Эмери Лорд

Дорога в лето

Посвящается Джанель, которая никогда не отступала.

4

Emery Lord

OPEN ROAD SUMMER

Перевод с английского Л. Таулевич

Печатается с разрешения Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency.

© Emery Lord, 2014

© Школа перевода Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Глава 1

Нэшвилл – Шарлотт

Фанаты сходят по ней с ума, но они совсем не знают улыбчивую девушку с гитарой, которую так часто видят на обложках. Ее имя – Дилайла, и многие думают, что короткий вариант – Лайла. На самом деле мою лучшую подругу зовут Ди. Насчет возраста они правы – ей семнадцать, хотя по поведению этого не скажешь. На встречах и интервью Ди ведет себя как опытный профессионал, будто ей уже за тридцать. А со мной наедине ей не больше двенадцати, и она смеется над всякой ерундой, как в те времена, когда еще носила брекеты, а наши планы на лето состояли из ночевок друг у друга и плаванья в бассейне. Поклонники считают, что песни из этого альбома написаны после пережитого ею разрыва. Глупости! Она его не пережила. Даже близко.

На боку гастрольного автобуса красуется огромный плакат с изображением Ди на фоне поля с дикими цветами, ее рука на грифе двенадцатиструнной гитары. Рядом с фотографией написано прописными буквами, имитирующими ее почерк: «Лайла Монтгомери». Фанаты часами стоят в очереди, чтобы заполучить ее автограф на плакате или на футболке. Новый альбом называется «На краю вселенной, в Теннесси», а одноименная песня держится на первом месте в чартах уже две недели. Это позитивная, мажорная композиция, вот только написана она больше года назад.

На краю вселенной, в Теннесси,

Старый дуб хранит наши имена,

Все тропинки там ведут домой,

Ты лети туда, моя душа.

На краю вселенной, в Теннесси,

На крыльце танцуем я и ты.

Где бы ни была, там мои мечты.

Ветер, ты туда меня неси.

Эту песню, как и многие другие, она написала для Джимми.

Я неприкаянно брожу по обширной стоянке за штаб-квартирой «Мадди Уотер рекордс» на окраине Нэшвилла. Отсюда начинается летний гастрольный тур Ди. Три пассажирских автобуса уже выстроились в ряд, готовые тронуться в путь. Ди носится в толпе, здоровается, прощается и знакомит между собой семьи музыкантов, которые пришли проститься с отъезжающими. Я держусь на заднем плане, жду и вдруг замечаю боковым зрением, что кто-то беззастенчиво пялится на мои ноги. Там есть на что посмотреть, потому что юбка у меня – на границе правил приличия.

– Привет, – говорит парень, который рассматривает меня таким откровенным взглядом, что мне становится неудобно за него. – Ты из группы?

– Ну да.

Это вранье. Я вяло улыбаюсь, хотя после пережитого за последний месяц у меня нет никакого настроения с ним кокетничать. К тому же, он вообще не в моем вкусе. Аккуратная стрижка, заправленная в джинсы футболка поло. Скучный до зевоты.

– Я Марк Трэн. Ассистент режиссера по свету.

– Риган О’Нил, – отвечаю я. И бросаю гранату. – Мне семнадцать.

Она взрывается. Мой новый друг Марк розовеет лицом и бормочет, что ему чрезвычайно приятно было со мной познакомиться. Когда твоего внимания добивается слишком большое количество мужчин, становится до обидного безразлично. Моя яркая внешность в сочетании со стилем одежды – все узкое и короткое – как магнитом, притягивает самых разнообразных представителей мужского пола: тихонь и хулиганов, младше меня и годящихся мне в отцы. Я давно научилась отличать безвредных от ядовитых, которые могут выпустить жало. Но иногда им все же удается меня одурачить.

Ди заключает в объятия мать скрипача. Та испуганно таращит глаза. Моя подруга страшно любит обнимашки. При одной только мысли, что я должна ни с того ни с сего обниматься с незнакомыми людьми, я непроизвольно скрещиваю руки на груди, и левое запястье тут же отзывается пронизывающей болью. Несмотря на июньскую жару и повышенную влажность, я нацепила кожаную куртку, чтобы спрятать гипс. Постоянная боль в руке напоминает, что неправильный жизненный выбор опасен для здоровья.

– Ты готова, Риган? – зовет меня Ди.

Я спешу к ней, стуча каблуками по асфальту. Меня всегда можно узнать по цоканью каблуков, если только не приходится тайком убегать из дома. Тогда я крадусь по скрипучим ступенькам босиком. Сегодня на мне высокие мотоциклетные ботинки на каблуках и легкое хлопковое платье в мелкий цветочек. Я люблю контрасты. Пока мы проталкиваемся к автобусу, Ди дает еще пару автографов родственникам музыкантов. Какая-то девочка, лет двенадцати, дрожит от возбуждения, будто ей чашку эспрессо внутривенно вкололи.

– Я считаю, что ты самая-самая красивая во всем мире, – тараторит она, пока Ди подписывает ей фотографию, – и не могу прожить без твоей музыки ни дня.

Мне и раньше приходилось видеть совсем съехавших с катушек фанатов Ди, но, по-моему, это уже чересчур. А Ди принимает ее восторги как должное. Она благодарит и крепко обнимает ошарашенную девчонку, не верящую своему счастью.

Ди – мой единственный настоящий друг, который придет на помощь, даже если я не показываю, что в ней нуждаюсь. Она шутит, что всегда держит деньги для залога на прикроватной тумбочке, а я отвечаю, что единственный звонок из полиции потратила бы на нее. Только я не шучу, это правда.

Ди берет меня под руку, и мы идем к ее родным. Со своим отцом я попрощалась дома, а сюда меня подбросила мама Ди. Я не хотела долго и нудно прощаться с папой, потому что никто из нас не будет особо скучать. Мы оба знаем, что нам нужно отдохнуть. Ему – от моих бесконечных стычек с мачехой. А мне… да от всей моей жизни.

Я стою сзади, скрестив руки на груди. По тому, как долго и крепко Ди обнимает папу, я понимаю, что ей тяжело уезжать. Ее мама тем временем обнимается со своей младшей сестрой Пич, которая пробудет с нами все лето. Когда Пич садится в автобус, миссис Монтгомери подзывает меня, и я разжимаю руки. Та, что в гипсе, болит; стараюсь не обращать внимания. Мама Ди похлопывает меня по плечу.

– У вас будет такое замечательное лето, девочки! Мне уже не терпится услышать ваши рассказы!

Надо отдать ей должное, миссис Монтгомери не начинает читать нотации, что я должна вести себя прилично и не втягивать Ди в неприятности. Нет, она никогда так не делала, хотя с моей репутацией… Она всегда обнимает меня, как собственную дочь.

– Звони, если что понадобится, – шепчет она мне, выпуская из своих объятий.

Так говорят все мамы, которые отправляют дочь в лагерь, в колледж или в концертный тур. Хорошо, что есть кому мне это сказать. Ди наклоняется и обнимает своих младших братишек, сразу двоих. Что-то шепчет им, и те послушно кивают. Когда она выпрямляется, в ее глазах блестят слезы.

– Ну-ка, не раскисай, – говорит ее мама. – Мы увидимся на первом же концерте, ты даже соскучиться не успеешь.

Неправда, успеет. Ди очень хотела бы, чтобы вся семья поехала с ней, однако родители считают, что мальчикам лучше побыть в домашней обстановке. Они учатся в начальной школе, и у них должны быть каникулы с прыжками в бассейн бомбочкой и самодельными стойками с лимонадом – как у Ди, когда она была маленькой. Мама Ди обнимает ее и что-то шепчет на ухо. Наверное, дает какой-нибудь полезный материнский совет или говорит, что гордится ею. Миссис Монтгомери пишет музыку для крупной звукозаписывающей компании на Мьюзик-роу. Она никогда не пела сама, но в их доме всегда звучали Эммилу Харрис и Джонни Кэш, и мама своим примером показала Ди, что та может писать собственную музыку. Родители не заставляли дочь делать карьеру, просто в ее ДНК вместо двойных спиралей – музыкальные такты. Еще раз крепко стиснув маму, Ди отпускает ее и с тяжелым вздохом цепляется своим мизинцем за мой.

– Ладно, пошли.

Ди в последний раз оглядывается, и мы заходим в автобус, который на эти три месяца станет нашим домом. Мой ноутбук и сумка с камерой уже в салоне, а единственный огромный чемодан – в багажнике.

Ди сама придумала, каким должно быть внутреннее убранство автобуса. По обе стороны стоят мягкие кожаные диваны, такие же, как в гостиной ее родителей. Дальше, в глубине салона – маленькая столовая в стиле ретро и крошечная кухонька с раковиной и холодильником, набитым всякой всячиной.

Я плюхаюсь на диван с правой стороны и устраиваюсь среди подушек, обшитых тканью с цветами, как на обложке альбома Ди. В дальней части автобуса стоит огромная кровать, на которую уже улеглась Пич, а к боковой стене прикреплены две кровати. Ди приземляется на противоположный диван и смотрит в окно на своих родных. Они ее не видят, но Ди приставляет ладонь к стеклу. Рядом с ней лежат два телефона, с которыми она никогда не расстается: один личный, другой рабочий. В личном – всего несколько номеров. Автобус трогается, провожающие машут руками. Ди машет в ответ, хотя никто, кроме меня, ее не видит. Водитель нажимает на сигнал, и мы отправляемся в путь.

Ди не отрывает взгляда от окна. Мимо проплывают знакомые кадры: центральную часть города сменяют улицы восточной окраины нашего городка Нэшвилла: раскидистые деревья, поля, домики с американскими флагами. Небо мрачнеет, Ди тоже. Она в отчаянии заламывает руки с глянцевыми розовыми ногтями.

В реальной жизни у Ди нет блестящего розового маникюра, у нее всегда грязь под ногтями после игр с братьями. С макияжем после недавней пресс-конференции, со слишком темными для тона ее кожи накладными ресницами Ди похожа на свое высококонтрастное изображение. Светлые волосы свободными волнами падают на плечи, точно как у меня. Разница лишь в том, что по цвету Ди напоминает американский пейзаж. Глаза у нее голубые, как наше летнее небо, а волосы – словно пшеничные поля Теннесси, золотистые с вкраплением русых прядей. У меня почти черные волосы и коварные зеленые глаза. В сказке она была бы доброй феей, а я больше гожусь на роль троюродной сестры злой ведьмы, которая вечно все портит.

Ди о чем-то напряженно размышляет, машинально поглаживая свой талисман. Короткую тоненькую цепочку с маленькой золотой подковой подарил ей на четырнадцатилетие Джимми, и она всегда надевает ее на выступления. Моей подруге идеально подходит это изящное и простое украшение, без которого ее уже невозможно представить, как без шрамика на подбородке или веснушек на плечах.

– Послушай, – говорю я, сообразив наконец, что ее гложет, – эта журналистка – полная дура. Ты видела ее волосы?

Ди пытается сохранять серьезность, но не может сдержать улыбку. Я – как чертик на ее плече, всегда рада сказать что-нибудь такое, о чем она и подумать боится со своим южным воспитанием.

– Знаешь, я не хочу по нему скучать. Из-за этого я становлюсь слабой и жалкой.

– Знаю.

Говоря о Джимми, она почти никогда не называет его имени. Ей и не нужно. Это всегда «он». В каждом разговоре, в каждой песне.

– Я сама виновата, что написала эти песни. Конечно, люди будут спрашивать. Мне просто нужно смириться.

Вспоминая сегодняшнюю пресс-конференцию, я покусываю внутреннюю часть щеки – эта привычка появилась у меня совсем недавно, когда я бросила курить. Встреча с прессой в конференц-зале студии прошла как обычно, не считая наскоков одной слишком любопытной журналистки.

– Твой первый альбом был полностью посвящен любви, – сказала та, – а в этом почти все песни о разбитом сердце. Как ты это объяснишь?

Ди заученно улыбалась, но я понимала, что она чувствует. При подготовке к интервью ей задают вопросы и похлеще, а ответы доводят до автоматизма, как таблицу умножения. Я знала, что Ди справится, и все же она казалась ранимой и беззащитной за огромным столом на сцене, зажатая между грузным менеджером и дылдой пресс-секретарем.

– Ну, – не снимая с лица улыбки, ответила Ди, – пусть мои поклонники не думают, что я могу петь только о любви. Нужно же какое-то разнообразие.

Фанаты много чего не понимают. Она ведь не только знаменитость, но и обычная семнадцатилетняя девчонка. Фальшивая улыбка моментально исчезает с ее лица, как только Ди закрывается у себя в комнате и дает волю слезам.

– А может, ты недавно пережила разрыв? – допытывалась эта выскочка, хотя никто ее не просил. Моя здоровая рука непроизвольно сжалась в кулак. – Возможно, это были длительные отношения со старой школьной любовью, как писали некоторые издания?

Ди снова широко улыбнулась.

– Единственные отношения, в которых я состою, это я и моя гитара. К счастью, мы до сих пор вместе. Спасибо за вопрос.

Из толпы репортеров послышался смех, и даже вечно недовольная пресс-секретарь Лисса с трудом удержалась от улыбки. Ди продолжала обмениваться любезностями с журналистами, но я запомнила эту гадину. Моя подруга всегда готова простить, забыть и идти дальше, во мне же тихо накапливается злость. Достаточно легкого порыва ветра, и она превратится в пожар. Этой бедняге остается только надеяться, что наши пути больше никогда не пересекутся. Я выросла на таком минном поле, что уже стала сверхчеловеком. Я готова в любую минуту пустить в ход весь свой арсенал словесного оружия и ненавижу всех, кто может обидеть Ди.

Она тяжело вздыхает и садится рядом со мной.

– Риган, господи, как я рада, что ты здесь. – Только в ее исполнении даже самые сентиментальные слова звучат искренне. Ди смотрит в глубину автобуса и говорит уже тише: – Пич славная, но не такая, как ты.

Пич – младшая сестра миссис Монтгомери. В детстве Ди не могла выговорить настоящее имя своей тети Клементины и обозвала ее Пич – персик, оно так и приклеилось. Бледной алебастровой кожей и светлым от природы цветом волос Ди похожа на Пич, но та выше ростом, носит выпрямленные волосы и пушистую челку.

– Как я могла такое пропустить! – улыбаюсь я.

Вообще-то, я действительно чуть не пропустила тур. Папа не хотел, чтобы я все лето находилась под присмотром двадцатишестилетней Пич. Сам он не слишком хорошо разбирается в родительских обязанностях, так что скорее всего за веревочки дергала мачеха. К счастью, они оба не выносят моего бывшего бойфренда Блейка и готовы на все, лишь бы я к нему не вернулась. Еще одним весомым аргументом стал колледж. Я собираюсь поступать на фотожурналистику и сказала, что фотографии с гастролей пригодятся мне для портфолио. К концу путешествия я наберу снимков со всей страны.

Для меня эта поездка – не просто приятное времяпрепровождение, мне нужно уехать куда-нибудь подальше от дома. Весь год я, как все нормальные старшеклассники, тусила с людьми, которые мне не особенно нравились, и пропадала на вечеринках, которые меня мало интересовали. Мои собственные любимые развлечения привели к не очень приятным последствиям. А Ди тем временем выступала на сцене, снималась для обложек и записывала альбом «На краю вселенной».

Из спальной зоны выходит Пич. Когда Ди в прошлом году пела на разогреве у группы «Блю Скай Дэй», ей нужен был сопровождающий для тура. Родители не смогли поехать из-за младших детей, поэтому вызвалась Пич. В итоге она стала встречаться с Грегом, который играет на банджо в группе Ди, и тоже с радостью согласилась поехать в этот тур. Ди практически не нуждается в надзоре, поэтому Пич спокойно гуляет со своим Грегом, а в свободное время отвечает на телефонные звонки.

Как обычно, у нее в руках журнал. Пич следит за всеми колонками сплетен, проверяя, что пишут о Ди. Я тоже стараюсь это делать, только быстро выхожу из себя.

– Хочешь почитать? – предлагает она, протягивая мне открытый журнал. – Выйдет только в следующем месяце, но нам прислали пару экземпляров для ознакомления.

– Спасибо, – отвечаю я, и Пич снова исчезает в спальне.

Надо же, мой любимый журнал! Никогда бы не подумала, что Ди попадет на обложку «Айдиосинк»; пожалуй, она первый исполнитель в стиле кантри, удостоившийся такой чести. Провокационно-урбанистичный стиль этого издания скорее в моем духе. На фото Ди в красных балетках и ярко-синей курточке поверх белой рубашки с воротником, в джинсах… сидит верхом на механическом быке в салуне. Она даже не пытается принять сексуальную позу, просто держится обеими руками за шею быка и весело хохочет, запрокинув голову. Ди кажется выше, чем на самом деле – в жизни мы почти одного роста. Интересно, все остальные, кто попадает в журналы, тоже кажутся выше, чем есть? «Вставшая на дыбы» – гласит название. «Очаровательная южанка Лайла Монтгомери рассказывает о своем стиле примерной школьницы, провинциальном происхождении и неприятии поп-музыки».

Ди весело ухмыляется, глядя на заголовок.

– Лисса в шоке, требует изменить название, а по-моему, здорово.

Образ Ди с самого начала служил предметом ее разногласий с пресс-секретарем Лиссой. Их «гардеробная война» тянулась месяцами. У Ди специфическое чувство стиля, основанное на старых фильмах, которые она смотрела с мамой в детстве: тесные блейзеры, девчачьи юбочки или скромные платья в мелкий цветочек, изящные балетки. Когда Ди только начинала карьеру, Лисса говорила, что такой стиль «слишком академичен для нашей целевой аудитории». Ее хотели видеть в ковбойских сапогах, но Ди категорически отказывалась. После выхода первого альбома ей предложили сняться в рекламе новой подростковой коллекции «Джей Крю». Лисса почуяла наживу и больше никогда не критиковала стиль Ди.

Я бегло просматриваю статью, надеясь, что репортер вел себя прилично. Я люблю «Айдиосинк» именно за то, что он высмеивает стереотипы, но если он начнет высмеивать Ди, я откажусь от подписки и отправлю анонимное письмо с жалобой.

«Кантри-певица Лайла Монтгомери – это все, чего вы ожидаете, и даже то, чего вы не ожидаете. Озорная смешливая блондинка не любит распространяться о своей личной жизни и не стесняется есть чизбургер в присутствии журналиста. За те два часа, что я общался с ней в Нэшвилле, она показала себя милой и славной девушкой. Впрочем, восходящая звезда кантри способна повысить голос, стоит спросить у нее, не планирует ли она сменить кантри на поп-музыку.

– Ни за что, – уверяет она.

В ее звонком голосе звучат неожиданная сила и решимость, не оставляющие места для сомнений. Нет, я, пожалуй, процитирую. «Я не изменю свой стиль, не стану добавлять басы, не уберу банджо и гармонику. Я не согласна идти на компромиссы и предпочитаю оставаться собой, как исполнитель и композитор. Но если поклонникам поп-музыки нравится то, что я делаю, это чудесно, я очень рада», – заявила она.

Критик Джон Уоллес называет Лайлу «музыкантом от музыки» – художником, сосредоточенным на инструментальной стороне музыки, на доведении до совершенства сложных гармоний и поиске собственного звучания. По словам девушки, она считает своими духовными учителями Пэтти Гриффин, Джонни Митчелла и Долли Партон, хотя музыка Лайлы более жизнерадостна, чем творения ее вдохновителей. Возможно, это у нее от матери – композитора Лоры Монтгомери».

Пока я читаю, Ди не глядя вертит в руке рабочий телефон. Ее взгляд рассеянно блуждает по автобусу, будто она следит за летящим мотыльком. Ее глаза всегда отражают движение мыслей.

– Эй, успокойся, – говорю я.

– Я спокойна.

Вот это уже вранье, она не успокаивается даже во сне. Впервые увидев в учебнике биологии изображение нервных окончаний, я подумала, что они похожи на маленькие растопыренные руки или же на голые ветви деревьев, если смотреть с высоты птичьего полета. Ди устроена не так, как все: ее нервы похожи на скрученные пружины.

– Терри забрасывает меня сообщениями.

Терри – ее менеджер, и он безжалостен.

– А что он хочет?

– Чтобы я спела «Без тебя». Но этого не будет.

Она печатает ответ.

Это бодрая и энергичная песня, с хлопками на припеве.

Ты увидишь, что без тебя Не стану плакать и горевать. Я безудержна и свободна И сумею тебе доказать: Не боюсь одиночества я, Покорю этот мир одна. Будет прекрасна жизнь моя, Стану счастливой без тебя.

Она хотела написать песню о том, что сможет стать счастливой без Джимми, чтобы та стала сбывшимся пророчеством. Не вышло; зато песня понравилась лейблу, и ее записали. Ди считает, что выступления должны быть честными, она не хочет лгать своим поклонникам. Когда Ди отказалась включать «Без тебя» в концертный тур, лицо у Терри стало бордовым, как буженина в духовке, и от него чуть не пошел пар.

За окном почти темно, на чернильном небе собираются тучи, я вижу в стекле свое отражение: ненавистные острые ключицы, густые волнистые волосы, с которыми почти невозможно справиться. А самое ужасное – утратившие блеск глаза. Измученная, усталая, я еду в автобусе с Ди, прячусь в ее жизни, пока не смогу наладить свою.

Мы направляемся в Южную Каролину и пробудем там до конца августа. Думаю, я не буду скучать по Нэшвиллу, разве что по его ночному небу, каждый сантиметр которого усеян звездами. Мне никогда не удавалось передать это на фотографии: огромна Вселенная и мало́ все остальное. В детстве мир казался нам с Ди таким необъятным, таким ужасающе великим, что мы никогда в жизни не сможем его постичь.

– Как далеко простирается небо? – спросила меня однажды Ди, в то лето, когда мы только встретились. Мы лежали на прохладной траве и смотрели на звезды. На восьмой день рождения ей подарили книгу о созвездиях, и мы их внимательно изучали.

– Далеко-далеко, – ответила я, – это называется бесконечность.

– Бесконечность, – повторила она.

Мы помолчали. Я обвела рукой контуры Малой Медведицы и почувствовала на себе взгляд Ди.

– Как думаешь, мы будем дружить бесконечно? – спросила она.

Помедлив секунду, я ответила:

– Да. Точно.

Мы сцепили мизинцы в нашем тайном знаке, а планета все кружилась и кружилась под звездами.

Я провожаю взглядом мигающий огонек летящего в небе самолета и думаю о том, куда занесла нас судьба. Ни для кого не секрет, что Ди проделала большой путь из теннессийской глубинки на лучшие сцены страны. Гипс на моей руке напоминает, что я тоже не теряла времени зря. Но мое путешествие только начинается.

Глава 2

Шарлотт

Я много раз бывала на концертах Ди, но такого еще не видела. Никогда в жизни, ничего подобного. Весь вчерашний день Ди с музыкантами посвятили генеральной репетиции. А сегодня концерт-холл превратился в какой-то безумный аттракцион с двойниками моей подруги. Куда ни кинешь взгляд, везде стоят девчонки нашего возраста и совсем маленькие девочки со своими мамочками, все в одинаковых нарядах: блейзерах, балетках и кулонах с подковами. Я даже заметила парочку симпатичных парней. Надо ими заняться, только сначала позвоню папе.

Ищу местечко потише, чтобы поздравить папу с днем рождения, ведь даже в гримерке сейчас слишком шумно. Я сделала вид, что не заметила, как удивленно поползли вверх накрашенные брови Ди, когда я сказала, что выйду позвонить отцу. Она быстро пришла в себя и ободряюще улыбнулась.

Ди явно не ожидала, что я так быстро соскучусь по папе. Наша семейная жизнь напоминает сентиментальную песню в стиле кантри. Мать сбежала от нас, когда мне было восемь, и папа тяжело переживал ее уход. Из Чикаго мы переехали в его родной Нэшвилл. Насколько я понимаю, решающим аргументом для переезда стала близость завода, производящего «Джек Дэниелс». Правда, когда мне исполнилось двенадцать, папа бросил пить, но моя психика к тому времени серьезно пострадала. Я злилась на мать за то, что она бросила нас, а на отца – за то, что он практически бросил меня. Даже положительное влияние Ди не отменило моего стремления отомстить родителям за причиненную боль. По крайней мере, так считает психолог, назначенная судом, и мне очень неприятно признавать ее правоту. Еще больше я ненавижу тот факт, что эту дамочку назначил суд.

Я ступила на скользкую дорожку в седьмом классе, когда начала дерзить отцу и учителям, а в восьмом приобрела устойчивую привычку пропускать уроки. В девятом я уже вовсю крутила со старшими парнями и целовалась с ними в машинах, просто чтобы почувствовать прилив адреналина. Я сбегала из дома на вечеринки, курила, пила дешевое пиво, а потом с помощью Ди возвращалась домой. Когда она уехала в свой первый концертный тур, я лишилась невинности с парнем, которого едва знала. Этот момент я бы предпочла вычеркнуть из своей памяти навсегда.

Дальше – больше. Прошлой осенью я загремела под суд за употребление спиртных напитков. Я пыталась преподнести Ди эту историю с юмором, но она только обеспокоенно вздыхала в трубку из города, в котором тогда находилась. Во время слушания дела я большей частью молчала, тем не менее, судья почему-то решила проявить милосердие. Чтобы помочь мне встать на правильный путь, она отправила меня на общественные работы и прикрепила психолога. Я честно старалась исправиться, пока однажды на общественных работах не встретила Блейка. Это меня добило.

Список моих прегрешений занял бы слишком много места, и я не горжусь ни одним из них, разве только тем, что однажды убежала от копа на шпильках. Однако в апреле многое изменилось, в том числе я сама. Я стараюсь взять себя в руки, хотя не могу так сразу стать другим человеком. Я по-прежнему кокетничаю с парнями, чтобы добиться своего, а порой не могу удержаться от искушения выкурить сигаретку. Но я уже не та, что раньше.

За углом у киоска с сувенирной продукцией вижу толпу писклявых девчонок. Это уже не смешно. Я резко останавливаюсь, заметив дверь с надписью «Только для уполномоченного персонала», осматриваюсь в поисках охраны, которая в данный момент отсутствует, и решаю себя «уполномочить». С достаточно солидной камерой и пропуском на шее у меня вполне официальный вид. На пропуске написано: «Риган О’Нил, VIP». И моя фотография с сердитым лицом. Когда меня фотографировали, я была к этому не готова – я лучше делаю снимки, чем получаюсь на них. Повернув ручку двери, оказываюсь в дальней части конференц-зала. То, что нужно.

– Привет, пап, с днем рождения, – говорю я, как только он берет трубку.

– Спасибо, доченька. – Папа явно удивился моему звонку. – Как там у вас дела?

– Отлично.

– Это хорошо, – говорит он после непродолжительной паузы. – У тебя замученный голос. Ты устала?

– Да. Мы сегодня проснулись в пять утра.

Он смеется.

– Думаю, в последний раз ты вставала в такую рань еще в младенчестве.

Так и подмывает заявить, что иногда я в это время еще и не ложусь, но я себя одергиваю. Это было раньше.

– Она нервничает?

Мой папа, конечно, обожает Ди. Моя подруга – мечта любого родителя.

– Немного. Скорее взволнована.

– Понятно. Потом расскажешь, как все прошло. – Помолчав, он спрашивает: – Ты ведь не ищешь неприятностей, правда?

– Нет, пап. – Я прекрасно понимаю, что именно Бренда надоумила папу задать этот вопрос. – Я все время с Ди или поблизости. Нигде даже не бываю.

– Ладно, спасибо за поздравление, – говорит он.

– Я позвоню через пару дней, – обещаю я, а он передает привет от Бренды.

Сглотнув, я отвечаю:

– Ей тоже привет.

Закончив разговор, я вдруг осознаю, что соскучилась по папе. У меня нет ни брата, ни сестры, ни матери. Моя семья – он. И хотя у нас были трудности, папа сделал все, чтобы их преодолеть. Он гордится тем, что не пьет, и на все предложения выпить с улыбкой отвечает, что в завязке уже пять лет. Он не скрывает, что ему пришлось пережить, и хочет, чтобы окружающие понимали: если у них возникнут такие же проблемы, они всегда могут поделиться с ним.

Я выскальзываю из конференц-зала и ищу кратчайший путь к симпатичным парням, которые стоят в очереди за сувенирами Лайлы Монтгомери. Один, правда, уже одет в тему. На нем футболка с надписью: «Выходи за меня, Лайла!»

Поправив пропуск, я устремляюсь к нему. Эта футболка рассмешит Ди, – может, хоть немного расслабится… Он переводит взгляд с моего выреза на лицо. Вроде как обратил внимание, но не пялится – хороший мальчик.

– Привет, – непринужденно говорю я, – можно сфотографировать твою футболку?

– Пожалуйста.

Парень обнимает стоящую рядом девушку, выпячивает грудь и широко улыбается. Невысокий блондин с аккуратной стрижкой, приятная улыбка. Если бы Ди не сохла так по Джимми, он вполне мог бы ее заинтересовать.

– Спасибо, ей понравится. – Я опускаю камеру.

– Ты ее знаешь?

Вся его компашка поедает меня глазами, и одна девушка замечает мой пропуск.

– Подожди. Ты та самая «езда вверх-вних с Риган», про которую она поет?

Я пожимаю плечами. Ди увековечила мое имя в своем первом сингле «Дорога в лето». Она написала эту песню, когда мы учились в девятом классе и мечтали о том, какими будут наши каникулы в шестнадцать лет. Не в обиду старенькому кабриолету ее отца и нашим загородным шоссе, нынешняя дорога в лето оказалась в тысячу раз круче наших фантазий. Эта песня очень много для меня значит, хотя бывает немного не по себе, когда тысячи людей поют мое имя.

– Какая она? – спрашивает другой парень.

Я не знаю, что ответить, поэтому говорю:

– Классная!.. Хорошего концерта.

Я отхожу в сторону, они окликают меня и спрашивают, нельзя ли увидеться с их кумиром. Но я уже машу рукой маленькой копии Ди – в светлом парике и с пластмассовой гитарой. Малышка такая смешная, просто чудо. Она позирует возле своей мамы, уперев руку в бок.

– Я покажу Лайле твое фото перед тем, как она выйдет на сцену, – говорю я девочке, сделав пару снимков.

Девочка восторженно распахивает глаза.

– А скажешь ей, что меня зовут Оливия?

– Конечно.

– Спасибо! – с чувством говорит ее мать.

– Пожалуйста.

Я удаляюсь, а они обе начинают визжать от радости. Хотела бы я иметь такую маму, как у Оливии, которая ходит с тобой на концерты и восторгается тем же, чем ты. Честно говоря, я была бы рада любой матери, лишь бы она меня не бросала.

Сфотографировав еще несколько сияющих фанатов, я направляюсь за кулисы. Все куда-то несутся, спешат, суетятся. Перед дверью в гримерку меня чуть не сбивает с ног какая-то перепуганная женщина с рацией. Семья Ди уже выходит, один из ее младших братьев держит под мышкой плакат.

– Привет, крошка! – Миссис Монтгомери на ходу чмокает меня в щеку, оставляя след от помады. – Как ты?

– Отлично. Ди в порядке?

– Да, все хорошо. Будешь стоять с нами в первом ряду?

– Ага, только в самом начале хочу поснимать сбоку, из-за кулис, – отвечаю я, поднимая камеру. – Давайте щелкну, пока вы еще здесь.

Мальчики поднимают плакат с надписью: «Мы любим тебя, сестренка!» – а родители их обнимают. Пока я фотографирую, они широко улыбаются, а через секунду миссис Монтгомери вытирает ладонью уголок глаза, из которого вытекает предательская слезинка.

– Извините, – говорит она, смеясь, – у меня, кажется, аллергия.

– Мама очень волнуется по поводу концерта, – вмешивается самый младший братишка Ди.

– Помолчи, – улыбается миссис Монтгомери. – Просто невозможно, он повторяет все, что слышит. Увидимся, дорогая.

Ди сидит в гримерке, завернутая в халат, подаренный мною на позапрошлое Рождество, полностью накрашенная и причесанная для выхода на сцену. Вокруг все носятся в ускоренном темпе, а она застыла в кресле.

Я подхожу сзади и трогаю ее за плечо. Она вздрагивает и поднимает взгляд.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

Мне не нравится выражение ее лица. Ди улыбается, но как-то слишком тяжело дышит.

– У меня такое ощущение, что все это происходит не со мной…

Рука у горла теребит подвеску, глаза широко распахнуты. Может, она просто старается удержать тяжелые накладные ресницы?

– Все эти люди пришли сюда, чтобы увидеть меня.

Ди испытывает благоговейный трепет перед своей собственной жизнью. Вот и сейчас она дрожит от страха, как будто все это свалилось на нее неожиданно. Шла, споткнулась, упала, и вот уже выступает на концерте. Однако привели ее сюда не случайность и не слепая удача, и она должна это знать.

– Эй, – говорю я, – ты уже сто раз выступала на сцене.

– Но я хедлайнер! Это мой концерт!

Я подавляю усмешку.

– Естественно! Ты думала, все они хотели послушать Киру Кинг, а им по ошибке продали билеты на Лайлу Монтгомери?

Она закатывает глаза, но морщинка на лбу разглаживается. Глядя на нее, я перестаю замечать снующих вокруг нас людей. Я вижу только лицо своей лучшей подруги за несколько минут до исполнения ее заветной мечты. Я поднимаю камеру и фотографирую, пока она не успела меня оттолкнуть.

– По крайней мере сними нас вместе.

Я беру камеру здоровой рукой и улыбаюсь. Раздается щелчок. На фото – самые обычные лучшие подруги. Мы и есть самые обычные лучшие подруги, только я состою на учете в полиции, а Ди – суперзвезда.

– Достойный кадр, – решает Ди.

– Ой, подожди, хотела тебе показать… – Я перехожу с нашего фото на снимок маленькой девочки в костюме Ди. – Посмотри.

Ди смеется и увеличивает фотографию.

– О боже, какая милашка!

– Ее зовут Оливия.

– Лайла, время, – говорит ассистент.

Ди кивает, глядя на меня.

– Думаю, пора начинать.

– Да, пора, – соглашаюсь я.

Она встает, делает глубокий вдох, сбрасывает халат и остается в первом сценическом наряде – ярко-красном платье с короткими рукавами. Потом крепко обнимает меня за шею, вкладывая в это объятие все свое напряжение, и тихо шепчет:

– Бесконечно?

– Бесконечно, – повторяю я.

– Увидимся после концерта, – говорит она и уходит в сопровождении ассистента.

Пич объясняет что-то распорядителю, загибая пальцы. Я делаю несколько снимков музыкантов, настраивающих гитары.

Сквозь объектив фотоаппарата видны предконцертная суета, движение, техники и звукорежиссеры в черных футболках, отдающие приказы через микрофоны. В моей голове вырисовывается картина – глубина снимка, композиция, возможности каждой меняющейся сцены, – и я борюсь с собой, чтобы не нажать на кнопку слишком рано. Это мой самый большой недостаток – я слишком нетерпелива. Я хочу щелкнуть прямо сейчас, скорей, немедленно, а ведь выжди секунду – и получится шедевр.

Я смотрю из-за кулис, как музыканты начинают играть первую песню. Хотя я точно знаю, когда вступает Ди, все равно волнуюсь. Аккорды перерастают в первый куплет, и она выходит на сцену из-за боковой кулисы. Заметив ее, публика взрывается. Восхищенные крики и свист поднимаются к потолку; такое впечатление, что крыша сейчас взлетит в воздух, как пробка от шампанского.

Ди поет в микрофон, медленно продвигаясь к центру сцены. Толпа подпевает и хлопает. На большом экране за спиной Ди – бесконечное голубое небо. Она полностью погружается в музыку. Несмотря на размеры сцены, Ди кажется высокой. Эта хрупкая девочка наполняет своей музыкой многотысячный концертный зал, и никто не догадывается, что ее нервы натянуты, как стальные пружины.

На середине концерта я перемещаюсь в фан-зону, которая находится прямо перед сценой, и делаю пару снимков братьев Ди с большими наушниками на головах. Миссис Монтгомери замечает меня и, широко улыбаясь, машет рукой. Ди снова выходит на сцену, уже в другом платье, и зал снова бушует.

– Разве это не прекрасно? – пытается перекричать толпу ее мама.

Моя подруга садится на табурет посреди сцены и начинает перебирать струны. На ее шее блестит подкова.

– Эта песня называется «Старые мечты». Я посвящаю ее своей маме и всем девочкам, которые пришли сюда с мамами, особенно Оливии.

Вот она какая – в мандраже перед первым сольным концертом все же запомнила имя девочки.

Хотела бы я в этот момент увидеть лицо Оливии. Представляю, как она кричит от радости и как будет делиться впечатлениями со школьными друзьями. Интересно, испытывает ли ее мама такую же радость, когда смотрит на свою дочь. Такую же радость, какая написана сейчас на лице миссис Монтгомери. А моя мать – она вообще обо мне вспоминает?

Во время концерта я так возбуждена, словно никогда раньше не слышала этих песен. Ди вызывают на бис. Когда она возвращается на сцену, на экране появляются полевые цветы. Перебирая струны, Ди поет о том месте, где мы встретились с ней много лет назад: «На краю вселенной, в Теннесси».

В финале моя подруга торжествующе поднимает руки и запрокидывает голову. Она исполнила свою мечту.

Память возвращает меня на три года назад. Я ни капельки не удивилась, когда школьный психолог вызвала меня к себе для беседы, едва мы перешли в девятый класс. Сплетни ходили за мной по пятам со средней школы, когда компания каких-то идиоток прозвала меня анорексичкой. В восьмом классе, когда я начала носить третий размер, они распускали слухи, что у меня импланты, что я снимаюсь в порно и что я шлюха. Стоило мне пропустить школу из-за посещения стоматолога, как оказывалось, что я шлялась с выпускниками. Мамы у меня не было, а папа совсем не анонимно состоял в Обществе анонимных алкоголиков. Поэтому сплетням верила даже психолог. В тот раз она стала выяснять, правда ли, что я переспала с учителем. Тогда мне было всего четырнадцать, и я целовалась за всю свою жизнь только с двумя парнями. К тому же учитель… фу. Я вздохнула и покачала головой.

– Послушайте, эти слухи распускает Мия Грациани, чтобы отвлечь всех от собственных проблем. Не люблю сплетничать, но за последний месяц я дважды видела, как ее стошнило в школьном туалете. Либо она беременна, либо у нее булимия. Бедняжка!

Это было подлое вранье, которого я почти стыдилась. Но я ненавидела Мию. Ненавидела за то, что она выбрала меня предметом своих насмешек, а еще больше за то, что она разбудила во мне злость. Я не хотела быть такой, но, если собаку постоянно бить, она в конце концов покажет зубы.

После звонка на урок я отправилась в женский туалет, вошла в кабинку, на дверях которой красовалась надпись: «Риган О’Нил – шлюха», и черным маркером написала, куда Мия Грациани может засунуть свое мнение. А через пару секунд я услышала скрип двери и осторожные шаги.

– Риган, – когда Ди говорит тихо, ее голос всегда звучит, как голос ее мамы, – давай, пошли отсюда.

Я подчинилась, изо всей силы толкнув металлическую дверь, которая грохнула об стенку. Ди вздрогнула и обозрела ущерб. Она держала в руке разрешение на выход в туалет – мы обе должны были находиться на уроке.

– Они просто тебе завидуют.

– С чего бы им мне завидовать?

– Потому что ты умная и красивая. Это лишает их уверенности в себе.

– Ага, как же.

Я нахмурилась и снова толкнула дверь, уже не так сильно. Ди придержала ее, не дав удариться о стену.

– Знаешь, на тебя они тоже злятся, – зачем-то сказала я.

За глаза девчонки называли Ди «кудряшкой», а говоря о ее контрактах со студией, всем своим видом показывали, что не верят в эти басни. С моей стороны было, конечно, некрасиво тянуть Ди за собой на дно. Ее лицо вытянулось, однако она не позволила себе заплакать. Даже в те времена Ди была сильной. Не шумной и отчаянной, подобно некоторым девочкам нашего возраста. Как и сейчас, ее сила заключалась в спокойной уверенности.

– Да, я знаю, – наконец произнесла она. – Но мама говорит, что лучший способ отомстить недоброжелателям – жить хорошо и делать все, чтобы твои мечты исполнялись. И я ей верю.

Теперь, с триумфально поднятыми руками, на фоне взрывающихся разноцветных фейерверков, она доказывает свою правоту. И я тоже ей верю.

Глава 3

Шарлотт

Мы возвращаемся в отель только после двух часов ночи. Я не пила шампанского на вечеринке, потому что до сих пор в завязке, и должна сказать, быть трезвой на вечеринке – чертовски скучно. Не поймите меня неправильно, я не алкоголичка. Мой девиз – все или ничего, а так как все я уже попробовала, то теперь остается ничего. Ди тоже не пила, она вообще не пьет.

Концерт был потрясающий. Родные Ди, заплаканные и счастливые, летят обратно в Нэшвилл, а я осталась здесь с Ди, на ее личном седьмом небе.

Когда мы наконец попадаем в наш номер, Пич сразу удаляется в свою спальню. Ди кружит по комнате – ураган адреналина и триумфа. Я бросаю сумку на пол и падаю на диван возле ноутбука. Хочу перекинуть фотографии с фотоаппарата, чтобы освободить память на завтра. Ввожу пароль и едва успеваю нажать кнопку, как чувствую: что-то в комнате меняется. Радостное возбуждение Ди моментально угасло. Она смотрит на свой рабочий телефон, и ее лицо становится мертвенно-бледным, словно ее только что ударили. Очень сильно.

– Риган, – глухо говорит она. – Загугли мое имя.

Мои пальцы начинают стремительно бегать по клавиатуре, я даже забываю о гипсе. Поиск выдает кучу ссылок, и мое сердце уходит в пятки. Ди безвольно падает на диван рядом со мной.

За последние полчаса появилось двенадцать новостей, связанных с ее именем, и каждая с ужасающим названием: «Обнаженные фотографии Лайлы Монтгомери», «Принцесса свергнута с престола?», «Парень, которому она разбила сердце».

– Что за фигня?.. – Мои глаза в ужасе мечутся по экрану.

Конечно же, это чушь. Нет никаких обнаженных фотографий. Хотя меня больше пугает последняя статья. Похоже, они пронюхали о Джимми. Это еще хуже. Это один из самых адовых ночных кошмаров, и я не могу поверить, что он осуществился. Ди и Джимми были домоседами даже до первой ее записи. Они почти никогда не фотографировались вместе.

Ди прикрывает рот рукой, ее глаза расширяются от ужаса.

– Открой любую.

Я нажимаю на первую ссылку, готовясь к худшему. Вместе со статьей появляется фотография, которую я узнаю. Ее обрезали – вырезали бассейн позади Джимми и Ди и людей, которые стоят вокруг. Журнал отредактировал фотографию, оставив только слившиеся в поцелуе верхние части их тел. Его плавки и нижняя часть ее купальника остались за кадром. Еще хуже, что длинные волосы Ди закрывают бретельки, и создается впечатление, что она совсем без купальника.

– Нет, – шепчет она, – нет.

С таким редактированием совершенно невинная фотография с вечеринки у бассейна в день рождения Джимми превратилась в обнаженку. Это фото подрывает кристально чистую репутацию Ди, а Джимми автоматически становится для всего мира тем самым парнем, о котором она поет в своих песнях.

Статья начинается словами: «Несовершеннолетняя звезда кантри Лайла Монтгомери оказалась главной героиней скандала. Этот шокирующий снимок появился в интернете в день ее первого концерта в рамках летнего гастрольного тура. Последние два года Монтгомери была любимицей прессы и обладала незапятнанной репутацией девушки строгих правил. Фото поднимает вопрос: насколько она на самом деле невинна?»

– Вот сволочи, – хрипло говорю я, пытаясь подавить кипящую во мне злость.

Ди сидит неподвижно, уставившись на экран. Ее голубые, как вода в бассейне, глаза полны слез. Я знаю это ощущение беспомощности, когда тебе всадили нож в спину.

– Ты можешь показать им настоящий снимок, – продолжаю я, лихорадочно пытаясь найти выход.

– Он уже там. – Еле слышно говорит Ди. – Фотография Джимми уже в интернете, теперь они его найдут.

Она права. Репортеры окружили свою жертву, словно стервятники, и ждали, когда она ослабеет, чтобы напасть. И сейчас настало их время.

– Пич! – во все горло кричу я. – Пии-и-и-ч!

Так среди ночи дети зовут родителей, если им приснился плохой сон, надеясь, что взрослые могут все исправить. Пич вылетает из спальни с выражением паники на заспанном лице.

– Что случилось?

Я поворачиваю к ней экран.

– О… нет… – бормочет она, прикрывая рот рукой. – Как же так…

Ди резко разворачивается к Пич.

– Ты знала?

– Лисса сказала, что существует небольшая вероятность, – виновато признается Пич, – и просила не говорить тебе. Лейбл пытался договориться, чтобы они это не публиковали.

– Могла бы, по крайней мере, предупредить меня! – кричит Ди. – Я не ребенок! Я имею право знать!

Я закусываю щеку, отчаянно хочется курить. Напоминаю себе, что бросила, но перед глазами встает пачка сигарет, спрятанная в чемодане.

– Мне очень жаль, извини, – бормочет Пич.

Ди опускает голову, поворачивается к компьютеру и вновь смотрит на заголовки.

– Как несправедливо! Это вранье! Оно все испортит – мою новую запись, концертный тур… все.

Я больше не в силах терпеть, поэтому захлопываю ноутбук.

– Это полная хрень!

Обычно Пич делает мне замечания за подобные выражения, но сейчас она просто говорит:

– Я знаю.

По щеке Ди ползет слезинка. Я беру ее за руку.

– Мы можем подать на них в суд? Ди несовершеннолетняя. Они не имеют права продавать ее обнаженные фото.

– Наверное, – говорит Пич. – Лисса несла какую-то чушь об экстренных совещаниях, уголовном преследовании ответственных сторон и переключении внимания прессы.

– Мои братья… – произносит Ди.

Ее хрупкие плечи трясутся от рыданий.

– Они еще совсем маленькие. Как родители им это объяснят?

Она встает и ударяет ладонью по крышке ноутбука.

– Дилайла… – тихо говорит Пич, но Ди останавливает ее движением руки.

– Не надо! Пойду позвоню маме.

Она хлопает дверью нашей спальни. Хоть бы ее семья уже была дома! Пич возвращается к себе, а я играю в гляделки с мини-баром. Раньше я пила исключительно для развлечения. Похоже, что сейчас могу перейти на следующую стадию – напиться с горя.

Я встаю и направляюсь к вешалке с одеждой Ди. Перебираю висящие на плечиках летние платья и узкие пиджаки, а мысли витают где-то далеко. Здесь наряды для интервью, встреч с прессой, саундчеков и других мест, где ее будут фотографировать. Вся жизнь Ди аккуратно подобрана, подогнана и выглажена, но в нее постоянно вкрадываются несовершенства – оторванная пуговица, ниточка на подоле, злая сплетня.

Когда Ди подписала контракт с «Мадди Уотер рекордс», пресс-штаб лейбла подчистил информацию о ней в интернете. У некоторых одноклассников были фотографии Ди, но Джимми присутствовал только на двух – с выпускного бала и с футбольного матча: весь наш класс стоит на трибуне, обнимая друг дружку за плечи. На тех снимках Ди и Джимми окружали люди, и из них при всем желании нельзя было сделать компромат.

Эта же фотография – просто находка; неудивительно, что кто-то додумался ее продать. Ради денег некоторые люди готовы на все. Однако мы живем в маленьком городке возле Нэшвилла, жители которого готовы сделать все, чтобы защитить Ди, а вместе с ней и Джимми. Они помнят, как Джимми остановился на дороге и помог им сменить колесо, и благодарны Ди за хороший пример, который она подает их детям. Многие могут рассказать историю, как папа Джимми посреди ночи приехал в ветклинику, чтобы спасти их собаку, а мама Ди пришла с запеканкой, когда умерла их бабушка.

Таковы неписаные законы маленького южного городка, где все знают друг друга и каждый готов прийти на помощь. Страшно даже подумать, что Ди может подорвать их доверие.

Я полчаса расхаживаю по гостиной и наконец решаюсь постучать в нашу комнату. Ди лежит на кровати, светлые локоны рассыпались по подушке. На заплаканном лице размазана тушь. Я беру салфетку, смачиваю водой из бутылки, стоящей на прикроватном столике.

Ди садится и поворачивается ко мне. Я провожу салфеткой по ее щекам. Лишь благодаря Ди я научилась заботиться о ком-то. Если бы я собирала салфетки каждый раз, когда Ди смывала пятна с моей репутации, у меня бы их хватило, чтобы задушить урода, продавшего это фото репортерам.

– Чем тебе помочь? – спрашиваю я.

Без туши ее золотистые ресницы почти незаметны на бледной коже. Я бросаю салфетку в мусорное ведро.

– Просто посиди со мной. – Она двигается, освобождая место. – Мне нужно кое-что сделать.

Я устраиваюсь рядом с ней, вытягивая ноги на белом покрывале. Ди вертит в руках личный телефон.

– Я говорила с мамой. Братья ничего не знают. Она сказала, что все им объяснит, только…

Она умолкает, по ее лицу снова текут слезы.

– Только… По всей видимости, репортеры уже знают, где живет Джимми.

Я вздрагиваю, представляя, как миссис Коллиер, мама Джимми, пытается прогнать от порога толпы журналистов. Джимми закрывает жалюзи в своей комнате и уходит из дома через гараж, так как стал объектом внимания.

– Он всегда этого боялся. – Ди закрывает лицо руками. – Ужасно. Его семья… Я не могу даже…

– Эй, – говорю я, убирая ее руки от лица, – посмотри на меня. Ты ни в чем не виновата.

Ди снова закрывает лицо руками и еле слышно произносит:

– Что подумают обо мне мои поклонники?

– Они знают, какая ты на самом деле.

Она закусывает губу.

– Надеюсь.

– Вот и хорошо.

Ди берет телефон и проводит пальцем по экрану. Впервые за десять месяцев она находит номер Джимми и печатает сообщение: «Мне очень, очень жаль, что так получилось». И нажимает «Отправить». Я обнимаю ее за плечи. Представляю, как тяжело ей было написать это короткое сообщение. Она очень много хотела бы ему сказать. Фактически, все шесть песен из нового альбома посвящены Джимми. Не проходит и минуты, как в телефоне появляется новое сообщение: «Ты не виновата, Ди. Не волнуйся. Все будет хорошо».

Мы обе пару секунд смотрим на его ответ. Ди удивленно моргает, словно не веря, что их по-прежнему разделяет всего пара щелчков. Где бы они ни находились, между ними словно невидимая стена. История Ди и Джимми – глубокая река, которую так просто не переплыть. Она слишком огромна и коварна, в ней легко утонуть. Джимми тоже чувствует это препятствие – помню еще по школе.

Однако сейчас они преодолевают пропасть, которую сами себе выдумали. Лицо Ди искривляется от боли. Она швыряет телефон на пол – от злости или чтобы не написать Джимми о своих чувствах. Вместо этого она изливает душу мне:

– Я скучаю по нему. – Вздыхает и облокачивается на мое плечо. – Страшно скучаю.

– Знаю. Я знаю, – отвечаю я.

Может, было бы легче, если бы Ди возненавидела Джимми, но она продолжает его любить. Даже я считаю, что он не виноват в их разрыве. Быть с Лайлой Монтгомери означает славу и известность, а Джимми это не нужно. Ему нужна только Ди и спокойная жизнь в нашем городке. Он намерен пойти в колледж, а потом вернуться домой и стать ветеринаром, как его отец. Он не может бросить свою мечту и ездить повсюду с Ди. А она не согласна оставить музыкальную карьеру и пойти с ним в колледж. У них с Джимми слишком разные устремления. Вот почему он ушел в тень, когда она добилась успеха. А ведь они встречались четыре года. «Я рад за тебя, – сказал он ей. – Но должен тебя отпустить». Он думал, что дает ей свободу.

Ди сказала мне, что он говорил это со слезами на глазах и не изменил своего решения, даже когда она бросилась ему на шею и разрыдалась.

Подруга смотрит на меня.

– Как думаешь, он еще вспоминает обо мне?

– Зачем ты спрашиваешь, сама ведь знаешь.

Когда мы были младше, на тихую и стеснительную Ди почти никто не обращал внимания, не то что на меня с моей привычкой вечно находить неприятности на свою голову. Немного полноватая, с брекетами и пышной копной волнистых волос, она всегда была красивой, просто тогда этого никто не замечал.

Кроме Джимми Коллиера. В шестом классе они сидели вместе на математике. Он тоже был тихим и спокойным. Когда Джимми подрос за полгода почти на пятнадцать сантиметров, он начал пользоваться успехом у девочек, но по-прежнему не смотрел ни на кого, кроме Ди. На уроках он передавал ей смешные записки и забавные рисунки, и она смеялась, прикрываясь рукой.

Однажды она дохихикалась до того, что их обоих выгнали с урока. Я потрясенно наблюдала, как они выходят из класса. До того момента ни один учитель ни разу в жизни не сделал Ди ни единого замечания. И пока они сидели на полу в школьном коридоре, Джимми пригласил ее к себе домой – поужинать с родителями.

С годами детская влюбленность переросла в серьезное чувство. Любовь Джимми стала для Ди источником вдохновения. Они с мамой записали пару песен, и звукозаписывающие компании просто с ума посходили от восторга. А потом, перед девятым классом, Ди резко похорошела. Она вытянулась, ей сняли брекеты, и она научилась укрощать свои непослушные волосы. Перевоплощение придало ей уверенности, что она может выступать на сцене.

Тысячи парней готовы на все, только бы Ди согласилась пойти с ними на свидание. Но ей нужен только ее ковбой – простой паренек, который любит лошадей, помогает родителям в семейном бизнесе и дарит ей валентинки, сделанные собственными руками. Который любит ее слишком сильно, чтобы удерживать возле себя.

– Ох, Риган, – тяжело вздыхает Ди. – Я просто не знаю, что делать.

Залезаю под одеяло нашей необъятной двуспальной кровати. Я отказалась от отдельного номера. Я здесь не только потому, что нужна ей, но и потому, что не хочу оставаться в одиночестве.

– Вот бы вернуться во вчерашний день, когда никто ничего о Джимми не знал, – шепчет Ди. – Я так не хотела выставлять на всеобщее обозрение эту часть моей жизни.

– Не волнуйся, все скоро об этом забудут.

– Я не забуду…

Похоже, она сейчас снова разрыдается. Я тянусь за салфеткой.

– Прости, я сама не понимаю, почему до сих пор плачу.

– Ты издеваешься? – говорю я, протягивая ей салфетку. – На твоем месте я бы давно уже разгромила весь этот номер и попала в тюрьму.

Она слабо улыбается.

– Подожди. – Я напрягаю мозги – надо найти хоть что-нибудь хорошее и в то же время убедительное. – В конце лета мы будем вспоминать об этом и думать: «А помнишь, как мы влипли?» Всего лишь одно плохое воспоминание на миллион хороших.

– Умеешь ты врать, я даже не знаю, стоит ли тебе верить, – смеется она, – но очень хочется.

Некоторое время мы лежим в тишине, Ди невидящим взглядом смотрит в потолок. Наконец ее глаза закрываются, тяжело, как захлопнувшаяся дверь. Я выключаю лампу и тоже смотрю в потолок, положив голову на накрахмаленную гостиничную подушку. Здоровой рукой натягиваю одеяло ей на плечи. Свернувшаяся калачиком девушка с обложек, уснувшая с помятой салфеткой в руке, выглядит маленькой и беззащитной. И меня вдруг пронзает мысль: «Где бы я была сейчас, если бы не она?» Я выбрала столько неверных дорог, построила столько стен, что заблудилась в созданном мною же лабиринте. В апреле все зашло слишком далеко – даже я это поняла. Ди спасла меня и увела с собой. Она позволяет мне прятаться в ее жизни, как щит, закрывает меня от неприятностей.

Я так ей благодарна: за нашу неразрывную связь, за доброту, звонки и готовность прийти на помощь. Наша дружба проверена годами и расстоянием, и я надеюсь, что в будущем отплачу ей той же монетой. А сейчас я могу только лежать с ней рядом в темноте, плечом к плечу, и ждать, когда все плохое останется позади.

