через окружение.

Вербовать интеллигентов проще, чем кого-либо ещё.

Отпевалов, как только взял Гудкову в разработку, установил в её жилище прослушку и, когда ему докладывали, о чём болтают её гости, поражался их наглости, граничащей с безрассудством. Вроде бы органы немало сил потратили для того, чтобы советские люди обретали бдительность. Но нет. Всё бесполезно! Как можно так подставлять друг друга?! Вот и композитор изображал, что уколы дополнительного морфия, которые он получал от своей знакомой и бывшей одноклассницы, – это нечто само собой разумеющееся. И только когда этот идиот случайно наткнулся на него и его агента – чего шлялся по городу на ночь глядя? – то от страха собрался вырезать себе большую часть желудка, чтобы слезть с морфия. И ведь заставил врачей. Мечтал умереть. Ничтожество. Даже смерти он не понадобился. Он идеально подходил на роль «мнимого» агента и блестяще с этой ролью справился, хоть сам и не подозревал об этом, а если и подозревал, то никогда не вякал, что от него и требовалось.

Отпевалов и сейчас, в конце 1985 года, перебирал все детали той давней многоходовой комбинации с немыслимым удовольствием. Два агента, оба на вернейших крючках, и композитор, из которого слепили «стукача», благодаря тому, что хоть подследственные и ненавидели следователей, почему-то верили беспрекословно каждому их слову.

Жаль, что после его собственного ареста всё рухнуло. А ведь Гудкова выросла в ценнейшего сотрудника. Так быстро окрутила Дюмажа, так гладко для всех обтяпала свой отъезд, такие ценные сведения стала поставлять из Парижа, что превратила его задумку в настоящий шедевр. Увы, недолго это длилось. И чего это Хозяину пришло в голову Абакумова зачистить? Ценнейшие агенты ухнули в небытие! Выдающиеся разработки псу под хвост!

Как, наверное, эта воровка радовалась, когда с ней перестали выходить на связь. А кому выходить? Об её внедрении во французскую дипломатическую элиту знали только он и Абакумов. Официально никакой операции не существовало. И как этот Дюмаж тогда быстро клюнул! Людка – настоящий талант!

Виктор Семёнович то, чему придавал значение, замыкал только на себя. Это был один из его основных принципов. Все выполняют свою работу, а целое видит только он. И всё держит в памяти, ничего не доверяя бумаге.

Хозяин, похоже, испугался Абакумова. А зря. Достойный был бы преемник. В итоге получили Хруща.

Кто же всё-таки приказал снять с него обвинение и отправить в Ленинград? Долгое время он предполагал, что его держат в некоем резерве те, кто не сдался, те, кто ему ровня. Думал, вот-вот он получит сигнал.

Но годы неслись, и ничего не происходило.

Похоже, ждать больше нечего. Пора выбросить все прибережённые козыри.

Те пацаны, которых он вчера проучил, типичный пример того, что вскорости случится с этой страной. Полная деградация! Сборище бессмысленных дебилов, которых легко одурачит любой, кто умнее их. Пора её покидать, советскую нашу Родину! И визит в СССР Дюмажей в этой связи как нельзя кстати.

Не бывает худа без добра. Он, разумеется, до ухода на пенсию послеживал за Дюмажем, благо возможности кое-какие у него наличествовали. Тот шустро продвигался по французской дипломатической лестнице, даже быстрей, чем планировалось. Как бы обрадовались нынешние ребята из внешней разведки, отдай он им Людочку Дюмаж. Но хрен им! Щелкопёры! Страну прокакали и не подтёрлись. Дюмажиха ему самому пригодится!

Очухались те пацаны или нет? Он не ставил цели убить, только вырубить. А вдруг перестарался? Такая ярость захлестнула! Давно он не применял технику мгновенного обезвреживания противника. Надобности не было.

Ладно. Нечего нервничать. Он сделал всё так быстро, что если кто и видел, то не разобрал, что к чему. А если до ментов происшествие дошло, то маловероятно, что они купились на россказни гопников о незнакомом вырубившем их старике. Им намного удобней версия, что дебилы сами передрались по пьяни.

Он бросил в чай ещё кусок сахара. Намазал маслом хлеб и положил на него кусок докторской колбасы. Принюхался: колбаса ничем не пахла. Халтурщики чёртовы!

Отодвинул тарелку от себя подальше.

Скоро появится Глафира. Он всегда отличает её звонок от других. Слишком короткий, задорный какой-то, так звонят те, кто убеждён в том, что их ждут и встретят радушно.

Звонок действительно раздался. Но это была не Глафира. Кого ещё принесло?

Виктор Толоконников долго извинялся за то, что пришёл без звонка. Отпевалова раздражал его приторный тон.

– Но когда вы, дорогой Аполлинарий Михайлович, узнаете, какую я новость вам принёс, не только простите меня за моё вторжение, но и предложите мне чаю.

Что ещё за новость? Чего он ещё выдумал, чтобы опохмелиться? Пойла, похоже, у него с собой нет. Или кажется?

– Ну садись, располагайся. – Отпевалов изобразил радушие.

Толоконников сел. Огляделся чуть воровато.

Аполлинарий Михайлович улыбнулся, подошёл к шкафу, достал коньяк, две рюмки.

Глаза доблестного сотрудника внешнеторгового ведомства благодарно блеснули.

– Ух! Какой у вас! «Наири»…

– С давних времён, – уточнил бывший сотрудник МГБ СССР.

Хозяин плеснул гостю полную рюмку, себе – чуть на дно.

Они выпили, поприветствовав друг друга взглядами и легко чокнувшись.

Толоконников, выпив, чуть поморщился, но о закуске не заикнулся. Начал говорить. Довольно тихо, будто боясь, что кто-то их услышит.

– Моя дочка Катя, как вы знаете, работает в филармонии. Она мне сообщила только что такое, что я сразу решил забежать к вам. Как я вам говорил, скоро к нам приедут французы. Так вот. Уже известно число. И это, – Толоконников сделал игривую паузу, – следующее воскресенье. Вы скажете: ну и что? Какое это имеет отношение ко мне? А вот какое.

Отпевалов насторожился. Он сам пришёл? Или кто-то его прислал? Неужели не он один дожидается визита Дюмажа и Дюмажихи?

– Я, как мне помнится, рассказывал вам, что в СССР собирается сам Франсуа Дюмаж, один из архитекторов нынешней внешней политики Франции. А его супруга, русского, кстати, происхождения…

Отпевалову всё меньше нравилось то, что он слышал.

– …глава благотворительного фонда, который помогает разным артистам. В особенности русским эмигрантам. Так вот. Вместе с торговой встречей в программу пребывания французов включён концерт. Кого бы думали? Мужа вашей внучки Семёна Михнова. По сведениям Кати, а она, как вы тоже, бесспорно, помните, какое-то время училась у Михнова… Теперь замрите! Его жена также прибудет вместе с ним. Это прорыв. Такого никто не мог предположить ещё год назад. Поговаривают, что Михнову и его жене, вашей внучке, сразу после концерта вернут советское гражданство. Горбачёву позарез нужна дружба с французами. Вы рады?

Отпевалов сдержался и ничем не обнаружил, как его потрясла пресловутая новость Толоконникова.

– Ну, вот я вам всё рассказал. – Он налил себе из бутылки и залпом выпил. – Надо бежать. Домашних дел много накопилось. А вы пока осмысливайте. Вижу, вы потрясены. Что ж! Времена наконец-то меняются. И для вас тоже. Те, кого разлучила несправедливость, опять будут видеться. Гласность, открытость, новые подходы ко всему!

К двери Толоконников шёл немного нетвёрдо.

Хорошо, что он быстро убрался, констатировал про себя Аполлинарий Михайлович, закрывая за ним дверь.

Он пошёл к телефону. Взял с этажерки записную книжку, полистал, нашёл нужную страницу, набрал номер. Довольно долго не подходили. Наконец в трубке прекратились гудки. Голос у сына был заспанный.

– Алло!

– Вениамин, это папа. Я думаю, тебе в следующие выходные надо быть в Ленинграде. Лена приезжает. У её мужа здесь концерт.

– О! Это так неожиданно. Я, конечно, приеду. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Ты как?

– Я тоже. Ну, пока. До встречи!

«Может, этот оболтус-стихоплёт и не приедет. От него всего можно ожидать», – предположил Аполлинарий Михайлович, кладя трубку.

В больнице в выходные дни стоит такая тишина, что каждый шорох, скрип, откашливание, стук одной оконной рамы о другую, разговоры персонала, шарканье пациентов, отправляющихся по каким-то своим надобностям, слышны отчётливо и способны вывести из себя любого, чья нервная система нуждается в покое. Однако нервы Олега Александровича сейчас походили не на перетянутые и оттого расстроенные струны скрипки или виолончели, а скорее на мягкие водоросли, примостившиеся около морского берега в штиль и чуть покачивающиеся на легчайших волнах. Сил у него ещё не прибавилось настолько, чтобы начать сопротивляться чему-то выдуманному, чему обыкновенно сопротивляются здоровые люди, но организм и все его системы постепенно возвращали функции, необходимые для нормальной жизни.

Когда в его палату вежливо и неназойливо постучали, он не удивился. Он был убеждён, что сыновья придут, что Арсений сделает всё, чтобы Дмитрий повидал его. Светлана пока не появится. В этом он тоже не сомневался. Он так отвык от неё, что в памяти она давно жила бесплотной тенью, а на тень не обижаются и ничего от неё не ждут. В его мире она потеряла всю свою женскую суть. Память о ней утрачивала влияние над ним, только когда он побеждал её внутри себя, не давая ей вмешиваться, заставлять страдать, о чём-либо жалеть или раскаиваться. Он регулярно упражнялся в этом. С годами у него получалось всё лучше.

У него была Аннушка. Тайная его зазноба! Арсений однажды застал их, встречающих Новый год. Олег Александрович никак не ожидал, что он вырвется из казармы, и пригласил любимую домой. У той как раз неожиданно высвободилось для этого время.

Сын потом ни разу не спросил об этом.

Тонкий, деликатный мальчик.

Таким всегда был и остаётся.

Об их связи с Аннушкой никто из окружающих не догадывался. Она – образец добродетели. Он – закоренелый холостяк. Не бонвиван. Не любитель амурных приключений. Они встречались и любили друг друга без устали, когда получалось. Вернее, когда у неё получалось найти для этого время. Прекрасная женщина, добрая. И любовь её отличалась самоотверженностью.

Он не допускал, что они будут мужем и женой, и не потому, что Аня была замужем; наверное, если бы он настоял, она бы ушла от мужа. Просто не допускал, и всё.

Они вошли в его палату по очереди – Арсений, Лев Семёнович и Дмитрий.

Увидев младшего сына, он поднялся, спустил ноги с койки и встал, хотя доктор Отпевалов вчера категорически запретил ему такое творить. Вот он, совсем взрослый, его сын Димка, – Олега Александровича охватило такое неистовое желание прижать к себе этого парня и никогда не отпускать, что он чуть не потерял равновесие.

В таких ситуациях люди говорят обычно не то, что нужно, не то, что собирались, не то, к чему многие годы готовились.

Вот и сейчас всё происходило именно так.

Его спрашивали о здоровье, он отвечал, что ему уже лучше, у него интересовались, когда его выпишут, он говорил, что ему ничего не известно об этом. Он искал в Диме упрёк, но глаза парня сияли ясностью и счастьем. Его взгляды ложились на отца как целительные лучи.

Дистанция между ними не возникала, как оба втайне побаивались. Родные люди! И никак иначе! Отец и сын! Теперь они будут заботиться друг о друге и всё друг о друге знать!

Ни один из мужчин не позволил себе ничего лишнего, ничего сентиментального, ничего слезливого. И разумеется, даже спустя много лет никто из троих человек, пришедших в этот день навестить больного в Институт кардиологии имени Бакулева, не откроет Олегу Храповицкому того, что стряслось с ними предыдущим днём.