Глава 4

Шарлотт – Ричмонд

Спала Ди очень плохо – беспокойно ворочалась, невнятно бормотала что-то во сне и без конца меня будила. Именно по этой причине я в основном предпочитаю спать одна. Хотя обычно Ди спит тихо как мышка.

Утро не задается с самого начала. Проснувшись и осознав, что кошмар со снимком ей не приснился, Ди вновь начинает рыдать. Мы сидим в номере, пока к нам не врывается пресс-секретарь, полная решимости покончить с этой невыносимой ситуацией. Ди сидит на диване с каменным выражением лица и скрещенными на груди руками. Пич здоровается с Лиссой и теребит пальцами кончики волос. Я давлюсь жидким гостиничным кофе. Чтобы моя речь стала более-менее связной, мне нужно выпить еще хотя бы пару чашек. Правда, мое мнение здесь никого не интересует – вопрос решается на заоблачно высоком уровне.

Когда я впервые увидела Лиссу, она, здороваясь со мной, держала контракт о неразглашении – несколько страниц текста, написанных непонятным юридическим языком. Ди взяла меня за руку, давая понять, что не нужно ничего подписывать, и стала объяснять Лиссе, что полностью мне доверяет. Лисса посмотрела на нее с жалостью, всем своим видом показывая, что видела кучу восходящих звезд, преданных лучшими друзьями. Ди не успела и глазом моргнуть, как я нацарапала свою подпись на листке. С контрактом или без него, я не собиралась продавать ее тайны.

Сейчас Лисса стоит перед нами в строгом деловом костюме, и на ее невыразительном лице застыло то же самое жалостливое выражение. Она несколько раз хлопает в ладоши, будто собирается начать представление.

– Совершенно ясно, что у нас критическая ситуация, – заявляет она.

Я закатываю глаза, потому что это явное преуменьшение. Терпеть не могу ее бесцеремонный назидательный тон.

– Вчера вечером команда «Мадди Уотер» провела экстренное совещание, – деловито продолжает Лисса, – и мы решили, что нужно сосредоточиться на восстановлении репутации.

Я презрительно фыркаю, потому что мне смешно слышать о плохой репутации Ди.

– Факт остается фактом: фотография все еще в интернете, и мы должны отвлечь от нее внимание пользователей. Хотя должна заметить, что за последние двадцать четыре часа количество запросов по твоему имени достигло рекордных цифр. Как говорится, пусть ругают, лишь бы не молчали.

Ну нет, с меня хватит!

– Да вы, должно быть, шутите!

Лисса возмущена тем, что я позволила себе прервать ее монолог, но все же продолжает:

– И мы все сошлись на том, что лучшим выходом будет рассказать публике другую историю, которая представит тебя в положительном свете и отвлечет внимание от фотографии.

Ди скептически поднимает брови.

– Например?

– Например, зарождение отношений с другим исполнителем.

– У меня нет никаких отношений.

В голосе Ди сквозит раздражение. Даже если бы Ди с кем-то встречалась, Лисса заставила бы ее сделать так, как они решили.

– Тем более с другим исполнителем, – возмущенно продолжает Ди.

– И не надо. Смысл в том, что мы приглашаем на разогрев симпатичного парня примерно твоего возраста, которого публика считает серьезным и милым. Лучше всего кого-нибудь, с кем мы уже работаем, чтобы избежать затруднений с бумагами, да и тебе не придется привыкать к новому человеку в коллективе.

Ди прищуривается.

– Ты имеешь в виду Мэта Финча.

Лисса кивает, и Ди, слегка раскачиваясь, смотрит вдаль, обдумывая эту идею.

Мэт Финч – бывший участник подростковой группы «Финч Фор», которая состояла из него самого, его сестры и двух братьев. Они пользовались невероятным успехом, когда мы учились в средней школе. У симпатичных, как на подбор, братьев были целые орды визжащих фанаток предпубертатного возраста. Все девчонки, которых я знала, хотели быть похожими на Кэрри Финч, и все как одна мечтали выйти замуж за Мэта, самого младшего, практически нашего ровесника. Группа распалась, когда старший брат женился, и с тех пор я о них почти ничего не слышала. Пока в прошлом году на вечеринке лейбла Ди не подружилась с Мэтом. Как и Ди, он известен порядочностью и примерным поведением. Надо отдать должное Лиссе: если бы Ди на это пошла, то Мэт Финч – единственная подходящая кандидатура.

– Нет, – говорит наконец Ди, – я бы никогда не попросила Мэта лгать ради меня.

– А ему и не надо лгать. Он просто присоединится к турне, а пресса сделает собственные выводы.

Лисса произносит это так, будто разговаривает с человеком, который только начал изучать английский.

– Нет, – повторяет Ди. – Я не стану просить его об этом.

– Дело в том, что компания уже связалась с мистером Финчем, и он согласился присоединиться к твоему гастрольному туру.

У меня отвисает челюсть. Я теряю дар речи и не могу высказать Лиссе все, что о ней думаю. К счастью, Ди не нуждается в моей помощи.

– Вы связались с Мэтом от моего имени без моего ведома? – Она вскакивает и хватается за голову – сейчас начнет рвать на себе волосы. – Это унизительно! Он мой друг, а ему звонит мой пресс-секретарь?

Пич молчит, уставившись в пол. Считается, что она взрослая, но даже она не знает, что делать.

– Компания, на которую работаете вы с мистером Финчем, приняла бизнес-решение, – невозмутимо заявляет Лисса. – Компания надеялась найти достойного исполнителя, который выступал бы на разогреве, чтобы не приглашать местные группы, как мы запланировали впоследствии, но не получилось. Теперь мы исправляем ошибку.

Ди возмущенно открывает рот, однако не издает ни звука. Пора вмешаться.

– Насколько я помню, этот тип не исполняет музыку в стиле кантри. И вообще, когда его в последний раз слышала публика?

Лисса с неприкрытым раздражением поворачивается ко мне.

– Его акустический стиль пользуется успехом у любителей поп-музыки, которых может заинтересовать творчество Лайлы Монтгомери. Он будет исполнять песни из недавно вышедшего сольного альбома. Мистер Финч тоже сам пишет музыку.

Теперь я вспоминаю, что около года назад у него действительно вышел сольный альбом, который не имел особой популярности. Как удобно – на пустом месте вспыхивает скандал, вынуждающий двух исполнителей из «Мадди Уотер рекордс» вступить в фиктивные отношения, что неминуемо привлечет к ним интерес публики.

Я сердито смотрю на Лиссу: наверняка, сама все подстроила.

Наконец к разговору подключается Пич.

– И как это будет выглядеть? – едва слышно спрашивает она.

– Мистер Финч сегодня вечером прибывает в Ричмонд, и туда же мы отправляем дополнительный автобус, который присоединится к вашему каравану. Музыканты Лайлы разучивают песни, где ему надо подыграть, и он начинает петь на разогреве уже в Литтл-Рок.

Я перевожу взгляд на Ди. Мы надеялись, что это будет наше лето – только мы вдвоем, без всяких подозрительных типов, которые хотят примазаться к славе.

– Что думаешь, Ди? – слабым голосом спрашивает Пич.

– Думаю, что Лисса меня бесит, – сердито отвечает она и пристально смотрит на пресс-секретаря. Впрочем, той все равно. – Я должна поговорить с ним сама.

– Очень хорошо, – сухо произносит Лисса. – Если тебе понадобится что-нибудь до отъезда, я буду в бизнес-центре отеля. Мак поднимется и проведет вас к автобусу, а я после этого возвращаюсь в Нэшвилл.

– Мы будем скучать, – презрительно усмехаюсь я.

Пич посылает мне укоризненный взгляд, а Лисса даже не моргает. Стань я невидимкой или разденься догола, она не заметит, если это не принесет лейблу денег. Она подхватывает портфель и с видом оскорбленного достоинства спешит к двери. Так и хочется дать пинка под… Ди с ней не прощается, что для нее чрезвычайно нехарактерно.

– О господи, – стонет Ди, ударяя ладонью по кофейному столику. – Она прекрасно знает, что я хотела взять Мэта на разогрев, но у них в семье случилось несчастье, поэтому я не решилась его попросить. Было бы здорово, если бы он поехал с нами, только не в качестве моего фальшивого бойфренда.

– Лисса поставила нас перед фактом, – негромко говорит Пич. – Я не видела твоего контракта, но, возможно, они не имели права…

– Нет, – отмахивается Ди. – Хотя меня возмутило, что Лисса сделала это без моего ведома, думаю, спорить с ней не следует. Лучше пойду позвоню Мэту.

Когда дверь за Ди закрывается, я смотрю на Пич. Она сидит, опустив голову и упершись локтями в колени, шелковистые волосы падают на лицо.

– Тебе не кажется, что продать фото могла Лисса? – шепотом спрашиваю я.

– Нет! – убежденно говорит Пич. И тут же тяжело вздыхает. – Не знаю…

– Не верю я ей.

Она смотрит на меня пристальным взглядом, как смотрит иногда Ди, когда говорит о чем-то важном.

– Риган, последнее, что сейчас нужно Ди – это теории о заговоре.

Она, конечно, права. Но мне требуется козел отпущения – например, Лисса.

– Я знаю, но если Лисса…

– Это не она. Мне надо собрать вещи. – Пич скрывается в своей комнате, а я меряю шагами номер, пока в дверях не появляется Ди.

– Ну что?

– Все в порядке, – кивает она, сжимая в руке телефон.

В одном этом кивке больше энергии, чем во всем, что она сделала за сегодняшнее утро. Она явно успокоилась и приободрилась.

– Мэт сказал, что с удовольствием примет участие в моем туре. Думаю, все будет хорошо. Только не говори Лиссе.

– Как будто я собиралась с ней разговаривать!

На ее лице возникает робкая улыбка, и тут раздается стук в дверь. Я открываю и вижу Мака, штатного телохранителя Ди. Этот здоровенный детина всегда добродушно улыбается, что заметно ослабляет эффект от его устрашающей внешности. Однако сегодня улыбка на его лице отсутствует.

– Ты готова, птичка?

– Вроде бы да, – отвечает она, перебрасывая сумку через плечо.

Мак охранял ее во время тура «Блю Скай Дэй», и Ди уговорила его поработать с ней еще. В этом году он окончил юридический факультет и собирался все лето готовиться к экзамену, чтобы стать адвокатом, специализирующимся на правах в шоу-бизнесе. Однако Мак не мог отказать Ди, и они оба это знали.

– Малышка, скажу тебе сразу, – грохочет Мак, – там внизу собралось много народу.

– Фотографы? – кусает губы Ди.

Вместо ответа он говорит:

– Действуем как обычно: взгляд вперед, ноль реакции.

Она кивает. Мак поворачивается к Пич, которая появляется из своей комнаты с чемоданом.

– Ты можешь спуститься и сесть в автобус музыкантов? Папарацци подумают, что Ди будет с тобой. Может, разойдутся немного.

Пич стискивает плечо Ди.

– Увидимся в Ричмонде, хорошо?

Она снова кивает, плотно сжав губы. Мы молча спускаемся, и Ди надевает огромные солнцезащитные очки. Когда мы сцепляем мизинцы, она сжимает мой очень сильно, вот-вот сломает. Лифт открывается, и Мак быстро проводит нас через вестибюль. На выходе из отеля нас ослепляет яркий солнечный свет.

Мак обнимает Ди за плечи, и ее рука выскальзывает из моей. Дальше я вижу все как в замедленной съемке. По обе стороны дороги толпятся репортеры и фотографы. Их крики сливаются в неразличимый гул, и все они нацеливают микрофоны и камеры в нашу сторону. Боковым зрением я замечаю консьержа отеля, растопыривающего руки в попытке сдержать толпу. Ди опустила голову и смотрит на дорожку у себя под ногами.

– Отойдите назад! – кричит Мак. – Дайте пройти!

Чувствую толчок в руку и толкаю кого-то в ответ. Я не звезда и не обязана вести себя сдержанно. Кроме того, загипсованной рукой очень удобно толкаться.

– Лайла! – кричит кто-то прямо мне в ухо. – Что ты можешь сказать о голой фотографии?

Лицо Ди остается бесстрастным, словно она передразнивает Лиссу.

– Лайла, – орет другой, – это правда, что тебя лишил девственности Джимми Коллиер?

Мак ведет Ди вперед, и я больше не вижу ее лица. Моя кровь закипает. Есть у меня такой талант – разгоняться с нуля до бешенства меньше чем за секунду.

С ужасом смотрю, как чья-то рука вцепляется в кисть Ди, не давая ей зайти в автобус. Я не успеваю среагировать, как Мак выкидывает вперед свою мощную руку. Репортер падает на землю вместе с камерой, которая издает хруст.

– Это нападение! – вопит папарацци.

Ди исчезает внутри автобуса, а Мак останавливается и отвечает:

– Нет, нападение – это когда вы схватили мисс Монтгомери за руку. Согласно закону вашего штата, раздел четыре, статья «Б».

– А ты, можно подумать, юрист!

Парень встает на ноги и злобно таращится на Мака своими маленькими поросячьими глазками. Я вижу, что он хочет спровоцировать телохранителя на скандал.

Мак смотрит ему прямо в глаза с высоты своего немаленького роста.

– Именно.

Я злорадно смеюсь репортеру в лицо, а он снова начинает:

– Публика имеет право знать, что Лайла Монтгомери – не лучший пример для подражания. Она всего лишь неразумный ребенок, который не отличает…

Не успевает он закончить предложение, как я оказываюсь рядом с ним, готовая вцепиться ногтями в его наглую физиономию, однако Мак ловит мою загипсованную руку.

– Иди в автобус, Риг, – спокойно говорит Мак. – Мы не планировали устраивать концерт прямо здесь.

Сделав глубокий вдох, я поднимаюсь по ступенькам, однако не удерживаюсь от искушения и оборачиваюсь. Репортер открывает рот, чтобы сказать гадость, а я вскидываю руку, чтобы остановить его. А может, ударить. Я оглядываю остальных – взрослых людей, готовых вцепиться в горло невинной девочке, – и мое южное воспитание дает о себе знать.

– Как вам не стыдно! Взрослый мужчина, а ведете себя так подло!

– Хватит, Риган, – останавливает меня Мак.

Я забираюсь в автобус, пока не разозлилась еще больше, и водитель закрывает за мной дверь. Ди скорчилась на полу, закрыв лицо руками. Сажусь возле нее, опираясь спиной на диван, а она устраивается поближе ко мне и горько плачет, судорожно хватая ртом воздух.

Сколько раз она вытаскивала меня черт знает из каких передряг! Забирала из сомнительных баров, буквально отскребала меня пьяную от тротуара после рождественской вечеринки у Джен Макнелли… а сколько раз Джимми нес меня на руках до машины! Ди помчалась бы спасать меня в ад! Она тихая и скромная, но, если потребуется, будет бороться до последнего.

От плача она начинает икать, как маленький ребенок, только теперь все намного хуже, чем в детстве, когда мы разбивали себе коленки. Это взрослая боль, и сейчас Ди могут утешить только ее мама или Пич. Мы по уши в дерьме, и тем не менее я шепчу ей:

– Все хорошо. Все в порядке.

Ди рыдает мне в плечо, и моя футболка становится мокрой от ее слез.

– Ты видела, что случалось с остальными, – бормочет она сквозь слезы, и я знаю, что перед ее глазами стоят страницы таблоидов. – Все начинается с парочки сплетен, которые подхватывает пресса, карьера рушится, и все заканчивается реабилитационной клиникой…

– Эй, успокойся, с тобой так не будет.

– Откуда ты знаешь? – Ди трясет головой, ее волосы все еще сохраняют укладку со вчерашнего концерта. Даже сейчас, со смытым слезами макияжем, она выглядит как звезда.

– Знаю, и все, – говорю я.

Ди садится и вытирает размазанную по лицу косметику.

– Мэт уже будет там, когда мы приедем в Виргинию?

– Наверное.

– Понимаешь, он вечно был под прицелами камер.

– Да.

– Он знает, что делать.

Эта мысль почему-то успокаивает Ди. Она засыпает возле меня на полу, положив голову на подушку с полевыми цветами.

Когда все разваливается, на полу как-то надежнее, чувствуешь под собой опору. Ты в самом низу, и тебе больше некуда падать.

Я достаю ноутбук, чтобы посмотреть информацию о Мэте Финче. Ди он нравится, но это не показатель. Я от него пока что не в восторге. Мне очень не по душе, что он может извлечь выгоду из ситуации, которая заставляет мою лучшую подругу засыпать с опухшими глазами.

Поиск в интернете приносит свои плоды. Мэт Финч пропал с радаров на целый год, а на его сайте до сих пор нет даты предстоящего тура. Два года назад, когда ему было семнадцать, он пережил достаточно скандальный разрыв с девушкой. Его пассия стала невероятно популярной, когда начала рассказывать газетчикам об этом разрыве.

Покончив с его личной жизнью, я перехожу к музыке.

Пролистав песни на сайте, выбираю первую, название которой меня интригует – «Человек», – и надеваю наушники.

На фоне легкой барабанной дроби вступают фортепианные аккорды, плавно переходящие в голос Мэта Финча – он немного ниже, чем во времена «Финч Фор». Я закрываю глаза и вслушиваюсь. Мэт не лезет из кожи вон, поет легко и непринужденно, слова звучат естественно, как дыхание.

Я слушаю, о чем он поет. Ди говорит, что слова в песне, как бусинки в ожерелье – они могут существовать по отдельности, но вместе обретают больше смысла.

Ты знаешь, я всего лишь человек.

Могу согнуться, падаю, ломаюсь,

Порежешь – кровь течет, а не вода.

Ударишь – на осколки разбиваюсь.

Не надо слов, пусть говорят дела.

Ты мое сердце с собою унесла.

В какой-то момент мне начинает казаться, будто Мэт Финч подсмотрел мою жизнь и написал о ней песню. Мне слишком хорошо знакомо чувство, когда мир поворачивается к тебе жестокой стороной и ты беззвучно кричишь: «Я человек, мне больно, так нельзя!» У него красивый надломленный голос, будто он снова чувствует ту боль, о которой поет.

Я вдруг ощущаю на себе взгляд Ди – она уже проснулась, смотрит на меня и спрашивает, как только я снимаю наушники:

– Что слушаешь?

Она подозрительно прищуривается, и мне кажется, что меня застали на месте преступления.

– Хм… – Я закрываю сайт, будто прячу улики. Мне почему-то неловко, голова не соображает, и я даже не пробую соврать. – Если честно, сольный альбом Мэта Финча.

– Даже так?

– Ага. Он… э-э… – Я замолкаю, подбирая слова. – Это не так плохо, как я думала.

– Да, он классный.

Глаза Ди мечутся вместе с ее мыслями.

– Впервые услышав песню «Человек», я плакала.

Помолчав минутку, она вспоминает обо мне.

– Я уверена, он тебе понравится. Мэт хороший, понимаешь? Не такой, как все остальные в шоу-бизнесе.

Это нечаянное оскорбление людей ее круга заставляет меня улыбнуться. Ди снова ложится и, закрывая глаза, говорит:

– Он знает, что делать.

Пять долгих часов спустя мы прибываем в Ричмонд, штат Виргиния. Мы с Ди остаемся в автобусе, пока техперсонал не «обезопасит периметр» и не начнет разгружать вещи. Сидим на диване и ждем Мака, который должен нас забрать. В отеле, куда мы заходим через боковую дверь, тихо и спокойно, но меня бросает в дрожь при воспоминании о толпе репортеров. Губы Ди сжаты, и когда я замечаю, что она что-то ищет в телефоне, оказывается слишком поздно.

– Дай сюда. – Перед открытой дверью лифта я выхватываю у нее телефон и говорю, поворачиваясь к Маку: – Спасибо, дальше мы сами.

Дверь за нами закрывается, и глаза Ди снова наполняются слезами.

– Все очень плохо.

Я смотрю на экран телефона. Она искала информацию о себе, и, конечно же, за последние несколько часов слухи разрослись, как снежный ком. «Скандал с Лайлой Монтгомери: существует ли видео?» «Надежные источники», близкие к музыкальной индустрии, утверждают, что спонсоры намерены отказаться вкладывать деньги в тур Ди. На сайте журнала «Старгейзер» опубликована язвительная статья, хотя меньше недели назад они напечатали вполне себе миленькое интервью с ней. Вот сволочи!

Это напоминает мне, что я должна быть опорой для Ди. После катастрофы приходит время лучших друзей. Я должна ее защищать.

Как только лифт открывается на нашем этаже, я хватаю Ди за руку, потому что внезапно до меня доходит: эта фотография не просто порочит честь Ди, и дело не только в разглашении личной информации. Под угрозой вся ее карьера. Два года популярность Ди росла, и ей казалось, что так будет всегда. У нее нет запасного плана. Музыкальная карьера – все, чего она когда-либо хотела, о чем мечтала, ради чего работала не покладая рук. Ее спонсоры, поклонники, будущее – все зависит от мнения падких на сенсации журналистов и бдительных мамаш, которые перестанут покупать билеты на концерты Ди своим дочерям.

Пич еще не пришла, но наши чемоданы уже стоят на блестящей тележке. Ди направляется к ближайшему дивану и сворачивается на нем, как кошка.

– Как бы я хотела тебе хоть чем-то помочь… – Я сажусь рядом, словно могу прикрыть ее своим телом от всех грозящих ей опасностей.

– Ты помогаешь, ведь ты со мной, – говорит она и кладет ноги мне на колени. – Представь, если бы я осталась здесь одна. Ужас!

– Что, в прошлом туре с Пич разве плохо было?

Она пожимает плечами.

– Не плохо, просто иногда одиноко.

– А помнишь, как мы хотели упаковать меня в твой чемодан?

Я двигаю коленом, подбрасывая ее ноги. Ди поворачивается ко мне, и в ее глазах загораются искорки. Так бывает, когда ей в голову приходит идея новой песни. Ее взгляд скользит к огромному чемодану, стоящему у двери. Я знаю, о чем она думает, и раньше ни за что бы этого не сделала, но сейчас мне нужно ее развеселить.

– Ну, давай же, – умоляет она.

– Ладно, – говорю я, махнув рукой.

Ди вскакивает, тащит чемодан на середину комнаты и открывает. Мы вдвоем наклоняем его, и оттуда вываливается на ковер ее повседневная одежда: старые джинсы, широкие штаны для йоги, нижнее белье.

Я понимаю, что это глупо, но все-таки укладываюсь в чемодан, поджимая ноги. Ди начинает хихикать, снимая с меня босоножки, которые высовываются наружу. Это ее настоящий смех, заразительный и неудержимый. На публике она смеется мелодично и деликатно, не выходя за рамки дозволенного. А вот ее настоящий смех – самое смешное явление в мире. Она задыхается, повизгивает и гогочет, как гусь.

Трясясь от смеха, я кладу голову в угол.

– Подожми посильнее ноги, а то не застегнется, – хохочет она. – Если бы ты видела, как смешно!

Я складываю руки перед собой, гипс упирается мне в живот, поэтому приходится сменить позу, еще сильнее поджав колени. Узкие джинсы сидят как вторая кожа, но в них дико неудобно сгибать ноги.

– Ну что, я полностью влезла?

– Да! – С трудом разбираю, что говорит Ди, мешают толстые стенки чемодана. – У нас получится!

Она застегивает молнию, оставляя немного места вверху. Я высовываю голову и вижу, как Ди корчится от смеха. Может, нам так смешно, потому что мы устали и нам надо отвлечься. Неважно, в чем причина, но я тоже умираю от смеха. В одиннадцать лет мы своим хохотом будили ее маму. «Девочки, – пряча улыбку, строго говорила миссис Монтгомери, – успокойтесь и ложитесь спать».

– Там… возьми… мой фотоаппарат, – вспоминаю я.

Ди трясущимися руками достает его из сумки. Она немного успокаивается, и я очень надеюсь, что снимок не окажется размытым.

Неожиданно раздается ритмичный стук в дверь, и Ди чуть не роняет камеру. Я все еще слишком счастлива, чтобы беспокоиться о благополучии своей любимой игрушки. По какой-то причине то, что персонал отеля увидит меня в чемодане, смешит нас еще больше.

Ди расстегивает чемодан, чтобы я смогла вытащить руку, и я продолжаю его открывать, пока она бежит к двери. Ди смотрит в глазок и с радостной улыбкой распахивает дверь.

Стоящий за ней парень на вид чуть старше нас, светло-каштановые волосы слегка вьются возле ушей. Если это консьерж, то он самый сексуальный работник гостиничной индустрии в мире. А я тут сижу в чемодане, босая… Я встаю и пытаюсь поправить волосы.

– Здравствуйте, юная леди, – говорит гость, распахивая руки для объятий.

Откуда я его знаю?.. Всовываю ноги в босоножки и стараюсь вспомнить, кто он такой.

– Мэт! – Ди бросается ему на шею, и он поднимает ее в воздух.

Конечно, это Мэт Финч. Такой взрослый, что я его даже не узнала. Выпрямляясь во весь рост, проклинаю себя за то, что он застал меня в таком виде. Когда Мэт ставит ее на пол, Ди говорит:

– Так приятно видеть здесь друга. Спасибо, что приехал.

Он трясет головой.

– Столько шума из-за какой-то фотографии.

– Ох, не говори. – Она показывает рукой в мою сторону. – Это Риган, моя лучшая подруга.

Парень смотрит так, будто тоже откуда-то меня знает. Я бросаю на него оценивающий взгляд. Он хорош собой, но без звездной болезни. Из тех, кто не откажется посмотреть с тобой романтическую комедию и отдаст свою куртку, если ты замерзла.

– Здравствуй, я Мэт.

Я по-деловому протягиваю ему здоровую руку. Он ведь может оказаться врагом, пешкой в игре Лиссы.

– Приятно познакомиться.

– Риган зависает со мной все лето, – говорит Ди.

– Правда? Группи?

– Может быть, но только для Ди.

Я говорю намеренно резким тоном. Этот парень был симпатичным, даже когда мы были младше, а теперь возмужал и стал еще интереснее: высокие скулы, широкие плечи, тонкая талия.

Он приподнимает бровь.

– Понял.

Глаза у него – не то голубые, не то серые, волосы – что-то между каштановым и русым. Не могу понять, нравится он мне или нет, друг он или враг.

– Она шутит, – вставляет Ди, пытаясь разрядить обстановку. – Мы слушали твой последний альбом, и ей понравилось.

Я кусаю щеку. У Ди есть дурная привычка выдавать некоторые мои секреты без разрешения. Ему вовсе не обязательно знать, что мне нравится его музыка.

– Правда? – заинтригованно спрашивает Мэт.

– Да. Как ни странно, мне понравилось.

– Ой! – Он поворачивается к Ди. – Она всегда говорит то, что думает?

Ди кивает.

– Риган никогда не врет.

– Хм. – Он складывает руки на груди и обозревает комнату. – Не хотите пойти поужинать? Или вы тренируетесь залезать в чемоданы?

Ди смеется, а я почему-то смущаюсь. Мэт вновь смотрит на меня и шутливо поднимает брови. А я таю от его взгляда. Может быть, потому, что он поймал нас во время приступа судорожного веселья, или я заржавела за два месяца монашеской жизни, забаррикадировавшись в своей комнате. Так или иначе, Мэт Финч в первые же секунды своего появления выводит меня из игры. Похоже, непростое будет лето.

Глава 5

Роли – Саванна

Мэт приехал в понедельник, а уже к утру вторника в сети появились фотографии с нашего ужина. Согласно указаниям Лиссы, он прошел во внутреннем дворике местного бистро. Мы с Ди сидели под большим зонтом напротив Пич и Мэта перед бездонными бокалами чая со льдом и смотрели спектакль одного актера под названием: «Мэт веселит Ди».

Надпись под одним из фото гласит: «Летний роман или нечто большее?» На другом снимке Ди весело смеется над шуткой Мэта, держа его за руку. Мэт расспрашивал меня о моей камере и объяснял, что жутко нефотогеничен, а потом развлекал нас дурацкими выражениями лица, которые имеются в его репертуаре. Папарацци, судя по всему, засел в кустах ближайшего сквера, через дорогу от кафе. Никто из нас его не заметил, но я уверена, что тут не обошлось без наводки Лиссы.

Мэт показал нам свою коллекцию физиономий для камеры: Мистер Удивление, Подмигивающий Мак-дурик и Сэр Второй Подбородок. Пич рыдала от смеха, а я сжимала губы, чтобы не выплюнуть свой чай со льдом. Нас с Пич благополучно вырезали, зато добавили интригующее название: «Новый летний роман?»

«Лайла Монтгомери была замечена в ресторане с Мэтом Финчем. Ужин прошел в теплой и чрезвычайно дружеской обстановке. По слухам, Финч присоединился к летнему концертному туру певицы, чтобы петь на разогреве… а может, и не только».

Снимки сделали свое дело – разожгли слухи о Ди с Мэтом, а уже в среду вышла радиопередача, которая подлила масла в огонь. Ди дала интервью местной радиостанции по телефону, чтобы не ехать к ним. Пока она отвечала на вопросы диджея, мы сидели рядом с ней. Ключевым моментом интервью стало вмешательство предполагаемого героя-любовника.

– Лайла, – сказал диджей по громкой связи, – до нас дошли очень интересные слухи о вас и Мэте Финче. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Мы просто друзья, – на автомате ответила Ди.

Ей нравится, что не надо врать. Конечно, они с Мэтом вводят публику в заблуждение, но открыто лгать не приходится.

– Без комментариев! – прокричал Мэт из-за ее плеча, плюхнувшись на диван и наклонившись к телефону.

Ди захохотала и шикнула:

– Тс-с-с-с!

– Это был Мэт? – возбужденно спросил диджей.

– Без комментариев! – прощебетала она.

С точки зрения средств массовой информации, это интервью полностью доказывает, что Ди с Мэтом вместе. Во вторник в Ричмонде Мэт смотрел выступление Ди вместе со мной из-за кулис. Но вчера в Роли он стоял в VIP-зоне на виду у всех. Голову даю на отсечение, что его фотографии уже есть в сети. Публике и не нужно большего, чтобы сделать выводы о «зарождающемся новом чувстве». Несомненно, все это чушь, однако настроение Ди после появления Мэта заметно улучшилось.

– Мэт пробыл с нами всего три дня, а в Интернете почти не вспоминают тот злосчастный снимок, – радуется Ди.

Наш путь лежит на юг, ближе к побережью.

Когда она говорит про фотографию, в ее голосе слышна горечь, но она больше не плачет. Форумы на ее сайте пестрят комментариями с восклицательными знаками. «БОЖЕ МОЙ, Финчгомери!!! Какие они милашки!!! Наконец-то! ЭТО НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ!!!»

Положительные отзывы множатся, сайты по несколько раз в день загружают новые снимки и свежую информацию, какую только могут достать журналисты. Тем не менее ситуация с фотографией многому научила Ди, показала, как неустойчива хорошая репутация, как быстро от нее могут отвернуться те, кто еще вчера боготворил, и сколько ужасных слов может быть сказано в интернете. Она до двух часов ночи писала пост на своем сайте о том, как для нее важно быть примером для девушек, хотя прекрасно знала, что менеджеры не позволят его опубликовать. Ничего, она расскажет об этом на шоу в прямом эфире, где Лисса не сможет ее остановить.

– Послушай, Риган!

– Что?

– Как думаешь, может, написать Джимми, что я на самом деле не встречаюсь с Мэтом?

Хотя она ничего ему не должна, даже я чувствую, что это надо сделать. К тому же, Джимми умеет хранить секреты.

– А что подсказывает тебе интуиция?

– Напишу, – говорит Ди. Решительно кивает и смотрит в окно. Автобус заворачивает на заправку.

– Если тебе что-то нужно, я могу сбегать в магазин.

Она оживляется.

– Правда?

Мне удобнее ходить за перекусами одной. Если мы пойдем вместе, ей придется раздавать автографы водителям-дальнобойщикам и целым ордам путешествующих на каникулах семейств, а это надолго.

– Конечно, я все равно собиралась выйти.

– Чудесно. До смерти хочется орешков.

– Без проблем.

Я тянусь за сумкой и перекидываю через голову ремень. Сумка висит у бедра, а ремешок проходит наискосок через грудь. Ди утверждает, что такие сумки называют ранцами, а я отвечаю, что она слишком долго прожила в Теннесси.

– Подожди! – Она протягивает мне деньги.

– Ди, – говорю я, – прекрати.

Она чувствует в моем голосе стальные нотки и понимает, что лучше не спорить.

Найдя на полке любимую ореховую смесь Ди, ищу что-нибудь для себя. Есть нездоровую пищу на глазах у Ди жестоко, но меня это никогда не останавливало. Она большей частью придерживается здорового питания, для поддержания энергетического баланса и чтобы не толстеть. Я никак не могу решить, чего мне хочется больше: жевательных «Шведских рыбок» или «Эм-энд-эмс», как вдруг из-за угла появляется Мэт Финч с семейной упаковкой «Твизлерс» под мышкой.

Я вопросительно поднимаю бровь.

– Это ты себе купил столько или в автобусе вся твоя семья?

– «Твизлерс» – низкокалорийные конфеты. Так написано на пачке.

Он показывает мне упаковку, и я улыбаюсь.

– Ну, смотря сколько съесть. Если полкило за раз…

– Намекаешь, что мне нужно следить за фигурой?

Ему и вправду не нужно, но если он напрашивается на комплимент, то от меня он его не дождется. Я пожимаю плечами, возвращаясь к собственным размышлениям. Наконец выбираю конфеты, которые удовлетворяют мою любовь к фруктам и сладкому – изюм в шоколаде. Мэт проходит мимо меня к холодильнику, чтобы взять напиток. Боковым зрением я замечаю, что он выбирает розовую бутылку.

– Клубничное молоко, – удивляюсь я, пока мы идем к кассе. – Ничего себе!

Мэт оборачивается.

– Тебе не нравятся мои пищевые привычки?

– Нет, что ты! – Я становлюсь в очередь позади него. – Просто думала, что клубничное молоко пьют только восторженные восьмиклассницы на пижамных вечеринках.

– А я думал, – говорит он, со стуком поставив клубничную вкусняшку на прилавок, – что изюм в шоколаде едят только многодетные мамаши, оправдывающие свою тягу к шоколаду фруктовым происхождением изюма.

Мэт Финч наносит ответный удар. Мне нравится.

– Считайте вместе, – говорит он кассиру.

– Нет, – протестую я, хотя парень за прилавком уже пробивает мои покупки. – Ты думаешь, если я не знаменитость, то не могу позволить себе купить шоколадный батончик на заправке?

– Да знаю я, что можешь. – Мэт кладет на прилавок деньги. – Но если я заплачу за твои покупки, ты пожалеешь, что так со мной обращалась.

Ну уж нет, не пожалею.

– Ты меня плохо знаешь, – ухмыляюсь я.

– Может быть, – говорит он, открывая передо мной дверь. – Пока что.

Над заправкой простирается невероятно голубое небо с белоснежными хлопковыми облаками. По-моему, мы уже в Южной Каролине, хотя особых примет не наблюдается. Все тот же монотонный пейзаж – бесконечное шоссе, слепящее летнее солнце. Музыканты и техники вышли из автобусов, расположились на траве, вытягивают ноги, курят. Я замечаю среди них Пич, она стоит у входа и болтает со своим бойфрендом. Барабанщик Ди, имя которого я никак не могу запомнить, поднимает голову и бросает на меня выразительный взгляд.

Мэт у меня за спиной говорит:

– По-моему, я тебя раскусил.

– Скажи еще, что ты меня насквозь видишь.

Он улыбается.

– Ну, не насквозь, но кое-что о тебе понял.

– Думаю, тебе показалось.

– Тот парень только что посмотрел на тебя так, будто умирает от жажды в пустыне, а ты полный стакан воды. Знакомый приемчик?

Он прав, но я не собираюсь это признавать.

– Не то чтобы…

При улыбке на щеках Мэта появляются ямочки, неожиданные на таком худощавом лице.

– Понятно. Ты, как дикобраз, выпускаешь шипы, чтобы отпугивать придурков.

– У дикобраза иглы, а не шипы. И не надо делать вид, что ты меня уже сто лет знаешь.

Я быстро отворачиваюсь, чтобы последнее слово осталось за мной. Пусть с тоской смотрит мне вслед!..

Однако Мэт не отстает, проходит мимо своего автобуса и направляется к нашему.

– Ты куда? – спрашиваю я.

– Мне надо поговорить с Ди.

Я поднимаюсь в автобус и бросаю Ди ее орешки. Пакет приземляется рядом с ней на диван, и она нетерпеливо его хватает.

– Спасибо! – Увидев за моей спиной Мэта, она привстает. – Привет!

– Привет. Можно посидеть с вами до следующей остановки? Меня Риган пригласила.

– Нет, Риган тебя не приглашала, – отвечаю я.

Он подмигивает с хитрой улыбкой.

– Не на словах. Она пригласила меня взглядом.

Я мотаю головой, но Ди радуется компании.

– Чудесно! Напишем, как и хотели, вместе песню!

Мэт вскрывает пачку «Твизлерс».

– Точно, давай!

Несколько часов спустя я продолжаю обрабатывать фотографии, а Мэт с Ди работают над совместной песней. Они уже обсудили концепцию и основные аккорды, которые Мэт сыграл на гитаре. Теперь он полулежит на одном из диванов, закинув руки за голову. Ди сидит, скрестив ноги, и строчит в блокноте текст.

– Так. – Мэт проводит рукой по волосам. – У меня есть идея. Можно назвать песню «Ди Монтгомери – талантище, а Мэт Финч – бездарный неудачник».

– Прекрати. – Она шлепает его по ноге. – Твои новые песни великолепны.

– Моим «новым» песням уже больше года. Творческий кризис. Застой. Я в тупике.

– Мы сейчас напишем что-нибудь крутое, – обещает Ди.

Ее улыбка перерастает в неудержимый зевок, и она широко открывает глаза.

– Ты вообще этой ночью спала? – спрашиваю я.

После того как мы вернулись домой с концерта, она несколько раз вставала и уходила в гостиную.

– Совсем немного. На меня нашло вдохновение. Я кое-что придумала и хотела записать, чтобы не забыть.

Я, конечно же, в курсе. Она уходила в общую комнату и старалась играть тихо, но я все равно слышала. Мне нравится слушать, как она работает над новой песней, в такие моменты я вспоминаю время, когда мы были младше, еще до того, как Ди начала выступать на сцене.

– Если будешь мало спать, заболеешь, – предупреждаю я серьезным тоном, копируя южный акцент Пич.

Она снова смеется и тут же зевает.

– Ладно, пойду прилягу. Разбуди меня, когда будем подъезжать к Саванне.

– Обязательно, – отвечаю я, возвращаясь к экрану компьютера.

Я обрабатываю фотографии с прошлого концерта в Роли. Один снимок получился просто супер: Ди стоит с микрофоном в одной руке, а другую держит на бедре. У нее задорный и в то же время мечтательный вид. Я перемещаю фото в папку, которую назвала «Годятся для портфолио», в ней мои самые любимые снимки.

Ди плетется к кровати, а Мэт смотрит на меня и уважительно кивает:

– Офигенная пародия на Пич!

Я пожимаю плечами:

– Каждый день тренируюсь.

Мы оба молчим, но я ощущаю на себе его взгляд. Наконец он говорит:

– Ты специально скрываешь свои истинные чувства?

Не люблю, когда меня пытаются понять. Поэтому преувеличенно пожимаю плечами, выражая свои истинные чувства: безразличие с ноткой раздражения.

Мэта не так просто смутить. Его улыбка становится еще шире.

– Вот сейчас, например, я не понимаю, ненавидишь ты меня или считаешь самым лучшим парнем на свете.

– Ни то ни другое. – Он, конечно, классный, но я не могу назвать его лучшим парнем на свете. Мне и сравнивать особо не с кем. – Я тебе не доверяю.

Мэт поднимает брови, но я вижу, что он не обижается. Похоже, я произвела впечатление.

– Грубо, зато честно.

Сложив руки на груди, я смотрю на него в упор. Присутствие Мэта не дает мне покоя уже несколько дней. Пока Ди спит, я могу высказать ему все, что думаю.

– Мне кажется, ты приехал неспроста. Слишком уж быстро ты согласился присоединиться к гастролям. Что, если ты хочешь использовать неприятное положение, в котором оказалась Ди, в своих целях?

Я молчу, давая ему понять свою точку зрения, и, конечно, он тоже скрещивает руки на груди, принимая оборонительную позу. Впрочем, он выглядит еще и удивленным.

– Ты несколько лет где-то пропадал, работаешь на тот же лейбл, что и Ди… Может, снимок распространила Лисса или вы вместе это спланировали, чтобы перезапустить твою карьеру?

– Ничего себе, – говорит Мэт, по-прежнему улыбаясь, и это подтверждает, что он – самоуверенный задавака, как я и думала. – Ты рубишь с плеча.

Я держу руки на груди и ни за что не моргну первой.

– Ладно, постараюсь объяснить. – Положив руки на колени, он наклоняется вперед, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и расправляет плечи. – Так вот, первое. Я вышел из музыкального бизнеса по своей воле и даже не уверен, что хочу в него вернуться. Второе. Не так давно бульварные газетенки изваляли мое имя в грязи, а потом долго полоскали его на своих страницах. Поэтому я знаю, что чувствует сейчас Ди. И еще: я искренне переживаю за нее и никогда не сделаю ей больно.

Я молчу, пристально глядя ему в глаза, жду, когда проявится фальшь. Его обычное насмешливое выражение меняется на серьезное, которого я еще не видела.

– Спасибо, что честно спросила.

Я смотрю на него с вызовом.

– Не помню, чтобы я тебя о чем-нибудь спрашивала.

– Если бы на месте Ди оказалась моя сестра, я бы задавал те же вопросы.

– Я ничего не спрашивала.

– Тебе интересно, что мне нужно от Ди. Ничего. Я хотел что-то изменить в своей жизни, и тут как раз подвернулся тур. Удачное стечение обстоятельств, и вот я здесь.

Ладно. Я ему верю. Когда мне врут, я обычно это вижу. Неосознанные жесты, выбор слов – вранье выдает себя. Но Мэт не врет.

– Ладно, мир, – говорю я наконец.

– Мир, – кивает он.

Я возвращаюсь к редактированию.

– А что ты делаешь?

– Обрабатываю фотографии.

– Со вчерашнего концерта?

Я киваю, не отрывая взгляда от экрана. Теперь, когда я поняла, что ему можно доверять, я признаю, что в Мэте Финче есть положительные черты. Может быть, их даже несколько. Мне нравится, что после его приезда Ди немного успокоилась. Мне импонирует его самоирония и перекатывающиеся под кожей бицепсы, когда он играет на гитаре. Мэт заинтересовывает меня все больше, хотя я изо всех сил пытаюсь убедить себя, что это не так. Я по кирпичику строю барьер по всему периметру своего существа. При данных обстоятельствах это жизненно необходимо. В конце концов, моя левая рука еще загипсована и неподвижна.

Мэт встает с дивана и садится рядом со мной, касаясь меня ногой. Я пугаюсь этой внезапной близости и отворачиваю экран. Вблизи от него пахнет обычным мылом для рук.

– Мне что, нельзя посмотреть фотографии?

Он едва сдерживает улыбку, словно мое поведение его забавляет.

– А ты любишь, когда заглядывают в книгу через твое плечо?

Улыбка становится шире, Мэт отодвигается на добрых полметра, а затем произносит покровительственным тоном:

– Прости, не будешь ли ты так добра показать мне фотографии со вчерашнего выступления?

– Нет.

– Ну пожалуйста! Хоть одну!

Если он всю дорогу до самой Джорджии будет вести себя как маленький капризный ребенок, я прибью его загипсованной рукой. Но когда я поднимаю глаза, чтобы предупредить его об этом, то вижу, что ему и вправду очень хочется увидеть фотографии. Чистый естественный отбор. Не будь он таким милым, не прожил бы так долго со своим любопытством.

– Ладно. – Я поворачиваю экран в его сторону.

– Ничего себе! – Мэт наклоняется ближе и внимательно рассматривает фото, которое я только что отредактировала.

– Да, это она.

– Ясное дело она, а кто же еще?

Он поднимает взгляд.

– Я имею в виду, что тебе удалось запечатлеть определенную грань ее красоты. Ди маленькая и хрупкая, но обладает очень мощной энергетикой и хорошо владеет собой.

Я смотрю на фото. Это отличный снимок, но я не понимала, что он все это выражает. Снова поворачиваю экран к себе.

– Ну да, спасибо.

– Ты давно фотографируешь?

– Три года. С девятого класса.

– И ты хочешь… стать папарацци?

Вот гад!

– Почему обязательно папарацци? Я хочу фотографировать концерты, политические события, красивые места, страны, охваченные революцией. Фотографии, которые сопровождают новости. Фотожурналистика.

От моей искренности его тон смягчается.

– Ты талантлива.

– Ты видел только одно фото. И на нем твоя девушка.

Он резко поворачивается ко мне.

– Чего-чего?

– Я в курсе, это рекламный ход. Но согласись, в нее все влюблены.

Мэт качает головой.

– Я люблю Ди как брат, понимаешь? Она очень похожа на мою сестру. Не думаю, что смог бы полюбить ее по-другому, даже если бы захотел.

Я борюсь с искушением наморщить нос. Ему всего лишь девятнадцать, и я надеюсь, он не думает, что я для него слишком мала. Это разрушило бы все мои планы. Ничего серьезного, просто флирт ради флирта. Поиграть в кошки-мышки. Я, конечно, буду кошкой, а Мэту достанется роль мышки.

– К тому же, – задумчиво произносит он, – мне всегда больше нравились темноволосые девушки.

И в довершение всего показывает мне свои ямочки. В груди разливается тепло, но я сдерживаюсь и качаю головой.

– Откуда в тебе столько самоуверенности?

– Слава избаловала. Кроме того, я знаю, что Ди до сих пор расстроена из-за… сама знаешь кого. Он вроде неплохой парень, – добавляет Мэт, глядя на меня.

Его голос тих и мягок, словно о таких грустных вещах нельзя говорить обычным голосом.

– Да, очень хороший.

Я вспоминаю, как Джимми таскал меня на руках к грузовику после пьяных вечеринок, как избил в раздевалке Пита Хэрмона, когда тот назвал меня шлюхой, и как смотрел на мою лучшую подругу, будто никогда не видел девушку прекраснее.

– Но Джимми считает, что тянет Ди назад. Ему кажется, что без него ей будет лучше.

Мэт качает головой.

– По-моему, это глупо. Они оба так страдают в разлуке, что просто должны быть вместе.

– Да.

Мои руки сложены на коленях, одна из них все еще в гипсе. По какой-то причине я впадаю в меланхолию.

– Должно быть, приятно, когда тебя так любят. Джимми любит Ди больше жизни, и, хотя они не вместе, она об этом знает.

Тут же на меня накатывает обжигающая волна стыда. Понятия не имею, что заставило меня заговорить о таких личных переживаниях. Как я могла признаться, что мне хочется такой любви, какой Джимми любит Ди? Так любят друг друга родители Ди. Я видела такую безусловную любовь, но никогда ее не испытывала. Я смотрю на Мэта, надеясь, что он не ухмыляется. К счастью, он серьезен.

– Да, – кивает Мэт, глядя на проплывающий за окном пейзаж. – Наверное, это приятно.

Возвращаясь обратно к снимкам, я размышляю о диафрагме фотоаппарата, которая регулирует, сколько света попадает в объектив. Я запрограммировала себя так, чтобы получать как можно меньше света. В моем сердце есть место для Ди и для моего папы. И все.

Повстречав Блейка, я позволила себе немного открыться. Снимок получился засвеченным. Я сгорела. Почему только я сама не догадалась? Какое будущее может быть у отношений, завязавшихся на общественных работах по решению суда? Что тут скажешь… Во всем виноват оранжевый комбинезон.

Блейк покорил меня тем, что всегда находился в движении. С ним постоянно что-то происходило: то заглянет еще на одну вечеринку, прежде чем разойтись по домам, то зависнет на выходные в плавучем доме у друзей… самые разные приключения, какие только можно придумать. Он совершал безрассудные поступки, неизменно находился в центре внимания и был своим на любой вечеринке. Где бы он ни появился, все его знали, дружески хлопали по плечам и называли прозвищами сомнительного происхождения.

За два года до нашей встречи он окончил школу и вылетел с первого курса колледжа. Мне, наверное, следовало обратить внимание на окружавшую его ауру безответственности. Но тогда мне было плевать на будущее Блейка – я думала, что это ненадолго. Мне просто нравилось гулять с ним, чувствовать его руку на своем плече, смеяться шуткам его бесшабашных приятелей. При всех его недостатках с Блейком никогда не было скучно. Я сама не заметила, как привязалась к его томной улыбке и резкому парфюму, перебивавшему запах травки. Мне казалось, что я нашла свое место, и было приятно. Пока не случилась беда.

Гипс сегодня особенно тяжелый, и я отчаялась унять зуд, который мучает меня уже больше месяца. Я просовываю палец под повязку, пытаясь почесать хотя бы в том месте, где могу достать. «Пусть это будет твой кокон», – сказала мне психолог, и я закатила глаза. У меня не хватает терпения на постепенные метаморфозы. Я просто хочу быть свободной.

Глава 6

Чарлстон

– Дайте мне слово, – требует Пич. – Если появится хоть малейшее подозрение, что вас кто-то узнал, вы немедленно уходите!

Поздним субботним вечером мы сидим в нашем номере в Чарлстоне. Ди отыграла ранний концерт на открытой площадке. Благодаря прекрасной погоде, настроение получилось удивительно свежее, летнее. Это последнее шоу без Мэта на разогреве. Группа Ди уже выучила его песни, и теперь он будет петь на всех концертах. А сегодня он попросил владельца местного бара разрешения сыграть у них, чтобы порепетировать перед концертом. Тот согласился, и Мэт позвал нас послушать.

– И не забудьте, завтра рано вставать, уезжаем в Литтл-Рок, – продолжает Пич, покусывая ноготь на большом пальце.

Бедняжка переживает из-за нашей вылазки, но не настолько сильно, чтобы отменить свидание с Грегом и потащиться с нами в бар. Пич – лучшая сопровождающая в мире.

– Поэтому я очень вас прошу вернуться в отель до комендантского часа.

– Хорошо, хорошо.

Ди поправляет каштановый парик с прямыми длинными волосами. Визажист нарисовала ей темные брови, и Ди взяла мою одежду. Топ с глубоким вырезом и джинсы-скинни – намного уже, чем те, что она обычно носит. Вместо привычных балеток Ди обула туфли на шпильках. Ничего общего с Лайлой Монтгомери.

При обычных обстоятельствах она бы ни за что не рискнула пойти в бар. Однако Мэт обещал провести нас на выступление, а Ди очень интересно, что он будет петь на концерте. Кроме того, она в восторге от идеи перехитрить репортеров.

Ди роется в шкатулке с украшениями, стоящей на умывальнике в ванной.

– Ага, вот!

Находит цепочку с кулоном и, не спрашивая, надевает мне на шею. Это серебряная стрела, указывающая вправо. Ди знает, что мне понравится, и она права.

– Я так рада! – Она хлопает в ладоши. – Я чувствую себя обычным человеком!

А я нет. Мною владеет непривычная нервозность. Я никак не могу разобраться в своих чувствах к Мэту, и мне это не нравится. Выбирая одежду, я волновалась о том, чтобы не слишком вырядиться, и решила надеть простое черное платье по фигуре. Цепочка придает ему женственности. Я наклоняюсь к зеркалу и поправляю поднимающий грудь бюстгальтер.

Пич преувеличенно громко вздыхает, и я бросаю на нее вопросительный взгляд. Она не скрывает своих эмоций по поводу моего гардероба. Каждый раз, когда я удостаиваюсь взгляда кого-нибудь из музыкантов, Пич смотрит на меня так, будто я танцую на шесте.

– Тебе всего семнадцать, – неодобрительно говорит она.

Ди, не понимая, что Пич обращается ко мне, отвечает:

– Я знаю! Жизнь коротка!

Я рассматриваю обильный макияж Ди, подыскивая подходящие слова.

– Ты выглядишь… секси.

– Секси? – Она хохочет над собой, глядя в зеркало. – Это ведь твои вещи.

– Я в курсе. – Я тоже смеюсь. – На тебе они смотрятся как-то странно.

Она покачивает бедрами в победном танце.

– Класс! Дико интересно!

– Ты Лайла Монтгомери, куда уж интереснее!

– Сегодня я Ди. Это наш вечер, и я хочу жить. Немного свободной побыть.

Стихи получаются у нее сами собой. Еще раз крутанувшись на каблуках, она хватает сумочку и берет меня за руку.

Уже у двери мы слышим последнее напутствие Пич:

– Будьте осторожны, слышите?!

К моему удивлению, у входа в клуб Ди ведет себя достаточно уверенно для человека, который никогда не был в клубе для совершеннолетних без представителей лейбла. Мак высадил нас перед входом, предварительно прочтя короткую лекцию о важности принятия правильных решений. Он будет смотреть телевизор в спорт-баре за углом и, если Ди узнают, сразу же нас заберет.

– Гости Мэта Финча, – говорит Ди вышибале на входе, изучающему список приглашенных. У него за спиной висит афиша: «Мэт Финч, живой звук, только сегодня». – Саманта Алабама и Реджина Оу.

Мэт скинул нам наши имена сообщением по дороге в клуб, и Ди хохотала над такими псевдонимами. Я понятия не имею, как он пришел к имени Саманта, но понимаю, что он заменил Монтгомери на Алабаму. А мое новое имя рассмешило даже меня.

Вышибала протягивает нам браслеты и желает приятного вечера.

Ди хлопает в ладоши и улыбается, будто мы приехали в Диснейленд, а не в дешевый бар. Хотя должна признать, клуб выглядит лучше, чем я ожидала. Он достаточно чистый, с блестящей дубовой барной стойкой, а посетители в основном студенты. Мы точно сюда вписываемся.

– Пойду возьму нам выпить, – говорю я.

Улыбка Ди увядает.

– Риг, я думала, ты не…

– Не бойся. Я имела в виду воду.

Она заметно расслабляется.

– Я с тобой. А потом поищем местечко.

Мы стоим возле бара, и Ди с любопытством оглядывается по сторонам. Она замечает поодаль парочку, которая страстно целуется, и мне хочется закрыть ей глаза рукой. Я чувствую себя дьяволом-искусителем, который ведет падшего ангела сквозь ад.

Поднимаю два пальца и показываю бармену на воду. Он кивает и продолжает заниматься более неотложными делами. Я не привыкла заказывать воду, но прекрасно знаю, что бармен сначала обслужит тех, кто пьет спиртное, и только после этого мы получим свой напиток трезвенников. Ди опирается рукой о барную стойку, а я сажусь на табурет. Бармен подает пиво симпатичной девушке со спутанными волосами и раскрасневшимся лицом. Я вижу, что она находится в блаженном состоянии «явсехлюблювытакиемилыежизньпрекрасна». Она внимательно смотрит на мою подругу и вдруг выдает:

– Обалдеть! Тебе говорили, что ты похожа на Лайлу Монтгомери?

– Да, пару раз. – Ди отбрасывает назад свои поддельные каштановые волосы.

– Не вижу никакого сходства, – вмешиваюсь я и добавляю, глядя на Ди: – Без обид.

– Я и не обижаюсь, – улыбается Ди, а девчонка продолжает ее рассматривать.

Я уже начинаю планировать побег, но Ди выглядит совершенно спокойной.

– Это все из-за формы лица, – решает девушка.

К моему огромному облегчению, она смеется, выплескивая немного пива на пол.

– Мне иногда говорят, что я похожа на Киру Кинг. А я им: ничего подобного! Она шлюха и даже петь не умеет.

Кира – певица-актриса-модель, на пару лет старше нас. Ди с ней знакома.

– Ты намного симпатичнее Киры, – заявляет Ди.

– Я знаю!

– Брианна! – ее зовут. – Иди сюда!

– Мне нужно идти, – говорит девушка, снова поворачиваясь к нам. – Не хочу пропустить выступление Мэта Финча, он такой нямочка.

Я презрительно фыркаю ей вслед. Идиотка. Мэт человек, а не яблочный пирог.

Наконец бармен ставит перед нами воду, и Ди сияет.

– Как весело!

– Болтать у стойки с юной алкоголичкой?

Она поводит плечами.

– Я и не помню, когда разговаривала с людьми о чем-то, кроме работы.

На мгновение мне становится ее жалко. Весь мир видит деньги, блеск, идеально уложенные волосы и дорогие наряды. Никто не знает, что у Ди внутри, никто не понимает, что она в клетке. Ее слава – сказочно красивый дом грез, который Ди построила сама. Она живет в нем за неприступным забором, ограждающим от реальной жизни.

Мы усаживаемся за столик поближе к сцене, которая представляет собой небольшую платформу с микрофоном и усилителем. Темно-синий бархатный занавес пересекают лучи белого света. Не думаю, что Ди когда-либо выступала на такой крошечной сцене. Она вертит головой, разглядывая людей.

Я подношу стакан с водой к губам здоровой рукой, а сломанную прячу под стол. Надо было надеть куртку, чтобы прикрыть гипс. Но сейчас июнь, мы в Чарлстоне, и в клубе, несмотря на кондиционеры, страшная духота. Перед сценой собралась кучка фанаток, и туда же пробиваются остальные. Все они разоделись в самые откровенные наряды, будто каждая мечтает провести ночь с Мэтом Финчем. Желаю удачи.

Пока я рассматриваю фанаток, на сцену запрыгивает бочкообразный парень лет двадцати пяти и наклоняет к себе микрофон.

– Всем привет! Спасибо, что пришли, – говорит он. – Хотя наша сцена обычно используется для караоке, сегодня мы приготовили вам сюрприз. Леди и парни, которые притворяются джентльменами, чтобы увести этих самых леди к себе домой, встречайте – Мэт Финч!

Поднимается визг, девчонки толкаются, чтобы пробиться ближе к сцене. Они пытаются аплодировать, не выпуская из рук бокалы, и на сцене появляется Мэт. Ди громко свистит, и это еще больше заводит толпу. Неплохо, если бы все эти девицы уселись и не закрывали обзор. Переставляя кресло, вытягиваю шею, чтобы разглядеть сцену за долговязой блондинкой – зачем ей такие высоченные каблуки?

Гитара Мэта висит на ремне, закрывая собой почти всю рубашку. Я впервые вижу Мэта Финча в качестве исполнителя; сейчас, когда мы познакомились поближе, мне как-то странно видеть его на сцене. Здесь он выглядит не таким самонадеянным, как в автобусе, однако ведет себя достаточно уверенно, и у него хорошая улыбка.

– Раз, – говорит он в микрофон. – Раз.

Визг и свист усиливаются. Большинство посетителей мужского пола держатся подальше от сцены, болтая между собой и как бы показывая, что они здесь не ради Мэта. Кажется, армия его поклонников состоит исключительно из сумасшедших девиц.

– Отлично, – улыбается Мэт. – Всем привет. Я Мэт Финч.

Они хлопают и кричат, как банши, наглотавшиеся веселящего газа. Поклонницы Ди – девочки-подростки и еще младше – тоже кричат от восторга на ее концертах. Но эти воют, как взбесившиеся уличные кошки, требующие объедков.

– Спасибо. – Мэт проводит рукой по волосам. – Спасибо, что разрешили мне здесь спеть. У меня сегодня генеральная репетиция перед туром. Вы слышали о девушке по имени Лайла Монтгомери?

Толпа опять ревет, и в этот раз к крику девушек добавляются мужские голоса.

– Ой, как мило, – улыбаясь, шепчет Ди.

Мэт наигрывает на гитаре первые аккорды.

– Завтра я буду петь на разогреве у Лайлы, а сейчас только предварительный прогон. Поехали.

Он начинает с песни, которая была популярна еще во времена «Финч Фор». В сольном исполнении она звучит намного интереснее. Девушки подпевают, шатаясь как… в общем, как пьяные. Затем Мэт переходит к каверу на «Каролина в моих мыслях» Джеймса Тейлора. Все в баре начинают танцевать, радуясь и подпевая. Наверное, мы с Ди здесь единственные жители другого штата, хотя Ди вполне может сойти за свою – она полна энтузиазма.

К пятой песне я почти забываю о том, что Мэт Финч – тот самый парень, который всю неделю действовал мне на нервы. Сейчас он кажется более человечным, открытым и мягким. Это всего лишь выступление в клубе, но в его голосе столько искренности, будто он поет для своих друзей. Я ловлю себя на мысли, что завидую микрофону, который находится так близко к его губам.

Мэт объявляет песню, которая поразила меня еще до того, как я его встретила – «Человек». Я полностью погружаюсь в музыку, аккорды внутри меня словно гигантская волна, то поднимаются, то отступают. Мир вокруг расплывается, и я вижу только лицо Мэта. Мыслями он где-то далеко, его глаза закрыты. Кажется, будто он в одиночестве поет у себя в комнате, а мы все – случайные зрители.

Боль в его голосе так неподдельна, что я чувствую ее сердцем, как свою собственную. Хочется узнать его ближе, увидеть его шрамы и понять, чувствует ли он то же, что я.

Понимаю, это смешно. Но мое желание сильнее, чем тупая тяга к никотину или стремление выпить четвертую кружку пива. Я жажду перемен, новизны. Тянет вернуться назад и стереть все свои ошибки розовым школьным ластиком, как в контрольной по математике. Жаль, что эти ошибки написаны не карандашом.

Песня уносит меня с жесткого деревянного стула, и я оказываюсь где-то в другом мире. Я забываю, что зал полон народу, пока какие-то пьяные девицы снова не начинают подпевать. Так бы и выплеснула на них свою воду со льдом!..

Мэт останавливается, чтобы выпить воды.

– Как дела, Чарлстон?

Толпа шумит – он их покорил.

– Отлично. – Он снова берет в руки гитару. – Песня, которую вы сейчас услышите, новая. Надеюсь, понравится. Она называется «Не сейчас».

Первые аккорды оптимистичные. Обнадеживающие. Мэт начинает петь, и я жадно вслушиваюсь в слова, пытаясь понять смысл.

Я не был так давно

В стране своих надежд,

Где целый день мечтал

Твое лицо увидеть.

Не знаю, что скажу,

И что ты мне ответишь.

Но я уже пишу

Признание в любви.

Я чувствую, что мое лицо вспыхивает, и это не из-за духоты в клубе. Он написал песню о Ди?

Мы спорим до утра

Бессонными ночами.

Но это все потом,

И надо подождать.

Мы только встретились

А мне уже понятно

Что будешь ты моей,

Но только не сейчас.

«Только встретились» – это явно не о Ди, они сто лет знакомы. Возможно, эта песня не о ком-то конкретном. Строго говоря, недавно Мэт познакомился со мной. Но он не стал бы писать песню обо мне и тем более не приглашал бы меня ее послушать.

– Какая крутая песня, – шепчет Ди.

Мэт закрывает глаза, и гитара становится громче, врываясь во второй куплет.

А взгляд твой говорит:

Увлечь меня не сможешь.

Я путаюсь в словах

И в мыслях хаос тоже.

Свалилась мне на голову,

Когда совсем не ждал,

Улыбка, дерзкий взгляд

И чертики в глазах.

Может, он написал это, чтобы подтвердить свои фальшивые отношения с Ди? Наверное, так и есть.

Откуда ты взялась,

Девчонка-недотрога,

Что с первого же взгляда

Всего меня прочла.

Совсем еще короткая

С тобой наша дорога,

Но верю, будем вместе,

А ты не знаешь этого пока.

В моей голове роятся мысли. Я хочу, чтобы эта песня была обо мне. Нет, что за глупость! Конечно же, я не хочу, чтобы она была обо мне. Зачем мне звездный мальчик, который находится в псевдоотношениях с моей лучшей подругой? Да, он классный, и что с того? Стоит мне захотеть, и я уйду из этого клуба с любым парнем. Только новая Риган так не поступит. Кроме того, Мэт Финч классический положительный герой, он ни за что не начнет ухаживать за такой, как я. Это исключено.

– Ух ты! – говорит Ди, когда песня заканчивается. – Эта песня просто покорит публику.

Хорошо, что Ди не предположила, будто эта песня обо мне. Потому что она не обо мне.

Мэт объявляет последнюю песню и играет еще одну композицию из сольного альбома. Толпа неистовствует, девчонки не сводят с него глаз, как загипнотизированные удавом кролики.

Под одобрительные возгласы и свист он исчезает за кулисами. Толпа рассасывается, бармен ставит обычную клубную музыку. Лицо Ди светится от восторга. Как здорово, что Мэт вытащил ее из отеля.

Боковым зрением я замечаю, что он пробирается сквозь толпу к нашему столику. Его немедленно обступает группа поклонниц с телефонами и дешевыми «мыльницами», прося с ними сфотографироваться. Девушки тянут к нему руки, щелкают вспышки, он игриво улыбается, и к моему горлу подступает тошнота. Оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что никто не смотрит, я наклоняюсь к столу и поправляю пуш-ап бюстгальтер.

– Привет.

Вблизи видно, что его рубашка пропиталась потом. На любом другом это выглядело бы отвратительно, а на Мэте – почему-то даже сексуально, и я силой заставляю себя отвести взгляд.

– Ты замечательно выступил, – говорит Ди, пока я соображаю, как его похвалить.

Что сказать? «Когда я услышала эту песню, мне показалось, что мы знаем друг друга сто лет, словно мы были вместе в прошлой жизни. Ты зацепил меня, хотя совсем не знаешь, что творится в моей душе. Пообщаться бы с тобой наедине и понять, какие еще чувства ты у меня вызываешь».

– Ну да, неплохо, – я растягиваю губы в подобие улыбки. Чем больше я вижу увивающихся вокруг него девчонок, тем меньше мне хочется быть одной из них.

Его улыбка так же вежлива и неубедительна, как моя.

– Спасибо.

– Новая песня, – говорит Ди, беря его за руку, – просто великолепна.

– Спасибо.

Глаза Мэта на короткое мгновение задерживаются на мне. Отпиваю из стакана, просто чтобы что-то сделать. Вода кажется холоднее, чем раньше. Наверное, я разгорячилась.

– Я лучше пойду, пока нас не увидели вместе, – говорит он.

Ди кивает и делает шаг назад. Словно по команде, к Мэту подходит какая-то девушка и легонько трогает его за талию. Симпатичная – высокая, с длинными темными волосами и почти без макияжа. Она мило растягивает слова:

– Привет, прости за беспокойство. Не мог бы ты сфотографироваться со мной и моими друзьями?

Ненавижу, когда девушка покусывает губы, строя из себя саму невинность.

– Конечно, – отвечает Мэт.

Не желая быть свидетелем всего этого, я говорю:

– Подышу свежим воздухом.

Под «свежим воздухом» я, конечно же, подразумеваю сигарету. Пробираюсь сквозь лабиринт тел к двери. Снаружи разговаривают и курят несколько человек. Я перехожу дорогу и становлюсь в очередь к маленькому киоску между прыщавым парнем с огромным стаканом газировки и пачкой «Читос» и женщиной, покупающей пять лотерейных билетов. Когда я показываю продавцу фальшивое удостоверение штата Теннесси, подтверждающее, что мне двадцать один, у меня предательски потеют ладони. Впрочем, он даже глазом не моргает. Ухожу, торжествуя победу, с сигаретами и зажигалкой в руках.

Возвращаюсь к бару и ныряю в переулочек, где никто не помешает мне спокойно подумать. Прислонившись спиной к стене, закуриваю. Время замедляется. Я наслаждаюсь каждой затяжкой, в груди разливается приятное тепло. Я чувствую себя виноватой, и это одновременно отвратительно и прекрасно.

– Ты куришь? – раздается вдруг голос рядом со мной.

Я оборачиваюсь и вижу идущего ко мне Мэта с телефоном в руке. Он надвинул бейсболку на самые глаза.

– Нет. – Дым вырывается из моего рта, будто пар от чашки горячего чая.

Мэт подходит почти вплотную. Я замираю, парализованная его неожиданной близостью. Наклонившись, он смыкает губы на сигарете, зажатой между моими пальцами. Я ожидаю, что он сейчас сделает длинную глубокую затяжку, запретную для профессиональных певцов. А он зубами вытаскивает сигарету из моей руки и роняет на землю. Затем растаптывает ее ногой и победно вскидывает руки, словно матадор, победивший разъяренного быка.

У меня отвисает челюсть.

– Зачем… ты… это… сделал?!

Мэт вновь приближается ко мне, приподнимает пальцем козырек бейсболки, открывая лицо, и самодовольно улыбается, демонстрируя свои ямочки. Я раздумываю, куда лучше его ударить, правая рука так и чешется. Но вспоминаю о неправильном решении, из-за которого оказалась в гипсе левая.

– Курить жутко вредно, – говорит Мэт.

У него серые, как дым, глаза. Мне срочно нужна еще одна сигарета: у меня начались галлюцинации. Он кажется мне огромной сигаретой с дымчатыми глазами.

Я теряю дар речи. А Мэт как ни в чем не бывало танцующей походкой движется обратно к двери клуба, засунув руки в карманы. Он нарушил мое личное пространство и по меньшей мере пять социальных границ – и радостно уходит. Я роюсь в сумке – чем бы в него запустить; к сожалению, обнаруживаю лишь скомканный чек и мелочь из магазина.

Монеты не самые тяжелые – несколько пенни и парочка по десять центов, – но по крайней мере одна из них попадает ему в ногу. Остальные с металлическим звоном падают на тротуар.

Обернувшись, Мэт притворяется, что ему не хватает воздуха, словно он получил пулю в сердце, а не пару монет в ногу. Мнет рубашку на груди и театрально хрипит:

– Я не продаюсь, леди!

Народ вокруг смотрит на меня, как на ненормальную. Нет, этот самодовольный наглец переходит все границы!.. Прежде чем я успеваю прокричать что-то в ответ, он посылает мне ослепительную улыбку и заходит обратно в клуб.

Черт. Я хочу, чтобы эта дурацкая песня была про меня.

Я остаюсь снаружи и медленно выкуриваю вторую сигарету – ему назло, да и успокоиться надо. Ко мне подходит какой-то тип, начинает клеиться. Я лениво отвечаю на его комплименты, потом мне надоедает. Я надеялась, что Ди выйдет и будет ругать меня за курение, но она даже не потрудилась прислать сообщение. Прошло больше сорока пяти минут. Наверное, злится, что я оставила ее одну.

Проскользнув в бар, я замечаю, что людей стало почти в два раза больше. Теперь вместо песен Мэта в зале играет ритмичная танцевальная музыка. На танцполе вяло покачивают бедрами и размахивают руками несколько человек, набравшихся пива.

Ди как сквозь землю провалилась. По привычке ищу взглядом золотистые локоны и вдруг вспоминаю, что она в темном парике. Набираю ее номер, прикрыв ухо рукой, чтобы лучше слышать, однако в ответ раздаются сначала гудки, а затем переадресация на голосовую почту. Я начинаю думать, что она ушла без меня, потому что Ди всегда психует, когда я курю. Только собираюсь набрать Мака, как вдруг кто-то трогает меня за локоть. Мэт.

– Ты не видела Ди?

– Нет! – Я сердито отдергиваю руку. – Я уже начинаю переживать.

Он изумленно приоткрывает рот и широко распахивает глаза, глядя куда-то в сторону, словно меня и не слышал. Проследив за его взглядом, я замечаю на танцполе какого-то студента, явно перестаравшегося с гелем для волос, который прижимает к себе симпатичную темноволосую девушку. На ней почему-то моя одежда.

– Черт! – кричу я, пробираясь вместе с Мэтом к Ди. И понимаю, что она пьяна, еще до того, как чувствую запах алкоголя.

– Ладно, – говорю я, оттаскивая ее от кавалера. – Пойдем.

– Что за фигня? – спрашивает студентик, когда радостно улыбающаяся Ди вешается мне на плечо. Я поправляю загипсованной рукой прилипшие к ее щеке накладные волосы и поворачиваюсь к парню.

– Вали! Тебе здесь ничего не обломится.

– Стерва, – бросает он и уходит.

Приземистая фигура и тяжелая походка делают его похожим на неандертальца. Вкус у пьяной Ди не самый лучший.

Я ищу взглядом Мэта.

– Напиши Маку, что нам нужна машина. Немедленно.

– Уже написал.

– Я чувствую себя странно счастливой, – бормочет Ди, закрывая глаза. – Так тепло в животе.

– Ты напилась, – говорю я ей. – Пич меня убьет.

– Я выпила всего один коктейль. Без-ал-ко-голь-ный, – говорит она, растягивая слово. – Я сказала ему, что не пью, и он заказал мне какой-то очень странный чай со льдом. Ужасно невкусный. Пришлось выпить очень быстро, чтобы не показаться невежливой.

Мэт прикрывает рот рукой, чтобы не засмеяться. Я пинаю его, почти теряя равновесие на высоких каблуках из-за того, что на мне повисла Ди.

– «Лонг-Айленд Айс Ти», – говорю я ей. – Там смешаны пять разных видов спиртного. Ди, как ты могла позволить незнакомцу купить тебе выпивку?

– Подожди. Там был алкоголь? – Улыбка сползает с ее лица. – Пич тебя убьет.

– Ага, – соглашаюсь я, поворачивая к выходу.

У Ди подкашиваются колени, и мы с Мэтом подхватываем ее под руки. Быстрое движение привлекает внимание, и люди оборачиваются, чтобы посмотреть на шоу пьяной девушки.

– Ладно, – говорит Мэт, – уходим быстро или незаметно? И то и другое не получится.

– Быстро.

– Хорошо. – Он поворачивается к Ди. – Извините, юная леди.

Наклоняется и закидывает ее к себе на плечо.

– Вууу-хуу! – веселится она, пока Мэт проталкивается сквозь толпу.

Замечательно. Мэт Финч выносит из бара свою мнимую подругу, загримированную до неузнаваемости и пьяную в стельку. Если мы выберемся отсюда незамеченными и нас никто не сфотографирует, это будет чудо.

– Спа-а-си-ии-бо, Южная Каролина, и спокойной но-оо-чи-ии! – кричит Ди и машет людям вокруг нас. Пьяная толпа кричит и машет в ответ, и я молюсь всем святым, чтобы никто не навел камеру на ее лицо.

– Опусти голову, – приказываю я. Она слушается и глухо смеется в спину Мэта.

– Давай быстрее, – говорю я Мэту, когда мы выходим на улицу.

Отойдя от клуба, он ставит Ди на землю, и та сразу же начинает танцевать под неслышную нам музыку: кружится по тротуару, раскинув руки.

– Какой кошмар! – Я хватаюсь за голову. – Это ужасно!

– Ничего страшного, – успокаивает меня Мэт. – Кошмар будет утром, когда она проснется. Да и это не смертельно.

Мы наблюдаем, как Ди самозабвенно кружит в танце.

Я понижаю голос, наклоняясь к Мэту. Моя паника сильнее желания его поцеловать.

– Вдруг кто-нибудь понял, что это она, и сделал фото или снял видео? Я дико виновата. Не следовало оставлять ее одну.

– Это я виноват, – поворачивается ко мне Мэт, – что уговорил Пич вас отпустить.

– Она моя лучшая подруга, – говорю я больше себе, чем ему. – Я должна была оставаться с ней. Что, если бы мы опоздали? Этот гад купил ей спиртное, хотя она сказала, что не пьет.

Ди перестала танцевать и, подняв голову, уставилась на ночное небо, ее искусственные волосы рассыпались по спине. Мэт внимательно смотрит на нее, и я знаю, о чем он думает: «Неужели она настолько наивна, чтобы выпить то, что предложил в баре незнакомец?» Ответ: «Да». Хотя после сегодняшнего вечера такое больше не повторится.

– А вот и Мак.

Перед нами останавливается черный седан, и с пассажирской стороны открывается окно.

– Мак! – радостно восклицает Ди, расставляя руки так широко, будто хочет обнять телохранителя вместе с машиной.

Мак переводит взгляд с Ди на меня и качает головой:

– Пич тебя убьет.

– Знаю, – отвечаю я.

– Давай, давай. – Мэт ведет Ди к открытой двери и устраивает на заднем сиденье, я сажусь рядом с ней, а он прыгает на место рядом с водителем.

– Ты, – говорит Ди, наваливаясь на меня плечом, – моя самая лучшая подруга.

Я киваю, гладя ее по голове.

– Ага.

– Мне было ужасно весело. – Она вздыхает и кладет голову мне на колени. – Я бы хотела поменяться с тобой жизнями.

– Ты несешь чушь.

– Тебе достается самое интересное. Ты делаешь все, что хочешь, попадаешь в неприятности, а мне нужно всегда быть идеальной. А я не идеальна.

– Думаю, ты близка к этому, – вмешивается Мэт, спасая меня от необходимости отвечать.

Ди начинает смеяться, но неожиданно замолкает.

– Джимми иного мнения, – дрожащим голосом говорит она. В считанные секунды она переходит от пьного веселья к пьяной грусти. Я откидываю голову назад и чертыхаюсь про себя. Ди продолжает бормотать: – Я любила его, а он не захотел со мной встречаться…

– Давай поговорим об этом позже.

– Хорошо, – соглашается она.

Еще несколько минут тишины, и мы заезжаем на подземную парковку отеля. У меня есть ключ от служебного лифта, так что мы можем подняться в номер, не привлекая внимания. Ди брыкается, мне с трудом удается выпихнуть ее из машины в надежные объятия Мэта.

– Я могу идти сама, – твердо говорит она, однако все же прислоняется к Мэту.

– Конечно, можешь.

Я тру пальцами виски – начинает болеть голова. То, что Ди напилась – просто нелепая случайность, но если об этом узнает Пич, нам обеим несдобровать.

Ди роется в сумочке и размышляет вслух:

– Наверное, надо позвонить Джимми…

– Нет, – в унисон говорим мы с Мэтом.

– Дай сюда телефон! – приказывает Мэт.

Обиженно выпятив нижнюю губу, Ди кладет телефон в его раскрытую ладонь.

– Ты самый злой фиктивный бойфренд на свете.

Когда двери лифта разъезжаются на верхнем этаже, Мэт выходит вместе с нами, хотя его номер этажом ниже. Ди опирается на него, пока я ищу ключ.

– Сможешь провести ее сама, если Пич еще не спит? – спрашивает Мэт.

– Посмотри на меня, – говорю я Ди, щелкая пальцами. Ее взгляд не фокусируется. – Постарайся вести себя как можно трезвее, ладно?

– Да!

Она торжественно кивает, словно подписывает контракт. Выпрямляется и поправляет волосы. Чтобы подтвердить свои слова делом, идет к двери, широко расставив руки, будто балансируя на канате, затем поворачивается к нам и кланяется. Вот артистка!

– Надеюсь, у вас получится, – говорит Мэт. – Мне нужно съездить в клуб, забрать вещи.

– Хорошо.

Я иду за Ди к двери, но на полдороге оборачиваюсь. Мэт стоит у лифта – хочет убедиться, что мы зашли в номер без приключений.

– Э-э, спасибо… что дал Ди возможность повеселиться. И помог доставить ее домой.

– Пожалуйста, – коротко и как-то слишком официально отвечает он.

– Пошли, Риган, – театральным шепотом зовет меня Ди.

– Иду, – отвечаю я, спеша к ней.

Несмотря на трудный вечер, мои губы непроизвольно растягиваются в улыбку. Пропустив в дверь Ди, я оглядываюсь на Мэта. Он тоже едва заметно улыбается.

Глава 7

Чарлстон – Литтл-Рок

– Боже, прекрати мои мучения, – стонет любительница чая на диване автобуса.

Мы выехали из Чарлстона в пять утра. Ди переживает первое в своей жизни похмелье. Мы сказали Пич, что у нее мигрень, и поэтому Ди смогла беспрепятственно выпить три таблетки аспирина и лошадиную дозу кофе. И снова заснуть на три часа. Я все это время не спала, наблюдая в окно, как долины наполняются утренним туманом, таким густым и низким, что хоть руками бери.

Перед самым отъездом заскочил на минутку Мэт и вручил Ди конфискованный накануне телефон; она лишь застонала. Наши глаза встретились, он слабо улыбнулся и вышел. Неловкий получился момент, словно мы оба не знали, что сказать.

Я снова и снова прокручиваю в памяти события прошлого вечера, мысленно возвращаясь к новой песне Мэта, его хитрой улыбке после расправы над моей сигаретой и к тому моменту, когда мы улыбнулись друг другу в конце вечера. Меня тянет к нему, как магнитом; приходится крепко упираться ногами в землю, чтобы противостоять его притяжению. Я очень боюсь этого чувства.

Меня всегда тянуло к запретному. Едва я научилась читать, интерес я испытывала только к одной двери – с надписью «Для персонала». Даже сейчас, посещая клубы, я, бывает, проникаю в кладовку, чтобы поцеловаться с тем, кто меня в данный момент интересует. Мэт Финч, фиктивный бойфренд и спаситель репутации моей лучшей подруги, тоже под запретом, и именно поэтому мне интересен.

– Ладно, – Ди наконец принимает сидячее положение, – кажется, я могу уже что-то съесть.

– Начинай с легкого. – Я протягиваю ей батончик мюсли. – И налегай на воду.

Ди сосредоточенно жует, будто тщательное пережевывание может спасти от тошноты.

– И зачем только люди пьют? – шепчет она. – Я серьезно.

– Ну, у некоторых это получается лучше, чем у тебя.

Она вздыхает.

– Знаешь, если кто-нибудь меня вчера сфотографировал…

После всего, что она пережила, Ди, конечно же, паникует из-за возможных негативных отзывов в прессе. В начале недели ее представители убедили сайт опубликовать настоящий снимок. Невинный вариант фотографии не произвел такого фурора, как снимок в стиле «ню», но настоящие поклонники Лайлы Монтгомери узнали правду, и она вздохнула с облегчением.

Я только начинаю придумывать, как ее успокоить, как она вдруг заявляет:

– Знаешь, я даже рада, что так случилось. У меня появилась новая идея для песни.

Должно быть, мое лицо выражает тревогу, и она быстро объясняет:

– Я не говорю, что согласилась бы повторить этот вечер только ради новых впечатлений, но раз уж все равно так вышло… Это происшествие заставило меня задуматься о том, как часто мы совершаем необдуманные поступки, которые в будущем принесут нам кучу неприятностей.

Тут уж я настоящий эксперт!

Ди тянется за гитарой, ее мысли далеко. Я люблю смотреть, как она сочиняет песни – будто извлекает их из воздуха. Наигрывает на гитаре, едва касаясь пальцами струн, потом закрывает глаза, пытаясь почувствовать правильные аккорды. Отыскав их, наигрывает немного громче, чтобы убедиться, что они хорошо звучат. Затем напевает что-то, пока еще без слов. После непременно остановится, запишет в блокнот предположительную первую строчку и продолжит играть, на этот раз подпевая. Оттачивание и доведение до совершенства каждого кусочка может продолжаться несколько часов, а то и дней.

Когда мы подъезжаем к следующей остановке, Ди сидит в той же позе, продолжая подбирать аккорды. Пения пока не слышно.

– Послушай, Риган, ты не могла бы сбегать к Мэту? – спрашивает она.

Я отрываюсь от статьи в «Роллинг Стоун». После вчерашнего вечера я не знаю, как вести себя с Мэтом. Меня влечет к нему, и нужно погасить эту искру, пока все не зашло слишком далеко.

Ди смотрит на меня самым милым умоляющим взглядом, на который только способна.

– Когда мы писали песню, у него остался мой блокнот. Я бы сходила за ним сама, но…

Но посетители заправки увидят ее и поднимут шум. Понимаю.

– Хорошо.

Я выхожу на летний солнцепек и направляюсь к автобусу Мэта, по дороге немного взбивая волосы, чтобы придать им объем. Водитель на перекуре, поэтому я стучу в дверь. Сквозь затемненные стекла мне не видно, что происходит внутри, но спустя секунду дверь открывается. На подножке стоит Мэт, в одних джинсах.

Он прижимает к уху телефон.

– Корин? Я перезвоню через минуту.

– Извини, что помешала, – произношу я, сгорая от неловкости. Большое спасибо, Ди, удружила!

– Ничего страшного, входи. И закрой, пожалуйста, дверь. – Он откидывает со лба мокрые волосы.

Я захожу в автобус и нажимаю на ручку. Мы с ним вдвоем, и один из нас наполовину раздет. Мэт приседает перед чемоданом и перебирает стопку аккуратно сложенных футболок. Я теряюсь и забываю, зачем пришла. Он явно только что вышел из душа, и в автобусе витает запах чистоты. Не геля для душа «Горная свежесть» или одеколона из торгового центра, а простого белого мыла.

– Что случилось? – спрашивает Мэт небрежно, как будто хочет, чтобы я поскорее ушла.

– Ди попросила меня принести ее блокнот, если он тебе не нужен.

Я отвожу взгляд от клетчатых боксеров, которые выглядывают из-под джинсов. Мэт выбирает синюю футболку и встряхивает ее.

– А, сейчас.

Когда он встает и натягивает через голову футболку, я замечаю у него на боку татуировку: несколько строчек текста, написанных черными чернилами. Я заинтригована. Мэт Финч совсем не похож на любителя татуировок.

Он протягивает мне блокнот, и я не могу удержаться от вопроса. Я не только сгораю от любопытства, но и хочу привлечь его внимание.

– Не позволишь посмотреть твою татуировку?

Сам напросился, когда открыл дверь без футболки!

Мэт приподнимает футболку и поворачивается боком. Я наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть вытатуированные буквы.

– Это из второго куплета…

– «Вечно молодой» Боба Дилана, – заканчиваю я.

Он носит на себе строчки одной из моих любимых песен, написанной моим любимым музыкантом. Надо сказать, я не часто употребляю слово «любимый».

– Любишь Дилана?

– Да, – отвечает Мэт. – Мама часто пела нам его песни, когда мы были маленькими.

За семью строчками текста следует дата – февраль этого года.

– А что это за дата?

Мэт опускает футболку и отвечает, не поднимая глаз:

– День маминой смерти. У моих братьев и сестры тоже есть строчки из этой песни. Мы разделили ее на части, каждому по куплету. А у папы строчки из другой песни Дилана.

Хоть я и не из тех, кто плачет, в горле появляется ком. Внезапно я забываю о том, что хотела привлечь его внимание. Вообще обо всем забываю. Всего несколько месяцев назад умерла его мама. Вот откуда эта печаль, которую он излучает всем своим существом. Кривая усмешка не в силах этого скрыть, во всяком случае, от меня.

– Из какой? – спрашиваю я почти шепотом. – Извини, что я спрашиваю… Из какой песни у твоего папы тату?

У Мэта дергается кадык.

– Последняя строчка из песни «Ты сделаешь меня очень одиноким, когда уйдешь».

Мой папа слушал ее на повторе в первые месяцы после ухода матери, ее и еще несколько таких же грустных песен. Она вплелась в мою жизнь и сделала меня такой, какая я есть.

– Очень красивая песня.

Я говорю это тихо, искренне пытаясь проявить сострадание, как Ди.

Мэт грустно улыбается, ямочек на его щеках почти не видно.

– Спасибо.

– Мне жаль, что ты потерял маму. Это самое страшное.

Наверное, хорошо, когда тебе сочувствуют. Мне никто никогда не сочувствовал, что так вышло с моей матерью, никто не говорил, что понимает, как мне тяжело. Это слишком личное, поэтому люди просто ничего не говорят. По крайней мере, в лицо.

– Да, правда, – отвечает Мэт, глядя себе под ноги. Затем поднимат глаза. – Подожди. Ты тоже потеряла маму?

– Да. Только она не умерла, а просто потерялась, в прямом смысле. – Я засовываю руки в карманы. Обычно я никогда не говорю об этом, а если заходит разговор, чаще всего вру. Но я хочу, чтобы Мэт знал: я понимаю его горе. – Она сбежала, когда я училась в третьем классе. И с тех пор я ее ни разу не видела.

– О боже. Какой ужас… Мне жаль. Прости, не надо было спрашивать.

– Ничего страшного.

Мы стоим так некоторое время, пока я не начинаю бормотать:

– Что ж, э-э… пока, увидимся…

– Да, увидимся в Арканзасе, – быстро говорит Мэт, отводя взгляд.

Я ухожу, крепко сжимая в руке блокнот. О боже, как я хочу, чтобы этот блокнот превратился в огромную пачку сигарет!.. Возвращаясь к автобусу, я веду, по выражению моего психолога, «внутренний диалог». Она советовала прибегать к этому методу, когда я чувствую, что могу принять неправильное решение.

Концепция внутреннего диалога достаточно проста: не обращая внимания на шум – в моем случае это, как правило, смех и грохот музыки на вечеринке или в баре, – нужно мысленно найти тихое местечко и обратиться прямо к себе. Например: «Неужели ты думаешь, милая Риган, что снять с себя лифчик и надеть его на парня, который валяется в отключке на диване, – классная идея?» Далее нужно мысленно ответить на свой вопрос. «Вроде да». – «А задумывалась ли ты о последствиях?» – «Ага. Парень проснется в лифчике на чужом диване. Вот весело будет!»

Наверное, излишне говорить, что этот метод не всегда помогает. Однако попробовать стоит. Я закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться от шума автомобилей на шоссе и болтовни отдыхающих водителей. «Риган, тебе на самом деле нравится Мэт или ты хочешь заполучить его из принципа?» – «Не знаю. Возможно, и то, и другое». – «А задумывалась ли ты о последствиях? Ди может почувствовать себя обманутой; а если пресса узнает, что они притворяются, ее репутация снова будет уничтожена».

Когда захожу в автобус, решение принято: у нас с Мэтом ничего не получится, никогда. Есть одна граница, которую я никогда не переступлю, – доверие Ди.

Тем не менее, после того как я отдаю Ди блокнот и располагаюсь на диване, мои мысли упрямо возвращаются к Мэту. Даже кубики его пресса не интересуют меня в такой же степени, как вытатуированные на его ребрах строчки, и я чувствую нечто вроде ревности. Он так сильно любил свою маму, что сделал татуировку в память этой любви. Теоретически у меня даже две матери: та, что нас бросила, и мачеха – Бренда, на которой женился папа. Ни та, ни другая не близка мне настолько, чтобы я могла назвать ее мамой. Вроде бы лексическая разница между словами «мама», «мать» и «мачеха» невелика, но на самом деле она огромна. Она может оставить в твоем детстве дыру размером с лунный кратер.

Пресса часто называет путь Ди к славе историей Золушки, только на самом деле злая мачеха у меня, а не у нее. Я не имею ничего против Бренды. Другие женщины, с которыми встречался папа, были еще хуже – в основном крашеные блондинки, окутанные шлейфом дешевых духов. Бренда с ее аккуратно причесанными волосами мышиного цвета, работающая в местной библиотеке, не похожа ни на одну из них. Она единственная никогда не оставалась на ночь и не убегала утром из дома в блузке, надетой наизнанку.

Нам с папой понадобилось время, чтобы привыкнуть друг к другу после того, как он бросил пить, однако постепенно наши отношения наладились. Чем больше мы общались – заказывали пиццу, смотрели вместе фильмы, – тем меньше я на него злилась. Но потом он снова все испортил, сделав предложение Бренде. Даже не поинтересовался моим мнением, даже не заметил, что я против. Они поженились летом, перед тем, как я перешла в девятый класс, и последние три года мы с папой все больше отдалялись друг от друга. Бренда, конечно, переехала к нам, и чем дольше она мелькает у меня перед глазами, тем сильнее я злюсь. Находясь дома, я прячусь в импровизированной фотолаборатории – моей ванной. Бренда никогда не заменит мне мать, и я не стесняюсь напоминать ей об этом. Так что наши отношения не заслуживают даже самой крошечной татуировки.

В сумке для фотоаппарата, которую я взяла с собой в тур, спрятано фото – единственный снимок моих родителей, что у меня остался. Сделала его я сама, в пять лет. Да, плохая резкость, да, заваленный горизонт, но я поймала момент, когда мама с папой смотрят друг на друга и улыбаются, как двое влюбленных.

Ди по-прежнему где-то далеко в своем мире, так что я украдкой разглядываю фотографию, наклонив ее к себе внутри сумки. Все говорят, что темными волосами и бледно-оливковым цветом кожи я похожа на папу, в роду у которого были коренные американцы. А от матери мне достались зеленые глаза и худоба.

Мать ушла от нас почти десять лет назад, и я помню о ней совсем мало. Наверное, это такой бессознательный защитный механизм, мозг стирает воспоминания – и самые хорошие, и самые плохие. Осталось только одно необычайно яркое воспоминание. Мы тогда еще жили в Чикаго. В жуткий зимний холод мама повела меня в центр города посмотреть на украшенные к Рождеству витрины универмага. Я помню ощущение колючего мороза на лице, толстую куртку, застегнутую по самое горло, и свои руки в шерстяных варежках. Гуляя по заснеженным улицам, мама восторгалась витринами, и я чувствовала себя особенной из-за того, что она взяла меня с собой.

Я так же ясно помню, как мы приехали домой, помню смесь облегчения и гнева на папином лице. Я побежала наверх, а папа выговаривал маме: «Больше не смей уходить с Риган, не сказав мне ни слова! Я чуть не сошел с ума, не зная, куда вы пропали и все ли с вами в порядке!»

Моя мать – худощавая, стройная, с пышными длинными волосами – характером напоминала дикую лошадь: чем больше ее пытались обуздать, тем сильнее она брыкалась. Через шесть месяцев после моего рождения она уехала в неизвестном направлении, оставив на журнальном столике записку: «Вернусь на следующей неделе». Мне стало об этом известно из-за папиных проблем со спиртным. Однажды ночью, через два года после нашего переезда в Теннесси, он пришел домой из бара и начал поэтично рассуждать, как быстро я расту. «Ты была такая крошка, когда родилась. Я мог держать тебя одной рукой». Я пробормотала «ага» и налила ему еще стакан воды. Он задумчиво продолжал, как будто говорил сам с собой: «…Однажды, когда тебе было всего шесть месяцев, твоя мама убежала, и я страшно испугался, потому что не знал, что делать. Но мы выкарабкались, ты и я. Я кормил тебя смесью из бутылочки и качал, когда ты плакала. Все будет хорошо, малышка».

Вскоре он заснул, сидя в кресле, а я хотела поплакать, обнимая подушку. Однако слез не было. Слезы ничего не меняют, и конечно же, они не в состоянии изменить природу человека. Моя мать была создана для свободной жизни, она не могла сидеть на месте, как все нормальные люди. На протяжении всего моего детства она периодически уезжала на несколько недель и однажды просто не вернулась.

И все же я злилась на мать не из-за этого. Я злилась, потому что папа любил ее, а она разрушила его жизнь.

Если бы я потеряла папу так же, как Мэт потерял маму, не знаю, как бы я с этим справилась. Мой папа далек от совершенства, но он действительно меня любит. Даже в те годы, когда пил, он старался удержаться на работе, готовил мне еду, дарил подарки на день рождения и покупал все необходимое для школы.

Я бросаю последний взгляд на свою секретную фотографию, на улыбающееся папино лицо. Пусть у меня нет мамы, но впервые в жизни я чувствую себя счастливой.

Глава 8

Уичито

В Уичито я просыпаюсь с ощущением ужаса, обволакивающим все мои внутренности, как жирное скользкое машинное масло. Сегодня Ди будет заниматься своими обычными делами: утренние радиопередачи, саундчек, встреча с прессой перед выступлением, концерт. А мне будут снимать гипс. Терпеть не могу ходить по врачам, которые задают глупые вопросы и пытаются выяснить, что у тебя внутри.

– Ох, мне так стыдно, что я не могу пойти с тобой, – виновато говорит Ди, барабаня пальцами по моему гипсу.

– Подумаешь, большое дело, сама справлюсь, – отвечаю я.

В комнату заглядывает Пич.

– Готова?

Ди кивает, сползая с кровати, и смотрит на меня.

– Ты точно сможешь пойти одна? Может, пусть Пич с тобой съездит…

– Нет, – настаиваю я. – Все нормально.

В разговор вмешивается Пич:

– Риган, водитель будет ждать в холле в девять часов. Он отвезет тебя к врачу, с которым я договорилась, а разрешение твой папа уже отправил по факсу.

– Отлично, – отвечаю я, но у Ди по-прежнему грустное лицо. – Да все нормально. Правда.

– Ладно. Увидимся на концерте, – улыбается она.

Войдя в общую комнату, чтобы выпить кофе, я замечаю на столе небольшой квадратный сверток. На прикрепленной к блестящей бумаге карточке почерком Ди выведено мое имя. Открываю карточку и читаю: «Поздравляю с днем избавления от гипса! Да здравствует позитивное мышление!» Ниже нарисованный от руки символ бесконечности и подпись: «Д.»

Поддеваю пальцем оберточную бумагу… и вижу на коробке изображение одного из лучших объективов, какой только можно купить за деньги. Ей не следовало дарить мне такую дорогую вещь. Ясно, почему Ди оставила подарок здесь, а не отдала мне в руки. Она знала, что я начну отказываться. А теперь, когда объектив уже попал в мои жадные до фотографии руки, я ни за что его не отдам.

Бросаюсь за фотоаппаратом – руки так и чешутся испытать новую игрушку. Я взяла с собой три камеры: компактную «мыльницу», пленочную «Диану» и цифровую зеркалку «Canon Rebel». Последняя – мое второе я, мое тотемное животное, с которым я связана кровными узами. Я купила его по скидке для сотрудников на своей временной работе в нашем «Супермарте». Я работаю там в отделе обработки фотографий, но время от времени ухожу или просто не появляюсь на рабочем месте. Порой меня чуть не увольняют, что не прихожу на работу… или прихожу, но не лезу из кожи вон, чтобы угодить покупателям. С нормальными людьми я стараюсь быть вежливой. Учу бабушек и дедушек пользоваться цифровыми камерами, показываю озабоченным мамочкам, как исправить слегка размытые фотографии их детей. Работа мне, по большей части, нравится, поэтому я всегда возвращаюсь. К тому же у меня хорошо получается работать с чужими фотографиями, так что меня всегда принимают обратно.

Час спустя становится ясно, что я уже не успеваю принять душ. Времени было достаточно, но я никак не могла наиграться с новым объективом. Я сделала кучу фоток постели и занавесок, восхищаясь великолепным качеством снимков. Скорее бы начать фотографировать обеими руками без гипса! Буду цепляться за эту мысль в больнице, когда меня начнет тошнить от страха.

Осталось меньше пяти минут, и я смотрю на себя в зеркало. Не так уж плохо. Волосы выглядят прилично. Несколько быстрых движений карандашом для глаз и немного туши на ресницы превращают меня в подобие человека. Я переодеваюсь из пижамы в топ с низким вырезом и короткие шортики – наряд, который говорит: «Смотрите на мою фигуру, а не на мое неумытое лицо». На ходу хватаю пару босоножек на высоченных каблуках и надеваю их в лифте. В отражении зеркальных дверей в последний раз вижу свою загипсованную руку.

У стойки консьержа стоит водитель, а рядом с ним – Мэт Финч. Я иду к ним, грохоча каблуками по мраморному полу.

– Доброе утро, мисс О'Нил. Я подгоню автомобиль, – говорит водитель и оставляет меня наедине с Мэтом.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Я еду с тобой.

– Нет, не едешь.

– Еду. – На его щеках появляются ямочки, а я терпеть не могу, когда он такой милый. – Меня попросила Ди.

Ее тоже терпеть не могу.

– Я взрослая.

– Никакая ты не взрослая.

Его улыбка становится шире. Если он будет продолжать в том же духе, мое прощание с гипсом произойдет раньше времени.

– Я справлюсь сама.

– Верю. Но мне не хочется подводить «мою девушку», так что ты от меня не отделаешься.

Не отводя от него взгляда, говорю:

– Ладно. Как скажешь.

Плетясь за ним к машине, я поднимаю глаза к небу, выражая бессловесный протест. Мы садимся на заднее сиденье, и я здоровой рукой пристегиваю ремень.

– Итак, – произносит Мэт, когда мы выезжаем на дорогу, – если уж я еду с тобой, то должен знать, как ты сломала руку.

– Навернулась с каблуков.

Стандартный ответ, содержит минимум информации. Мне не хочется об этом думать, а тем более говорить с почти незнакомым человеком. У Мэта Финча нет пропуска за кулисы моей личной жизни, он есть только у Ди.

По дороге мы молчим. Клиника находится в каком-то странном здании, больше похожем не на медицинское учреждение, а на колл-центр.

Мэт открывает передо мной дверь, словно пытаясь доказать, что его присутствие необходимо.

– А если серьезно? – спрашивает он.

Даже не глядя на него, я знаю, что он лукаво усмехается. Я не так давно знакома с Мэтом Финчем, но уже успела привыкнуть к его подковыркам.

– Ты споткнулась на высоких каблуках?

– Ага.

– Именно так я должен отвечать, если у меня спросят, как ты сломала руку?

– Зачем им спрашивать у тебя?

– Я не знаю, Риган, я не экстрасенс. Но всякое может случиться, и я чувствую себя полным идиотом, не зная, как моя подруга сломала руку.

Оказывается, мы уже друзья.

– Ну придумай что-нибудь.

В его глазах появляется озорной блеск, словно он уже что-то придумал. Впрочем, сейчас мне не до него. Я улавливаю запах медицинских принадлежностей – резиновых перчаток, одноразовых шприцов и прочих орудий зла, которое здесь обитает, – и меня охватывает страх.

Мы подходим к стойке регистратуры, и я пишу свое имя на планшете. Окошко открывается, медсестра протягивает мне папку с бумагами. Она смотрит сначала на меня, потом на Мэта, и ее лицо становится таким же розовым, как униформа.

– Боже!

Я перевожу взгляд на Мэта, который уже натянул свою очаровательную улыбку.

– Ты… Мэт Финч! – с трудом выговаривает медсестра. Стараясь не замечать ее восхищенного взгляда, я продолжаю заполнять документы. – Привет!

– Привет… – Он смотрит на ее значок: – Келли.

Я закатываю глаза. Вот подлиза!

– Мы с друзьями обожаем твою музыку! – Она хлопает накрашенными ресницами, и это уже нелепость, потому что ей как минимум двадцать три – она слишком стара для такого проявления чувств. – Ты ужасно талантливый!

– Спасибо, – отвечает Мэт.

Келли хихикает в ответ, как будто ее щекочут.

Идиотское поведение Келли привлекает внимание старшей медсестры, которая искоса смотрит на нее поверх бумаг.

– Где вы познакомились? – спрашивает нас Келли.

Она явно прощупывает, встречаемся мы или нет. Вот бы просунуть руку в окошко и вцепиться в ее крашеные патлы, но я лишь смотрю на нее взглядом, который, надеюсь, говорит: «Перестань уже пускать на него слюни и сними с меня гипс».

Мэт переминается с ноги на ногу. Как и Ди, ему неловко врать об их отношениях, так что он отвечает уклончиво:

– Нас познакомили общие друзья.

Все это действует мне на нервы, поэтому я решаю соврать за него:

– Он встречается с моей лучшей подругой.

Младшая медсестра громко выдыхает.

– А-а-а, Лайла Монтгомери? Я читала о них в «Старгейзере»!

– Келли, – наконец вмешивается старшая медсестра, – ты мне нужна в седьмой палате. Зак, подмени ее, пожалуйста.

Келли уходит от нас, чуть не плача, а Мэт смотрит на меня с упреком, будто я не должна была упоминать Ди. К нам подходит высокий юноша в черной униформе, с художественно растрепанными волосами и однодневной небритостью. Теперь моя очередь строить глазки. Он садится на место Келли.

– Простите ее. Она ничего не скажет – врачебная тайна.

– Все в порядке.

Он рассматривает мои бумаги, а я – его. Темные волосы, голубые глаза. Симпатичный доктор.

– Хорошо. – Он дарит мне многообещающую улыбку. – Пройди в ту дверь, встретимся в четвертом кабинете.

Я бы предпочла номер в отеле.

Мэт идет за мной, как привязанный, хотя вежливая улыбка с лица сползла. Он тихо говорит:

– Не бойся, я тебя не брошу.

– Как мне повезло!

Я толкаю дверь, и вся моя храбрость куда-то испаряется. Комната намного меньше, чем я ожидала, совсем крошечная, с тошнотворным больничным запахом, и внутри у меня все переворачивается.

К счастью, сразу за нами в кабинет входит Зак, и я стараюсь смотреть на него, а не на пыточные приспособления в шкафах. Он жестом приглашает меня сесть на кушетку. Я пытаюсь сделать это эротично, но из-за шуршащей подстилки получается не очень. Мэт присаживается на стул справа от меня. Выдержав паузу, я говорю Заку:

– По-моему, ты слишком молод для врача.

Он улыбается и садится на стул напротив меня.

– Я не врач. Я медбрат.

Для медбрата тоже.

Он снова улыбается, да так, что мой гипс начинает таять.

– Мне двадцать три.

– А ты знаешь, как это делается?

– Конечно.

Нет, я определенно хочу познакомиться с ним поближе.

– Я сейчас принесу эластичный бинт, и мы снимем с тебя эту штуку.

– Я вам не мешаю? – спрашивает Мэт, когда дверь за медбратом закрывается.

Я вызывающе смотрю на него.

– Если честно, мешаешь.

Думала разозлить его, а он смеется, качая головой, будто я его любимая собачка, освоившая новый трюк.

Тем временем возвращается Зак и садится передо мной. Мысленно хвалю себя за выбор одежды – короткие шорты и каблуки. Но тут он берет с подноса какой-то инструмент, и мне становится совершенно безразлично, как я выгляжу. Эта штука кажется мне довольно опасной.

– Похоже на электропилу, – испуганно бормочу я.

– Электропила и есть, – выдержав паузу, говорит Зак.

– О нет. – Он больше не кажется мне сексуальным. – Я лучше разгрызу гипс зубами.

– Я тебя не пораню, – уверяет он, нежно беря мою руку. – Доверься мне.

Если бы доверять можно было по команде, мы бы сэкономили кучу времени. Нестерпимо хочется курить.

– Она просто слишком громко гудит, – объясняет Зак. – Не смотри.

– Ладно, мне все равно. Я не боюсь, – вру я.

Пила начинает противно жужжать, и Зак подносит ее к моей загипсованной руке. Я инстинктивно протягиваю другую руку, ища за что ухватиться, и хватаюсь за руку Мэта. Слышу, как он двигает стул ближе ко мне, но не могу оторвать взгляда от пилы.

– Смотри на меня, – приказывает Мэт, и я отвожу глаза от вращающегося лезвия. Оно касается моего гипса, и его вибрация передается руке.

Я смотрю на Мэта. Он не моргает, а глаза у него синие-синие из-за лилово-серой футболки, подчеркивающей их цвет. Через некоторое время гипс перестает давить на мою руку. Жужжание прекращается, Зак срезает остатки повязки ножницами, гипс спадает с моей руки, и я чувствую холодок на голой коже. Даже при комнатной температуре моей руке прохладно, потому что она целых два месяца была покрыта гипсом. Мне кажется, что она стала тоньше. Я разминаю пальцы и осторожно двигаю запястьем вверх и вниз.

– И как ощущения? – спрашивает Зак.

– Хорошо. Только она немного… непослушная.

– Это нормально. – Он проводит пальцами по моей руке, переворачивает ее и осматривает. – Немного утратила мышечную массу, что тоже естественно. Через пару минут придет врач, осмотрит твою руку и покажет пару упражнений, чтобы восстановить подвижность. Первое время тебе придется обращаться с ней осторожно.

– Спасибо.

Я не без стыда отпускаю руку Мэта. Впервые за два месяца касаюсь правой рукой левого запястья. И чувствую облегчение, но не от вида своей руки и даже не от свободы движений, которой мне так не хватало. Просто я начинаю верить, что исцеление все-таки возможно и с каждым днем я буду чувствовать себя менее разбитой.

В апреле я просидела как-то весь вечер в студии Ди в центре Нэшвилла, а она сводила песню для альбома. У нее был короткий перерыв до начала тура, и, хотя эти несколько недель она не могла ходить со мной в школу, я радовалась, что подруга рядом. Я чувствовала спокойствие и умиротворение. Мои общественные работы закончились, я прошла половину курса лечения и уже давно не попадала ни в какие неприятности.

По пути домой я остановилась возле квартиры Блейка, чтобы забрать куртку, забытую накануне вечером. Прошла по заросшей с обеих сторон кустами дорожке к двухэтажному зданию с облезлой штукатуркой. Когда я заходила, кто-то придержал мне дверь, – не знаю, почему это врезалось в память. Дверь в квартиру «2C» была, как всегда, распахнута. Какому грабителю придет в голову лезть в такой убогий дом?

Сосед Блейка с парочкой приятелей сидели в облаке дыма в гостиной, курили травку. По всей комнате валялись банки из-под пива, а по телевизору шла передача, которая может заинтересовать только укуренных.

– У себя? – спросила я.

Травокур повернул голову и посмотрел на меня остекленевшим взглядом.

– Понятия не имею.

Я повернула ручку двери в комнату Блейка и тут же увидела кожу. Много обнаженной кожи на полосатых простынях. И бюстгальтер на краю кровати, нежно-розового девчачьего цвета, который я бы никогда в жизни не надела. На мгновение я застыла.

Услышав звук открывающейся двери, они тоже замерли. Я не могла найти слов, зато моя правая рука каким-то образом нащупала настольную лампу, стоящую на тумбочке у входа. На самом деле, я не собиралась швырять ее через всю комнату, рука двигалась как будто сама по себе. Из-за жгучей ярости я даже не почувствовала веса лампы. Только услышала, как она разбилась, врезавшись в стену на приличном расстоянии от головы Блейка.

Потом из моего рта помимо воли полились грязные ругательства, и все окутал туман. Помню, что во взгляде девушки, натягивавшей на себя простыню, не было раскаяния, только раздражение. В ушах стучало так громко, что я даже не слышала телевизора, когда выбегала из дома. Обкуренные дружки Блейка, наверное, таращились на меня, но я их не видела: все затмил гнев. Я с такой силой захлопнула дверь, что та чудом не слетела с петель. Потом развернулась и яростно пнула ее, оставив след от подошвы.

Я побежала к машине, на ходу нащупывая в сумке ключи. По венам неслась ядовитая смесь злости и адреналина, руки дрожали. Когда я достала ключи, дверь у меня за спиной открылась, и из дома вылетел Блейк, выкрикивая мое имя. Несмотря на инстинктивное желание убежать, я повернулась к нему лицом. Он стал объяснять, что это «не то, о чем я подумала».

– Правда? – закричала я срывающимся голосом. – Ты серьезно?

От него разило выпивкой, а этого я никак не ожидала. Блейк всегда говорил, что курит травку, потому что она, в отличие от спиртного, не лишает его самоконтроля. Я сама виновата. Надо было сообразить, что может произойти.

Не помню, что я там ему кричала. Думаю, изобрела массу новых выражений, которых никто в мире прежде не слышал. Мысленно вижу, будто со стороны, как ругаюсь с ним во дворе многоквартирного дома. Я поднимаюсь над этим воспоминанием и рассматриваю его сверху, отстраненно. Девушка на высоких каблуках, с багровым от гнева лицом, что-то визжит. Звучат безобразные и обидные слова. Я послала Блейка в ад и еще подальше, а он ответил, что я реагирую, как маленькая сучка. Когда он это сказал, я оттолкнула его, не в силах сдерживать гнев.

И тогда он ударил меня по лицу – так сильно, что я отлетела в сторону и с глухим стуком грохнулась на тротуар. Хрустнуло запястье, из разбитого колена через джинсы потекла кровь. Боль запульсировала в каждой клеточке тела, не давая дышать.

Блейк испугался и упал рядом со мной на колени.

– О боже, Риган, извини! Черт, сам не знаю, как это вышло…

Я не плакала. Я никогда не плачу. Я позвонила Ди.

В отделении неотложной помощи я наврала. Сказала, что подвернулся каблук и что моих родителей нет в городе. Я не могла рассказать, что случилось. Пока мне делали рентген запястья, Ди позвонила папе и Бренде. В глубине души я знала, что она именно так и поступит. Когда я вышла в вестибюль с рецептом на обезболивающее, меня уже ждали.

– Ничего себе, детка, – нахмурившись, сказал папа. – Похоже, тебе надо покупать туфли без каблуков.