Никто из них не допустил бы ни при каких обстоятельствах, чтобы из-за слишком большой откровенности с пациентом что-нибудь случилось.

Когда посетители выходили из палаты, оставив больному купленные яблоки и апельсины (не такого уж хорошего качества и товарного вида, но всё же не потерявших ещё окончательно все свои витамины), в их сторону направлялся человек в белом халате. Увидев их, он остановился. Подождал, пока они пройдут. Что-то на редкость знакомое привиделось Арсению в чертах этого доктора. Он попробовал припомнить, потерзав немного память, добился того, что черты приобрели что-то совсем близкое и узнаваемое, но чуть-чуть не хватало, чтобы всё сошлось.

До дому, как и сюда, Арсения, Димку и Льва Семёновича подвозила Аглая Динская на своих новеньких «жигулях». После вчерашнего вечера она чувствовала ответственность за семью Храповицких-Норштейнов.

Вениамин Аполлинарьевич зашёл в палату к Олегу Александровичу без стука. Его пациент излучал счастье и выглядел несколько перевозбуждённым.

– Это у вас были посетители? – спросил врач, увидев на тумбочке больного кульки.

– Да. Сыновья и тесть. А вы что здесь в выходной делаете? Опять дежурите? Два дня подряд?

– Сегодня не дежурю. Были кое-какие дела. Вот забежал, – соврал Отпевалов. – Дай, думаю, проведаю Олега Александровича. Вот и анализы ваши заодно глянул. Всё весьма недурственно. С учётом того, что вы перенесли.

Храповицкий заподозрил, что Отпевалов утешает его, а на самом деле всё не так уж радужно. Больно неестественно звучал голос доктора.

– Вы знаете, – Отпевалов неожиданно достал откуда-то из-за спины толстую общую тетрадь, немного похожую на амбарную книгу, – у меня к вам просьба. Один мой знакомый, как только я ему рассказал, кто у меня лечится, ну вот просто пристал ко мне, дай ему, говорит, мои стихи почитать, мечтаю услышать мнение профессионала.

– Я, знаете ли, не поэт. Я могу быть субъективен, – растерялся Олег Александрович от такого поворота.

– Это даже хорошо, – откликнулся Вениамин Аполлинарьевич. – Вот его вирши, – он протянул Храповицкому тетрадь, – только есть ещё одно пожелание. Лично от меня. Мне в конце недели надо уехать. Постарайтесь закончить чтение до этого. Мне ещё предстоит передать ему ваше мнение.

– А куда вы собрались? – больше из вежливости, чем из интереса, спросил Храповицкий.

– В Ленинград.

– В Ленинград? Что так? – Храповицкий сейчас словно удивился, что этот город вообще существует.

– О! Это долгая история. Моя дочь от первого брака вместе с мужем приезжает в Питер. У её мужа концерт. Они уже десять лет живут во Франции. Давно не виделись.

– А какой концерт?

– Точно не знаю. Её муж пианист. Семён Михнов. Может, слышали?

Как только Аглая Динская, братья Храповицкие и старый Норштейн вернулись из больницы, Димка с Аглаей куда-то убежали.

Арсений и Лев Семёнович, точно так же как и вчера, сели на кухне пить чай. До этого Арсений несколько раз пробовал дозвониться домой, но на Лесном никто телефон не брал. «Где это Вику носит?» Он не ревновал, но удивлялся. По его расчётам, она не должна была в выходной куда-то намыливаться, тем более если его нет дома.

Лев Семёнович, которому Арсений утром пересказал без утайки обо всём, что вчера произошло и что послужило причиной отъезда Светланы Львовны, и не помышлял в чём-то обвинить любимого внука. Что случилось, то случилось. Теперь остаётся только ждать. Ждать возвращения или хотя бы звонка от Светланы, ждать выздоровления Олега, ждать, что решит для себя Арсений.

Насчёт Димки он внезапно успокоился.

Аглая так Аглая.

На фоне происшедшего за вчерашний день выбор внука выглядел самым наименьшим из зол.

Слава богу, что он сегодня повидался со своим отцом.

Телефонный звонок. «Номер не междугородний. Слишком короткий звонок. Значит, не Вика», – подумал Арсений.

– Возьми, пожалуйста, – попросил Лев Семёнович внука. Он боролся с наваливавшейся на него усталостью, уговаривая себя не поддаваться. От него слишком многое зависит сейчас.

Арсений пошёл к аппарату. Вернулся через несколько секунд:

– Это тебя, дедуль.

– Кто, не знаешь?

– Откуда? – улыбнулся Арсений.

Дед как будто забыл, как давно Арсений тут не живёт.

Лев Семёнович, сильно шаркая, вышел из кухни и направился к аппарату.

Вернулся он встревоженным и изумлённым.

– Ты тоже не знаешь, кто звонил? – неумело пошутил Арсений.

– Звонил Алик Лапшин. Он просит меня приехать к нему. Срочно. Говорит, что скоро умрёт и собирается сообщить нечто очень важное. Вот так! Ничего не понимаю.

– Господи!

Арсений испугался за деда. Тот сильно изменился в лице. Побледнел. Засуетился совсем по-стариковски, зачем-то убирая со стола.

– И ты поедешь?

– Я попросил бы тебя составить мне компанию, если тебя не затруднит. Полагаю, лучше вызвать такси. На метро у меня нет сейчас сил. Честно.

– А где он живёт?

– В нашем композиторском доме на Студенческой, сорок четыре дробь двадцать восемь.

Из мыслей Лапшина никогда не исчезал Сталин. Вспоминался тот день, когда он ужаснулся, какая опасность грозит Гудковой из-за кражи для него морфия. Тогда его чуть не сбило авто, в котором передвигался по столице своей империи вождь. А спустя час его всё же догнала невидимая сталинская машина и до сих пор волочит его тело за собой. А ведь он – автор Кантаты о Сталине, и он написал её уже после этого, надеясь спастись, и он же автор Реквиема памяти жертв сталинских репрессий, который сочинил, потому что не мог не сочинить. Всё это уместилось в нём. В нём одном. Два сочинения. Гимн палачу и реквием его жертвам. Надо ли ему казнить себя за это? И только ли ему?