А к утру следующего дня на левой стороне моего лица расцвел огромный синяк, и полиция взяла протрезвевшего Блейка под стражу за нарушение условий досрочного освобождения. Я не хотела выдвигать обвинения, но папа грозился его убить. Очень мило с его стороны.

Однако самое ужасное, что до того вечера ни сплетни одноклассниц, ни неодобрительные взгляды Бренды, ни даже мой арест не заставили меня понять, до чего я докатилась. Блейк дважды в течение нескольких минут показал, что ему на меня плевать. Когда я лежала на холодном грязном асфальте тротуара, мой мозг как будто нажал на кнопку уменьшения, и я увидела всю картину целиком. Мне захотелось рассмеяться над нелепостью ситуации, встряхнуть себя за плечи и закричать: «Что, черт возьми, ты делаешь?».

Туман в моей жизни рассеялся, все стало настолько ясно, что я недоумевала, как могла не видеть этого раньше: я достойна большего. Я лучше тех неудачников, с которыми встречалась ради острых ощущений. Психолог сказала, что мои «рискованные решения» вытекают из «искаженного чувства собственного достоинства». Но я умная и способная. Я умею работать, если мне интересно, и у меня есть цели, которые для меня важны. Конечно, я наделала глупостей, однако у меня есть выбор, и я могу все изменить. И мне наконец захотелось это сделать.

Так я и жила последние два месяца – в раздумьях, наедине с собой, пряча душевные травмы под толстым слоем гипса. И все это время пыталась понять ту девушку, которая напивалась на вечеринках, просто чтобы привлечь внимание, встречалась с обкуренным неудачником и думала, что это круто. В момент, когда треснуло мое запястье, я от нее отделилась. У нас с ней пока еще много общего: мы носим одинаковую одежду, сильно перебарщиваем с макияжем и слушаем классический рок. Раньше мы составляли с ней одно целое, но сейчас, особенно когда гипс снят, я больше не она.

Глава 9

Лос-Анджелес

Рассматривая окрестности через окно лимузина, я испытываю даже не головокружение, а какое-то нереальное, головокружительное чувство, от которого начинают дрожать ноги. К счастью, я умею ходить на каблуках. Меня выводят из себя только платье и папарацци.

Вчера мы приехали в Лос-Анджелес. До сих пор я видела лишь совсем маленький кусочек Калифорнии: аэропорт, бутик, где мы с Ди примеряли платья, и наш номер в отеле. А сейчас мы сидим в лимузине, остановившемся у края красной ковровой дорожки.

Вокруг нас из такси и лимузинов выходят звездные личности в ослепительных вечерних нарядах; агенты сопровождают их от одного репортера к другому. Повсюду баннеры с логотипом «Дикси мьюзик эвордс», чтобы фотографии знаменитостей прорекламировали шоу. Парковщики показывают водителям, где остановиться, чтобы не создавать пробки. Журналистов и красную дорожку разделяет ограждение высотой около метра. Репортеры выкрикивают имена звезд, у которых хотят взять интервью, а за ними толпятся фанаты, которые кричат еще громче, – их слышно даже в лимузине.

Мэт сидит в другой машине позади нас, тоже с менеджером лейбла. Он появится на красной дорожке один и будет время от времени подходить к Ди, чтобы их могли сфотографировать вместе. Таким образом лейбл хочет вывести Мэта на сцену кантри-музыки.

– Готова? – спрашивает Ди, улыбаясь как Лайла. Она словно мысленно нажимает невидимую кнопку, и ее лицо мгновенно озаряет улыбка.

Ди вся сияет в бледно-розовом платье с золотыми бусинами. Волосы зачесаны назад, в каждом локоне отражается розовый цвет и металлический блеск платья.

– Да… Нет, подожди!

Новый объектив не помещается в мелкокалиберную вечернюю сумочку, так что надо сфотографировать Ди сейчас. Она остается сидеть, немного повернувшись в сторону и взявшись за ручку двери. Длинное платье закрывает сиденье и пол автомобиля. Звезда готова выйти в свет. Но сейчас ее улыбка – настоящая, счастливая, хоть и немного тревожная. Ни один фотограф на красной дорожке не сможет сделать такой снимок, как я. Связь между настоящими друзьями видна даже через стекло объектива. Я обращаюсь к Лиссе, сидящей напротив нас:

– Можешь сфотографировать нас вместе?

– Угу, – равнодушно отвечает она, отрываясь от телефона.

Я наклоняюсь к Ди, и мы обе улыбаемся. Лисса бесстрастно нажимает кнопку спуска, говорит, что снимок классный, и отдает мне камеру. Я прячу ее в сумку и засовываю под сиденье.

Ди хлопает в ладоши.

– Как на выпускном!

Накануне вечером нам подгоняли платья в эксклюзивном бутике. Мы проторчали там несколько часов за закрытыми шторами, и сам дизайнер ползал на коленях, чтобы подшить подол дорогущего платья Ди. Действительно, совсем как на выпускном.

– Вроде того, – смеюсь я.

Мак открывает дверь, и не успевает Ди выставить из машины вторую ногу, как раздается приветственный рев. Она милостиво улыбается и машет рукой. Когда фотографам удается сделать пару снимков, Ди выходит из автомобиля, и за дело берется Лисса.

Глубоко вздохнув, я становлюсь сверкающими каблуками на дорожку и выпрямляюсь во весь рост, внезапно испытывая прилив уверенности в себе. Я хотела надеть черное атласное платье, которое отвергла Ди – оно оказалось ей тесновато. Но на примерке стилисты настояли на зеленом шифоновом, с серебристым поясом. Декольте в форме сердца открывает плечи и большую часть груди, а узкий корсет превратил мою талию в ничто. Платье элегантное и нежное, и это для меня непривычно.

Лисса направляет Ди к первой группе фотографов и репортеров. Я держусь в стороне, с любопытством рассматривая их камеры. Ди ставит руку на бедро и время от времени поворачивается, позволяя фотографам снимать с разных ракурсов.

Мы идем вперед по дорожке, и Ди отвечает на вопросы: «У кого ты одеваешься? Какую песню будешь петь сегодня вечером? Как проходит тур?» Больше всего спрашивают о Мэте и, завуалированно, о Джимми, но Ди легко отбивает все мячи.

Почти никто из репортеров не понимает, что Ди больше общается с теми, кто ее уважает. Если вопросы обдуманные, а журналист вежлив, она обязательно это запомнит.

– Там Мисси, – говорит Ди. Мисси Джеймсон – молоденькая ведущая развлекательного канала, она всегда мила и вежлива. – Я остановлюсь возле нее.

– Хорошо, только ненадолго, – отвечает Лисса. – Через пару минут ты должна быть внутри.

– Я, Мисси Джеймсон, в прямом эфире с Лайлой Монтгомери, – говорит девушка прямо в камеру, не забывая улыбаться, – которая, скажу вам честно, выглядит просто потрясающе.

– Ты тоже! – Ди указывает на маленькое черное платье Мисси.

– Ой, прекрати, – отвечает Мисси, но видно, что она рада комплименту. – Итак, билеты на все концерты распроданы, твой тур в самом разгаре. Как он проходит?

– Знаешь, это самый интересный тур в моей карьере – я пою собственные песни, сама планирую концерты и по вечерам выступаю перед поклонниками. Все изумительно.

– У тебя на разогреве поет Мэт Финч, но он вступил в игру не сразу. Ты можешь объяснить причину?

– Конечно. – Ди ни за что не стала бы объяснять это другому журналисту и прекрасно знает, что дает Мисси эксклюзивный материал. – Мы с Мэтом связаны одним лейблом и давно дружим. Он оказался свободен летом, и я попросила его присоединиться к моему туру. Он невероятно талантливый музыкант и классный парень.

Мисси радостно улыбается.

– Ты здесь с кем-то?

– Да. – Ди показывает рукой в моем направлении и машет, чтобы я подошла к камере. – Моя лучшая подруга, Риган.

Я стою на месте, словно вросла шпильками в красную дорожку, и внимательно рассматриваю браслет у себя на руке.

– Риган – та самая подруга, о которой поется в песне «Дорога в лето»?

– Точно, – отвечает Ди, прожигая меня взглядом.

Мисси машет мне рукой, сияя пятикаратной улыбкой, а ее глаза говорят: «Мы в прямом эфире, будь добра, делай, что тебя просят».

Я закатываю глаза и встаю у камеры. Ди берет меня за руку, и я стараюсь не думать, что на меня смотрят люди из нашего городка. И не просто смотрят, а осуждают. Я знаю, что они думают: Риган О'Нил – той, что состоит на учете в полиции и встречалась с беспутным Блейком, – здесь не место.

– Привет, Риган. Каково дружить с восходящей звездой мировой музыки? – спрашивает Мисси.

Я смотрю на свою подругу, которая ободряюще мне улыбается. Не понимаю, как Ди могла доверить мне сказать что-то подобающее случаю, но она будет мной гордиться.

– Она самый лучший друг, о котором только можно мечтать. И это никак не связано с тем, что она восходящая звезда.

– Я заплатила ей, чтобы она так сказала, – шутит Ди, и я прикладываю все силы, чтобы не засмеяться. Не хочу появиться на национальном телевидении с двойным подбородком. Подумать только, Ди приходится постоянно думать о таких вещах.

Позади нас кто-то громко вздыхает, и мы оборачиваемся. Лисса с поджатыми губами смотрит на часы.

– Мне пора, – говорит Ди. – Было приятно поболтать, Мисси!

Когда мы разворачиваемся, чтобы уйти, Мисси говорит на камеру:

– Это была Лайла Монтгомери. Она сегодня выступает в нашем городе. Одну из ее…

Дальше мне не слышно. Мы проходим мимо нескольких репортеров, выкрикивающих имя Ди. Она еще раз останавливается и позирует, но уже ни с кем не разговаривает.

Как только мы заходим, ее забирают готовиться к выступлению, а я нахожу свое имя на кресле в третьем ряду и падаю в него, радуясь, что могу наконец расслабиться. В этом вычурном платье приходится постоянно держать спину. Лисса идет дальше, она будет сидеть в последних рядах с остальными рекламщиками. Я замечаю на креслах таблички с известными в мире кантри-музыки именами. Людей в зале пока не слишком много.

– Привет. – В соседнее кресло плюхается Мэт. Организаторы посадили нас рядом: Ди возле прохода, Мэт, потом я. Чтобы их могли фотографировать вместе, и это, честно говоря, раздражает. Я бы лучше сидела возле Ди.

Мэт рассматривает мое платье.

– Ух ты!.. Тебе идет.

Я пропускаю комплимент мимо ушей.

– Как прошел по красной дорожке?

– Там шумно. У Ди все нормально?

– Прекрасно, как всегда. Большинство репортеров вели себя прилично.

– Я этим похвастаться не могу. – Мэт качает головой. – Какой-то придурок спросил, сплю ли я с Ди. Не встречаюсь, а именно сплю.

Внутри меня все сжимается от ярости.

– И что ты ответил?

– Ничего. Сделал вид, что не услышал. Что я должен был сказать?

– Сказал бы, что спишь с его дочкой. Или с женой.

Мэт смеется.

– Представляю его реакцию!

К нам приближается какой-то парень в идеально сидящем смокинге и белой ковбойской шляпе. Идет медленно, вразвалочку, как настоящий ковбой.

– Мэт Финч! – радостно кричит он, распахивая руки для объятий. – Сколько лет, сколько зим, дружище!

Пока они обнимаются и хлопают друг друга по плечам, я разглядываю свой маникюр.

– Чет Эндрюс! Как ты, парень?

– Все путем, – отвечает тот. Затем тихо добавляет: – А вы, ребята, в порядке?

– Да, все нормально, – произносит Мэт. – Уже лучше. Жена Тайлера родила первенца. Мы безумно рады.

– Наслышан! – говорит Чет. – Мои поздравления, дядя Мэт. Рад, что у вас все хорошо. Это твоя девушка?

Я поднимаю глаза от ногтей, как истинная леди.

– Вообще-то, она девушка Ди.

Ди, должно быть, знакома с Четом, иначе Мэт назвал бы ее Лайлой.

– Это ее лучшая подруга, Риган.

С момента выхода первого альбома Ди прошло три года, и мне уже немного поднадоело, что меня представляют, как «ее лучшую подругу, Риган». Я не завидую популярности Ди, просто не хочу, чтобы на меня падали отблески ее славы. Но я стараюсь вести себя как воспитанная лучшая подруга. Поэтому подаю руку и улыбаюсь.

– Приятно познакомиться.

Пожимая мне руку, Чет тихонько присвистывает.

– Рядом с ним – самая красивая девушка в зале, а он не хотел даже нас познакомить! Друг, называется!

Мэт смеется, хлопая его по руке.

– Идешь на вечеринку после шоу?

– Конечно, – отвечает Чет. – Увидимся там.

Они снова обнимаются.

– Рад встрече, – говорит Мэт.

Когда Чет уходит, я спрашиваю:

– Старый друг?

– Да. Знаю его практически с детства. Очень хороший парень.

Вечер продолжается, и я замечаю, что кантри-музыканты – удивительно сплоченное сообщество. Когда Ди выходит на сцену, зал сходит с ума. Сегодня вечером она поет «На краю вселенной, в Теннесси», версию с полным составом музыкантов. На экране полевые цветы, и я жалею, что у меня нет с собой фотоаппарата. На последнем припеве музыканты перестают играть, и Ди поет только под акустическую гитару. Ей подпевают самые известные голоса страны.

«Старый дом, любимый дом, так тепло, уютно в нем, – поет зал. – Он хранит мои мечты, на краю вселенной, в Теннесси».

На последней ноте сцена погружается в темноту. Аудитория бешено аплодирует стоя, будто Ди – их общая пятилетняя дочь, которая в первый раз выступила на сцене. Снова включают свет, и Ди всем машет. По обе стороны сцены загораются лампы. Три минуты рекламной паузы.

Парень с бирюзовым ковбойским шнурком на шее, сидящий перед нами во втором ряду, оборачивается к Мэту и восхищенно говорит:

– Эта малышка далеко пойдет!

– А ты думал! – отвечает Мэт.

Знаете, почему журналистов не допускают на вечеринки после шоу? Потому что эти вечеринки просто дикие. Знаменитости не отходят от бара, а танцпол стонет от наплыва желающих потанцевать. Я мою руки в дамской комнате, и здесь, в тишине, мне кажется немного странным, что за дверью веселится толпа людей, которых я обычно вижу только по телевизору.

Выйдя из уборной, я решаю отыскать Ди с Мэтом и направляюсь в зону отдыха, где они до этого беседовали с каким-то продюсером. Увы, их там уже нет. Тогда я возвращаюсь в главный зал, к зарезервированному для нас столику рядом с танцполом. И вдруг замечаю Мэта, танцующего с длинноногой брюнеткой в неприлично коротком черном платье. Я оцениваю ее внешнось – никакой фантазии. Дилетантский образ, на который я пошла бы только в приступе лени. Я думала, что у него вкус получше.

Ди как сквозь землю провалилась, и мне неловко стоять здесь одной, поэтому я поворачиваю к бару. На подносах в конце стойки выстроились бокалы с шампанским. Беру один, подношу к губам и смотрю на свое отражение. Задняя стена бара – сплошное зеркало, выглядывающее из-за сотен винных бутылок. Я поднимаю бокал и пью за себя и за всех девушек с разбитым сердцем – в прошлом, настоящем и будущем. За тех, кто не в состоянии разобраться со своей жизнью. И продолжает совершать ошибки.

Сладкое шампанское приятно щекочет язык. Его вкус – несдержанность и безрассудство. Старая Риган выпила бы бокал залпом и потянулась за другим; новая Риган его смакует. Я выпью только один бокал. Еще несколько глотков, и я расслабляюсь, будто мне расшнуровали корсет.

Возвращаясь в главный зал, вижу, что Мэт и Ди снова разговаривают с какими-то важными шишками, и иду прямиком к нашему столику у танцпола – оттуда удобно наблюдать за людьми. Подойдя ближе, замечаю за столом парня в ковбойской шляпе. При виде меня он встает.

– Ну что ж, и снова здравствуй.

Чет Эндрюс, друг Мэта, галантно приподнимает шляпу.

Я осматриваю его с ног до головы и никак не могу решить, забавный это жест или глупый. Он улыбается мне из-под шляпы, и я окончательно решаю: забавный.

– Привет.

– А где все? – спрашивает Чет, вежливо отодвигая для меня кресло.

Я сажусь и смотрю на него. Он чем-то похож на Джимми – славный паренек из маленького городка.

– Я их ждал-ждал, но они куда-то запропастились, и я немного заскучал.

– Они вращаются, – говорю я словами Лиссы.

Чет садится возле меня, откидываясь в кресле.

– Не против, если я немного посижу с тобой?

Я напряженно думаю. Если верить Мэту, парень он хороший. Но мне не нравятся хорошие парни. Слова «хороший» и «скучный» всегда были для меня синонимами. Однако новая Риган дает ему шанс.

– Конечно.

Надеюсь, Мэт скоро придет и увидит, что я подружилась с Четом. И ему это понравится точно так же, как мне его танец с брюнеткой, вырядившейся в майку вместо платья.

– Шампанского? – спрашивает Чет и тянется к открытой бутылке на середине стола.

Я морщу нос, заранее расстроенная своим ответом.

– Мне нельзя.

– Ты не пьешь? – Он наливает себе бокал.

– Я на испытательном сроке. За употребление.

– Не может быть. – Чет недоверчиво улыбается. – Такая милая девушка – и на испытательном сроке?

Я смеюсь, потому что вижу за его улыбкой ужас и недоумение.

– Ага. Точно.

– Ну, мисс Риган… – Чет отклоняется назад, не отводя от меня взгляда. И как у него получается не отвлекаться в этом переполненном зале? Приятно полностью владеть чьим-то вниманием. – Расскажешь мне о себе? Я знаю лишь, что ты лучшая подруга Ди.

– Так и есть. – Я кокетливо поднимаю взгляд и пытаюсь взять контроль над ситуацией. – Ты всегда носишь эту шляпу?

– Нет, а почему ты спрашиваешь?

– Потому что я тебя не вижу.

Я наклоняюсь почти под кромку его шляпы.

– Хорошо. – Чет улыбается. – Справедливо.

Он снимает шляпу, открывая светлые и, как ни странно, коротко стриженные волосы, и взъерошивает их, придавая прическе небрежный вид. Я снова наклоняюсь к нему и поправляю непослушный вихор. Это не в моих правилах, но Мэт может вернуться в любую минуту. Пусть видит!

– Вот теперь я разговариваю с реальным человеком. А не с обложки кантри-альбома.

– А ты зубастая!.. Вы с Ди ровесницы?

Я киваю.

– Я в выпускном классе.

– Поступаешь в следующем году?

– Конечно.

– На какую специальность?

– Фотожурналистика.

– Ого, круто. – Чет кладет руку на спинку моего стула, но этот фамильярный жест не кажется мне неуместным, я даже сама пододвигаюсь ближе к нему. – А как ты попала в мир фотографии?

– В девятом классе пошла на курсы.

Он кивает, и я пользуюсь моментом, чтобы задать свой вопрос.

– Итак, Чет Эндрюс – твое настоящее имя?

– Ничего себе вопрос, – смеется он, запрокинув голову.

Я ободряюще улыбаюсь.

– Ладно. – Чет с заговорщеским видом наклоняется еще ближе ко мне. – Слушай.

– Мое настоящее имя – Эндрю Четтерсон.

Меня разбирает смех.

– Серьезно?

Он кивает, гордый собой.

– Лейбл зачем-то решил поменять местами имя и фамилию. Говорят, звучит лучше.

– Прикольно. – Я улыбаюсь от души, а не той отрепетированной улыбкой, которая заготовлена для флирта с парнями.

Чет – не просто хороший парень. Он развлекает меня, пока Мэт развлекается с поклонницами.

И когда я уже уверена, что он на крючке, Чет неожиданно убирает руку со спинки кресла.

– Не буду я к тебе подкатывать, – объявляет он.

Что за фигня? Я всегда знаю, интересна парню или нет, и до сих пор Чет был очень сильно во мне заинтересован. Стараюсь справиться с удивлением и поднимаю брови.

– Притворяешься крутым?

– Не совсем. – Чет улыбается. – Понимаешь, Мэт – мой друг, и я не стану уводить девушку, которая ему нравится.

Моему возмущению нет предела.

– С чего ты взял? Ничего подобного!

Чет кивает в другой конец зала.

– Тогда почему он постоянно на нас смотрит?

Обернувшись, я вижу Ди и Мэта, беседующих с пожилым мужчиной в хрустящем смокинге. Ди вдохновенно размахивает руками, а Мэт явно думает о чем-то другом, видно, что тема разговора его совершенно не интересует. И действительно оборачивается, чтобы посмотреть на нас.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – пожимаю я плечами. – Он встречается с Ди.

– Ты ведь знаешь, что это неправда.

– Нет, правда.

– Не рассказывай мне сказки. Я знаю их обоих, она ему как сестра. Меня не обманешь.

– Ну…

Я думаю, что бы ему наврать, но Чет останавливает меня, подняв руку.

– Я ведь не спрашиваю, так что не надо ничего придумывать, – понимающе улыбается он.

Я закрываю рот.

– Ладно, – говорит Чет, ставя пустой бокал на стол. – Я выпил пару бокалов и хочу танцевать. Составишь мне компанию?

– Смотря какой танец, – отвечаю я, поднимая бровь. – Что-то вроде буги-вуги?

Он берет меня за руку и ведет на танцпол.

– Увидишь.

Чет кружит меня по площадке с уверенностью ковбоя, знающего толк в линейных танцах. К нам присоединяются Ди с Мэтом, и я знаю, что весь зал смотрит только на них. Они показывают публике спектакль и кажутся по уши влюбленными друг в друга.

Быстрая песня заканчивается, уступая место романтической балладе.

– Можно нарушить вашу идиллию? – спрашивает Мэт.

Чет подмигивает мне – «что я тебе говорил!» – и направляется к Ди. Они очень мило смотрятся вместе, оба светловолосые и очаровательные, но я вспоминаю Джимми и не могу представить Ди рядом с другим парнем.

Не говоря ни слова, Мэт берет меня за талию. Я кладу руку на его плечо, наши свободные руки встречаются. Вблизи я чувствую запах бурбона. Прекрасно. Славный парень и виски. Два запретных удовольствия в одном.

– Ну что, весело с Четом?

Он, похоже, ревнует. Я улыбаюсь.

– Да.

– Не устала отгонять от себя всех этих парней?

Я закатываю глаза.

– А сам-то! После каждого концерта тебя окружает толпа полуголых красоток: «О-о, Мэт Финч! Ты моя мечта!» А ты в ответ: «Дамы, по одной, пожалуйста, становитесь в очередь».

Пародируя Мэта, я говорю глубоким пафосным голосом.

У Мэта открывается рот.

– Я не такой. Они мои поклонницы. Они просто покупают мою музыку. Это элементарная вежливость.

– Ну да, конечно. – Я подмигиваю ему, как это делает он.

Его рот остается раскрытым, а глаза удивленно смотрят на меня, будто он не верит, что я так думаю. На самом деле я так не думаю, а сказала, чтобы задеть его. Он дразнит меня, и я отвечаю тем же.

Мэт овладевает собой и насмешливо улыбается.

– Чет хороший парень и первоклассный танцор. Но до меня ему далеко.

Не успеваю я понять, что он имеет в виду, как Мэт резким движением заставляет меня прогнуться назад и опускает почти до самого пола. Я не успеваю среагировать, а он поднимает меня обратно и привлекает к себе.

– Хочешь заставить Чета ревновать?

– Нет, зачем? – ни капли не смущаясь, отвечает Мэт. – Мы оба знаем, что ты поедешь домой со мной.

– Я поеду домой с Ди.

– Это уже формальность.

Я чувствую дыхание Мэта на своей шее. Я поражена тем, насколько мои ощущения отличаются от того, что я испытывала с моим бывшим парнем. Блейк высокий, худой, движется с медленной, почти кошачьей грацией. Конечно же, это постоянное состояние физической расслабленности – результат употребления марихуаны. Мэт совсем другой. Может быть, он не такой высокий – трудно сказать, с моим ростом все кажутся высокими, – но его грудь шире, руки и ноги крепче. В нем чувствуется надежность.

Мы продолжаем танцевать. Дерзкая усмешка Мэта исчезает. Я знаю, что у нас с ним ничего не получится, и все равно мне приятно прижиматься грудью к его груди и чувствовать его руку в своей. Я смотрю ему прямо в глаза, представляя не самые целомудренные картины. Хорошо, что я отказалась от второго бокала шампанского, потому что от этого напитка я тупею. Шампанское заставило бы меня развязать его галстук-бабочку и расстегнуть рубашку, чтобы обнажить грудь, и это только для начала. Вскоре наши носы почти соприкасаются, мы слишком близко друг к другу. Люди смотрят на парня Лайлы Монтгомери, самозабвенно танцующего медленный танец с ее лучшей подругой.

Сделав над собой усилие, я делаю шаг назад. Получается с трудом – как разделить два магнита.

– Прости, на меня что-то нашло, – шепчет Мэт, словно мне удалось разорвать заклятье.

Я киваю, не в силах выдавить ни слова. До конца песни мы остаемся на приличном расстоянии, молчим и смотрим друг другу прямо в глаза. Мы не ощущаем неловкости, понимая друга без слов: «Мы не можем», «я знаю», «но я хочу» и «я тоже». У меня горит в груди, я ощущаю почти физическую боль.

– Вот и все, – говорит Мэт, когда замирает последний аккорд.

– Вот и все, – повторяю я.

Мы оба тяжело дышим, как будто пробежали стометровку. Когда он убирает руки, мне кажется, что сейчас наступит конец света. Это гораздо хуже, чем обычная зависимость. Если бы это заставило всех людей в зале исчезнуть, я бы выбросила свою сигаретную заначку в Тихий океан. Я чуть не забыла о карьере Ди и о том, как Мэт Финч одним своим присутствием спас ее репутацию. Пусть я его хочу – он нужен Ди. Во всяком случае, так все думают.

Я человек, склонный впадать в зависимость – генетически и в силу обстоятельств, и уже могу считаться экспертом в этом, поэтому знаю, что есть только один способ справиться с Мэтом Финчем. Забыть о нем. Навсегда. Как будто его и не было.

Глава 10

Лос-Анджелес

Чтобы не опоздать на фотосессию для журнала, нам пришлось встать ужасно рано и вызвать такси. Мы втроем сидим на заднем сиденье. Ни Мэт, ни я по молчаливому согласию не вспоминаем о событиях прошедшей ночи. Едва отъезжаем от отеля, сидящая посередине Ди сразу же засыпает. Хорошо, что она между нами. Если бы я сидела рядом с Мэтом и моя нога коснулась его при резком повороте, автомобиль мог бы взорваться от напряжения.

Машина останавливается на парковке возле школы, где будет проходить съемка. По периметру невыносимо зеленого газона растут пальмы. Именно такие школы обычно показывают в фильмах.

– Вот черт! – произношу я, наклоняясь к окну. – В двух кварталах от этой школы – океан!

– Не знаю, как можно заставить себя приходить на уроки в пяти минутах ходьбы от пляжа, – кивает Мэт.

– Я и без пляжа не могла себя заставить, – фыркаю я.

Появляется ассистент, который должен помочь Ди и Мэту подготовиться к съемке – выбор одежды, макияж и все такое. Пич и Лисса еще не приехали. Я рада, что нас оставили без присмотра, и раздумываю, не пора ли сбежать. Мне трудно оставаться наедине с Мэтом и путающимися мыслями, а осмотр достопримечательностей позволит перевести дух. К тому же вчера я натерла мозоли новыми шпильками и сегодня надела балетки, так что теперь могу порхать по живописным улицам Калифорнии, как беззаботная птичка. И еще я радуюсь, что догадалась захватить сумку с камерой и новым объективом.

Я дергаю за руку сонную Ди, и подруга оборачивается ко мне, часто моргая. Если ей не удастся где-то подремать, то даже самый продвинутый визажист в мире не замаскирует черные круги у нее под глазами.

– Я пойду посмотрю пляж, хорошо?

– Конечно. Если хочешь, возьми машину.

– Нет. Прогуляюсь немного и вернусь. Посмотрю, каким оборудованием пользуются профессионалы. Может, стяну у них что-нибудь.

Ди начинает смеяться – и резко замолкает, как будто задумалась, шучу я или нет.

Мэт морщит нос.

– Я тебе ужасно завидую.

– Я тоже, – мечтательно говорит Ди. – Хорошей прогулки.

Помощник стилиста, ассистент фотографа – или кто она там такая – нетерпеливо переминается с ноги на ногу, и Ди заходит внутрь. Поборов искушение встретиться взглядом с Мэтом, я разворачиваюсь навстречу свободе. Выхожу на тенистую улицу, где все цветет и благоухает: аккуратно подстриженные деревья, розовые пятна гибискуса на фоне ярко-зеленых лужаек, острые листья пальм. Ни знаменитая Родео-драйв, ни красная дорожка в Голливуде не подарили мне таких ярких ощущений. Солнечное летнее утро и шум океана за углом – вот она, настоящая Калифорния.

Идя по улице, я с наслаждением вдыхаю свежий соленый воздух и фотографирую все, что попадается на глаза: дома в испанском стиле, ограды, выкрашенные в бирюзовый цвет, затянутого с ног до головы в кожу мужчину, который выгуливает лысую собаку… Руководствуясь каким-то шестым чувством, в конце концов выхожу на длинный пирс, уходящий в океан.

Иду по пирсу, направляя камеру на горизонт. Океан сливается с небом прямо под грядой облаков, и я снимаю эту красоту, уже мечтая оказаться здесь на закате. Получилось бы идеальное фото с каникул, открытка: «Привет с Манхэттен-Бич, штат Калифорния!» На обороте я бы написала: «Дорогая старая я, жаль, что тебя здесь нет. Развлекаться по твоим правилам было бы гораздо веселее. С любовью, новая Риган, которая старается изо всех сил».

Спустя некоторое время я захожу в кафе, беру чашку кофе и суперполезный ржаной маффин с орехами. Потом снова меряю шагами причал, пока не нахожу свободную скамейку. Вскоре набережная наполняется утренними бегунами в нейлоновых шортах и старичками в соломенных шляпах. Я смакую свое одинокое калифорнийское утро и медленно, растягивая удовольствие, пью кофе. Потом не спеша возвращаюсь к школе.

Надо принять суровую реальность – оставшуюся половину лета я должна держаться от Мэта как можно дальше.

Съемки идут полным ходом. Высокий охранник в черной футболке наконец решает, что мой VIP-пропуск дает право присутствовать на фотосессии, и я долго брожу по коридорам в поисках Ди. Даже в такой открыточно-красивой школе, как эта, бьет в нос запах среднего образования – затхлый дух вечно закрытых шкафчиков, средства для мытья полов и накопишейся за долгие годы слюны двоечников, дремлющих на задних партах.

Я слышу голос Пич и иду на звук. Нахожу Ди в большом классе, все парты сдвинуты назад, чтобы освободить место для осветителей и ассистентов. Одетая в свитер с ромбиками и клетчатую юбку, моя подруга позирует на фоне доски. За ее спиной белым мелом написано: «Я не буду писать песни на уроках. Я не буду писать песни на уроках».

Это съемки для сентябрьского номера, посвященного школе. Ди, конечно, на обложке, и через всю страницу напишут заголовок: «Королева школьной сцены».

– Не знаю, кто это придумал, – жалуется мне Ди, пока стилисты поправляют ей макияж. – Позировать в роли школьной звезды – как-то глупо.

– Думаю, это немного жеманно, – отвечаю я.

Это не просто жеманно, а банально и дешево. И никогда она не была королевой школы. Тем не менее все уже решено, и нет смысла ее расстраивать.

– Ничего, бывает и хуже.

– Наверное. – Ди закатывает глаза, и накладные ресницы достают почти до бровей. Ей явно нужен отдых.

– Хорошо на пляже?

– Ага, я ходила… – начинаю я, но она тяжело вздыхает и смотрит на меня умоляющим взглядом.

– Не рассказывай. Я так устала и так тебе завидую, что могу смыть слезами всю косметику.

Я жалостливо улыбаюсь, а она снова вздыхает.

– Можешь проверить, как там Мэт? Я не видела его все утро.

Я замечаю, как загораются любопытством глаза визажистки. Почему-то даже люди, приближенные к знаменитостям, стремятся узнать все подробности их личной жизни. Я киваю и иду в другое крыло. Мои шаги отдаются гулким эхом в пустом темном коридоре.

Мэта снимают для рубрики «Красавчик месяца». Ему не слишком улыбается участвовать в подобной фотосессии, но против рекламщиков не пойдешь. Ди в одном номере с Мэтом поднимут продажи журнала в разы, а слухи разойдутся еще больше. Лисса называет это двойной победой, а я – продажей моих друзей. Хотя мне интересно посмотреть на Мэта как на знаменитость. В ежедневной рутине легко забыть, что он достаточно популярен, чтобы попасть в рубрику «Красавчик месяца».

С бьющимся сердцем открываю дверь в мужскую раздевалку. Техники выставляют освещение – черные зонты на металлических стержнях и отдельно стоящие прожекторы, направленные на Мэта. Его трудно узнать – он одет в футбольную форму и позирует, поставив одну ногу на скамейку. Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться. Не Мэт, а набор стереотипов о школьных спортсменах!

Подойдя ближе, я отдаю должное этой сцене, несмотря на несоответствие созданного образа настоящему Мэту с его интересами и увлечениями. Стилисты тщательно уложили его волосы, не пожалев лака, и сейчас Мэт выглядит брутальнее, чем в своем привычном образе музыканта, пропустившего несколько стрижек. Мне нравится.

– Еще несколько снимков, и переходим на улицу. – Фотограф, худощавая девушка с проволочными кудряшками, держит камеру с огромным объективом небрежно и уверенно. Если бы мне дали такую крутую камеру, у меня бы руки тряслись от волнения. Интересно, с какими еще изданиями она работала и в скольких странах побывала. Наверное, настоящий профессионал, если может так спокойно держать в руках камеру за пять тысяч долларов.

Мэт послушно кивает и вдруг замечает меня. Я машу ему, а он в ответ закатывает глаза, отчего выглядит еще сексуальней. Что сказать? В последнее время я позволяла себе только две слабости: бойфрендов с плохой репутацией и обувные распродажи.

– Ты не хочешь снять футболку? – спрашивает фотограф.

Мэт бледнеет и теряется. Это меня удивляет. Я видела его без футболки, ему реально нечего скрывать.

– Я… э-э… думаю, не стоит.

– Давай не будем занудами, – шутит девушка, вертя в руках камеру.

Мэт делает движение, как будто хочет снять футболку, но останавливается. И тут до меня доходит – татуировка! Черные строчки, выбитые у него на ребрах. Ему придется показать всем свою татуировку, а затем отвечать на вопросы о маме. Мэт может сам о себе позаботиться, но мне хочется его защитить. Лисса где-то ходит, поэтому я беру дело в свои руки.

– Нельзя, – авторитетно заявляю я, выступая вперед.

Фотограф оглядывает меня с головы до ног и удивленно спрашивает:

– А ты… кто?

Я пропускаю вопрос мимо ушей и говорю голосом Лиссы:

– Фотографии с обнаженным торсом или в обнаженном виде запрещены по контракту мистера Финча с «Мадди Уотер рекордс».

Девушка поворачивается к Мэту, и тот поддерживает мое вранье:

– Она права.

– Ну ладно, – устало произносит фотограф. – Тогда переоденься в костюм, и мы сделаем пару совместных фотографий на улице.

Пока команда собирает оборудование, Мэт направляется ко мне. Без каблуков я намного ниже него, и кажется, что он смотрит на меня сверху вниз.

– Спасибо, – тихо произносит он. – Я твой должник.

Моя память возвращается к нашему танцу, однако я гашу это воспоминание, словно разгорающийся костер. Я делаю шаг назад, чтобы не давать повода для нежелательных слухов, подрывающих легенду. И еще, если честно, потому что он пахнет простым туалетным мылом, а я устала притворяться, что мне это не нравится.

– Пустяки.

– Это не пустяки.

– Мэт! – зовет его кто-то. – Ты готов?

Когда он скрывается из виду, я выдыхаю. Держись, Риган.

Я собираюсь с духом и выхожу на улицу. Ди уже там, в голубом выпускном платье, которое, конечно же, раскупят в день выхода журнала.

Мне хватает одного взгляда, чтобы понять, что она голодна. Моя подруга сутулится и хмурится, от ее королевской осанки не осталось и следа. Надо срочно что-то делать. Порывшись в сумочке, вытаскиваю пакетик с орешками, которые остались после перелета. Ди стоит, скрестив руки, пока помощники проверяют освещение.

– Держи. – Протягиваю ей пачку.

Она высыпает половину на ладонь и с полным ртом произносит:

– Шпашибо, а то я уже шобиралаш откушить шебе руку.

– Это платье от кутюр, – испуганно замечает стилист.

При виде кристалликов соли, падающих с орешков на платье, глаза бедной женщины выражают неподдельный ужас.

– Неужели, – саркастично отвечает Ди. – Хорошо, что я его не съела.

Я хрюкаю от смеха. Ди редко злится, но в такие моменты ее лучше не трогать. Она демонстративно съедает еще горсть орешков и жалуется:

– Я торчу здесь уже целую вечность, а мне не предложили ничего, кроме воды.

– Что ж, старлеткам полезно голодать.

Появляется визажистка, которая и не пытается скрыть раздражение.

– Теперь мне нужно поправить помаду и посмотреть, не застряло ли что-нибудь в зубах.

– Для таких случаев придумали фотошоп, – вмешиваюсь я.

Девушка одаривает меня выразительным взглядом и проверяет зубы Ди. Прямо как на собачьей выставке.

К нам подходит Мэт, облаченный в хорошо сидящий светлый костюм и модный галстук, подобранный под цвет платья Ди. Это слишком изысканно для выпускного, но смотрится классно. До тех пор, пока ассистент по реквизиту не вешает ему на грудь ленту с надписью «Король» и не водружает на голову пластмассовую корону. Я не могу удержаться от смеха.

Мэт поднимается на трибуну, тем временем Ди тоже обряжают в ленту и корону.

– Они что, над нами издеваются? – Мэт показывает на свои новые аксессуары.

Ди пожимает плечами, стряхивая с рук соль. У стилиста такое выражение лица, как будто она смотрит фильм ужасов.

– Не бери в голову, – советует Ди. – Чем скорее закончим, тем скорее сможем поехать домой.

Домой – это в тур-автобусы, которые ждут нас в Тусоне.

Мэт улыбается своей лучшей фальшивой улыбкой.

– Очаровательно, – говорю я ему.

– Да, – отвечает Мэт, неестественно растягивая губы. – Я сделаю все, только бы выбраться отсюда.

Мы с Пич молча наблюдаем за происходящим. Фотографы показывают Ди и Мэту, куда встать. Они стоят на самом верху трибуны при всех регалиях и притворяются, будто машут своим поклонникам.

– Вы можете поцеловаться? – кричит им фотограф.

– Нет! – В унисон отзываются Ди и Мэт с теми же фальшивыми улыбками на лицах.

И все же они держатся за руки, ведь у них есть тайна, о которой не подозревает мир. Наверняка именно этот снимок опубликуют в журнале. Сейчас связь между Мэтом и Ди настоящая: это дружба и взаимное восхищение талантом друг друга. Однако обожание на их лицах так правдоподобно, что я вынуждена отвернуться. По этой причине мой папа никогда не пойдет ужинать с друзьями, которые могут заказать пиво. Чертовски тяжело смотреть, когда кто-то получает то, чего так хочется тебе.

Я снова повторяю про себя слова Мэта: «Только бы выбраться отсюда».

Глава 11

Шривпорт – Джексон

Чтобы добраться до Техаса, где запланированы следующие концерты, нам надо проехать через всю Аризону. После Остина Ди из-за постоянного недосыпа подхватывает жуткую простуду. На выздоровление у нее есть только два дня: сегодня и завтра, когда все будут отмечать День независимости. Лайла Монтгомери ни разу в жизни не отменила ни одного концерта, и Ди очень боится расстроить поклонников. Она скрупулезно придерживается назначений врача, пьет лекарства, принимает витамины и общается с нами только с помощью доски для записей, которую притащила откуда-то Пич – чтобы не напрягать связки.

Пич, опасаясь инфекции, поехала в автобусе с музыкантами, а я ни за что не оставлю Ди. Хотя моя подруга умеет вести себя на деловых встречах, во время болезни она превращается в ребенка детсадовского возраста. Эгоистичного и злого ребенка, надо сказать. Но она ухаживала за мной во время моих бесчисленных похмелий – окружала заботой и любовью с ноткой укора, – поэтому я никогда ее не брошу. А еще потому, что я ни при каких обстоятельствах не поеду в одном автобусе с Мэтом Финчем.

После поездки в Лос-Анджелес я кое-что сделала. Я поступила настолько жалко, что, вспомнив об этом, начинаю себя ненавидеть. Даже не знаю, что меня заставило… нездоровое любопытство, чувство соперничества или скрытая ревность – выбирайте сами.

Уподобившись несчастным, которые боятся действовать открыто и выискивают информацию о понравившемся парне в сети, я искала в интернете фотографии бывших девушек Мэта. Я сразу же очистила историю просмотров, пытаясь притвориться, что этого не было. Тем не менее теперь я знаю, что девушка, с которой он встречался во времена «Финч Фор» – брюнетка с длинными волосами. Не спорю, она красива, но не сногсшибательна. Среднего роста, худощавая, ничего особенного. К тому же, исходя из того, что она продала историю их расставания таблоидам, можно сделать вывод, что она не очень порядочный человек.

Еще я нашла несколько фотографий с мероприятий, на которых Мэт запечатлен с девушкой по имени Корин. Она невысокого роста, с фигурой, похожей на гитару, веснушками и славной улыбкой – симпатичная, но не на голливудский манер. Типаж лучшей подруги из романтических комедий.

В общем, я могла бы дать сто очков вперед любой из них. Если бы хотела встречаться с Мэтом. Только я не хочу. Нет уж, спасибо.

Сидящая напротив меня Ди надрывается от кашля. Мне больно это слышать. Я встаю с дивана и открываю бутылку воды.

– Выпей. Врач велел пить как можно больше жидкости.

Ди делает вид, что не слышит, и начинает что-то писать на доске. Когда она поднимает доску, там написано: «На следующей остановке переходи к Мэту».

– Нет. – Я сажусь обратно на диван и пристраиваю на коленях ноутбук, чтобы не смотреть на доску.

– Риган, мне и без того плохо, – хрипит Ди. – Если ты заболеешь, мне станет совсем паршиво.

– Не разговаривай. А то точно станет хуже.

Ди сердито смотрит на меня, словно обиженный пятилетний ребенок.

– Я не оставлю тебя одну в автобусе, пока ты кашляешь как девяностосемилетняя старуха, которая выкуривает шесть пачек сигарет в день.

Мы подъезжаем к заправке, и Ди поднимается с дивана, будто хочет выбежать из автобуса и нажаловаться на меня.

– Не вздумай выходить! Если ты выйдешь, на улице начнется столпотворение.

Любопытные уже заинтересовались автобусами тура, выстроившимися в ряд. Зря на них поместили фотографии Ди.

Она громко вздыхает и падает на диван, однако двери автобуса все равно открываются. Заходит Мэт, как всегда бодрый и энергичный. Конечно, ведь он не ехал в автобусе с Оскаром Ворчуном из «Улицы Сезам».

– Привет болеющим! Ты как?

Ди морщится и скрещивает руки на груди, всем видом показывая раздражение.

– Не принимай близко к сердцу, – советую я Мэту. – Она всегда такая, когда болеет.

Будто доказывая мою правоту, Ди сердито толкает меня в плечо. Мэту становится смешно – Ди совсем не похожа на себя. Она снова что-то царапает на доске.

«Перестаньте смеяться, – гласит надпись. – Я пью горы таблеток».

Это правда. Ее зрачки расширены, и похоже, она действительно не в себе. Ди вытирает написанное ладонью и снова что-то пишет. Поворачивает доску к Мэту, но я все равно вижу, что там написано: «Забери ее к себе. Она меня нервирует». И стрелка, направленная в мою сторону.

Предательница.

– Ты готова сбагрить меня кому угодно, да?

Ди закатывает глаза и хрипит:

– Она заболеет. Заставь ее уйти.

– Тебе же сказали: не разговаривать! – возмущаюсь я. Потом, глядя на Мэта, говорю: – Кто-то должен за ней приглядывать.

– Ты уверена, что Риган нельзя остаться? – спрашивает Мэт. – Я надеялся побыть тут с вами, потому что мне чертовски одиноко.

Ди раздумывает, а потом пишет на доске: «Давай что-нибудь напишем?»

– Хмм, – посмеивается Мэт. – Я не собирался ничего делать, хотел просто потусить с вами. Но если хочешь, можем и поработать.

Когда автобус отъезжает от заправки, Мэт уже сидит на полу между диванами, скрестив ноги. Ди взяла гитару и наигрывает аккорды, на которых они остановились.

– О, слушай. – Мэт забирает у нее гитару. – У меня есть идея для перехода.

Вместо того чтобы перебирать струны, он играет отдельные аккорды. Ноты отрываются от гитары, словно невесомые семена одуванчика. Ди одобрительно кивает и показывает ему доску, а когда он соглашается, тут же строчит что-то другое. На моем телефоне срабатывает будильник.

– Время принимать лекарства, – объявляю я и поднимаюсь.

Ди встает на ноги и хрипит в ответ:

– Я и сама могу их выпить. Я больная, а не беспомощная.

Я укоризненно смотрю на нее.

– Прекрати разговаривать. Пич оставила все на столике у кровати.

Ди выразительно закатывает глаза и направляется в спальный отсек.

Мэт по-прежнему играет, одна нота переходит в другую. Он прав, очень красивый переход.

– Мне нравится.

– Да, – соглашается он. – Но, боюсь, получилось слишком похоже на эту мелодию.

И начинает играть одну из своих песен с незатейливым названием «С тобой», или «Для тебя», или что-то вроде этого. У меня перед глазами встают образы его бывших пассий, и я не удерживаюсь от вопроса:

– А для кого ты написал эту песню?

Он перестает играть и поднимает голову.

– Это нечестно.

– Что именно?

– Ты задаешь личные вопросы, опираясь на мои песни.

– Если тебе неприятно, не отвечай.

– Дело не в этом. – Он снова начинает наигрывать. – Я просто хотел сказать, что у тебя есть несправедливое преимущество.

– Так кто она?

– Эми.

– И что с ней стало?

– Мы долго встречались, – с улыбкой произносит Мэт, глядя на струны.

Наверное, это та пресная красавица с фотографий.

– А потом она заболела звездной болезнью.

– Как ты определил?

– Она больше не хотела сидеть дома или просто гулять, постоянно куда-то рвалась, чтобы на нее смотрели.

– И ты ее бросил?

– Нет. – Перебирая струны, он качает головой. – Она сама меня бросила. Когда я вернулся в школу. Не захотела встречаться с обычным парнем.

– Я бы не сказала, что ты обычный.

Мэт снова поднимает голову и улыбается, будто моя лесть возвращает ему уверенность в себе.

– Ты думаешь?

– Я имею в виду, что ты вроде бы взрослый, а пьешь клубничное молоко и лопаешь «Твизлерс» целыми упаковками. По-моему, это не совсем обычно.

– Добрая ты!

Я изо всех сил стараюсь быть доброй.

– И круто, что ты вернулся в школу.

– Правда?

Я киваю.

– Я, конечно, понимаю, почему Ди сдала экзамены экстерном и покончила с этим раз и навсегда. С другой стороны… Время вспять не повернешь, а школа – важная часть жизни, даже если она сама по себе – полный отстой.

На несколько секунд Мэт задумывается.

– Наверное, без Ди тебе там совсем хреново.

Он даже не представляет, насколько. Я стараюсь не думать о том, что весь следующий год мне придется изо дня в день видеть своих одноклассников. Нет, я не изгой. Меня всегда приглашают на вечеринки. Во-первых, со мной весело, а во-вторых – я лучшая подруга Лайлы Монтгомери. Вот только теперь у меня нет никакого желания ходить на эти вечеринки. Нужно найти себе хобби на выходные. Может, начну вышивать крестиком или буду смотреть документалки.

– Да уж.

Мне не нравится, что теперь мы обсуждаем меня и затрагиваем больные темы.

– «Ты будешь со мной» тоже для Эми?

– Не-а, – улыбается Мэт. – Для Корин.

– Группи? Девчонка на одну ночь? – спрашиваю я, хотя почти уверена, что это та самая милая девушка с фотографий. С ней он выглядел расслабленно и искренне улыбался.

– Нет. – Мэт начинает наигрывать песню. – Мой самый лучший друг на свете.

– Вы встречались?

– Я хотел с ней встречаться. – Он говорит это так открыто, что мой желудок наполняется кислотной ревностью. – Я знаю ее почти всю жизнь – в прямом смысле соседская девчонка.

– И что же, ты не в ее вкусе?

– Похоже, что так. Она с одиннадцатого класса встречается с одним парнем, поехала за ним в колледж в Огайо и все такое.

– Ого, – говорю я, примеряя слова песни к полученной информации.

Хочу всегда быть рядом с тобой,

С тобой и смеяться, и плакать – счастье.

Ты знаешь меня, как никто другой,

К тебе всегда хочу возвращаться.

Но если тебе не нужна моя любовь,

Позволь хоть другом остаться.

– Ты и сейчас ее любишь?

– Блин, – не выдерживает Мэт, перестает играть и смотрит мне прямо в глаза. – Что за вопросы?

– Я пытаюсь тебя узнать.

– А ты не можешь узнать меня, просто спросив, как зовут моих братьев или кого я люблю больше: кошек или собак? Тебе обязательно нужно спрашивать, люблю ли я девушку, которой посвятил песню?

– Нет, не могу. – Потому что я уже знаю, как зовут его братьев, и что он больше любит собак.

– Хорошо. – Мэт начинает играть громче, как будто хочет спрятать свой ответ за музыкой. – Она мой лучший друг, и конечно же я ее люблю. Но только как друга. Она счастлива, и мне хорошо.

– А она знает, что ты на самом деле не встречаешься с Ди?

– Конечно. Сначала она думала, что так нельзя, но Ди ей нравится.

– Она всем нравится.

На мгновение я чувствую прилив благодарности к парню, присутствие которого изменило наше лето.

– Спасибо за то, что ты делаешь для нее.

– Для Ди?

– Да. – Я смотрю в его глаза, стараясь, чтобы он понял, насколько для меня это важно. Он вытащил мою лучшую подругу из трясины слухов и сплетен, проявив при этом незаурядное чувство юмора и такт.

Мэт одаривает меня улыбкой, в которой нет ни тени его обычного злорадства.

– Это не трудно. Кататься все лето по стране с двумя крутыми девчонками и играть свою музыку – не такая уж большая жертва.

Ди наконец возвращается к нам, берет доску и садится на край дивана. Затем поднимает доску и показывает Мэту написанное: «Уверена, ты имел в виду с крутыми и красивыми».

Волосы Ди стянуты на макушке в смешной пучок, она одета в растянутый свитер, и у нее красный нос – натерла салфетками.

И все же Мэт отвечает без доли сарказма:

– Да, именно это я и имел в виду.

Несколько оставшихся часов пути до Джексона Мэт поднимает Ди настроение музыкой и шутками. Звуки гитарных аккордов, его низкий голос и ее хриплое хихиканье превращаются в лучший саундтрек лета, который я буду слушать, когда мы вернемся домой. Если у тебя есть лучший друг, с которым можно посмеяться, и несколько хороших песен, то это уже почти счастье.

Глава 12

Джексон

На следующий день становится заметно, что Ди идет на поправку. Пока она еще не может говорить и пьет горячий чай с медом – чашку за чашкой, однако ее взгляд уже почти прояснился. Мы целый день смотрим какую-то ерунду по телевизору в номере отеля. Ди лежит под одеялом, просматривая комментарии на своем сайте. Я зарылась в кучу подушек на другом диване и читаю толстый справочник по поступлению в колледж.

Сегодня День независимости – официальный выходной для всей команды, Ди об этом позаботилась еще до начала гастролей. Все, кому больше двадцати одного, включая и Пич, утром отправились в ресторан на реке. Я подслушала, что там есть патио и будет много спиртного, и завидую всем черной завистью.

– Приве-е-е-ет, – доносится из-за двери голос, сопровождаемый знакомым ритмичным стуком Мэта.

– Я открою, – говорю я Ди, которая плотнее укутывается в одеяло.

Распахнув дверь, я хочу поздороваться, но Мэт не дает мне сказать ни слова.

– Мне скучно, – громко объявляет он, проходя в комнату. Я отпускаю ручку, и дверь захлопывается. – Вы должны меня развлекать.

– Тогда, надеюсь, тебе нравятся реалити-шоу.

Мэт садится возле Ди, она ему улыбается.

– Как ты себя чувствуешь, принцесса?

Подхватив справочник, я опускаюсь на второй диван.

– Лучше, – шепчет в ответ Ди. – Хотя, полагаю, я все еще заразная.

Поняв намек, Мэт встает. Однако пересаживается не на стул, а на край моего дивана, приподняв мои ноги, которые оказываются у него на коленях. Это ненормально. Я могу сидеть так с Ди, но не с парнем, о котором пытаюсь не думать перед сном. Я сгибаю колени и кладу на них книгу.

Ди хватает пачку носовых платков и поднимается.

– И куда ты собралась? – строго спрашиваю я.

Она краснеет, и явно не из-за температуры.

– В ванную, высморкаться.

Я с трудом удерживаюсь от смеха.

– Хм… а что случилось?

– Ну, я же не буду сморкаться перед Мэтом!

Мэт громко хохочет.

– Ты шутишь, Монтгомери?

Она закрывается в ванной и хрипло кричит оттуда:

– Не слушайте!

Теперь мы с Мэтом смеемся вместе. Я качаю головой:

– Она настоящая леди.

– Она прелесть.

Он говорит без всякой задней мысли, и это общепризнанный факт: моя лучшая подруга Лайла Монтгомери – прелесть. Но услышав это из его уст, я вздрагиваю.

– Что читаешь? – интересуется Мэт.

Я смотрю на него из-за книги. Медленно приподнимаю ее, показывая название: «Поступление в колледж: справочник по лучшим колледжам, стратегиям и требованиям».

– Хорошая книга, – кивает Мэт.

Наклонив голову, я смотрю на него с любопытством.

– А ты думаешь поступать?

– Хм, – отвечает он, отводя глаза. – Да. Нет. Не знаю.

– Исчерпывающий ответ, – удивленно моргаю я.

Он вздыхает, будто я застала его врасплох.

– Да, я думал об этом. Не ожидала от меня?

– Если честно, нет. Люди обычно идут в колледж до того, как начинают делать карьеру. А ты уже работаешь, так что…

– Я знаю. – Он проводит рукой по обивке дивана.

Я закрываю книгу, увлеченная разговором.

– Но если я не поступлю сейчас, то не сделаю этого никогда. Я уже и так на год отстал от своих сверстников.

– Я думаю, ты лет на десять опережаешь своих сверстников.

– Я не уверен, что хочу заниматься этим всегда.

Неожиданный поворот.

– Правда? Мне казалось, тебе нравится петь.

– Нравится. Но я хочу когда-нибудь завести семью. Работа музыканта – гастроли, напряженный график…

– Многие музыканты совмещают семью и работу.

– Может, и так. Просто… – Мэт смотрит в окно у меня за спиной. – Меня тянет попробовать все. Мои школьные друзья говорят, что в колледже интересно, и я не хочу это пропустить.

– Думаю, попробовать стоит. По крайней мере поговори с лейблом. Вероятно, ты мог бы учиться и продолжать работать над песнями. А летом записывать их и ездить на гастроли.

Он расплывается в улыбке.

– Не думал, что ты такая поклонница высшего образования.

В разговор встревает появившаяся из ванной Ди:

– Риган очень умная, у нее отличные оценки. Несмотря на ее поведение.

Ее голос звучит не так простуженно, но лучше бы она молчала.

– Ди, – говорю я, бросая ей предостерегающий взгляд.