Он видел, как общество до сих пор разделено. Одни требуют порядка и тоскуют по сталинским временам, другие клеймят тоталитаризм и всех его адептов. Двадцатый съезд ничего, в сущности, не поменял. Только озлобил одних против других. И взаимная эта злоба нарастает, и с каждым днём у тени Иосифа Джугашвили всё больше шансов разделять и властвовать. А тени у тиранов длинные-предлинные. Если бы у всей страны хватило воли сказать самой себе: мы все были обмануты, мы все были под чёрной властью, под властью князя тьмы, мы все вместе будем исправлять свои ошибки, все вместе исцелимся. Всем надо идти дальше, чтобы избыть кошмары прошлого и строить что-то другое, где никто не поддастся чёрному соблазну ненависти.

Больше нет виноватых.

Есть прощённые.

Но это утопия.

Увы.

Всех не заставишь простить. Заставишь только себя.

Доносчица жалобила его тогда, что она не человек – труп. Он, уходя из этого мира, обязан её воскресить прощением.

Но сам он уже не в силах. Прежде не справлялся с малодушием и страхом, а теперь поздно. Он навёл справки у Шнееровича: Норштейн в хорошей форме, несмотря на годы. Лапшин не сомневался – старый товарищ ему не откажет. Да, они много лет не общались, но это даже к лучшему. Норштейн старый. Норштейн умный. Ему некого стыдиться. Нечего бояться.

Он вот-вот появится. Точно.

В дверь звонят.

Пете Севастьянову Арсений позвонил из автомата. Как назло, никак не находилась в кармане «двушка», пришлось идти в «Гастроном» и разменивать десять копеек.

– Стыдно стало? Я уж думал, ты не покажешься. Мог бы и вчера объявиться. Я тебя ждал до рассвета почти, – начал упрекать его в трубку армейский дружок.

Арсений расстроился. Друг ждал его. А он не удосужился ему даже позвонить. Да и сейчас, если честно, в телефонной будке он стоит и разговаривает с ним вовсе не потому, что соскучился. Ему необходимо хоть ненадолго сменить обстановку, иначе всё, что ему довелось вчера и сегодня пережить, искорёжит его до неузнаваемости, не поместившись в его судьбу.

– Я зайду? Скажи адрес. – Арсений никогда не бывал в гостях у Петра.

– Тебя сколько ждать?

– Да прям сейчас и тронусь к тебе.

– А ты где?

– В районе улицы Горького.

– Улица Горького большая.

– Ближе к Белорусскому.

– Тогда тебе в метро «Белорусская». Доедешь до «Новослободской». Выходи наверх. Я буду там тебя ждать.

– Договорились.

До Белорусского вокзала Арсений дошёл пешком. Мимо проезжали троллейбусы, машины, постепенно серый день уходил, и сумерки прорезали фонарные блики.

Когда дедушка предложил ему поехать к Лапшину, сказав, что тот умирает и хочет поведать нечто необычайно важное, Арсений напрягся. Вдруг он умрёт при них? Слишком много ужаса для нескольких дней. Но потом расслабился. Чему быть, того не миновать. Наверное, будь он совсем плох, вряд ли бы побеспокоил деда. Все силы бы его уходили на борьбу против смерти.

Каким он окажется, Александр Лапшин? Много ли в нём сходства с его симфониями?

Пока ехали в такси, он вспоминал, как в подростковом возрасте, ещё «до всего», сочинения Лапшина его не тронули и как спустя несколько лет, уже искупавшись в несчастьях по горло и чуть не потонув в них, он увлёкся музыкой Александра Лазаревича всерьёз.

Когда таксист собирался повернуть с Кутузовского по стрелке на улицу Дунаевского, Лев Семёнович, всю дорогу хранивший молчание, вымолвил, показав на большой дом на левой стороне проспекта:

– Шостакович жил в этом доме после войны. И Дунаевский. А улица только Дунаевского.

– Шостакович же пережил Дунаевского на двадцать лет.

– Это так, – меланхолично протянул Норштейн. – Очень странно ехать по улицам имени людей, с которыми пил водку или чай.

Композиторский дом на Студенческой выглядел не так помпезно, как огарёвский, не являлся кооперативом, и сразу после его постройки здесь выделяли в основном комнаты, а не квартиры. Но к 80-м годам коммуналок почти не осталось: кто получил новое жильё, кто разменялся, кто присоединил освободившуюся площадь.

Лапшин занимал двухкомнатную, не очень большую квартиру в четвёртом подъезде, на третьем этаже.

Разговор, как и водится в интеллигентной среде, начался с ничего не значащих фраз, с пресловутого обмена любезностями.

В кабинете Лапшина, который служил ему и спальней, слова жили, как ноты, отдаваясь долгим эхом, оставляя за собой следы. Что-то неземное окружало этого человека, и всё возле него: самые обыденные вещи, обстоятельства, ситуации – преображалось, становясь не такими, как везде.

Между Лапшиным и Арсением возникла отдельная связь, будто они до этого были потерявшими другу друга на чужой планете инопланетянами и теперь наконец нашлись.

Им не требовалось много разговаривать, пытаться произвести друг на друга впечатление, прилаживаться. Они изначально были настроены в одном камертоне, в одном ладу.

Через полчаса после прихода гостей Лапшин неожиданно попросил:

– Лев Семёнович! Там, как я чую, Татьяна на кухне на стол собрала. Проходите туда. У нас вкусный пирог. А я пока с вашим внуком немного поговорю. Можно?

Они, несмотря на многолетнее знакомство, оставались на «вы».

– Ну что же! Пирог – это хорошо. – Норштейн улыбнулся чуть натянуто. Тяжело вздохнул, поднялся и вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Арсений и Лев Семёнович ушли, Лапшин смотрел из окна, как они садятся в такси, как уезжают в сторону Кутузовского проспекта.

Как жаль, что он не познакомился с Арсением раньше! Более близкого по духу, более влюблённого в искусство человека Александр Лазаревич не встречал за свою неизбежно подходящую к концу жизнь.

Глаза Арсения сразу указали ему на его ошибку. Нет, не Льву Семёновичу он доверит самое важное. Лев Семёнович – замечательный человек, но он утомлён жизнью, как и сам Лапшин; здесь они никого уже не исцелят. Свою миссию они выполнили! Или пропустили. Или не успели воплотить! Какая теперь разница!

А Арсений весь соткан из надежд, из желания всё исправить.

Он рассказал ему то, что опасался открыть много лет. Рассказал не для того, чтобы оправдаться. Он давно в этом не нуждался. Рассказал, чтобы Арсений на время превратился в него и вместе с ним простил ту, кого он, как выяснилось, знал с детства.

Он наблюдал, как машина, увозившая Арсения и Льва Семёновича куда-то в декабрь, пропадает из виду.

Снова пошёл снег.

Ему казалось, что он идёт внутри его.

Арсений трясся в вагоне метро. Он думал о чём угодно, только не о том, что ему только что пришлось совершить. Он злился, что вот уже сутки, как не говорил с Викой, сердился, что ему ещё предстоит забирать свои вещи в камере хранения на Ленинградском вокзале, нервничал, что Петька наверняка предложит выпить, а ему всё это сейчас на редкость некстати.

Он не успел сформировать отношение к тому, что поведал ему Лапшин, но выполнил его поручение с ученическим прилежанием, не сомневаясь в правильности поставленной задачи.

До метро «Аэропорт» он доехал быстро. Знакомый с детства дом долго искать не пришлось.

Генриетта Платова открыла дверь так, будто стояла в прихожей и кого-то ждала.

– Бог мой! Арсений! Как ты здесь? Что-то с папой?

Откуда она знает про папу? Мелькнула мысль, но не задержалась.

– Генриетта Платова! Александр Лазаревич Лапшин просил передать вам, что он вас прощает, вы можете отныне жить без чувства вины перед ним. А с остальными – с Прозоровой, с Сениным-Волгиным – вам надо будет разобраться самой.

Он не стал дожидаться её реакции. Трусливо развернулся и быстро-быстро ретировался. Он не слышал, как сильно и отчаянно хлопнула входная дверь её квартиры. Он вышел из подъезда раньше.

Петька, как и ожидалось, приготовился к встрече с другом. Он жил вместе с мамой и бабушкой в Тихвинском переулке.

Женщины постарались на славу. Стол ломился от блюд. И, увидев такое пиршество, Арсений признался хозяевам, что проголодался не на шутку.

Хозяева обрадовались.

Радость голодному гостю – признак отечественного гостеприимства.

Женщины посидели с друзьями для приличия немного и удалились.

Армейские друзья болтали допоздна и не могли насытиться общением. Арсений позвонил деду и предупредил, что ночевать не придёт, останется у товарища.

Лев Семёнович устало поблагодарил, что тот не оставил его в неведении, и сообщил, что от матери нет никаких вестей и он очень волнуется. Арсений неумело успокоил его:

– Не волнуйся, дедушка, завтра она непременно сообщит о себе.

Петька, разумеется, был в курсе семейных историй своего друга: в армии откровенность – единственный способ общения с теми, с кем ты держишься вместе.

И сейчас Арсений, который всё же выпил водки, раскрывал перед товарищем шаг за шагом картину прошедших двух дней, где вся боль так накалилась, что растеклась повсюду, всё выжигая на своём пути (о тайне Лапшина он, конечно, умолчал. Композитор взял с него клятву, и он намеревался её соблюдать).

Петька слушал тихо и внимательно. Чем больше Арсений открывал подробностей, тем Петр чаще курил. Севастьянов не обижался, что Арсений не поинтересовался, как у него дела и как он жил эти восемь лет. Он всегда помнил, как тот пришёл к нему на помощь, когда грубость, жестокость и идиотизм армии почти уничтожили его, и нынче, видя, как друг нуждается в нём, искал способ быть ему полезным.

Наконец Арсений, до этого смотревший в основном куда-то в пол или себе на руки и только изредка поднимавший глаза на собеседника, направил свой выжидающий взгляд на хозяина квартиры.

– Ты знаешь, – начал Петя, поняв, что молчать больше нельзя, – конечно, может, я и не прав, но мне думается, твой отец был бы рад, если бы ты не терзал свою мать, простил бы её, этого Волдемара, и все бы зажили без чувства вины. Это только от тебя зависит. Понимаешь?

«Тоже мне, нашёлся Исусик! – Арсения рассердила тирада друга, хоть он и не подал виду. – Сам-то он простил тех, кто над ним измывался в армии, пока его не перевели к ним в оркестр? Мне сломали жизнь и продолжают ломать. А мне их прощать?»

Но ссориться не было никакого смысла.

– Ладно. Иди, покажешь, где ты мне постелил. – Арсений допил водку. – Поздно уже!

Ему долго не спалось. То, что сказал Пётр, не шло от него прочь. «Всё зависит от тебя. Понимаешь?» А вдруг так оно и есть?

Воскресенье привычно переходило в понедельник. Новая неделя готовилась к старту.

Недели зимой тянутся медленнее, чем летом. Всем хочется, чтобы день начал хоть помалу, но прибавляться. В зимние семь дней умещается намного больше, чем в летние.

Арсений Храповицкий, вернувшись в Ленинград, обнаружил несколько новых обстоятельств.

Первое, что он увидел, выйдя из здания вокзала, была красочная афиша концерта пианиста Семёна Михнова.

До концерта оставалось шесть дней. С фотографии на афише его учитель будто вглядывался именно в него. Кто-то другой внутри рассудил, что надо обязательно выпросить у Катерины контрамарку, поскольку ажиотаж как пить дать ожидается гигантский.