Ди всегда говорит о моих оценках, как о каком-то большом достижении. Ей учеба давалась с трудом, и она выезжала только за счет старания. Для меня же школа – легкая игра, надо только выучить правила. Я давно поняла, как успешно готовиться к тестам. Почти все домашние задания делала между уроками, если больше было нечем заняться, и никогда не посещала факультативы, хотя могла бы. Да, я иногда прогуливала уроки, но лишь те предметы, которые хорошо знала. И да, я развлекалась по субботам, но у меня оставались воскресенья, чтобы отоспаться и сделать домашку.

– Серьезно? – Мэт смотрит на меня, как на экзотическое животное, которое показывают на канале «Энимал плэнет». – У тебя способности к учебе?

– За колледж нужно платить, а спортивная стипендия мне не светит.

Ди садится на диван и качает головой:

– Она скромничает.

Я пожимаю плечами:

– Чем выше оценки, тем больше возможностей.

– А какой твой номер один? – Мэт внимательно изучает мое лицо, будто сейчас на нем должны появиться очки ботаника.

– Что еще за номер один?

– В списке колледжей.

– Не знаю. – Я обхватываю ноги. – Нью-Йоркский университет, наверное.

– Нью-Йоркский университет? – В его голосе звучит недоверие. – У тебя есть запасной план?

– Смотря что я выберу – фотографию или фотожурналистику. Думаю, Бостонский университет или Пердью. А может, Вандербильт или Белмонт.

– Ничего себе! У тебя в самом деле хорошие оценки!

Я предпочитаю не распространяться о своих оценках, чтобы не портить с таким трудом созданный имидж. На самом деле, я могу войти в десятку лучших учеников своего выпуска. Теперь, когда я охладела к вечеринкам и порвала с Блейком, мне ничего не стоит обогнать Дэниела Эстраду и Молли-Энн Митчелл. Эти зацикленные на программе заучки даже не замечают, что я дышу им в спину. Риган О’Нил – имя которой так часто писали на стенах туалета – в десятке лучших выпускников! Я утру нос всем сомневавшимся во мне учителям. И покажу сбежавшей матери, если она когда-нибудь вздумает меня найти, что добилась успеха. А Бренда увидит, что стать успешной можно и без ее дурацких правил.

– Так, чем можно заняться в этом городишке? – спрашивает Мэт. – Сегодня День независимости, надо что-нибудь придумать.

– Сейчас посмотрим. – Ди берет ноут. – Хм… В соседнем городке проходит какой-то фестиваль. Называется Фестиваль основателей.

– Точно, надо пойти! – Я радостно приподнимаюсь. Мне нравится Фестиваль основателей в нашем городе, там полно вкуснейшей уличной еды и крутые аттракционы.

– Да, черт возьми, идем! – поддерживает меня Мэт.

– Ребята, вам будет так весело! – Ее хриплый голос возвращает меня к реальности. Я так обрадовалась, что забыла: ей нельзя выходить на улицу.

– Может, тебе полезно погреться на солнышке… – начинаю я.

Она качает головой.

– В любом случае нет сил гримироваться и напяливать парик. А если я не загримируюсь, то мне придется целый день раздавать автографы. И еще нужна охрана, а у Мака выходной…

– Ты права. Никто никуда не пойдет.

– Нет-нет, – машет руками Ди, – идите сами, мне нужно побыть в тишине.

Мы с Мэтом начинаем играть в гляделки, и никто не хочет уступать.

Наконец он пожимает плечами:

– Я пойду, если ты пойдешь.

Как за покерным столом. Он не хочет рисковать и уравнивает ставку, а я повышаю.

– Я пойду.

И вот я уже стою рядом с Мэтом Финчем на улице возле отеля, уставившись на блестящий красный кабриолет. Мы могли бы вызвать такси, но Мэт решил, что надо взять автомобиль напрокат. Его забронировала для нас администрация отеля.

– Так-так, – произношу я, рассматривая машину. Мэт крутит ключи на указательном пальце. – Кажется, кому-то не хватает блеска?

Он улыбается и, не открывая двери, запрыгивает на водительское сиденье.

– Просто я соскучился по ощущению скорости.

Я тоже. Сажусь в машину и пристегиваюсь. Мэт дает полный газ, и мы срываемся с места. Позер!

– К тому же это очень приятно.

Он прав. Мои волосы развеваются на ветру, я запрокидываю голову и вижу над собой бескрайнее голубое небо с бегущими по нему облаками. Жаль, что с нами нет Ди; я невольно вспоминаю ее песню «Дорога в лето». Все верно, перед нами открытая летняя дорога, и она дает нам больше, чем мы когда-либо просили. Я достаю камеру и направляю ее на Мэта. Его волосы и футболка развеваются на ветру, а в солнечных очках отражается белая разделительная полоса.

Не успеваем мы повернуть на парковку, как перед нами разворачивается панорама всего фестиваля. Самая высокая точка ярмарки – колесо обозрения, которое величественно возвышается над мерцающим королевством. Я уже чувствую запахи фестивальной еды – густой, насыщенный аромат лета.

Мэт не теряет времени. Натянув бейсболку как можно ниже, чтобы его не узнали, он тянет меня к первому из многочисленных аттракционов. В «Отрицании гравитации» мой желудок поднимается к горлу. Я прижимаю к себе сумку, защищая камеру. Когда выходим, я не могу идти ровно, и Мэт умирает от смеха. На качелях я вытягиваю руки и закрываю глаза, представляя, будто лечу. Посмотрев на Мэта, вижу, что он делает то же самое. Потом он заставляет меня сесть на карусель для совсем маленьких, и мы пару минут движемся по кругу на пластмассовых слониках.

Когда мы добираемся до колеса обозрения, солнце уже садится. По сравнению с остальными аттракционами это релакс. Я держу в руке запотевший стакан с невыносимо сладким лимонным шейком, капли воды периодически стекают мне на голую ногу, и я тянусь губами к сладкой соломинке, как пчела к нектару.

– Мэт, ты думал, что тур будет таким классным? – спрашиваю я, сексуально обнимая губами соломинку.

– Да, – не раздумывая, кивает он. – А ты?

Я тоже киваю.

– Ага. Просто не верится, что уже июль.

В этот момент я внезапно понимаю, что совсем не готова через каких-то полтора месяца вернуться к реальной жизни. Кабинка останавливается на самом верху, и вся ярмарка оказывается как на ладони. Местная группа где-то внизу играет каверы на популярные песни, мы слышим плеск воды в озере и смех наших сверстников, уплетающих сладкую вату и воркующих со своими возлюбленными. Солнце тает на горизонте, оставляя на небе розовые и оранжевые полосы. Вдалеке, за грядой деревьев, виднеется крыша нашего отеля.

– Это самый лучший аттракцион на свете, – не в силах придумать что-то пооригинальнее, выдаю я. В голове пусто. Присутствие Мэта будоражит меня сильнее любого аттракциона, и очень тяжело делать вид, что он меня почти не интересует. – Даже круче американских горок.

– Точно, – соглашается Мэт, отпивая лимонад.

Мы оба смотрим вниз на оператора аттракциона. Он курит сигару и чешет пузо.

– Эротично, – замечаю я, и Мэт заливается смехом.

У меня начинает урчать в животе, и я вдруг вспоминаю, что страшно хочу есть.

– Тебя не укачало? – спрашивает Мэт.

– Нет. Просто после лимонада очень есть хочется.

– Что же ты раньше не сказала?

Пока мы стоим в очереди за хворостом из воронки, Мэт развлекает меня рассказами о двинутых фанатках.

– Одна девчонка приходила на все концерты, даже если приходилось ехать через полстраны. Я старался быть вежливым и все такое, сфотографировался с ней раз или два, как с остальными. А потом она появилась на концерте, сделав на ноге татуировку с моим именем.

– Не может быть! – выдыхаю я.

Продавец подает мне жирную бумажную тарелку, на которой лежат румяные кусочки жареного теста, обильно посыпанные сахарной пудрой. Я подавляю желание схватить их и запихнуть в рот.

– Еще как может, – уверяет Мэт. – Мне тогда было четырнадцать, я растерялся – не знал, как себя вести.

Он расплачивается, и я не возражаю. Не знаю почему. Первый кусочек горячий, сладкий и тает во рту.

– Н-да, – говорю я, направляясь вслед за Мэтом к ближайшей скамейке с отполированной до блеска деревянной поверхностью. – Может, она встретит другого парня по имени Мэт, из-за этого тату они разговорятся и начнут встречаться. Благодаря тебе.

Он недоверчиво вглядывается в мое лицо.

– Ты веришь в подобную чушь?

– Если честно, нет, – отвечаю я.

Мэт пристально смотрит на мою щеку и тянется ко мне.

– У тебя…

Я хочу его оттолкнуть, но не могу пошевелить руками.

– … сахарная пудра. Вот здесь.

Он проводит пальцем по моей щеке. Я испуганно замираю.

– Э-э… спасибо.

– Всегда пожалуйста. Не хочу, чтобы ты казалась кому-то сладкой, – ехидно подмигивая, говорит он.

Я прищуриваюсь.

– Как мило, что ты думаешь, будто знаешь меня.

Он самодовольно смеется и кладет руку на спинку скамейки. Вдруг до моего уха доносится знакомая мелодия, и я застываю, забыв обо всем на свете.

– Слышишь?

Мэт удивленно прислушивается, наклонив голову.

– Давай запишем и отправим ей!

Выкинув пустые тарелки в урну, мы бежим к белой палатке, где местная группа играет кавер на песню «На краю вселенной, в Теннесси». На танцплощадке полно народу: тут и пары среднего возраста, вспоминающие молодость, и стайки очень загорелых девушек, и мужчина с белоснежными усами в широкой ковбойской шляпе, кружащий в танце свою внучку. Я тихонько подпеваю, очарованная ароматами лета, гитарными басами и тем, каким родным кажется мне сейчас этот незнакомый городок. Мэт направляет на меня телефон, я улыбаюсь и машу рукой. Отправив видео, Мэт показывает ответ Ди: «Боже! Мне так нравится!»

Музыканты начинают играть кавер-версию «Американской девочки» Тома Петти. В моих венах вскипает адреналин, и я не могу сдержать чувства.

– Как я люблю эту песню!

Мэт поворачивается ко мне и протягивает руку. Я принимаю ее, и мы танцуем под южный фолк. Я закрываю глаза, ощущая полную свободу. Мэт подпевает и танцует, играя на воображаемой гитаре.

Группа заканчивает песню, и я вдруг замечаю, что какая-то девушка, невысокая и упитанная, уставилась на нас, точнее, на Мэта. На голове у нее кудряшки, которые можно сделать только с помощью горячих бигуди. Наверное, краска для волос называется «золотистый блонд» или «медово-русый», но на самом деле это цвет прогорклого масла или засохшего кукурузного хлеба.

– Господи! – выдыхает девушка, осматривая Мэта с ног до головы. – Ты Мэт Финч?

– Не-а! – не задумываясь, отвечает Мэт и хватает меня за руку.

Смеясь, мы убегаем с танцплощадки. Я чувствую себя немного пьяной, хотя не пила ничего, кроме лимонада. У киосков с едой Мэт замедляет шаг и говорит:

– Пожалуй, лучше уйти, пока нас не заметили.

Я смущенно киваю. Мы слишком беспечны. Одна фотография может разрушить его «отношения» с Ди, и подруге снова придется пройти через таблоидный ад. Весь этот вечер – сплошное безумие, и все-таки я хочу остаться с ним здесь. Он словно читает мои мысли.

– Не хочется возвращаться в отель, давай еще погуляем.

Я чувствую, как по моему лицу расползается широкая улыбка.

– Хорошо.

Мы движемся в бурном потоке и скоро подходим к озеру. По обе стороны длинного причала покачиваются лодки, набитые людьми. Все смеются, пьют и ждут начала фейерверков. Меня вдруг охватывает тоска по нашему городку, по знакомой грунтовой дороге, ведущей к моему дому. При других обстоятельствах это мог быть идеальный летний вечер – запах свежескошенной травы, лодки на воде, симпатичный парень рядом.

– Слушай, – говорит Мэт, меряя взглядом поверхность озера, – давай просто идти вдоль берега, пока не найдем место, где нас никто не увидит.

Я иду рядом с ним и чувствую дрожь в груди, которой не испытывала уже много месяцев. Я нервничаю. Хуже того, меня мучает вопрос, возьмет он меня за руку или нет. Обычно я и не думаю о таких пустяках. Я допускала и не такие вольности с парнями, которых едва знала, а они нравились мне гораздо меньше, чем Мэт. Но тогда мне было все равно. А сейчас от одного только предположения ноет в груди, и сердце стучит, как бешеное.

Где-то вдали по радио поет Брюс Спрингстин. Мы доходим до второго пирса и видим, как поблескивает вода в свете фонарей. Слышен смех с лодок и далекий шум аттракционов. Меня бросает в жар – сама не понимаю, от духоты или от близости Мэта.

На его лице появляется хитрая улыбка.

– Ты когда-нибудь купалась голышом?

– Конечно, я ведь живу в Теннесси.

– Давай искупаемся.

– Нет.

– Почему?

Нет, нет и нет. В моей голове мигает красная лампочка – предупреждение об опасности.

– Ну, давай!

– Ты лжепарень моей лучшей подруги.

– Ключевое здесь «лже».

С ним тяжело спорить, и я быстро теряю решимость. Это один из лучших дней в моей жизни. Я давно не чувствовала себя такой беззаботной.

– Как хочешь, – говорит Мэт. – Тогда купайся в платье.

С этими словами он снимает кепку. Сначала я думаю, что это блеф, но он снимает и футболку. Должна признать, я начинаю ему верить.

– Ты серьезно?

– Ага, – отвечает он, расстегивая ремень. – Если хочешь, отвернись. Я не стремлюсь задеть твои нежные чувства.

Нежные чувства – это не обо мне, однако услышав, как пряжка ремня падает на землю, я зачем-то прикрываю глаза рукой. Я чувствую себя виноватой, словно делаю что-то дурное за спиной у Ди. Тем не менее подглядываю через пальцы и вижу, как он бежит к воде в одних трусах.

– Вода просто чудо! – сообщает Мэт. – Ты многое теряешь.

Отнимаю руки от лица и вижу, как он улыбается в лунном свете и призывно машет рукой, – а я стою и взвешиваю все плюсы и минусы. В конце концов решаю: будь что будет! Пока не передумала, сбрасываю туфли и бегу в воду. Это дикий, стремительный и самый невинный в мире бунт. Намокшее платье мгновенно тяжелеет.

Я медленно бреду по воде к Мэту, улыбаясь как идиотка. Подтягиваю повыше платье без лямок, чтобы не сползало. Улыбка Мэта исчезает, его лицо становится задумчивым.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Я ни разу не видел у тебя такой улыбки.

– Какой?

– Радостной. Счастливой.

Я пожимаю плечами:

– Меня трудно развеселить.

– Я знаю. Твою улыбку надо заслужить, да?

– Вроде того.

Мы оба медленно движемся в воде, держась на расстоянии. Где-то далеко в небе взрываются первые фейерверки. Красные искры с треском падают вниз. Я с трудом различаю лицо своего спутника, но вижу, что он о чем-то напряженно размышляет.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

Он отрывается от своих мыслей.

– Что ты имеешь в виду?

– У тебя странное выражение лица. О чем ты думал?

– Я думал… что если собираюсь тебя поцеловать, то сейчас самое время. Фейерверки и все такое. Я, как настоящий композитор, всегда ищу поэтические параллели.

На мгновение я теряюсь – что можно сказать в ответ на такую бесстыдную честность? Все в наших предыдущих разговорах имело скрытый подтекст, мы начали флирт, который мог перерасти в нечто большее. И все же я стараюсь не терять контроль над ситуацией. Мое сердце бьется так сильно, что может пустить рябь по воде. Однако я устало закатываю глаза и говорю:

– Найди себе группи, Финч.

Он с улыбкой качает головой:

– Не-а.

Меня тянет к нему, но я не двигаюсь с места. Я не позволю себе сделать этот шаг, утолить этот отчаянный голод, испытать это сумасшедшее чувство, когда целуешь того, кого нельзя. Здравый смысл побеждает. Я знаю: сегодня будет классно, но что завтра, Риган? Смущение и стыд, когда мы столкнемся возле автобуса. Неловкое молчание, которое может заметить Ди. Разочарование в себе за то, что совершаю те же самые ошибки.

Я молчу, и Мэт добавляет:

– Мне кажется, я нравлюсь тебе больше, чем ты себе признаешься.

– А мне кажется, я нравлюсь тебе только потому, что мы не можем быть вместе, – парирую я.

Если он надеялся ошеломить меня своей честностью, то ничего не выйдет. Я никогда не пасовала перед правдой.

– Что ж, мы можем это выяснить только одним способом, – заявляет он.

Я едва заметно улыбаюсь, а мысленно придумываю способ поразить его. Наконец говорю прямо:

– Понимаешь, я не хорошая девочка вроде Ди. Тебе не нужна такая, как я.

– Неправда, нужна.

Я качаю головой, кончики моих волос стелются по воде. Я не стану рисковать репутацией Ди ради мимолетного увлечения, тем более что есть лишь два варианта дальнейшего развития событий. Мне станет с ним скучно, и я его брошу, или, что еще хуже, он меня бросит. Такие, как Мэт, привыкли, что девчонки вешаются им на шею, они плывут, куда подует ветер, не придерживаясь установленного курса. Не взойдешь на борт – тогда точно не утонешь.

– Испытай меня, – предлагает Мэт, по-прежнему не приближаясь ко мне. – Я тоже не святой.

– Я уже поняла.

Я невольно улыбаюсь, потому что действительно поняла. Я никак не ожидала, что Мэт Финч способен полезть в озеро в незнакомом городе в День независимости. И все-таки он убежал бы от меня как от прокаженной, если бы знал, что сделала со своей жизнью старая Риган. В общем, надо кончать с этим неземным притяжением, сразу его огорошить, чтоб мало не показалось.

– Я познакомилась со своим бывшим на общественных работах, к которым приговорил меня суд, – выдаю я.

– За что?

– Употребление спиртного. Меня судили как взрослую, потому что я была за рулем.

– Ого, ничего себе!

Мэт даже не пытается скрыть удивление и разочарование. Неудивительно. Нарушения закона бывают веселыми и даже впечатляющими, но езда за рулем в пьяном виде – не тот случай. Даже для меня.

– Не все так страшно, – быстро объясняю я. – Я выпила пару коктейлей и пошла в машину за зажигалкой. Я долго не могла ее найти, замерзла и включила печку.

– Тебя, несовершеннолетнюю, поймали пьяную в машине с закрытой дверью и включенным зажиганием?

– Ага. К счастью, судья поверила, что я не хотела никуда ехать. Я и правда не собиралась. И все же мне присудили общественные работы и испытательный срок.

И психолога. Впрочем, ему об этом знать необязательно. Я слышу, как Мэт с облегчением выдыхает, поняв, что я не ездила за рулем пьяная.

– А бойфренда? За что его судили?

– Бывшего бойфренда, – поправляю я. – За марихуану.

Он снова меняется в лице.

– Э-э… ты куришь травку?

Я морщу нос.

– Конечно, нет. Она воняет потными носками.

– Ну, тогда не страшно, – резюмирует Мэт.

В небе взрывается еще один фейерверк, на этот раз зеленый.

– Какие еще скелеты ты прячешь в шкафу?

– Ха, – прыскаю я. – Даже не спрашивай про мою семью.

Фиолетовые искры на мгновение освещают лицо Мэта и тонут в озере. Он молчит. В траве на берегу стрекочут кузнечики. Вдали раздается беспечный смех.

– Наверное, идеальных семей не бывает, – произносит наконец Мэт.

Ночное небо озаряет белый фейерверк, я вижу милое и грустное лицо Мэта и знаю, что он думает о своей маме. Передо мной – не знаменитый любимец девушек Мэт Финч, а обычный парень, переживший серьезную потерю.

Мы стоим по пояс в воде, и я делаю шаг ему навстречу. Я оказываюсь так близко, что готова перейти установленную мною границу. Так близко, что собираюсь обнять его за шею.

– Не смей, – говорит Мэт, отступая назад. – Не надо целовать меня из жалости.

– Кто первый заговорил о поцелуях? – подшучиваю я. – Ты же сам этого хочешь.

Нет, это я хочу. Слава богу, в темноте не видно, как я покраснела от смущения.

– Хотя, – Мэт возвращается к своему шутливому тону, – из жалости ты можешь со мной потанцевать.

– О, какая интересная фраза. Имеет успех у поклонниц?

– Тебе виднее.

Он улыбается, и мы стоим слишком близко. Но я этого не сделаю. Настоящий Мэт – который справляется с горем, от которого я не могу отвести глаз, – уже ушел. А с ним ушла романтика.

– Я не твоя поклонница.

– Ну да, конечно, – подмигивая, говорит он.

– Прекрати подмигивать. – Я становлюсь в вызывающую позу. – Со мной это не пройдет.

Мэт самодовольно хохочет.

– Хорошо, хорошо, прости. Друзья?

Он протягивает руку, и я пожимаю ее, хотя меня одолевают сомнения.

– Друзья.

Однако Мэт не отпускает мою ладонь, а сжимает еще сильнее. Не успеваю я понять, что происходит, как он вдруг ныряет, увлекая меня за собой.

– Мэт! – кричу я. Слишком поздно. На несколько секунд я погружаюсь в воду с головой, а потом он вытаскивает меня. Я хочу разозлиться, но с волос Мэта тоже стекает вода, и он смеется так заразительно, что я не могу устоять. Откинув голову назад, хохочу под треск последних фейерверков неподдельно искренним смехом.

Но это еще не кульминация. Ни эта сцена на озере, ни поездка домой с ветерком в мокрой насквозь одежде, ни дорога через вестибюль отеля по мраморному полу. И даже не молчание в лифте.

Двери лифта открываются на этаже Мэта. Он поворачивается ко мне и подходит совсем близко. Мое сердце колотится между ребрами, словно пойманная птица.

– Сегодня был чудесный день. Мне… мне он был очень нужен. Спасибо.

Меня трогает это маленькое признание настоящего Мэта – не такого бесшабашного, каким он притворяется. Он быстро целует меня в щеку, и в тот момент, когда я ощущаю его руку на талии, а его губы на щеке, в воздухе между нами вспыхивают голубые и зеленые искры. Я смотрю, как он уходит, и все фейерверки мира взрываются в моей голове.

Глава 13

Мобил

В Алабаме гримерная выкрашена в синий цвет, и в ней есть небольшой салон, обставленный мягкими диванчиками. Ди уже с прической и макияжем, она собралась раньше обычного, чтобы встретиться с победительницами конкурса на радио. Такое бывает довольно часто, но обычно встречи с победителями проходят где-нибудь за кулисами. А здесь гримерка состоит из трех полноценных комнат, поэтому Ди выпроводила стилистов с визажистами, чтобы поговорить с поклонницами в приватной обстановке.

Победительницы – две девочки лет двенадцати-тринадцати – страшно смущаются в присутствии Ди. Одна чуть не плачет от счастья, а другая почти падает в обморок, когда Мэт ее обнимает. Не ожидала, что он может быть таким милым с маленькими фанатками. Я сижу в кресле и умиляюсь, а Мэт и Ди разговаривают с девочками.

– В каком вы классе? – спрашивает Ди, непринужденно садясь на диванчик.

– В седьмом, – синхронно отвечают девочки.

Даже ободряющая улыбка Ди не помогает им расслабиться.

– И как школа?

Одна говорит «хорошо», другая – «нормально». Обе сидят идеально ровно, как будто в присутствии Лайлы Монтгомери нужно соблюдать все правила этикета, которым их научили.

– Правда? – удивляется Ди. – А я в вашем возрасте ненавидела школу. Одноклассницы меня терпеть не могли, со мной дружила только Риган.

Девочки оборачиваются на меня, и я машу им рукой.

Одна из них неуверенно произносит:

– Ну, меня тоже одна девчонка постоянно задирает, хотя я ей ничего плохого не сделала.

– Да, такие везде попадаются, – понимающе кивает Ди.

Девочка хочет сказать что-то еще, но вместо этого бросает долгий взгляд на Мэта. Я понимаю. Она не хочет говорить о таких вещах в присутствии парня. А может, и в моем.

Я приподнимаюсь и говорю Мэту:

– Пойдем выпьем колы.

Он поворачивается ко мне с шаловливой улыбкой.

– Ты приглашаешь меня на свидание?

Не стоит шутить так при юных поклонницах, но Ди смеется:

– Тише, вы двое.

Сердито зыркнув на Мэта, я решаю ничего не говорить ему в присутствии этих впечатлительных созданий. Встаю с кресла и жестом предлагаю ему присоединиться. Мэт идет за мной к маленькой кухоньке в соседней комнате, и, когда они уже не могут нас слышать, я поворачиваюсь к нему.

– Хотела оставить их наедине.

– А может… ты хотела остаться наедине со мной?

– Размечтался!

Всю прошедшую неделю я старалась вести себя безупречно, решительно избегая лишних встреч и разговоров. Он же, наоборот, ведет себя как избалованный мальчишка: отпускает в мою сторону шуточки с подтекстом, развлекается, как может.

Я открываю дверцу холодильника и рассматриваю выстроившиеся на полке напитки. Мэт облокачивается о стену и следит за каждым моим движением. Он долго молчит, а потом неуверенно произносит:

– Послушай… ты же понимаешь, что я просто шучу? Когда говорю что-то такое?

– Ага, – отвечаю я, беру бутылочку колы и поворачиваюсь к нему. – Хочешь колы?

– Нет.

Он проводит пальцами по волосам, и я вижу, что ему не до шуточек. Таким он бывает редко, и я чувствую опасность. Я без труда сопротивляюсь обаянию Мэта Финча – звезды, однако не в силах противостоять парню, который сделал татуировку в честь своей мамы и не может говорить об этом без дрожи в голосе.

Мэт поднимает взгляд на меня.

– Ты ведь знаешь, я хороший, честно.

– И скромный.

Я открываю колу и опираюсь на стойку, принимая непринужденную позу.

– Да. – Он наклоняет голову и изучающе смотрит на меня. – Мне просто нравится играть на твоих нервах.

– Не льсти себе. Ни на чем ты не играешь.

Мы стоим друг напротив друга, и я скрещиваю руки на груди. Это отчасти рефлекс – непроизвольное желание защититься, но отчасти я делаю это, чтобы показать в лучшем свете свою грудь. А что? Ему можно играть на моих нервах, а мне на его нельзя?

– Сегодня я буду петь новую песню. Надеюсь, тебе понравится.

– Новую песню?

Я вглядываюсь в лицо Мэта и чувствую себя почти преданной, потому что он ничего мне не рассказывал. Хотя… почему он должен со мной делиться?

– Уже вторая песня с начала турне. К тебе вернулось вдохновение?

– На самом деле, с того момента я написал еще несколько. Значит, вернулось.

– Отлично.

Я не собираюсь над ним издеваться. Я имею в виду именно это: отлично. Однако тон моего голоса по умолчанию отдает сарказмом, поэтому кажется, будто я умничаю.

– Знаешь, – словно защищаясь, произносит Мэт, – писать песни не так-то легко.

– Я знаю. – Прекрасно, теперь я чувствую себя виноватой. – Я видела, как работает Ди.

– Она безумно талантлива, – серьезно говорит Мэт.

Он наконец перестал за мной ухлестывать, и сейчас мы просто друзья. Настроение меняется, теперь мы говорим по-настоящему.

– Невероятно, как ей удается превратить свои чувства, свои переживания в такую красивую музыку…

Я сразу вспоминаю его песню «Человек», которую услышала еще до того, как мы познакомились.

– Ты тоже так умеешь. – О господи! Не надо было это говорить.

– Ты думаешь?

Он выгибает бровь. Ему вовсе не нужно знать, что струны, на которых он играет, проходят через мое сердце.

– По-моему, да.

Я делаю большой глоток колы – тяну время.

Его передергивает.

– Как ты можешь пить эту гадость?

– Что?

– Кола такая тягучая, сладкая и пузырится. Фу-у.

– Опять валяешь дурака? – спрашиваю я. – Человека, который не любит колу, не пустят никуда южнее линии Мэйсона-Диксона[1].

– Терпеть не могу эту дрянь!

Я поворачиваюсь к стойке и беру крышечку от бутылки.

– Ты мне нравишься намного меньше, чем я думала.

– Правда?

Он кладет руки на стойку по обе стороны от меня. Я разворачиваюсь и попадаю в кольцо его рук. Мэт придвигается ближе, и его губы оказываются рядом с моими. Я почему-то понимаю, что сейчас он не шутит. Дело не в том, что ему захотелось разнообразия, дело в нас – мы как два оголенных провода, которым достаточно соприкоснуться, чтобы полетели искры.

– Нам нельзя, – шепчу я.

Он замирает, а затем произносит охрипшим голосом:

– Потому что в соседней комнате люди или потому что я нравлюсь тебе намного меньше, чем ты думала?

– И то и другое, – отвечаю я, ныряя под его руку, чтобы не допустить продолжения. Если мы постоим еще минутку так близко друг к другу, то сожжем здесь все дотла.

Уходя, я против воли оборачиваюсь. Мэт по-прежнему опирается на стойку. Волосы падают ему на лицо, и мне хочется их поправить. Но он ехидно ухмыляется, будто прочел мои мысли.

– Прекрати, – грозя ему пальцем, говорю я.

Он отрицательно качает головой. Я выхожу из кухни, пытаясь скрыть возбуждение. Остановившись перед входом, прислушиваюсь.

– Ты правда встречаешься с Мэтом Финчем? – спрашивает одна из девочек.

Ди наверняка сейчас улыбается, уходя от прямого ответа.

– Знаете, парни не так важны, как друзья. Бойфренды приходят и уходят, а друзья будут с вами всегда, несмотря ни на что.

Самое время для моего появления, и я захожу в гримерку.

– Что, рассказываешь им, насколько я важнее Мэта?

Она смеется.

– Типа того.

– Это правда, – говорю я девочкам. – Я намного лучше него.

Мэт, который заходит в комнату вслед за мной, смеется. Я падаю на диванчик и ставлю рядом с собой свою «гадость». Вскоре Ди завершает разговор. Девочки обнимают ее, крепко сжимая в руках подписанные VIP-пропуска, а когда за ними закрывается дверь, визжат от радости. Они на всю жизнь запомнят встречу с Лайлой Монтгомери – вечер, когда Лайла Монтгомери давала им советы.

Раздается громкий стук в дверь, и Ди кричит: «Входите!» Это Пич, она зовет Мэта на сцену. Он идет к двери, а я бесстыдно смотрю ему в спину. Ничего не могу с собой поделать. Характер у него не сахар, но он просто создан для этой пары джинсов «Левис». Почувствовав мой взгляд, Мэт с ухмылкой оборачивается, будто поймал меня с поличным.

Ди тоже хитро улыбается и шутливо пинает меня в ногу.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Кажется, мой лжебойфренд запал на тебя.

– Ну уж нет!

Ее улыбка становится шире, словно мое отрицание доказывает ее правоту.

– Тогда что это было? К тому же, я много раз замечала, как он на тебя смотрит. Мне уже пора обидеться, ведь у нас какие-никакие отношения.

– Это не значит, что я ему нравлюсь. Просто мой бюстгальтер стоит заплаченных за него денег.

Ди по-прежнему не сводит с меня взгляда. Я придумываю повод уйти из комнаты, чтобы прекратить этот допрос. Не хватает только лампы, направленной в лицо.

– Тогда почему ты пожираешь его глазами?

– Потому что его джинсы тоже стоят своих денег, – с хитрой улыбкой отвечаю я.

– Знаешь, я не против, если вы будете встречаться. Вообще-то мне бы даже этого хотелось. Все что угодно, лишь бы избавиться от сексуального напряжения.

Меня тяжело смутить, но Ди это почти удается. Клянусь, я чуть не покраснела.

– Боже, Ди, что ты несешь!

– Я серьезно. – Она смотрит на меня своим самым серьезным взглядом. – Я заметила еще после Джексона, вы оба такие напряженные.

– Неправда. Между нами ничего нет. Мы просто валяем дурака. Тебе не стоит волноваться.

– А почему я должна волноваться?

– Потому что вся Америка считает, что вы встречаетесь. И люди говорят об этом вместо… ну, ты знаешь.

Все началось с этого фотоскандала. Юристы лейбла заставили крупные сайты удалить тот снимок, потому что Ди несовершеннолетняя, но интернет есть интернет. Однако ее ничуть не смущает упоминание этого случая.

– Я знаю, что ты будешь осторожна. Кроме того, сразу после тура Лисса заставит нас с Мэтом «расстаться», так что ей все равно.

– Очень мило с твоей стороны. – Поправочка: Лиссе не все равно. Этот бездушный робот свернет мне шею. – Вот только я не хочу с ним встречаться.

Ди обиженно хмурится:

– Почему? Что тебе в нем не нравится? Он милый, умный, смешной…

– Да знаю я! Но ты подумай, просто вспомни всех, с кем я встречалась, и как я к ним относилась.

Она молчит, вспоминая Венса Келли – моего первого бойфренда, которого я бросила еще до начала старшей школы, Итана Уайлдера, которому я изменяла несколько недель перед расставанием… Лишь недавно я задумалась над тем, как ужасно обошлась с Итаном. Я даже извинилась перед ним в последний учебный день, перед тем как отправиться в тур. Хотя он принял извинения и был мил, легче мне не стало. Я бы хотела вернуть все назад и исправить.

– Да, – признает Ди. – Я понимаю, о чем ты говоришь. И все же…

Я знаю, что она хочет сказать: теперь все будет иначе, потому что я изменилась. Последние три месяца я задумываюсь о том, как мои поступки влияют на других людей. Раньше я думала только о тех, кого люблю – о папе, о Ди и ее семье, да и то не всегда. Теперь я смотрю на все с разных точек зрения.

– Знаю, – вздыхаю я. – Но после всего, что случилось…

Ди кладет руку мне на колено и внимательно заглядывает в глаза.

– Не все парни такие, как Блейк, пойми.

– Разумеется, я понимаю. Какого черта все считают меня идиоткой? Я не всегда принимаю правильные решения, но у меня не так плохо с мозгами.

– Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

– У меня все хорошо. Почти что. – Я могу признаться в этом только ей. – Но мои раны еще не зажили, Ди. И я не могу рваться в бой, пока они кровоточат.

У Ди есть свои шрамы. По крайней мере один. Иногда я представляю, что в ее сердце пробита дыра в форме подковы, куда может поместиться только Джимми. Она должна понимать, почему я стараюсь держаться подальше от Мэта, почему у меня такое чувство, будто кусочки моего сердца склеены ненадежными полосочками скотча. Его легко разбить снова. Один удар, и все начнется сначала. Я опять буду лежать на земле, собирая себя по частям.

После того как Блейк меня ударил, я целую неделю ночевала у Ди. Хотелось плакать, но слез не было. Я словно окаменела. До этого мне казалось, что все просто. Я думала, что могу развлекаться на вечеринках, как и положено старшеклассникам, и при этом хорошо успевать в школе. И когда я буквально вылетела из той жизни, я поняла, что на самом деле у меня есть только один родитель, один друг и одно увлечение. И я вцепилась во все это – в Ди, в папу, в фотографию.

Ди улыбается, поглаживая пальцем кулон.

– Знаешь, я думаю, что самая большая смелость – это побежать навстречу своей любви, даже зная, что потом будет больно.

– Ничего себе, заявочка! Кто здесь говорил о любви?

Ди со смехом отвечает:

– Я пишу песни. В них всегда говорится о любви.

В этом она вся. Для нее каждый поцелуй, вспышка симпатии, ненароком сказанное слово – все это любовь. Каждое мгновение таит для нее безграничные возможности.

– Если честно, мне бы этого хотелось, – наконец признаюсь я. – Но я не могу.

Действительно не могу. Не могу поставить под удар карьеру Ди, не могу сломать свои стены, не могу… Подойдет любая метафора, показывающая, что я все испорчу.

– Ладно, – вставая, произносит Ди. – Я понимаю. И больше не буду об этом говорить.

– Спасибо. – Я тоже поднимаюсь.

– Хочешь пойти посмотреть выступление Мэта?

– Это так ты не будешь больше об этом говорить?

Она берет меня за руку.

– Ты прекрасно знаешь, что я всегда смотрю его выступления.

Мы с Ди проходим за кулисы, кто-то отступает в сторону, освобождая нам место. Ди прислоняется к стене и смотрит на Мэта. Мне нравится видеть его на сцене. В такие моменты я могу смотреть на него сколько угодно, не вызывая ничьих подозрений. Он уверен в себе и кайфует от каждого момента. Это передается слушателям.

В первом ряду стоят несколько девчонок в майках с такими вырезами, что мое смелое декольте на их фоне сойдет за наряд монашки. Серьезно, если бы Мэт посмотрел вниз, он бы мог увидеть их пупки. У некоторых девушек нет ни капли самоуважения, и я морщусь от отвращения, хотя они не могут меня видеть. Если бы мы с Мэтом встречались, мне пришлось бы поставить этих бесстыжих на место. А я не должна допускать никаких нарушений.

– Спасибо, – доносится сквозь аплодисменты его голос. – А сейчас я хочу спеть для вас совершенно новую песню. Мировая премьера. Первыми, не считая музыкантов и водителя моего автобуса, ее услышат жители Алабамы. Она называется «Дай мне шанс».

Мелодия мажорная, однако с блюзовой грустинкой – что-то новое для Мэта. По крайней мере, я никогда не слышала у него песен в таком стиле. Слушаю начало.

Девчонка, характер твой крут,

Ты близко не подпускаешь.

Но созданы мы друг для друга,

Дай мне шанс, и ты все узнаешь.

Ночью у озера ты сказала,

Что вместе нам не бывать.

Но ты ошиблась, девчонка,

Надо уметь рисковать.

Жаркая волна приливает к моим щекам. Когда Ди завела этот разговор, мне стало немного не по себе. А теперь у меня такое чувство, будто я стою голая перед всем классом. Да что там перед классом, перед залом на тысячи мест! Естественно, эти люди не подозревают, что песня обо мне, но теперь они знают частичку моей жизни. Частичку, которая должна быть только моей.

Хочешь, чтоб я умолял?

Так послушай тогда эту песню.

Я, о гордости позабыв,

Стою пред тобой на коленях.

Прошу, уступи мне, девчонка,

Весь мир я тебе отдам.

Ни за что на свете не сдамся,

Пока ты не дашь мне шанс.

– Не будем подавать виду, что эта песня о тебе? – шепчет Ди, наклоняясь ко мне.

– Заткнись, – шиплю я в ответ и чувствую, как она улыбается.

Притворяйся, что равнодушна,

Делай вид, что не нужен тебе.

Все равно ты моею будешь.

Я приду к тебе даже во сне.

Я скрещиваю руки на груди, покачиваясь на каблуках. Ну конечно, он должен был это сделать. Написать обо мне песню. Дешевый трюк! Он каждой девушке, с которой встречался, писал песню – утешительный сувенир на прощание. Мэт продолжает петь, а я закипаю от злости. В самом деле? Эта песня должна была мне понравиться? Из моих ушей валит пар, и я почти не слышу последних слов. Когда я возвращаюсь к реальности, он поет припев:

Пока ты не дашь мне шанс,

Девчонка, всего один шанс,

Я готов на все, только дай мне шанс,

Один-единственный шанс.

Слушателям песня нравится, все хлопают и кричат от восторга, Мэт благодарит их, и музыканты начинают играть последнюю композицию.

– Что ж, – нащупывая почву, говорит Ди, – это было… нечто.

Я фыркаю, словно разъяренный бык.

Она трогает меня за руку.

– Мне нужно готовиться к выходу на сцену.

У нее растерянный вид. Похоже, она не понимает, что меня так взбесило.

– Увидимся после концерта?

– Да, – отмахиваюсь я.

Я так злюсь, что впервые забываю пожелать ей удачи. Стою не двигаясь, пока этот певун заканчивает последнюю песню. Он уходит со сцены, и толпа взрывается в овациях.

Я сдерживалась все лето. Решила держаться подальше от него, чтобы защитить нас обоих, и это было правильно. Но он постоянно меня провоцирует. Я старалась сдерживаться для его же блага, ради себя самой и ради Ди. Я выслушала его песню. А теперь Мэт Финч выслушает меня. Сейчас он получит за свою самоуверенность, наглость и неосторожность.

Стуча каблуками, я несусь в гримерку Мэта. Охранник переводит взгляд с VIP-пропуска на мое лицо и соображает, что меня лучше не трогать. Пусть бы попробовал.

Я без стука поворачиваю ручку и открываю дверь. Мэт стоит посреди комнаты, удивленный моим появлением.

– Какого черта? Что ты о себе возомнил? – гневно спрашиваю я, становясь в боевую позицию.

– Эй, потише! – Мэт поднимает руки, словно сдается. – Кажется, я сделал что-то не так.

– Не умничай.

– Серьезно, Риган. Что я такого сделал?

Он смотрит на меня, как будто я сошла с ума, подходит ближе и нежно трогает за плечо.

Я уворачиваюсь от его руки.

– Я тебе что, материал для песен?

На его лице удивление и растерянность.

– Что? Нет. Конечно, нет.

– Ты стоишь на сцене и подрываешь ваши «отношения» с Ди, потому что тебе нравится меня бесить?

– Прекрати, Риган, – серьезно говорит он. – Вовсе не поэтому.

– Тогда почему?

Он пожимает плечами:

– Сам не знаю! Когда чувствую что-то, пишу песню – просто так, без заранее продуманного плана.

Неужели он не понимает, как может повлиять на Ди вынос наших несуществующих отношений на публику?

– Надо же, – удрученно вздыхает Мэт. – Всем девушкам нравится, когда о них пишут песни.

– Я тебе не все, – рычу я.

Он нервно смеется.

– Конечно, нет! Вот поэтому я и хочу, чтобы ты успокоилась и куда-нибудь со мной сходила.

– С тобой? – сердито повторяю я, показывая на закрытую дверь. – Куда, например? Мы не можем никуда пойти, потому что ты встречаешься с Ди. Разве что в автобус или в твой номер.

– Ну, если хочешь, можно и в номер, – шутит Мэт, пытаясь сгладить ситуацию.

Неудачный ход, Финч!

– Ладно, оставшийся до конца гастролей месяц встречаемся в автобусе, а что потом? – спрашиваю я, чувствуя, что злюсь еще больше. – Я просто девушка на лето, а потом мы разбежимся?

– Эй, потише на поворотах, – отвечает Мэт, отступая назад. – Это несправедливо.

– И знаешь, мне не нравится такой Мэт Финч!

– То есть?

– Мне не нравится высокомерная знаменитость, которая то и дело подмигивает и пишет миленькие песенки, чтобы меня покорить. А знаешь, кто мне нравится? Мой друг Мэт, который очень хорошо относится к Ди и у которого под дурацкой маской прячется живая душа. Мне не нужна твоя звездность. Я уже и так сильно испортила свою жизнь и ищу… что-то настоящее.

Я сама не понимала, насколько это правда, пока не высказала вслух. Я склеила себя по кусочкам; я несу свой груз и не жалуюсь. Я не могу притворяться беззаботной. Ди никогда не прятала от меня душу, и я привыкла делиться с ней чувствами без ограничений, без стыда. Не хочу окружать себя людьми, которые прячут свое горе за ухмылками и хвастовством.

– Понимаешь, Риган, – почти шепчет Мэт, глядя мне прямо в лицо, – я не знаю, что тебе на это сказать.

Тяжело дыша, я отвечаю:

– Скажи правду. Или не говори ничего. И перестань писать обо мне песни.

Готовясь ответить на мой выпад, он делает глубокий вдох.

– Тебе нужна правда? Хорошо. Мне девятнадцать, а моя музыкальная карьера уже успела закончиться. Моя группа распалась, написанных мною песен едва хватило на не слишком успешный сольный альбом. Я понятия не имею, чем хочу заниматься в жизни. А перед выпускным узнал, что у моей мамы рак. Как тебе такая правда?

Наступает тишина. Я молчу, и это его только заводит. Он в отчаянии вскидывает руки.

– Она умерла через восемь месяцев после того, как ей поставили диагноз, и я посвятил каждую секунду этого времени ей, чтобы она чувствовала радость, а не страх или грусть. Возил ее на химиотерапию, заставлял смеяться, пел для нее. Я отдавал ей все, что у меня было. А потом ее не стало. С тех пор я нянчу маленького племянника и смотрю дерьмовые программы по телику. Мои братья и сестра живут своей жизнью, а я как в тумане. Прости, что я надеваю маску, вместо того чтобы рассказывать всем свою душещипательную историю.

Мэт делает шаг вперед, его голос звучит громко и решительно.

– И еще одно. Может, мои песенки и «миленькие», но они честные. Эти песенки – единственный доступный мне способ сказать тебе то, что ты не позволяешь. Я вынужден видеть тебя каждый день, тут уж ничего не поделаешь. Если бы я хоть как-то не выпускал свои эмоции, то сошел бы с ума в одиночестве в своем автобусе, думая о тебе. И еще…

Не успевает он закончить фразу, как я обвиваю руками его шею и нахожу губами его губы. Мэт отзывается моментально, будто знал, что я так поступлю. У меня кружится голова, и я удерживаюсь на ногах только благодаря ему. «Нельзя!» – стучит в голове. «Надо!» – еще громче барабанит сердце. Мэт подхватывает меня на руки и движется вперед, пока я не упираюсь спиной в кирпичную стену. Я опускаю руки ему за воротник, чтобы сильнее прижать его к себе. Он обнимает меня еще крепче, я чувствую каждый мускул на его спине. Меня обуревают чувства, о которых поется во всех этих кантри-песнях. Мои мысли – искры и мед, и в этот момент я начинаю верить, что это мы изобрели поцелуй. Здесь и сейчас. Мы – первые люди на земле, которые узнали, каково это: чувствовать на своих губах губы другого человека.

Когда Мэт отстраняется, мы оба тяжело дышим. Я знаю, что нельзя, но разрешаю ему поцеловать меня еще раз. В этот раз мы целуемся медленней, он нежно проводит рукой по моей шее.

Я включаю последний защитный механизм и в который раз пытаюсь себя отговорить: «Риган, ты в самом деле считаешь, что это правильно?» Но когда чувствую его губы на своих, не могу ни отвечать, ни думать. В голове крутится лишь одна мысль: «Риган, ты влипла».

У меня в ушах раздается вой сирены, и я кладу руки ему на грудь, сама не понимая, что хочу сделать: оттолкнуть или прижать к себе.

Мэт, должно быть, чувствует мою внутреннюю борьбу, потому что спрашивает:

– Что случилось?

Я качаю головой, его губы по-прежнему почти касаются моих.

– И все-таки напрасно мы это затеяли…

Мэт самоуверенно улыбается, заставляя меня посмотреть в его глаза цвета грозовых облаков.

– Ты не пожалеешь.

Он говорит так спокойно и торжественно, словно дает обещание, которому я, конечно же, не верю. А ведь как хочется верить! Я хочу ему верить, хочу укрыться в его объятиях, пока в моей жизни не появится смысл.

Мэт вновь наклоняется к моему лицу, и мне становится безразлично, есть ли во всем этом смысл. В погоне за острыми ощущениями я никогда не поддавалась порывам чувств, однако такого со мной еще не было. Я закрываю глаза и ставлю на кон остаток своего лета – все, что у меня есть, – надеясь лишь на то, что Мэт окажется прав.

Глава 14

Ноксвилл – Нью-Йорк

Мы на пути в Нью-Йорк.

– Так-так. – Я держу перед собой раскрытый журнал, будто читаю детям сказку. И хотя моя аудитория состоит только из Мэта и Ди, я все равно разыгрываю целый спектакль. – Вы только посмотрите на эту прекрасную пару!

На глянцевой странице журнала напечатаны фотографии знаменитостей с премии «Дикси мьюзик эвордс». Прошло всего две недели, но мне кажется, что это было много лет назад – в какой-то другой, странной прежней жизни, в которой я никогда не целовалась с Мэтом Финчем. Всю левую страницу занимает фотография Мэта и Ди. Мэт обнимает мою подругу за талию, и они позируют на камеру, сияющие и шикарные. Так странно видеть их глазами остальных людей – парой. Наверное, я должна ревновать, однако ничего такого со мной не происходит. Для меня это два разных человека – Мэт-звезда и Мэт, которого я впервые поцеловала три дня назад. И целовала после этого каждый вечер.

– Надо же, – произносит Ди, корча мне рожу с дивана напротив.

Мы едем в Нью-Йорк сниматься в ток-шоу, а потом в турне по Восточному побережью.

– Так странно видеть эти фото сейчас, когда вы, ребята… ну пофиг.

Мэт смеется, очевидно, довольный тем, что мы с ним «ну пофиг». Он сидит возле меня на полу, прислонившись к моей ноге и настраивая гитару.

– Давайте посмотрим, что пишут, – продолжаю я. – Здесь сказано, что ты «очаровательна» и «прирожденная исполнительница».

– Что ж, – отвечает Ди, – очень мило с их стороны.

– А ты, – продолжаю я, глядя сверху вниз на Мэта, – «прекрасное дополнение к сцене кантри-музыки в комплекте с мальчишеской серьезностью, которая осталась со времен «Финч Фор».

– Черт, – возмущается Мэт, – уже второй журналист обзывает меня мальчишкой!

– А что в этом плохого? – удивляется Ди.

Он поворачивается к ней.

– Мне девятнадцать. Я уже не мальчишка.

– Все из-за волос, – говорю я, не отрываясь от журнала.

– А что не так с моими волосами? – спрашивает Мэт.

– Ничего особенного, только я подозреваю, что ты не менял прическу со времен «Финч Фор».

Он морщится.

– Может быть, я не помню.

– Да, – продолжает Ди. – У тебя та же самая прическа. Такая… чуть небрежная.

– Небрежная?

– Ага, – авторитетно подтверждаю я, показывая на его виски. – Видишь, волосы немного вьются. Ты похож…

Мы с Ди внимательно изучаем его лицо.

– …на мальчишку, – решает Ди.

Мы обе хихикаем, а Мэт сердито смотрит на нас, будто мы его предали.

– Злые девчонки! Я выйду из вашего автобуса на ближайшей остановке.

– Что-то я сомневаюсь, – замечаю я.

Он улыбается и обнимает мою ногу. Как только мы поцеловались, барьер между нами разрушился. С тех пор Мэт от меня не отходит. Не считая времени, когда мы на людях, его руки постоянно тянутся к моей талии, плечам, ногам. И хотя я не хочу это признавать, мне очень приятно. Такое впечатление, что мы знаем друг друга уже сто лет.

Ди переключает внимание на экран ноутбука: она письменно отвечает на вопросы интервью.

– Ммм… ой-ой-ой!

– Что? – одновременно спрашиваем мы с Мэтом.

– Мне только что написала Лисса. Она будет звонить через пять минут… по поводу этой фотографии.

Ди поворачивает к нам монитор. На снимке – две улыбающиеся девчонки, явно студентки, их лица блестят от жары или от вспышки. Они милые, одеты повседневно, сидят в каком-то баре. И вдруг я замечаю. Слева, сзади них, сидит Мэт Финч и разговаривает с темноволосой девушкой, которая держит его за руку. Я узнаю в ней Ди в парике, в тот вечер, когда она случайно напилась.

– Это не к добру, – замечает Мэт.

– Лисса говорит, ничего страшного. Журналу просто понадобилось подтверждение, что это я. Они думают, я так сильно хотела посмотреть твое выступление, что даже замаскировалась.

– А вдруг у них есть другие фото? – спрашиваю я.

Ди пожимает плечами.

– Я надеюсь, что фотографии не настолько ужасны. Это уже произошло, ничего не поделаешь.

Я не верю ее спокойствию. Мы подъезжаем к остановке, и я обращаюсь к Мэту:

– Дашь нам минутку?

– Конечно, – отвечает он и выходит.

– Я поеду с тобой, – тут же сообщаю я Ди.

Она смотрит на меня поверх ноутбука.

– Не волнуйся, все хорошо. Поговорю с Терри и Лиссой, и мы все уладим. Я понимала, что такое может случиться.

– Но…

– Правда, все хорошо.

– Напишешь мне, если тебе что-нибудь понадобится?

Я не из тех, кто бросает подругу, чтобы позависать с парнем.

– Риган, немедленно выйди из моего автобуса, – требует Ди, бросая в меня подушкой. – Сейчас лето. По крайней мере одна из нас должна целоваться с симпатичным парнем.

– Хорошо, договорились. Увидимся в Нью-Йорке. Передавай Лиссе огромный привет.

Шагая к автобусу Мэта, я все еще борюсь с собой. Я поехала в тур, чтобы поддерживать подругу, а не сбегать к парню при первой возможности. И все же я сбегаю к нему при первой возможности. Я хочу быть с Мэтом каждую секунду. Я на крючке.

Мой путь – «Аллея позора» наоборот: я не выхожу из его спальни, а иду туда. Водитель докуривает сигарету и, заметив меня, дружески кивает. Хочется забрать у него сигарету и докурить самой, но я лишь жадно вдыхаю сигаретный дым.

Не успеваю я войти в автобус, как Мэт одной рукой обнимает меня за талию, а второй захлопывает дверь. От каждого его прикосновения сквозь меня словно проходит электрический разряд. Дверь еще не закрылась, а он уже меня целует. Я обнимаю его за шею, притягивая к себе. Я бы целовалась с ним до самого Нью-Йорка, но секунду спустя он отстраняется.

– Эти тайны мадридского двора начинают действовать мне на нервы.

Я поднимаю бровь.

– Мы встречаемся всего три дня.

– Знаю. И секретность меня раздражает.

– По-моему, даже весело.

– Нет. – Мэт проводит пальцами по моим волосам, потом обнимает меня. – Пусть все знают, что мы встречаемся.

– Хм. – Я прищуриваюсь. – А мы встречаемся? Разве мы не должны ходить на свидания?

Он копирует выражение моего лица.

– Тебе нравится меня дразнить?

Я пожимаю плечами, выскальзываю из его рук и прохожу в салон. Мэт поднимает стопор на двери, чтобы водитель мог зайти.

Я уже заходила в автобус Мэта, через пару дней после его приезда. Тогда в передней части автобуса был беспорядок: наполовину распакованный чемодан, стопка DVD-дисков, электрогитара. Теперь два больших дивана выглядят необитаемыми, и это логично. Целый автобус – многовато для одного человека, и Мэт, скорее всего, предпочитает жить в задней части автобуса.

Когда я направляюсь в спальную зону, он спохватывается:

– Ой, конечно. Чувствуй себя как дома.

Я молча смотрю на него через плечо. Мне не нужны слова. Мой взгляд красноречивее любых слов говорит: я буду делать все, что захочу.

– Привет, – говорит Мэт заходящему в автобус водителю.

Тот садится на свое место и включает зажигание.

– Вперед, на Нью-Йорк! Прибудем часа через три.

Постель Мэта аккуратно заправлена, лежащая на ней гитара словно ждет, что ночью ее будут обнимать. Обстановка в автобусе совсем не такая, как у Ди. Всю правую сторону и половину задней части салона занимает угловой кожаный диван. Слева расположена выдвижная кровать Мэта. Я бросаю сумку на пол и расчищаю себе место на диване. Взяв свитер и книгу в мягкой обложке, аккуратно складываю их и опускаю на пол возле двух тяжелых на вид гантелей.

Мэт усаживается на кровать прямо напротив меня. Я вытягиваю ноги, чтобы не пересесть к нему. Замечаю на стене несколько фотографий. На первой – Мэт с красивой взрослой женщиной в бледно-розовом кардигане. Они сидят на скамейке, Мэт обнимает ее за талию, а она опирается на его плечо. Он очень похож на нее, такие же светло-каштановые волосы и серо-голубые глаза. Его мама.

На следующем фото изображен Мэт со своими братьями и сестрой. Старший, Тайлер Финч, держит на руках новорожденного малыша, завернутого в полосатое больничное одеяльце, и все они выглядят измученными и взволнованными. На третьем Мэт с симпатичной девушкой, той самой лучшей подругой Корин. Видно, что они фотографировались сами – тесно прижимаются друг к дружке, чтобы поместиться в кадр. Мэт выглядит по-настоящему счастливым. У Корин веснушки на щеках и на переносице. Она благоразумна и дружелюбна. Как кукла.

Словно чувствуя мою враждебность по отношению к подруге, Мэт легко касается моей ноги.

– А почему ты так любишь высокие каблуки? – спрашивает он.