Вторым его открытием стало, что Вика больше не живёт в его квартире на Лесном. Она забрала все свои вещи. Так поступают, когда не собираются возвращаться ни при каких обстоятельствах. Он позвонил ей на работу, но и там ничего о ней не ведали и страшно беспокоились.

Арсений не расстроился. Сил расстраиваться неоткуда было взять.

Он поискал глазами какую-нибудь записку от неё. Безуспешно.

«Всегда была со странностями, – заключил Арсений. – С этими её разговорами, что мне ничто не мешает начать выступать сольно. Всё так у неё просто!»

Светлана Львовна Храповицкая три дня пробыла с Волдемаром в полном согласии во Владимире, но на четвёртый они солидарно решили, что ей надо возвращаться домой. Мужем и женой им никак уже не стать, а для остального вместе им жить не обязательно. Светлана вернулась в Москву, навестила Олега в больнице вместе с Димкой, они прекрасно провели время, трепались, смеялись, не помышляя что-то выяснять и копаться в прошлом. Другого рецепта не существовало. У Димки снова появились оба родителя, и он не без светлого сожаления отмечал для себя, что, когда они разговаривают друг с другом, им обоим немного не до него. Но его это не пугало. Ведь главный человек для него теперь Аглая.

Лев Семёнович всё-таки простудился и всю неделю лежал в кровати, принимая лекарства и потребляя немыслимое количество чая с молоком и мёдом. Иногда он ощущал себя так, как в детстве.

Олег Храповицкий внимательно прочитал стихи Вениамина Отпевалова, который так и не признался в их авторстве. Замдиректора ИРЛИ не поленился и написал письменный отзыв.

Стихи ему понравились.

Вениамин был окрылён.

Срочно распорядился починить барахливший телевизор.

Из ЦК партии его никто не искал.

По всему выходило, посчитали его негодным для выполнения поставленной задачи. Зато с работы, когда прознали о том, что с ним случилось, звонили регулярно – его подзывала к больничному телефону дежурная сестра. Его коллеги желали ему скорейшего выздоровления и ждали его возвращения.

Он никогда больше не будет подписывать никаких писем.

Генриетта Платова прожила эту неделю так, как прожила бы любую другую.

Лена Михнова, в девичестве Отпевалова, прилетела с мужем в Ленинград, повидалась с отцом и дедом, угостила их богатым ужином в «Астории». Всё прошло великолепно. Но и отец, и даже дед показались ей чужими, словно она встречалась не с ними, а с артистами, исполняющими их роли. Они, слава богу, этого не заметили.

Были рады встрече.

До этого она заходила к матери. Та умоляла её устроить так, чтобы она могла навестить её в Париже.

Вениамин переночевал одну ночь у отца и уехал обратно в Москву. В голове его вертелось только одно: бросить к чертям врачебную карьеру, собрать книгу стихов и отнести её в «Советский писатель».

В воскресенье Аполлинарий Отпевалов вышел из дому около шести вечера. Морозы временно оставили Ленинград в покое.

Под ногами хлюпала склизкая грязь.

Он направлялся в Большой зал Ленинградской филармонии.

Генриетту Платову он в своё время завербовал на редкость легко. Она попалась на подпольном аборте в несовершеннолетнем возрасте. Врач, практикующий освобождение блудливых советских школьниц от нежелательной беременности, сотрудничал с органами с давних времён. Выхода у него не было – давно бы гнил в тюряге за свои делишки, если бы НКВД не указал ему, как надлежит искупать свою вину перед законом. Генриетта была идеальным агентом, легко втиралась в доверие к тем, за кем необходим был пригляд. Он поспособствовал тому, чтоб её приняли в театральное. Анненков всё исполнил, как просили, тем более что Платова ему и правда понравилась. Жаль, конечно, что Лапшин тогда заявился на Собачью площадку! Чуть не засветил агента. Но нет худа без добра. Композитор очень пригодился. Слишком труслив. На него так легко оказалось спихнуть грехи Платовой! Любопытно, что запущенный им механизм дискредитации Лапшина работал и по сей день без сбоев.

То, что Платова дружила с Гудковой, придавало ситуации пикантность. Они, разумеется, не ведали, что работают на одного и того же человека. Прелесть!

Генриетта жива-здорова. В театре, правда, после того как он в силу роковых обстоятельств утратил оперативный контакт со своими агентами, её быстро раскусили и вытурили из труппы. Талант её на поверку вышел не таким уж исключительным.

После смерти Усатого такие агенты, как она, потеряли большую часть своей ценности. За трёп уже не сажали и не казнили. Интеллигентам дали немного воли. Вербовать в их среде осведомителей отпала надобность. Хотя она до сих пор, наверное, трясётся. Вдруг её опять призовут?

Когда дурака и болтуна Сенина-Волгина пришлось изолировать, Отпевалов мастерски разыграл взятие Гудковой на допрос прямо из дому. Пока её товарищи думали, что Людмилу терзают на Лубянке, он спал с ней в номере гостиницы «Метрополь».

Когда в этот же вечер, в этом же «Метрополе» болван Франсуа сделал ей предложение, о чём Отпевалову сразу же доложила его осведомительница-певичка, офицер МГБ испытал удовольствие даже более острое, чем от секса.

Он сильно изменился. Но можно не сомневаться, что она его ни с кем не спутает. Можно не сомневаться. Женщины всегда узнают тех, с кем делили постель, сколько бы лет ни прошло.

У этой драмы отложенный финал.

Арсению Катя дала билет в седьмой ряд. Он надел лучший свой костюм, который берёг для воображаемого сольного концерта и который вряд ли когда-нибудь в этом качестве пригодится.

С первых тактов Семён Ростиславович не оставил никому сомнений, что находится в блестящей форме. Третий концерт Рахманинова летел над зрительными рядами, уводя каждого за собой, приподнимая над обыденностью, завораживая. Мравинский дирижировал аскетично, но поразительно тонко и романтично. От Арсения не укрылось, что Лена сидит в пятом ряду, в нескольких метрах от него.