– Они придают моей заднице особое очарование.

После моего ответа на его щеках появляются знакомые ямочки, и это меня умиляет.

– Ты всегда ходишь на каблуках?

Я киваю. Каблуки придают мне уверенности. С ними я чувствую себя сильнее и ответственнее. Когда я иду по школьным коридорам, громкий стук каблуков заставляет всех оборачиваться, объявляя о моем прибытии или уходе.

– Мне нравится быть одного роста с людьми.

– Ага. – Как будто что-то в его голове щелкает, и он наконец начинает меня понимать. – Выравнивание игрового поля.

– Что-то вроде того.

– Но если ты всегда носишь каблуки, значит, всегда готова к бою.

Я показываю пальцем на ближайшее фото, пытаясь сменить тему.

– А это кто?

– Мой племянник, Ной. – У Мэта такой гордый вид, как будто рождение этого ребенка – его личная заслуга. – Родился недавно, двадцать первого апреля.

Я внимательно рассматриваю крошечное красное личико Ноя. Мне не особенно нравятся младенцы. Я не воркую над ними, когда они агукают, и не хочу брать их на руки, потому что нужно поддерживать качающуюся головку и молиться, чтобы он на тебя не срыгнул. Пожалуй, это единственное, что объединяет меня с моей мачехой. Когда большинство женщин слышит детский плач, они оттопыривают нижнюю губу и говорят: «Ой, кто посмел обидеть нашу крошку?» Бренда же крепко зажмуривает глаза, будто воображает себе тихое-тихое место, где нет ни одного младенца. Я тоже так делаю.

Тем не менее я говорю:

– Он милый.

Мэта забавляет моя бесстрастность.

– Он и правда милый, хотя на этой фотографии он похож на любого другого новорожденного. Вот.

Мэт касается экрана своего телефона и поворачивает его ко мне. Я вижу фотографию малыша с пухлыми щечками и беззубой улыбкой во весь рот. Должна признать, в этой улыбке столько радости и восхищения миром, что невольно хочется улыбнуться в ответ.

– Наверное, тяжело было уехать, когда он только родился.

– Намного сложнее, чем я думал, – признается Мэт, облокачиваясь о стену. – Мой брат и его жена отправляют много фотографий, но еще хуже, когда их присылает мой другой брат, Джо. Он, безусловно, лучший дядя.

– А твоя семья будет на концертах?

– Да. В Нэшвилле, а может, и на других. Папа будет в Чикаго и, наверное, Джо с женой и Корин. Кэрри все лето в Великобритании; скорее всего, ее не будет.

– Твой отец живет в Чикаго?

Мэт кивает.

– Мы там выросли. Тайлер и Джо женились на девушках, с которыми познакомились в Нэшвилле. И остались там. У Кэрри есть квартира в Нью-Йорке, но она большей частью живет с папой в Чикаго.

– Я родилась в Чикаго. И жила там до восьми лет.

– Правда?

У Мэта озадаченный вид, как будто он пытается представить меня одетой в футболку «Чикаго Кабс» с куском чикагской пиццы в руках, стоящей перед небоскребом Хэнкока.

– Я так и знал, что ты родилась не в Теннесси.

Конечно. У меня нет протяжного южного акцента, не говоря уже о знаменитых южных манерах.

– А где вы жили, когда пели в «Финч Фор»?

– В Чикаго, когда получалось. Но у нас были квартиры в Лос-Анджелесе и в Нэшвилле. Я жил в Нэшвилле до… – Мэт замолкает на полуслове, будто забыв, что я уже знаю. – Я несколько месяцев жил в Нэшвилле, а потом переехал домой, чтобы помогать маме.

Его взгляд на мгновение затуманивается. Я представляю, как он едет домой и несколько месяцев ухаживает за матерью, привыкая к мысли, что она умрет. Меня обуревает желание пересесть к нему и прижать его к себе. Сочувствие – не мой стиль, но я буквально кожей чувствую боль Мэта.

– Ладно, – наконец говорит он. – Моя очередь.

– Какая очередь?

– Задавать вопрос.

– Это игра? Я думала, мы просто разговариваем.

– Ну, и то и другое.

Достаточно честно.

– Как ты познакомилась с Ди?

Я рисую в памяти восьмилетнюю Ди – смешную девчушку с пышными волосами и застенчивой улыбкой на пухлых щеках.

– Даже не знаю. Я не помню точно момент или день. Я пришла к ним в третьем классе. И она начала меня опекать.

– Странно. Она рассказывала иначе, – улыбается Мэт.

– И как же?

Я провожу рукой по свитеру, который лежит на полу. Он изношенный, мягкий и пахнет обычным мылом, как Мэт. У меня вдруг появляется острое желание надеть его, свернуться калачиком и спрятаться от всего мира в безбрежных рукавах.

– Она говорила, что это ты взяла ее под опеку. Что ты была крутой новенькой, а до тебя никто в классе с ней даже не разговаривал.

Вспомнив, что Мэт дружил с Ди задолго до того, как познакомился со мной, я почему-то вздрагиваю.

– Что еще ты знал обо мне до нашей встречи?

Его забавляет мое любопытство.

– Что Ди любит тебя и во многом на тебя полагается. Вот, собственно, и все. А ты обо мне?

Я мысленно возвращаюсь в тот вечер, когда впервые услышала песню «Человек». Я почти готова сказать: «Что ты понимаешь боль так, как мало кто из наших ровесников. Что Ди тебе доверяет, и я тоже хотела бы тебе доверять. Хотя я понятия не имела, что ты чертовски сексуальный, забавный и непредсказуемый».

– Что ты был классным парнем, еще когда я ходила в восьмой класс.

Он усмехается, проводя рукой по волосам, и я решаю закрепить свои позиции.

– Перестань поправлять волосы. Они хорошо лежат. По-мальчишески мило.

Он неожиданно хватает меня за ноги и тянет к себе. Я смеюсь, а Мэт пользуется возможностью и начинает меня щекотать.

– Хватит! – визжу я, отмахиваясь от него.

Нет ничего хуже щекотки, я совершенно перестаю себя контролировать.

Мэт отпускает меня, и мы ложимся на покрывало. Я кладу голову на подушку, а он смотрит прямо на меня. Затемненные стекла автобуса пропускают лишь незначительную часть закатного солнца. Это самое лучшее освещение для фотографий – мягкий бархатистый свет. Можно не бояться, что засветишь снимок.

Рука Мэта рассеянно тянется к моим волосам. Обычно мне не нравится, чтобы меня гладили как кошку, но сейчас все по-другому. Его пальцы перебирают мои волосы, словно гитарные струны, словно я что-то заветное, родное, что нужно беречь и лелеять. У него мужественное лицо и глаза цвета соленых озер. Уезжая на эти гастроли, я надеялась сбежать как можно дальше, чтобы разобраться в своей жизни и начать все сначала. Я до сих пор понятия не имею, как привести в порядок свою жизнь. Но Мэт Финч научил меня чувствовать. И я хочу чувствовать. Его прикосновения, запах, звук голоса. Хочу испытывать головокружение, когда он проводит пальцем по моей нижней губе, и тонуть в его глазах.

Мэт склоняется надо мной и целует так, что у меня перехватывает дыхание. Последние несколько лет я жила на бешеной скорости. Жизнь превратилась в череду поздних вечеринок с красными пластиковыми стаканчиками и неистовыми раздеваниями, слишком быстрыми, чтобы остановиться и подумать. Я неслась по жизни просто для того, чтобы чувствовать себя живой. Половина лета ушла на то, чтобы оказаться здесь, в этом автобусе, на этой кровати. И теперь, ощущая руку Мэта в своих волосах, я не могу поверить, что никогда раньше не задумывалась, насколько приятно делать что-то медленно.

Глава 15

Нью-Йорк

– Я вас всю жизнь искала, – нежно воркую я, заглядывая в коробку, в которой лежит пока что единственная моя покупка в Нью-Йорке – пара черных замшевых ботильонов на высоком каблуке. Достаю один и надеваю, восхищаясь тем, как он сидит на ноге. Я считала их плодом своего воображения, но оказалось, что они существуют на самом деле. Точно такие, как я себе представляла, они стояли в витрине магазина прямо возле телестудии, в которой Ди сегодня будет сниматься в ток-шоу. Я надеваю второй ботильон и ставлю ноги рядом, любуясь.

– Вы даже лучше, чем я вас себе представляла.

Мэт подозрительно смотрит на меня с диванчика в гримерке Ди.

– Ты сошла с ума.

– Извини. Ты что, не видишь, что у меня тут важный разговор?

Ди, над лицом которой колдует визажист, весело хохочет.

– Не переживай, Мэт. Я тоже ревную. Риган любит свою обувь больше, чем лучшую подругу.

– Глупости. – Я поднимаю глаза на Ди, а потом перевожу взгляд обратно на новые ботильоны. – Я люблю вас одинаково.

Ди снова смеется, что невыносимо раздражает визажиста. Он стоит, держа в руках кисточку, и на его лице застыло мрачное выражение. Когда Ди перестает улыбаться, он покрывает ее губы блеском. На Ди мини-юбка в горошек от «Джей Крю», рубашка с воротничком-стойкой и ее любимая джинсовая куртка – идеальный летний образ, который ей очень идет.

Визажист объявляет, что закончил, и начинает собирать косметичку. Как только он выходит из комнаты, я пересаживаюсь на диванчик к Мэту. Мы в Нью-Йорке уже два дня, гуляем по городу в перерывах между интервью и встречами с прессой. Я не привыкла жить в таком бешеном темпе, но Ди говорит, что во время тура после выпуска ее альбома «Неделя на улице» было гораздо хуже. Пич тоже в городе; у нее сегодня выходной, она поехала вместе с музыкантами осматривать мемориал 9/11 и статую Свободы.

Дверь открывается, и в проеме возникает ястребиное лицо Лиссы.

– Нам надо поговорить.

Мэт громко вздыхает. Лисса доставала его все утро, требуя, чтобы он появился в студии вместе с Ди. Ди с Мэтом протестовали, битва была долгой и упорной. Судя по всему, Лисса так и не успокоилась.

– Я туда не пойду. Ты ведь знаешь, Зои спросит про наши отношения, а мы не хотим никого обманывать.

– Я не об этом, – качает головой Лисса. – Мне только что сообщили о… довольно неприятной статье.

Ди моментально бледнеет. Она придвигается ближе ко мне, испуганно распахнув глаза.

Лисса продолжает:

– Думаю, до начала шоу нам следует обсудить стратегию. Материал выйдет в завтрашнем выпуске журнала.

И поворачивает к нам планшет.

«Лайла Монтгомери беременна?» – вопрошает заголовок. И фотография в полный рост, сделанная вчера вечером. Ди выходит из магазина «Дисней», где покупала подарки своим братьям. Ее слегка округлившийся животик – следствие нашего плотного обеда в ресторане «Русская чайная», после которого последовала солидная порция замороженного горячего шоколада в «Серендипити». Вот уроды! Она просто неудачно вздохнула, расслабив живот.

Дальше – больше. В статье обсуждают трех возможных отцов этого гипотетического ребенка. Номер один? Конечно же, Мэт Финч (еще одна вчерашняя фотография). Номер два – «загадочный незнакомец», и снимок, где Ди обнимает симпатичного парня. Это ее двоюродный брат Дэн, который приезжал на шоу в Ноксвилле три недели назад. И наконец, Джимми. Трудно сказать, где они взяли эту фотографию: Джимми стоит рядом с какой-то блондинкой и выглядит очень злым. Я бы тоже разозлилась, если бы меня сфотографировали с Алексис Хендерсон – чирлидершей из нашей школы. Заголовок гласит: «Джимми Коллиер, бывший возлюбленный Лайлы, уже известный по июньскому скандалу, со своей новой девушкой. Или старая страсть вспыхнула снова?»

– Джимми до сих пор преследуют? – еле шевеля губами, спрашивает Ди.

– Не постоянно. Скорее всего, они специально отправили фотографа в Нэшвилл за свежим снимком.

Ди отворачивается от планшета. С нее хватит.

Лисса продолжает:

– Когда снимем первую часть программы, нужно созвониться с Терри и с кем-нибудь из твоих родителей. Надо действовать быстро.

Ди кивает, но я не могу понять, что у нее на уме.

– И еще: я просила вас дать понять, что вы встречаетесь. Теперь это на ваше усмотрение.

Следует понимать так: «Ди, если люди подумают, что ты беременна от Мэта или хотя бы спала с ним, то родители перестанут покупать своим детям-подросткам билеты на твои концерты».

Мэт смотрит на Ди:

– Я пойду с тобой.

– Ладно, – произносит Ди. – Спасибо.

Она стала такой тихой, что даже Лиссу проняло.

– Лайла, что с тобой?

– Ничего. Мне просто нужна минутка, чтобы прийти в себя.

– Конечно. Мэт, пойдем быстро причешем тебя и подберем одежду.

Она встает с дивана и идет к двери.

Мэт сначала подходит к Ди:

– Не бойся, мы справимся.

Та на автомате кивает, продолжая цепляться за мою руку. Когда Мэт с Лиссой уходят, наступает зловещая тишина. Потом Ди отпускает руку и бежит к зеркалу.

– Ди, это всего лишь глупая сплетня. Никто не поверит…

– Не надо.

Я замолкаю.

Ди закрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, однако это не помогает. Ее лицо горит от возмущения. Неожиданно она резко взмахивает рукой и сметает все с туалетного столика. Косметика с грохотом рассыпается по полу. Большой флакон лака для волос со звоном закатывается под диван.

– Это несправедливо!

От ее крика у меня закладывает уши. Она разворачивается и гневно опрокидывает складное кресло, которое с глухим стуком падает на пол. Я никогда в жизни не видела Ди такой злой и отлично понимаю, что не в силах успокоить эту бурю.

– Я же делаю все правильно! Все!

Она сбрасывает куртку и начинает расстегивать юбку.

– Что…

– Переодеваюсь в облегающее, чтобы они увидели, что я не беременна. – Ди снимает юбку, швыряет ее на пол и начинает громыхать вешалками, перебирая одежду в шкафу. Наконец находит коралловое кружевное платье. Она так беззащитно трогательна в тонких телесных трусиках и бюстике, что у меня щемит сердце: хочется прижать ее к себе, утешить, успокоить.

– Ди, – тихо говорю я, осторожно подходя к ней, – ты можешь никуда не идти. Тебе не обязательно сниматься в шоу.

– Как это не обязательно, Риган? – кричит она.

Я в шоке от ее тона. Но она либо не замечает, либо ей все равно.

– Ты не представляешь, что стоит на кону. Как я выгляжу, что я говорю, как реагирую, пойду туда или нет – все это важно. Есть люди, работа которых зависит от того, облажаюсь я сегодня или нет.

Я хочу взять ее за руку, но Ди отдергивает ее.

– Я понимаю, просто…

– Ты не понимаешь! – кричит она, размахивая платьем, как флагом. – Никто не понимает! Я устала, мне не дают ни одного выходного. Я живу, как под микроскопом. Ничего ты не понимаешь! Ты можешь ходить куда хочешь, делать все, что тебе угодно, целоваться со своим новым парнем, а я узнаю о том, что Джимми встречается с другой, из какого-то дурацкого журнала. Так не должно быть!

Вот в чем дело. Ей плевать на слухи о беременности. Больное место, как и раньше, – Джимми. Когда Ди пишет песни, он ее вдохновляет, однако в реальной жизни Джимми – ее ахиллесова пята. Он единственный, кто может ее сломать.

Ди в несколько движений натягивает платье.

– Если его видели с Алексис Хендерсон, это еще не значит…

– Фу! Алексис Хендерсон? – Ди тянет подол вниз, чтобы платье казалось длиннее. – Серьезно? Моя замена – Алексис Хендерсон?

До сих пор Ди ни разу не сказала плохого слова об Алексис. В то время как остальные девчонки из группы поддержки не отставали от меня возле бочки с пивом, она держалась в стороне, и Ди уважала ее за серьезность и сдержанность. Конечно, легко испытывать симпатию к человеку, который далек от твоего окружения. Но как только девушка приближается к твоему бывшему парню, в тебе просыпается главный инстинкт: уничтожить ее.

Платье плотно облегает фигуру Ди с абсолютно плоским животом. Немного неуместное по стилю для телевизионной передачи, оно полностью опровергнет слухи о беременности. Не глядя на меня, Ди снова поворачивается к зеркалу и обходит перевернутое кресло. Вытирает слезы салфеткой, выпрямляется и изучает свое отражение. Она по-прежнему тяжело дышит, и я вижу, что злость не прошла, но не знаю, как ее успокоить. Ди поправляет кулон и проводит рукой по волосам, затем кладет руку на ручку двери, делает глубокий вдох и выходит, оставляя меня одну.

Дверь за ней закрывается, и я целую минуту сижу неподвижно. Можно ли выпускать ее на сцену в таком состоянии? Догнать ее? Позвонить Джимми? Позвонить Пич? Если она с музыкантами гуляет где-то неподалеку, то прибежит мне на помощь. Одна я не справлюсь.

Когда я выхожу в коридор, перед глазами все плывет. Утром я разглядывала висящие на стенах фотографии с ведущей Зои, обнимающей знаменитостей, которые посещали ее шоу, но теперь едва их замечаю. Каким-то чудом нахожу Мэта. Он стоит у входа на съемочную площадку, одетый в клубный пиджак, его волосы художественно растрепаны, и ассистент уже прикрепляет к пиджаку микрофон. Ди тоже здесь – возле камеры, кивает режиссеру, который что-то ей объясняет.

– Это ужасно, – шепчу я. – Она жутко расстроена.

Мэт вздыхает.

– Ей нужно продержаться всего три минуты, а потом, после первой же рекламы, позовут меня.

Он пробирается ближе к моей подруге. Зои начинает рассказывать обо всех талантах Лайлы Монтгомери, и зрители в студии смотрят на вход, через который она должна войти. Мэт и Ди стоят спиной ко мне, плечом к плечу. Он берет ее за руку и что-то шепчет на ухо. В этот момент Зои громко называет имя Ди, и Мэт ее отпускает. Уверенной и твердой походкой Ди проходит мимо ликующей толпы в зал.

Мне не хватает смелости смотреть на это вживую, поэтому я иду в гримерку и включаю телевизор. Ди вся сияет, нежно-коралловое платье красиво оттеняет цвет ее волос. Никто ни за что не догадается, что у нее на душе. Если бы ее эмоциональные раны были физическими, то платье было бы насквозь пропитано кровью.

Я решаю: надо что-то делать. Беру телефон и пишу Джимми: «Пресс-секретарь Ди только что сообщила, что завтра в журнале появится статья о том, что Ди беременна и, возможно, ты отец ребенка. А еще там фотография тебя с Алексис Хендерсон, твоей «новой девушкой».

Ответ приходит почти мгновенно. «Ди в порядке? (Я НЕ встречаюсь с Алексис.)».

Я некоторое время верчу телефон в руках. «Не совсем. Но она сильная».

Джимми пишет: «Меня бесят их выдумки». Я не отвечаю. Он и так знает, что меня они тоже бесят.

На экране я вижу, как Мэт выходит на площадку и машет рукой. Едва он садится рядом с Ди, та сразу расслабляется. И смотрит на него с благодарностью за то, что она там не одна. Мэт переключает свое обаяние на Зои, которая смотрит на него влюбленными глазами.

– Я должна задать вам вопрос, – начинает Зои. – Все лето ходят слухи, что вы встречаетесь. Но вы усердно их опровергаете.

– И будем продолжать это делать, – подтверждает Мэт. – Хотя Лайла – мой друг.

– Согласна, – улыбается Ди.

Зои понимает, что такими вопросами ничего не добьется. Тогда она спрашивает о талисмане Ди – кулоне в форме подковы. Я вижу, что Ди растеряна. Это напрямую касается Джимми. Мэт кладет руку на спинку дивана, как будто потягиваясь, но на самом деле напоминая Ди, что она не одна.

Ди собирается и уверенно отвечает:

– Я всегда говорю, что мой кулон – талисман на удачу, однако это лишь частично правда. Мне подарили его, когда в моей жизни все было проще; кулон напоминает мне простую истину: все, что мне нужно, – это моя семья, мои друзья и моя гитара.

Мэт гордо улыбается, и Зои вновь бросается в атаку:

– Ребят, а вы уверены, что не встречаетесь?

– На все сто, – твердо отвечает Ди.

– Значит, вы оба свободны?

– Я – да, – говорит Ди, толкая Мэта локтем.

– Ага, – радуется Зои, – кажется, сейчас нам откроют страшную тайну!

– Ну что ж… – протягивает Мэт, улыбаясь.

Этого я не ожидала. Мое сердце выскакивает из груди. Такое признание может отрицательно повлиять на его карьеру, но я все равно хочу, чтобы он сказал.

– Я… – начинает Мэт, и я гадаю, что он скажет дальше. «Одинок»? «Встречаюсь с кем-то»? «Не уверен»?

– Безумно влюблен? – подсказывает Ди.

– Ой, замолчи, – со сдавленным смехом отвечает Мэт. – Но если честно… да.

– Подтверждаю, – поддакивает моя подруга.

Зои поднимает идеально нарисованную бровь.

– Итак, я сейчас узнаю твой секрет?

Тон Мэта остается дружелюбным и спокойным:

– Все только начинается. Я не хочу сглазить.

– Понятно, – говорит Зои. – Остается только позавидовать загадочной счастливице!

Несмотря на всю эту историю со статьей и на то, что моя лучшая подруга накричала на меня не больше десяти минут назад, мое лицо расплывается в глупой улыбке.

Ди входит в гримерку раньше, чем я ожидала, а Мэт где-то пропал. Она устало опирается на дверь и шумно выдыхает. Вся ее энергия ушла на то, чтобы оставаться спокойной во время съемок.

– Мне стыдно. – Она качает головой, закрывая глаза.

Я моргаю.

– Все в порядке.

– Нет, – не соглашается Ди.

Я не совсем понимаю, что она имеет в виду: свое поведение или ситуацию с журналом.

Мягкий изгиб ее бровей превращается в прямую линию, и Ди сползает вниз по двери, пока не оказывается на полу. Я встаю с дивана и сажусь рядом с ней. Жду, что она разрыдается, но она не плачет. Мне почти хочется, чтобы она заплакала, потому что ее молчание – еще хуже. Она как боксер, после нокаута, – не отбивается, не плачет, просто падает и лежит.

Ди вздыхает, вытягивая ноги.

– Я не хочу жаловаться, потому что знаю, как мне повезло. Однако, клянусь богом, порой так тяжело, что хочется все бросить и уехать домой.

Пытаясь ее успокоить, я признаюсь:

– Я написала Джимми. Он не встречается с Алексис Хендерсон.

– Я могла бы и сама догадаться, – грустно отвечает она. – Алексис Хендерсон, брр.

– Он спрашивал, как ты.

Ди фыркает.

– Ты рассказала ему о моей истерике?

– Я сказала, что тебе нелегко, но ты стараешься быть сильной.

Она смотрит на свои колени.

– Он и так знает.

Да, думаю, знает.

– И все равно, дело не только в Джимми. Все вместе, – вздыхает Ди. – Знаешь, порой я себя не узнаю. Смотрюсь в зеркало – одежда, волосы, макияж – и думаю: «Кто это?» Все случилось так быстро, что я не успела осознать.

Ди останавливается перевести дыхание, и я бросаю на нее проницательный взгляд.

– Эй, под образом Лайлы скрывается все та же Ди.

На ее лице появляется подобие улыбки.

– Хочешь узнать, за что мне стыдно? – Ди трогает пальцами подкову. – Я мечтала, что мы с Джимми поженимся после школы. Как мои родители.

– Я знаю.

Она не удивлена.

– Сейчас это кажется наивным и жалким; наверное, именно из-за этого я не могу прийти в себя. Я нарисовала в голове свою будущую жизнь – свадьба с Джимми под старым дубом на ферме его дедушки, маленький домик, куча домашних животных. Я хотела, чтобы мои братья приходили к нам в гости смотреть фильмы и есть пиццу. А теперь все так быстро меняется… Я пытаюсь нарисовать новое будущее, но ничего не выходит. Сплошная темнота. Иногда я подумываю о том, чтобы вернуться в Нэшвилл, прийти к нему и сказать, что я готова отказаться от всего. Однако музыка – моя мечта, я живу ею и не отступлюсь.

Даже спустя год после разрыва Ди с Джимми я не могу поверить, что они расстались. В моей голове они по-прежнему вместе. Я как ребенок, который не в силах принять развод родителей.

– Я боюсь, что меня не полюбит никто, кроме Джимми. Я боюсь, что все парни будут видеть во мне только Лайлу. Джимми полюбил меня еще до того, как я стала звездой, когда я была, – она говорит это шепотом, как страшную тайну, – cтеснительной и неуклюжей девочкой с копной неухоженых волос. В душе я по-прежнему такая, и я хочу найти того, кто полюбит меня настоящую. Ты думаешь, это возможно?

– Конечно.

Я действительно в это верю. Верю, что она найдет того, кто полюбит ее настоящую: раздражительную, когда болеет или голодна, умеющую смеяться, как в двенадцать лет, девушку, которая стала мне матерью, сестрой и подругой. Я верю, что кто-то – Джимми или другой парень – поймет: Ди намного лучше Лайлы Монтгомери с глянцевых обложек журналов.

Она пожимает плечами и пытается улыбнуться.

– Если нет, я куплю квартиру с видом на Нэшвилл, и мы с тобой сможем жить вместе как две чокнутые старухи из того фильма, с шарфами на головах и с кучей кошек.

– «Серые сады»?

– Да, – ее улыбка становится шире. – Я буду писать сумасшедшие песни, а ты – делать сумасшедшие снимки. Мы будем собирать антикварные чашечки и есть макароны на завтрак, обед и ужин. Будем танцевать, сколько захотим, и наплюем на общественное мнение.

Она смеется, будто это далекая и несбыточная мечта. В своих песнях моя подруга – неисправимая мечтательница с богатым воображением, однако настоящая Ди не верит, что может делать все, что хочет.

– Заманчиво… Я согласна.

Улыбка сползает с ее лица.

– Я не могу купить квартиру.

– Еще как можешь!

– Но мне нравится жить со своей семьей.

– Ты сможешь оставаться у них, когда захочешь, просто у тебя будет своя квартира в городе. Сможешь просыпаться и ходить по утрам в свою любимую кофейню и антикварные магазинчики. Твои братишки будут приходить в гости, чтобы смотреть кино и есть пиццу. Я мечтаю о таком каждый день своей жизни с Брендой.

– Мне еще нет восемнадцати. И я не хочу жить одна.

– Я могу жить с тобой.

– А потом ты уедешь в колледж. – Ди прикладывает руку ко лбу.

– Ну, если я буду учиться в Нью-Йорке, то продам почку и куплю маленькую студию, и ты сможешь приезжать ко мне, когда захочешь. А если я пойду в Вандербильт или Белмонт, то сделаем, как в «Серых садах».

– Как ночевка круглый год? – Не могу сказать, что Ди принимает наш план всерьез, но, по крайней мере, он ее веселит.

– Мой бизнес-менеджер сказал, что мне пора подумать об инвестициях, и родители считают, что недвижимость – то, что нужно. Это ведь не патологическая зависимость? Ты правда хочешь жить со мной?

– Ты что, издеваешься? Конечно хочу!

Не люблю навязываться, но я действительно думала об этом раньше. Девушка может поехать через всю страну с парнем, которого знает несколько месяцев, и все считают, что это нормально, потому что любовь, романтика и все такое. Но жить со своей подругой? Или, как Ди, с родителями и братьями? Что здесь странного? Если люди тебе дороги, то естественно, что ты хочешь жить рядом с ними.

Ди до сих пор выглядит потерянной.

– По-моему, мои фанаты думают, что я помешана на идее найти бойфренда. Но это не так. Я просто не хочу возвращаться в пустой дом. Хочу иметь кого-то, с кем можно пойти позавтракать и с кем можно проговорить до ночи.

– У тебя есть я.

Она толкает меня плечом.

– Ты ведь не собираешься, когда пойдешь в колледж, завести кучу друзей-фотографов и забыть обо мне?

– Не-а. Как там твоя мама всегда говорит? Старый друг – лучше новых двух?

– Да. – Ди тянется ко мне и перекрещивает свой мизинец с моим.

Мы обе вздрагиваем от неожиданности – в дверь стучат.

– Это я, – раздается голос Мэта. – Не хочу нарушать вашу дружескую идиллию, но, пожалуйста, откройте. Срочная доставка.

Мы отодвигаемся, чтобы он мог пройти. Сначала в дверь протискивается большой переносной холодильник, а потом уже Мэт.

– Посмотри, – командует он.

Ди нерешительно заглядывает внутрь и ахает, словно увидела сундук с золотыми монетами.

– Где ты это достал?

Она вытаскивает из коробки огромную упаковку своего любимого мороженого «Дженис айскрим».

– У меня свои источники, – отвечает Мэт, протягивая нам две пластмассовые ложечки. – Держите.

– О бо-о-же, – протягивает Ди, с треском открывая крышку. – Я тебя сейчас расцелую.

Непонятно, к кому она обращается – к Мэту или к мороженому.

– А если серьезно? – спрашиваю я. – Как ты это сделал?

– Попросил ассистента сбегать в магазинчик деликатесов, который я заприметил раньше, – улыбается Мэт. – Или… поколдовал немножко.

– Как шы ужнал? – пытается спросить Ди с полным ртом. – Как ты узнал, что мне сейчас просто необходимо мороженое?

Он бросает на нее взгляд «ой, перестань».

– Вы имеете дело с профессионалом. У меня есть сестра, и лучший друг – девушка. Не буду вам мешать, увидимся в Балтиморе.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня.

– Шпашибо, Мэт, – благодарит Ди.

– Не жа што, – отвечает Мэт и выходит. Потом просовывает голову в дверь и обращается ко мне: – Не планируй ничего на завтра, хорошо?

– Хорошо, – соглашаюсь я.

– Ладно, пока.

Я взглядом спрашиваю Ди, что бы это могло значить, но она занята выкапыванием из мороженого миндальную крошку. И вдруг кусочек лакомства падает на ее коралловое платье. Ди сначала пугается, потом начинает заразительно хохотать, берет ложку мороженого и бросает мне на футболку. Я тоже начинаю смеяться. Мы сидим на полу, перепачканные мороженым, и неудержимо хохочем, пока на наших глазах не появляются слезы. Этот смех – наш спасательный круг. Он не укрывает от шторма, но помогает хотя бы держаться на поверхности.

– Завтра хочу слетать на денечек домой, – говорит Ди, когда мы успокаиваемся. – Забронирую билет, как только приедем в Балтимор, даже если получится пробыть в Нэшвилле всего двенадцать часов.

– Конечно. После того, что случилось сегодня, Терри тебя обязательно отпустит.

Она вздыхает, сдувая с лица прядь волос.

– Знаешь, Мэт очень изменился.

– Ага.

Он понимает, как вести себя в кризисной ситуации, потому что сам прошел через это.

Я поворачиваюсь к Ди.

– А ты знала… о его маме?

Она кивает:

– Узнала после того, как это случилось, Мэт ничего не говорил мне, пока она болела. Он приехал в Нэшвилл, когда родился его племянник, и мы пошли пить кофе. Я рассказала Мэту о туре и о том, что ты тоже едешь, потому что я не смогу без тебя. Посмеялась над тем, какая я жалкая и беспомощная. Он ответил, что такое бывает со всеми, и сказал, что его мама умерла несколько месяцев назад, но его лучшая подруга до сих пор прилетает домой хотя бы раз в месяц, чтобы побыть с ним.

– Корин?

– Да. И я почувствовала себя таким ничтожеством, ведь у меня, в отличие от него, не было настоящих причин для грусти.

Ди качает головой.

– Но мне стало легче, потому что я узнала, что Мэт тоже нуждался в помощи своего лучшего друга – они ели еду из фастфуда, смотрели кино и даже иногда смеялись. Как мы с тобой раньше.

– Как мы сейчас, – поправляю я.

– Как мы сейчас, – с улыбкой соглашается Ди.

Глава 16

Балтимор

Я до сих пор не понимаю, как мы могли оказаться так далеко. Балтимор скрылся из виду, уступив место типично сельской панораме Мэриленда. С вершины холма, на который мы взобрались, открывается умопомрачительный вид – золотые поля, деревянные амбары, стога сена, киоски со свежими фруктами и овощами вдоль дороги.

Наверное, дело в том, что мы на возвышенности, а может, мои легкие просто привыкли к кондиционированному воздуху автобусов, но я уже сто лет не дышала с таким удовольствием. Все это фантастически далеко от нашей обычной жизни с ее комфортабельными отелями и электронными усилителями.

– Правда, похоже на Теннесси? – спрашивает Мэт.

Он лежит на животе на расстеленном пледе, водя руками по траве.

Я киваю, закидывая ногу на ногу.

– Хорошо здесь, правда? – Он явно хочет меня подловить.

– Да.

– Значит, ты берешь свои слова обратно?

– Нет. Просто здесь тоже хорошо, – с улыбкой отвечаю я.

– Что бы ты ни говорила, я вижу, что тебе здесь нравится, – заявляет он.

Когда Мэт заявился ко мне в номер с корзиной для пикника, я сказала, что это «тупо». А потом, кажется, пробурчала кое-что похуже. Я знала, что мы будем гулять вместе, пока Ди отдыхает с семьей в Нэшвилле, но не подозревала, что он все распланирует и придумает программу развлечений на весь день. Он объявил, что приглашает меня на самое настоящее свидание, а значит, с этого момента мы официально начинаем встречаться. Я лишь улыбалась, качая головой.

Лежа на спине, я дотягиваюсь до пленочного фотоаппарата, которым не пользовалась в туре. Подняв камеру, вижу, что почти весь кадр занимает небо, и только в самом низу снимка виднеется крона дерева. Я нажимаю на кнопку, чтобы запечатлеть пространство между небом и землей.

Потом поворачиваюсь к Мэту, который так и лежит на животе с закрытыми глазами, положив голову на руки. Мы уже съели всю приготовленную для пикника еду, но здесь так хорошо, что не хочется никуда идти. Мне следовало надеть белое хлопковое платье или летящую юбку, которые хорошо сочетались бы с ивовой корзинкой и пледом в красно-белую клетку. И еще у меня должны быть блестящие прямые волосы, как у чирлидеров – невинная девочка на романтическом свидании. Я совсем не подхожу к идеальной обстановке свидания пятидесятых годов, но думаю, что Мэта все устраивает. Его футболка задралась так, что видны две последние строчки тату. Я наклоняюсь и провожу пальцем по буквам. Мэт улыбается. Я поворачиваюсь на бок, чтобы видеть его лицо.

– Какое у тебя второе имя?

– Картер, это девичья фамилия моей мамы. А что?

– Просто интересно. А какая у тебя машина?

Он зарывается лицом в плед.

– Нет, только не это!

– Ну, скажи!

– Зачем тебе?

– Если бы мы встречались по-настоящему, я бы это знала.

– По-настоящему?

– Ну да. Не в разных концах страны, в гастрольном автобусе… и когда ты якобы ухаживаешь за моей лучшей подругой.

– Понял. – Он вздыхает, перекатываясь на бок. – У меня дурацкий «Порше». Такое случается, если тебе всего пятнадцать, а у тебя уже есть собственные деньги.

– Почему ты тогда его не продашь?

– Руки не доходят. А у тебя?

– «Бьюик-ривьера» семьдесят первого года выпуска.

Мэт моргает.

– Понятия не имею, что это за машина…

– Старая, с механической коробкой, досталась по наследству от дедушки. С характером.

– Мне кажется, тебе такая подходит.

Я улыбаюсь, теряя чувство реальности. Эти разговоры, поцелуи, то, как он смотрит на меня и как относится к Ди – словно прекрасный сон.

– Спасибо за все, что ты сделал для Ди.

Он накручивает на палец прядь моих волос.

– Пустяки.

Мэт знает, что это не пустяки, но слова излишни. Я просто наклоняюсь и целую его. Я не очень хорошо умею выражать свои чувства словами, поцелуи – совсем другое дело. Когда я отстраняюсь, у Мэта на лице появляется хитрая ухмылочка. Он проводит ладонью по моей руке.

– Ты бы хотела встречаться со мной по-настоящему?

– Нет.

– Что? Почему?

– Из-за твоей пафосной машины.

Мэт смеется.

– Знал бы – не говорил.

– А как ты нашел это место?

– У меня в Балтиморе есть приятель, я ему написал.

– Ты написал: «Чувак, знаешь какое-нибудь укромное местечко»? Наверное, он решил, что ты маньяк-убийца.

– По-моему, я написал «романтическое и уединенное».

Мэт произносит это с напускным безразличием, но мне нравится, что он приложил так много усилий, чтобы устроить наше свидание. Бренда сказала бы, что у него «правильное воспитание». Я вспоминаю о его маме, и мне становится грустно.

– А какой была твоя мама?

Вопрос неожиданный, однако Мэт не удивлен. Его взгляд затуманивается.

– Жизнерадостной. Доброй. Учила нас не терять голову, когда мы стали бешено популярными.

Как всегда, Мэт говорит о «Финч Фор» с долей иронии. Я его понимаю. Я почти никогда не ассоциирую его с тем Мэтом Финчем, чья фотография была прикреплена к шкафчику каждой восьмиклассницы в школьной раздевалке.

– Ты говорил, что во время болезни пытался ее развеселить. Что ты делал?

– Не помню. Много чего.

– Например?

– Ладно, хм… За день до первой химиотерапии мама сказала мне, что хотела бы стать одной из тех сильных, мужественных женщин, которые никогда не плачут. Я распечатал лицо королевы Елизаветы, вырезал глаза и рот и привязал ленточки. Для себя я сделал маску принца Чарлза, и когда ей начали вводить лекарство, я вытащил маски. Мы громко смеялись и разговаривали с противным британским акцентом.

Мэт кривит уголки рта. Если бы я его не знала, то подумала бы, что это гримаса боли, однако на щеках у него едва заметные ямочки, – воспоминание грустное, но доброе.

– Вся больница была в восторге. На следующий сеанс один маленький мальчик пришел с нарисованной молнией на лбу и с красно-золотым шарфом вокруг шеи. А как-то раз мы принесли роскошный чайный сервиз и устроили общее чаепитие. Все пациенты, которых не объединяло ничего, кроме страшного диагноза, сидели и пили чай, привязанные к капельницам.

Я слушаю, затаив дыхание.

– Боже, Мэт. Прости. Я тебя расстраиваю.

– Самое худшее – думать о том, что она не успела увидеть. Она не увидела своего первого внука. Не увидит, как сложится моя жизнь. Не увидит девушку, которую я захочу познакомить с родителями.

Он толкает мою руку, намекая, что я и есть та девушка. В ответ я фыркаю:

– Ни один нормальный парень не станет знакомить меня со своей мамой. Разве только чтобы позлить ее.

– Моей маме ты бы понравилась.

Я понимаю, почему он хочет в это верить, но мне-то лучше знать. Я не нравлюсь мамам, в том числе и своей собственной. Им не нравятся мой вызывающий макияж, высокие каблуки и манера общения.

– Нет, честно, – продолжает Мэт, словно чувствуя мои сомнения. – Мама была очень милой и в то же время умела стоять на своем. Ведь она воспитывала троих сыновей. Ей нравились люди, которые открыто говорят то, что думают.

– Мама Ди такая же.

– Правда?

– Ага. Даже когда я попадала в разные переделки, она не запрещала дочери со мной общаться. Она действительно самая лучшая мама в мире.

Я вспоминаю, как миссис Монтгомери поила меня шоколадным молоком, пока ее муж забирал моего папу из тюрьмы. Мне было двенадцать, папа напился и устроил драку в баре. После этого случая он бросил пить.

– Я всегда хотела, чтобы папа встретил кого-нибудь вроде миссис Монтгомери.

– Думаешь, он женится во второй раз?

– Уже.

– Правда? У тебя есть мачеха? – удивляется Мэт.

– Ага, Бррр-рен-да.

Я презрительно закатываю глаза и произношу ее имя с насмешкой.

– Она тебе не нравится?

Я пожимаю плечами.

– Мы не понимаем друг друга.

– А она любит твоего отца?

– Не знаю. Наверное.

Я задумываюсь, откидывая волосы с лица.

– Она заботится о нем, хорошо к нему относится. Но Бренда слишком… практичная, она не способна любить.

Мэт снова удивленно поднимает брови, как будто я сказала какую-то колкость. Но это правда. Первое, что приходит мне в голову – лаванда, которую посадила Бренда, как только к нам переехала. Раньше у нас во дворе почти ничего не росло. Бренда часами копалась в грязи, каждый божий день. И только через два года все зацвело – серебристо-зеленые кусты с фиолетовыми соцветиями на длинных стеблях. Теперь она часами собирает «урожай», который затем продает местной мыловаренной фабрике. Я никогда не видела, чтобы Бренда стояла на крыльце и просто любовалась красотой этих растений. Она только ухаживает за ними. Но я не знаю, как объяснить это Мэту.

– Например, ей нравится возиться в саду, однако она не радуется, когда поливает цветы, не восхищается ими. Точно так же она относится к папе. Она не проявляет чувств, хотя она… преданная, что ли. Думаю, ей нравится о нем заботиться.

– И он с ней счастлив?

– Да, – вынуждена признать я. – Не понимаю, что он в ней нашел… и все же он счастлив.

Пусть Бренда сухая и не питает ко мне материнских чувств, но папа всегда может на нее опереться. Если бы не Бренда, я бы ни за что не оставила его на все лето. Боялась бы, что в одиночестве он вновь начнет пить.

– А какой была твоя настоящая мама? – Мэт с тревогой вглядывается в меня, ожидая ответа. – Если не хочешь, не рассказывай.

Конечно, я не обязана ему рассказывать. Я смотрю в его глаза цвета океанской воды. Он рассказал мне о своей маме, а это многое значит. Я набираю в грудь побольше воздуха.

– Я думала, что она волшебница. Она выдергивала меня из школы, чтобы повести в кино, и будила посреди ночи ловить светлячков. И разрешала мне надевать в школу крылышки феи от костюма для Хэллоуина, когда я захочу.

Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Удивительно, как я это вспомнила. Чаще всего в моей голове возникают лишь какие-то смутные обрывки воспоминаний, даже если я роюсь в самых дальних уголках памяти.

– Сначала я думала, что мама бросила папу, потому что ей стало с ним скучно. – Я вздыхаю, теребя пальцами краешек пледа. – Но чем старше я становлюсь, тем лучше понимаю, что поступить так мог только инфантильный и эгоистичный человек.

Мои мысли возвращаются к папе, которого я, просыпаясь в школу, находила спящим за кухонным столом по утрам. Я страшно устала за все отвечать и заботиться о нем. Я хотела, чтобы кто-то позаботился обо мне.

В прошлом году я как-то подслушала его ссору с Брендой. Из школы сообщили, что я ушла с урока. Собственно, и не с урока, а всего лишь с большой перемены, просто в учебной части раздули грандиозный скандал. Во время своей отлучки с территории школы я не продавала кокаин. И даже не покупала его. Мне ужасно захотелось бананового коктейля, поэтому я поехала в «Дейри куин» – и вернулась еще до начала математики. Большое дело.

– Ты должен установить для нее более строгие правила, – советовала папе Бренда. – Девочка переходит все границы.

– Слушай, Брен, – раздраженно ответил папа, – все эти годы она как-то сама о себе заботилась. А теперь ты хочешь, чтобы я следил за каждым ее шагом?

Он до сих пор казнит себя, до сих пор чувствует себя виноватым, хотя я на него не сержусь.

– Риган ни разу не попадала ни в какие серьезные неприятности. Она не сделала никому ничего плохого. Она подросток, и она всего лишь отлучилась из школы во время обеда.

«Оказывается, папа меня понимает», – подумала я тогда. Наверное, он действительно верил в то, что говорил Бренде. Пока меня не арестовали.

– Эй, с тобой все в порядке? – спрашивает Мэт, и я возвращаюсь к реальности.

– Да.

– А ты никогда не пробовала найти ее? Твою маму?

Чтобы задать подобный вопрос, нужна смелость, и мне нравится, что он спросил прямо. Покачав головой, я отвечаю:

– Нет. Раньше хотелось, а сейчас – нет. У нас с папой, конечно, есть свои недостатки, но мы классные. Если она этого не понимала, то она нас не заслуживает.

Мэт берет мою руку и подносит к губам.

– Ты классная. Как правило, – говорит он, целуя мое запястье.

– Да уж, – вяло соглашаюсь я, переворачиваясь на спину.

Разговоры о матери высасывают из меня все силы. Чтобы отвлечься, я встаю на колени и направляю камеру на Мэта.

– Папарацци вход воспрещен, – говорит он с видом кинозвезды и надевает свои авиаторы. В линзах очков дрожит отражение – я с фотоаппаратом, поднятым к лицу.

– Скажи «сыр».

– Думаешь, это смешно?

Я нажимаю на кнопку, и тут Мэт подскакивает, хватает меня за талию и начинает щекотать обеими руками. Он застал меня врасплох, я хохочу и вырываюсь. Фотография вышла, наверное, ужасная – просто смесь размытых тел.

– Перестань! – визжу я. – Мэт, прекрати, я могу уронить камеру!

Я скатываюсь с пледа и встаю. И на случай, если Мэту вздумается сделать еще что-то подобное, надеваю камеру на шею. Трава щекочет ноги. Я отхожу на пару шагов назад и снимаю Мэта, сидящего на пледе.

– Я назову этот снимок «Портрет придурка».

Он укоризненно качает головой, а я поворачиваюсь в другую сторону, чтобы запечатлеть открывающийся внизу вид. Перед нами расстилается многоцветное лоскутное одеяло фермерских угодий. Каждый лоскуток – новая культура, которая осенью принесет плоды. По какой-то необъяснимой причине меня пронзает тоска по дому. Я чувствую притяжение Нэшвилла. Я всегда считала себя жительницей Чикаго, даже гордилась тем, что выросла в большом городе и воспитывалась не в Теннесси. Но за последние месяцы все изменилось. Уехав из дома, я полюбила его.

Повернувшись, я вижу, что Мэт встал с пледа и идет ко мне.

– Сейчас же положи камеру. Перестань фиксировать каждое мгновение – просто радуйся ему.

В ответ я направляю на него объектив и делаю еще один снимок, из чувства противоречия. На фото у него получается ужасно умный вид.

– Почему? – спрашиваю я.

Подойдя ко мне, Мэт берет мое лицо в ладони и смотрит на меня как-то по-особенному. Это напоминает мне старушечью страсть Ди – та обожает затащить меня в какой-нибудь антикварный магазинчик, в котором я вижу всего лишь помещение, набитое старой рухлядью. Ди просто не в состоянии спокойно пройти мимо всех этих потускневших серебряных чайничков и поцарапанных гитар. Однажды она даже решила купить мне в подарок ржавый велосипед с плетеной корзинкой, чтобы я к ней приезжала. Когда Ди видит что-то интересное, пусть даже обшарпанное, с облупившейся краской, у нее появляется такой особый взгляд. Точно так же смотрит сейчас на меня Мэт, наклоняясь к моим губам. Он целует меня серьезно, с чувством, как будто мы не на пикнике, а на пороге спальни.

– Видишь? Это нельзя сфотографировать.

Действительно. Можно, конечно, попробовать, но вряд ли фотография передаст то, что я к нему испытываю. Я оказалась во власти смешных романтических фантазий Мэта.

Он целует меня снова, более настойчиво, его губы приоткрываются, и я чувствую себя полностью обнаженной. Я стою босиком на прохладной траве и ощущаю, что без привычных каблуков стала на несколько сантиметров ниже. Я обнажила все свои слабые места, словно прошу, чтобы мне сделали больно. Даже не прошу, а умоляю. И мне все равно.

Камера прижимается к груди Мэта, и я пытаюсь поправить ее, чтобы не впивалась в живот. Морща нос, шепчу:

– Ты расплющишь мой фотоаппарат.

Мэт смеется, прикрывая лицо одной рукой, а другой обнимая меня за талию.

– Чему ты смеешься? – удивляюсь я.

– Так… Мне нравится, что ты не сентиментальна.

Он и понятия не имеет, что мысленно я продолжаю снимать, даже когда он меня целует. Останавливаю каждый кадр, пытаясь запомнить ощущение его губ на своих. Потому что знаю, какими мимолетными бывают чувства, и хочу запомнить каждое прикосновение. Когда все закончится, я буду рассматривать эти снимки с разных ракурсов, воскрешая в памяти каждую секунду.

Если бы мы могли фотографировать чувства, как фотографируем лица, никто никогда не покидал бы своего дома. Ведь как приятно снова и снова прокручивать пленку с хорошими воспоминаниями. Однако я не хочу жить прошлым, не хочу запоминать мгновения, вместо того чтобы их проживать. Я стою босиком на траве и целую парня, который меня погубит, но ни о чем не жалею. Над нами простирается бесконечное голубое небо. Будь что будет, и да поможет мне бог!

Глава 17

Балтимор

На обратном пути мы останавливаемся поужинать в придорожном кафе и приезжаем в отель на десять минут позже комендантского часа. Ага, комендантский час. Пич улетела в Нэшвилл вместе с Ди и поставила мне это оскорбительное условие, иначе ни в какую не соглашалась оставить меня без присмотра. Мне-то плевать на ее выдумки, но Мэт считает, что не стоит лезть на рожон. Тяжело встречаться с хорошим парнем.

Мы поднимаемся на этаж Мэта – там живут и музыканты. Как ни смешно, контролировать соблюдение правил Пич уполномочила Грега.

– Замечательный был день, Риган, – поворачивается ко мне Мэт.

В зеркальных стенах лифта я вижу его сразу со всех сторон.

– Мне он тоже понравился.

– Я рад.

Мэт обнимает меня, и почему-то мне начинает казаться, что мы стоим на крыльце моего дома. Обычный поцелуй на ночь проносится через все мои чувства, как шаровая молния.

Подойдя к номеру Грега, Мэт стучит в дверь.

– Мы вернулись!

Грег открывает и подозрительно нас оглядывает.

– Между прочим, вы опоздали. Мне пришлось пропустить звонок Пич, чтобы дать вам время.

Мы смотрим друг на друга, еле удерживаясь от смеха. Грег набирает номер Пич.

– Привет. – Наш надзиратель на секунду замолкает. – Да, оба здесь. Ага. Нет, спиртным не пахнет.

Я закатываю глаза, а Мэт смеется.

– Да, я провожу Риган в ее комнату, – продолжает Грег, выходя в коридор и показывая, чтобы я шла за ним.

– О боже, Пич, – возмущаюсь я, наклоняясь к телефону.

Мэт напоследок сжимает мою руку, и я иду за Грегом к лифту.

– Спокойной ночи! – произносит Мэт мне вслед.

Идиотизм, это уже никуда не годится!.. Грег продолжает любезничать с Пич. Когда лифт останавливается на моем этаже, он придерживает дверь и ждет, чтобы я зашла к себе.

В комнате жутко тихо и пусто. С одной стороны, мне нравится, что в номере живу я одна и могу разлечься на всю кровать. С другой стороны, это напоминает о скором возвращении в Нэшвилл и о предстоящей разлуке с Ди. Страшно представить, как сильно я буду по ней скучать, хоть она и брыкается во сне.

Я хватаюсь за телефон – надо срочно с ней поговорить.

«Странно быть здесь без тебя».

Спустя пару секунд приходит ответ:

«Да. Мне тоже странно».

«Дома все в порядке?»

«Да, и мне намного лучше».

«Хорошо. Увидимся завтра утром».

«Спокойной ночи».

Я переодеваюсь в майку и пижамные шорты, вставляю ноги в тапочки и отправляюсь чистить зубы. Снова пищит телефон. Наверное, Ди что-то забыла. Нет, это уже Мэт.

«Можешь спуститься ко мне?»

Меня не надо просить дважды. Я смотрю на отражение в зеркале – немного легкомысленный вид, улыбка до ушей. Достаю из чемодана худи и застегиваю под самое горло, а потом немного расстегиваю.

Я не могу поехать в лифте – он остановится и запищит прямо перед дверью Грега. Поэтому иду к лестнице, по пути набирая ответ: «Уже иду».

Спустившись на этаж ниже, вижу Мэта, высунувшего голову из-за двери, и быстро проскальзываю в комнату.

– Привет. – Он закрывает за мной дверь. – Мне нужна твоя помощь.

И тут я замечаю, что посреди комнаты стоит офисный стул с накинутым на спинку полотенцем, а пол вокруг аккуратно застелен газетами. На столе лежит электрическая машинка для стрижки, включенная в розетку.

– Хочу подстричься, – объясняет Мэт, хотя и так понятно.

– Я не умею стричь.

– Их надо просто сбрить, это совсем не трудно.

– Ты хочешь постричься налысо?

Он кивает.

– Пора. Не хочу выглядеть мальчишкой.

– Мы же просто шутили. Мне нравятся твои волосы.

– Мне тоже, но я хочу измениться.

– А ты не можешь обратиться к профессионалу? Вам с Ди по контракту положено.

Он нетерпеливо вздыхает.

– Нет, я хочу сделать это сегодня, прямо сейчас, пока не передумал.

– Ты с ума сошел, – отвечаю я, уже стоя позади стула.

Мэт накидывает на плечи полотенце, а я рассматриваю машинку в руке. Потом решаюсь ее включить, и она начинает жужжать.

– О господи!.. – Я подношу машинку все ближе к голове Мэта.

– Продолжай молиться, – смеется Мэт, – это меня подбадривает.

Мне страшно, но я все-таки провожу машинкой по его затылку. Прядь волос падает на пол, и мой палец тянется к кнопке выключения. Лучше уйти, пока не поздно, пусть сам стрижется и сам отвечает за то, что получится.

Мэт чувствует мои сомнения.

– Не волнуйся, Риган, стрижку машинкой трудно испортить.

И я продолжаю работу до тех пор, когда останавливаться уже поздно. Методично сбриваю прядь за прядью, стараясь не думать о том, что будет дальше. Через несколько минут останавливаюсь, чтобы оценить результат. Получилось местами неровно, потому что мне неудобно держать машинку высоко.

– Можешь пересесть на пол?

Я присаживаюсь на краешек кровати, а Мэт садится передо мной. Упираясь коленями в его плечи, чтобы не потерять равновесие, рассматриваю неровную полосу сбритых волос и обдумываю дальнейшие действия. Мэт проводит рукой по моей голой ноге и целует внутреннюю часть колена.

– Прекрати. Ты хочешь, чтобы я все испортила?

Его плечи трясутся от беззвучного смеха. Мне ужасно приятно, что его желание поцеловать меня сильнее, чем иметь аккуратную стрижку.

Когда я заканчиваю работу, Мэт поворачивается ко мне, все еще стоя на коленях. Теперь, без длинных волос, его глаза кажутся более выразительными. Скулы и мышцы шеи выражены более четко. Стрижка выполнила свою миссию: он перестал выглядеть мальчишкой. Передо мной не красавчик Мэт Финч из «Финч Фор», а просто Мэт.

Я провожу рукой по ежику волос.

– На ощупь похоже на гусеницу.

– Легко и приятно, – мурлычет он.

– Мне нравится.

– Мне тоже.

Я снимаю с его плеч полотенце. Стараюсь делать это аккуратно, однако часть волос все равно остается на футболке. Кладу полотенце на застеленный газетой пол и снимаю их. Мэт смотрит на мои старания, стаскивает футболку через голову и бросает на пол.

– У тебя осталось… – замираю я. – Вот тут.

Наклоняюсь и сдуваю волоски с его шеи. Мэт закрывает глаза, и я отваживаюсь поцеловать его. Неожиданно он отвечает на поцелуй, и я, почти не осознавая, что делаю, провожу пальцами по его затылку. Через каждую клеточку моих ладоней проходят электрические разряды, поднимаясь выше по рукам и охватывая все тело. Несколько прикосновений, и мы оба словно оказываемся в другом измерении. Мэт расстегивает молнию и снимает толстовку с моих плеч. Наверное, я бы позволила ему продвинуться дальше, но он лишь прижимает меня к себе и опускает на кровать. Я провожу пальцами там, где должна быть его татуировка. Пытаюсь прочесть ее на ощупь, будто шрифт Брайля.

Мы лежим на кровати и целуемся, забыв обо всем на свете. Наступает момент, когда каждый из нас может сделать следующий шаг. Любой из моих знакомых парней ухватился бы за такую возможность, только не Мэт Финч. Мы оба затихаем, и, как ни странно, я чувствую облегчение.

Конечно, меня немного удивляет его сдержанность, но я запрещаю себе думать об этом. Не хочу ни о чем жалеть, не хочу идти с ним по тому же пути, что и со всеми бывшими парнями. Я знаю, чем это заканчивается.

Мы лежим тихо-тихо, охваченные невыносимой нежностью. Я не понимаю, сколько прошло времени – несколько минут, часов или дней, но не могу отвести от него глаз. Как ни странно, стрижка сделала его больше похожим на себя, на близкого мне Мэта. Возникает чувство, что я нахожусь в каком-то другом мире, как будто я вновь стала маленькой и представляю себе, как поднимаюсь над зачарованными лесами и лечу в звездные галактики.

Мэт вытягивает руку, и я придвигаюсь, положив голову ему на грудь. Его сердце бьется ритмично и ровно. Полежу с ним еще несколько минут.

Я резко просыпаюсь, не понимая, где нахожусь. И вдруг осознаю, что до сих пор лежу в постели Мэта. Сквозь занавеси пробивается свет. Который сейчас час? Заглянув под одеяло, убеждаюсь, что одета в те же футболку и шорты, что накануне. Значит, я проспала здесь всю ночь. Глаза Мэта до сих пор закрыты, во время сна мы немного отодвинулись друг от друга, он больше не обнимает меня. Хорошо. Легче убежать.

Это инстинкт. Не хочу думать, разговаривала ли я во сне и не пускала ли слюни. Не хочу утренних неловкостей. Поэтому медленно высовываю одну ногу из-под одеяла. Его глаза все еще закрыты, и мне по-прежнему нравится его короткая стрижка. Я тихонько спускаю ноги с кровати и поднимаю с пола толстовку.

– Привет, – сонно шепчет Мэт. Потом замечает у меня в руке толстовку, и его глаза расширяются. – Ты хотела сбежать!

– Нет, что ты!

Я делаю вид, что не собиралась вставать с кровати.

– Конечно, хотела! – Мэт обиженно выпячивает губу.

– Нет, я просто… – Я замолкаю, не в силах быстро придумать оправдание, и он с рычанием притягивает меня к себе. – Нет! – взвизгиваю я, приглаживая волосы. – Не смотри на мою прическу!

– У тебя очень красивая прическа! Пообещай, что не сбежишь!

– Хорошо.

Мэт садится и опирается на спинку кровати, а я прижимаюсь к его плечу. С ним мне спокойно. Я проспала тут целую ночь, и все хорошо.

– Доброе утро.

– Доброе утро. У тебя красивая стрижка.

– Да, спасибо тебе. – Он стучит пальцами по моей ноге, будто играет на пианино.

– Ты играешь на фортепиано? – любопытствую я.

– Ты что, смотрела мои старые видео на «Ютубе»?

Я смеюсь.

– Нет. По-моему, ты иногда играл в «Финч Фор».

– Да. – Мэт привычным жестом поднимает руку, чтобы пригладить свои локоны, но вместо этого проводит рукой по коротким волосам. – Меня научила мама, еще маленьким. Я единственный из братьев мог усидеть за инструментом. Я давно не играл на публике, потому что… пока не могу.

– Я бы хотела послушать, как ты играешь. – Не хочу вторгаться на запретную территорию, боюсь сделать ему больно, поэтому добавляю: – Не сегодня и не завтра. Когда-нибудь.

Мэт заинтересованно приподнимает голову, и на его губах появляется загадочная улыбка.

– Когда-нибудь? Ты даешь мне надежду? Серьезная заявка.

Он думает, это смешно. Я морщу нос и молчу, чтобы поддразнить его. Делаю задумчивое лицо, будто подсчитываю в уме его плюсы и минусы. Конечно, не мне судить о чьих-то недостатках, но я хочу, чтобы Мэт понервничал. Наконец, говорю честно:

– Я бы хотела общаться с тобой как можно дольше.

Я не думаю о деталях – будем ли мы общаться, но жить в разных городах, станем просто друзьями или кем-нибудь еще. Просто я хочу, чтобы он задержался в моей жизни надолго.

У Мэта такое радостное лицо, будто он получил приз – чемпион мира, который заставил Риган признаться в своих чувствах.

– Я тоже этого хочу. Особенно мне нравятся наши романтические разговоры.

Я кривляюсь, шлепая его по ноге. В ответ он целует мое запястье.

– Ты сломала руку после падения на каблуках и все равно их носишь?

Я не знаю, почему с самого начала не сказала ему правду. Могла ведь просто и без лишних эмоций объяснить ему, что меня ударил бывший бойфренд. Мое кажущееся безразличие шокирует людей, и мне это нравится. Но я не хочу, чтобы Мэт узнал, какой дерьмовой была моя жизнь. Конечно, я не виновата в том, что Блейк меня ударил. Мне напоминали об этом тысячу раз – мой психолог, папа, Ди и ее мама. Да я и без них знаю. В моей жизни есть всего несколько нерушимых правил, и одно из них гласит: если парень поднимет на меня руку, или мне хоть на секунду покажется, что он может это сделать – все кончено. Извинения не принимаются, обещания, что это больше не повторится, не проходят.

Сейчас мне смертельно стыдно, что из всех возможных кандидатов в бойфренды я выбрала агрессивного пьяницу, который, помимо всего прочего, еще и приторговывал наркотиками. Я знала о его плохой репутации, но мне даже нравилось, что его считают опасным типом. Теперь это кажется дико наивным. Наверное, пора Мэту узнать ту девушку.

– Ну, все было не совсем так.

– Правда? – Мэт напрягается, словно чувствуя, что я не скажу ничего смешного.

– Да. Только не комментируй. И я не хочу, чтобы ты относился ко мне по-другому.

Я отодвигаюсь, чтобы видеть его лицо, и обнимаю руками колени.

– Мой бывший парень изменил мне, и я его застукала, – быстро говорю я, стараясь не воскрешать в памяти тот вечер. – Мы поссорились, и он ударил меня так сильно, что я потеряла равновесие. И упала на руку.

Глаза Мэта вспыхивают.

– Он… ударил?

– Я же просила не комментировать.

Мэт сжимает губы и напрягает челюсть.

– Мы встречались несколько месяцев, и он все это время не пил. Бросил после ареста за драку в баре.

Я вздыхаю.

– Понятия не имею, почему он напился в тот вечер.

Злость в глазах Мэта уступает место жалости.

– Не смотри на меня так.

– Как?

– С жалостью. Будто меня надо спасать.

Я раздражаюсь и невольно занимаю оборонительную позицию.

– Сама справлюсь. Он урод, и так не должно было случиться, но это никакой не порочный круг насилия. Я никогда его не прощу.

Мэт молчит. Понятно – что тут скажешь?

– Я так и знала, что не нужно тебе говорить.

– Нет. Я рад, что ты рассказала.

Я недоверчиво смотрю на Мэта и понимаю, что оказалась совершенно беззащитной. Вот бы можно было забрать свои слова назад и запихнуть их обратно в мой глупый рот!.. На прикроватной тумбочке звонит телефон, однако Мэт выключает его, даже не взглянув на экран.

– Ты мне очень нравишься, – говорит он, и я еще больше смущаюсь. – Ты непредсказуемая и умная, и мне не хочется разлучаться с тобой ни на минуту.

Я чуть не откусываю себе щеку. Не люблю, когда меня пытаются охарактеризовать, даже целиком положительно.

– Поэтому меня так расстраивает, что какой-то подонок так с тобой обошелся. Я хотел бы найти его и убить.

– Если кто и убьет его, так это я. Или мой папа.

– Я рад, что ты рассказала, – повторяет Мэт. – По-моему, теперь я лучше тебя знаю.

– Ну да. – Я откидываю волосы от лица. – Теперь ты знаешь, какая я неудачница.

– Ты не неудачница. – Мэт наклоняется и целует меня в плечо. – Просто у тебя есть свои боевые шрамы, как у любого человека.

Он проводит рукой по моей спине, останавливаясь у лопаток. Пора бы уже привыкнуть к этому – к его прикосновениям, голосу, ко всему. А может, я уже привыкла, и это меня пугает? Я не знаю, что мы здесь делаем, и понятия не имею, что будет после заключительного концерта в Нэшвиле.

Я поднимаюсь.

– Пойду лучше к себе, пока Пич и Ди не вернулись.

– Хорошо. – Телефон звонит снова, Мэт хмурится и берет его со столика.

– Ты сегодня популярен, – роняю я, поднимаясь с кровати и натягивая худи.

– Нет… – встревоженно говорит Мэт. – Мне правда нужно ответить.

Не успеваю я сказать, что мне все равно, как он поднимает трубку.

– Привет.

Я направляюсь к двери, но Мэт даже не смотрит на меня.

– Корин, говори медленней. Что случилось? Что он сделал?

Мэт в беспокойстве спускает ноги с кровати, поворачивается ко мне и ставит локти на колени.

– Ладно, а теперь сделай глубокий вдох.

Кажется, мне пора. Я тихо отступаю к дверям, чтобы не помешал звук моих шагов.

– Прости, – обращается ко мне Мэт, прикрывая телефон.

Он гримасничает, пытаясь передать всю серьезность проблемы. Может, у нее умер отец. Или любимая собака. Звонок поставил меня в неловкое положение. Мэт не может не понимать, насколько мне важно остаться здесь с ним, поговорить о Блейке. Но после всего, что я ему рассказала, его внимание украла лучшая подруга.

Поднявшись к себе, я обнаруживаю в комнате Ди. Она сидит на кровати, скрестив ноги, и распаковывает сумку с вещами.

– Привет! Я не думала, что ты так рано вернешься.

– Я-то вернулась, а ты куда пропала? Тебе повезло, что Грег уговорил Пич позавтракать с ним, а уже потом тебя проверить.

Я включаю дурочку:

– Ну да, я тоже решила позавтракать.

– Прекращай врать, Риган О’Нил! – Я замечаю, что Ди выглядит отдохнувшей. Синяки под глазами исчезли, лицо посвежело. – На этой кровати сегодня не спали.

– Я с ним не спала. – Я замолкаю, обдумывая свое утверждение. – То есть… я просто спала в его комнате.

– Правда? – Ди замирает на секунду с джинсами в руках. – Интересненько.

– А что? Мы же только недавно начали встречаться.

– Раньше тебя это не останавливало.

– Эй, полегче!

Я хватаю подушку и бью Ди по руке. Она смеется, потому что права, и мы обе это знаем.

Ди продолжает недоверчиво смотреть на меня, покачивая головой.

– Ты с ним не спала. Хм…

– Прекрати! – Я морщусь под ее испытывающим взглядом. – Я не обязана с ним спать. Расскажи лучше, как съездила, как дома?

– Отлично. Родители передают тебе привет. – Ди просто светится от счастья. – Я даже забросила удочки по поводу покупки собственной квартиры в следующем году, чтобы посмотреть, как они отреагируют. Они меня поддержали.

– Правда?

Признаться, меня удивило, что она заговорила о квартире так скоро. Обычно Ди долго обдумывает любые новые идеи.

Она смущенно опускает голову.

– И ты правда сможешь жить со мной, если хочешь. Если поступишь в колледж в Нэшвилле. Хотя, конечно, ты не обязана. Можешь жить и в общежитии. Я не обижусь.

Я смеюсь. В этом она вся – переживает о каждой мелочи, которая неизвестно когда произойдет и произойдет ли вообще.

– Хорошо.

Ди снова улыбается.

– Мне очень нравится эта идея. Обставить квартиру по своему вкусу, самой покупать продукты…

Кто-то стучит в дверь, и я поднимаю голову.

– Я открою.

Пусть это будет Мэт. Мне страшно любопытно, чем закончился тот телефонный разговор. В глазок видно, что он уже переоделся в джинсы и футболку, и у него смятенный вид.

– Привет, – говорю я, распахивая дверь.

– Привет. Извини, что так получилось.

Он целует меня в висок. Как-то бесстрастно, словно по привычке или из чувства долга. Мне хочется провести рукой по волосам, стряхнуть унижение.

– Корин только что бросил ее парень, ни с того ни с сего.

Отлично. И она решила немедленно сообщить Мэту, что наконец-то свободна, ведь он столько лет страдал…

– Бедняжка!

– Да. Она в отчаянии.

– Привет, Мэт! – Из комнаты появляется Ди. – Ух, твои волосы! Когда успел?

– Вчера вечером. – Мэт непроизвольно проводит рукой по коротким волосам.

– Классно выглядишь. – Ди вопросительно смотрит на нас. – Что-то случилось?

Мэт идет к дивану, я плетусь за ним.

– Да. Мою лучшую подругу бросил парень.

– Корин? Не может быть! Они же вместе тысячу лет!

Мне известно, что Ди знакома с Корин, но я удивлена, что моя подруга в курсе подробностей ее личной жизни.

Мэт мрачно кивает.

– Да. Они практически женаты.

Я чувствовала то же самое, когда Ди и Джимми расстались. Я просто не могла представить их не вместе. До сих пор не могу.

– Боже… – Ди явно видит в Корин товарища по несчастью. – Как она?

Мэт хмурится.

– Очень плохо.

– Тебе нужно пригласить ее в тур, – предлагает Ди. – Пусть развеется.

– Я и пригласил. Думаю, она приедет.

Я закрываю глаза, зажмуриваясь почти до боли. Да, бедная девочка, расставание – это всегда тяжело. Однако Мэт ее любит. Любил. Какая разница.

– Кто знает, может, они снова сойдутся. Просто поссорились, – говорю я, пытаясь убедить больше саму себя. Я знаю, что вся эта чувствительность идет мне, как платья с оборочками. Слишком вычурно.

– Может быть, – нерешительно соглашается Мэт, качая головой. – Не знаю. Но у меня плохое предчувствие.

Смешно. У меня тоже.

Глава 18

Цинциннати – Нэшвилл

Мы стоим в холле Цинциннати-арены, штат Огайо, и я наслаждаюсь последними минутками с Мэтом и Ди. Пора оплакивать нашу великолепную троицу – совсем скоро нас станет четверо. Корин уже едет из колледжа в Колумбусе и может появиться в любую минуту. Сегодня она будет на концерте, а потом поедет с нами в Индианаполис на своей машине. А потом, наверное, в Чикаго, Лексингтон и Нэшвилл. Но я от всей души надеюсь, что она уедет раньше.

Я знаю, что должна ей сочувствовать, тем более что видела, как тяжело перенесла разрыв с бойфрендом моя лучшая подруга. Однако мне все равно. Корин покушается на внимание Мэта, а я не из тех, кто согласен делиться – едой, чувствами и уж тем более парнями.

За последние три дня мы с Мэтом и Ди получили больше удовольствия, чем за все прошедшее лето. По меткому выражению ее отца, Ди выбралась из болота. Это когда ты пытаешься пройти по грунтовой дороге после сильного дождя, и твоя обувь с каждым шагом все сильнее погружается в грязь. Тебя притягивает к земле, и ты не можешь идти быстрее. Зато когда выбираешься, грязь постепенно засыхает, и ее можно просто стряхнуть, словно ее там никогда и не было. Так что можно сказать, что Ди вернулась из Нэшвилла с чистой обувью.

И вот теперь в нашу жизнь вклинивается лучшая подруга Мэта. Я раздраженно прячу руки в карманы.

– Вот она, – кивает на дверь Мэт.

Да, это она, только теперь она носит стильные квадратные очки, которых я не видела ни на одной фотографии. Как я и ожидала, ее внешность не заставляет оборачиваться вслед. В ней нет голливудского лоска. Таких девушек приводят домой, чтобы познакомить с мамой. На таких женятся и заводят с ними детей. Мэт делает шаг навстречу Корин, а она, заметив его, облегченно вздыхает, как путешественник, который наконец-то попал домой.

Мой парень заключает Корин в крепкие объятия, а она пищит:

– Ой, твои волосы!

– Риган, это Корин, – обращается ко мне Мэт, не отпуская ее руку.

– Приятно познакомиться, – говорю я. Она меня раздражает. Я ревную.

– И мне. – Корин улыбается, глядя на меня оценивающим взглядом. – Я много о тебе слышала.

Мэт толкает ее локтем.

– Эй, не выдавай меня!

Они обмениваются улыбками, и мне неприятно, что они так рады друг другу. Во мне загорается опасный огонь, и я начинаю медленно закипать. Веснушки Корин, которые, как я надеялась, будут смотреться вживую по-дурацки, на самом деле просто замечательные, и у нее от природы румяные щеки. И, о господи, на ней кардиган.

– Привет, Корин! – радостно здоровается Ди.

– Привет, Ди! – Корин обнимает мою лучшую подругу.

Перестань обнимать моих друзей!

– Спасибо, что разрешила мне побыть с вами.

– Прекрати, – отмахивается Ди. – Мы рады, что ты приехала.

Говори за себя!.. Улыбаясь, Корин другой рукой обнимает Мэта за талию. Отлично, она такая же эмоциональная, как Ди. Только мне это не кажется милым. Дальше – хуже. Мэт не делает никаких попыток освободиться, как будто привык к таким проявлениям чувств.

Мы направляемся к лифту, и Корин наконец отпускает его, хотя все внимание Мэта по-прежнему достается ей.

– Как доехала?

– Нормально. Всю дорогу слушала плей-лист, который ты сделал после Происшествия.

– Ах, да. – Мэт поворачивается к нам. – Когда моя бывшая разболтала журналистам о нашем разрыве, мы с Корин назвали это Происшествием. Я тогда злился на весь мир.

– Это еще мягко сказано, – влезает Корин.

Хочет показать, как хорошо его знает.

– Там есть песни Дженис Джоплин.

– Ну да, – смеется Мэт. – Если мне не изменяет память, микс называется «Злобные песни для расставаний». Как же без Дженис Джоплин?

Если она не заткнется со своими историями о Мэте Финче, я просто задохнусь от злости в этом лифте. К счастью, мы доезжаем до нашего этажа, двери открываются, и мы все вместе идем в гримерку Мэта. Ди садится в кресло, а я опускаюсь на краешек дивана. Корин обводит взглядом комнату, подходит к окну и смотрит на реку.

– Прекрасный вид. Сильно напоминает…

– Комнату в Питтсбурге? – подхватывает Мэт. – Да, я тоже так подумал, как только вошел сюда. И сразу вспомнил того охранника.

– «Где же вы должны быть, детишки?» – Корин понижает голос, явно кого-то пародируя, и заливается смехом, а Мэт продолжает:

– «Хм, на сцене…»

Ди мило улыбается этой непонятной для непосвященных шутке, а я раздраженно закатываю глаза. Мэт садится возле меня и кладет руку на спинку дивана. Корин следит взглядом за его рукой. На долю секунды у нее от удивления расширяются глаза, но она быстро справляется с собой и садится на диван по другую сторону от Мэта.

Ди продолжает светскую беседу.

– Значит, Корин, уже ездила в тур с Мэтом?

Та кивает в ответ:

– Да, я была на нескольких концертах «Финч Фор», летом после девятого класса.

Я слишком долго молчала, стараясь не показывать своего раздражения, и в конце концов не удержалась:

– Ты тоже музыкант?

– Какой из нее музыкант! – смеется Мэт. – Ей медведь на ухо наступил.

– Заткнись! – Корин хватает с дивана подушку и лупит Мэта по плечу. Уголком подушки она задевает и меня. – Он сильно преувеличивает!

Мэт берет другую подушку и возвращает удар, а Корин начинает хохотать, как ненормальная. Такое впечатление, что я попала на школьный девичник.

– Когда тебе нужно идти готовиться к встрече с поклонниками? – обращаюсь я к Ди.

Она понимает намек.

– Я уже должна быть там. С вами весело, но работа есть работа.

Мы обе встаем. Я не могу остаться и играть в перетягивание каната с Корин. К тому же, если Ди уйдет, кто будет следить за моим поведением? Мэт обнимает меня за талию, и я замечаю краем глаза, что улыбка Корин гаснет.

– Тебе ведь не нужно ни к чему готовиться, останься, – просит он меня.

Пусть я провалюсь на месте, если позволю себе остаться здесь третьей лишней, и будь я проклята, если покажу Корин, что чувствую угрозу с ее стороны.

– Нет, вам нужно пообщаться, ведь вы давно не виделись.

Мэту явно приятно, что я беспокоюсь о чувствах Корин.

– Осторожно, Риган, а то Корин поймет, что под твоей жесткой карамельной оболочкой скрывается добрейшая душа.

– Ха-ха, – сухо отвечаю я, а Ди весело смеется.

Переведя взгляд на Корин, я вижу на ее лице дежурную улыбку и натянуто улыбаюсь в ответ.

– Приятно было познакомиться.

– И мне.

Я выскальзываю из объятий Мэта и с трудом удерживаюсь от искушения поцеловать его, чтобы пометить территорию. К счастью, он сам ловит мою руку.

– Спустишься ко мне до того, как я выйду на сцену, хорошо?

– Ладно.

Мэт подносит мою руку к губам. Краем глаза я вижу, что Корин шокирована, однако быстро приходит в себя. Я с трудом удерживаюсь от победной улыбки.

– Ты смущаешь свою подругу…

– По-моему, смущаешься скорее ты. – Он снова целует мою руку. – Очень мило. Пока.

– Пока.

Не успеваю я закрыть дверь, как Корин и Мэт начинают над чем-то хохотать – не надо мной ли? Ди берет меня под руку, и мы идем по коридору в ее гримерку.

– Что-то она не похожа на девушку с разбитым сердцем, – говорю я.

– Она вроде как флиртовала с ним… – задумчиво протягивает Ди. – Похоже, она находится на первом этапе переживания разрыва.

– Это когда ты хочешь переспать с кем-нибудь, чтобы отомстить своему бывшему?

– Нет. Фаза отчаяния, когда ты притворяешься счастливой, как будто от этого и вправду станешь счастливой.

– Возможно, – вздыхаю я. – Но ты видела, как она меня разглядывала?

Даже Ди, самый добрый человек на свете, вынуждена согласиться.

– Да, она пару раз осмотрела тебя с головы до ног. Впрочем, Мэт ее лучший друг. Она, наверное, чувствует себя обязанной опекать и защищать его.

Это я понимаю. И даже уважаю. Когда дело касается Ди, мои защитные рефлексы можно сравнить разве что с львицей-матерью. Но тут что-то другое, хотя я и не совсем понимаю что.

– Знаешь, я никогда не видела, как ты ревнуешь. Он и правда тебе нравится.

Я перевожу взгляд на подругу.

– Я не ревную. Меня это… раздражает. Знаю я таких. Как только Мэта не будет рядом, она покажет когти.

Ди открывает гримерку, и мы заходим внутрь.

– Просто не понимаю, почему она сразу примчалась к нему. У нее же должны быть какие-то другие друзья, правда?

– Должны, – вздыхает Ди и кладет сумочку на столик, избегая моего взгляда.

Меня несет, с каждым словом я завожусь все больше.

– Она что, не могла подождать недельку? И почему он решил, что это в порядке вещей? Сам бегал за мной как ненормальный, а теперь вдруг ее позвал.

– Риган! – возмущенно прерывает меня Ди. – Я понимаю, что ты обожглась. Но Мэт не Блейк, и не надо превращать его в монстра. Мэт хороший парень. Он делает то же самое, что ты сделала бы для меня. Так поступают настоящие друзья. Оставь его в покое.

– Но Корин…

– Разбил сердце парень, с которым она очень долго встречалась.

Я удивленно замолкаю. Моя подруга роется в сумочке, чтобы не смотреть мне в глаза. Она вся раскраснелась, как всегда, когда вынуждена спорить. Понимаю, Ди легко войти в положение Корин, ведь ее тоже бросили. Но это не оправдание тому, что она не встала на мою сторону. Я всегда на ее стороне.

– Ты понимаешь, что такое разбитое сердце, Ди. Однако ты не знаешь, как тяжело, когда тебя всю жизнь все бросают.

Ди встает и гневно хмурит брови.

– Ты о чем? Я никогда тебя не бросала.

– Ди, ты бросила меня буквально посреди учебного года…

Я испуганно закрываю рот, потому что понимаю: я сморозила ужасную глупость. Я не хотела этого говорить. Я не обижаюсь на Ди, хотя иногда на меня накатывает жалость к себе.

У нее начинают дрожать губы.

– Поверить не могу, что ты мне это говоришь!

Я пытаюсь сказать хоть что-нибудь – хоть слово, но ничего не получается. Язык застрял в горле. Меня начинает трясти; так бывает только в двух случаях: когда у меня высокая температура, и когда я веду себя с Ди как стерва.

– Что я должна была делать? Забыть о музыке, остаться в школе и нянчиться с тобой?

– Нянчиться со мной? – В груди закипает злость, и я понимаю, что уже не смогу остановиться. – Бедняжка Ди, как тебе тяжело! У тебя есть всего лишь любящая семья, мечты, которые быстро воплощаются в реальность, и куча денег.

– Мне живется не так уж легко, и ты это знаешь!

Никогда не видела у нее такого злого лица.

– Что ж, я стараюсь облегчить тебе жизнь, бегая на заправки за едой и делая все, что ты попросишь.

Мы обе замираем, осознав наконец, насколько несправедливы эти взаимные упреки. Больше не могу, с меня хватит. Надо уходить.

– Ладно, хорошего концерта. Я поеду в Индианаполис с Мэтом.

– Конечно. Я рада, что ты использовала мой тур, чтобы найти себе бойфренда и всем его демонстрировать.

Хорошо, что я уже отвернулась от Ди, и она не видит, как у меня открывается рот. Не знаю, откуда в этом тщедушном теле такая твердость характера – оставить последнее слово за собой, вместо того чтобы пойти на попятную и извиниться. Как она смеет? Я месяцами слушала ее стоны по Джимми, будто он умер. А она не может посочувствовать мне, когда я в кои-то веки решила пожаловаться на своего парня?

Дверь громко хлопает у меня за спиной, и я борюсь с желанием немедленно побежать в комнату Мэта, зарыться лицом в его плечо и заплакать, потому что даже моя лучшая подруга считает меня сволочью. Сердце выскакивает из груди, я шумно дышу, как будто у меня приступ астмы. Не хочу, чтобы Мэт и Корин знали, что я поссорилась с Ди. И еще больше не хочу, чтобы они знали, из-за чего.

Поэтому оставшийся до концерта час слоняюсь по стадиону, затесавшись в ряды фанатов Лайлы Монтгомери. Я не выпускаю из рук телефон, ожидая сообщения с извинениями от Ди и одновременно порываясь написать ей первой. Я не могу понять, что меня больше убивает: мои собственные слова или то, что она мне ответила. Мы никогда раньше так сильно не ссорились.

Очень хочется спрятаться где-нибудь в уголке на остаток вечера, но, в конце концов, я иду за кулисы. Может, мы с Ди как-нибудь помиримся.

– Вот ты где. – Подходит Мэт и обнимает меня за талию.

Ди нигде не видно.

– Да, я здесь, – механически отвечаю я.

– Мэт, осталось две минуты! – кричит ассистент.

– Хорошо. – Улыбнувшись, Мэт целует меня в лоб и поворачивается к выходу.

Корин все это время стоит рядом, но я о ней почти забыла. В свою очередь, она желает Мэту ни пуха ни пера, и они обнимаются – на мой взгляд, слишком долго.

То, что нам с Корин придется остаться наедине, с самого начала было неизбежно. После ссоры с Ди она мне окончательно опротивела. Пока Мэт на сцене, мы обмениваемся всего парой фраз. Хорошо, что я не взяла фотоаппарат – не хочу помнить, с каким обожанием Корин смотрела на Мэта и как восторженно свистела после каждой песни.

Во время небольшого перерыва, когда Мэт меняет гитару, я наконец ощущаю взгляд Корин на себе.

– Я рада, что кто-то составлял ему компанию этим летом.

Она говорит в прошедшем времени, будто с ее приездом все закончилось. По ее словам можно подумать, что я была для Мэта просто ходячим развлечением. Умная девочка. Но я тоже отлично говорю на этом языке.

– Мне только в радость. – Вот так. Теперь пусть думает. Она знает Мэта намного дольше, однако это я помню вкус его губ и ощущение его рук на своей коже.

– Ты очень красивая, – с детской непосредственностью заявляет Корин, и я прекрасно понимаю, что она делает – пытается войти ко мне в доверие.

– А ты думала, что я уродина?

Корин смеется.

– Нет. Сама не знаю, кого я ожидала увидеть, судя по рассказам Мэта.

Пожимаю плечами. Не буду спрашивать, что он ей рассказывал, хотя меня распирает от любопытства.

На сцене звучат первые аккорды следующей песни, медленной и нежной.

– О, вот и она. Твоя песня.

– Мэт сказал тебе? – удивляется она.

– Конечно.

«Конечно, сказал. Он мне все говорит», – подразумеваю я.

Пауза.

– А-а. – Она закусывает свою хорошенькую губку. У Корин не слишком пухлые губы, но достаточно полные, идеальные для помадных отпечатков. – Прости, если тебе неловко…

– Все в порядке. У каждого из нас есть прошлое – люди, которых мы любили. Просто у Мэта оно… лучше задокументировано.

На словах «мы любили» Корин снова кусает губы. Да, детка, все в прошлом. Перестань смотреть на Мэта так, будто он щенок под рождественской елкой, будто он самое восхитительное чудо, которое ты встречала в своей жизни.

Наконец Корин переводит взгляд с Мэта на девушек у сцены.

– Должно быть, все эти девицы тебя бесят.

– Да нет, почему. Я в себе уверена.

– Еще бы!

Теперь она пялится на мою грудь. Вот стерва! Мне очень хочется найти Ди и доказать ей, что я была права: как только Мэт ушел, Корин выпустила коготки.

– И я ему доверяю, – продолжаю я, хотя никогда не задумывалась об этом раньше. Я и вправду доверяю Мэту – насколько могу довериться человеку, которого знаю всего несколько недель.

– Здорово. – На лице Корин мелькает неубедительная улыбка. Мэту она улыбается совсем по-другому, просто светится вся. – Так вы действительно встречаетесь? Он мне не говорил.

Разумеется, встречаемся! Не для того же он бегал за мной половину лета, чтобы я стала очередной, одной из многих!

– Я не люблю приклеивать ярлыки.

– Хм-м. – Корин даже не пытается скрыть свое осуждение. – У Мэта сейчас не самое подходящее время для серьезных отношений. Ему и без того непросто.

– Ты о его маме? Я знаю. – Да, я знаю, как ему тяжело. И никогда не стала бы добавлять ему проблем.

– Она была просто замечательной. Все до сих пор не могут оправиться от потери, – вздыхает Корин.

Мы вроде бы разговариваем друг с другом, однако обе смотрим на Мэта, стоящего на сцене.

– Он говорил мне, что ваши мамы были лучшими подругами.

– Ага.

Корин в балетках, и мои туфли на каблуках уравнивают наш рост, что очень удобно для игры в гляделки.

– Они переехали в наш район и поселились по соседству, когда мы еще в садик ходили. Я не могу представить Рождество без нее. Она была мне как вторая мама.

– Да, Мэт говорил, что ты ему как сестра, и я поняла, что ваши семьи очень близки.

От этой мысли глаза Корин обволакивает мечтательная дымка.

– Это правда.

– Тебе, наверное, тяжело жить так далеко от дома. Почему ты решила поступать в колледж в Огайо?

– Туда поступал мой парень. Теперь уже бывший. – Корин на мгновение закрывает глаза, удерживая всхлип. – Можешь не говорить, я знаю, что это глупо.

Еще как глупо!

– Совсем нет.

Она тут же начинает оправдываться, словно почувствовала мою неискренность:

– Мне нравится Колумбус, у меня там много друзей. И я не собираюсь менять колледж только из-за того, что мы расстались.

– И правильно. Думаешь, вы помиритесь?

– Не знаю. – Она сжимает кулаки. – Не хочу к нему возвращаться. И вообще, меня ужасно раздражала его ревность к Мэту.

Все, хватит с меня девичьих откровений.

– Все они кретины.

В мечтательных глазах Корин отражаются огни сцены.

– Только не Мэт.

Туше.

Ди так и не появляется, чтобы послушать выступление Мэта, и я почему-то начинаю переживать. Я ухожу из-за кулис до того, как он заканчивает петь, и смешиваюсь с толпой, чтобы Ди меня не увидела. Даже крики фанатов не в силах заглушить слова Ди, которые звучат у меня в ушах: «остаться в школе и нянчиться с тобой… использовала мой тур, чтобы найти себе парня…» Она правда так считает? Я, например, вовсе не думаю, что она не понимает настоящую боль, что она бросила меня, а теперь использует как девочку на побегушках. Какой гадиной надо быть, чтобы сказать такое лучшей подруге?

Когда Ди наконец выходит на сцену, мне становится совсем паршиво. Такое впечатление, что беснующиеся вокруг девицы не знакомы с концепцией личного пространства. Они скачут, как невменяемые, орут и толкаются. Все концерты Ди длятся по времени одинаково, но сегодняшний кажется мне бесконечным.

Когда я решаю, что хуже быть уже не может, Ди начинает петь песню «Дорога в лето». Все вокруг подпевают, выкрикивают знакомые слова, и я морщусь, когда они кричат мое имя.

«С Риган под небом в кабриолете, летим навстречу лету, как дети, – поет Ди. – В сентябре мы вернемся в школу, но все равно будем пом…»

Толпа поет другое.

Она перепутала слова – такого с ней никогда не бывало, даже на репетициях. На долю секунды Ди теряется. Маска Лайлы исчезает, и на сцене стоит перепуганная Ди. Она тут же исправляется, но я знаю: виновата я.

«Солнечные очки, песня кантри, ритм на руле, эй, сделай погромче – наша дорога в лето».

Это уже слишком – меня бросает в пот и спирает дыхание. Проталкиваюсь к выходу, забегаю в ближайший туалет, опираюсь на дверь кабинки и часто дышу. Стайки девушек заходят и выходят, и я жду, когда все разойдутся, чтобы умыться. Если бы у меня был маркер, я бы сама написала на двери: «Риган О’Нил – стерва».

Вина гложет меня сильнее обиды, и я хочу как можно скорее извиниться перед Ди. Наверное, она будет рвать и метать. Наверное, она действительно так думает. Скорее всего, мне придется ехать в автобусе с Мэтом до конца тура.

Выйдя из туалета, я понимаю, что просидела там намного дольше, чем предполагала. Мчусь наверх к гримерке Ди. Там уже нет ни ее самой, ни ее сумки. Наверное, пошла в автобус. И я не уверена, что она примет меня с распростертыми объятиями.

Гримерная Мэта находится в другом конце коридора, и я замедляю шаг, чтобы успокоиться. Я поеду с ним и извинюсь перед Ди в Индианаполисе.

– Мэт еще не ушел? – спрашиваю охранника.

Взглянув на мой VIP-пропуск, он долго что-то обдумывает и наконец говорит:

– Не ушел.

Я дергаю за ручку, дверь открывается, и я не могу поверить своим глазам.

Нет, нет, нет!

Я была права, я так и знала и все-таки не могу поверить. Мир вокруг останавливается. Неправда! Не может быть!

Губы Корин прижаты к губам Мэта.

Я леденею. Холод начинается где-то внутри и распространяется по всему телу, до самых кончиков пальцев. Мое сердце перестает биться. Спотыкаясь, я отступаю назад, и тут Мэт поворачивает голову. Во мне бушуют такие разные чувства – злость, ревность, обида. Однако преобладает инстинкт – бежать.

Я выскакиваю в коридор, и дверь за мной захлопывается. Добежав до лифта, я снова и снова жму на кнопку, раскалившуюся от моей боли. У концерт-холла всего два этажа, и я лучше спрыгну с крыши, чем посмотрю в его лживые глаза. Я бросаюсь к лестнице, и как раз вовремя – Мэт выбегает из комнаты.

Он выкрикивает мое имя, но я уже несусь вниз. Цепляюсь за перила, чтобы не упасть, а мои каблуки выстукивают по бетонным ступеням, как печатная машинка.

– Риган, постой! – доносится голос Мэта. – Остановись, пожалуйста!

Слова ничего для меня не значат. Это какой-то непонятный язык, на котором говорит чужой, незнакомый человек.

– Риган, пожалуйста, выслушай меня! Ты неправильно поняла!

Ну да, конечно. Меня бесит, что Мэт пытается убедить меня в том, что я что-то не так поняла. Я бегу, с каждым шагом отдаляясь от этого кошмара. Мэт тоже не останавливается, я слышу его шаги где-то надо мной.

– Она поцеловала меня ни с того ни с сего, неожиданно, буквально за секунду до того, как ты открыла дверь… я даже не поцеловал ее в ответ! Я бы оттолкнул ее, если бы у меня было время среагировать…

Он продолжает говорить, но я его не слышу. Не могу поверить, что рассказала ему о Блейке, о маме, обо всем. С таким же успехом я могла нарисовать у себя на спине мишень, дать ему нож и отвернуться.

Когда я добираюсь до последнего пролета, Мэт наконец догоняет меня.

– Риган, пойми, пожалуйста, это ужасная ошибка! Прошу тебя!

Точно, это ужасная ошибка – моя ошибка – поверить ему. Я добегаю до нижнего этажа, спотыкаюсь, чуть не падаю и прислоняюсь к стене. Не хватало только еще одного перелома. На память о новом предательстве. Оборачиваюсь и вижу Мэта на пару ступенек выше. Я делаю угрожающий жест.

– Не смей даже подходить ко мне!

Моя рука дрожит.

– И не притворяйся. Я все поняла, так что не парься и танцуй свой танец победителя.

Мэт громко выдыхает, будто я ударила его в живот.

– Это несправедливо.

Я вскидываю руку.

– Ты будешь рассказывать мне о справедливости?! Да пошел ты!

Развернувшись на каблуках, я хватаюсь за дверную ручку.

– Риган, поверь мне, прошу…

– Заткнись! – Мое сердце трещит, как сухие ветки в костре, и я хочу побольней уязвить Мэта. – Ты знаешь, я даже не удивилась. Мистер Знаменитость может делать все, что хочет и с кем хочет. И не смотри на меня, как побитый щенок. Ты не имеешь права жаловаться после того, как ты… как ты…

Мэт открывает рот, но я поднимаю руку. Потом набираю в грудь побольше воздуха и выпрямляю спину, пытаясь выглядеть внушительней.

– Знаешь, давай будем честными – какая разница? Мы немного повеселились. Через неделю все бы и так закончилось.

– Неправда, – тихо говорит Мэт. Он не сопротивляется – знает, что проиграл. – Для меня это не так, Риган, я…

– Заткнись, – обрываю его я. – Хотя ты отлично умеешь играть словами, твои поступки говорят сами за себя. С меня хватит.

В глазах начинают закипать слезы, и я отворачиваюсь. Через маленькое квадратное окошко в двери видна парковка. С силой дергаю ручку. Пора кончать этот цирк. Дверь захлопывается с громким стуком и металлическим щелчком. Внутри меня тоже что-то щелкает.

Я делаю два шага и останавливаюсь, запрещая себе оборачиваться. В детстве я ходила в церковь с семьей Ди, потому что обычно ночевала у нее с субботы на воскресенье. Я смутно помню историю о женщине, которая, убегая из разрушенного города, обернулась назад и превратилась в соляной столб. Несмотря на печальную концовку, я поняла суть. Когда бежишь от катастрофы, нельзя оборачиваться. И не стоит надеяться, что за тобой кто-то побежит. Я давным-давно перестала верить, что меня спасут. Поэтому смотрю прямо перед собой, ускоряя шаги. Мэт расстроился только потому, что я поймала его с поличным. Он просто-напросто избалованный скучающий эгоист, а я, Риган О’Нил, – девчонка, о которой пишут гадости на стенах в туалете. Таких, как я, не приводят знакомить с родителями. Ему просто хотелось испытать на мне свое обаяние, и он победил. А я проиграла.

Пока бегу к автобусу, у меня перед глазами стоит туман, и я не могу понять, злость это или слезы. Боль, горечь, отчаяние разрывают сердце. Мне нужна Ди.

Не помня себя, я добираюсь до автобуса и на дрожащих ногах поднимаюсь по ступенькам. Наверху меня встречает Ди. Перед глазами все плывет, и я не могу разобрать, какое у нее выражение лица. Наверное, она очень злится и выгонит меня из автобуса. Так мне и надо! Я давно не плакала и забыла, как это делается. Тем более не помню, как остановиться.

– О боже, Риган! Мне так стыдно за свои слова.

Она обнимает меня ледяными руками. Кто-то из нас дрожит. Наверное, я.

– Прошу тебя, не плачь.

– Нет, это мне стыдно. Но дело не в этом. Мне нужно домой, – всхлипываю я. – Мне нужно домой, немедленно.

Такое впечатление, что в аэропорт съехалось полстраны. В О’Хара, Лос-Анджелесе и Ла-Гуардия хаос всегда. Но в Нэшвилле? Что нужно здесь всем этим людям в час ночи? Впрочем, они, наверное, думают то же самое обо мне – что я здесь делаю? Все эти незнакомцы даже не подозревают, что я бегу от предательства бывшего кумира местных девчонок. Они не знают, что сегодня я плакала впервые за десять лет, плакала и не могла остановиться и что моя лучшая подруга позвонила в аэропорт и купила мне билет. А когда я вышла из автобуса в аэропорту, она обняла меня так сильно, что чуть не сломала мне ребра. Они понятия не имеют, что я взяла только небольшую сумку через плечо, в которую положила самое необходимое, потому что не хотела терять время, сдавая вещи в багаж. Я очень спешу.

Вокруг суетится толпа, в которой я не вижу ни одного знакомого лица. За лето я привыкла к определенному кругу людей: музыканты из группы, звукотехники, водители, ассистенты. Смертельный удар в сердце заставил меня вспомнить простую истину: везде хорошо, а дома лучше. Теперь, когда я дома, мне должно стать лучше. Что-то пока не замечаю.

Я не смогла уснуть в самолете ни на секунду, хотя безумно устала. Всю дорогу смотрела в иллюминатор, прислонившись щекой к стеклу. Сверху облака похожи на огромное сказочное королевство, и я чувствовала себя невероятно маленькой.

Выхожу на улицу, и меня тут же обнимает теплый воздух Теннесси. Здесь пахнет домом. Свежей прохладой речной воды, луговыми цветами и ароматами духов южных женщин. Я не могу определить природу этого запаха, но он меня успокаивает. Я погружаюсь в Нэшвилл, как в большое мягкое кресло. Вглядываясь в машины, ищу папин грузовичок. Вот он, в самом конце ряда. Приятный сюрприз: рядом с папой нет Бренды.

С тех пор как я уехала, прошло чуть больше двух месяцев. Я никогда не уезжала от папы на такой длительный срок, и мне кажется, что в его лице, таком родном и знакомом, что-то неуловимо изменилось. Волосы и усы аккуратно подстрижены, на нем старая клетчатая рубашка и рабочие ботинки. Впервые в жизни я не могу даже вспомнить, как он выглядел до того, как бросил пить.

– Привет, пап. – Я опускаю сумку на асфальт.

– Привет, малышка, – говорит он, и я обнимаю его за шею. От тихого звука папиного голоса у меня сжимается сердце, и я боюсь, что сейчас снова расплачусь – от радости возвращения домой или от тягучей тоски.

– У тебя все в порядке?

Я киваю, высвобождаясь из объятий.

– А у Ди? – Папа внимательно всматривается в мое лицо, пытаясь понять, почему я примчалась посреди ночи.

Я снова киваю.

– Все хорошо. Просто захотелось домой.

Он берет мою сумку и ставит ее в машину.

– Понятно. Брен с нетерпением ждет концерта на следующей неделе.

Мы и минуты не пробыли вместе, а между нами уже встала Бренда. Я не знаю, что сказать. Мы садимся в машину в тишине, не считая шума от самолетов.

– Мы ужасно скучали по тебе, – говорит папа, поворачивая ключ зажигания.

Я сажусь на пассажирское сиденье.

– Мы?

– Без тебя было слишком тихо, – улыбается он.

– Ха.

Когда мы выезжаем на шоссе, мои глаза закрываются. Я устраиваюсь поудобнее на мягком сиденье, потертая обивка которого хранит едва слышный запах табака. Бренда лишь недавно уговорила папу бросить курить. И проваливаюсь в сон под тихий рокот мотора. Я еду домой.

Глава 19

Нэшвилл

Я вылавливаю из проявителя еще одну фотографию. Встряхиваю снимок, крепко держа его щипцами, и аккуратно вешаю на веревку. Пустынный пейзаж Нью-Мексико – наша первая остановка после Лос-Анджелеса, через два дня после вечеринки, где мы с Мэтом танцевали медленный танец. «Нет. Нет, не думай об этом. Думай о том, как он тебе изменил. Как ты его уличила». Мысли отдаются болью в груди, больно дышать. И я заставляю себя выдержать еще пять минут без сигареты.

Сегодня я проснулась после полудня. Первой мыслью было распаковать сумку и выбросить вещи, напоминающие о путешествии. Потом я решила проявить фотографии, сделанные во время гастролей, и сразу же избавиться от тех, на которых изображен Мэт. Сжечь их или разорвать на мелкие кусочки. А можно вырезать его лицо со всех фотографий и выкинуть конфетти из голов в мусор. Я достаю из раствора следующее фото, и что-то в нем привлекает мое внимание.

Я сделала эту фотографию на холме в Мэриленде. Крупный план – улыбающееся лицо Мэта на фоне бескрайнего ослепительно-голубого неба. В его очках видно мое отражение. Верхняя половина лица скрыта камерой, но я вижу свою улыбку – широкую, искреннюю.

В ванной комнате висит зеркало, и в свете красной лампы в нем отражается мое лицо. Оно осунулось, и я выгляжу гораздо старше девушки на фотографии. Трудно поверить, что та счастливая, беззаботная девчонка – я. Но вот же она, в отражении очков Мэта. «Перестань фиксировать мгновение, просто радуйся ему».

В ванной, превращенной в фотолабораторию, больше нет места для фотографий, поэтому я становлюсь на кровать в своей комнате и вешаю их на потолочный вентилятор. Закончив, спрыгиваю с кровати, чтобы найти несколько прищепок. По дороге торможу возле ноутбука и включаю на всю громкость злую, веселую музыку, чтобы не слышать телефона. Мэт звонил мне за это время раз двадцать; я не беру телефон и стираю все голосовые сообщения. Он писал мне. Я не хотела читать его излияния, но пока удаляла, несколько слов все же попались на глаза: «прости меня», «позвони, пожалуйста», «ошибка», «давай поговорим». Может быть, когда-нибудь я ему отвечу: «пофиг», «нет», «конечно» и еще раз «нет».

Как только я проснулась, мне позвонила Ди. Она испугалась моих слез. Я и сама испугалась. Я сказала ей, что у меня все нормально, и я рада возвращению домой. Потом она помолчала немного и сказала:

– Слушай, Риг. Я тут говорила с Мэтом… Он правда…

– Не смей принимать его сторону, – со злостью ответила я. – Он не имеет права ставить тебя между нами.

Ди откашлялась, что обычно делает, когда пытается вернуть самообладание.

– Ты права. Прости. Мне ненавистна мысль, что тебе больно.

– У меня все хорошо, – соврала я.

Я целый час проявляю фотографии и прикрепляю их к вентилятору. Конечно, ни одной фотографии с Мэтом не позволено находиться рядом со мной, поэтому я оставляю их сохнуть в ванной, в ожидании своей страшной судьбы. Закончив развешивать снимки, я включаю вентилятор на малую скорость и ложусь на кровать. Надо мной кружатся фотографии – кусочки моего лета: Ди в гастрольном автобусе, Аллея поэтов в Центральном парке, юго-западная архитектура Санта-Фе и Далласа, музыканты на сцене и за кулисами. Таким было бы мое лето без него. «Не такое уж оно плохое, – напоминаю себе я, – просто прекрасное».

Около пяти вечера раздается осторожный стук в дверь.

– Можно войти? – звучит за дверью мягкий голос Бренды.

По крайней мере, она научилась не входить без стука.

– Конечно.

Вечером, когда папа привез меня из аэропорта, мачеха уже спала, а сегодня весь день была на работе. Бренда входит в комнату, и я замечаю, что она ничуть не изменилась – все та же мешковатая юбка и расчесанные на прямой пробор каштановые волосы с пробивающейся сединой. Она нерешительно улыбается.

– Хорошо, что ты вернулась. Как дела?

Я пожимаю плечами:

– Нормально, устала только.

– Хочешь чего-нибудь особенного на ужин?

После двух месяцев гостиничной еды и перекусов на заправках у меня начинают течь слюнки при одной мысли о домашних вкусностях.

– С радостью съем все, что ты приготовишь.

Она кивает, выходя из комнаты.

– Я позову, когда будет готово, папа к тому времени как раз вернется.

– Спасибо, Бренда.

Я поворачиваюсь на бок. Мы обменялись всего несколькими обычными фразами, но это был наш самый доброжелательный разговор за все время знакомства. Она не требовала, чтобы я встала с постели, и не спрашивала, чем я расстроена, а я не доставала ее в ответ. Это маленькая победа для нас обеих.

Я остаюсь одна в тишине, и мои мысли возвращаются к Мэту. Я отгоняю их, заставляя себя думать о новых фотопроектах и о том, как оформить портфолио для подачи в колледж. До начала новой жизни остался всего один год.

Снизу доносится голос Бренды. В коридоре пахнет кленовым сиропом, жареным беконом и только что испеченными блинчиками. Иду на запах и вижу у плиты Бренду со сковородкой.

– Завтрак на ужин. Папа готовил так каждую пятницу, – вспоминаю я.

– Он мне рассказывал, – улыбается Бренда.

До того, как в нашей жизни появилась Бренда, завтрак на ужин был для нас с папой чем-то вроде ритуала. Яйца, бекон, оладьи – да все, что угодно. Папа говорил, что мы отмечаем наступление выходных. И только намного позже я поняла, что он не умел готовить другую еду. Даже когда мы оба научились более-менее прилично готовить, завтрак на ужин оставался нашим любимым приемом пищи. Когда к нам переехала Бренда, она взяла готовку на себя. Папа очень обрадовался, я в глубине души тоже. Однако до сегодняшнего дня я не понимала, как сильно скучаю по любимой домашней еде.

Открывается дверь гаража, и в кухню с улыбкой заходит папа.

– Пахнет божественно!

Он снимает ботинки и идет мыть руки, а я усаживаюсь за стол. По дороге папа целует Бренду в щеку.

– Как хорошо, что обе мои девочки дома.

Не знаю, нравится ли мне, что мы с Брендой попадаем в одну категорию, словно мы для него одинаково важны. Ведь он знает ее всего четыре года. Но в моей голове звучит голос Мэта: «Он с ней счастлив?» Да. Счастлив. Бренда кладет мне на тарелку щедрую стопку оладий, и я размазываю по ним масло, пока горячие. Наконец папа с Брендой тоже садятся за стол, она закрывает глаза и произносит молитву. Я в это время считаю стебельки лаванды в вазе на середине стола. Вкус оладьев напоминает мне о том отрезке жизни, когда папа уже бросил пить, но еще не встретил Бренду. До того, как я начала тайком уходить из дома, забила на школу и познакомилась с полицией. Это вкус детства, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не расплакаться.

Папа с Брендой обсуждают прошедший день, я ем молча. Никто из них не спрашивает, как прошло мое лето и почему я вернулась раньше, чем планировала, и я могу спокойно наслаждаться едой. Они, конечно, понимают: что-то случилось. Но им прекрасно известно и другое: я не скажу ни слова, если сама не захочу. Мне нравится, что они не пристают с расспросами.

– Это было нечто! – наконец произносит папа, откладывая вилку. – Ох, объелся.

Я киваю:

– Спасибо, Бренда. Очень вкусно.

Она несмело улыбается, будто ожидает саркастического замечания. Ничего такого у меня и в мыслях нет, поэтому я молча убираю за собой тарелку.

Раздается звонок в дверь, папа поднимается и идет открывать.

– Риган, милая, к тебе пришли! – кричит он из коридора.

Моя первая мысль – Мэт. Неужели он забил на сегодняшний концерт в Индианаполисе и приехал извиняться? Я захлопну дверь перед его носом, даже если он сделает это сто тысяч раз. Однако, выйдя в коридор, я вижу за дверью девушку. Очевидно, мои чувства написаны на лице, потому что папа кажется удивленным. Я прохожу мимо него и закрываю за собой дверь.

На пороге стоит Корин. Наверное, это такая изощренная шутка.

– Какого черта тебе здесь нужно?

Судя по выражению лица, она полна раскаяния, но долго не может выдавить из себя ни слова. Наконец, она говорит:

– Слушай… Ну, в общем… мне очень жаль.

Она произносит это таким тоном, будто я держу нож у ее горла. Мне не нужны ее извинения. Я складываю руки на груди, опираясь на дверь. Наверное, у меня тяжелый взгляд, потому что Корин не смеет поднять глаз.

– Меня только что бросили, и я… я привыкла занимать важное место в жизни Мэта. Я приревновала.

– Что ж, надеюсь, вам будет хорошо вместе. – Я выплевываю слова, как яд. – Пошла вон из моего дома.

– Ты не понимаешь. Он больше меня не любит.

Я признаю: в устах Корин эти слова звучат более правдоподобно, чем если бы их сказал Мэт. И все же это ничего не меняет. Вранье, которое передают из рук в руки, не становится правдой.

– Бедняжка.

– Послушай, – решительно говорит Корин, – я поцеловала Мэта только для того, чтобы обратить на себя его внимание. С моей стороны это было подло и гадко, и я прошу прощения.

Похоже, она и вправду раскаивается. Если бы у меня было более миролюбивое настроение, я бы даже признала, что мне знакомо чувство, когда теряешь лучшего друга. И как хочется самоутвердиться, когда тебя бросили. Увы! Я – хладнокровная стерва, как, впрочем, и она.

– Риган, он даже не поцеловал меня в ответ. Он застыл как вкопанный, и тут вошла ты.

Меня бесит, что она называет меня по имени. Подружка нашлась! А еще больше бесит, что она его покрывает.

– Ты можешь ненавидеть меня. Но, пожалуйста, не надо ненавидеть Мэта.

Опустив взгляд, я пытаюсь осмыслить ее слова. Я не хочу, чтобы Мэт знал, что я расстроена, поэтому снова решительно поднимаю глаза на Корин.

– Мы бы все равно расстались. Просто благодаря тебе это случилось на неделю раньше.

Она удивленно таращит глаза.

– Я не думала… Мэт говорил…

– В следующем году я поступлю в колледж. Я не бегаю за парнями.

Прямое попадание. Она кусает свои милые пухлые губки. Я ненавижу ее за то, что она осмелилась прикоснуться ими к губам Мэта. Едва я решаю, что последнее слово осталось за мной, как Корин произносит:

– Этой осенью он начинает учиться в Белмонте.

– В Нэшвилле?

Она кивает.

– Мэт переезжает через две недели. Он решил поступать на музыкальный бизнес еще до гастролей.

– Что ж, – недобро усмехаясь, говорю я. – Мне он об этом даже не сказал.

– Да, знаю. Он боялся тебя спугнуть.

– Спугнуть?

– Мэт не хотел, чтобы ты подумала, что он переезжает в Нэшвилл из-за тебя. Он говорил, «слишком серьезно», «слишком неожиданно» или что-то в этом роде.

Спугнуть меня. Будто я дикая лошадь. Подойдешь поближе – лягнет копытом. Или убежит. Как моя мать.

– Удачно для него все складывается. Он сможет очаровать кучу девчонок. Только не меня – я вижу его насквозь.

Корин устало трет виски и закрывает глаза.

– Я должна была попытаться.

– А как ты нашла мой дом?

– В вашем городе всего двенадцать О’Нилов. Твой дом – четвертый по счету.

Мне остается лишь позавидовать ее целеустремленности. Корин идет к выходу, однако, спустившись с крыльца, вновь оборачивается ко мне.

– Хочу, чтобы ты знала… Я не видела Мэта таким счастливым с тех пор… в общем, очень давно. Смерть мамы сломила его. Он словно впал в кому. А когда этим летом он уехал к вам, я даже по голосу слышала, что он оживает. И каждый раз, рассказывая о тебе, он будто… просыпался.