Но она ни разу не повернулась в его сторону. Он заставлял себя не думать о ней.

Сегодня он получил письмо от Вики. Она писала, что всё кончено между ними, что он мучает её своей нелюбовью, что они не созданы друг для друга, и вообще вся жизнь в Ленинграде ей постыла, и она уехала домой, к маме. Арсений перечитал письмо несколько раз: он привязался к Вике больше, чем хотел сам, но меньше, чем требовалось ей. Письмо его огорчило. Но бывали в его жизни и более сильные потрясения. Хотя в магазин он всё же собрался. За портвейном. Выпить сейчас крайне необходимо. Катя сказала ему, что их учитель прилетает в Ленинград вместе с супругой, и ещё добавила: помнишь мой день рождения в 75-м? Он тогда с ней приходил. Вспомнил?

Он уже напялил дублёнку, когда позвонила мать. Они говорили так долго и так искренне, так долго плакали в трубку оба, так умоляли простить друг друга, что на портвейн времени не хватило.

Всё, чего он и желать не мог, произошло. Но принесло не счастье, а облегчение.

Слишком долгое страдание исключает счастливый конец.

Аплодисменты грохотали. В правой ложе сидел Генсек Горбачёв с женой и свитой. Они хлопали стоя и улыбались, как манекены. В левой ложе суетились хорошо одетые люди, по виду иностранцы. Арсений ни с того ни с сего представил, что сейчас делает Волдемар Саблин. Концерт, судя по камерам, транслировали по телевизору. Смотрит он сейчас его или нет? Или занят чем-то другим? Держит ли он на него зло за его выходку?

Михнов, опираясь рукой на рояль, кланялся, кланялся, кланялся. В один момент Арсению причудилось, что он внимательно разглядывает его и улыбается. Он отвернулся. А вдруг Лена всё ему растрепала про них? Ведь она в итоге предпочла его ему! Лена, кстати, хлопала истово, как сумасшедшая.

Из желающих вручить европейской звезде цветы выстроилась очередь. Поклонники поднимались на сцену, дарили букеты. Один особо эмоциональный слушатель принялся обнимать, тискать, хлопать по спине Семёна Ростиславовича, причём делал это так крепко и бесшабашно, что пианист чуть пошатнулся и интуитивно ухватился рукой за длинную подставку, что удерживала крышку рояля в поднятом положении. Раздался грохот.

Потом крик.

Потом нарастающий гул ужаса в зале.

На сцене появились какие-то беспокойные люди, которые трогали руку пианиста, активно жестикулировали, но через пару минут все успокоилось. Михнов спокойно ушёл за кулисы, рукой давая залу знак, что ничего страшного не произошло. Мравинский последовал за ним, потом потянулись оркестранты.

В следующем отделении были объявлены три «Мимолётности» Прокофьева и 32-я соната Бетховена. Арсений любил эти вещи до дрожи. Разбуди его ночью, мог представить всю эту музыку от первой до последней ноты.

Он толком не разглядел, попала крышка по руке Михнову или нет. Похоже, нет. Он успел увернуться, а крикнул от неожиданности.

У всех музыкантов отменная реакция.

Только он один тогда не успел спасти пальцы.

Лена куда-то исчезла. Испарилась. Видно, побежала за сцену узнавать, что с мужем.

Какая трогательная забота!

Из зала в антракте выходить он не собирался. Ещё, чего доброго, столкнётся с ней! С женой выдающегося французского пианиста.

Отпевалов сразу заприметил её и муженька. Сидят в ложе в окружении других французишек, важничают. Она выглядит комично: старая высохшая бабка с пергаментной кожей, а молодится, будто замуж собирается.

Он выбрался в фойе чуть раньше, чем кончилось первое отделение, и направился по мягкой дорожке к выходу из их ложи. Надо иметь время, чтобы оценить диспозицию. Как только отзвучали аплодисменты, белые двери отворились и двое мужчин ринулись куда-то, едва не сбив его с ног. Что там случилось у них?! Сейчас в ложе, помимо Гудковой, её муж и ещё двое. Как бы выманить их оттуда? На его удачу, ничего не пришлось изобретать. Муженёк отправился, судя по всему, облегчиться, двое других вальяжно направились к буфету. Пора!

Он неслышно и быстро вошёл, положил ей руку сзади на плечо и сильно сдавил пальцами. Она вздрогнула, обернулась, сразу же узнала его, вскочила, но он взглядом усадил её обратно.

– Привет, дорогуша. У нас мало времени. Поэтому запоминай, что я тебе скажу. Мне нужно, чтобы твой муж обеспечил мой уход из СССР, новую жизнь и чистые документы. Не говори только, что он не в состоянии. Через месяц я должен оказаться во Франции, обеспеченный жильём и счётом в банке. Если этого не произойдёт, все узнают, кем ты была и кто ты есть. Надеюсь, ты, как обычно, найдёшь способы убедить Франсуа в необходимости совершить то, что мне требуется. Считай, это приказ. Оревуар, дорогуша. Жду вестей. Уверен, у нас всё получится.

Выскользнув из ложи, он осмотрелся и, убедившись, что никто не озаботился его вторжением, подчёркнуто уставшей походкой поплёлся к гардеробу.

Давно он не пребывал в таком приподнятом настроении. Нет ничего лучше, чем операция, доведённая до логического завершения.

Какие у Дюмажихи были глаза! Почти такие, когда он принуждал её к соитию. Правда, теперь принуждать её к такому никому в голову не придёт. Ха-ха!

Скоро он поселится рядом с внучкой, пусть она и не будет об этом догадываться. Но он получит возможность незримо опекать её, следить, чтобы у неё всё было хорошо. Это единственное, что ещё содержит хоть какой-то смысл. А потом он умрёт. И похоронят его под новым именем. Старое его имя своё отжило! И это тоже часть его игры.