В мое сердце словно вбивают гвозди. Я даже не понимаю, что она хочет сказать. Пусть валит отсюда.

– Плевать, слишком поздно.

Наконец она сдается и уходит, а я с трудом подавляю желание схватить один из цветочных горшков Бренды и швырнуть ей вслед. Когда ее машина отъезжает от дома, я запускаю пальцы в волосы и задумываюсь. Зачем она приходила? Моя жизнь в турне кажется уже нереальной – будто многосерийный сон, от которого я проснулась только вчера. Приезд Корин доказывает, что все это было на самом деле, и я начинаю отчаянно скучать по Ди и по кадейдоскопу городских пейзажей. А еще больше – по Мэту Финчу.

Глава 20

Нэшвилл

Мир сегодня какой-то тусклый. Прозрачно-серое небо, похожее на зеркальное стекло, покрыто низкими серебристыми облаками, сквозь которые проглядывает солнце. Деревья угрюмо насупились, будто согнулись под весом всей этой серости. Ненавижу, когда погода не может решить, какой она будет. Не то солнечно, не то гроза собирается, не то дождик моросит.

Я иду, не разбирая дороги, мои каблуки глухо стучат по тротуару. После неожиданного визита Корин я два дня не вылезала из постели и смотрела реалити-шоу. И пришла к выводу, что моя жизнь не так уж плоха по сравнению с жалким существованием тех придурков, что в них показывают. А сегодня у меня – день решительных действий.

Я сделаю татуировку. Я проснулась с непреодолимым желанием измениться и все утро мучилась вопросом: что бы такого с собой сотворить. Чаще всего девушки после расставания с любимым издеваются над своими волосами: перекрашивают в другой цвет или делают короткую стрижку, но меня это не успокоит. Поэтому я поехала в центр Нэшвилла, в тату-салон «Чернила архангела».

Еще с улицы я вижу в окно Джиа, восседающую на высоком табурете. Она учится в колледже и вращается в кругах, приближенных к Блейку. Я бы не сказала, что мы подруги – скорее, хорошие знакомые. Вид у нее немного странный, тонкие длинные руки сплошь покрыты татуировками, однако на самом деле она милая и очень увлечена искусством. Ее татуировки похожи на настоящие картины – завитки голубых волн, как на гравюрах японских художников, белые цветы на черных ветвях выглядывают из-под черного топа.

– Привет, Джиа. – Приоткрыв дверь, я заглядываю в комнату.

– О, Риган, привет. Проходи.

У нее толстые черные стрелки на глазах, как у Клеопатры.

– Давно тебя не видела.

– Меня не было в городе все лето.

– Я… – нерешительно начинает Джиа. – Я слышала про Блейка. Мне жаль, что у вас так вышло.

– Спасибо.

Она добродушно улыбается кроваво-красными губами.

– Что я могу для тебя сделать?

– Хочу татуировку, – решительно говорю я.

Ее глаза загораются.

– Ты наконец-то решилась?

Джиа и некоторые другие татуированные приятели частенько уговаривали меня приобщиться к их рядам. Люди с татуировками – как баптисты, всех пытаются обратить в свою веру. Что я могу сказать? Я плохо поддаюсь чужому влиянию. Многие удивляются, что у меня до сих пор нет тату. А я не люблю соответствовать ожиданиям.

– Ага.

– Круто! Ты уже решила, что именно хочешь?

– Вообще-то, мне хотелось бы какую-нибудь птицу. Может, у тебя есть наброски?

На второй день после того, как мне наложили гипс, я сидела на кухне у Ди, с ней и ее мамой. Положив голову на здоровую руку, я задумчиво произнесла:

– Я просто человек-катастрофа.

Миссис Монтгомери улыбнулась.

– Чепуха. Ты всего лишь птичка со сломанными крылышками. И у тебя два варианта: сложить их и погибнуть или же найти спокойное местечко, исцелиться и начать все сначала.

Я поехала в тур птицей со сломанными крыльями. И хотя у меня болело запястье и ныло сердце, я не сложила крылья и не умерла. Я сделана не из мягкой кожи и хрупких костей, а из прочной рельсовой стали, сплавленной с землей Теннесси.

– Птицы… да, есть. – Джиа открывает ящик стола, где лежат папки с эскизами, и бегло просматривает названия. – Вот.

Она протягивает мне открытую белую папку с рисунками птиц.

– Ты не против перейти в дальнюю комнату, на случай если кто-нибудь будет проходить мимо?

– Конечно.

Я следую за ней во внутреннее помещение, оборудованное мягким креслом, как в кабинете у дантиста, инструментами и табуретом для мастера. Наверное, эта комната для тех, кто намерен набить тату ниже пояса. И для несовершеннолетних, вроде меня.

Я сажусь в кресло, кладу папку на колени и открываю. Каких только птиц здесь нет – сидящие на ветках, летящие, поодиночке, парами и целыми стаями. Некоторые нарисованы в анимационном стиле, другие – как настоящие.

– Где будем делать рисунок?

– На запястье.

Я вытягиваю левую руку, которая до сих пор чуть тоньше, чем правая, и показываю на бледную внутреннюю часть запястья, где был перелом.

– Здесь.

– Хорошо, я сейчас вернусь. Тебе нужно подписать кое-какие бумаги.

Мое внимание привлекает самая маленькая птичка. Она не похожа на остальных, слишком пестрых или полностью черных. Моя птица – контур птичьего тела с расправленными крыльями. Ее лапки не прижаты к животу. Она не летит, а лишь собирается взлететь.

Джиа возвращается, и я показываю ей картинку.

– Такую хочу.

– Зяблика?

– Что?

У меня замирает сердце.

Джиа показывает на птичку.

– Ты ведь ее хотела? Это зяблик[2].

– Ты шутишь? – Я закрываю лицо рукой.

– Нет. А что?

Поднимая глаза к потолку, я вздыхаю.

– Ничего, все хорошо. Странное совпадение.

Возможно, у меня на руке должна быть именно эта птица. Пусть зяблик напоминает мне о нашей летней дороге. Обо всех грустных моментах лета. И о радостных, когда я была готова расправить крылья и взлететь.

С другой стороны, это совпадение может значить, что я должна изменить не свое тело, а свое отношение к Мэту. Ненавижу его за то, что он пробирается обратно в мою жизнь там, где я этого меньше всего ожидала.

Джиа скрещивает на груди свои изрисованные руки, ярко-красные ногти выделяются на фоне бледной кожи.

– Извини, не мое дело… но можно, я дам тебе совет?

– Конечно.

– Как художник, я очень хочу сделать тебе татуировку, – тихо говорит Джиа, словно боясь меня обидеть. – А как человек, который знает, что такое обида и боль, я бы предложила тебе еще раз все обдумать. Может, попробуешь сначала временную татуировку, чтобы понять, нужно ли тебе это?

Я с благодарностью принимаю совет.

– Давай сделаем мехенди – татуировку хной, – говорит она, открывая ящик. – Какой ты хочешь узор?

– Что-то простое. Маленькое, – вздыхаю я, откидываясь на спинку кресла. – Все что угодно, только не зяблика.

Я выхожу из салона с татуировкой из хны на запястье. Джиа изучает восточное искусство, но вместо традиционного узора, который используют индийские женщины, она нарисовала мне небольшое созвездие – Малую Медведицу. Она медленно соединяла звезды между собой тонкими линиями, называя их имена.

– На самой вершине – Полярная звезда, путеводная звезда…

Природа набралась решимости: с небес льется дождь, стуча тяжелыми каплями по крышам магазинов. Пахнет летом – горячим мокрым асфальтом. Я выезжаю на дорогу, залитую водой. Дворники моей старушки не справляются, и я едва вижу, куда еду. Когда наконец-то замечаю деревянный забор своего дома, вздыхаю с облегчением и на раскисшей подъездной дорожке выключаю зажигание. Несмотря на ливень, у нашего дома невероятно уютный вид. На мокром крыльце стоят чисто вымытые, блестящие горшки с цветами. Позади дома виднеется фиолетовое лавандовое поле Бренды. Дождь постепенно ослабевает, поэтому я прикрываю татуировку рукавом и бегу к дому. На туфли налипает грязь, и я с трудом добегаю до крыльца.

Поднявшись к себе, я снимаю мокрую одежду, закутываюсь в пушистый халат, ложусь на кровать и разглядываю фотографии на вентиляторе. Они без остановки кружатся надо мной – лето снова проносится перед глазами. Пищит телефон. Сначала я думаю, что пришло еще одно сообщение от Мэта, хотя он уже два дня ничего не писал. Но это Ди прислала мне видео со своего концерта.

«Посмотри, что я сделала! Без тебя все не так».

Я вздыхаю. Она звонила вчера вечером, спрашивала, приду ли я на последний концерт в Нэшвилле. Нет уж, спасибо. Не желаю находиться в одном помещении с Мэтом, даже если это огромный концерт-холл. Как несправедливо! Мы с Ди начали лето вместе и должны были закончить его вместе.

Нажимаю на ссылку и перехожу на видео с «Ютуба», которое называется «Лайла Монтгомери – МОЯ жизнь!» Она сделала это, спела песню, которая начинает воплощаться в реальность. Запись начинается с того, что на пустой сцене появляется Ди в своем любимом голубом платье, с гитарой через плечо. Она поет одухотворенно, искренне и сражает всех наповал. В каждой строчке – «стойкость и благодать». Ей больше не придется врать своим поклонникам. Она доказала, что способна покорить мир одна.

Дослушав до конца, я сразу хочу ответить Ди, однако что-то мешает. У меня было целое лето, чтобы привести свою жизнь в порядок, чтобы стать лучше. А вместо этого я впуталась в очередную историю с парнем. За каких-то четыре месяца я дважды пережила измену. Я сама себя разочаровала. Знала ведь, что это случится, – и все равно доверилась.

Мне не хватает воздуха, и я распахиваю окно. Дождь почти закончился, но это похоже на затишье перед настоящей бурей. Темные тучи сгущаются, закрывая собой голубое небо. Серое сталкивается с голубым, и неизвестно, кто одержит победу.

Глава 21

Нэшвилл

Я жму на газ, хотя и так уже превышаю разрешенную скорость.

Пришло сообщение: «Можешь приехать в «Риман аудиториум»? С Ди что-то не так. Спасибо, Лисса Сент-Джеймс».

В этом послании меня напугали два факта. Во-первых, Лисса написала «Ди», а не «Лайла». Я ни разу не слышала, чтобы она назвала мою подругу Ди, потому что представляет Лайлу Монтгомери – звезду кантри-музыки, а не Ди Монтгомери – живого человека. Во-вторых, если Ди расстроена и не позвонила мне, значит, она страшно обижена. Я звонила ей уже шесть раз, но она ни разу не ответила. Уже повернув к концерт-холлу, я не выдерживаю и набираю Лиссу.

– Понимаешь, я не знала, что делать! – кричит она, будто я требую объяснений. – Ди чем-то расстроена, и я не могу понять, что случилось. Ушла в себя и молчит, а через полчаса конференция. Ты можешь приехать и как-то ее расшевелить?

Надеюсь, что смогу. Я со скрипом въезжаю на парковку и поспешно бегу к указанной Лиссой двери. Она ждет меня у входа.

– Спасибо, что приехала. – Лисса пропускает меня внутрь.

– Ну, вообще-то, я приехала не ради тебя.

Мы поднимаемся по лестнице служебного входа – сплошной железобетон и металлические перила, – и я вдруг резко останавливаюсь. Лисса с удивлением оборачивается ко мне, и я понимаю, что это мой единственный шанс.

– Это ты отправила ту фотографию?

– Конечно, нет.

– А кто?

– Фото продала газетчикам одна девочка из вашей школы.

Я моргаю. Думала, это риторический вопрос. У меня даже мысли не было, что она может знать. Мои руки сжимаются в кулаки.

– Кто? Назови ее имя.

– Отца этой девочки пару месяцев назад сократили. Они чуть не потеряли свой дом.

Я задумываюсь. А я продала бы фотографии, чтобы не потерять свой дом? Предала бы друга, чтобы спасти папу? Возможно. Не Ди, конечно, но… кого-то другого? Наверное.

– Откуда ты знаешь?

– У меня свои источники.

– Почему ты не сказала Ди?

– Какой смысл? – вздыхает Лисса.

Пока мы поднимаемся на второй этаж, я обдумываю ее слова. Лисса указывает мне на дверь с именем Ди. Почему-то сейчас, несмотря на мертвенно-белый свет флуоресцентных ламп, Лисса не кажется такой измученной, как обычно.

Я тихо проскальзываю в приоткрытую дверь. Полностью одетая, причесанная и накрашенная для выступления Ди лежит на диване с отсутствующим выражением лица, словно манекен или пациент на приеме у психиатра. Я закрываю за собой дверь, и она удивленно вздрагивает.

– Ди, почему ты не позвонила мне?

Она хмурит брови.

– Как ты узнала?

– Лисса сообщила.

Я сажусь на диван рядом с ней.

– Я понятия не имела, что ты до сих пор на меня злишься. Мы больше не говорили о той ссоре, но я сказала это сгоряча, и…

– Что? Нет, дело в другом. – Ди опускает глаза. – Я знаю, что ты не хотела. Я тоже не хотела. Я уж и забыла…

– Тогда что случилось? Ты обиделась, что я не захотела прийти на сегодняшний концерт, потому что там будет…

Я испуганно замолкаю. Как я могла не заметить настоящую причину?!

На столике возле дивана стоит огромный букет из ирисов и полевых ромашек. Такой букет мог подарить Ди только один человек во всем мире – Джимми. И он никогда не отправил бы ей цветы без открытки.

– Что написано в открытке? – спрашиваю я.

Ди протягивает ее мне. Пять букв, написанных от руки, без подписи: «ЯБЛТВ». Ди и Джимми всегда писали друг другу записки, используя выдуманные аббревиатуры, и мы с ней ломали головы на переменах, пытаясь расшифровать послания Джимми. «МТС» – Мне так скучно. «ЧБДВВ?» – Что будем делать в выходные? А потом он стал подписывать открытки, сообщения и электронные письма словом «ЯБЛТВ». Я буду любить тебя вечно. Глупо, конечно. Но я все равно ей завидовала. Для меня это звучало намного серьезнее, чем «я люблю тебя» или просто «люблю». Я буду любить тебя вечно. Просто, ясно и навсегда.

Ди внимательно вглядывается в открытку.

– Я тебе когда-нибудь рассказывала, как он это придумал?

Я качаю головой. Я порой забываю, что между Ди и Джимми есть моменты, о которых я не знаю – и никогда не знала.

– Нам тогда было по тринадцать. Он услышал, как мы с тобой говорим о бесконечности, и подумал, что и нам с ним нужно что-то такое. Когда он впервые написал в записке «ЯБЛТВ», я сразу поняла, что это значит. Наверное, глупо… и все же я знала, что это правда, и чувствовала то же самое.

– Ничего не глупо.

Я не понимаю, зачем Джимми прислал Ди эту открытку. Жестокая шутка, все равно что швырнуть камень в окно и убежать.

– Почему он решил прислать тебе цветы и записку?

Ди опускает подбородок на руку.

– Я думаю… это все, что нам осталось. Я не знаю, что делать. И он не знает. Но мы будем любить друг друга вечно.

Другой рукой она крутит подвеску на шее.

– Джимми хотел, чтобы у нас было свое тайное слово. Потому что у нас с тобой была бесконечность. Бесконечность дружбы. Не считая тебя, он мой единственный лучший друг. Мне не хватает его сильнее, чем я думала.

Чтобы хорошо узнать человека, нужно много времени. Ты должен увидеть его с разных сторон, оценить все хорошее и плохое. От невыносимой боли в сердце, которая приводит к Анонимным алкоголикам, до завтраков на ужин, от обидных слов, что кричат друг другу в гримерке, до великодушия и благородства, на которое способны только лучшие друзья.

– И… значит, вы снова будете вместе?

Ди смотрит на меня, словно не слышит вопроса.

– Помнишь, как Джинджер родила жеребенка, когда мы учились в седьмом классе?

Конечно, помню. Мама Ди среди ночи повезла нас на ферму Коллиеров, чтобы мы посмотрели на маленькую новорожденную лошадку. Но при чем здесь жеребенок?

– И что?

– Помнишь, сначала он даже не мог стоять? У него разъезжались ноги, он был совсем беспомощным.

– Помню.

– Вот так я чувствовала себя, когда Джимми решил, что мы должны расстаться. Я не могла стоять на ногах. Мне казалось, будто я совсем ничего не знаю о себе и о жизни.

Ди вертит в руке кулон.

– А сейчас я встала на ноги и хочу посмотреть, к чему это приведет.

Я открываю рот, не зная, что сказать. Мы с ней нередко обсуждали, как могут сложиться ее отношения с Джимми, однако мне и в голову не приходило, что Ди может сама его оттолкнуть.

– Постой…

– Я не могу это объяснить, но с тех пор, как появились эти цветы, я чувствую, что не готова. Я не понимаю, что это значит. Я боюсь, потому что не ожидала этого, и не знаю, что делать…

– А что ты сама хочешь делать?

Она тяжело вздыхает.

– Наверное, жить здесь, в Нэшвилле, в собственной квартире. Не хочу, чтобы он специально приезжал ко мне из колледжа каждые выходные; хочу просто встречаться с ним, если он приедет домой, пить кофе и разговаривать обо всем. Хочу писать ему сообщения, когда что-то мне о нем напомнит. Хочу оставить дверь открытой на случай, если мы когда-нибудь решим в нее войти.

Между нами повисает тишина. Похоже, что Ди все лето сдерживала свои сокровенные желания и мечты; теперь ими наполнилась вся комната.

– Поговори с ним. Я понимаю, что вы не виделись со дня вашего расставания, но так не должно быть. Можно стать друзьями. Это неправильно: все или ничего.

– Не ожидала от тебя… – с улыбкой отвечает она, и я улыбаюсь в ответ. – Ты права. Надо действовать спонтанно.

– Именно.

Она сжимает мою руку.

– Кажется, в глубине души я и сама знала. Мне просто нужно было услышать это от кого-нибудь другого.

Раздается тихий стук в дверь, и я застываю. Если это Мэт, я пробью потолок, превратившись в ракету, заправленную презрением. К счастью, это всего лишь гример.

– Лисса сказала, тебе нужно подправить макияж.

– Она права, – фыркает Ди.

– Мне пора, – вспоминаю я. – Ты в порядке, правда?

Она крепко меня обнимает.

– Все будет хорошо.

– Тогда увидимся завтра на ужине у твоих родителей. Ни пуха, ни пера.

Ди вглядывается в мои глаза.

– Ты могла бы остаться на концерт…

Я мрачно усмехаюсь.

– Не могу на него смотреть.

– Понимаю, – вздыхает она. – Тогда уходи скорей. У него сейчас заканчивается саундчек. Не хочу, чтобы вы столкнулись в коридоре.

Я еще раз крепко обнимаю Ди и выныриваю из гримерки. Мне не хочется видеть Мэта ни здесь, ни на сцене. Другое дело, если бы у меня был при себе ящик гнилых помидоров. Бросить один прямо ему в лицо и увидеть, как густая красная жидкость стекает по коже. А еще лучше – вареный красный картофель, потому что он очень похож по форме на человеческое сердце. Швырнуть ему в лицо мое разбитое сердце.

Наверное, в душе я мазохистка. Ноги сами несут меня к сцене, хотя сердце отчаянно стремится прочь. Не могу понять, о чем буду жалеть больше – о том, что в последний раз взглянула на него или о том, что запретила себе это делать.

Я вхожу через самую дальнюю дверь. Мэт стоит на знаменитой сцене один, лицом к лицу с сотнями пустых деревянных кресел. Когда-то в разговоре он признался, что чувствует себя недостойным здесь выступать. У Ди сейчас то же самое: она боится поверить, что достойна выступать в зале, где пела сама Пэтси Клайн.

Неожиданно я ловлю себя на мысли, что почему-то уже не хочу кидать в Мэта гнилыми помидорами.

– Отлично, – звучит голос звукорежиссера. – Сегодня сделаем бас немного тише.

– Спасибо, – отвечает Мэт, прикрывая глаза рукой. – Пройдем еще раз новую песню?

– Конечно. Если ты готов, можно начинать.

На нем бейсболка, джинсы и белая футболка. Он похож на Мэта, которого, как мне кажется, я знаю. Он подходит к роялю и садится на табурет. Его пальцы начинают наигрывать медленную, грустную мелодию.

Словно солдат с войны

Бреду по дороге домой.

Я один на этом пути,

И теперь я совсем другой.

Битвы меня измотали,

Грудь изрезали шрамы.

Делаю вид, что счастлив,

За улыбкой скрывая раны.

Все отдал, но проиграна битва,

И ни о чем не жалею,

Сделал я все, что возможно,

И все-таки ты ушла.

Тоска разрывает сердце,

От нее никуда не деться,

Как в старой Дилана песне:

«Когда ушла от меня ты,

Я потерял себя».

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Правда находит тебя всегда, даже если ты забьешься в самый угол концертного зала. Находит и хватает за горло. И требует ответной честности. А я не могу быть честной. Мэт наконец написал песню о своей маме и, как обещал, исполнил ее на фортепиано.

Мои глаза наполняются слезами. Они текут по щекам, и я не вытираю их.

Я пережил эту боль,

Смысл нашел другой,

Понял, что жизнь коротка,

Некогда прятаться, искать покой.

Меня измотали битвы,

Но я продолжаю борьбу.

Я многому научился

И сделаю все, что смогу.

Не отступлю, когда грянет гром

И с неба хлынет вода,

Как в старой Дилана песне:

«Ради тебя я стал сильным,

И так будет всегда».

Когда затихает последний аккорд, Мэт берет гитару и начинает петь медленную акустическую версию «Ты сделаешь меня очень одиноким, когда уйдешь».

Простые гитарные аккорды и хрипловатый голос разрывают мне сердце. Я стою в дальнем углу зала, где раньше проводилась «Гранд ол о́при»[3], и думаю о том, сколько поколений людей за долгие годы проливали слезы в этом концертном зале, в мягком янтарном свете, льющемся через витражные стекла. Теперь и я среди них – еще одна капелька святой воды на церковном полу.

Мэт Финч не достоин меня, я поняла это на прошлой неделе. Однако место на сцене он заслужил. Обычный с виду парень в синих джинсах и с гитарой в руках обнажает все шрамы души. Только что он рассказал непростую историю своей жизни звукорежиссерам и осветителям, а сегодня вечером расскажет ее сотням незнакомых людей.

Ухожу, размазывая по щекам слезы. Сажусь в машину и вижу в зеркале заднего вида свое заплаканное лицо. Когда приходит сообщение, я почему-то надеюсь, что оно от Мэта. Но это снова Ди: «Можешь вернуться???»

Я быстро набираю ответ: «Я еще в машине».

Она не отвечает, и я начинаю нервничать. Снова выхожу из машины и направляюсь к служебному входу. Ди вылетает мне навстречу.

– Риган, – тяжело дыша, говорит она. – Мне нужно выбраться отсюда.

– А как же пресс-конференция? Лисса тебя убьет.

Ди пожимает плечами.

– Ничего, подождут полчасика. Можно я поведу?

Не зная, что сказать, просто бросаю ей ключи. Она ловит их на лету, и мы спешим к машине, взбудораженные тем, что убегаем от Лиссы.

– Так. – Ди включает зажигание. – Быстро напиши Джимми и выясни, где он.

Я резко оборачиваюсь к ней.

– Послушай… что ты задумала?

Загадочно улыбаясь, она вжимает педаль газа, и мы с визгом колес выезжаем с парковки.

– Мне нужно увидеть его, иначе я не смогу собраться с мыслями. Потому что ты права. Мы с Джимми не должны выбрасывать годы дружбы из-за того, что больше не встречаемся. И я просто… хочу его видеть.

Дрожащими руками я набираю сообщение: «Привет, где ты сейчас находишься?»

Мы обгоняем все машины, которые попадаются на пути, и даже не глядя на спидометр, я понимаю, что нас могут остановить за превышение скорости. Ожидая ответа, Ди нетерпеливо барабанит пальцами по рулю. Ответ приходит очень быстро: «Езжу по делам. А что?»

– Он ездит по делам.

– А точнее? – стонет она.

Звонит мой телефон. Это Лисса. Я сбрасываю звонок и продолжаю набирать сообщение Джимми.

«А точнее?»

«На заправке на Восьмой авеню. А что?»

– Он на заправке возле Белмонта. Выезжай на кольцевую. Я подскажу, где свернуть.

– Хорошо, попроси его не уезжать, – говорит Ди, снова набирая скорость.

Я возвращаюсь к телефону.

«Оставайся на месте, ладно?»

И сразу же получаю ответ:

«Что случилось? За вами гонится полиция?»

Ха-ха. Джимми разрешается задавать мне такие вопросы, потому что он хорошо меня знает. К тому же, это почти правда – мы ведь сбегаем из позолоченной клетки. Вспомнив о клетке, я тут же получаю сообщение от нашего тюремщика – Лиссы.

«Вы где? Вернитесь немедленно. Риган, я знаю, что ты читаешь это сообщение. Пусть позвонит мне».

– Лисса сходит с ума, – сообщаю я. Мне становится весело.

Ди закатывает глаза.

– Могу представить. Ничего, моя карьера не закончится из-за опоздания на пресс-конференцию.

Она опускает стекло, и в машину врывается ветер.

– Послушай, Ди, там ведь на заправке люди…

Моя подруга обгоняет машину, которая движется, по ее мнению, слишком медленно.

– Знаешь, сегодня мне действительно плевать. Надоело так жить, когда нельзя делать то, что хочется. Только потому, что меня могут сфотографировать.

– Хм… ты случайно не выпила пару коктейлей?

– Заткнись, – смеется Ди. – Нет. Я просто… приняла решение.

Такое наплевательское отношение ко всему ей очень идет, как мне подходят мои слишком минималистичные юбки: может, это и не ее стиль, но смотрится классно. Она с жадностью хватает воздух, будто просидела взаперти целый месяц. Мы мчим по дороге, и я замечаю, что эта часть Нэшвилла совсем не похожа на наш городок. Над головой – голубое небо, по краям дороги – зеленая трава.

Я не могу сдержать любопытство:

– Что ты ему скажешь?

– Понятия не имею, – улыбается Ди, пытаясь одной рукой усмирить разлетающиеся волосы.

Я замолкаю, давая ей время подумать, а потом замечаю наш поворот:

– Сюда, а потом направо.

Вот и последний перекресток, отделяющий нас от заправки. Ди резко поворачивает руль, колеса визжат, и мы влетаем на парковку. Я замечаю Джимми раньше, чем Ди, – он стоит, опираясь на борт черного грузовичка. Я не видела его все лето, но он все тот же. Вот в чем его очарование – старый добрый Джимми не меняется. Всегда одинаковая стрижка, простые рубашки и джинсы «Левис». И на нем это все не кажется скучным.

Ди резко тормозит, выскакивает из машины, хлопнув дверью, и бежит к Джимми. Светлые волосы развеваются у нее за спиной.

На лице Джимми отражается удивление, и он делает неуверенный шаг вперед. Ди замедляет шаг. Я могу прочесть по губам, что говорит Джимми: «Что ты здесь делаешь?», а потом «Что случилось?» Он все еще задает вопросы, когда Ди подходит к нему и обнимает. Джимми хватает ее на руки и приподнимает над землей. Ди вытягивает носки, как балерина. Они крепко держатся друг за друга – девочка с обложек и мальчик-ковбой из маленького городка, моя лучшая подруга и ее лучший друг. Потом Джимми начинает переступать с ноги на ногу, и Ди раскачивается из стороны в сторону, как маятник на часах. Это самый странный в мире медленный танец – крепкое объятие вопреки всему.

Я вижу Ди и Джимми в окне автомобиля, как в раме, на фоне грязного тротуара. Рядом стоит ржавый мусорный контейнер, а неподалеку, возле магазинчика, работник заправки орет что-то в телефон. Но именно здесь Ди водружает флаг – объявляя своей территорию, за которую намерена бороться.

Психолог сказала мне однажды: «Лишь ты сама можешь построить эмоциональный барьер между собой и миром, и лишь ты можешь его разрушить. Другие люди не в силах сломать возведенные тобой стены, даже если очень тебя любят. Ты сама должна их уничтожить, потому что с другой стороны всегда есть на что посмотреть».

Тогда я считала, что она несет чушь, и недоверчиво поглядывала на нее через разделяющий нас барьер в виде кофейного столика. Наверное, я ошибалась. Только что я видела разрушение таких стен своими собственными глазами.

Я подпрыгиваю на месте от пронзительного гудка. Оборачиваюсь и вижу сердитое лицо женщины, которой перекрыла дорогу. Поспешно пересев на водительское место, я отъезжаю в сторону. Не успеваю выключить зажигание, как в моем поле зрения появляется Ди. Джимми улыбается и качает головой из-за ее плеча. А Ди запрыгивает в машину и командует:

– Обратно в «Риман»!

Я выезжаю с заправки и машу Джимми рукой.

– Что ты ему сказала?

– Ничего, ни единого слова… Ой, подожди! Стой!

Ди лихорадочно роется в сумке, выискивая черный маркер, который всегда носит с собой для автографов. Затем пишет что-то на руке, перебирается на заднее сиденье и прикладывает ладонь к окну. Я точно знаю, что она написала: «ЯБЛТВ».

Ди превращает свои чувства в песни, в музыку, в концерты, в огромные, заполненные до отказа залы. Но иногда человеку нужно лишь набраться смелости и написать несколько букв.

Моя подруга перебирается обратно на переднее сиденье, и я жму на газ. В машину врывается ветер, и Ди распахивает руки, словно птица.

– Ю-ху-уу! – кричит она расстилающейся перед нами дороге, сотрясая теплый летний воздух.

Никто в мире никогда не догадается, почему Лайла Монтгомери опоздала на пресс-конференцию тура «На краю вселенной» в Нэшвилле и почему она выглядела не так идеально, как обычно. Только я знаю ее секреты, знаю так же хорошо, как карту созвездий и как дорогу домой. И знаю, почему она дала такой неожиданный ответ на стандартный вопрос, какой совет она может дать своим юным поклонникам. Его потом процитировали в разделе «Искусство» в газете «Житель Теннесси»:

«Совет? Мне всего семнадцать лет! – со смехом ответила мисс Монтгомери. – Этот год был для меня тяжелым испытанием. Я училась отпускать, прощать и удерживать, и пока не совсем понимаю, что вынесла из этих уроков. Но одно я знаю точно: если ты нашел лучшего друга, делай все, чтобы его не потерять».

Глава 22

Нэшвилл

Я просыпаюсь от негромкого стука в дверь. В полусне вижу, как в комнату осторожно заглядывает папа.

– Привет, пап.

– Привет, милая. Прости, не хотел тебя будить… Мне показалось, что ты не дышишь.

Я еще дышу, однако после вчерашнего в полном раздрае. Слишком много всего случилось за один день, учитывая мое эмоциональное состояние.

– Как концерт?

– Потрясающе. Ди сверкала, как звезда. Я даже глазам не поверил, когда увидел огромную толпу. Все кричали как сумасшедшие. Бренда в восторге.

– Здорово. – Я сажусь, опираясь на локти, и слышу, что где-то тихо играет музыка. Подумав, что это будильник на телефоне, спросонья тыкаю в экран. Музыка не прекращается. Я оглядываюсь вокруг себя в поисках источника звука. – Ты слышишь?

Однако папа уже ушел. Поставив босые ноги на ковер, я осматриваюсь. Может, я оставила включенным айпод? Нет, звук стал громче. Прислушавшись, понимаю, что это обычная акустическая гитара. И играет она… на нашем заднем дворе?

Выглядываю в окно, и у меня останавливается сердце. Внизу стоит Мэт Финч с гитарой через плечо. Я открываю окно, надеясь услышать песню из того старого фильма, где парень с дождевиком и большим приемником не может скрыть своих чувств. Но это какая-то другая, неизвестная мне песня. Прислушавшись, я разбираю слова: «Не глупи, не глупи, Риган».

Вот идиот! Его не спасут от моего гнева ни москитная сетка, ни два этажа между нами.

– Милое извинение! – кричу я ему с высоты.

– Я извинялся раз тридцать, – кричит он в ответ. – А ты мне даже не перезвонила.

Я только собираюсь сообщить ему, что мне плевать, как он начинает петь другую песню:

– Я буду стоять здесь, пока ты не простишь меня.

Или хотя бы не выслушаешь, ла-ла-ла, о-ла-ла.

Я ехал к тебе всю ночь, и не уйду, пока ты не спустишься.

После вчерашнего концерта Мэт улетел домой в Чикаго. Он что, сразу поехал сюда?

– Это частная собственность! – Я кричу так громко, что начинает болеть горло. – И в твоей песне даже нет рифмы!

Мэт продолжает играть и петь:

– Тогда звони в полицию, в полицию, в полицию…

Я бегу вниз, сама не своя от злости. Сразу за углом натыкаюсь на папу, который сидит в кресле с ошарашенным видом. Заметив выражение моего лица, он прячется за газету.

– Ты можешь его прогнать? – требовательно говорю я, показывая на задний двор.

– Нет. – Папа поднимает газету еще выше, чтобы я не увидела его лица. – Не впутывай меня в свои дела.

– Пап, пожалуйста, – умоляюще говорю я. – Он не дает мне покоя. Он шумит. Он нарушает закон!

Папа пожимает плечами, и я раздраженно поворачиваюсь к лестнице. И тут до меня кое-что доходит. Я резко оборачиваюсь к отцу, прожигая взглядом дыру в газете.

– Кстати, а как Мэт узнал, где мое окно?

– Ну… – Папина голова боязливо показывается из-за спортивной колонки. – Я ему сказал.

– Ты говорил с ним? – не своим голосом визжу я. – Боже, как ты мог!

– Откуда мне знать, что у вас тут какая-то трагедия? Он появляется на пороге нашего дома и хочет спеть серенаду для моей дочери. Мне это показалось невинным, даже милым. Как в старину.

– Что здесь милого?! Я его ненавижу!

В этот момент открывается дверь, и в кухню заходит Бренда, держа в каждой руке по бумажному пакету с продуктами. Папа подскакивает ей помочь, Бренда кладет ключи на столик и переводит взгляд на меня.

– Каждый раз, когда я прихожу с работы, у нас дома какие-то новые персонажи. Чья эта крутая машина?

На нашей подъездной дорожке стоит тот самый «Порше», о котором рассказывал Мэт. Моя летняя жизнь опять вклинивается в обычную. Я молча поднимаю глаза к потолку.

– Мэта Финча, – отвечает за меня папа.

– Того самого, что выступал на концерте?

– Именно.

– Ну надо же! Такой милый юноша, и голос чудесный! – восторгается Бренда. – А где он сам?

– На заднем дворе, поет Риган серенаду.

Бренда не может понять, в чем дело. Я иду в столовую, которая находится прямо под моей комнатой, открываю окно и оказываюсь лицом к лицу с Мэтом. Непривычно видеть его у себя во дворе. Я вдруг вспоминаю, что не накрашена, а мои волосы в полнейшем беспорядке, и решительно сообщаю ему:

– Я сейчас действительно позвоню в полицию.

Он продолжает петь:

– Надеюсь, ты это сделаешь,

И полицейские напомнят тебе,

Что ты тоже ошибалась, ты тоже ошибалась…

Разозлившись, я захлопываю окно так сильно, что китайский сервиз Бренды подпрыгивает и дребезжит. Как Мэт смеет использовать мое доверие и упрекать меня в ошибках? Я оборачиваюсь на фыркающий звук и вижу, что папа еле удерживается от смеха. Ну спасибо за поддержку!

Поднявшись к себе, я хватаю телефон и только потом начинаю соображать, куда звонить. Я не в самых лучших отношениях с местной полицией, поэтому не могу попросить их убрать Мэта с нашего двора. Если постучать бейсбольной битой по его «Порше», меня просто упекут в камеру, так что тоже не вариант. Наконец меня осеняет. Я набираю номер Бо Моргана. Он на пару лет старше меня, и в нем удивительным образом сочетаются симпатичное лицо, мягкий нрав и чертовски сексуальная фигура. Вот почему я пару раз целовалась с ним в девятом классе. А номер сохранила на всякий случай – он работает в автомастерской своего отца.

– Привет, Бо, – непринужденно говорю я. – Это Риган О’Нил. Слушай, мне нужна помощь. Ко мне тут вчера друг приехал, а теперь у него что-то с машиной, не заводится. Нам нужен эвакуатор.

К тому времени как подъезжает Бо, я успеваю переодеться в легкое летнее платье и туфли на каблуках и нарисовать лицо. Если я собираюсь воевать с Мэтом, надо быть во всеоружии. Наконец у ворот появляется эвакуатор, и я машу Бо рукой с крылечка. Бренда в соломенной шляпе с широкими полями топчется где-то с другой стороны дома, пропалывая свои драгоценные цветочки. Мэт по-прежнему стоит с гитарой у меня под окном и распевает во все горло, поэтому я уверена, что он не заметит похищения.

Бо машет мне в ответ и лучезарно улыбается. Краем глаза я замечаю, что присевшая на корточки Бренда удивленно уставилась на него. Делая вид, что не вижу ее, подхожу к грузовику.

– Привет, и спасибо тебе, – говорю я. – Мой приятель заберет ее через несколько часов. Я сообщу ему ваш адрес. Он заплатит, не сомневайся.

– Отлично, – улыбается Бо. – Рад встрече. Прекрасно выглядишь.

– Спасибо.

– Крутая машинка. – Бо кивает в сторону «Порше».

Я улыбаюсь.

– Не машина, а кусок дерьма.

Из-за работающего двигателя эвакуатора я почти не слышу, о чем поет Мэт. До этого звучало что-то волнительное из Джонни Кэша, с переходом на манерный фальцет при исполнении партии Джун Картер. Насколько я могу судить, сегодня он не слишком разборчив в репертуаре.

Бо выезжает на дорогу и сигналит мне на прощание. Это он зря – Мэт может услышать. Впрочем, поздно: его машина скрылась из виду.

Как и следовало ожидать, музыка тотчас замолкает и Мэт выбегает из-за дома с гитарой, висящей за спиной на манер рюкзака. Я скрещиваю руки на груди, готовясь к бою. Меньше недели назад я не представляла, как можно жить без его поцелуев, но с тех пор как будто прошла целая вечность. Ему нечего делать возле моего дома. Он – лишь воспоминание о прошлой жизни, призрак человека, которым я его считала.

– Черт побери, Риган! Что это было?!

От звука его голоса у меня мурашки бегут по спине. Но он должен понять, что я не шучу.

– Это либо копы, либо эвакуатор, – спокойно отвечаю я, бесстрастно разглядывая ногти, чтобы его совсем уж проняло. И у меня получается.

– Ты вызвала эвакуатор, – повторяет Мэт, словно не в силах осознать этот факт.

– Ну-у… Это такая метафора. Представь, что у тебя неожиданно украли не машину, а доверие, – задумчиво говорю я. – Может, теперь ты хоть отчасти поймешь, что я чувствую.

Я надеюсь, что сейчас он начнет извиняться. Не тут-то было – Мэт свирепеет.

– Хотел тебе сказать, – со злостью говорит он, – что ты была ко мне несправедлива с того самого момента, как мы встретились. Ты только и ждала, когда я облажаюсь. Но это не значит, что я такой плохой. Это значит, что ты во мне ошиблась. Я хороший и подхожу тебе.

Он показывает на меня пальцем, словно обвиняя во всех смертных грехах. Мои щеки вспыхивают; я подозреваю, что Бренде все слышно.

Мэт продолжает, уже спокойнее:

– То, что случилось на прошлой неделе – глупое недоразумение, я не хотел тебя обидеть, и думаю, в глубине души ты это знаешь. По-моему, ты специально выдумываешь поводы оттолкнуть меня.

Бренда до сих пор крутится где-то неподалеку, и мне хочется провалиться сквозь землю. Мэт подходит так близко, что я могу оттолкнуть его, стоит только захотеть.

– И когда я приезжаю, ты вызываешь эвакуатор, чтобы разозлить меня и окончательно оттолкнуть. Но со мной это не пройдет, Риган.

Я все еще держу руки скрещенными на груди и молчу. Мне больше нечего ему сказать.

– Ладно, что толку, если ты меня даже не видишь от злости.

Да, мой гнев стоит между нами, как стена. Я не могу вспомнить, каким он был до истории с Корин. Его лицо окружает рамка предательства. Он напомнил мне, как легко сбить меня с ног, как больно бывает, когда подпускаешь кого-то слишком близко.

– Если бы ты увидела, что у меня внутри, то знала бы, как мне жаль, – тихо произносит Мэт. – И поняла бы, что я прав.

С этими словами он отворачивается и уходит. Гитара бьет его по спине, и он напоминает грустного менестреля.

– Мэт, подожди! – кричу я.

Он поворачивает голову, будто готов вернуться, если я скажу что-то стоящее. Я вздыхаю.

– Давай хоть подвезу тебя до стоянки.

В его взгляде мелькает удивление, будто он надеялся, что я скажу что-то другое.

– Нет уж, спасибо. Мне нужно прогуляться и остыть, чтобы не наговорить того, о чем буду жалеть.

– Ну и прекрасно! – кричу я. В кои-то веки хотела проявить великодушие! – Как хочешь. Всего хорошего!

Мэт ускоряет шаг и начинает ступать тяжелее, как будто выплескивая свою злость. Потом останавливается и оборачивается ко мне.

– И не думай, что все кончено!

– Еще как кончено! – кричу я в ответ. – Все закончилось еще неделю назад!

Мэт отворачивается и в отчаянии воздевает руки к небу. Отлично. Я еще не так могу распсиховаться. Мои щеки горят от злости. Я разворачиваюсь и бегу в дом, чтобы захлопнуть за собой все двери. Бренда стоит у крыльца. Представляю, о чем она думает: хулиганка Риган, которая крушит все на своем пути.

– Вызвала эвакуатор? – спрашивает Бренда. Она произносит это своим любимым менторским тоном, в котором явственно слышен упрек. – Не думаю, что твой папа тебя этому учил.

Какое ей дело? Вечно она лезет!

– Откуда ты знаешь? Ты не моя… – Слова сами срываются с моих губ. Зря, конечно, но у меня на нее уже рефлекс.

– Да, черт побери, я не твоя мать! – неожиданно повышает голос Бренда.

Я изумленно таращу глаза – ни разу в жизни не слышала, чтобы она ругалась.

– Твоя мать – инфантильная эгоистка, не способная отличить хорошее от плохого и не понимавшая своего счастья.

У меня открывается еще и рот.

Бренда снимает садовые перчатки и бросает их на землю. Наверное, я должна обидеться за свою маму, но ничего такого не испытываю. Наоборот, мне впервые в жизни не смешны дурацкая шляпа и длинная юбка Бренды.

– Я никогда не встречала твою мать, – продолжает она, подходя ближе. Теперь она говорит чуть мягче, словно стараясь не испугать меня. – И я не должна говорить о ней плохо, но это так и есть.

Я моргаю, всматриваясь в ее волевое лицо.

– Она бросила беспомощную маленькую девочку и хорошего человека, который ее любил, и мне никогда не понять, почему она так поступила. Я точно не твоя мать, но она последний человек, кем бы я хотела быть.

Я громко сглатываю. Бренда пристально смотрит мне в глаза, ожидая, пока до меня дойдет смысл ее слов. И до меня доходит.

– Я не хочу быть похожей на нее.

– Ты и не похожа, – отвечает Бренда и ставит руку на пояс. – И я не понимаю, почему ты до сих пор здесь.

Я ковыряю землю носком туфли.

– Все сложно.

– Правда? А не мы ли всегда усложняем то, что на самом деле просто и ясно?

Я скрещиваю руки на груди.

– Думаешь, я должна его простить?

– Нет, милая, – отвечает Бренда, снова надевая перчатки. – Думаю, ты его уже простила.

Эти слова попадают мне прямо в сердце. Черт, она права, и я ненавижу ее за это. Нет, я ненавижу себя. Ненавижу Мэта за то, что он прав: мне легче злиться и оставаться одной, чем довериться другому человеку.

– Вот дерьмо, – бормочу я, приглаживая волосы. Терпеть не могу ошибаться и не выношу, когда меня заставляют жалеть о своих поступках.

Бренда не выговаривает мне за ругань, она даже не смотрит на меня. Снова согнулась в три погибели и выдергивает из земли какие-то травинки. А я не могу заставить себя сдвинуться с места. Знаю ведь, как следует поступить, а ноги просто не слушаются. В голове все крутятся картинки моей жизни, как фотографии на вентиляторе.

– Бренда, – тихо зову я.

Она садится на корточки и вытирает пот. И тут до меня доходит. Я даже могу вытатуировать эту истину у себя на руке: я не хочу ничего делать под влиянием страха. Я не стану, как моя мать, убегать от проблем, потому что боюсь их.

Бренда выжидающе смотрит на меня, и я понимаю, что молчу слишком долго. Поэтому просто говорю ей:

– Спасибо.

И срываюсь с места. Мои каблуки громко стучат по дорожке, но такими темпами я буду догонять Мэта до завтрашнего утра. Поэтому я снимаю туфли и бросаю их на траву возле почтового ящика. Мне непривычно без каблуков, и я не бегала, наверное, лет сто. В школе я всегда пропускала физкультуру, когда надо было бежать кросс. В последний раз я бежала от полиции. Значит, обычно я бегу от неприятностей, а не навстречу им.

Впереди тянется проселочная дорога, справа – кукурузное поле, с другой стороны – лес. Я бегу по траве, потому что земля еще мягкая после дождя. Наконец замечаю вдали Мэта с гитарой за спиной.

– Мэт! – кричу я. – Мэт!

Он оборачивается, и я не могу разобрать выражение его лица. Он не делает ни шага мне навстречу, и я начинаю сомневаться в своем решении. Я перехожу с бега на шаг. Мэт стоит неподвижно и ждет, пока я подойду. Теперь, когда пелена гнева спала, я снова его вижу. Мой Мэт, милый смешной Мэт… он так сердит. Мне тяжело дышать, а ноги по колено в грязи.

– Ты хотела что-то сказать?

Он еще злится. Ладно, признаю, вызывать эвакуатор было глупо.

Я становлюсь в вызывающую позу.

– Нет. Ты хотел, чтобы я тебя выслушала. Я слушаю.

Он набирает побольше воздуха и возмущенно произносит:

– Ты меня бесишь!

Мэт проводит рукой по коротко остриженным волосам, и я вспоминаю, как его стригла. На сердце мгновенно теплеет. Я не сочиняю песен и не знаю, как описать это пьянящее чувство, но оно навсегда будет у меня связано именно с Мэтом – ощущение новизны, трепета и безрассудного увлечения.

– Ты меня бесишь, – повторяет Мэт, сердито размахивая руками. – Я не сплю по ночам. У тебя невыносимый характер, ты постоянно как в панцире. Это невозможно!

Я скрещиваю руки на груди и покачиваюсь из стороны в сторону. Только сейчас я замечаю, что, когда я без каблуков, он заметно выше меня.

– Я бежала сюда, как ненормальная, чтобы ты накинулся на меня с обвинениями?

– Я постоянно думаю о тебе, – продолжает Мэт, будто не слыша моего вопроса. – Мы должны быть вместе. Я многое понял летом благодаря тебе, потому что ты видела во мне не того самого парня из «Финч Фор», а обычного человека. Мне не нужно прятаться, потому что ты видишь меня таким, какой я есть. Я тоже вижу тебя насквозь, Риган, и ты это прекрасно знаешь, и мне нравится в тебе все, даже то, что ты не хочешь показывать.

Да. Незадолго до гастролей с нами произошли ужасные вещи. Наше чувство друг к другу не излечило Мэта от смерти мамы, а меня от сломанной руки. Но оно помогло нам пережить наши потери. И дело не только в этом. Я не могу жить без его уверенности, доброты, ироничных замечаний и ямочек на щеках, которые появляются, только когда ему по-настоящему весело. Что со мной станет, если он обидит меня снова, если он уйдет? Что тогда? Разочарование? Боль, пустота, одиночество?

– И знаешь… – Мэт делает шаг навстречу. Теперь он говорит тише и смотрит прямо мне в глаза. – Я могу поклясться, что ты чувствуешь то же самое.

Так велико искушение сообщить ему, что мне плевать. Но это вранье. «Мне плевать», – насмешливо, иронично говорим мы, ведь очень круто быть насмешливым и ироничным. Плевать, что мама ушла, сама виновата, а мне все равно. Плевать на девчонок, которые доставали меня в школе, они просто безмозглые дуры… Однако некоторым – не плевать. Ди, например, ни на что не плевать, она волнуется за весь мир, и я этим восхищаюсь. Наверное, мне просто надоело на все плевать. Я так часто говорила «мне все равно», что сама в это поверила.

Мэт прав. Конечно, я чувствую то же самое. Я никогда не разозлилась бы так сильно на человека, к которому равнодушна. Вот самое обидное: больнее всего ранят те, кто нам больше всего нужен. Выражение моего лица убеждает Мэта в собственной правоте.

– Я буду приходить к тебе под окно до тех пор, пока ты не скажешь мне в лицо, что не хочешь меня видеть, – говорит он. – И не потому, что боишься боли, а потому, что я тебе не нужен.

«Может, я не хочу тебя видеть, потому что ты меня предал», – думаю я. Но это тоже вранье. Не хочу, чтобы Мэт уходил, и даже не верю, что он меня предал. Это глупая случайность, и все же при воспоминании о той сцене с Корин мне кажется, что по сердцу проехала газонокосилка.

– Какое красноречие! – Я исхожу сарказмом, вспоминая лица Корин и той неизвестной девушки в постели Блейка. – Только вот… что, если ты встретишь другую?

Мэт серьезно смотрит на меня.

– А если ты найдешь другого? Или я тебе надоем, или тебе станет со мной скучно? Мы поговорим, поссоримся, может, даже расстанемся. Сейчас я могу обещать только одно – я буду с тобой честен, и если мы расстанемся, то без измен и вранья.

– Зачем париться, Мэт? – горько усмехаюсь я. – Зачем все это начинать, если мы уже сейчас обсуждаем наше будущее расставание?

Я пристально смотрю на него, и он не отводит глаз. Вопрос не риторический. Я очень хочу, чтобы Мэт придумал что-нибудь, ради чего стоит рискнуть. Когда он, наконец, начинает говорить, его голос звучит тихо, но решительно:

– Потому что недавно я узнал, что жизнь коротка. И я не хочу тратить ее на тех, с кем я несчастлив.

Мэт замолкает.

– Я лучше отдам ее тому, с кем мне хорошо.

В горле встает ком. Меня выдает дрожащая нижняя губа.

– А ты?

– Я могу сделать тебе больно, – отвечаю я.

Могу быть эгоистичной и бесчувственной, а еще у меня внутри сидит какой-то злобный бесенок, который заставляет делать глупости. Например, вызвать эвакуатор.

– Я серьезно.

– Знаю.

– А ты – мне.

– Наверное.

Мэт по-прежнему смотрит мне в глаза, однако его рука находит мое запястье. Он нежно поднимает мою руку, поворачивает бледной стороной к себе и проводит рукой по нарисованным звездочкам.

– Но не так. Никогда.

Его прикосновение лишает меня рассудка.

– Я знаю.

– Я хочу быть с тобой, – продолжает Мэт. – И даже если мы останемся только друзьями и тебе нужно время подумать… я буду ждать.

– Может, это тебе нужно время, чтобы во всем разобраться.

Он улыбается, на этот раз неуверенно.

– Мы просто должны беречь друг друга.

«Тебе придется первое время беречь ее». Так сказал доктор в больнице, когда сняли гипс с руки. Мэт хочет напомнить, что однажды я уже впустила его в свою жизнь. И тогда мне показалось, что он там к месту.

Мэт до сих пор держит мою руку, бережно, чтобы не причинить боль. Он кричал на меня и раздражался, когда я хотела оттолкнуть его. Сейчас, когда разница между прошлым и будущим заключается в разделяющих нас нескольких сантиметрах теннесийской земли, он мягок и нежен.

Хотя у меня и остаются сомнения, я отметаю прошлое, испещренное темными пятнами непонимания, и смело беру его за руку. Наши пальцы переплетаются. Звезды – миллионы светлячков, разбросанных по ночному небосводу и стремящихся к бесконечности, но ты сможешь найти дорогу в звездном хаосе, если умеешь пользоваться картой.

Вроде бы нет ничего проще, чем держать кого-то за руку. На самом деле это труднее, чем кажется. Я, не моргая, смотрю Мэту прямо в глаза и говорю:

– Хорошо.

– Хорошо, – повторяет Мэт, улыбаясь.

За лето мы научились понимать друг друга. Конечно, наши ссоры сразу не закончатся. Иногда я буду отталкивать его, а он будет снова приходить. И я не позволю ему закрыться от меня. Мы будем ссориться, но будем и бороться друг за друга. Вот почему я стою здесь и держу его за руку.

Мэт поправляет гитару на спине, и мы поворачиваем к дому. Он обнимает меня за плечи, я кладу руку ему на талию, и мы идем вперед, опираясь друг на друга.

Я поднимаю голову, вглядываясь в его лицо.

– Когда ты собирался рассказать мне о своем переезде в Нэшвилл?

– А, Нэшвилл, – улыбается Мэт, показывая ямочки. – Я и не собирался тебе рассказывать. Хотел написать об этом песню, а потом спеть на концерте.

Я закатываю глаза и толкаю его в плечо, однако Мэт только крепче прижимает меня к себе. Мы останавливаемся и смотрим друг другу в лицо. Я знаю, что мои глаза опухли от невыплаканных слез, а босые ноги в грязи. Я стою на обочине дороги и спорю с упрямым музыкантом. Но когда его губы касаются моих, во мне фейерверком взрывается чувство, что все получится. И это только начало.

Выражение признательности

Я благодарна своим родителям за детство, полное книг, за учебу в колледже и за их поддержку. Пожалуйста, считайте это публичным извинением за все мои поступки с четырнадцати до шестнадцати лет, за происшествие с полицией и за некоторые другие мои проделки, о которых вы, надеюсь, никогда не узнаете. Также спасибо моему брату и всей его большой семье, включая семейство Дадли. Я вас люблю и уважаю.

Спасибо моим замечательным друзьям; без вас я бы никогда не смогла сделать своих героев настолько теплыми, смешными, странными, но умеющими поддерживать друг друга. И дебютанткам 2014 года, и друзьям – издателям подростковой литературы: лучших соратников на этом пути трудно желать.

Я бесконечно благодарна Бетани Робисон, другу и критику, которую мне послал сам Бог. Моему замечательному агенту, Тейлор Мартиндейл, за помощь в моей карьере и за понимание моих безумств.

Спасибо Мэри-Кейт Кастеллани, чье мастерство и чутье помогли мне превратить эту историю в книгу, и всей команде «Уокер/Блумсбери»: спасибо вам за ваш нелегкий труд и за то, что в вашем издательском доме я чувствую себя по-настоящему дома.

И конечно же, спасибо Дж. за тысячи бесценных моментов, из которых складывается огромная любовь.

Примечания

1

Символическая граница между свободными штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Слово «зяблик» на английском звучит и пишется в точности, как фамилия Мэта – Finch.

3

Grand Ole Opry (транскр. «Гранд ол о́при», букв. – «Стари́нная Гранд-опера́») – одна из старейших американских радиопередач в формате концерта в прямом эфире с участием звезд кантри, существующая с 1925 года.

Content

Эмери Лорд
Дорога в лето

4

Глава 1 Нэшвилл – Шарлотт

Глава 2 Шарлотт

Глава 3 Шарлотт

Глава 4 Шарлотт – Ричмонд

Глава 5 Роли – Саванна

Глава 6 Чарлстон

Глава 7 Чарлстон – Литтл-Рок

Глава 8 Уичито

Глава 9 Лос-Анджелес

Глава 10 Лос-Анджелес

Глава 11 Шривпорт – Джексон

Глава 12 Джексон

Глава 13 Мобил

Глава 14 Ноксвилл – Нью-Йорк

Глава 15 Нью-Йорк

Глава 16 Балтимор

Глава 17 Балтимор

Глава 18 Цинциннати – Нэшвилл

Глава 19 Нэшвилл

Глава 20 Нэшвилл

Глава 21 Нэшвилл

Глава 22 Нэшвилл

Выражение признательности

Примечания