Когда он вставлял ключ в замок двери своей квартиры, откуда-то выросли два парня в милицейской форме.

– Гражданин Отпевалов! Вам придётся проехать с нами. Вы обвиняетесь в убийстве гражданина Кравцова и в покушении на убийство гражданина Огурцова.

Какие смешные фамилии у этих даунов! Один, значит, всё же выжил. А второй – нет.

Он всегда славился тем, что был способен думать и действовать намного быстрее среднестатистических людей. Вот и теперь он мгновенно докрутил ключ до конца, влетел в свою квартиру, успел похвалить себя за то, что в своё время выбрал жильё на последнем этаже, добежал до окна, выбил палкой стекло и бросился вниз.

Палка опять пригодилась!

«Когда-нибудь власть в этой стране снова полностью перейдёт к нам».

Последняя его мысль умерла вместе с ним.

Второе отделение всё не начиналось и не начиналось. Все, кто хотел, отметились в буфете, посетили дамские и мужские комнаты, покурили. Ленино место пустовало. Ложа, где ещё недавно блестела лысина Генсека, тоже. Антракт затягивался. Потихоньку публика начинала волноваться и недовольно шуметь И тут из-за кулис показался Михнов. Но вместо того чтобы проследовать к роялю, он вышел на середину сцены:

– Дорогие друзья! – Он грассировал, как француз, изъясняющийся по-русски. – Вследствие инцидента, который произошёл после первого отделения, я не смогу продолжить концерт. У меня немного повреждена кисть. Ничего страшного, но врачи не рекомендует её сейчас нагружать.

Шум. Ропот. Вздохи.

То тут, то там раздавалось: «Ужас! Бедный! Кто тот хам, что его толкнул? Наказывать таких надо!»

– Но сегодня в зале присутствует один из самых талантливых моих учеников. Арсений Храповицкий. Я думаю, мы сейчас попросим его аплодисментами подарить нам своё искусство. Взять из моих рук эстафетную палочку, как говорится. Попросим? Я вас прошу.

Михнов определённо умел воздействовать на аудиторию. Овации с каждой секундой усиливались, поглощая всё пространство зала, наливаясь силой, почти ощутимой. Арсений отчаянно вжался в кресло, чтобы провалиться вместе с ним куда-нибудь. Но другая сила, что пробуждалась в нём и брала над ним власть, сдёрнула его с места и повела на сцену.

Ведь он знает всю программу второго отделения, она у него в пальцах, в голове, в памяти! Почему так? Кто так подстроил? Но он не сыграет. Конечно не сыграет. С какой это стати? Зачем это Михнову? Это его месть? Но почему тогда глаза его так сияют!

Когда Арсений поднялся на сцену, Михнов привлёк его к себе и шепнул: «Сейчас или никогда!»

Зачем он ему это внушает? Конечно, никогда. В его животе словно орудовали руки хирурга, который без наркоза что-то удалял ему.

Крышка рояля висела над всем его миром. Кто-то сейчас должен её удержать.

Михнов устроился в первом ряду, где ему освободили место.

Арсений уселся на табурет, автоматически подкрутил его на нужную ему высоту, выровнял дыхание, поставил ногу на педаль, поднял руки. Крышка была больше, чем весь зал. Она застилала свет!

Первая «Мимолётность». Её он учил давным-давно. В ЦМШ. Технически пьеса не сложная, но она долго у него не получалась. Пока дед не вывел его из дому и не объяснил про двутональность этой музыки. И в «ми», и в «ля» одновременно. Так и нужно играть. Ничего устойчивого в музыке. Самое устойчивое – это крышка рояля. Она не упадёт. Она в одной тональности. Она – тоника.

И он начал.

Не играть.

Жить.

Жить заново.

Проживая за эти минуты всю свою жизнь ещё раз.

Делая её счастливой.

Переписывая её, как недовольный собой композитор заново сочиняет неудавшийся фрагмент.

Теперь он не сомневался: Лена его видит.

В Москве, в Бакулевском институте, его отец смотрел на экран, тёр глаза, опять смотрел, опять тёр. Потом плакал. Сердце совсем не болело. Сердцу больше не о чем было болеть.

Тело Арсения опять срасталось с инструментом. И никого не боялось.

Он играл.

Летел.

Побеждал.

А в доме на Огарёва, в квартире на седьмом этаже, его мама, дедушка, брат и Аглая Динская, зашедшая к своим фактически будущим родственникам на чай, восхищённо обсуждали, как Арсений потрясающе смотрится в этом костюме и какой он хитрец, что заранее никому ничего не сообщил. Они переключили на эту программу, когда Арсений уже начал играть.

Старый Норштейн умело подыгрывал дочери, внуку и его девушке.

Александр Лазаревич Лапшин также слушал прямую трансляцию из зала Ленинградской филармонии. Как никогда остро для него встал вопрос, сколько ему осталось жить. И был он не праздным.

Хотелось написать что-то для Арсения Храповицкого.

И услышать, как он это исполнит.

Утром следующего дня Лев Семёнович Норштейн, привычно выполнив восемьдесят приседаний, сел к инструменту, поставил на пюпитр чистый нотный лист и начал наигрывать, а потом записывать какую-то мелодию. Зарождался замысел. А к чему это приведёт, он и понятия не имел.

За окном светило редкое зимнее солнце.

Примечания

1

Здесь и ниже приводится стихотворение А. Есенина-Вольпина (1924–2016).

2

Стихи автора.

Content

Максим Замшев
Концертмейстер

Часть первая

1985

1948

1953

1985

1953 и далее

1948

Часть вторая

1962 и далее

1948

1970

1948

1985

1948

1985

Часть третья

1948

1985

1948–1949

1973

1985

1949

1985

1949

Часть четвёртая

1975

Улица Чайковского, 34. Город Владимир

1949

1985

1985

1968

1949

1985

1949–1951

1985

1956

1985

1956

1985

1966

Часть пятая

1975

Часть шестая

1985

1975

1985

Часть седьмая

Примечания